Михаил Рогожин

Операция «Круиз»

Пролог

Маркелов возвращался в Москву с противоречивыми мыслями. Он так и не дал окончательного согласия Апостолосу. Слишком велик был риск. Из Греции подобные авантюры, очевидно, кажутся детскими играми. На Западе не понимают, что при всем бардаке, творящемся в России, со стороны ФСК и МВД идет жесткий контроль за каждой более или менее крупной сделкой, за передвижениями известных бизнесменов, за оборотом капитала. Поэтому провал операции равносилен подписанию смертного приговора. Стоит ли влезать в это дело? Маркелов давно перешел на легальный бизнес и любые трения с законом воспринимал болезненно. Хотя, конечно, был вынужден постоянно искать обходные пути.

Но с другой стороны, предложение Апостолоса завораживало свой масштабностью, размахом и огромными прибылями. С такими деньгами даже в Америке можно начать собственный строительный бизнес и навсегда забыть постылую родину с ее лагерной начинкой. Маркелову было над чем ломать голову. Он даже не заметил, как самолет приземлился в аэропорту Шереметьево. Лавр терпеливо ждал его у левого выхода.

— С благополучным возвращением, хозяин, — улыбаясь, приветствовал его верный друг.

— Да, Лавр, та еще поездочка! — проворчал Маркелов и в окружении возникших по бокам охранников поспешил сесть в подъехавший к стеклянным дверям черный «мерседес». Расположился на заднем сиденье в центре. Рядом с водителем устроился Лавр. Машина резко набрала скорость и выскочила на шоссе, ведущее к Москве. Тут же следом за ними последовал тяжелый «джип» «ниссан-потрол». Водитель «мерседеса» по приказанию Лавра попытался оторваться от подозрительного преследователя. Но «джип» тоже прибавил скорость и постепенно начал сокращать расстояние.

— Пропусти его, — приказал Лавр шоферу. Тот послушно освободил левый ряд.

И вдруг из поравнявшегося с их машиной «джипа» раздались короткие автоматные очереди. Охранники накрыли своими телами Маркелова. Шофер, получив ранение в плечо, сбросил газ и резко затормозил. Лавр ударился головой о лобовое стекло. Из капота повалил белый пар. «Джип», проехав метров тридцать, тоже замер у обочины. Лавр повернулся к Маркелову.

— Порядок, хозяин?

— Да, — с трудом прохрипел Маркелов. У него от испуга перехватило судорогою горло.

— Выходим из машины, — приказал Лавр. — Я отведу хозяина в безопасное место, а вы прикроете нас. Стрелять на поражение…

Часть первая

Тайна графа Нессельроде

Глава первая

Москва. 1994 год.

Павел впотьмах пробирался в ложу. Вытянутой рукой нащупал тяжелые складки бархатных занавесей и осторожно раздвинул их. Сцена, освещенная всего несколькими свечами, вставленными в рожки старинного канделябра, казалась бесконечно далекой. В благоговейной тишине громыхнуло кресло, задетое ногой Павла. Он пригнулся, словно извиняясь перед погруженным во мрак залом, и нащупал сиденье. Некоторое время казалось, что в огромном театре он пребывает в полном одиночестве. Но вот на сцене промелькнуло белое платье и раздался низкий женский голос. Смысл сказанного Павел не уловил, потому что сердце учащенно забилось. Это была она! Актриса, львица, пожирательница мужей и предмет его юношеских вожделений… Сколько вечеров провел он у телевизора, с жадностью всматриваясь в ее скуластое лицо с завораживающе искренними глазами? Сколько раз обивал порог кинотеатра, подталкиваемый своей испепеляющей страстью. Он любил ее тайно, молча и безнадежно… Всего пятнадцать лет назад в пьяном шахтерском Прокопьевске. Она была его первой женщиной. Разумеется, в мечтах. А в жизни оставалось искать в соседних дворах хоть чуть-чуть похожую… Но каждая похожая оказывалась просто девкой, и Павел продолжал хранить верность своей телевизионной мечте.

И вот, совсем недавно, они познакомились. Это произошло третьего дня в ресторане «Арбат» на «Рождественских посиделках». Павла пригласили туда в качестве модного гостя. Пожалуй, никто из постоянных завсегдатаев крутых столичных тусовок уже и не помнил, когда появился в Москве этот молодой светский лев, небрежный прожигатель жизни. За последние годы в столице возникло слишком много заметных людей, о которых ранее и не слыхивали. Но даже среди популярных артистов, шоуменов, политиков, бизнесменов, экстрасенсов и телевизионных ведущих тридцатипятилетний граф Павел Нессельроде выделялся статью, манерами, знанием иностранных языков. Он привлекал к себе внимание огромными выигрышами в карты и блестящими победами над прожженными московскими кокетками. Его приняли сразу. Приглашения следовали одно за другим. Граф был снисходителен и никому не отказывал. Утром его можно было видеть на теннисных кортах, после обеда в писательском ресторане за шахматной доской с самим Аркановым, а вечером он играл в карты, по-крупному, в обществе друзей безвременно погибшего уголовного авторитета Амирана Витальевича. Далее — ужин в ресторане «Арлекино» и очередная шикарная интрижка с какой-нибудь стильной владелицей респектабельной картинной галереи. Судя по тому, что Павел Нессельроде ничем не торговал, ни во что деньги не вкладывал, ни с кого долги не взимал, а только проигрывал и выигрывал, всем стало ясно, что он — действительно граф.

Женщины сходили по нему с ума. Наконец-то среди циничных, хватких, грубых дельцов в красных пиджаках появился романтический персонаж из недочитанных ими в детстве книжек. Его не считали иностранцем, хотя приехал он из Баден-Бадена, где имел уютный особняк напротив виллы «Тургенев». Казалось, в его лице вернулась старая русская аристократия, возжелавшая несколько облагородить зверскую совковую действительность.

Павел вел себя как человек без особых претензий. Московскую жизнь принимал с мягкой понимающей улыбкой и медленно, солидно обустраивался в одном из трехэтажных домов в старой части столицы, не пострадавшей даже от наполеоновского нашествия. Купленная им небольшая трехкомнатная квартира выходила окнами во дворик с круглой клумбой и мраморной вазой в центре, вход в который находился на улице Грибоедова рядом со знаменитым загсом и менее известным штабом Военно-морского флота.

В эти-то, недавно отремонтированные апартаменты, Павел и собирался отвезти после спектакля свою теле— и кинозвезду. Встряхнув головой, он небрежно провел тонкими пальцами по лбу, желая прогнать посторонние мысли и сосредоточиться на спектакле. Она, Татьяна N, в белом старинного покроя платье, стояла на прославленной сцене и что-то страстно говорила благородному господину в простой поддевке. Павел театр не любил. Его вообще раздражало, когда люди повторяли чужие слова. Но мысль о том, что сегодня он будет сжимать в объятиях ту, с которой сейчас не сводят глаз сотни людей, заставляла его внимательно следить за каждым ее жестом, за каждой улыбкой и вздохом.

Их первая встреча произошла как-то между прочим. Прилюдно и скомкано. Граф не сводил глаз с Татьяны, пришедшей на «Рождественские посиделки» в сопровождении одного из своих бывших мужей. Весьма упитанный, розовощекий, маленький человечек с белой, как лунь, шевелюрой и массивными очками, занимавшими большую часть его лица, беспрестанно крутил головой и важно раскланивался, всем своим видом показывая, что он, а не бывшая его жена, блистающая холеной красотой, находится в центре внимания на этой великосветской тусовке.

Когда они величественно прошествовали к центральному столу, Павел, обалдевший от столь близкого присутствия своего кумира, громко спросил приятеля: «Кто этот надутый индюк?»

Стоявшие вокруг с удивлением повернули к нему головы. А маленький человечек, наверняка услыхавший бестактный вопрос, столь же громко сказал жене:

— Пора бы прекратить пускать на подобные мероприятия всякий сброд. Демократия хороша на улице, а не в приличном обществе.

После этих слов она впервые взглянула на Павла и одобрила его выпад против бывшего мужа очаровательной улыбкой. Весь вечер граф провел в мучительном ожидании знакомства, но розовощекий муж, как нарочно, не отдалялся от заметно скучавшей Татьяны. Она пила шампанское и рассеянно наблюдала за пошловатыми эстрадными номерами.

На Павла тем временем наседала дикторша с телевидения. Ее пережженная завивкой рыже-черная коса расплелась и при каждом движении оставляла на лацкане его клубного пиджака похожие на медную проволоку волосы.

— Ну признайтесь, граф, вы врете, что никогда не видели меня, — с придыханием настаивала дикторша. — Такое в этой стране невозможно! Давайте сегодня вместе посмотрим, как я выгляжу в ночной программе. Представляете, какой вас ждет восторг! Вы будете ласкать мое тело и при этом наслаждаться моим изображением на экране…

— Действительно, прелестно. К сожалению, я только обустраиваюсь и пока не купил телевизор…

— Но хоть кровать-то у вас имеется? — перебила его обладательница пережженной косы.

— Да. Но она сегодня занята.

— Кем?!

— Мною.

— Ну и шутник вы, граф! — обиженно фыркнула фурия. — Со мной мечтают переспать сто миллионов телезрителей.

— Надеюсь, они выдвинут из своих рядов более достойного, чем я.

— Черт с тобой! Жаль, что у меня нет денег на такси. Я бы ни секунды здесь не задержалась.

Павел незаметно вытащил из кармана пиджака стодолларовую купюру и вложил ее в суетливую ладошку дикторши. Та сделала вид, что не заметила, и лишь жеманно сказала: «Ладно, вернемся к моему предложению, когда купишь телевизор».

Павел встал и направился к столу, за которым сидела Татьяна. Она не глядела на него, но как только он поравнялся с ее спиной, произнесла несколько нараспев:

— Неужели самый изысканный мужчина в этом зале покидает нас?

Застигнутый врасплох, Павел чуть не налетел на седую голову ее мужа, мгновенно вылезшую из-за царственной спины и вперившуюся в него своими огромными очками, в которых с негодованием полыхали отраженные люстры.

— Оказывается, не один я зеваю на этих посиделках, — скромно ответил Павел.

— Давайте развлекаться вместе, — предложила она и легко отстранила голову бывшего мужа. — Котик, отвали-ка отсюда. От тебя веет скукой, как от полного собрания сочинений.

Павлу показалось, что розовощекий человечек провалился под стол. Царица его мечты указала на освободившееся место:

— Садитесь и рассказывайте, кто вы, откуда и почему вас так домогаются женщины?

— Меня? — еле вымолвил Павел.

— Ах, не прикидывайтесь, вы же не артист. Впрочем, из всех мужчин я более или менее сносно отношусь именно к артистам. Они все сволочи. С бабскими характерами, завистливые, продажные, но зато могут сыграть нечто героическое. Остальные и на это не способны. Итак, вы не артист. Тогда кто же?

— Граф Павел Нессельроде, — с достоинством представился он.

Татьяна хихикнула и легким жестом поднесла руку для поцелуя. «Это прямо из восемнадцатого века». Павел встал и припал к ее руке раскрытыми сухими губами.

— Вы всегда так целуете или влюблены в меня? — спросила она просто и без кокетства. И тут же сняла тему. — А, впрочем, это неважно, давайте выпьем. Давно не кутила с графьями, все больше наша рванина попадается.

Но долго посидеть вдвоем им не удалось. Обиженный бывший муж направил к их столику конферансье, ведущего рождественский праздник. С глуповатой улыбкой, явно не соответствующей престарелому возрасту, с сигарой в руке тот обрушился на Татьяну подобно девятому валу.

— Сколько бы талантливой молодежи ни появлялось на подмостках, царицей любого вечера будет несравненная наша Танечка! Помнишь, лет двадцать назад мы с тобой… — заливался конферансье, улыбаясь в сторону телекамер.

— Что?! — с наигранным возмущением пропела Татьяна, мгновенно переключив все внимание на себя. — Котик, и двадцать лет назад у нас с тобой ничего не было… так что вспоминать нечего.

Зал ресторана взорвался дружным хохотом. Татьяна обернулась к Павлу и с некоторым раздражением прошептала: «Они не отвяжутся. Придется назначить вам свидание. Приходите в среду на мой спектакль, а потом я решу, что с вами делать», — и, забыв про влюбленного графа, улыбнулась в камеру звездной улыбкой и направилась к роялю…

Сидя в театре, Павел не сомневался, что сегодняшняя ночь станет триумфом юношеских грез. Спектакль его не интересовал. Как только Татьяна уходила со сцены, он переставал следить за происходящим. В томительном мучении прошло два акта. Во время антракта к нему вихляющей походкой подошел излишне рафинированный молодой человек в лиловом бархатном костюме и, встряхнув кудряшками, звонко заверещал:

— Граф, как приятно видеть вас в нашем театре! Будем знакомы — Стасик, — и протянул тонкую руку с кольцами и перстнями на всех пальцах. — Сбился с ног, разыскивая вас. Обычно наши гости сидят в партере, но вы, понятное дело, предпочли ложу. У меня есть к вам маленькое предложение. Наша звезда, царица, обожает после спектакля собирать в своей гримуборной поклонников. Корзины цветов уже заказаны, за вами, граф, шампанское!

Павел достал бумажник из внутреннего кармана своего черного пиджака с бронзовыми пуговицами: «Сколько?»

— О, сущие пустяки, ящика два-три, больше не потребуется, — и заметив удивление на лице Павла, загадочно улыбнулся, опустив накрашенные ресницы. — Ведь настоящий праздник начинается ночью.

Отсчитав нужную сумму, Павел хотел уже вернуться в ложу, но молодой человек мягко удержал его за локоть.

— Граф, а какой у вас рост?

— Сто девяносто два…

— А вес?

— Семьдесят шесть.

— Ой, ой… мои любимые размеры, — воскликнул Стасик и прошептал влажным шепотом: — Я приду к вам в ложу.

Прозвенел третий звонок. Сцена осветилась. У самого ее края стояла восхитительная Татьяна. Она казалась почти юной. Русая коса, уложенная короной на голове, придавала строгость лицу. Линия шеи, резко переходящая в сильный узкий подбородок, подчеркивала мраморную отточенность черт. Римский нос возвышался над верхней, несколько вздернутой губой. От ее раздвоения в центре к основанию носа пролегла нежнейшая ложбинка. Когда Татьяна произносила очередную страстную речь, мельчайшие капельки испарины скапливались в этой ложбинке и сверкали раздражающими манящими искрами. Ни одна морщинка не обозначилась на ее скуластом лице с большими, глубоко посаженными синими глазами, над которыми царственно парили тонкие дуги подвижных бровей.

Казалось, Татьяна была способна одним неуловимым движением брови передать любое внутреннее состояние. И это было видно даже из ложи! У Павла захватывало дух, когда она смотрела в его сторону. Ее высокая ладная фигура с широкими бедрами, тонкой талией и обворожительно покатыми беззащитными плечами таила в себе бурю глубоких эмоций и будила желание. Жесты, походка были крупными, но какими-то незаконченными, обрывающимися. Так и хотелось поддержать ее, подать руку, обхватить за талию, чтобы она почувствовала себя увереннее.

Увлеченный созерцанием будущей любовницы, Павел не заметил, как в ложу проник благоухающий французским одеколоном Стасик.

— Не желаете фужер холодного шампанского, граф? — прошептал он. И, не дожидаясь согласия, протянул запотевший бокал.

Павел с удовольствием выпил. Стасик придвинулся к нему почти вплотную и даже оперся рукой о его колено.

— У вас намечается роман с Татьяной? — продолжил он. — Поверьте мне, в жизни она совсем не то, что на сцене. Как и все женщины, не умеет любить. Сплошное притворство. Ах, граф, если бы вы только захотели настоящей любви… Я готов был бы заменить вам целый гарем наложниц. От Татьяны вы уйдете разочарованный. Вам ли не знать, какая пакость эти дамы! Ведь вы человек светский, возвышенный, европейский. Я с первого взгляда определил это. Вам должна быть близка любовь элитарная, эстетская, основанная на взаимном наслаждении.

Павел спокойно снял его руку со своего колена и, отдавая пустой бокал, прошептал: «Когда я захочу полюбоваться твоей попкой, тебя приведут ко мне. А сейчас отведи меня в гримуборную Татьяны. И сбегай, купи большой букет алых роз».

Окрыленный Стасик поцеловал ему руку и жестом пригласил следовать за ним. Они спустились вниз и через служебный вход попали прямо на сцену. За кулисами стояла Татьяна и обмахивалась веером. Она заметила Павла.

— Вы, граф, куда?

— К вам в гримуборную.

— Давно пора. Тем более что играю сегодня хреново. Сейчас последний выход, и я с наслаждением стащу с себя это пыльное тряпье, — она схватила подол юбки и встряхнула его. Клубы пыли волнами полетели на сцену, играя разноцветными искрами в лучах софитов.

— Прошу посторонних уйти со сцены! — зашипел помощник режиссера.

Стасик увлек Павла за собой.

Они довольно долго поднимались и опускались по каким-то узким, слабо освещенным лестницам. На любом более или менее просторном пятачке стояли актеры, курили и спорили, размахивая руками. На графа никто не обратил внимания. Только один полупьяный мрачный мужик, судя по всему, рабочий сцены, потребовал дать ему закурить. Ответ Павла, что он не курит, не убедил мужика, и он выматерился вслед. Наконец, пройдя по длинному коридору, Стасик распахнул одну из дверей.

— Располагайтесь, граф, а я помчался за цветами, — при этом он не двинулся с места, вопросительно глядя на Павла. Тот поначалу не сообразил, но потом достал десять долларов, и Стасик не заставил себя долго ждать. Оставшись один, Павел прошелся по довольно большой комнате с низким арочным окном, занавешенным плотными коричневыми шторами. У одной стены стояло два столика с зеркалами, над которыми горели лампочки. На том, который, по всей видимости, принадлежал Татьяне, было огромное количество всевозможных пузырьков, баночек с кремами, флакончиков, несколько детских фотографий в рамках, бутылка пива и пепельница, полная недокуренных сигарет. Рядом на полу валялись чулки, колготки и театральные туфли. На спинке стула висел бюстгальтер. У стены напротив стоял старый кожаный диван с высокой спинкой, заканчивающейся помутневшим от времени узким зеркалом и полочками по бокам с деревянными резными виньетками. На нем в беспорядке валялись платья. Сбоку находилась небольшая ниша, в которую был вмонтирован душ. Закрывалась она полупрозрачной занавеской. Павел осторожно отодвинул платья и сел на диван. Он с не свойственным ему трепетом вдыхал тяжелый воздух, замешенный на запахах духов, кремов, пудры, обуви, пыльных тканей и цветов. Из радиоточки доносилась трансляция спектакля. Голос Татьяны звучал торжественно, почти возвышенно. Павел улыбнулся, вспомнив, что играет она сегодня «хреново». В дверь постучали. Он оглянулся и поначалу растерялся, увидев свое отражение. Оказалось, что на двери укреплено большое зеркало. Он не знал, как реагировать на стук, но дверь открылась и в гримуборную вошла костюмерша. Она строго посмотрела на Павла и отчеканила:

— Я уже предупреждала Татьяну Георгиевну, что все костюмы залиты шампанским и прожжены сигаретами. Сегодня опять устраиваете попойку?

— Меня пригласили… я не знаю… — замялся Павел.

— А кто должен знать? — напустилась на него костюмерша. — Опять спохватитесь, когда все закроем! Откуда нам знать, понадобятся фужеры или нет.

— Понадобятся, — заверил ее Павел.

— Ну вот, а говоришь, не в курсе. Вноси по десять тысяч за фужер. Они у нас из реквизита.

Граф безропотно полез в карман. Из динамика на стене послышались аплодисменты и крики «браво». В гримуборную с большим букетом высоченных алых роз ввалился Стасик. Увидев деньги в руках графа, напустился на костюмершу:

— Баба Клава, ты чего это? За фужеры я в реквизиторском с Нинкой расплатился.

— Ты с Нинкой, а товарищ вот со мной, — резонно ответила костюмерша и, спрятав деньги, с достоинством удалилась.

Вместо нее с шумом и матом ввалился все тот же рабочий сцены, притащивший две коробки с шампанским. Поставил их на пол, не глядя на Павла, подошел к пепельнице, вытащил из нее самые крупные бычки и со словами: «А говорит, не курит», — ушел. Стасик убрал коробки на широкий подоконник, за штору. И снова обратил маслянисто-призывный взор на Павла.

В коридоре возник какой-то скандал. Ногой толкнув дверь, в гримуборную влетела Татьяна. Остановилась, развернулась и рванула обратно в коридор. Павел услышал ее крик: «Если эта падла еще раз пойдет кланяться впереди меня, я скину ее в оркестровку!» Удовлетворившись угрозой, она вернулась, захлопнула дверь так, что зеркало, прикрепленное к ее внутренней стороне, чуть не вылетело, уселась на стул и приказала Стасику: «Раздевай!» Тот, пристроившись сзади, проворно взялся расстегивать многочисленные крючки на ее платье. Татьяна намочила тампоны пивом и принялась снимать грим с лица. Закончив с крючками, Стасик опустился на колени, чтобы расшнуровать ее белые ботинки. Павел обратил внимание на очень высокие каблуки, расширяющиеся книзу. Как только Стасик снял с нее обувь, она встала и позволила его ловким рукам стащить с нее тяжелое белое платье. От волнения Павел старался не дышать, чтобы ненароком не выдать своего присутствия. Стараниями Стасика Татьяна осталась в корсете и короткой нижней юбке. Она подняла руки вверх и закинула назад голову. Стасик занялся корсетом. Павел понял, что дальнейшее его присутствие при раздевании не совсем прилично, поэтому вежливо кашлянул.

— Граф, вы проснулись? Большой ошибкой было приглашать вас на спектакль, по-моему, в моей гримуборной вам намного интереснее, — при этом Татьяна даже не сделала попытки поглядеть в его сторону. — Вы когда в последний раз были в театре?

— В прошлом году в «Мулен Руж», — признался он.

— А, это где делают так, — она задрала и без того короткую юбку, чтобы покрутить пышным задом перед его глазами. Потом вылезла из корсета и, забыв о графе, прошла мимо него с обнаженной полной грудью в нишу — принимать душ. Из-за полупрозрачной занавески полетели на пол нижняя юбка, белые чулки и шелковые кремовые трусы. Стасик аккуратно подобрал эти предметы и, услыхав стук в дверь, поспешил ее открыть. На пороге толпилось несколько мужчин с букетами цветов. За ними виднелись женские головки. Но кто-то сзади прогремел: «Посторонись», — и тот же рабочий внес две корзины цветов. После этого ввалились гости. Из пяти мужчин и трех женщин Павел знал в лицо только одного. Однажды довелось играть в карты за соседними столами. Остальные ему были не знакомы. Но почему-то именно они с приветливыми улыбками обратились к Павлу, как к старому приятелю.

— Граф, как приятно видеть вас среди поклонников таланта нашей несравненной Танечки!

— Как вам спектакль? Такого в Европе не увидишь!

Павел улыбался и кивал головой. Он понимал, что никакого ответа от него и не ждут. Эти восторженные друзья знаменитой актрисы довольны, что их компания несколько разнообразилась с приходом нового человека. Его больше интересовал среднего роста широкоплечий мужчина с волнистой черной шевелюрой, подернутой легкой проседью. Он был в двубортном темно-синем костюме в серую тонкую полоску. Вместо галстука вокруг его шеи был повязан шелковый платок цвета маренго. Он сразу отделился от остальных гостей, подошел к окну, приоткрыл форточку и закурил «Ротманс». Его волевое, с тяжелым подбородком лицо несколько портили маленькие глаза, взгляд которых казался тяжелым из-за густых совершенно седых бровей.

— Стасик, подай халат! — крикнула Татьяна и через минуту появилась перед гостями в длинном черном балахоне из тонкой переливающейся махры с широченными рукавами и высоко поднятым воротником. Волосы ее были небрежно перехвачены золотистым обручем, на ногах тоже черные кожаные плетеные тапочки. Она небрежно кивнула всем и села к своему туалетному столику. Закурила и, не оборачиваясь, спросила:

— А почему никто не пьет шампанское? Говорят, сегодня угощает мой новый поклонник — граф Нессельроде.

Все, кроме мужчины, курящего у окна, восприняли ее слова как приглашение к празднику. Стасик оказался в центре внимания. Он лихо открывал бутылки. Самая молодая из пришедших женщин подошла к курящему у окна с двумя фужерами. Он молча взял один. Девушка была явно балетная. Ее хрупкая фигурка в белом облегающем платье казалась невесомой. Голова с русыми волосами, затянутыми на затылке в пучок, была чуть задрана вверх. Крупные мочки ушей украшали бриллианты.

— Граф, вы уже устали смотреть на меня? — пропела Татьяна, перехватив его заинтересованный взгляд.

Павел, ничего не говоря, подошел к ней и легко прикоснулся своим фужером к ее.

— Я благодарен вам за приглашение. На сцене вы совсем иная, нежели в кино.

— А в жизни?

— Еще прекрасней!

— Наконец-то хоть один человек увидел во мне женщину, а не деятеля российской культуры, — после этих слов она вдруг легко взобралась на стул и, возвышаясь над всеми, высоко подняла свой бокал. — Предлагаю выпить за меня — молодую, прекрасную и неповторимую!

Все закричали: «Ура!» Кроме Павла и парочки у окна. Потом начались восторженные тосты. Шампанское в фужерах не заканчивалось. Павел наблюдал за своей «телевизионной мечтой» и не мог решить, когда она ему нравилась больше. Тогда, пятнадцать лет назад — юная и трепетная на экране обшарпанного кинотеатра в Прокопьевске, или сейчас, уверенная, властная, с роскошным телом и все еще молодым лицом? В любом случае его мужское самолюбие довольно колыхалось на волнах шампанского. Единственное, что не давало ему окончательно расслабиться, так это присутствие курящего у окна мужчины. Павел не выдержал и попросил Стасика показать, где находится туалет. Тот чуть не подпрыгнул от восторга и устремился в коридор. Павел плотно прикрыл за собой дверь и как бы невзначай спросил:

— Кто этот мрачный человек у окна?

— А, не обращайте внимания. Это Илья Маркелов. Он раньше был у Татьяны чем-то вроде мужа. Потом она его прогнала и везде говорила, что он импошка и ничего не может. Хотя, я думаю, что врала. Он быстро разбогател и даже дал ей деньги на спектакль. Теперь вот специально приходит с молодыми любовницами. Вроде как дразнит.

— И она не изменила своего мнения?

— Ой, граф, не смешите меня. Какое у актрисы может быть мнение? Она бы сегодня и рада ему на шею броситься, да он не такой дурак, чтобы подставлять. Видели бриллианты в ушах этой девицы? А танцует всего-навсего в кордебалете. Одним словом — копытный цех. Маркелов очень круто стоит. Весь наш театр со всеми актрисами купить может.

Дальнейшая информация о незнакомце Павла не интересовала, и он поспешил вернуться в гримуборную. Там гуляли вовсю. На свободном гримерном столике появились бутылки «Смирновской», бутерброды с черной икрой и дольками лимона. Татьяна сидела на стуле, закинув на колено обнаженную почти до бедра ногу. Пожилой мужчина, которою звали Даня, с восточным акцентом рассказывал очередной солдатский анекдот, густо приправленный матом. Увидев Павла, Татьяна задиристо спросила:

— Господин Нессельроде, а как вы насчет водки? Стасик, налей-ка ему в фужер, поглядим, что получится.

Стасик услужливо выполнил ее приказание и поднес выпивку Павлу. Тот спокойно отвел его руку и с достоинством ответил:

— Простите, Таня, шампанское с водкой не мешаю.

— Ну и черт с тобой, а я пью… — обиделась она. Одним глотком осушила свой бокал и зажмурилась. Потом причмокнула, нетрезвым взглядом пристально оглядела присутствующих и агрессивно заявила:

— Все! Закончили! Буду одеваться! Нас, кажется, Маркелов приглашал ужинать в «Санта-Фе»? Как насчет бутылочки «Текилы»?

Маркелов подошел к ней и впервые за весь вечер заговорил:

— На меня не рассчитывайте. Рано утром улетаю в Афины.

Татьяна бросила на него презрительный взгляд и, не сдержавшись, грязно выругалась, после чего с насмешкой добавила:

— Решил девушку на берегу Средиземного моря трахнуть? Здесь не дает, что ли?

Маркелов никак не отреагировал на ее оскорбление. Поставил фужер на столик, взяв свою балетную пассию за руку, ответил:

— Лечу подписывать крупный контракт. И заодно присмотрю себе землю для строительства виллы. А у Ксаны завтра спектакль. Ей, между прочим, доверили Жизель танцевать.

Татьяна криво усмехнулась: «С твоими деньгами ей и Спартака скоро предложат».

Маркелов обнял девушку и, кивнув всем головой, вышел с ней из гримуборной. Судя по лицу Татьяны, настроение у нее испортилось окончательно. Она потребовала еще шампанского, после чего объявила, что спектакль закончился. Гости безропотно стали прощаться. Павел сел на диван, давая понять, что не собирается следовать за ними. Когда в гримуборной, кроме Стасика, никого не осталось, Татьяна встала, подошла к Павлу и с удивлением спросила:

— У тебя что, серьезные намерения?

— Вполне, — ответил он.

— Тогда иди, заводи машину. Я быстро. Мазаться не буду. И так хороша. Стасик, проводи его. А то запутается в наших катакомбах.

В сопровождении Стасика Павел с удовольствием вышел через служебный вход на пустынную, слабо освещенную улицу. Глубоко вдохнул ночной морозный воздух. На темный асфальт падали первые мелкие снежинки. Начиналась настоящая зима. Стасик стоял рядом, ежился, но не уходил, желая, очевидно, напомнить о своей готовности продолжить отношения. Павел сделал знак рукой, и к нему подъехала желтая «волга»-такси. Стасик удивился:

— А где же ваш шестисотый «мерседес», граф?

— У меня его никогда не было. Я в Москве купил «БМВ-520», но ее тут же угнали. С тех пор пользуюсь такси. Очень удобно и недорого. Заказываю на целый день и никаких проблем.

Из дверей театра в песцовом жакете вышла Татьяна. Неуверенно сделала несколько шагов и остановилась в растерянности. Но заметила Стасика и подошла к машине:

— Котик, ты чего раздетый, эдак яйца хрусталем зазвенят. Иди, прибери в гримуборной.

Павел открыл дверцу машины, и Татьяна бухнулась на заднее сиденье. Он сел рядом. Таксист по привычному маршруту повез графа с его дамой домой. Ехали молча. В темноте салона, освещаемого редкими бликами рекламы, Татьяна прижалась к Павлу и положила ему голову на плечо. По ее спокойному и жаркому дыханию можно было предположить, что она заснула. Вдруг, миновав Трубную площадь, машина завихляла, и шофер остановился, прижавшись к бордюру на Рождественском бульваре.

— Колесо полетело! — в сердцах сообщил он и вылез из машины. Возможно, это разбудило Татьяну. Не поднимая головы с плеча Павла, она принялась ласкать рукой его лицо. Он от неожиданности замер. Ее пальцы нежно кружили вокруг его губ, потом, скользнув по шее, распахнули пальто и полезли под рубашку. Тело Павла покрылось мурашками. Он не мог произнести ни одного слова. Не потому, что смущался, а из-за нахлынувшего восторга желания. Рядом с Татьяной он ощущал себя тем семнадцатилетним юношей, который замирал от мучительного, еще непонятного томления, когда во весь экран показывали ее лицо с полуоткрытыми губами и завораживающе искренними глазами. Весь светский лоск, мужское превосходство и иронично-снисходительное отношение к женщинам покинули его, стоило только руке Татьяны прикоснуться к нему. А рука упорно следовала дальше. Вот уже цепкими пальцами впилась в его грудь и резко рванула вниз, так что посыпались оторванные пуговицы. И прежде, чем Павел успел ее поцеловать, Татьяна уже залезла в брюки. То, что она там обнаружила, заставило ее удивленно ойкнуть:

— Граф, как вам удается прятать такое богатство. Его нужно немедленно выпустить на свободу.

Второй рукой она расстегнула молнию ширинки, и ее голова медленно сползла к нему на колени. Этого Павел никак не ожидал. Он не сомневался, что сегодня Татьяна станет его любовницей, но то, что она завладела инициативой, сковало его и смутило. Они оба не заметили, как водитель сел за баранку, искоса посмотрел в зеркало и усмехнулся. Уже на ходу, подпрыгивая вместе с машиной на бесконечных колдобинах, Павел разрешился от безумного желания, умело распаленного Татьяной. Она долго еще не поднимала голову, при этом так вздрагивая всем телом, что мех ее жакета ходил ходуном. Павел осторожно приподнял ее и поцеловал в мокрые липкие губы.

Через несколько минут машина въехала во двор напротив известного загса и остановилась у подъезда. Павел расплатился с водителем. Причем дал ему большие чаевые, вроде как компенсацию за доставленное моральное неудобство. На что тот ободряюще подмигнул, дескать, ничего, еще и не такое бывает.

Лифта в доме не было. Татьяна отказалась идти по старой крутой лестнице, сославшись на усталость. Павлу пришлось подхватить ее на руки и с трудом дотащить до третьего этажа. И вот, «телевизионная мечта» переступила порог его холостяцкого жилища. Но уже не эфемерной, желанной и недоступной женщиной, а властной хозяйкой положения. Не снимая своего песцового жакета, она принялась осматривать квартиру. Никакого привычного коридора или прихожей не было. Небольшой холл справа соединялся прямоугольной аркой с комнатой, в которой стояли друг напротив друга два кожаных темно-вишневого цвета дивана. На широком подоконнике невысокого квадратного окна возвышалась старинная лампа на бронзовой подставке с эмалевой вставкой, на которой был изображен ангел. Само окно было красиво убрано по бокам шелковыми бледно-вишневыми шторами. В углу телевизор «Панасоник». В центре комнаты — низкий длинный стол красного дерева с белой мраморной плитой посередине столешницы. Возле телевизора на ажурных гнутых ножках-полозьях возвышалось кожаное кресло-качалка с небрежно наброшенным на него клетчатым шотландским пледом. На белых стенах висели старинные литографии и офорты.

— Довольно мило, — певуче одобрила Татьяна. — Ну а где ложе, на котором ты собирался меня сегодня иметь? — и сама открыла высокие белые двери с бронзовыми ручками, ведущие в спальню, самую большую комнату этой квартиры. В пространстве между невысоких окон стояла широкая кровать под зеленым балдахином, с четырех сторон занавешенная салатового цвета тюлем. Стены были затянуты шелком фисташкового цвета, и на каждой висело большое зеркало в бронзовой раме. Татьяна обошла кровать, подошла к туалетному столику из малахита, быстро осмотрела наборы косметики, флакончики с духами, золотистые баночки с кремами и небрежно сказала:

— Мне тут ничего не подходит, но подбор косметики неплохой. Сам покупаешь или любовницы забывают?

— По-разному, — уклончиво ответил Павел.

Довольная увиденным, Татьяна отправилась в ванную комнату и, оказавшись там, вскрикнула от удовольствия, обнаружив джакузи.

Павел, чтобы не слоняться за гостьей без дела, пошел на кухню, надеясь, что приготовленный им кофе протрезвит Татьяну. Кухня была соединена со столовой, достопримечательностями которой были старинный обеденный стол из грушевого дерева и дюжина таких же стульев с плетеными овальными спинками, а также возвышающийся монументальный старинный буфет со множеством ящичков, стеклянными дверцами, зеркальными полочками. В нем стоял гарднеровский сервиз на сто двадцать предметов. Кухонный стол идеальным порядком и чистотой красноречиво указывал на педантичный характер хозяина.

Павел поставил на плиту воду для кофе, но сварить его не успел, потому что из ванны послышался низкий голос Татьяны, совсем, как со сцены.

— Граф, вы мне доставили несказанное блаженство! Принесите холодного шампанского! Только советское, я другое не люблю.

Он исполнил ее просьбу без особого энтузиазма. Но когда вошел в ванную комнату, не мог удержаться от восхищения. Татьяна была окутана бурлящей пеной, и ее полная грудь покачивалась на поверхности воды, плещущейся о края высокой ванны. Глаза ее блестели от восторга. Она высунула ногу из пены и плеснула водой в лицо Павлу. Потом схватила бутылку шампанского и отхлебнула прямо из горлышка.

— Я поставил кофе. Выпьем, когда примешь ванну, — сказал Павел.

— На хрена? После него не усну. Нет уж, расстели-ка лучше свой антикварный станок, умираю, спать хочу. А может, ты решил, что будешь меня трахать? Нет, котик, со мной так не бывает. Я сама трахаю мужчин, где и когда захочу. Поэтому устраивайся на сегодняшнюю ночь подальше от меня. Терпеть не могу спать вдвоем.

Павел вышел, ничего не ответив. В душе бушевала обида. Не так он представлял себе их встречу. Сколько красивых, давно придуманных слов он хотел ей сказать! Какие тайные признания желал произнести! Как мечтал долго-долго разглядывать ее откровенные глаза! Искать в них те отчаянные всполохи, которые так обжигали его в юности. Ничему этому не суждено было воплотиться. Он прошел в спальню, дернул за золотой шнурок и приподнял тюль над кроватью. Откинул покрывало и, включив ночник, вышел. Взял бутылку шотландского виски, включил телевизор и сел в свое любимое кресло-качалку. За его спиной, шлепая босыми ногами, промелькнула Татьяна, завернувшаяся в белое махровое полотенце, с бутылкой шампанского в руке.

Павел никак не прореагировал. Он чувствовал себя опустошенным. Больше всего не хотелось вспоминать о происшедшем в машине. Но в сознании упрямо возникали яркие картины их близости. Если бы на месте Татьяны была любая другая женщина, Павел скорее всего радовался бы такой легкой и пикантной связи. Но в данном случае все произошло не так, как мечталось. Противно, когда красивая мечта лопается, словно бракованный презерватив…

Он пил редко. Потому что очень не любил терять контроль над своими действиями. Но уж когда случалось, то делал это исключительно дома, предварительно отключив телефон и не откликаясь на звонки в дверь. Пил тупо. Бессмысленно глядя в телевизор или листая альбомы с живописью. Предпочтение отдавал простой русской водке, закусывая ее «тюрей» — черным хлебом с луком и солью, залитыми подсолнечным маслом. Как когда-то в Прокопьевске. Но такое случалось редко, не более двух-трех раз в год, и длилось не больше недели. Сейчас на Павла накатило это темное, мрачное настроение. Он провел длинными пальцами по покрывшемуся испариной лбу. Пошел на кухню, выключил несостоявшийся кофе, бросил в высокий стакан лед и вернулся к телевизору. С экрана смотрело на него знакомое до боли скуластое лицо Татьяны. На ночном канале крутили старый черно-белый фильм про какой-то завод. Павел, не отрывая глаз от ее говорящего профиля, налил себе полный стакан виски и сделал несколько глотков. Вдруг холодные ладони прикоснулись к его пылающим щекам. Он резко обернулся. Рядом стояла обнаженная Татьяна. Она смотрела на него глубоким, тревожным взглядом. Он тоже молчал. Татьяна резко прижала его голову к своим прохладным грудям и задумчиво произнесла:

— Сумасшедший, неужели ты меня действительно любишь?

Павел ничего не ответил. У него просто не было сил. А по телевизору молодая и задорная Татьяна несла какую-то чушь про комсомольскую путевку в тайгу.

Глава вторая

Маркелов стоял у входа на таможенный контроль и курил. Объявили посадку на рейс в Афины. Лавр, его правая рука, помощник, начальник охраны, подельник и собутыльник, еще раз проверил по блокноту все задания, которые по дороге в Шереметьево надиктовал ему хозяин.

— И не забудь в пятницу послать в музыкальный театр корзину цветов для Ксаны. Кстати, пусть кто-нибудь из твоих ребят понаблюдает за ней. Но без напряга.

— Порядок, хозяин. Жду от тебя звонка из Афин.

— Ладно. К черту, — сказал Маркелов, бросил в высокую металлическую урну недокуренную сигарету и отправился на досмотр.

Расставшись с Лавром, он как бы оставил все мысли о московских делах за чертой паспортного контроля. Теперь ему предстояло сконцентрироваться на странном коммерческом предложении, для обсуждения которого он и летел в Грецию. Маркелов редко ввязывался в дела, отдающие привкусом авантюры. Его положение в российском бизнесе было прочным и стабильным. Поэтому любые сомнительные сделки, какие бы прибыли они ни сулили, однозначно им отвергались. И так пришлось приложить много усилий, чтобы похоронить в памяти людей свое криминальное прошлое. Он загремел в брежневские времена в связи с раздутым делом Союзгосцирка. Был обвинен в том, что, работая директором цирковых коллективов, провозил контрабанду, в основном бриллианты, в клетках с тиграми и львами. Маркелов все отрицал. Но компания была раскручена, из ЦК требовали крови, и Маркелову дали на всю катушку. Восемь лет с конфискацией. В лагере он получил кличку «Дрессировщик» и, возможно, благодаря ей и выжил. Отсидел он меньше назначенного срока. На воле уже вовсю кипела перестройка, капиталы создавались в считанные дни. Маркелов прежде всего продал припрятанные на черный день камни и на вырученные деньги основал кооператив «Интеркрона». Стал продавать на Запад пантокрин и лекарственные травы. Потом переключился на цветные металлы. Торговал магнием, ванадием, ниобием, которые в те времена стоили копейки, а за границей на них сколачивали целые состояния. К сожалению, время, когда все торговали всем, быстро закончилось, и Маркелов, не желая рисковать, перешел на вполне легальный бизнес — торговлю недвижимостью. Он покупал недостроенные объекты, в основном в ближнем Подмосковье, и перестраивал их в кемпинги и коттеджи. Жизнь устоялась и приобрела стабильность. Лавр умело оградил его от всяческих разборок, наездов и претензий. В политику Маркелов не лез, но в деловой жизни Москвы принимал активное участие. Был членом многих ассоциаций, обществ и клубов.

Поэтому, когда из Греции пришел факс от его бывшего сокамерника Яниса, сидевшего за организацию подпольного текстильного цеха в Ташкенте, Маркелов небрежно отложил его и попросил Лавра избавить от домогательств старого знакомого. Но Янис не успокоился. И наконец, случайно, один из факсов, содержащий странное на первый взгляд предложение — создать звероферму для выращивания норок, из меха которых в Греции будут шить шубы, — снова попался на глаза Маркелову. Он удивился и неожиданно для себя решил съездить в Афины. Это решение скорее всего было продиктовано эмоциями, нежели деловым расчетом, такие командировки всегда содержат в себе возможность отдохнуть, не выпадая из рабочего ритма.

Маркелов с удовольствием вытянул ноги, удобно откинувшись в широком кресле салона бизнес-класса, и дремал до самого приземления.

Афины встретили его душной и влажной солнечной погодой. В зале прилета пассажиры-туристы выстроились в две длинные очереди на паспортный контроль. По ту сторону кабинок Маркелов заметил совсем седого, но по-юношески стройного и спортивного Яниса. Он показывал жестом на кабинку, возле которой стояло всего несколько человек. Это был специальный проход для бизнесменов. Через несколько минут Маркелов попал в объятия старого приятеля.

— Дрессир! Ты совсем не изменился! Ну, конечно, стал важным, не без этого. Молодец, что приехал. Я уж тут от досады локти кусал!

— Привет, Янис, — сдержанно ответил Маркелов. — Жара у вас прямо ташкентская.

— В это время ничего, дышать можно. А у вас небось метель метет?

— Метет.

Янис подхватил с багажной ленты чемодан, указанный Маркеловым, и поспешил к платной стоянке, где оставил свой новенький джип «сузуки».

— Для Греции такая машина все равно что «линкольн» для Америки, — не удержался он от хвастовства.

Маркелов знал — это его слабость, поэтому к любой информации, полученной от Яниса, относился скептически. Как только выехали на трассу, Янис предупредил:

— Будешь жить в Глифаде. Это курортный городок, практически Афины. Так удобней. Жалко, купальный сезон закончился.

— А какая температура воды?

— Градусов восемнадцать.

Маркелов усмехнулся:

— Вас, узбеков, и в тридцатиградусную воду не заманишь. Привыкли из пиалушки умываться.

— Греки тоже не купаются. Считают, не сезон.

— Ну а для меня в самый раз. На какой день назначены переговоры?

— На сегодня. Нас ждут к восьми вечера. Сейчас поселю тебя в отличную гостиницу прямо на берегу моря, покушаем, потом отдохнешь, наденешь смокинг и на переговоры.

— Зачем смокинг для переговоров?

— Так надо. Ты его привез?

— Только плавки захватил.

— Ничего, подберем. Я так и предполагал.

Машина остановилась возле небольшого трехэтажного здания в псевдоантичном стиле с колоннами и портиками. Услужливый портье встречал их на мраморной широкой лестнице. Он улыбнулся Маркелову и сказал по-английски, что апартаменты с видом на море готовы. Маркелов кивнул головой в знак благодарности, и они втроем поднялись в прозрачном лифте-стакане на третий этаж. Маркелову номер понравился. Он был небольшой, но светлый и не заставленный лишней мебелью. Полукруглый холл выходил на застекленную веранду, со всех сторон которой плескалось изумрудное задумчивое море. Направо маленькая спальня с широкой овальной кроватью, пуфиками и дверью в ванную комнату, отделанную розовым мрамором. С другой стороны холла находился кабинет с большим прямоугольным окном, письменным столом и креслами в стиле ампир. За этот стол сразу же и уселся Маркелов.

— Давай, выкладывай, на кой черт вам понадобилась звероферма в России. Мне эксперты сказали, что здесь своих норок не знают куда деть. В Европе мода на натуральный мех резко падает. Да еще эти сумасшедшие «зеленые» с краской по улицам бегают.

— Не все так мрачно. Пока каждая русская женщина не купит нашу шубу, мы будем в порядке. Дрессир, пойдем лучше покушаем. Мне еще за твоим смокингом ехать. Немного отдохнешь, поживешь здесь, познакомишься с людьми, а после приступишь к делу.

— Нет, дорогой, я сюда приехал не лобстеров жрать и не на песочке валяться. Выкладывай, с каких это пор у вас переговоры в смокингах ведут?

— О, поверь мне, сегодняшний прием, который устраивает у себя на загородной вилле Апостолос Ликидис, важнее любых переговоров. А о делах мы потом поговорим. В шортах где-нибудь на островах.

Маркелов и не сомневался, что предложение о звероферме всего лишь предлог, и его вытащили в Грецию для какого-то другого серьезного разговора. Поэтому следовало быть предельно осторожным. Янис хоть и был когда-то преданным товарищем, сейчас служит другому хозяину и наверняка относится к нему, Маркелову, как к лоху. За границей наши бывшие соотечественники прежде всего приобретают презрительно-снисходительное отношение к тем, кто остался там, в России. Им кажется, что они умнее, поворотливее, расчетливее только потому, что сумели устроиться в приличной стране. Глупости! Маркелов давно зарекся вести дела с эмигрантами, особенно когда они выступают в роли посредников. Поэтому, не задавая Янису обычных вежливых вопросов о том, как он устроился в Греции, сумел ли купить дом, каким бизнесом занимается, сколько детей и хороша ли любовница, сразу переключился на грека:

— Что за Апостолос? Он с Россией контачил?

— Никогда. Как бы тебе получше объяснить? Помнишь Онассиса?

— Помню.

— Это приблизительно тот же уровень.

— Онассис норками не занимался…

— При чем тут Онассис?! Ликидис появился в Греции сравнительно недавно. Свои капиталы сделал в Америке. Вернулся сюда чуть ли не как национальный герой. У него целый флот. Танкеры, сухогрузы, паромы. Ему пятьдесят лет, и он мужик в самом соку. Еще немного, и возникнет настоящая империя Апостолоса Ликидиса…

— Ясно, — оборвал его Маркелов, видя, что Яниса, как всегда, заносит. — Ты-то при нем чем занимаешься?

— Ничем. У меня свой бизнес. Я торгую апельсинами.

— Жаль, — вздохнул Маркелов. — Страсть как не люблю посредников.

— Нет, я, если на то пошло… — смутился Янис и не смог не похвастаться, — консультирую его по вопросам Восточной Европы и СНГ.

— Это уже лучше, — улыбнулся Маркелов. Он понял, что Янис выполняет указания Апостолоса и поэтому вытянуть из него более интересную информацию не удастся. Остается подождать до вечера. Чутье подсказывало, что нужно готовиться к чему-то серьезному. — А почему именно я заинтересовал твоего шефа? В России сейчас полно фирм покруче, чем моя. Я ведь в основном коттеджи строю.

— Он мне не шеф, — настаивал на своем Янис. — Кандидатуру подобрал я. По старой дружбе. Но не только. У тебя хорошая репутация в России.

— И портить ее не собираюсь. Учти это, дорогой друг-приятель Янис.

— О чем речь, Дрессир! Ты в английском сечешь? Я-то только по-гречески надрочился.

Маркелов рассмеялся.

— В те далекие времена, когда ты подштанники строчил в своем цеху, я уже из-за границ не вылезал. Цирковые коллективы возил. Секретарем парторганизации был. Поэтому доверяли вести переговоры. А ты спрашиваешь про знание языка!

Янис встал и заторопился.

— Ну, тогда проблем не будет. Идем покушаем, а то ведь время не ждет.

— Езжай-ка лучше за смокингом, я и сам поем. Чего нам с тобой талдычить? Воспоминаний я терпеть не могу, а ничего нового о делах из тебя все равно не вытянуть.

Янис быстро выскочил из номера. Маркелов вышел на веранду. Эгейское море совсем рядом лениво катило помутневшие волны. На пляже было всего несколько человек, звучала русская речь. Маркелов решил обязательно искупаться, но перед этим немного выпить. Он переоделся в легкие голубые брюки и синюю вязаную кофту, на ноги надел белые сандалии, взял с собой плавки и спустился в бар. Там в полном одиночестве выпил двойную порцию «Метаксы» и отправился на пляж.

После купания Маркелов впервые за многие месяцы позволил себе днем поспать. Разбудил его Янис. И немало удивил тем, что смокинг, принесенный им, оказался впору.

Довольный произведенным эффектом, Янис скромно заметил, что благодаря своему пошивочному прошлому на глаз определяет размеры клиента. После чего помог застегнуть на шее Маркелова узкую черную бабочку в белую крапинку.

— Отлично, Дрессир! Практически европейский вид!

— Тоже мне, Европа! — проворчал Маркелов, но остался доволен своим отражением в зеркале.

Они сели в джип и поехали по шоссе вдоль моря. Сумерки сгущались почти незаметно. Буйными неоновыми дугами светилась реклама отелей, ресторанов и небольших магазинчиков. В тавернах понемногу заполнялись пустые столики, на которых загорались свечи. А на море было еще совсем светло. Странное ощущение величественного покоя и вечности — с одной стороны, и суетливо-искрящейся жизни, с другой — настроили Маркелова на философский лад. Он вдруг почувствовал себя очень значительным, состоявшимся человеком, прошедшим жесткие испытания на прочность и сумевшим взять от жизни свое. Теперь это море, перевидавшее на своем веку несметное количество народа, плещется почти рядом и взирает на него, как на достойного уважения человека.

Минут через сорок пейзаж начал меняться. Исчезли городские постройки, и по берегу моря потянулись виллы за высокими белыми заборами. К тому же перестали реветь почти над головой идущие на посадку самолеты. Янис болтал без умолку, но Маркелов совершенно не слушал его, а только время от времени кивал головой и похлопывал его по плечу. Он чувствовал, что бывший сокамерник очень переживает по поводу предстоящих переговоров. То, что намечается какая-то лажа, Маркелов не сомневался. Но прошли те времена, когда любой иностранный партнер мог внушить ему уважение своим богатством и показной роскошью. Поэтому знакомство с греческим миллионером не вызывало особых эмоций.

Наконец приехали. Ворота виллы автоматически открылись. Джип медленно въехал в оазис на берегу пустынного моря. Вдоль асфальтовой дорожки, по которой они ехали к дому, стояли пузатые пышноголовые пальмы. За ними с двух сторон били небольшие мраморные фонтанчики. Зеленые лужайки обрамляли низкие кусты магнолий с розовыми цветами. Дом, к которому они подъехали, отразил их джип во множестве тонированных зеркал. Весь его овальный фасад был зеркален. С двух сторон пологой мраморной лестницы стояли античные богини. Судя по пожелтевшему мрамору, это были копии прошлых веков.

Зеркальные двери бесшумно отворились настежь. Янис и Маркелов вышли из машины, которую тут же отогнал от особняка неизвестно откуда взявшийся юркий филиппинец. Маркелов проследовал за Янисом мимо застывших улыбок лакеев, одетых в золотистые фраки, и оказался в высоком круглом помещении с прозрачным стеклянным куполом. Обилие экзотических растений, пальм, лиан, огромных кактусов и прочей неизвестной Маркелову растительности означало, что прием организован в «зимнем» саду. Хотя какая в Греции зима? Но тем не менее. Среди зелени прохаживались мужчины в смокингах. Дамы в вечерних туалетах кормили лебедей, плавающих в узком бассейне, окружавшем небольшой островок с пальмой посередине. К нему вело три горбатых ажурных мостика.

Янис, не задерживаясь, повел Маркелова к стойке бара, где они взяли по бокалу шампанского, и в этот момент к ним подошел сам хозяин.

Одного взгляда на Апостолоса Ликидиса было достаточно, чтобы оценить колоритность его внешности. Он был гигантского роста и не менее внушительной полноты. Даже хорошо сшитый смокинг не придавал ему элегантности. Но в его неуклюжести было что-то добродушное. Ноги он ставил по-медвежьи, носками внутрь. Седую с сильными залысинами голову украшала очень короткая бородка, больше напоминавшая щетину давно не брившегося человека. Массивный нос картошкой возвышался над полными губами, которые он постоянно покусывал.

Ликидис приветливо улыбнулся Маркелову, но при этом смерил его пристальным взглядом.

— Давно не встречался с русскими. Были какие-то связи в Америке с вашими соотечественниками. Но они там какие-то мелкие, суетливые. Правда, пьют грандиозно. Рад нашему знакомству. Надеюсь, вы приятно проведете время в моем доме.

После этих слов он отошел к появившейся супружеской паре.

— Это мэр Афин, — шепнул Янис.

Маркелов понял, что ни о каких делах сегодня речи быть не может. Ему стало даже как-то веселее. В конце концов, нельзя же всю жизнь проводить в переговорах. Люди вот собираются, отдыхают. Красиво, солидно, и можно не волноваться, что кто-нибудь откроет стрельбу. В Москве Маркелов без охраны не выходил на улицу. И не потому что боялся покушения, такое ведь без предупреждений не происходит, а опасался всяких залетных идиотов, поскольку психика сограждан давно балансирует на грани срыва. А здесь можно расслабиться. Янис тем временем перечислял ему именитых гостей. Маркелову они были до лампочки, но он уважительно кивал головой.

Вечер грозил уже превратиться в нудный светский раут, если бы возле Маркелова не оказалась раскрасневшаяся молодая женщина. Она была невысокого роста, с подвижной спортивной фигурой, практически без грудей и оттопыренной попки. Ее легкое бирюзовое платье на тонких бретельках с высокой кокеткой расходилось колоколом и заканчивалось чуть выше колен. Поскольку девушка была постоянно в движении, создавалось впечатление, будто платье крутится вокруг ее талии. Ее черные волосы мелкими кудряшками падали на плечи. Небольшое личико с несколько длинноватым носом выражало любопытство. Этому способствовали карие небольшие глаза с торчащими в разные стороны длинными ресницами. Рот у нее был все время приоткрыт. Румянец, возникший скорее всего вследствие выпитого шампанского, заливал щеки и тонкую шею. Она спросила Маркелова по-русски, но с легким акцентом:

— Боже праведный, вы из России?

— Да. Вы тоже?

— О, уже давно. Это очень скверная история. Меня зовут Антигони, — и девушка уверенно протянула ему свою маленькую жесткую ладошку.

— Илья Маркелов, — представился он.

— Мне Апостолос говорил, что будет русский. Вы пьете водку?

— Нет. Джин-тоник, а вы?

— Терпеть не могу водку. Моего отца в России споили агенты КГБ. Да, да. Он был известным греческим журналистом и после переворота, когда здесь к власти пришли «черные полковники», переехал со мной и мамой в Москву. Там он писал книги. Но очень быстро понял, что никакого социализма у вас нет. Тогда его стали спаивать. Он перестал работать. Все время ходил по гостям, бросил маму и женился на какой-то русской б… Мы после этого уехали в Америку. А он умер от водки. Я не люблю Россию.

— Теперь там все по-другому. КГБ больше нет. В те годы многим жизнь испортили. Мы все пострадали. Вы что будете пить?

— О, я пью исключительно шампанское. В этом доме его море. Давайте выпьем за то, что у вас больше нет КГБ!

Янис услужливо принес им два бокала с шампанским. Она жадно выпила.

— Янис, принеси-ка нам еще, будем веселиться! — Антигони перевернула пустой бокал и потрясла им как колокольчиком. И продолжила разговор с Маркеловым. — У вас, господин Илья, очень интересное лицо, я впервые вижу русского бизнесмена. Вы мне нравитесь. Давайте уединимся?

— Куда? — не понял Маркелов.

— Да хотя бы вон за ту пальму, — она указала пальцем на одинокое дерево, стоящее посередине островка, к которому вели мостики.

— Вы серьезно?

Антигони заразительно рассмеялась. Крутила руками возле головы и радовалась, как ребенок, глядя на вытянувшуюся физиономию Маркелова. Он действительно растерялся.

— Нет, вы не грек! Любой бы на вашем месте уже поволок меня куда-нибудь, задирая на ходу юбку. Мне ваша нерешительность нравится.

— Ну, нерешительным я бываю редко. Для меня это не характерно.

— Пусть! Но со мной оставайтесь нерешительным. И не смотрите на мои ноги! — она схватила полный бокал, вновь принесенный Янисом, и принялась крутиться в танце. — Пора музыкантам устроить большой шум. Нас все бросили. Они играют в карты, а мы будем танцевать!

Маркелов вопросительно посмотрел на Яниса, тот слегка пожал плечами. Антигони заметила этот взгляд и повелительно обратилась к Янису:

— Немедленно иди к Алостолосу и передай, что у меня новое увлечение — русский бизнесмен. А он пусть продолжает играть в свой дурацкий винт. Илья, вы играете в карты?

— Только в преферанс.

— О, тогда вы мой. Иди, иди, Янис, не бойся. Апостолос не оторвется от ломберного стола.

Она схватила Маркелова за руку и потащила в ту сторону сада, откуда звучала тихая, мелодичная, греческая музыка. Несколько пар вяло двигались под нее. Маркелов отметил про себя, что на всех женщинах были дорогие бриллиантовые украшения. Почти все они были в легких невесомых платьях и вели себя предельно независимо. Брошенные мужчинами ради винта они группками сидели под пальмами и оживленно разговаривали, не забывая краешками глаз наблюдать за ним и Антигони.

— О, как я не люблю этих афинянок! Они ужасные сплетницы! Вообще после Америки к Греции трудно привыкать.

— А чем вы занимались в Америке? — деликатно спросил Маркелов, медленно кружась с ней в танце.

— О, всем. Даже танцевала на Бродвее, — и Антигони сделала мах ногой для пущей убедительности. Но Маркелов про себя отметил, что у Ксаны антраша получаются лучше.

Немного помолчав, Антигони неожиданно спросила:

— У вас намечается бизнес с Апостолосом?

— Пока не знаю, — признался Маркелов.

— О, господин Ликидис — человек неуемный. Вам будет трудно устоять. Держитесь.

— А вы тоже занимаетесь бизнесом с господином Ликидисом? — решил пойти в наступление Маркелов.

— О нет! Я с ним занимаюсь исключительно любовью. И иногда помогаю тратить деньги, которые он не успевает проиграть в карты. Мне кажется, если бы не винт, Апостолос ужасно мучился бы, не зная, зачем человеку нужны деньги. Да, да. Его невозможно научить тратить. А вы на женщин много тратите?

— Много… — вздохнул Маркелов.

Антигони отстранилась от него, внимательно осмотрела с ног до головы и, слегка прищурив глаза, заявила:

— Я хочу выпить!

— Ничего нет проще, — сказал Маркелов и с облегчением отправился за шампанским. Он давно ни с кем не танцевал и вообще считал это дурацким занятием. С него было достаточно копытного цеха, размахивающего ногами на эстраде.

Возле стойки бара к нему быстро подошел Янис. Взял его за локоть и принялся шептать:

— Перестань с ней крутиться. Алостолос ужасно ревнивый. Она же его любовница. Неужели не понял? От нее тут все шарахаются. Выбрала себе новую жертву. Вот стерва.

— Что ж мне ее послать, что ли? — возмутился Маркелов. Его понемногу стала раздражать неясность своего положения. Хозяин не уделял ему никакого внимания, давая понять, что он не тот гость, ради которого здесь собрались. Сумасшедшая пьяная гречанка хватает его за лацканы смокинга. И вообще на фиг ему все это нужно? Таких бессмысленных тусовок и в Москве достаточно.

— Не психуй, — заволновался Янис, увидев злобную гримасу на лице друга. — Мы для Апостолоса — люди незначительные. Но с ним можно делать большие дела.

Маркелов презрительно усмехнулся:

— Пусть приезжает в Москву, я ему устрою покруче прием.

— Илья, где вы?! — послышался пронзительный голос Антигони.

Маркелов вздохнул, взял бокалы с шампанским и пошел к ней. Антигони уже забралась на мостик и махала оттуда руками. Внизу под ней в ожидании корма плавали кругами белые грациозные лебеди. Как только бокал очутился в руке девушки, она перегнулась через белые пластиковые перила и обратилась к подплывшему лебедю:

— Выпей-ка, дорогой, немного шампанского… Ну, хоть глоток…

Лебедь недовольно отвел шею в сторону. Антигони решила его все-таки напоить и потянулась за ним. Маркелов понял, что она сейчас свалится в бассейн, но на большее его реакции не хватило. Она действительно, взвизгнув, полетела в воду вниз головой. Лебедь, замахав крыльями, поспешил убраться подальше. Дамы, уютно сидевшие под пальмами, встали как по команде и громко взволнованно заверещали. Из-под воды показалась смеющаяся Антигони. Она стала брызгать водой в сторону Маркелова и кричать: «Спасайте же меня!» Он стоял в растерянности и озирался по сторонам. Отовсюду к бассейну спешили переполошившиеся гости. Но первыми оказались проворные филиппинцы в золотистых фраках. Они быстро помогли Антигони вылезти из воды. Мокрая и возбужденная, она подбежала к Маркелову.

— Мне больше не нравится ваша нерешительность! Почему вы не бросились меня спасать?

— Потому что здесь утонуть невозможно, — ответил он сухо и закурил сигарету.

— Теперь я вижу, что вы бездушный бизнесмен. Больше к русским у меня интереса нет, — она обиженно поджала губки и отошла к лакею, набросившему на нее большое полотенце.

В это время появился Апостолос. Он строго посмотрел на вытирающуюся любовницу, потом перевел взгляд на Маркелова и громко объявил:

— Господа, позвольте вам представить моего гостя из России — бизнесмена Илью Маркелова.

Собравшиеся поглазеть на пьяную Антигони поняли, что хозяин хочет отвлечь их внимание, и тут же обступили русского. С ним наперебой стали знакомиться женщины. Мужчины с интересом расспрашивали его о бизнесе в России. На какое-то время Маркелов стал самым интересным собеседником.

Никто и не заметил, как Апостолос увел Антигони. Высокий, элегантный, с мушкетерскими усиками, мэр Афин познакомил Маркелова со своей спутницей, крупной, дородной женщиной, очень томной и манерной. Растягивая слова, она объяснила, что тоже русская. В Москве у нее осталась роскошная квартира и престарелые родители, о которых заботится ее сестра. По-русски она говорила с каким-то нарочитым акцентом и вообще, казалось, что признаваться в своей принадлежности к России ей было не слишком приятно.

Маркелов начал терять терпение, ведя с ней дурацкую светскую беседу о том, как в Москве стало хорошо жить. Выручил его громовой голос Апостолоса, который пригласил партнеров продолжить карточную игру. Мэр вежливо поинтересовался, играет ли Маркелов в винт, и, выяснив, что нет, с радостью оставил с ним свою жеманную подругу.

Этого Маркелов перенести уже не мог. Он извинился перед дамой и безо всяких политесов объявил, что привык рано ложиться спать. Потом резко развернулся и попросил Яниса:

— Отвези меня в гостиницу.

Всю дорогу назад Маркелов матерился по-черному. Янис молчал. Он сам не мог понять поведение Апостолоса. Ведь именно по его настойчивой просьбе пришлось так долго уламывать Илью приехать в Афины.

— Завтра же к е… матери отсюда! — орал Маркелов.

Янис притормозил возле небольшой уютной таверны. Лишь за двумя столиками тесными кружками сидели мужские компании и пели народные песни. Легкий ветерок с моря путался в натянутом парусиновом тенте. Разноцветные лампочки вместе с плющом обвивали поддерживающие его белые столбы. На открытых жаровнях дымились куски мяса. Официанты в национальных костюмах с черными фесками слонялись без дела и, как служебные собаки, навострили уши, увидев притормозивший джип.

— Дриссер, плюнь на них, давай сядем и закатим по-нашему.

Запах жареного мяса был убедительным аргументом. Маркелов молча вылез и рявкнул подбежавшему официанту:

— Водки! Русской. Бутылку. Понял? Бутылку!

Янис по-гречески сделал остальной заказ, и на столе быстро появились разнообразные закуски. Тут же на блюде был принесен барашек. Маркелов долго пил и молча ел. Наконец алкоголь успокоил его натянутые нервы, и он, икнув уже без прежней злобы, задал все тот же вопрос:

— На кой черт я сюда приехал? Мне звероферма нужна, как зайцу триппер.

Янис уныло молчал. Он не имел права посвящать приятеля в грандиозные планы, которые разработал Апостолос. И чем больше думал о происшедшем, чем отчетливей понимал, что неспроста Апостолос продемонстрировал всем полное безразличие к московскому гостю. Это он и попытался втолковать Маркелову. Но тот был настроен крайне агрессивно. Только вторая бутылка запотевшей водки «Абсолют» и фантастически приготовленное седло барашка окончательно притушили его гнев.

Пьяного и икающего Маркелова Янис усадил в джип и довез до отеля. Там пришлось выпить еще шампанского и дотащить приятеля до кровати. Маркелов заснул сразу.

Утром он проснулся довольно поздно и только потому, что разрывался телефон. В трубке громыхал голос Апостолоса с предложением прокатиться на яхте и пообедать в его рыбачьем домике на острове Эгина.

Поскольку Маркелов железно решил возвращаться в Москву, то на приглашение реагировал довольно вяло, с трудом подбирая английские слова. Апостолос это почувствовал и вдруг резко произнес:

— Послушай, я пригласил тебя для работы над серьезным проектом. Если не желаешь, катись к черту. А если у тебя есть в голове что-нибудь, кроме мусора, спускайся через сорок минут в холл отеля.

Маркелов в сердцах бросил трубку. Так с ним разговаривали только однажды в следственном изоляторе. Прошелся по залитому светом номеру. Открыл окно на веранде и вдохнул свежий воздух с моря. Достал из холодильника банку «Кока-колы», с жадностью выпил и закурил. Встречаться с Апостолосом он не собирался. Но и глотать оскорбления, услышанные по телефону, не желал. Необходимо было поставить этого толстобрюхого ублюдка на место. Но как? Миллионеру в Греции просто так морду не набьешь. Эх, жаль, что они не в Москве! Маркелов заметался по холлу и от злости выбросил пустую банку в окно. Потом сел в кресло и попытался успокоиться.

После недолгих размышлений пришел к выводу, что для сведения счетов не следует пренебрегать приглашением Апостолоса. Раз уж он так настаивает, Маркелов начнет с ним бизнес и кинет его как последнего лоха. На всю жизнь запомнит грек, как надо принимать русских бизнесменов. Убедив себя в правильности найденного решения, натянул голубые брюки, ту же вязаную майку и спустился в холл отеля. Там его ждал встревоженный Янис.

Коротко поздоровавшись, они сели в машину. Маркелов с интересом смотрел по сторонам и не собирался поддерживать разговор. Янис решил тоже помолчать. Его джип подъехал к небольшой бухте, где стояло несколько роскошных яхт. Их мачты плавно покачивались в прозрачно-голубом бездонном небе. На узких, сложенных из крепких бревен мостках они сразу увидели внушительную фигуру Апостолоса. Он был в шортах цвета хаки и в желтой майке. Его двухмачтовая яхта представляла из себя небольшой корабль. Прикрывая ладонью глаза от солнца, он давал команды, которые исполняли три молодых матроса. Они шастали по бортам, распутывали паруса и закрепляли их на мачтах. На пузе Апостолоса висел боцманский свисток. Ни дать ни взять — капитан пиратской шхуны. На палубе в шезлонге полулежала девушка в белом пляжном халатике. По мелким кудряшкам, закрывавшим ее лицо, Маркелов узнал Антигони и еще больше нахмурился. Не глядя на Яниса, вылез из машины.

Апостолос что-то кричал парням на яхте и, не обращая внимания на подошедших, сунул им руку для приветствия. Маркелов ответил слабым рукопожатием, закурил и принялся наблюдать за действиями матросов. Так продолжалось минут пятнадцать. Наконец Апостолос обернулся к ним и пожаловался:

— Приобрел новые паруса, а они оказались коротковаты. Но ничего, с божьей помощью приладили. Поднимайтесь на борт, сейчас ошвартуемся.

Они зашагали по качающемуся трапу и, опираясь на подставленные плечи матросов, спрыгнули на палубу. К ним подошел толстый с пышными усами капитан в шортах и капитанской белой фуражке. Представился: «Димитрис Папас», — и проводил гостей в каюту. Она была полностью благоустроена и рассчитана на двух человек. Кроме мягких, узких диванов здесь был деревянный, прикрепленный к полу стол, платяные шкафчики, полки со всевозможной аудиоаппаратурой, кабинки для душа и туалета. Все панели были сделаны из мореного дуба, на них солидно сверкали бронзовые детали. Перед входом в каюту пассажиры попали в довольно большой холл с иллюминаторами, диванами, овальным столом, картинами на стенах и телевизором. Рядом — небольшая кухня. Внутренняя лестница вела в апартаменты Апостолоса, которые находились уровнем выше. Все это показал и объяснил капитан, отправившийся затем в рубку. Пока Маркелов и Янис осматривали интерьеры, яхта на тихом ходу отвалила от причала. Через некоторое время к ним спустился Апостолос. Он по-дружески похлопал Маркелова по плечу:

— Прости меня за вчерашний спектакль. Я — человек радушный и готов своему будущему партнеру оказать самый высокий прием. Но то, что я хочу тебе предложить, требует особого такта. Мне было важно, чтобы вчера все узнали тебя, но как бы ненароком. Иначе сразу стали бы интересоваться, почему я ношусь с русским бизнесменом. Здесь, в Греции, привыкли, что я занимаюсь делами исключительно на уровне правительств. И к тому же подозревают меня во всех смертных грехах. А после того как ты невзначай оказался в центре внимания, особых расспросов больше не возникнет. Потому и не дуйся на меня. Мы им еще хвосты накрутим.

Апостолос, довольный собой, уселся в кресло и, покусывая нижнюю губу, ударил в небольшой колокол. Тут же из кухни возник официант.

— Накрывай! Завтракать будем, — и снова обратился к Маркелову. — Илья, ты меня понял?

Маркелов был удивлен, но не показал вида, тем более что грек оказался куда каким хитрым. Получалось, что вся эта история с пьяной Антигони была подготовлена заранее. В таком случае нужно быть предельно осторожным. От подобного партнера можно ждать любой провокации.

— Я привык в бизнесе ко всяким ситуациям, — с улыбкой ответил Маркелов и посмотрел на Яниса, который торжествовал, будто все это организовал он.

Тем временем на столе появились столовые приборы, тарелки из тонкого сверкающего серебра, тяжелые кружки и кубки. На блюдах были поданы печеные креветки, семга, жареные осьминоги, огромные лобстеры и большой выбор вин и пива. В бронзовой миске, поставленной в центре стола, радовал глаз греческий салат из паприки, помидоров, овечьего сыра, лука, маслин, заправленный оливковым маслом и винным уксусом. Отдельно предлагалась разная зелень и соусы.

Апостолос вел себя за столом, как Гаргантюа. Ел руками, смачно и неторопливо. Запивал белым вином. Маркелов предпочитал отходить темным бархатным пивом. Разговор в основном поддерживал Янис. Он вспоминал о годах дружбы с Маркеловым. Говорил, что уже тогда был уверен в своем приятеле и пророчил ему большое будущее в деловом мире. Врал, конечно, но его никто не перебивал. Маркелов удивился, что за столом отсутствует Антигони.

— Она плохо себя чувствует, — уклончиво ответил Апостолос. Разделавшись с очередным лобстером, он вытер губы, запил целым кубком вина, закурил тонкую длинную сигару и пристально посмотрел на Маркелова.

— Значит, будем строить звероферму? — с хитринкой спросил он.

Маркелов отрицательно покачал головой:

— Не будем. Дело малоприбыльное и бесперспективное.

— Думаешь, никто в России не захочет со мной сотрудничать?

— Наоборот. От желающих придется отбиваться. Тем более если вы поставите оборудование и запустите пушной цех.

— Так в чем же дело? — искренне удивился Апостолос и взглянул на Яниса.

Маркелов не сомневался в авторстве этой идеи. Поэтому решил показать, что и в России появились люди, умеющие прогнозировать развитие бизнеса.

— Я отношусь к подобной идее скептически. Во-первых, очень трудно будет поддерживать качество шкурок. Пойдет много брака. Во-вторых, транспортировка. Единственный путь — через Украину. Там ни одного своего вагона не найдешь. Можно, конечно, самолетами. Но это намного дороже. В результате шубы, которые вы сошьете, будут дороже местных. Еще несколько лет тому назад можно было провернуть такую операцию. Причем без строительства зверофермы. Несколько молодцев скупили бы столько меха, сколько вы указали бы в договоре, и на основе бартера поменяли бы на уже готовые греческие шубы. В этом еще теплится смысл. Но, повторяю, это вчера. А сегодня никто не продаст ни одной норки дешевле мировой цены. Время быстрых денег у нас прошло.

Апостолос задумчиво смаковал вино. Янис что-то разглядывал в иллюминаторе. Маркелов налил себе еще пива, всем своим видом показывая, что вопрос для него исчерпан.

— И все же вы приехали. Следовательно, проект вас заинтересовал? — после продолжительного молчания спросил Апостолос.

— Этот нет.

— Тогда почему?

— Потому что за этим что-то кроется, — прямо ответил Маркелов и посмотрел в упор на грека.

— Занятно, — задумчиво произнес Апостолос и снова принялся кусать свою губу. — Неужели видны белые нитки?

— Мне да. Но в принципе проект способен пройти у нас все контролирующие инстанции.

— Я же говорил! — вдруг не выдержал и вмешался в разговор Янис.

— Помолчи, — не удостоив его взглядом, рявкнул Апостолос.

В дверях появился капитан Димитрис:

— Адмирал, Эгина. Будем швартоваться или пойдем дальше?

— Швартуйся! — махнул рукой Апостолос и пригласил Маркелова на палубу.

Ветер по-летнему легко и плавно играл с единственным носовым парусом. Яхта шла на моторе. Впереди вырисовывался каменистый остров с редкой растительностью, в основном возле моря. Это были реликтовые приземистые сосны, совсем такие, как на Пицунде. Берег перемежался песчаными отмелями и голыми отвесными скалами. Небольшой порт, запруженный лодками и яхтами, был застроен трех-четырехэтажными домами с многочисленными балконами, на которых в больших глиняных горшках росли пальмы, фикусы, папоротники. Среди этой зелени трепыхалось сохнущее белье.

Яхта Апостолоса прошла мимо порта, обогнула остров, и глазам Маркелова открылось потрясающее зрелище. На одном из холмов стоял белый дом с башенками, арками и террасами. Казалось, он парил в голубом небе и, если бы не длинная лестница, вырубленная из белого известняка, был бы также недосягаем, как и редкие пышные облака.

— Вон мой рыбацкий домик, — указал на него Апостолос.

Маркелов молча развел руками, чем, видимо, порадовал хозяина. Потому что тот расплылся в улыбке и стал рассказывать, с каким трудом он его покупал и какие деньги вложил в перестройку и реставрацию. В этом доме с прошлого века жили начальники гарнизона.

Яхта тем временем причалила к маленькой пристани с табличкой «Частное владение». Тут-то к ним и подошла Антигони. Она действительно выглядела несколько бледной. Поздоровалась с Маркеловым, как с давним знакомым, и пожаловалась, что у нее не хватит сил подняться по крутой лестнице в дом.

— Оставайся на яхте, — безразлично предложил Апостолос.

Маркелову было странно видеть, что грек обижался на любовницу, столь успешно сыгравшую вчера роль пьяной девчонки. Но Антигони не обратила внимания на его тон, лишь грустно вздохнула и первая спрыгнула на пристань.

По лестнице поднимались медленно. И потом еще долго не могли отдышаться на лужайке возле дома. Из окна с приветливой улыбкой на них смотрел старик, почему-то очень похожий на турка. Апостолос поздоровался с ним и объяснил Маркелову:

— Это капитан Лефтерис. Инвалид. Когда-то был предводителем пиратов. Теперь живет здесь у меня. Уж под восемьдесят, а с обеих рук попадает из пистолета в подброшенную монету.

— Когда же он пиратством занимался? — не поверил Маркелов.

— Если бы не паралич, он бы и сейчас продолжал это делать, — заверил его Апостолос.

На крыльцо в инвалидной коляске выкатился Лефтерис. Он был одет в морскую форму. На боку, в кожаной украшенной заклепками кобуре висел пистолет.

— Какие новости, капитан? — крикнул Апостолос. Очевидно, старик плохо слышал.

— Давеча чуть ребро не поломал, — крикнул тот в ответ.

— Что, Мария плохо за тобой ухаживает?

— Мария-то хорошо, но я же не на нее упал, — кряхтя, пожаловался старик.

Все дружно рассмеялись. Дольше всех смеялся Апостолос. При этом он косолапо переступал ногами на одном месте. Его мощный нос, нависавший над губами, мелко подрагивал. Тыча пальцем в старика, он сквозь смех объяснил:

— Его в трех странах приговорили к пожизненному заключению. А я вот у себя приютил. Коль собственный флот имею, надо и своего пирата содержать. Вроде талисмана.

Вдоволь насмеявшись, они вошли в дом. Не останавливаясь, Апостолос повел Маркелова в свой кабинет, расположенный на втором этаже. Поднялись они по узкой деревянной лестнице с резными перилами. Кабинет был небольшой с минимумом мебели и с выходом на террасу. Там, удобно устроившись в шезлонгах, они смогли продолжить разговор. Апостолос снова завел речь про звероферму:

— Говоришь, что в России охотников на мой проект найдется много? Это хорошо. А ты, значит, отказываешься? Жаль… А как там у вас дела с Чернобылем обстоят? — ни с того ни с сего вдруг спросил он.

Маркелов сразу и не врубился. Грек повернул слишком круто. Но, пожав плечами, заметил, что Чернобыльская АЭС находится на Украине, которая является таким же иностранным государством, как и Греция.

— Про это мне известно, — продолжил Апостолос. — Но ведь и Россия пострадала от радиации?

— Задело немного, — согласился Маркелов.

— Вот, вот, а говоришь, Чернобыль к вам не относится, — настаивал грек. — А где задело, знаешь?

— Тоже мне, военная тайна! Где-то в Брянской области есть места, пораженные радиацией.

— И что с ней делают?

— Да ничего. Уверяют, что ничего там нет.

— Разве такое возможно? — от удивления Апостолос аж хлопнул в ладоши.

— У нас все возможно, — повторил Маркелов набившую оскомину фразу. Ему было неприятно, что грек перешел от конкретики на общие вопросы. Сам страсть как не любил эти дурацкие разговоры о политике, о социальном неравенстве, о детях-сиротах и само собой о проблемах Чернобыля. Чувствуя, что Апостолос снова затевает какую-то игру, он сделал вид, что потерял интерес к их беседе, благо на широкие белые перила террасы как раз в тот момент села чайка с красными лапами. Она стала важно прогуливаться, косясь на сидящих в шезлонгах людей. Маркелов принялся наблюдать за ее променадом.

— И все-таки мне не верится, — возмущался Апостолос. — Оттуда же нужно срочно эвакуировать людей. Начать полную дезактивацию. Объявить районом стихийного бедствия. Пустить туда представителей МАГАТЭ. Неужели никто у вас этим не занимается?

Крайне интересно было ехать за тридевять земель, чтобы поболтать о гуманизме, которым Господь обнес Россию?! Поэтому Маркелов разозлился на себя. Раз уж решил вчера немедленно улетать в Москву, то и нечего было ехать на этот остров. Не видя другой возможности выпустить пар, он принялся объяснять миллионеру самые примитивные истины, известные в России каждому школьнику.

— Ты рассуждаешь, как юнец из партии «зеленых»! Пойми, там ведь не везде радиация. Она легла пятнами. В одном месте есть, а в другом нет. Так что прикажешь делать? Всех людей эвакуировать? А куда? Им же нужно дать деньги на строительство домов, оплатить переезд, построить социальные учреждения, магазины. Ты знаешь, сколько сейчас в России самый захудалый коттедж стоит? У вас виллы дешевле. Поэтому и врут, что никакой радиации там нет. У кого есть возможность, тот потихоньку перебирается на новое место жительства, а у кого нет — остаются. Об этом все знают, но махнули рукой. Не до того сейчас…

Апостолос слушал с неослабевающим вниманием. Кусал нижнюю губу и не отрываясь смотрел на Маркелова.

— Значит, неизвестно, какой там уровень радиации? — допытывался он.

— Даже если известно, власти все равно делают вид, будто никакой радиации и в помине нет.

— А землю там купить можно?

— Насчет купить вопрос сложный, а взять в аренду, наверное, можно. Отдадут с радостью. Да какой же дурак туда полезет!

— А тот, кто уверен, что радиации там нет!

— Не знаю. Для этого нужно быть греком.

— И все же, Илья, представь, ты берешь там землю и строишь звероферму. Тебя кто-нибудь заподозрит?

— Врач-психиатр… Послушай, Апостолос, ты собираешься по дешевке приобрести землю в России? Я тебе устрою в любом месте. Через подставных лиц. Мне можешь доверять. Я уже несколько лет активно занимаюсь недвижимостью. Научился обходить даже те законы, которых еще нет.

Апостолос встал и принялся ходить по террасе. Он был явно чем-то взволнован. Чайка с шумом взмахнула крыльями и улетела. Маркелов перестал злиться. Он вдруг чутьем понял, что грек куда-то клонит, но прежде, чем посвятить в свои планы, проверяет на нем какие-то сведения. Не может же он в самом деле интересоваться радиоактивными зонами!

Снизу раздался странный звук, похожий на крик ребенка. Апостолос подошел к широким перилам. Потом знаком подозвал Маркелова и показал, как на зеленой лужайке Антигони пыталась влезть на ослика. Но каждый раз, как только она заносила ногу, он отступал на шаг в сторону. Антигони подзывала его, маня кусочком сахара. Ослик подходил, но вместо лакомства животное ожидала новая попытка оседлать его. И ослик снова отходил. Некоторое время Апостолос и Маркелов с улыбками наблюдали за этой идиллической и почти философской сценкой.

— Это мой самый ближайший советник. Зовут его Апулей. Иногда мы с ним подолгу беседуем. Гуляем вместе по горным тропкам. Рассуждаем о человеческой глупости. Видишь, он не позволяет на себе ездить. Он привык, чтобы его кормили без всяких условий…

Апостолос вернулся в шезлонг. Маркелов остался у перил. Солнце начинало припекать совсем по-летнему. Он, как и ослик Апулей, решил ждать, когда грек сам выложит на ладони свою приманку.

— А скажи мне, если вдруг в этой Брянской области вырыть большой котлован и похоронить в нем несколько контейнеров с радиоактивными отходами, фон сильно увеличится? — как бы невзначай спросил Апостолос.

На лице Маркелова не дрогнул ни один мускул, но удар был рассчитан точно. На несколько секунд грек просто выбил его из равновесия. Простота вопроса граничила с простотой ответа.

— Допустим, — пробормотал Маркелов.

— Допустим, — согласился Апостолос и продолжил: — Значит, в радиоактивном районе с удовольствием дадут в аренду землю под строительство зверофермы. Заодно владелец участка роет там и обустраивает небольшой могильник. А в это же время некто находит груз, который следует там закопать. Остается маленькая сложность — перевезти его на место захоронения. Несколько таких операций, и можно будет создать самый лучший флот в мире.

— Закопать в Брянской области радиоактивные отходы? — переспросил Маркелов.

— Вот именно. Они практически безвредны. Конечно, под своей клумбой я бы не желал иметь такую радость, но ты сам убедительно доказал, что в той местности радиационный фон и так велик. Немного больше микрорентген, немного меньше. Людей все равно вывозить придется.

Маркелов не был готов к столь серьезному предложению. Он даже не мог представить, какие огромные деньги сулит подобная операция. Но в ней была логика, а это в бизнесе он ставил превыше всего. Апостолос встал, подошел к нему, похлопал по плечу и по-дружески пожурил:

— А ты на меня обижался. Эта идея возникла в голове Апулея. Он со мной как-то поделился ею. Я дал задание Янису собрать все возможные сведения. В том числе и о тебе. Должен признаться, выбор оказался удачным. Считай, я сделал тебе предложение. Торопить не буду. Подумай. Лучше отказаться сразу, чем блефовать потом. На карту поставлено будет практически все. Но и такого банка еще никто не срывал.

Маркелов кивнул головой. Он был рад отсрочке. Они спустились вниз, где уже был накрыт стол. К нему подошла Антигони и попросила:

— Илья, вы не могли бы мне помочь покататься на ослике?

Он взглянул на Апостолоса. Тот весело подмигнул:

— Идите, идите. Полюбуйтесь красотами. А я тут с Янисом переброшусь кой-какими мыслями.

Как только Маркелов и Антигони на ослике скрылись за каменистыми уступами, Апостолос подозвал Яниса. Они вышли на лужайку, и хозяин, глядя на покачивающуюся у причала яхту, тихо приказал:

— Я потихоньку введу его в курс дела. Раскрою карты. Объясню, что к чему. Но если твой друг не согласится с моим предложением, возьмешь его на себя. Но только не в Греции. В Москве, говорят, каждый день бизнесменов взрывают.

— Не сомневайся. Я свое дело знаю.

И они вернулись в дом.

Глава третья

Несколько дней в столице обсуждали бурный роман Татьяны с графом Нессельроде. Вечерами Павел пропадал в театре. Он перестал появляться за карточными столами закрытых игральных заведений. По утрам на теннисных кортах выглядел вялым и инертным. Днем он разъезжал с Татьяной по самым роскошным магазинам. Особенно частыми гостями они стали в элитном бутике «Франком» возле Белорусского вокзала. Посетили они и «Ювелирную лавку» на Тверской, где Татьяна выбрала себе широкий перстень с крупным бриллиантом, как свидетельство их помолвки. Обедали они, как правило, в актерском ресторане на Арбате. В его пустынном зале с белыми колоннами, богатыми хрустальными люстрами, отражавшимися в многочисленных зеркалах, и искусственной зеленью самым ценным был покой. До шестого этажа, на котором располагался ресторан, не долетал городской шум. Редкие посетители вели себя на редкость достойно, а официанты возникали только по необходимости. Иногда, выпив пару бутылок шампанского, Татьяна садилась за стоящий рядом с псевдоантичным портиком рояль и пела Павлу грустные русские романсы.

Он был на вершине блаженства. Татьяна перебралась жить к нему на Грибоедова. Дома она ходила в его халате, наброшенном на голое тело. В любую минуту была готова сбросить его и заняться любовью. В сексе она временами была ненасытна. Но никогда не уступала Павлу. Если у него возникало желание, он должен был не подавать вида, иначе она закатывала истерику.

Зато уж когда начинала сама, никаких преград для нее не существовало.

Павел заметил, что главным импульсом для Татьяны становилось зеркало. Вернее, ее отражение в нем. Она подходила к старинному каминному зеркалу в гипсовой позолоченной раме с розочками и всевозможными виньетками и долго рассматривала свое лицо. Поворачивала его в профиль и косилась на свой прямой римский нос. Ее глубоко посаженные глаза расширялись, язык гулял по крупным чуть желтоватым зубам. После этого она приспускала халат, любуясь покатыми женственными плечами, и затем обнажала тяжелые ленивые груди, которые любила соединять и кончиками пальцев будоражить соски. С этого все и начиналось.

Самым нелюбимым местом для нее была постель. Больше всего ей нравилось вставать на колени в кресле и, выгнув спину, медленно колыхать грудями. Павел тоже научился играть. Видя ее позу, он не торопился присоединяться к ней, а наоборот, искал себе какое-нибудь занятие, делая вид, что не замечает. Татьяна начинала тихо подвывать, всхлипывать, потом вдруг разражалась чудовищным матом.

Павел медленно раздевался, шел в душ, долго плескался там, а она уже орала во весь голос и со слезами на глазах молила его о пощаде. Когда он наконец входил в нее, делать ничего уже и не требовалось. Доведя себя до экстаза, она извивалась в судорогах всем своим дородным телом, и если бы Павел не обхватывал руками ее на редкость узкую талию, то и секунды не смог бы находиться в ней. Он уже понял, что Татьяна в сексе не любит слишком плотного контакта. И не возражал. Хотя иногда хотелось почувствовать под собой ее метущееся тело. Но она так дорожила своей независимостью, что даже в постели стремилась отстаивать ее. Длилась их близость недолго. Причем Татьяна совершенно не заботилась о его наслаждении. В любой момент могла прекратить их контакт и остальное доделывала рукой с абсолютно безразличным выражением усталого лица.

Павел находился в постоянном приподнято-сексуальном состоянии. Ничего подобного с ним раньше не было. Он отдавал себе отчет, что Татьяна не самая лучшая женщина из встречавшихся на его пути. Но раньше все было просто — секс вмещался в конкретные временные рамки и не мешал остальной жизни. С Татьяной же он постоянно думал и хотел только одного — чтобы она в очередной раз спровоцировала его на близость.

Он не мог объяснить себе, любовь ли это. Но понимал, что способен сойти с ума, если вдруг закончится эта мучительная сексуальная пытка. Готов был выполнить любое желание, любую прихоть Татьяны. И она приказывала. Проматывала огромные деньги и при этом не произносила ни одного слова благодарности. В общении она была довольно грубой. Единственное ласкательное слово «котик» относилось ко всем без исключения мужчинам. Павел страдал от этого. Он, лишенный с детства семейного тепла, материнской ласки, отеческой заботы, стремился в женщинах обрести непознанную нежность. Павел не представлял себе, что сможет жить с женщиной, не соответствующей ни одному его требованию. Плюющей на его переживания и не желающей знать о его чувствах. Татьяну любило такое количество мужчин, что она перестала ощущать ценность этого чувства. Ей было достаточно, когда мужчина служил ей. Сама же она любила свой сценический образ. Как женщину, она себя оценивала довольно скромно, но как актрису — превозносила.

Павел страдал. Татьяна будоражила в нем забытые юношеские мечты. Жизнь за границей, казалось бы, навсегда перевоспитала его. А успех у женщин и привычка к комфорту сделали самоуверенным, ироничным и непостоянным. По ночам, когда Татьяна посапывала в спальне, наполняя ее удушливым перегаром, он, лежа на кожаном диване в холле, долго убеждал себя сбросить наваждение. Перечислял ее недостатки, не мог определить достоинства. То, что она прекрасная знаменитая актриса, его совершенно не волновало. Даже раздражало. Тогда в Прокопьевске, сидя в заплеванном семечками кинотеатре, он не считал ее актрисой. Во всех ролях она для него была просто любимой женщиной. А сейчас…

Павел начинал ненавидеть Татьяну. Она опошлила, перечеркнула его мечту. В той его жизни, в Прокопьевске, каждая вторая баба ругалась матом и по пьяни давала любому. Его собственная мать после гибели отца в шахте начала пить с его дружками. Брала у них деньги. Блевала по утрам, когда он полусонный собирался в школу. Ее били, а он жалел, кидался с кулаками на мрачных тяжелых мужиков. Они от него отмахивались, а мать бросалась на их защиту. И только в кино он понимал, что есть на свете другие женщины. Лучшей из них была Татьяна.

Живя с ней, Павел впервые почувствовал себя бесконечно одиноким. Секс истреблял в нем мечту, чувство, радость. Стал всепоглощающим. Пугал, как долго не сбиваемая высокая температура. Но при этом Павел чувствовал себя потрясающим любовником. Татьяна умела вытянуть из мужчины максимум его сексуальных возможностей. Теперь было понятно, почему мрачный Маркелов приходил к ней в гримуборную и хвастался своими юными девушками. Он просто не мог сбросить с себя ее чувственную власть.

Павел ревновал к Маркелову и ко всем, кого даже не знал. Ни одна женщина не вызывала в нем подобного чувства. Странно, но он всегда доверял подругам. Был уверен в своем превосходстве. С Татьяной было иначе. Даже если она ехала куда-нибудь в метро, он не мог сдержать своей ревности. Она не спрашивала о его предыдущей жизни, зато часто рассказывала о своей. Это утомляло обоих.

Кроме всего прочего, Павла выводило из себя постоянное бытовое пьянство. Для него самым неприятным было сопровождать Татьяну в ее поездках к подругам в район метро «Аэропорт». Там стояли киношные и писательские жилищные кооперативы. В них коротали жизнь бывшие звезды советского кино. Многие из них тихо спивались. Поминки и дни рождения у них чередовались почти регулярно. При этом произносились одни и те же тосты, только пожелания здоровья сменялись заунывной мольбой «чтоб земля была пухом». Татьяна в их компании чувствовала себя замечательно. Странно было наблюдать за этими людьми, многих из которых Павел помнил по известным фильмам. Они бродили по своим квартирам, заставленным антиквариатом или румынской мебелью в стиле «Людовик», потерянные, никому не нужные, в обнимку со своей прошедшей славой. Пили то, что принесут, закусывали картошкой. К Павлу относились с невероятным почтением. Титул графа был для них превыше всех полученных когда-то наград. Долго и скучно рассуждали о политике, и все поголовно боялись СПИДа.

Отекшие, с давно не крашенными сизыми буклями женщины вспоминали, как они крутили романы с умершими кинорежиссерами и по секрету рассказывали Павлу о прошлых сумасшествиях Татьяны.

Мужчины хвастались тем, что у них все еще «стоит». При этом, правда, жаловались на партнерш. Павел даже теоретически не мог представить себе женщин, способных лечь в койку с этими киномонстрами. Хотя многие из них и не скрывали своих бывших коротких связей с Татьяной.

Надо же, мечта, столько лет согревавшая его душу, обернулась урной, в которую не плюнул только редкий прохожий. При этом Павлу еще и завидовали.

Когда они ночью возвращались домой, Татьяна грустно доказывала Павлу, что он ее скоро бросит и ей снова придется заботиться о своем одиноком быте, о дочери, ни в грош ее не ставящей. Павел эту самую дочь ни разу не видел. Татьяна не желала приглашать его к себе в гости. Зато в его квартире чувствовала себя полной хозяйкой. С особым удовольствием она командовала женщиной, приходившей у него убираться. Та, в свою очередь, с каждым новым визитом поднимала таксу. Павел не спорил. Татьяна умудрялась всего за полчаса устроить фантастический бедлам. Иногда он не мог найти собственные брюки.

И все-таки это было счастье! В Татьяне сидел какой-то бес. Командовать им было бессмысленно. Возможно, именно поэтому она сумела завладеть мыслями провинциального юноши. Ведь смотрел же он фильмы с другими артистками. Ни одна из них не отпечаталась в памяти. Когда подобные спасительные размышления посещали Павла, он стряхивал с себя отрицательные эмоции и снова мечтал о служении этой женщине.

А Татьяна жила своей обычной жизнью. Репетиции, съемки, концерты. Иногда она отдавалась ему с особой страстью и заботой. И Павел подозревал, что наверняка в этот день она ему изменила. Допытываться было бессмысленно. Она признавалась сразу. Поэтому становилось непонятно — говорит правду или врет назло. В любом случае Павел ощущал, что он не единственный в ее жизни.

Этот угар продолжался всего неделю, а казалось, будто они живут вместе немыслимое количество дней. Павел перестал играть. Деньги таяли со скоростью света. Он понимал, что не может сесть за карточный стол. Нервная система разболталась. Впрочем, граф мог взять в долг любую сумму и поэтому не дергался. Каждое утро начиналось с яичницы, приготовленной Татьяной, и вопроса: «Когда я тебе надоем?» Дальше шли рассуждения о возрасте. Они были направлены на ответные признания Павла в том, что Татьяна вполне молода и прелестна. Полное вранье. Тело женщины всегда соответствует ее возрасту. И чем больше она уделяет ему внимания, тем явственнее оно заявляет об этом. Тело Татьяны было покрыто какой-то глянцевой пленкой. Красные прожилки на бедрах, морщинки на щиколотках, выступающие косточки у больших пальцев на ногах говорили больше, чем ее подтянутые щеки. Но единственное место, не утратившее своей юной прелести, как ни странно, находилось между ее ног. Какая-то немыслимая по нежности кожа, с коротко подстриженными волосами без единой складки и морщинки, натянутая на выпирающий лобок, как на барабан, заставляла Павла забыть о ее возрасте, о всех тех, кто приникал губами к этому месту и искал в нем наслаждения.

Только с Татьяной Павел впервые понял, что возраст женщины не имеет к сексу никакого отношения. Оказалось, оргазм — состояние души, а не тела. В этом Татьяне не было равных. Она всегда стремилась к полному удовлетворению своих желаний. И неважно, в чем они выражались. Такая женщина могла стать только актрисой. Все остальные сферы жизни не выдержали бы ее напора. Любить актрису сложно. Она либо неудавшаяся женщина, либо миф. Что, в общем, одно и то же. Павел проходил с Татьяной самое высшее образование, придуманное жизнью. Свое знакомство с ней он мог сравнить с первым приездом за границу. Это было в Праге. Павел шел по Карлову мосту и не верил себе. Величие города, древность моста, чужие люди рождали в нем жуткое ощущение зависимости. Он мечтал раствориться в этом городе, в его домах, выйти однажды из высокого узкого подъезда с хозяйственной сумкой на Старую площадь, купить газету и заказать высокий стакан темного пива. Так и с Татьяной. Было бы хорошо однажды проснуться и знать, что ты женат на этой женщине всю свою жизнь.

О чем бы ни думал Павел, но вечером он покорно собирался на спектакль. Это было еще одно непредусмотренное действие в его любовной истории. К вечернему выступлению Татьяна готовилась целый день. Вернее, готовила всех окружающих. Во-первых, именно в этот день она начинала заболевать гриппом, во-вторых, ее партнеры только и мечтали устроить ей провал, в-третьих, в атмосфере чувствовались магнитные бури, ну а в-четвертых, у нее начиналась менструация. И все это должно было привести к отмене спектакля. Павел уже с утра звонил в театр и через каждый час, словно сводку из района боевых действий, передавал заведующей труппой скупую информацию о здоровье Татьяны. Самым смешным в этой бесконечно повторяющейся ситуации было то, что каждый раз все относились к капризам артистки, как к стихийному бедствию.

Вот и в этот день, предшествующий вечернему спектаклю, разразился скандал. Рано утром Татьяна вылетела из спальни с рыданиями. Ее разбудила муха! Павел неосторожно возразил, что, когда за окнами лежит снег, мух уже не бывает.

— Что?! — воскликнула Татьяна. — Выходит, я вру? Или у меня не все дома? Ты постоянно намекаешь на какие-то отклонения! Запомни, котик, раз я говорю про муху, значит, она была. Привык иметь дело со всякими поб… Им ты, конечно, рот закрываешь мгновенно. Со мной не получится! Как подло с твоей стороны. Знаешь ведь, что у меня сегодня спектакль. Мне нужен полный покой. Так ведь назло делаешь! Думаешь, не догадываюсь почему? О, не на такую дуру напал. У тебя одно желание, чтобы я плохо сыграла, чтобы все стали сплетничать о моем закате, и тогда, к твоей огромной радости, я не выдержу и уйду со сцены. Ты же этого хочешь? Ну, признайся, котик, найди в себе мужество. Хотя где там! Ты тряпка. У тебя, кроме роста, титула и денег, ничего нет. Да еще надо разобраться, какой ты граф. Тоже мне, голубая кровь! Я согласилась жить с тобой, надеясь обрести покой, мужское плечо, понимание. Где уж! У тебя одно в голове — трахать меня. А что творится в моей душе, тебя совершенно не волнует! Какая я несчастная. Почему вокруг все сволочи…

Павел мужественно молчал. На подобные дешевые провокации он уже не поддавался. Татьяна, с сигаретой в руке, отправилась в ванную, потом вернулась в холл и с презрением прошипела: «Я докажу тебе, котик» — и скрылась в спальне. Павел закрыл глаза, решив еще немного поспать. Но из приоткрытой двери послышался вопль Татьяны:

— Вот она, вот она.

Он нехотя встал с дивана и отправился в спальню.

На роскошной кровати, под зеленым балдахином и приспущенным салатовым тюлем, лежала обнаженная Татьяна, широко раскинув ноги. По ее ухоженным с идеальным педикюром пальцам действительно лениво ползала муха.

— Убей ее, — трагически прошептала Татьяна, как будто речь шла о мерзком насильнике.

Павел осторожно подошел к постели. Побоялся сразу ударить по ноге, а муха тем временем перелетела на Татьянин живот. Та задергалась всем телом. Муха не испугалась. Пришлось ее смахнуть. Она взлетела и села на драпировку балдахина. Павел залез на кровать. Изловчившись, он хлопнул руками и, потеряв равновесие, рухнул на постель рядом с Татьяной.

— Убил?! — кровожадно крикнула она.

Павел показал ладони. На одной из них в капельке крови оказалась расплющенная муха.

— О, какой ты фантастический мужчина! — застонала Татьяна и полезла рукой ему в трусы. Этого было достаточно, чтобы он задрожал. Но, помня ее привычки, он сделал над собой титаническое усилие, встал и сказал, что должен вымыть руки.

— Черт с ними! Эта муха не заразная! — воспротивилась Татьяна и схватила его за ногу.

Но Павел довольно резко высвободился и вышел из спальни. Он не спеша умылся, почистил зубы. Даже собирался побриться, но передумал и вернулся к Татьяне. Она сидела на пуфике перед зеркалом. Все ее лицо было покрыто маской зеленовато-землистого цвета. Занималась она тем, что накладывала толстый слой крема на шею и плечи. Увидев в зеркале Павла, Татьяна приподнялась и приблизила лицо к самому зеркалу.

— Сядь на пуфик, а то мне низко, — приказала она. Павел повиновался, и Татьяна, широко раскинув ноги, уселась на него. После этого как ни в чем не бывало принялась снимать тампонами маску с лица. Потом, слегка ерзая по бедрам Павла, протерла лоб и щеки косметическим молочком и занялась подводкой глаз. Стоило Павлу сделать малейшее движение, как она возмущенно прикрикивала:

— Осторожно! Я же могу выколоть себе глаз!

Он замирал, а она продолжала заниматься макияжем. Павел уставился на баночки, стоявшие на малахитовом туалетном столике. Он боялся поднять глаза и увидеть в зеркале отражение Татьяны, сидящей на нем. Она же, в свою очередь, начала приподниматься и опускаться ему на колени. Испытывая немыслимый восторг, Павел все же рискнул взглянуть в зеркало. В нем он увидел по-клоунски размалеванное лицо своей возлюбленной. При каждом новом приседании она наносила кисточкой жирную линию на веки, а потом мазала щеки румянами. Яркие, беспорядочно нанесенные краски придали ее лицу сексуально демонический вид. Глаза горели снедающей тело страстью. Ложбинка над верхней губой сверкала разноцветными капельками пота. Она впилась глазами в собственное отражение и абсолютно забыла о присутствии Павла. Так продолжалось до тех пор, пока желание не подкинуло ее и мелкой судорогой не разлетелось по телу. Затяжное импульсивное блаженство долго не отпускало Татьяну. Павел понял, что нужно торопиться, пока она окончательно не пришла в себя. Но в тот самый момент, когда энергия вырвалась из него, Татьяна вскочила, подставила ладони под его извержение и быстро нанесла на лицо. Смотреть на это было уже невозможно.

Павел, еле переступая трясущимися ногами, с трудом дошел до кровати и лег. А Татьяна продолжила уход за лицом и при этом запела грудным спокойным голосом. Приведя себя в порядок, она подошла к лежавшему с закрытыми глазами Павлу. Села рядом с ним, положила голову ему на грудь и задумчиво произнесла:

— Я тебя безумно люблю. Ты самый лучший мужчина на свете. Мне и не снилось такое счастье. Все остальные пигмеи. Как ты меня чувствуешь и понимаешь! Спасибо тебе, котик.

Павел погладил ее по волосам и ощутил, как душа его наполняется ликованием. Какой же он дурак, что сердится на Татьяну. Пусть она взбалмошная и непредсказуемая. Но он сумел ее завоевать. Другие женщины меркнут рядом с ней.

Странно, но скандалов в этот день больше не было. Не обошлось, конечно, без симуляций по поводу болей в животе. Два раза она звонила в театр и просила ее заменить, но если не учитывать этих мелочей, то к пяти часам вечера она наконец навела последний марафет и попросила отвезти ее в театр. Павел отправил ее на дежурившем под окнами такси, а сам решил пройтись пешком.

Спектакль шел, как всегда, с большим успехом. Зрители встречали аплодисментами каждый выход Татьяны. Павлу было невыносимо скучно. На сцене говорили какие-то глупости. Два артиста спорили между собой о том, кто будет спать с провинциальной вдовой, которую играла Татьяна, а она от них закрывалась в ванной и выходила оттуда все в новых и новых экстравагантных нарядах. Короче, муть лиловая.

Павел ждал, когда в ложе появится Стасик и принесет шампанское. Юноша с нескрываемым вожделением смотрел на Павла и готов был прислуживать ему во всем. Он не заставил себя долго ждать. Но пришел без шампанского. Приложив палец к губам, знаками вызвал Павла из ложи.

— Может, ты меня убьешь, — начал он шепотом. — Но я не могу больше мучиться из-за тебя. Помнишь, когда мы познакомились, я предупреждал тебя о Татьяне. Не стоит она твоей любви. Грязная она, как и все бабы.

Павел не мог позволить произносить такие слова. Он схватил его за волосы, сжал их в кулак и подтянул к своим глазам. Стасик, взвизгнув, привстал аж на цыпочки.

— Если ты еще когда-нибудь посмеешь говорить о Татьяне в таком тоне, я тебя заставлю съесть собственные голубые яйца, — и после этой угрозы отпустил притихшего парня.

Но только Стасик ощутил под собой пол, как схватил Павла за руку и потащил за собой.

— Идем, сам увидишь. Я не хотел тебе показывать. Но лучше знать правду.

Павел нехотя последовал за ним. Они поднялись по лестницам на самую галерку и через низкую дверь с указателем — «Вход воспрещен» попали за кулисы на мостки с перилами, идущими по периметру всей сцены. Стасик объяснил, что раньше, когда не было автоматического поднятия кулис и ставок, рабочие сцены вручную, при помощи канатов и грузил поднимали по мосткам все тяжести.

— Нашел время проводить экскурсию, — проворчал Павел, но с интересом посмотрел вниз, где светлым пятном обозначилась сцена. По ней ходила Татьяна и что-то говорила партнерам.

— Сейчас все увидишь сам, — заверил его Стасик. Он повел его по скрипучим доскам, и они обошли сцену.

Павел увидел изнанку декораций. Стены из материи слегка просвечивались. Их поддерживали деревянные углы, прикрепленные к сцене. Возле одной двери, которая, как предполагалось, вела в ванную комнату, куда так часто пряталась Татьяна, из черных бархатных ставок был сооружен кабинет, в котором, очевидно, она переодевалась. Там стоял столик с зеркалом и двумя лампочками, стул и круглая вешалка с ее костюмами. Павел удивился тому, что Стасик, будучи «голубым», подглядывает с этой верхотуры за переодеваниями Татьяны.

— Зачем тебе это зрелище? — прошептал он.

— Еще чего! Мы здесь по другому поводу. Стой и жди.

В этот момент Татьяна выскочила со сцены через дверь и, плотно прикрыв ее, бросилась в кабинет, где быстро сбросила с себя одежду и натянула новую. При этом она громко пела, чтобы ее было слышно в зрительном зале. Павел с интересом наблюдал, как она переодевается. Это было намного интереснее, чем глядеть из ложи. Но когда она снова вернулась на сцену, развернулся и сказал Стасику:

— С меня хватит, на это я и дома могу посмотреть.

— Погоди. Помнишь то место в спектакле, когда она делает вид, что занимается в ванной любовью с одним из этих болванов?

— Что-то помню. Она там постанывает чересчур театрально.

— Вот-вот. Наберись терпения.

Эти слова мгновенно заронили в душу Павла страшные подозрения. Он заволновался. Задергался. Косо поглядывал на Стасика и старался убедить себя, что юноша наслушался каких-нибудь очередных сплетен. Но ничего не мог с собой поделать и до боли в глазах всматривался в черный четырехугольник внизу. И вдруг заметил, как в него быстро вошел какой-то мужчина.

Павел перегнулся через перила, словно хотел спрыгнуть прямо на плечи вошедшему. Стасик на всякий случай схватил его за фалды клубного пиджака.

Дальше произошло немыслимое. Татьяна юркнула со сцены в дверь, прикрыла ее и направилась в выгородку. Там ее поджидал парень, лицо которого сверху разглядеть было невозможно. Он помог ей раздеться и, пока она гляделась в зеркало, поправляя прическу, пристроился сзади и сильными толчками заставил ее визжать и кричать.

В зрительном зале раздался хохот. А Павел с ужасом вспомнил, что именно сегодня она отдавалась ему возле трюмо. В глазах у него потемнело. Значит, утром была всего лишь репетиция? Он отпрянул от перил и, прижавшись спиной к стене, потребовал:

— Веди меня вниз…

— Нельзя! Там ведь идет спектакль! — испуганно прошептал Стасик.

— Веди! Иначе спущусь без лестницы!

Стасик понял, что Павел не шутит, и послушно повел его вниз. Они спустились довольно быстро. Оттолкнув юношу, Павел бросился к черной выгородке. Влетел туда в тот момент, когда крепкий, с бычьей шеей парень застегивал брюки. Татьяна возилась с молнией на платье. Одной рукой Павел разорвал платье от декольте до самого пояса. А второй резко толкнул озадаченного его появлением любовника. Тот лишь слегка покачнулся и, не задумываясь, ответил сильным, но неточным ударом. Павел развернулся к нему. Не обращая внимания на крики Татьяны, бросился в атаку. Но не тут-то было. Противник принял боксерскую стойку и защитился от прямого удара. При этом сам сумел нанести встречный, скользнувший Павлу по челюсти. Граф понял, что перед ним не сопливый мальчишка и следует переходить на профессиональный язык. Черный пояс карате, полученный им два года назад в Японии, давал эту возможность. Еще мгновение, и он в прыжке взлетел с места и обрушил удар ногой на удачно заблокировавшегося парня. Противник отлетел в сторону, и выгородка, в которой они сцепились, развалилась, словно карточный домик. Теперь появилась возможность развернуться по-настоящему. Парень оказался приличным кикбоксером. Двумя махами ног он заставил Павла отступить и перешел в атаку. Огромные кулаки просвистели в воздухе рядом с головой. В ответ Павел резко подсек его и ударил локтем в солнечное сплетение. Противник, теряя равновесие, молотил воздух руками, но, зацепившись за стойку декорации, удержался от падения. Тяжело, прерывисто дыша, он рванулся снова к Павлу. Матерчатый щит, обозначавший стенку особняка, рухнул, и изумленные зрители, и так уже встревоженные шумом за сценой, увидели захватывающее зрелище — драку с использованием всех видов рукопашного боя. Один из актеров бросился разнимать дерущихся, но тут же был отброшен в сторону и заорал не то от боли, не то от испуга. Павел пошел в новую атаку. Он понял, что в данной ситуации придется биться до конца. Злость и уверенность толкали вперед. Его противник был на голову ниже. Но широк и мощен в плечах. На бычьей накачанной шее крепко сидела стриженая голова с решительными крупными скулами, перебитым носом и налитыми кровью глазами. Такой не уступит и спиной не повернется. Но был слишком тяжел, чтобы соревноваться в резвости и скорости с Павлом. Зато потрясающе держал удар. Его необходимо было измотать. А для этого пришлось расширять пространство. Не замечая ничего вокруг, стремясь подловить противника на встречном движении, они кружили друг перед другом и постепенно переместились на сцену, где был больший простор для действий.

Обалдевший помреж хотел дать занавес, но примчавшийся вечерний администратор схватил его за руку.

— Не смей! Чем больше свидетелей, тем лучше. Я пошел за милицией.

Павел начал очередную атаку и сумел обмануть кикбоксера. Удар ногой по почкам заставил того упасть на колени. Оставалось нанести еще один удар и добить противника. Но в этот момент на сцене появилось трое парней в кожаных куртках. В руках у них были автоматически выскакивающие железные дубинки.

— Воркута, мы здесь! — крикнул кто-то из них, и они быстро окружили Павла. Он резкими прыжками постарался добраться до портала, чтобы защитить спину. Его противник оклемался и наблюдал за дружками, загоняющими Павла, как волка. Он ждал, когда сможет нанести последний удар.

И тут из зала на сцену поднялись двое прилично одетых мужчин. Они небрежно расстегнули свои двубортные пиджаки, и никто из парней с дубинками даже пикнуть не успел, как оказались лежащими на покрытых половиком досках сцены. Павел, обрадованный неожиданной подмогой, бросился на своего противника. Но закончить драку им не удалось. Из-за кулис с автоматами в руках и черными шерстяными масками на лицах появились омоновцы. Быстро уложили всех участников драки на пол, рядом с приходившими в себя парнями, и приказали закрыть занавес.

Зрители молча потянулись к выходу и только в фойе принялись возбужденно обсуждать происшествие. Ни один человек не заикнулся о продолжении спектакля, и гардероб быстро опустел.

А на сцене началось разбирательство. Из всех кулис торчали головы работников театра. Первыми омоновцы увели парней в куртках. Обыск Павла и его противника ничего не дал. Оружия при них не было. Зато двое других участников драки в двубортных костюмах оказались вооруженными. Наручники мгновенно защелкнулись на их руках, и, подталкиваемые автоматами, они были отведены для дачи показаний в кабинет директора театра. После этого Павлу и Воркуте также нацепили наручники и оставили их сидеть на сцене.

Беззлобно врезав обоим пару раз по шее, омоновцы удалились. С задержанными остались милиционеры в ожидании команды сопроводить их в отделение милиции. Произошла какая-то заминка, в результате которой за ними долго никто не приходил. Наконец Павла и Воркуту провели к служебному входу. Там уже стояли те двое в двубортных пиджаках.

Неизвестно откуда взявшийся капитан милиции заставил встать всех четверых к стене, приказал выводить по одному и сажать в «газики».

В узком пространстве ментовской машины Павел оказался напротив мрачно пыхтящего Воркуты. Дверь захлопнулась, и их повезли в отделение.

— Сука, мне только в ментовку сейчас не хватает! — угрюмо ругнулся Воркута.

— Мне тоже нет резона, — согласился Павел.

— Что ж ты, падла, натворил?

— А ты?

— Она меня сама пригласила.

— Когда?

— Спектаклей двадцать уже.

— А ты?

— А мне что? Какая разница, где. Ах, черт, какая лажа. Так загреметь!

— Ладно, не дрейфь. Проехали. Залезь-ка ко мне в левый карман пальто.

— Что там?

— Да лезь. Не тяни время.

Воркута с трудом проник пальцами в карман и нащупал там связку ключей. С изумлением вытащил их.

— Откуда?

— Какая тебе разница? Давай открывай.

Воркута лихорадочно принялся подбирать ключ. Наконец, освободил руки Павла. Тот быстро справился и с его наручниками. После этого Воркута жестом приказал молчать и крикнул милиционерам, сидящим за решетчатым окном.

— Эй, начальник, глуши мотор. У тебя тут клиент помер.

Шофер ударил по тормозам. Через минуту двое сержантов открыли дверь и один из них заглянул внутрь. Резким ударом он был отброшен от машины, и оба задержанных выскочили на асфальт. Второй страж схватился за пистолет, но не успел им воспользоваться. Павел и Воркута рванули в ближайшую подворотню. Там они, перескочив через забор, оказались во дворе с выходом на другую улицу и без всяких прощаний разошлись в разные стороны.

Дома Павел обнаружил заплаканную Татьяну. Она сидела на кухне, пила водку и кому-то жаловалась по радиотелефону. Он остановился в дверях. Она его не видела. Павел не знал, с чего начать. Поэтому стоял и слушал.

— Представляешь, какой ужас! Мне ведь теперь невозможно появиться в театре! Да… да…да… Какая гордость?! Поклонники подрались. Но я-то здесь при чем? Один дурак зашел, когда я переодевалась, другой влетел за ним с кулаками. Почему у нас в театре нет охраны? Кто отвечает за безопасность актеров? Бедному Родику сломали ребро. У меня нервный срыв. Что? Не знаю, наверное, посадят. Но скорее всего откупится. Да, у него… Не боюсь. Я перед ним ни в чем не виновата. Если он начнет лупить всех моих поклонников, то по Москве ходить будет опасно. Дерется здорово, я и не ожидала. Ничего себе зрелище! Вот что нужно сегодняшнему зрителю. Да… да… Сидели как завороженные, чуть не аплодировали. А мы перед ними комедию ломаем. Правильно, нужно разогнать артистов, взять двух бугаев, и пусть друг другу кости ломают. Ах… не знаю. Сижу вот у него. Страдаю… Да пойми, я же его люблю. Ну и что? Откуда мне знать, почему этот дебил пробрался в мою переодевалку. Нет, конечно, я была уже одета. Что там у меня воровать… Короче, ужас. Пусть отменяют спектакли. У меня нервный стресс. Реклама мне? Ничего себе реклама! Американские продюсеры были на спектакле? А почему мне никто ничего не сказал? С такой дракой мы на Бродвее устроим шорох. А без драки не хотят? Значит, сам спектакль их не волнует? Хорошо, если Павел когда-нибудь вернется, я его попрошу повторить…

— Я вернулся, — спокойно вмешался Павел. Трубка чуть не выпала из рук Татьяны. Она с ужасом посмотрела на него своими глубоко посаженными широко раскрытыми глазами.

— Ты? — прошептала она. — Боже, какое счастье! — и бросилась к нему на шею.

Павел стоял не шелохнувшись.

— Как я испугалась!. Дурачок, такое устроить! Тебя отпустили из милиции? Откупился? Ну, расскажи… умоляю тебя. Котик мой, как я тебя люблю.

В ответ Павел чуть не ударил ее. Но сдержался. Освободился от объятий, сел за стол, налил себе водки, выпил.

— Откупился? — повторила Татьяна.

— Нет. Убежал.

— Как?!

— Ногами. Вместе с твоим любовником Воркутой.

— Каким Воркутой? — искренно удивилась Татьяна.

— Каким? Который тебя трахал там за загородкой!

— Не смей меня оскорблять! Какое ты имеешь право говорить мне такие гадости? Только человек с больным воображением может до такого додуматься. Приписывать мне какого-то Воркуту. Откуда мне знать, как зовут этого подонка? Я его видела первый раз в своей жизни. И, надеюсь, последний.

У Павла от возмущения перехватило дыхание. Если бы он не видел своими глазами всего, что происходило в черных загородках, он с легкостью позволил бы себя обмануть. Татьяна подошла сзади и стала целовать его шею, ухо и при этом шептать:

— Глупости, какие глупости… Разве после такого мужчины, как ты, можно думать о другом? Дурачок. Ты у меня единственный и самый лучший. Ну, скажи, зачем мне жить с тобой просто так? У меня своя замечательная квартира. Денег мне вполне хватает. С мужиками тоже нет проблем. К чему такая безумная ревность? Ну, зашел случайно какой-то дурак во время спектакля. Ну а я-то здесь при чем? Такую драку устроил. Не мог его побить после спектакля. Ты же мне карьеру перечеркнул! На всю Москву шум устроил. А я вернулась сюда. Ждать тебя и мучиться…

Павлу стало казаться, что действительно ничего не было. Руки Татьяны уже ласкали его тело, усталость свинцово разлилась по всем членам. Водка подействовала непривычно быстро. Но, встряхнув головой, он все-таки резко встал и развернулся к Татьяне. Она смотрела на него влюбленными доверчивыми глазами. Так, как когда-то смотрела в заплеванный зал кинотеатра в Прокопьевске.

— Не ври, — устало и без ненависти произнес Павел. — Меня Стасик провел по мосткам как раз к тому месту, где сверху видно все, что происходит в твоей переодевалке.

— Подонок… — печально произнесла Татьяна и села за стол. Налила себе водки, выпила и снова подняла на него глаза, полные слез. — Не знаю, что ты там видел, но у меня с этим парнем ничего не было.

Этим признанием она совсем сбила Павла с панталыку. Он вдруг понял дальнейшую бессмысленность их разговора. На любое его обвинение она будет отвечать обидой и враньем. Оставалось одно — взять ее за волосы и вышвырнуть на лестничную клетку. Но на это у него не было сил. В таком случае, пусть остается? Ведь она вернулась к нему… Было от чего растеряться. Павел теперь больше ненавидел Стасика, потащившего его на эти гадские мостки.

Татьяна тихо всхлипывала и казалась ужасно несчастной, одинокой, всеми покинутой. Павел не смог подавить в себе жалость. Он подошел к ней и дрожащей рукой погладил по волосам. Она схватила эту руку и покрыла ее благодарными поцелуями. У Павла что-то оборвалось внутри. Он понял, что не готов потерять Татьяну. Поэтому проще ей поверить.

— У тебя не будет неприятностей? — сквозь слезы спросила она.

— Вряд ли. Документов при себе у меня не было. Посижу немного дома.

— Можно, я побуду с тобой? Мне теперь в театре тоже появляться не следует… Давай отключим телефоны и устроим медовый месяц?

Павел ничего не ответил. Она встала и молча повела его в спальню. На этот раз ему не пришлось прикидываться безразличным. Татьяна впервые думала только о нем. И он был счастлив. Мрачный Воркута, пыльные кулисы, перипетии драки и побега уплыли куда-то в потемки памяти, как обрывки тяжелого сна.

А тем временем в другом конце города на Таганке в отдельном кабинете одного из многочисленных ресторанчиков шел не менее крутой разговор. Трое солидных пожилых мужчин допрашивали Воркуту. Он сидел, набычившись, и отвечал односложно. Больше других возмущался толстый лысый господин со шрамом от уха до подбородка:

— Тебе что было поручено?! Нет, повтори. Может, тебя послали трахать по углам артисток? Тогда мы должны тебе заплатить. За каждую палку отдельно!

— Кривой, да успокойся ты. Он же не дурак, все понимает, — пытался смягчить гнев лысого представительный мужик, похожий на министерского служащего.

— Ты, Петр Семенович, в наши дела не лезь. Я поручил ему ответственнейшее задание — обложить Дрессира. Держать его под колпаком, а он вместо этого стал трахать его любовницу. Так ежели б по делу, кто ж против? Но теперь-то полностью засветились. Еще неизвестно, как он из ментовской машины слинял. Не нравится мне этот граф.

— Графа не трожь. Он в порядке. А то, что драку устроил, понятно. Кому приятно, когда твою бабу трахают.

— Я не трахал, — проворчал Воркута.

— Заткнись! — цыкнул на него Кривой. — Что будем делать? Маркелов вернется в Москву и сразу узнает о драке в театре.

Петр Семенович явно не желал нагнетать атмосферу и, немного подумав, предложил:

— В каждой ошибке есть начало новых возможностей. Раз уж так произошло, пусть Воркута войдет в контакт с графом. Они теперь вроде как молочные братья. Думаю, сумеют помириться. И начнем потихоньку работать через графа. Он крутится везде и наверняка будет нам полезен.

— Понял? — обратился Кривой к Воркуте.

— Понял. Лучше бы решили его замочить. Вернее было бы.

— Ну, это уж, голубчик, не тебе решать, — возмутился Петр Семенович.

Все трое посмотрели на четвертого участника разговора, не сказавшего ни одного слова. Тот молча кивнул головой в знак согласия.

Глава четвертая

Маркелов возвращался в Москву с противоречивыми мыслями. Он так и не дал окончательного согласия Апостолосу. Слишком велик был риск. Из Греции подобные авантюры, очевидно, кажутся детскими играми. На Западе не понимают, что при всем бардаке, творящемся в России, со стороны ФСК и МВД идет жесткий контроль за каждой более или менее крупной сделкой, за передвижениями известных бизнесменов, за оборотом капитала. Поэтому провал операции равносилен подписанию смертного приговора. Стоит ли влезать в это дело? Маркелов давно перешел на легальный бизнес и любые трения с законом воспринимал болезненно. Хотя, конечно, был вынужден постоянно искать обходные пути.

Но с другой стороны, предложение Апостолоса завораживало своей масштабностью, размахом и огромными прибылями. С такими деньгами даже в Америке можно начать собственный строительный бизнес и навсегда забыть постылую родину с ее лагерной начинкой. Маркелову было над чем ломать голову. Он даже не заметил, как самолет приземлился в аэропорту Шереметьево. Лавр терпеливо ждал его у левого выхода.

— С благополучным возвращением, хозяин, — улыбаясь, приветствовал его верный друг.

— Да, Лавр, та еще поездочка! — проворчал Маркелов и в окружении возникших по бокам охранников поспешил сесть в подъехавший к стеклянным дверям черный «мерседес». Расположился на заднем сиденье в центре. Рядом с водителем устроился Лавр. Машина резко набрала скорость и выскочила на шоссе, ведущее к Москве. Тут же следом за ними последовал тяжелый «ниссан-потрол». Водитель «мерседеса» по приказанию Лавра попытался оторваться от подозрительного преследователя. Но внедорожник тоже прибавил скорость и постепенно начал сокращать расстояние.

— Пропусти его, — приказал Лавр шоферу. Тот послушно освободил левый ряд.

И вдруг из поравнявшегося с их машиной внедорожника раздались короткие автоматные очереди. Охранники накрыли своими телами Маркелова. Шофер, получив ранение в плечо, сбросил газ и резко затормозил. Лавр ударился головой о лобовое стекло. Из капота повалил белый пар. «Ниссан-потрол», проехав метров тридцать, тоже замер у обочины. Лавр повернулся к Маркелову.

— Порядок, хозяин?

— Да, — с трудом прохрипел Маркелов. У него от испуга перехватило судорогою горло.

— Выходим из машины, — приказал Лавр. — Я отведу хозяина в безопасное место, а вы прикроете нас. Стрелять на поражение.

— Погоди, — просипел Маркелов. В его ошеломленном сознании промелькнула пронзительная мысль, объяснявшая происшедшее.

— Набери Грецию. Телефон Яниса, — обратился он к Лавру.

— Какая Греция? Рвать надо! — воспротивился тот.

— Набирай, говорю!

Лавр судорожно схватил сотовый телефон и, с силой тыча пальцем, набрал отпечатавшийся в памяти номер. В трубке без промедления раздался ленивый голос Яниса, спросившего «кто звонит?» на чисто русском языке.

Маркелов вырвал трубку из рук Лавра.

— Янис, это Маркелов!

— С благополучным приземлением, Дрессир! — послышался в ответ напряженный голос бывшего сокамерника.

— Я принял решение. Передай господину Ликидису мое согласие.

— Очень рад! — прогремел на весь салон голос Яниса. — Приятной дороги до дома!

В трубке послышались короткие звонки. Лавр с недоумением посмотрел на Маркелова. Тот в ответ кисло улыбнулся и кивнул головой в направлении внедорожника. Буквально через две минуты «ниссан-потрол» мигнул габаритами и медленно исчез в сгущающихся сумерках. Лавр не задал ни одного вопроса. Он вызвал по телефону другую машину и «Скорую помощь» с обслуживающей его подстанции.

Но раньше них приехала милиция. Лавр вышел и долго что-то объяснял ментам. Они получили сведения о разборке и не очень активно хотели вешать на себя это происшествие. Поэтому, после солидной пачки долларов и заверений пострадавших, что у них претензий нет, менты покрутились и уехали, предварительно посоветовав собрать гильзы.

Пересев в подкатившую «вольво», Маркелов попросил отвезти его в санаторий «Подмосковье». Там в филиале бывшего санатория ЦК «Барвиха» он арендовал апартаменты для себя и еще два номера — один для охраны, другой для Лавра.

Ехали молча. Каждый по-своему переживал внезапное нападение. Маркелов не сомневался, что Янис получил приказ уничтожить его в случае отказа. Но почему он так поторопился? Судя по всему, Апостолос очень нервничает. В конце концов, Маркелов и без автоматных очередей согласился бы участвовать в сделке. Но теперь ему известен нрав новых партнеров. Придется увеличить охрану и быть чрезвычайно осторожным. На Янисе Маркелов мысленно поставил крест. Как бы дальше ни повернулись их отношения, одна из пуль в обойме ТТ, спокойно лежавшего сейчас на коленях Лавра, предназначена бывшему сокамернику. Довольный принятым решением, он посмотрел через стекло на полутемные московские улицы. На их грязные мостовые и тротуары валил густой крупный мокрый снег. Трудно было представить, что еще несколько часов назад он щурился от солнца, вдыхая соленый воздух приморского берега. Они въехали на охраняемую территорию пансионата. Миновали знак «Проезд запрещен» и направились прямо к небольшому барскому дому времен русского классицизма.

Это заповедное место высокопоставленные партийные бонзы приспособили для отдыха наиболее уважаемых и престарелых членов партии. Теперь ими здесь и не пахло. Зато сервис и комфорт остались на высоте. В этом доме, внутри отделанном мрамором, дубом и бронзой, Маркелову нравилось сочетание сталинской помпезности со всеми удобствами современных пятизвездочных отелей. Он вошел в свои апартаменты, состоящие из трех комнат, сбросил мокрые летние туфли и протянул ноги к электрическому камину. От влажных носков пошел пар.

Лавр налил в стаканы виски и, бросив лед, предложил выпить.

Маркелов пил мелкими глотками. Не глядя на Лавра, посвящал его во все подробности греческого проекта. Лавр слушал, не перебивая. Он вообще редко задавал вопросы. Но по напряжению, с которым замерла его рука, сжимающая стакан, Маркелов понял, что проект сразу захватил воображение помощника.

— Хозяин, так это же фантастические деньги! Или я полный фраер… — воскликнул он и постарался заглянуть в глаза Маркелову, чтобы понять его отношение к рассказанному.

— Сегодня нас обстреляли наши будущие партнеры, — в заключение сообщил Маркелов.

— Их можно понять. Слишком крупная игра. Но прощать такое западло, — без возмущения констатировал Лавр.

— Значит, ввязываемся?

— А чего тут думать?

— Риск велик…

— Разве это риск? — Лавр налил еще виски. — Есть будем? Позвоню, чтобы накрывали.

— Пусть принесут в номер, — распорядился Маркелов и задумчиво продолжил: — Раз ты такой азартный, возьмешь на себя всю подготовку. Я ни о чем не желаю знать. Мое дело построить звероферму. А что там будет под ней — твоя забота. Начинай подыскивать людей, связанных с Брянщиной. Депутатов каких-нибудь, денег не жалей, только чтобы народ не болтливый был. Затыкай им рот накрепко.

Он подошел к окну. Снегопад закончился. Снег шапками лежал на кустах, и они торчали из земли, словно мохнатые белые хризантемы. Как это все непохоже на Грецию… Маркелов задумчиво рассматривал внутренний дворик, освещенный слабым светом залепленных снегом фонарей, и, не отрываясь от ласкающего глаз пейзажа, неожиданно перескочил совсем на другую тему.

— Как поживает Ксана?

— Корзину цветов от тебя вынесли, — уклончиво ответил Лавр.

— И?

— И все.

— А моя просьба проконтролировать?

— Чего там контролировать! Уехала на «хонде» с каким-то сопляком…

Маркелов отошел от окна. Сел в глубокое велюровое кресло и прикрыл глаза. Лавр молча ждал его реакции.

— В театр больше денег не переводить. Потанцевала и хватит. Что еще интересненького в Москве?

Лавр не успел ответить, потому что открылась дверь, и на столике-тележке официантка ввезла обед. Она быстро и бесшумно сервировала овальный стол, накрыв его темно-зеленой скатертью и поставив красивый немецкий сервиз. Традиционные закуски, состоявшие из икры, рыбы, мяса, жульенов, овощей и котлет по-киевски, манили своей вызывающей свежестью. Как только официантка, пожелав приятного аппетита, выпорхнула из номера, Маркелов и Лавр молча, точно хищники, настигнувшие добычу, набросились на еду. На их зверском аппетите сказалось нервное напряжение последних часов.

Наконец, переведя дух и запив осетрину белым французским вином, Лавр с удовольствием поведал Маркелову о скандале, происшедшем в Татьянином театре. Маркелов слушал внимательно, без видимого интереса, но впитывал каждое слово.

— И граф сидит? — спросил он.

— Нет. Говорят, он умудрился в ментовской машине снять наручники и сбежать.

— С его руками неудивительно, — одобрительно заметил Маркелов. Он относился к графу как к фраеру. Но довольно снисходительно, впрочем, как и многие деловые люди столицы. — Надо же, граф умеет драться? Карате? Надеюсь, после этого порвал с Татьяной? Ох, бедный граф, он-то возомнил себя покорителем. На меня поглядывал свысока. Смотри-ка, годы идут, а Танька не меняется… У нее, должно быть, неприятности?

— Не знаю. В театре не показывается, — пожал плечами Лавр.

— А ты разузнай-ка, куда она делась. Есть у меня для нее одно заманчивое предложение, — Маркелов при этом потянулся и зажмурил глаза. Ему явно нравилась унизительная ситуация, в которой очутилась бывшая возлюбленная. Впрочем, почему бывшая? Маркелов никогда не признавался себе, но все его близкое окружение знало о незатягивающейся ране, нанесенной безжалостной рукой Татьяны. Лавр тактично обходил эту тему. Ему давно надоело выслушивать редкие, но длинные исповеди подвыпившего хозяина. Поэтому он засобирался в свой номер. Маркелов его не удерживал. Он впал в грустную сентиментальную задумчивость.

Через два дня состоялась его встреча с Татьяной. Неподалеку от офиса Маркелова, расположившегося в трехэтажном особняке на Петровском бульваре, был маленький с неприметным входом ресторанчик. Поначалу в нем был актерский клуб Малого театра. Но недолго артисты там гужевались, финансовые трудности заставили продать его другим хозяевам. В память об актерском прошлом на дощатых стенах ресторана остались висеть портреты и фотографии корифеев русской сцены. На втором этаже этого уютного, скромного и дорогого ресторана, куда гости приезжали только после телефонного заказа, расположились два маленьких ресторанных кабинета. В один из них скромно заглянула Татьяна. Маркелов был уже там и разговаривал по радиотелефону. Жестом он пригласил Татьяну войти. Официант тут же принес серебряное ведерко с двумя бутылками шампанского во льду и разрезанный ананас.

Татьяна царственным кивком головы позволила ему наполнить бокал и, не снимая песцового жакета, села на стул, закинув ногу на ногу. Маркелов продолжал:

— Шоу-круиз должен быть самым крутым! Конкурс будут транслировать на все страны Европы. Корабль дает греческая сторона. Неужели будем на наших галошах шлепать по Средиземному морю? Нет, ни за что! Никаких «Шота Руставели». Придется пересмотреть графики. Это международный конкурс. Самая большая реклама нашему бизнесу. Будет поддержка правительства, будет!

Он выключил телефон и весело посмотрел на Татьяну.

— Купил землю в Греции? — вместо приветствия спросила Татьяна.

— Зачем? — не понял Маркелов.

— Ты же хотел виллу строить там.

— Передумал. Лучше приобрету небольшой остров в Карибском море.

— Хочешь мне его подарить? — насмешливо спросила Татьяна.

— Почему бы и нет? Но до острова еще нужно доплыть… — с загадочной улыбкой ответил Маркелов. Он каждый раз попадал в ребяческую зависимость от требований Татьяны. Чем откровеннее она его унижала, тем с большим наслаждением ему хотелось бросать к ее ногам роскошные подарки. Он издевался над ней с помощью своего богатства. И что бы ни болтала Татьяна, какие бы гадости про него ни рассказывала, каких бы любовников ни имела, Маркелов был уверен, что она, в сущности, принадлежит ему. Татьяна это и не отрицала. Он решил не напоминать о случившемся в театре, хотя было бы приятно помучить ее легким презрением, которого она, несомненно, достойна. Поэтому начал с предложения.

— Мой греческий партнер хочет устроить шоу-круиз европейского уровня. Соберутся только самые крутые наши бизнесмены. Будет организовано нечто вроде симпозиума. А для молодых да ранних — школа бизнеса. Главным событием станет европейский конкурс супермоделей. Все права на эксклюзивный показ за нами и организация тоже. Это будет фантастический круиз. Придется вложить в него огромные деньги.

— Я уже не потяну на супермодель, — попивая шампанское, призналась Татьяна. — В постели фору им еще дам, а вот на подиуме — вряд ли. Жопа подвисает.

Маркелов рассмеялся неприятным кашляющим смехом. Он потрепал ее по широкой, напоминающей клешню, руке и подмигнул:

— Ошибаешься. С девушками соревноваться глупо. Я хочу предложить тебе стать президентом этого шоу-круиза и председателем жюри конкурса!

Глаза Татьяны сверкнули алчным блеском. Верхняя губа дрогнула, и ложбинка над нею покрылась капельками пота. Она неторопливо закурила, выпустила длинную струйку дыма и, стараясь оставаться насмешливой и независимой, уточнила:

— Не врешь?

— Ты же знаешь, тебе — никогда…

— Значит, потребуешь расплату. Какую?

— Подумай.

— А чего думать, котик? — криво усмехнулась Татьяна и распахнула песцовый жакет. — Хочешь прямо здесь?

Маркелов посмотрел на ее холеную шею, на белоснежно глянцевую кожу груди, свободно болтающейся под глубоким декольте вишневого вязаного платья, и элегантным жестом запахнул меха.

— Объедки с графского стола прошу не предлагать.

— Что ж с меня можно еще взять? — искренне удивилась Татьяна.

Маркелов не ответил. Он закурил «Ротманз», кликнул официанта, чтобы тот принес виски и загадочно уставился на Татьяну. Она смутилась.

— Тебе уже наверняка рассказали о моих неприятностях в театре. Я там не бываю… — неохотно начала она. — Этот граф полный кретин. Устроить драку во время спектакля! Такого за все существование театра не было. Тоже мне, Отелло! Какой-то мудак совершенно случайно забрел, когда я переодевалась. Ну и что? Разве это повод для срыва спектакля?

— Значит, граф любит тебя, — предположил Маркелов и неестественно громко вздохнул при этом.

— Любит, — согласилась Татьяна. — А что толку? Любовь мужчины — всего лишь его прихоть. Как меня можно не любить? Любой из вас тешит свое говенное тщеславие. Как же, трахает знаменитую артистку! Вокруг все завидуют. Потом всю жизнь будете хвастаться, что сама Татьяна N делала вам минет…

Она прервала свой обличительный монолог, потому что в кабинет вошел официант с бутылкой виски и легкой закуской.

— Может быть, Илья Сергеевич, вы у нас пообедаете?

— Погоди, тут серьезный разговор. Иди к черту.

Официант мгновенно удалился. А Маркелов налил виски, бросил кусок льда и сделал несколько глотков. Выдержав паузу, чтобы подчеркнуть важность и значительность момента, он спокойно и твердо произнес:

— Я хочу, чтобы ты вернулась ко мне.

— С ума сошел? — выпалила Татьяна и, спохватившись, виновато замолчала. Потом решила исправить невольную бестактность. — Зачем я тебе? Ты в полном порядке, такие девушки вокруг. Вон, говорят, Ксана пользуется успехом. Мужчинам в твоем возрасте следует увлекаться нимфетками. Молодые девки будоражат затухающую потенцию. Какой смысл со старой кошелкой начинать все сначала?

Маркелов налил себе еще виски и снова закурил. Он терялся перед откровениями Татьяны. Ее грубость и цинизм обезоруживали его, человека, прошедшего допросы, зону, жесткие разборки и вокзальных проституток.

— О мужчинах в возрасте у тебя примитивные представления. Они делятся на две категории. Те, которые с юности активно занимались бабами, с годами становятся все более избирательными. А другие, у которых в молодости возникали проблемы с этим делом, чувствуя, что жизнь уходит, начинают трахать всех без разбора.

— А… — протянула Татьяна. — Ты, конечно, из первой категории террористов?

— При чем тут я? Со мной все проще. Думаешь, мне не хватает ума, чтобы понимать, чего от меня хотят эти юные создания? Ошибаешься. Я не верю ни одной из них. Все хотят только денег. И от этого становится совсем тошно. А дамы постарше спят и видят, как бы склонить меня к браку, чтобы потом спать и видеть, как бы проводить меня на кладбище. Сейчас возникла новая категория невест, они, не успев выйти замуж, становятся вдовами и тут же высматривают следующего бизнесмена, на хвост которому уже сели киллеры.

— Боже, какие страсти преследуют богатого человека?! — съязвила Татьяна.

Маркелов не обратил внимания и продолжил:

— А ты способна любить бескорыстно. Вернее, самому хочется бросить к твоим ногам все, что пожелаешь…

Татьяна встала, подошла к Маркелову, поглядела в его глубоко посаженные маленькие глаза, подергала за нос и вдруг прижала его лицо к своему животу.

— Ошибаешься, котик, мне нужно так много, что ни один мужчина в мире не способен столько предложить. Но все равно, спасибо тебе за любовь. Пожалуй, я соглашусь пожить с тобой до тех пор, пока не начнет тошнить. Отдаю тебе должное, ты точно рассчитал время своего предложения. Я стану президентом твоего круиза. Пусть в театре покрутятся без меня, пусть Москва поскучает. На коленях приползут…

Маркелов принялся целовать ее платье.

— Ну, ну, котик… А что будем делать с графом? Его тоже жалко.

— Хочешь остаться с ним? — Маркелов резко отпрянул.

— Нет, нет, я его прогоню! — крикнула Татьяна и засуетилась. — Котик, мне пора. Дай мне всего два дня. Это немного. Будь мужчиной, ты же знаешь, я не люблю, когда начинается мелодрама.

Она выскочила из ресторанного кабинета раньше, чем Маркелов опомнился и захотел поцеловать ее на прощание. Он подошел к окну и увидел, как она села в такси.

Тем временем Лавр пригласил в кабинет маленького сухонького человека с бледным лицом и острым коротким носом, делающим его похожим на воробья. Редкие волосы его были перекинуты справа налево, прикрывая плоскую лысину. Он был в пальто с каракулевым воротником, в руках держал серую шляпу. Зоркими глазами в красных прожилках пришедший быстро обшарил кабинет и, как только Маркелов повернулся, впился в него напряженным взглядом.

— Я — депутат Государственной думы, Василий Васильевич Правоторов.

— Маркелов, Илья Сергеевич, президент фирмы «Интеркрона».

Они обменялись рукопожатием, и Правоторов резко отдернул руку.

— У меня не так много времени. Я надеюсь, здесь мы встречаемся по делу? — он перевел свой цепкий взгляд на бутылки, стоящие на столе.

— Хочется верить, — пожал плечами Маркелов и приказал Лавру: — Скажи, чтобы убрали. Пусть принесут кофе и минералку.

— Я пью чай, — наставительно сообщил Правоторов.

Лавр вышел. Они молча ждали прихода официанта. Маркелов пытался угадать, кем был его новый знакомый до депутатства. Больше всего он походил на начальника первого отдела какого-нибудь «почтового ящика». Тот, в свою очередь, настороженно посматривал на Маркелова и важно переводил взгляд на свою шляпу.

— Думаю, вам стоит раздеться, — обратился к нему Маркелов.

Правоторов молча, с достоинством снял свое тяжелое пальто, шерстяной шарф и аккуратно перекинул через спинку стула. На его сухонькой фигуре мышиного цвета костюм напоминал скорее какую-то школьную форму. Он сел и скрестил ноги под стулом. И никак не отреагировал на появление официанта. Тот быстро убрал бутылки и подал кофе, чай и пирожные.

— Василий Васильевич, — обратился к депутату Лавр. — Будем считать разговор со мной предварительным. Я понял так, ваше согласие сотрудничать с нами имеется. Остается договориться об условиях. Или как?

Правоторов взглянул на Лавра с удивлением. Нахохлился. Потом вскинул голову и резко сказал:

— Ко мне многие обращаются с просьбами. Ими занимаются мои помощники. Я хотел бы услышать предложения от, так сказать, первого лица, — он перевел взгляд на Маркелова и продолжил: — Это ведь вы хотите арендовать землю под звероферму?

— Среди многих проектов нашей фирмы есть и такие, — уклончиво ответил Маркелов и тут же прямо спросил: — А вы из Брянской области?

— Не совсем. Но там меня неплохо знают.

Маркелов старался настроить себя на рабочий лад. Его раздражал этот чинуша. Еще больше он злился на Лавра, не сумевшего самостоятельно решить все вопросы. Поэтому принялся жевать пирожное.

Правоторов напряженно сжал губы и уставился в окно. Должно быть, он уже привык к заискиваниям и почету. Здесь этим не пахло. И он несколько растерялся. Всем своим видом желал подчеркнуть, что таких, как Маркелов, в одной Москве пруд пруди и что заручиться поддержкой депутата не так-то просто. Но Маркелов продолжал есть пирожное. Опускаться до разговора с Лавром депутату не хотелось. Поэтому Василий Васильевич решил поговорить о себе.

— Я давно работаю в разных эшелонах власти. Когда-то начинал с сельсовета. Так что народ меня знает и ценит мои качества. Это здесь, в Москве, некоторые депутаты иногда производят впечатление болтунов. Но на периферии совсем другое отношение. Каждый руководитель старается заручиться поддержкой. Я много езжу по стране. Общаюсь с народом, знаю о многих проблемах. В том числе и на Брянщине. Вот, ваш товарищ меня все больше о радиационных пятнах выспрашивал. А ведь это вопрос государственный. Кто ж на него просто так ответит? От меня в области секретов нет. А с такими, как вы, и разговаривать не станут. Москвичей вообще в глубинке недолюбливают. Толку-то от вас мало. Норовите сорвать свой куш и исчезнуть… Так что, если серьезно решили строить и нуждаетесь в земле, давайте относиться с должным уважением к власти. Мне нет смысла даже начинать какие— то разговоры без четких гарантий. Я человек прямой и желаю принимать участие исключительно в крупных и надежных проектах. Поэтому потрудитесь еще раз убедить меня в необходимости вам помогать.

Маркелов чуть не рассмеялся. Из этой пространной речи он понял, что Василий Васильевич давно промышляет мелким взяточничеством. Но дорвавшись до кресла депутата, решил набить себе цену. Ну что ж, такого покупать — одно удовольствие. Он ведь собрался проглотить гораздо больше, чем его тщедушный организм способен переварить.

Маркелов отодвинул чашку и, закурив сигарету, небрежно поинтересовался:

— Какие ваши предложения?

— Мои?! — неожиданно для всех взвизгнул Правоторов. — Это вы мне должны делать предложения! А уж я буду решать, стоит оказывать вам поддержку или нет.

Маркелов внимательно посмотрел на депутата и медленно, с небольшим нажимом произнес:

— С того самого момента, когда вы, Василий Васильевич, впервые осмысленно или по неосторожности дали согласие помогать нам, вы начинаете подчиняться нашим требованиям и выполнять наши указания. Ясно?

Правоторов мгновенно побледнел и обернулся к Лавру, взглядом ища у него спасение. Но тот лишь кивнул головой, подтверждая услышанное.

— Если вам что-нибудь не понравилось в моем объяснении, мы готовы рассмотреть размер компенсации за потраченное на нас время.

— Вы из ФСК? — почти шепотом спросил Правоторов.

— Нет. Мы не связаны с государством. Мы просто бизнесмены. И не любим, когда кто-нибудь знает о нас больше, чем хотелось бы. Давайте сразу решим — вас интересуют деньги?

— Какие? — растерянно спросил Правоторов. Спесь он явно утратил.

— Любые.

— Вы на что намекаете? — снова взбодрился Василий Васильевич, решив овладеть ситуацией.

— Я намекаю? — удивился Маркелов. — Еще чего! Вам предлагают помочь нам и получить за работу очень приличные деньги. И хватит тратить время на изображение невинности. Любая разумная сумма, обозначенная вами, нас устроит. У меня нет времени на торговлю.

Лавр тревожно взглянул на депутата. Он ждал от него истерики или воплей о неподкупности. Решил, что тот сейчас же сорвется бежать на поиск ментов, и был готов применить силу. Но Правоторов вдруг как-то скрючился, словно его прихватил живот, и пальцами правой руки постучал по фалангам левой.

— Значит, так, — резко начал он. — Десять процентов от стоимости сделки за посредничество. Десять тысяч долларов за секретную карту радиационного загрязнения района. И в дальнейшем каждый год мой процент от прибыли.

— И все? — улыбнулся Маркелов.

— Я чего-нибудь не учел? — в бесцветных глазах депутата мелькнул желтый огонек.

— Да. Процент за молчание. Я очень болезненно реагирую на любую утечку информации. Доверьте мне самому определить эту сумму, думаю, так будет лучше для всех.

Правоторов встал и по-военному четко произнес:

— Считайте, что вы меня уговорили. К концу недели мы встретимся, и вы сами определите по карте место для строительства.

— Что ж, приятно было с вами познакомиться, Василий Васильевич. Успеха вам в вашей трудной государственной деятельности, — вежливо улыбаясь, протянул ему руку Маркелов.

— Спасибо, Илья Сергеевич. Вы бизнесмен нашей российской закалки. Мой помощник позвонит вам. До свидания.

Лавр пошел провожать депутата, а Маркелов понял — игра началась. И порадовался тому, что Татьяна будет в эти нелегкие месяцы рядом с ним.

Глава пятая

— Почудили и хватит, — ответила Татьяна на вопрос Павла, куда она собирается.

Он лежал на диване и занимался гимнастикой пальцев. Татьяна нервно ходила по комнатам, собирая свои вещи. Павел наблюдал за ее широкими бедрами, обтянутыми белыми колготками. В них заключалась неистребимая животная сила этой женщины. При любом движении они нервно вибрировали. Свободная кофта скрывала ее немного выпиравший живот, а стройные ноги придавали легкость и сексуальность всей фигуре. Павел медлил с реакцией на ее очередной каприз. Он прекрасно понимал, что так просто Татьяна уйти не сможет. Ей, как актрисе, необходим эффектный финал. Поэтому она так нервно и бестолково собиралась. В душе графа боролись разные чувства. Вялость некоторых эмоций убеждала его в необходимости расставания. Их отношения в любом случае обречены на разрыв. Так пусть он произойдет по ее вине. Уходить самому всегда приятнее, но зато, когда уходит женщина, она тем самым снимает с души мужчины груз ответственности.

Татьяна явно надеялась на бурную сцену с мольбами, клятвами, ревностью. Но граф молчал. От обиды она запела низким грудным голосом: «Бедному сердцу так говорил он… Но не любил он… нет, не любил он… меня…»

Создавалось впечатление, будто Татьяна репетирует какую-то глупую пьесу. Устав крутиться по квартире, она подошла к каминному зеркалу в нарядной позолоченной раме, висящему напротив холла, где на диване лежал Павел. Широко расставив ноги в белых колготках и черных лаковых туфлях на высоких каблуках, она встала перед зеркалом и, уткнувшись в него, стала разглядывать свое лицо.

Как только Павел увидел на ней концертные туфли, он понял, что до настоящего ее ухода еще далеко. Напоследок она решила разжечь в нем очередной вулкан страсти. И надо сказать, сопротивляться этому было практически невозможно. Но Павел решил на этот раз переиграть знаменитую артистку. Если она действительно собралась уходить, он к ней и пальцем не притронется. Пусть выворачивается наизнанку. Исполняет стриптиз, танец живота, стонет от возбуждения. Может же он позволить себе такую роскошь и не дать ей ни капли наслаждения.

Татьяна начинала заметно распаляться и нервничать. Ее оскорбляло его показное невнимание.

— Ты понял, что я ухожу? — спросила она, крася губы.

— У тебя концерт? Или с дочерью что-нибудь случилось? — безразлично спросил он, хотя сердце билось учащенно и низ живота налился свинцовой тяжестью от возбуждения.

— Концерт?! Да благодаря твоей драке меня никуда не приглашают! — яростно воскликнула она. — Я ухожу навсегда. Вызови свое такси, и пусть шофер снесет в машину вещи.

— Хорошо. Куда тебя везти?

— Не твое собачье дело!

— Согласен. Но таксисту это нужно знать.

Татьяна замолчала. Павел прикрыл глаза и постарался расслабиться. По стуку ее каблуков он понял, что она ушла в спальню. Потом туфли с шумом полетели в стенку. Раздались всхлипывания. Далее, шлепая босыми ногами, Татьяна прошла на кухню и с хлопком открыла бутылку шампанского. Когда Павел все же открыл глаза, то увидел Татьяну в пеньюаре, надетом на голое тело. Она отхлебывала из бутылки шампанское.

— Специально издеваешься надо мной? Да? Тебе все равно, почему я ухожу и к кому? Да? Ты попользовался мною и решил, что достаточно. Пусть мотает на все четыре стороны! Офелия, иди в монастырь! О какой любви может идти речь? А я ведь поверила…

Татьяна прервала свой гневный монолог и долго пила шампанское. После чего раскраснелась и, сверкая ошалелыми глазами, продолжила:

— На коленях умолял, обещал бросить к моим ногам горы драгоценностей. Молол какую-то ерунду о своих чувствах, и я, наивная одинокая женщина, поверила. Погубила свою карьеру, осталась без театра, стала посмешищем всей Москвы и, конечно, больше тебе не нужна! Теперь ты, как аристократ, возлежишь на диване, а я, как плебейка, убираюсь прочь!

— Чего ты хочешь? — не выдержал Павел. Он знал, что нельзя вступать с ней в диалог. Но слышать подобное было выше его сил.

— Я хочу?! — взревела она, и пустая бутылка из-под шампанского полетела в его сторону. Но мягко упала, ударившись о кожаную подушку дивана.

— Послушай, бросай ты эти актерские штучки. Живи проще. Неужели тебе со мной плохо? — настроившись на философский лад, спросил Павел. Он сам не мог решить, какой из вариантов лучше. Головой понимал — пусть уходит, но тело и душа противились этому. Он уже не способен ни единого дня пробыть без нее. И сейчас, когда в любой момент он может овладеть ее разгоряченным телом, не так просто разыгрывать безразличие. Но что произойдет, если она действительно уйдет? Он же будет кататься по полу, снедаемый страстью, желанием, ревностью и ненавистью к себе.

— А ты возомнил о себе нечто грандиозное? — продолжала кричать Татьяна. — Супермен, плейбой! Думаешь, в постели нет тебе равных? Размечтался! Да у меня сотни мужиков были лучше, чем ты. Пощупай, пощупай свой член. Разве этим огрызком можно осчастливить женщину? Тебе лучше в гомики податься. К твоему другу Стасику в объятия. Можно подумать, я не знаю, какие у вас с ним отношения. Ты же двустволка! От тебя, кроме СПИДа, ничего не дождешься.

Надо отдать должное Татьяне, уж коль она решала унизить мужчину, то добивалась этого любыми способами. Павел знал об этом и смеялся над ее рассказами о других. Но услышав о себе такую чудовищную ложь, мигом сообразил, что уже сегодня вечером, как только Татьяна дорвется до телефона, все ее подруги и знакомые начнут удивляться и охать, узнав о голубой связи графа Нессельроде. Он не выдержал. Подскочил с дивана, рванулся к Татьяне. Этого-то она и ждала. И сразу залепила ему звонкую тяжелую пощечину.

— Мерзавец, гомик!

Павел обалдел. Он никогда не бил женщин. Но Татьяна его провоцировала. Пришлось с силой оттолкнуть ее. Несмотря на достаточный вес, она взмахнула руками, отлетела к входным дверям и ударилась о дверную бронзовую ручку головой. Ее тело беспомощно сползло на коврик. Павел замер в растерянности. В голове мелькнуло: «Неужели убил?». Подбежал к Татьяне. Нагнулся над ней.

Она глаза не открыла, зато оттопырила губы. Павел припал к ним. Долгий поцелуй закончился ее признанием:

— Я возвращаюсь к Маркелову…

Павел отпрянул от раскинувшегося в сексуальной позе тела… Его трясло. Желание и ненависть боролись в нем. Татьяна попыталась приласкать его. Но после услышанного прикосновение ее вызывало отвращение. Татьяна хотела уйти к другому, сознавая, какую мучительную боль причиняет графу. Он решил не дарить ей такую радость. Поэтому встал и вернулся на диван.

— Когда будешь уходить, захлопни дверь! — крикнул он.

Татьяна не пошевельнулась. Лишь раскинула в стороны ноги и застонала. Она уже никуда не собиралась. Павел встал, подошел к ней, переступил через соблазнительное тело и отправился в кухню. Там он достал бутылку водки, налил себе рюмку и залпом выпил. Мозг работал туго. Но образ Маркелова, презрительно курящего «Ротманз» у окна гримуборной, настойчиво возникал перед глазами. Павел не хотел верить, что так запросто разбивается его юношеская мечта. Он готов был признаться в единственном бессмысленном чувстве к Татьяне, но язык не поворачивался.

«Пусть уходит! Пусть идет к нему… Б… Она же сама смеялась над ним. Говорила, что Маркелов — импотент! Сука…» — подумал Павел и выпил еще.

К нему молча подошла Татьяна. Села на стул. Налила себе рюмку.

— Ладно, граф, какое мне дело — голубой ты или нет… В тебе нет другого. Основы. Маркелов способен поставить меня на пьедестал. Сегодня он хозяин жизни. А ты никогда не будешь хозяином. Ты — пена. Классный импортный пенящийся шампунь. С тобой хорошо в ванной. Но вместо шубы ты не годишься. Даже если выиграешь миллион… Я — актриса, ты — игрок. Оба мы ненастоящие. Прости меня. Если хочешь — люби. А хочешь — ненавидь. Я в твоей биографии останусь не худшей страницей.

Она выпила. Чихнула несколько раз подряд и пошла собираться. Деревянной рукой Павел нащупал радиотелефон. Вызвал такси. И больше не шевельнулся, пока захлопнувшаяся входная дверь не оповестила об уходе из его жизни единственной всепоглощающей любви.

Несколько дней Павел находился в запойно-депрессивном состоянии. Он отключил телефоны. Не откликался на звонки в дверь. Не подходил к разукрашенным морозом окнам. Впопыхах Татьяна забыла некоторые свои вещи. Он целовал их, вдыхая сохранившийся запах. Дальнейшая жизнь представлялась ему сплошной черной дырой. В ней не было ничего, кроме бессмысленного одинокого существования. В его воспаленном мозгу вдруг зародилась спасительная мысль: «А что, если Татьяна наврала о Маркелове. Просто решила напоследок сделать ему больно?» В груди затеплилась надежда. Он схватил телефон и набрал домашний номер Татьяны.

Ответила ее дочь. На вопрос «где мама?» заявила, что ей наплевать, где она, но скорее всего сегодня днем будет на какой-то презентации в Центре международной торговли. Окрыленный возможностью увидеть Татьяну, Павел потащился в ванную комнату. Там он долго отмокал в прохладной воде и предавался возвращающим к жизни мечтам. Он тщательно побрился. Уложил феном волосы и занялся своим гардеробом. Чаще всего граф надевал свой элегантный клубный пиджак с бронзовыми пуговицами и серые довольно широкие брюки. В этом наряде его худая фигура приобретала некоторую массивность и благодаря высокому росту значительность. На фоне белой батистовой рубашки изысканно выделялся плотный бордовый галстук. В таком виде он впервые предстал перед Татьяной и поэтому решил одеться так же.

Ровно в семнадцать ноль-ноль такси подвезло графа Нессельроде к стеклянному подъезду «Интерконтиненталя». Возле распахнутых дверей стояли охранники в пятнистой форме и несколько официально одетых молодых людей с озабоченными лицами.

— Передайте кому-нибудь из устроителей, что приехал граф Нессельроде, — небрежно обратился к ним Павел.

— Подождите, сейчас пройдут приглашенные из аппарата президента, — строго ответили ему.

Действительно, в проходе появились узнаваемые лица высокопоставленных чиновников, привыкших красоваться на телевизионном экране и всяческих презентациях. Один из них посмотрел в сторону Павла и воскликнул:

— Граф, какая встреча! Вы еще в Москве? Послушайте, я вас днями разыскивал. У меня возник странный казус в покере, — он подошел к Павлу, взял его под руку и увлек за собой мимо остолбеневших охранников.

Благодаря столь красноречивой поддержке Павел очутился в самом центре внимания. Вокруг толпились знакомые и незнакомые ему банкиры, бизнесмены. Возле них блистали молодостью, красотой и дорогой косметикой любовницы, высокомерно поглядывавшие по сторонам. Павел искал взглядом Татьяну, при этом довольно путанно объясняя президентскому чиновнику его карточный промах.

Сначала Павел увидел Маркелова. Он, как всегда, курил в некотором отдалении и в полном одиночестве. Черный шарфик, выбивавшийся из раскрытого ворота рубашки, придавал ему некую богемную театральность. Глубоко посаженные глаза смотрели из-под густых седых бровей куда-то в сторону. Павел поглядел туда же. Возле стола с напитками в бирюзовом коротком платье пила шампанское Татьяна. Рядом с ней стоял невысокий мужчина. Павел узнал в нем известного шоумена Леонида Леонтовича. Они о чем-то оживленно беседовали и громко смеялись. Павел ни разу за все время их знакомства не видел Татьяну в мини-юбке. Обычно она надевала стильные платья, облегающие грудь и расширяющиеся от бедер до колен. Сегодня юбка едва прикрывала ее мощные ляжки в бледно-розовых колготках. Это выглядело откровенно вызывающе. Высокие розовые ботинки, зашнурованные до икр, вносили в ее облик нечто подростковое. Каштановые волосы волнами свободно спускались на плечи. Она ими часто встряхивала в такт своему смеху. Павел заметил множество мужских оценивающих взглядов, направленных в ее сторону. Остальные дамы в более строгих и дорогих нарядах казались по сравнению с Татьяной излишне чопорными и зажатыми.

Павел решил подойти к Маркелову. Тот встретил его печальной улыбкой. И вместо приветствия спросил впрямую:

— Говорят, граф, вы сменили сексуальную ориентацию?

— Врут. Скорее всего, такие сплетни распускают брошенные мною женщины, — спокойно ответил Павел и, в свою очередь, поинтересовался:

— Вы один или с дамой?

— Я всегда один, — соврал Маркелов. Он приехал с Татьяной, но не очень хотел светиться рядом с ней. Пусть окружающие продолжают думать, что между ними все те же приятельские отношения бывших любовников. Маркелов хорошо знал нравы московской тусовки. Хочешь избежать лишних разговоров, не следует делать резких поворотов. Но появление графа осложняло ситуацию. Он ведь наверняка начнет выяснять отношения с Татьяной. Хотя Маркелов и не исключал, что такой легкомысленный прожигатель жизни, как Нессельроде, возможно, сам с удовольствием поставил крест на романе с ней. В конце концов, она ему почти прилюдно изменила. Это несколько успокаивало Маркелова, ему хотелось понаблюдать со стороны за дальнейшим поведением графа.

А тот, в свою очередь, очень надеялся убедиться, что Маркелов действительно одинок.

Они еще немного постояли вместе, разговаривая о пустяках. Маркелов рассказал о хозяевах презентации — крупной строительной фирме «Государыня», получившей подряд на строительство международного бизнес-центра в Крылатском. Павел пожаловался на материальную стесненность и спросил, не собирается ли кто-нибудь в ближайшее время играть по-крупному. Маркелов пообещал узнать и сообщить. Сам он с графом предпочитал за один игральный стол не садиться. Исчерпав тему разговора, они еще немного помолчали и разошлись.

Павел принялся осторожно наблюдать за Татьяной. Маркелов за ним. А ей, судя по всему, было наплевать на обоих. Она продолжала хохотать над шутками Леонтовича. Он их выдавал с унылым выражением лица, которое придавали ему седые свисающие углами усы и усталые глаза в обрамлении пушистых бесцветных ресниц. Казалось, Татьяна полностью поглощена своим собеседником. Поэтому Павлу ничего не осталось, кроме прослушивания торжественных речей в другом конце зала.

Организаторы презентации решили не испытывать терпения гостей и, быстро отчитавшись в своих успехах и дальнейших планах, пригласили всех на фуршет.

В мгновение ока официанты заставили длинные столы блюдами с изысканными закусками. Народ с тарелками повалил к горам деликатесов. Павел прошел стороной к Татьяне и окликнул ее. Она была настолько увлечена устрицами, что не сразу смогла оглянуться. Высоко подняв тарелку с моллюсками, повернулась к нему и крикнула:

— Принеси шампанское!

Павел покорно поспешил к барменам, наливавшим напитки. Когда он вернулся с двумя полными фужерами, Татьяна вовсю глотала устриц. И еще умудрялась кормить ими стоявшего рядом Леонтовича.

— Что случилось, граф, вы сегодня без венка из прекрасных дам? — участливо спросил шоумен. — Может, вас заинтересуют мои мартышки? Они сегодня как на подбор. Или вы разочаровались в женщинах?

Услышав это, Татьяна прыснула от смеха и чуть не подавилась устрицами.

Если бы лицо Леонтовича не выражало вселенскую скорбь, а в глазах не теплилось искреннее человеческое сочувствие, Павел не простил бы ему двусмысленности вопроса. Но в данном случае лучше было отшутиться.

— Я в ближайшее время планирую крупную игру. А вы сами знаете, карты не любят тех, кому везет в любви.

— В таком случае, не завидую вашим партнерам.

Павел взглянул на Татьяну. Она демонстративно прятала глаза. Можно было бы продолжать этот светский треп и понаблюдать за ней и Маркеловым. А какой смысл? Давать лишний повод для сплетен? Нет, лучше попытаться снова поговорить с ней. Так решил Павел и резко попросил Леонтовича:

— Леня, пойди проконтролируй свой гарем, а мы пока поговорим.

Шоумен понимающе улыбнулся уголками полных губ и отошел раньше, чем Татьяна успела схватить его за рукав.

— Ну? — начал Павел.

— Баранки гну… — зло ответила она. — Пришел изводить меня претензиями? Или у тебя из квартиры что-нибудь пропало?

— Ты здесь одна?

— А тебе какое дело?

— Хочу, чтобы вернулась ко мне. Хватит дурить. Я же тебя люблю.

Татьяна помахала пустой тарелкой и с раздражением заявила:

— Пока ты мне голову морочишь, все самое вкусное сожрут! — и, отвернувшись, поспешила к столам, трещавшим от штурма завсегдатаев презентаций.

Павел пошел за ней. Он ничего не замечал, кроме ее каштановой копны волос и обнаженных покатых плеч. А совсем рядом Маркелов переговаривался с Лавром, наблюдая за бесплодными усилиями своего соперника. Речь шла о новой встрече с депутатом Правоторовым. Не меняя тона, Илья Сергеевич спросил:

— Как ты считаешь, граф долго собирается путаться под ногами?

— Ровно столько, сколько ты собираешься ему позволять это, — философски заметил Лавр, медленно пережевывая копченую поросятину.

— Я думал, он умнее. Так здорово играть в карты, просчитывать любую игру, а в жизни блуждать в трех соснах. Даже как-то жалко. Объясняться с ним глупо, подумает, что ревную… Меня он не раздражает… а Татьяну его наскоки, сам видишь, нервируют. Ей нужен покой. Пожалуй, стоит оградить, а?

Лавр продолжал жевать, наблюдая, как Павел старается удержать Татьяну возле себя. Их со всех сторон толкали, и она вертела головой, явно высматривая Маркелова. Скандал мог разразиться в любую минуту. Поэтому, проглотив последний кусок мяса, Лавр вытер салфеткой жирные губы и поинтересовался:

— Его как? На время или насовсем?

— Решай сам. Я графьев из Баден-Бадена сюда не приглашал.

— Ладно, хозяин. Больше ты его не увидишь, — кивнул головой Лавр и направился к Леонтовичу, скучающему в стайке высоченных девиц.

— А вот и любимец женщин Лаврентий Павлович, — серьезным тоном представил его шоумен.

Девушки не поняли смысла шутки и оценивающими взглядами пробежали по толстым лацканам зеленого кашемирового пиджака подошедшего. Лавр взял Леонтовича под руку и, не извиняясь, отвел его в сторону.

— Леонид, хозяин попросил помочь нам в одном деле. Раз ты у нас круизом заведуешь, помоги организовать на его борту крупную карточную игру. Нужно заинтересовать настоящих картежников. Попробуй сейчас, когда начнется концерт, сыграть с графом Нессельроде и с одним кадром из аппарата президента.

Леонтович с сожалением посмотрел на Лавра, вздохнул и прикрыл глаза белесыми пышными ресницами.

— Шутишь? Мне с ним играть все равно, что заниматься благотворительностью. Лучше раздать деньги сиротам.

Лавр достал из кармана пиджака кожаное портмоне с медными углами и протянул ему.

— Здесь десять штук. Можешь проиграть все.

Длинные концы седых усов на лице Леонтовича вяло зашевелились. Не беря портмоне, он безо всякого энтузиазма спросил:

— А вдруг выиграю? Мне будет морально трудно расстаться с такой суммой.

Лавр без дальнейших уговоров вложил ему в руку портмоне и похлопал по плечу.

— Не дрейфь, не выиграешь, — и быстро отошел к компании президентских чиновников.

Леонтович открыл кошелек, потрогал пальцем пачку долларов, пожал плечами и спрятал в карман. Он привык к просьбам совсем иного характера. К тому же играл довольно редко.

Павел уже не рассчитывал на согласие Татьяны ехать к нему. По всем правилам следовало бы развернуться, прихватить одну из мартышек Леонтовича и удариться в забубенный загул. Но какая-то неведомая сила не позволяла ему отойти от нее. Жутко короткое платье, едва прикрывавшее мясистые ляжки в розовых колготках, вместо отвращения вызывало в нем животную страсть. Он не мог совладать с собой и постоянно хватал ее за руку. На запястье Татьяны появились фиолетовые синяки. Она в ответ говорила ему всякие гадости. Но почему-то ни разу не заявила, что пришла сюда с Маркеловым. Более того, намекала на какие-то отношения с Леонтовичем. Такой поворот совершенно не укладывался в голове Павла. Но он не замедлил бросить в сторону шоумена несколько полыхавших ревностью взглядов.

Благодаря своему росту граф имел возможность наблюдать за передвижениями всех своих потенциальных соперников. Увлеченный этим занятием, он поначалу не понял, чего хочет от него тот самый чиновник, который провел его на презентацию.

— Граф, надеюсь, вы не откажете мне в просьбе сыграть партию. Пока дамы будут наслаждаться эстрадой, мы вполне управимся.

С губ Павла чуть не слетела брань. Насилу себя сдержал, понимая значение человека, обратившегося с неуместной просьбой. Но когда чиновник тихим вежливым голосом добавил, что третьим будет Леонтович, Павел грубо притянул Татьяну к себе и выразительно взглянул в ее глаза. Она дернулась в сторону и по-хозяйски ответила:

— Леонтович с тобой играть не будет. Я ему не позволю. Из гуманных соображений.

В ответ Павел незамедлительно протянул руку чиновнику и ответил на крепкое рукопожатие.

— Согласен, — при этом он силился вспомнить, как зовут будущего партнера, но не вспомнил и воспользовался старым проверенным способом — обратился к Татьяне: — Познакомься, это всеми уважаемый человек…

— Олег Степанович, — поспешил представиться тот и с жаром поцеловал протянутую ему руку с зажатой между пальцами сигаретой.

— Пойдемте, Олег Степанович, я к вашим услугам, — сухо предложил Павел.

Они разыскали Леонтовича и в сопровождении хмурого молодого человека с уголовной внешностью отправились в одну из предназначенных для переговоров комнат. Мягкий рассеянный свет, пробивавшийся сквозь матовый стеклянный потолок, освещал широкий овальный стол в окружении высоких кожаных кресел. В полной тишине монотонно шуршал кондиционер. Сопровождавший их молодой человек быстро организовал кофе, коньяк, конфеты и орешки. Поставил на стол настольную лампу с широким белым абажуром, положил две колоды нераспечатанных карт, листы бумаги и ручку.

Павел не спускал глаз с Леонтовича. Глупо было доверять намекам Татьяны, да и сам шоумен вел себя достаточно нейтрально. Но, возможно, они придумали такой ход, чтобы притупить его бдительность. И все-таки смешно и нелепо менять его, гордость московской светской жизни, на этого любимого домохозяйками клоуна. В любом случае Павел решил оставить Леонтовича сегодня без штанов. И на всю оставшуюся жизнь отбить охоту к картам. Тем более что преферанс втроем — серьезное испытание для дилетантов. Даже если он будет играть осторожно, не рискуя, беря только верные взятки, Павел сумеет поймать его.

Олег Степанович быстро, со знанием дела расписал пулю и, разорвав колоду, принялся сдавать карты.

— Вист по десять долларов? — спокойно поинтересовался Леонтович.

Павел с интересом взглянул на него. Такого предложения он не ожидал. «Неужто этот шоумен настолько самоуверен?» — подумал Павел и перевел взгляд на Олега Степановича. Тот пребывал в эйфории игрового азарта. Нервно закурив, скривил губы и кивнул Павлу в знак согласия.

Игра началась ровно. Незаметным движением большого пальца Павел раскрыл веером карты. Ему везло. Дважды приходили непойманные мизеры. Во всех мастях глаз выхватывал семерки. А тут еще Леонтович при чужом ходе не сумел разыграть марьяж, чем вызвал возглас непонимания у Олега Степановича. Тот, в свою очередь, подзалетел на восьмерной при раскладе четыре на одной руке и опережении в козырях.

Павел полностью контролировал игру. За многие годы у него выработалось чутье на карту. Он давно перестал прибегать к каким-либо ухищрениям. Не изучал мимику партнеров, не запоминал рубашки карт. В его голове включался своеобразный компьютер, который не только запоминал каждый ход, но подсказывал, какая карта идет в руки партнеру. В основе этого метода лежала уникальная интуиция, помноженная на богатый опыт и тонкое понимание игры. При этом концентрация на самой игре была у Павла настолько высока, что он даже не замечал людей, прохаживавшихся вокруг стола. В такие минуты для него ничего не существовало, кроме карточной комбинаторики.

Играть с ним было легко. Потому что Павел всегда принимал четкие и единственно верные решения. Казалось, он поверхностно скользит по игре. Но это только казалось. Право на ошибки он любезно предоставлял другим. Партнеры стали нервничать, и их горка выросла. А у Павла в вистах появились колеса. Он неумолимо вел игру к финалу и прикидывал в уме сумму выигрыша. При таком раскладе он, как правило, мог просидеть за столом до утра. Но мысли о Татьяне заставили его торопиться.

Когда расписали пулю, то оказалось, что Леонтович влетел очень сильно. Олег Степанович остался почти при своих. Павел небрежно сгреб деньги и сунул в карман пиджака. Желание играть покинуло его. Олег Степанович не возражал. Но возмутился Леонтович. Он вытащил из портмоне несколько сотен и заявил, что имеет право отыграться. Пришлось снова сесть за стол.

Новая игра не принесла радости партнерам Павла. Он стал играть резко, напористо и по-особому энергично. Внешне казалось, что он раздосадован и весь во власти своего настроения. На самом же деле холодный расчет и умение мгновенно считать позволили ему потянуть игру на себя. Разговоры между партнерами велись уже на повышенных тонах. Пришла очередь огорчаться Олегу Степановичу. На этот раз и для него события развернулись печально. Он тут же потребовал играть по новой. Леонтович небрежно бросил на стол три тысячи долларов.

Павел удивился. Он никогда не держал шоумена за богатого человека. То, с каким равнодушием Леонтович расставался с деньгами, возбудило в душе графа новые сомнения. Это распалило его ревность, и Павел принялся играть с новым ожесточением.

Его нервозность передалась партнерам. Олег Степанович наорал на молодого человека, блуждавшего за их спинами. Павел впервые оторвался от карт и посмотрел в сторону этого парня. Тот не сводил с него глаз. В них колыхалось какое-то настороженное ожидание. Возникают такие моменты, когда случайный человек вдруг кажется вам совсем не случайным, а предназначенным судьбой. Инстинктивно хочется побыстрее отделаться от него, затеряться в толпе, нажать на педаль газа, скрыться за дверью. Павел ощутил недобрую энергию, исходившую от этого коротко подстриженного мордатого парня в мешковатом двубортном костюме, подчеркивавшем его неотесанность.

Олег Степанович раздраженно попросил Павла не задерживать игру, скорее сносить прикуп. Павел невозмутимо проглотил незаслуженно обидную реплику и вновь с болью в сердце подумал о Татьяне. Продолжение игры его интересовало исключительно как процесс раздевания Леонтовича. Но шоумен совершенно не огорчался по поводу внушительного проигрыша.

Игра втроем не предполагает особой длительности. Они же взяли такой темп, что со стороны стали похожи на заведенных человечков, утративших смысл своих действий и осуществляющих заученные механические движения. К коньяку и кофе никто из них не притронулся. Наконец, Леонтович вяло бросил на стол пустое портмоне и поднял руки вверх.

— Граф, черт меня дернул впутаться с вами в игру!

— Замечательно! — воскликнул Олег Степанович. Он снова остался при своих, поэтому подергал Леонтовича за уголок уса и продекламировал: — Как сказал один рабочий — знал бы прикуп, жил бы в Сочи!

Леонтович дернулся и пренебрежительно заметил:

— Вы, Олег Степанович, лучше президента за яйца дергайте. Он вам доступнее.

Олег Степанович съежился, словно сурок, получивший щелчок по носу, и с сановной заносчивостью ответил:

— Не забывайтесь, Леонтович. Власть, которую я представляю, не демократическая и не тоталитарная. Она просто власть и хамства не прощает.

После этих слов он с важным видом удалился.

Леонтович усмехнулся в усы и подмигнул графу.

— Лучше проигрывать с вами, чем выигрывать с ними.

Павел не был расположен к дружескому общению. Но беззлобность шоумена несколько обезоружила его. Он переступил через чувство неловкости и мужской гордости, наклонился к нему и прямо спросил:

— Леня, ты спишь с Татьяной?

Усы Леонтовича поползли в разные стороны. Пухлые губы сложились в пренебрежительную улыбочку. Он задумчиво покачал головой и доверительно прошептал:

— Я давно уже сплю исключительно с собственной женой, и мне это чертовски нравится. С возрастом в ней просыпается нечто ранее неведомое. А Татьяна… извините, граф, я слышал, вы были, кажется, влюблены… Не забывайте, она, как и всякое произведение искусства, принадлежит народу, то есть всем…

У Павла отлегло от сердца и невольно вырвалось:

— Она пришла сюда с Маркеловым?

Леонтович неспешно налил себе рюмку коньяку, выпил и задумчиво просвистел легкомысленную мелодию.

— Граф, вы не столь наблюдательны в жизни, как в карточной игре. Неужели до сих пор не заметили, что у каждой свободной женщины обязательно есть мужчина, к которому она периодически возвращается? Меняются увлечения, любовники, даже мужья. А он остаётся. Такое своеобразное преломление эдипова комплекса. Маркелов из этого ряда. Но, думаю, в данный момент их объединила подготовка к круизу…

— Какому круизу? — вздернулся Павел.

— О, да вы не посвящены… тогда, увольте, я сам мало что знаю. Расспросите их сами. Мне пора. Мартышки без папы расшалились.

Леонтович встал и, махнув на прощание рукой, быстро отправился в зал.

К Павлу подошел парень, смущавший его во время игры своим недобрым взглядом исподлобья.

— Чего-нибудь еще хотите?

— Нет, спасибо. Ты здесь работаешь?

— Хм, хм… — презрительно хмыкнул парень. — Меня в детстве забыли научить работать.

— Меня тоже, — согласился Павел.

— Так классно играть — зачем работать! За каких-то полтора часа десять штук загрести.

Павел встал и строго предупредил:

— Не считай чужих денег, а то характер изговняется.

— Будут свои — посчитаю, — буркнул тот в ответ.

Павел прошел в зал, где за столиками со свечами сидели самые стойкие любители презентаций. На сцене очередное существо среднего пола бегало по ступенькам и пело детским голосом. Павел двинулся вперед, лавируя между столиками и всматриваясь в полумрак в надежде найти Татьяну.

Она сидела рядом с известным лысым артистом и пила шампанское. Он не обращал на нее никакого внимания, а размахивая рукой, громко и напористо обращался в никуда:

— На хрена такие презентации! Давайте жить скромнее! Старушки в переходах замерзают! Нужно отказаться от подачек мафии! Мы превратились в народ, голосующий челюстями! Каждый разбогатевший ворюга для нас господин, а каждый нищий — товарищ!

На его спич никто не обращал внимания. Нечто подобное он нес и с экрана телевизора и на всех других презентациях, куда его непременно приглашали. Поэтому почитался штатным борцом с буржуазными излишествами.

Павел сел рядом с Татьяной. Она молча налила ему шампанское и обратилась к возбужденному артисту:

— Эй, котик, хватит звиздеть. Посмотри, кто к нам пришел. Граф Нессельроде. Ты ведь за русское дворянство?

Артист повернул красное с мешками под глазами выразительное лицо. Вперился долгим взглядом в Павла и повелительно махнул рукой:

— Наливай!

Павлу очень хотелось врезать этому позеру по ушам. Он вообще презирал эту шушеру, ошивающуюся вокруг сладких пирогов и обязательно лезшую в телекамеры, чтобы с умным видом, которому научились в театральных заведениях, изрекать банальные истины. Но сейчас ему было не до того. Он достал из кармана кучу выигранных долларов и положил перед Татьяной.

— Я выиграл десять тысяч тебе в подарок. Поехали домой, мы оба устали…

Лысый хлопнул ладонью по столу и накрыл деньги.

— Покупаешь? Кого? Нас… русских артистов?! Ах ты нувориш!

Павел вскипел и уже приготовился нанести удар, но Татьяна сама оттолкнула своего приятеля и укоризненно прокричала:

— Сам ты дерьмо! Думаешь, не знаю, на чьи деньги пьешь? — и без передыха обратилась к Павлу: — Граф, уходи. Ты меня достал. Забери деньги. Я ведь ложусь бесплатно. Просто уже не с тобой.

— А с кем? — глухо спросил Павел.

— Еще не решила.

Павел сгреб деньги, сунул в карман и молча отошел от столика. Ему на глаза снова попался парень, наблюдавший за ним во время игры. Павел прошел мимо. В гардеробе услужливый гардеробщик подал ему пальто и получил на чай стодолларовую бумажку.

Выйдя из стеклянного подъезда, Павел направился в сторону поджидавшего его такси. Дорогу преградил дворник, со скрежетом убиравший широкой совковой лопатой жидкую грязь. Павел чуть не споткнулся о черенок лопаты и подождал, пока тот не отошел в сторону. Но не успел сделать и двух шагов, как получил страшный удар по спине этой самой лопатой. Покачнувшись, он медленно стал поворачиваться, с ужасом ощущая, что руки онемели и повисли плетьми. Неказистый мужичок, словно ничего и не произошло, продолжал скоблить мокрый асфальт. Павел решил ударить его ногой. В этот момент кто-то сзади схватил его за волосы, и в шею уперлось широкое дуло.

— Молчи, падла, — раздался хрип из-за спины.

Павел не мог сопротивляться. Руки не обрели чувствительности. Поэтому повиновался властным движениям неизвестного, увлекавшего его в подъехавшую машину. Его с силой втолкнули в салон и сразу жестким жгутом перехватили запястья бесполезно свисающих рук. Спину ломило, боль отдавалась в затылке. Трудно было соображать. Павел откинул голову и вместо глубокого вздоха издал хрип. От неспособности сопротивляться он закрыл глаза и потерял сознание.

Пришел в себя, когда машина уже мчалась по Новому Арбату. С боков его сжимали какие-то мужики. Рядом с шофером вполоборота сидел знакомый ему парень и разговаривал по телефону. Граф сначала даже не понял, что речь идет о нем.

— Нет, нет. С ним приказали покончить сегодня. Это недолго. А потом заедем к вам в казино. Ничего, мы при бабках, готовьте телок. — Парень небрежно бросил трубку и обратился к сообщникам: — Ох, и оттянемся мы сегодня ночью, за всю масть.

Мужики, сидевшие с Павлом, грубо рассмеялись. Один из них вдруг заорал:

— Слышь, командир, а какого х… будем с ним валандаться. Давай сдадим Лорке-гестапо. В прошлый раз она за банкира штуку дала. Слышь, а?

— Не-е… приказано порешить, так уж приказано. Надежность должны гарантировать. Сейчас до Баковки доедем, там его, гниду, и порешим. Есть на примете одна дачка. Он в погребе до весны проваляется, пока хозяева не обнаружат. А может, и дачка к тому времени сгорит. Этой зимой будет много пожаров.

Павел слушал без особых эмоций. Разговор звучал настолько обыденно, что не внушал положенного страха. Скорее всего его просто брали на испуг. Наверное, им нужны деньги, которые он выиграл. Ведь неспроста этот бандит во время игры приглядывался к нему. Павел понял ситуацию и довольно спокойным голосом предложил:

— Парни, оставьте меня в покое. Берите деньги и катитесь к черту. Я в ментовку не побегу. Зачем нам по Москве мотаться?

— Деньги — это хорошо. Вери гуд! — оживился знакомый. — Только вынуждены тебя замочить. На то приказ имеется. А деньги возьмем, не сомневайся.

— Чей приказ? — не понял Павел. Его затуманенный от боли мозг отказывался воспринимать серьезно весь этот бред. И тем более верить в существование какого-то заговора против него.

— Про то тебе, гнида, волноваться не в кайф. Лучше не возникай. Мне ведь все одно, где тебя порешить. Могу и в машине, — парень достал из кармана пистолет с глушителем.

— Командир, ну ты того… в натуре… — опешил один из мужиков.

— Не боись, Леха, не в танке, — гнусно рассмеялся парень и, оборвав смех, спросил: — А Лорка взаправду штуку дает?

— Б… буду, — подтвердил Леха. — Слышь, в натуре. Мы ей банкира сдали. Бабки на бочку. Три дня оттягивались. Потом заехали, а он аккуратненько, как в ГУМе, в коробку из-под «Сони» упакован. Жалко даже было выбрасывать. Так неподалеку в Яузу захреначили. Пожалуй, раньше весны и не всплывет. В натуре, слышь, а? Деваться ему некуда. А штука не помешает.

Командир задумался. Его обуревали сомнения. Павел не отрываясь смотрел на его скошенный профиль. Все тело охватила дрожь. Пожалуй, впервые в жизни граф почувствовал неизбежное приближение смерти. Он попытался сжать кулаки. Руки отошли от шока и понемногу начинали слушаться. Но жгут не позволял сделать ни единого движения. Хотя на улице Павел смог бы раскидать своих убийц ногами. Поэтому он решил сидеть тихо, чтобы не нарваться на пулю в машине. Вся надежда была на не связанные ничем ноги.

Командир несколько раз хмыкнул и поинтересовался:

— А две штуки не даст?

— Кто ж ее, стерву, знает. Ежели чего — поторгуемся. Хотя ее жаба душит по-черному.

— Да штуки хватит. Главное, руки мыть не придется, — ожил второй мужик, сидевший слева.

Командир почесал затылок.

— Приказ, понимаешь, конкретный. А вдруг он сбежит?

— Ты, командир, даешь, в натуре. Слышь, а? От Лорки-гестапо сбежать? Да от нее ни один таракан не сорвется. Она ж, наверное, не дура. На постоянной мокрухе сидит. Ну ты, в натуре, не того…

Аргументы Лехи произвели впечатление. Командир лениво протянул ему телефон:

— Звони.

Тот не заставил просить вторично. Огромными непослушными пальцами принялся тыкать в кнопки. Долгие гудки наполнили салон тягучим ожиданием. Павел терялся в догадках. И совершенно не мог разобраться, какое из двух зол меньшее. Наконец заработал автоответчик. Мелодичный женский голос попросил оставить координаты.

— Не фарт, — прокомментировал Командир.

Но Леха не сдавался и кричал в трубку:

— Лора, ну чего ты, в натуре… Это я — Леха. Гостинец для тебя имею. Или не интересуешься?

И его крик, как ни странно, возымел действие. В трубке щелкнуло, и тот же женский голос лениво спросил:

— Ты где?

— Чего где? Говорю ж, везу гостинец, слышь, а? Хочешь, к тебе завезу. Мимо едем.

— Ой, мне вроде не до того… — замялась на том конце Лора. — Уверен, что стоит моего внимания?

— В натуре!

— Ладно, вези… — нервно вздохнула она на весь салон. — Припаркуйся возле желтого «мерседеса». Сейчас предупрежу охрану.

В трубке послышались короткие гудки.

— Готово! Бабки наши и никаких делов! — гордо оповестил Леха и обратился к Командиру: — А ты чего, забыл, что ли, Лорку?

— Да помню, — признался Командир. Он развернулся всем телом к Павлу и без всякой подготовки нанес ему сильнейший удар под подбородок.

Голова графа откинулась, и он потерял сознание. Потом, еще несколько раз приходя в себя, ощущал эти прицельные удары, пока не впал в оцепенение.

Остальное уже воспринимал сквозь туман забытья и кровавую пелену перед глазами. Его с трудом вытащили из машины и, крепко держа под руки, заставили идти по нетоптаному снегу.

Большой желтый дом светился в темноте одинокими огнями. Никаких людей вокруг не было. Павел попытался крикнуть, но обнаружил, что рот его забит куском какой-то мокрой шерсти. Таким же мокрым шарфом было обмотано лицо до самых глаз. Он шел, по-пьяному заваливаясь набок и неверно переставляя ноги. Боль не ощущалась и страх не возникал…

Командир подталкивал его сзади. Павел не мог видеть двух охранников Лоры-гестапо, контролировавших их продвижение. Квартира оказалась на первом этаже. Перед тем как войти, Павлу натянули вонючую шерсть на глаза и впихнули внутрь. После этого он получил еще один удар по затылку и рухнул на пол. Командир переступил через него. Охранники Лоры остались за входной дверью. Леха сделал предупредительный жест рукой и скрылся за второй железной дверью, ведущей в комнаты, оставив дружков и лежавшего Павла в своеобразном тамбуре, освещаемом одной лампочкой в металлической сетке. От нечего делать и ущемления собственной значимости Командир закурил и несколько раз сплюнул на пол.

— Что за баба-то? — поинтересовался его напарник.

— Тебе зачем? Меньше знаешь — меньше дадут. Видишь, я сам не лезу. Пусть на Лехе висит. Наше дело деньги получить и труп вывезти.

Дверь приоткрылась, и возникла голова Лехи.

— Больше штуки не дает. Косит на отсутствие дефицита.

— Нет. Забираем обратно. Передай ей, дуре, что графьями не больно-то поразбрасывается.

Леха от удивления вылез в тамбур и, прикрыв за собой дверь, уставился на лежащего Павла.

— Иди ты. В натуре, граф?

— В натуре…

— А какая фамилия?

— Это при мне. Сам сообщу, если жаться не будет.

— Понял, — Леха снова исчез за дверью и через несколько минут опять появился. — Иди, говори сам. Не верит она.

Командир бросил окурок на пол, еще раз смачно сплюнул и важно скрылся за дверью. Он попал сразу в огромную комнату, в центре которой стоял широкий серый диван, и на нем в темно-красном халате лежала блондинка с распущенными жидкими волосами и круглыми темными очками на лице. У ее ног, положив квадратную голову на вытянутые лапы, лежал черный дог с красными глазами. Командир вздрогнул от неожиданности. Собака мгновенно среагировала настороженным движением ушей. Блондинка властно дернула рукой, давая Командиру понять, что приближаться не следует.

— Как там тебя зовут, не делай лишних движений.

— Командиром зовут. Давай о деле.

Лора закурила длинную темную сигарету. Леха стоял в стороне, но тоже у стены и не попадал в его поле зрения.

— Граф, говоришь? Неужто из Парижа?

— Мне про это неизвестно.

— Тогда с какого соскока должна тебе верить?

— Его в Москве знают.

— Как фамилия?

— Сначала давай о деньгах.

— Ну, за голубую кровь можно дать и полторы.

— Две — иначе увозим.

— Не делай лишних движений. Адик этого не любит, — Лора показала головой в сторону дога.

Командир разозлился. Он не привык стоять перед бабами навытяжку. Правую руку незаметно отвел за спину, где под курткой находился пистолет.

— Только без глупостей, — предупредила его Лора. — Дам две штуки за известную приличную фамилию. Можешь верить.

— Посмотрим. Его зовут Носароде, граф.

Блондинка встрепенулась и как-то демонически-криво усмехнулась.

— Нессельроде… Павел Нессельроде… из Баден-Бадена… Неужели он?

— Так мне сказали. Берешь? Нам время терять нечего. Еще ребята ждут.

Блондинка встала, запахнула длинные полы халата и босиком прошла по ковровому покрытию такого же серого цвета, как диван. Командир следил за ней и потихоньку осматривал необычную комнату. В ней было немного мебели и ничто не стояло у стен. Судя по окнам, обычная квартира, лишенная перегородок. С боку от него находилась кухня с шикарной плитой и всякими кухонными приборами. Дальше — овальный стол с вазой посередине, в которой стояли крупные красные живые розы. Потом какая-то этажерка со всякой аппаратурой. В углу — комод. Лорка подошла к нему, открыла ящичек и вытащила пачку долларов. Долго пересчитывала и, спрятав остаток, вернулась к Командиру. Помахала деньгами перед его носом. И с той же чудовищной улыбкой протянула ему.

— Держи две. Позвони дня через три, думаю, на больше он мне не понадобится.

— Надеюсь, наша помощь не нужна? — предельно вежливо поинтересовался Командир.

Блондинка пожала плечами и вернулась на диван. Дог подошел к ней.

— Заберете упакованным. Не мне же его закапывать. Давай, тащи сюда. Посмотрю на вашего графа, — она прихватила собаку за широкий серебряный ошейник.

Леха с помощью сообщника, скучавшего в тамбуре, втащили в комнату понемногу приходящего в себя Павла. Положили перед Лорой лицом вверх.

— Он! — вскрикнула блондинка. — Я видела его в «Серебряном веке».

Глаза ее сверкнули зеленым огнем, пальцы впились в мощную шею дога. Она не могла оторвать взгляда от бледного отекшего лица Павла. Все молчаливо наблюдали за ее реакцией. Наконец, насладившись видом добычи, Лора встала и вывела собаку в другую комнату. После чего вернулась и прошла в кухню. Толкнула электроплиту, которая легко откатилась, обнаружив люк в покрытом керамической плиткой полу.

— Откройте.

Леха бросился выполнять просьбу. Попытался приподнять тяжелый металлический люк, но не удалось. Рассмеявшись высоким пронзительным смехом, Лора подошла к нему и ногой надавила на одну из керамических плиток. Люк бесшумно отъехал в сторону. Открылось круглое отверстие сантиметров восемьдесят в диаметре, освещенное изнутри тусклым розовым светом. Вниз вела крутая лестница с тонкими пластиковыми перилами. Леха невольно заглянул туда. Потом поднял голову и спросил:

— Как же мы его в этот каземат затащим?

— Элементарно. Сбросите ногами вниз, — все еще смеясь, объяснила Лора. — А назад все равно поднимать по частям.

Эта шутка заставила Павла окончательно прийти в себя. Внешне он ничем не выдал вернувшуюся способность соображать. Продолжал лежать с закрытыми глазами и хрипло шумно дышать.

Перспектива остаться в руках маньячки была предпочтительнее короткого выстрела в голову.

Между тем Командир тоже подошел к люку, примерился и авторитетно заявил:

— Вообще-то он длинный, но хилый. Стянем с него шмотье и засвистит как по маслу.

Лора открыла на кухне один из ящичков, достала оттуда ампулу и одноразовый шприц. Наполнила его и обратилась к парням:

— Закатайте-ка ему рукав. Дам пару кубиков в вену, чтобы не барахтался.

Леха послушно содрал с Павла грязное пальто. Ножом разрезал рукав клубного пиджака вместе с рубашкой, оголил руку графа и со знанием дела спросил:

— Попадешь?

— Приторчит мгновенно, — заверила Лора. Она уверенным жестом перехватила руку Павла у локтя резиновой трубкой и, как только вена набухла, точным ударом иглы вошла в нее.

Павел почувствовал острую боль, промчавшуюся стрелой по всему организму и вонзившуюся в затылок. Затем медленно накатила маслянистая теплая волна, накрывшая тело тяжелым ватным одеялом. Измученный мозг неотвратимо погружался в блаженство. Леха с вожделением глядел на успокоившееся лицо жертвы и с мольбой обратился к Лоре:

— Слушай, в натуре, может, и мне заодно вбабахаешь?

— Еще чего? — возмутилась она. — Давайте, спускайте вниз. Да придерживайте за волосы, чтобы ноги не вывернул.

Сопя и матерясь, парни принялись за дело. Бесчувственное тело Павла изгибалось, ломалось и никак не хотело спускаться вперед ногами. Пришлось снять туфли и связать ноги. Насилу спустили его в люк и услышали глухое падение на что-то мягкое. Лора ногой откинула валявшиеся вещи Павла и приказала:

— Забирайте с собой. У меня гардероба нет.

Леха послушно подобрал пальто и ботинки графа. Командир направился к двери.

— Надеюсь, разгуливать по Москве с ним не собираешься? — на ходу спросил он для очистки совести.

— С трупами не гуляю, — в тон ему ответила Лора.

Командир, не прощаясь, вышел из комнаты. За ним поспешили его подручные. Леха на прощание послал Лоре воздушный поцелуй. Она подмигнула в ответ.

Убедившись, что они ушли, Лора закрыла обе железные двери и по телефону связалась с охраной, сидящей в желтом «мерседесе» напротив ее окон. Дала задание проверить, нет ли слежки за приезжавшими парнями. Через несколько минут ей сообщили, что хвост не обнаружен. После этого Лора сбросила халат и, оставшись в белой грации и колготках, спустилась вниз к лежащему на боку Павлу. От падения он не пострадал, поскольку приземлился на заботливо подложенный надутый высокий матрас.

Лора привычными движениями схватила его за ноги и потащила дальше в бункер. Он располагался почти под всей квартирой. Высота стен достигала двух метров. Они были забетонированы и поблескивали вдавленными в них кусочками зеркал. В центре бункера находился низкий неглубокий бассейн, с трех сторон заставленный живыми пышными растениями. А перед бассейном располагалась квадратная песочная площадка, на которой был укреплен турник и свисали гимнастические кольца. Сзади к стене была прикреплена лебедка с несколькими стальными тросами. Вокруг площадки стояли различные тренажеры.

Лора подтащила к кольцам графа и при помощи лебедки опустила их вниз. Потом развязала его безвольно болтающиеся руки и просунула в кольца до подмышек. Усадив Павла со свешенной головой на песок, она подобрала валявшиеся у стены наручники и заведя его руки за спину защелкнула их на запястьях. После этого Лора взяла два прикрепленных к стене железных троса с металлическими обручами. Стащила с графа брюки и просунула в эти обручи его худые ноги, закрепив на щиколотках. Закончив приготовления, она поднялась наверх и сварила себе кофе.

По телефону Лора сообщила своему заму, что заболела и в ближайшие дни из дома выходить не собирается. Предупредила охрану, чтобы те несли круглосуточное дежурство возле ее окон и у входа в подъезд, и отправилась в спальню, где на роскошной огромной кровати уже посапывал дог Адик.

Лора разделась догола, натерла все тело кремом и в предвкушении завтрашнего дня улеглась в благоухающую духами постель. Адик приподнял квадратную голову, подергал черными ноздрями и длинным языком принялся слизывать крем с тела Лоры. Она от наслаждения постанывала. Пес едва касался ее кончиком шершавого языка. Сначала он вылизал живот, потом принялся за ноги. Лора перевернулась и растворилась под собачьими ласками. Язык собаки энергично метался от пяток до спины и щекотал худые бока с четко обозначенными ребрами. Особенно сладостно застонала она, когда пес коснулся ее ягодиц, вернее тех нескольких складок кожи, которые обозначали се несуществующий зад.

Адика раззадоривали стоны Лоры. Он сам стал скулить, и его мощное туловище подрагивало от постоянных судорог. Слюни капали на облизываемое им тело. Случайно он опустил свою широкую тяжелую лапу, и когти впились в бедро Лоры. Она завизжала от боли и блаженства и, сорвавшись с кровати, пачкая простыни кровью, капающей из царапин, рванулась в ванную. Пес спрыгнул на пол и, облизываясь, продолжил свой тихий почти щенячий скулеж.

Глава шестая

Павел «тащился» от бесконечно сменяющихся галлюцинаций. Если бы не постоянная, ноющая, изматывающая боль, он забыл бы о существовании своего тела. Настолько легко и непринужденно его сознание парило где-то в высоких сферах, доставляя небывалое наслаждение. Отправной точкой его путешествий стало огромное поле желтых тюльпанов. Он возносился над бесконечными цветами и любовался их простой стройной красотой. Поначалу казалось, что тюльпаны ненастоящие. Пластмассовые. И он расстроился. Но стоило ему опуститься на поле, как он тут же ощутил сочную упругость стеблей и спокойное дыхание цветов. Павел по-детски радовался своему открытию. Он мечтал превратиться в один из этих тюльпанов и гордо держать желтую голову, устремленную в безоблачное небо. Зеленое, желтое и синее, не смешиваясь, передавали простую и величественную красоту бытия по сравнению с бессмысленностью и бренностью человеческой жизни.

Тупая опоясывающая боль не позволяла Павлу остаться навсегда среди цветов. Он вынужден был, подобно мифической корове Ио, преследуемой слепнем, мчаться, не выбирая дороги, к песчаным берегам полноводного Нила. Там он заметил парус. Сверкающая золотом галера медленно скользила по зеленой воде. На широкой палубе с низкими столбиками перил белым пятном выделялся ослепительно белый шатер. Павел не сомневался, что внутри шатра на ложе из тростника, покрытого ассирийским шелком, облокотившись на подушки, возлежит царица Клеопатра…

Не успел он решить, стоит ли ему приближаться к царской галере, как неизвестно откуда возникла стайка юных обнаженных девушек с черными волосами, закрученными в высокие прически. Они, смеясь и переговариваясь на незнакомом Павлу языке, окружили его и, взявшись за руки, принялись танцевать вокруг него. Больше всего Павла поразили размеры их грудей. Золотистые от загара, с бледно-розовыми, похожими на бутоны роз сосками, они казались огромными. Но при девичьих подскоках и движениях оставались неподвижными, словно были выточены из камня. Павел сразу вспомнил о желтых тюльпанах и о своих сомнениях, касающихся их натуральности. Девушки хоть и улыбались вполне обычными милыми улыбками, но казались неживыми из-за неподвижных грудей. Подтверждение этому он нашел в их круглых, чуть навыкате глазах. Вместо карих зрачков в них, как в маленьких выпуклых зеркалах, отражались только зеленые воды Нила и полоска голубого неба.

Павел заподозрил опасность. Медленно, но неотвратимо его вели к пологому берегу, возле которого покачивался связанный из тростника плот. На нем стоял огромный негр в набедренной повязке и упирался шестом в дно на мелководье. Павел хотел вырваться из круга, образованного взявшимися за руки девушками. Схватив двух из них за запястья, попытался разорвать цепь. На лицах девушек не отразилось никакого беспокойства и напряжения. Они продолжали улыбаться. А Павел ощутил, что его руки слишком слабы. Они стали ватными и непослушными. Чтобы не выдавать своей беспомощности, он решил больше не сопротивляться.

Плот, на котором он очутился, управляемый уверенной рукой кормчего, легко заскользил по небольшим волнам к поджидавшей их царской галере. Девушки не последовали за ним. Они вошли в воду и, плескаясь и громко смеясь, незаметно исчезли под водой. Павел снова вспомнил о живых желтых тюльпанах и пожалел, что не остался на том поле.

Как только он вступил на борт галеры, его сразу провели в шатер.

Клеопатра была одна. Она полулежа отдыхала среди подушек, и по ее обнаженному телу ползали змеи. Павел замер на пороге. Неведомая рука подтолкнула его вперед. Не менее, чем змеи, Павла поразило лицо царицы. Никаких следов красоты он не увидел. Ее мясистый горбатый нос как будто тянулся к острому выдвинутому подбородку. Капризные полные губы выражали грубую чувственность. Однако ее обнаженное тело еще сохраняло девичью гибкость и упругость. А нежнейшая апельсинового цвета кожа была без единого изъяна. Треугольник волос между крутых бедер сверкал тончайшими золотистыми нитями. Клеопатра слегка развела ноги, и высоко над ними вдруг взвилась раздутая шея кобры. Маленькие, неподвижные глазки змеи уставились на Павла. Он вздрогнул и сделал шаг назад. Но та же неведомая рука снова толкнула его внутрь шатра.

— Не бойся меня, Павел. Подойди, — мелодичным голосом, совсем как Татьяна, пропела Клеопатра.

— Царица… я потрясен… — промямлил граф.

— О, зови меня лучше «fatale monstrum». Так когда-то прозвал меня несносный брюзга Гораций.

Тем временем змеи продолжали бесшумно скользить по ее грудям, шее, животу. Павел ощутил прилив бешеной страсти. Он готов был заключить царицу в объятия. Но плавные раскачивания кобры гипнотизировали его. Клеопатра со смехом схватила змею и прижала к себе.

— Иди же. Минута со мной прекраснее, чем долгая жизнь без меня. Даже после ядовитого укуса ты успеешь насладиться телом и страстью самой великой и прекрасной женщины всех веков!

Желание, кипевшее в душе Павла, усмирял ледяной душ страха. Он не шевелился. Клеопатра извивалась на ложе вместе с десятком серебристо-черных змеек. Секс и смерть ласкали друг дружку, наслаждались взаимной верностью, упивались своей вседозволенностью, сладостно томились в ожидании очередной жертвы… И Павел не выдержал. С глухим стоном он склонился над Клеопатрой и принялся целовать ее ноги. Он больше не думал о кишащих вокруг змеях, не ощущал их холодных сухих прикосновений. Жаркие объятия царицы вознесли его на вершину блаженства. Она ответила ему сумасшедшей страстью. Павел поначалу даже не почувствовал укуса, но боль с дьявольской быстротой растекалась по телу, вызывая совсем не любовные судороги. Он понял, что умирает. Безумно хотелось сделать хоть один глоток воды. В эту минуту он был способен выпить весь мутный Нил. Павел захрипел пересохшим горлом. Боль сковала все его тело. Он провалился в черную разверзшуюся дыру… Сознание тупо и устало возвращалось к его измученному болью телу.

Он с трудом приоткрыл набрякшие веки и сквозь пелену в розовато-искусственном свете увидел неподвижную гладь бассейна, с трех сторон украшенного пышными зелеными растениями. Стены, переливающиеся мелкими бликами, утомляли глаза. Еще не соображая, где он находится, Павел с недоумением разглядывал железные обручи на щиколотках и стальные тросы, припаянные к ним. Потом его взгляд с трудом различил свисавшие с потолка кольца и он, наконец, понял, что висит на них с заведенными назад руками.

«Значит, не умер?» — спросил себя Павел и тут же встрепенулся в надежде увидеть где-нибудь рядом Клеопатру.

— Fatale monstrum… — еле ворочая языком, прошептал он незнакомое ему ранее выражение. Но никто не откликнулся.

Жажда не позволяла думать ни о чем, кроме воды. Павел попытался подняться на ноги, чтобы хоть как-то приблизиться к бассейну. Колени дрожали. Отекшие ноги не слушались. Пришлось опуститься на песок. Он собрал оставшиеся силы и потянул под мышками кольца. Они медленно поддались. Пришлось сделать еще несколько нечеловеческих усилий, прежде чем он на карачках добрался до кромки бассейна. Странный вкус воды, которую он принялся лакать, как собака, поначалу не удивил его и не насторожил. Еле-еле касаясь губами водной поверхности, граф висел на кольцах, не в состоянии подтянуть ноги. Шею и закрученные назад руки нестерпимо ломило. Но он не мог оторваться от прохладной жидкости. Прошло несколько минут, прежде чем Павел понял, что пьет не воду, а шампанское. Он невольно оглядел неглубокий прямоугольный бассейн, не веря своим глазам. И снова принялся искать взглядом Клеопатру, не сомневаясь в ее реальности. Как он попал в этот склеп, что с ним делали, где находится — Павел понятия не имел и не мог собраться с мыслями. Шампанское быстро парализовало измученный мозг. Павел откинулся на спину и повалился на мелкий песок. Тяжелое похмелье сковало его истощенный организм.

Лора проснулась рано. Сквозь тяжелые белые шторы, висевшие на окнах спальни, прорывалось холодное зимнее солнце. Адик лежал рядом и шумно дышал. Его черные, как смоль, бока равномерно поднимались и опускались над толстым пуховым одеялом. Обычно Лора не позволяла себе долго валяться в постели. Она вела напряженную жизнь деловой женщины. В девять утра, и ни на минуту позже, она появлялась в офисе своей фирмы, свежая, подтянутая, элегантная. Она не стремилась выглядеть моложе своих тридцати пяти лет, ибо этот возраст вполне устраивал ее. Минимум косметики и классические костюмы составляли основу ее имиджа. Единственное, что она позволяла себе, это не делать прическу. Длинные белые волосы, зачесанные назад, свободно падали на плечи.

Лора занималась цветочным бизнесом. Ее фирма «Орхидея» находилась на Таганке. Когда-то, в середине восьмидесятых, именно на этой площади возле входа в метро Лора впервые попробовала торговать с рук. Она прошла долгий путь борьбы за выживание. Сумела противостоять всесильной азербайджанской мафии и, создав капитал, открыла свою фирму. Сейчас она практически не поставляла цветы в уличную торговлю. Ее сферой интересов стали самые престижные шоу, презентации, ночные клубы, великосветские свадьбы, венчания, крещения и похороны. Финансовый оборот позволял Лоре жить широко и вольготно. Но она все так же много работала, крайне редко появлялась на светских раутах и тусовках. От людей постоянно отгораживалась вышколенной охраной. Ее никогда не видели в обществе мужчин. Подруг она тоже не имела и никого не приближала к себе. Лора стала символом удачливой, независимой деловой женщины, полностью посвятившей себя карьере. За ней не числилось никаких причуд, скандалов, романов и сплетен. Каждое утро она появлялась на людях, словно нереальная дама, сошедшая с обложки шикарного рекламного журнала. В детстве Лора долго и мучительно болела сколиозом — искривлением позвоночника — и поэтому, даже вылечившись, продолжала носить грацию и при ходьбе инстинктивно вытягиваться вверх. Очарованные ее элегантностью мужчины редко всматривались в невыразительное бледное лицо с острым носиком, маленькими глазами, спрятанными за узкими очками, и бесформенными плоскими губами, накрашенными бледно-розовой помадой. Она почти всегда улыбалась бесцветной улыбкой и никогда не смеялась. Загадочности в ней не было, но был шарм отстраненности. При простоте в обращении она никому не позволяла нарушать дистанцию. Многие ее считали скупердяйкой. Но от этого не переставали уважать.

Лору часто приглашали на телевидение и на всякие заседания женских клубов. Она никогда не отказывалась, но все разговоры и интервью сводила к своей работе или любимому догу Адику, с которым, кстати, никогда не гуляла, препоручая это хлопотное занятие охране, круглосуточно дежурившей под окнами ее квартиры, расположенной на первом этаже престижного сталинского дома на Новинском бульваре.

Таких пробуждений, как в это утро, у нее было немного. Всего двенадцать. Но каждое из них становилось памятным на всю жизнь. Лора слегка потянулась и, ощутив нервную дрожь, закопалась под одеяло. Торопиться было некуда. На три дня она предоставлена своей страшной, всепоглощающей страсти. Внизу, в бункере ее ждет тринадцатый мужчина в ее жизни. Вообще-то их было намного больше. Но те, остальные, не в счет.

Лора погладила Адика по квадратной голове. Пес, не открывая глаз, настороженно повел ушами. Он еще не знал, какое пиршество его ожидает в эти три дня. Лора легко соскользнула с постели. Пес мгновенно спрыгнул вслед за хозяйкой.

Она отправилась в ванную и по заведенному ритуалу привела себя в порядок. Но, в отличие от привычного делового макияжа, накрасилась ярко и вульгарно. Наклеила длинные черные ресницы. Наложила темный крем-пудру. Карандашом подрисовала губы, сделав их брусничными. Интеллигентный деловой маникюр спрятала под накладными ярко-красными ногтями. Потом достала из шкафа черный кожаный плащ, длиной до щиколоток, с подставными квадратными плечами. К нему надела черные туфли на высоченных металлических каблуках. Взяла спрятанную в том же шкафу сумку и отправилась на кухню. Выглянула в окно. Желтый «мерседес» послушно охранял ее покой. Прихватила с собой радиотелефон и осторожно, держась за поручни, спустилась по лестнице в бункер.

Граф, скрючившись, свисал с колец. В забытье тяжело дышал и бредил. Лора прошла мимо него. Выдвинула из-за пышной зелени удобный шезлонг-качалку, села в него. Достала из сумки сигареты «Море» и не спеша закурила. Ее глаза жадно разглядывали добычу. Граф показался слишком тощим. Когда она в первый раз увидела его в ресторане «Серебряный век», он выглядел очень элегантно в своем клубном черном пиджаке и темно-серых широких брюках. Сейчас его худые бледные ноги с синими венами были поджаты под костлявый зад. Рваная грязная рубашка едва прикрывала впалую грудь. Голова свесилась, и из приоткрытого рта капала слюна.

Лора выкурила сигарету, закинула ногу на ногу и, покачиваясь в шезлонге, тихо позвала:

— Граф, пора бы уже оклематься… Разве можно спать в таком неудобном положении?

Павел приоткрыл глаза и бессмысленно уставился на нее. Она больше ничего не говорила, наслаждаясь его первой реакцией. Все еще не понимая реальности происходящего, Павел прошептал:

— Fatale monstrum… царица… fatale monstrum…

— О, граф, да ты век перепутал. Теперь для тебя существует только одна царица — небесная… и я — Лора. Понял? Давай, давай, пошевеливайся, приходи в себя. Пока еще не время нюни распускать.

Павел закрыл глаза. Он вдруг отчетливо вспомнил, как выглядела Клеопатра. Сидящая перед ним блондинка никакого отношения к ней не имела. Память понемногу стала возвращаться. Из мрака ночи вдруг возникли картины презентации, скандал с Татьяной, игра в карты. Но дальше воспоминания обрывались. Только боль в затылке и ломота между лопаток заставляли восстанавливать дальнейшие события. Наконец, явилось то самое ощущение езды и пистолет с глушителем возле носа. Его хотели убить… Как же он сразу не вспомнил об этом? Но почему тогда он оказался в каком-то подземелье с бассейном, полным шампанского? И при чем тут женщина? Вопросы оборачивались самыми скверными предположениями. Оставалось висеть и ждать, когда ситуация хоть немного прояснится.

Лора следила за графом. В обычной жизни она вела себя словно воспитанница института благородных девиц. И только когда общалась со всякой уголовщиной, с удовольствием позволяла себе расслабиться. С ними она выражений не выбирала. А уж со своими жертвами и подавно.

— Эй, граф, на кого ты похож? Возьми себя в руки. Не хватало, чтобы обоссался на моих глазах.

Она встала, зачерпнула из бассейна ковш шампанского и плеснула Павлу на лицо.

Он открыл глаза и спросил:

— Где я?

— В преисподней.

— Кто ты? — не понял Павел.

— Твоя смерть, — спокойно и серьезно ответила блондинка.

— Чушь…

— О, граф, должна тебя разочаровать. Жизнь твоя закончилась вчера. Сегодня она превратилась в жалкое существование. В любой момент может оборваться и оно.

Павел окончательно пришел в себя. И хоть не мог вспомнить все детали вчерашнего нападения на него, приблизительно понимал, что попал в руки бандитов. Однако раз его не убили сразу, значит, им что-то от него нужно?

— Почему вы держите меня здесь? Вам нужны деньги?

Лора улыбнулась своей дьявольской перекошенной улыбкой.

— Наоборот. Я тебя выкупила у твоих убийц.

— Тогда почему я привязан?

— Чтобы не убежал. Ведь отныне ты моя собственность. Я владею тобой и твоей жизнью.

— Надеюсь, это шутка?

— Не надейся!

Лора резко встала. Скинула с себя кожаный плащ, сняла туфли и, ничуть не смущаясь своей наготы, пошла в бассейн с шампанским. Он был неглубокий. Вода, то есть шампанское, не доставала до ее колен. Но Лора упала на спину и с наслаждением принялась плескаться. Она ныряла, била по поверхности ногами, поднимала брызги и высовывала из шампанского лицо, покрывшееся пузырьками. Павел молча наблюдал за ней. Она же становилась все веселее и развязнее. Несколько раз принималась обрызгивать Павла. Он не реагировал.

— Судя по следам на песке, ты сегодня уже успел попробовать мое шампанское? — весело спросила она.

— Чуть не сдох от жажды, — зло ответил он.

— Привыкай. Больше предложить тебе нечего. Я буду в нем купаться, а ты его пить.

— Объясни, чего ты хочешь, и закончим с моим унизительным положением, — стараясь оставаться спокойным, произнес Павел.

Лора вылезла из бассейна, выкрутила волосы, помотала головой и закурила темную длинную сигарету. Потом принялась прохаживаться по кромке бассейна. Подошла к Павлу, освободила его щиколотки от кандалов. Павел с трудом поднялся на ноги. Кольца оказались ниже его подмышек. Но руки высвободить было невозможно. Не обращая внимания на его попытки освободиться, Лора прыгала на одной ноге, видимо, у нее заложило ухо. Затем уселась в шезлонг-качалку, широко расставив ноги.

— Э, граф, так ты еще и любопытный?! Не мечтай, не для этого ты здесь. Я тебя купила, чтобы убить. Медленно, сладко. Сначала понемногу выпью твою кровь, а потом буду отрезать от тебя куски тела и кормить своего Адика. Ты зайдешься воплями и матом, а я буду резвиться в бассейне и любоваться твоими страданиями. Песок вокруг тебя станет грязно-бурым. А перед самой смертью я отрежу твой член вместе с яйцами и брошу псу. Он у меня ужасно любит мужские причиндалы. Потом он обглодает все твои кости. Останется собрать их в коробку и выбросить в мусорный контейнер. Видишь, мой способ избавляться от трупов прост и надежен.

Сказанное блондинкой настолько отдавало шизофренией, что Павел никак не мог заставить себя поверить в ее идиотские угрозы.

— А какой смысл лишать меня жизни? — резко спросил он.

— Э, граф, это не ко мне. Уж не знаю, кто, за что и почему тебя приговорил. Ребята должны были еще вчера продырявить тебе голову. Поверь, они бы это сделали спокойно. Но зачем умирать в грязи. Со мной тебе будет намного приятнее. Двенадцать мужчин доверились мне и умирали почти счастливыми. Правда, таких худых не было. В тебе и крови-то, наверное, кот наплакал.

— А ты проверь! — крикнул Павел. Инстинкт самосохранения наконец заставил его серьезно воспринять ее бред.

Лора подошла к нему и похлопала ладонью по его впалой щеке:

— Ну, ну, не бунтуй. Смирись. Это судьба…

Не успела она закончить свои наставления, как Павел подпрыгнул и, выбросив вперед ноги, с размаху опустил их ей на плечи. Блондинка рухнула как подкошенная. Ногами Павел сдавил ее горло.

— Ах, падла, — выругался он. — Уж если мне здесь подыхать, то сперва я придушу тебя.

Лора дергалась всем телом. Старалась руками раздвинуть крепкие ноги графа. Ничего не получалось. Он не разжимал их, но и не душил. Следовало решить, каким способом выбираться потом отсюда самому. Лора воспользовалась заминкой и, вспомнив, что у нее в руке зажигалка, включила пламя. Его язычок обжег икру. Павел невольно дернулся и ослабил давление. Этого было достаточно, чтобы Лора вырвалась на свободу.

Она с истеричными всхлипами бросилась в бассейн и, держась руками за горло, хватала воздух широко раскрытым ртом.

Павел тем временем окончательно осознал безвыходность своего положения. Больше подобной возможности у него не будет.

— Сука! Освободи меня. Иначе все равно достану! — орал он вне себя от ярости.

Лора молча вылезла из бассейна. Обошла графа стороной, боясь его новой атаки, и пробралась к лебедке. Несколькими движениями подтянула кольца к потолку. Несмотря на свой рост, Павел повис над полом. Для пущей безопасности Лора вновь сковала обручами его ноги, так, что они оказались растянуты в разные стороны. Теперь при всем желании он не смог бы повторить своего нападения. Довольная собой, она несколько раз обошла вокруг висящего Павла. Отошла, полюбовалась со стороны.

— Не хотел находиться в нормальном положении, будешь в распятом.

После этих слов она достала из сумки ножницы и разрезала ими тонкие перемычки его трусов. Они свалились на пол, а Лора острыми лезвиями прикоснулась к его члену. Павел инстинктивно дернулся и замер.

Впервые за все время Лора рассмеялась. Отошла от него и положила ножницы на кромку бассейна.

— Нет, с этим торопиться не будем. Слишком легкая смерть. Сначала надо тебя наказать.

Она порылась в сумке и достала из нее хлыст с тремя тонкими кожаными концами. Несколько раз покрутив его над головой, Лора обрушила первый удар на Павла. Резкая боль обожгла его живот и спину.

Он заорал от ярости и беспомощности. Лора, охваченная садистским экстазом, не глядя, продолжала наносить хлесткие удары. Кожа начала лопаться. По телу Павла потекли струйки крови. Боль была нестерпимой, особенно когда концы хлыста задевали беззащитно висящий член. Вопли Павла сотрясали стены бункера. Но его никто не слышал, кроме скулящего возле люка Адика. Удары постепенно затихли. Лора устала. Она бросила хлыст, опустилась в шезлонг-качалку и жадно закурила.

Долго никто из них не издавал ни звука. Павел немного пришел в себя и сдавленным голосом прошептал:

— За что меня… за что? Я ведь тебя не знаю… за что?

— Подожди, дай отдохнуть. Это только начало, — пообещала она.

— Так не бывает. Хочешь, я отдам тебе все свои сбережения, дом в Баден-Бадене? Всегда можно договориться. Какой смысл в этом истязании?

— Большой, — твердо ответила Лора. — Ты мразь, как и все мужики. Такие, как ты, изнасиловали меня в четырнадцать лет в лифте, зажав рот рукой. С тех пор я ненавижу вас и буду мучить и убивать, пока будет хоть одна возможность. В этом моя месть и наслаждение.

Павел не нашелся, что ответить. Потом со вздохом спросил:

— Неужели тебе станет легче оттого, что замучаешь меня?

— Да, — призналась Лора. — С того самого дня я возненавидела всех мужчин. Ни с одним не испытывала радости. Только когда вы подыхаете у меня на глазах, в моей душе рождается наслаждение.

— Ты погубила двенадцать человек?

— Не я. Они были приговорены. Я просто выкупила их, как и тебя.

— Тогда убей меня, и покончим с этим…

Лора взяла полотенце, банку со спиртом, подошла к нему, смазала раны. Отерла их полотенцем. Долго останавливала кровь, струящуюся из рассеченного члена. Слизывала ее языком.

— Fatale monstrum… — прошептал Павел.

— Что это значит? — поинтересовалась Лора.

Павел, превозмогая боль в плечах и во всем теле, принялся рассказывать ей о сегодняшнем ночном видении. Он не считал происшедшее сном. Слишком реально все ему представлялось. Лору заинтересовал рассказ о Клеопатре. Она долго выспрашивала подробности, ей явно импонировало поведение царицы.

— Она — моя сестра… — сказала в заключение садистка и снова вошла в бассейн. — Я всегда ощущала в себе присутствие еще одной женщины. Это наверняка была Клеопатра. Во всем мире только мы способны на испепеляющую страсть и нечеловеческую жестокость. Да, я хочу быть, как и она — fatale monstrum! Для всех вас я — фатальный монстр!

— Я раскрыл тебе тайну, и ты должна отпустить меня… Даже змеи Клеопатры не принесли мне вреда… — Павел понял, что находится в руках психически больного человека, поэтому следовало не угрожать и ругаться, а убеждать ее.

— При чем здесь ты? — удивилась Лора. — Я не собираюсь торговаться с тобой. Тебя уже нет! Еще вчера ночью было сообщено о твоей смерти. Как же я могу тебя отпустить. В таком случае они убьют меня. К тому же теперь ты посвящен в мою тайну… Выхода нет. Но я постараюсь тебя долго не мучить. Выпью немного крови, а остальная пусть вытечет сама по себе.

Она достала скальпель и фужер. Подошла к Павлу и прежде, чем он успел сообразить, резанула по вене под его левой коленкой. Кровь мгновенно ударила фонтаном и наполнила фужер. Павел закрыл глаза и застонал. Лора поставила фужер на бортик.

Взяла баллончик и быстро заморозила ему пораненное место. Потом перехватила ногу жгутом и наложила тугую повязку. Сделав все это, она уселась напротив в шезлонг-качалку и с удовольствием, мелкими глотками, принялась пить его алую кровь.

— Она мне нравится. Не густая. Может, действительно графская. Вроде марочного вина, да? Видишь, совсем не страшно. Умрешь тихо и почти без боли…

Павел ничего не ответил. Лора, видя его мучения, немного ослабила тросы и приспустила кольца. Ему удалось встать на ноги. Вернее, на одну, потому что раненую он подогнул. При этом на лице появилась гримаса страдания. Лора обошла Павла, держась на почтительном расстоянии. Подняла брошенный черный плащ, закуталась в него и сунула ноги в туфли на высоких стальных каблуках. Закурила.

— Все вы, мужики, боитесь боли. Сами чуть что руки в ход пускаете, а когда вас так вот вздрючить, сразу раскисаете. Гниды, одним словом.

В такой ситуации спорить с Лорой не имело смысла. Оставалось найти способ разжалобить ее. Для этого следовало пустить в ход все красноречие и заставить сопереживать. Павел тяжело вздохнул и покорно согласился:

— Самое печальное заключается в том, что ты права. Только после твоих признаний я понял закономерность происшедшего со мной. Если бы меня вчера просто убили, это было бы крайне несправедливо. А погибнуть от твоей руки — значит подчиниться исторической справедливости. В нашем роду кто-то же должен пострадать за разврат и похоть, передававшиеся из поколения в поколение…

Глаза Лоры в обрамлении длиннющих ресниц сверкнули огоньками любопытства.

— Ты имеешь в виду род Нессельроде? — возбужденно спросила она.

— Естественно. Мой род слишком древний, чтобы рассказывать обо всех предках. Но некоторые личности представляли собой просто демонов разврата. И почему-то именно женщины…

Лора напряглась. Торопливо закурила. Было видно, что ей ужасно хочется послушать про пороки знатных дам. Это давало Павлу возможность хотя бы отсрочить издевательства и пытки. Он поведал ей грустную историю, уходившую корнями в прошлые века. Почти все в ней было правдой, потому что многие факты не раз приводились в мемуарной литературе.

— Больше ста пятидесяти лет назад имя моей прапрабабки, графини Нессельроде, всплыло на скандальном судебном процессе по делу о развратных действиях графа Эдмонда Гацфельда, возбужденного его женой Софией. Ты про это, разумеется, и не слыхивала. Должен признаться, этот граф был гнусным извращенцем. В свой дом в Дюссельдорфе он нанимал прислугу с одним условием, чтобы девушки в любое время суток готовы были оказывать ему интимные услуги. Одной из его постоянных любовниц была моя прапрабабка. Причем, прежде чем заняться с ней любовью, граф Эдмонд заставлял служанок предаваться с ним оргиям, а прапрабабка должна была наблюдать за этим до тех пор, пока сама не задирала юбки и не падала на колени. Но, кроме этого, Эдмонд заставлял ее заниматься с ним развратом на глазах его беременной жены…

— Неужели прабабка соглашалась? — возбужденно прервала его Лора.

— Представь себе. Граф Эдмонд был сущим демоном. Он впервые овладел женщиной в одиннадцать лет. Казанова — просто невинный мальчик по сравнению с этим чудовищем. Кроме всего прочего, Эдмонд любил обмениваться с друзьями своими женами и любовницами.

— Сколько же у него было женщин?

— Этого не знает никто, потому что граф умел считать только до ста. Но дело не в них. Моя прапрабабка настолько поддалась его порочному влиянию, что связала с ним всю свою жизнь, ее вызывали суд сначала как свидетельницу, а потом и как соучастницу разврата…

— Э… мне бы сюда этого Эдмонда, — вдруг застонала Лора. Она вытянула руки, словно хотела схватить невидимого графа. — Я бы придумала ему такие нечеловеческие пытки, после которых смерть показалась бы ему истинным счастьем. Знаешь, какое блюдо я приготовила в прошлом году? Не поверишь, при помощи вот этого ковша и кипятильника сварила одному из твоих предшественников его яйца! Ты бы видел, как он умирал!

От этих слов по скрюченному телу Павла пробежал озноб.

— И много в твоем графском роду таких прабабок набралось? — вернулась к теме Лора.

— Достаточно, — вздохнул Павел. — В середине прошлого века другая моя прабабка, Лидия Нессельроде, была замужем за сыном премьер-министра России графа Нессельроде — Кириллом. И что? Уехала без разрешения в Париж. Там вела распутную жизнь, сошлась на некоторое время с сыном Дюма…

— Который «Королеву Марго» написал?! — воскликнула Лора.

— Ну да, это его отец. Сам он тоже писал, а заодно наслаждался прелестями Лидии. Мой прапрадед, Кирилл, очень любил ее. Даже пытался покончить с собой. В Петербурге во всех салонах сплетничали о ее похождениях. В конце концов удалось вернуть Лидию в Россию. Но и здесь она умудрилась завести роман и даже, будучи замужем, тайно обвенчаться с сыном московского генерал-губернатора графа Закарецкого. Такие вот дела. В нашем роду все зло от женщин… Видать, и меня эта участь не миновала…

Лора задумалась. Она не привыкла слушать истории из прошлой жизни. Особенно о гадких поступках таких знаменитых людей. Ее поразила откровенность, с какой граф рассказал о своих родственницах. Видимо, поэтому ей самой захотелось признаться в собственных сокровенных обидах. Начала она глухим тихим голосом:

— Моя мама всегда была рядом. Она боялась, как бы со мной чего не случилось. Отца я ненавижу. Он — пьяница и преступник. Воровал у мамы деньги и тратил их на любовниц. Потом вообще продал всю мебель и исчез. Мы остались в пустой квартире. Без рубля в кармане. А через несколько дней меня изнасиловали. В лифте… трое мужиков с мясокомбината. Бог мой, как было страшно и мерзко… Они… Они…

Лора замолчала. Должно быть, комок подкатил к горлу и не позволял продолжать. Вдруг она вскочила и с воплем «мерзавцы» принялась хлестать Павла с новой силой.

— Нет! Нет! Нет! Не разжалобишь! Подлая тварь! Загрызу тебя, загрызу… — кричала она. Бросив кнут, подскочила к нему и принялась царапать его и кусать. Ее накладные ногти полетели на песок площадки. Вцепившись зубами в бок, она яростно мотала головой в надежде оторвать кусок его тела. Павел, воспользовавшись ослабевшим тросом, умудрился со всей силы ударить ее коленом в подбородок.

Лора рухнула как подкошенная. Павел, извиваясь всем телом, пробовал высвободить связанные руки. Но ничего не получалось. Его охватила паника. Через несколько минут эта вампирша придет в себя и с еще большей яростью примется претворять в жизнь свои угрозы. Однако вырваться из оков было невозможно. Он покорно повис на кольцах, смирившись с неизбежностью смерти. Абсурдность происшедшего с ним настолько была очевидной, что за всем этим оставалось признать волю злого рока. Видно, так на роду написано. Когда-то его счастливая судьба должна была обернуться трагическим ликом. Сколько людей погибает в катастрофах, тонет, травится, заражается СПИДом? Ведь ни один из них не предполагал, что его жизнь оборвет несчастный случай. «От чего-то же надо умирать» — вспомнил Павел услышанный где-то афоризм. Его несчастный случай лежал в полуметре от него и медленно приходил в себя.

Лора приподнялась на руках и посмотрела вокруг затуманенным взором. Очевидно, она получила настоящий нокаут. На четвереньках, путаясь в полах кожаного плаща, с трудом добралась до бассейна и погрузила в него голову. Павел наблюдал за ее задравшимися вверх острыми стальными каблуками и физически предчувствовал новую боль.

Лора долго не разгибалась. Потом встала, добралась до шезлонга-качалки и с трудом закурила. Сигарета задымилась в ее намалеванных, брусничных губах. Она взглянула на Павла без ненависти и злобы. Но в ее глазах он увидел твердую решимость.

— Тогда, в лифте, меня тоже били. А я вырывалась и жалела, что мама не разрешила мне завести собаку, которая заступилась бы за меня. Теперь собака всегда рядом со мной.

Она сделала несколько затяжек и, выпустив клубы дыма, резко крикнула: «Адик, ко мне!»

Огромный дог с грохотом спрыгнул на толстый надувной матрац и мгновенно оказался у ног хозяйки. Лора положила руку на его черную квадратную голову. Павел поразился чудовищным размерам собаки. Хотя что тут удивительного, если ей позволяют пожирать людей?

— Какой откормленный пес, — с издевкой отреагировал граф.

Дог даже не повернул голову в его сторону. Он был всецело поглощен хозяйкой. Она задумчиво гладила его по морде. И как бы разговаривая сама с собой, произнесла:

— Сегодня меня впервые ударил мужчина. Впервые после того случая. Этот мужчина считается графом… Аристократом. Не я вынесла ему смертный приговор. Не я решила его прикончить. Так за что он меня ударил? Почему ударил женщину? А потому что трус! Он не способен гордо, с презрением принять смерть. Он готов валяться у моих ног и молить о пощаде. Он — один из миллионов тех, кого я ненавижу. Он не мужчина. Вернее, он не способен им быть…

Павел уже не вникал в ее бред. Его мысли путались. Поэтому он вслух произнес первое, что пришло на ум:

— Как это пошло — быть съеденным собакой.

Лора улыбнулась своей дьявольской улыбкой и, похлопав дога по шее, спокойно произнесла команду:

— Адик, чужой!

Одним прыжком пес перекрыл расстояние между хозяйкой и подвешенным графом. Замер совсем рядом у его ног. Оскалился и грозно зарычал. Павел закрыл глаза. Он больше не питал вражды к шизофреничке, в руки которой попал. Близость смерти притупила чувства. Он желал лишь одного — побыстрее потерять сознание от дикой боли после первого же укуса.

Лора снова закурила. Ей хотелось в полной мере насладиться этой безжалостной сценой. Стоило произнести одну команду — «фас» — и в течение нескольких минут все будет кончено. Но этот пик безумного восторга она оттягивала, как самый желанный оргазм. Стремилась ощутить каждое мгновение, приближавшее ее жертву к смерти. Сердце учащенно забилось. Команда, предназначенная Адику, жгла губы. Она нервно курила. В полной тишине раздался телефонный звонок. В такой момент Лора не собиралась ни с кем разговаривать. Но звонки не прекращались. Действовали на нервы, разрушая торжественно-трагическую атмосферу. Лора не выдержала и схватила трубку. Послышался мат и знакомый голос Лехи.

— Ты чего, в натуре… дура! Слышь меня? Это я, Леха. Отвечай, мать твою! Отвечай, пока живы…

— Слушаю, — глухо буркнула она в трубку.

— Ох, облом… — простонал Леха и кому-то сообщил: — Она, она…

Лора вышла из оцепенения и жестко напомнила об условиях.

— Мы договорились на три дня. Хотя, если приспичило, можете забрать сегодня вечером. Он мне больше не понадобится. Только выносить будете сами, раз нарушили договор, козлы!

— Он мертв?! — с новой силой заорал в трубку Леха.

— Почти…

— Дура! Не смей! Пойди посмотри в окно и не прикасайся к графу!

— Зачем?

— Затем, что не дай Бог он умрет, ты отправишься за ним. Охрана твоя уже там!

— Где там?

— В жопе! Говорю же, в натуре, выгляни в окно.

Нервное возбуждение Лехи передалось ей. Лора вскочила и, приказав Адику идти за ней, быстро вылезла с ним из бункера. Неуверенной походкой она подошла к окну и приоткрыла штору. На месте, где постоянно стоял желтый «мерседес» с ее охраной, дымился искореженный остов машины. Вокруг валялись осколки и изувеченные окровавленные человеческие тела. Лора вздрогнула при виде их. В трубке неприятно гудел голос Лехи:

— Подошла? Видишь? Слышь, в натуре! Видишь?! Не трогай графа, иначе нам хана! Лорка, не вздумай придавить его! Сейчас к тебе придут…

Лора в отчаянии бросила на пол радиотелефон и без сил упала на стоящий в центре комнаты диван. Рыдания разрывали ей грудь. Адик сидел рядом и лизал хозяйке руки. В дверь принялись настойчиво звонить. В голове пронеслась мысль: «Если менты, то конец!» Не чувствуя под собой ног, она пошла открывать железные двери.

На пороге стояло несколько крепких парней в гражданской одежде. Один из них грубо оттолкнул ее и устремился в комнату. Адик рванулся на помощь, но прозвучал хлопок выстрела из пистолета с глушителем, и пес повалился на серое ковровое покрытие. Кровь фонтаном ударила из его мощной груди. Лора с криком подбежала к бездыханному псу. Упала рядом с ним. Переступая через нее, пришедшие направились к люку. Один из них полез вниз.

Павел продолжал стоять на одной ноге. Он не столько слышал, сколько предчувствовал, что наверху происходит что-то, связанное с его освобождением, но несказанно удивился, когда увидел появившегося сверху Воркуту.

— Ты? — единственное, что он мог выдохнуть из себя.

— Я. Пришел вернуть должок. Эка тебя здесь присобачили, прямо как в гестапо. Давай пошевеливайся, скоро сюда менты нагрянут.

Воркута быстро освободил Павла от пут и буквально на себе потащил его наверх. Леха, дежуривший у окна, предупредил, что поздно. Менты уже возле дома. Воркута без паники спросил Лору:

— Где спальня?

Лора кивнула головой в сторону двери.

— Положи. Скажешь, что твой любовник. И не дай Бог с ним что-нибудь случится!

— Воркута, уходим! — взвизгнул Леха, и парни мгновенно исчезли за входной дверью, оставив на полу труп Адика, заплаканную Лору и еще не верящего в свое освобождение Павла, стоящего возле входа в спальню в одной рваной рубашке.

Глава седьмая

Апостолос, устало ссутулившись, вышел из своего офиса, расположенного на площади Этериас в фешенебельном районе Колонаки. Серый зимний день нагонял тоску. Многочисленные таверны, окружавшие площадь, были почти пусты. Редкие посетители предпочитали сидеть внутри заведений. Ветер бестолково трепал пожелтевшую листву деревьев. Было два часа дня. Апостолос только что поставил точку в длительных согласованиях по транспортировке радиоактивных отходов в порт Пирей и проходу грузов через таможню. Его партнеры — два итальянца из Нью-Йорка, удостоверившись в продуманности и безопасности предложенного плана, пожали ему руку и спешно откланялись. С этого момента всем стало ясно, что машина запущена.

Поначалу итальянцы предлагали не рисковать и отправить в Россию только часть секретного груза, но Апостолос не привык к половинчатым решениям. Поэтому настоял на всей партии. Тем более что в данном случае риск одинаков, а сумма доходов в два раза больше. Итальянцы потребовали гарантий и возможной страховки. Скрепя сердце Апостолосу пришлось поставить на кон свои капиталы. От этого-то его настроение и испортилось. А тут еще скверная погода. Хоть на улицу не выходи. Совсем зимний пронизывающий ветер. Апостолос раздраженно посмотрел вокруг. На широкой, в пять мраморных ступенек, лестнице его дожидался Янис, пряча нос в поднятый воротник клетчатого плаща. Апостолос поманил его пальцем.

— Давай-ка поедем на твоей машине. Поговорить надо.

Янис кивнул головой и поспешил за своим автомобилем, припаркованным на прилегающей к площади улице Капсали.

Апостолос уселся на переднее сиденье и закурил. По ветровому стеклу ударили первые капли дождя. Янис терпеливо ждал указаний, хотя ему ужасно хотелось узнать о результатах переговоров с итальянцами.

— Отвези меня домой.

Янис послушно повернул к самому высокому месту афинской столицы — холму Ликавиттос, одетому в сосновые леса и увенчанному живописной белой церквушкой св. Георгия. Там на одном из крутых подъемов стоял дом, в котором многие десятилетия жила семья известного финансиста Солона Ламброзоса. В этот старинный аристократический особняк Апостолос въехал, женившись на его дочери Пии. После возвращения из Америки Апостолос обосновался на своей вилле и в доме жены появлялся редко. И сейчас, судя по нервному покусыванию нижней губы, ему не очень хотелось ехать туда.

— Короче, — оторвавшись от своих мыслей, произнес он. — Сегодня мы ударили с американцами по рукам. Назад хода нет. Я иду на большой риск. Пришлось в качестве гарантии поставить свои деньги. Не дай Бог сорвется — я стану снова нищим. А тебя не будет вообще… Ну, это к слову…

— Не сорвется, адмирал. Маркелов так наложил в штаны по дороге из Шереметьева, что будет работать не за страх, а за совесть.

— Это как? — не понял Апостолос.

— Да в России есть такое выражение. В смысле — не подведет.

Апостолос ничего не ответил. Попыхивал сигарой и смотрел в окно. Капли забрызгали почти все стекло. Уверенность, а главное, решительность Яниса благотворно действовали на него. Сам Апостолос любил рискованные авантюры. Последняя должна была стать одной из вех в его предпринимательской деятельности. Но Апостолоса волновала надежность окружения.

Янис понимал, чего ждет от него адмирал. И по новой, в который раз, принялся рассказывать о достоинствах Маркелова и крупных махинациях, проводимых им еще в брежневские времена. Апостолос одобрительно кивал головой.

Дорога на холм становилась все круче, с резкими поворотами. Внизу, в занавесах дождя и обрывках смога, лежал город. Даже в машине чувствовалось, что дышать с каждым виражом становится легче. Редкие машины, попадавшиеся навстречу, ехали с включенными фарами. Янис остановился на небольшой площадке. Дом утопал в зелени и находился гораздо выше входа, поэтому был невидим. Широкие ворота, ведущие во двор, были закрыты. Апостолос благодарственно похлопал Яниса по плечу, вылез из машины и скрылся за калиткой.

Дома его ждали. Прежде всего дочь Дженнифер. Она с порога бросилась ему на шею.

— А говорят, в дождь отцы не летают! — закричала при этом она.

Дженнифер родилась в Америке и приехала в Грецию вполне взрослой девочкой. Поначалу у нее не было подруг, и поэтому Апостолос много времени уделял дочери. Они стали настоящими друзьями. Даже когда Дженнифер полностью адаптировалась, поступила в университет и обзавелась поклонниками, встречи с отцом оставались для нее важнее всех других.

— Как мама? — первым делом поинтересовался Апостолос.

Дочка пожала плечами. В этом был немой упрек и сожаление. Последнее время они избегали разговоров по душам о том, что творилось в их семье. Дженнифер была в курсе многих любовных похождений Апостолоса. Но предпочитала держать язык за зубами. Он, в свою очередь, не притворялся перед ней, хотя и не хвастался своими победами. Между ними существовал негласный договор, оберегавший обоих от гнева Пии. Дженнифер жалела мать, подолгу выслушивала ее претензии к отцу, но понимала, что вернуть утраченное невозможно. И от этого страдала сама.

— Она тебя ждет. Ей кто-то рассказал о круизе, который ты собираешься устраивать. Вчера с ней было совсем плохо. Она пила в ванной, потом слонялась по дому и устроила небольшой пожар. Хорошо хоть Лола вовремя подоспела. Иначе пришел бы сегодня на пепелище.

— А сейчас? — настороженно спросил Апостолос.

— Пока трезвая. Но заведена, как будильник. Готовься к истерике. Я свое уже получила. Хотела ответить, а потом передумала. Ты с ней слишком жесток, адмирал.

— Мы уже много лет живем так.

— Но отправляться в увеселительный круиз с супермоделями? Это скажу тебе — ой-ля-ля!

Апостолос растерялся. Ему и в голову не приходило, что это плавание можно рассматривать как развлечение. Поэтому, потоптавшись на месте и покусав нижнюю губу, принялся оправдываться.

— Обычная рекламная кампания. У меня начинается бизнес с Россией. Дел, забот по горло… Вечно в голове матери рождаются какие-то глупости…

Дженнифер не дала ему договорить. Обняла и закрыла рот рукой.

— Знаю, знаю, знаю! Все вокруг всё знают! Но это, милый адмирал, перебор. Скандал вырвется за стены нашего дома. Мне будет ужасно стыдно. Пожалей хоть меня. Неужели вся Европа должна знать о ваших семейных баталиях?

Апостолос отстранил дочь и косолапо прошелся по комнате. Чувствовал он себя здесь, как слон в посудной лавке. Вечно ему на пути попадались столики, вазы, скульптуры, канапе с подушечками, бесконечные лампы. Он любил простор, минимум всякого барахла. Но в этом доме существовали свои традиции. Пия ревностно сохраняла обстановку, среди которой выросла. Помешалась на всем этом антиквариате. На стенах висели портреты не только ее родителей, но даже дальних родственников. И все они, казалось, смотрели на Апостолоса с презрением, как на выскочку. Он им платил тем же. И намеревался в один прекрасный день отправить всех на пыльный чердак. Грузно усевшись в низкое на гнутых ножках кресло, застонавшее под его тяжестью, он внимательно посмотрел на Дженнифер. Дочка была права. Скандал, особенно сейчас, никак не входил в его расчеты.

Она оценила этот взгляд. Подошла к нему, подергала за нос и посоветовала:

— Подумай, адмирал. А мне пора. Вернусь поздно. Не убейте друг друга. В случае чего зови Лолу.

Дженнифер легко выпорхнула из комнаты. Апостолосу стало совсем неуютно. За окном вовсю барабанил дождь. Через анфиладу комнат по широкой ковровой дорожке медленно приближалась Пия. Выглядела она чудовищно. Длинные немытые волосы пепельного цвета, кое-как заколотые на затылке. Бледное, обтянутое сухой кожей лицо со скошенным вниз подбородком. Большие карие глаза, казавшиеся еще больше от полукружий синяков под ними. Породистый с горбинкой и нервными ноздрями красный нос. А под ним красиво очерченные, но искусанные в кровь губы. В одной руке она держала стакан с виски, в другой сигарету. Походка у нее была довольно твердой и решительной. Полы толстого атласного халата с дорогим шитьем разлетались в стороны от широких шагов. Она, не здороваясь, подошла к Алостолосу и встала перед ним.

— Опять? — мрачно спросил он.

— А у тебя? — резко ответила вопросом на вопрос Пия.

— У меня работа…

— И как ее зовут? Кики? Коко? Фифи?

— Пия, сколько можно. Пора успокоиться и жить, как все люди. Мы не дети. Посмотри, на кого ты похожа. Днем пьешь писки. Скандалишь. Не выходишь из дома. Разве так должна жить жена Апостолоса Ликидиса.

— Я всегда была и останусь дочерью Солона Ламброзоса! — заносчиво выпалила Пия.

— Да хоть китайского императора, — согласился Апостолос. Он слишком устал, чтобы вступать с женой в словесную перепалку.

Она же, наоборот, очевидно, с раннего утра готовилась к их встрече.

— Значит, так, — начала Пия почти спокойно. — Я все обдумала и решила. Хватит из меня делать идиотку. Это в Нью-Йорке я подчинялась тебе и принуждала себя общаться с идиотами с 47-й авеню. Здесь я дома. Мой отец не хотел впускать тебя в нашу семью. Умолял меня одуматься. Вот, оказывается, сколько понадобилось времени, чтобы я вняла его мольбам. Ты собираешься в круиз с девицами? Ради бога. Но исключительно в статусе холостого мужчины. Я уже связалась с адвокатом Бентосом. Он меня ждет в своей конторе на улице Каламету с подготовленными бумагами. На этой неделе подаст их на развод…

Она повернулась спиной к Алостолосу и отошла к высокому узкому окну в узорчатой раме. За ним были видны только ветви сосен.

Апостолос встал, направился к бару, налил себе минералку, выпил и закурил сигару. Он снова топтался на месте. Удар был нанесен умелой рукой. Пия никогда не была дурой. А в этот раз придумала все особенно удачно. Ее чертов папаша двадцать лет назад вынудил неопытного тогда Апостолоса подписать довольно кабальный брачный контракт. И если Пия сейчас начнет бракоразводный процесс, его партнеры вмиг подсчитают суммы, на которые она будет претендовать, то поостерегутся вести с ним дела. А итальянцы решат, что он сам придумал липовый развод для того, чтобы уберечь свои капиталы в случае провала сделки с радиоактивными отходами.

— Подумай, о чем ты говоришь? — трагическим голосом обратился он к ней.

Пия никак не отреагировала. Она смотрела в окно и стряхивала пепел на зеркально отполированный паркет.

Апостолос давно потерял к ней всяческий интерес. Он позволял ей тратить на наряды любые деньги. Не интересовался, где она бывает и сколько проигрывает в карты. Никогда не выяснял, что за мужчины ей звонят. Даже перестал устраивать скандалы по поводу ее постоянных выпивок. Чего же ей не хватало?

Тяжелой походкой он направился к Пии.

— Не прикасайся ко мне! — надрывно предупредила она. Хотя он, в общем-то, и не собирался этого делать. — Никакие разговоры не помогут. Хватит. Дженнифер выросла. Вся в тебя. Такая же эгоистка. Можешь радоваться. А с меня хватит! Образовалась слишком большая пропасть между тем отличным парнем, который топтался у дверей, стесняясь войти в наш дом, и старым пошлым денежным мешком, старающимся наверстать упущенное в молодости. В мои сорок пять я постараюсь начать новую жизнь. А ты продолжай старую.

Апостолос от негодования шумно дышал. Оспаривать претензии Пии не имело смысла. Все в них казалось справедливым. Но ведь это лишь на первый взгляд. Он ведь не упрекает ее в высокомерном отношении ко всему, чем он занимается. Его друзья, компаньоны и просто гости всегда раздражали ее. Даже в Америке Пия умудрялась проявлять такую нетерпимость к простым нравам американцев и постоянно подчеркивать свое превосходство, что над ней стали посмеиваться. А уж о ее провинциально-мещанском отношении к сексу лучше вообще не вспоминать. Постоянные претензии и никакой отдачи. Механическое повторение однажды зазубренного. От этого любой мужчина ошалеет, не говоря уж о греке, в жилах которого течет кровь Приапа.

Все это копилось в душе Апостолоса. Двадцать лет назад Пия считалась одной из самых красивых и богатых девушек в Афинах, и поначалу никто не верил в возможность их свадьбы. Да он и сам комплексовал из-за ее богатства. Тогда любовь для них была главным событием в жизни, и они победили. Но ведь он влюбился в нее именно потому, что она была недосягаема. С тех пор прошло много лет. Его все еще волнуют недосягаемые цели. А ее идеал — патриархальный быт родительского дома. Многого Апостолос достиг бы в жизни, если бы жил в этом курятнике? Как она не хотела ехать в Америку! Сколько крови попортила ему там! И теперь, когда он стал владельцем огромного состояния, о котором ее отцу и во сне не снилось, ставит ему подножку…

— Пия, мы с тобой не просто муж и жена. Мы один клан и разрушать сотворенное не имеем права.

Пия резко повернулась к нему. Смерила его презрительным взглядом. Прошла к бару, налила себе виски на два пальца и, болтая стаканом, иронически засмеялась. Апостолоса ужасно раздражал ее неестественный смех. В иные времена он хлопнул бы дверью и поехал по своим делам. Сегодня приходилось терпеть.

— Ты трус! Самое мерзкое — жить с нелюбимой женщиной из-за боязни развода, — торжествующе заявила Пия. — Сколько лет уверял меня в том, что главное для тебя войти в элиту общества и тем самым заставить всех признать наш брак равным. Я, дура, переживала, думала о своем муже, как о достойном гордом человеке, который не желает, чтобы к нему относились как к неимущему зятю уважаемого финансиста Ламброзоса. Закрывала глаза на твои темные делишки, на спекуляцию именем моего отца. Ведь первые деньги в банках ты выпрашивал под гарантию его капитала. Тебе шли навстречу, а потом ты же переметнулся к врагам нашей семьи. Но и тогда я сумела оправдать твой поступок и простить. А зря. Как только Ламброзос перестал быть для тебя значимой фигурой, ты переступил через него и заодно через нашу любовь.

Апостолос зажмурился. В словах жены было мало правды и много злости. Разумеется, в свое время он воспользовался именем старого скупердяя Ламброзоса и заработал приличные деньги. Но ведь самому-то Ламброзосу никакого ущерба этим не нанес. Зато ни разу не попросил у него ни драхмы, ни доллара. Эти воспоминания возбудили в душе Апостолоса праведный гнев. Раздраженно усевшись на узкий, старый, недавно отреставрированный диван и подогнув под него ноги, он оперся руками о колени и рявкнул:

— Придется, дарлинг, напомнить вам, на что были потрачены мои первые деньги. В этом доме тебя воспитывали по спартанским правилам. Даже подвенечное платье взяли напрокат. А я все до последней драхмы вложил в твой гардероб. Вокруг только и говорили о модных костюмчиках и шляпках мадам Ликидис, и никому в голову не приходило, что это куплено на деньги презираемого ими плебея. А первый «ситроен», сразу же превращенный тобою в груду металлолома, тоже подарочек от богатого папы? А вранье по поводу Америки? Никогда в жизни я не поехал бы к янки, если бы любезный Ламброзос не выдавливал меня из Афин. Он ставил под сомнения все мои деловые начинания. Просил не связываться со мной. Только любовь к тебе сдерживала меня от объявления ему открытой финансовой войны. Я выстоял назло ему. И при этом ни разу не упрекнул тебя. Поэтому, дарлинг, думай, прежде чем молоть чепуху…

Высказавшись, Апостолос снова прикрыл глаза и принялся покусывать нижнюю губу. Он понимал бессмысленность их обоюдных обвинений. Следовало пересилить себя и успокоить Пию. Но та, похоже, в этом не нуждалась. Она уселась с новой порцией виски прямо на пол и, продолжая посмеиваться, вновь принялась за свое.

— Ты использовал наше доброе имя, мою любовь, чтобы встать на ноги. Теперь хочешь заставить меня поддерживать видимость благополучного буржуазного брака. Положение в обществе вынуждает к этому. Тебе мало денег, подавай уважение. Так вот этого, адмирал, не дождешься! Никогда никто в Афинах не будет тебя уважать. Развлекайся с девками на грязные деньги. Становись посмешищем для дружков Дженнифер и жалким ничтожеством для стариков. Отныне авторитет семьи Ламброзос перестает быть твоей туалетной бумагой. Убирайся в свой Нью-Йорк…

Пия победоносно сделала большой глоток виски и откинула голову назад.

Апостолос продолжал неподвижно сидеть, опираясь руками о колени. Его крупный бесформенный нос картошкой побагровел. Взгляд блуждал по тесно заставленной комнате, будто искал подходящий предмет, которым можно было бы запустить в восседавшую на полу жену. Не разжимая массивных челюстей, он угрожающе произнес:

— Прежде чем суд начнет рассматривать твой иск, я потребую обследовать тебя в клинике и официально подтвердить хронический алкоголизм. Поверь, этого тебе не избежать, и приговор врачей будет тот, какой им продиктую я. Хотя скорее всего никаких усилий прикладывать не придется. Ведь ты действительно законченная алкоголичка. Поэтому ни один суд в мире не признает твоих претензий и позволит мне взять над тобой опеку. А вот тогда, дарлинг, держись. Я тебя упрячу в такой пансионат, из которого видны только звезды на небе.

Апостолос грузно встал и, не обращая внимания на Пию, вышел из комнаты. Лола с улыбкой предложила ему отведать специально приготовленные к его приходу «каламаки» — маленький шашлычок с гарниром из жареной картошки. Апостолос на всю жизнь сохранил пристрастие к простой народной пище, подаваемой в бедных кварталах. Но сейчас ему было не до «каламаки». Он сверкнул глазом в сторону Лолы и вместо благодарности приказал:

— Свяжись с яхтой. Пусть готовят. Я еду на причал.

Испуганная Лола побежала звонить. А из комнаты послышался вопль Пии:

— Нет!

Она бросилась за Апостолосом. Нагнала его уже в дверях и схватила за рукав.

— Это подло! Кто виноват в моей склонности к спиртному? Кто оставлял меня одну в чужом враждебном мне городе? Я все расскажу. Нет таких присяжных, которые не поняли бы страданий обманутой женщины. Тебе не отвертеться от вселенского скандала. Даже если оставишь меня без гроша, я встану в центре Омонии вместо скульптуры Вароцоса и буду выть на все Афины!

Угрозы пьяной беспомощной женщины вызывали у Апостолоса лишь презрение. Он рванул вверх руку и, почувствовав, что Пия отцепилась, быстро скрылся за дверью.

Пока он возился с медленно поднимавшимся вверх заслоном гаража и сам открывал ворота, плач и вопли Пии преследовали его. Уже выехав на узкую вьющуюся серпантином дорогу, он не столько смотрел вперед, машинально ведя свой белый «мерседес», сколько старался не оглядываться назад. В районе Панграти попал в основательную пробку и, чертыхаясь от невозможности ехать дальше, немного пришел в себя. Дождь закончился, но ветер разбрасывал капли, стекавшие с листьев деревьев. На море наверняка штормило. Однако это не могло остановить Апостолоса.

Добравшись до причала, он отважно ступил на мокрые от накатывающихся волн мостки. Яхта стояла под парами в окружении сородичей. Толстый Папас, шевеля своими пышными усами, по-военному доложил о готовности следовать на Эгину.

Апостолос отправился в свою каюту и первым делом переоделся. Он терпеть не мог костюмы, в которых вынужден был появляться в офисе. Поэтому с удовольствием натянул мешковатые серые брюки и синий, грубо связанный свитер.

Только яхта отвалила от причала и вышла за мол, как ее сразу стало клонить с борта на борт. Ветер гнал волну. Апостолос поднялся в рубку и встал за штурвал. Полтора часа он искусно уворачивался от накатывающих волн. Скользил по ним, уверенно держась фарватера. Никто из команды не интересовался, зачем они в такую погоду вышли в море. Впрочем, Апостолос и сам не смог бы ответить на этот вопрос. Необузданная энергия, свойственная его кипучей натуре, требовала выхода. Для того чтобы принять разумное решение, необходимо было от нее избавиться. А это возможно только в море.

Поэтому, когда они с трудом ошвартовались, Апостолос чувствовал себя уставшим и готовым к философским размышлениям у камина с горячим пуншем в руке. Лучшим собеседником в такие минуты становился капитан Лефтерис. Старик был глуховат, однако всегда к месту давал разумные советы. Соперничать с ним мог только осел Апулей, который, внимательно слушая Апостолоса, предпочитал глубокомысленно молчать.

Лефтерис, как всегда, с улыбкой наблюдал из окна за грузной фигурой адмирала, поднимавшегося по выдолбленной в известняке крутой лестнице. И выкатился на инвалидной коляске ему навстречу.

— Ты был похож на корсара Сюркуфа, за которым гналась английская эскадра! — закричал старик, одобряя мастерство Апостолоса.

— У меня с ним есть некоторое сходство. Правда, в отличие от него, я даже в море не могу скрыться от претензий собственной жены!

Старик не расслышал ответа и продолжал:

— Наверное, у тебя неприятности. Правильно сделал, что пришел. Я как заметил на горизонте «Нику», тут же отправился варить пунш. Поторопись, адмирал, в такую погоду ревматизм шляется по пятам.

Апостолос с удовольствием последовал его совету. В доме было тепло. Дрова в камине бодро потрескивали. Пахло уютом и покоем. Скандал с Пией показался далеким и нереальным. Напоминал о себе неприятным осадком и бессмысленностью. В отличие от многих своих сверстников, Апостолос с молодых лет мечтал о старости. Красивой, здоровой, мудрой. Наделенный властью и обладающий несметными богатствами, сейчас он находился на пороге своей мечты. В ней и для Пии было забронировано почетное место. Поэтому ее пьяный бунт не только возмутил, но и обидел Апостолоса. В любом деле, а тем более в таком непредсказуемом, как жизнь, самым главным является начало и конец. А что там случается в промежутке, совершенно неважно. Да, вокруг него постоянно крутились женщины. Это нормально. Гордиться нужно, а не ревновать… В глубине души Апостолос понимал, откуда в Пии зародилась такая злость. До его связи с Антигони, по мнению жены, не было опасности для их брака. Антигони многое перевернула в жизни Апостолоса. Он все еще мечтал о старости, но возрастные рамки несколько отодвинул. Страсть, с которой молодая женщина ворвалась в его жизнь, безоглядность в проявлении чувств и полнейшее бескорыстие застали Апостолоса врасплох. В отличие от Пии этой девушке ничего от него не было нужно. Лишь бы он приласкал и погладил ее по голове. Она способна неделями мурлыкать в его объятиях и не задавать вопросов о завтрашнем дне.

Задумавшись о своем, он не заметил подкатившего к нему Лефтериса с большим хрустальным бокалом в бронзовой плетенке, доверху наполненным еще бурлящим пуншем. Апостолос молча взял его и опустился в широкое развалистое кресло. Лефтерис заботливо накинул на его ноги пушистый плед из козьей шерсти. И с неизменной улыбкой приготовился слушать.

Апостолос с удовольствием отхлебнул терпкое приправленное специями вино и философски заметил:

— Зимой гречанки становятся совершенно невыносимыми.

— Да, да, зимы с каждым годом все длиннее и длиннее, — не расслышав его, согласился Лефтерис.

— Я еще в Америке заметил, что климат очень влияет на женскую психику.

— Из всех природных явлений женщина — самое непредсказуемое, — кивнул головой его глуховатый собеседник.

— Хотя Антигони и здесь исключение. Полгода вместе и ни одного неверного поступка. Она переворачивает все мои представления. Пожалуй, впервые любовь сама свалилась мне в руки. Как считаешь, это серьезно?

— Знаешь, почему мужчины уходят в море? Думаешь, торговать, ловить рыбу или воевать? Нет! Чтобы дам не видеть! Другой такой возможности Господь не предоставил. Правильно, что сюда приехал.

Апостолос скривился.

— Э… старик, совсем ты здесь одичал.

— Я слышал, Пия много пьет?

— Пьет…

— Нехорошо. Пьющая женщина может наделать много пакостей. Поостерегись ее. Я знаю, что происходит. Антигони ей — кость в горле.

— Кто сказал? — встрепенулся Апостолос и почему-то подозрительно оглянулся.

— Знаю. Целыми днями сижу, смотрю на море и размышляю. Ты с Антигони зашел слишком далеко…

— Не твое дело! — оборвал его Апостолос.

— Оно, может, и не мое. Но, поверь, и не тобой выдумано. Рано или поздно с каждым такое случается. Не хочешь, не слушай. Запомни одно — никогда не ставь даму впереди дела. Не веришь? Иди, спроси у Апулея.

Апостолос осознавал верность слов старого пирата. Как странно, можно обладать огромными знаниями, ворочать миллионными капиталами, организовывать фантастические проекты, а в ситуациях с женщинами соглашаться с незамысловатыми принципами нищего безграмотного корсара. Выходит, перед женщиной все мужчины равны так же, как и перед смертью.

— Я не хочу отказываться от нее! — в сердцах воскликнул Апостолос. — Может, это последняя радость в моей жизни.

Лефтерис согласно закивал седой головой, совсем как торговец-турок на восточном базаре, и беспечно заявил:

— Тот, кто не надеется попасть в рай, всеми силами пытается создать для себя его подобие на земле.

Апостолос внимательно посмотрел на корсара. Ничего не ответил, допил пунш и отправился в хлев к Апулею, предварительно прихватив на кухне сахар.

В теплом каменном помещении пахло сеном и навозом. Апулей радостно заревел, как грудной ребенок, и влажным носом уперся в подставленные ладони Апостолоса. Тот погладил его, угостил сахаром и уселся рядом на сено. Не спеша закурил сигару. Апулей не фыркнул, он любил запах хозяйских сигар.

— Сложности у меня, дружище… На этот раз Пия не остановится. А потерять из-за ее каприза Антигони выше моих сил… Что посоветуешь? Должен же быть какой-то разумный выход из данной ситуации!

Апулей задумался. Высоко задрал морду и, совсем как хозяин, принялся переминаться передними ногами. Потом опустил лобастую голову и замотал ею из стороны в сторону. Апостолос наблюдал за ним и вдруг вздрогнул от возникшего решения. Столь простая и очевидная идея могла зародиться только в мудрой голове Апулея. Оказывается, вопрос не стоит выеденного яйца! Он берет с собой в круиз Пию и тем самым предотвращает скандал. А кроме того, еще больше поднимает престижность и солидность круиза. Антигони он с самого начала не хотел ввязывать в эту историю. К чему рисковать? В трюмах как-никак будут находиться контейнеры с радиоактивными отходами. Значит, сколько ни принимай мер безопасности, радиационный фон на корабле присутствовать будет. А к вечно поддатой Пие радионуклиды не пристанут.

Апостолос встал, потрепал осла по шее, словно тот действительно подсказал ему отличный выход из трудного положения, и поднялся в дом. В реакции Пии на предложение ехать с ним он не сомневался. Оставалось как-то поэлегантнее объяснить Антигони. Но ведь она ни разу не воспротивилась ни одному его решению.

С широкой улыбкой Апостолос обнял Лефтериса.

— Ты прав, старик. В нашем раю скандалов быть не должно. Подай-ка мне еще бокал твоего отличного зелья!

Корсар лихо покатил на своем инвалидном кресле за кипящим пуншем.

Глава восьмая

Зимнее морозное утро размытым солнечным светом заглядывало в разукрашенные снежными замысловатыми узорами окна изб. Над забытой Богом деревенькой на Брянщине, так же легко и торжественно, как и много столетий назад, плыл малиновый звон. Бабы крестились на образа. Мужики, сплевывая и кряхтя, выходили на двор по малой нужде, совершенно не обращая внимания на царящую вокруг красоту. Многие избы стояли заколоченные. Народ потихоньку выбирался из этих проклятых мест. Оставались старики, пьяницы и фаталисты. Напрасно им объясняли, что жить на этой земле опасно. Она почти на метр заражена радиацией. В ответ они беспечно улыбались беззубыми ртами и отмахивались, мол, яблони плодоносят, хлеба встают, куры несутся, авось как-нибудь и пронесет. Со временем подобные споры отпали за ненадобностью. Словно по общему уговору и власти, и ученые, и крестьяне перестали вспоминать о радиации.

Маркелов открыл глаза и некоторое время лежал, уставившись в потолок. Он приехал в эту глухомань, чтобы лично убедиться в наличии соответствующих условий для строительства зверофермы. Депутат Правоторов оказался пробивным человеком. Он без всяких проволочек подготовил нужные документы, согласовал во всех инстанциях и даже умудрился существенно скостить цену за аренду земельного участка. Маркелов остался доволен его расторопностью. Василий Васильевич был жаден до денег и охоч до работы. Такому и платить не грех. В Государственной думе он числился среди коммунистов. Однако сочувствовал Жириновскому и твердо стоял за наведение железного порядка. А до наступления этого самого порядка изо всех сил старался скопить капитал, используя демократическую вседозволенность. Маркелов не сомневался в том, что при возврате тоталитарной системы Василий Васильевич немедленно настучит на него в компетентные органы. Пока эта мысль всего лишь забавляла. К тому же Маркелов решил вложить деньги в политическую карьеру тщедушного депутата. Такие бесцветные личности всегда оказываются в почете. Выдерни его наверх, и народ скажет: «О, да это же наш человек!»

К высокой кровати с пуховой периной и никелированными спинками, на которой лежал Маркелов, подошел Лавр. В руках он держал медный поднос. На нем стояли стакан красного вина и бутылка «Боржоми», лежала пачка сигарет «Ротманз».

— Вино утром? — удивился Маркелов.

— Мы в зоне радиации. Выпей для профилактики.

— Вчера же замеряли. Не звенело.

— Здесь нет. А у сортира вовсю.

Маркелов послушно осушил стакан и закурил. На часах было полдевятого. Правоторов обещал заехать за ними в десять часов. Он оказался любителем конспирации. Поэтому, чтобы местное население не задавало вопросов, Маркелов и его охрана должны были изображать из себя охотников. Даже лицензию на отстрел волков получил в местной администрации. Настаивал, чтобы отправились затемно, но Маркелов воспротивился. Он хотел изучить участок при дневном нормальном свете.

Лавр тоже взглянул на часы и посоветовал:

— Не торопись вставать. Я пойду займусь завтраком. Впереди денек не слабый.

Маркелов не возражал. Он лениво потянулся и пожалел, что слишком рано для звонка в Москву Татьяне. После того как исчез граф Нессельроде, она перестала нервничать, и у них возобновились старые любовно-приятельские отношения. Но если раньше Татьяна позволяла себе относиться к Маркелову с пренебрежением аристократки, то теперь везде подчеркивала его значение и представляла как своего продюсера. Ей очень нравилось быть президентом международного круиза. Кстати, Илья Сергеевич сам удивился правильности своего выбора. В какой бы чиновничий кабинет ни заходила Татьяна, любая ее просьба выполнялась мгновенно. Не говоря уже об офисах бизнесменов. Под участие знаменитой артистки давались приличные деньги. Маркелов, учитывая эти нюансы, в нескольких местах сумел воспользоваться ее популярностью. В остальном же их отношения, подогреваемые совместными планами, рождали новые чувства. Почти все вечера и ночи они проводили вместе. Маркелов просто-напросто забыл о длительном разрыве, еще недавно казавшемся окончательным. Девушки, которыми он хвастался перед Татьяной, все до единой получили от ворот поворот. Она же, в свою очередь, демонстрировала свою полнейшую концентрацию на его особе. Играла, конечно. Но Маркелов желал обманываться. Тем более что требовать от актрисы искренности все равно что кататься летом по реке на коньках. Она ни разу не поинтересовалась, куда делся граф. Маркелову Лавр сообщил, что произошло несчастье — на Павла Нессельроде напали бандиты, узнавшие о его крупном выигрыше в карты. Бедный граф… сидел бы в своем Баден-Бадене, может, и дожил бы до почтенной старости.

Маркелов улыбнулся. Всегда приятно осознавать, что устранил более удачливого соперника. А уж после операции по захоронению радиационных отходов он получит такие деньги, от которых Татьяна уже никуда не денется. Золотая клетка ей обеспечена. В крайнем случае купит для нее небольшой театрик, и пусть она, по ее же выражению, «ломает там своего Шекспира».

Обретение Татьяны придало жизни Маркелова новый импульс. Давно замечено, что большие деньги иногда производят эффект переедания. Человека распирает от поглощенных вкусностей и ему противно вспоминать обо всем, что подавалось за столом. Отрыжка, затрудненное дыхание, тяжелый набитый живот и перспектива запора начисто лишают его ощущения счастья, столь недолго витавшего вокруг в начале трапезы. Правы господа, утверждающие, что после первого миллиона долларов взгляд на жизнь существенно меняется. Возникает грустное осознание бренности всего сущего. Маркелов испытал это на себе. Все его многочисленные девочки, кабаки, поездки в Ниццу и на Канарские острова не стоили того, чтобы каждодневно рисковать жизнью. Стабильность начинается с любящей и любимой женщины. Возможно, такие мысли возникают с возрастом. Илье Сергеевичу вот-вот перевалит за пятьдесят. Но несомненно, возвращение Татьяны упрочило его уверенность в успехе задуманной авантюры. Ее присутствие придавало ему оптимизм, рождало жажду деятельности, создавало хороший кураж, без которого любое дело становилось утомительной обязанностью. Маркелов рвался в бой. Он даже постарался забыть гнусную выходку греческих партнеров по дороге из Шереметьево. Правда, не навсегда. До времени.

С этими приятными мыслями он бодро слез с высокой кровати и первым делом обмотал шелковым шарфиком покрытую коллоидными рубцами шею — память о неудавшемся покушении на него в зоне. Потом быстро надел спортивный утепленный костюм фирмы «Рибок» и легкие мунбуты. Взял приготовленное полотенце, пошел умываться.

В сенях столкнулся с хозяином, одноглазым стариком в чистых белых кальсонах. Тот поинтересовался, не желает ли гость рассола, и очень удивился, узнав, что Маркелов не похмеляется.

— Бывает, — неловко пожал плечами старик. — Оно можно и без этого, однако ль полезно ли для организму? — и зашаркал к бочке с солениями.

Тем временем Лавр приготовил гигантскую яичницу с салом. Поставил на дощатый стол чугунную сковородку. В миску положил из бочки квашеную капусту и соленые огурцы. В центре водрузил литровую бутылку «Смирновской».

Маркелов умылся холодной ключевой водой. Почувствовал прилив бодрости и энергии. Вернулся в горницу и неодобрительно взглянул сначала на бутылку, потом на Лавра. Тот развел руками.

— Ты, хозяин, как хочешь, дело твое, а мне посоветовали для профилактики постоянно поддерживать в крови алкоголь. С радиацией шутки плохи. Мне еще детей настрогать полагается.

Маркелов ничего не ответил, но свою стопку отодвинул. Лавр, не обращая на него внимания, выпил и хрустнул огурцом. Яичница получилась на славу. Настоящая, деревенская. При такой закуске трудно устоять, и Маркелов сдался.

— Налей, что ли. Раз полезно.

Лавр поухаживал за ним. Выпили за удачу. В дверях появился Правоторов. Неодобрительно покачал головой:

— Пьете?

— Присоединяйся, Василий, — кивнул ему Лавр.

— Мне с начальством общаться. Утро — время святое. А вы поторапливайтесь.

Маркелов иронично улыбнулся. Правоторов был единственным человеком в его окружении, позволявшим себе разговаривать с ним свысока. Поначалу это раздражало, потом стало развлекать. Илья Сергеевич временами даже подыгрывал депутату.

Выглядел Василий Васильевич как заправский охотник. На нем был короткий полушубок, ватные штаны и валенки с галошами. На плече висел карабин.

— Поздно встаете, — продолжал распекать москвичей депутат. — К вечернему поезду опаздывать нельзя. Проходящий. А еще пить с главой администрации. Подарки ему не забыли?

— Может, он в конверте возьмет? — поинтересовался Лавр.

— Что? — взвизгнул Правоторов, от возмущения сорвав с головы шапку. Зачесанные справа налево редкие волосы встали дыбом. — Вы на что намекаете? Не хватало еще, чтобы я способствовал даче взятки. Забываете, с кем имеете дело!

— Да известно с кем, — отмахнулся Лавр и выпил.

— Илья Сергеевич, — возмутился Правоторов, — оградите меня от этого криминального элемента. Он наверняка считает, что и деньги, выплачиваемые мне, являются взяткой!

— Успокойтесь, Василий Васильевич, вы работаете с нами по контракту. Это право каждого гражданина, — улыбнулся Маркелов. — А главу района отблагодарить следует. Может, он с семьей отправится с нами в круиз? Фирма подарит ему тур.

— Это другое дело, — согласился депутат. — Только не с семьей. Он у нас большой охотник до дамского пола.

— С полом там будет полный порядок! — расхохотался Лавр.

Маркелов встал, давая понять, что трапеза закончена. Надел поверх спортивного костюма дубленку и обратился к Правоторову:

— Надеюсь, никто не обсуждает наше желание строить звероферму?

— Кому какое дело! Местные мужики довольны. Надеются получить работу. Ну и приворовывать будут, конечно.

— Вы пустили слух, что работникам будут построены коттеджи?

— Слух?! Я честное слово депутата дал!

— Ладно, ладно, поехали, — Маркелов не собирался вступать в дискуссию с Правоторовым и вышел на крыльцо. Депутат поспешил за ним.

Рядом с покосившимися воротами стоял забрызганный грязью «газик». Он отвратительным пятном выделялся на фоне белого сверкающего снега. Маркелов сердито спросил шофера:

— Ты ее с осени не мыл?

— А на фига! — прозвучало в ответ.

На это аргументов не нашлось. Маркелов осторожно полез внутрь. На крыльце появился Лавр с двумя ружьями и Правоторов. Из соседней избы подошло шесть охранников. Они были без ружей, но под пуховиками у каждого был спрятан короткоствольный израильский автомат «узи». Они должны были следовать на таком же грязном «рафике». Покурив и посмотрев на солнце, участники поездки разошлись по машинам.

Зимняя шоссейная дорога была хорошо укатана и совершенно пуста. За все время следования навстречу им проехали всего три грузовика. Казалось, жизнь в этих краях замерла навсегда. Редкие деревеньки на несколько дворов уныло встречали их забитыми окнами бесхозных изб. Маркелов курил и впервые осознавал масштабы трагедии, накрывшей эту некогда благодатную землю. Сейчас, при виде одичавшего пейзажа, сомнения, одолевавшие его в Москве, окончательно улетучились. В этих местах можно организовать десяток звероферм и закопать тонны радиоактивных отходов, будучи абсолютно уверенным, что никто сюда не сунется. Предпринимательский аппетит Маркелова быстро разгорался. Он повернулся к по-воробьиному нахохлившемуся Правоторову.

— Надо бы повстречаться с местными экологами. Существует же здесь какой-нибудь комитет?

— А как же! Целая комиссия. Председатель — бывший секретарь райкома по идеологии. Еще парочка ученых постоянно из Москвы наезжает. Что-то вроде докторской пишут. И в самом Брянске толковый мужик, главный редактор местной газеты, много пишет о радиационном заражении. Правда, ему рот затыкают.

— Зря, — задумчиво произнес Маркелов. — Возьмем эту комиссию под свое крыло. Пусть проведут полное обследование местности. Составят новые карты. Отметят дозы облучения населения…

— Да кто же вам позволит? — перебил Правоторов. — Это же государственное дело. Одна такая комиссия способна навести панику на всю область. И ферму вашу закроют.

Маркелов усмехнулся. Он уже понял, какую политику следует проводить в этом регионе. Одно дело построить звероферму, закопать там отходы и сидеть трястись, обнаружат или нет. В России достаточно энтузиастов, способных бесплатно лазить по местным лесам и замерять радиационный фон. Лучше взять дело в свои руки. Стать одним из борцов за экологическое очищение местности. Комиссию в полном составе отправить на какой-нибудь международный симпозиум. Пусть там порассуждают. А местные начальники будут медленно и целенаправленно проедать небольшие деньги, отпускаемые на исследования, власти обрадуются, что их избавили от необходимости делать капиталовложения, и целиком передадут решение этих вопросов фирме «Интеркрона». А Правоторов при поддержке Маркелова будет в Думе засвечивать проблему и торпедировать всякие неразумные решения и комиссии. Таким образом, в центре страны удастся создать радиоактивный заповедник, и никто не сунет в него нос. Потому что его проблемы все время будут на виду. Гласность и демократия — самая лучшая ширма для нормального бизнеса.

— Мы, уважаемый Василий Васильевич, приходим на эту землю, чтобы возродить ее. И не пожалеем на это денег. Когда-нибудь люди вернутся сюда, на чистую от радиации землю и поблагодарят нас.

— Э, хватанули. Нашей жизни на это не хватит, — вздохнул депутат.

— И не обязательно при нас, — согласился Маркелов. Он бы не хотел дожить до тех пор, когда обнаружится наличие захоронения. Но судя по нищете, в которую впадает страна, это перспектива далекого будущего. Важнее проследить за секретностью строительных работ по оборудованию котлована. Лавр убедил Маркелова привезти рабочих из Караганды. Им все равно, что копать, и вопросов задавать не будут. У них там все шахты бастуют. Семьи с голода пухнут. Объект во время строительства придется оцепить. А для того чтобы местные жители не шастали вокруг в надежде что-нибудь спереть и не стали случайными свидетелями странных земельных работ, было решено в трех километрах от объекта построить временный неохраняемый склад и завезти туда пиломатериалы. Пусть растаскивают понемногу. И не суют нос куда не надо.

— Я бы посоветовал все-таки задействовать местное население, — завел старую пластинку Правоторов. — Мужики здесь уже адаптировались. Никто не жалуется. Давайте побольше на водку, и никаких проблем.

— Я предпочитаю трезвых работников, — не согласился Маркелов, — будут работать вахтовым методом, под присмотром врачей.

Правоторов понял, что Маркелова не переубедить, и нахмурился. Местное начальство взяло с него слово обеспечить работой жителей окрестных сел. Придется извиняться и откупаться подарками, благо Маркелов на это средства отпустил. Правда, Василий Васильевич, надеясь обойтись уговорами, потратил все до копейки на переезд семьи в Москву и обустройство на новой квартире.

Маркелов не сомневался в способностях Правоторова урывать из любых сумм себе на молочишко. При этом делал вид, будто не замечает. Прикармливал мелкого хищника.

Впереди у обочины стоял крытый «ЗИЛ». Их шофер притормозил и обратился к депутату:

— Этот, что ли?

— Да, да. Наш.

Они вылезли из «газика» и, разминая ноги, наблюдали, как охранники Маркелова вытаскивали из кузова «ЗИЛа» мощные снегоходы «Буран». Ехать предстояло через лес по занесенной снегом дороге. Маркелов отошел от машин. Закурил и посмотрел в сторону заснеженных сосен. Их стройные стволы от яркого зимнего солнца казались лиловыми. А голубые ветки мерно покачивались под золотистыми шапками искрящегося снега. Величественным покоем дышал лес и маленькие елочки вздрагивали на его сугробистой груди. Сверху совсем по-театральному осыпались снежинки, играя на солнце бриллиантовыми гранями. Прозрачная тишина блуждала среди синеющих теней и звала погрузиться с головой в нетронутую человеком вечность… Неожиданно для себя Маркелов подумал о чудовищном сходстве этого леса с безнадежным раковым больным, от которого утаивают страшный диагноз. «Да теперь уж все равно», — мысленно сказал он себе и вернулся к разогревавшим «Бураны» охранникам.

— Нормально, хозяин, — сообщил ему Лавр.

— Сам я на этих штуках не ездил, — предупредил Правоторов, — говорят, отличные машины.

— Сядешь, Василич, со мной. Ох и прокачу! — похлопал его по полушубку Лавр.

Тот боязливо поежился.

Через несколько минут пять «Буранов» устремились по занесенной плотным снегом лесной дороге. Первым прокладывал путь шофер Колька, привезший «Бураны». Он оказался племянником Правоторова. Чужим депутат не доверял. Однако легкой езды не получилось. Поскольку прежде на этих штуках никто из присутствовавших не ездил, кроме, разумеется, племянника, то снегоходы вылетали с дороги и проваливались в рыхлый снег на обочине. Приходилось останавливаться и ждать, пока охранники вытаскивали очередного бедолагу. Пару раз перевернулся и Маркелов. Но без травм и ушибов. Только снег залез за воротник. Лавр ехал осторожно и без происшествий. Правоторов обхватил его торс, точно младенец грудь матери. Во время частых остановок молчание леса нарушалось громким матом и монотонным постукиванием дятлов. Их было много. Красно-черные небольшие птицы долбили промерзшие стволы деревьев и не обращали на людей никакого внимания.

— Вот бы мне таких работников, — присвистнул Маркелов.

— Местные мужики здесь точь-в-точь такие, — не преминул ввернуть Правоторов.

— Слушай, депутат, сколько тебе заплатили за лоббирование? Ты мне уже плешь проел! — разозлился Илья Сергеевич.

— Я чего? Я ничего. Я за народ болею… — стушевался депутат и прикрикнул на племянника: — Ну, скоро, что ли, доедем?!

— А как же! Еще немного, летом-то побыстрее получается. Так оно же, вы сами понимаете — зимняя дорога не близкая. Да не переживайте, я места эти избродил. Зверья-то тут нету, повымерло все. А раньше, до Чернобыля, охотники палили так, аж бабы крестились с перепугу, мол, война началась.

При каждом вынужденном привале племянник Колька уверял, что до места рукой подать. Маркелов недоумевал. На секретной карте, добытой Правоторовым, расстояние казалось совсем пустяковым. Поэтому и выбрали этот участок. Он уже начал подумывать о племяннике, как о Сусанине, заблудившемся от чрезмерной прыткости, как вдруг деревья расступились и взорам открылось большое заброшенное поле, со всех сторон окруженное непроходимым лесом.

— Ого! — одобрительно воскликнул Маркелов. — Лавр, гляди-ка, то, что доктор прописал. Карта не подвела. Мне нравится.

Лавр важно промолчал. Зато Правоторов взмахнул руками:

— Я врать не привык. Сразу понял, какой участок вас интересует. Здесь когда-то лесопилка была. Потом построили бараки, натянули колючую проволоку и свозили всякий послевоенный сброд. А после Иосифа Виссарионовича эта предвариловка пришла в запустение. Сгорело все. Участок отошел Академии наук. Чего-то они тут копались. А теперь вот оказался ничейным. То есть принадлежит району.

— Тут гектара два будет? — спросил Лавр и полез за планом.

— Два с четвертью, — уточнил депутат.

— Значит, так, — по-деловому вступил в разговор Маркелов. — До весенней распутицы забрасываем сюда технику. Ставим финские домики для рабочих. Нужно связаться с районом, выбрать поставщика продуктов. Протянуть сюда электричество. Работать будут в три смены.

— Тут недалеко высоковольтка проходит, — со знанием дела вставил Правоторов. — Только хлопот не оберешься подключаться. Может, лучше дизель поставить?

— Нет. Будем строить по-настоящему. Договоритесь в области, пусть электрики тянут прямо на участок. А по весне забетонируем дорогу.

Маркелов внимательно разглядывал плоский, словно стол, покрытый белой скатертью, участок. Лавр сверял его с планом. Племянник Правоторова подошел к ним и предупредил:

— Вы тут не особо. Я замерил, фон, скажу вам, того, пять микрорентген в час. Лучше мотать отсюда. Видать, самое радиоактивное пятно. Чего особо разглядывать-то. Поляна, одним словом.

Маркелов подчинился беспрекословно. Лавр последовал за ним. Но в тот момент, когда они усаживались на снегоходы, к Лавру подошел охранник и тихо сообщил:

— Там ребята заметили каких-то лыжников в фирменных костюмах. Промелькнули за деревьями.

Лавр тут же спросил Кольку:

— Послушай, племяш, откуда здесь могут быть лыжники? Санаторий рядом, что ли?

Тот рассмеялся. Развел руками, достал счетчик, постучал по нему.

— Какие курорты? Вы чо? Сюда народ, акромя вот вас, калачом не заманишь.

— Откуда же лыжники? Может, охотники?

— Не. Наши тут не шастают. Зверья-то нету. На Лопандино надобно ехать.

— Понятно, — коротко ответил Лавр и нахмурился. Опустил голову, уперевшись своим тяжелым мясистым подбородком в грудь. Не поднимая глаз, приказал охраннику: — Возьми с собой трех человек и догони их. Выясни, что за народ. Свидетели нам не нужны. Если окажутся подозрительными, мочите на месте. Но чтобы без улик. Сжечь и закопать. Понял?

— Понял.

— Будем ждать вас в деревне. Действуйте без лишнего шума.

Маркелов обратил внимание на перешептывания Лавра. Подошел к нему.

— Что произошло?

— Пока ничего, хозяин. Не бери в голову. Поехали.

Все сели на «Бураны» и тронулись в обратный путь. Незаметно от группы отделилось четверо охранников на двух снегоходах. Они остановились и оттащили свои «Бураны», спрятав их в густом придорожном ельнике.

Расчет был прост. Если неизвестно откуда возникшие лыжники следили за Маркеловым, значит, они наверняка воспользуются накатанной дорогой и пустятся вслед за «Буранами». Через некоторое время вернулся Лавр. Он решил не пускать на самотек это дело. Охранники обрадовались его приходу.

— Давай, ложись на дорогу, — Лавр ткнул пальцем в одного из них. — Прикинься мертвым, а мы понаблюдаем, как они отреагируют.

Парень безропотно улегся на снег. Остальные спрятались в ельнике. Потянулись томительные минуты ожидания. Наконец, где-то совсем близко послышалось тяжелое дыхание и неразборчивый мат. На дороге показалось шестеро спортивных парней на отличных скоростных лыжах. Первый притормозил возле валявшегося лицом в снег охранника.

— Глянь, Воркута, чего это с ним? — обратился он к коренастому крепкому мужчине, на голове которого был вязаный шлем с прорезями для глаз, из которого клубился пар.

Названный Воркутой подъехал и бесцеремонно ткнул лежащего острием лыжной палки в бок.

— Похоже, разборка была. Снег везде затоптан. Какая-то лажа. Дрессир не дурак, таких следов не оставляет.

Остальные лыжники обступили Воркуту, подозрительно озираясь по сторонам.

— Уйдут, — сказал кто-то из них.

— Снег, глянь, возле ельника опять же притоптан. Может, там кто еще припрятан.

— Нечего глядеть. Ложись! — вдруг крикнул Воркута и, оставшись на ногах, открыл по ельнику стрельбу из скорострельного пистолета.

Произошло это настолько неожиданно, что Лавр и его бойцы не успели среагировать. Пули просвистели у них над головами. Одна срикошетила и чиркнула по шее завопившего от боли охранника. Засада была засвечена. Лавр тихо матюкнулся, и как по команде охранники принялись палить из своих «узи».

Воркута мгновенно повалился на лежавшего парня и приставил ему к голове пистолет. Его дружки отстреливались из пистолетов. Их положение было проигрышным. Поэтому Воркута поднялся вместе с парнем на ноги и, прикрываясь его телом, медленно скрылся за поворотом. Никто из охранников Маркелова не рискнул стрелять в сторону взятого в заложники товарища.

Перестрелка продолжалась недолго. Три истекающих кровью трупа заставили двух остальных лыжников сдаться. Они отбросили пистолеты и подняли руки.

Лавр вышел из ельника. Среди его ребят потерь не было. Подошел к сдавшимся.

— Кто такие?

— Солнцевские.

— Из Москвы?

— Ага.

— Кто послал?

— Спроси у Воркуты. Мы без понятия.

— Маркелова знаете?

— Ага.

— Приказали убить?

— Да нет. Проследить, чего он тут затевает.

Лавр соображал, какое решение принять. Уже хотел отправить своих ребят в погоню за Воркутой, как вдруг раздался сухой одиночный выстрел. Все вздрогнули. Стало ясно, что Воркута застрелил охранника. Лавр спокойно подошел к своим, взял из рук стоявшего рядом спутника автомат и, не произнеся ни единого слова, в упор расстрелял оставшихся приятелей Воркуты. Потом скомандовал:

— Воркуту уже не достать. Езжайте, заберите нашего. Все трупы облить бензином и сжечь. Потом поглубже закопайте и, не теряя времени, дуйте в деревню. Грузовик вас будет ждать на шоссе. Понятно?

— Чего уж… — последовало в ответ.

— Нечего распускаться. За это вам и деньги платят. О семье убитого фирма побеспокоится. А труп сжечь со всеми. Некогда с ним нянчиться. И побыстрее!

Лавр сел на приготовленный ему снегоход и крутанул ручку газа. «Буран» плавно набрал скорость и помчался по лыжне, оставляя за собой вихрь серебристых снежинок.

Маркелов молча курил возле «газика». Он, как и все, слышал перестрелку. Но на вопросы перепуганного Правоторова лишь пожимал плечами.

Наконец появился Лавр. На немой вопрос, застывший в глазах хозяина, небрежно махнул рукой.

— А, браконьеры. Пришлось немного попугать. Деру дали. Если наши парни их догонят, сдадим в милицию. А если нет, то лучше об этом и не вспоминать. К чему привлекать внимание?

Правоторов согласно кивнул головой. Маркелов промолчал. Колька решил было внести ясность и прошептал депутату:

— Откудова тут взялись браконьеры…

Но Василий Васильевич резко прикрикнул:

— Помолчи, дурень, наше дело сторона. Браконьеры так браконьеры.

— А то кто ж, — подтвердил Лавр. Он первым уселся в «газик», за ним полез Маркелов и, словно воробей, запрыгнул Правоторов. Остальные остались дожидаться охранников и, как пришибленные, покуривали у обочины.

Глава девятая

Всю дорогу до Москвы Маркелов пребывал в паршивом настроении. Голова трещала с перепоя. Встреча с главой администрации района оказалась мероприятием «сногсшибательным». Петр Гаврилович Кабанюк принимал их с барскими излишествами. Трапеза происходила в бывшей стекляшке — кафе, переоборудованном под коммерческий ресторан. Поскольку Лавр заранее передал деньги на банкет, стол ломился от всевозможных яств, в основном домашнего приготовления. Петр Кабанюк постоянно подчеркивал, что он хохол и любит смачную украинскую кухню. Особенно он нахваливал домашнюю колбасу со смальцем и чесноком. Пили настоящую «Горилку» с традиционным стручком перца. Это-то зелье и доконало Маркелова. Он настолько перепсиховал, заслышав выстрелы в лесу, что за столом потерял над собой контроль. Слабым утешением была уверенность Лавра в принадлежности «браконьеров» к солнцевской группировке. Яниса Маркелов не подозревал. Слишком уж нелепо. Но не исключал «наружку» ФСК. Хотя на них не похоже. Слишком грубая работа. В любом случае приходилось признать, что за ним началась охота.

Немного придя в себя в бывшем филиале «Барвихи», Маркелов в который раз внимательно выслушал подробный рассказ Лавра о перестрелке в лесу, поручил ему связаться с «солнцевскими», выяснить, каковы их претензии. Он всегда предпочитал хилый мир самой выигрышной войне. Лавр несколько раз ездил на встречи и возвращался с уверениями, что никто никаких приказов Воркуте не давал. Он действовал на свой страх и риск. И вообще в настоящее время находится вне группировки. Лежит на дне и не дает о себе знать. Маркелову оставалось поверить в самодеятельность известного авторитета. Лавр получил задание достать его из-под земли и убрать любой ценой. На этом инцидент посчитали исчерпанным.

Маркелов уже собрался приступить к подготовке договора о сотрудничестве с греческой фирмой Апостолоса Ликидиса, как пришло новое известие. На этот раз о выздоравливающем графе Нессельроде.

Как ни странно, но Илья Сергеевич не рассердился, не устроил скандал, а задумчиво покачал головой:

— Надо же! Ничто его не берет!

— Спасла какая-то баба. Мои ребята должны были отвезти его на заколоченную дачу и там кончить. Но по дороге оставили на время у своей знакомой. Она и выпустила. Ребята уже наказаны. Графом займусь, как только начнет появляться на улице.

— Оставь его, — лениво махнул рукой Маркелов. — Видно, не судьба. Нашли кому доверить — бабе!

— Какая-то дурацкая история. Баба им заплатила за то, чтобы с ним потрахаться…

— Да, плохо у тебя с кадровой политикой.

— Хозяин, не бери в голову. Я этого графа сам размажу.

Маркелов больше не видел в Павле Нессельроде соперника. Ему даже было бы приятно понаблюдать за графом, с презрением отшитым Татьяной.

— Уверен, граф не догадывается, чьих рук это дело?

— Обижаешь. Обычный бандитизм. Отобрали выигранные в карты деньги. Мы-то здесь при чем?

— А баба?

— Чужая.

— В таком случае оставь его. Глядишь, пригодится. Он ведь малый ничего. За ним кто-нибудь стоит?

— Вряд ли. Я сам виноват. Доверил остолопам. Считай, повезло ему.

— Что ж, доброе дело сделал. Когда-нибудь зачтется, — рассмеялся Маркелов и снял тему графа. Слишком серьезные проблемы одолевали его, и отвлекаться на пустяки уже не было времени. Тем более что из Греции пришел факс, извещающий о приезде Апостолоса в Москву. Единственная слабость, перед которой он спасовал, — звонок Татьяне.

Ее раздраженный низкий голос изменился, как только она узнала Маркелова.

— О, привет… — томно протянула она. — Явился, не запылился. Хорошо, в лесах не замерз. Круиз состоится? А то не знаю, куда энергию направлять. Такую женщину, как я, ни на минуту нельзя оставлять одну. Шутка. Не волнуйся, блюла себя, словно девственница.

Маркелов в ответ шумно вздохнул в трубку. Он готов был бросить все и примчаться к Татьяне. Она поняла и рассмеялась. Этот высокомерный смех несколько охладил его.

— Мои дела в порядке. На днях приезжает греческий партнер. До его появления нужно провернуть массу дел. А вот с ним расслабимся на полную катушку. Всю Москву продегустируем.

— Что, любит погулять? — игриво спросила Татьяна. — У меня есть любительницы богатеньких греков. Сама когда-то сиртаки танцевала.

— С кем? — мрачно поинтересовался Маркелов.

— Не с кем, а где. Была такая пьеса — «Остров Афродиты». В институте ставили. Ладно, появится грек — звони, — и повесила трубку.

— Пошла к черту! Дура! — громко ругнулся Маркелов и бросил радиотелефон Лавру. — Поехали в офис, займемся делами.

Неделю Маркелов пропадал в своем трехэтажном офисе на Петровском бульваре. Лишь изредка для передышки отправлялся в расположенный рядом Верхне-Петровский монастырь — поглядеть на работу реставраторов и расспросить настоятеля, отца Никодима, о возникающих проблемах. Маркелов жертвовал монастырю крупные суммы, хотя был некрещеный.

Апостолос прилетел в субботу. В бежевом, широком, с узкими лацканами пальто и волочащимся по затоптанному мраморному полу поясом, он, широко раскинув руки, шел к Маркелову, желая заграбастать того в дружеские объятия. За его покатыми плечами маячил Янис в своем клетчатом плаще.

Илья Сергеевич вежливо улыбнулся и утонул в могучих объятиях грека.

— Илья, ты настоящий парень! — гремел по-английски на весь аэропорт Апостолос. — Я счастлив нашему знакомству! Бизнес с Россией только начинается! Ох, размахнемся мы…

Маркелов высвободился и поправил шелковый шарфик, завязанный на шее. Внутренне он был слишком напряжен, чтобы поддаться дружескому напору компаньона. Правила игры требовали, чтобы он вел себя так, будто не было никакого вооруженного нападения по дороге из аэропорта Шереметьево. Притворная улыбочка Яниса заставляла отводить от него глаза.

На помощь пришел Лавр. Он быстро познакомился с прилетевшими и отвел Яниса в сторону для согласования действий охраны.

Апостолос топтался на месте, оглядываясь по сторонам. Он никогда не был в России и хотел побыстрее понять, куда попал.

Они прошли к маркеловской «вольво» и через несколько минут уже неслись по шоссе, на котором пару месяцев назад был расстрелян «мерседес» и ранен водитель. Янис с интересом смотрел в окно.

— Хорошую трассу сделали, — невинным голосом прокомментировал он.

— Одно удовольствие ездить, — не выдержав, съязвил Маркелов.

Больше ни о чем не говорили до самой гостиницы. Апартаменты для Апостолоса были заказаны в отеле, указанном Янисом. Он когда-то там проживал, кутил, бросал сотенные купюры в фонтан и спьяну обнимался со стоявшим при входе пыльным чучелом медведя.

«Вольво», с трудом лавируя в толпе торгующих возле многоэтажного магазина, остановилась у козырька отеля. Апостолос вылез первым. Оглядел старинное здание и возмущенно напомнил Янису:

— Ты же знаешь, я люблю современные постройки. Неужели здесь нет «Шератона» или хотя бы «Хилтона»? В этом антиквариате вечно негде повернуться от мебели и углов.

Маркелов поддержал гостя.

— Мы рассчитывали поселить вас в «Метрополе», но Янис настоял на своем.

— Да? — Апостолос вопросительно посмотрел на помощника.

— Адмирал, поверьте, это сделано для вашей же безопасности. Я когда-то промышлял в этой гостинице. Знаю все ходы и выходы. Могу незаметно войти в любой номер. Тайн в здешних подвалах и чердаках для меня не существует. Сервис в России везде одинаково плохой, но безопасность в этом отеле я гарантирую лично. К тому же в свое время в нем жил Ли Харви Освальд.

— Кто такой? — не понял Апостолос.

— Парень, убивший президента Кеннеди. Мы с ним по девчонкам вместе ударяли. Ну и выпивали, конечно.

Лавр недоверчиво посмотрел на Яниса. Маркелов отметил про себя, что его охранникам Янис не склонен доверять. Почему-то все возвращающиеся в Москву эмигранты считают себя намного умнее и расчетливее соотечественников. Вот и его бывший сокамерник набивает себе цену историями тридцатилетней давности. В России все изменилось, а ему кажется, что он приехал и может объяснить, где нужно селиться и как охранять. Но спорить не имело смысла. Тем более далеко не худший вариант. Ежели с Апостолосом что случится, виноват будет Янис.

Они вошли в небольшой овальный холл, сверкающий зеркалами и бронзой. Оставив Лавра заниматься формальностями, а его охранников дежурить у лифта, втроем поднялись на третий этаж. Не успел Янис открыть дверь в номер, как вдруг замер и напрягся, точно струна. Из ванной комнаты слышалось журчание воды. Она лилась из душа.

Янис вытащил из-под плаща пистолет. Дулом показал, что просит Апостолоса и Маркелова не входить. Но благодаря своему росту Апостолос заглянул через его голову в залу и расхохотался. Положив руку на плечо напрягшегося помощника, он отстранил его от двери.

— Я сам разберусь. Надеюсь, у меня есть часа два на акклиматизацию?

Маркелов недоуменно посмотрел на Яниса. Тот пожал плечами и спрятал пистолет. Апостолос зашел в номер и прикрыл за собой дверь. У Ильи Сергеевича не было никакого желания общаться в Янисом. Поэтому он развернулся и на ходу бросил:

— Машина будет ждать у входа в двадцать два ноль-ноль. Поедем ужинать, — и не прощаясь, поспешил к лифту.

Янис взял оба чемодана и пошел в свой номер, находящийся на этом же этаже. Он был явно раздосадован ловушкой, в которую попал Апостолос. Несколько дней перед отъездом адмирал не уставал твердить, что с Антигони роман закончен раз и навсегда. При этом никто его за язык не тянул. Она звонила не переставая. Янис врал что ни попадя. Апостолос к телефону не подходил. При этом нельзя сказать, что настроение его было бодрым. Чувствовалась душевная травма, не дававшая ему покоя.

Зато мгновенно активизировалась Пия. Она стала приезжать в офис. Командовать. Настояла, чтобы в кабинете мужа поменяли мебель. Везде стремилась появляться с ним и непрестанно болтала о круизе, все заботы по организации которого была готова взять на себя.

Апостолос при ней как-то тушевался, топтался на месте, вздыхал и просил сотрудников не обращать внимания на болтовню жены. Все чаще он отсутствовал, и только Янис имел право звонить ему на Эгину, где он в компании корсара Лефтериса и любимого осла Апулея зализывал нанесенную любовью рану.

Надо сказать, что Янис полностью поддерживал Апостолоса в его решении порвать с Антигони. Во-первых, она раздражала своей непредсказуемостью, а во-вторых, не хотела мириться с местом, отведенным правилами хорошего тона любовницам.

Тем временем Апостолос, далекий от подобных размышлений, рванул ручку и широко раскрыл дверь в ванную комнату.

Под частыми струями душа стояла обнаженная Антигони. Вода стекала по ее миниатюрной спортивной фигурке.

— Боже праведный! Кто это! — вскрикнула она с наигранным удивлением.

Апостолос молчал и растерянно улыбался. Они не виделись несколько недель. С того самого дня, когда Пия заявила Апостолосу о разводе. Он боялся встречи, понимал, что не сможет, глядя в карие с острыми ресницами глаза, сказать о разрыве. Обходился туманными бессмысленными беседами по телефону, а потом начал и их избегать. И надо же, когда боль в сердце вроде бы немного приутихла, а смена обстановки должна была зарубцевать рану, Антигони нашла способ напомнить о себе.

— Как ты здесь очутилась? — сбитый с толку спросил он.

— Проще простого. Мой номер напротив.

— Кто тебе разрешил? — стараясь быть строгим, Апостолос продолжил допрос.

— Никто. Ты не захотел брать меня с собой. Вот я и прилетела сама…

Апостолос не мог оторвать глаз от ее смуглого тела, по которому струйки воды рисовали причудливые узоры. Тонкие девичьи ноги были слегка расставлены, впалый живот подрагивал. С темных сосков часто-часто капали капли. Антигони улыбалась, как провинившаяся школьница, уверенная, что наказание не будет слишком строгим.

Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы Апостолос забыл о внутренней борьбе, угнетавшей его. Он подошел к Антигони и обнял ее. Она прильнула всем телом к бежевому пальто. А потом потянула за лацканы на себя. Апостолос не стал сопротивляться и влез в ванну во всей одежде.

Его губы впились в ее полураскрытый рот. Руки скользили по дивному упругому телу, и никакая сила не могла вырвать ее из его объятий. Еще немного, и они оба повалились в ванну.

Барахтаясь в воде, не в силах стащить с себя потяжелевшее пальто, Апостолос, подобно старателю, случайно вытащившему из воды золотой самородок, боялся выпустить Антигони из рук. Их губы разжимались на несколько секунд, чтобы вдохнуть побольше воздуха, и снова смыкались. Маленькую Антигони было не видно из-за огромной фигуры Апостолоса. Еще немного, и он просто задавил бы ее. Но она легко выскользнула, вылезла из ванны и бросилась в комнату. Апостолос немедля отправился за ней в погоню. Но насквозь пропитанные водой туфли не позволили ему сделать и двух шагов. Он поскользнулся и растянулся на мраморном полу ванной комнаты. Кое-как сбросив обувь, Апостолос поднялся и, прихрамывая, вошел в комнату. Антигони в ней не было. Натыкаясь на роскошную антикварную мебель, он прошел в спальню, оставляя на толстом голубом ковре лужи воды, стекавшей с его пальто и брюк. Но и в спальне плутовки не оказалось. Он первым делом заглянул в шкаф, потом, кряхтя и морщась от боли в коленке, опустился на четвереньки и заглянул под кровать. И там не нашел ее. Озабоченно вернулся в комнату. Внимательно осмотрелся. Зала была метров сорок. Легкая позолоченная мебель, которую терпеть не мог Апостолос, казалась почти прозрачной. За ней спрятаться невозможно. Элегантный двухместный диван с низкой спинкой. Несколько кресел и бронзовый торшер со столиком. Чуть подальше — оттоманка, обитая, как и вся мебель, синим бархатом. Горка, сверкающая хрустальными фужерами, бокалами и рюмками. Низкий сервантик, на котором под большим стеклянным колпаком стояли старинные часы с фигурками купидонов. Уголок, заставленный телевизором и радиоаппаратурой. Где искать Антигони?

Апостолос в волнении потоптался на месте и повернул к окну, зашторенному великолепными атласными занавесями, рванул за плетеный шнурок и застыл от восхищения. На фоне венецианского окна, посеребренного снежинками, в позе распятой на кресте рабыни стояла Антигони. Глаза ее были закрыты, на губах змеилась очаровательно-бесстыдная улыбка.

— Накажи меня… — прошептала она, и по ее телу пробежала чувственная судорога.

Апостолос, не отрывая от нее глаз, еле стянул набухшее пальто, не глядя бросил его на бархатную оттоманку. Пиджак сбросил вместе с рубашкой. Подошел к подоконнику и осторожно, словно хрустальную вазу, снял с него девушку. Она тут же прильнула к его широкому плечу. И прошептала:

— Тебе, наверное, неудобно в мокрых брюках?

Он на ходу попытался освободиться от них, но потерял равновесие и повалился на ковер вместе с Антигони. Она звонко заразительно рассмеялась. Вывернулась из его рук и сама принялась стаскивать с него прилипшие к телу брюки.

Апостолос пыхтел и хотел встать. Довольно уморительно скользил по ковру ногами. Однако его попытки не увенчались успехом. Антигони, бросив застрявшие на коленях штаны, уселась на громадную тушу Апостолоса, и оба забыли обо всем на свете.

Когда Апостолос немного пришел в себя, он открыл глаза и, посмотрев на заламывающую руки Антигони, тяжело дыша, заметил:

— Со стороны мы напоминаем миф о похищении Европы, когда Зевс в облике огромного быка посадил ее на себя.

— О, мой бык, укради меня навсегда! Мне так хорошо…

Больше ни одного слова не вырвалось из их уст. Они любили друг друга молча и страстно. Сжимая в объятиях Антигони, Апостолос чувствовал, как молодость возвращается к нему. В такие минуты он мог бы помериться своей мужской силой с самим Приапом. Антигони извивалась на нем. А он не сдавался. Они потеряли счет времени и опомнились лишь тогда, когда настойчивый звонок телефона вернул их к действительности. Апостолос отстранил всхлипывающую, обессиленную Антигони, встал и снял трубку. Послышался голос Яниса.

— Адмирал, через пятнадцать минут нас ждут в холле отеля.

— Спустись и достань мне какую-нибудь шубу. Я пальто испачкал. Мой чемодан поставь возле двери номера. Хочу переодеться, — буркнул Апостолос в ответ.

— Попробую, — без лишних расспросов ответил Янис.

Апостолос вернулся к Антигони.

— Девочка моя, ты снова подарила мне счастье.

— Почему же ты от него настойчиво прячешься?

— Всю жизнь я работал на свой имидж, а теперь этот самый имидж диктует мне правила поведения.

— Глупости. Ты говоришь, как старик! Оставайся со мной молодым. В тебе ведь столько силы.

Апостолос замолк. Что можно противопоставить воплю юного любящего сердца? Объяснять про спивающуюся жену? Про брачный контракт? Про американцев и прочих компаньонов? Неужели он действительно стар для нее? С негодованием отбросив эти липкие вопросы, он глубоко вздохнул и спросил:

— Откуда ты возникла?

— Все очень просто. Без волшебства и черной магии. Узнала в твоем офисе, когда ты прилетаешь в Москву и где будешь жить. Остальное ерунда. Мне когда-то давно один албанец подарил отмычку, не поверишь, но открывает любые замки. Я и зашла к тебе принять душ.

Апостолос расхохотался. Вот уж никогда бы не подумал, что маленькая хрупкая Антигони использовала воровской инструмент. Он поднял ее с ковра, похлопал по маленькой попке и строго спросил:

— А кто тебе дал отмычку от моего сердца? Признавайся!

— Ты. И никто другой. А теперь хочешь отнять ее у меня.

— Не сегодня, — вздохнул Апостолос и принялся покусывать нижнюю губу. — Иди к себе и оденься для ужина. Поедем, как выражаются русские, кутить.

Антигони быстро накинула прямо на голое тело разноцветную норковую шубу. Выходя из номера, она чуть не упала, споткнувшись о пузатый чемодан, стоявший у двери. Вкатила его в номер и помахала Апостолосу рукой.

Он устало отправился в ванную комнату. Экспромт, столь тщательно подготовленный Антигони, удался ей.

Через десять минут Апостолос стоял в темно-синем костюме, галстуке-бабочке и старательно зачесывал высушенные волосы. Капельки воды сверкали на его седой бороде-щетине. В открытую дверь вошел Янис. Через его руку была перекинута соболья шуба.

— Адмирал, говорят, в ней не будет холодно.

— Ты меня, должно быть, перепугал с каким-нибудь паршивым артистом? Надеюсь, взял напрокат?

Янис пожал плечами.

— Другой вещицы вашего размера в гардеробе ресторана не оказалось.

— Идиот. Завтра же отнесешь назад.

— Ох, адмирал, с какой ностальгией я ее выбирал. Если бы вы могли себе представить, сколько подобных шуб я вынес отсюда в старые добрые времена. Когда Москва была коммунистической, а гостиница называлась совсем иначе. Что делать, годы проходят, а шубы вот остаются.

Апостолос надел шубу, потоптался перед зеркалом и остался доволен своим барским видом.

— Никогда не носил шубы, а погляди, вроде неплохо. Впечатляет. На русского медведя смахиваю, — и, не меняя тона, неожиданно спросил: — Ты не доверяешь охране Маркелова?

— Я в России никому не доверяю. Адмирал, мы в жестокой варварской стране. Здесь о законе вспоминают только после того, как его нарушают. Вам стоит консультироваться со мной по любым вопросам. И учтите, если стрелять, то обязательно первым.

Апостолос еще раз оценил себя в зеркале и попросил:

— Держи себя в руках. Пока груз не прошел в Россию, нам опасаться нечего. Мы просто богатые греки, рискнувшие немного развлечься.

С элегантностью медведя-шатуна он развернулся и вышел из номера.

Внизу в холле Маркелов с любезной улыбкой отпускал комплименты Антигони. Она действительно была неотразима. Малиновые, оранжевые, зеленые и синие кусочки норки, из которых была сшита шуба, создавали впечатление карнавала. Ее пенящиеся мелкими кудряшками черные длинные волосы находились в непрестанном движении, потому что она постоянно крутила головой. А полураскрытый рот создавал впечатление, будто она непременно поделится с вами своими сокровенными тайнами. Даже слегка длинноватый нос нисколько не портил ее, придавая лицу пытливое выражение. Стройность точеных ног подчеркивали тонкие прозрачные чулки и изящные лаковые туфельки на высоких, расширяющихся к низу каблуках.

Антигони заразительно смеялась на весь холл отеля, поощряя избитые комплименты Маркелова в свой адрес.

При взгляде на это воздушное, неразумное создание природы Апостолос ощутил восторг, охвативший его душу, и в который раз почувствовал себя влюбленным.

— Как вам отель? — на всякий случай поинтересовался Маркелов.

— Отличный! Никаких проблем. Пока одни сюрпризы.

Швейцар предупредительно открыл дверь, и они вышли на улицу.

Зимний вечер готовился перейти в ночь. Толкучка возле громоздкого мрачноватого магазина с темными большими окнами поредела. Люди, глядя себе под ноги, неуверенно пробирались по обледеневшим тротуарам. Некоторые, трагически взмахивая руками, падали. Им никто не спешил на помощь. Они с трудом поднимались, громко выкрикивая ругательства, и продолжали свой путь. А сверху падал легкий спокойный и безразличный снег. Апостолос закурил сигару и поглядел по сторонам. Тусклое освещение улиц кое-где разрывалось броской рекламой сигарет. Везде светились названия иностранных фирм. Ощущение было такое, что где-то рядом идет война или произошло стихийное бедствие. Поэтому ни о каком каждодневном празднике на улицах, столь свойственном почти всем благополучным городам Запада, не могло быть и речи.

— У вас всегда темно по ночам? — без всякой иронии спросил Апостолос.

— Не знаю. Я на улицах бываю редко, — в тон ему ответил Маркелов и предложил проследовать к поджидавшему их серебристому «линкольну», взятому Лавром напрокат по случаю приезда греческого партнера.

Внутри просторного салона, обтянутого серой кожей, наполняя его ароматом французских духов, в шикарном лисьем манто, с сигаретой в ярко накрашенных губах, сидела Татьяна. Она царственным жестом протянула Апостолосу руку и на плохом французском языке представилась.

Он улыбнулся, пожал ее крупную, в лайковой перчатке ладонь и ответил избитым комплиментом. После чего оба по-приятельски рассмеялись.

Познакомившись с дамой, грек снова вылез из машины и предложил Антигони войти в салон. Женщины обменялись короткими приветствиями. После чего Татьяна прощебетала:

— Какое счастье, что в компании мужчин я буду не одна. Милочка, надо же, вы говорите по-русски? Значит, нам будет чем заняться, когда они вперятся в доступные органы стриптизерш.

— Мы едем на стриптиз? — рассмеялась Антигони.

— В России куда ни заверни — везде стриптиз, — усмехнувшись, ответила Татьяна.

Маркелов закрыл за собой дверцу и обратился к Апостолосу:

— Позвольте вам представить президента нашего круиза с российской стороны. Наша знаменитая артистка Татьяна!

— Что он там говорит? — поинтересовалась та у Антигони.

— Вы, оказывается, актриса? Конечно, я вас помню. В кино видела, когда жила в Союзе! — и она тут же поделилась своим открытием с Апостолосом.

Он заулыбался, зааплодировал своими огромными ручищами и произнес одно из немногих знакомых ему русских слов, часто слышанных от Яниса:

— О, прикол! Гранд прикол!

Все рассмеялись милой шутке. Маркелов по привычке посмотрел в заднее стекло. «Вольво» с охраной неотрывно ехала за ними. Он нажал на кнопку, и открылись дверцы бара.

— Предлагаю скрасить нашу поездку.

Тускло освещенный салон озарился подсветкой изнутри бара. Разноцветное содержимое бутылок соблазнительно заколыхалось перед глазами.

— О, я пью исключительно шампанское. Но только не советское, — предупредила Антигони.

Маркелов принялся изучать бутылки.

— «Вдова Клико» вас устроит?

— Вполне, — обрадовалась непрошеная гостья.

— А мне налей то же, что и себе, — небрежно махнула рукой Татьяна.

— «Бурбон»?

— Годится.

Апостолос предпочел что-то из белых вин. Он с нескрываемым интересом смотрел в окно «линкольна». Его глаза никак не могли привыкнуть к постоянной давящей темноте. Им не хватало привычного раздражения. Редкая реклама типа «Samsung», «OLBI», «Sunrise» не могла рассеять той мрачности, которая пряталась в арках домов, в провалах переулков, в мертвенном свете огромных витрин. «На таких улицах хорошо снимать триллеры», — подумал про себя Апостолос. Убийства маячили за любым углом. Казалось, что за каждым неубранным сугробом прячется террорист. И это в столице страны! «Можно представить, что творится в Брянской области, — улыбнулся своим мыслям Апостолос. — Идеальная страна для нашей затеи».

Маркелов на правах хозяина поухаживал за дамами и предложил обмыть приезд в Россию. Потом включил тихую музыку и предложил Апостолосу:

— Москву лучше осматривать утром. Завтра покажем некоторые достопримечательности. Не все так страшно, как кажется на первый взгляд. Сейчас приедем в одно уютное заведение, которое я держу через подставных лиц. Ночной клуб «Бельведер». У нас в моде сейчас западные названия. Есть свой «Манхэттен», «Сохо», даже «Лидо». Для народа. Но каждый солидный бизнесмен предпочитает открыть что-нибудь для себя.

— Со стриптизом? — кокетливо спросила Антигони, помня предупреждение Татьяны.

— Разумеется, — подтвердил Маркелов. — Сам я не очень поощряю подобные зрелища, но такова сегодняшняя московская мода.

— А я люблю, — признался Апостолос. — Тем более многие утверждают, что русские женщины необычайно красивы. Стоит посмотреть. Хотя присутствие Татьяны меня уже убедило в верности этой оценки.

— Нечто подобное он говорил в Америке об американках, — заметила Антигони по-русски и весело рассмеялась.

Апостолос, не понимая комментария, продолжал:

— В Америке женщины делятся на экземпляры. Есть совершенно фантастические. Но в дорогих оазисах. А взгляд из окна машины выхватывает в основном коротконогих толстушек и худощавых негнущихся телеантенн.

Маркелов и Антигони не удержались от смеха и в два голоса перевели Татьяне его определение американок.

— Зато, судя по Антигони, гречанки прекрасны? — не преминула встрять Татьяна.

Апостолос выслушал перевод, задумался, покусал нижнюю губу и покачал головой.

— Думаю, Антигони — самая красивая гречанка, остальные так себе.

Подобная ни к чему не обязывающая взаимная болтовня могла бы продолжаться бесконечно. Но «линкольн» мягко притормозил, и дверь салона открыл Лавр, ехавший за перегородкой с водителем.

— Прошу.

Повеселевшая компания вывалилась в ночь. Переулок, уходивший под горку, был тёмен и зажат высокими старыми зданиями. Только возле роскошных распахнутых резных дверей светлого дерева радовали глаза снопы света. Они мощно лились из-под широкого нависавшего над всем тротуаром стеклянного козырька. Возле дверей в кадках стояли серебристые елочки с мигавшими в их хвое красными лампочками. Два охранника в длинных черных пальто и белых шелковых шарфиках, с зализанными волосами, встречали их напряженными взглядами.

Маркелов вошел первым и широким жестом хозяина пригласил гостей. Они невольно задержались на пороге. Перед их взорами предстала мраморная лестница с двумя бронзовыми лошадьми, взвившимися на дыбы у основания перил. Ступеньки, покрытые золотистой ковровой дорожкой, поднимались к площадке, затем расходились в стороны, а в центре горела надпись «BELVEDERE».

Пока Апостолос любовался скульптурами лошадей, к ним подошел официант с подносом и предложил всем по бокалу шампанского.

Маркелов с гордостью поднял свой. Он был доволен реакцией грека. Пусть не думает, что только у них там можно принимать в роскошных апартаментах. В России такие, как Маркелов, способны и на большее. Поэтому, теша свое тщеславие, скромно предложил:

— Хочу поприветствовать вас в своем небольшом уютном уголке отдыха. Здесь два зала. Один молодежный, а второй для солидной публики. Туда я вас и приглашаю.

— А стриптиз в каком? — поинтересовался Апостолос.

— В том, где вы, — мягко улыбнулся Маркелов.

Они поднялись по лестнице и повернули направо. Еще несколько ступенек вверх, и, пройдя небольшую арку, они оказались в уютном круглом зальчике, в котором столики были отгорожены друг от друга деревянными решетками, увитыми цветами. На каждом стоял подсвечник на три свечи, а между кабинками на малахитовых тумбах возвышались бронзовые канделябры. Все свечи пылали живым огнем. Легкий свежий воздух был наполнен терпким, обволакивающим ароматом. В центре зала возвышалась эстрада. Круглый деревянный помост. На всем лежал отпечаток купеческой старины. Официанты в малиновых рубашках и темно-зеленых жилетках бесшумно скользили по проходу.

За несколькими столиками степенно ужинали солидные мужчины, взоры которых мгновенно обратились к вошедшим дамам. Антигони и Татьяна скинули свои шубы на руки возникших сзади официантов и прошли вперед. Апостолосу помог вылезти из шубы Маркелов. Тот закрутил головой и с беспокойством в голосе спросил:

— А где Янис?

— Он сам захотел ехать с моей охраной. Наверное, убеждается в надежности «Бельведера».

— Не сердитесь на него, — Апостолос положил свою широкую ладонь на плечо Маркелова. — Он внушил себе разные глупости по поводу возможных инцидентов в России. Я ничего подобного не опасаюсь. Ведь я ваш гость. И к тому же мы — партнеры.

Маркелов лишь кивнул головой и проводил его к столику, за которым уже осваивались дамы.

Тем временем Янис в сопровождении Лавра исследовал помещения ночного клуба. Везде он сталкивался с охраной и безразлично-предупредительным отношением — Лавра раздражало, что тот сует нос в чужое хозяйство. Он не выдержал и довольно зло спросил:

— У тебя есть основания опасаться каких-нибудь действий с нашей стороны?

— Нет. Сейчас на это вы не решитесь. Просто нам придется осуществлять охрану вместе. Корабль — огромное хозяйство, и там будет много работы. Желательно, чтобы наши люди не перестреляли друг друга. Я давно занимаюсь охраной Апостолоса, и поверь мне, лучше, чем он, в Греции никто не защищен. Хотя там это не очень-то и нужно. Другое дело здесь. Каждый обзаводится охраной, но она не спасает. Подстреливают, как глухарей на току.

— Маркелову не грозит. И вообще, парень, запомни, ты можешь следить за кем угодно. А я буду следить за тобой.

— Угрожаешь?

— Пока предупреждаю.

— Глупо. Нам следует дружить.

— Я дружу только с мертвыми. Они не предают. Хочешь выпить? — как ни в чем не бывало резко сменил тему Лавр.

— Давай накатим, — согласился Янис.

Лавр провел его в сауну, где в комнате отдыха уже был накрыт стол на двух человек. Из приоткрытой двери в помещение бассейна доносился девичий смех.

— Я тебе приготовил пару селедок. Можешь потом поплавать с ними, — объяснил Лавр.

Янис улыбнулся в знак благодарности, сел за стол и, подождав, пока Лавр нальет водку, сказал без обиняков:

— Мы с тобой не должны любить друг друга. Но сделка состоялась, и пока деньги не лягут на счета, будем стоять плечо к плечу. А после поглядим, чей пистолет стреляет точнее. Надеюсь, мой.

Лавр поднял рюмку.

— В тот момент он тебе уже не потребуется. Давай выпьем за то, что пока все мы живы.

Они по-русски чокнулись, выпили и с жадностью набросились на закуски.

В отличие от жестких отношений, установившихся между Лавром и Янисом, за столом их хозяев царило полнейшее благодушие. Апостолос, возбужденный присутствием Антигони, смешно и непринужденно рассказывал о своих авантюрах в Америке. Татьяна почувствовала в греческом миллионере обычного мужика и обращалась к нему кокетливо-снисходительно. Антигони вся была поглощена Апостолосом и совсем не обращала внимания на Маркелова. За что он был ей премного благодарен, вспоминая ее разнузданное поведение в Греции. Сам он наслаждался присутствием Татьяны и быстротой, с которой она вжилась в роль президента круиза. Нисколько не смущаясь, она заявила Апостолосу следующее:

— Господин миллионер, не знаю, любите ли вы командовать женщинами, но мной руководить невозможно. Я — актриса прославленного театра. Поэтому предоставьте мне возможность полностью взять творческую часть круиза в свои руки. У меня хороший вкус и огромный опыт. Только ненавижу, когда вмешиваются. Надеюсь, учтете?

В ответ Апостолос расхохотался и громко зааплодировал. Он представил себе, как столкнутся на одном капитанском мостике две тигрицы. Ведь Пия тоже уверена, что будет единолично руководить круизом. Очаровательная получится драка. Внимание всех участников и прессы будет настолько приковано к их соперничеству, что никому и в голову не придет интересоваться содержимым трюмов.

Татьяна приняла восторг Апостолоса исключительно на свой адрес. И предложила за это выпить. Потом как бы невзначай спросила Антигони:

— А вы, милочка, тоже собираетесь в круиз?

Антигони пожала плечиками, и вдруг ее длинноватый нос издал нечто вроде всхлипывания. Вечно полуоткрытый рот скривился, и она вопрошающе взглянула на своего любовника. Он покусывал нижнюю губу и разглядывал посетителей ночного клуба.

— Адмирал, ты берешь меня в круиз? — капризно спросила девушка.

— Нет, — коротко ответил он. — Этот круиз — дело политическое. Мы устанавливаем прямые бизнес-контакты между двумя нашими странами. Я не имею права появляться перед журналистами, депутатами и правительственными чиновниками с тобой. Для нас — это не прогулка, а работа на официальном уровне. Поэтому рядом, к сожалению, должна быть жена.

— А она у вас красивая? — игриво поинтересовалась Татьяна, которая получала удовольствие от возникшего разговора.

Апостолос погладил Антигони по ее мелким кудряшкам и прижал к своей мощной груди.

— В моей жизни некрасивых женщин не было… Как-то не попадались. Жена бизнесмена, владельца транснациональных компаний, всего лишь атрибут, работающий на его имидж. И к личной жизни никакого отношения не имеет.

Антигони вдруг оживилась, оттолкнула Апостолоса, двумя руками откинула свои кудряшки назад и с озорной улыбкой, глядя в глаза Татьяне, предложила:

— Давайте выпьем за Пию. Она действительно красивая женщина. Я счастлива, что при такой жене Апостолос обратил внимание на меня. Правильно, адмирал?!

— А почему вас называют адмирал? Вы служили на флоте? — наивно спросила Татьяна.

Апостолос рассмеялся, поднял бокал с белым французским вином и объяснил:

— Адмиралом прозвали потому, что я владею собственным флотом. По всем океанам ходят корабли с моими инициалами. Скоро появится новый танкер, который я назову в честь Антигони.

— А в честь жены вы называете корабли? — не унималась Татьяна.

— Называл. И не один. Но они давно отправлены в переплавку, — честно признался Апостолос.

— А можно, я тоже буду называть вас адмиралом?

— Если поцелуете меня, — заявил он и подставил Татьяне свои полные искусанные губы. Она, не раздумывая, ответила ему долгим сочным поцелуем. Маркелов, все это время мужественно выполнявший роль переводчика, занялся отбивной. А Антигони захлопала в ладоши и, достав из сумочки фотоаппарат, сфотографировала целующихся.

После этого Апостолос перевел разговор на обсуждение подготовки круиза. Он не собирался экономить деньги ни на рекламе, ни на составе участников. Конкурс супермоделей должен быть организован на европейском уровне. Он готов взять на себя оплату репортажей американской компанией CNN и предложил Маркелову задействовать все каналы российского телевидения. Пусть снимают все — и конкурсы, и погрузку в порту Пирей контейнеров с оборудованием для зверофермы.

Маркелов слушал внимательно и редко отвлекался на просьбы Татьяны о переводе разговора. Тогда она начинала допытываться по-французски, и Апостолос любезно повторял ей сказанное ранее. Однако как только фанфары оповестили о начале развлекательной программы, он приложил палец к губам и развернулся в сторону круглого дощатого помоста…

«Линкольн» мягко шуршал шинами по свежевыпавшему снегу. Антигони прижалась к Апостолосу. Мех его новой шубы щекотал ей лицо.

— Эта Татьяна очень похожа на твою жену, — прошептала Антигони.

Апостолос любил гладить ее по голове, чувствовать шелковистую прелесть ее завитушек, убегавших из-под его ладони.

— Продолжаешь ревновать меня к Пии? Глупо.

— Сама знаю. Но между мной и ею ты выбрал все-таки ее. Я еще в Афинах поняла, что ты решил со мной расстаться. У тебя не хватило храбрости признаться. Прятался от меня, поручал врать Янису и в конце концов решил скрыться в России. Поэтому я и приехала. Мне нужно услышать лично от тебя слова прощания. Я понимаю ситуацию. Она не могла длиться бесконечно. Я никогда не просила жениться на мне. Но раз уж ты решил разорвать наши отношения, делай это открыто.

Апостолос закрыл глаза. Ему было невыносимо больно слушать ее жесткую правду. В эту минуту казалось, что он никогда не решится на разрыв. Огромным усилием воли он сдержал нахлынувшие чувства и тихо произнес:

— Да. Сегодняшняя ночь у нас последняя. Обещаю, что ты запомнишь ее навсегда…

— Не сомневаюсь. Но позволь мне участвовать в круизе. Я даже не подойду к тебе. Буду держаться в тени и все-таки чувствовать тебя рядом.

— Это невозможно. У меня большие неприятности с Пией. Она грозит разводом, а это нанесет большой удар по всей моей финансовой системе. Я вряд ли смогу снова подняться. Не то время, не те годы. Антигони, любимая, пойми, я же в принципе старый человек. В постели я еще несгибаем, а в делах начать все сначала для меня уже нереально.

— Жертвуешь нашей любовью ради несчастных денег?

— Созданная мною империя не должна рухнуть. Иначе под ее обломками погибну и я. Зачем тебе нужен мертвый Апостолос Ликидис?

— Я поняла, — грустно и безысходно сказала Антигони. — Давай больше ни слова о разлуке. Сегодняшняя ночь — мой последний праздник. Устрой мне его. На всю оставшуюся жизнь!

Глава десятая

Павел долгое время не выходил из своей квартиры. Пистолет постоянно сопровождал его из комнаты в комнату. Телефон был отключен. Он, по классическому выражению, «лег на дно». Предстояло осмыслить происшедшее. Банальное предположение, что он стал жертвой своего выигрыша, отпало сразу. Откровенность бандитов, везших его убивать, не оставляла сомнений. Кому-то из уголовных авторитетов он перешел дорогу. Но кому? Павел всегда был предельно осторожен с этой публикой.

Целыми днями он просиживал на кухне с бутылкой водки и тарелкой любимой тюри — черного хлеба с подсолнечным маслом и луком. Раненная Лорой нога постоянно болела. Очевидно, было задето сухожилие. Граф ходил, прихрамывая, и часто хватался за мебель. Единственный человек, способный пролить свет на окруживший его мрак, — Воркута, находился неизвестно где. Павел не мог представить себе, как его найти.

На улицу он выходить боялся. Неудавшееся покушение могли повторить в любой момент. Лучше всего было бы улететь в Баден-Баден. Но при желании его найдут и там. Значит, придется сидеть в Москве и выяснять причины, толкнувшие кого-то на его физическое уничтожение. Все чаще он возвращался в своих размышлениях к Татьяне и Маркелову. Ему ее ужасно не хватало.

Сколько раз хватал себя за руку, чтобы не набрать ее номер телефона! Неужели она вернулась к Маркелову?

Чем больше он думал о Татьяне, тем неотвязнее представал перед ним образ Маркелова. Он даже стал преследовать Павла во сне. Являлся в кошмарах. Молча глядел из-под густых бровей. В других ночных видениях, терзавших его, возникала Лора. Вернее, его «fatale monstrum». Павел никак не мог отчетливо вспомнить ее внешность. Лик Клеопатры, отдававшейся ему на ложе со змеями, настолько совместился с лицом садистки, что никаким напряжением памяти он не в силах был представить ее себе. Помнил ярко накрашенные огромные губы, влажные от его крови. Длинные, хищные ногти. Жидкие, безжизненные волосы крашеной блондинки. Мясистый нос царицы, ее острый выдвинутый подбородок так и маячили перед глазами. Оказалось, наркотическое видение запечатлелось гораздо сильнее, нежели реальный образ его мучительницы. Единственное, что совпадало, — чувственный ненасытный рот.

Павел отдавал себе отчет в том, что Лора не успокоится до тех пор, пока он жив. Ведь за ней стоит двенадцать трупов. И он — единственный, кто может вынудить ее сознаться. Неслучайно при их расставании она улыбнулась презрительной улыбкой и прошипела: «Спеши жить, граф, все равно ты не жилец».

В тот момент он не придал значения ее угрозе. Слишком неожиданным казалось счастливое спасение. Воркута исчез так же внезапно, как и появился. Милиция исследовала разнесенный в клочья желтый «мерседес», а Лора рыдала над трупом оскалившегося Адика.

Милиционеры не спешили расследовать теракт по горячим следам. Лора переоделась и сама вышла на улицу. Походив вокруг окровавленных тел своих охранников, она с глухими рыданиями вернулась домой в сопровождении следователя. Показала застреленного Адика и красочно рассказала, как после взрыва ворвались бандиты и только благодаря собаке она и ее друг остались живы.

Павел лежал в спальне, изнемогая от боли и слабости. У него не было сил и желания рассказывать правду заглянувшему к нему следователю.

Тот решил, что граф ужасно напуган, и постарался не утомлять его вопросами.

После того как милиционеры закончили свою работу, а следователь попросил подписать протокол, Лору оставили в покое.

Первым делом она связалась с офисом и вызвала машину.

Потом, порывшись в шкафу, бросила Павлу на кровать чьи-то мужские вещи, явно не его размера, и попросила побыстрее исчезнуть, если он не хочет получить пулю в лоб в соседнем дворе.

Ее красный с размазанной по губам помадой рот источал грязные ругательства. Ощущая свое бессилие, она была готова кататься по испачканному кровью ковровому покрытию.

В машину вместе с доковылявшим до нее Павлом положили труп Адика. На этом кровавое пиршество Лоры закончилось.

Однако не исключено, что по Москве бродят киллеры, поджидая удобного случая, чтобы расстрелять Павла в упор…

«Ничего не скажешь — веселенькая ситуация», — сказал себе граф и кисло улыбнулся.

Он покрошил в тарелку «Бородинский» хлеб, запасы которого всегда лежали в огромной морозильной камере. Обычно Павел доставал его и доводил в микроволновой печи до горячего состояния. Залил кусочки хлеба пахнущим семечками подсолнечным маслом из пятилитровой бутыли, посыпал сверху тонко нарезанный лук и налил себе стопку водки. Так в его родном Прокопьевске закусывали вернувшиеся из забоя мужики в ожидании наваристых щей.

У Павла мелькнула спасительная мысль. А не мотнуть ли мигом в Прокопьевск? Уж там его никто искать не будет. Ностальгические воспоминания и водка рисовали милые сердцу картины детства. Он не спеша опорожнил бутылку и окончательно уверил себя в разумности такого вояжа.

Без колебаний подключил радиотелефон и принялся дозваниваться до справочной, чтобы узнать, когда ближайший рейс в Новокузнецк. Оказалось, только через два дня. Расстроенный этим сообщением, он забыл отключить телефон и поковылял за новой бутылкой. На полпути к кладовке, где стояли коробки с напитками, его тормознул неожиданный телефонный звонок. Павел замер. У него не было никакого желания давать о себе знать. Но и любопытство брало свое.

Столько времени скрываться и при этом беседовать исключительно с самим собой — поневоле захочешь услышать чей-нибудь голос. Павел почему-то решил, что звонит Татьяна. Он был просто уверен в этом. Кому еще нужен затерявшийся в Москве граф? Эта уверенность и заставила его поковылять назад к радиотелефону.

На всякий случай Павел решил первым разговор не начинать, пока не узнает голос звонившего. В трубке не замедлило раздаться:

— Родион? Ты меня слышишь?

Телефон чуть не выпал из ослабевшей руки графа.

— Узнал или представиться? — продолжались вопросы.

Павел провел одеревеневшим языком по пересохшим губам.

Он, разумеется, узнал этот голос. Но был не в состоянии отвечать.

— Да, да… слышу.

— Рад, что узнал. Александров беспокоит тебя.

— Виктор Андреевич… — выдавил из себя Павел.

— Молодец, языком ворочаешь. Я-то решил, что ты с перепуга окончательно потерял дар речи. Сколько дней сидишь взаперти? Подсчитал?

— Не помню, — признался Павел.

— Ну и дурак! Мы тебя взяли под охрану. Можешь спокойно идти за пивом.

— У меня есть…

Павел добрался до кожаного дивана, стоявшего в холле, и с облегчением сел.

— Короче, думаю, нам пора встретиться. Как я понимаю, каникулы Бонифация закончились?

Граф молчал. Он знал, что рано или поздно этот звонок раздастся и найдет его в любой стране мира. Даже на необитаемом острове. Как они умеют вовремя звонить… Словно прочитав его мысли, голос Александрова повторил:

— Хватит размышлять. На этот раз я позвонил вовремя. Собирайся, высылаю машину.

— Я много выпил, — заупрямился Павел.

— Ничего, протрезвим. Возле загса будут стоять белые «жигули» с желтыми фарами. Садись в них. Ровно через сорок минут.

Это был приказ, который не подлежал обсуждению. Павел бросил радиотелефон на диван. Почувствовал себя загнанным зверем. Какого чёрта возвращался в Россию? Нужно было ехать куда-нибудь в Австралию. Купить себе ранчо и разводить страусов.

Звонивший был не кто иной, как генерал ФСК, начальник одного из подразделений, занимавшихся организованной преступностью и коррупцией в высших эшелонах власти. Виктор Андреевич Александров. Старый приятель и наставник, когда-то превративший застенчивого паренька из Прокопьевска в удачливого и беспечного прожигателя жизни — графа Павла Нессельроде. Только он один позволял себе произносить забытое имя Родион.

Павел, держась за попадавшуюся на пути мебель и едва не опрокинув буль, стоящий в коридорчике, добрел до ванной комнаты. Лег в джакузи и пустил воду. Струи, ударившие со всех сторон, обжигали его расслабленное тело. Самое время поспать. Мысль о поездке в Прокопьевск казалась уже невыполнимой, да и ненужной.

Граф долго массировал лицо, тщательно сбрил выросшую щетину. Уложил феном волосы. Александров не поощрял расхлябанности. В любом состоянии его воспитанники должны были быть подтянутыми и элегантными.

Вообще этот генерал раньше казался белой вороной в коридорах КГБ. Он играл на фортепьяно, собирал русскую живопись начала века, прекрасно разбирался в поэзии, владел несколькими языками и потрясающе играл в карты. Его воспитанники работали во многих странах мира. Он сам отбирал людей для обучения. Занимался с ними долго и упорно. Имел нескольких ассистентов. Подготовленные им агенты относились к самой засекреченной элите. Несколько раз Александров был на краю пропасти из-за наветов тупых недоброжелателей. Но сам Андропов, покровительствуя ему, не давал его в обиду.

Павел надел строгий однобортный костюм, белую рубашку и яркий галстук. Еще раз взглянул на свое изможденное лицо с торчащим, как у Буратино, носом. Накинул пальто и со шляпой в руке вышел из квартиры. На втором этаже ему попался плохо одетый человек, читавший газету и опиравшийся на палку.

Павел понял, что его покой действительно оберегали. Он протянул руку и попросил этого мужчину:

— Будь другом, дай палку, а то не доберусь до машины.

Тот молча протянул ее и продолжил чтение газеты.

На улице вовсю светило солнце. Высокий снег, лежавший на клумбе посреди дворика, искрился разноцветными бликами. Дети с пронзительными криками играли в снежки. Мир казался добрым и беззаботным. «Жигули» с желтыми фарами стояли у особняка, занимаемого загсом. С палкой было идти значительно удобнее. Павел поглядел по сторонам и, не заметив ничего подозрительного, быстро сел в машину.

Водитель молча кивнул головой в знак приветствия, и они поехали. Голова у Павла работала плохо. Многодневное пьянство и прострация, в которой он находился, давали о себе знать. К тому же неожиданность звонка не дала возможности настроиться на агрессивный лад. Разговор будет не из легких. Павел понимал, что от него не отстанут, все эти бесконечные реорганизации Комитета безопасности не касались досье агентов, подготовленных Александровым. Однако единственное, на что надеялся Павел, так это на самого Виктора Андреевича. Генерал был человеком совестливым и понимал: после того, что случилось с Павлом, нельзя настаивать на продолжении их сотрудничества. Но ведь и генерал себе не начальник!

Павел глядел в окно на грязный солнечный город и жалел, что находится здесь, а не в другом полушарии. Годы, проведенные в Прокопьевске, навсегда отбили у него любовь к зиме. Он ее ненавидел, но любил в воспоминаниях. Особенно за границей.

Удачно миновав пробки, они добрались до Беляева и поехали по улице академика Варги. Возле одного из многоэтажных домов водитель остановился. Не поворачиваясь в сторону Павла, четко произнес:

— Подъезд перед нами, код 273, этаж 8, квартира 214. Вас ждут.

Павел поблагодарил и, опираясь на палку, скрылся в подъезде. Он шел на обычную конспиративную квартиру. Генерал никогда не встречался с ним в официальных кабинетах.

Дверь открыл сам Александров. Седой, с военной выправкой красавец. Ростом чуть ниже Павла, но шире в плечах и вообще поплотнее. Он был заядлый теннисист. Всегда загорелый, тонкогубый, с волевым решительным лицом и шрамом над левой бровью. Когда они виделись в последний раз, генерал очки не носил. Сейчас же в полумраке прихожей поблескивал стеклами в тонкой золотой оправе.

— Ну-ка, ну-ка, дай на тебя, граф, посмотреть!

Он взял Павла под локоть и повел в комнату, залитую солнцем. Тот не успел даже снять с головы широкополую белую шляпу, которую носил в сочетании с белым шелковым шарфом.

— Значит, я уже нацепил очки, а ты вооружился костылем. Да… «а годы летят, наши годы как птицы летят». Ну, раздевайся, граф. Прислуги здесь нет. Хотя кое-что я для тебя приготовил.

Павел снял черное пальто и бросил его на спинку кресла. Шляпу пристроил на торшер и побыстрее сел, чувствуя слабость в коленках.

Александров отправился на кухню. Пока его не было, Павел от нечего делать скользил взглядом по убранству комнаты. Югославская стенка, мягкая велюровая мебель, торшер, телевизор «Сони», письменный стол с крутящимся клетчатым креслом, ковер на полу — все это казалось казенным. Лишено аромата домашнего уюта. С первого взгляда становилось ясно, что здесь среди этой добротной, со вкусом подобранной обстановки никто не живет. На стенах висели какие-то эстампы. Явно выписанные в хозяйственном управлении.

На кухне что-то разбилось, потом полилась вода и, наконец, появился генерал с подносом в руках. На подносе стояли чашки с кофе, бутылка коньяку, печенье и высокий стакан с каким-то желтоватым пузырящимся напитком.

— Это выпей сразу, — приказал Александров и поставил стакан перед ним. — А я — рюмочку коньяку за встречу.

Павел покосился на напиток, поднес стакан к носу, вдохнул резкий затхлый запах.

— Что это?

— Последняя разработка наших химиков. Коктейль на основе янтарной кислоты. Выпиваешь, и весь алкоголь в организме мгновенно расщепляется. Быстрое очищение, и ты как огурчик. Только давай залпом и по коридору налево.

Павел последовал его совету. Напиток оказался гадким. Но прошел легко. Поставив пустой стакан на стол, он вопросительно посмотрел на генерала. Тот, в свою очередь, с интересом наблюдал за реакцией Павла. Наверное, сам ни разу не видел действия предложенного коктейля.

— Ничего, кроме гадкой отрыжки, — сообщил Павел.

— Бывает, — сочувственно пожал плечами генерал. — За что ж тогда их наградили, подлецов?

Эти слова оказались несправедливыми, так как Павел подскочил и, забыв про палку, метнулся из комнаты. Широко расставляя руки и придерживаясь за стены, он влетел в ванную комнату.

Всего через десять минут, умытый, благоухающий зубной пастой и французским парфюмом, обнаруженным на полке, Павел с чистой и светлой головой сидел напротив терпеливо ожидавшего его Александрова.

— Ну, подлецы! Умеют все-таки делать, когда захотят! — заочно похвалил генерал химиков.

— Да уж, вывернуло наизнанку, — признался Павел.

Виктор Андреевич налил себе рюмку коньяку. Он считался тонким психологом и, пригласив на беседу Павла, прекрасно понимал, что груз накопившихся обид не даст тому возможности спокойно принять нужное решение. Поэтому решил сам подробно напомнить своему ученику все происшедшие с ним перипетии. Ведь одно дело, когда человек рассказывает сам о своих горестях. Волей-неволей, он начинает по-новому переживать и заводиться. А когда то же самое слышит из чужих уст, то становится просто собеседником и отстраняется от сути происходящего.

— Мне все эти годы очень грустно вспоминать твою историю, — начал генерал, пригубив коньяк. — Я сам оказался в глазах многих опороченным. Поди докажи, что начальник ничего не знал о спецзаданиях своих подчиненных. Ну, про меня сейчас не будем. Пережил, перемучился, перетерпел и, как видишь, продолжаю служить своему отечеству. Ты… другое дело. Помню, когда привезли тебя из Прокопьевска желторотым юнцом, мне, в отличие от комиссии, не уникальные таланты твои пришлись по нутру, а полнейшая неиспорченность. Душа в тебе была звенящая. За такую бороться — одно удовольствие. После нашей первой беседы я сомнений не испытывал. Это потом остальные стали говорить о твоей феноменальной памяти, способности к языкам, музыкальности и прочих достоинствах. Но поверь, если бы в тебе был хоть миллиграмм дерьма, я бы тобой не занялся. С такими способностями, как у тебя, в любом цирке фокусников навалом. Согласен?

— О чем речь? Я всегда был вам благодарен, — вяло пробормотал Павел, приготовившись к долгой и нудной обработке.

— Ну дурак ты! Разве дело в твоей благодарности? Хочу выяснить, что в тебе осталось настоящего, кроме фокусов?

Пять лет я делал из тебя российского графа, наследника замечательной фамилии. Ты получил образование, которое с семнадцатого года в нашей несчастной стране никто не получал. Вспомни, единственное, во что ты умел играть, так это в подкидного дурака. И то сам же в дураках оставался. Сегодня лучше тебя в мире играет всего несколько человек. Ты можешь заработать любые деньги, жить в любой стране мира. Благо мы тебя выучили языкам и местным диалектам. У тебя вилла в Баден-Бадене и счет в швейцарском банке. А знаешь ли ты, голубчик-граф, сколько завистников периодически предлагают все это у тебя конфисковать в пользу государства?

— Все мало? — запальчиво встрепенулся Павел.

— Мерзавцам всегда мало. Думаешь, я тебя готовил для того, чтобы ты выигрывал тысячи и отправлял их на тайные счета кэгэбэшной верхушки? Я тебе дал мощную крышу, под которой ты мог бы принести родине немало пользы. Кто виноват, что нашлись подонки и стали использовать твой талант ради собственной наживы!..

— Мне говорили, что эти деньги нужны для наших резидентов для расширения разведывательной сети. Я казался себе значительной фигурой, а выяснилось, что просто-напросто на мои выигрыши прыщавые отпрыски генералов и начальников отделов ездили отдыхать на средиземноморские курорты!

Александров закурил. Павел вспомнил, что раньше шеф курил не переставая, прикуривая сигарету от сигареты. Сейчас не то. Постарел. С какой стати он решил опять возвращаться к старому и бессмысленному разговору? После развала КГБ, когда вскрылись многие тайные аферы, Павлу сообщили, чтобы он впредь не пользовался счетами в банках, переданных ему шифрограммой из Москвы. Он терялся в догадках, но потом ему дали копию доклада, где между прочим фигурировала и его фамилия. Поначалу кое-кто хотел и его записать в сообщники. Только благодаря принципиальности Александрова его оставили в покое. Но так и не извинились. Павел затаил глубокую обиду и написал рапорт. В суматохе перетрясок ему без лишних разговоров подмахнули увольнение и «будь здоров на все четыре стороны». Так он оказался безработным. С пятном на биографии. И с германским паспортом на имя графа Павла Нессельроде.

После этого он решил, что раз и навсегда порвал с «конторой» и прочими секретными службами. Некоторое время напряжение не отпускало его. Он ждал звонка или иного сигнала о встрече. Но время шло. В новой России за дело взялись новые люди. Павел плюнул на все и приехал в Москву. Он всегда рад встретиться с Александровым, только зачем возвращаться к перевернутым страницам жизни?

Однако генерал думал иначе.

— Павел, своя обида частенько закрывает горизонт. Кроме тех нескольких человек, вокруг было много прекрасных товарищей. И все они остались. Шваль всякая отсыпалась. Не будем о ней вспоминать. Нельзя делить родину на ту, которая была до девяносто первого года, и нынешнюю. Тогда не дали послужить отечеству, послужи сейчас.

Павел нервно отхлебнул кофе и налил себе коньяку.

— Виктор Андреевич, давайте без политучебы. Я ни в разведку, ни в ФСК не вернусь. Тем более совсем не уверен, что сегодня они служат отечеству.

— Значит, по-твоему, я служу «Анклу Бенсу»?

— Вы — нет.

— Поверь, голубчик-граф, все мои друзья служат со мной.

— Вы заблуждаетесь.

— Пусть. Но что бы ни случилось, мы будем служить России. Это мужская позиция. А ты поступаешь как дешевый фраер. Тех, кто тебя обидел, уже нет. Получается, что плюешь в лицо не им, а нам.

— Никому я не плюю. Живу себе спокойно.

— Спокойно? — генерал громко рассмеялся. Ему даже пришлось снять очки, чтобы не свалились с носа. Махнул ими в сторону Павла и, немного отдышавшись, налил коньяк в обе рюмки.

Павел молча выпил, а Виктор Андреевич водрузил на место очки и, сделав маленький глоток, продолжил:

— Спокойно, говоришь. Поначалу устроил драку в театре. Если бы не мои ребята, там тебя бы отделали по первое число. А добавили бы уже в милиции. И сидел бы ты как миленький по 206-й.

— Я понял, когда они мне ключ от наручников в карман сунули. Спасибо.

— Ишь ты какой. Мне больше делать нечего, как за твое спасибо вытаскивать тебя из переделок. Ребята должны были в тот вечер взять Воркуту. А тут ты со своей дурацкой ревностью. В результате Воркута до сих пор на свободе и продолжает свои разбои. Недавно в Брянской области перестрелку устроил. Несколько человек погибло.

Павел посерьезнел. Тогда, в театре, он понял, что прикрывают свои. Но решил — так, по дружбе, случайно встряли. А теперь все упирается в Воркуту, который недавно спас ему жизнь.

— Чего молчишь? Спокойную жизнь вспоминаешь? Имеешь какие-нибудь сведения о Воркуте?

— Никаких, — слукавил Павел и внутренне напрягся, ожидая разоблачения. Но, видать, генерал не знал о появлении Воркуты у Лоры.

— А кто взорвал «мерседес» цветочной дамы, в спальне которой тебя нашел наш сотрудник?

— Ваш? — удивился Павел.

— Наш, наш, иначе сидел бы ты, голубчик-граф, в СИЗО, как организатор покушения.

Павел вскочил. Только этого ему еще недоставало.

— Сядь. Не люблю, когда мельтешат перед глазами, — приказал Александров. — Беда твоя в том, что долгая, безоблачная жизнь в Баден-Бадене привела тебя к полной профессиональной дисквалификации. Ты потерял оперативный нюх. Я веду тебя постоянно. Готов признаться, мой единственный прокол — в том, что не знаю, каким чудом ты очутился в постели этой самой Ларисы, президента фирмы «Орхидея» на Таганке. Зализывал раны, полученные в театре?

— Случайно оказался.

— Ладно, — вдруг мягко согласился Александров. — В интим лезть не собираюсь. Случайно так случайно. Расскажи-ка мне лучше про своего друга — бизнесмена Маркелова Илью Сергеевича.

Павел протянул руку к генеральским сигаретам. Тот предупредительно пододвинул пачку. Чиркнул зажигалкой, дал прикурить. Граф глубоко затянулся и с шумом выпустил дым. Ему совершенно не хотелось откровенничать с бывшим шефом. Но уровень информированности Александрова сбивал с толку. Он чувствовал, что генерал не просто раскрывает карты, а заманивает его в капкан, из которого выбраться будет непросто. Поэтому, сделав еще несколько глубоких затяжек, полюбопытствовал:

— А что, на него компромат имеется?

— Никакого. Кроме того, что сидел по делу Госцирка. И то, там история темная, скорее политическая, чем уголовная.

— К чему ж тогда вопросы?

Пришло время помолчать генералу. Он находился в выигрышном положении. Павел гадал, какую часть правды стоит открыть. А Виктору Андреевичу нужна была вся правда. Он решил ответить вопросом на вопрос.

— Ты, конечно, знаешь, что цветочная дама приказала тебя убрать?

— Не исключено.

— Каковы причины? Надеюсь, не за мизер в постели?

— Сам не знаю. Но Маркелов здесь совершенно ни при чем. Говорю же, случайная встреча.

— Смотри, голубчик-граф, еще пару таких случайных встреч, и даже мы ничем помочь не сможем.

Павлу начинала надоедать игра, в которую его вовлек Александров. Его явно используют в виде наживки и к тому же отслеживают все связи, что является вмешательством в личную жизнь без всяких необходимых санкций. Он внимательно посмотрел на отсвечивающие очки бывшего наставника и шефа.

— Короче, Виктор Андреевич, каково мое назначение в вашей схеме?

— А никакой схемы, голубчик-граф, нету. Но есть странные совпадения. Их-то и настало время прояснить.

— В таком случае, я готов. Как частное лицо.

Генерал снова снял очки, но ответил уже без всякого смеха.

— Если бы ты был для меня частным лицом, я бы из тебя давно всю правду выбил. А так пока предлагаю обратиться к фактам. Они сообщают нам следующее. Ты устраиваешь драку с Воркутой из-за артистки. Потом выясняется, что эта самая артистка является любовницей бизнесмена Маркелова…

— Нет! — воскликнул уязвленный Павел. — Тогда она была со мной!

— А к кому Маркелов приходил за кулисы?

— У них были дружеские отношения.

— О, прости. Я не знал, что дело обстоит так серьезно. Ладно, опустим. Воркута в том же театре возник также неслучайно. Ну посуди сам, откуда в его голове возникли бы глупости по отношению к Татьяне? Нет, он выслеживал Маркелова и хотел от Татьяны получить интересующую его информацию. А тут, как на грех, свалился с колосников Отелло…

— Я своими глазами видел, какую информацию он от нее получал. Ерунда на постном масле, уважаемый Виктор Андреевич. Вам везде мерещится мафия, а на самом деле элементарный разврат. Татьяна способна на такие случайные связи.

— Не кипятись. Я же не о ней, — развел руками генерал. — Я о Воркуте. После вашего удачного побега получается, что он твой должник. А ты проводишь время в одной компании с Маркеловым. И вдруг Татьяна возвращается к нему, а на тебя совершают нападение. Мы подняли весь город на ноги и не нашли. А Воркута нашел. И взорвал «мерседес» цветочной дамы. Кого он хотел запугать? Тебя или ее? Естественно, тебя.

— Почему же вы его не арестовали? — не выдержал генеральского напора Павел.

— Ну, голубчик-граф, нынче арестовывать не модно. Я хоть завтра могу в одну камеру собрать огромное количество известных всем бандитов. И что? Похлебают они казенную баланду. Поваляются месяц в двухместных камерах и адью — на волю. Воркута сам ничего не взрывал. Его просто засекли рядом. Сразу после взрыва… Хорошо, поехали дальше. Раз ты уверен, что Лариса всего лишь случайная связь, значит, теперь она ищет возможность убрать тебя не по своему желанию, а по приказу Воркуты. А его, как мы уже выяснили, более всего волнует Маркелов и все, что с ним связано. Вот и замкнулся круг. Посему выкладывай, какие-такие у вас с Маркеловым дела, что на обоих уже совершены покушения.

— Как? На него тоже?! — оторопел Павел.

— Ах, ну да. Ты же не в курсе, — лукаво улыбнулся Александров. — К сожалению, и в данном случае всего лишь странные совпадения. Маркелов со своей свитой недавно был в Брянской области. Он там купил участок земли под строительство зверофермы. И все бы ничего. Но вскоре из местного управления пришел сигнал, что обнаружены трупы. И что характерно, явно не местные. Была какая-то разборка. Мои ребята выезжали туда. Потом проверили информацию здесь. Все совпало. Убитые являлись боевиками солнцевской группировки, после раскола ушедшие с Воркутой. Подумай сам, с кем в Брянской области он искал встречи? Маркелов не заявил ни о каком нападении на него. Думаю, очень удивится, если мы его об этом спросим. Свидетелей ни с одной стороны нет. Так почему Воркута хочет отрэкетироватъ Маркелова? Это, по сути, единственный вопрос, на который я хотел бы услышать от тебя ответ.

На лице Павла отразилось настолько неподдельное удивление, что генерал понял, что сказать его воспитаннику действительно нечего. И все же продолжал настаивать.

— Подумай, Павел. Это и твоей жизни касается.

— Клянусь, не знаю.

Павел понимал, что должен помочь Александрову, потому что тот блуждает в трех соснах и хоть и чует запах, а труп найти не может. Но для этого нужно рассказывать про Лору, про спасителя Воркуту. В таком случае они оказываются в одной компании. Поди объясни, что все это цепь случайностей. Ничего не оставалось, как согласиться помочь старику в разгадывании этой шарады, хотя, возможно, все предъявленные им факты — плод криминальной фантазии генерала. Павел налил еще по рюмке коньяку.

— Когда я ехал сюда, то был уверен, что ни за какие блага и высокие слова не соглашусь с вами сотрудничать. Но вы, старый, матерый лис, подвели меня к единственному решению. Я согласен вам помочь только как частное цивильное лицо. Тем более я гражданин чужого государства.

Генерал отхлебнул коньяк и скривился.

— Ну, ну, ну! Сейчас я расплачусь от твоего бескорыстия. Эх, голубчик-граф, в отличие от меня ты совсем потерял нюх. У тебя же нет другого выхода!

— Это еще почему? — не понял Павел.

— Потому что ни тебе, ни нам неизвестно, кто организовал на тебя покушение.

— Да никто! Пацанье! Увидели, сколько я выиграл, и решили ограбить.

— Сам-то веришь? — иронично спросил генерал.

— Не очень, — признался Павел, вспомнив о разговоре в машине, когда его везли убивать.

— То-то и оно. Слишком многим встал поперек дороги. Без нашей помощи тебе не выкрутиться. Так что, гражданин граф, не за спасибо будешь сотрудничать, а за собственную жизнь. Кстати, а не мог сам Маркелов приказать тебя убрать?

— С чего бы это? Мы с ним общались без всякого напряга. Да я и не думаю, что он какой-нибудь серьезный бандит. Ловкий бизнесмен, не без грехов, конечно. Но держится в определенных рамках.

— Согласен. Мы его, как могли, по-тихому проверили. Особого криминала не обнаружили. И все-таки неспроста вокруг него точно коршун кружит Воркута. Этот на падаль бросаться не станет. Тем более сейчас, когда расстался со своими солнцевскими. Что за человек Маркелов?

Павел пожал плечами. В последние дни он слишком часто думал о Татьяне и в связи с ней о Маркелове. Не говоря уж о его явлении во сне. Но наговаривать на человека только потому, что к нему ушла твоя любимая женщина, неприлично. Особенно в такой ситуации.

— Он нормальный мужик. Жесткий, спокойный. Не добрый, но и не жадный. Ему, пожалуй, переступить через труп несложно. Но лишь в крайней ситуации.

— А Лавр?

— О… у этого убийство плавает в глазах. Предан Маркелову, как пес. Но без его команды не бросится. Хотя я с ним едва знаком.

Генерал, увлекшись разговором, принялся смолить по-старому, прикуривая сигарету от сигареты. Он отдавал должное настырности Воркуты и решил во что бы то ни стало идти за ним по следу. Для достижения этой-то цели Павел Нессельроде, а попросту Родион Квасов, был настоящей находкой.

— Хоть я человек пожилой, но понимаю пикантность моей просьбы. Ты должен плотно войти в контакт с Маркеловым. Да, он живет с женщиной, которую ты, ну скажем, любишь. Допускаю, что неприятно. А другого выхода нет. В начале мая Маркелов организует со своим греческим партнером круиз Одесса — Афины с рекламными целями. Дело хорошее. Грек вроде заинтересован в совместном производстве. Мы его проверили, господин уважаемый, в картотеке Интерпола не числится. Все утверждают, что очень богат. Ни к этому ли проекту подбирается Воркута? Вопросик на засыпку. Придется тебе пораскинуть мозгами на борту фешенебельного лайнера в окружении красавиц и наших клиентов.

Павел вспомнил о разговоре с Леонтовичем. Татьяна собиралась стать президентом этого круиза. Вернее, на эту приманку ее зацепил Маркелов.

— В каком же качестве я буду при них? Бывших любовников редко приглашают в свадебное почти путешествие. Да мне и самому неловко. Если не сказать — противно.

Виктор Андреевич подошел к Павлу, положил ему руку на плечо, спокойно посмотрел в глаза.

— Они оба не заслуживают серьезного отношения. Только криминального. На этом круизе ты наверняка будешь желанным гостем. Греческий партнер большой игрок. Как у тебя насчет винта?

— Порядок.

— Не сомневаюсь. Посмотришь, Маркелов сам будет тебя просить. А ты не откажешься.

— Жалко грека. Он ни в чем не виноват, — вздохнул Павел, понимая, что упираться не имеет смысла. Раз уж Александров определил ему такую роль, то измотает, а согласия добьется.

Генерал вернулся на свое место. И снова закурил.

— Я в тебе не сомневался. Теперь о моих действиях. На некоторое время я ослаблю давление. Уверен, ничего серьезного до мая предприниматься не будет. Пусть пока пожируют караси. К тебе приставим двух отличных ребят. Скажешь, нанял за свои. Единственное, кем займусь, так это Ларисой из «Орхидеи», очень хочется узнать, по какому такому поводу она желает твоей смерти.

— Не надо, — помрачнев, твердо произнес Павел. — С ней сам разберусь. В крайнем случае превышу допустимую меру самообороны.

— Но, но, — погрозил пальцем генерал. — Ты мне нужен здесь, а не на Пермской зоне.

Павел, опираясь на палку, с трудом встал. Покалеченная нога затекла. Александров обратил внимание на его палку и вдруг поинтересовался:

— Ты где ее взял?

— У вашего топтуна перед поездкой сюда.

— То-то, смотрю, знакомое оружие.

— Да? — Павел с недоверием приподнял палку.

Александров взял ее и с нажимом открутил ручку. Потянул на себя, и изнутри, словно из деревянных ножен, вылез тонкий острый клинок.

От неожиданности Павел присвистнул.

— Ого! Действительно оружие.

— Ладно, оставь себе, коль хромаешь, — вернул ему палку Виктор Андреевич.

Павел несколько раз вытащил клинок и снова закрепил его внутри.

— Иди и действуй осторожно, — напутствовал его генерал. — Главное, оставайся естественным. Завтра мои ребята возьмут тебя под охрану.

— Мне нужен только один, — не согласился Павел. — Два слишком много. Не по чину. Я же не банкир.

— Хорошо. Зовут его Николай. Он все еще стоит в твоем подъезде. Большой специалист по рукопашному бою. Ну а до остального, надеюсь, дело не дойдет.

Напоследок Александров не выдержал, снял очки и прижал бледного воспитанника к себе.

— Ну, голубчик-граф, мы еще с тобой повоюем. Сердцем чувствую, быть нам в одной упряжке. Иди.

Павел пожал протянутую генералом руку, одел пальто и вышел в коридор. У подъезда его дожидались белые «жигули» с желтыми фарами. Водитель молча кивнул и повез Павла обратно на Грибоедова. Там в подъезде продолжал читать газету сотрудник Александрова.

— Ты ее наизусть решил выучить? — спросил Павел.

— А чего? — удивился тот.

— Ничего. Я не против, — успокоил его граф. Потом критически осмотрел с головы до ног и покачал головой. — Ты всегда так одеваешься или для сегодняшнего задания?

— А чего? — опять не понял парень.

— Значит, всегда. Вот что, Николай-угодник, — Павел порылся в кармане, достал пластиковую расчетную карточку «OLBI» и протянул своему будущему охраннику. — Езжай в магазин «Олби» и — от шляпы до ботинок. Приблизительно как я. Они тебе прокатают карточку, завтра вернешь.

— А чего, так плохо? — осмотрел себя Николай.

— Не плохо. Но пусть тебе подберут что-нибудь из каталога. А палкой я пока сам буду пользоваться. По ее прямому назначению. А то нога болит.

Николай повертел карточку, пожал плечами и вышел на улицу.

Глава одиннадцатая

Конец зимы и слякотная весна прошли в судорожной суматохе подготовки к предстоящему круизу. Маркелову очень мешал Янис. Он совал нос во все дела, даже не связанные с греческим проектом. Лавр убеждал хозяина устроить небольшую автокатастрофу и, таким образом, раз и навсегда убрать бывшего сокамерника. Маркелов не решался на такой радикальный шаг. А Янис между тем налаживал старые связи и плел интриги вокруг фирмы Ильи Сергеевича «ИНТЕРКРОНА». Он долго и безуспешно пытался выйти на контакт с Воркутой. Однако даже самые мощные связи не срабатывали. Многие старые дружки по зоне были уверены, что Воркуту расстреляли еще зимой в брянских лесах. Янис в это не верил. Он чувствовал, что тот затаился и наблюдает за всем происходящим в офисах Маркелова. Лавр тоже нервничал. Ему докладывали о каждой встрече Яниса, даже если это была вечеринка с участием дешевой проститутки с Тверской. Игра в кошки-мышки продолжалась без ощутимых успехов и действовала на нервы всем. Маркелов хотел поговорить с Янисом напрямую. Лавр был против. Он хотел поймать сокамерника хозяина с поличным.

На сердечном фронте Маркелов также переживал кризис. Он не мог обходиться без Татьяны, но ее поведение все чаще будило в нем зверя. После тяжелых нервных часов, проведенных в офисе, хотелось немного тишины и покоя. А вместо этого он вынужден был плестись в ресторан, тяготясь обществом всяких артистов, певцов, музыкантов, пьющих и жрущих за его счет. И в довершение всего ночью выдерживать пьяный скандал, устраиваемый Татьяной.

Она действовала на него как наркотик. По утрам Маркелова тошнило от нее. Весь день чувствовал себя разбитым. С трудом принуждал себя сосредоточиться на делах. К тому же совершенно потерял аппетит и вдобавок открылась язва. Она вроде бы зарубцевалась после выхода из тюрьмы. А тут открылась снова.

Лавр, наблюдая за хозяином, не раз предлагал ему бросить все и поехать куда-нибудь в горы, отдохнуть. Илья Сергеевич соглашался, но вскоре понимал, что не выдержит разлуки с Татьяной. А брать ее с собой — значит заведомо обрекать себя не на отдых, а на муки.

— Ничего, дотянем до круиза, а там уж отдохнем. Во всяком случае, до одесской таможни, — тяжело вздыхая, говорил он своему верному товарищу и помощнику.

Однажды Лавр обрадовал его сообщением, что груз в Одессе досматривать не будут, и он сразу пройдет транзитом в брянскую таможню.

Маркелов тут же пригласил депутата Правоторова и поручил ему заняться укреплением связей с работниками этой таможни. Василий Васильевич без всяких намеков потребовал деньги и заверил, что груз спокойно минует всевидящее государственное око.

Строительство зверофермы взял под свой особый контроль глава администрации Петр Кабанюк. Он постоянно мотался в Москву, и создавалось впечатление, что котлован роют не где-то в брянских лесах, а под окнами офиса Маркелова на Петровском бульваре.

Маркелов уклонялся от контактов с ним, предоставив Лавру тянуть эту производственную лямку. Сам же все больше утопал в трясине отношений с Татьяной. Временами ему казалось, что она пьет его кровь. Высасывает энергию и впрыскивает в вены какую-то болотную гадость. Он уже был согласен с церковью, когда-то запрещавшей хоронить артистов на кладбищах. Иногда в минуты редкого покоя он понимал, что Татьяна бесится от безделья. Те эмоции, которые она выплескивала каждый вечер со сцены на тысячи людей, теперь бурлили в ней и обрушивались на него одного. Поэтому, когда до ушей Ильи Сергеевича дошла весть, что в столичных салонах снова появился граф Нессельроде, он втайне даже обрадовался этому факту.

Однажды вечером, привезя Татьяну к себе в филиал «Барвихи», Маркелов заметил, что она не очень пьяна, и специально завел разговор о графе.

— Я слышал, Павел Нессельроде опять выиграл крупную сумму. Он, оказывается, в Москве.

— Знаю, — вяло ответила Татьяна, рассматривая свое отекшее лицо в зеркале трельяжа.

— Откуда?

— Сам звонил. Месяц назад, что ли… Я ему предложила назло тебе потрахаться.

У Маркелова аж потемнело в глазах. Он долго молчал, не зная, как себя вести. Но Татьяна продолжила:

— Чем ты его так напугал? Он бросил трубку, словно я его ошпарила кипятком.

— А может, это ты его напугала? — нашелся Илья Сергеевич.

— Скоро от меня все будут шарахаться. Ну и черт с вами. Думаешь, не проживу без твоих денег? Да захочу — завтра возле меня будет толпа восемнадцатилетних любовников. На хрен мне твой граф нужен. Все вы старые козлы! Только о себе и думаете. Хоть один из вас способен оценить трагедию женского сердца? Чего ты ходишь взад и вперед?

Маркелов понял, что начинается продолжительный скандал. Поэтому предусмотрительно скрылся в ванной.

Сам граф чувствовал себя более или менее сносно. Нога болела. Привык ходить с палкой. За спиной постоянно маячил «Николай-угодник», одетый по моде чикагских гангстеров 30-х годов.

Мысли Павла были заняты поиском ответа на вопрос — кто организовал на него покушение? Ответ могла дать только Лора. Но долгое время граф не решался войти с ней в контакт. Не исключено, что за ним постоянно следят те, кому не удалось отправить его к праотцам. Пока он ведет себя так, как будто ничего не случилось, его враги спокойны. Но стоит начать расследование, и они не остановятся перед новым покушением.

«Николай-угодник» пришелся Павлу по душе. Он был неразговорчив. Постоянно читал газеты и в любую минуту был готов броситься в драку. С недавнего крупного выигрыша граф купил ему «ниву», и таким образом отпала необходимость постоянно держать такси. У Павла сложилось впечатление, что охранник даже спал в машине. Так она ему была дорога. У такого парня угнать машину сложнее, чем увести любимую девушку.

Генерал Александров не давал о себе знать. Могло показаться, что он снова забыл о Павле. Но на это рассчитывать не приходилось. В вынужденном бездействии оставались всего две вещи — играть по-крупному и грезить о Татьяне. Судя по выигрышам, в ближайшее время любовь Павлу не грозила. Он по ночам вспоминал ласки своей возлюбленной, а днем боялся ненароком встретиться с ней.

Конечно, только провинциальный юноша из Прокопьевска мог культивировать в себе подобные чувства. От обиды на пошлость окружавшей его жизни Павел задумал было жениться, но, слава Богу, подходящей претендентки под рукой не оказалось. Промелькнула одна спортсменка, прыгунья в высоту, и та вместо любви подарила триппер.

Лечение надолго отбило у графа охоту к случайным связям. И с новой силой будоражили его мысли о Татьяне. Если бы она продолжала играть в театре, он бы проводил в зрительном зале все вечера. А так оставалось крутить фильмы с ее участием. И то в основном старые, черно-белые.

Возможно, именно пустота, образовавшаяся в душе после потери Татьяны, заставила его решиться на поиск убийц. Из информации, полученной от Александрова, Павел помнил, что интересующая его особа является директором цветочного кооператива «Орхидея» на Таганке. Туда-то серым дождливым утром он и отправился в сопровождении «Николая-угодника» в начале весны.

Магазин они нашли без труда. Он находился на одной из улиц, прилегавших к самой площади. Среди грязи, обветшалости и немыслимых автомобильных заторов эта новая, пробитая когда-то по велению коммунистов улица казалась случайным, почти европейским оазисом. В одном из современных кирпичных домов и находился магазин-салон «Орхидея».

Самое смешное, что Павел хорошо знал этот дорогой цветочный магазин. Не раз и не два покупал в нем цветы для Татьяны.

Отличный дизайн помещения, огромное количество живых и искусственных цветов, элегантная мебель, картины на белых стенах, небольшой фонтанчик с золотыми рыбками — все это говорило о хорошем, даже изысканном вкусе хозяйки. Среди ароматов и разноцветия казалось невозможным увидеть Лору.

Павел прошелся по магазину, полюбовался высокими стройными ирисами, доставляемыми, как гласила реклама, из Голландии, приценился к молодому фикусу с сочными лопатообразными листьями и, не в силах перестроиться на детективный лад, вышел из магазина.

Николай ждал его возле своей любимицы «нивы». Павел попросил у него сигарету, закурил, сбил палкой опилки, налепившиеся на ботинки вместе с грязью.

— Будь начеку, — предупредил он охранника. — На всякий случай не выключай двигатель. Могут быть осложнения.

— Тогда я с тобой, — проявил готовность Николай.

— Нет. Тут дело личное, — Павел бросил недокуренную сигарету и решительно вернулся в магазин.

На его просьбу повидать директора магазина молодая администраторша в строгом белом костюмчике удивленно приподняла тонкие дуги бровей.

— У нас не принято. Все вопросы обслуживания покупателей решаю я. Какие у вас претензии?

— Никаких, — рассердился Павел. — Мне необходимо повидать вашу директрису!

Девушка никак не отреагировала на его агрессивный тон и спокойно продолжила:

— Вы, молодой человек, не в булочную пришли. Здесь директрис нет. Президент нашей фирмы вопросами реализации цветов не занимается. Какой у вас вопрос?

— Личный! — выпалил граф.

— Тем более. В нашем магазине по личным вопросам не принимают. Здесь не собес. Покупайте цветы и радуйтесь жизни. А если начнете скандалить, охрана выкинет вас на улицу, — она смерила его оценивающим взглядом и добавила: — Хоть вы и прилично одеты. Жалко будет такую шляпу испачкать.

Павел понял, что нахрапом взять эту цветочную цитадель не получится. Пересилив свою неприязнь к противной девке, улыбнулся.

— Возможно, вы и правы, но я сюда приехал не цветы покупать, а пригласить Ларису на презентацию.

Услышав имя начальницы, девушка несколько смягчилась. Еще раз осмотрела Павла и протянула руку.

— Давайте.

— Что? — не понял он.

— Приглашение.

— А… это, извините, только для избранных, могу вручить исключительно ей.

Девушка обиделась. Сунула руки в карманчики белого пиджачка и окончательно потеряла интерес к Павлу.

— Позвоните по телефону, указанному вон на том столике, и сообщите ваши координаты.

— А кто снимает трубку этого телефона? — поинтересовался Павел.

— Я, — с вызовом ответила девушка.

Граф не привык пасовать в делах. Тем более, когда его планы собирается нарушить какая-то наглая девчонка.

— Хорошо. Я представлюсь. Пойдите и передайте Ларисе, что ее хочет видеть Илья Сергеевич Маркелов, президент фирмы «ИНТЕРКРОНА».

На лице девушки мгновенно появилась очаровательная улыбка.

— В таком случае нет проблем. Мы ваши факсы по поводу круиза уже получили. Подождите минутку, я ей сообщу, что вы здесь.

Она скрылась за дверью. А Павел остался стоять, опешив. Почему брякнул фамилию Маркелова, он и сам не знал. Видать, крепко она засела в его подкорке в связи с постоянными мыслями о Татьяне. Но в любом случае сработало удачно. Он внутренне напрягся, ожидая увидеть свою мучительницу.

Дверь, за которой скрылась администраторша, приоткрылась, и в небольшом пространстве возникла женская коротко остриженная безгубая голова с маленькими близорукими глазами и бледными впалыми щеками.

«Это еще что за крыса?» — подумал про себя Павел.

Малоприятное видение быстро исчезло, а вместо него в зал магазина вышла та же администраторша с перекошенным от злости лицом и громко, так, чтобы ее услышала охрана, обратилась к Павлу:

— Если вы не хотите, чтобы я вызвала милицию, немедленно покиньте наш магазин. Как вам не стыдно врать! Охране будет дан приказ больше вас никогда в магазин не впускать!

Павел хотел что-то возразить. Но двое крепких ребят в камуфляжной форме быстро подошли к нему.

— Давай, давай, проваливай, — сказал один и подтолкнул Павла резиновой дубинкой.

Ничего не оставалось, кроме как подчиниться. А девушка напоследок еще предупредила их:

— Запомните его хорошенько и не под каким видом не пускайте.

Опираясь на палку, Павел вышел из магазина и свернул в арку дома, ведущую во двор, где высоким железным забором была отгорожена подсобная территория магазина. На его глазах ворота бесшумно открылись, и на скорости, распугивая прохожих, из них выехала синяя «БМВ» с тонированными стеклами, за которыми наверняка пряталась Лора.

Раздосадованный своей неудачей, он принялся изучать окна кабинетов, выходивших во двор. На обоих этажах, видимо принадлежащих «Орхидее», горел свет, за исключением одного помещения. Должно быть, это и был кабинет директора, откуда так поспешно смылась Лора.

Павел прикинул, как до него добраться, учитывая, что через общий вход ему путь заказан. Зрительно сфотографировав расположение окна на втором этаже, его приоткрытую узкую половинку и трубу, проходившую вдоль здания, чуть выше первого этажа, он повернул назад к поджидавшему его «Николаю-угоднику».

— Скандал? — коротко спросил тот.

— Ерунда. Завтра меня директриса примет обязательно.

— Во сколько?

— А как стемнеет.

— Стрелять будем?

— Попробуем отмахнуться руками.

— Это пожалуйста, — согласился Николай и повернул в сторону Таганской площади.

Всю ночь Павел ворочался, не мог уснуть и пытался в темноте вспомнить лицо Лоры. Чертова Клеопатра сыграла с ним злую шутку, запечатлев в его памяти свое некрасивое мясистое лицо. А какова же была Лора? Прежде всего крупные красные губы… Далее, ему показалось, он вспомнил длинные черные ресницы, смуглую кожу и жидкие длинные почти белые волосы. Да! Она еще периодически надевала очки!

Успокоенный тем, что сумел хотя бы приблизительно восстановить ее облик, Павел под утро наконец заснул и проспал почти весь день.

На улицу он вышел, когда уже начало смеркаться. Собираясь штурмовать окно, надел джинсы, высокие кроссовки и теплую короткую джинсовую куртку, под которой в кобуре лежал пистолет «ТТ».

«Николай-угодник» тоже вырядился в камуфляжную военную форму. Их «нива», минуя пробки, проскочила по набережной Яузы до Таганки и въехала в арку двора. Все окна магазина приветливо горели. Охранник отогнал машину подальше от железных ворот.

Оба без всяких разговоров вылезли из «нивы» и подошли к забору.

На этот раз Павел был без палки. Он приподнял здоровую ногу и попросил:

— Подсоби-ка.

Николай скрестил руки, и Павел, опершись на них, забрался на забор. Посидел немного на нем и, балансируя, поднялся во весь рост.

Редкие прохожие с удивлением наблюдали за его манипуляциями. Расставив руки в стороны, он медленно стал приближаться к стене дома. Раненая нога нестерпимо болела, но Павел не обращал на боль никакого внимания. Ему важно было не свалиться со стены. Еще несколько шажков, и руки впились в холодную трубу. Он остановился, чтобы передохнуть. Дальше должно было быть полегче.

Схватившись за трубу, он спрыгнул с железного забора и повис на руках. Перебирая ими, довольно легко стал продвигаться к нужному окну. Задрал голову, посчитал окна и понял, что добрался. Оставалось подтянуться к трубе и схватиться одной рукой за подоконник. Что он и сделал.

Узкая половинка окна, как и вчера, оставалась приоткрытой. Еще немного усилий, и одной рукой держась за трубу, при помощи другой он дотянулся до стекла и заглянул внутрь комнаты. Там, за огромным черным деловым столом, с лампой под золотистым абажуром спиной к окну сидела женщина. Кроме нее, в кабинете никого не было.

У Павла екнуло сердце от такой удачи. Еще несколько усилий, и он вскарабкался на карниз.

Женщина услышала шум и обернулась в тот момент, когда он уже протискивался в узкое пространство приоткрытого окна.

Она хотела закричать, но Павел достал пистолет и погрозил ей. Ужас сковал куриное лицо женщины.

Павел молча смотрел на нее и не мог скрыть своего разочарования. Перед ним стояла вчерашняя крыса. Значит, он промахнулся и попал не в тот кабинет. Потеряв интерес к перепуганной дамочке, он спрыгнул на пол и спросил:

— Где твоя директриса?

— А… а… за… ч… чем? — заикалась она.

— Тебе-то какое дело? Мне нужна Лариса. Веди меня к ней.

Но женщина не шелохнулась. Ее коротко подстриженные волосы от испуга встали дыбом. Поросячьи глазки уставились в Павла и не мигали редкими белесыми ресницами. С такой разговаривать было бессмысленно.

— Вот зараза, — чертыхнулся Павел. Подошел к столу. На нем лежало полно бумаг. Он не стал в них копаться. Снова обратился к женщине:

— Успокойтесь. Вы мне не нужны, и стрелять я не собираюсь. Мне нужна только Лариса. Понимаете? Ваша директриса. Где она?

Женщина коротко кивнула головой, что означало — «ищите ее за дверью».

— Понятно, — спокойно сказал Павел. — Только туда выходить нельзя. Берите трубочку и попросите ее срочно зайти к вам. Ясно?

В ответ она снова кивнула и подошла к телефону.

— Только без глупостей, — предупредил Павел.

Она еще раз кивнула и дрожащим пальцем с ненакрашенным коротко обрезанным ногтем стала набирать номер.

В трубке послышался гудок и женский голос:

— Алло?

— Оля, срочно попроси Ларису Петровну зайти ко мне, — западающим голосом произнесла женщина.

— Не поняла? — удивленно спросила Оля.

— И не надо. Не твое дело. Найди срочно Ларису Петровну, и пусть она зайдет ко мне. Очень срочно…

Павел шепотом подсказал:

— Одна.

— Одна, — повторила женщина и положила трубку.

Павел сел в кресло и принялся ждать. Женщина отвернулась от него и тупо смотрела в стенку. Он увидел на столе красную пачку «Море». В голове промелькнула мысль: «Лора курила такие же сигареты». Он вытащил темную шоколадного цвета сигарету и прикурил от настольной зажигалки.

— Вы тоже курите «Море»?

Женщина не ответила. Она стояла к нему неестественно прямой спиной. Серый костюм, на который он сперва не обратил внимания, оказался из очень дорогого магазина. Юбка до колен имела сзади косой разрез, который при ходьбе должен был приоткрывать ноги. Явно итальянские лакированные туфли на прямом крепком каблуке стоили не менее двухсот долларов. Ноги женщины смотрелись в них довольно привлекательно.

Какое-то странное чувство охватило Павла. Ему вдруг показалось, что именно эти, весьма заурядные женские ноги ему знакомы. Он усмехнулся. «Вот что значит жить без женщины!» Но странное чувство не исчезло. А время шло.

— Почему так долго?

— Она же не знает, что рэкет пожаловал, — резко ответила женщина.

Интонация ее голоса и злость, с которой была сказана фраза, поставили Павла в тупик. Теперь ему и голос показался знакомым.

— Повернитесь ко мне лицом! — приказал он.

Она безропотно повиновалась, но прикрыла глаза руками и зарыдала.

«Не она», — успокоил себя Павел, и в это время в дверь постучали.

Павел быстро встал и подошел к стене так, чтобы в открытую дверь его не было видно.

Женщина громко спросила:

— Лариса Петровна?

Женский голос ответил: «Да, да!»

— Входите, я вас жду.

Дверь открылась, и в нее ворвалось сразу три милиционера с пистолетами в руках.

— Всем к стене! — крикнул сержант.

Павлу ничего не оставалось, как поднять вверх руки. Его сразу обезоружили и заставили лечь на пол. Краем глаза он видел, как женщина прошла к креслу, села в него и нервно закурила сигарету «Море».

— Лариса Петровна, вы знаете этого человека? — спросил сержант.

— Знаю. Рэкетир по кличке «Граф». Недавно его люди устроили погром возле моего магазина. Я вам писала заявление. А теперь вот сам явился через окно. Спасибо, вовремя подоспели, а то пристрелить обещал.

— Ничего, он вам больше не страшен, — успокоил ее сержант и, присев к столу, принялся писать протокол задержания.

Павел лежал и недоумевал. Не могла быть эта бесцветная женщина Лорой. Неужели у него совсем помутился разум. Влез в чужой офис, напал на безвинную женщину. А с другой стороны, что-то в ней было от той размалеванной суки.

Сержант закончил свою писанину. Встал и важно похвастался.

— Пока я в этом районе, вам, дорогая Лариса Петровна, никто угрожать не посмеет. Живите спокойно. Жалко только, что волосы подрезали, с длинными вам было куда лучше.

— Ничего, теперь отрастут. И стану я снова «fatale monstrum», — сказала она с интонацией победительницы.

Павел понял свою ошибку. Но было слишком поздно. Оставалось признать, что она не женщина, а сущий дьявол.

Его заставили встать. Надели наручники и повели сначала через пустой магазин, а потом сквозь толпу взволнованных зевак.

Со всех сторон слышалось: «Террорист! Чуть магазин не взорвал! Надо же, там ведь были дети! Всех их, сволочей, расстреливать на месте! Смотри, какой вымахал! Ничего, теперь дадут на всю катушку».

Павел глазами нашел стоявшего поодаль «Николая-угодника». Тот не подал никаких знаков.

Снова пришлось путешествовать в ментовском «уазике». На счастье, отделение милиции оказалось под боком. Там его втолкнули в пустую камеру и закрыли дверь.

Павел лег на узкий деревянный помост и закрыл глаза. Перед ним возникла Лариса Петровна. Его «fatale monstrum». Даже сейчас, после ее признания, он отказывался поверить в то, что эта бесцветная заштатная бабенка могла пить его кровь, бичевать, пытать, а между пытками купаться в бассейне из шампанского. Самое неприятное для мужчины — чувствовать себя дураком. Павел пытался сопротивляться этому чувству. Но от себя не уйдешь. Ему вдруг захотелось снова встретиться с Лорой, но уже не для мести, а для того, чтобы еще раз внимательно всмотреться в ее лицо и найти в нем черты ее страшных пороков. Несмазанный замок, прежде чем открыться, протяжно заскрипел. Дверь открылась.

— Выходи.

Павел послушно вышел. С него сняли наручники и проводили к милицейскому «мерседесу» с вооруженной охраной. Повторно обыскали и втолкнули внутрь. С боков сели милиционеры с автоматами. Провожали чуть ли не всем отделением. В кои веки задержали международного бандита, которого сразу же затребовали в ФСК.

Проехав Таганку и спустившись к набережной, водитель «мерседеса» остановился возле гостиницы «Россия». Чуть впереди стояла «нива» «Николая-угодника».

— Вас ждут в той машине, — сказал милиционер Павлу, выпуская его на свободу.

Павел поблагодарил и, прихватив с собой документы, пересел в «ниву».

— Генерал просил передать, что лимит дозволенности ты исчерпал, — вместо приветствия сообщил ему охранник.

— Чего? Чего? — переспросил Павел, обалдев от разговорчивости Николая.

— Лимит дозволенности ты исчерпал…

— Это откуда же такие слова берутся?

— Не знаю. Сам с трудом запомнил. Домой или куда?

— Исключительно домой, — устало подтвердил Павел.

В почтовом ящике Павел обнаружил длинный тонкий конверт с приглашением. Золотой вязью на белой пористой бумаге было выведено:

Совместное Греко-Российское предприятие «ИНТЕРКРОНА» и его совладельцы г-н Апостолос Ликидис и г-н Илья Маркелов имеют честь пригласить графа Павла Нессельроде на презентацию международного круиза по Средиземному морю

Павел перечитал текст несколько раз и понял, что задание, ради которого Александров столь быстро вызволил его из каталажки, придется выполнять.

Больше всего на свете ему не хотелось находиться в компании Татьяны и Маркелова. Он был лучшего мнения об Илье Сергеевиче. Ведь не секрет, что, только поддавшись уговорам Татьяны, он распорядился прислать графу приглашение. Но не идти Павел уже не имел права…

Пресс-конференция и презентация проходили в здании московского киноцентра. Павел опоздал к началу и, стоя за спинами приглашенных гостей и журналистов, смотрел на сцену, не вникая в звучащие по динамикам вопросы и ответы.

За столом президиума в центре сидел тот самый артист, с которым его когда-то знакомила Татьяна на презентации в «Интерконтинентале», после которой произошло покушение. Смотрелся этот артист вполне респектабельно. Крупные мешки под глазами от постоянных возлияний придавали его лицу страдальческое выражение, столь необходимое народному трибуну, борющемуся за справедливость. Его лысина покрылась матовой испариной от жара прожекторов, но он энергично указывал зажатой в руке курительной трубкой, чья очередь задавать вопросы.

По бокам сидели соучредители круиза. Монументальный грек и не находящий себе места Маркелов. Рядом с ним царственно восседала Татьяна. Тяжелые бриллианты в ее ушах привлекали большее внимание, нежели разговоры о совместных планах бизнесменов. Жена Апостолоса, находившаяся там же, на фоне Татьяны выглядела довольно блекло. Но в каждом ее жесте чувствовалось европейское воспитание.

Вопросы, как всегда, задавали дурацкие. Все приглашенные предвкушали роскошный банкет. Однако Апостолос сумел рассмешить публику, объяснив, почему он решил вкладывать капиталы в совместное меховое производство.

— Греческие шубы, — сказал он, — пользуются большим успехом во всем мире. Но мы постоянно ищем новые возможности для рекламы. А поскольку Россия славится красотой своих женщин, то мы подсчитали и пришли к выводу, что стоит им надеть наши прекрасные норковые шубы, весь мир ахнет от восхищения и начнет им подражать!

Словно в подтверждение его слов на сцену вышли манекенщицы в греческих шубах. Тут была и голубая, и разноцветная, и стриженная, и полированная норка. Гул дамских вздохов пронесся по залу. Но самый большой ажиотаж поднялся тогда, когда девушки, спустившись со сцены в зал, принялись раздаривать шубы, снятые с плеча, присутствовавшим на пресс-конференции женщинам.

Павел отметил про себя, что завтра во всех газетах появятся огромные статьи об этом событии. Такое в Москве случается нечасто. Видать, Маркелов и его компаньон решили денег не жалеть и разрекламировать свое СП на самом высоком уровне. Теперь понятно, почему Татьяна столь круто развернулась от него назад к Маркелову.

Шум, поднявшийся в зале в связи с очередной халявой, сам собой прекратил пресс-конференцию. Никто уже не обращал внимания на сидевших на сцене.

Артист, последний раз махнув трубкой, попросил собравшихся не забывать, что большинство населения России живет в нищете и обязанность каждого бизнесмена улучшать жизнь россиян.

Зал быстро опустел. Повсюду слышался один вопрос:

— А где банкет?

Столы были накрыты в итальянском ресторане, находившемся в том же здании киноцентра. Сколько раз граф бывал там, столько же раз задавал себе вопрос: «Почему весь дизайн выполнен в диком сочетании японского и итальянского стилей?» Цветы сакуры действовали ему на нервы. А коктейль из креветок отдавал плохим майонезом. Хотя некоторые итальянские блюда были действительно хороши. Впрочем, как и обслуживание. Пока народ суетился возле столов, Павел отошел к большому, почти до пола, окну и с грустью смотрел на темный, занесенный снегом город.

Он все еще не мог пережить потрясения от встречи с Лорой, довольно удачно наслоившегося на предательство Татьяны. Если к этому добавить триппер, полученный от прыгуньи в высоту, то поневоле станешь женоненавистником. А как в таком случае дальше жить на грешной земле?

Никакого желания подходить к Татьяне у него не было. Тем более что выстроилась целая очередь к столу, возле которого появились грек с женой и Маркелов с Татьяной. Из обрывков фраз Павел понял, что многие надеются попасть в список гостей, приглашенных в круиз бесплатно.

Но уйти, не поблагодарив Маркелова за приглашение, он не мог. Поэтому решил подождать и подцепил со стола почти полную бутылку коньяка «Метакса», призванного укреплять греко-российские деловые контакты. Не успел он оценить мягкость и парфюмерность этого знаменитого напитка, как кто-то тронул его за локоть. Это был Лавр в своем парадном зеленом пиджаке.

— Илья Сергеевич лично просит вас подойти к ним, чтобы познакомить с греком, — при этом Лавр широко улыбался своими каменными губами.

Павел налил немного коньяку и последовал за ним.

Грека он увидел сразу и почувствовал к нему внезапное расположение. Тот по-детски покусывал нижнюю губу и топтался на одном месте. Смокинг трещал по швам на его необъятной фигуре.

Маркелов с улыбкой повернулся навстречу Павлу.

— Граф, куда вы запропастились? Мы так давно вас не видели в Москве? — подчеркнуто вежливо воскликнул он.

— Болел. Русская зима не для моего уже изнеженного Европой организма, — в тон ему соврал Павел.

— Позволь представить тебе наших греческих друзей.

Апостолос крепко пожал руку Павла. Они оказались одного роста, почти на голову выше всех присутствовавших.

— А это Пия, моя жена.

— Как приятно увидеть здесь человека своего круга, — без всякой рисовки заметила она.

Павел обратил внимание на элегантность ее наряда. Бледно-сиреневое шелковое платье, чуть приталенное и слегка подчеркивающее линию бедра. А сверху такая же кружевная накидка, заколотая на груди брошью с лунным камнем. Ее породистый нос с горбинкой благодаря благородной посадке головы казался немного вздернутым. Румянец пылал на чуть впалых щеках.

Какой изысканной казалась ее схваченная легким увяданием благородная красота рядом с броской, агрессивной, театрально-навязчивой красотой Татьяны. Та осталась верна себе. Была в мини-юбке и золотистом пиджаке, под которым колыхалась обнаженная грудь.

Апостолос заметил оценивающий взгляд Павла и со смехом предупредил жену:

— Пия, берегись этого русского графа, он наверняка большой специалист по женским юбкам.

Павел улыбнулся ей очаровательной улыбкой.

— Напротив. Мне так давно и усердно везет в карты, что в любви, увы, давно без перемен.

В глазах Пии вспыхнул неподдельный интерес к нему. Она легонько прикоснулась рукой к лацкану его черного клубного пиджака и кокетливо предложила:

— Об этом мы с вами поговорим во время круиза.

— О… но я вряд ли буду среди ваших гостей, — уклончиво ответил граф.

— Как? — спросила Пия, властно взглянув на мужа.

В разговор тут же вмешался Маркелов.

— И не продолжайте! Граф, я специально пригласил вас, потому что обещал господину Ликидису достойного партнера в винт.

— В таком случае я к вашим услугам, — развел руками Павел.

Апостолос искренно обрадовался такому повороту дела.

Кроме Павла для него больше ничего не существовало. Он принялся живо излагать свое мнение на игру с малым и большим шлемом.

Татьяна не принимала участия в общем разговоре, поскольку не владела английским языком. Но отметила кокетство Пии и обратилась к ней по-французски:

— Чувствую, в круизе развернутся целые баталии между вашими и моими поклонниками. А мы, как две верховные жрицы, благословим их на эти ратные подвиги.

— А не затмит ли это конкурс фотомоделей? — игриво отметила та.

— В любом случае мы с вами не соперницы, а союзницы! Предлагаю за это выпить! — Татьяна решила подружиться с Пией, прекрасно зная о прохладном к ней отношении мужа.

Предложение выпить вдвоем обрадовало гречанку, державшуюся до этого с Татьяной несколько чопорно. Особенно она расплылась в улыбке, когда та подмигнула ей и прошептала:

— Давайте виски?

Пока Апостолос проверял, насколько Павел знаком с тонкостями европейского винта, а Маркелов раскланивался со всевозможными знаменитостями, дамы успели хватануть по полфужера виски и почти влюбились друг в дружку.

— Какой симпатичный мужчина граф Нессельроде, — призналась Пия.

— У меня был с ним небольшой романчик. Но в прошлом, — отмахнулась Татьяна и как бы невзначай поинтересовалась: — А он едет с нами?

— Конечно! — без тени сомнений подтвердила Пия.

Больше им поговорить не удалось, потому что Маркелов подвел к столу незнакомую женщину и представил всем:

— А это наша фея. Благодаря ей на корабле во время круиза будут всегда живые цветы и великолепное искусство икебаны. Одна из самых процветающих деловых женщин новой России — Лариса Петровна. Президент фирмы «Орхидея».

Павел вздрогнул и взглянул на подошедшую гостью. Сомнений не было, из-за стекол очков на него смотрели глаза Лоры. Она, должно быть, тоже не ожидала встретить здесь графа. По ее предположениям, он в данное время должен был давать показания следователю в СИЗО. И все-таки Лора нашла в себе силы улыбнуться и с хорошим английским произношением поздоровалась с греками.

Павел уже не знал, как отвязаться от Апостолоса, но на его счастье появился Янис и отвлек грека своими разговорами. Воспользовавшись полученной свободой, Павел подошел вплотную к Лоре.

— Как поживаешь, «fatale monstrum»?

— Когда тебя не вижу — лучше, — ответила она.

— Дай-ка на тебя посмотрю…

Павел сделал несколько шагов назад. Перед ним стояла все та же бесцветная, элегантная женщина с острым носом, плоскими тонкими губами и колючим взглядом.

— Невероятно. Я тебя помню другой, — не выдержав, признался он.

— А я тебя вижу второй раз в жизни и не понимаю, почему менты отпустили. Откупился, да?

— Глупая. Я же иностранный подданный, богатый и уважаемый человек. Пришлось рассказать вашим милиционерам одну романтическую историю…

Щеки Лоры, несмотря на косметический румянец, мгновенно побледнели.

— Да, да… — продолжил он, придумывая на ходу. — История проста. Познакомился с женщиной, провел с ней ночь, она назвалась тобою, и я принялся ее искать. Короче, мне поверили. Плюс — за меня поручились известные в стране люди.

— Тогда нам не о чем говорить, — немного успокоившись, сказала Лора и решила смешаться с толпой празднующих.

— Погоди. Теперь у меня вопрос.

Павел взял ее за руку и повел за собой. Она послушно шла, боясь привлекать внимание многочисленных знакомых. Они вошли в лифт и спустились вниз.

Павел насильно усадил ее на кожаный диван и, пользуясь тем, что вокруг не было ни души, властно спросил:

— Кто хотел меня убить в тот вечер?

— Не знаю. Какая мне разница…

— Лора… я ничего не забыл. Стакан моей крови может обернуться для тебя морем, в котором ты утонешь. Вспоминай.

— Знаешь, граф. Я ведь пуганная. Иди, рассказывай всем. Кто тебе поверит? Никто. И нет никаких доказательств. Наркотический бред.

— Хорошо. Пусть так. Ты говоришь правду, и я забываю о наших встречах.

Лора вытащила из сумочки пачку «Море» и закурила. Во всей этой истории она не понимала только одного. Почему граф расхаживает по Москве, а те, кто хотел его убить, не делают это вторично и наверняка? Выходит, ситуация изменилась? Или граф слишком пошел в крутизну? В любом случае ей с ним враждовать опасно.

— Граф! Пойми, какое мне дело до твоих проблем! Попробуй найти тех ребят, которые тебя привезли ко мне.

— Где?

— Не знаю.

— Врешь…

— Э, знаю одного. Лехой зовут. Он со мной договаривался. Но потом произошло совершенно неожиданное. Когда взорвали мою охрану и этот твой дружок пришел освобождать тебя, Леха был с ним.

— С Воркутой? — не выдержал Павел.

— Я все сказала. Никакую Воркуту, кроме города, я не знаю. А Леха был с ним. Правда, после этого ни разу не появлялся.

— Где его найти?

— Извини, граф, эта шпана меня сама находит…

Павел почувствовал, что ей действительно больше нечего сказать. Он встал и, не прощаясь, вошел в лифт. Теперь его занимал совсем другой вопрос. Почему Воркута сначала приказал его убить, а потом сам примчался вызволять?

Часть вторая

Бархатные ночи Средиземного моря

Глава двенадцатая

Ах, весна в Одессе! Ее даже советская власть не смогла отменить. Тонкий, дурманящий аромат цветущих акаций. Бесстыжие голые платаны, столько лет отстаивавшие право на стриптиз. Одесситы в своем бесшабашном весеннем настроении все до единого похожи на Жванецкого, стоит им на минуту открыть рот и спросить:

— А шо такое? У вас таки проблемы?

А Привоз, на который заходишь богатым, а выходишь счастливым.

Почему каждый нормальный человек, приезжая в Одессу, теряет голову? Потому что в Одессе все можно. И никто этому не удивляется. Здесь есть даже украинский театр. Хотя мог бы вместо него быть и бразильский. Одесситы любили бы и его. Одесситы вообще всех любят. Даже когда грабят. А уж как хамят? Для простого российского уха каждое ругательство звучит как изысканный комплимент.

— Шо вы такое говорите, шо пиво не свежее? Вы не смотрите на дату, а смотрите на цвет. И потом, какая вам разница, чем ссатъ?

— Ой, да ради Бога, вчера из приличных рук купила платье, специально для круиза, так она говорит, шо оно мне таки не идет. Я же не говорю, шо ее лицо не идет к нашему круизу.

— Я вам говорю, шо греки увозят всех наших девушек… Ха, наконец-то в этом городе появились санитары! Они увозят не девушек, а болезни.

— Послушайте, Беня, вы не в курсе? Этот круиз в Хайфе останавливается?

Короче, вся Одесса жила круизом. Маркелов и Апостолос не пожалели денег на рекламу, чтобы весь город провожал белоснежный лайнер под греческим флагом так, как когда-то встречал броненосец «Потемкин».

Павел прогуливался по Приморскому бульвару возле гостиницы «Лондонская», в которой разместились наиболее почетные гости. После тягостных зимних месяцев, проведенных в Москве, все здесь его радовало и забавляло, начиная от разговоров вокруг круиза до оригинальных предложений местных проституток.

Суматоха проводов Павла не затрагивала. Наоборот, он был доволен, что про него на время забыли. Раньше он никогда не был в Одессе. Как-то не получалось. И теперь бродил по ее колоритным улочкам, любовался толстыми старухами, сидящими на венских стульях у своих подъездов, позволял себя обсчитывать в шумных забегаловках.

Главным событием начинавшегося круиза стал приезд в город участниц евроконкурса супермоделей. Начали они с запланированных съемок на Потемкинской лестнице. Это мероприятие собирало тысячи зевак, громко и откровенно комментировавших достоинства и недостатки юных претенденток. Павел тоже не удержался и от нечего делать стал присутствовать на многочисленных съемках. Приятно, когда вокруг щелкают фотоаппараты, монотонно жужжат телекамеры, суетятся журналисты и репортеры.

Он и не помышлял о каких-либо легких интрижках на борту корабля с гордым названием «Орфей». Слишком измотала его нервы, истоптала душу Татьяна. Хотелось тишины и уединения. А выход энергии он находил в карточной игре. Они уже успели коротко сразиться с Апостолосом, и толстяк сразу влетел в пять тысяч долларов. Но остался очень доволен.

И вот в тот момент, когда блаженный покой, кажется, был наконец обретен, судьба не захотела давать графу передышку.

Последнее утро перед отплытием он, как всегда, решил посвятить прогулке. На этот раз у моря. Выпив чашечку кофе внизу в одном из уличных кафе Морского вокзала, раздумывал, в какую сторону пойти, как вдруг заметил оживление на Потемкинской лестнице. Там опять начались съемки участниц конкурса. Павел медленно стал подниматься им навстречу.

Девушки нарядились в вечерние платья. Все были в туфлях на высоких каблуках и чувствовали себя не совсем уверенно на ступеньках. Но, видимо, именно эта неуверенность и прельщала фотографов. Они выкрикивали команды и вились вокруг высоких красавиц, словно шмели вокруг роскошных цветов. Несколько странно смотрелись вечерние туалеты при ярком утреннем солнце. Казались неестественными, чопорными и несколько грубоватыми. Все-таки утро и вечер несовместимы даже в одежде.

Погруженный в эти размышления, Павел не сразу заметил, как одна из участниц застряла тонким каблуком в разошедшемся шве ступеньки, споткнулась, упала и по инерции покатилась вниз, пока не оказалась у ног графа. Он смотрел на нее сверху и соображал, что делать. Казалось, сейчас должна налететь целая ватага помощников, чтобы помочь бедной девушке. Однако съемки продолжались, лежавшая на ступеньках конкурсантка никого не интересовала. Даже в толпе зевак, кроме насмешек, он ничего не услышал.

Павел наклонился и помог девушке встать.

— Вы ушиблись? — спросил он.

В ответ она горько заплакала. Слезы градом катились по щекам. Она растирала их грязными руками с поломанными ногтями.

— Нужен врач? — добивался от нее Павел.

Вместо слов она отрицательно замотала головой и продолжила плакать с удвоенной силой. Теперь по лицу текла еще и косметика.

Как в каждом приличном фильме, граф достал из кармана летних брюк белый платок и протянул девушке.

— Кажется, вы отделались легким испугом? Стоять не больно?

Конкурсантка опять молча покачала головой.

— Как вас зовут? — спросил он, теряя терпение.

— Люба…

— Ну вот что, Люба. Хватит плакать. Сядьте на парапет и успокойтесь.

Она послушно сделала несколько шагов в сторону и села на нагретый солнцем гранит. Ее подружки в кольце фотографов и поклонников уже спустились вниз, и, кроме графа и случайных прохожих, на лестнице никого не осталось.

— Вы в какой гостинице остановились?

— В «Черном море», — наконец членораздельно ответила Люба.

— Прекрасно. Давайте я вас провожу. Вам следует переодеться.

— Я не могу идти…

— Что? Нога?

— Нет. Каблук! Я сломала каблук! Это мои единственные туфли! Все пропало… пропало.

Она вскочила и принялась рассматривать свое разорванное внизу платье. Черный полупрозрачный газ пошел стрелками, а нижняя юбка выглядела пыльным тряпьем. Было от чего расстроиться. Павел еще не указал ей на большую дырку под мышкой. Но и без этого девушка смотрела на уходящих подружек трагическими глазами.

— Люба, перестаньте. Наденете другие туфли, поменяете платье. Главное, голову не разбили, ноги-руки не поломали…

— Да что вы понимаете! — зло перебила она. — Это же вечерний наряд. Без него не допустят до участия в конкурсе. А значит, никто меня в круиз не возьмет! Все пропало… У меня нет другого вечернего платья. Нет других туфель на высоком каблуке. Нету… понимаете? Нету…

Павел наклонился, снял с ее ноги порванную туфлю, потрогал вырванный с мясом каблук и понял, что эту пару придется выбросить.

— Вы здесь одна?

Она кивнула.

— Но кто-то же о вас должен заботиться? Вы же не просто с улицы, а официально приглашены в круиз. Кто у вас там главный?

— Леонтович.

— Я его знаю. Прекрасный человек. Всегда поможет.

— Да что вы понимаете! — закричала на него Люба. — Если он всех начнет одевать-обувать, цирк получится. У нас каждый сам своими костюмами занимается. Комиссия утверждает, а потом твое дело. Никто ничего никому не даст.

— Странно. Мне казалось, все отлично организовано.

— Ах, что вы понимаете в конкурсах, — тоном бывалой конкурсантки осадила его Люба. — Это из зрительного зала да по телевизору кажется красиво. А на самом деле одна грязь…

Павел встал. Протянул девушке руку.

— Я вам помогу.

— Спасибо, — поблагодарила она и тут же вскрикнула, наступив на босую ногу.

После недолгих обследований граф убедился, что имеется вывих. Ничего не оставалось, как предложить донести ее на руках до задумчиво глядевшего в море Дюка.

Люба безропотно обхватила его за шею одной рукой, а в другой зажала ненавистную туфлю, и он легко поднял ее.

Когда Павел шел по знаменитой лестнице, как благородный рыцарь с дамой на руках, то почувствовал острую боль в собственной ноге, пораненной Лорой. Глаза сами нашли расположившееся неподалеку на площади кафе.

— Давай-ка доберемся до того кафе. Выпьем кофе.

Держась друг за друга, они медленно передвигались, прихрамывая каждый на свою больную ногу.

— Вы тоже покалеченный? — участливо спросила Люба.

— Пустяки, старая рана, — пошутил он.

— В перестрелке? — со знанием дела уточнила она.

— Скорее в рукопашной.

Они сели на белые железные стульчики и от удовольствия застонали. Официантка подошла сразу. Не из жгучего желания обслужить, а из любопытства, ей хотелось посмотреть на покалеченную участницу конкурса.

— Есть хочешь? — спросил Павел.

— Угу. Не успела позавтракать.

Граф заказал салат, сосиски, бутерброды, сок, а себе пиво.

Официантка, удовлетворив свое любопытство, отошла и сообщила буфетчице:

— Ничего себе. Шоб сказать — таки да — таки нет.

Пока Люба, невзирая на расстроенные чувства, уписывала продукцию одесского общепита, Павел потягивал разбавленное пиво и как бы невзначай поглядывал на нее. Официантка оказалась недалека от истины. Ничего особенного он в девушке не находил. Тысячи таких ходят по улицам, и никому в голову не приходит вывозить их в Средиземное море на международный конкурс.

Перед ним сидела молоденькая обычная провинциальная девчонка. С крашеными волосами, выщипанными бровями, слегка длинноватым носом и сильно подведенными глазами. Единственно привлекательным был по-детски приоткрытый рот и сочные, будто не целованные губы.

Почувствовав, что ее разглядывают, Люба застенчиво улыбнулась, показав ряд ровных, сверкающих эмалью зубов. Улыбка у нее действительно была хороша. Солнечная и искренняя. В целом такой и должна быть юная девушка, работающая где-нибудь в сфере обслуживания.

Пока он ее нес, то почувствовал невесомость стройного спортивного тела. Но без каблуков ей явно не хватало роста. Как же она умудрилась попасть на такой престижный конкурс?! Этот вопрос готов был сорваться с губ, но Павел решил, что это было бы слишком бестактно.

Люба наелась и снова погрустнела. Вытащила зеркальце и долго вытирала размазанную по лицу краску, опуская платочек в стакан с минеральной водой.

— Что дальше? — бодро спросил Павел.

— Дальше — финиш! Укладывать чемодан и отправляться домой. Без платья и туфель никто меня в круиз не возьмет. Леонтович предупреждал, чтобы все девчонки как зеницу ока берегли свой гардероб. Не сомневаюсь, ему уже донесли о моем падении. Он хоть мужик и хороший, но тоже валандаться не будет. Нет в жизни счастья! Вам спасибо. Посижу немного, а вы идите, чего со мной переживать. Вы ведь никак гостем поплывете?

Павел задумался. Мягкое, теплое весеннее утро, ровное, спокойное настроение, полное отсутствие каких-либо дел просто подталкивали его к романтическим поступкам. Как легко всего за несколько сотен долларов сделать из Золушки принцессу.

Он, не поднимаясь со стула, свистнул шоферу проезжавшей мимо старой «волги». Водитель резко затормозил, будто только и ждал, чтобы его одернули.

— Поехали?

— Куда?

— Кататься!

— Мне в гостиницу надо, — заупрямилась Люба. — Может, девки чем помогут.

— Не помогут.

— Откуда знаете?

— Сама рассказала. Вставай, подберем тебе вечерний наряд.

— Вы это что? Серьезно? — на ее глазах опять навернулись слезы.

Водитель «волги» высунулся в открытое окно и закричал:

— Эй, командир, ты по делу свистишь или по дефекту?

Павел взял обалдевшую девушку под руку и, прихрамывая, повел ее к машине. Она же от изумления забыла про вывих и семенила за ним.

— Где у вас тут магазин поприличнее? Чтобы и одежда, и обувь, — обратился он к водителю.

— У нас тут везде. Ладно, поехали на Розу Люксембург, там как раз такие одеваются.

Попетляв по улицам и не задавив ни одного из прохожих, гулявших, подобно индийским коровам, прямо по проезжей части, он остановил машину возле небольшого магазина, в витрине которого чего только не было.

Павел заметил, как загорелись глаза Любы.

— Давай вперед! — подзадорил ее и остался в машине расплачиваться с водителем.

— Дочка? — поинтересовался тот.

— Внучка! — неожиданно для себя выпалил Павел и вылез из машины.

Он впервые осознал, насколько эта девчушка моложе его. Почти на вечность. Надо было приехать в Одессу, чтобы заделаться папой. Воистину, чего только в Одессе не случается.

Из открытых дверей магазина появилась Люба.

От возбуждения румянец заиграл на всем ее маленьком личике. В глазах затаился испуг. Она боялась, что Павел разыграл ее.

— Послушайте, как вас, чего вы не идете?

Павел подошел к ней и серьезно сказал:

— Во-первых, давай договоримся, что зовут меня Павел. А во-вторых, обращайся ко мне на «ты», а то таксист решил, что я твой дедушка.

— Ладно, Паша, согласна. Мы идем покупать?

Павел рассмеялся. За ее недоверием скрывался напор. Осталось открыть маленький клапан.

— Я же сказал — штурмуй прилавки. Они твои!

Люба кивнула и нырнула в полумрак магазина, как в море. Но буквально через минуту вынырнула опять.

— Паша, тут очень дорого.

— Не обращай внимания, — с чувством собственного достоинства ответил он.

— Что? И вот это можно? — спросила она и потащила его внутрь.

Выбрала она что-то слишком уж блестящее и прозрачное. Даже при дневном свете зарябило в глазах. Со вкусом у девушки был полный прокол. А Павел терпеть не мог, когда женщина одевалась безвкусно. Сколько мучений доставляли ему иногда наряды Татьяны. Поэтому, бросив взгляд на все платья, которые предлагались, он круто развернулся.

— Поехали отсюда.

— Что? Дорого? — охнула Люба.

— Барахло какое-то, — махнул он рукой и обратился к продавщице: — У вас есть какой-нибудь итальянский магазин?

— На Дерибасовской, — надменно ответила та, оскорбленная его поведением.

Поймав очередного частника, они добрались до главной достопримечательности Одессы. По Дерибасовской, увы, несмотря на роднившую их хромоту, пришлось идти пешком. Но когда зашли в магазин, поняли, что не напрасно. На плечиках висели высококлассные вещи. Люба крутила по сторонам головой и ни на чем не могла остановить восторженных глаз.

Павел взял инициативу на себя. Он указал продавщице на бальное платье из шифона цвета индиго. Оно состояло как бы из двух предметов — пышной юбки, расширяющейся от бедра, и блузки, спереди почти закрытой, зато с огромным вырезом на спине. Особый шик придавали платью темно-зеленые вставки и спускающиеся волнами рукава с широкими манжетами.

Когда Любе подали в примерочную это платье, она не удержалась и побежала назад к Павлу.

— Паша, труба — семьсот баксов!

— Немного, — скривился он.

— Ну, ты даешь… — покачала она головой и снова исчезла за бархатной занавеской.

Он с интересом ждал ее появления. Такое платье могло сыграть с девчонкой плохую шутку — подчеркнуть ее плебейство. Но вышло наоборот.

Не только Павел, но и собравшиеся скучные продавщицы не смогли сдержать восторженных возгласов.

Люба крутилась во все стороны, забыв про рваные колготки и больную ногу. Она хотела заглянуть сразу во все зеркала. Еще немного — и упала бы от головокружения.

Павел обратился к продавщице:

— Подберите ей туфли. Желательно темно-серые. Но ни в коем случае не черные. И на высоком каблуке. — Продавщица помчалась в обувной отдел.

Люба подскочила к Павлу.

— А может, чего попроще? Все-таки семьсот баксов — круто. Вон, смотри, тоже неплохое, — она показала на куцее, с блестками, платье для посещения сельской пиццерии.

— Не утомляй и попроси, чтобы тебе позволили умыться.

К ним подошла продавщица с туфлями и коробочкой колготок.

— На новые колготки будем мерить?

Туфли попали в тон. Мышиный цвет с какой-то серебряной искоркой. Лучше бы, конечно, без нее. Но краше, как объяснила продавщица, в Одессе не найти. Зато каблук придал Любе стройность.

Она стояла и не могла оторвать глаз от зеркала.

— Будем упаковывать? — спросила продавщица.

— Нет, пусть едет так. А эти ее тряпки выбросьте, пожалуйста, — попросил Павел.

— Но я не смогу сейчас на таких каблуках! — взмолилась Люба.

— Да, да… — вспомнил Павел про вывих. — Подберите ей кроссовки.

— У нас нет спортивной обуви, но есть туфли на низком каблуке. Может, заодно и джинсовый костюм от Армани? Только получили.

Услышав совет продавщицы, Люба втянула голову в плечи, словно боялась, что сейчас уж точно получит по шее. Павел, глядя на нее, едва не расхохотался. И это несчастье собралось выигрывать европейский конкурс.

— Давайте Армани. И какую-нибудь коттоновую кофточку.

Когда Люба переоделась в черный, с блеклыми вставками джинсовый костюм, влезла в кожаные плетеные мокасины и выпятила грудь в облегавшей вишневой кофточке, Павел довольно отметил про себя, что девчонка-то — ничего. Еще бы хорошенько ее отмыть…

Они вышли из магазина под завистливые взгляды продавщиц. Люба болтала пакетом, в котором лежали ее сокровища — платье, туфли и колготки.

Дойдя до гостиницы «Красная», Павел вдруг уловил раздражающий запах котлет по-киевски и понял, что проголодался.

— Остается обмыть твои покупки, — предложил он Любе, рассматривающей свое отражение в стеклах витрин.

— Покупки твои. И я теперь твоя, — выпалила девчонка.

Павел чуть не поперхнулся.

— Вот этого не надо, — предупредил он. — А шампанское выпить можно.

Они вошли в почти пустой ресторан, и пузатый важный метрдотель проводил их за столик на двоих.

— Пить будем? — почему-то спросил он.

— Будем, — успокоил его Павел.

Любе не сиделось на месте. Она то и дело открывала пакет и вытаскивала кусок платья. Потом достала туфли и поставила их на стол, точно ребенок свои новые игрушки.

Подошедший официант сделал вид, что не заметил туфель среди обеденных приборов.

Павел заказал полный обед — закуски, борщ и заманившие его сюда котлеты по-киевски. Пить решили исключительно сухое шампанское. Люба призналась, что вообще не пьет. Разве что немного. Потому что потом ее очень тошнит.

Под звон хрустальных бокалов она сказала:

— Все произошло так быстро, что я не успела помучиться и пострадать. Как в сказке, раз — и готово. Я до сих пор в ауте. Будто все произошло не со мной. Вообще-то, если уж совсем честно, мне то старое платье совсем не нравилось. Да и туфли тоже. А о таких и мечтать не приходилось… — Затем подумала и добавила: — Хотя подарки мне, конечно, делали.

— Не сомневаюсь. Но надеюсь, что с этими обновами ты завоюешь корону! — поддержал ее Павел, в душе прекрасно понимая, что милой девочке ничего не светит, кроме веселого круиза и фантастической Греции. Но в ее годы и это неплохо. Кстати, о возрасте.

— А сколько тебе лет?

— Двадцать будет. Я из Ростова-на-Дону. Приготовься выслушать мою сложную историю…

— Может, не надо? Лучше поешь.

— А я есть и говорить могу одновременно. Ты должен обо мне все знать…

Она сделала небольшую паузу и принялась за салат из крабов. Павлу не хотелось выслушивать очередную банальную историю обманутой девушки. Но он настолько вжился в роль Санта-Клауса, что решил до конца быть добрым, щедрым и всепонимающим.

— Так, значит, обо мне. Ну, родители мои от меня отказались. Отец считает меня проституткой. А мать с ним не спорит, потому что боится остаться брошенной. Папаша мой — тиран. Короче, ничего мне про них уже год не известно. А в Ростов я приехала из Новочеркасска. Покрутилась по знакомым и подалась на областной конкурс красоты.

— И победила, — вставил граф.

— Держи карман шире. Там дурочек и на порог не пускали.

Она снова прервалась и, с шумом хлюпая, быстро съела борщ.

— Мне сразу втолковали, мол, иди ищи спонсора, который тебя заявит и взнос заплатит. Понял, как делается? У кого больше взнос, тот и красивше. Ах, как же я расстроилась… Вокруг девки все высокие, накрашенные. Смотрят свысока, чуть не пинками прогоняют. А рядом сидят всякие мужики и смеются. Вдруг один из них ткнул в меня пальцем и говорит, спорим — вот эта кошелка, то есть я, станет мисс «казачка». Все засмеялись. И я с ними. Только зря смеялись. Парень тот хоть и был маленько выпивший, а не простой… Ты сам-то чем занимаешься?

Павел слушал вполуха и не сразу сообразил, что вопрос адресован ему.

— Я? — он замешкался. Давно ему таких вопросов не задавали. — Я — бизнесмен.

Люба смерила его подозрительным взглядом.

— Понятно. Тогда, может, слышал о нем. Ваня-Нахичевань. В Ростове такой район есть. Он оттуда. Слышал?

— Нет.

— Ну и не услышишь. Его убили. Только это уже потом. А началось у нас с романа. Он мне деньги давал, квартиру снял, женщиной сделал. А про спор не забыл. Повел меня во всякие салоны, чтобы накрасили по правилам, и барахла всякого накупил. После этого привел меня на конкурс, да и заплатил взнос такой, что им и не снилось. Меня королевой в тот раз не выбрали, но приз симпатий дали. Конечно, если бы у меня было такое платье, как ты купил, куда бы они делись!

— Ничего, наверстаешь. Съешь котлету, пока не остыла.

Люба проглотила ее, почти не пережевывая. Запила шампанским и с жаром продолжила:

— Ваня-Нахичевань страшно на них обиделся. Пообещал, когда стану мисс Европа, дисквалифицировать все ихнее жюри. И надо же, один его московский кореш по зоне этот самый круиз и организовал. Они договорились, что Ваня едет вместе со мной. Я как супермодель, а он как спонсор. И вот я здесь.

— А Ваня? — не выдержал Павел.

— Застрелили дружка моего. Перед самым нашим отъездом. Прямо в голову.

Павел почувствовал какую-то тонюсенькую ниточку, ведущую к Маркелову. Поэтому сочувственно сказал:

— Бывает. Кто занимается криминалом, живет хорошо, но недолго. Судьба такая. А кто в круиз пригласил? Может, я его знаю? Леонтович?

— Ого, хватанул, — возмутилась Люба. — Леонтович — звезда. Нет. Бизнесмен. Кажется, Лавром зовут.

Павел решил дальше не расспрашивать девушку, чтобы не вызвать подозрений.

— Что ж, теперь я о тебе много знаю. Об остальном расскажешь на корабле. Давай-ка провожу тебя в гостиницу. И гляди, чтобы платье не стащили.

— Ну, ты даешь. Я его, дорогой Пашенька, под подушку положу.

Они вышли на улицу. Солнце исчезло. Серый день напомнил о переменчивом характере весны. Не спеша, все еще прихрамывая, дошли до «Черного моря». Люба хотела поцеловать Павла, но он неуклюже увернулся.

— Беги, а то Леонтович уволит!

— С такими-то шмотками? — гордо крикнула она и покрутила над головой своим бесценным пакетом.

Павел остановил машину и поехал в «Лондонскую». Он чувствовал себя на высоте положения. Как бывает приятно невзначай осчастливить человека, женщину, почти девочку. И всего-то навсего за какую-то тысячу. О деньгах Павел не беспокоился. Круиз, кроме поручения генерала Александрова, был привлекателен большой игрой, в которой Павлу равных не будет.

Он с улыбкой посмотрел в сторону Дюка и вспомнил, как нес на руках Любу. А что? В общем-то она довольно пикантная, уж не хуже остальных волчиц. Правда, конкурсов через пять такой же будет. Павел поймал себя на том, что думает о Любе, как о женщине, и с внутренним возмущением отверг эти мысли.

Время катилось к вечеру, а значит, к большому банкету в ресторане на крыше Морского вокзала. Интересно будет ему со стороны понаблюдать за Любой и сравнить ее с другими участницами. Ведь, смешно сказать, пока ни одна в его памяти не запечатлелась.

В номере его ждал «Николай-угодник». По его лицу было видно, что произошли какие-то неприятности.

Павел поморщился, такое хорошее настроение не хотелось ничем омрачать.

— Что случилось? — спросил он без энтузиазма.

— Я не еду с вами…

— Как это? — возмутился граф. — Мне Александров слово дал, что ты на время операции будешь постоянно при мне.

Николай был очень серьезен и поэтому совсем немногословен.

— Отзывают.

— Кто?

— Непосредственный начальник. Полковник Тихонов. Пришла шифрограмма за его подписью.

Павел взорвался. Он до глубины души не любил всяких служак и терпеть не мог, когда они вмешивались в тонко задуманные планы.

— Дай-ка его телефон, я ему звякну.

— Не положено. Павел, пойми, я не дам, — Николай уважал графа. Понимал, что он птица высокого полета, но приказ непосредственного начальника для него был превыше всего.

— Хорошо, — не мог успокоиться Павел. — Тогда я немедленно дозвонюсь до Александрова.

— Твое дело. Я пока вещи соберу, — сказал Николай, как о чем-то окончательно решенном, и вышел.

Павел принялся набирать номер Александрова. Но в кабинете генерала, несмотря на рабочее время, никто не отвечал. Ни помощник, ни секретарь. Он позвонил по прямому. Тоже молчание.

От возбуждения Павел не находил себе места. Он судорожно вспоминал дачный телефон Виктора Андреевича и, надо же, вспомнил!

На даче неожиданно трубку снял сам генерал.

— Виктор Андреевич, это Нессельроде. В чем дело? Почему меняются планы?

— Не кричи, — прозвучал знакомый спокойный голос. — Здесь свои игры. Я вчера подал в отставку…

— Как?

— Так получилось. Сегодня отставку приняли. Я освобождаю тебя от своей просьбы. Приказывать тебе не могу. А в остальном руководствуйся своей совестью.

Павел положил трубку. Ситуация перевернулась на сто восемьдесят градусов. Единственный человек, помогавший ему все эти годы, не у дел. А значит, и сам Павел остался без последнего прикрытия. Он получил свободу и имеет полное моральное право не ехать в этот разудалый круиз. Теперь сам вправе решать.

В номер вошел Николай. Павел посмотрел на него и кисло улыбнулся:

— Ты прав, тебе надо возвращаться.

— Я палку оставлю тебе. На всякий случай, — непривычно растроганно произнес охранник. — Держись, граф. Ты умеешь.

Они обнялись напоследок.

— Выпить не предлагаю, — сказал Павел.

— Сам знаешь, не пью.

— А я выпью. Скверный сегодня у меня день. Такого человека из обоймы выбили…

Николай ушел, а Павел подошел к бару, налил себе водки и молча выпил. Желание идти на прощальный банкет у него пропало. Он слишком любил Виктора Андреевича. Ценил его как специалиста и как товарища. Ведь именно он из сопливого прокопьевского пацана создал графа Нессельроде. Все это время, даже подолгу не контактируя с Александровым, Павел знал, что есть человек, несущий ответственность за придуманную жизнь, которой Павел столь долго жил. Теперь чужая судьба никогда не существовавшего графа стала его реальной судьбой. В голове дятлом стучала мысль: коль пошел такой расклад, нужно как можно скорее возвращаться в Баден-Баден, продавать виллу, закрывать счета и «ложиться на дно».

Весь оставшийся вечер Павел провел в одиночестве. Пил и размышлял. Уйти проще простого. Но сейчас, когда он уже почти не сомневается, что на корабле в один тугой узел завязаны интересы многих мафиозных структур, отступиться — значит сдаться. Ведь он единственный, кто принят в компанию Маркелова на правах чуть ли не его друга. Другой такой возможности ни у него, ни у тех, кто отправил в отставку генерала, не представится.

У Павла снова появился повод обидеться на бывших коллег и уже никогда не выходить с ними ни на какие контакты. Но в таком случае и зимнее покушение на себя он должен проглотить как неотомщенное оскорбление?

Павел подошел к окну. Внизу на фоне темного моря яркими огнями светился куб Морского вокзала. Там сейчас вовсю оттягивались новые хозяева жизни, позволившие и ему присутствовать на их празднике. Павел зло задернул штору. Прошелся, прихрамывая, по номеру. Взял в руки палку, вытащил из нее клинок, несколько раз рубанул со свистом воздух и сказал вслух сам себе:

— Давай, граф, попробуем, пока рука еще тверда.

Глава тринадцатая

Апостолос Ликидис в белом чесучовом костюме стоял в капитанской рубке, широко расставив ноги, и мурлыкал под нос популярную греческую песенку. Рядом его ближайший друг, капитан Димитрис Папас, командовал выходом судна из акватории одесского порта. Он приказал дать прощальный гудок, когда миновали маяк. На берегу военный оркестр играл сиртаки.

— Богом, Папас! — Апостолос поднял правую руку и щелкнул пальцами. — Так держать! Курс на Пирей! Пойду промочу горло. А то вчерашний банкет застрял, как рыбья кость.

Он спустился на верхнюю палубу, где уже понемногу осваивались пассажиры и гости круиза. К нему тут же подошел озабоченный Янис.

— Адмирал, надо поговорить.

Апостолос по его лицу понял, что произошло нечто непредвиденное. Кивнул и молча направился в кают-компанию. Янис последовал за ним. Они вошли в просторное помещение, и дежуривший там матрос плотно закрыл за ними дверь.

В самой кают-компании за незаметной дверью существовала еще одна маленькая каюта, входить куда имел право только сам Апостолос. В ней находилось два дивана и посредине стол. Апостолос по-хозяйски плюхнулся на один из них и жестом дал понять, что готов выслушать своего помощника.

Янис перевел дыхание и почти спокойно сообщил:

— Мне передали через верных людей, что на борту судна находится тот самый Воркута, который присылал людей к Маркелову. Полагаю, он здесь не один.

Апостолос никак не отреагировал. Только принялся усиленно покусывать нижнюю губу. Через несколько минут все же спросил:

— В таком случае какого черта ты столько времени делал в России?

Янис надулся от обиды.

— Кроме поисков Воркуты я контролировал строительство могильника под зверофермой.

— Что-нибудь известно о планах этого бандита?

— Нет.

Апостолос зыркнул на него бешеным взглядом. Ударил обеими руками по столу и не терпящим возражений голосом приказал:

— Так выясни! Только не вздумай выбрасывать его за борт.

— Его еще необходимо найти…

— Вот и занимайся этим до Пирея. А там постарайся устроить пьяную драку. Во всяком случае, назад мы вернемся либо без него, либо без тебя. И не произноси при мне это идиотское русское слово — Воркута!

Апостолос встал и, не взглянув на Яниса, быстро вышел из каюты. Матрос вытянулся перед ним по стойке «смирно». Но он не заметил его.

На средней палубе Апостолос попал в дружное кольцо журналистов. Они все, как один, мечтали взять у него интервью в его собственных апартаментах на судне.

— С этим — к моей жене, Пии Ликидис, — резко ответил он и стал подниматься вверх по трапу. На нем нос к носу встретился с Маркеловым и Лавром.

— А мы решили навестить тебя. Еще немного, и вокруг нас будет только море! — радостно сообщил Маркелов.

— Считаете, что в море мы можем чувствовать себя в полной безопасности? — серьезно спросил Апостолос.

— Абсолютно. Доверься моей охране.

Апостолос внимательно посмотрел на Маркелова. Взял его за плечо и подтолкнул вперед. Вслед за Апостолосом они вновь вошли в кают-компанию.

— Гостям — виски, а мне «Узо», — распорядился он.

Матрос подскочил к бару и молниеносно налил в стаканы напитки.

Апостолос жестом отправил его за дверь. Убедившись, что они остались одни, он все так же серьезно спросил:

— Вы оба уверены, что на корабле нет посторонних?

Маркелов вопросительно посмотрел на Лавра и перевел вопрос.

Лавр развел руками:

— А как же… Каждого проверяли до ногтей. Ни одного агента спецслужб. Разве что ихние.

Это замечание Маркелов переводить не стал. Но со своей стороны поинтересовался, почему Апостолос вдруг так разнервничался и именно сейчас, когда они уже вышли в море, задает этот вопрос.

Тот взял себя в руки, отхлебнул «Узо» и покрутил стаканом.

— О, это просто. Теперь, когда никто никуда уже не денется, необходимо еще раз основательно проверить каждого. Всех подозрительных придется оставить в Пирее. Хоть это и чревато неприятностями.

— У вас есть какие-нибудь конкретные сведения? — напрягся Маркелов.

— Если они будут, я поделюсь с вами информацией. Кстати, вам что-нибудь говорит кличка Воркута?

Маркелов вновь взглянул на Лавра. Тот понял, о чем речь, и презрительно усмехнулся.

— Лавр уверен, что Воркута мертв.

— Хотелось бы и мне поверить в это. Ладно, сегодня не день для подобных разговоров, пора навестить наших дам. Пусть они берут в руки руководство круизом. Не будем им мешать. Побережем силы для дальнейших мероприятий. Кстати, как себя чувствует граф Нессельроде? Я его не видел на вчерашнем банкете.

Маркелов хитро подмигнул Апостолосу.

— По моим сведениям, он уже принялся бороздить наших конкурсанток. Граф времени зря не теряет.

Апостолос громко и раскатисто рассмеялся. Ему нравилось, когда мужчины вели себя активно. Тем более что присутствие на борту Пии существенно ограничило его возможности, подогрев интерес к чужим победам.

— Это какую же он отхватил? Уж не испанку ли?

— Нашу.

— О, да он еще и патриот! Вот что значит настоящий русский граф!

Они допили остатки спиртного и вышли из кают-компании. Нельзя сказать, что Апостолос успокоился, но в его правилах существовал один неписаный закон, которым он руководствовался всю жизнь, — никогда не следует напрягать ситуацию. Она должна сама вызреть. Раз уж так случилось, лучше обходиться без суеты.

В его апартаментах были гости. Вернее, гостья — Татьяна. После нескольких банкетов они так сдружились с Пией, что оставалось только ждать начала первого скандала.

— Адмирал! Ваша жена волшебница! Благодаря ей я скоро буду знать французский почти как русский! — воскликнула Татьяна.

Апостолос поцеловал протянутую руку и уселся на пуфик напротив женщин.

Пия выглядела прекрасно. Она находилась постоянно подшофе, но не перебирала лишку. Присутствие знаменитой русской артистки компенсировало недостаток внимания со стороны мужа. К тому же Пия по достоинству оценила поступок Апостолоса. Честно говоря, она и не надеялась, что он бросит эту нью-йоркскую проститутку Антигони. Но, видно, дела его не позволяют больше закатывать публичные скандалы и шокировать общество своими любовными похождениями. Во всяком случае, все время, пока они были в России, Апостолос был с Пией предельно корректен. Этого ей было достаточно. Тем паче, что мысли ее частенько возвращались к графу Нессельроде. Она элегантно старалась вытянуть из Татьяны всю возможную информацию о ее бывшем любовнике.

До прихода Апостолоса дамы как раз обсасывали эту тему. Татьяна, обожающая интриги, сразу же поставила своей целью уложить Пию и Павла в одну постель. Но его отсутствие на вчерашнем банкете и слух о том, что он по Одессе носил на руках одну из конкурсанток, очень взволновали новых подружек. Как только Одесса скрылась из виду, Пия позвонила Татьяне и попросила ее зайти. Следовало незамедлительно проанализировать создавшуюся ситуацию.

Приход Апостолоса был некстати. Он это и сам понял. К тому же не ощущал потребности вести светские беседы. Поэтому заявил, что идет принимать ванну.

Не успел он выйти, как Пия достала бутылку виски и предложила Татьяне. Та в знак согласия подмигнула ей.

— А какой напиток ты любишь больше всего? — попыталась выяснить Пия.

— Любовный, — протяжно и глубоко ответила подружка. — А за неимением его пью все, что принимает организм.

Они по-воровски поглядели на дверь, которую прикрыл за собой Апостолос, и с удовольствием выпили.

…Павел обживал свою небольшую, но уютную каюту. Вполне широкое окно выходило на среднюю палубу и корму. Из него приятно было смотреть на белый шлейф пенистой воды, бурлящей за кораблем. Рядом с окном стоял изящный письменный стол. На нем лежали рекламные проспекты и бумаги со всяческой информацией. К нему было придвинуто алюминиевое крутящееся кресло.

Далее, с одной стороны каюты была двуспальная кровать, легко убирающаяся в стенку, а у другой — бар-торшер в окружении двух мягких низких кресел. Распаковав свои чемоданы, граф разложил и развесил вещи в многочисленных отделениях встроенного шкафа. После чего отправился принимать душ.

Сквозь шум воды услышал стук в дверь. Накинул прилагаемый к полотенцам синий махровый халат с капюшоном и, оставляя мокрые следы на бежевом ковровом покрытии, подошел к двери.

— Что случилось?

— Это я, Люба.

Павел приоткрыл дверь и высунул голову.

— Никак, пионеры пришли поприветствовать ветерана?

— Решила узнать, не заболели ли. Вчера весь вечер вас искала. Платье произвело фурор. Даже Леонтович заметил. Войти-то можно?

— Я вроде душ принимаю…

— А я думала, клизму ставите.

— Мы же договорились на «ты», или хамишь исключительно в вежливой форме?

— А чего такого я сказала?

— Ладно, входи.

Люба была одета в джинсовый костюм, купленный Павлом. Она осмотрелась и, оценив обстановку, призналась:

— Твоя каюта получше нашей будет.

— Так мне и лет побольше. Садись, хочешь выпить?

— Не пью же я.

— Извини, забыл.

— Вот так сразу и забыл? — расстроилась Люба.

Павел смутился. Он еще не выработал манеру поведения с новой знакомой. Вчера, когда разыгрывал из себя Санта-Клауса, чувствовал прилив почти отеческих чувств. Но сегодня, стоя босиком в мокром халате, смешно корчить из себя почтенного старца.

— Извини. Что-то же я должен предложить, раз ты пришла.

— Предложи мне лучше принять душ. А то я живу с девочкой, она вчера так набухалась, что сегодня сидит в обнимку с унитазом.

— Пожалуйста, иди.

Люба без всякого стеснения сбросила куртку, майку, сняла джинсы и, оставшись в белом кружевном белье, отправилась в туалетную комнату. Павел подобрал брошенные ею вещи, положил на кресло и в некоторой растерянности задернул шторки окна. Он открыл бар. Там стоял гостевой набор — бутылка коньяка «Метакса», «Узо», белое греческое вино «Рицина» и несколько банок пива. Внизу лежали бутылочки кока-колы и минералки.

Павел открыл банку пива, сел в кресло и принялся ждать неизвестно чего. Заниматься сексом с этой девчонкой у него не было никакого желания. Вернее, даже не желания, а интереса. К тому же недавний опыт с прыгуньей в высоту не способствовал желанию рисковать. Пожилой врач, лечивший его, спокойно и убедительно объяснил, что в России каждая вторая девушка чем-нибудь больна. А в большинстве вендиспансеров нет даже примитивных реактивов. Так что мазок красят синькой. После таких анализов лучше обходить девушек десятой дорогой. На вопрос Павла, а как же быть? — он ответил философски: либо занимайтесь этим в водолазном костюме, либо приходите ко мне лечиться до тех пор, пока сам не отпадет по дороге.

После столь радушного напутствия сексуальные позывы графа как-то поутихли. Он все чаще повторял себе: «Ничего, мы свое взяли, а быть здоровым намного приятнее, чем затраханным». И снова мысли возвращались к Татьяне. Почему она ничего не боится? Ведь по пьянке готова с кем попало. Вот уж истинно тот случай, когда «зараза к заразе не пристает».

Павел открыл вторую банку пива с твердым намерением не поддаваться мимолетным желаниям.

Люба, как он и предполагал, вышла из душа, лишь обернув узкие бедра маленьким полотенцем. Большое было замотано на голове. Она с претензией посмотрела на графа и капризно спросила:

— Ты еще не расстелил постель?

— Извини, не понял…

— Ну ты даешь! — Она уселась в кресло, закинула ногу на ногу и попросила воды.

Павел поухаживал за ней.

— Так что у нас с сексом? — напирала Люба.

— У вас — не знаю, а я не готов.

— Это как это? — искренне удивилась девушка. — Вот так блюмарин!

— Что? — не понял Павел.

— Слово такое нерусское. Правда, не знаю, что оно обозначает. Но, наверное, вот это самое… — она изобразила рукой висящий член.

Павел с ужасом почувствовал, как возбуждается его плоть. Совсем некстати. Поэтому строго сказал:

— Люба. Мне это твое провинциальное стремление отблагодарить за вчерашние покупки ни к чему. У нас впереди много времени, глядишь, когда-нибудь и захочется быть вместе. Но без всяких меркантильных причин. Одевайся, и пойдем осмотрим корабль. Ты ведь первый раз в круизе?

— Я первый раз встречаюсь с таким дураком! — обиделась Люба, полезла в карман куртки, достала сигареты «Салем» и закурила. — Ты, конечно, считаешь меня проституткой. Может, даже боишься чего-нибудь поймать на мне… так знай. Кроме Вани у меня никого не было. Нет, вру, были всякие желторотые, но они не в счет. Ваня меня сразу предупредил: «Ростов — город грязный, спутаешься с кем-нибудь, проверять не буду, удавлю и в Дон».

— А кто его убил? — стараясь не показать интереса, спросил Павел.

— Тебе-то зачем?

— Любопытно.

— Любопытно следователю. Кто-то очень не хотел, чтобы мой Ванечка плыл на этом пароходе.

— Кто?

Люба смерила его настороженным взглядом, встала, сгребла свои вещи и направилась в туалетную комнату, на ходу съязвив:

— Не боишься, что вся мужская сила в бабское любопытство уйдет?

Павел понял, что девчонка не так проста, как кажется. К тому же в обнаженном виде намного привлекательнее. То, что недодала природа, с лихвой компенсировалось молодостью. Он торопливо оделся, чтобы не заниматься этим в присутствии Любы.

Она вышла из туалета и уставилась на него. На Павле был элегантный белый двубортный костюм с узкими лацканами и бронзовыми пуговицами, делавшими его похожим на капитана.

— А правда, что ты — граф? — спросила она.

— Да. Граф Нессельроде.

— И вилла у тебя есть?

— Есть.

— И жена?

— Жены нет.

— Здесь или там?

— Нигде.

— Тогда ты от меня никуда не денешься, — твердо заключила Люба.

Павел укоризненно покачал головой, и они вышли из каюты.

Народу вокруг было множество. Создавалось такое впечатление, что Маркелов забрал в круиз всю московскую тусовку. Каждый важно прогуливался и мерил встречающихся надменно-снисходительным взглядом.

— Ой, гляди, Полина! — восторженно прошептала Люба.

— Куда глядеть-то?

— Да вот же идет с парнем.

— Первый раз вижу, — признался Павел.

— Ну, ну… ты же граф, — почему-то обиделась Люба.

Они спустились на лифте вниз в один из многочисленных баров, называвшийся «Пантеон».

Там за столиком в полном одиночестве сидел Леонтович. Он был явно на кого-то зол. Его висящие до подбородка усы недовольно шевелились. Перед ним стоял стакан сока и блюдце с орешками. Увидев Любу, он побагровел.

— Почему не на растяжке! Я вас должен по барам отлавливать!

Павел не успел замолвить за спутницу словечка, как она молниеносно испарилась. Он подошел к Леониду.

— Больно ты зол.

— А… — неожиданно улыбнулся тот. — Им один раз улыбнись, они тут же бегут подмываться. Как мне надоели эти круизы… Выпей, граф, мне нельзя. Репетиция. Только вот никак не начнется. Каждый раз утверждаем график: с такого часа — эстрадники, с такого — мы. И ни разу никогда ничего не получалось. То, понимаешь, они с перепоя ноту до взять не могут, то моих по каютам полдня ищу. Вот сейчас мое время. А влезла Полина.

— Мне ее показали на палубе, — проинформировал граф.

— Она и не будет репетировать. Ее аппаратуру монтируют. Чего репетировать, если петь все равно нечем… Выпей, граф, давно мы с тобой не виделись.

Павел уважил шоумена и заказал пиво.

— Что там с тобой стряслось после нашей последней встречи? Слышал, чуть не убили?

— Было дело. Обошлось.

— Я тогда тебя искал. Но телефон не отвечал. Решил, что ты смотался в Баден-Баден. Есть у меня к тебе одно конфиденциальное сообщение. Возможно, оно никакого отношения к тебе не имеет, но что-то меня настораживает.

Леонтович поднял голову и посмотрел по сторонам своими грустными в обрамлении пышных светлых ресниц глазами.

Народ толкался у стойки, и никто на них демонстративно не обращал внимания, хотя, конечно, все сразу же узнали шоумена.

Павел пригнулся, чтобы лучше слышать.

— В тот раз я и не собирался играть. Я вообще играю от случая к случаю. В основном в сауне. А тогда мне сделали официальное приглашение на круиз, пошли на все мои условия…

Леонтович вновь покрутил головой, кому-то помахал рукой, кому-то кивнул.

— Потом, потом, я занят, — бросил он одному из знакомых и вернулся к разговору с Павлом. — Так вот. Никогда раньше у меня никаких дел с Лавром не было. Я слышал, что он какой-то там крутой, со связями в уголовном мире, но меня эти вещи мало интересуют. А тут он отвел меня в сторону и попросил составить тебе компанию…

Леонтович замолк. Видно было, что в нем боролось желание поделиться своими подозрениями с привычкой не вникать в чужие проблемы и не брать на себя их груз. Но неприязнь к Лавру сыграла свою роль. Видать, тот очень достал Леонтовича. Поэтому, грустно вздохнув, шоумен продолжил:

— Короче, он предложил сыграть с тобой в карты. Я, разумеется, отказался. Сказал, что не располагаю лишними деньгами. Он дал мне десять тысяч и убедил, что тебя надо втянуть в круиз. Зачем я тогда согласился? До сих пор не понимаю. Какую цель преследовал Лавр, тоже непонятно. Потом, уже зная расклад, я остановился на одной версии. Помнишь, ты еще спросил меня, не сплю ли я с Татьяной. Тогда ты был влюблен и ревнив. Впрочем, не знаю, как сейчас…

Он осекся и внимательно посмотрел на Павла.

Тот нарочито небрежно кивнул головой:

— Проехали. Осталось в прошлом.

— Как знаешь, — не поверил ему Леонтович, но продолжил: — Татьяна в тот вечер была с Маркеловым. Не то чтобы рядом. Но у них уже там все наладилось. А тут появился ты и давай к ней приставать. Скорее всего, меня попросили сыграть, чтобы отвлечь тебя от нее. Хотя десять штук для такого пустяка — многовато.

Павел задумчиво отхлебнул пива. Теперь ему стало ясно, почему Леонтович так легко проигрывал. Его просто заманивали. Кто-то создавал версию убийства из-за крупного выигрыша.

— А ты помнишь парня, который наблюдал за нашей игрой?

Шоумен отрицательно покачал головой.

— Он-то потом и повез меня убивать.

— Так тебя все-таки хотели убить? — прошептал Леонтович.

— И даже убивали, — усмехнулся Павел.

В глазах Леонтовича промелькнула настороженность.

— Пожалуй, они хотели просто отвлечь тебя. Но в любом случае, это тебе информация для размышлений. Единственная просьба, сам понимаешь, рассказанное остается между нами. Я не боюсь всяких там Лавров и Маркеловых. Я слишком знаменит, чтобы на меня наезжать, но участвовать в подобных разборках мне претит.

Павел широко улыбнулся и с самым беззаботным выражением лица согласился с шоуменом.

— Скорее всего, твоя версия точна. В то время я вел себя не лучшим образом. Приставал к Татьяне, преследовал ее, надеялся вернуть. Возможно, эти десять тысяч были чем-то вроде отступного. Только я тогда этого жеста не понял. А сейчас, выслушав тебя, прихожу к такому же мнению.

Напряжение слетело с физиономии шоумена. Он довольно улыбнулся и посоветовал:

— Забудь об этом. Девчонку мою ты уже подснял. Говорят, даже одел с ног до головы… Видел, видел костюмчик. Только не проси никаких призов. Все давно расписано. Да ей, в общем-то, и на первый ряд рассчитывать бесполезно. Есть экземпляры хай-класс. Но я тебя понимаю. Мне самому эти задницы-передницы вот где сидят.

Павел уже не радовался своему вчерашнему широкому жесту. Молва быстренько без него его женила. Оправдываться — значит вызывать понимающие улыбочки и насмешки. Так одной любовницей у него стало больше.

Леонтович встал, ссыпал оставшиеся орешки в ладонь и грустно признался:

— Лучше, граф, еще десять тысяч тебе проиграть, чем сейчас объясняться с этими мартышками, не понимающими обычного человеческого языка.

Он медленно пошел мимо столиков, вяло пожимая приветливо тянущиеся к нему руки.

Павел погрузился в глубокую задумчивость. Слишком серьезна была полученная информация. Как будто кто-то нарочно подбрасывал ему мысли о причастности Маркелова. Но для чего Маркелову убивать Павла? Неужели из-за Татьяны?

Бармен высоким голосом, перекрывавшим шум посетителей, крикнул по-английски:

— Мистера Нессельроде ждет в баре «Сафо» дама.

Павел подошел к нему.

— О, мистер, вам следует подняться на правом лифте вверх. И по коридору направо. Верхняя палуба.

Павел не удивился, когда вошел в небольшой уютный бар с кожаными диванами и мягким светом настольных ламп. Он увидел Татьяну. Подсознательно граф постоянно находился в ожидании, готовый в любую минуту броситься на ее зов. Он не собирался ни в чем ее упрекать, ревновать или просить. Только обнять и почувствовать ее запах.

Она сидела раскинувшись на диване в широкой, разложенной веером малиновой юбке и в белом корсете. Покатые белоснежные плечи были развернуты к спинке дивана. Голова с забранными наверх и зашпиленными розовым бантом волосами слегка склонялась набок. Лицо выражало задумчивость и покорность. Синие, глубоко посаженные глаза томно и влажно косили в сторону входа.

Павел на секунду замер, не в силах пережить охвативший его восторг. Он не знал, зачем она его позвала, но возможность наконец-то побыть с ней вдвоем наполнила душу юношеским восторгом.

Возле ее ног лежал случайно оброненный малиновый пиджак. Павел подошел, нагнулся, чтобы его поднять, и ощутил на своей голове легкое прикосновение ее руки. Не поднимаясь с колена, он вскинул голову и поцеловал приласкавшую его ладонь.

Татьяна засмеялась тихим, провоцирующим смехом. Павел дотронулся до ее скрещенных ног и принялся целовать колени. Она волевым жестом заставила его подняться.

— Граф, довольно. Вокруг люди. Сядь напротив, а то помнешь мне юбку.

Павел беспрекословно подчинился. Он смотрел на нее горящими глазами и не мог произнести ни слова. Недавние презрение, обиды, проклятия исчезли, испарились под ее ласковым извиняющимся взглядом.

— Я так давно не видела тебя вблизи…

— Я тоже, — как в угаре ответил он.

— Все еще дуешься на меня?

— Просто не верю, что наши отношения закончились, — признался откровенно граф.

— Глупый, зачем я тебе нужна? Старая, больная женщина. Маркелов и тот скоро прогонит, — печально, на коротком прерывающемся дыхании произнесла она.

Павлу стало бесконечно жаль ее. Он не мог видеть ее страдания. Татьяна поднесла руки к глазам и тут же взмахнула ими, словно вытерла накатившиеся слезы. После этого улыбнулась одной из своих очаровательных улыбок.

— К черту! Не будем о грустном! Все только и говорят о твоем романе с молоденькой конкурсанткой.

Так вот почему она его позвала! В ней заговорила ревность. Значит, не все потеряно. Ей не хочется его отпускать. Себе, как всякая эгоистка, Татьяна позволяет все, но от других упрямо требует соблюдения добровольно взятых моральных обязательств по отношению к ней.

Павел виновато улыбнулся и хотел уже объяснить случившееся с ним и этой девчонкой, но Татьяна повелительным жестом остановила его.

— Никаких оправданий. Все мужчины таковы. Ты не исключение.

Павел готов был броситься на колени и с жаром доказывать, что никогда никакая девчонка не сможет сравниться с ней. Татьяна снивелировала его порыв просьбой принести что-нибудь выпить.

Он с трудом поднялся, почувствовав, как на нервной почве разболелась нога, и, прихрамывая, пошел к стойке бара. Когда он вернулся с бокалом шампанского и пивом, Татьяна заметила:

— Зря ходишь без палки. Она придает тебе романтический шарм. Хотя увиваться за юными особами лучше без нее. Как тебе не стыдно, граф. В то время, когда в тебя по уши влюблена серьезная, благородная, красивая, понимающая толк в любви женщина, ты просто плюешь на ее чувства, издеваешься над ее желаниями…

Павел не поверил своим ушам. Он не предполагал, что Татьяна способна на подобные признания. И буквально опешил.

— А между тем, граф, ничто так не возвышает мужчину, как чувство зрелой женщины.

Павел торжествовал. «Неужели она возвращается к нему? Сейчас, здесь, на корабле?» — промелькнуло у него в голове. Оказывается, вся эта интрижка с Маркеловым была нужна лишь для того, чтобы стать президентом круиза и вернуться к нему, Павлу. Он с обожанием посмотрел на Татьяну. И в глубине души успел пожалеть Илью Сергеевича.

На губах Татьяны блуждала порочная улыбка. Ложбинка над губой покрылась испариной. Она снова превратилась в ту же манящую страстную любовницу, от которой он был без ума.

Павел решил без всяких слов взять ее за руку и немедленно отвести в свою каюту. И пусть Маркелов носится в поисках по всему кораблю. Из каюты Павел выпустит ее не скоро…

Татьяна протянула руку и широкой ладонью провела по его лицу.

— Таким ты мне нравишься гораздо больше. И не смей заглядываться на давалок Леонтовича. Ты достоин другой женщины… — Она устремила напряженный взор мимо Павла на вход в бар и с облегчением воскликнула: — А вот и она!

Павел невольно оглянулся и увидел входящую Пию, жену Апостолоса.

— Хеллоу! — смущенно улыбнулась она.

Павел встал, поприветствовал ее и предложил сесть рядом с собой, так как противоположный диван почти весь был занят юбкой Татьяны.

— Что будете пить? — стремясь скрыть досаду за маской учтивости, спросил он.

Пия растерянно посмотрела на Татьяну. Та протяжно ответила:

— Разумеется, шампанское.

Павел отошел к бару. А Татьяна зашептала по-французски:

— Я провела с ним беседу. Он и не собирается крутить роман с этой девчонкой…

— Боже, Таня, так неудобно… — Пия смутилась еще сильнее.

— Глупости, он сам мечтает о серьезных отношениях со зрелой, красивой женщиной. Предоставь мне доиграть все до конца. Ты появилась, что называется, на реплику.

Павел, ожидая, пока бармен откроет бутылку французского шампанского, соображал, как бы побыстрее отвязаться от этой греческой дамы и увести Татьяну. При этом злился на то, что слишком неуверенно вел себя. После первых же слов следовало хватать ее и тащить в каюту. А там уж им никто не сумел бы помешать. Но вся сложность заключалась в том, что Татьяна при желании запросто парализовала его волю. Он становился нерешительным и послушным.

Когда Павел вернулся с шампанским, женщины таинственно молчали. Испытывая некоторую неловкость, он предложил выпить за очарование и элегантность Пии, которые присущи исключительно женщинам, способным на высокие чувства.

— Вот видишь… — кивнула Татьяна новой подружке и выпила.

Пия покраснела и ответила Павлу странным взглядом.

Павел поставил бокал на стол и стал прикидывать, как бы побыстрее отделаться от жены Апостолоса.

— Адмирал, очевидно, страшно занят, — начала разговор Татьяна.

— Да. К сожалению, я привыкла к этому. Уже много лет мы живем странной параллельной жизнью. Он когда-то был страстно в меня влюблен. Но его всегда бесило то, что я единственная дочь очень богатого и уважаемого человека в Греции. Вместо того, чтобы заботиться о наших чувствах, он с головой ринулся в бизнес, мечтая о большем богатстве, чем имел мой отец. Его постоянная работа отдалила нас и сделала, по сути, чужими людьми. Я привыкла к одиночеству, и душа моя пуста.

— Но, но… — воспротивилась Татьяна. — К чему эти упадочные настроения? Всегда найдется мужчина, способный войти в душу женщины, как красавец-фрегат в одинокую бухту, ища убежище от бесконечных штормов.

— Такие мужчины чаще всего появляются в голливудских слащавых фильмах, — вздохнула Пия.

— Ничего подобного! Я знаю таких немало! — энергично запротестовала Татьяна. — Перед тобой именно такой мужчина!

И тут же обратилась к Павлу:

— Граф, будьте решительнее, ваше счастье находится рядом с вами!

Это был удар, равносильный апперкоту тяжеловеса. Павел аж покачнулся и растерянно посмотрел на Татьяну. Она, понизив голос, добавила по-русски:

— Дурак, я же тебе укладываю в постель не какую-нибудь шлюху, а жену миллионера.

Он отказывался верить услышанному и переспросил:

— Но ведь ты сама позвала меня…

— А как же! Разве я могла допустить, чтобы ты связывался с этими девками! После меня у тебя должны быть женщины только из высшего света. Лучшего варианта на всем корабле не найти. Котик, не упрямься.

Павел ничего не ответил. А Пия попросила Татьяну объяснить ей, о чем они говорят.

— Не беспокойся, дорогая, граф потрясен твоей благосклонностью. Он и не смел рассчитывать…

— Да, да… — мрачно подтвердил Павел.

— О, вы и по-французски говорите? — покраснев до корней своих платиновых волос, охнула Пия.

— Тем лучше! — вставила Татьяна. — К чему долгие реверансы. Взгляните вокруг, море, солнце, чайки! А совсем скоро на наш корабль опустится бархатная ночь. И очень глупо в этих райских условиях не отдавать себя во власть самых романтических чувств!

Павел вдруг понял, что еще чуть-чуть, и он не удержится, ударит наотмашь Татьяну.

Должно быть, она заметила в его глазах вспыхнувшую ненависть. Сама налила себе и Пии шампанское и быстро затараторила:

— В Москве граф произвел настоящий фурор среди московских красавиц. Но, как ни мечтали его окрутить, остался свободным и независимым. Поверь мне, сама судьба готовила вашу встречу. Я всего лишь легкой рукой решила подтолкнуть вас и предлагаю выпить за любовь!

Пия подняла фужер и уставилась на Павла. Тот застывшим, оловянным взглядом смотрел на Татьяну. Как ему хотелось плеснуть шампанское ей в лицо.

— Идиот! — не выдержала она, швырнула фужер на пол, схватила свой малиновый пиджак и выскочила из бара.

В полной тишине под удивленными взглядами остальных посетителей бармен медленно убрал осколки.

— Пия, простите нас… — неуверенно начал Павел. Он понимал, что гречанка здесь ни при чем, и от этого было особенно стыдно. — Татьяна — актриса. Знаменитая, талантливая, но, как и все актрисы, совершенно неуравновешенная. Она обожает интриги. Сама их закручивает, впутывает по своему выбору людей, совершенно не заботясь о том, желают ли они этого…

— О, я понимаю. Вы, наверное, подумали что-нибудь плохое обо мне. Это не так. Вам я симпатизирую, но все остальное — выдумки Тани. Она действительно плохо воспитана, хотя и очень отзывчивая женщина.

Павел вздохнул с облегчением. Все-таки в обществе интеллигентной женщины любой конфликт всегда можно легко превратить в маленькое недоразумение.

— Хотите еще шампанского? — мягко спросил он.

— Нет, спасибо… скорее я бы выпила виски. Если это вас не будет шокировать.

— В таком случае составлю вам компанию.

Он поднял руку и заказал бармену два виски.

Пия достала пакет и принялась засыпать табак на пергамент самосклеивающейся сигареты. Она занималась этим нарочито долго, чтобы дать возможность обоим овладеть своими эмоциями.

Павел, потрясенный отношением к нему Татьяны, оценил тактичность гречанки. Ему хотелось сделать ей что-нибудь приятное. Он ни в коем случае не рассматривал ее как предмет романа или легкого адюльтера. Таких женщин, как Пия, в его жизни было достаточно. Поначалу они все выглядели разочарованными, тоскующими и одинокими. Но стоило попасться на жалости, как каждая стремилась взять от графа то, что недополучила от законного мужа. И даже скандалы закатывали ему, а не своему благоверному.

Однако на этот раз ему не пришлось особо ломать голову. Не успел бармен поставить перед ними два стакана виски, как в бар вальяжной походкой вошел известный киноартист, фамилию которого Павел никак не мог вспомнить. Артист улыбнулся графу, как старому приятелю, и плюхнулся рядом с ним на диван.

— Прошу простить за вторжение, но наконец-то я разыскал на этом корабле по-настоящему изысканную компанию, — вместо извинений продекламировал он на весьма сносном английском языке.

Пия вежливо улыбнулась, а Павел спросил, не желает ли соотечественник выпить с ними вместе. Артист задумался, словно ему задали гамлетовский вопрос, и утвердительно кивнул:

— Пожалуй. Немного виски не повредит, — и помахал бармену рукой с зажатой в ней трубкой.

Его появление и Павел, и Пия восприняли с облегчением. При постороннем можно было вести себя, как будто ничего не случилось..

— Это наш популярный киноартист, — представил гостя Павел.

— Знаю, знаю. Мы знакомы, — заулыбалась Пия.

— Да уж. Известность моя идет впереди меня. Раньше я работал на нее, как на самую привередливую жену, а теперь она мне помогает не сдохнуть с голода, — с пафосом подытожил он и стал глубокомысленно раскуривать трубку. При его невысоком росте он старался держаться всегда прямо и делать все не спеша, чтобы создать вокруг себя ощущение масштабности личности. Иногда, особенно на экране, ему это удавалось.

— В пятый раз отправляюсь в поездку по Средиземному морю и каждый раз задаю себе один и тот же вопрос: зачем?

— О, а удовольствие? — непосредственная Пия поразилась его словам.

— Удовольствие? Одному получать удовольствие неприлично. Особенно, когда твой народ перебивается с хлеба на воду. Вам ведь известно, что творится в России?

— У вас всегда что-нибудь творится, — наивно поддакнула Пия.

— Правильно! — потряс над головой трубкой артист. — И с самого детства у меня сердце обливается кровью, когда я смотрю, как простая женщина укладывает шпалы для паровоза российской истории.

Пия плохо поняла аллегорию, но оценила заложенный в ней пафос и с искренним уважением покачала головой.

Почувствовав аудиторию, артист произнес по-русски:

— Я не большой поклонник женщин, поскольку испытал на себе всю непредсказуемость женского характера, но, госпожа Ликидис, поверьте мне, прожженному киношнику, когда я увидел вас, то показался себе диким варваром, впервые увидевшим статую богини Афины работы Фидия.

Закончив, он небрежно попросил Павла:

— Переведи ей, граф. Подоходчивее, пожалуйста.

Павел понял, что приход этого позера просто спасение для него. Поэтому постарался, чтобы Пия по достоинству оценила тост.

И она оценила. Даже позволила поцеловать руку. Павел вдруг поймал себя на том, что ему начинает нравиться независимая манера общения артиста. Он умудрялся пользоваться всеми возможными благами новой жизни и при этом плевать в сторону ее хозяев. С женщинами, видимо, он поступал так же. Презирал их за то, что они ему отдавались.

— По-моему, вы слишком много занимаетесь политической деятельностью? — спросил он по-русски и перевел вопрос для Пии на английский.

Она благодарно улыбнулась ему.

Артист сомкнул жесткие губы, насупился, поиграл бровями, потер руки, взял трубку, не спеша раскурил ее и, выпустив дым, ответил, не заботясь о переводе:

— Зачем заниматься искусством, если оно не доходит до народа.

Павел перевел дословно. Пия восторженно зааплодировала.

А артист, не меняя выражения лица, невзначай осведомился:

— Граф, ты, часом, не знаешь, она любит это дело?

— В каком смысле?

— В смысле — трахается?

Павел чуть не покатился со смеху, видя его мрачноватую гримасу.

— Вы о чем? — вмешалась в их разговор заинтригованная Пия.

Павел вдруг сбросил с себя оцепенение, охватившее его после ухода Татьяны. Теперь он сам оказался в некотором роде сводником. Тем самым снимал с себя груз некоторой вины перед Пией за то, что не раскрыл ей объятия. К тому же самой Пии ухаживания знаменитого русского артиста, да еще с такой страдальческой, мученической внешностью пойдут на пользу и укрепят едва не надломившуюся женскую гордость. Поэтому, повеселев, взял инициативу на себя.

— Мой друг завидует вашему мужу, миллионы которого ничто по сравнению с таким сокровищем, как вы.

Артист понял смысл перевода, но ни один мускул его лица при этом не дернулся.

— О, завидовать мужьям значит намекать на что-то большее, — ответила Пия и погрозила артисту пальцем.

Он ответил легким поклоном. Павел понял, что больше ему здесь делать нечего. И сказал напоследок:

— Пия, я счастлив оставить вас с таким замечательным мужчиной. Только не отпускайте его далеко от себя, иначе стая поклонниц, рыщущих по кораблю, может его задушить в своих объятиях.

— Неужели он так популярен? — кокетливо спросила Пия.

— Да. Как Марлон Брандо в Америке.

— Боже! Как я его люблю! — воскликнула Пия и захлопала в ладоши.

— Кого? — не понял артист, занятый своей многозначительностью.

— Скорее всего это касается вас, господин артист. Предлагаю вам продолжить эту милую беседу без меня. Дама настолько очарована вами, что третий, то есть я, уже лишний. К чему свидетели? Тем более гнев миллионера, наверное, покруче нашего доморощенного рэкета.

— Куда же вы, граф? — забеспокоилась Пия.

Павел взял ее руку и, глядя в глаза, тихо сказал:

— Отныне я навсегда ваш друг и хранитель ваших сердечных тайн.

Элегантно поцеловал руку, заказал еще одну бутылку шампанского для своих друзей и с легким сердцем вышел из бара.

Глава четырнадцатая

Ночь поглотила море незаметно, но быстро. Оно еще тускло отсвечивало, разнося стальные блики легкими волнами, но глаз уже не мог различить линию между небом и водой. Освещенный всевозможными огнями, белоснежный лайнер «Орфей» готовился к торжественному открытию круиза. Световое пятно одиноко освещало окружающее пространство, и казалось, что корабль движется не по морю, а парит в бездне.

Дамы в легких платьях кутались в меха. Мужчины по преимуществу в ярких пиджаках развлекали их старыми анекдотами. Вокруг пахло морем и американскими сигаретами. От великолепия красок рябило в глазах.

Апостолос и Маркелов стояли, держась за поручни, на верхней палубе, наблюдали за возбужденными пассажирами и наслаждались плодами собственной организации. Кроме того, у каждого были и свои причины для хорошего настроения.

Маркелов получил большое удовольствие, выслушав рассказ Татьяны о том, как она хотела уложить жену Апостолоса в кровать графа. Особая прелесть во всем этом заключалась для Маркелова в отношении Татьяны к графу. Он перестал существовать для нее как мужчина, а превратился в одного из многочисленных «котиков».

А Апостолос был доволен сообщением о найденном следе Воркуты. Янис придумал удачный план устранения этого бандита и убедил адмирала, что никакой опасности не существует. В этих вопросах Апостолос полностью доверял своему помощнику, ценя его преданность и изворотливость. Он знал — если Янис жалеет кого-то из врагов, значит, просто еще не пришло время его убить.

Матрос подкатил коляску с сидящим в ней Лефтерисом. Он, как всегда, улыбался своей просветленной улыбкой.

— Адмирал, дал бы ты мне часа три на всю эту публику. И круиз окупился бы полностью, — с грустью в голосе заметил корсар.

— Эка, куда тебя потянуло! — рассмеялся Апостолос, перевел его слова Маркелову и добавил: — Он мне последние волосы проутюжил своим ворчанием. Не понимает, для чего я решил развлекать пассажиров за свой счет.

Маркелов подмигнул Лефтерису.

— Согласен с корсаром. На обратном пути половину можно забыть в Греции, а вторую высадить в Турции, завладеть кораблем и поднять черный флаг.

— А, что вы во всем этом понимаете, — махнул рукой старик, продолжая улыбаться.

Капитан Димитрис Папас ударил в рынду, и звуки колокола подхватил оркестр. Народ устремился в дансинг-холл, переоборудованный под огромный концертный зал с маленькими столиками, на которых стояло шампанское, вино и фрукты.

В центре внимания сразу же оказались две дамы — Пия и Татьяна. Они обе были в роскошных вечерних туалетах. Пия восхищала бежевым, драпированным под тунику свободным длинным платьем, перехваченным чуть выше талии широким замшевым поясом с орнаментом из янтаря.

На Татьяне был черный жакет из русских кружев, доходивший до колен, и короткое, почти как комбинация, атласное платье, мягко обволакивающее ее тело.

Обе дамы были на высоких каблуках и казались величественными и монументальными. К тому же на вид обе выглядели абсолютно трезвыми. Сначала Татьяна, по-русски, а потом Пия, по-гречески и по-английски, объявили об открытии круиза и поздравили с этим событием всех участников.

Собравшиеся ответили восторженными возгласами, аплодисментами и свистом.

Потом между двумя дамами появился тот самый артист, имя которого Павел никак не мог вспомнить. Оказалось, его звали Егор Шкуратов. Он долго молчал, дожидаясь, пока наступит полная тишина, и скользил тяжелым взглядом по радостным лицам собравшихся. Потом начал свою речь. Суть ее заключалась в двух коротких телеграммах, полученных от правительства Греции и Государственной думы России. Речь шла о поддержке совместного греко-российского проекта и его финансировании. За эти телеграммы Апостолос отвалил немалые деньги. Но Егор счел необходимым добавить от себя несколько фраз о российском беспределе и о том, что страна, задыхаясь в коррумпированных лапах всевозможных мафий, с нетерпением ждет, когда ей на подмогу придут такие честные, высокопорядочные бизнесмены, как господа Ликидис и Маркелов. Их деловая дружба, по его мнению, должна послужить примером всем остальным деловым людям, до сих пор пугающимся переносить свой бизнес в Россию.

Сказано все это было с душой, на хорошем нерве, с болью за страну и с верой в хозяев круиза. Оглушительные аплодисменты взорвали зал, и под их не стихающий шум в центр вышли Ликидис и Маркелов. Они улыбались и благодарили так, будто на какое-то время сами поверили в свое высокое предназначение.

Со всех сторон послышались хлопки открываемых бутылок шампанского, зазвенели фужеры, завизжали женщины, праздник начался.

Лавр прошептал на ухо Маркелову:

— Что я говорил? Умеет Егорушка отрабатывать хорошее к нему отношение.

— Если напьется и начнет учить журналистов, как спасать Россию, уберешь его, — на всякий случай предупредил Маркелов.

Оркестр исполнил русскую «Калинку» и греческий сиртаки. Потом в центре появились танцовщицы в легких нарядах из разноцветных перьев и исполнили нечто зажигательное. Их танец наэлектризовал и без того возбужденную публику.

Далее друг за другом последовали певцы, разогревавшие зал перед выступлением звезды. Народ балдел. Самые энергичные стали уже пританцовывать возле эстрады. Нравы пассажиров несколько отставали от их дорогих каталожных платьев и украшений. Они были намного проще. Собравшиеся не отличались изысканностью манер и поведения. Вскоре все стало напоминать обычную московскую тусовку. Редкие иностранцы быстро поддались безудержному русскому веселью. Оно готово было перейти все возможные границы, но в этот момент на эстраде появилась Полина.

Ее вульгарная внешность, грубый грим, оголенные полные руки, бесформенное тело, пробивавшееся сквозь какие-то лиловые и серые газовые платки были верхом эстетства по сравнению с окружавшими эстраду разгоряченными женщинами. Она запела сильным, надсадным голосом, и все прибалдели. Ее длинные, крашенные в золотистый цвет волосы беспорядочно рассыпались по плечам. В свете прожекторов из поющего рта летели капельки слюны.

Павел повернулся к подошедшему артисту, имя которого он все-таки запомнил.

— Я ее сегодня видел днем на палубе. Она произвела впечатление красивой женщины. К чему так себя размалевывать?

— Э, граф, Полина знает, на какую публику работает. В ней хотят видеть не просто талантливую певицу. Это многих раздражает. А талантливую б… Вот тогда ей все прощают. А баба она неплохая. Немного фригидная в постели, а так ничего. Пошли лучше выпьем чего-нибудь покрепче. Лично меня от шампанского только пучит.

Граф последовал за артистом, но не избежал объятий Апостолоса.

— Павел, тебе придется привыкать к тому, что на моем судне ты — мой пленник. Добавлю, любимый пленник. К тому же, чем это ты, жуир, приворожил мою жену? Она о тебе говорит не умолкая.

Павел заметил недобрый взгляд Егора Шкуратова. И постарался убедить не столько мужа Пии, сколько ее потенциального любовника в своей непричастности к ее обольщению.

Из них двоих поверил один Апостолос. И с ходу перешел на карты. Ему не терпелось покинуть весь этот балаган и уединиться возле карточного стола в кают-компании. Но Егор почти насильно увел графа в бар. Там они взяли бутылку русской водки.

Сидеть с Егором было совершенно невозможно. К их столику постоянно подходили почитатели его таланта. Поэтому Павел оставил артиста им на растерзание и вышел на палубу.

Морской воздух, еще не пропитанный летним запахом водорослей, повеял на него стерильной, чуть горьковатой свежестью. Павел в это самое мгновение понял, что безумная непредсказуемая больная и страшная московская зима навсегда осталась за кормой. Он смотрел на синие полосы и синий крест греческого флага и радовался тому, что впереди его ждет добрая, веселая и мудрая в своем легкомыслии страна. Наверное, нужно просуществовать, как греки, много тысячелетий, чтобы понять — кроме самой жизни нет никакой радости на земле. А в России жизнь ничего не значит и ничего не стоит.

Павел заканчивал школу КГБ, но в отличие от курсантов и там пребывал в особых условиях. Генерал Александров старался, чтобы общий режим и дисциплина не засели в его подсознании. Он хотел сделать из Павла именно графского отпрыска. И сделал. Как истинный представитель старинного рода Павел оказался неприспособлен к реальной активной жизни. Он представлял собой искусственно выращенного гомункула. Виктор Андреевич вложил в него свою душу и те психологические комплексы, которые не дают человеку жить бездумно. Павел отлично стрелял, имел черный пояс карате, умел вращаться в высшем обществе Европы, говорил на трех языках и имел любовниц в разных городах мира. Но он был совершенно не готов к встрече с постсоветской страной. Оказался слишком инфантильным для жесткой российской действительности. Поэтому приближение Европы действовало на него успокаивающе.

Павел ни разу не был женат. Он считал себя не вправе создавать настоящую семью. Эта невозможность воспитала в нем определенное отношение к женщинам. Они стали приложением к его жизни. Любой разрыв он объяснял себе давлением миссии, возложенной на него. Теперь все это осталось в прошлом. Выяснилось, что он способен любить беззаветно. Подвергаться любым унижениям и все прощать. Результат оказался плачевным. В маленьком баре, сидя в кожаном кресле, он распрощался с последней иллюзией.

К чему заставлять себя любить родину, если именно там ты чувствуешь себя несчастным? Павел устало поежился. Море, пожалуй, единственная природная стихия, приобщающая человека к вечности. С ним можно разговаривать, как с живым существом, чувствуя, что оно тебя слышит.

Пустота, возникшая в душе Павла, давила своей безысходностью. Ее нечем было заполнить. Удариться в загул, гульбу, запой, вспомнив нравы прокопьевских шахтеров, — на это Павел был уже не способен. А по-европейски ничего не принимать слишком близко к сердцу не позволял неуемный славянский характер. Потому он стоял один, отстранившись от праздника музыкой, светом и криками, любуясь безразличным к его проблемам морем.

Вдруг из единственного темного места под высоко закрепленной шлюпкой раздался испуганный шепот:

— Паша.

Он вздрогнул и посмотрел в темноту, не понимая, послышалось ему или действительно кто-то зовет.

— Паша, подойди ко мне…

Он узнал голос Любы. Пошел на него и натолкнулся на ее вытянутую руку. Девушка моментально прижалась к нему и заплакала.

— Пашенька, как страшно. Сейчас начинается жеребьевка, а у меня ноги подкашиваются.

— Возьми себя в руки. Это же не первый твой конкурс, — без всякого сочувствия, скорее с досадой сказал Павел.

— Не то, не то, а совсем другое. Мне теперь не до конкурса. Я сейчас увидела убийцу…

— Какого убийцу?

— Ну ты даешь, я же тебе рассказывала про Ваню-Нахичевань. Его убили на моих глазах. Он убил, я его сейчас встретила… Паша, он и меня убьет… Он так посмотрел на меня… Пашенька, я боюсь! — она зарыдала с новой силой.

Павел не знал, как ее успокоить, и к тому же не верил ее подозрениям.

— Да перестань ты плакать! Тебе же на сцену. Послушай меня, я уверен, что ты обозналась. Не устраивай панику. Никто тебя на корабле не тронет.

Девушка отстранилась от него. В темноте видны были лишь ее перепуганные глаза.

— Ничего ты не понимаешь! Он тогда в меня стрелял, но что-то там заело. Я бросилась бежать, орала как сумасшедшая. Потом в ментовке описывала его внешность. Не пожалеет он меня… не пожалеет.

Павел гладил ее по плечу и чувствовал на своей руке горячие слезы.

— Не отходи от меня. При тебе он не тронет… — всхлипывая, молила девушка.

— Ладно, ладно, — согласился Павел. — Пошли, я тебя провожу до каюты. Нужно умыться и навести марафет. Ты же собралась выиграть на конкурсе.

Люба безропотно подчинилась ему. Они вошли внутрь и подошли к лифтам. Народ сразу обратил внимание на высокого статного графа и заплаканную девицу. За спиной послышалось характерное шушуканье.

Павел, ни на кого не обращая внимания, взял Любу за руку и повел вниз по крутой лестнице. В коридоре, ведшем к ее каюте, никого не было. Все веселились наверху.

Люба вставила ключ в замок, но побоялась входить. Павел вошел первым и включил свет. Ничего подозрительного не обнаружил, кроме поразительного бардака, устроенного девицами. На полу и кроватях валялось все — от косметики до колготок, шоколадок, недопитого ликера, плейера и каких-то рекламных фотографий.

— Я сейчас, — Люба бросилась наводить порядок.

— Перестань, не время. Иди умойся. Я постою в коридоре, — он вытащил из валявшейся пачки сигарету, закурил и вышел.

Ни единой души вокруг не было. Павел злился на себя за то, что вообще связался с этой девчонкой. Хотел поиграть в Санта-Клауса, а вместо этого превратился чуть ли не в няньку. Он и не вспоминал о потраченных деньгах. Готов был дать еще, лишь бы она забыла о нем. Но как эго сделать?

Люба долго копалась и вышла из каюты минут через пятнадцать.

— Ну как я? — с надеждой спросила она.

Павел мельком осмотрел девушку и успокоил:

— На пять с плюсом.

Они быстро поднялись наверх. В ресторане пассажиры вовсю уплетали ужин. Но пришлось проводить Любу в конференц-зал, где девушки выслушивали последние наставления Леонтовича. На прощание Люба попросила Павла:

— Во время жеребьевки будь рядом со сценой, а то, если я тебя не увижу, упаду со страху в обморок.

Он ободряюще улыбнулся ей и отправился в ресторан. Там, разметав рыбные закуски, народ готовился к сибирским пельменям. Из рук в руки передавались бутылки водки, за некоторыми столами уже пели. Павла окликнул Янис, помощник Апостолоса, и жестом пригласил за их стол. На нем оставалось еще много закусок, так как сидели исключительно почетные иностранные гости.

Дамы наперебой стали советовать Павлу попробовать странные русские пироги — кулебяки, а также заливную свинину и осетрину с хреном. Он поблагодарил и напомнил, что является русским и поэтому все эти блюда хорошо знает.

То ли от подлости Татьяны, то ли от вынужденной заботы о Любе, но он почувствовал, что ужасно хочет есть, и, ни на кого не обращая внимания, стал поглощать все, что предлагалось.

Еда оказалась вкусная. Кулебяка с хорошими сортами рыбы особенно понравилась ему.

Янис, сидевший рядом, подливал водку и постоянно предлагал по-русски:

— Что, граф, накатим?

Павел не отказывался, но пил маленькими глотками. Злость постепенно проходила, взамен ее возникло неизвестно откуда взявшееся чувство ответственности за Любу. Хоть он и не верил в россказни, но считал своим долгом избавить ее от страхов.

— Почему мы с вами в Москве не сошлись? — улыбался Янис. — Я слышал, у вас там были всякие неприятности?

Павел терпеть не мог, когда посторонние совались в его жизнь. Ну какое, к черту, дело этому греку, бывшему советскому уголовнику, до его проблем. Но воспитание не позволило послать его на три буквы.

— Нынче в Москве никто не застрахован…

— Знаю. Чудовищная страна, — поддержал его бывший соотечественник.

— Уж какая есть, — отрезал Павел и занялся пирогом с грибами. Он не любил разговаривать о России с эмигрантами.

Янису не понравилось, что граф держится с ним довольно надменно. На это ему было плевать. Как всякий совковый простолюдин, он генетически презирал всяких там дворянчиков да графьев, кичащихся своим образованием и воспитанием. Но в данном случае приходилось подлаживаться под настроение графа и насильно завоевывать его расположение. По замыслу Яниса, граф не просто должен был вывести его на Воркуту, а по возможности стать союзником и исполнителем возможной грязной работы. Оставалось только найти доказательства, что именно Воркута организовал покушение на графа.

Конференц-зал был битком набит разгоряченными пассажирами. На подиуме царствовал Леонтович. Работали теле— и кинокамеры. Щелкали фотоаппараты. У многих в руках были любительские видеокамеры.

И вот под аплодисменты и крики зрителей девушки вышли на подиум. Их было около тридцати. В зале находились спонсоры и просто любовники многих из них. Поэтому после каждого выхода зал взрывался воплями.

Девушки смотрелись хорошо. Двигались, как дрессированные лошади. Улыбались натренированными улыбками и напряженно поглядывали на Леонтовича.

Павел, вспомнив обещание, протиснулся почти к самому подиуму. Беспокойный взгляд Любы отыскал его, и он увидел, как девушка расслабилась. Она вдруг стала такая милая, обаятельная и на фоне остальных конкурсанток — живая. Платье, купленное им, смотрелось скромненько, но со вкусом. А главное, соответствовало ее стилю. Более чем скромные внешние данные преображались благодаря ее по-детски наивной улыбке. А легкие, незаученные движения придавали наряду шарм и изящество.

Когда Леонтович объявил ее, сначала возникла тишина, потому что никто не создавал искусственный ажиотаж. Потом зрители сообразили, что девушку специально никто не поддерживает, и обрушили шквал аплодисментов, стараясь поддержать ее.

Люба на мгновение совершенно растерялась. Застенчиво улыбалась и не сводила глаз с Павла. Он поднял над головой сжатые руки и потряс ими, приветствуя ее.

Кто-то рядом шепнул:

— Он ее еще в Одессе трахал.

— Да их всех тут уже затрахали, — раздалось в ответ.

— Посмотрите на Леонтовича, у него же ноги от этого дела уже трясутся, — вмешался третий.

Павел не обернулся, но обиделся за однолюба Леонтовича и понял, как тому несладко приходится в выбранной им профессии.

Далее началась жеребьевка. Судя по всему, Татьяна уже слегка выпила, потому что все время вмешивалась и в десятый раз сообщала свое особое мнение как председатель жюри конкурса.

Но обстановка вокруг была настолько бесшабашная, что этого никто не замечал. Все ждали объявленного бала, на котором можно было провальсировать с участницами конкурса.

К Павлу подошел Егор, удививший тем, что не сидел в жюри.

— Я проводил Пию в ее каюту, — прошептал он. — Она слишком устала. Какая баба, старик. Насилу ушел. Неудобно. Представляешь, заниматься этим в каюте Апостолоса. А ей море по колено. Но какой изыск… Какое белье… Какое тело…

— Может, тебе лучше вернуться, — оборвал его причитания Павел.

— Ни за что. Соблазнять жену миллионера — это тебе не Дон-Жуана в театре играть. Подожду, пока сама придет. Пошли выпьем?

— Не могу.

Артист похлопал его по плечу и рассмеялся.

— Своей любуешься. А ничего, ничего… В умелых руках из этого чурбанчика может выйти отличная куколка. А потом закончит, как и все, привокзальной шлюхой, — заключил он с пафосом и снова сел на свою любимую тему о нравственной гибели России.

Не желая вступать в полемику, Павел оставил его в одиночестве.

Тем временем начались танцы. К Павлу подошли Маркелов и Лавр. Оба были немного пьяны. Но держались уверенно. С купеческой широтой наслаждались гулянкой.

Маркелов обнял графа и прошептал на ухо:

— Раз мы с тобой молочные братья, значит, никаких между нами разборок быть не может. Каждому — свое. Сказано грубо, но справедливо.

Павел не ответил.

— Слушай, Нессельроде, а ты вызовешь Лавра на дуэль, если он пригласит на танец твою девушку?

— Нет.

— Лаврентий Павлович, приступай, — распорядился Маркелов.

Лавр улыбнулся каменной улыбкой и, сохраняя ее, отправился искать Любу.

— Да не ревнуй, — махнул ему вслед Илья Сергеевич. — Он приличный мужик. Перебросится с ней парочкой слов. Там какие-то старые дела. Хрен их разберет. Я бы на твоем месте всех перетрахал. А чего? Ты человек свободный. Если понадобятся деньги, только намекни…

— Спасибо, я при своих, — насилу выкрутился из его объятий Павел. Он не испытывал желания тесно контактировать с новым и вместе с тем старым любовником Татьяны.

Маркелов вдруг протрезвел, взял Павла за узкие лацканы его клубного пиджака и серьезно сказал:

— Поверь, я рад, что ты с нами, а не… — он присвистнул и, покрутив пальцем, показал вниз. Для ясности спросил: — Ну, ты понял, про что я?

— Понял. Сам рад.

— И забыли об этом, — оттолкнув его, предупредил Маркелов.

Павел благодаря своему росту быстро отыскал среди танцующих Любу и, к своему удивлению, обнаружил, что Лавр что-то энергично говорит ей.

Потом, правда, вспомнил о ее рассказе про дружка Ваню-Нахичевань и его знакомство с Лавром. И тут же отметил про себя, что Лавр, безусловно, предельно криминальный человек. Этот способен на все. Значит, и Маркелов не так прост, как он раньше думал. В чем-то наверняка прав генерал Александров, всегда точно определявший, где стоит копать.

Танец закончился, и Лавр подвел Любу к Павлу.

— Она далеко от тебя даже танцевать не хотела, — пробурчал он и отошел к Маркелову.

— А ты боялась? — стараясь выглядеть беззаботным, подзадорил ее Павел.

— И сейчас боюсь. Жалко, что я не пью. Девки вон все уже пьяные. Им сейчас и Леонтович не страшен… Может, немного шампанского, чтобы сразу заснуть?

Павел без дальнейших разговоров повел ее в бар. Там они взяли бутылку шампанского и вышли в холл нижнего крытого бассейна. В нем уже кто-то плескался, орал и матерился.

— Здесь весело, — оживилась Люба.

Они пили шампанское и наблюдали за дурачеством купающихся. Люба напилась удивительно быстро. Не успел Павел открыть третью бутылку, а она уже лезла к нему целоваться.

— Нет. Так не пойдет, — воспротивился он. — Давай-ка еще выпей фужер, и я провожу тебя в каюту.

— Твою? — нагло спросила она.

— Твою! — резко ответил он.

На том и порешили. Для обоих праздничный вечер подошел к концу. Каждый чувствовал тяжелую нервную усталость.

Глава пятнадцатая

Проводив икающую девушку до ее каюты и убедившись, что она легла в постель, Павел, не отдавая себе отчет, принялся бродить по кораблю. Только на свежем воздухе он протрезвел и вспомнил, что ищет одного из тех парней, которые везли его убивать. Но, поскольку народу на его пути попадалось все меньше и меньше, лучше было отложить поиски на завтра. С таким решением он и повернул к своей каюте.

В лифте Павел встретил Леонтовича с какой-то женщиной, лица которой он не видел. Но тот сам решил их познакомить.

— Граф, ты уже знаком с Ларисой? — спросил он и почти насильно развернул женщину.

Вот так встреча. Перед ним стояла Лора и вымученно улыбалась.

— Поздравляю тебя, — еле выговорил Павел и поспешно вышел из кабины.

Первым делом, войдя в свою каюту, он отправился в душ. Потом долго с пьяной тщательностью вешал в шкаф костюм и, наконец, буквально упал в постель.

Поспал он, очевидно, не больше получаса, поскольку вдруг открыл глаза и понял, что больше не заснет. Продолжая лежать и смотреть в темноту, он вдруг услышал стук в дверь.

— Кто там? — спросил, не включая свет.

— Я, — раздался тихий голос Любы.

— Иди спать! — крикнул он.

— Не могу. Боюсь. Он заглядывал в окно и смотрел на меня. Открой, иначе он убьет меня.

Павел зло соскочил с постели. Ни одна девчонка его не добивалась с такой откровенной наглостью. Не успел он открыть дверь, как она промчалась мимо него и юркнула под одеяло. Павел решил вести себя предельно строго. Включил настольную лампу, набросил халат и присел на край постели.

— Люба, мы так не договаривались. Скоро утро, я хочу спать. Какие сейчас могут быть бандиты? Немедленно отправляйся к себе. В конце концов, к чему мне все эти разговоры?..

Он хотел продолжать отчитывать ее, но услышал из-под одеяла рыдания. Отбросил край. Девушка лежала, уткнувшись в подушку, и обильно увлажняла ее слезами.

— Прекрати немедленно. Тебе действительно пить противопоказано! Шампанское не через то место выходит.

— Он, он смотрел на меня. Ты ушел, я долго возилась в душе, потом подошла к окну, чтобы задернуть шторки, и увидела его глаза… — в промежутках между рыданиями принялась объяснять она.

— А ты из душа вышла голая? — спросил Павел.

— Не помню, кажется. А что?

— То, что многие мужчины любят подсматривать за раздевающимися женщинами. И никто их не считает убийцами. В следующий раз задергивай шторки перед тем, как пойдешь в душ, а не после. Не то возле окна выстроится целая толпа таких убийц.

— Ну ты даешь… — простонала она. — Почему мне не веришь?

С этими словами она привстала и потянулась руками к Павлу. Ему ничего не оставалось делать, как приласкать ее.

— Ложись рядом, — прошептала она. — Я хочу быть с тобой. Мне так страшно.

Даже в этом вопросе Павел не терпел насилия над своей волей. Ее просьба только разозлила его.

— Решила, что я тебе полезен от страха.

— Ничего я не решила, дурак! Первый раз в жизни себя предлагаю. Сволочь, вот кто ты! Привык ко всяким шлюхам. Думаешь, я не слышала про тебя? Как может на старуху тянуть? Да пусть она кем угодно будет!

Павел побледнел. Это уж слишком. Он сорвал одеяло.

— А ну-ка вставай и пулей лети к себе!

Люба, оказывается, уже успела стянуть с себя халатик и лежала совершенно обнаженная.

— Не про-го-ня-й! — по-деревенски заголосила она.

Он не выдержал и заткнул ей рот рукой. Не хватало благодаря этой девчонке стать посмешищем всего круиза. Люба затихла и лениво потянулась всем телом. Павел не смог отвести взгляд, слишком хороша была ее матовая юная кожа без единой морщинки на бедрах и животе.

Фигура казалась практически без изъянов. Годы еще не успели утяжелить и деформировать ее формы. Ничего лишнего и раздражающего взгляд он не находил. Павел невольно провел рукой по ее ноге и задержался на бедре. Она покорно развела ноги. И, должно быть, поторопилась с этим. Потому что Павел встал и без всякой агрессии прошептал:

— Вот только этого мне и не хватало. Люба, извини, ты — хорошая девушка. Но я не желаю заводить с тобой роман. А просто так тебя, выражаясь вашим языком, трахать мне неинтересно. Поэтому не следует давить на меня. Останемся хорошими друзьями. Мне с тобой намного интереснее болтать. Остальное прибереги для любимого человека. Я не ханжа, но не превращай свое тело в урну.

Люба скрючилась от его слов. Потом встала, надела халатик и гордо задрала свой и без того курносый нос.

— Когда я стану мисс Круиза, ты умолять будешь, предлагать любые деньги, но я тебе даже под пытками не отдамся.

— Согласен, — усмехнулся Павел.

Она достала из кармана халата сигареты, и они вместе закурили.

— Проводи меня, или тебе и это неинтересно? — с деланным презрением попросила она.

Он молча натянул брюки и набросил куртку. Подошел к ней, поцеловал ее в щеку.

— Успокойся, дурочка. Чтобы ты не придумывала про убийц, давай пойдем по отдельности. Ты впереди, я за тобой. Если он действительно существует и следит за тобой, я его замечу. Согласна?

Она кивнула в ответ. И выскользнула за дверь. Павел немного подождал и пошел следом. Люба решила идти через палубу. Море, отражая проснувшееся небо, казалось серебристым. Но Любе было не до красот рассвета. Она шла почти крадучись. Павел не терял ее из вида. Его скепсис почему-то стал улетучиваться. Ветер раздувал полы ее халатика, одинокая фигура на фоне огромного белого корабля казалась жалкой и беззащитной. Точно такие кадры он видел во многих детективных кинофильмах. Несколько раз Люба обернулась, и он сумел разглядеть испуг и страдание на ее маленьком бледном лице.

Смешно было думать, что, кроме них двоих и судовой вахты, в это время кто-то бодрствует. Пассажиры сладко спали после бурной праздничной ночи, и никому бы в голову не пришло играть в сыщиков-разбойников.

Люба должна была спуститься по лестнице, поскольку лифты были отключены. Павел поспешил за ней. Он видел, как она повернула в коридор, ведущий к каютам. Совершенно уверившись в том, что Любины страхи — не более, чем глупые вымыслы вздорной девчонки, он свернул в коридор и сначала не сообразил, что ее уходящий силуэт не маячит перед ним. В тусклом свете никого не было видно.

Павел понял, что она не могла так быстро и бесшумно дойти до своей каюты. К тому же вряд ли Люба отправилась бы спать без прощального поцелуя. Он внутренне напрягся и, стараясь бесшумно ступать, пошел по коридору. Все еще не верилось, что случилось что-то плохое. Он подумал, что она специально где-то спряталась, желая напугать его. Но куда можно деться в коридоре с запертыми каютами, в которых спят утомленные весельем люди?

Проходя мимо одной из них, он вдруг услышал приглушенные голоса и замер у двери.

— Не вздумай вопить, — произнес глухой мужской голос, и дальше последовал звук, напоминавший удар. После некоторого затишья уже громче прозвучало одно слово: — Отвечай!

И новый тяжелый звук, скорее всего, падение тела.

Дальше ждать было невозможно. Павел вплотную подошел к двери. Она была всего лишь прикрыта. Резко распахнул её, заскочил в комнату и с разворота сбил ногой стоявшего спиной лысого мужчину.

Тот от неожиданности повалился на разобранную постель. В кресле Павел увидел перепуганную Любу. Кровь запеклась на ее губах.

Не отвлекаясь на неё, решил окончательно вырубить пришедшего в себя насильника. Приняв боевую стойку, уже готовился нанести удар, как вдруг лысый мужик с короткой бородкой поднял руки и с удивлением произнес:

— Граф, а ты здесь какого х…?

Павел от неожиданности застыл на месте. Он смотрел на сидящего на постели человека и не узнавал его.

— Напряги зеньки — это я, Воркута! — довольный тем, что не был узнан, признался тот.

— Как Воркута? — не поверил Павел. Он не хотел быть пойманным на таком элементарном блефе.

Но назвавшийся Воркутой не предпринимал никаких агрессивных действий, а, наоборот, развалившись на постели, предложил:

— Тогда давай выпьем, что ли, за встречу!

— Ты что сделал с девчонкой? — все еще не веря ему, резко спросил Павел.

— Граф, сюда не лезь. Это наши дела. Она тебе кто?

— Пока любовница, — неизвестно почему, соврал он.

— Серьезно? Что-то я не успел заметить.

— Весь корабль успел, а ты нет! — подала наконец свой голос Люба.

— Заткнись, падла! — цыкнул на нее Воркута. — Смотри мне, а то никакой граф не поможет.

Павел понял, что между ними существуют какие-то прежние отношения. Значит, Люба ему не все рассказала, хотя знала наверняка, чего и почему стоило опасаться.

— Что-то я тебя не узнаю, Воркута, — признался он.

— А… в этом-то и кайф. А вот она узнала, — Воркута сделал шаг по направлению к ней, — узнала?!

Павел заслонил собой девушку.

— Ладно, граф, мы не в театре, для драки здесь пространства маловато. Тем более судьба вроде свела нас корешевать.

— Тогда пусть она идет спать, а мы потолкуем.

— Пусть. Но язык чтобы был в жопе! Уловила?

— Уловила, — глухо ответила Люба и с трудом поднялась с кресла.

— Проводить? — спросил граф.

— Теперь и сама дойду, — капризно огрызнулась она и вышла из каюты.

Воркута встал, закрыл за ней дверь. Достал из холодильника коньяк «Метакса» и жестом пригласил Павла сесть.

— Значит, не узнал. Это в кайф. Не зря старался. Они ж за мной охоту устроили. Ладно, про то отдельно. Слушай и забывай. Эта девка, Люба, сегодня танцевала с Лавром. Если она меня заложит, большой шмон на корабле возникнет. Я, понимаешь, с ее дружком разобрался недавно. Она подвернулась не к месту. Пожалел дуру. А сегодня глазам своим не поверил — танцует с Лавром и о чем-то щебечет. Сразу понял — наводит. Лавр меня не пожалеет. И мне с ним за ребят, оставшихся в брянских лесах, посчитаться надобно. А сообщаю потому, что придется тебе девке рот закрыть на замок, иначе будет с ней плохо. Мне себя из-за нее подставлять не в кайф.

Павел молча кивнул. Он не любил вмешиваться в чужие дела. Но сейчас волновала другая мысль. Вспомнил предостережение Яниса об убийце, находившемся на корабле. Не Воркута же в самом деле? Он же его спас! Правда, об этом, кроме них двоих, никто не знает… Хотя знает! Лора, но ей-то уж совсем не резон рот раскрывать.

— Граф, ты чо задумался? Офигел, что ли?

— Офигел, — признался Павел. — Каждая встреча с тобой непредсказуема. — Он вспомнил про низкий лоб Воркуты, его короткую бычью шею, перебитый нос и снова стал пристально вглядываться в сидящего перед ним незнакомого человека.

Воркута, довольный произведенным эффектом, расхохотался и подергал себя за короткий широкий нос.

— Хрен с тобой, признаюсь. Но чтобы никому, понял? Этот нос мне в институте красоты сам профессор Фришберг организовал. Прикинь, ну что такое нос для человека? Сморкалка, да и все. А переделай его, и ни одна собака тебя не признает. Я, как с нашими солнцевскими развязался, прямиком к Фришбергу. Он поглядел и удивился. Молодой мужик — и с таким носом. Что ж ты, говорит, раньше не приходил. Смысла не было, отвечаю ему. Ты мне его исправишь, а завтра снова свернут. Теперь-то мне больше не с руки кулаками махать. Есть кому за меня этим заниматься. Так что со всей моей благодарностью… Чо, хорош нос?

Павел согласился. Он уже начал привыкать к новому облику старого врага и спасителя и находил в нем знакомые черты. Скуластость, хищную настороженную мимику. А кроме того, все тот же напор мощной, неудержимой силы.

Убедив себя, что перед ним действительно Воркута, он обрадовался возможности прояснить обстоятельства пережитого покушения. Но начал издалека.

— Я так понимаю, ты отошел от дел и решил немного отдохнуть?

— Правильно понимаешь. Продолжай в том же духе.

— Лавр утверждает, что ты погиб в брянских лесах.

— Для него погиб. А он для меня пока еще жив, — уклончиво ответил Воркута и повторил свое условие: — Коль свела нас дорожка, ты, граф, не блефуй. Больше с тобой драться не буду. Так кончу. Поэтому держи нейтралку. А подмогнешь, опять же в долгу не останусь.

— Объясни для начала, чего ты от девушки хотел?

— Все, забыли. Раз она твоя телка, ты и неси ответственность. Заложит Лавру, прощения не будет, и ты не убережешь. Я Ваню-Нахичевань завалил по делу. Думаю, он и сам не в претензии. А ее пожалел. Пусть помнит. Лавр, конечно, начнет ее обрабатывать. У него подозрения имеются. Но на то бабе язык и дан, чтобы одни глупости молоть. Но не дай бог, на меня выведет.

— Успокою ее, — согласился Павел. — А ты, в свою очередь, выкладывай, как на духу, кто приказал меня убить?

Воркута налил «Метаксу», выпил одним глотком, закурил и всем своим видом показал, что не хочет открывать карты.

— Я согласен на твои условия… — добавил Павел.

Воркута продолжал молчать.

Тогда Павел рассказал о предупреждении Яниса. Оказалось, Воркута знал о попытках грека разыскать его.

— А, фуфло, — махнул он рукой. — Он уже не наш. Помягчел. Жесткости разучился. Прихватил моих ребят с поличным в гостинице и отпустил. Я бы так не сделал. Для меня он — слабак. Пусть шныряет по кораблю, ищет неизвестно кого. Если, конечно, ты ему не поможешь.

— Это не моя игра, — напомнил Павел.

— Посмотрим, — усмехнулся Воркута. — А чтобы слово твое затвердело, выдам твоих врагов. Ребята везли убивать тебя по приказу Лавра. Мне об этом Леха по случайности в казино разболтал. От него же я и про Лору узнал. Крепко повезло тебе, что мы с Лехой в ту ночь в казино столкнулись… Про то помни всю жизнь.

Павел побледнел. Он не столько поразился признанию Воркуты, сколько был не готов к восприятию Маркелова как своего убийцы.

— Ты уверен? — спросил он. — Лавр сам без Маркелова не мог на такое решиться.

— Как сказать. Я об Илье Сергеевиче много знаю. Он мужик скользкий. Никогда по прямой не ходит. Дорогу ты ему перешел. Это факт. А с чего они решили тебя замочить — тут мозговать и мозговать. Хотя, с другой стороны, кому ты нужен? Приревновал тебя к этой б… ну, как ее… артистке, и решил смахнуть не глядя.

Воркута говорил спокойно, чувствовалось, что не скрывал своего недоумения, но и не делал никаких выводов. Сам факт покушения его не интересовал.

Павел достал из его пачки сигарету и нервно закурил. Если Воркута прав, значит, вся жизнь графа приобрела какой-то фарсовый оттенок. Он пьет и дружит со своими убийцами. А они, вроде пауков, знают, что из их паутины ему уже не выпутаться, и потому позволяют ради смеха трепыхаться.

— А где Леха? — все еще отказывался верить Павел.

— Его уже нет. Маркеловская охрана застрелила.

— Остается верить тебе…

— Как знаешь, мне ведь по барабану. Я с Маркеловым сам подведу дебет-кредит. Но не вздумай его спугнуть. А то знаю я таких. Вцепишься ему в горло и себя же подведешь под пулю.

Павел затушил окурок. Встал и, потерев лоб, обратился к Воркуте:

— Дай мне время упорядочить мысли. Я тебя не видел. Люба будет под моим присмотром. Понадоблюсь, сам найдешь. И учти, Янис неслучайно нервничает. Он либо знает, либо подозревает о какой-то угрозе.

— Не бери чужого в голову, — посоветовал на прощание Воркута, и Павел вышел из его каюты.

Он вернулся к себе, разделся, сел на постель и впал в какое-то полубредовое состояние…

…А на корабле жизнь потихоньку возрождалась в своих привычных, но несколько помятых формах. Апостолос с раннего утра уже топтался в рулевой рубке. Выглядел бодрым и прекрасно отдохнувшим человеком. Спал он вообще мало. Но раза три-четыре в месяц отрубался почти на сутки. И тогда его уже никто не мог разбудить. Пока же усталость еще не обременяла его огромный организм.

Рядом в инвалидной коляске сидел улыбающийся Лефтерис в капитанском кителе.

— Как тебе конкурсантки? — спросил Апостолос.

— Курицы. В мое время женщины возбуждали, а эти усыпляют.

— Положим, уснул ты от «Узо».

Лефтерис, продолжая улыбаться, решил немного пощекотать Апостолосу нервы и признался:

— Единственная девушка, от которой не клонит в сон, к сожалению или счастью, далеко отсюда.

— Имеешь в виду Антигони? Не можешь отказать себе в удовольствии в чужих ранах поковыряться?

— Так коль о девушках заговорили… Не нравится, спрашивай о Пии. Ее, кстати, в каюту какой-то русский чуть ли не на себе тащил.

— Спасибо, дотащил, — не отреагировал Апостолос. Он смотрел на море, поеживавшееся от щекочущих его ласковых лучей утреннего солнца. — Ты прав, корсар. Антигони лучшая из существующих девушек. Она для меня насмешка судьбы. В то время, когда я решил, что взял в жизни все мне положенное и даже больше, появилось это хрупкое создание, и оказалось, что я несчастнее любого нищего неудачника. До нее я никому не завидовал, а теперь завидую каждому молодому красивому парню.

— О, когда-то ты был самым красивым греком!

— А… толку что? Мы с тобой два старых, потрепанных в битвах и штормах фрегата. А мимо нас проходят новые легкие каравеллы. И у их штурвалов стоят молодые капитаны.

— Это ты про графа Нессельроде? — с хитрой миной поинтересовался корсар.

— Он в том числе. Прекрасный парень. Вот такой когда-нибудь завладеет сердцем Антигони… И будет прав!

— Не накличь беду, адмирал. Душевные бури не всякий исполин выдерживает.

— У меня с Антигони все закончено. Она не простит. А я просить прощения не умею. И все-таки странно, что промелькнула она в конце моей жизни словно комета, обожгла своим хвостом, поиграла моим сердцем, отдала свое тепло и исчезла в бездне Вселенной.

— Ты продолжаешь ее любить, адмирал?

— Я продолжаю ее помнить, — Апостолос закурил гаванскую сигару и замолк.

Корсар, хорошо зная характер своего могучего друга, понял, что время шуток прошло и лучше не муссировать щекотливую тему. Он прикрыл глаза и замер со своей обычной безмятежной улыбкой.

Дежурный матрос доложил Апостолосу, что в кают-компании его ждут русские бизнесмены. Адмирал тряхнул головой, желая отогнать от себя налетевший рой воспоминаний, и поспешил вниз.

В кают-компании, вальяжно развалившись в креслах, его ждали глава администрации района, где возводилась звероферма, Петр Кабанюк, депутат Госдумы Василий Правоторов и расположившиеся на диване Маркелов и Лавр. Янис прохаживался туда-сюда и, периодически отодвигая шторку, выглядывал в окно.

Апостолос вошел, поздоровался сразу со всеми. Он пригласил своих партнеров, чтобы окончательно выработать единую позицию в их совместном бизнесе. В Афинах они все попадут под обстрел журналистов, и нужно было определить, какое количество информации стоило раскрывать. К тому же не исключено, что члены правительства захотят встретиться с организаторами совместного предприятия, так как впервые такой крупный греческий бизнесмен решается инвестировать свои капиталы в Россию.

— У нас, как, впрочем, и у вас, любят показуху, — предупредил он.

— Может, еще переходящее красное знамя получим? — схохмил Кабанюк, но грек не понял его народного юмора.

Первым заговорил Лавр. При этом он обращался к Кабанюку и Правоторову с пренебрежением работодателя:

— Подготовительные работы полностью завершены. К нашему возвращению в Одессу будут сданы все постройки. Здание фермы, подсобные помещения, отстойники, холодильные камеры, живодерня, сушилка. Кабанюк клянется, что успеют в срок.

— Что значит клянется, если срок указан в контракте? — спросил Апостолос переводившего ему Яниса.

Тот посмотрел на главу администрации и поинтересовался:

— Господин Кабанюк, вы сроки, указанные в контракте, соблюдаете?

— А то как же, — покраснел во всю ширину физиономии Кабанюк. — Хлопцы все успеют. Там бригада с Казахстана работает за наличку. Они до работы що звери.

Лавр кивнул Маркелову и изложил якобы согласованное мнение:

— Ты, Петро, сам напросился. Мы тебе райские условия создали? Гляди, не подведи.

— Та никогда. Я ж усю технику со всего района согнал.

Апостолос терпеть не мог, когда русские подолгу начинали выяснять то, что сами давно утвердили на бумаге и подписали. Янис объяснял ему суть споров, но это лишь выводило его из себя. Вот и сейчас он понял, что разговор бесполезный, потому что начальство здесь, а стройка там. Он принялся покусывать губы и резко спросил Маркелова по-английски:

— Илья, этот господин районный начальник почему здесь, а не на стройке?

— Потому что круиз для него нечто вроде взятки. Иначе вообще ни к какому строительству до сих пор не приступили бы.

— Теперь начинаю понимать, почему вы так и не построили коммунизм, — кивнул Апостолос в ответ. Потом добавил: — О депутате не говорю, он заслужил. Такие люди нам нужны. Теперь переведи им самое главное. В порту Пирей начнется погрузка контейнеров с оборудованием для зверофермы. В них упаковано все, даже сантехника. Поэтому господа Кабанюк и Правоторов должны лично присутствовать при погрузке и каждому журналисту объяснять, какое большое дело для России мы делаем. Пусть фотографируются на фоне контейнеров. По телевидению и на фотографиях в газетах контейнеры с улыбающимися русскими представителями должны быть на первом плане, а потом уже все эти конкурсантки и артисты. Чем шире будет реклама, тем меньше подозрений.

— Я понял и все им объясню, а Лавр проконтролирует, — согласился Маркелов. Он и сам знал, что к чему, но не хотел лишать Апостолоса удовольствия чувствовать себя хозяином положения.

Апостолос подошел к Янису и спросил его уже по-гречески:

— А ты что скажешь?

Янис развел руками, пожал плечами и закатил глаза вверх.

— Остается надеяться на волю Господа нашего. И оставить всех в покое.

Апостолос приказал матросу сервировать завтрак. Кабанюк мгновенно оживился и рассказал, что взял с собой в круиз только шмат домашнего сала. Потому что если он два дня не ест сало с чесноком, то перестает чувствовать себя работоспособным.

— Над чем же ты собираешься здесь работать? — съязвил Лавр.

Василий Васильевич Правоторов, услышав вопрос, рассмеялся и впервые подал голос;

— Он уже трем конкурсанткам ввернул свои визитки. А две девки, видать, из этих… сами потащились в его каюту. Он испугался. Потому что деньги отложил только на одну.

Янис похлопал Кабанюка по круглому плечу и заверил:

— Петро, я сам займусь подбором девушек для тебя. С юности привык уважать начальство.

— Давай, дорогой, я тебе отплачу, колы к нам приедешь.

— Девками? — воскликнул Янис, сверкнув золотыми зубами.

— Та не… природными ресурсами, — подмигнул ему Петро.

Тут открылась дверь, и матрос ввез тележку с закусками и бутылками.

Всех присутствовавших, включая Апостолоса, охватило возбуждение.

Правоторов подошел к Маркелову и шепотом выяснил важную для себя вещь:

— Никто не настучит в Москву, чем мы тут занимаемся? Все-таки выпивка, дамочки… Моему статусу это как бы противоречит.

— Мы заставим какого-нибудь корреспондента написать, что депутат Правоторов с утра до ночи на борту греческого корабля размышлял о судьбе демократии в России… — без всякой улыбки успокоил его Маркелов.

Василий Васильевич не понял юмора и уточнил:

— А в какой газете опубликуют? Теперь важно знать направление печатного органа.

— Уж орган-то мы вам найдем, — не сдержался Илья Сергеевич и растянул губы в улыбке.

После завтрака Маркелов и Апостолос, оставив заметно повеселевшую компанию, поднялись на самую верхнюю, служебную, палубу.

Апостолос, любуясь солнечными бликами на темной поверхности моря, как бы невзначай затеял разговор о своих опасениях.

— Любой чиновник, даже если его постоянно подкармливать, ненадежен. Сегодня они пьют в кают-компании за наше здоровье, а завтра попытаются подыскать какие-нибудь улики против нас, чтобы было чем откупиться, если власть прижмет их к стенке.

— Не исключено, — согласился Маркелов. — Правда, они понятия не имеют о могильнике.

— Но знают, что под фермой вырыт котлован. Убежден, что не раз задумывались о его назначении. Таких людей лучше отправить подальше. Как считаешь? Может, их на работу за границу или в глубь России…

Маркелов усмехнулся. Он уже прикидывал, как понадежнее обезопасить себя. Грек привык к европейским отношениям, а они на Руси вряд ли приживутся. Поэтому пришлось для его успокоения намекнуть на самый простой выход из положения:

— Господин Кабанюк частенько водит машину в нетрезвом состоянии. Не исключена возможность аварии. А в салоне окажется его дружок депутат.

Апостолос настороженно посмотрел на Маркелова, стараясь понять, шутит он или говорит всерьез:

— На это стоит идти в крайнем случае.

— К чему рисковать и дожидаться всяких неожиданностей. Запустим звероферму, осветим ее, а там банкеты, презентации. Поверь мне, адмирал, в России надо решать вопрос сразу, иначе потом хлопот не оберешься.

— Мне трудно судить, поэтому решай сам. Я готов поучаствовать только деньгами.

— Отлично! Подари господину Кабанюку недорогую машину и забудь о его существовании.

На этом разговор закончился.

Глава шестнадцатая

Граф выглядел нездоровым. Он долго находился в объятиях кошмаров. Спокойная и вполне беззаботная жизнь, которую он в течение нескольких лет вел в Баден-Бадене, размягчила его душу, искореженную беспросветным детством. Он, обласканный женским вниманием, посмеивался над завистниками и был добродушен к окружавшим его людям. Неожиданное разочарование в жизни испытал лишь тогда, когда узнал, что все эти годы высокие чины просто использовали его для собственного обогащения. Вот тогда-то он совершил первый значительный поступок в своей жизни — порвал со спецслужбами. Правда, как выяснилось, не навсегда. Но с отставкой генерала Александрова появлялась надежда, что о нем все-таки забудут.

И надо же, не успел он почувствовать себя свободным и независимым человеком, насладиться новой жизнью в новой России, как очередное испытание не заставило себя долго ждать. На этот раз от него захотели избавиться физически. Не страх смерти и не боязнь столкнуться лицом к лицу с безжалостными врагами отравляли ему существование, а мерзкое ощущение того, что он снова стал игрушкой в чужих руках.

В данном случае выбор прост — подчиниться и выторговать право на лакейскую жизнь или объявить войну и идти в ней до конца, скорее всего, до смерти…

Павел выбрал второе.

Турецкий берег с его проливами, бухтой Золотой Рог, днем и ночью залитой фантастическим светом, и Мраморное море остались за кормой белоснежного красавца-лайнера «Орфей». Графу было не до красот за бортом. Он бесцельно слонялся из бара в бар, обдумывая свое незавидное положение.

На корабле же вовсю шло веселье, тон которому задавал конкурс супермоделей, превращенный стараниями и опытом Леонтовича в увлекательное шоу. Пассажиры находились в постоянном возбуждении. Конкурсантки крутились между ними, озабоченные своими проблемами. Эстрадники, сгрудившись вокруг Полины, пили и устраивали между собой любовные разборки и истерики. Возникали и шумно заканчивались однодневные романы. Но, в конечном счете, никто ни на кого не обижался.

Полина вела себя как истинная звезда. Ее молодой муж старался не засматриваться на пожирающих его глазами накрашенных дам, взятых в круиз богатыми любовниками. Те, в свою очередь, проклинали в душе тот день, когда решили путешествовать не в одиночестве, а с подругами. И одинокая, редко возникающая фигура графа Павла Нессельроде будила в них зависть и желание узнать, скольким девушкам на судне он откроет свои объятия.

Поэтому его отсутствие породило немало слухов. Подогревались они еще и тем, что Люба ходила на все репетиции одна с грустными, страдающими глазами. Ее, бедняжку, приближенную и брошенную бессердечным графом, стали жалеть все — и зрители, и члены жюри. Уже было ясно, что на заключительном показе в Афинах она одна из явных претенденток на титул «Мисс очарование». Многие считали такое решение несправедливым, но гуманным.

Появление графа, естественно, не осталось незамеченным. Высокий, слегка осунувшийся, в белом клубном пиджаке с бронзовыми пуговицами, он рассеянно улыбался и казался слишком бледным на фоне успевших загореть полнокровных мужчин. Интеллигентно извиняющаяся улыбка на его тонких губах при всей демократичности не позволяла лезть к нему с расспросами. Так он и скользил по кораблю аристократической загадкой.

В баре «Сафо», куда он случайно забрел и хотел было повернуть назад, вспомнив о гадкой попытке Татьяны уложить его в койку Пии, он неожиданно увидел Леонтовича в компании с Лорой. Она, непременная участница графовых ночных кошмаров, улыбалась шоумену бесцветными плоскими губами и позволяла ласкать протянутую ему руку.

Павел почувствовал, как в его жилах закипает кровь при воспоминании, на что способна эта бестия. Он не мог допустить, чтобы на его глазах Леонтович сам лез в страшный капкан.

Поэтому граф с застывшей широкой улыбкой подошел к их столику. Леонтович искренне обрадовался. Его обычно грустные, затененные пушистыми ресницами глаза были наполнены добрым светом, скорее присущим детям, нежели пожившим мужчинам. Кончики его длинных обвислых усов, казалось, улыбались вместе с уголками полных губ.

— Граф, нельзя же так театрально исчезать! Вокруг разговоры, словно ты — самая яркая звезда моего конкурса! А между тем событий в море — просто море! Ты знаком? — Не отпуская руки Лоры, он приподнялся и представил: — Лариса Петровна, а, впрочем, вы наверняка знакомы.

— Знакомы, — подтвердила Лариса.

Павел кивнул головой.

— Посиди с нами, — предложил Леонтович. — Редкий случай, когда можно немного расслабиться. Говорят, ты заболел?

— Что-то случилось со сном. И спать не спал, и проснуться не мог. Все время преследовала какая-то «fatale monstrum»…

Услышав это выражение, Лариса вздрогнула, что не могло ускользнуть от наметанного глаза Леонтовича. Он тут же внимательно посмотрел на графа. Павел потупил взгляд, отвернулся и заказал себе кофе.

— Я где-то слышала это выражение, — как бы оправдываясь, объяснила Лариса.

— Давайте-ка выпьем все вместе, мне бы хотелось бывать почаще в такой узкой компании, — неожиданно бодро воскликнул шоумен и показал официанту на бутылку «Метаксы». Она мгновенно оказалась на столе.

Павел решил взять себя в руки и не выдавать своего отношения к Ларисе. Даже выпил за ее красоту, о которой в тосте сообщил ему Леонтович.

В ответ она кисло улыбнулась.

— Единственная женщина на корабле, возникшая передо мной, словно из морского бриза, — продолжил шоумен. — Давно я не видел столь одухотворенного женского лица, оно пронизано какой-то неземной страстью. Не правда ли, граф?

Вопрос Леонтовича скорее заключал в себе намек на возможные отношения между Павлом и Ларисой. Поэтому пришлось заверить его:

— Возможно, я еще не уловил того, что тебе удалось понять. Нас ведь абсолютно шапочно познакомили в Москве, на презентации.

— Да. Тогда вы были в окружении шикарных дам, — поторопилась вставить Лора.

— Странно, но тогда мы не встретились, — пожалел Леонтович и продолжил: — И эта женщина, владелица самого красивого салона цветов в Москве, утонченная и элегантная, смеет вспоминать о каких-то шикарных дамах. Да рядом с вами все они — дурнушки!

Павел понял, что шоумен влип. Вот что значит долго не замечать никого, кроме собственной жены. Совсем по поговорке: «И на старуху бывает проруха». Но Павел не подал вида. Конечно, не из жалости к Лоре.

— Ваша девушка, граф, скучает в одиночестве? — решила поддержать разговор она.

Павел взболтал маслянистый коньяк в пузатом бокале, сужающемся кверху, посмотрел на причудливые изгибы стекающей по стеклу жидкости, сделал глоток, посмаковал и серьезно ответил:

— Я уже пережил тот блаженный возраст, когда юные создания волнуют воображение. В отличие от вас, они без загадки. Я возгораюсь тогда, когда женщина волнует мне душу, а не пробуждает первобытные эмоции.

— И вас не соблазняют их прелести? — не сдавалась Лора.

— Меня и витрины винных магазинов соблазняют. Но это не значит, что я с утра до вечера стараюсь их опустошить. Стало как-то совестно пользоваться молодым, цветущим девичьим телом и потом быстро избавляться от него.

— А почему избавляться? — заинтересовалась Лариса.

— Потому что эти тела, к сожалению, любят поговорить и требуют к себе внимания.

Леонтович с улыбкой слушал откровения графа. В душе он полностью соглашался с Павлом, поскольку сам давно уже перестал интересоваться окружавшими его девицами. Но тем прекраснее оказалась встреча с истинной женщиной. Он сумел разглядеть в Ларисе красоту, которую вряд ли кто увидит. Интуитивно почувствовал в ней вулкан страстей. Эта вроде бы бесцветная элегантная женщина наверняка способна творить чудеса в постели, он, Леонтович, в этом не сомневается. И к тому же гордится своим открытием.

— Чему улыбаетесь, Леонтович? — почувствовав себя в безопасности, обратилась к нему Лариса.

— Граф почти прав. Я разделяю его взгляды.

— А почему почти?

— Да потому, что ни один мужчина до конца не может быть прав по отношению к женщинам.

Лора протянула руку Павлу и, нагло глядя ему в глаза, попросила:

— Позвольте пожать руку единомышленнику. Надеюсь, вы не будете убеждать нашего дорогого шоумена, что вокруг полно женщин поинтереснее меня?

Павел спокойно выдержал ее взгляд и мысленно ответил: «Какая же ты сука! Но ведь я на мировую с тобой не пойду».

Должно быть, она поняла, потому что вдруг засуетилась и намекнула Леонтовичу, чтобы он ее проводил. Но тот пропустил ее просьбу мимо ушей и сказал:

— Мне не хочется появляться там, в толпе. Извини, но лучше нам не привлекать особого внимания. Хочешь, я попрошу графа проводить тебя?

Лариса вспыхнула. Румянец негодования залил ее впалые щеки. Острый куриный нос дернулся, очки чуть было не свалились с него. Она встала и зло отчитала его:

— Как бы вы ни относились к женщине, популярность у вас все равно на первом месте. Даже этикет подчинен ей.

Леонтович хотел возразить, но она быстро вышла из бара. Он вздохнул и признался:

— Старик, я, кажется, влюбился… Ничего подобного со мной давным-давно не случалось. Она уникальна. Я почувствовал ее подкоркой. Представляешь, между нами, кроме случайных коротких встреч, ничего не было, а я уже ощущаю ее своей женщиной. Душа, замкнутая для всех, распахнулась перед ней. Я, любящий свою жену, дорожащий нашими отношениями, без всяких угрызений совести готов к долгой любовной связи с Ларисой. Знаешь, почему? Потому что она предназначена мне судьбой! Огромное количество баб мечтает меня затащить в постель. Но они не мои. Не мне предназначены. А эта моя. Большинство людей не могут в течение всей жизни встретить свою женщину. А я вот встретил вторую, не прощаясь с первой.

— Что же дальше? — взволнованно спросил Павел. Ему стало страшно за Леонтовича. Он даже растерялся.

— Дальше великое счастье обладания своей женщиной.

Павел понял, что вынужден рассказать Леонтовичу правду о Лоре. Но поверит ли он ему? Ведь только в страшном сне или бреду человек способен пережить то, что она сделала с ним. К тому же в обычной жизни Лора совсем не производит впечатления «fatale monstrum».

А тем временем Воркута следовал за обескураженной Ларисой и буквально ввалился вместе с ней в ее каюту, как только она приоткрыла дверь, чтобы войти внутрь. Захлопнув ногой дверь, он зажал ей рот рукой и прошептал на ухо:

— Тихо, Лора. Это я — Воркута!

В ответ раздалось испуганное мычание.

— Учти, крикнешь, убью на месте, — пообещал он.

После чего встал, задернул коричневые занавески на окне и включил свет. Лариса сидела на полу и боялась посмотреть в сторону непрошеного гостя.

— Ну, чо? Хорэ сидеть-то на полу. Вставай, рассказывай. Чо забыла в этом круизе?

Лариса медленно поднялась, села в кресло, потерла ударенное при падении колено. Закурила сигарету.

— Ты ищешь графа Нессельроде? — выдавила она из себя.

— А чо его искать?

— Говорят, убить хочешь…

— Значит, о моем присутствии на корабле знают уже все?

— Мне не сообщали, — Лариса подняла на него глаза, полные слез. — Оставь меня в покое. Я-то за какие провинности должна страдать?

Воркута прошелся по каюте. Его лысина покрылась испариной. Он почесал короткую бороденку и задумчиво произнес:

— Будешь работать на меня. А пикнешь, вся твоя темная жизнь всплывет, точно разложившийся труп.

Лариса ничего не ответила. Она ужасно устала и хотела лишь одного — избавиться от всех старых знакомых. Никогда не участвовала в криминальных проектах, хотя через ее счета проходили разные деньги, в том числе и грязные. Свою чудовищную страсть она не причисляла к «уголовке». Не она же выносила приговор этим несчастным. Редкие дни затмения, особенно после очередного наслаждения пытками и убийством, сменялись долгими неделями, а порой даже месяцами апатии и тихой печали. Никому она не причиняла вреда, сносно относилась к мужчинам и даже отвечала на их комплименты. Леонтович ворвался в ее психику подобно электрическому разряду. Она и предположить не могла, что такой человек способен обратить на нее внимание. Он словно заворожил ее, и, кажется, впервые в жизни Лариса почувствовала влечение к мужчине. Поэтому столь сильно боялась разоблачения.

Воркута не торопился. Он понимал, что Лора никуда от него не денется. Главное, чтобы не вывела на него. А для этого одного испуга и шантажа недостаточно. Он знал идиотскую бабскую психологию долго прятать в себе свои грехи, а потом ни с того ни с сего начать рвать на себе волосы и орать о них всему миру. Одним словом — неустойчивая психика.

— Тут крутые дела начнутся. Граф, он со мной в паре. Про твои художества не заикнется, пока не прикажу. Живи, наслаждайся морем и держи язык за зубами. Ясно?

Лариса кивнула головой и про себя решила из Афин первым же рейсом улететь в Москву.

Разговор между ними был исчерпан. Воркута подошел к бару, достал банку пива, не отрываясь, осушил ее и прислушался к шумам за дверью. Ничего подозрительного не обнаружил и спокойно вышел из каюты.

Навстречу ему шли конкурсантки. Они громко разговаривали, смеялись и что-то показывали руками. Среди них была Люба. Она первая заметила Воркуту и едва не вскрикнула. Он полоснул по ней взглядом, от которого можно было упасть в обморок. Не чувствуя под собой ног, девушка прошла дальше, бессознательно вцепившись в руки идущих рядом. Как только они оказались на палубе, ни слова не говоря и не извиняясь за синяки, оставленные на запястьях подруг, постаралась скрыться из вида.

Она мечтала лишь об одном — добраться до каюты Павла и забиться с головой под его одеяло. Она не сомневалась, что Воркута совершил что-то ужасное. Именно такой его взгляд она ощутила на себе в тот момент, когда он выстрелил в Ваню-Нахичевань. Ничего страшнее в своей жизни не видела. Этот взгляд тогда парализовал ее волю настолько, что она сразу потеряла сознание и повалилась на мокрый от крови пол рядом с трупом любовника.

Сейчас ей удалось удержаться на ногах, но сознание хаотично выбрасывало из глубин памяти яркие картины того убийства, и Любе казалось, что минуту или две назад произошло то же самое. Это чувство заставляло ее бежать, но ватные ноги еле передвигались. Попадавшиеся навстречу пассажиры сначала смотрели с удивлением, а пройдя мимо, останавливались и начинали спорить:

— Пьяная?

— Нет. Обкурилась.

— Это та, которая с графом!

— Он тоже не выходит из каюты. Наркоманы…

Граф сидел в кресле, тупо уставившись в телевизор. Он не замечал меняющихся кадров фильма. Ему необходимо было окончательно уяснить для себя план действий. От этих размышлений его отвлекла Люба. Она не стучала в дверь, она бессильно ее царапала.

Павел сначала не понял, что это за звуки. На его вопрос «Кто там?» ответа не последовало. Он вооружился палкой с вмонтированным внутрь клинком и рванул дверь на себя.

Люба не могла вымолвить ни слова. Она прошла мимо Павла и упала на его постель. Он поначалу хотел выразить свое недовольство, но понял, что с девушкой что-то случилось.

— Ты ранена?

Люба в ответ прошептала:

— Я здорова. У меня галлюцинации. Дай что-нибудь выпить. Покрепче.

— Тебе же нельзя, — воспротивился Павел.

— Дай, — прошептала она.

Он достал из бара виски, налил ей в стакан, бросил лед и протянул. Люба выпила прямо из его рук все до дна. И уткнулась лицом в подушку. Павел постоял над ней, налил виски себе. Но передумал пить. Выключил телевизор и уселся в кресло.

Люба лежала минут десять и, когда Павел решил, что она заснула, вдруг резко развернулась и села на постели.

— Я только что видела Воркуту. Он выходил из каюты той бабы, которая цветами тут все украсила. Я знаю ее каюту, заходила советоваться, какой цветок заколоть в волосы.

— Опять твои выдумки! Может, она его сама пригласила?

Люба посмотрела на него скептическим взглядом и вздохнула, давая понять, что ей надоело недоверие Павла.

— Я точно знаю — там произошло убийство. Тогда, в Ростове, он так же страшно посмотрел на меня. Пойми, в каюте осталась лежать бездыханная женщина. И снова я невольно стала свидетелем. Он же моментально догадался, что я все поняла. Теперь очередь за мной…

Губы ее затряслись, и она зарыдала. Утешать было бесполезно. Павел сомневался в ее рассказе, но понимал, что она напугана по-настоящему. Он налил в стакан еще виски и почти силой влил ей в рот, расплескивая жидкость по лицу.

Алкоголь подействовал довольно быстро. Рыдания стали переходить в мерное посапывание. Люба свернулась клубком и была похожа на ребенка, проснувшегося от страшного сна и после родительского утешения снова безмятежно заснувшего.

Графу ничего не оставалось, как примириться с тем, что рядом с ним будет спать насильно залезшее в его постель юное создание. Но сам он вдруг почувствовал, что на душе у него стало поспокойнее. Отступило одиночество.

Глава семнадцатая

Татьяна встретилась с Пией в баре. Обе были слегка взволнованы. Хотя всячески старались вести себя раскованно. Они заказали шампанское и мороженое. Гречанка изысканно смотрелась в ослепительно белом прямом платье с золотистой отделкой, прикрывавшем колени, но имевшем боковые разрезы почти до бедра. Сверху она набросила на плечи такую же белую, крупной вязки шерстяную кофту.

Татьяна, верная своему броскому имиджу, надела трикотажную салатовую мини-юбку, облегающую ее широкие бедра, и зеленый свитерок с розовыми цветами.

Где бы они ни появлялись, сразу оказывались в центре внимания, и только в баре «Сафо» сложилась спокойная непринужденная обстановка. Этот бар почему-то считался интимным, и туда туристы захаживали редко. Подружки молча подняли фужеры с шампанским и царственно кивнули друг дружке.

— Я всегда презирала мужиков-диктаторов. Власть над женщиной можно получить только с ее согласия. Иначе это сплошное варварство. Ты не имеешь права подчиняться грубому насилию. Апостолос везде кичится своим европейским происхождением, послушать его, так и Штаты — провинция, а на самом деле он не кто иной, как азиатский деспот! Плюнь на него. В нашем возрасте поздно жить мечтами. Природа сама развяжет узлы на женской судьбе, — наставительно произнесла Татьяна.

Пия слушала внимательно и, судя по выражению глаз, соглашалась с ней. Но она слишком хорошо знала своего мужа. Если он обрушивал на кого-то гнев, то не уступал героям греческих трагедий. Подобно асфальтовой машине вдавливал в землю вставшего на его пути человека. Пия физически боялась его гнева. Рассказывать об этом — значит вызывать улыбки и сочувствие. Поэтому она внутренне не могла решиться на предложение подруги.

— Чего ты молчишь? Разве я не права?

— Права, — кротко ответила она.

— Не делай из этого трагедию. Совсем не обязательно кричать на весь корабль: «Я собираюсь изменить своему варвару-мужу!» Никогда не изменяй, чтобы отомстить, делай это для своего удовольствия. Поверь, один час, проведенный в объятиях желанного мужчины, вернет тебе год потерянной жизни. Женщина начинает чахнуть, как только перестает чувствовать мужчину. Бывают случаи, когда хочется, чтобы все вокруг умирали от зависти, видя твоего любовника. Но это больше ко мне относится. А для тебя, чем таинственнее связь, тем она слаще. И не противься. Все равно не устоишь.

— До сих пор ведь держалась?

— Если бы я свободно владела французским, я бы высказала все, что думаю, глядя на тебя.

Татьяна достала из сумочки зеркальце и протянула его Пии. Та поначалу не поняла и решила, что испачкалась ананасовым мороженым.

— Да нет, — схватила ее за руку Татьяна. — Всмотрись в свои глаза. Видишь? Они без огоньков! Такие красивые и совершенно болотные. Твой муж найдет еще сотню баб, даже если из всех мужских достоинств у него останется один-единственный палец, и тот на ноге. А ты куда денешься с такими глазами? В плакальщицы подашься или в святые?

Пия отложила зеркало, и на ее глаза навернулись слезы. Никогда рядом с ней не было человека, который бы так активно подталкивал ее к черте, которую она страшилась переступить. Каждый новый роман Апостолоса воспринимался ею как последний. Она убеждала себя, что нужно это выдержать и пережить, а дальше он вернется к ней, и возобновится их прекрасная прошлая жизнь. Последним испытанием стала его связь с Антигони. Тут Пия вообще потеряла надежду и готова была на развод. Но он нашел в себе силы расстаться с этой танцовщицей из нью-йоркского варьете, и Пия подумала, что наконец-то любовь к ней победила. Но снова жестоко ошиблась. Апостолос раздражается даже по поводу ее просьб спать в одной постели. Большего удара по женскому самолюбию нанести невозможно. Конечно, если бы не Татьяна, Пия продолжала бы напиваться и плакать в полном одиночестве. Но то ли сам Господь, то ли дьявол захотел, чтобы она оказалась рядом.

— Знаменитый артист, красивый мужчина. Ничем не хуже Апостолоса. Правда, не с такими деньгами, но ведь даже постель, сделанная из стодолларовых купюр, без мужчины не имеет ценности…

— Перестань… я не привыкла, — перебила Татьяну Пия. — Получается, будто я напрашиваюсь. Мы с ним и встречались-то несколько раз. И то я была пьяная…

Татьяна громко рассмеялась.

— А ты хочешь на глазах у всех в обнимку с ним любоваться морем? Ну, подруга, удивляешь! Да он сгорает от страсти, умоляет меня хоть об одном свидании с тобой. Боится тебя скомпрометировать. А ты мучаешь себя и его! Прости, даже в нашей стране такого не бывает.

Пия выпила шампанское, закурила и снова посмотрелась в зеркальце. Ей стало безумно жалко себя. Ну почему она такая дура? Мир не перевернется и корабль не пойдет ко дну, если она отважится всего на одно свидание с Егором. Но каким ликованием наполнится ее душа. Пусть тогда Апостолос спит с кем попало, ей будет наплевать.

— Где же мы с ним встретимся? — дрожащим голосом спросила она.

— Известно где! В моей каюте. Я его спокойненько туда проведу, а потом зайдешь ты. И все шито-крыто. Уж ежели кто-нибудь заподозрит, скажем, что он приходил ко мне.

— Мне ужасно неудобно. В чужой каюте?

— Здесь все чужие. Постель я приказала постелить чистую. В душе все свежее. Бар забит. Хоть до ночи наслаждайтесь.

— Что ты! Не больше часа! — ужаснулась Пия.

— Поверь моему опыту, часа вам не хватит. Правда, я с Егором не спала. Пей шампанское, я скоро приду.

Она энергично встала, натянула обеими руками задравшуюся юбку и быстро отправилась организовывать свидание. Пия посмотрела ей вслед, позавидовала ее независимой походке и принялась рассматривать свое лицо в оставленном подругой зеркальце.

А Татьяна, обходя романтично разгуливавшие парочки, искала Егора. Они договорились встретиться у бассейна. Он сидел в шезлонге и беседовал с депутатом Правоторовым о гибели образования в России. Одет Егор был весьма небрежно. В шортах и рубашке цвета хаки, в кроссовках и высоких белых носках. Она махнула ему рукой. Егор весь напрягся и по-спортивному вскочил на ноги.

— Привет, Егор! Ты не опух от политики? — крикнула ему Татьяна. Но он не расслышал, так как в это время в бассейн бросилась толстая девица, обдав всех мелкими брызгами.

Татьяна жестом позвала его. Ей совершенно не хотелось задерживаться возле сидевшего с Егором депутата в соломенной шляпе, спортивном костюме и сандалиях.

Артист слегка кивнул ей, давая понять, что не может прервать столь серьезный разговор, и продолжил его уже стоя.

Татьяна чертыхнулась в душе и выругалась про себя: «Вот мудак!»

Наконец артист распрощался с депутатом и преисполненный достоинства направился к Татьяне, словно она должна была сообщить ему новости государственной важности.

— Как наши дела? — многозначительно спросил он.

— Дела уже ноги раздвинули, — съязвила Татьяна.

Егор сохранил каменное спокойствие и попросил:

— Не опошляй. Она согласна?

— Послушай, какие все-таки бабы дуры, я бы тебе никогда не дала.

— Дала бы, — безразлично возразил он.

Татьяна прыснула от смеха и кивнула.

— Может, ты и прав. Пошли ко мне в каюту.

Они, обнявшись, пошли вдвоем, раскланиваясь направо и налево. Привыкшие не обращать внимания на устремленные в их сторону взгляды, Татьяна и Егор не заметили, как вслед за ними двинулся Янис, стараясь не терять их из виду.

Татьяна первая вошла в каюту и по-хозяйски осмотрелась. Вокруг была стерильная чистота. Свои валявшиеся повсюду платья и белье она предварительно убрала в шкаф.

— Входи, — пригласила она Егора.

Тот вошел без всякого стеснения. Сразу направился в спальный отсек, заглянул в душ, открыл бар и спросил:

— Что она пьет?

— Начни с шампанского. И не торопись.

— Это уж мое дело.

— Эх, Егор, какого черта я тебе помогаю?

— От безделья, — констатировал он, давая понять, что не испытывает никакой благодарности и воспринимает суету Татьяны как должное.

— Сиди здесь и жди. Она откроет дверь ключом, — проинструктировала Татьяна и вышла.

Янис, проводив их до каюты, понял, чем они будут там заниматься, и хотел было уже уйти, как снова появилась Татьяна. Эго уже заинтриговало его по-настоящему, и он продолжил слежку.

Она прямиком направилась в бар. Пия допила шампанское, и на ее обтянутых сухой кожей щеках играл яркий румянец. Татьяне понадобилось несколько минут, чтобы отдышаться. Она закурила и положила на стол ключ от каюты.

— Мне? — срывающимся голосом спросила Пия.

— Он уже там. Откроешь сама.

— Я боюсь…

— Глупости! Кому вы нужны? Народ развлекается кто как может. Твой муж с утра до ночи проигрывает графу колоссальные деньги. А ты сидишь в прокуренном баре и чахнешь. Иди, иди. Он мужчина достойный, с ним проблем не будет.

В бар вошел Янис. Не обращая внимания на сидящих за столиком женщин, подошел к бару и заказал две двойные водки. На глазах изумленной Пии выпил их и попросил еще. Потом развернулся и с удивлением обнаружил подружек. Захватив свою водку, направился к ним.

— Янис! Водку в таких количествах?! Днем? — пролепетала Пия, напуганная его появлением.

— А что? Я же бывший русский человек, — обратился Янис к Татьяне, ища у нее поддержку. — Сегодня решил устроить себе выходной. Напиться так, как когда-то в Магадане. Натощак и под слюни.

Пия не понимала, о чем идет речь, и с испугом смотрела то на Яниса, то на Татьяну.

— Если бы мне позволял Маркелов, я бы с удовольствием надралась с тобой, — подмигнула ему Татьяна и покрутила рукой с надетым на безымянный палец перстнем, подаренным Янисом.

— Нет. Сегодня я пью один.

— Отлично. В таком случае мы покидаем тебя.

Татьяна встала и потянула за руку ничего не понимающую Пию. Янис галантно привстал и помог Пии выйти из-за стола. Та и не почувствовала, как он воткнул в край ее шерстяной кофты маленькую булавку с серебристой головкой.

Попрощавшись с ним, подруги вышли из бара. Пия тут же стала упираться.

— Янис неспроста появился в баре. Он следит за мной! — шептала она.

— Глупости! Кто же так откровенно следит? Он бы крался за нами, старался бы не попадаться на глаза. Наоборот, радуйся! Твой страж решил сегодня напиться. Поверь мне, он ведь бывший наш. Я эту публику знаю…

Но Пия никак не решалась идти в каюту Татьяны. Они слонялись по кораблю и постоянно оглядывались, страшась слежки. Но ничего подобного не оказалось. Волнение понемногу улеглось, и Пия позволила подруге оставить ее одну.

— Иди и не оглядывайся. А то как-то странно получается, — напутствовала ее Татьяна и свернула в ближайший проход.

Пия медленно, словно по минному полю, направилась к лифту, чтобы подняться на верхнюю палубу. Коридор, по которому следовало идти к каюте Татьяны, был абсолютно пуст. Чуть не бегом она добралась до заветной двери и скрылась за ней.

В кресле сидел утомленный долгим ожиданием Егор Шкуратов.

Пия застыла в нерешительности. Он встал, подошел к ней и поцеловал в губы. Она рванулась в сторону, но, чуть не потеряв равновесие, ухватилась за его плечи и приникла головой к груди.

— Ну, ну… дорогая, — принялся успокаивать ее Егор, с трудом подбирая английские слова.

Пия не отвечала. В ее душе страх оттеснялся нарождающейся волной восторга.

— Я счастлив, счастлив, — повторял Егор и гладил ее по платиновым, красиво уложенным волосам.

Пия нашла в себе силы оттолкнуться от него и пройти вперед. Ее взгляд остановился на спасительном баре. Егор сразу понял и достал бутылку шампанского.

— Лучше виски со льдом, — прошептала Пия.

— Здесь никого нет. Будем говорить нормально, — красиво поставленным голосом сказал артист и решил взять ситуацию в свои руки.

Он усадил Пию в кресло. Подал стакан с виски и расположился у ее ног. Она застенчиво их поджала. Ноги у Пии были красивые, стройные, но излишне худые. Он поцеловал обнажившееся благодаря боковому разрезу бедро в мелких красных прожилках. Руки Пии задрожали, но она ничего не сказала.

— Пия, как ты прекрасна! Нам будет хорошо вдвоем. Ни одной женщины прекраснее тебя я в жизни не встречал… — врал Егор, и Пия оттаивала прямо на его глазах. Ей так давно ничего подобного не говорили.

Егор не спешил. Он знал по своему богатому опыту, что нужно поймать момент, когда женщина решит, что уже ничего не произойдет, и напряжение оставит ее. Тогда он начнет действовать быстро и уверенно.

Пия и впрямь несколько успокоилась. Возникла некая идиллия. В полной тишине у ее ног сидел очаровательный мужчина, артист, которому поклонницы прохода не дают даже на корабле. Он мягок и нетороплив. Она маленькими глоточками пила виски и убеждала себя, что больше ей ничего не нужно. Но поцелуи Егора становились все настойчивее. Его горячие губы обжигали ее тело. Он ничего не требовал, но медленно завоевывал право на восхищение ее ногами. Пия уже не поджимала их под кресло. Егор сам снял с нее туфли и любовался высоким благородным подъемом, лаская изгибы ног своими чувствительными длинными пальцами.

Им обоим не о чем было говорить. И от этого почти незнакомый мужчина казался Пии близким, словно созданным для нее любовником. Ничего не нужно было объяснять. Да он, с его знанием английского, и не понял бы.

Егор, чрезвычайно разговорчивый на людях, с женщинами предпочитал хранить глубокомысленное молчание, предоставляя им возможность болтать. Он держал в руках ноги Пии и не делал никаких дальнейших попыток.

— Дай мне еще виски, — все так же шепотом попросила она.

Пришлось нарушить элегантно-обольстительную позу, подняться с колен и поухаживать за гречанкой. Она тем временем закурила и закинула ногу на ногу.

Егор налил в стакан побольше виски, сначала пригубил сам, а потом протянул ей. Пии понравилась предложенная игра. Они делали по глотку и протягивали стакан друг другу. С каждым глотком их близость становилась все ощутимее, и в конце концов губы естественно и без усилий сомкнулись в поцелуе.

Так страстно Пию давно никто не целовал. Он не отрывался от ее губ, и у Пии закружилась голова. Она не заметила, как он поднял ее на руки и осторожно отнес в спальный отсек. Шерстяная кофта свалилась на пол.

Молча, без всяких усилий, Егор умелыми руками снял с нее платье и принялся целовать еще довольно молодое тело. Сухая кожа от его поцелуев становилась нежной и эластичной. Он вдыхал ее аромат, и казалось, окунулся с головой в раннюю, грустную осень. Пия не делала ни одного резкого движения. Она как бы раскрывалась навстречу ему.

Егор, за многие годы изрядно подрастеряв мужскую силу, научился ласками доводить женщин до такого блаженства, чтобы недолгий заключительный аккорд совпадал с кульминацией их желаний.

Пия в этом плане оказалась весьма ценным партнером. Она, отвыкшая от секса, буквально умирала под его ласками, ей было страшно решиться на большее, и потому она благодарно постанывала, давая ему понять, что полна счастья и восхищения.

И все-таки они вдруг поняли, что оба не в силах оттягивать момент окончательной близости. Пия вывернулась из его объятий и, вскочив с постели, скрылась в душе. Егор лежал, довольный собой. Это была первая миллионерша в его жизни, и он радовался своей хорошей сексуальной форме.

Выбежав из душа, Пия запуталась ногой в валявшейся на полу кофте. Подняла ее и бросила на пуфик возле постели.

Дальше они оба погрузились в мир стонов, глубоких вздохов, страстных криков и причитаний.

Все это сквозь легкое шуршание доносилось до уха Яниса через наушник. Со стороны могло показаться, что изрядно выпивший грек сидит в баре и слушает музыку, льющуюся из плейера, стоявшего на столе. На самом же деле работало миниатюрное подслушивающее и записывающее устройство.

Янис после первых фраз испугался, что Пия и Егор надолго замолчат, но потом раздались первые вздохи, и он с напряженной улыбкой рыбака, почувствовавшего первое подергивание лески, затаив дыхание, стал вслушиваться в происходящее в каюте Татьяны.

Он даже засек время и, когда через десять минут все стихло, отметил про себя, что мужик не ахти какой сильный. Дальше раздалось бульканье и голос Пии:

— Егор, я счастлива. Сколько времени ждала этого момента. Мне тебя так не хватало в жизни. А теперь ты есть. Выпьем за тебя. Я стала твоей самой преданной поклонницей.

После услышанного Янис пожалел, что не он сейчас находится в постели с женой Апостолоса.

— Пия! Как только увидел тебя, сразу понял, что между нами должно что-то произойти. Нет, никаких мыслей о сексе. У тебя такой муж. Но, видимо, в твоих глазах я прочитал, как ты одинока.

И снова начались вздохи и стоны. Янис снял наушник, потому что сам покрылся испариной. Он представил себе лицо Апостолоса, когда тот будет прослушивать пленку. В этот момент рядом с ним лучше не находиться. Янис заказал еще водку с апельсиновым соком. Посмотрел на часы и нацепил на ухо наушник. Из него послышались такие крики, что он испуганно оглянулся, боясь, как бы соседи не заподозрили его в странных музыкальных вкусах.

— После этого мне ничего не страшно! — отчетливо проговорила Пия. — Я хочу быть с тобой! К чему нам расставаться. Ты женишься на мне?

— А Апостолос? — глухо, но без возражений спросил артист.

— Я с ним давно хотела расстаться. О, не волнуйся, знаю, что ты человек небогатый. Но денег, которые получу после развода, нам хватит на всю жизнь…

Егор промолчал, а Янис присвистнул от невероятного поворота событий. Он готов был вприпрыжку бежать к Апостолосу. Но сдерживал себя в надежде услышать еще что-нибудь похлеще.

— Ты не женат? — опять раздался в наушнике голос Пии.

— Нет. Мне неважно сейчас наше будущее, меня беспокоит настоящее. Я готов защитить тебя от любых неприятностей. Мне не страшен твой муж. Но нужно подумать о тебе.

— Поздно думать. Люби меня, Егор. Люби и дай мне силы…

— Не делай поспешных выводов. Пока нам и так с тобой хорошо.

— А ты не бросишь меня? — спросила Пия и расплакалась.

Артист стал ее утешать. А Янис понял, что пора идти к каюте Татьяны и отснять видеокамерой их уход. Он расплатился с барменом и поспешил за аппаратурой.

Всего через несколько минут он, воспользовавшись тем, что народа в коридоре не было, прилепил к косяку противоположной двери миниатюрную видеокамеру с дистанционным управлением и скрылся за поворотом, ведущим к лифту. Одним глазом, чуть выглядывая из-за угла, контролировал дверь в каюту Татьяны. Наконец она открылась. Янис включил камеру и поспешил удалиться.

Пия вышла первой. Оглянулась и не спеша направилась к лифту. Егор остался дожидаться возвращения Татьяны. Он был на вершине блаженства. Сидел, развалясь в кресле, курил трубку и потягивал виски. Сегодня он превзошел сам себя. Давно ему не попадалась такая чувственная застоявшаяся баба. Он готов был бы после небольшого отдыха заняться этим еще раз. Разговор о женитьбе его не слишком напряг. Женщины в постели искренне верят в то, что говорят, но проходит время, и начисто забывают. Хотя предложение довольно любопытное. Стать мужем миллионерши. Уж один-то миллион она у Апостолоса отсудит. Вот тогда начнется жизнь. Первое, что он сделает — организует пансионат для одаренных детей-сирот и всем покажет, как надо обустраивать Россию. После этого запросто пройдет в Думу и начнет бурную политическую деятельность. Сниматься в кино будет только в своих собственных фильмах… А рядом с ним всегда будет элегантная Пия, на зависть всем его московским и не только московским стервам.

Он не услышал, как щелкнул замок и в каюту вошла Татьяна.

— Боже, как пахнет спермой! Ты что, тут целое ведро разлил?

Егор свысока посмотрел на нее и вдруг понял, что он чертовски хочет жениться на Пии и стать недоступным таким б…, как Татьяна.

— Это была твоя идея, — строго произнес он.

— Видела, видела… У Пии даже ноги подкашиваются. Слушай, с каких это пор ты в супермены записался? Сколько слышала отзывов, ни одного впечатляющего, а тут прямо караул, до чего довел европейскую даму!

— По-настоящему меня может оценить только такая женщина. А с твоими подругами пусть занимаются сексом пьяные грузчики. Конечно, разве вас удовлетворит нормальный интеллигентный мужчина после тех взводов, которые через вас проходят! Туда уже на «КамАЗе» въезжать можно.

— Но, но, полегче! Что-то я не припомню, чтобы ты к моим подругам въезжал. Твой предел — лимитчицы, ошивающиеся в ресторане Дома кино. Все твои бывшие жены, как Ломоносовы, пешком до Москвы добирались. Я сама уложила его с миллионершей, так меня же еще и презрением обливают!

— Ладно, — вздохнул Егор. — Приглашу на свадьбу свидетельницей. Хотя мы же венчаться наверняка будем, а кто ж тебя в церковь пустит? Там иконы попадают.

— Не попадают. У нас полтруппы уже в монастырь подались… и ничего, — парировала Татьяна, и вдруг глаза ее округлились. — Ты серьезно? То-то Пия мне прошептала, что вовек не забудет моей доброты. Она же замужем!

— По-твоему, из-за меня нельзя бросить миллионера? Ошибаешься. Только предупреждаю, никому не брякни. Потеряешь доверие, потом локти грызть станешь.

— Егор… — охнула Татьяна. — Неужели такое бывает? Да я за тебя горой. Мы же сколько лет дружим. Я ради тебя готова в шлюпке ночевать. Трахай ее тут с утра до ночи…

— Спасибо. Когда найдем нужным, попросим, — оборвал ее Егор. Встал, потрепал Татьяну по горячей щеке и вышел из каюты, оставив после себя пряный аромат табака «Амфора».

В коридоре он столкнулся с греком, помощником Апостолоса, и не удержался, чтобы после приветственного кивка головой не спросить:

— Как самочувствие господина Ликидиса?

Янис несколько оторопел от такой наглости и ответил неловко:

— Он играет в карты.

— Желаю ему крупного выигрыша, — с чувством собственного достоинства произнес артист и величественно пошел дальше.

Янис дождался, когда он завернет к лифтам, отлепил видеокамеру и поспешил к Апостолосу.

Тот действительно играл в винт. Его постоянными партнерами, проводившими большую часть времени в кают-компании, были граф Нессельроде, Маркелов и Лефтерис. Игра шла по-крупному. Апостолос сражался, как лев, но граф брал игру на себя и выигрывал. Винт — игра, требующая, кроме умения, огромного опыта. Лефтерис отличался особым умением разыгрывать классические комбинации в выходах и сбрасывании, особенно при бескозырной игре. Апостолос раскрепощался тогда, когда маячил большой или малый шлем, Маркелов играл, основываясь на своем преферансном опыте, и особенно энергично вступал в переговоры, а граф царил над ними, как талантливый музыкант над оркестрантами-дилетантами.

Янис долго не мог отвлечь Апостолоса, настолько тот был погружен в игру. Время шло, факты жгли руки Яниса, а адмирал старательно отыгрывался, забыв обо всем на свете.

И как ни странно, на этот раз он переиграл графа. Радость Апостолоса не знала предела. Он словно ребенок выскочил из-за стола и, перевирая мотив сиртаки, принялся пританцовывать. Янису стало ужасно жаль его. Он подумал, что не стоит сообщать ему о случившемся в такой радостный момент. Но Апостолос вдруг остановился и, увидев постное лицо помощника, спросил:

— Что у тебя?

— Доложить пришел.

— О чем? — не понял Апостолос.

Янис отвел его в сторону.

— Сведения о Пии.

Апостолос помрачнел. Повернулся к партнерам, извинился и уединился с Янисом в комнатке при кают-компании.

— Что-нибудь серьезное? — спросил он, покусывая нижнюю губу.

— Слишком…

Апостолос недоверчиво посмотрел на Яниса, словно надеялся, что все не так плохо. Но у того лицо соответствовало трагичности момента.

— Не послушалась… — глухо констатировал Апостолос и, уже не поднимая глаз, спросил: — С кем?

— С русским артистом Егором Шкуратовым.

— С этим лысым? — переспросил он. — А факты?

Янис молча достал подслушивающее устройство, которым пользовался в баре, и протянул наушник адмиралу.

— Я, пожалуй, оставлю тебя.

Апостолос не ответил. Янис нажал на кнопку «пуск» и вышел.

Взгляды присутствующих устремились на него. Он развел руками, давая понять, что не имеет права распространяться и лишь сообщил:

— Адмирал прослушивает одну важную кассету.

В кают-компании повисла напряженная тишина. Никто не спросил о содержании кассеты, но каждый понял, что на борту корабля что-то произошло.

— А не выпить ли нам «Узо», — предложил вечно улыбающийся Лефтерис.

Мгновенно возникший матрос поухаживал за ним. Маркелов указал на бутылку виски, граф обошелся пивом.

Апостолос вернулся из комнатки мрачнее тучи. Сел в свое кресло и обвел присутствующих тяжелым взглядом. Повернулся к матросу и жестом приказал ему выйти. Затем обратился к Янису:

— Ты что-нибудь сумел снять на камеру?

— Кое-что…

— Поставь, пусть все посмотрят. Лучше узнавать из первых уст, чем в виде сплетен.

Янис послушно вставил кассету в видеомагнитофон и включил телевизор. На экране возникла каюта с номером 313.

— Это же каюта Татьяны! — не удержался от восклицания Маркелов.

Остальные промолчали. Янис промотал пленку до момента, когда дверь приоткрылась и из каюты вышла Пия. Она хотела оглянуться, но заставила себя этого не делать и через секунду удалилась за пределы видимости камеры. Янис промотал еще немного. Следующей на экране возникла Татьяна. Она воровато оглянулась. Открыла ключом дверь и вошла в свою каюту. Потом долго ничего не происходило. Присутствовавшие сидели и смотрели на дверь каюты номер 313. И вдруг она распахнулась, и на пороге появился артист Егор Шкуратов с трубкой в зубах и надменным выражением окруженных мешками глаз.

Янис выключил телевизор и вытащил кассету из видеомагнитофона.

— И больше ничего? — спросил Маркелов.

— Все, что творилось в каюте, записано на пленку. Я прослушал запись, — ответил Апостолос. — Но она, как вы догадываетесь, не для всеобщего ознакомления.

Янис скромно присел на диван, стоявший у стены. Апостолос встал и принялся прохаживаться взад и вперед. Павел чувствовал себя не в своей тарелке. Опять возникли мысли о ничтожестве Татьяны. Но, с другой стороны, он сам стал невольным сводником Пии с Егором.

Апостолос подошел к нему, положил на плечо тяжелую руку.

— Прости, граф, я поначалу на тебя грешил. Но аристократ себе такого не позволит. Все это больше похоже на провокацию… Как вы считаете, господин Маркелов?

— Я не очень понимаю, адмирал, куда вы клоните?

— Опозорена моя жена. Брошена тень на мое имя. Достаточно просочиться информации, и завтра все агентства разнесут сенсацию: во время круиза русские соблазнили жену греческого миллионера Апостолоса Ликидиса. Кто мне за это ответит? Мадемуазель Татьяна, по-моему, пользуется особым расположением господина Маркелова?

— Я возмущен ее поведением! Устроить в своей каюте дом свиданий. А этот артист — подонок, он сам бы никогда не осмелился.

— Вот и я о том же, — согласился Апостолос. — Получается, что мы имеем дело с заговором против меня лично, а возможно, и против нашей компании.

— Логично, — поддержал его Лефтерис и добавил: — Если жена изменяет, значит, это кому-то нужно.

— Я надеюсь, выпотрошить из них признание не так сложно. Поручите мне, адмирал, — заявил Янис.

Апостолос пропустил его слова мимо ушей и обратился к присутствующим:

— Какие еще могут быть версии?

Маркелов встал, закурил и обратился к Павлу:

— Прежде всего, граф, прошу нас извинить, но этот вопрос нам следует решить без вашего участия. Тут затрагиваются интересы совместной фирмы. Сами понимаете.

Павел понял, что пришло его время по-настоящему завоевать доверие Апостолоса и лишить эту историю детективного привкуса, тем более что Татьяна сама напросилась на адекватную реакцию. К тому же над Егором нависла серьезная опасность. Стоит им заподозрить его в сотрудничестве с их предполагаемыми врагами, и не исключены самые тяжелые последствия. Егор ведь, в отличие от Павла, не представляет, с какой публикой имеет дело. Граф решительно развернулся к топтавшемуся на одном месте греку.

— Я могу прояснить ситуацию, так как стал невольным свидетелем ее возникновения.

Апостолос вплотную приблизился и склонился к нему, словно боялся пропустить что-нибудь важное.

Маркелов пододвинул кресло. Янис встал за спиной графа, и только улыбающийся Лефтерис остался на своем месте.

— Недавно меня пригласила на разговор Татьяна. Пусть простит меня Илья Сергеевич, но в данном вопросе нужна ясность. Когда-то у меня были с ней близкие отношения, но теперь все в прошлом. В баре она завела разговор о том, что мне нужна зрелая женщина. Не буду пересказывать, но в конце концов выяснилось, что речь идет, извините и вы меня, адмирал, о вашей жене… — Павел замолк, чтобы перевести дыхание.

Апостолос властно распорядился:

— Продолжай!

— Я хотел было возмутиться, но пришла Пия. Она действительно надеялась при помощи Татьяны найти себе любовника. Случайно за наш столик по-приятельски подсел господин Шкуратов. Он актер, любит производить впечатление на женщин, умеет говорить комплименты. Поскольку я дал понять обеим дамам, что мое сердце занято, то Пия перенесла свое внимание на господина Шкуратова. Татьяна ушла, и я тоже. Они остались вдвоем, потом я слышал от Егора, что он потерял голову от вашей жены. Но это уже лирика. А факт заключается в том, что либо Пия попросила Татьяну найти ей любовника, либо Татьяна убедила ее в необходимости завести друга…

— Скорее, второе, — вяло согласился Маркелов.

Всем стало тошно от рассказа графа. Пока они здесь придумывают и просчитывают финансовые операции с миллионными оборотами, их дамы плетут любовные интриги и вытачивают им рога.

Апостолос принялся снова бесцельно ходить взад и вперед по кают-компании. Янис не спускал с него глаз в ожидании поручений. Маркелов скривил губы в презрительной улыбке. Его глубоко посаженные глаза, казалось, совсем ушли под нависшие брови. Татьяна его часто подставляла, но так крупно — никогда. И зачем ей нужно было впутываться в отношения Пии и Апостолоса. Илья Сергеевич пожалел, что не настоял на совместном проживании.

Апостолосу жалеть было нечего и некого. Кроме себя, разумеется. Но сейчас следовало всеми силами затушить скандал. Больше всего его возмутило желание Пии развестись и отсудить у него деньги, чтобы потом какой-то поганый актеришка хлопот не знал в ее объятиях. От одного этого воспоминания он готов был выбросить за борт и жену, и ее любовника. Поэтому, собрав волю в кулак, он спросил:

— Что будем делать?

— Соблюдать спокойствие, — ответил Лефтерис.

— Наказать обоих, — вырвалось у Яниса.

— Значит, так, — продолжил Апостолос. — Пией я сам займусь. Мадемуазель Татьяной займется Илья. А артистом Янис. Его следует отвести в госпитальную каюту, прикрутить к больничной койке и всем объявить, что он тяжело заболел. Единственный человек, которому будет разрешено его навещать, это вы, граф. Я надеюсь на ваше благородство и щепетильность. Не забывайте, что имеете дело с господином, смертельно оскорбившим меня. Вы согласны?

Граф кивнул в знак согласия.

— Так я пошел брать этого артиста, — заторопился Янис.

— Погоди. Пусть мадемуазель Татьяна позвонит ему и назначит встречу в госпитальной каюте. Надеюсь, Илья, это несложно будет устроить. А парни из охраны будут там поджидать его. Чтобы без шума обошлось.

— Она выполнит мою просьбу, — уверенно подтвердил Маркелов.

— Хорошо, — тяжело вздохнул Апостолос, закурил сигару и похлопал Павла по спине.

— Извините, граф, а теперь нам действительно следует обсудить некоторые конфиденциальные вопросы. Я обязательно повидаюсь с тобой сегодня.

Павел молча пожал протянутую ему руку и вышел. В холле сидел и ждал окончания игры Лавр. Увидев графа, обрадовался.

— Закончили?

— Что? — не понял Павел.

— Э, граф, да вы, видать, того, проигрались.

— Да.

Павел принципиально не контактировал с Лавром. На него не распространялась игра, которую он вел, общаясь с Маркеловым.

— Кстати, у меня к вам маленькая просьба, — Лавр растянул в улыбке каменные губы.

— Мне не до просьб, — Павел решил не задерживаться. Но Лавр схватил его за руку.

— Послушайте, дело важное. Я нашел женщину, вы ее знаете, это Лариса Петровна. Она готова опознать вашего убийцу Воркуту, пробравшегося на борт по подложным документам. Прошу быть свидетелем и подтвердить ее показания.

Павел вырвал руку. Слишком много новостей навалилось на него.

— Сначала решите это с Маркеловым. Пусть он меня и просит, — бросил уже на ходу граф и вошел в кабину лифта.

Он долго бродил по кораблю, пока в одном из баров не заметил Воркуту. Незаметным жестом дал тому понять, что ждет его звонка, и поспешил в свою каюту.

Там он, не раздеваясь, бросился на постель и постарался успокоиться. Долго ждать звонка не пришлось. Воркута сухо поинтересовался, что произошло. Павел, памятуя о всяких подслушивающих аппаратах, предложил встретиться. Немного подумав, Воркута назвал номер каюты.

Пришлось снова приводить себя в порядок и идти по указанному маршруту.

В каюте его уже ждал Воркута.

— Не бойся. Это не моя. Выкладывай.

— Только что меня встретил Лавр и попросил быть свидетелем твоего опознания.

— Чо? Лора сломалась? Ах, сука! Я же ее под вышку подведу! Ладно, поглядим. Спасибо. Хорэ дела, хорэ. Слушай, а чо там Янис все вынюхивал. Слежку какую-то устроил?

— А ты откуда знаешь? — искренно удивился граф.

— Он следит, я слежу… рассказывай.

Павел подумал, что если вдруг с Егором захотят расправиться, то единственным союзником, способным отбить артиста, будет Воркута.

— Там прихватили одного парня. Возможно, придется ему помочь. Я могу на тебя рассчитывать?

— Можешь. Только выкладывай начистоту.

Пришлось, без деталей и имен, рассказать о заключении Егора в госпитальную каюту. Воркута слушал внимательно. Вопросы не задавал. А когда Павел закончил рассказ, убежденно сказал:

— Пришьют они его и попытаются свалить на меня. Гляди, как дела закручиваются. Ох, как я им нужен. Хорэ, граф. Этого парня мы в обиду не дадим. Пусть лучше нам послужит. Ты вот что… — начал было он и замолк.

Павел увидел в его глазах вспыхнувшие хищные огоньки. Он вдруг засуетился, предложил выпить. Павел отказался. Воркута хлебнул виски из бутылки и переспросил:

— Говоришь, решили прикрутить к койке.

— Да. Для верности.

— Ишь ты. Граф, тебя же делают. Разрешили навещать. Завтра приходишь, а у него в груди нож торчит. Поди потом доказывай, кто и зачем воткнул. Чо, граф, не сечешь? Ладно. Ты вот что. Дай ему на всякий случай пистолет. Небольшой, но убойный.

Он достал из кармана револьвер типа «бульдог».

— Положи ему под спину. Пригодится.

Павел оценил осторожность и предусмотрительность Воркуты и без всяких возражений взял протянутый револьвер.

— Только предупреди, чтобы не палил без надобности, — сказал на прощание Воркута и подтолкнул его к выходу.

На нижней палубе Павел нос к носу встретился с Янисом. Тот проводил его к госпитальному отсеку и предупредил:

— Адмирал просил напомнить о конфиденциальности вашего визита. На борту судна полно журналистов. Никто из них ничего не должен заподозрить. Господин Шкуратов простужен, и только.

— Знаю, — сухо ответил граф.

— Надеюсь, вас не надо обыскивать? — улыбаясь, спросил Янис.

— Пожалуйста, — Павел поднял руки.

— Ну, ну… шутка, — смутился грек.

Тем не менее путь ему преградил рослый детина.

— Проводи к больному, — приказал Янис.

Они спустились по лестнице и оказались в больничных апартаментах. Детина открыл дверь, Павел вошел в каюту.

Егор сидел в стоматологическом кресле, привязанный к нему ремнями. Дверь за Павлом захлопнулась.

— Что они хотят со мной сделать, граф? — по-человечески просто спросил артист.

— Не знаю, — признался Павел и сел рядом на табурет.

— Подай трубку, — Егор указал взглядом на стол, на котором она лежала.

Павел исполнил его просьбу. Держать трубку и курить артист мог сам, так как руки были прикручены к креслу выше локтей.

Они оба молчали. Слишком невероятной оказалась ситуация.

— Объясни, при чем здесь я? — начал артист. — Я ее не соблазнял, не отбивал. Да мне бы и в голову не пришло подкатываться к жене миллионера. Она сама пригласила на свидание. На моем месте мог бы оказаться любой. Ты, например. Объясни этому идиоту-ревнивцу…

Павел слушал артиста и вдруг заметил, что под одним глазом у него образовался все увеличивающийся отек.

— Тебя били?

— Били. Мост сломали.

— Что? — не понял граф.

— У меня же фарфоровые зубы. Нижний мост и сломали.

Он широко раскрыл рот, демонстрируя нанесенный ущерб.

Но Павел ничего не увидел.

— Апостолос обещал тебя не трогать. Я случайно присутствовал при докладе Яниса о вашем свидании. Сначала они решили, что ты действовал по заданию преступной группировки. Насилу убедил, что это не так. Иначе могли просто пристрелить…

Егор вздрогнул. Замотал головой и взмолился:

— Развяжи меня!

— Это не выход из положения. Тебя стерегут. Лучше попробовать убедить Апостолоса. Но не сейчас. Он должен немного успокоиться.

— Спасибо. А я здесь буду пока загибаться?

Граф развел руками.

— Слушай, ты же дружишь с этим варваром. Иди, уговори его. Мне его жена в духовке снилась! Готов принести любые извинения. Я же артист, а они бьют меня по морде!

Павел подошел к нему, оглянулся на дверь и достал револьвер.

— Зачем? — испуганно воскликнул артист.

— Возьми на всякий случай. Возможно, все намного сложнее, чем мы полагаем. Вокруг нас творятся пока малопонятные дела. Но ты не дергайся. Положи его под ногу. Учти, он заряжен. Но на предохранителе. Смотри, как снимать.

Артист наблюдал за действиями графа затравленным взглядом. При виде револьвера он по-настоящему испугался. Павел передал ему оружие. Егор покрутил револьвер в руке и спрятал под ногу.

— Скажи им, чтобы дали виски или коньяк. Башка прямо разваливается.

Павел приоткрыл дверь и передал просьбу. Через минуту ему протянули бутылку виски.

— Давай выпьем, — не столько предложил, сколько попросил Егор.

Павел достал из медицинского стеклянного шкафа стакан, наполнил его. Поднес к губам Шкуратова. Тот жадно выпил.

— Мне пора.

— Налей еще. Я ведь действительно могу кого-нибудь убить. Спасибо, граф, с револьвером надежнее.

Павел вышел.

Янис поджидал его у лестницы.

— Как он?

— Почему вы его избили?

— Это разве избили? Так, слегка погладили.

Гадкая улыбка Яниса чуть не спровоцировала Павла на удар. Но он сдержал себя до времени.

— Я должен поговорить с господином Ликидисом.

— Это невозможно. Он сам, граф, решит, когда с вами разговаривать, — все так же гнусно улыбнулся Янис.

Павел ничего не ответил и поднялся на палубу.

Ухватившись за перила, он долго смотрел на освещенное огнями корабля ночное море. За его спиной раздался спокойный знакомый голос.

— Ну, чо, пушку передал?

— Передал, — не оборачиваясь, подтвердил Павел.

— Хорэ. Зайди к Лавру и скажи, что ты согласен меня опознать.

— Но…

— Иди, граф, иди…

Павел до ужаса устал, и ему было все равно. Раз Воркута просит, значит, что-то задумал. Пусть они плетут друг против друга заговоры. Он поднялся на лифте и направился по коридору к каюте Лавра. На его стук долго никто не реагировал. Потом дверь приоткрылась, и незнакомый парень, высунув голову, поинтересовался:

— Чего надо?

— Передай Лавру, пришел граф Нессельроде.

— Пусть входит, — послышался голос Лавра.

Дверь растворилась. Но Павел не успел сделать и шага, как сзади кто-то мощным ударом втолкнул его внутрь. Павел, споткнувшись о порог, упал, а над его головой просвистел какой-то пакет и с треском взорвался. Дверь в каюту захлопнулась. Через секунду, ничего не видя перед собой, он потерял сознание.

И не он один. Взрывпакет с нервно-паралитическим газом вывел из строя всех находящихся в каюте. Никто из них даже не шевельнулся, когда открылась дверь и человек в маске с респиратором спокойно зашел, поднял на руки безжизненное тело Лоры и так же спокойно вышел, прикрыв за собой дверь.

Когда граф очнулся, рядом с ним на полу лежал Лавр. Он хотел что-то спросить, но не мог выговорить ни слова. Наиболее крепкие молодые парни оклемались первыми. Они открыли окно и дверь. Запахло горьким миндалем.

— Черемуха, что ли? — прохрипел Лавр.

— Вроде того, — отозвался один из парней.

— Кого ж ты к нам на хвосте принес? — грозно спросил Лавр графа. И с трудом поднялся с пола.

— Пошел ты… — послал его Павел и поспешил в туалетную комнату, ощутив приступ рвоты.

После того как его вывернуло наизнанку и он несколько пришел в себя, подставив голову под струю холодной воды, выяснилось, что из каюты исчезла Лариса.

— Я шел к тебе, чтобы помочь в поимке Воркуты. Если он на самом деле прячется где-то на корабле.

— Он не просто прячется. Он объявил нам войну. Тебя вот выследил. Бабу украл. Очередь за тобой, граф.

— Пусть твоя охрана проводит меня до моей каюты.

— Нет уж, останешься здесь, пока я не поймаю эту сволочь, — отрезал Лавр тоном, не терпящим возражений.

Тем временем Воркута приводил в чувства Лору, оказавшуюся довольно живучей. Она быстро пришла в себя и уставилась на Воркуту.

— Где я?

— В гостях.

— Воркута, я не виновата, они меня вынудили, — истерично оправдывалась Лариса.

— Хорэ… верю, мне на них начхать. Корабль уже и так в моих руках, не веришь?

Лариса настороженно смотрела на него и ждала какой-нибудь очередной подлости. Но Воркута улыбался, потирал рукой свой лысый череп и при ней позвонил кому-то по телефону.

— Как там доступ в санчасть? Готово? Молодцы. Только никого не мочите. Пусть спят.

Положил трубку и похлопал Ларису по коленке.

— Подарок есть для тебя. К утру будем мужика кончать, а пока можешь им заняться.

— Сдурел? — охнула Лариса.

— Хорэ, Лора. На тебе и так двенадцать трупов висит. Этого кончим сами. Ты просто немного развлеки его. Тебе же хочется попить горячей крови? Хочется?

Лицо Ларисы запылало. Она вдруг почувствовала, что задыхается от желания. Воркута копнул именно в тот темный участок ее сознания, который толкал ее на самые страшные безумства. Она задрожала всем телом. Неожиданное предложение обожгло блаженством измученную душу. Ее нервы были натянуты, как гитарные струны, и вдруг случайная рука ударила по ним, и они отчаянно зазвенели. Голова закружилась, во рту возник привкус крови, руки свело судорогой. О, как она жаждала крови, как она мечтала прикоснуться острым лезвием ножа к мужскому телу, как хотела увидеть животный страх в еще недавно надменных мужских глазах!

— Кто он? — прошептала она.

— Тебе какое дело. К утру он будет трупом и кормом для прожорливых рыб. Соглашайся. Другого такого случая в твоей жизни, может, не подвернется. Иначе отправишься вслед за ним. Мне лишние свидетели ни к чему.

Эти слова убедили Ларису. Она вдруг представила, как Воркута хладнокровно стреляет ей прямо между глаз.

— Я не готова. Мне нужно переодеться, накраситься, собрать инструменты.

— Ты чо? Время не ждет! — возмутился Воркута и протянул ей тонкий нож. — Этого достаточно. Ты его особенно-то не ковыряй, а то кровью все забрызгаешь. Аккуратненько…

— Не учи, — с вызовом оборвала его Лора. — Веди.

— Проводят…

Он выглянул в окно и кому-то сделал знак рукой. Лора, спрятав нож, вышла в коридор. Она уже была во власти своей страшной страсти. Шла, словно лунатик, не обращая внимания на попадавшихся навстречу хмельных и веселых людей. Перед глазами маячила спина ее провождающего.

Она не заметила, как они спустились на нижнюю палубу, и лишь отметила про себя, что запахло больницей. Вход в госпитальную каюту был свободен, Лариса, не мешкая, зашла внутрь, и за ней захлопнулась дверь.

В стоматологическом кресле сидел привязанный мужчина. Рот его был залеплен клейкой лентой, поэтому она сразу не признала его. Тусклый свет не позволял увидеть его глаз, заметны были только огромные мешки под глазами.

Лора приблизилась. Он что-то промычал. Она узнала Шкуратова!

О таком счастье и мечтать не приходилось. Любимец тысяч и тысяч женщин. Лора вскрикнула от восторга, — это же венец всей ее жизни. После такого мужчины и умереть не обидно. Последствия ее уже не волновали. Она устроит кровавый пир, искупается вся в его крови, отрежет то, чем он так восхищал женщин, и пусть они носят по нему траур. Лора станет его последней любовницей, а он ее последней жертвой.

— Тебя к утру убьют, — прошептала она на ухо артисту и с наслаждением стала всматриваться в его бегающие перепуганные глаза. — Но мне удалось продлить немного твою жизнь. За это ты позволишь мне выпить совсем немного твоей крови.

Она достала нож и провела по горлу Егора, он вжался в кресло и потерял сознание. Лора выругалась. Ей хотелось наслаждаться, постоянно видя его страдания и испуг.

…Граф стоял под душем, радовался, что девчонка заснула и ему не придется вести надоевшие душеспасительные беседы, уговаривая ее и заодно себя. В дверь постучали, вернее забарабанили. Он накинул халат и со злым выражением лица пошел открывать. В каюту ворвался совершенно неожиданный гость — Леонтович. Кончики его усов дрожали, ресницы часто мигали.

— Граф, что происходит? — закричал он. — Только что мимо меня прошла совершенно невменяемая Лариса. Я хотел окликнуть, но меня кто-то оттолкнул. Я больно ударился головой, через минуту пришел в себя и бросился за ней. Она прошла куда-то вниз. Мне сказали, что там нет ничего, кроме госпитального отсека… Она заболела? Да? Скажите правду, граф? Что вы имели в виду тогда, в баре?!

Леонтович продолжал кричать, а Павел судорожно соображал, и сердце его холодело. Он понял, что Воркута отправил Лору пытать Егора. Но ведь у того револьвер. С минуты на минуту должна была произойти трагедия.

— Паша, что опять? — пьяно простонала Люба.

— Спи! — прикрикнул он и, сбросив халат, стал лихорадочно одеваться.

— Павел, да объясни же. Там ее будут лечить? Мне идти с тобой?

— Там ее сейчас убьют! — невольно вырвалось у Павла.

Леонтович с ужасом посмотрел на приятеля и твердо сказал:

— Я с тобой.

Они выбежали из каюты графа и со всех ног понеслись к лифту. Но, спустившись вниз, натолкнулись на суетящегося Яниса.

— Граф, моя охрана в стельку пьяная. Почему вы здесь?

— А где Егор?

— В камере, тьфу, в лазарете! Но дверь закрыта, и ключа нет.

— Идиоты, — взревел Павел, оттолкнул Яниса и бросился по коридору. Леонтович, ничего не понимая, последовал за ним. Они добежали до двери госпитальной каюты. Павел убедился, что войти невозможно, и только собрался крикнуть, как прозвучал выстрел. За ним второй… Потом третий. И наступила жуткая тишина.

Ноги у Павла подогнулись, он опустился на пол и обхватил голову руками. Леонтович прижался к стене и задавал один и тот же вопрос:

— Ее убили… да? Ее убили… да? Ее убили… да?

Они не отреагировали на появившегося Яниса. Тот дрожащей рукой пытался подобрать ключ, но у него никак не получалось. За его спиной толпились охранники.

— Оцепить. Никого не пускать. Этих двоих оставьте здесь. Будут свидетелями, — командовал Янис, продолжая всовывать ключ в неподдающийся замок.

— Граф, может, ты попробуешь? — предложил он.

Павел отрицательно покачал головой, потом вдруг взметнулся с пола, выхватил связку ключей, оттолкнул Яниса и с первого же раза открыл дверь.

Перед ними возникла чудовищная картина. В кресле сидел потерявший сознание артист, из ноги которого хлестала кровь, а рядом в кровавой луже лежала голая Лора.

Павел рванул внутрь. Янис и Леонтович устремились за ним.

Лора была мертва. Одна пуля угодила ей под левую грудь, вторая в самый лобок, залитый кровью. Леонтович опустился на колени и никак не хотел поверить, что все кончено. А граф в это время достал из шкафа бинты и принялся накладывать жгут, чтобы остановить кровь, льющуюся из ноги Шкуратова.

— Янис, вызывай врача! — кричал он.

Но и без его указаний грек уже разговаривал по телефону. Он не посмел без разрешения Апостолоса делать это. Адмирал же мгновенно сообразил и приказал сгонять туда всех — врача, журналистов, зевак. Только никого не подпускать к артисту и никаких интервью.

Буквально через несколько минут у входа в госпитальную каюту образовалась возбужденная толпа. Щелкали вспышки фотоаппаратов, жужжали кинокамеры. Врач и медсестра с трудом протиснулись между ними.

Егор уже пришел в себя, но от пережитого шока не мог разговаривать. Он жадно вдыхал воздух и корчился от боли, пока медсестра дезинфицировала рану и накладывала повязку. Врач тем временем обследовал труп Лоры. Смерть наступила мгновенно. Стрелявший умудрился попасть в сердце. Второй выстрел был уже ни к чему.

При помощи охранников тело перенесли на операционный стол. Накрыли простыней. Егор зажмуривал глаза и трясущимися губами что-то хотел объяснить. Павел стоял рядом. Револьвер лежал на полу, его никто так и не поднял. Леонтович ходил от стола с трупом Ларисы к креслу, на котором сидел Егор, и не мог прийти в себя от увиденного.

Наконец в дверях возникла грузная фигура Апостолоса. Он потребовал очистить коридор от посторонних. Вошел в каюту, потоптался возле лужи крови и кивнул Янису.

— Быстро все убрать.

Тот бросился выполнять. Апостолос подошел к Егору.

— Вы ранены?

— Немного… — артист обрел-таки дар речи.

— Искренне рад. Вам следует отдохнуть, а потом обсудим создавшееся положение.

— Вы подослали ее убить меня? — крикнул Егор.

— Зачем вас убивать? — спокойно спросил Апостолос.

— Тогда кто ее сюда пустил?

— В этом-то и следует разобраться, — согласился Апостолос и, в свою очередь, поинтересовался: — А откуда у вас появился револьвер?

— Не знаю, — соврал артист.

— Вот видите, лучше вам отдохнуть, а утром поговорим начистоту. Врачи создадут вам все условия. Ведь теперь вы по-настоящему больны.

После этих слов он, ни на кого не обращая внимания, вышел из каюты.

Павел снова приблизился к Егору. Тот прошептал ему:

— Ты мне пистолет не давал. Учти, они мне сами его подложили.

— Все намного сложнее. Апостолос здесь ни при чем. Не разговаривай с ними без меня. В твою судьбу вмешалась третья сила. Но об этом завтра.

Теперь Павлу стало понятно, для чего Воркута предложил передать артисту револьвер. Расчет был точен. Убрать чужими руками Лору.

Леонтович кружил вокруг операционного стола, на котором лежало тело Ларисы.

— Граф, это какой-то рок! Я впервые влюбился! Странная женщина… Что она здесь делала? Почему голая? Зачем он ее убил?

Павел взял шоумена под руку и повел рядом с собой.

— Потерпи, я тебе все расскажу. Твое счастье, что она мертва. Она была исчадием ада. Ни одна ведьма ей в подметки не годилась. Я даже не удивлюсь, если она завтра оживет.

Леонтович отстранился от него.

— Граф, ты в своем уме?

— К сожалению, да.

Он проводил Леонтовича и вернулся к себе, обнаружив в постели спящую Любу. Боясь потревожить ее сон, прилег на самый краешек кровати и закрыл глаза. В темноте сразу возникла картина убийства. Он понял, что уснуть не сможет, но и сил вставать у него тоже не было.

Глава восемнадцатая

Весть об убийстве мгновенно облетела весь корабль. Ночь пассажиры провели в муссировании всяческих слухов и сплетен. Основные домыслы крутились вокруг извращенной формы сексуальных отношений. Эту сплетню подкинули, скорее всего, подручные Воркуты. Вторая, возможно, исходила от людей Апостолоса. В ней утверждалось, что причина кровавой разборки кроется в ревности, обуявшей женщину.

Зато все вместе жалели Егора Шкуратова. Никто не сомневался, что стрелять он был вынужден в целях самообороны. Наибольший интерес вызывала личность убитой. Удивлялись, почему такая женщина отправилась в круиз без охраны. Но интриговало то обстоятельство, что она в момент убийства оказалась совершенно голой. Пикантная деталь возбуждала любопытство.

Утром в кают-компании собрались устроители круиза. Апостолос потребовал, чтобы присутствовал Павел Нессельроде. Он пришел в сопровождении Яниса. Маркелов и Лавр уже сидели в креслах вокруг стола. Вслед за Апостолосом появился на кресле-каталке Лефтерис.

Апостолос, не присаживаясь, с ходу предложил каждому рассказать о своих подозрениях.

Первым начал Лавр. Его рассказ переводил Апостолосу Янис.

— Убитая должна была опознать одного человека, находящегося на борту корабля…

— Воркуту? — уточнил Апостолос.

— Угу… — кивнул Лавр. — Она находилась в моей каюте. Но потом, воспользовавшись странным визитом графа, ее выкрали.

— Интересно. И ваши люди, и мои ищут человека-невидимку, а он умудряется из-под самого носа воровать у вас женщин? — напирал Апостолос.

— Так получилось. Вошел граф, и за ним кто-то бросил взрывпакет с нервно-паралитическим газом. Пока очухались, ее унесли.

Апостолос уставился на Павла.

— Я уже объяснял, зачем шел к Лавру, и за мной никого не было. Все получилось совершенно случайно, — объяснил он греку.

— Слишком много случайностей, — заметил Маркелов.

— Допустим. Значит, эту самую Ларису украл Воркута. А кто ее послал в госпитальную каюту? Что случилось с охраной?

Янис вздохнул и признался, что охрана оказалась мертвецки пьяна. И высказал мнение, что на них воздействовали каким-то дурманящим газом.

— Проверим. А откуда у артиста оказался заряженный револьвер?

— Кроме графа, его никто не навещал, — злорадно заявил Янис.

— Откуда известно, что я был единственным? Охрана оказалась неэффективной. Пистолет мог передать тот, кто напоил ваших людей. К тому же револьвер могла принести сама убитая, — возмутился граф.

Апостолос кивнул головой.

— Хорошо. На большинство этих вопросов ответит господин Шкуратов на допросе в комиссариате полиции. Мы уже послали официальное сообщение о случившемся. Для меня важно, чтобы никто из нас не был замешан в этой криминальной истории.

— За своих я ручаюсь, — заверил Маркелов.

Апостолос принялся прохаживаться по кают-компании. Покусывал губы и размышлял вслух:

— Что произошло, то произошло. Я не склонен драматизировать события. Начнём искать все «за» и «против». Первое — скандал. Выгоден ли нам? Думаю, да. Пусть роются в нем. Хоть эскадрон полиции пригонят на судно. Твое мнение, Илья?

Маркелов встал и указал на Павла.

— Меня больше волнует присутствие графа, чем греческой полиции.

Апостолос подошел к Павлу. Вежливо склонился перед ним.

— Граф, я не вправе вас задерживать. Прошу после завершения наших дел уделить мне немного внимания.

— К вашим услугам, — демонстративно обиделся Павел и вышел.

— Что-то с этим графом нечисто, — вслед ему заявил Янис.

Апостолос сардонически громко расхохотался.

— Вы не в состоянии навести порядок на судне, а виноват граф, который целыми днями играет со мной в карты! Молодцы! Продолжай, Илья.

— Мне кажется, что погрузка наших контейнеров, которая будет происходить во время работы следствия, только облегчит нам задачу. Убийство явно не криминальное. Носит сексуально-извращенный характер. На нашем жаргоне — «бытовуха». Хорошо бы под это дело подвести самого Воркуту, которого ни Лавр, ни, как я понимаю, Янис не могут найти и обезвредить. А знаешь, почему это происходит?

Апостолос перестал ходить, и его нависающий над губами большой нос несколько задрался от удивления.

— А потому, что темним и не раскрываем друг перед другом карты. Пора объединяться.

— Я тоже так считаю. Пусть Янис и Лавр разработают операцию. Еще немного, и мы увидим огни Пирея.

Лавр, постоянно выяснявший у Маркелова, о чем идет разговор, встал и категорически заявил:

— Прежде всего необходимо взять в настоящий оборот графа. Он хорошо знает Воркуту, и не исключено, что действует по его наводке. Я лично не верю этому Нессельроде.

— А у меня есть неопровержимые сведения, что он считает Воркуту своим заклятым врагом, организатором покушения на него, — возразил Янис, не столько переживая за графа, сколько желая продемонстрировать проведенную работу.

Апостолоса явно устроила эта версия. Маркелов тоже не видел в графе серьезного противника.

— К тому же Павел переживает душевную драму, и ему не до твоих, Лавр, предположений, — согласился он с греческим партнером.

Лефтерис подкатился к Апостолосу и с вечной улыбкой предложил спуститься вдвоем вниз и поговорить с артистом.

Так они и поступили, прихватив с собой Яниса в качестве переводчика и оставив русских обсуждать между собой их сомнения.

Егор Шкуратов лежал на больничной койке, смотрел в потолок и курил трубку. У него болела голова и ныла нога. Периодически выпуская клубы ароматного дыма, он повторял вслух: «Знаменитый русский артист Егор Шкуратов — убийца… Приговор окончательный, обжалованию не подлежит».

В таком минорном настроении застали его пришедшие греки. Егор не проявил к ним никакого интереса. Он больше ничего не боялся и презирал своих мучителей.

— Господин Шкуратов, мы хотим задать вам несколько вопросов, — начал Янис.

Не поворачиваясь в сторону пришедших, Егор предупредил:

— Я буду давать показания и отвечать на вопросы только российским следователям в присутствии адвоката.

— Передай, что мы не хотим доводить это дело до суда, — сказал Апостолос, выслушав Яниса. — И еще. Судя по всему, господин Шкуратов действовал в целях самозащиты. Мы все будем тому свидетелями. Но мы должны знать, откуда у господина Шкуратова револьвер?

Егор не ответил.

— Хорошо, — продолжил Апостолос, — будем считать, что дама, навестившая вас, была не одна. Ее подручный вас связал и впопыхах забыл револьвер. Мы сами заняты его поисками. Его кличка Воркута. Я, со своей стороны, снимаю все претензии к вам в отношении моей жены, если вы дадите слово забыть об этой истории.

— И как же вы надеетесь выкрутиться из неё? — насмешливо спросил Егор.

— Давайте-ка разберемся, — продолжил Апостолос, убедившись, что сумел вытащить артиста на разговор. — Вас сюда привели и привязали по одному конкретному поводу, а стреляли вы по другому. Вместе мы способны выработать версию для следствия и прессы и придерживаться ее. Согласны?

— Пока не знаю.

— Почему вы стреляли? — перевел вопрос Янис.

Егор вспомнил ужасающие минуты вчерашнего вечера, трубка выпала из его руки, и слезы потекли из глаз, заплывших синяками.

— Сволочи, вы ее сами сюда направили. Она предупредила, что до утра я не доживу, и стала рассказывать, что сначала будет пить мою кровь, потом понемногу отрезать член и запихивать его куски мне в рот. Я не поверил. Она стала раздеваться при мне и колоть меня ножом, осталась совершенно голая. Стала ласкать себя на моих глазах. По-моему, она сумасшедшая. Потом ножом перерезала мне вену и подставила стакан. Я чуть не потерял сознание. Рот мне залепили ваши охранники. На моих глазах она выпила полстакана крови! После этого я выстрелил.

Апостолос дослушал перевод Яниса и спокойно констатировал:

— Как юрист, я убежден, что любой суд даже не примет к рассмотрению это дело. Единственный вопрос, который будет затягивать следствие, — откуда у господина артиста оказался револьвер. Впрочем, это уже его проблемы, мы ему оружие не давали. Пусть полежит, подумает…

Апостолос развернулся и вышел из каюты. Лефтерис покатился за ним. Янис тоже не стал задерживаться. По пути они поговорили с врачом, после чего Апостолос приказал Янису:

— Займись мадемуазель Татьяной.

Вернувшись в кают-компанию, Апостолос не застал там Маркелова и Лавра, попросил Яниса пригласить графа Нессельроде. Тот набрал номер телефона каюты графа. Но никто не ответил.

Павел тем временем рыскал по кораблю в поисках Воркуты. И, конечно, не нашел бы его, если бы тот сам не возник из-за его спины.

— Ты чо, граф, дергаешься?

— Из-за тебя Егор убил Лору!

— Естественно. А ты против? Не ожидал… Она же тебя чуть не отправила туда, куда сама попала? Скажи спасибо мне. Парень твой спасен, теперь ни у кого не возникнет желания покушаться на него. Суд его признает невиновным. Лоре за ее двенадцать трупов вышка все равно светила. Какие претензии?

Павел ничего не ответил. Логика Воркуты не включала в себя одного — нравственного фактора, но говорить ему об этом было смешно. В который раз на ум пришла истина, что в борьбе против одного бандита нельзя объединяться с другим.

— Я больше тебе не союзник. Мы квиты. Дальше действуй без меня, — тихо, но твердо сказал он.

Воркута подошел вплотную к графу:

— Дурак ты, Пашка. Мы ведь одно дело делаем. Удивляешься, чего я как липучка к Маркелову прилип? Мне его давно пристрелить хочется. Не время. Они с греком большую контрабанду затеяли. На миллионы долларов. Думаешь, они из Греции оборудование в Россию повезут? Держи карман шире. Я пока не знаю, что там будет загружаться в трюмы. Но все контейнеры до единого будут наши. В нейтральных водах перегрузим на баржу, и пусть отплясывают дальше. Ты со мной в доле. Я друзей не кидаю. Рассказал о планах, значит, доверяю. Теперь согласен?

Павел презрительно отвернулся.

— Меня этим не купишь. Береги себя, Воркута.

— Хорэ, граф, но и ты учти, кто мне не друг, тот — враг.

Они разошлись, мысленно поставив крест друг на друге. Павел поспешил в кают-компанию. Она являлась единственным местом, где Воркута не решился бы его убить.

Апостолос обрадовался приходу графа и потребовал, чтобы Янис покинул их. Лефтерис преспокойно дремал в своем кресле.

— Давно хотел с тобой поговорить, — по-отечески начал Апостолос. — Почему они тебя так не любят?

— Кто? — не понял Павел.

— Илья и Лавр…

— А кого они любят?

— Пожалуй, прав. Мне нравится твоя позиция. Даже то, что ты дружишь с бандитом Воркутой. Пока вы с ним играли против Маркелова, я не вмешивался. Но сейчас пришло время сдать его. И тут уж ничего не поделаешь…

— У меня нет контактов с Воркутой. Янис ошибается, — не дрогнув ни одним мускулом, возразил Павел.

— При чем здесь Янис? Это мои выкладки. Тебе придется со мной согласиться. Дело упирается в пистолет. Егор подтвердил, что ты ему его принес.

Хоть Павлу и не пришлось поработать в разведке, но подготовку он прошел неплохую, и на такую удочку поймать его было невозможно.

— Это неправда, — ответил он. — Егор врать не будет.

Апостолос покусал губы, покашлял и признался:

— Мне он не сказал. Зато сказал мадемуазель Татьяне. Я ее прислал сразу после нашего ухода. Точно рассчитал. Эти актеры, как дети малые, все тайны поверяют друг другу. А уж потом начинают интриговать. Ваши — не исключение.

— Татьяна вообще не имеет отношения к этому.

Апостолос молча встал, прошелся по кают-компании, открыл дверь в свою личную комнатку и предложил по-французски:

— Мадемуазель, позвольте вас побеспокоить.

Из комнатки вышла Татьяна.

Этого Павел никак не ожидал, но не показал вида. Встал и сухо поприветствовал бывшую любовницу. Апостолос проводил ее до кресла и спросил, что она хочет выпить.

— Все равно, — ответила Татьяна.

— Коньяк не рано?

— Годится, — она выглядела довольно зажатой, обычный шарм отсутствовал.

— А вы, граф?

Павел отказался.

Апостолос поухаживал за Татьяной, сел рядом с ней, закурил сигару и без всякого нажима, легко и непринужденно, принялся рассказывать таким тоном, словно то, о чем он говорил, его совершенно не касалось:

— Мадемуазель Татьяна очень верно оценила ситуацию и вместо того, чтобы прятаться и врать, пришла ко мне и покаялась. Теперь мне доподлинно известно, как моя жена собиралась мне изменять. Разумеется, я простил, но при одном условии — Татьяна должна помочь обезвредить Воркуту и всю его банду. Слава Богу, немногочисленную. Поэтому, граф, расслабьтесь, и поговорим начистоту… Револьвер передали господину Шкуратову… вы, и никто другой. Но ведь это револьвер Воркуты?

Отрицать было бессмысленно. Павел пожал плечами.

— Да. Мне его дал Воркута и посоветовал передать Егору на всякий случай.

— Отлично! — потер широкие ладони Апостолос. — И он же направил туда несчастную мадам Павлову. Ох, граф, зная ваше благородство, я не хотел ставить вас перед выбором, но мадемуазель, узнав о неприятностях, грозящих вам, согласилась помочь. Она немного рискует…

— Ради Павла я готова на все, — вставила дрожащим голосом Татьяна и достала платочек.

— Мы будем рядом, — продолжил Апостолос. — Согласитесь, Воркута стал слишком опасен. Кстати, а зачем он отправился с нами в круиз?

Павел промолчал. То, что он услышал от Воркуты на прощание, следовало еще переварить и обдумать. Эта информация дорогого стоит. И Воркута не позволит ему долго оставаться в живых. Он наверняка уже дожидается, когда Павел покинет кают-компанию.

— Граф! — Апостолос окриком вернул его к действительности. — Я спрашиваю, что делает на корабле ваш друг Воркута?

— Какой же он мне друг? — искренне удивился Павел. — Я в его дела никогда не лез. Меня такие вещи мало интересуют.

Апостолос внимательно посмотрел на него и ударил ладонью по столу.

— Верю! И не потому, что говоришь. Просто таких, как ты, не посвящают. Так вот, мадемуазель Татьяна сама встретится с Воркутой.

— Как? — вырвалось у графа. Он сразу оценил опасность такого шага.

— Очень просто, пригласит его к себе.

— Он не придет, — заверил Павел.

— Придет… — как-то странно произнес Апостолос и нажал на кнопку вызова.

За его спиной возник матрос.

— Зови Яниса с охраной, и пусть все знают, что граф Нессельроде арестован по подозрению в соучастии в убийстве.

Павел не успел сообразить, чего от него хочет грек, как дюжие молодцы набросились на него, скрутили и выволокли из кают-компании.

Зевак и впрямь собралось немало. Тут же сбежались фоторепортеры и телевизионщики. Янис возглавлял процессию. Павел шел, пригибаясь и стараясь быть в кольце его провожатых. Больше всего сейчас он боялся одиночного прицельного выстрела. Но, очевидно, Воркута был не готов к такому развитию событий и упустил момент.

Графа благополучно сопроводили в госпитальную каюту, где в клубах дыма медленно приходил в себя Егор Шкуратов.

— Эй, Янис, пришли-ка мне виски! — потребовал он восстановившимся зычным голосом.

Оставив Павла в каюте, греки молча удалились. Егор свесил ноги с высокой кровати и с интересом принялся разглядывать Павла.

— Неужто Татьяна им про револьвер сказала?

Павел утвердительно кивнул.

— Вот сука. Теплая вода у нее в жопе не держится! И что теперь?

— Будем до Пирея виски пить, если принесут.

— Принесут! Рассказывай!

Павел не стал посвящать артиста во все перипетии своих отношений с Воркутой. Но признался, что никак не предполагал появления здесь Лоры.

— Лоры? — повторил Егор.

Павел в деталях рассказал ему о том, как она его пытала. Егор слушал внимательно. От волнения его лысина покрылась потом, он примерял услышанное на себя и внутренне вздрагивал, представляя, что с ним было бы, если бы он не выстрелил.

Павел рассказывал, а сам мучился от сознания, что Татьяна по глупости ввязалась в это дело.

— Лора не боялась только связанных мужиков, а Татьяна собралась встречаться один на один с вооруженным бандитом, против которого редко кто устоит.

— Татьяна устоит, — уверенно констатировал Шкуратов. В ее голове столько разных способов сделать человеку несусветную гадость, что ни один Воркута ей не страшен.

Открылась дверь, зашел матрос с пакетами в руках. В одном были бутылки, в другом фрукты.

— От господина Ликидиса, — коротко сообщил он и тут же вышел.

Егор, не вставая с кровати, потянулся за бутылкой. Павел пододвинул к нему пакет.

— Неужели ты все еще страдаешь и сохнешь по Таньке? — поинтересовался Егор, отхлебывая виски прямо из горлышка.

Павел и сам не знал. То есть, естественно, он ее ненавидел. Презирал. Но если бы сейчас пришел Янис и сказал, что надо спасать Татьяну, Павел, не раздумывая, бросился бы даже с голыми руками. Но разве об этом расскажешь. Поэтому он, приняв бутылку из рук артиста, отхлебнул и философски заключил:

— Любую женщину, а уж Татьяну и подавно, невозможно ненавидеть постоянно. Понимаешь, да? Иногда кажется, задушил бы. Видеть не можешь. А через некоторое время вдруг одарит улыбкой, закинет ногу на ногу, застенчиво взглянет, и ненависть куда-то исчезает. Сердце размягчается, и ты уже готов забыть обиды и оскорбления. Пока она снова не превратится в стерву.

Егор жадно пожирал бананы и пил виски. Ему нравились размышления графа, и поэтому он добавил от себя:

— Прав, старик! Вчера за один всего лишь день я успел полюбить женщину, насладиться ею, дать согласие на законный брак. Потом от испуга забыл ее имя, проклинал ту минуту, когда встретился с ней, ненавидел, умирал… — и все за одни сутки. А сегодня вот отошел, лежу и думаю — второй раз убивать меня Апостолос не решится. А Пия там с ума сходит, я же для нее герой! Так, может, мне действительно жениться на ней?

— На жене Апостолоса! — воскликнул Павел.

Егор от испуга чуть не свалился с кровати.

— Тише, идиот!

— Нет, ты серьезно? — переспросил шепотом граф.

— После стольких страданий я заслужил ее…

Павел не сдержался и принялся хохотать. Он не мог смотреть на значительное выражение лица артиста с синяками под глазами.

Его смех оборвал писк динамика, вмонтированного в стенку. Напряженный голос сначала по-гречески, потом по-английски объявил, что всем сотрудникам охраны круиза следует немедленно спуститься в госпитальный отсек, где задержан организатор недавнего убийства господин Нессельроде.

Павел и Егор переглянулись. Такого оборота они не предполагали. Через минуту над их головами послышались торопливые шаги. Судя по шуму, народ все прибывал.

— Они сдурели? — забеспокоился артист.

— Не думаю. Что-то задумали. Хотя не исключено, что старый лис Апостолос договорился с Маркеловым, и они решили меня утопить…

— В море? — не понял Егор.

— В суде… — Павел поразился собственной беспечности.

Почему он так запросто поддался на доверительный разговор с греком и подтвердил, что получил револьвер от Воркуты? Теперь им ничего не стоит обвинить его самого в подготовке и организации убийства. Собственно говоря, об этом уже объявлено. Но внутренний голос подсказывал, что не следует торопиться с выводами. Какой смысл делать преступником графа, когда по палубам корабля расхаживает настоящий бандит…

Эти размышления Павла Нессельроде оказались верными. Как только по громкой связи было сделано объявление, на корабле начался переполох. Кроме охраны, к госпитальному отсеку помчались репортеры, потом операторы с видео— и кинокамерами, а за ними потянулись начинающие скучать пассажиры.

Сквозь толпу по созданному специально коридору шли Апостолос, Янис, Маркелов, Лавр, Правоторов, а также насмерть перепуганный и с утра нетрезвый Кабанюк. За ними следовала Татьяна в широкой соломенной шляпе. Но в отличие от целенаправленного движения человеческого потока, она постоянно крутилась и кого-то высматривала в толпе.

Ей нужно было узнать среди любопытствующих Воркуту, который наверняка был где-то рядом, чтобы убедиться в услышанном по радио. Для Татьяны сложность заключалась в том, что она действительно не помнила, как он выглядит.

Ее толкали со всех сторон возбужденные люди. И вдруг она заметила чьи-то сузившиеся от напряжения глаза. Совершенно лысый мужчина, с бородой и толстым коротким носом, мгновенно отвел взгляд, как только она посмотрела на него. Но Татьяна узнала эту бычью шею, этот взгляд исподлобья. Ее буквально толкнуло к нему. Мужчина не стал суетиться, чтобы затеряться в толпе. Он просто не обращал на Татьяну внимания.

Актерская интуиция не подвела. Татьяна поравнялась с мужчиной и прошептала:

— Воркута, я тебя ищу.

Он никак не отреагировал. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Граф просил кое-что рассказать тебе, — на ходу продолжала шептать Татьяна.

Все так же двигаясь в общем потоке, он ответил:

— Зайди со второй палубы, там у лифта буду ждать, — и заторопился в обратном направлении.

Татьяну охватила нервная дрожь. Она еще могла отказаться. И никто бы не посмел ее в этом винить. Но какая-то неведомая сила толкала ее совершить задуманное. Впервые в ее душе возникли непередаваемые эмоции, рождающиеся только в момент игры со смертью. Она столько раз на сцене пыталась испытать что-то подобное, и не получалось. А тут безумный кураж захлестнул ее. Это было покрепче любого алкогольного опьянения и самого крутого секса.

«Так вот почему многие люди так любят играть со смертью», — подумала Татьяна. Немыслимо тягучее наслаждение, наполнявшее ее тело, совершенно придавило страх, и она почувствовала себя способной противостоять кому угодно. Она уже не боялась Воркуту. Искала с ним встречи, словно с самым желанным любовником.

Сжимая в руке сумочку, Татьяна спустилась на вторую палубу. Осмотрелась. Вокруг не было ни души. Все ринулись к госпитальному отсеку. Возле лифта тоже никого не было. Нервным движением она поправила маленькую брошку, в которую был вставлен миниатюрный микрофон.

Из-за угла появились два матроса, толкавшие перед собой большой белый ящик на колесах, предназначенный для перевозки белья. Татьяна усмехнулась, такие здоровые ребята и вдвоем выполняют то, что обычно делает одна горничная.

— Мадам? — обратился к ней один из них. — Это ваш платок, — и показал на пол.

Татьяна оглянулась, но ничего не увидела. Зато этим воспользовался второй парень и, схватив ее за голову, зажал нос марлей с хлороформом. Она вдохнула пропитанный им воздух и обмякла всем телом.

Парни быстро засунули ее в бельевой ящик, сверху прикрыли простыней и вкатили в лифт. На следующем этаже, как ни в чем не бывало, они вывезли ящик в холл и, не спеша толкая его перед собой, отправились по коридору. Один из парней отстал и вернулся назад, чтобы убедиться в отсутствии слежки. Махнул рукой толкавшему ящик — мол, порядок, — и тот быстро исчез вместе с ящиком в одной из кают.

Когда Татьяна пришла в себя и приоткрыла глаза, то поняла, что лежит на постели. Рядом в кресле сидел Воркута и терпеливо ждал, когда она оклемается.

Первым делом Татьяна подумала о сумочке. Неужели ее отобрали? В таком случае все бессмысленно. Испугавшись этого, она тем не менее улыбнулась и протянула руку Воркуте.

— Здравствуй, котик, что это со мной сделали. Я плохо соображаю…

— Ничего, сейчас все образуется. Глотни виски, — он протянул ей стакан.

Татьяна не отказалась. Она понимала, что нужно держаться как можно естественнее. Выпила и приподнялась на руках.

— Они меня усыпили? Как я сюда попала?

— Очень просто. В бельевом ящике. Чо? По-умному? Ты извини. Но откуда мне знать, может, Маркелов решил использовать тебя в качестве наживки. Только я не карась…

— Это меня использовать?! — возмутилась Татьяна. — Если хочешь знать, я с Маркеловым порвала отношения. Мы снова с графом.

— Козел твой граф! — не выдержал Воркута.

— Вовсе нет, — Татьяна сделала вид, что обиделась. — Он согласен на все твои условия. Взял на себя револьвер, который ты передал для Шкуратова…

— Откуда ты такая грамотная? — насторожился Воркута.

— Пришел ко мне посоветоваться. Я и убедила держаться тебя.

— Хорэ, дамочка. Мне нравится разговор, и что передал граф?

— А чтобы ты его освободил!

Воркута присвистнул, встал и прошелся по каюте. Приоткрыл шторку и посмотрел в окно.

— На кой ляд мне он нужен?

— Граф выяснил, какой товар и сколько повезут из Афин.

Воркута резко развернулся и по-кошачьи присел на постель рядом с Татьяной.

— И чо повезут?

— Вот освободи его, он сам тебе и расскажет…

Воркута задумался. Татьяна протянула стакан, давая понять, что хочет еще виски. На самом же деле ей было необходимо узнать номер каюты, в которой они находятся. Если этот хренов микрофон в ее брошке работает, значит, Янис слышит их разговор. Но он не знает, где ее искать. Приходилось действовать на свой страх и риск. А для этого нужно добраться до сумочки, лежащей на столе.

Воркута сомневался в искренности Татьяны и не скрывал этого. Но не торопился с выводами. Он похлопал ее по бедру и поинтересовался:

— Значит, снова трахаешься с графом?

— И с графом тоже, — Татьяна старалась держаться раскованно, но внутри где-то под ложечкой начинал ворочаться страх.

— Хорэ, хорэ… — маслянистые глаза Воркуты наполнялись желанием.

Татьяна почувствовала себя в своей стихии. Решительность вернулась к ней. Она отбросила руку Воркуты, которой он уже стаскивал с нее кофточку с приколотой брошкой, и заявила:

— Хочу, как тогда, в театре! Помнишь?

Он мерзко и игриво улыбнулся.

— А чо? Хорошо было?

— Улетно! — закатила глаза Татьяна.

— Валяй, задирай юбку, — согласился Воркута.

Татьяна легко поднялась, подошла к столу, на котором лежала сумочка, поправила брошку на кофточке и дрожащей рукой достала из сумочки револьвер.

Сначала Воркута не понял, что, собственно говоря, происходит.

Короткое дуло револьвера, направленное на него женщиной, казалось шуткой. Но злые, не столько решительные, сколько безумные глаза артистки заставили поверить в серьезность ситуации.

— Убери, — пересохшими губами прошептал он.

— Не двигайся, котик. С такого расстояния я всажу в тебя все пули, — предупредила она. И вдруг почувствовала, что успокоилась. Это сразу отразилось на ее лице.

Воркута заметил перемену и решил не нарываться. Игра нервов закончится все равно в его пользу. Истеричка долго не сможет держать его под прицелом. Она либо выстрелит, либо зарыдает и отбросит револьвер.

Он понял, что нужно вступить в разговор и давить на чувства.

— Хорэ, дамочка, хорэ… Значит, граф меня испугался и послал тебя. А чо? Нормальный мужик… И чем дальше будем заниматься? Я бы еще разок тебя отодрал. Чо? Не понравилось?

— В какой каюте мы находимся? — не реагируя на его болтовню, требовательно спросила Татьяна.

— Тебе-то какая разница. У меня на корабле много кают.

— Говори, котик!

Воркута вздохнул и сделал попытку подняться. Тут же щелкнул взведенный курок. От этого звука он отпрянул к стене.

— Сука, ты же с оружием стоишь!

— И выстрелю. Не сомневайся, котик. Говори номер каюты.

— Чтобы ты вызвала сюда дружков? — Воркута нервно хихикнул. — Чо? Дурака нашла? Нету у этой каюты номера. Пусть ищут тебя по всему кораблю. Мне с ними встречаться не к спеху.

Татьяна почувствовала, что рука стала затекать. Она взялась за револьвер второй рукой. Положение становилось крайне драматичным…

Когда они в кают-компании обсуждали эту операцию, все выглядело достаточно просто. Татьяна узнает Воркуту, идет с ним в каюту и повторяет вслух ее номер. Далее охранники врываются и скручивают бандита. Револьвер она попросила сама и вот теперь, впившись в него двумя руками, не представляла, что делать дальше.

— Может, я пока посплю? — насмешливо спросил Воркута.

— Делай что хочешь, только не двигайся. Я — женщина нервная. Стрелять начну без предупреждения.

— Чо? Больше нечего делать. Послушай меня. Постучи в дверь, мои ребята тебя выпустят, и беги к своему графу.

— Нет, Воркута, не такая уж я дура. Если ты вырвешься на свободу, мне не жить.

— Это точно, — не мог не согласиться он.

От его признания по спине Татьяны побежали мурашки. Она с пистолетом в руках боялась его больше, чем он ее. Одна мысль билась в голове — пока не поздно, нужно стрелять. Но палец не слушался. Татьяна чего-то ждала, нервное возбуждение усиливалось. Перед глазами стали появляться желтые мутные круги. Воркута не шевелился. Монотонность и тягучесть времени уплотняли воздух, которого не хватало для дыхания.

Сколько нужно времени, чтобы осмотреть все каюты на корабле? Татьяна этого не знала и не могла представить. Оставалось ждать.

Воркута затих. Сделал вид, будто смирился. Он прекрасно понимал ее состояние и с каждой минутой все больше опасался за свою жизнь, так как револьвер дрожал в руках Татьяны, и от испуга она была готова открыть стрельбу в любой момент.

— Хорэ, дамочка. Твоя взяла, видать, придется сдаваться. Не дергайся, найдут они нас как миленьких. Смотри, ненароком не пальни. Все же грех на душу брать не стоит. Да и я от них откуплюсь. Конечно, не ожидал я от тебя такой подлости, но баба есть баба. Особенно такая, как ты.

— Заткнись, — из последних сил процедила Татьяна.

Татьяна уже плохо соображала, но ей нравилось, что Воркута по-настоящему испугался ее и согласен сдаться. Она уже представляла себе, как начнут щелкать фотоаппараты, камеры и все газеты мира выйдут с фотографиями на первых страницах. На них она с револьвером задерживает убийцу.

Воркута заметил, что Татьяна несколько расслабилась. Этого оказалось достаточно, чтобы он одним прыжком оказался возле неё и сделал нырок под руку с зажатым пистолетом.

От неожиданности Татьяна выстрелила. Пуля впилась в стенку, возле которой только что лежал Воркута. Он же одним ударом выбил револьвер из рук обалдевшей женщины.

Татьяна бросилась его поднимать, но получила удар ногой, отбросивший ее в сторону.

Воркута, зловеще посмеиваясь, поднял револьвер.

— Хорэ, дамочка. Теперь моя очередь. Уж ты у меня поиграешь Дездемону…

Татьяна от страха не смела открыть глаза. Тело налилось свинцовой тяжестью. На какое-то время она полностью потеряла координацию движений.

— Вставай, сука… — приказал Воркута.

Она открыла глаза и вдруг, лежа под столом, увидела на одной из его ножек медную пластинку с выгравированным номером: «104».

«Это же номер каюты», — пронеслось в голове. Она с трудом вылезла из-под стола и без страха громко сообщила Воркуте и тем самым и Янису:

— К чему тебе револьвер, если я знаю, что номер твоей каюты сто четыре!

Воркута с недоумением посмотрел на нее. Покачал головой, налил себе виски, выпил и закурил.

— Ты чо? Решила, я тебя отпущу? Ха-ха-ха! Баба-дура. Нет. Ты теперь гарантия моей неприкосновенности. Сейчас мои ребята тебя свяжут и надежно упрячут. Покури последний разок, попей виски.

Татьяна молча взяла из его рук бутылку и сделала большой глоток. Закашлялась и, отдышавшись, попросила:

— Оставь меня в этой сто четвертой…

Воркута подошел к ней, забрал бутылку и наотмашь ударил по лицу. Татьяна упала на постель. Он сорвал с ее кофты брошку и, покрутив, вытащил булавку с серебристой головкой.

— Ах ты сука… микрофон… Хорэ, дамочка, хорэ…

Подошел к двери, приоткрыл ее и тут же захлопнул. В коридоре, подняв руки вверх, стояли его сообщники. За дверью раздался голос Яниса:

— Заканчивай, Воркута. Кранты. Деваться некуда. В артистку не стреляй. Иначе до появления полиции не доживешь.

Воркута отошел от двери в сторону, опасаясь стрельбы. Схватил Татьяну за волосы и притянул к себе. Крикнул Янису:

— Ты чо? Бугор?

— Я начальник охраны господина Ликидиса. Бросай оружие, открывай дверь, и пойдем поговорим, — весело предложил Янис, словно приглашал Воркуту на дружескую прогулку.

Воркута не ответил. Он полез в кейс, стоявший возле постели, достал оттуда пачки долларов, сунул их в сумку, застегивающуюся как ремень. Остальные рассовал по карманам. Глотнул виски и закурил. Приняв какое-то решение, продолжил переговоры через дверь.

— Эй, грек, прочисть уши и слушай внимательно. Слышишь? Это я, Воркута. Слышишь?

— Говори, — подал голос Янис.

— Хорэ, делаем так. Я взял артистку в заложники. Не вздумайте ломиться в каюту. Иначе ее мозги придется соскабливать с потолка. Вникаешь, грек?

— Дальше… — послышалось из-за двери.

— Дальше освобождаете коридор, и мы выходим. Идем беспрепятственно к трапу. А вы тем временем спускаете на воду катер с полным баком горючего. Сечешь, грек?!

— Дальше…

— Мы садимся в катер и отходим от корабля. Когда я буду уверен, что никакой погони нет, я вашу артистку выброшу в море. А вы ее потом подберете. Для страховки проверьте, есть ли в катере спасательный жилет. Уж если она потонет, я на себя этот эпизод не возьму. Хорэ?

— Предлагаю проще. Отпускай Татьяну, и мы тебя отпустим.

— Ты чо? Думаешь, грек, так самый умный? Делай, как говорю. Время пошло. И смотри. В барабане пять пуль. Для вашей артистки достаточно.

Татьяна закрыла лицо руками. Она проклинала ту минуту, когда согласилась участвовать в этой дурацкой игре. Несколько раз ей приходилось сниматься в кино про мафию. Там было все очень красиво. А здесь, кроме страха, она ничего не испытывала. Верить Воркуте тоже нельзя. Он патологически жесток и вряд ли оставит ее в живых.

Татьяна бросилась к двери и принялась биться о нее всем телом, крича во всю мощь своих легких:

— Он убьет меня! Убьет! Не верьте ему…

Воркута схватил ее за волосы, оттащил от двери и крикнул:

— Поворачивайтесь живее! Пока мне не резон ее убивать!

В коридоре начался шум, беготня. В динамике, врезанном в стенку каюты, послышались переговоры на греческом языке.

— Засуетились, — хищно вслушиваясь, прокомментировал Воркута.

— Отпусти меня… Сделай со мной все, что хочешь, и отпусти, — простонала Татьяна.

— Потерпи. Останемся вдвоем в море, уж там я тебя затрахаю до смерти. И не распускай сопли. Не люблю!

…Павел, услышав о том, что является главным бандитом, приготовился к многочисленным вопросам журналистов. Егор решительно встал с высокой кровати и, сильно хромая, демонстрировал свою готовность поддержать приятеля.

Этого делать не пришлось, потому что к ним в каюту никого не пустили. Вошел один Апостолос. Уселся в стоматологическое кресло, к которому недавно был привязан Егор, и попросил чего-нибудь выпить.

Павел не хотел приставать к нему с расспросами. Апостолос явно нервничал. Он не усидел в кресле и принялся мотаться по госпитальной каюте, как медведь по клетке, косолапо и бессмысленно.

Егор наблюдал за ним краем глаза, так как считал себя оскорбленным. Павел налил виски и, когда Апостолос проходил мимо него, подал ему стакан.

В кармане Апостолоса пискнул телефон. Он поднес его к уху. Но сказанное Янисом услыхали и граф, и артист.

— Ее куда-то повезли.

— Куда? — нервно спросил Апостолос.

— Молчание, — проинформировал Янис.

Апостолос сунул телефон в карман. Остановился и обратился к графу:

— Понял? Воркута может ее убить?

— Вряд ли, — успокоил его Павел. — У него поглобальнее планы.

— Какие?

— Этого я не знаю.

Телефон снова пискнул, и Янис продолжил информировать. Так все трое вошли в курс событий, развивавшихся в каюте. После того как Татьяна выяснила, в какой каюте они находятся, Апостолос спрятал телефон и, победно улыбаясь, пробасил:

— Попался ваш Воркута на мою наживку! — и быстро вышел.

Граф не знал, чем заняться и как поступить. Если действительно Воркуту арестуют, то их пребывание в госпитальной каюте ни к чему. Но и покидать ее без предварительных объяснений тоже неудобно.

— Иди, я полежу, — посоветовал Егор. — Дверь нам оставили открытой. Охрану сняли. Или еще выпьем?

— Нет. Не верю я, что так легко можно поймать Воркуту, — заволновался Павел. И оставил Егора допивать виски.

Уже на палубе он узнал, что бандит захватил Татьяну в заложницы, и поспешил туда, откуда зеваки собирались увидеть продолжение событий.

По нижней палубе бегал капитан корабля Димитрис Папас и в мегафон отдавал команды. Павел понял, что для Воркуты на воду спускается катер.

Немного погодя на палубе появился сам Воркута, ведший рядом Татьяну. Одной рукой он держал ее за волосы, а другая была занята револьвером, дуло которого он всунул ей в рот. Толпа ахнула от страха и возмущения. Воркута не торопился. Казалось, он даже получает удовольствие от столь эффектного появления перед пассажирами.

— Если кто-нибудь посмеет выстрелить в меня, я успею нажать на курок, — крикнул он. — Предупреждаю, ни одного подозрительного жеста или шума я не потерплю. Если вам дорога жизнь этой суки, сохраняйте гробовое молчание.

Папас в мегафон повторил просьбу бандита и от себя лично попросил не мешать ему перебраться в катер. Корабль к тому времени окончательно потерял ход и замер в спокойных приветливых волнах Эгейского моря.

Татьяна полностью подчинялась Воркуте. Издалека она была похожа на сделанную в человеческий рост эстрадную куклу. Она неестественно переставляла ноги и боялась сделать хоть одно лишнее движение. Вырвать ее из рук Воркуты не представлялось возможным.

Папас по мегафону попросил Воркуту немного подождать, потому что катер следовало подготовить к спуску на воду. Тот в ответ что-то кричал. Но Янис не переводил, и капитан не обращал внимания на его крики.

Граф понял, что пришла пора действовать. Он поспешил к лифту и спустился в трюм. Там объяснил матросам, что ему необходимо спрыгнуть с корабля в море. Они долго не могли поверить в серьезность его намерений. И переговаривались между собой по-гречески.

— Парни, там женщину захватили в заложницы, каждая минута дорога. Я ведь могу прыгнуть прямо с борта, — крикнул, потеряв последнее терпение, Павел.

Его решительность убедила их, они повели графа в носовую часть и объяснили, как следует спускаться в море по якорной цепи.

— Но вы простудитесь, вода не выше шестнадцати градусов, — предупредил старший из них.

Павел махнул рукой и полез по железной лестнице, ведущей к якорному окну. Когда он посмотрел в него, ему показалось, что море находится где-то очень далеко. Лучше не думать, что придется спускаться с высоты шестиэтажного дома. Он ухватился за звено цепи и повис в воздухе. Как только миновало несколько скользких звеньев, ветер стал срывать его. Павел обхватил цепь ногами и попробовал медленно съезжать. Но сдержать скорость не получилось, и он едва успел ухватиться рукой за ускользающие кольца. Пришлось преодолевать каждое звено цепи, просовывая в него руку и закрепляясь на нем. Граф боялся, что не успеет. Но прыгать вниз было нельзя. Порыв ветра мог ударить его о борт.

Скрипя зубами, он медленно продолжал спуск. Дышать становилось все труднее — мазут и масло залепили нос, застревали в горле. Левый глаз пришлось зажмурить. Иногда, не попадая в нижнее звено, Павел повисал на одной руке, и ветер раскачивал его, как белую ленточку, привязанную к кусту.

Когда до воды осталось метра два, граф не выдержал и поехал вниз по цепи. Ткань костюма мгновенно порвалась, и тело обожглось о металл. Резкая боль заставила его вскрикнуть. Но через мгновение он ушел с головой в холодные воды Эгейского моря.

Вынырнув, граф постарался отплыть подальше от нависавшего над ним исполинского носа корабля. Сначала, после утомительного спуска, плыть было довольно приятно, но постепенно он почувствовал, что вода действительно холодная. Только тонкий верхний слой достаточно прогрелся на солнце, поэтому приходилось не плыть, а как бы скользить по воде, что, разумеется, замедляло движение.

Тем не менее к тому моменту, когда он обогнул нос корабля, катер только начали спускать на воду. Павел почти вплотную подплыл к борту, чтобы его никто не увидел сверху. Достаточно любому зеваке крикнуть:

— Человек за бортом! — и все его старания будут напрасными. Но пассажиры и команда корабля были захвачены действием, развивавшимся на второй палубе.

Воркута не стоял на месте, а ходил кругами и зигзагами, толкая перед собой Татьяну. Их передвижения походили на замысловатый трагический танец — танго смерти. Партнеры не смотрели друг на друга, но чувствовали малейшее движение другого. На почтительном отдалении от них с поднятыми руками прохаживался Янис, готовый перевести любое требование бандита.

Наконец капитан Папас сообщил в мегафон, что катер готов для спуска в море. Все облегченно вздохнули, хотя самое страшное для Татьяны только начиналось. Воркута подтолкнул Татьяну, и они направились к катеру. Вышла небольшая заминка. Пришлось ждать, пока матросы закрепят трап, чтобы они могли, прижавшись друг к другу, залезть в катер. Но Воркута нашел решение. Отпустив волосы Татьяны, он подхватил ее одной рукой, легко поднял и прижал к своей груди.

Павел этого не мог видеть. Он наблюдал за висящим раскачивающимся днищем катера, парившим в воздухе, подобно огромной рыбе, выпрыгнувшей из моря. В нем сидели в обнимку Воркута и Татьяна. То, что бандит был прикован к своей жертве необходимостью держать револьвер, вставленный дулом ей в рот, давало Павлу некоторую возможность для маневра.

Только катер коснулся воды, граф поднырнул под него и всплыл у самого борта, схватившись рукой за веревки, идущие по всем бортам. Эти веревки, наличествующие на спасательных катерах, находились довольно близко к воде, поэтому он оставался почти полностью под водой.

Воркута вообще не видел ничего вокруг себя. Он командовал действиями Татьяны, которая должна была сама завести движок. У нее ничего не получалось. Он выругался и принялся объяснять снова.

У Павла стали замерзать ноги. Но он не имел права выдать себя. Оставалось уповать на сообразительность Татьяны. С корабля тоже внимательно следили в бинокли за ее усилиями.

И все-таки мотор заработал. Воркута не выдержал. Схватил одной рукой руль и, сделав вираж, стал набирать скорость. Павел намертво сжал пальцы. Его голова разрезала волну, а тело прилипло к борту катера. Он не мог даже пошевельнуться, хватал воздух открытым ртом, в который захлестывала вода.

Воркута не собирался расставаться с Татьяной и гнал бы катер и дальше. Но нервное напряжение заставило его застопорить двигатель. Он оттолкнул Татьяну и сел на боковой пластиковый диван.

— А чо? Нормально получилось? — устало спросил он. — Теперь могу делать с тобой все, что душа пожелает.

Татьяна не отвечала. Ее тошнило. После столь долгого пребывания с пистолетом во рту сознание затуманилось и уже не воспринимало угрозы Воркуты. Рвота подступила к горлу. Она инстинктивно перегнулась через борт, но ничего, кроме тягучей жидкости, не вылилось из нее. Зато в воде Татьяна увидела лицо графа. Она хотела вскрикнуть, но лишь громко икнула, чем вызвала смех Воркуты. Павел высунул из воды голову и приложил палец к губам.

Татьяна не верила своим глазам и на всякий случай продолжала имитировать рвотные позывы. Одной рукой Павел показывал ей, что надо обласкать Воркуту. Это она поняла сразу и скрылась за бортом.

— Проблевалась? — с издевкой спросил Воркута.

— Да. Ты же хотел меня отпустить?

— Прыгай, — предложил он.

— Я не умею плавать.

— Это твои проблемы. Или надеешься, что повезу тебя обратно?

Татьяна откинула слипшиеся волосы, взяла у него сигарету, закурила и покорно согласилась:

— Тогда уж лучше с тобой. Ты помнишь, что обещал?

— Чо? — не понял Воркута.

— Эх ты… Сам же говорил, что первым делом трахнешь? Или забыл?

— Во баба. Ну, дамочка, вы даете. Только сейчас не время. Гнать надо отсюда, пока полиция не прилетела.

Но Татьяна с какой-то сумасшедшей страстью бросилась ему на шею и принялась целовать лицо, шею, грудь. Воркута со смехом стал отталкивать её. Но не тут-то было. Она повисла на нем и повалилась на диван. Воркута потерял равновесие и упал на нее.

Шум, созданный ими, послужил Павлу сигналом. Он поглубже нырнул и, подобно снаряду, выскочил из воды. Благодаря росту граф сумел ухватиться за борт и, вытянувшись на руках, перемахнуть внутрь катера.

Воркута мгновенно вскочил. Он был явно растерян. Рукой старался нащупать револьвер, оставшийся лежать на панели приборов. Татьяна, видя, что он сейчас до него дотянется, с криком бросилась на панель и успела завладеть им раньше. Но Воркута развернулся и выбил револьвер из ее руки. Описав дугу, оружие упало в море.

— Хорэ, граф, придется задавить тебя руками.

Павел молчал. Он вспоминал, как Воркута ведет бой. Татьяна попыталась рвануться к графу, но одного толчка бандита хватило, чтобы она перелетела за борт.

— Спасай, граф, свою суку. Она плавать не умеет, — крикнул Воркута.

— Умею, умею! — послышалось с моря.

Этого было достаточно, чтобы граф пошел в атаку. Сил обоим противникам не хватало. Поэтому каждый точный удар мог стать последним. У Павла закоченели ноги, и на работу ими рассчитывать не приходилось. Воркута, наоборот, чувствовал, как отекли его руки после долгого прохода по палубе с Татьяной.

В результате противники сцепились друг с другом, стараясь осуществить захват поудобнее. Воркута выигрывал в массе, Павел в росте. Ухватив бандита за подбородок, он медленно отрывал его от себя. Но тот умудрился снизу нанести не сильный, но точный удар. Павел закачался, из последних сил рванул Воркуту на себя и пригнулся, крепко ударившись головой о пластиковый диван. Однако он рассчитал точно, потому что бандит перелетел через него за борт. Граф с трудом встал на ноги и сначала не понял, куда делся противник. Крик Татьяны вернул его к действительности. Она не могла влезть в катер.

Павел протянул ей руку, но в этот момент подплыл Воркута и обхватил ее за талию.

— Либо прыгай в воду, либо я ее утоплю! — крикнул он.

Ничего не оставалось делать. Пришлось прыгнуть. Воркута отпустил Татьяну и поднырнул под графа. Схватил его за ноги и потянул на глубину. Но Павла спасли порвавшиеся брюки. Они легко соскользнули с него. И он отплыл в сторону, следя за Воркутой. Тот вынырнул и получил оглушительный удар по голове. Павел стукнул по его лысине, как по наковальне. Воркута снова ушел под воду. Граф воспользовался этим и вернулся к катеру. Легко влез в него и протянул руку Татьяне. Она рванулась изо всех сил, и он успел ее перетащить на борт. Воркута крутил головой, с трудом соображая, что еще можно предпринять.

Павел бросил ему кусок спасательного каната и завел мотор. На малой скорости развернул катер в сторону корабля. Там их уже ждали.

Воркуту подобрала спущенная на воду шлюпка. Ему сразу надели наручники и дали выпить виски от переохлаждения. Павла встречали как героя. Татьяна гордилась собой и своим спасителем.

Лавр отвернулся и сказал Маркелову:

— Лучше бы они все трое утонули…

Апостолос ликовал. Он стоял рядом с Егором Шкуратовым и обнимал его за плечо. Издалека за всем наблюдала бледная и совершенно трезвая Пия.

Граф спустился на палубу и понял, что еще немного, и последние силы покинут его. Он шел в свою каюту, почти не разбирая дороги, пожимая тянущиеся к нему руки. Возле двери остановился и понял, что ключ потерян. От злости ударил по ней ладонью, она распахнулась.

На постели сидела зареванная Люба. Она подняла на него детское личико и укоризненно сообщила:

— Я тебя так давно жду.

Павел развел руками.

— Извини, дела задержали. А вообще-то больше тебе бояться нечего. Можешь идти к себе. Воркута пойман.

— Не пойду. Я уже привыкла с тобой, — заупрямилась Люба.

Павел тяжело опустился в кресло. Его тело била лихорадка.

Голова пылала. Реальность исчезла в тумане.

Люба заботливо сняла с него рваную рубашку и уложила графа рядом с собой. Он забылся тяжелым сном.

Часть третья

Пир красоты на родине богов

Глава девятнадцатая

Пирей бурлил слухами, сплетнями и опровержениями. Газеты и телевидение подогревали интерес к приходу в порт судна, на борту которого произошло кровавое преступление. По заданию Апостолоса реклама круиза раскручивалась вовсю. Основные заголовки гласили: «Греческий бизнесмен противостоит русской мафии», «Попытка русской мафии сорвать греко-российские деловые контакты». Полиция города готовилась к проведению серьезных акций по выявлению среди пассажиров членов преступной группировки, возглавляемой бандитом по кличке Воркута. Интерпол предоставил на него досье. Консульский отдел российского посольства не переставал успокаивать общественность, хотя был наименее информированным о происходящем на греческом корабле «Орфей».

Короче, при самой дорогостоящей и умелой рекламе нельзя было добиться большего эффекта, нежели это удалось благодаря действиям Воркуты и его противников.

Апостолос шатался по кают-компании, топтался на месте, кусал нижнюю губу и энергично потирал руки. Он находился в приподнятом настроении.

Маркелов, наоборот, становился мрачнее с каждой милей, приближавшей их к Пирею.

Янис и Лавр старались не попадаться на глаза обоим. Каждый чувствовал себя посрамленным после задержания Воркуты «карточным шулером» графом Нессельроде.

Павел не выходил из своей каюты. Его мучил кашель. Судовой врач господин Ставрос ежедневно хлопотал возле него и сумел предотвратить воспаление легких. В остальное время у постели дремавшего графа сидела Люба. Она совсем забросила конкурсную программу, но звание «мисс Очарование» уже прилипло к ней.

— Тебя, наверное, ищет Леонтович? — слабым голосом спросил Павел.

— И пусть! Я хочу быть с тобой, — возразила Люба, заранее зная его ответ.

— Это невозможно… — грустно и безнадежно подтвердил он.

Долгие часы своего полубредового состояния граф провел в мучительных раздумьях. В них было все: и месть Маркелову, и недоверие к Апостолосу, и противоречивые чувства к Татьяне. И только по отношению к Любе не возникало никаких эмоций. Она оказалась слишком проста. Не в плане воспитания, поведения, вкуса, а как юная женщина. Возможно, покочевав по постелям интересных мужчин, она сумеет усложнить свой внутренний мир. Но граф совсем не хотел, чтобы именно его постель стала ее стартовой площадкой. Объяснять все эти тонкости Любе он считал бессмысленным занятием. Только способствовать зарождению комплекса в ее душе. Поэтому на каждый ее новый неуклюжий заход отвечал одно и то же:

— Это невозможно…

— Ну почему? — заламывая руки, кричала Люба. — Я же вся принадлежу тебе. У меня нет никого ни здесь, ни в Ростове. Я не представляю себе, как буду жить, когда вернусь домой! Не отвергай меня… Я же не прошу, чтобы ты на мне женился, просто хочу быть рядом. Иначе погибну!

Разговоры по поводу «погибну» больше всего раздражали Павла. В них таилась некая угроза. Этим хорошо пугать родителей, учителей или тех, кто несет хоть какую-то ответственность. Но он не собирался брать ее на себя. Люба напоминала ему бездомного щенка, взятого из жалости попить горячего молока и решившего, что это уже навсегда.

— Паша, ты же не любишь эту артистку? Она, говорят, и с бандитом занималась этим самым…

Что он должен был ответить? По наблюдениям графа, почти каждая женщина, сталкиваясь с нежеланием мужчины уделить ей внимание, обязательно предполагает, что он любит другую. В таких случаях вступать в объяснения — значит оправдываться. Никогда не поймет Люба, что он устал. Что его душа, измордованная любовью к Татьяне, на неопределенное время потеряла способность отзываться даже на самые искренние чувства. Проще всего протянуть руку этой девчонке, прижать к себе, насладиться ее юным телом, а потом спрашивать себя: «Зачем?»

— Возьми деньги, пойди в бар, в дансинг, повеселись. На корабле полно молодых достойных ребят-бизнесменов. Они будут счастливы возможности ухаживать за тобой.

— Да? А в мое отсутствие к тебе придет эта артистка? — сквозь слезы возражала Люба.

И граф отворачивался к стене.

— Ладно, ладно. Потерпи, только приедем в Грецию, я украду все твои деньги и останусь там. Не веришь?

— Верю. Может, так будет лучше, — сказал он, понимая, что она берет его на детский испуг.

— А что? Ты выигрываешь потому, что я приношу тебе счастье! — не унималась она.

— Я начал выигрывать тогда, когда ты только родилась…

— Правильно! Как я родилась, так ты и стал выигрывать!

Люба наверняка довела бы их препирательства до настоящего скандала, если бы ей не помешал приход Леонтовича.

Он смущенно стоял возле постели графа, и длинные кончики его усов уныло висели, придавая лицу траурное выражение.

— Люба, иди на репетицию. Девочки возмущаются. Это с твоей стороны нечестно. Что бы ни случилось, ты обязана быть в команде.

Люба вскочила, схватила свои вещи, засунула их в сумку и молча выбежала из каюты. Павел мысленно поблагодарил Леонтовича, но вслух никак не отреагировал. Тот уселся в кресло и предложил:

— Немного коньяку для разговора нам не помешает?

— Пей, я не буду, антибиотики принимаю.

— Тебе легче, — вздохнул шоумен.

— Больному всегда легче, — согласился граф, — потому что все его мысли крутятся вокруг собственного здоровья, а остальное кажется вздором.

— Вот почему ты так безразличен к этой девчонке, — кивнул головой Леонтович.

Павла слегка задело его замечание. Но шоумен выглядел таким потерянным и унылым, что грех было на него обижаться.

— Сам-то как? — спросил его Павел.

— Плохо. То есть вокруг все хорошо. Конкурс удался. Все девчонки при спонсорах. Иностранки тоже не скучают. В Греции, надеюсь, произведем фурор, но разве дело в этом… все дни меня не покидает вина перед Ларисой. Почему я ее отпустил? Нужно было запереть в своей каюте, как ты эту девчонку…

— Она не девчонка. Такие, как Лариса, выбирают свой путь сами. Ты ничем не мог ей помочь. И не мучай себя.

Леонтович налил себе коньяку. Несколько капель упали на белую рубашку, пузырящуюся под напором живота. Вытащил из модного бежевого с узкими лацканами пиджака платок и аккуратно промокнул пятна. Потом выпил.

— Хочу знать правду о Ларисе. Пойми, я имею на это право. Не как ее любовник. Между нами ничего не успело произойти. А как человек, обреченный всю оставшуюся жизнь носить ее образ в себе.

Пушистые ресницы Леонтовича не могли скрыть страдания, наполнявшего его глаза. Павел вспомнил, что обещал возле трупа Лоры рассказать ему о ней и ее дьявольской сущности. Но разве утешит это печального шоумена? Нет. Слухи будут еще долго виться вокруг ее имени.

— Ты сказал, что не каждая ведьма могла бы с ней соперничать?

— В тот момент у меня сдали нервы. Скажу тебе немного, но достаточно. Мы с ней были в близких отношениях, чего уж теперь скрывать. Это произошло случайно. У нее дома. Лариса была странной и одинокой женщиной. Когда-то ее почти девчонкой изнасиловал какой-то подонок. Прямо в лифте. После этого сексуальные отношения для нее непременно принимали трагическую окраску. Ей нужно было наказать мужчину за желание владеть ее телом. Сама она при этом мучилась не меньше. Секс превращался в исповедь и месть. Не каждый такое способен выдержать. К Егору она пришла по наущению Воркуты. Он, зная ее психологические особенности, сумел внушить, что знаменитый артист и есть исчадие ада для женщин… Думаю, если бы не трагическая случайность, она смогла бы в твоих объятиях обрести покой. В принципе Лариса оставалась обиженным ребенком. И погибла, так и не став женщиной…

Граф замолчал. А что он еще мог рассказать? Любая человеческая жизнь требует вымысла, а иначе она ничем не отличается от жизни насекомых.

На глазах шоумена навернулись слезы. Он их не стеснялся. Налил себе еще коньяку, снова накапал на рубашку, но, не обращая на это внимания, выпил.

— Спасибо, граф, ты пожалел нас обоих. Выздоравливай, а я пойду к своим мартышкам. Да, вот еще что. Девочки очень настроены против Любы. Она ведет себя слишком вызывающе. Особенно сейчас.

— Попробую с ней поговорить в последний раз, — заверил Павел и решил для себя, что должен наконец резко и безжалостно прервать с ней отношения.

Леонтович посмотрел на него понимающим взглядом, грустно улыбнулся и ушел.

Павел прикрыл глаза, но заснуть ему не удалось, так как по динамику бодрый голос на греческом, английском и русском языках сообщил, что через несколько часов корабль пришвартуется в порту Пирей, где подготовлена торжественная встреча участников круиза и супермоделей, о которых уже наслышана вся Греция.

Это-то обстоятельство и расстраивало Маркелова. Илья Сергеевич ужасно не любил сталкиваться с представителями правоохранительных служб любых стран. Он нервничал и не соглашался с доводами Апостолоса, что появление на корабле полицейских только на руку операции по загрузке контейнеров.

— Они же будут везде совать свой нос! — возражал Маркелов.

— И пускай. На их носах ты не увидишь ни одного дозиметра! А Воркута, как выяснилось, понятия не имеет, что мы везем. Ну приведут они пару собак для поиска наркотиков. Дальше-то что? Наркотиков не найдут. И успокоятся. Ты, главное, Илья, улыбайся почаще. А мадемуазель Татьяна и граф пусть дают побольше интервью.

Апостолос не счел нужным сообщать Маркелову о продолжительном разговоре Яниса с Воркутой. Бандит сам настаивал на встрече. Он, понимая, что не открутиться от статьи, решил выторговать себе неплохие дивиденды. Сообщив Янису, что знает о контрабанде, которую греки и Маркелов собираются погрузить в трюмы, он запросил за свое молчание немалую сумму. Янис долго совещался с Апостолосом, и они решили протянуть руку бандиту.

Янис предложил Воркуте сотрудничество. Греки оплатят адвокатов и выделят деньги на обработку следствия. Татьяна не будет делать заявлений. К тому же она готова на все, лишь бы не обнародовать их близкие отношения. В результате умелых юридических действий Воркуте будет предъявлено обвинение по факту незаконного хранения оружия.

Бандит остался доволен. Маркелова решили не посвящать в их сговор. Поэтому-то Апостолос и потирал от удовольствия руки.

По случаю встречи в Пирее он оделся в шикарный белый костюм. И заставил себя помириться с Пией. Она безропотно выполняла все его требования, глубоко в душе лелея любовь к пострадавшему из-за нее знаменитому русскому артисту и потрясающему мужчине.

А Егор Шкуратов разгуливал по палубам, опираясь на палку, одолженную ему графом Нессельроде, и загадочно улыбался на нескромные вопросы журналистов и просто любителей «клубнички». Синяки под глазами снова превратились в серые полукружья, и привычный вид мученика-мыслителя, знающего тайну бытия, вернулся к нему.

Женщины вокруг Шкуратова вздыхали все громче, и многим уже казалось, что это он, а не Павел, спас от верной смерти Татьяну.

На рейде Пирея корабль «Орфей» появился поздним вечером. Все пассажиры высыпали на палубу и любовались приближающимся берегом, залитым огнями.

Капитан Папас уверенно вел корабль к единственному просвету между огромными паромами, величественными океанскими судами, освещенными гирляндами ламп четырехмачтовыми парусниками. И отовсюду звучала музыка, звуки людского веселья.

На пирсе, несмотря на поздний час, собралась большая толпа зевак. Но их оттеснял полицейский кордон.

Первыми на корабль вошли пограничники. Началась утомительная процедура снятия границы. Она затянулась бы до глубокой ночи, если бы пограничников не торопили полицейские, жаждущие поскорее разобраться в преступлениях, совершенных на корабле. Во многом благодаря им таможня вообще махнула на все рукой и занялась проверкой документов и деклараций.

Апостолос периодически толкал Маркелова локтем в бок и повторял:

— Что я говорил, а?

— Поживем — увидим, — ворчал по-русски Илья Сергеевич. Он вообще никаким боком не был причастен к событиям, связанным с убийством и терактом. Татьяне после того, как она пришла в себя, заявил о полном разрыве отношений. Такое решение зрело давно, но последней точкой стала ее всплывшая связь с Воркутой. Илья Сергеевич просто испугался за себя. Он вел слишком опасную и крупную игру, чтобы держать рядом женщину, услугами которой мог бы при желании воспользоваться любой его конкурент. Рано или поздно она бы узнала слишком много о его бизнесе и стала бы опасной для него. Пока этого еще не случилось, Маркелов принял трудное для себя решение — наступить на собственные чувства. И наступил. В ответ Татьяна привычно обозвала его импотентом и пригрозила, что, когда он в очередной раз приползет к ней на брюхе, она не обратит на него никакого внимания.

— Я вернусь к графу Нессельроде! Он меня спас! Ему я и буду принадлежать! — с вызовом заявила она.

В этот момент Маркелов пожалел о том, что граф до сих пор жив. Но постарался не вынашивать в себе ревность к удачливому бездельнику.

К радости пассажиров, формальности закончились. Пришло время действовать полиции. Для начала они арестовали Воркуту и под многочисленными вспышками фотоаппаратов и камерами телерепортеров препроводили его в полицейскую машину. Потом, не позволяя никому покинуть корабль, приступили к допросу свидетелей.

Пожилой комиссар полиции Пирея Виктор Маргелис, старинный приятель Апостолоса, пыхтя от тяжести собственного веса, сидел в кают-компании и старательно записывал объяснения, даваемые Янисом. Апостолос, размахивая сигарой, прохаживался рядом и с юмором комментировал происшедшие события.

— Виктор, ничего, кроме непреднамеренного убийства, связанного с самозащитой, ты здесь не раскопаешь. Русская дама оказалась садомазохисткой и решила у связанного мужчины сначала выпить кровь, а потом отрезать фаллос. Ты, как настоящий грек, позволил бы ей сделать это? Уверен, никогда. Пришлось стрелять…

— Господин Ликидис, мы во всем разберемся, — вежливо, но довольно официально успокаивал его комиссар.

— Э, да ни в чем вы никогда не разберетесь! У вас ведь практика пьяные дебоши матросов разбирать, а не тонкие сексуальные отклонения новых русских капиталистов. Организатор убийства пойман нами и передан вам в руки. Все отснято на тысячи видеокассет. Проверь хоть весь корабль, больше никакого криминала не обнаружите. Заканчивай свою писанину, и выпьем «Узо».

Комиссар Маргелис задумчиво посмотрел на Апостолоса и более мягким голосом произнес:

— А может, ты и прав… До утра корабль не должен покидать господин Шкуратов. Остальные свободны.

Апостолос отправил Яниса и остался вдвоем с комиссаром.

Полицейский пост был снят. Эта новость мгновенно облетела весь корабль, и те, кто оказался еще в состоянии держаться на ногах, поспешили к трапу. Внизу их поджидали уставшие от безделья репортеры.

Официальный прием, который предполагалось оказать участникам круиза, в связи с чрезвычайным происшествием был перенесен на следующее утро, поэтому большинство зевак разошлись по тавернам и домам.

Глава двадцатая

Весеннее утреннее небо над Афинами — звеняще-прозрачное и где-то далеко-далеко в бескрайней высоте девственно-голубое — убеждало собравшихся на нижней палубе пассажиров, что только под ним и могла возникнуть человеческая цивилизация. Белоснежный лайнер сверкал чистотой и пестрел многочисленными флагами и флажками, весело развивавшимися на легком ветру.

Внизу у трапа готовились к торжественной встрече. Огромное количество журналистов, фото— и телекорреспондентов и операторов из многих ведущих телекомпаний Европы стремились как можно удобнее устроиться у деревянного подиума, специально сооруженного для ожидаемой церемонии.

Под приветственные возгласы толпы из черного «мерседеса» вышел высокий элегантный мужчина с мушкетерскими усиками — мэр Афин. Тот самый, с которым Маркелов познакомился на приеме у Апостолоса, когда Антигони свалилась в бассейн с лебедями. За мэром важно появились чиновники различных рангов. Все они были в официальных костюмах.

Эстрадный оркестр, развлекавший публику во время плавания, уже устроился возле подиума, и музыканты ждали сигнала к началу парадного выхода девушек, участниц конкурса супермоделей.

У трапа в каре выстроились добродушные молодые парни-полицейские. Больше других в эту минуту нервничал Леонтович, отвечавший за режиссуру открытия. Он махнул рукой, и оркестр грянул «Калинку». Под эту мелодию по трапу осторожно и по возможности грациозно стали спускаться девушки-конкурсантки. Несмотря на утреннюю прохладу, на них были легкие шелковые воздушные наряды фиолетовых, розовых и золотистых оттенков.

Греки восторженно зааплодировали. Они пожирали глазами высоких, холеных, полногрудых красавиц. Особым расположением толпы пользовались блондинки с белой, не опаленной загаром кожей. Среди конкурсанток не затерялась и Люба. Она хоть и не успела поспать, но зато долго стояла под освежающим душем и тщательно, не торопясь, нанесла на лицо макияж. Высокие каблуки делали и ее если не вровень с остальными, то, во всяком случае, достаточно рослой и в то же время по-детски хрупкой и беззащитной. Ее широкая шифоновая юбка с разрезом до бедра, подхваченная ветром, сразу оголила ногу, что вызвало возгласы одобрения.

Девушки выстроились на подиуме полукругом, затмевая молодостью и красотой даже яркое ласковое солнце. В центре появился Леонтович в белом смокинге, красной бабочке и с микрофоном в руке. Он неожиданно для всех заговорил по-гречески и от имени устроителей конкурса и всего круиза поблагодарил собравшихся за теплый прием.

После нескольких комплиментов в адрес Греции и греков выразил надежду на то, что греческие мужчины, известные тем, что когда-то из-за Прекрасной Елены объявили войну Трое, постараются держать себя в руках, ибо из-за красавиц, приехавших в Аттику, может разразиться третья мировая война.

Грекам очень понравилось напоминание о их гордом мужском духе. После чего Леонтович представил Апостолоса Ликидиса и передал ему микрофон.

Адмирал по своей привычке потоптался на месте, покусал нижнюю губу и после традиционного приветствия посоветовал всем, в том числе и прессе, воспринимать кровавое преступление, происшедшее на судне во время круиза, как реальность, в которой живет вся Россия.

— Поверьте мне, — продолжал он. — Когда вы приезжаете в Москву, вы поражаетесь огромному количеству красивых, прекрасно одетых женщин, ездите на лучших марках машин, бываете в шикарных ресторанах, и при этом вас не покидает чувство, что в любой момент может прозвучать выстрел… Но русские не боятся жить, не боятся становиться богатыми, не боятся удивлять мир наступлением своего бизнеса. И поэтому я представляю вам своего друга и соучредителя греко-российской фирмы господина Илью Маркелова.

Маркелов говорил мало. Зато мучительно долго переводил его слова Янис.

Потом на подиуме появились Пия и Татьяна. К ним присоединился мэр Афин. Он, на правах близкого друга Апостолоса Ликидиса, выразил уверенность, что задуманные деловые проекты с Россией станут новой победой господина Ликидиса в международном бизнесе.

Завершила торжественную встречу Полина. Она, легко кружась по подиуму в своих разноцветных, сексуально-безвкусных тряпках, спела под фонограмму несколько шлягеров. И завела толпу настолько, что полицейские с трудом сдерживали желавших хоть на мгновение прикоснуться к ее полным, обнаженным рукам и плечам.

Мэр со своей свитой поднялся на корабль. Рядом с ним находился комиссар Маргелис.

В ресторане был накрыт роскошный банкет. В основном русские национальные блюда. После первых тостов Апостолос и мэр уединились в кают-компании, вызвав тем самым неудовольствие пишущей братии.

Мэр закурил и кивнул своему другу:

— Рассказывай. Мне сообщил комиссар, что русский артист был связан по твоему приказу.

— На пенсию пора господину Маргелису. Надеюсь, ты-то поймешь меня правильно. Пия неосторожно позволила опутать себя сетями, расставленными арестованным бандитом по кличке Воркута. Закрутила роман с русским артистом. Я, естественно, узнал. Что оставалось делать? Приказал своему помощнику Янису изолировать господина Шкуратова. Решили поместить его в свободную каюту госпитального отсека. А почему они его связали — понятия не имею…

— Это ты мне говоришь? — недоверчиво усмехнулся мэр.

Апостолос, покусывая губу, признался:

— Предупредил, чтобы приняли меры, если будет сопротивляться.

— Сопротивлялся?

— А как же?

— Ты не имел права этого делать.

— Имел. В открытом море эти вопросы решает капитан.

Мэр ничего не ответил. Он не сомневался, что Апостолос хорошо подготовился к любой беседе на эту тему. Ему необходимо было выяснить причину. Она оказалась банальнее, чем он предполагал. Наконец-то Пия изменила! Странно, что к этому ее подтолкнули не многочисленные любовные скандалы мужа, а русская мафия.

— Этим бандитом занимаются представители Интерпола. Он оказался в их картотеке.

Апостолос закурил сигару и равнодушным тоном соврал:

— Меня он не интересует.

— В таком случае, познакомь меня с героем вашего круиза, русским графом.

— О, мы еще вместе с ним сыграем! Это моя драгоценная находка.

И они, закончив неприятный разговор, вернулись в ресторан, к сгоравшим от нетерпения журналистам и репортерам.

Павел на этом празднике предпочитал держаться обособленно — его уже измучили интервьюеры. К тому же приходилось постоянно держаться в компании с Татьяной.

— Вы не понимаете, что это за мужчина! — заливалась она соловьем. — Это настоящий русский аристократ. Заставь вас сейчас в море прыгнуть, побросаете свою аппаратуру и убежите. А он столько времени провел под водой, чтобы спасти несчастную женщину от рук убийцы.

— А это правда, что господин Нессельроде ваш любовник? — спросил кто-то.

— Ну и что? На корабле у меня несколько любовников. Среди них есть и греки. Но спасать бросился только граф! — надменно сообщила Татьяна под одобрительные причмокивания греческих журналистов.

Павел воспользовался тем, что Татьяна «перетянула на себя одеяло», и тихо удалился. Однако его настигла Люба.

— Ты совершенно не обращаешь на меня внимания! Конечно, вы же теперь с Татьяной самая модная пара. Жертва и спаситель…

— Люба. Когда сегодня утром я проснулся и не обнаружил рядом на подушке твою голову, я внутренне поблагодарил тебя за понимание, — признался граф. — Не будем больше возвращаться к этому разговору. Нашла в себе силы красиво уйти? Спасибо за это.

— Я вовсе не хотела уходить! — принялась отпираться Люба. — Меня Татьяна за собой потащила!

Павел протянул девушке руку и на ее прикосновение ответил рукопожатием.

— Наши отношения закончены. Дружить с женщинами я не умею. Если тебе нужны деньги, ты знаешь, где они у меня хранятся.

— Дебил! — крикнула Люба и выбежала из ресторана.

…Самым мрачным человеком, присутствовавшим на банкете, оказался депутат Госдумы Василий Васильевич Правоторов.

Все дни после убийства он сознательно держался в тени, чтобы, не дай бог, нигде не упомянули его имя в невыгодном свете. Да, Василий Васильевич замаскировался так удачно, что о нем действительно забыли.

То, что сам мэр Афин взошел на борт корабля, стало для Правоторова сигналом, означавшим окончание криминальной истории. И тут он вспомнил, что по статусу является фигурой номер один среди российских граждан. Василий Васильевич всегда болезненно реагировал на ущемление собственного государственного значения. Ему очень не хотелось обращаться с просьбой к Маркелову, а подойти к мэру самому казалось верхом политического неприличия. Поэтому депутат несказанно обрадовался, заприметив одиноко скитавшегося графа Нессельроде.

«Вот кто может достойно представить!» — сказал себе Василий Васильевич, совершенно забыв, что граф — подданный другого государства.

— Дорогой господин Нессельроде, можно называть вас просто Павел? — обратился он к графу.

— Сделайте одолжение, — Павел напрочь забыл имя-отчество этого господина.

— Вы — человек воспитанный и наверняка меня поймете… Маркелов слишком неотесан и далек от политики, чтобы разбираться в вопросах протокола. На борт корабля поднялся мэр Афин, а меня, единственного представителя законной власти в России, никто не удосужился ему представить.

— Я-то при чем? — не понял Павел.

— Вам как раз очень прилично представить меня мэру.

— Так ведь я с ним незнаком. Обратитесь к Апостолосу.

— А на каком языке? — посетовал депутат.

На его лице отразилось настоящее человеческое горе. С такой же точно физиономией в Татьянином спектакле старый артист сообщал в зал: «Про меня забыли!» Павел много раз смотрел спектакль и всегда жалел того старика. В память о нем пожалел и по-воробьиному нахохлившегося депутата.

Они вдвоем пошли навстречу возвращавшимся в зал ресторана Апостолосу и мэру Афин.

— Вот он — наш герой! — широко раскинув руки, адмирал, словно новую яхту, продемонстрировал другу графа.

Павел, поздоровавшись с мэром, тут же представил депутата, так и не выяснив его имени-отчества.

— А это — главный и самый важный человек среди русских пассажиров — депутат Госдумы…

— Василий Васильевич Правоторов, — быстро представился тот. И немедленно принялся задавать мэру всякие глупые и несвоевременные вопросы по поводу городского коммунального хозяйства.

Делал это Василий Васильевич неспроста. Телекамеры, поймав в объектив встречу мэра и героя-графа, начали съемку и поневоле переключились на Правоторова.

«Вот что значит уметь делать политику», — внутренне торжествовал Василий Васильевич и продолжал мучить вопросами мэра с мушкетерскими усами.

Подоспевший Маркелов с трудом оттащил его в сторону. И вовремя. Потому что пора было ехать на Акрополь, где с разрешения властей города планировались съемки приехавших супермоделей. А вечером в античном театре Герода Аттика должен был состояться финал конкурса.

Павел из-за тщеславия Правоторова попал в первую шеренгу почетных гостей и вынужден был находиться между Апостолосом и мэром столицы.

На нескольких машинах их подвезли к Акрополю. Подниматься на гору пришлось пешком. У Павла снова заболела нога. К тому же он все еще кашлял и чувствовал слабость, неприятную испарину и шум в ушах. Но странное дело — как только он, собрав последние силы, добрался до огромной мраморной лестницы из гигантских плит, взглянул на близкое небо, глубоко вдохнул совершенно невесомый воздух, силы вернулись к нему. Неизвестно откуда возникшие бодрость и свежесть наполнили его радостью бытия. Захотелось побыстрее подняться по мраморным плитам к венцу человеческого гения — Парфенону.

Не обращая внимания на отставших греков, Павел быстро миновал развалины ворот и остановился перед храмом. Вблизи он казался еще величественнее. Возникло ощущение, что совсем недавно античные греки в ярких одеждах покинули его и отправились судить Фидия за украденное золото. С ума сойти! Человека, создавшего гимн богам, объявили заурядным вором. А через несколько тысячелетий настоящие преступники приходят сюда с лицами честных людей.

Павел оглянулся и увидел подошедшего к нему Маркелова.

— Надо же, столько веков простоял — и ничего, — удивился тот.

Граф не ответил. Рядом с величественными дорическими колоннами, на которых покоился скульптурный фриз, Илья Сергеевич казался полным ничтожеством.

— Вот ведь, на что громоздкая архитектура, а глянешь сквозь колонны и видишь небо, — поразился Маркелов.

Удивившись верности наблюдения, Павел отметил про себя, что Парфенон способен возвысить даже самые темные души.

Очевидно, в этом и есть загадка его неповторимости. Граф отошел от Ильи Сергеевича. На Акрополе не хотелось разговаривать, думать, мечтать. Павел почувствовал, что просто и органично сливается с вечностью. Не размышляет о ней, а становится ее микроскопической частичкой. Возникло понимание того, что, однажды поднявшись на Акрополь, человек уже навсегда приобщается к прошедшим тысячелетиям.

А на мраморных глыбах, по обеим сторонам лестницы, уже располагались участницы конкурса. Суета, царящая внизу, никакого отношения к вечности не имела. Фотографы торопились воспользоваться полутора часами, отведенными администрацией для съемок. Девушки, не соображая, кого слушать, позировали всем сразу. Великие античные развалины способны были облагородить и это действо. Когда граф вернулся на лестницу главного входа, он не поверил своим глазам. Модели, которых он почти не замечал во время плавания, вдруг преобразились. На фоне мраморных глыб девушки светились каким-то матовым внутренним светом. Их расхожая парфюмерная красота наполнилась загадочным содержанием…

Каждая стала похожа на богиню!

Павел невольно соглашался с крикливым американским фотографом из «Пентхауза», требовавшим больше обнаженного тела. Действительно, где-где, но на Акрополе человеческое тело становилось слепком божественного образа. Пышные наряды выглядели неестественными и лишними. Красивые, едва прикрытые женские тела возбуждали не чувственность, а вдохновение.

Граф поймал себя на том, что невольно ищет взглядом Любу, и поспешил присоединиться к компании греков во главе с Апостолосом, абсолютно не интересовавшихся Парфеноном.

Адмирал с сигарой в руке показывал на один из районов раскинувшегося внизу ослепительно белого города.

— Там, в Коукаки, я купил участок, буду строить отель с видом на холм Филопаппу. Никто не хотел уступать площадку под застройку. Пришлось попотеть. Вокруг создам новый деловой центр для бизнесменов из Восточной Европы. Зря вы сомневаетесь, уж чего-чего, а коммунизма они у себя больше не допустят. Люди, почувствовавшие вкус денег, могут стать гангстерами, диктаторами, но не коммунистами. Кто первый с ними начнет сотрудничать, тот и выиграет. Это я о себе…

Он заметил подошедшего графа и обратился к нему:

— Граф, коммунисты могут вернуться в Кремль?

— Они из него и не уходили, — спокойно ответил Павел. — Но Кремль всего лишь историческая достопримечательность. Скажу одно, в следующей гражданской войне им уже не победить. Поэтому она и не начнется.

Апостолос с превосходством посмотрел на собравшихся. И заявил:

— Греки везде должны быть первыми! Это мой девиз. Кстати, сегодня начинается погрузка оборудования для зверофермы, приобретенного на мои кровные денежки. Не мешало бы отметить!

Поскольку время приближалось к двум часам дня, на его приглашение никто не отреагировал. Апостолос напомнил, что в девять вечера состоится финальный этап конкурса. Греки стали потихоньку расходиться.

Маркелов подошел к Павлу. Ненавязчиво предложил поехать куда-нибудь пообедать. Граф решил не отказываться. Илья Сергеевич был слишком опасным врагом, чтобы вступать с ним в борьбу без длительной подготовки. Получив согласие, Маркелов предупредил Апостолоса:

— Я до вечера на корабль не вернусь, — чем вызвал раздражение своего партнера. Но, покусав нижнюю губу, Апостолос ушел вместе с мэром, так ничего и не ответив.

Аплодисменты, раздавшиеся у лестницы, возвестили о том, что фотосъемки закончились. Граф представил, что сейчас перед ним возникнет Люба с умоляющими глазами, и предложил Маркелову побыстрее спуститься вниз.

Татьяна, укрывшись в тени дерева, внимательно наблюдала, как они, дружески беседуя, удалились. Она решила, что Маркелов начнет уговаривать графа не возобновлять с ней любовных отношений. Наступила та редкая минута, когда Татьяна почувствовала себя одинокой, никому не нужной стареющей женщиной.

Девушки, обрадованные окончанием съемок, весело устремились к автобусам. Быстрее всех с гранитной глыбы соскочила Люба. Она хотела разыскать Павла для последнего разговора. Но Татьяна преградила ей дорогу и с нескрываемой ненавистью предупредила:

— Не смей увиваться за графом. Он мой!

У Любы внутри все сжалось. Она резко отвернулась, словно боялась получить пощечину. Еле переступая ватными ногами, дошла до скамейки и опустилась на нее. Она не замечала, как мимо, возбужденно болтая, проходили участницы съемок. Ей было не до них. Хрупкая надежда если не на чувства графа, то хотя бы на его доброту, позволявшую быть рядом с ним, рассыпалась под жестоким взглядом Татьяны. Люба могла бы выцарапать ей глаза, бросить в нее валявшийся у ног кусок мрамора, но Павел не простил бы ей этого. Греция, конкурс, рестораны, пляжи потеряли для Любы всякий интерес. Она казалась себе нелепой, смешной, несуразной. Очень скоро все узнают о ее разрыве с графом и начнут попросту презирать или относиться со злорадным сочувствием, как к брошенной дешевой игрушке.

Люба заплакала… Идти было некуда и не с кем. Последние участницы съемок уже скрылись из вида. И вдруг к ней подсела девушка в больших темных очках и шляпе с широкими полями, бросавшими густую тень на ее лицо.

— Вас обидели? — спросила она по-русски с едва заметным мягким акцентом.

Люба вздрогнула. Этот голос она раньше не слышала. Наверное, какая-нибудь сердобольная пассажирка с корабля.

— Посмотрите на меня, — настаивала та.

— Кто вы? — без всякого интереса спросила Люба, продолжая сидеть с опущенной головой.

— Я — простая гречанка. Афинянка… и не ваша соперница в конкурсе.

— Так вы местная! — обрадовалась Люба и перестала прятать заплаканные глаза.

— Тише, тише… — незнакомка оглянулась, видимо опасаясь, что их кто-нибудь услышит. — Мне не хочется оставлять вас одну в таком состоянии. Тем более, все ваши уехали. Хотите, поедем к морю и чего-нибудь выпьем?

Люба заподозрила неладное. С чего бы это незнакомая женщина предлагает ее развлекать? Она не привыкла к постороннему участию. И вся напряглась. Гречанка, заметив ее настороженность, звонко рассмеялась и захлопала в ладоши.

— О, не волнуйтесь! Я не из тех, кто пристает к молодым девушкам. Просто давно не встречалась с русскими. Увидела вас и обрадовалась. Остальные девушки слишком заносчивые. Да и вокруг них постоянно мужчины. А вы одна.

От этих слов Любе стало невыносимо жалко себя. Незнакомая иностранка с первого взгляда определила, до какой степени она несчастна! За что судьба так жестока к ней? Убийство Вани-Нахичевань, преследования Воркуты, домогательства Лавра, безразличие графа, угрозы Татьяны, пренебрежение девушек-конкурсанток наваливались на нее, подобно обломкам рухнувшего дома. Люба чувствовала себя маленькой глупой девочкой, обиженной взрослыми безжалостными людьми.

— Я согласна. Но мы же не познакомились… — грустно ответила она.

— О, а мне показалось, что уже знакомы! Видишь, как интересно? — воскликнула, не сдержав своих эмоций, гречанка, — меня зовут Антигони. Будем подругами.

— Так сразу? — удивилась Люба и пожала плечиками. — Пожалуйста, если хотите. Я — Люба из Ростова-на-Дону. Участвую в конкурсе. Нас здесь фотографировали.

— Я видела! — Антигони встала и протянула руку новой знакомой: — Поехали! В Афинах невозможно грустить. Этот город создан для счастья. В России любят проблемы. Я прилетала зимой в Москву. Слишком холодно и серо.

— В Ростове лучше, — согласилась Люба.

Они спустились вниз и долго кружили в поисках машины Антигони. Им мешали подъезжающие один за другим автобусы с туристами.

— Вон она! — крикнула Антигони, показывая рукой на маленький желтый «фиат».

Сели в машину, и Антигони уверенно начала лавировать между автобусами. Люба немного успокоилась. О ней давно никто не заботился. Последним был Павел. И то в Одессе. Поэтому, как случайно подобранный на улице котенок, она почувствовала к Антигони благодарность.

Их малюсенький «фиат» вырвался на шоссе, и гречанка, прибавив скорость, помчалась в потоке машин.

— Ты еще нигде не была в Афинах?

— Была вчера ночью под Акрополем.

— О, на Плаке! Отлично. А сейчас я повезу тебя в Глифаду. Мы замечательно проведем с тобой самый скучный отрезок времени — сиесту.

Проехав по узким, коротким улочкам с массой броских витрин роскошных магазинов, свернули на широкую трассу, по обеим сторонам которой расположились офисы и салоны почти всех известных в мире автомобильных фирм. Промчавшись по этому скоростному участку пути, Антигони направилась к морю. Справа от Любы потянулись рестораны, виллы, особняки.

— Ой! У меня же нет денег! — вспомнила Люба и покраснела.

— Забудь об этом. Ты — моя гостья! — беспечно возразила Антигони.

Легкость общения с ней понемногу раскрепощала Любу, привыкшую за последнее время к подначкам и приколам. И надо же! Сам Господь Бог увидел ее страдания и послал ей такую чудную подругу.

Антигони остановилась возле ресторана с названием «Парадиз». Он располагался над морем, на выступе одной из скал.

Внизу находился пляж, на котором загорало несколько девушек. В море еще никто не рисковал купаться.

Вход в открытую часть ресторана точь-в-точь напоминал античную арку с колоннами, которую видела Люба, когда их фотографировали. На широкой мраморной площадке стояли белые узкие прямоугольные столы и какие-то полуразрушенные мраморные кресла. Между столами возвышались не то древние, не то требующие ремонта колонны, со светильниками наверху в виде прозрачных амфор. Над площадкой был устроен навес из виноградных лоз с сочными зелеными листьями.

Не успели они подойти к столику, как перед ними возник официант с двумя подушечками в руках. Он поинтересовался у Антигони, где они собираются сесть, поскольку почти все столики были свободны. Гречанка предложила Любе выбирать. Та захотела расположиться недалеко от входа, чтобы можно было рассматривать входящих в ресторан людей. Ее интересовало, кто во что одет.

— На море мне смотреть неохота! Надоело, — призналась она.

Официант положил на кресла подушечки и поставил на стол вазочку с букетиком азалий.

— Счастливая! А я вот все мечтаю сесть на корабль и уплыть далеко-далеко, — смеясь, сказала Антигони. Было непонятно, шутит она или говорит правду. — Что будем пить?

— Я не пью, — снова смутилась Люба.

— О! Тогда бутылочка шампанского нам не повредит! И закажем рыбу. Ты как относишься к моллюскам?

— Терпеть не могу. Гадость. А рыбу люблю, и еще такой салат с чесноком…

— Поняла, — кивнула Антигони и сделала заказ. Как только официант отошел, она спросила: — Здорово здесь, правда?

— Класс! Наверное, дорого?

— Дорого. Но я не обеднею. Расскажи мне про себя.

Люба в который раз почувствовала себя неловко. Говорить правду незнакомому человеку страшно, а врать не хотелось. Она посмотрела на вошедшую в ресторан пару. Он — невысокий толстый грек, с лысиной и пышными черными усами. Она одета в широкую, с множеством разрезов юбку, эффектно обнажавшую стройные загорелые ноги. Женщина остановилась в ожидании метрдотеля, и мужчина, повернувшись спиной к Любе, нежно поцеловал свою даму в плечо. Она поежилась и благодарно его обняла. Люба не видела их лиц. Но почувствовала, что они улыбаются друг другу. Между ними существовала незримая идиллическая связь, по которой без труда можно узнать влюбленных. Люба тяжело вздохнула.

Антигони дотронулась до нее рукой.

— Мне кажется, я тебя понимаю. Совсем недавно рассталась с одним мужчиной. Он был моим любовником, и хотя я не собиралась связывать с ним навсегда свою жизнь, мне было обидно и больно. И не потому, что я его так уж сильно любила, а потому, что он пренебрег мною.

Эти слова упали на благодатную почву. Люба взглянула на гречанку глазами, полными слез.

— И у вас тоже?

Официант принес шампанское в ведерке со льдом. Наполнил девушкам бокалы и удалился.

— Выпьем за наше знакомство, и давай-ка обращаться друг к другу на «ты»! — предложила гречанка.

Люба заставила себя улыбнуться. После нескольких глотков кисловатого, холодного, покалывавшего язык напитка ей захотелось рассказать Антигони все, что с ней произошло. От первой встречи с Ваней-Нахичевань до сегодняшней стычки с Татьяной.

Антигони слушала внимательно, лишь изредка напоминая:

— Ты поешь, поешь…

Но Любе было не до рыбы и салатов. Она вновь переживала свои страдания. И чем дольше рассказывала, тем очевиднее понимала их незначимость. Невероятно, но мало-помалу она освобождалась от пережитого. То, что совсем недавно казалось трагедией, сейчас, под зеленью ресторана «Парадиз», превращалось в дурацкую историю. Граф Нессельроде, которому она, естественно, уделила больше всего внимания, показался ей уже не аристократически-недоступным мужчиной, а утомленным жизнью и женщинами немолодым человеком.

Антигони, судя по реакции, хорошо понимала Любу и разделяла ее оценку событий.

— Такие люди не годятся для серьезных отношений. Поверь, Люба, они слишком зависят от собственного, ими же созданного, имиджа. Пусть ваша связь так и останется красивым эпизодом.

Люба не сказала, что между ней и графом так ничего и не произошло. Женская гордость не позволила в этом признаться.

— Пойми, Антигони, мне совершенно некуда приткнуться. Закончится круиз, все разъедутся по домам. А мне куда? В Ростов возвращаться боюсь. Кто-нибудь решит, что Воркуту арестовали по моей наводке, и все, хана Любочке.

На лице Антигони отразилось неподдельное сочувствие. Даже не видя ее глаз за большими черными очками, Люба поняла, как близко к сердцу она восприняла ее рассказ. Гречанка нервно закурила и произнесла странную фразу:

— Сама судьба указала мне на тебя. Наша встреча не случайна. Я бы все равно познакомилась с вашими русскими девушками. Но в тебе интуитивно почувствовала то, что мне необходимо.

Люба не поняла ее, но по энергичности и уверенности голоса Антигони догадалась, что речь идет о чем-то большем, нежели просто об обычном знакомстве.

Тем временем гречанка заказала кофе и несколько засуетилась, прежде чем призналась:

— Мне нужно попасть на ваш корабль. Я думала, кто-нибудь из девушек незаметно, в общей группе, проведет меня. Но теперь планы меняются…

— Для чего проникать на корабль? Купи билет… хотя какие там билеты… — удивилась Люба.

— Хорошо, слушай, — решительно начала Антигони. — Тот мужчина, с которым я рассталась… он грек и является владельцем этого судна.

— Апостолос Ликидис! — охнула Люба.

— Да. Господин Ликидис.

— Но он же там с женой! — поразилась она признанию подруги.

— Вот потому-то я и должна оказаться на корабле тайно.

— А зачем?

— Этого я тебе сказать не могу. Но не волнуйся, убивать его я не собираюсь. Просто необходимо кое-что выяснить.

Люба совсем потеряла голову. Опять, в который раз, именно она готова вляпаться в очередную, покрытую мраком историю. В ее глазах промелькнул страх.

Антигони поняла, что несколько поторопилась, и принялась успокаивать девушку.

— Нет-нет, ты никак не пострадаешь. Просто, узнав о твоей ситуации, я подумала, что мы можем друг дружке помочь.

— Ты мне? — не поверила Люба.

— Конечно! Смотри, как ловко можно все устроить. Ты остаешься в Афинах, а я вместо тебя отправляюсь в обратную дорогу. Правда, здорово придумано?

Люба от неожиданности буквально разинула и без того вечно приоткрытый рот.

— Тебя же арестуют, — прошептала она и, стараясь сообразить, какие последствия грозят гречанке, объяснила: — На корабле после убийства женщины полно полицейских. Они сразу же обнаружат тебя. Куда ты там спрячешься?

Антигони рассмеялась звонким смехом.

— О, это не проблема!

— Ну ты даешь!.. Надо же такое придумать, — Люба поразилась легкомыслию гречанки.

— Нет. Не так все невозможно. Сейчас мы поедем ко мне. Я тебе все покажу и отдам свои документы. А ты мне свои. Завтра корабль отчаливает, на нем я выясню все свои дела и вернусь. После этого помогу тебе с видом на жительство! Познакомлю со своими друзьями, и ты станешь афинянкой. А уж мужа в Греции найдешь за одну минуту. Только немного выучишь язык.

Люба не верила своим глазам, ушам… собственным мозгам. И только сердце бешено стучало и замирало от предложения Антигони.

— Неужели так просто — раз и поменялись? Тебя же задержат! Решат, что ты террористка!

— Ерунда, хозяин судна — мой, хоть и бывший, но любовник. Лучше подумаем о тебе. Ты же сама призналась, что в России тебя никто не ждет?

— Я не против остаться в Греции. Просто боюсь. Граф разрешил мне взять сколько угодно денег. Я могу заплатить за жилье. Но меня же начнут искать! Объявят тревогу!

Антигони рассмеялась так, как смеются взрослые над страхами детей. Она протянула руку, словно боялась, что Люба возьмет и сбежит.

— Идем в туалетную комнату и поглядимся в зеркало!

Они вышли из-за стола и скрылись в пластиковом лабиринте, ведущем в туалетные комнаты. Там, перед большим, во всю стену зеркалом Антигони сняла шляпу и очки. Люба смотрела на нее во все глаза. Черные кудряшки гречанки, отброшенные назад, — единственное, что не совпадало в их внешности. Хотя, конечно, только на первый взгляд. Глаза у них были совершенно разные и по цвету, и по форме. Но носы на удивление одинаковые. Тонкие и длинные. Но верхом похожести оказались полураскрытые рты, сразу же растянувшиеся в одной и той же непосредственной улыбке.

— Ну ты даешь… — восторженно произнесла Люба, не отрывая глаз от зеркала. — Вроде мы с тобой не сестры, а смотримся почти близняшками.

Антигони звонко рассмеялась и, обняв Любу, принялась кружиться по туалетной комнате.

— И никто нас не различит. А фигуры-то, фигуры, взгляни!

Она повернулась к зеркалу боком и задрала юбку. Маленькая попка с легким изгибом переходила в узкие бедра. Люба последовала примеру подруги. Они стояли с задранными юбками и изучали ноги друг дружки. В этот момент в туалетную комнату зашла пожилая дама и ахнула, увидев эту картину.

Девушки рассмеялись и бросились бежать, оставив даму в полном недоумении. Они вернулись за свой столик, и Антигони предложила:

— Едем немедленно ко мне. Ты должна померить мои платья. А я подобрать твой макияж. Завтра пойдем в парикмахерскую, мне выщипают точно так же брови и покрасят волосы в твой цвет. А ты перекрасишься в мой.

Она расплатилась с официантом и поспешила к своему маленькому «фиату». Люба шла за ней, боясь задавать себе какие бы то ни было вопросы. Она была настолько ошарашена всем происходящим, что потеряла способность мыслить и действовать самостоятельно. Какая-то неведомая сила толкала ее вперед и совсем не давала возможности опомниться.

Антигони развернула машину и помчалась назад в Афины.

— Я живу в рабочем квартале. Он не очень престижный, но зато расположен близко от центра. И сравнительно дешевый… Запомни — улица Збаруни. А район называется Лофук Скузе. Скоро неподалеку построят метро и разобьют большой парк со всякими увеселениями, и здесь станет пошикарнее, а пока — тихий и довольно провинциальный кусочек Афин. Иностранцам такие не показывают.

Антигони проехала площадь Омонию, оставила слева высотную гостиницу «Станлей» и миновала железнодорожный вокзал. Люба приготовилась увидеть что-то типа трущоб, но каково было ее изумление, когда они через несколько минут въехали в очаровательный район с невысокими домами, балконы и террасы которых были украшены буйной зеленью: пальмами, фикусами, крокусами и многими другими неизвестными Любе растениями. Разноцветные яркие тенты закрывали окна и бросали спасительную тень на балконы. У каждого подъезда стояли в кадках небольшие деревца. Крылечки сверкали чистотой. Маленькие магазинчики, расположенные почти в каждом доме, создавали впечатление, что все здесь существовало для жителей и носило почти семейный характер. В этом было что-то от Одессы, только Одессы, представленной в сказочном сне.

— Тебе может стать скучно. Тогда сядешь на автобус и через десять минут окажешься на Омонии. А там уж смотри в оба. Греки любят заигрывать с девушками, особенно блондинками.

Они остановились возле стеклянных дверей подъезда. Антигони открыла их своим ключом и пропустила вперед Любу. В холле стояла высокая, стройная пальма и висело зеркало в красивой деревянной раме, дававшее возможность осмотреть себя с ног до головы.

Тесный лифт на двух человек поднял их наверх. В доме на каждом этаже была только одна дверь. Антигони жила на четвертом. Квартира была крохотная, но двухкомнатная. Без всякой прихожей или коридорчика. Сразу — комната, метров двенадцать. Окна не было, вместо него на широкий балкон под набивным тентом вела стеклянная дверь, бесшумно отъезжавшая в сторону. На стене, напротив входа, висело большое овальное старинное зеркало в золоченой раме, что придавало комнате дополнительный простор. Под ним у стены стоял маленький мягкий диванчик. У другой стены был оборудован уголок, где разместилось деревянное резное кресло, такая же скамейка и столик. Рядом стоял маленький телевизор.

Люба по примеру Антигони сбросила кроссовки и ощутила под ногами приятную прохладу мраморного пола. Гречанка тем временем открывала дверцы встроенного шкафа, занимавшего всю противоположную балкону стену.

— Мы тебе подберем отличные наряды! — не унималась она.

Потом, оторвавшись от демонстрации своего гардероба, повела Любу мимо шкафа в другую комнатку, поменьше, чем первая. В ней смогли поместиться широкая кровать, туалетный столик с напольной лампой в виде древнего грека, держащего в вытянутой руке светильник, и узкая стеклянная дверь на тот же балкон.

— В Греции такие квартиры называются гарсоньерками. Обычно их снимают либо студенты, либо богатые мужчины для любовных свиваний. Здесь была кухня, но я ее выбросила. Я дома практически не питаюсь, и тебе не придется. Вон там, в тамбуре, — полочка с посудой, раковина и портативная газовая плитка. Потом научу ею пользоваться. А кушать будешь спускаться в таверну. Она за углом. Очень вкусно кормят. Я познакомлю тебя с хозяином. Только смотри, у него в прошлом году умерла жена, и он подыскивает себе молоденькую хозяйку. Уже пару раз сватался ко мне.

— А он богатый? — поинтересовалась Люба.

Антигони расхохоталась.

— Со временем сама поймешь, что такое богатый в Греции.

И распахнула дверь в розовую ванную комнату. В ней не было ничего особенного, но присутствовал шик, свойственный женщинам, пользующимся дорогой косметикой, парфюмерией и любящим ухаживать за своим телом.

— Нравится?

Люба кивнула.

— Давай ныряй под душ, а потом я займусь твоим преображением. А заодно прикину, как бы мне окончательно скопировать твою внешность.

Люба с блаженством подставила свое тело теплым струям душа. «Неужели она хоть немного поживет в этом раю? Атас!» Эта малюсенькая квартирка показалась ей самым уютном гнездышком на свете. Иметь такое и больше ни о чем не мечтать. Она могла бы бесконечно долго стоять под душем, но желание поболтать с Антигони подгоняло, и Люба, накинув розовый банный халат, босиком вышла из ванной комнаты. Антигони с кем-то разговаривала по телефону.

Чтобы не мешать, Люба вышла на балкон. На нем стояло несколько молодых пальм и старый с огромными листьями и толстым стволом фикус. Чуть в стороне вокруг красного пластикового столика были расставлены плетеные стулья. Балкон выходил во двор. Стоя на нем, Люба невольно стала соучастницей неторопливой жизни всех соседей сразу. На балконах и террасах кое-кто заканчивал обедать, а большинство устраивалось на дневной сон.

— Боже, какая идиллия! — воскликнула Люба, когда Антигони подошла к ней.

— Мне здесь тоже нравится. Это моя собственная квартира. Пошли, примеришь кое-что.

Они вернулись в комнату и принялись перед зеркалом мерить вещи гречанки. Размеры оказались почти одинаковые. Антигони была чуть пониже и поуже в бедрах. Это означало, что вещи, оставшиеся на корабле, в каюте графа и в той, где жила Люба, подойдут ей без всяких проблем. Потом они по очереди смыли косметику и накрасились абсолютно одинаково. Осталось выщипать Антигони брови, подстричь и покрасить волосы.

Люба осталась ужасно довольна тем, что гречанка позволила ей пользоваться всеми остающимися вещами.

— Тебе нужны деньги? — спросила она.

— Нет, я возьму у графа. Он мне сам предложил.

— Хорошо. Когда вернусь, подумаем, как устроить твою жизнь, — Антигони на какое-то время посерьезнела и, что-то решив для себя, сказала: — На всякий случай я оставлю тебе один номер телефона. Не дай бог, возникнут проблемы, наберешь его и произнесешь свое имя.

— Я же не знаю по-гречески? — испугалась Люба.

— Там найдут человека, говорящего по-русски. Не беспокойся.

Люба растерялась. Предупреждение Антигони означало, что кто-то еще будет знать о ее местонахождении. Наверняка за ней установят слежку. Арестуют, как только она останется одна, и некому будет за нее заступиться.

— Какой телефон? — подозрительно спросила она у Антигони. — О чем мне с кем-то говорить? Я толком не сумею объяснить, как оказалась в твоей квартире. Что мне о тебе известно? Кто ты? Хорошая, добрая девушка, похожая на меня, и все? — от возбуждения щеки Любы залились румянцем.

— Какая недоверчивая! — с досадой ответила Антигони. — Бояться тебе нечего. А номер телефона… понимаешь, я сначала должна быть уверена, что ты поможешь мне, а я, в свою очередь, тебе.

— Ясно. Это телефон нашего посольства, — расстроившись, понуро опустила голову Люба.

— Да нет же. При чем тут посольство? Я оставлю номер телефона Интерпола.

— Что?! — воскликнула Люба. — Полиции?

Реакция русской девчонки вынуждала Антигони балансировать между правдой и ложью. Она не собиралась посвящать ее в свои планы, но и не убедив Любу в полной безопасности, тоже невозможно было действовать дальше.

— Успокойся. Интерпол занимается исключительно международными преступниками. В греческом представительстве работает мой очень хороший друг. Я не хочу, чтобы он оказывал тебе всякие знаки внимания. Греки зачастую, не задумываясь, переступают грань в отношениях с женщинами. Но в трудную минуту он обязательно придет тебе на помощь.

Такое объяснение вполне устроило Любу. У нее в Ростове полно знакомых ментов, и она запросто могла бы обратиться к ним с просьбой. К тому же видно было по всему, что ее новая подруга имеет доступ в более высокие сферы, если умудрилась окрутить миллионера Апостолоса.

— Хорошо. Это меняет дело. Я согласна, — стараясь не показывать бушующую в душе радость, произнесла Люба. — Сегодня вечером у нас заключительный тур конкурса. Я должна была получить титул «мисс очарование», но председатель жюри — моя самая ненавистная противница. Она раньше терлась возле графа. Считалась официальной любовницей. Я ее, видите ли, потеснила. Уж постарается сделать все, чтобы я получила дырку от бублика… — на глазах у Любы вновь навернулись слезы. Она закурила и призналась: — Поверь, Антигони, у меня с Пашей так ничего и не произошло.

— Как? — не поняла гречанка. — Ты же жила в его каюте?

— Жить жила, а спали, как брат и сестра. Он меня за женщину не считает. Говорит, что без любви не может.

— Совсем?

— Совсем. Не позволял к себе притрагиваться. Все время заставлял одеваться. А эта старая дура ревнует и лишает меня титула!

— Какие твои годы! — обняла ее Антигони. — Знаешь, сколько в Греции таких конкурсов проходит? Ноги устанут бегать с одного на другой.

— Я готова… — Любе уже никуда не хотелось уходить из этой квартиры. Она бы с радостью согласилась, чтобы Антигони вместо нее вышла сегодня на подиум. Но такое и представить себе невозможно.

— Нет, нет! — замахала руками Антигони. — Сейчас я отвезу тебя на корабль, а вечером из зала полюбуюсь тобой и понаблюдаю за твоей походкой. Поехали, а то опоздаешь.

Она не глядя запихнула наряды в шкаф и, закрыв балконную дверь на замочек, повела Любу вниз.

Назад они ехали с большими задержками. То тут, то там образовывались пробки. Люба не нервничала. Она уже вживалась в роль одинокой и независимой иностранки. Ей предстояло решить, сколько денег взять у графа. Говорить о своем исчезновении она не собиралась. Значит, и деньги придется брать по-тихому, чтобы не заметил. Люба не считала подобные действия зазорными, наоборот, ей казалось, что она заслужила компенсацию за свои моральные страдания. В конце концов, он сам пренебрег ее чувствами, отказался от ее любви и предложил любую сумму, только бы она от него отстала.

Антигони остановила машину, не доезжая до корабля. Она не хотела, чтобы их кто-нибудь заметил вместе.

Люба махнула ей рукой и поспешила на причал. Но попасть на корабль оказалось непросто. Он стоял под погрузкой. Последние контейнеры грузились при помощи передвижного крана в трюм. Вокруг сновало много постороннего народа. Руководили погрузкой Янис и Лавр.

Депутат Правоторов не уставал давать интервью поджидавшим возвращения моделей журналистам. На его лице явно обозначилась просьба: «Ну спросите меня еще о чем-нибудь». Периодически в его беседы у микрофона влезал Петр Кабанюк. Он был слегка нетрезвым и тоже не хотел отставать от своего старшего товарища. В целом, они добились своего, и для программы новостей греческой столицы были записаны пространные интервью с ними о государственных и деловых контактах между Россией и Грецией. Снимали представителей России на фоне одного из контейнеров, рядом с которым гордо расхаживал Василий Васильевич Правоторов, приговаривая:

— Все оборудование, находящееся в них, за собственные деньги приобрел наш большой друг и партнер господин Ликидис.

Кабанюк, в свою очередь, настойчиво приглашал приезжать в Брянскую область, где до сих пор существуют экологически чистые заповедные места. Услышав вопрос о радиоактивном загрязнении почвы после Чернобыля, он искренне удивился и возмущенно ответил:

— Какое отношение имеет к нам Чернобыльская АЭС? Она же в другом государстве находится. Это проблемы Украины.

После этого он как-то потерял интерес к телекамерам, бочком протиснулся подальше от грузового отсека и обрадовался, увидев возвращавшуюся Любу.

— Здоровеньки булы! Где ж ты пропадала?

— В музее, — выпалила Люба.

— А… нет шоб по магазинам. Хотя какие у тебя деньги! Разве шо на музеи. Ничего, не журись, завтра пойдем вдвоем. Я тебе кое-что оплачу.

— Спасибо. А вы не видели графа Нессельроде?

— Эка девка! Неужто граф от тебя погуливать начал? — подмигнул ей Кабанюк и расхохотался.

Люба шутливо постучала по его могучему животу кулачком с зажатым в нем кусочком бумажки, на которой Антигони записала свой домашний телефон.

— Тебе-то, слон, какое дело? Сам только и выжидаешь, чтобы затащить кого-нибудь в койку.

— Ага. Но все попадаются такие худющие, как ты. А меня волнуют женщины с формами, — продолжал веселиться Кабанюк.

— Петро, а вы не откажетесь сегодня вечером подержать мой рюкзачок, пока я буду занята на подиуме?

— А шо мне за то будет?..

— После ресторана пойдем на всю ночь гулять вдвоем! Годится?

— Шуткуешь?

Люба приподнялась на цыпочки и поцеловала Кабанюка в толстые мокрые губы.

— Это аванс. Перед отъездом в театр ждите меня возле автобуса, — крикнула она и направилась к трапу.

Пограничник едва взглянул на протянутый ему паспорт, зато прошелся горячим взглядом по всему девичьему телу. Она в ответ показала ему язык. Военные, стоявшие рядом с ним, рассмеялись.

Поднявшись на корабль, Люба первым делом направилась в каюту к Павлу. У нее был второй ключ. Откладывать изъятие денег на завтра не имело смысла. Тем более неизвестно, пустит ли он Любу вообще к себе. А может, и денег в последний момент пожалеет.

Она вошла в каюту. Перевела дух, подняла с пола валявшийся рюкзачок, в котором приносила свои вещи, и полезла в шкаф, где висели костюмы Павла. Среди них на плечиках скромно виднелась серая замшевая куртка. Спрятав листок с телефоном Антигони в карман рюкзачка, она сняла с плечиков куртку, оказавшуюся чересчур тяжелой. Через внутренний карман Люба проникла за подкладку и нащупала там пачки долларов. Павел сам при ней несколько раз доставал оттуда деньги, когда шел играть. Теперь пришло ее время.

Сотенные купюры были аккуратно перетянуты резинками. В каждой пачке по сто бумажек. Достав одну пачку, Люба замерла. Не отзвуков шагов за дверью, а от страха перед суммой, оказавшейся в ее руках. Она засунула доллары в рюкзачок и потрясла куртку. Там еще оставалось несколько пачек. Все забирать было неудобно, и, достав еще одну пачку на мелкие расходы, Люба повесила куртку обратно в шкаф.

Постояв немного посреди каюты, она даже ощутила потребность всплакнуть и пожалеть о графе, но боясь быть пойманной с деньгами, решила не задерживаться.

Размахивая рюкзачком, направилась в свою каюту, чтобы начать подготовку к вечернему выступлению.

Люба могла не торопиться, потому что граф Нессельроде находился далеко от причала. Он в обществе Маркелова обедал в одном из небольших дорогих ресторанов в районе Каланаки.

Маркелов, предельно вежливый, с дружеской улыбкой, смотрел на него глубоко посаженными глазами. Он придумал новый бескровный способ избавиться от графа. И тем самым заставить Татьяну если не вернуться, то хотя бы немного образумиться.

— Граф, хочу предложить тебе очень перспективное дело. Мы открываем нечто вроде туристического агентства с представительством в Баден-Бадене. Ты возглавишь его, сотрудники будут принимать солидных клиентов, приезжающих поиграть. Кроме того, у тебя будет возможность создать свою школу и обучать «новых русских» европейским играм, а также давать консультации желающим поиграть в казино. Поверь, граф, ты обогатишься, совершенно не напрягаясь. Начальным капиталом рискну я. Потом раскрутим этот бизнес, и потоки азартных людей потянутся в Баден-Баден. Приобретем в центре города гостиницу или построим новую. Назовем ее «Дом Достоевского» — и солидно, и патриотично. Соглашайся! Зачем проводить столько времени за зеленым сукном? Ты профессионал, тебе нужен размах…

Павел понимал, что Маркелов его покупает, чтобы убрать из Москвы. Все-таки странная логика у этих «новых русских». Ради собственной прихоти они готовы организовывать любые предприятия, бросать деньги там, где можно просто плюнуть и пройти мимо. Ведь Маркелов в глубине души понимает, что дело не в графе и не в его любви к Татьяне. Просто не способен Илья Сергеевич совладать с этой стервой. Ну и плюнул бы. Ан нет. Пыжится из последних сил.

Поскольку Павел готовился к длительной борьбе с ним, то отказываться от предложения было не резон. Но и сразу соглашаться — тоже не с руки. Он видел, что Маркелов не сомневается в успехе переговоров, и, чтобы доставить себе удовольствие, мягко ему возразил и ушел от конкретного ответа.

Так они провели несколько часов и поняли, что успевают лишь переодеться; нужно было торопиться в античный театр на финал конкурса.

Благодаря рекламе и весне, особо остро ставящей вопрос о женской красоте перед мужским населением Афин, подступы к входу в театр Геродота Аттика были забиты народом. Античные развалины, вмещавшие около двух тысяч человек, подсвечивались со всех сторон; еще незаполненный амфитеатр, с каменных скамеек которого древние греки наблюдали за героями трагедий Эсхила и Еврипида, волновали сердца и души участниц конкурса, в последний раз репетирующих дефиле.

Леонтович, стоявший возле подиума, говорил спокойным голосом, но акустика подхватывала его и разносила по всей получаше театра. Хуже всех дела обстояли у Любы. Казалось, она мысленно вообще отсутствует и с трудом воспринимает реальность. Вспыхнули фонари и прожектора. Задняя стена сцены, представлявшая собой три этажа каменных арок, осветилась и стала совсем невесомой. На ее фоне девушки из неестественно напряженных красавиц превратились в легкокрылых богинь.

— Ладно! Черт с вами. Мне нравится. Все — со сцены. А Люба — ко мне.

Она подошла и независимо грубо спросила:

— Чего еще?

— Твоя жизнь в конкурсах только начинается, — принялся распекать ее шоумен.

— Ой, не надо мне ваших конкурсов, — протяжно заявила Люба. — С меня графа Нессельроде вполне хватает. И вообще, больше на меня не рассчитывайте. С завтрашнего дня плевала я на вас и видеть вас не желаю.

От подобного хамства уголки повисших усов Леонтовича зашевелились. Но выяснять отношения не позволяло время.

— Идите в гримерку, — сдерживая злость, тихо произнес он и отправился за сцену.

Люба не из вредности принялась со всеми ругаться. Она решила создать ситуацию, при которой все должны были от нее отвернуться. Делалось это для Антигони. Ей же будет проще. Ни с кем не придется общаться. И никто не узнает об их подмене. Единственно, что смущало девушку, так это то, что гречанка почти не скрывала желания воспользоваться каютой графа как своим убежищем. Но с другой стороны, она же любовница Апостолоса. Значит, граф как мужчина ее интересовать не будет. Так успокаивала себя Люба и с нетерпением ждала, когда наконец начнется и закончится этот идиотский конкурс.

Представление началось вовремя и с поразительным успехом. Леонтович восхитил всех знанием нескольких греческих слов, которые он удачно комбинировал, пересыпая их английскими выражениями, и быстро превратился для экспансивных зрителей в своего парня.

Девушки вели себя превосходно. Переругавшись за кулисами, на подиуме они смотрели друг на дружку невинными взглядами. Дефиле выполнялись грациозно и без вульгарности. Поистине красота завоевала амфитеатр. Маркелов не удержался и прошептал графу, прикрывая рот красочным буклетом:

— На такой сцене и обезьяны покажутся венерами милосскими.

— Обезьяны вряд ли, — не согласился Павел. — Просто за несколько тысячелетий здесь произошло столько выдающихся поэтических и драматических событий, что сама атмосфера способна высветить в человеке нечто возвышенное.

— Да? — вскинул тяжелые брови Маркелов и замолк.

Девушки меняли наряды, а зрители, особенно мужская половина, затаив дыхание, ждали того заветного момента, когда нимфы появятся в купальниках.

И этот долгожданный момент настал. Амфитеатр ахнул. Крупные звезды, мерцавшие на черном вечернем небе, казалось, были готовы слететь на обнаженные плечи, руки, ноги девушек. Многие из них предпочитали купальники-бикини, и среди таких оказалась Люба. Она смотрелась просто неотразимо. Таким застенчивым полуподростком-полуженщиной, погруженной в себя. Приветствовавших зрителей она не удостаивала даже улыбки. И это только подзадорило эмоциональных греков, привыкших к улыбкам на женских лицах, как к парусникам на Эгейском море.

— А хороша! — прокомментировал Маркелов. — Со вкусом у тебя, граф, полный порядок. Слышал, между вами пробежала кошка? Если что, Лавр давно на нее глаз положил. Я его насилу сдерживаю. Нам еще только дуэлей на борту не хватало.

Известие о притязаниях Лавра резануло графа.

— Вы насчет Лавра серьезно?

— А что ж он, не человек? Мужик в соку. Да и с этой Любой они, кажется, давние знакомые. Не жадничай, граф, полакомился — передай другому.

Судьба Любы решилась моментально. Павел ни за что не позволит мерзавцу с каменными губами прикоснуться к ее еще нерастленному телу. Пока они не вернутся в Одессу, он будет вынужден опекать ее.

— Пусть Лавр не рассчитывает. Люба давно перебралась в мою каюту, и до Одессы я ее не выпущу. А там посмотрим.

Маркелов дружески ткнул его локтем в бок. И прошептал:

— А с остальными разобраться не хочется?

— Нет. Ими пусть и займется ваш Лавр.

— Хорошо, передам. Правда, ему придется столкнуться с конкуренцией. Девиц вовсю окучивает господин Кабанюк. Ну да разберутся.

В этом момент на подиуме появились Татьяна и Пия.

Маркелов тихо присвистнул. Обе дамы после юных красоток произвели впечатление роскошной осени, вторгшейся в хрупкое пространство весны. Татьяна — в золотистом платье в рюмочку, со стойкой, заканчивающейся клином глубоко между грудей. Гладкая прическа и царственный взгляд. Илья Сергеевич по этому поводу прошептал:

— Прямо Катька Вторая.

Пия стояла рядом, вся в белом, с широченным поясом и тянущимся от него шлейфом. Она блистала огромным бриллиантовым колье, роскошно подчеркивающим красоту ее обнаженных мраморных плеч.

— Наш артист в обморок не упадет? — снова раздался шепот Маркелова.

— Его отпустили из полицейского участка?

— Да. Состава преступления не нашли. Воркута дал показания по поводу странного хобби вашей знакомой.

— Рад за Егора, — сухо сказал Павел, давая понять, что не расположен продолжать это перешептывание.

Они оба взглянули на подиум. Татьяна как раз объявляла результаты голосования. Королевой красоты Средиземноморья стала болгарка. Второе место досталось гречанке, а третье — одесситке. Никаких случайностей не произошло. О Любе и не вспомнили. Графу стало ее искренне жалко. Она стояла в ярких лучах прожекторов и плакала. Он решил в антракте разыскать ее и по возможности утешить.

Многие конкурсантки получили красивые призы от разных спонсоров. Сцену завалили цветами. Леонтович с шумом открыл бутылку шампанского и призвал всех зрителей в антракте отметить успех конкурса таким же салютом. На том и закончился финал. Во втором отделении должна была петь Полина. Но Павел решил, что с него достаточно.

Протискиваясь по узкому проходу, он попал в объятия Апостолоса.

— Граф, чудное представление, а? Никаких денег не жалко!

— Да, да. Чувствуется ваш размах, — подтвердил Павел, собираясь откланяться и найти Любу.

— Я вас отпущу в одном случае — вы принимаете мое приглашение после банкета ехать ко мне на виллу играть в винт!

— Думаю, будет поздно, — запротестовал Павел.

— Но без вас не пойдет игра. Окажите хозяину такую услугу.

Павел сделал вид, что должен решить что-то важное, и, кивнув головой, стал выбираться из амфитеатра. Он долго не мог понять, как попасть за кулисы, а когда все же выяснил, то увидел Любу, уткнувшуюся в плечо Петра Кабанюка и рыдающую во весь голос.

Он осторожно оторвал ее от безмолвного главы района и повел за собой.

— Успокойся. Ты же понимаешь, почему все так произошло. Я виноват. Ничего, придумаем тебе конкурс получше. Я тебе сделаю подарок в десять раз шикарнее, чем врученные.

— Не нужны мне твои подарки. И конкурсы не нужны! — крикнула Люба и замахнулась на него рюкзачком. Потом вдруг испугалась и, растирая кулаками слезы, попросила прощения.

— Чего уж там. Очень прошу тебя, по возвращении на корабль иди сразу же в мою каюту. Потому что Лавр проявляет к тебе какой-то непонятный интерес. Пока ты со мной, он тебя не тронет.

— А ты придешь ночевать? — с надеждой спросила Люба.

— Разумеется, — без тени сомнения заверил ее граф.

Люба чмокнула его в щеку и тут же исчезла.

А вместо неё появился неизвестно откуда взявшийся Егор Шкуратов. Он был необычайно бледен, а мешки под глазами аж почернели.

— Павел, умоляю тебя, не отказывайся! — принялся уговаривать он.

— От чего?

— Понимаешь, у меня сегодня единственная возможность повидаться с Пией. Апостолос без тебя не поедет играть. Прошу, тебе — какая разница, а у меня, возможно, судьба решается…

Павел понимающе похлопал его по плечу. Внешний вид артиста говорил сам за себя. Отказать было невозможно.

Павел хотел сказать еще несколько слов артисту, но тот, махнув рукой, поспешил на свидание.

Скрывшись от Павла, Люба спустилась в зал и принялась искать Антигони, обещавшую прийти на представление. Она долго бродила среди собравшихся здесь людей, вызывая оживление своим появлением, и вдруг задержала взгляд на одной блондинке, показавшейся ей чем-то знакомой. Блондинка отвернулась и надела шляпу с широкими полями, которую до этого держала в руках.

Люба раскрыла от удивления рот. Ей показалось, что она просто наткнулась на зеркало. И только потом сказала себе — это же Антигони!

Блондинка словно почувствовала это и на секунду снова повернулась в ее сторону, предупреждая жестом о молчании. Люба готова была броситься к ней, но сдержалась. Антигони направилась к выходу. Люба последовала за ней. Они вышли и встретились под густой тенью высокого кустарника.

— Обалдеть можно! Ты — копия я! — восхитилась Люба.

— Нельзя, чтобы нас видели вместе, — предупредила Антигони.

— Понимаю, но у меня важное сообщение. Я на корабль не вернусь. На то есть свои причины… — замялась Люба.

— Какие? Скажи честно. Ведь завтра эти причины коснутся меня.

Люба не знала, с чего начать, и попросила:

— Разреши мне после ресторана приехать к тебе.

— Хорошо. Запомни — Лофус Скузе, улица Збаруни…

— Да, да. Дом и этаж я помню, — подтвердила Люба и побежала разыскивать графа.

Она пробралась в амфитеатр в полной темноте. Только звездное небо рассеивало полумрак. Боясь сделать неверное движение, Люба застыла. Ей показалось, что рядом не каменные скамьи с двумя тысячами беззаботных людей, а черная пропасть, через которую она намеревается перешагнуть. Дух захватывало от неизвестности и неизбежности грядущих событий. Она затрепетала всем телом. Подумала, что у нее начинается жар. Проглотила слюну, определяя, не болит ли горло. Сейчас ей никак нельзя заболеть…

И словно дьявол на колеснице ворвался в притихший амфитеатр. Все фонари вспыхнули разом. Во всю мощь динамиков врезал оркестр, и от ряда к ряду стремительно покатился сильный, бесконтрольный, захватывающий звук, брошенный со сцены Полиной. Ее голос, когда она была в ударе, действовал на Любу завораживающе. Мурашки начинали бегать по телу.

Зрители, на мгновение ослепшие и оглохшие, пережили минутное потрясение и, затаив дыхание, слушали залихватскую русскую мелодию, всегда таящую в себе элемент надрыва и исповеди.

Люба потихоньку начала пробираться по ряду, заметив, что возле графа пустует место.

Оно освободилось, потому что Маркелов не захотел оставаться на второе отделение, обозвав Полину бандершей совковой попсы. Скорее всего, пошел разыскивать Татьяну.

Павел протянул Любе руку, помогая сесть. Он почувствовал себя спокойнее, когда она устроилась рядом и прижалась к нему. Девушка стала для него чем-то вроде котенка, к которому он успел привязаться. Постоянное общение с ней раздражало, а короткие встречи радовали. Ему было приятно заботиться о ней.

— Ты уезжаешь на всю ночь? — спросила она.

— Очевидно. Апостолос готовится к большой игре. Завидую тебе, сможешь хорошо выспаться.

— Спать в Афинах — грех. Ты не волнуйся за меня. Я обзавелась надежной охраной — Кабанюком. Он ужасно смешной и добрый. Как жалко, что мы уже никогда не будем вместе.

— Ну, к чему такие страдания. Многое еще впереди, — решительно воспротивился граф.

— Не у нас с тобой. Я решила больше не приставать к тебе. Живи своей жизнью. Благодарности к тебе не испытываю. Любовь как-нибудь переживу. Однажды ты в полном одиночестве вспомнишь Афины, прижавшуюся к тебе любящую девушку, черное звездное небо и поймешь, что от собственного счастья ты был всего в нескольких сантиметрах. Афины будут существовать всегда, небо тоже, а той девушки уже не будет никогда. Жалко мне тебя, граф…

— Эта девушка до Одессы еще помучает меня, — пошутил Павел и провел пальцами по щекам Любы. Они были мокрыми от слез. — Ты кого хоронишь — меня или себя?

— Свою первую несчастную любовь… — грустно, без фальши ответила она.

— А Ваня-Нахичевань?

— Что Ваня? Его, быть может, и не было вообще…

Их тихий разговор заглушил шквал аплодисментов, предназначенных Полине.

— Давай пойдем чего-нибудь выпьем, — предложил Павел.

— Я же не пью, — напомнила Люба. Ей не хотелось уходить. Потому что только на этих каменных скамьях и насиженных подушечках она ощущала его близость. В отличие от графа, Люба знала, что они видятся в последний раз.

— Поцелуй меня, — прошептала она, как только погасли огни, давая возможность подготовить сцену для следующего номера.

Павел беспрекословно подчинился. Люба почувствовала, насколько холодны и неповоротливы его губы. Ее язык натолкнулся на стиснутые зубы, не позволявшие отпраздновать последнюю маленькую победу.

— Дурак, — прошептала Люба и направилась к выходу.

После концерта участники представления быстро расселись по автобусам, потому что здорово проголодались. Руководил всем Янис. Он недавно вернулся из порта, где закончили погрузку контейнеров и оформление таможенных документов, и находился в несколько приподнятом настроении. Бумаги со штампами и печатями лежали в кармане пиджака. Это означало, что груз уже покинул территорию Греции. Полдела было сделано. И для Яниса пришло время расслабиться и отдохнуть.

Лавр, приехавший вместе с ним, заметив Любу, подошел к ней.

— Мне сказали, ты рассталась с графом?

— А что? — съежилась от страха Люба.

— Ничего. Я хочу спать с тобой и не советую сопротивляться.

— Посмотрим, разрешит ли тебе граф, — выдавила она из себя угрозу.

— Плевать я хотел на твоего графа. Пусть убирается в Баден-Баден, пока я не задавил его, как таракана, — грозно предупредил Лавр и пошел к машине, в которой его ждал Маркелов.

Не успела Люба опомниться, как возле нее оказалась Татьяна. Сделанной любезной улыбкой она, буравя ее колючими глазами, нараспев проговорила:

— Если ты, шлюха, еще раз появишься в каюте Нессельроде, тебя обольют серной кислотой с ног до головы. Учти, с Лавром шутить не стоит. Лучше ответить на его ухаживания. И не вздумай об этом рассказывать Павлу.

И все с той же улыбкой прошла мимо.

— Старая ты проб…! — вслед ей крикнула Люба.

Все, кто находился рядом, замерли. Татьяна — единственная — отреагировала должным образом. Она продолжала идти, делая вид, что не услышала… и этим разрядила обстановку. Многим даже показалось, что девушка выкрикнула что-то другое. Но правильно услышавший Кабанюк подошел к Любе и обнял ее.

— Негарно, когда девушки ругаются при посторонних. Поехали, голубонька. Там, кажуть, столы ломятся от кушаний.

Он своим мощным животом прикрыл Любу от любопытных взглядов.

Шумная толпа гостей постепенно расселась по машинам и автобусам, и все отправились в морской клуб, находившийся в фешенебельном районе Кифисья. За окнами, среди пальм и кипарисов, возникали фантастические белые виллы, соединившие в себе античную греческую архитектуру с восточными башенками и балкончиками. Много было и ультрасовременных строений. Из высоких автобусов можно было разглядеть подсвеченные зеленые лужайки за заборами, античные скульптуры и бассейны.

Ресторан оказался действительно насыщен морской атрибутикой. Всюду, на любом возвышении, стояли макеты парусных судов филигранной работы из дерева, холста, с бронзовыми деталями и стальными якорями. Стены украшали картины с изображением батальных сцен и идиллических эпизодов из жизни рыбаков. В этом ресторане не присутствовала поднадоевшая уже античность. Скорее, веяло вольным духом европейских моряков и путешественников.

На столе на овальных блюдах горами лежали лобстеры, кальмары, осьминоги, креветки, мидии и прочие обитатели морских пучин.

Что для русского человека, попадавшего на подобные банкеты, оказывалось непривычным? Отсутствие тостов. Все гости, не обращая внимания друг на друга, начинали есть и выпивать каждый по своему усмотрению. Но после первых рюмок все-таки сработала привычка, и начались тосты.

Первым дал затравку Петр Кабанюк, предложивший выпить за Грецию стоя. А потом каждый старался уже перекричать соседа.

Люба, воспользовавшись всеобщим возбуждением, оторвалась от Кабанюка и вышла в небольшой садик, окружавший ресторан. Села в плетеное кресло, закурила и стала посматривать по сторонам, выжидая, когда можно будет незаметно ускользнуть.

Как молитву повторяла про себя: «Лофус Скузе, Збаруни стрит. Возле дома, в кадке, дерево и стеклянная дверь». Она могла бы позвонить Антигони из холла ресторана, но боялась привлечь внимание. Докурив, Люба бросила сигарету и уверенно вышла на улицу. Прошла по тротуару подальше от ресторана и остановила такси. Юркнула в желтый «мерседес» и жестом показала водителю, чтобы он побыстрее трогался. Потом принялась объяснять, куда ей нужно. Оказалось, что шофер не знал, где находится район Лофус Скузе. Выручили слова, пришедшие Любе на память:

— Омония, отель «Станлей», вокзал Ларисса.

— О’кей! — наконец врубился водитель. И с воодушевлением повторил: — Лофус Скузе, о’кей!

Он развернул машину, и они поехали в обратную сторону. Люба не смотрела в окно. Она сидела, прижав к себе рюкзачок, и прикидывала в уме, с чем начинает новую жизнь.

Ей скоро двадцать лет. Кроме джинсового костюма, в котором она сидит, и рюкзачка с двадцатью тысячами долларов у нее ничего нет. Даже паспорт и тот вынуждена будет отдать Антигони. Но что в таком случае она теряет дома? Вообще ничего. С родителями жить не может, а болтаться по чужим квартирам, спать на постелях с грязными простынями, трахаться неизвестно с кем и бояться, что не сегодня, так завтра убьют? Образования у нее нет и уже никогда не будет. Работать глупо. Если идти на большие деньги, значит спать со всем начальством. А на малые не проживешь. Получалось, что возвращаться в Россию ей, действительно, незачем. Она этой стране так же не нужна, как и страна ей.

Люба еще сильнее прижала к груди рюкзачок. Как-никак, но двадцать тысяч! Можно год прожить, ничего не делая. Совесть по поводу взятых денег ее не мучила. Она предложила графу себя и свою жизнь, а взамен взяла всего лишь деньги. Их он выиграет за сегодняшнюю ночь. Ей даже показалось, что следовало забрать и те, что остались за подкладкой замшевой куртки.

Водитель притормозил и сообщил: «Збаруни стрит!»

Люба заплатила полторы тысячи драхм по счетчику и пошла пешком, всматриваясь в попадавшиеся подъезды. Главным ориентиром ей служило зеркало, которое она запомнила в подъезде. Но оказалось, что почти в каждом висят подобные зеркала.

Она переживала, что не найдет нужный дом, и, не глядя перед собой, столкнулась с какой-то женщиной.

— Девушка, вы кого, собственно говоря, ищите? — услышала она знакомый веселый голос и подняла глаза. Перед ней стояла Антигони. Люба бросилась к ней в объятия. Они поцеловались, и обе рассмеялись, довольные такой удачной встречей.

— Я купила потрясающее мороженое! Пошли быстрее! — повела ее за собой гречанка.

Настроение у Любы мгновенно улучшилось. От размышлений в такси не осталось и следа. Она весело шагнула в новую жизнь, начинавшуюся за дверью подъезда Антигони.

— Хорошо, что долго не сидела в морском клубе. Честно говоря, я немного нервничала. У тебя ведь какие-то неприятности.

— К черту! Теперь они твои, — Люба вошла в комнату, скинула кроссовки и, бросив рюкзачок на диван, уселась рядом с ним. — Все! Я не взяла с собой даже зубную щетку, чтобы граф не заподозрил. Зато прихватила другое.

Она развязала рюкзачок и высыпала две пачки долларов.

Антигони не ожидала увидеть столько денег и, хлопнув в ладоши, опустилась на колени.

— Сколько здесь?

— Двадцать тысяч! Но ты не думай, я не украла. Когда мы последний раз выясняли с Пашей отношения, он разрешил мне взять сколько угодно денег и велел выматываться из его каюты… Вот я и взяла. Правда, не все. Там осталось гораздо больше. Как раз для тебя, — обрадовавшись пришедшей на ум шутке, Люба громко рассмеялась, чтобы скрыть смущение.

— Бедный граф! Дорого ему обошлись ночевки с тобой.

Люба опустилась на колени рядом с Антигони.

— А ты сама посуди. Я ему себя предлагала не за деньги. По любви. Готова была за ним на край света отправиться. А он мною пренебрег. Что ж, моя любовь дешевле этих денег?

Антигони обняла ее и прижала к себе.

— Милая девочка. На тебя и сердиться не стоит. Ты поступаешь по своему разумению. В этом нет никакой подлости. Надеюсь, граф не будет требовать с меня эти доллары.

— Да он за час больше выигрывает. Скорее обрадуется — так просто избавился от меня, — вдруг грустно закончила Люба.

Антигони не хотела, чтобы Люба погружалась в печальные воспоминания, способные изменить ее решение и вернуть назад на корабль. Она понимала, что, несмотря на кажущуюся легкость, с которой девушка отважилась на такой ответственный шаг, психологически она к нему не готова, поэтому в любую минуту может расплакаться, а затем станет умолять отправить ее назад к любимому графу.

— Приступим к мороженому. Собирай-ка свое богатство. В Греции — это большие деньги. Когда я вернусь, мы подумаем, как лучше ими распорядиться. Положить под проценты или вложить в какое-нибудь дело.

Люба безропотно засунула пачки обратно в рюкзачок и пошла мыть руки. Она уже мечтала остаться в этой квартире одна и перемерить все платья Антигони.

Гречанка поставила на стол целое корытце с ананасовым мороженым, украшенным киви и другими экзотическими фруктами. Открыла бутылку шампанского и налила в высокие бокалы.

— За твою новую жизнь! Должна признаться, очень удачное начало! — уверенно и торжественно произнесла Антигони.

Они выпили и занялись мороженым. Люба совершенно успокоилась и окончательно пришла в себя. Она отложила ложку и с серьезным видом принялась инструктировать Антигони.

— Запоминай все, что буду рассказывать. На корабль тебе лучше прийти под утро. Там стоит пограничник — клевый парень. Он ко мне постоянно прикалывается. А я специально показываю ему язык. Покажи и ты. Он паспорт и не спросит. Дальше иди сразу в каюту к Паше. Ключ я тебе дам. Ложись спать и никому не открывай.

— А если будут звонить?

— Трубку тоже не бери. Кстати, возможно, на корабле ты встретишься с Кабанюком. Он тебя не разоблачит, потому что все время поддатый. Учти, на него можно положиться. А больше всего опасайся одного человека — Лавра. Он — мой враг и, к тому же, сегодня стал напирать и вынуждать к сожительству…

— Я его знаю, — кивнула Антигони.

— Откуда? — насторожилась Люба.

— Какая тебе теперь разница?

— И то правда. Но есть еще одна сука. От нее жди всяких неприятностей. Это Татьяна. Ну та, что была председателем жюри. В золотистом платье.

— Видела, — подтвердила Антигони.

— Так я ее сегодня нецензурно обозвала. Она тебе не простит. Ее цель — вернуть себе графа. Поэтому запрещает мне ночевать в его каюте. Бойся этой дряни. Она целыми днями придумывает, как бы какую пакость сотворить.

— А граф Нессельроде не хочет возвращаться к ней? — поинтересовалась гречанка.

— Нет. Да, там еще есть Маркелов. Он спит с Татьяной. Запомни, Паша считает Маркелова своим врагом номер один. Хотя и дружит. Он сам мне об этом ничего не говорил. Но я догадалась. Уж не знаю, что они не поделили, но граф на Илью Сергеевича зуб точит.

— Спасибо. Эта информация мне пригодится.

— А что ты вообще собираешься делать на корабле? — вдруг насторожилась Люба.

Антигони снова обняла ее и поцеловала липкими от мороженого губами.

— Не беспокойся, спать с твоим графом не входит в мои планы. Даже готова дать тебе слово, что когда он выяснит, что я — это не ты, скажу ему о твоей любви и уверена, он сразу из Одессы вылетит в Афины к тебе.

— Боже! Неужели такое возможно! — затряслась от неожиданно возникшей надежды Люба. — Ох, какая же ты умница!

— Конечно возможно! — поддержала ее Антигони. — Мужчины, как дети, крутят игрушку в руках и считают, что она им не нужна. Но попробуй забери, тут же впадают в истерику. Только граф узнает о твоем исчезновении, немедленно начнет сохнуть по тебе.

— Давай за это выпьем! Пусть я буду пьяная, но счастливая! — воскликнула Люба.

Они выпили и протянули друг дружке полные ложки мороженого, после чего их губы стали желтыми от крема.

Потом Люба еще долго рассказывала о порядках на корабле и девочке, с которой она жила в одной каюте. Досталось немало обидных слов и Леонтовичу, хотя было отмечено, что мужик он — нормальный. Не подлец и не лезет девкам под юбки. Потом объяснила свое поведение в последние дни, направленное на скандалы со всеми, чтобы никто не хотел с ней общаться и не интересовался, почему она не выходит из каюты графа.

Антигони волновал сам Павел. Ведь он может поднять скандал, выяснив подмену.

— А ты лежи мордой к стенке, пока корабль не отойдет. А там уж какая разница, — посоветовала Люба.

— Попробую, — вздохнула Антигони. Она встала из-за стола, взяла губную помаду и написала на зеркале телефон друга из Интерпола. Звали его Ральф.

Полночи проведя за разговорами и изрядно утомившись, гречанка стала собираться. Прежде всего спрятала паспорт Любы и посадочный талон. Уложила в сумку минимум косметики. Остальной позволила пользоваться в ее отсутствие. Потом ушла принимать душ.

Люба взяла ее сумку и почувствовала, что она очень тяжелая. Воровато поглядывая на закрытую дверь в ванную комнату, залезла внутрь рукой и со страхом вытащила пистолет. Черный, настоящий. И тут же вернула его на место. Кроме него, нащупала какой-то аппарат типа приемника. Но он не привлек ее внимание.

Обследование сумки пришлось закончить, так как шум душа прекратился. Через несколько минут появилась Антигони, замотанная в полотенце. Грудь у нее была лучше, чем у Любы. Более шарообразной формы, хотя такая же небольшая.

— Как причесочка? — повертела головой Антигони. — Точно, как у тебя?

— Адпад! — согласилась Люба.

— Все. Снимай с себя костюмчик. Теперь он мой! И кофточку. А носочки возьму свои.

Люба быстро разделась. Антигони дала ей шелковый халат и натянула на себя джинсы. Потом надела купленную графом кофточку и влезла в кроссовки, оказавшиеся чуть-чуть маловатыми.

Подошла к зеркалу, покрутилась и позвала Любу встать рядом.

Их отражение в зеркале могло поставить в тупик любого ухажера. Они казались близняшками. И обе от радости запрыгали. Антигони выглядела более непосредственной, а Люба — несколько зажатой. К тому же она никак не могла отделаться от волнения, возникшего из-за неожиданной находки.

Ее так и подмывало спросить Антигони о пистолете. Неужели она собралась убить Апостолоса Ликидиса? Жутко об этом и подумать. Но Люба не посмела удовлетворить свое любопытство. Иначе Антигони решит, что она настоящая воровка. У графа деньги из тайника взяла, к ней в сумку без спроса залезла. Как же после этого оставлять ее одну в квартире? После признания гречанка вряд ли поверила бы заверениям Любы, что она с детства никогда не брала ничего чужого.

Люба сумела перебороть себя. Однако ее внутренняя борьба не ускользнула от взгляда Антигони.

— Ты чем-то взволнована?

— Ничем. Просто непривычно оставаться одной в чужой стране, квартире, не понимая языка…

— О, нашла о чем переживать! — Антигони достала русско-греческий словарь и протянула Любе.

— Выучи самые нужные слова. В нем транскрипция дана по-русски. И тебя поймет каждый. Главное, не забудь адрес и не потеряй ключи. Вот этот от подъезда, а этот от входной двери, — она продемонстрировала ключи и бросила их на диван. — Все! Выпьем еще немного шампанского за удачу и весело расстанемся. Уже около четырех утра.

Люба подставила свой бокал. Рука у нее слегка дрожала. Антигони еще раз крутанулась возле зеркала и уселась на диван, болтая в воздухе ногами.

— Не подходят твои кроссовки. Надену-ка я свои. Кто там разберет, — она быстро сбросила их и вытащила из шкафа свои, оказавшиеся намного шикарнее.

— Спросят, скажи, Кабанюк подарил, — посоветовала Люба. — Вообще-то, остальные мной не интересуются. Там и без меня хватает, кем заниматься.

Она больше не стала пить шампанское. Голова и без того шла кругом. Одиночество уже подкрадывалось к ней со стороны балкона.

— Все, все, все… Жалко, что не водишь машину, а то довезла бы меня. В это время такси здесь редко проезжают. Район рабочий. Это тебе не на Плаке. Ничего, на мое счастье, найдется!

Антигони поцеловала Любу. Потрепала ее по щеке и, надев широкую соломенную шляпу, с сумкой в руке открыла дверь в маленький коридорчик.

— Не провожай, а то заблудишься! — и скрылась за дверью.

Люба долго стояла посреди комнаты. Прислушивалась. Ей почему-то казалось, что Антигони вернется. Но никаких шумов из-за двери не послышалось. Она вышла на балкон. Солнце еще не взобралось на небо, но оно уже поголубело, и звезды, действительно похожие на маленькие бриллианты, стали едва различимы. На соседних балконах царила сонная тишина. Люба закурила. Она с трудом понимала, что свершилось невероятное. Прошлая ее жизнь оказалась навсегда отрезанной от нее самой. Новый день она встретит в полном одиночестве. Но зато в какой замечательной квартире! С рюкзачком денег! И черт с ними со всеми. Пусть уплывают навсегда! Со временем она выучит язык, выйдет замуж за богатого грека, такого как Апостолос, и пришлет родителям в Ростов фотографии, на которых будет позировать на фоне собственной виллы!

Помечтав, Люба еще немного послонялась по комнатам и вместо того, чтобы заснуть, села на деревянную резную скамейку и заплакала.

Первые лучи солнца пробились сквозь щелочки между тентом и балконной дверью. Но они не сумели согреть съежившуюся от одиночества девчонку.

Глава двадцать первая

Последняя ночь в Афинах оказалась бессонной не только для Любы. Пия, воспользовавшись тем, что Апостолос устроил на вилле большую карточную игру, передала Егору через Татьяну приглашение навестить ее.

Предварительно она отпустила прислугу и согласилась на поездку Дженнифер с друзьями на острова. Вернувшись из ресторана, Пия, не переодеваясь, замерла возле окна, держа в руке стакан, наполненный виски. Она жаждала заметить свет фар подъезжающего такси. Егор получил подробную инструкцию, как ехать на холм Ликавитос в родительский дом Пии. Она не боялась принимать его здесь. Апостолос всегда ненавидел этот особняк, превратившийся для нее в место затворничества. Но оно подошло к концу. Пия постоянно возвращалась в мыслях к тем страданиям, которые из-за нее перенес Егор. Он был на волоске от смерти. Эта ужасная женщина чуть не замучила его…

Теперь Пию никакой гнев Апостолоса не мог остановить. Она окончательно решила связать свою жизнь с русским артистом, который будет носить ее на руках и вернет ей утраченную молодость, растоптанную Апостолосом и его девками.

Задумавшись, чуть не проворонила такси. На улице хлопнула дверь, и при свете луны она узнала лысину Егора.

Он вошел очень настороженный. Глаза пытливо смотрели на Пию, и было непонятно, то ли он счастлив видеть ее, то ли выполняет ее просьбу. Но Пия уже все решила за него, поэтому не раздумывая повела его в комнату, усадила на канапе и села рядом. Егор растерялся от богатства обстановки, от антиквариата, на дух не выносимого Апостолосом.

— Не нервничай, — принялась успокаивать его Пия. — Я позвала тебя в свой дом, потому что решила окончательно, что он станет и твоим. В нем я родилась, тут прожили счастливую жизнь мои родители. Видишь, над лестницей висят их портреты. И других родственников тоже. Но уже много лет в этом доме поселилось несчастье. Имя ему — Апостолос Ликидис. Нет, он здесь не живет. Лишь иногда появляется, чтобы оскорбить меня. Но после моей встречи с тобой ноги его больше здесь не будет… Ты понимаешь, о чем я говорю? — переспросила Пия, боясь, что ее английский слишком сложен для Егора.

Тот понимал с пятое на десятое, но одно усвоил сразу. Пия продолжает настаивать на женитьбе. Он долго размышлял на эту тему, пока вынужден был сидеть в одиночестве в своей каюте. И в принципе, честно перетряхнув свою жизнь, понял, что прошлая слава сегодня уже не греет его. Кино в России если не погибло вообще, то для него уж точно умерло. А что он умеет в жизни? Сниматься, немного снимать сам и произносить речи. Пожалуй, маловато. Пия — не женщина его мечты. Но уж точно лучше любой из московских дам, окружавших его.

— Апостолос будет против, — резонно ответил он.

— Это не твоя проблема! Мы сегодня расстанемся, и ты не подавай вида, что думаешь обо мне. Я остаюсь в Афинах. На корабле мне больше делать нечего. Пока господин Ликидис будет в плавании, я подам на развод. И приеду к тебе в Москву. Он не посмеет нам помешать…

Пия поставила стакан на столик и протянула руки к Егору. Тот отбросил все мысли, расчеты и страхи. В конце концов, богатство и любовь сами свалились на него, и он не менее Апостолоса достоин их.

Пия провела Егора через анфиладу комнат в свою спальню. Прежде чем переступить ее порог, серьезно предупредила Егора: «Сюда не входил еще ни один мужчина, включая моего мужа».

Егор улыбнулся. Он бывал в роскошных спальнях, но не в таких. Актерское самолюбие почувствовало удовлетворение от неожиданно полученной новой роли…

Граф, помня о просьбе Шкуратова, играл так, что Апостолос забыл обо всем на свете. Осторожный, скупой мэр Афин никак не хотел вставать, не отыгравшись. Периодически приходилось делать перерывы и прогуливаться возле круглого бассейна с небольшим островком в центре и лебедями, плававшими в зеленоватой воде. Филиппинцы в золотистых фраках разносили напитки.

Апостолос выглядел самым счастливым человеком, у которого дела идут отлично и здоровье позволяет наслаждаться жизнью. С мэром на вилле оказалась крупная, манерная женщина, говорившая по-русски. Но ею занялась Татьяна, и мужчины были предоставлены самим себе.

— Граф, — обратился к Павлу Апостолос, — мне Маркелов рассказал о предложении, сделанном тебе по поводу Баден-Бадена. По-моему, оно имеет смысл. Неужели еще раздумываешь? Я готов вложить свои деньги в реализацию этого проекта и сам частенько буду наезжать с друзьями, чтобы переброситься с тобой в картишки. Не отрываясь от своего любимого занятия, станешь богатейшим человеком. И без всякого риска проиграть.

Павел понял, что Маркелов решил предпринять атаку через Апостолоса. Ему предлагалось наплевать на собственную гордость и навсегда склонить голову перед деньгами Маркелова и Апостолоса. О, никто на него больше не будет покушаться. Наоборот, выставят охрану. Пылинки будут сдувать. И… презирать как обычного служащего.

— Мне трудно отказываться, особенно когда вы заинтересованы в моей судьбе… — начал медленно он.

— Послушай, граф, что мы с тобой раскланиваемся, давай по-простому, по-нашему, — считай меня своим другом. Мне ты симпатичен, и потому говори начистоту, что тебя смущает в предложении Маркелова?

Павел посмотрел в ту сторону, где под пышной пальмой Илья Сергеевич беседовал с дамами, и спокойно ответил:

— Сам Маркелов.

— Логично… — Апостолос принялся покусывать нижнюю губу. Потоптался на месте и, взяв его под руку, повел назад к столу. — Сегодня играем до утра!

Павел вздохнул и подумал, как хорошо было бы оказаться сейчас в своей каюте, услышать тихое, почти детское дыхание Любы и улечься рядом. Но тут же предупредил сам себя, что лучше идти играть, потому что именно сегодня, во время представления, ему показалось, что Люба взяла над ним верх, особенно когда прижалась к нему в темноте и попросила поцеловать ее.

Графу и впрямь незачем было торопиться на корабль. Как раз в тот момент, когда он вспомнил о Любе, из такси, подъехавшего к причалу, вышла Антигони. Она слегка нетрезвой походкой прошлась немного и повернула к трапу, возле которого дежурили пограничники. Один из них при виде ее вытянулся, заулыбался и сказал по-гречески своим друзьям:

— Ох, как бы я ей засадил… — и под общий смех обратился к Антигони: — Мадемуазель?

Та вспомнила совет Любы и вместо паспорта показала ему язык. Этого оказалось достаточно. Она без всяких препятствий поднялась по трапу и, стараясь не выдавать незнание корабля, пошла куда глаза глядят.

У лифта к ней подошел неизвестно откуда взявшийся Лавр. Антигони его сразу узнала.

— Где ты шляешься? — хмуро спросил он.

Гречанка предпочла не отвечать. Он преградил ей дорогу.

— Нет уж. Я своего часа дождался. Граф далеко, и некому тебя защищать. Раз я обещал тебя трахнуть, значит, лучше не сопротивляйся. И тогда граф ни о чем не узнает, а тебе я не сделаю больно.

Он грубо схватил ее за плечи и с силой сжал.

Антигони застонала и, понимая, что в любую минуту Лавр может ее разоблачить, сымитировала рвоту. Да так естественно, что выпитое шампанское на самом деле полилось изо рта. Лавр отскочил, спасая брюки. Его мат гулко раздался в пустых коридорах корабля.

— Ничего, проблюешься. Запихну под холодный душ, быстро придешь в себя, — говорил он, держась на некотором расстоянии от Антигони.

Та, согнувшись, соображала, как избавиться от домоганий, грозивших ей многими бедами. Она могла бы постоять за себя. Но приходилось играть роль юной, пьяной девчонки. Понимая, что бежать бессмысленно, опустилась на колени, чем вызвала недоумение у Лавра.

— Ты что, притворяешься? Напилась, падла! Я ее полночи жду, а она где-то забавляется… — Он явно не знал, что делать. В любую минуту могли появиться возвращавшиеся группками пассажиры.

Антигони на это и надеялась. Ни в коем случае ей нельзя было двигаться с места.

— Вставай, падла, — Лавр занес уже ногу для удара, но прежде предупредил: — Не доводи до греха. Один раз ударю, у тебя матка выпадет.

Антигони не отреагировала. Лишь постаралась повернуться к нему боком. Но нанести удар ему не удалось. Сзади на него, подобно медведю, навалился Петр Кабанюк. Он уже давно шатался по кораблю в надежде затащить какую-нибудь загулявшую конкурсантку или пассажирку к себе в каюту. Когда движение прекращалось, сидел на палубе, пил из горла «Метаксу» и смотрел в бинокль за приближающимися девицами. Антигони в костюме Любы заметил сразу, ее внешний вид не вызывал никаких подозрений, и подумал, что Люба направляется в каюту к графу. Но когда спустился, чтобы ее поприветствовать, увидел нечто, возмутившее его до глубины души.

Поэтому, обхватив Лавра за горло, он своим весом стал выгибать его назад. Лавр уперся локтями в его огромный живот, но никак не мог вырваться из захвата. Пришлось хрипеть:

— Отпусти по-хорошему, убью гада.

— Ты гляди, який бандюга, — еще больше возмутился Кабанюк и продолжал душить его.

Лавр, с трудом хватая воздух, взмолился:

— Отпусти, сдаюсь, слово даю, отпусти…

Кабанюк разжал руки и животом оттолкнул Лавра. Тот задрал голову и никак не мог прийти в себя.

— Пошли, рыбонька, я тебя доведу. Ты же к графу навострилась?

Антигони молча кивнула и пошла вслед за своим спасителем. Она спиной чувствовала бешеный взгляд Лавра. Но он ни слова не проронил вслед удаляющейся парочке. Молча они добрались до каюты Павла. Кабанюк, видя, что она не может открыть дверь, взял из ее рук ключ, повернул замок и распахнул ее.

— Лягай, рыбонька. Станет ломиться, звони мне. Я ему наизнанку кое-что выверну.

Антигони, пошатываясь, зашла в каюту и заперлась. Ей пришлось пережить ужасные минуты. Она нисколько не боялась грубости Лавра, пресечь которые не представляло труда, но провал столь удачно разработанного плана проникновения на корабль перечеркнул бы многое в ее жизни. К тому же, теперь она лично несла ответственность за поверившую ей девчонку.

Тишина за дверью успокаивала лучше всякого самовнушения. Антигони сбросила куртку. Ей следовало торопиться. Граф мог заявиться в любой момент. Она прошлась по каюте. Везде были разбросаны вещи Любы. Зато граф, судя по аккуратно развешенным рубашкам, костюмам, брюкам, был педантом. На письменном столе также царил порядок, если не считать маленького лифчика, оставленного Любой. Странно, при таком близком контакте он отказался от сексуальных отношений. Антигони поверила в то, что Люба не врала, рассказывая о своих девичьих унижениях.

Осмотр каюты закончила знакомством с баром. Напитки стояли почти нетронутые. Антигони открыла бутылку шампанского и выпила целый фужер одним махом. После чего разделась, бросила на пол джинсы, в кресло — трусики и достала из сумки единственную взятую с собой одежду — короткую ночную рубашку. Ей все-таки казалось невозможным спать абсолютно голой рядом с незнакомым мужчиной.

Готовая при любом подозрительном шуме за дверью юркнуть в постель, она закурила и налила себе еще шампанского.

Время сейчас играло на нее. Она может спокойно выспаться, а чтобы случайно не заронить подозрения по поводу своей внешности, Антигони прихватила специальную темную повязку, обычно предлагаемую в самолетах, чтобы дневной свет не мешал спать. Эта повязка практически закрывала лицо от лба до скул.

Звук, который она с напряжением ожидала, все-таки возник. Кто-то пытался вставить ключ в замок. Антигони наложила на лицо повязку, липучками закрепила ее на затылке и быстро нырнула под одеяло, повернувшись к стене.

Граф зашел в каюту и с удовольствием вдохнул новый запах духов. Он чувствовал себя усталым, разбитым и пьяным. Первым делом, закрыв за собой дверь, вытащил из всех карманов деньги и несколько чеков, достал из шкафа серую замшевую куртку и спрятал выигрыш за ее подкладку. Потом сел, достал сигарету из Любиной пачки. На столе стояла пустая бутылка шампанского. Граф вслух принялся укорять девушку:

— Хуже пьянства в одиночестве нет ничего. Со мной ты отказываешься пить. В ресторанах и на банкетах тоже, а сама, пожалуйста, выдула целую бутылку. Слышишь меня? Хотя где там! Теперь из пушки не добудишься. Нашла себе снотворное. Так мы не договаривались. Потом начнешь обвинять меня в том, что приучил тебя к алкоголю. Завтра же выброшу из бара все бутылки…

Граф сказал это и сам себе удивился. Пожалуй, перегнул палку. И как бы стараясь замять вырвавшуюся угрозу, полез в бар и налил себе виски.

Сколько было сыграно партий, он уже не помнил. Перед глазами стояло бледное лицо мэра. Его мушкетерские усы к утру потеряли всякий шарм и больше походили на какую-то тряпку. Столько он давно не проигрывал. Зато Апостолос был счастлив. В графе он нашел достойного партнера и противника.

Павел выпил и отправился принимать душ. Ему очень хотелось разбудить Любу и позволить ей приставать к нему с ласками. Дурацкий эксперимент по приручению котенка, пожалуй, закончится самым банальным образом. Но, слава богу, она спит и искушение бродит лишь в его пьяном мозгу.

Граф вышел из душа и улегся совершенно голый, чего раньше не позволял себе. Он даже не заметил повязку на ее лице. Зато не удержался и провел рукой по бедру девушки, показавшемуся ему несколько более женственным. Она не отреагировала, и он спокойно заснул.

Антигони лежала ни жива ни мертва. Она настолько поверила в равнодушие графа к Любе, что его прикосновение явилось полнейшей неожиданностью. Ситуация, в которою она попала, не оставляла ей выбора. Конечно, она сумеет помешать пьяному Графу овладеть ею, но для этого нужно было бодрствовать. А спать хотелось немыслимо. На ее счастье, Павел Нессельроде отключился быстро. Антигони даже позволила себе слезть с постели, покурить и выпить виски. После этого, облачившись в маску, она заснула мгновенно.

Утром бодрствующих на судне оказалось совсем немного. Среди них был Апостолос, умевший спать всего несколько часов в сутки. Он, свежий и жизнерадостный, бубнил по своему обыкновению какую-то греческую мелодию и топтался в рулевой рубке.

Капитан Димитрис Папас готовил судно к выходу в море. Хитрый Апостолос решил всех обмануть. Он изменил время отправления, не предупредив об этом журналистов. Теперь, когда обитые тонкими листами олова трюмы были забиты контейнерами с радиоактивными отходами, стоять на приколе в порту — значило подвергать себя излишней опасности. Лучше на всех парах подальше в море, где и черт ему не брат.

Стюарды, сбиваясь с ног, выясняли наличие пассажиров на корабле. Оказалось, что никто из них, включая девчонок-конкурсанток, на берегу не остался.

— Запрашивай порт на разрешение, — приказал Апостолос.

Папас не замедлил отдать соответствующие команды. Никто не возражал, чтобы корабль господина Ликидиса освободил место у причала, поэтому все службы дали разрешение.

Апостолос довольно причмокнул:

— Отваливай, лучше постоим на рейде. Нечего тут мозолить глаза, — и отправился в кают-компанию, где его ждал вечно улыбающийся Лефтерис.

Павел проснулся, ощутив движение судна. Он открыл один глаз и огляделся. В голове монотонно шумел прибой. Он накатывал от затылка и мерно ударялся в лоб. Подташнивало, как во время качки.

«Неужели мы в открытом море?» — удивился Павел и, сознавая, что этого не может быть, а симптомы скорее похмельные, нежели штормовые, с трудом встал и подошел к окну. Открыл шторки и не поверил своим глазам. В ярком солнечном свете Пирей маячил на горизонте белыми зубцами домов, холмов и кораблей.

— Все-таки отплыли, — вслух произнес он и достал из бара минералку. Осушив почти всю пластиковую бутылку, посмотрел на Любу. Она лежала на спине и сладко спала. Повязка съехала на лоб, и ее лицо показалось Павлу странно незнакомым.

Чем пристальнее он вглядывался, тем больше ему казалось, что с Любой что-то случилось. Нет, вообще-то это была Люба. Но на ее лице проявился возраст и что-то в нем казалось не таким. Словно кто-то сместил знакомые черты. Павел хотел нагнуться к ней, но в голове стрельнуло так, что пришлось зажмурить глаза.

«Вот до чего доводит алкоголь, — сказал себе Павел. — Даже Любу перестал узнавать. Значит, срочно нужно прекращать пить. А то черти покажутся…»

Он слышал еще в Прокопьевске, что когда мужики напивались до белой горячки, то зачастую собственных жен принимали за ведьм и чертей. Некоторые, особенно буйные, носились по дворам с топорами за голосившими женами.

Оставалось признаться, что он уже близок к этому. Павел снова открыл глаза и уставился на Любу. Вроде бы она… а вроде бы и нет.

Ему стало стыдно. Он взял со стола бутылку виски и сделал несколько глотков. Боль в голове успокоилась, и лицо Любы показалось намного красивее, чем раньше. «Просто я влюбился в нее», — догадался граф, и от этого стало еще хуже. Так он и сидел, разглядывая спящую девушку, пока она во сне не отвернулась к стенке, выставив из-под одеяла голый зад.

Павел встал и слегка покачнулся. В его состоянии не следовало прикасаться к Любе. Возникшее желание было не способно реанимировать разбитый алкоголем организм. Он тяжело повалился рядом с ней и, вздохнув, заснул беспокойным сном.

Антигони открыла глаза и испугалась. Защитная маска куда-то исчезла. Она покосилась на спящего графа и попробовала на ощупь найти маску. Обнаружила ее на лбу. Неужели он что-то заподозрил и приоткрыл ей лицо? Но граф безмятежно спал. Он лежал поверх одеяла совершенно голый.

Граф совсем не так безопасен, как рассказывала Люба. Нужно было выработать тактику общения с ним. Надеяться на его порядочность и говорить правду — слишком рискованно. Человек, зарабатывающий на жизнь игрой в карты, вряд ли обладает необходимыми моральными тормозами и склонен в каждой возникающей ситуации искать свою выгоду.

Чтобы не пребывать в неведении, Антигони легко приподнялась и слезла с постели, не задев графа. Она направилась в туалетную комнату и с наслаждением встала под душ. Сколько она спала, который сейчас час — Антигони понятия не имела. Зато чувствовала себя бодрой и абсолютно отдохнувшей.

Она вернулась в комнату. Граф лежал в той же позе. Антигони накрыла его влажным полотенцем, которым вытиралась, и с некоторым опасением снова легла. Ее ночная рубашка едва прикрывала бедра, поэтому пришлось залезть под одеяло.

Тягучее время успокаивало гречанку, давало ей возможность сосредоточиться. Павел Нессельроде вблизи оказался намного интереснее, чем на финале конкурса, в театре Геродота Аттика, называемом просто Одеон. Там он при его росте и надменном выражении худого, почти безгубого лица, казался сухим, педантичным и рациональным человеком. А сейчас она изучала оказавшееся рядом лицо и находила в нем граничащую с нерешительностью мягкость и романтическую хрупкость. Спящий человек дает увидеть себя без вранья, без притворства, без фальши.

Антигони немного расстроилась. Ей бы хотелось, чтобы он был хуже. Она надвинула на глаза защитную маску и попыталась заснуть.

Павел шумно дышал и нервно подергивал рукой. Ему снилась какая-то чушь. Будто корабль ушел без него, и он мечется по причалу, не может никого упросить дать ему катер. А с капитанского мостика смотрит на него в бинокль Маркелов и что-то кричит. Павел не слышит слов, но догадывается, что Маркелов — виновник того, что корабль отшвартовался раньше времени. Павел судорожно ищет пистолет, чтобы успеть выстрелить, но никак не может его достать из-за подкладки серой замшевой куртки. А Маркелов смеется и показывает кому-то на него пальцем.

Задыхаясь от бессилия, Павел рванулся всем телом и от этого проснулся. Открыл глаза и долго лежал не двигаясь, рассматривая пластиковые рейки потолка. В голове просветлело, но остался неприятный осадок от только что покинувшего его сна. Стараясь не беспокоить лежащую рядом Любу, он встал и прошел в туалетную комнату. По мокрому кафельному полу и брызгам на зеркале понял, что Люба уже вставала и принимала душ. Значит, день наконец начинается.

Павел привел себя в порядок, принял душ, набросил банный халат и вышел.

Люба сидела в постели по-турецки, поджав ноги. Смотрела на него и улыбалась. Граф чуть не споткнулся на ровном месте. Это была не Люба.

— Что с тобой? — растерянно спросил он.

— А что? — с улыбкой ответила Люба.

— Я не узнаю тебя… Кто ты, извините, вы?..

— Люба…

— Какая? — граф смотрел на девушку во все глаза и при всем желании не мог убедить себя в том, что перед ним Люба. — Где Люба? Что произошло? Почему вы здесь?!

Девушка рассмеялась и, запустив руки в волосы, постаралась их распушить.

— Неужели я так изменилась? Присмотрись внимательно.

Павел послушно подошел вплотную. Это была не Люба!

— Кто вы?

— Послушай, перестань дурачиться. Закажи лучше завтрак. Очень хочется кушать, — все так же легко и беззаботно продолжала общаться с ним неизвестная женщина. Она говорила с легким акцентом.

— Вы иностранка?

— Мы завтракать будем или нет? У меня во рту все пересохло! — капризно, совсем как Люба, потребовала она.

Отказываясь понимать происходящее, Павел позвонил в ресторан и заказал в каюту завтрак на две персоны. Потом сел в кресло и окончательно понял, что его дурачат.

— Это Люба придумала подложить вас вместо себя? Простите за прямоту — идиотская шутка. Куда делась Люба? Я сейчас позвоню капитану и потребую объявить ее розыск на корабле. С меня достаточно происшествий за время круиза.

По решительности, с которой граф оборвал игру в узнавание, стало понятно, что дальше он шутить не собирается. Антигони сдалась.

— Люба осталась в Афинах.

— Что? — чуть не выпрыгнул из кресла Павел.

— В Афинах. В моей квартире. Правда, с вашими деньгами.

— Какими деньгами? — не понял граф.

— Теми, которые вы разрешили ей взять.

Павел встал, подошел к шкафу, хотел вытащить куртку, но передумал. Дело-то не в деньгах. О них можно и потом.

— А вы кто такая?

Антигони встала на постели во весь рост. Поправила коротенькую ночную рубашку и протянула руку.

— Давайте знакомиться. Антигони. Гражданка Греции.

Павел встал. Подошел к ней. Его худое лицо стало серьезным и взволнованным.

— Почему вы оказались в моей постели?

— Потому что я проникла на корабль по документам Любы. В ее одежде, вернее, в подаренном вами джинсовом костюме. Куда же мне прикажете деваться, только к вам.

— Зачем? — не сдавался граф.

— Об этом поговорим за завтраком. Вы позволите мне одеться?

Павел отвернулся и резко сказал:

— Сделайте одолжение. И в дальнейшем я бы попросил не использовать мою каюту в качестве ночлежки.

Антигони надела Любины джинсы и кофточку. Оставшись босиком, удалилась в туалетную комнату. Павел вернулся в кресло. Возмущение кипело в нем. Неспроста кто-то решил разыграть карту Любы. Граф чувствовал, что здесь не обошлось без интриг Татьяны и Маркелова. А может, девчонки уже вообще нет в живых? Слишком много криминала вокруг него, и Маркелов не желает останавливаться, устраняя неугодных ему и Татьяне людей. Они нашли верный способ. Павел почувствовал себя затравленным зверем. Ему все время предлагают играть по навязанным правилам. Но пора положить этому конец.

В дверь каюты постучали. Он вздрогнул и попытался представить, кто бы это мог быть. На всякий случай взял стоявшую в углу палку со спрятанным клинком и, опираясь на нее, открыл дверь. В коридоре стоял официант. На тележке под салфеткой находился заказанный завтрак.

Павел молча пропустил официанта. Тот без суеты постелил скатерку и сервировал завтрак, состоявший из желтого, с крупными дырками, швейцарского сыра, яиц всмятку, овощного салата, мясного рулета, абрикосового джема, пышных булочек, бананов, кофе в кофейнике-термосе и апельсинового сока.

Получив деньги, официант удалился. Из туалетной комнаты вышла Антигони, увидела завтрак и захлопала в ладоши:

— Какая прелесть! Я ужасно голодная! — и присела к столу.

Павел не шевельнулся.

— Садитесь, граф. Вы что-то очень озабочены. Я не наемный убийца, не воровка, не авантюристка и, уж будьте спокойны, не искательница приключений в вашей постели…

— Тогда кто? — резко перебил ее Павел.

Антигони взяла стакан и протянула ему.

— Налейте мне сок. И вообще, поухаживайте за дамой, с которой провели ночь.

С подобным нахальством Павел в своей жизни не встречался. Он исполнил ее желание, уселся напротив в кресло и замолчал, ибо глупо допрашивать с аппетитом жующую женщину. Она густо намазала булку маслом, положила кусок сыра и залила абрикосовым джемом. Протянула бутерброд ему.

— Угощайтесь.

Павел взял и почти машинально принялся жевать. Антигони пододвинула ему чашечку кофе. В ее действиях не было никакого напряжения. У Павла создалось впечатление, что это не она, а он попал в чужую каюту. Девушка действительно немного походила на Любу. У нее был такой же тонкий удлиненный нос, выщипанные светлые брови, крашеные белые волосы, уложенные в такую же прическу, и, пожалуй, все. Любу портил слишком тяжелый подбородок, а у этой он заканчивался утонченным овалом. И хоть рот она держала также по-детски полуоткрытым, губы были лишены девственной нетронутости, свойственной Любиным. И, конечно, глаза — темные, блестящие, умные. А у Любы — серые, беспомощные, грустные.

— Осмотр закончен? — спросила Антигони, выдержав его изучающий взгляд.

— Да. Вы другая. Красивая, умная и знаете, чего хотите, — немного привыкнув к ней, ответил Павел.

— О, какая точность оценки! Вы психолог, граф?

— Я — игрок, и хотел бы выяснить, чем, а вернее, кому обязан вашим появлением здесь.

— А как сами думаете? — не торопилась раскрывать карты Антигони.

— У меня достаточно врагов. Я уже привык к их козням…

— Знаю, знаю… — закивала головой гречанка. — Все газеты писали, как вы вырвали женщину из рук террориста. Я потрясена и счастлива знакомству с вами!

Павел усмехнулся. Почему-то женщины тупо усваивают, что грубая лесть всегда приятна мужчине и обязательно обезоруживает его. Это, очевидно, связано с традиционным восприятием мужчины как существа неразвитого. А может, потому, что сами женщины в комплиментах любят определенность. Павел предпочитал с дамами изъясняться не комплиментами, а восхищенными интонациями. Но и по отношению к себе сразу улавливал фальшь.

— Вернемся к Любе. Откуда вы ее знаете? — спросил он довольно сухо.

— О, познакомились случайно. Это очаровательная история. Она мне рассказала о своей безответной любви к вам. О бандитах, преследующих ее, о вашей любовнице, затерроризировавшей бедную девушку. Что мне оставалось делать? Правильно — помочь ей. Я оставила ее в своей квартире, а сама пробралась на корабль.

— Зачем?

— Подождите, граф. Вас же интересует судьба Любы? Клянусь, что она в полном порядке и без проблем.

— Будем считать, что я поверил. Она, действительно, взбалмошная девчонка. Хотя не слышал от нее о желании остаться в Греции. Но, допустим, все так. Вам-то зачем этот маскарад?

Антигони загадочно улыбнулась, выпила сок, добавила в кофе сливок, долго размешивала их ложечкой.

— Проще всего признаться вам в своей любви с первого взгляда. Том неизгладимом впечатлении, которое вы произвели на меня после героических публикаций…

— Я похож на полного идиота? — перебил ее Павел.

— Поэтому опускаю эту тему. Нет, граф, я воспользовалась обликом Любы совсем по другой причине. Но вам о ней лучше не знать. Вы, как я поняла из рассказов Любы, человек светский, легко и в свое удовольствие живущий, а у меня серьезные проблемы. К чему они вам?

Павлу понравилось, что разговор перешел с игривого тона на серьезный лад. Девушка его интриговала. В Антигони существовало то неуловимое женское обаяние, которое напрочь отсутствовало в Любе. Без этого любая, даже самая красивая женщина, остается чужой и не манит к себе.

Но теперь, когда она уверенно овладела разговором, он понял, что за клоунским появлением в его каюте стоит какое-то серьезное неординарное решение, и именно это вызвало в душе графа уважение к сидящей напротив женщине.

— Раз вы пришли ко мне, значит, рассчитывали на мою помощь.

— О, вы мне ее уже оказали! — в качестве подтверждения своих слов Антигони опять захлопала в ладоши. — У вас замечательная каюта. Я прекрасно выспалась. Вы проявили выдержку настоящего джентльмена. Но я не собираюсь утомлять вас своим присутствием. Разве что доем этот завтрак в вашем милом обществе.

— Как? Вы так запросто собираетесь уйти? — не понял Павел.

— Граф, повторяю, к чему вам мои проблемы?

— Повторяете для того, чтобы заинтриговать меня еще больше?

— Ни за что, — Антигони демонстративно поставила чашку и встала. — Я признательна вам и больше постараюсь вас не беспокоить. Если захотите позвонить из Москвы Любе, вот телефон. — Она протянула ему визитную карточку, на которой, кроме номера телефона, ничего не было написано.

Павел взял, покрутил ее и жестом предложил гречанке вернуться к столу.

— Вам нельзя выходить из моей каюты. К сожалению, вместе с имиджем Любы вы приобрели и ее проблемы. Я ведь согласился, чтобы она жила здесь потому, что ее жизнь под угрозой.

— Имеете в виду Лавра? — Антигони этим вопросом дала понять, что знает несколько больше, чем он думал. — Вчера он уже попытался затащить меня в свою каюту. Спас Кабанюк…

— Что ж, вы в курсе многих конфликтов, существующих на корабле.

— Не всех, но знаю, что вы ненавидите господина Маркелова.

— Кто сказал?

— Люба.

— Глупости… — Павел все больше начинал сомневаться в безобидности визита гречанки. Наверняка у нее на корабле существовали связи, помимо Любы. И не исключено, что исчезновение девушки дело рук самого Лавра.

— Судя по этому ответу, вы мне не верите, — заключила Антигони и подсела к столу. — Придется немного приоткрыть карты. Иначе вы, чего доброго, запишете меня в свои враги…

— К врагам я привык, — Павел налил ей и себе еще кофе. Ему очень не хотелось подозревать Антигони, но инстинкт самосохранения не позволял расслабляться. Слишком много поставлено на карту. Маркелов от посулов в любой момент способен перейти к непримиримой вражде. И в способах борьбы щепетилен не будет.

— Хорошо. Кое-что я вам действительно расскажу. Я некоторое время была любовницей хозяина корабля, Апостолоса Ликидиса. С ним приезжала в Москву, где нас встречали Маркелов и Лавр. Но перед самым круизом Апостолос меня бросил. И вот я пробралась на корабль, чтобы ему отомстить. Вас устраивает такое объяснение?

— Не совсем. Почему вы это не сделали в Афинах?

Антигони ничего не ответила. Она обдумывала каждую фразу.

Павел почувствовал это и решил ей помочь.

— Часть правды всегда хуже любой лжи. Потому что не позволяет правильно воспринимать услышанное. Вы воспользовались тем, что Пия осталась в Афинах, и хотите вновь завоевать сердце адмирала?

— В какой-то мере, — уклончиво согласилась Антигони.

— В таком случае вам бояться нечего. Хотите, позвоню ему?

— Нет. Вы, граф, невнимательны. Я же сказала, моя цель — отомстить.

— Как? Убить?

Антигони снова замолчала и принялась пить кофе. Потом вдруг спросила:

— А вы бы мне помогли в этом?

— Я? — переспросил Павел и, не ожидая повторения вопроса, продолжил: — У меня с Апостолосом вполне дружеские отношения. Скорее, я буду защищать его от вас.

После этих слов Павел резко встал, схватил сумку Антигони и вытряхнул на пол все ее содержимое. Вместе с косметикой выпал пистолет и радиационный счетчик. Антигони бросилась к нему. Но Павел преградил ей дорогу. Он крепко схватил гречанку за руку и заставил сесть на место.

— Значит, для мести у нас имеется оружие? — вежливо спросил он. — А может, оно предназначено для того, чтобы продырявить меня?

Антигони отрицательно покачала головой.

— И на том спасибо, — поблагодарил ее граф. — Придется рассказать всю правду. Иначе я передам содержимое вашей сумки господину Ликидису.

Павел нагнулся, небрежно собрал вывалившиеся вещи и положил их у ее ног. Антигони нервно закурила. Настал решающий момент. Она много раз прикидывала, как вести себя на корабле, и каждый новый вариант отбрасывала как не подходящий. В конце концов решила действовать по обстоятельствам, и вот эти обстоятельства буквально приперли ее к стенке.

— Граф, — Антигони решила предпринять последнюю попытку. — Предлагаю расстаться без последствий. К чему вам мои проблемы? Вы не видели меня, я никогда не ночевала у вас. Это самый лучший вариант. Согласитесь.

— Нет. Вы не станете моим другом, но это еще не значит, что не превратитесь во врага. Мне есть кого опасаться, и кто даст гарантии, что вы не подосланы ко мне?

— Очень смешно! — Антигони попробовала рассмеяться, но у нее не получилось. Тогда она продолжила серьезно. — Вместо того, чтобы пристрелить вас, как только вы зашли в каюту, я заснула сном праведницы, а пистолет забыла спрятать под подушку. Граф, это же бред!

— Значит, вы действительно хотите убить Апостолоса? — Павел задумался. Если это так, то в Антигони он может найти союзницу и объединиться с ней против общих врагов — Маркелова и Апостолоса. Поведение девушки внушало доверие. Это-то его и беспокоило. Поэтому он решил немного приоткрыть и свои карты.

— Мне тоже следует кое с кем разобраться, но я же не собираюсь бегать по кораблю с пистолетом.

— Вы имеете в виду Маркелова? — прямо спросила его Антигони и взглянула в его глаза.

— У каждого свой враг, — уклонился от ответа Павел.

— А что, если у нас общий враг?.. И мы одни против всех.

— Такое возможно, — согласился граф. Он уже понял, куда клонит Антигони, и в свою очередь решил поставить вопрос столь же прямо.

— Вам известно, что в контейнерах, загруженных в трюмы?

— Да… — тихо, с облегчением ответила Антигони и тут же исправилась. — Нет, не знаю, только догадываюсь…

— Наркотики, оборудование для нарколабораторий? — подсказал Павел.

— Нет. Там, скорее всего, радиоактивные отходы.

Павел посмотрел на нее с нескрываемым удивлением. По ее серьезному виду понял, что это предположение имеет основания, и растерянно произнес:

— Вы с ума сошли… Такое невозможно. Мы на круизном судне! Вокруг люди!

Антигони не стала его убеждать. Она продолжала курить, ожидая, когда граф успокоится.

Павел ожидал чего угодно, но только не этого. Он понимал, что круиз задуман в качестве ширмы, видел поведение Маркелова, Лавра, когда они узнали о Воркуте, и все-таки не мог поверить, чтобы Апостолос и Илья Сергеевич решились на такое.

— Откуда у вас эти сведения?

— У меня не сведения, а предположения. Чтобы их проверить, я и решила поменяться местами с Любой.

— Что ж, я и представить себе не мог, насколько изобретательна месть брошенной женщины. Одно скажу. Можете полностью рассчитывать на меня. Я тоже должен отомстить. Но не мордобитием и не выстрелом в затылок. Я хочу доказать, что Маркелов преступник.

— В таком случае, каждому по преступнику, — Антигони протянула ему почти детскую ладошку.

Павел крепко пожал ее и не удержался от вопроса.

— И все же скажите мне, кто вы?

— Агент Интерпола, — спокойно, без бравады ответила Антигони.

Павел развел руками. Вопросов у него больше не было. Но гречанка, боясь, что он примет ее признание за шутку, сама начала объяснять:

— Еще в Нью-Йорке Апостолос начал активное наступление на греческий рынок. Именно тогда им заинтересовались спецслужбы. Мне поручили вести его, то есть собирать информацию. Устроили нам встречу. Потом привели его в бар, где я будто бы танцевала. С этого момента и начались наши отношения. Он влюбился в меня. Я не могла не отвечать ему взаимностью. У нас слишком далеко зашло. Я перестала давать о нем информацию. На мне в Интерполе поставили крест. Я стала просто любовницей миллионера. Но, видит Бог, к этому я никогда не стремилась. Любовь его оказалась очередной причудой. Мне известно о многих его противозаконных операциях, но они, как правило, не затрагивали интересы общества в целом. В Москве я краем уха услышала обрывки разговора адмирала с Маркеловым и поняла, что они замышляют.

Первая мысль была — обратиться в Интерпол, но мне стало стыдно. Получалось, что я ему мщу за то, что он меня бросил. Поэтому решила сама расследовать это дело. Вот почему я здесь…

Павла покорила искренность, с которой Антигони рассказала, возможно, самый драматический эпизод из своей жизни. Как много в нем переплелось личного, женского и человеческого. Он открыл бар и достал бутылку «Метаксы».

— Выпьем?

— Мне чуть-чуть шампанского.

Лицо Антигони залилось румянцем, совсем как у Любы. Павел боялся смотреть ей в глаза, потому что испытывал необыкновенный восторг от встречи с такой необыкновенной девушкой.

Они по-русски сдвинули стаканы, тем самым подтверждая, что отныне будут вместе.

— Вы не очень жалеете о Любе? — выпив шампанское, спросила Антигони.

Павел улыбнулся. Он был готов к вопросам о Любе и радовался тому, что остался чист перед этой девочкой и перед собой.

Часть четвертая

Тихие убийства

Глава двадцать вторая

Пассажиры корабля медленно приходили в себя после бурно проведенных дней и ночей в Афинах. Большинство отмокало в бассейнах, расположенных на верхней и нижней палубах. Остальные лениво лежали в шезлонгах и на деревянных топчанах, подставляя свои тела уже вполне летнему солнцу и стараясь не думать о российской весенней распутице. Днем в барах народа бывало немного. Здоровья у отдыхающих явно не хватало. Но два человека неизменно перемещались от стойки к стойке в соответствии с часами работы питейных заведений.

Это были Егор Шкуратов и Леонид Леонтович. Каждый в душе хранил свои воспоминания и старался не оставаться с ними наедине.

Леонтовичу по ночам снилась Лариса, и он слышал звуки выстрелов, произведенных Шкуратовым.

А Егор боялся спугнуть невероятную возможность, дарованную ему судьбой. После свидания в особняке Пии, где ему приходилось вздрагивать от скрипа каждой половицы и только благодаря безумной чувственности Пии не терять мужское достоинство, он засыпал и просыпался с мыслью об их браке.

Каждый, предаваясь своим мыслям, тем не менее нуждался в собеседнике и собутыльнике. Они практически не разговаривали. Егор дымил своей трубкой и мрачным взглядом мыслителя и страдальца смотрел по сторонам, а Леонтович покручивал длинные концы своих уже совсем седых усов и тяжело вздыхал.

— Как же так, живем-живем и все решаем один и тот же вопрос — есть эта самая великая любовь или ее нет? — рассуждал Егор.

— У одних есть, у других — нет, — резонно отвечал шоумен.

— А вообще? — не унимался артист. — Вот ты, положим, влюбился, а что было бы, если бы я ее не пристрелил?

— Не знаю. Было бы по-другому. Есть особые женщины, имеющие право быть какими угодно. Лариса страдала великими пороками, а значит, являлась уникальным созданием. Это понимать надо.

— Ничего себе, понимать, когда тебя начинают резать по живому. Сидишь рядом и считаешь меня подонком. Я своими, вот этими руками убил женщину… а как бы ты поступил? Как? На ней двенадцать трупов! Я должен был стать тринадцатым!

— Не знаю. Наверное, умер бы, — задумчиво ответил Леонтович.

Егор проверял на шоумене реакцию, ожидавшую его в Москве. Он хорошо знал своих товарищей по цеху. Каждый при встрече будет выражать ему поддержку, а за спиной окрестят убийцей. С таким шлейфом трудно оставаться в Москве. Он постарался объяснить это Пие, и она поняла. Даже уверовала, что из-за нее он превратился в невольного убийцу. И почувствовала себя ответственной за все, что с ним будет происходить. Ему осталось лишь одно — на старости лет готовиться к роли мужа миллионерши. Он не удержался и рассказал об этом Леонтовичу. Тот пожал плечами:

— Гляди, на этот раз Апостолос просто прикажет выкинуть тебя за борт, а потом скажут, что ты спьяну сам свалился.

Это предупреждение подействовало на артиста подобно ледяному душу. Он встал, отодвинул стакан с виски и громко заявил:

— Больше я из своей каюты не выйду. Если откажешься меня навещать, умру от истощения.

Леонтович посмотрел на него, оценил трагическую позу и кивнул:

— Попрошу мартышек установить дежурство. Только ты уж больше не стреляй…

Егор отошел от стойки и, покачиваясь, побрел к себе. Больше всего на свете он желал, чтобы Апостолос подох от какого-нибудь паршивенького инфаркта. Обуреваемый такими мрачными мыслями, неожиданно столкнулся с господином Ликидисом. Тот остановился, презрительно поглядел на него и спросил:

— Поговаривают, ты навещал мою жену в ее особняке?

— Я плохо понимаю по-английски, — ответил Егор, чувствуя, что у него от страха подкашиваются ноги.

— На твоем месте я бы учил язык, — насмешливо заметил Апостолос, а потом добавил: — Хотя теперь-то какой смысл!

И с загадочным видом прошел дальше. Егор почувствовал себя совсем дурно. Предупреждение Леонтовича могло исполниться в любой момент. На всякий случай он отошел подальше от борта.

Апостолос пока не решил, как поступить с Пией и ее недорезанным любовником. Но сейчас его занимало другое. В кают-компании собрались Маркелов, Лавр, Янис и Лефтерис. Предстояло решить вопросы с проходом груза через Одессу. К самому круизу и его увеселительной части адмирал совершенно потерял всякий интерес. Он приказал капитану Папасу держать полный ход. Маркелов встретил Апостолоса претензией:

— Адмирал, Лавр утверждает, что ваши парни плохо несут охрану трюмов. Так нельзя. Прикажите Янису.

— Что вы придумываете? — оскорбился помощник Апостолоса. — Не могу же я привлекать внимание пассажиров и команды. Никому и в голову не придет туда лезть. А если мои ребята начнут разгуливать с оружием, вот тогда и поползут слухи и всякие домыслы.

Апостолос согласился с аргументами Яниса.

— Илья, к чему охранять то, что никого не интересует? Предположим даже, что какой-нибудь пьяный следопыт забредет в трюм, и что? Я ни у кого в руках счетчика Гейгера не заметил…

— А там фон сильный? — вмешался Лефтерис со своей широкой улыбкой на губах.

— Достаточный, чтобы яйца засветились, — ответил Янис.

— Тогда нужно пить красное вино, — покачал головой тот.

Апостолос приказал подать напитки. Лавр, недовольный легкомысленным отношением греков к охране контейнеров, попросил Маркелова перевести его предложение:

— Я сам возьмусь за охрану объекта. Но нужно, чтобы со мной было два человека, вооруженных пистолетами. Дайте указание команде везде нас пропускать и не чинить препятствий. Осуществлять патрулирование будем в ночное время.

Апостолос, услышав о таком жгучем желании, пожал плечами и поинтересовался у Яниса, перейдя на греческий:

— Чего он боится? Мне кажется, они что-то вдвоем задумали. Присмотри за ними.

— Русские вообще любят охранять, — ответил Янис и передал Лавру: — Адмирал не возражает. Только на каком языке будешь объясняться с моими ребятами?

— Жестами, — успокоил его Лавр.

Матрос привез на тележке всевозможные напитки и каждому налил в соответствии с его желанием. Апостолос пил только легкое вино. На душе у него было тоскливо. Вспоминалась Антигони. Сейчас, когда Пия полностью дискредитировала себя и он может развестись с ней, ни драхмы ей не оставив, потому что в брачном договоре, подписанном по настоянию его отца, есть пункт об измене одного из супругов, Апостолос был бы счастлив сжимать в объятиях свою милую танцовщицу. Но разыскать ее не удалось. Узнал только, что она купила маленькую квартирку в каком-то паршивом районе. Апостолос надеялся, что после удачного завершения операции с захоронением отходов вернется в Афины и перевернет город, пока не найдет свою последнюю любовь. А Пия пусть выходит замуж за нищего русского артиста. Для ее старинного, уважаемого рода большей дискредитации и быть не может. Вот почему он рассмеялся, когда Янис предложил показать видеопленку с запечатленной на ней встречей Пии с артистом в родовом особняке.

— Оставь для адвокатов, — добродушно отмахнулся он. Но решил при каждом удобном случае пугать артиста, чтобы у того от страха окончательно пропала потенция.

Маркелов предложил послать за графом и сыграть партию. Адмирал оживился и отдал приказание. Но номер телефона графа не отвечал. Янис, зная о попытках Лавра овладеть Любой, пошутил:

— Граф решил за всех желающих ее трахнуть.

— Неужели ее кто-то еще желает? — удивился Маркелов, поглядел на Лавра и словно вспомнил. — Ах, да! Господин Кабанюк!

Лавр шуток не любил и не понимал. Он начисто был лишен чувства юмора и называл любителей острот недоделками. Сам считал себя человеком конкретным, отвечающим за каждое слово. Этому его научила зона, где не позволялось допускать в разговоре двусмысленность. А подначки Маркелова предпочитал пропускать мимо ушей, относя их к цирковым привычкам своего хозяина.

— Кабанюк мне не помеха. А вот в деле — человек лишний, — серьезно ответил он. — Вы напрасно считаете, что залепили ему глаза круизом. Этот хохол не так прост. Он обязательно сунет нос дальше, чем ему полагается.

Маркелов не поддерживал радикальных настроений своего помощника. Слишком часто тот предлагал самые простые и, по его мнению, надежные способы избавления от неугодных людей. Дай ему волю, он, как кот, приносящий ежедневно хозяину задушенную мышь, отмечал бы каждый день новым трупом.

— Дался тебе этот Кабанюк! — не согласился Маркелов. — Гуляет мужик, пьет, девок за юбки хватает.

— На его место нужно посадить нашего человека, — упрямо гнул свое Лавр.

Апостолос понял, что русские опять занялись любимым занятием — дебатами. И поинтересовался у Яниса:

— О чем они там спорят?

— Лавр предлагает избавиться от господина Кабанюка, а дрессир не соглашается. Думаю, все-таки в конце концов они его грохнут, — сообщил по-гречески Янис.

— Нам это выгодно?

— А… их проблемы. В России любят стрелять, — махнул рукой Янис.

Апостолос бросил на стол карты. Лавр не участвовал в игре. Он играл только в «очко». Поэтому обратился к Янису:

— Где твои парни? Попробую с ними поговорить.

Янис позвонил по телефону. С кем-то поговорил и перевел Лавру, что его будут ждать три человека в баре «Парфенон» через десять минут. Он может полностью распоряжаться ими по своему усмотрению, если, конечно, преодолеет языковой барьер.

Лавр хотел сказать в ответ что-нибудь типа: «Не твое собачье дело», — но сдержался и молча вышел из кают-компании.

…Павел не реагировал на телефонные звонки совсем по иной причине, от которой всех, собравшихся в кают-компании, хватила бы кондрашка. Он обсуждал с Антигони план проникновения в трюм для замеров радиационного излучения.

Она оказалась решительной и бесстрашной девушкой. Павлу хотелось выяснить, то ли это от непонимания опасности, то ли он действительно имеет дело с профессиональным агентом Интерпола.

В ответ Антигони смеялась и хлопала в ладоши, забавляясь реакцией русского графа.

— А сам ты участвовал когда-нибудь в раскрытии преступлений? — подкалывала она его.

Павел признался честно:

— Ни разу.

Он успел рассказать ей о покушении, совершенном на него по приказу Маркелова. О Лавре, самом опасном бандите на корабле. А вот о Татьяне и Лоре умолчал. Антигони с каждой минутой нравилась ему все сильнее и хотелось выглядеть перед ней идеально цельным мужчиной.

Они решили, что Павел отправится на разведку. Побродит по кораблю и как бы случайно обследует путь в трюмы. К тому же, он вспомнил про матросов, помогавших ему спуститься по якорной цепи, и решил воспользоваться их помощью.

Антигони пообещала, что никому не будет открывать дверь и уж тем более выходить из каюты. Хотя за окном светило мягкое закатное солнце и тело так и просилось в прохладную голубизну бассейна.

Перед уходом Павел еле поборол желание поцеловать гречанку. Она смотрела на него, и чертики прыгали в ее глазах. Возможно, они подумали об одном и том же.

Прогулка графа по кораблю закончилась быстро. Он наткнулся на вездесущего Петра Кабанюка.

— Граф! Як давно я тебя не бачил! — раскрыл тот свои медвежьи объятия. — Куда собрался?

— Гуляю.

— Так давай вместе. От одного бара до другого!

Этой встречей не следовало пренебрегать, тем более что Кабанюк мог быть полезен. Павел давно наблюдал за ним. Вряд ли глава администрации имеет прямое отношение к авантюрам Маркелова. Исходя из этого, Павел согласился пропустить с Кабанюком по стаканчику виски.

Они направились в бар «Парфенон», облюбованный Петром потому, что там было достаточно места для его грузной фигуры.

Заказывал Кабанюк. Он обязательно хотел угостить графа и кричал бармену:

— Ту дабл виски!

— Карашо, карашо, — отвечал ему с улыбкой бармен-грек.

Кабанюк горел желанием рассказать Павлу о столкновении с Лавром. Но не успел этого сделать. Выпив по глотку виски, они оба заметили, как в баре появился Лавр собственной персоной. Он явно кого-то искал. Кабанюк поставил стакан на стойку и набычился, ожидая нового столкновения. Но Лавр не обратил на него никакого внимания. Он дружелюбно похлопал графа по плечу и тут же отошел от них.

Настроение у Кабанюка испортилось. Он прошептал:

— Видишь, какая сволочь. Меня уже не узнает. Жалко, что я его не придушил. Вот кого вместе с Воркутой следовало бы оставить в Греции.

— Не обращай внимания. Допьем и уйдем отсюда.

— Щоб гадал, что мы струсили?

— Нет. Мне нужно в трюм к матросам. Поставить им бутылку. Тем, которые помогли мне спуститься в море по якорной цепи.

— Ну и здорово ты тогда всех одурачил! — похвалил графа Кабанюк, продолжая поглядывать в сторону Лавра.

К тому подошли трое греков. Они стали о чем-то громко говорить по-гречески, а Лавр сидел и вникал в незнакомую речь.

Павел купил две высокие бутылки «Узо» и, взяв Кабанюка под руку, вывел из бара.

— Оставь его в покое. Видишь, человек решил изучать греческий язык. Учителей нашел хороших, — успокаивал он Кабанюка.

— Да, знаю я этих мордоворотов. Они все из охраны Апостолоса. Ими командует Янис. Тоже сволочь приличная, — ворчал тот, нехотя следуя за графом.

Они, не оборачиваясь, направились к лифту.

Лавр отправил одного из охранников проследить на всякий случай за их маршрутом.

Павел вспомнил, как неделю назад добрался до машинного отделения, и повел за собой Кабанюка. Там у первого попавшегося им матроса принялся выяснять, где те двое парней, которые помогли ему обезвредить террориста.

Матрос безумно обрадовался, что герой круиза запросто общается с ним, и молниеносно помчался разыскивать своих товарищей. Они, оказывается, только что сдали вахту и поспешили на встречу с графом. Кабанюк первый полез обниматься с ними и объяснять, какие греческие матросы отличные ребята.

Граф вручил им бутылки и легко согласился зайти в матросскую каюту выпить по рюмочке.

Охранник, посланный Лавром, проследил их путь до самой двери и, не дожидаясь, пока русские напьются с матросами, пошел наверх докладывать об увиденном.

Кубрик оказался маленьким. На двух человек. Более похожий на купе. Кабанюк сразу сел, чтобы не занимать много пространства. Матросов звали Андреас и Михалис. Они налили в стаканы «Узо» и добавили воды. Напиток приобрел мутновато-белесый цвет.

— Как они эту гадость пьют? — задал риторический вопрос Кабанюк и потянулся за стаканом. Видя улыбку графа, добавил в свое оправдание: — Ничего, наш первач тоже мутным бывает.

Выпили за дружбу. Один из греков — Андреас — довольно сносно говорил по-английски. Второй понимал с пятое на десятое. Но оба долго и с восторгом, путая греческие и английские слова, вспоминали о выдающемся поступке графа.

Павел не торопился. И в свою очередь благодарил их за то, что не растерялись и помогли. А потом, как бы невзначай, поинтересовался, можно ли ему спуститься в трюм.

— Что там делать? — не понял Андреас. — Террористов искать?

— Нет, — рассмеялся граф. — Просто на всякий случай хочу изучить корабль. Может, напишу о круизе.

— И обо мне напишешь?! — обрадовался Андреас.

— Обязательно, — заверил его граф. — Только ты проведи для меня экскурсию. Я, конечно, могу попросить капитана Папаса, но не хочется отрывать его от дел.

— Зачем капитан? Я лучше его корабль знаю. Хочешь — пошли.

Павел встал, предложил Кабанюку либо идти с ними, либо остаться в компании с Михалисом и подождать их возвращения.

Тот запротестовал.

— Чего это мне по трюмам разгуливать! Пачкаться только. Идите, коли неймется. Мы тут с Михалисом покалякаем на эсперанто.

Андреас долго водил Павла по машинному отделению. С гордостью рассказывал о мощности двигателей. Граф слушал его вполуха и одобрительно кивал головой. Но когда Андреас повел его на камбуз, не выдержал:

— Погоди. Меня больше интересует грузовой трюм. Пошли туда.

— А… так туда нельзя. Там все задраено и поставлено на сигнализацию. Придется у капитана спрашивать разрешение. Но я к нему не пойду.

— К чему такая секретность? Кому нужны контейнеры с оборудованием для зверофермы? — удивился граф.

— Такие требования. Давай на камбуз.

— Не спеши. А как быть, если вдруг в трюме пожар? Неужели нужно бегать искать капитана?

— Ишь ты, какой настырный, — уважительно произнес матрос. — Для таких случаев имеется пожарный ход. Неужто полезешь туда?

— Интересно же…

Андреас почесал задумчиво нос и пошел вперед. Граф последовал за ним. Они долго петляли по полутемным узким коридорам и, наконец, подошли к винтовой лестнице, доступ к которой перекрывался красной цепочкой.

— Вот она. А внизу люк. Он не задраен. Замочек висит с кодом. Так, для вида. Но без тревоги пользоваться им запрещено… — замялся Андреас.

— Значит, не будем. Мне все ясно. А в трюме — известно что.

Они повернули обратно. Павел старался запоминать дорогу.

Несколько раз он спотыкался, потому что не смотрел под ноги. Шаги их гулко раздавались в железных отсеках.

В кубрике Петр Кабанюк вовсю спорил с Михалисом. Тот возражал. Между ними стояла пустая бутылка «Узо».

Павел прислушался, чтобы понять, о чем идет речь, и не понял. Зато собеседники были явно довольны общением. Выпив рюмочку с Андреасом, граф пообещал еще наведаться к новым приятелям и предложил Кабанюку подняться на палубу.

Петр тыкал пальцем в Михалиса и убеждал графа:

— Отличный парень. Из него настоящий капитан получится. Знаешь, у него есть девушка. Она его ждет. А вот меня лучше бы не ждали. Ну, ты подумай, какая же гадость их водка. Отрыжка микстурой отдает!

Павел вел его под руку, чувствуя, что глава администрации нагрузился основательно. Он проводил Кабанюка до его каюты и с трудом отказался от предложения выпить «на коня», а потом «стременную».

Когда Павел вернулся к себе, то застал Антигони за разбором Любиных вещей.

— Вы, граф, не очень баловали свою девушку, — кокетливо сказала она.

Павел смутился. Он очень не хотел, чтобы гречанка считала Любу его любовницей.

— Я вообще не предполагал о ней заботиться. Не знаю, что вам рассказывала Люба, но между нами возникли чисто приятельские отношения. И я рад, что на этом они и закончились.

— О, какое бескорыстие! — хлопнула в ладоши Антигони. — А двадцать тысяч долларов, взятых ею с вашего позволения?

— Неужели двадцать? — не поверил Павел.

— Двадцать… можете не перепроверять деньги за подкладкой серой куртки.

Павел не знал, как реагировать. Девчонка взяла многовато. Но предстать перед гречанкой скупердяем он не хотел.

— Остается радоваться, что хоть что-то оставила, — улыбнулся он.

— И вам не жалко? — театрально возмутилась Антигони.

— Жалко, — признался граф. — Но пусть эти деньги возместят ей отсутствие любовных чувств с моей стороны, на которые она надеялась.

— Вы опасный сердцеед, — заключила Антигони и, не меняя тона, перешла к делам. — В трюм удалось попасть?

— Нет. Все входы задраены и поставлены на сигнализацию, — решил немного подразнить ее Павел.

Антигони, видимо, и начала разговор с Любы, потому что боялась услышать нечто подобное. Она села в кресло, закурила и подняла на графа растерянные глаза:

— Что же делать? Я обязана проникнуть в трюм!

— Придется подождать до Одессы.

— Это невозможно! Неужели вы не понимаете, как только корабль с радиоактивными отходами войдет в ваши нейтральные воды, по международным законам ни одна страна их не примет!

— Воды будут скорее Украины, чем России, — заметил Павел.

— Не важно! Мы обязаны предупредить преступление!

— В вас говорит настоящий профессионал, — пошутил Павел. Но Антигони восприняла его замечание как комплимент.

— Профессионал должен проникнуть в трюм! — заявила она.

— Тогда готовьтесь. Мне показали пожарный ход. Придется эту ночь не поспать…

Антигони на радостях бросилась к нему на шею и поцеловала. Павел не ожидал, но ответил ей более долгим поцелуем.

— О, граф, вы все-таки очень опасный мужчина, — погрозила она пальцем, но в ее карих глазах сверкнули те же золотые чертики, с которыми она провожала его.

Павел открыл банку пива и заказал по телефону обед в каюту.

— А может, мне все-таки появиться в ресторане? Или вы с Любой постоянно сидели в каюте? — капризно спросила она.

— Рисковать не стоит. Пусть считают, что у нас бурный роман, — со вздохом ответил Павел.

— Не боитесь за свою репутацию?

— Я боюсь за вас, — честно признался он.

— Очень благородно. Но за это целовать не буду. Продолжайте относиться ко мне, как вы относились к бедняжке Любе. Я на вас не обижусь.

Официант привез на тележке обед. И с нескрываемым интересом посмотрел на Антигони. Она резко скрылась в туалетной комнате и появилась оттуда только после его ухода.

— Пожалуй, вы правы. Мне не следует мозолить глаза нашим общим знакомым. Бедный официант никак не мог понять, что произошло с вашей девушкой Любой.

— Она уже ваша, — напомнил Павел и налил Антигони и себе луковый суп.

За обедом Антигони болтала не переставая. Чувствовалось, что она очень нервничала и беспокоилась по поводу их ночной вылазки. Павел не перебивал ее. Он усиленно скрывал свою очарованность ею. В Антигони сочеталось восприятие мира девочкой-подростком с шармом независимой деловой женщины. Но самым притягательным для Павла оказалось то, что рядом с ней было радостно и светло. Он так устал от мучительных переживаний с Татьяной, от постоянных дерганий с другими девушками и поэтому, находясь рядом с Антигони, испытывал полнейшее умиротворение.

— Да вы меня не слушаете! — прервала себя Антигони. — Наверное, я вас отвлекаю от любимого занятия — играть в винт с господином Ликидисом?

Как бы в подтверждение ее слов зазвонил телефон. Павел взял трубку и услышал голос Апостолоса.

— Граф, дорогой, мы без вас скучаем. А вы, оказывается, предаетесь любимой русской забаве — пьете с господином Кабанюком? Нехорошо, граф. Прошу к нам в кают-компанию.

Павел промычал что-то в трубку, давая понять, что он в стельку пьян, и услышал, как Апостолос сказал кому-то:

— Что за удивительный народ! Даже графы и те пьяницы.

После чего в трубке послышались короткие гудки. Антигони зажимала себе рот ладошками, чтобы не рассмеяться во весь голос, а когда он положил трубку, одобрила:

— Браво, граф! Теперь я вижу, что мое общество вам приятнее, чем игры с носорогом.

— Почему с носорогом?

— А вы разве не заметили, как Апостолос любит топтаться на одном месте? Вылитый носорог.

Такое сравнение Павлу не приходило в голову, но он обрадовался, услышав его. Раз Антигони так отзывается о своем бывшем любовнике, значит, в ее душе чувства к нему перегорели. Это давало графу маленькую надежду.

Он доел спагетти с красным соусом и предложил Антигони поспать, чтобы чувствовать себя ночью полными сил.

— Нет. Я буду смотреть телевизор. Сейчас начнется «Санта-Барбара». А вы раздевайтесь и ложитесь. Да не стесняйтесь, я уже вас сегодня видела во всей мужской красе, — со смехом призналась она, чем по-настоящему смутила графа.

Павел удалился в туалетную комнату и там долго стоял под холодным душем, чтобы протрезветь. Потом вышел в халате и в нем же улегся отдыхать.

Спал он долго и без сновидений. А когда проснулся, оказалось, что Антигони лежит рядом. Ее полуоткрытый рот, тихое дыхание, мягкий овал подбородка в полумраке каюты напомнили Павлу картинки из детства. Сколько нежности было во всем этом! И она, маленькая хрупкая женщина, пробралась сюда с пистолетом и счетчиком Гейгера в надежде остановить огромный корабль и заставить повернуть его вспять.

Павел сомневался, что в трюмах они обнаружат радиоактивные отходы, но верил, что в контейнерах противозаконный груз. Сегодняшняя проверка поставит все на свои места.

Антигони резко подняла голову.

— Который час?

Он зажег свет, посмотрел на часы.

— Начало одиннадцатого. Пора собираться.

— Я надену шляпу, и никто меня не узнает. Нам следует немного погулять по кораблю, — предложила она.

— Рискованно, но, как говорится, — ночью все кошки серы, — согласился Павел.

Они быстро оделись. Антигони взяла Любину сумочку, положила в нее счетчик, а пистолет засунула сзади за пояс джинсов и поверх надела джинсовую куртку.

Спокойно вышли в коридор. Шляпа с широкими полями удачно скрывала лицо Антигони. Проходя мимо большого зеркала у лифтов, Павел бросил взгляд на их отражение. Он сам мог бы поспорить, что рядом с ним шла Люба. Антигони умудрилась скопировать ее подиумную походку. Они прошлись вдоль большого бассейна на нижней палубе, зашли в бар под названием «Пелопоннес» и выпили по фужеру красного вина. Антигони убедила графа, что оно — лучшее средство от воздействия радиации. Потом незаметно для прогуливающихся пассажиров спустились в машинное отделение.

Антигони сняла мешавшую быстрой ходьбе шляпу и, не задавая лишних вопросов, устремилась за графом. Он шел, не оборачиваясь. Важно было проскочить это место незамеченными.

Когда свернули в узкий коридор, по которому его вел Андреас, Павел пропустил Антигони вперед, на всякий случай прикрывая ее спину. Так они дошли до винтовой лестницы, проход по которой был перекрыт выкрашенной в красный цвет цепью.

— Иди. Там внизу люк. Он не задраен. Попробуй сама открыть замок. Не сможешь, зови меня.

Антигони оставила ему свою шляпу и подлезла под красную цепь. Спустилась по лестнице вниз. Звуки ее шагов заглушал шум работающей машины.

Павел немного перевел дух. Он не ожидал, что удастся без проблем добраться до трюма. Время тянулось медленно. Антигони не подавала голоса. Значит, замок действительно висел для проформы. Поскольку никакой опасности не возникало, граф решил последовать за Антигони. Но не успел он занести ногу, чтобы перешагнуть через запретительную цепь, как услышал знакомый голос:

— Стоять на месте, граф. Поднять руки!

Он повернулся на голос и в тусклом свете лампочек, цепочкой идущих по потолку, увидел Лавра. За ним стоял охранник-грек с направленным на Павла пистолетом.

— Руки, граф, руки! Эти ребята не понимают по-русски. Начнут стрелять без разговоров, — сам он нарочито небрежно держал руки в карманах летней куртки.

«Попали!» — пронеслось в голове Павла, и он автоматически поднял руки.

— А теперь расскажите, граф, что вы тут потеряли? — с издевкой спросил его Лавр. — Тем более что здесь вы уже не в первый раз. Хотите в матросы записаться?

Павел понял, что Лавр проследил его дневной путь. Чтобы предупредить Антигони, следовало говорить о чем угодно, лишь бы она услышала и отсиделась в трюме.

— Собираюсь написать о круизе и вот изучаю корабль, — как можно спокойнее сказал он и повернулся к Лавру.

— Как интересно! А мне показалось, что вам хочется заглянуть в контейнеры, предназначенные для зверофермы.

— Вот уж нет…

Лавр наслаждался поимкой графа. Он всегда подозревал его и очень жалел, что в прошлый раз Павла не пристрелили на даче. Простой человек из пригорода Калуги, Лавр терпеть не мог всяких графьев, профессоров и начальников. Ему постоянно хотелось их унизить, заставить распустить сопли, как у последнего бомжа, вынудить пресмыкаться. Поэтому он не торопился тащить пойманного к Апостолосу и Маркелову.

— Граф, я бы поверил в прогулку, но не хочется. Ты мне надоел. От тебя дерьмом несет. Испугался, недоносок?

— Чего? — громко спросил Павел.

— Меня… — Лавр подошел ближе. За его спиной оказался не один, а два охранника. И оба держали пистолеты наготове.

— К чему столько пушек на меня одного? — разыграл недоумение Павел.

— Пожалуй, многовато, — согласился Лавр. Повернулся к одному из греков, жестом показал, чтобы он спрятал пистолет и дал графу по морде.

Грек убрал пистолет в карман, приблизился к Павлу и ударил его в челюсть. Но граф вовремя убрал голову, кулак охранника пролетел, чуть чиркнув ему по лицу, а сам нападавший, потеряв равновесие, повалился на Павла.

В эту минуту раздался сухой щелчок выстрела, и грек, державший наготове пистолет, вяло осел на пол.

Павел отбросил грека на Лавра.

Охранник, почувствовав опору, удержался на ногах и рванул из кармана пистолет. Но тут Павел, уже с разворотом вокруг себя, ударил ногой по его руке. И, не давая опомниться, второй ногой попал точно в челюсть. Охранник отлетел в сторону.

Лавр, оценив обстановку, бросился к упавшему на пол пистолету. Павел последовал за ним. Лавр, в прыжке распластавшись всем телом, упал на пол и успел схватить оружие. Он выстрелил сразу, но не попал. Павел отскочил в сторону. Сзади на него навалился подоспевший охранник, и это спасло графа. Он пригнулся под тяжестью грека и перекинул его на Лавра. Раздавшийся выстрел угодил в спину охранника. А из-за него уже ногами вперед обрушился на Лавра сам граф. Каблуком ботинка Павел размозжил ему нос, и кровь залила Лавру глаза. Но он упорно продолжал стрелять, пока пуля из пистолета Антигони не успокоила его окончательно.

Павел с трудом поднялся. Гречанка не спешила к нему. Она сначала проверила валявшегося возле лестницы охранника. Он оказался мертв. Потом подошла ко второму, тот мучился в судорогах.

— Что с этим делать? — спросила она Павла.

— Погоди… — Павел старался выяснить, жив Лавр или нет. Оказалось, что его противник еще дышал. — Дай-ка мне пистолет. Что там в трюме?

— То, что и должно было быть. Стрелку зашкаливает, — спокойно ответила Антигони.

— В таком случае мы делаем благое дело, — произнес Павел и выстрелил Лавру в голову.

— А этого? — Антигони указала на стонущего охранника.

— Не могу… — признался Павел.

— Но он же нас выдаст, — глухо произнесла Антигони и, молча забрав у графа пистолет, выстрелила в упор.

Шум двигателей корабля поглотил все звуки. Они медленно прошли по узкому коридору назад, в машинное отделение, миновали его и поднялись, более никем не замеченные, на нижнюю палубу. Там прогуливались нарядно одетые пассажиры, звучала музыка, раздавался звонкий женский смех.

На пути к каюте им встретился хмурый Егор Шкуратов. Он остановил Павла и долго пытался сообразить, о чем бы с ним поговорить.

— Понимаешь, граф…

И Павел понял, что ему лучше всего побыть сейчас в обществе Шкуратова, чтобы побольше народу видело их вместе. Он отпустил руку Антигони и сказал ей:

— Иди в каюту и никому не открывай. Я побуду с Егором.

— Да, да… девушка из Ростова-на-Дону… сдунь-ка отсюда, — поддержал его артист.

Не проронив ни слова, гречанка пошла дальше одна. Она надвинула глубоко на глаза шляпу и кивком головы отвечала на редкие, вежливые приветствия. Возле самой каюты ее встретила Татьяна. Прижала к стене и прошептала:

— Я тебя, сучку, предупреждала, чтобы ты не смела ночевать у графа. Разве непонятно?

Антигони хотела пройти дальше, но Татьяна схватилась за шляпу, желая сорвать ее с головы. Ничего не оставалось делать, как коротким, но сильным поставленным ударом ударить актрису по печени.

Татьяна охнула и, отвалившись к стене, все-таки стащила с Антигони шляпу. Ты вырвала ее и побежала вперед по коридору. Татьяна хотела что-то крикнуть, но боль не давала вздохнуть.

Еще больше, чем удар, ее поразило лицо Любы. Оно было знакомым, но не Любиным.

Антигони скрылась за дверью каюты графа. А Татьяна так и стояла, скрючившись у стены, вспоминая, чье же лицо она увидела.

Павел прошелся с Егором почти по всем барам. Они заказывали по порции коньяку, выпивали и шли дальше. За их спинами слышались возгласы:

— Наконец-то ребята гуляют по-нашему! А то все в каютах да в каютах!

Егор не обращал на окружающих внимания. Он хотел добиться от Павла одобрения своей идеи жениться на Пии.

— Скажи, граф, вот ты — светский человек. Тебе не скучно в Баден-Бадене? Врешь — скучно! По России тоскуешь! Тоскуешь?

— Нет. Не тоскую, — безразлично ответил Павел. Ему для дела достаточно было прогуливаться со знаменитым артистом, а вести задушевную беседу с ним совершенно не хотелось.

— Каждый русский тоскует! — наседал на него Шкуратов. — И я буду. В России мне житья не дадут. Каждый не преминет вспомнить про убийство. Потом забудут, что я в целях самозащиты, и прилепится сплетня, будто я маньяк, убивающий своих поклонниц…

— Не прилепится, — успокаивал его Павел. Хотя у самого тряслись руки и ноги от недавнего происшествия.

— Прилепится. А мне наплевать. Я с Пией уеду на Багамы. На хрена мне ваше кино? Я за свою жизнь наснимался!

Павел ничего не ответил, так как с ужасом заметил кровавые пятна на джинсах. Сначала они были темными, но стали подсыхать и краснеть. Нужно было срочно возвращаться в каюту. Он обошел Егора и постарался держаться поближе к нему. Хорошо, что пассажиры глазели на пьяного артиста, а не на подозрительно забрызганные джинсы графа.

Так они дошли до коридора, ведущего к его каюте. Там все еще приходила в себя Татьяна.

Граф шепнул на ухо Егору:

— Спаси меня от нее… — и подтолкнул его вперед.

— Элементарно, — согласился артист и, раскинув руки, пошел на Татьяну.

Она не реагировала, дожидаясь, когда с ней поравняется граф. Но Егор обнял ее и принялся целовать и лапать. Кричать было бы смешно, и Татьяне пришлось молча сопротивляться.

Воспользовавшись этой заминкой, граф проскочил мимо и быстро исчез в своей каюте.

Антигони была в туалетной комнате. Судя по звукам, ее рвало. Павел первым делом сел в кресло, стащил с себя грязные брюки и кофту, оказавшуюся тоже в пятнах. Но она, к счастью, была сама бурого цвета.

Антигони вернулась из туалетной комнаты, пошатываясь, с пепельно-бледным цветом лица. Появившись в трусах, колготках и лифчике, она не стеснялась Павла, вернее не замечала, во что одета. Молча взяла стакан и протянула ему. Он налил виски.

Антигони пила долго, маленькими глотками. Павел отвел от нее взгляд, чтобы не шокировать. Ему в настоящую минуту тоже было безразлично, как выглядит гречанка.

— Ты когда-нибудь стрелял в людей? — глухо спросила она.

— Никогда…

— И я никогда… Нет, однажды пришлось… За мной гнались на машине. Началась перестрелка. Я отстреливалась, но не видела, куда летели пули. Их машина отстала. Возможно, я кого-то убила… Не знаю. Много раз убеждала себя в обратном. А теперь точно знаю — пристрелила сразу двоих.

— Да. Счет два один в твою пользу, — задумчиво подсчитал граф.

— Не переживай, это всего лишь начало первого сета. Мы начали войну.

— Ошибаешься, — поправил ее граф. — Войну начали они. И нас не пожалеют.

Антигони вдруг заплакала. Не громко, не навзрыд, а тихо, горько, трагично. Павел все-таки позволил себе посмотреть на нее. Раздетая, она казалась совсем беззащитной. Не верилось, что всего час назад эта девушка бесстрашно первой открыла огонь и, по сути, спасла ему жизнь. Павел не хотел думать о проблемах, готовых навалиться на них со всех сторон. Он понимал, что теперь никуда не деться и придется вдвоем противостоять всей охране Апостолоса.

Павел решил, что в дальнейшем будет действовать один и не позволит Антигони рисковать жизнью.

— Меня задержала твоя артистка, — вдруг вспомнила гречанка. — Пришлось ее ударить. Кажется, она меня узнала…

Это сообщение взволновало Павла больше, чем мысли о войне.

Он потребовал, чтобы Антигони подробно рассказала об их столкновении. Зная Татьяну, Павел не сомневался, что если у нее зародятся подозрения относительно Антигони, то жди беды. Он уже ругал себя, что не заговорил с бывшей любовницей. Она бы проболталась. Но теперь поздно сожалеть.

Антигони, с трудом вспоминая подробности, рассказала о случившемся. Выходило, что Татьяна не до конца уяснила, кто же скрывался под шляпой. И вряд ли узнала Антигони. Но, несомненно, начнет выяснять, кого же она видела.

Об этом Павел не сказал Антигони. Ее не должна касаться его прошлая жизнь. Наоборот, он скривил губы и беспечно подвел итог:

— Ерунда. Ты ее хорошо проучила. Ложись спать. На тебе лица нет, — и принялся поправлять простыни.

— С Любой тебе было спокойнее, — без всякой игривости сказала Антигони и сняла колготки.

— Мне тебя послал Господь, — возразил Павел. — В противном случае, пришлось бы воевать одному… — и, подумав, добавил: — может, это было бы честнее.

Отвечать у Антигони не нашлось сил. Она упала на постель и свернулась калачиком, совсем, как Люба.

Павел взял сигарету. Он слыл некурящим, но когда нервничал, начинал курить. Своих сигарет никогда не имел. Друзья знали его слабость и не обижались. Он сделал несколько затяжек и удивился возникшему раскладу — сейчас, когда впервые в жизни он встретил женщину, ставшую для него праздником, начались самые страшные будни. С завтрашнего утра каждый новый день может оказаться для него последним. И для нее тоже…

Он продолжал курить и любоваться видневшимся из-под одеяла плечом Антигони. Судьба решила проверить его на вшивость. Сначала подсунула провинциалку Любу, а теперь одарила греческой юной богиней Антигони. И никто, кроме него, не способен ее защитить.

Павел вспомнил об Апостолосе и не нашел в своей душе возмущения, ревности, чувства мести. Да, Антигони была его любовницей. Но он прошел по ее жизни, как тяжелая болезнь, подарив радость выздоровления. И не пристало графу напоминать о горестных днях и симптомах этого заболевания. Он не был уверен, что рука Антигони не дрогнет, целясь в Апостолоса, но и требовать от неё этого было бы безумием, недостойным настоящей любви…

Глава двадцать третья

Илью Сергеевича разбудил телефонный звонок. Он включил свет и посмотрел на часы. Они показывали двадцать минут седьмого.

— Какого черта! — крикнул он в трубку по-русски.

Ему ответил спокойный голос на прекрасном английском языке:

— Сегодня ночью убили вашего заместителя господина Лавра.

Маркелова мгновенно прошиб пот. На свете могло случиться все, что угодно, — война, землетрясение, крушение их судна, но только не убийство Лавра.

— Повторите, — попросил он по-английски, пытаясь сбросить с себя остатки сна.

— Сегодня ночью убит ваш заместитель господин Лавр.

— С кем я говорю? — крикнул в трубку Илья Сергеевич.

— Со стюардом. Моя фамилия Хадрис. Мильтос Хадрис.

— Благодарю вас, мистер Хадрис, — еле ворочая языком, ответил Маркелов. Положил трубку, откинулся на подушки и закрыл глаза.

«Началось», — подумал он. Сначала греки убрали Лавра, теперь примутся за него. Илья Сергеевич почувствовал себя совершенно беззащитным. Но как они на это решились? Убивать конкурента — одно. Но загонять в угол соучредителя? О таком Маркелов и не слыхивал. Однако факт остается фактом.

Он набрал номер телефона Лавра. Никто трубку не снял…

Илья Сергеевич натянул одеяло до подбородка и принялся ждать. Через несколько минут позвонил Апостолос. Он уже был на ногах и находился в рулевой рубке.

— Жду в кают-компании, — вместо приветствия коротко сказал он и положил трубку.

Маркелов чутьем уловил, что все намного сложнее, нежели ему показалось вначале. Он быстро нырнул под душ. Намазал тело лосьоном, побрился, надел костюм и поспешил на встречу с Апостолосом.

Корабль, утомленный кутежами и сексом, спал безмятежным сном. Маркелов позавидовал его пассажирам и, закурив, вошел в кают-компанию. Апостолос сидел в расстегнутой рубашке. На его груди среди седых колец волос сверкал массивный золотой крест на золотом шнурке. Он кусал нижнюю губу и в такт своим мыслям барабанил пальцем по столу.

Маркелов не здороваясь сел рядом.

— Зверская расправа… — не глядя на него, произнес адмирал. — Там Янис собирает улики. Неужели, кроме Воркуты, на корабле еще дюжина бандитов?

Маркелов вздохнул и хотел напомнить Апостолосу об их спорах по поводу охраны. Тогда победили греки и взяли полностью охрану круиза и груза на себя. Результат, как говорится по-русски, — налицо.

В кают-компанию вошел Янис. Он был серьезен. За ним матрос вкатил кресло-каталку с улыбающимся Лефтерисом.

— Они попали в засаду, — прокомментировал Янис. — Кто-то узнал о пожарном ходе и решил его использовать.

— Для чего? — резонно спросил Апостолос.

Янис взглянул на Маркелова и повторил то же самое по-русски.

— Для чего? — не понял Маркелов.

Среди полнейшей тишины раздался старческий хриплый смех Лефтериса. Все посмотрели на него.

— Те, кто убил русского и наших охранников, не знали, что в контейнерах. Дурак этот Лавр, поторопился, а надо было бы установить за ними слежку. По глупости погибли.

— Что говорит ваш паралитик? — взорвался Маркелов.

— Правильно говорит, — проворчал Апостолос. — С вашими методами не бизнесом заниматься, а лес в тайге вырубать. Три трупа — и никаких следов.

— Даже неизвестно, знают ли наши враги о том, что в контейнерах, — перейдя на английский, высказался Янис.

— Знают, — утвердительно кивнул Апостолос, — иначе к чему такая стрельба?

— Стреляли из германского пистолета «вальтер», — проинформировал Янис.

— Наши боевики ими не пользуются, — почему-то обрадовался Маркелов. Греки не придали этому значения, а Илья Сергеевич сразу сообразил, что разборка началась без участия российской банды.

— Кто у нас на подозрении? — спросил Апостолос.

— В Пирее на корабль никто не садился. Значит, стрелявшие пропутешествовали с нами из Одессы. Но это не сообщник Воркуты. Он при мне дал им команду лечь на дно.

— Ты им веришь? — удивился Апостолос.

— Да. Процветание нашего предприятия — гарантия быстрого освобождения Воркуты.

Больше никаких подходящих версий не возникло. Апостолос приказал установить посты у каждой щели, ведущей к трюму, и усилить охрану Маркелова и свою собственную.

Лефтерис, не переставая улыбаться, внимательно наблюдал за происходящим и вдруг заявил:

— А спецслужбы? Вы о них совсем забыли? Судя по ранениям, двоих достреливали в упор. Так работают исключительно профессионалы.

Повисла долгая мучительная пауза, говорившая каждому участнику сделки намного больше, нежели оживленная дискуссия.

Апостолос встал из-за стола и принялся ходить из угла в угол, совсем как носорог в загоне. Он готов был воевать с кем угодно. Если спецслужбы пронюхали о грузе в трюмах, то их в Одессе ждут с наручниками в руках. Но ведь в такой ситуации совсем необязательно кого-нибудь убивать! Апостолос сел.

— Идиоты, это не спецслужбы. Это, выражаясь излюбленным словом русских, — рэкет!

Маркелову захотелось поверить Апостолосу. Янис усомнился, а Лефтерис обиженно откатился от стола.

— Предлагаю всем вооружиться, — тихо сказал Янис и раздал пистолеты системы «Беретта».

На этом экстренное совещание закончилось. Остальное необходимо было обдумать в одиночестве.

Маркелов решил сделать ставку на графа Нессельроде. По его расчетам, граф знал намного больше других. Его связь с Воркутой и их разрыв наводили на определенные размышления. Теперь, когда Лавр мертв, граф, плохо к нему относившийся, полностью успокоится. Задача Ильи Сергеевича — сделать его не просто союзником, как он хотел раньше, а соратником. Больше-то некого…

Татьяна плохо спала эту ночь. Болела печень, и неотвязно преследовало ощущение, что вчера она прикоснулась к какой-то тайне. Проснулась она рано. Выпила но-шпу, не помогло. Хлебнула виски, немного отпустило. Долго стояла с сигаретой под душем и вспоминала вчерашнюю встречу с Любой. Уверенности в том, что это была не она, Татьяна не ощущала. «Неужели стало плохо с психикой? Но и у графа был какой-то странно встревоженный вид». Так она размышляла, пока не раздался телефонный звонок.

Потерянным голосом Маркелов сообщил, что ночью убили Лавра и еще двоих греческих охранников.

— Когда? — переспросила Татьяна, ощутив нервное возбуждение.

— Ночью…

— Когда точно?

— Мне так сказали, — без всякого желания выяснять конкретно, в котором часу это произошло, ответил Маркелов.

— Выясни! — крикнула Татьяна.

— Зачем?

— Не знаю, — призналась она.

— Дура! — прохрипел Маркелов и бросил трубку.

Татьяна не обиделась. Ей было не до того. В каюте графа скрывается какая-то женщина, выдающая себя за Любу. Ее присутствие на корабле окружено тайной. Кто еще знает об этом?

Сообщение об убийстве Лавра в сознании Татьяны вдруг переплелось с ударившей ее вчера незнакомкой. Ни одна сука на корабле не позволила бы себе поднять руку на Татьяну — знаменитую артистку и президента круиза! Такая девичья рука способна на многое.

Она уже не сомневалась в верности собственных предположений. Но от этой уверенности возник страх. Татьяна напомнила себе, что уже влезла в одну чужую историю, и Воркута чуть не пристрелил ее. Прежде чем поднимать шум, необходимо точно выяснить, кто именно лежит сейчас в постели Нессельроде.

Татьяна оделась, уверенной рукой навела красоту и отправилась к человеку, обязанному ответить на интригующий ее вопрос.

Она долго колотила в дверь каюты Леонтовича. Он открыл ее настежь и, стоя в клетчатой пижаме, безуспешно старался навести резкость в глазах, заплывших после вчерашнего общения с Егором.

— Чего тебе? — еле выговорил он.

— Ленечка, ты же непьющий, — покачала головой Татьяна.

— Все сказала? — он хотел закрыть дверь, но не тут-то было.

Татьяна, оттолкнув его самым нахальным образом, вошла в каюту и сразу уселась в крутящееся кресло.

Леонтович вернулся к расстеленной постели и лег, не обращая внимания на незваную гостью.

— Выпей шампанского, и тебе станет легче, — посоветовала Татьяна.

Он не ответил.

— Хочешь, поухаживаю? — настаивала она и, не надеясь услышать его мычание, полезла в бар, достала французское шампанское, легко открыла бутылку.

Леонтович безропотно выпил стакан поданного ему ледяного шампанского и вместо благодарности громко икнул.

— Сейчас станет легче, — отметила Татьяна и наполнила свой бокал.

— Оставь меня в покое. Неужели тебе мало мудаков вокруг?

— Достаточно. Ответь честно на один вопрос, и я уйду.

— Ну? — Леонтович лежал с закрытыми глазами и боролся с возникшей икотой.

— Что за девка живет в каюте графа Нессельроде?

— О, бабы! — взвыл шоумен. — И за этим ты ко мне приперлась ни свет ни заря?!

— Это важно. Сегодня ночью убили Лавра и расстреляли его охрану… — серьезно произнесла Татьяна.

Леонтович никак не отреагировал на сообщение. Икота доставляла ему больше мучений, чем безвременная кончина известного бандита.

— Ты что, не понимаешь? Террор на корабле продолжается. Лично с меня хватит!

— Таких, как Лавр, рано или поздно убивают… это неотъемлемое условие их профессии. Готов скорбеть, но дай мне еще немного поспать, — и отвернулся к стене.

Татьяна пересела на постель. Принялась двумя руками массировать ему голову. И от ее движений боль, как ни странно, исчезла. Леонтович ощутил некое блаженство — легкий полет в прозрачном утреннем небе. Он не двигался, боясь спугнуть это состояние. Татьяна продолжала умелыми движениями освобождать его от похмельного синдрома. После чего предложила:

— Давай-ка еще по шампанскому.

На этот раз Леонтович не отказался, сел на постели, свесив босые ноги. Они выпили, и он, перестав икать, спросил:

— Чего ты хочешь от меня? В каюте графа уже давно живет девушка Люба из Ростова-на-Дону. Пора бы привыкнуть к этому.

— Нет там никакой Любы…

— А куда же он ее дел?

— Там другая. Я вчера выяснила. Какая-то девица выдает себя за Любу, а твою девчонку, возможно, убили так же, как и Лавра. А отвечаешь за девушек, между прочим, ты!

Леонтович посмотрел на нее своими грустными глазами в обрамлении пушистых ресниц, пожевал кончик свисающего уса.

— Тань, неужели ты до сих пор ревнуешь?

— Не твое дело. Я убедительно прошу официально собрать всех твоих мартышек — и чтобы обязательно явилась Люба!

Леонтович снова улегся в постель. И оттуда, словно из укрытия, спросил:

— Как я их соберу? Конкурс закончился, теперь у них по программе отдых, утвержденный твоим же любезным Ильей Сергеевичем.

— А если он прикажет? — настойчиво продолжала напирать Татьяна.

Чтобы хоть как-то отвязаться от нее, Леонтович вяло согласился.

— Если попросит, я ему не смогу отказать… Но пусть тогда девушкам какой-нибудь подарок сделает.

Татьяна поняла, как ей действовать дальше, потрепала Леонтовича по голове и была такова.

К Маркелову оказалось попасть не так просто. У его каюты скучали два охранника. Они не знали никакого языка, кроме своего греческого, поэтому долго не могли понять, чего она хочет. Когда ее все же пропустили, она с порога спросила сидевшего в кресле Маркелова:

— Думаешь, эти болваны тебя спасут?

— От тебя — да, — в тон ей ответил он.

Татьяна резко изменила тактику. Подошла к Илье Сергеевичу, одетому, несмотря на утро, в официальный черный костюм, опустилась возле него на пол и положила голову ему на колени.

— Глупый, я так боюсь за тебя. Ты же моя единственная опора в жизни.

В ответ Маркелов кисло усмехнулся.

— Только представила, что с тобой то же может случиться, как с Лавром, и сердце остановилось. Любимый мой… — она приподнялась и стала расстегивать джинсовую рубашку.

Маркелов рукой остановил ее решительные движения. Но в глазах зажглись огоньки благодарности. Татьяна, подобно собаке, в тяжелую минуту всегда готова была разделить с хозяином его горести. И ведь умела подгадать момент. Одного такого ее прихода достаточно, чтобы Илья Сергеевич выбросил из головы дурацкие мысли об окончательном разрыве с ней.

Татьяна ласково и заботливо смотрела ему в глаза.

— У меня есть кое-какие подозрения, и зря ты назвал меня дурой. В каюте графа скрывается какая-то женщина. Не Люба, поверь мне, я ее вчера видела. Она ударила меня, чуть печень не отбила. Такой рукой можно застрелить кого угодно…

— Чушь, — еще больше нахмурился Маркелов.

— Нет, не чушь. Я сейчас разговаривала с Леонтовичем. Он несет моральную ответственность за каждую девушку. И просит тебя официально объявить по громкой связи, чтобы все девушки без исключения срочно собрались в конференц-зале. Там-то и выяснится, кто скрывается в каюте графа.

Маркелов почувствовал, что от Татьяны пахнет перегаром, и отстранил ее подальше от себя.

— Ты не способна ни дня прожить без интриг. Въевшаяся в подкорку, старая театральная привычка. Помню, в цирке каждое утро, прежде чем начать репетицию, кто-то на кого-то стучал или выливал ушат помоев.

— Я готова поклясться, что к графу в Пирее подсела посторонняя женщина. Тебе этой информации мало? Тогда я пойду к Апостолосу. Может, у него хватит мозгов проверить!

Маркелов скривился. Он не переносил, когда на него давили. Решение приблизить к себе графа, принятое им после известия об убийстве Лавра, заставляло беречь его имя от всяких наветов.

Нервы у всех напряжены, и поди знай, как отреагирует Апостолос на бред Татьяны. Нехотя пришлось уступить железной хватке прожжённой интриганки.

Татьяна не поверила на слово, а решила дождаться, пока Маркелов по телефону свяжется с рубкой и попросит Димитриса Паласа передать объявление. Деваться было некуда. Маркелов выполнил ее просьбу.

…Павел проснулся от внезапно заработавшего динамика, встроенного в стенку. На английском, греческом и русском языках несколько раз повторили сообщение для участниц конкурса. Их настоятельно просили собраться в конференц-зале для сообщения еще одного решения жюри.

Он зевнул и повернулся в надежде увидеть спящую Антигони. Но ее рядом не оказалось. Динамик заглох, и до уха Павла донесся шум воды из душа. Он мечтательно улыбнулся. После вчерашней кровавой стычки Павел долго не мог заснуть, и чем больше думал, тем ближе становилась свернувшаяся калачиком спящая гречанка с выглядывавшим из-под одеяла плечиком.

Она появилась, завернутая в большую банную простыню, и живо поинтересовалась:

— Что там сказали?

— Всех участниц конкурса приглашают в конференц-зал для вручения какого-то приза. Видно, впопыхах про него забыли.

Антигони нервно закурила и влезла с ногами в кресло. Она смотрела на Павла и удивлялась его безмятежной расслабленности.

— Это же катастрофа! Меня там разоблачат!

— А кто тебя туда пустит? — лениво спросил Павел. — Ты лежишь больная. Уверен, никто и не заметит, что тебя нет. Каждая будет думать о призе, там про других не вспоминают.

Его беспечность не успокоила гречанку. Она продолжала нервничать.

— Поверь моей интуиции… неспроста затевают сбор. Это твоя Татьяна интригует. Она ночь не спала, все вычисляла, где и когда меня видела. Такая не остановится. Тем более, ее подстегивает ревность.

— О чем ты? Какая ревность? Люба здесь давно ошивалась — и ничего.

— О, граф, количество женщин, с которыми спит мужчина, мало что дает ему в понимании женского характера. Ты — ребенок. Мне достаточно было вчера на секунду увидеть ее глаза, и я поняла, откуда следует ждать неприятностей.

— Пошла она к черту! А ты ложись и отдыхай.

Антигони соскочила с кресла. Простыня чуть не свалилась с ее тренированного точеного тела. Она смутилась и, прихватив вещи, скрылась в туалетной комнате. Павел снова мечтательно улыбнулся. Он готов был один сразиться со всеми бандитами, находившимися на корабле, чтобы потом иметь возможность обнять и зацеловать это упавшее ему на голову греческое счастье.

— Ты должен пойти и выяснить, что там происходит! — крикнула она из туалетной комнаты. Вернулась уже в джинсах и кофточке и продолжила: — Подумай, ночью произошли убийства. Все в панике, и вдруг вспоминают о каком-то призе! Так не бывает. Одевайся и иди в конференц-зал. Нельзя сидеть без информации.

Павел нехотя встал, начал натягивать джинсы, вспомнил, что они в крови, и бросил их в раковину.

— Я отстираю, — вызвалась Антигони и совсем по-семейному посоветовала: — Надень костюм.

Он с удовольствием выполнил ее просьбу. Привел себя в порядок и поинтересовался:

— Ну как я? Похож на мужчину, проводящего весь круиз в постели с очаровательной девушкой?

— Главное, чтобы я была похожа на ту девушку, — рассмеялась Антигони.

— Ничего нет проще, тебе нужно ко мне приставать с утра до ночи…

— А потом украсть твои последние деньги и остаться навсегда в Одессе, — продолжила она.

Они сами не заметили, как естественно перешли на «ты». Да и вообще после столкновения с Лавром стали чувствовать себя вместе без всякого напряжения.

Когда Павел собрался уходить, Антигони подскочила к нему, поднялась на цыпочки и поцеловала в щеку.

— Храни тебя Господь!

Он ответил поцелуем в губы. Она не отвернулась, но и не прижалась к нему. Выпорхнула из его объятий и приложила палец к губам.

— Передай, что у меня высокая температура.

Когда Павел вошел в конференц-зал, на него устремили взгляды десятки глаз. Он подошел к Леонтовичу, пожал протянутую для приветствия руку и тихо предупредил:

— У Любы высокая температура. Она не придет.

Леонтович пожал плечами. И тут же за их спинами раздался голос Татьяны:

— Мы должны увидеть Любу!

Павел обернулся. Его бывшая любовница сидела в окружении Маркелова, Яниса и Егора Шкуратова. За их спинами стояли греческие телохранители.

— И не вешайте нам лапшу на уши, граф! Люба осталась в Афинах, а в вашей каюте прячется какая-то авантюристка!

Павел постарался изобразить на лице удивление. Развел руками и спокойно ответил:

— Мне нечего скрывать. Все знают о нашем романе. Спросите у Петра Кабанюка, он перед отплытием сам лично провожал Любу до моей каюты. А господин Лавр даже пытался к ней приставать. Пусть не стесняется, расскажет, что из этого вышло. Какие могут возникать подозрения?

— Я подтверждаю! — крикнул Кабанюк, давно шушукающийся в углу с высокой блондинкой.

— Вы уверены? — переспросил Маркелов.

— А як же? Дивчина, ну Люба, Люба шла в каюту Павла, а ваш Лавр на нее напал, так мне ж пришлось выручать ее…

Маркелов повернулся к Татьяне и зло прошептал:

— Я слышал эту историю от самого Лавра. Хватит балаган устраивать.

— Нашли кому верить. Кабанюк вечно пьяный. Он скоро пароходную трубу за Зыкину принимать будет.

Павел подошел к сидящим. Протянул руку Маркелову, потом Янису, и увидев Егора, показал на него.

— Кстати, знаменитый артист вчера вместе с нами прогуливался по палубе.

Шкуратов высокомерно обвёл всех взглядом и кивнул в подтверждение слов графа. Маркелов поднялся, чтобы покинуть конференц-зал. Янис хотел последовать за ним. Но Татьяна преградила им путь.

— Я требую, чтобы граф позволил зайти в его каюту и убедиться, что там находится Люба!

Павел растерялся. Его выручил Леонтович. Он подошел к Татьяне.

— Хорошо, я, с позволения графа, зайду проведать девушку. Вы удовлетворены?

— Этого мало! — истерично закричала Татьяна.

— Хорошо, я пойду с Леонтовичем, — с ударением на «я» произнес Шкуратов.

Павел понял, что отказываться нельзя. В противном случае, возникнет подозрение. Он любезно улыбнулся и без всяких пререканий согласился.

— Прошу, в любой момент. Только ненадолго. У Любы действительно высокая температура.

— И Илья Сергеевич пойдет! — вставила Татьяна.

— Нет. Не пойду. Я доверяю графу, — отказался тот и быстро вышел из конференц-зала.

— Я вместо него, если граф не будет возражать, — вдруг вызвался Янис. В его интонации сквозила издевка. Как всякое ничтожество, он был рад унизить недоступного ему человека.

— Никак испугались, граф? — злорадно торжествовала Татьяна.

Павел развернулся к ней спиной и обратился ко всем присутствовавшим:

— Через десять минут готов принять у себя всех, кого заботит здоровье моей невесты!

Это прозвучало подобно взрыву бомбы. От неожиданности почти все раскрыли рты. А через мгновение раздались жиденькие одинокие хлопки, подхваченные со всех сторон и превратившиеся в настоящие аплодисменты.

Татьяне они показались пощечиной. Ее щеки вспыхнули бледным румянцем. Янис предложил ей руку и вывел из зала.

— Ты серьезно? — раскуривая трубку, спросил Шкуратов Павла.

— Абсолютно, — ответил Павел.

Леонтович пошевелил усами, но никак не прокомментировал услышанное. Ему и от своих душевных ран некуда было деться, а уж удерживать от глупостей других и подавно не хватало сил.

Павел вернулся в каюту. Антигони сидела в постели, поджав ноги по-турецки, и смотрела телевизор.

— Ты оказалась права, — сообщил он коротко. — Сейчас придут тебя опознавать. Ложись под одеяло. Я положу тебе на лоб полотенце. Бог даст — пронесет.

Антигони ни о чем не спросила. Она сразу оценила катастрофичность ситуации. Сняла джинсы, кофточку, бросила их на кресло, достала из сумки пистолет и юркнула с ним под одеяло. Павел намочил полотенце и положил ей на лоб так, чтобы прикрыть глаза. На подбородок натянул одеяло. А волосы и нос у Антигони действительно были очень похожи на Любины.

— Я при всех назвал тебя своей невестой. На всякий случай. Принимай поздравления.

Антигони ничего не успела ответить. В дверь постучали. Впереди троих мужчин стояла Татьяна. Она подняла руки и заявила:

— Нет-нет… я не переступлю порога этой каюты!

Первым вошел Леонтович. Он даже не взглянул как следует на больную. Только негромко поздоровался:

— Привет, пропажа.

— Здравствуйте, — очень натурально прохрипела Антигони.

Шоумен обратился к Павлу:

— Ты прости, граф, но Татьяна не отвязалась бы.

Леонтович подошел к лежащей Антигони, положил руку на мокрое полотенце. Антигони застонала. Шоумен отпрянул, словно опасался сделать ей больно, и вышел из каюты.

Татьяна вопросительно посмотрела на него. Он постучал себя по голове и красноречиво развел руками.

Вслед за ним вошел Егор. С порога попросил прощения у Любы, и было ясно, что он не замечает непохожести. Павел и не сомневался в нем. Шкуратов постоянно находился в зацикленном на своей персоне состоянии. Он и не помнил, как выглядела настоящая Люба. Да, пожалуй, вернувшись в Москву, он и графа-то, встретив в ресторане Дома кино, не признает.

— Тебе налить? — предложил Павел.

— Само собой. Пусть выздоравливает, — одобрил Егор, взял протянутую рюмку, выпил и крепко пожал графу руку. — Рад за вас.

Павел открыл дверь, и артист с важным видом вышел, после чего посоветовал Татьяне не позориться перед всем честным народом.

Янис уже раздумал идти, видя явную глупость положения, в которое их всех поставила взбалмошная артистка. Но Татьяна посмотрела на него испепеляющим взглядом и прошипела:

— Иди, котик.

Янис вошел. Он толком к этой девчонке никогда и не приглядывался. А тут и вовсе не на что было смотреть. Лежит с задранным носом больная блондинка и тяжело дышит.

— Может, вызвать врача? — спросил ради приличия Янис.

— За мной ухаживает граф, — прохрипела Антигони.

Что-то знакомое промелькнуло в интонации. Янис еще раз взглянул на девушку, и их глаза на секунду встретились. Она не торопясь прикрыла веки. Но грека озадачила неуловимая схожесть с какой-то хорошо ему знакомой женщиной. Он не мог сразу вспомнить, с кем. Но сомнения закрались в его голову.

— Выпьем за наше будущее счастье? — слишком рьяно предложил граф.

— Рано еще, — отказался Янис и поспешил выйти.

— Ну что? — схватила его за руку Татьяна.

Янис задумался. Покачал головой и неопределенно ответил:

— Пока не понял. Кого-то она мне напоминает. Во всяком случае, ты привела меня сюда не напрасно. В другой раз мы уже более внимательно займемся этой девчонкой, — и он в задумчивости поспешил в кают-компанию.

После ухода грека Павел подсел к Антигони и приободрил ее:

— Ты потрясающая актриса! Никому и в голову не пришло сомневаться!

— Ошибаешься. Янис меня узнал.

— Не может быть! Я наблюдал за его реакцией.

Антигони тяжело вздохнула, сбросила со лба влажное полотенце.

— Поверь мне. Он будет мучительно вспоминать и под любым предлогом постарается увидеть меня еще раз.

Павел уже привык относиться к Антигони серьезно. Он доверял ее интуиции и не собирался спорить с ней. Теперь необходимо помешать Янису понять до конца, кто же был перед ним. Но как это сделать? Граф тяжело опустился в кресло и закурил.

Антигони, казалось, и впрямь заболела. Лежала и смотрела в потолок. Ни один из них не мог придумать выхода из создавшейся ситуации, а уговаривать себя, что все обойдется, было бы верхом легкомыслия.

— Ты должен помириться с этой женщиной. Она обязана стать нашим другом. Только она сможет убедить Яниса в том, что я — Люба.

Павел не стал обсуждать предложение Антигони. Он встал, потушил сигарету и вышел из каюты, закрыв за собой дверь на ключ.

Татьяну нашел в баре «Сафо». Она пила виски со льдом. Рядом с ней никого не было. Павел сел напротив и заказал себе двойной коньяк. Татьяна никак не отреагировала на его появление.

— К чему было устраивать эти смотрины? — спросил граф.

— Чтобы доказать, что никакой Любы не существует.

— Доказала?

— Не твое дело.

Бармен принес графу коньяк. Павел сделал несколько маленьких глотков.

— У меня к тебе очень серьезный разговор.

— Собираешься каяться? — спросила она с горькой усмешкой обманутой женщины.

— Не в чем. Надеюсь на твою порядочность. Я спас тебя, значит, за тобой кое-какой должок.

— Хочешь, чтобы я прикрывала твоих проституток! — взвилась Татьяна.

Павел подождал, пока она успокоится, и продолжил:

— Ты права. В моей каюте действительно не Люба. Но я здесь ни при чем. Мы все находимся в ловушке. Твой друг Маркелов и Апостолос, прикрываясь этим круизом, совершают немыслимое преступление. Они контрабандой везут в трюмах радиоактивные отходы. Мы все получаем огромные дозы облучения…

Татьяна, будучи по натуре очень эмоциональной, подняла на него глаза, полные ужаса.

— Так вот. Интерпол знает об этом. Женщина, находящаяся в моей каюте, должна предотвратить заход судна в наши воды. Иначе эти отходы попадут в Россию.

— Кто она? — все еще не веря услышанному, спросила Татьяна.

— Антигони, бывшая любовница Апостолоса.

— А теперь твоя?

— Нет. Я тебе не вру. Сейчас не до романов. Под нами в трюмах тонны радиоактивных отходов.

— Закажи мне двойной виски, — попросила Татьяна, находясь в шоке от услышанного.

Павел сам отправился к стойке, решив дать Татьяне время переварить информацию и ужаснуться. Вернулся он с виски и кофе и увидел в ее глазах мстительную решимость.

— Так вот почему этот подонок сделал меня президентом круиза! Прикрылся именем. Я не понимала тогда. Чувствовала, что использует меня, но не могла понять, в каком качестве. Даже поверила в его искреннюю любовь. Дура!

Павел не сыпал ей соль на рану, а ждал, когда Татьяна окончательно созреет. При ее импульсивном характере много времени не потребовалось.

— Ты и впрямь не спишь с этой Антигони?

— Не до того, — признался граф.

Татьяна придвинулась вплотную к нему и прошептала:

— А Лавра?

— Да, — одними губами изобразил он.

Она спрятала лицо в свои подставленные ладони и затрясла головой, словно отдалась безмолвным рыданиям. Затем сделала руками жест, словно смахнула невидимые слезы, и снова принялась шептать:

— Янис что-то заподозрил. Он может сообщить Апостолосу. Тогда вам несдобровать…

— Мы знаем, — без всякой рисовки согласился Павел.

— Его надо… надо убрать, — произнесла, запинаясь, артистка и сама испугалась своих слов. Но немного помолчав, повторила уже более твердо: — Убрать гадину. Всех убить!..

— Тише… — забеспокоился граф. Он знал взрывную эмоциональность Татьяны. При высокой степени возбуждения она становилась совершенно непредсказуемой и неуправляемой. Способна сорваться с места и броситься «выводить всех на чистую воду». Однако ему не пришлось одергивать Татьяну.

Она загадочно улыбнулась и по-театральному обратилась к предполагаемым зрителям.

— Произошло неслыханное. Мною и всеми остальными пассажирами корабля прикрывают провоз самого страшного для здоровья груза. Мы оказались заложниками чудовищных преступников. Мы все умрем в муках от полученных доз радиации…

— Она не настолько высока… — попытался объяснить Павел. Но Татьяна не реагировала. Она уже влезла в новую роль и чувствовала себя чуть ли не чернобыльской мадонной.

— Я не допущу этого! — закончила она с пафосом, без кокетства и фальши.

Встала из-за стола, взглянула на графа, словно только что заметила его присутствие, и повторила:

— Янис? Это мерзкое создание угрожает моей жизни? Пойди-ка помозоль глаза Апостолосу. А я кое-кому назначу свидание.

— Таня, положение слишком серьёзно. Не вздумай предпринимать какие-либо действия, не посоветовавшись со мной и Антигони, — предупредил граф.

Артистка почти любовно провела рукой по его голове и оттолкнула от себя.

— Котик, эти гады — прежде всего мужчины, и не тебе учить меня, как следует поступать с ценнейшими представителями вашего сильного пола. Предоставь мне самой закрутить одну маленькую невинную интригу.

Татьяна загадочно улыбнулась и вышла из бара. Павел смотрел ей вслед и никак не мог определить, правильно он сделал, что открылся ей, или промахнулся. Но при любом раскладе — это была практически единственная возможность сохранить инкогнито Антигони. Павел знал, что его бывшая любовница, хоть и редкая стерва, но, как кошка, ценит доброе отношение к себе.

Татьяна тем временем зашла в каюту Маркелова. Тот все еще пребывал в мрачном настроении и, несмотря на жару, до сих пор не снял с себя официального костюма.

— Я собираюсь встретиться с убийцей Лавра. Хочешь его увидеть?

— Тебе не надоело веем морочить голову? — устало спросил Илья Сергеевич.

Татьяна подошла к нему, опустилась на корточки, обхватила руками его голову и прижала к своей груди.

— Бедный мой бизнесмен. Круг сужается. Еще немного — и он окажется не больше, чем в оптическом прицеле. Помнишь, мы с тобой стреляли по мишеням? Я не хочу, чтобы попали в тебя. Сиди и жди моего звонка.

Илья Сергеевич крепко схватил ее за руки и зло посмотрел прямо в глаза.

— Оставь меня в покое! Мне некого бояться!

— Ошибаешься. Вокруг нас люди, потерявшие стыд и совесть, желающие меня сделать послушным орудием в своих руках и в конце концов разделаться с тобой. Жди звонка.

Она решительно вышла, не удостоив его взглядом.

Через несколько минут Татьяна уже звонила из своей каюты Янису.

— Ах, мой самый большой грек! Как я устала! Какие-то галлюцинации, навязчивые идеи. Только ты способен поселить в моей душе покой. Я жду тебя, котик. Поторопись.

В ответ услышала громкое сопение помощника Апостолоса. После некоторых раздумий он строго сказал:

— Приду ровно через полчаса, — и положил трубку.

Татьяна тут же перезвонила Маркелову.

— Слушай внимательно. Ты зайдешь ко мне ровно через час. Дверь я оставлю открытой. Сам поймешь, кто наш общий враг.

Маркелов ничего не ответил. Но Татьяна и не собиралась упрашивать его или ждать согласия. Она знала, что он придет.

…Янис положил трубку и взглянул на часы. Прежде чем отправиться к артистке, он должен был зайти в кают-компанию и сообщить Апостолосу о своих подозрениях. Неожиданное приглашение Татьяны внесло сумятицу в его планы. Стоило ему представить, что совсем скоро он дорвется до ее тела, и желание заниматься неотложными делами отпало само собой. С трудом Янис заставил себя отправиться на встречу с Апостолосом.

Но сгорая от желания побыстрее оказаться в каюте артистки, он решил лишь намекнуть о своих подозрениях. Иначе Апостолос будет топтаться на месте, кусать нижнюю губу и морочить ему голову не менее двух, а то и трех часов.

Адмирал готовился к винту с графом Нессельроде. Павел сам разыскал его и предложил сыграть по маленькой. Рядом, улыбаясь в пустоту, сидел в своем кресле-каталке Лефтерис.

Янис, экономя каждую минуту, с порога обратился к Апостолосу:

— Адмирал, как давно вы видели Антигони?

Апостолос всем своим грузным телом развернулся навстречу ему и удивленно откинул голову. При этом начал покусывать нижнюю губу.

— Вам не кажется, что она способна следить за вами? — закинул Янис пробный шар.

— Чушь… — проронил Апостолос. По его растерянному лицу было видно, что образ Антигони не потускнел в его памяти. И этот вопрос он воспринял как бесцеремонное прикосновение к самому сокровенному. — Мы расстались в Москве. Зимой. Больше сведений о ней не имею… А ты?

Он подозрительно взглянул на Яниса, и в его глазах, кроме удивления, пульсировала угроза. Апостолос терпеть не мог, когда с ним разговаривали загадками или намеками. Каждое слово должно было нести точную информацию.

Янис решил немного схитрить и пока не уточнять, на кого конкретно упало подозрение.

— Прости, адмирал, но мне показалось, что на корабле я увидел девушку, чем-то напоминающую Антигони. Помня ее любовь к неожиданным появлениям, хотел поделиться с тобой своими наблюдениями.

— Чушь! — повторил Апостолос. Не мог же он признаться, что только и мечтал о подобном возникновении Антигони. Тем не менее сердце его учащенно забилось. — Где ты ее видел?

— Не ее… — замялся Янис. — Вроде бы на нее похожую. Правда, блондинку…

— Антигони? Блондинка? Быть такого не может! Но если она на корабле, то лучшего подарка для меня придумать нельзя. Пошли, покажешь!

Это-то как раз и не входило в планы Яниса. Он засуетился.

— Нет-нет! Мне надо удостовериться. Случайно заметил на палубе. Не будем же по всему кораблю носиться… — Янису важна была реакция на сообщение. И он понял, что Апостолос все еще продолжает любить эту девку, а потому придется действовать чрезвычайно осторожно. Ведь по-прежнему влюбленный адмирал никогда ему не простит грубого отношения к ней. Придется разоблачать Антигони медленно, незаметно загонять ее в угол и тем самым вынуждать упасть на колени перед Апостолосом.

— Иди и больше не интригуй меня так. Иначе я переверну корабль вверх дном, и горе тебе, если она окажется плодом твоего больного воображения.

— Все выясню, все, все, все! — заверил его Янис и поспешил в каюту к Татьяне.

Вслед за ним устремились два охранника, которые после убийства Лавра постоянно находились при нем. Янис был доволен разговором с Апостолосом. Если предположения подтвердятся и вместо Любы в постели графа окажется Антигони, Янис не позавидует новому любимцу адмирала. Гнев его будет страшен и обрушится на их головы одинаково жестоко. Впрочем, самому Янису уже казалось почти абсурдом искать Антигони в каюте Павла. Он, очевидно, поддался какому-то внутреннему импульсу и принял желаемое за действительное.

Обуреваемый такими мыслями, Янис постучал в дверь каюты.

— Открыто! — послышался грудной голос Татьяны.

Он вошел и обнаружил ее сидящей в спальном отсеке. Она чистила большое красное яблоко турецким ножом с широким лезвием, по которому арабской вязью шла какая-то надпись.

По тому, как она сидела, закинув ногу на ногу, и не подумала их прикрыть разлетевшимися полами легкого полупрозрачного пеньюара, Янис сделал вывод, что правильно понял ее приглашение. Он плотно прикрыл дверь и щелкнул замком, потом подошел к Татьяне и опустился на колени. Принялся целовать ее ноги, все сильнее заводясь от ее податливости. Но как только его руки достигли бедер, Татьяна оттолкнула его ногой. Янис сел на пол.

— Котик, как ты считаешь, кто живет в каюте графа?

— Возможно, Антигони, хотя я не уверен в этом. Требуется еще одна проверочка. В отсутствие графа.

— А ежели подтвердится, Апостолос убьет графа? — с хищной жаждой крови спросила Татьяна.

— Вполне вероятно. Не сам, конечно… Но есть люди, готовые отомстить за оскорбление такого уважаемого и достойного человека, как господин Ликидис.

Янис на четвереньках подполз и снова принялся лобызать ее ноги.

— Хватит, — капризно возразила артистка, — мы не дети, чтобы целоваться. Меня это не заводит. Иди-ка лучше под душ, освежи свое богатство и доставь мне несколько счастливых мгновений.

Янис спохватился и, раздеваясь на ходу, скрылся в туалетной комнате. Татьяна встала, осторожно подошла к двери, повернула замок так, чтобы дверь можно было легко открыть снаружи, и легла в постель. Не снимая пеньюара, она призывно раскинула в стороны ноги.

На столике возле постели осталось лежать недочищенное яблоко и турецкий нож.

Янис вернулся голый, полный мужской силы и желания. Он набросился на Татьяну и без всяких предварительных ласк устремился в нее.

Она реагировала довольно вяло, прося его продлить наслаждение подольше. Янис внял ее мольбе и снизил темп. Татьяна, обхватив его ногами, следила за входной дверью… В голове билась одна-единственная мысль, затмевавшая все связанные с дерганьями грека эмоциями: «Пора, пора, пора появиться Маркелову!»

Но тот не спешил.

Илья Сергеевич отнёсся к очередному сумасбродству Татьяны скептически. Он не горел желанием увидеть своих врагов, тем более что всячески убеждал себя в их отсутствии. Поэтому буквально заставил себя навестить взбалмошную любовницу.

Увидев возле ее дверей охрану Яниса, он не на шутку забеспокоился. Почему вдруг грек навещает Татьяну? Что ему от нее нужно? Вспомнив о незакрытой двери, Маркелов хотел миновать охранников, но они молча преградили ему путь.

Илья Сергеевич слегка опешил. Вся греческая охрана знала его в лицо. Значит, они получили какие-то новые указания, относящиеся к нему? Рассуждать было некогда. Происходящее в каюте Татьяны заинтересовало его по-настоящему. Теперь Маркелову захотелось посмотреть на ее гостей.

Не мешкая, он выхватил из внутреннего кармана пиджака пистолет, врученный ему самим же Янисом, и показал дулом, чтобы охранники проваливали.

Те молниеносно подняли руки и, не торопясь, не оглядываясь и не делая резких движений, пошли по коридору в сторону лифта.

Маркелов спрятал пистолет и тихонько толкнул дверь. Она легко и бесшумно открылась. Он вошел и услышал стоны. Мягко ступая по ковровому покрытию, дошел до спального отсека и заглянул внутрь.

На постели между задранных ног Татьяны метался, задыхаясь от нарастающего наслаждения, Янис. Его голая мускулистая задница, словно резиновый мячик, подскакивала над напряженным телом Татьяны. Она одной рукой прижимала к своей груди его голову, а другой тянулась к вошедшему Маркелову. Глаза были наполнены страданием, губы кривились в отвращении к мучающему ее греку.

Илья Сергеевич стоял и смотрел на это безостановочное движение, и чувствовал себя униженным, оплеванным, одураченным. Холуй его партнера пользовал женщину, в которую Маркелов вложил остатки своих чувств, как портовую проститутку…

Теперь он понял, на что намекала Татьяна. Она боялась признаться, что ее вынуждают к интиму. Опасалась за Маркелова, думала, что он не захочет связываться с Янисом. Как же она ошибалась! Почему сразу не сказала? Почему допустила это ничтожество до своего тела?

Илье Сергеевичу стало противно. Его впервые за многие годы унизили. В собственных глазах. И в глазах любимой женщины.

В этот момент Янис захрипел и задергался с новой силой. Он сжимал Татьяну и намеревался войти в нее еще глубже. Она молча молила Маркелова о спасении.

Илья Сергеевич постарался не смотреть на бьющегося в оргазме грека, взгляд его зацепился сначала за яблоко, а потом за турецкий нож с широким лезвием. Нельзя сказать, что в его голове возникло какое-то осмысленное решение. Нет, рукой Маркелова руководило инстинктивное желание защититься от наносимого оскорбления. Он спокойно подошел к столу, взял нож и всадил его по самую рукоятку в выгнувшуюся в последнем порыве спину Яниса.

Лезвие вошло на удивление легко. Грек замер и, тихо охнув, опустился на лежавшую под ним Татьяну.

Маркелов отшатнулся. Татьяна заорала. В каюту тотчас ворвались охранники с пистолетами в руках. Но и они застыли, увидев такую картину.

Татьяна извивалась под тяжестью мертвого тела, кричала:

— Снимите его с меня!

Маркелов не обращал на нее внимания. Руки его дрожали. Нож остался в теле Яниса, кровь двумя тонкими струйками стекала на грудь Татьяны и уже с ее соска капала на простыню.

За спинами обалдевших охранников возникла голова Апостолоса. Он долго созерцал страшное зрелище. Потом тихо приказал:

— Отведите господина Маркелова в госпитальную каюту и никуда не выпускайте. Труп Яниса ночью выбросить в море. И чтобы без свидетелей!

Повернулся к стоявшему в дверях и не решавшемуся войти в каюту графу и добавил, глядя на него:

— О происшедшем — ни звука.

Татьяна тут же прекратила орать и молить о помощи.

Ни на кого не обращая внимания, почему-то потирая руки, Маркелов вышел из каюты в сопровождении двух охранников. Остальные, стараясь не разглядывать испачканные кровью обнаженные прелести знаменитой артистки, стащили с нее бездыханное тело, завернули его в одеяло, так и не вытащив нож из спины.

Апостолос молча повернулся к Павлу и, взяв его под руку, повел в кают-компанию.

Татьяна, не стесняясь своей наготы, встала, схватила сигарету и потребовала огня. Кто-то из охранников поднес ей зажигалку. Она прикурила и направилась в туалетную комнату. До глубокой ночи труп Яниса должен был находиться в ее каюте, поэтому она торопилась выбраться оттуда.

Стоя под душем, Татьяна старалась не переживать, а думала о том, как эффектно все получилось. И главное, Павел собственными глазами увидел, на какую жертву она способна пойти во имя благородной цели.

Кровь Яниса легко смывалась потоками воды, и казалось, что все случившееся — всего лишь один из дублей заурядных съемок.

Глава двадцать четвертая

Апостолос машинально тасовал карты, сидя у стола в кают-компании. Павел курил возле открытого окна. Между ними восседал в своем кресле-каталке Лефтерис.

— Странный народ эти русские, — печально произнес Апостолос. — Граф, объясни, у вас все такие?

— Нормальная реакция человека, оберегающего свою собственность, — пожал плечами Павел.

— Хороша реакция! — горько хохотнул Апостолос.

Лефтерис, редко встревавший в разговоры, на этот раз не сдержался и высказал свое мнение:

— Представь, адмирал, себя на месте господина Маркелова, если бы ты застал в объятиях графа свою любимую женщину. Ну хотя бы ту недавнюю девчонку, Антигони?

— Убил бы, — коротко ответил Апостолос.

Павел пропустил мимо ушей этот ответ и лишь отметил про себя, что Лефтерис неспроста привел подобный пример. Но судя по Апостолосу, тот не намерен был всерьез обдумывать эту версию.

— Всегда хочется в партнере видеть друга, — продолжил он, — а получается наоборот. Убит мой ближайший помощник… и кем? Моим партнером! Такого в нормальном бизнесе не бывает!

— Но ваш помощник пытался изнасиловать женщину, — напомнил граф.

— Ты в это веришь? — усмехнулся Апостолос.

— Суд наверняка поверит и оправдает господина Маркелова.

Апостолос от злости швырнул карты на стол, встал и принялся шататься по кают-компании. Павел вспомнил определение Антигони — «будто носорог в вольере».

— До суда дело не дойдет. Яниса больше не существует. Но что делать с Маркеловым? Нельзя же его держать под стражей в госпитальном отсеке. Мне это место уже напоминает тюрьму.

— Пусть отдохнет там. У него явно психический срыв. Еще, чего доброго, пристрелит Татьяну или кого-нибудь из охраны. Лучше всего спуститься к нему вдвоем и поговорить по душам, — предложил Павел. У него возник дерзкий план, и для его реализации необходимо было хотя бы накоротке переброситься с Маркеловым несколькими фразами.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Апостолос. — Пойдем попозже. Пока не готов его видеть. Янис мне не родственник, но это был человек, способный отдать за меня жизнь. Таких вокруг совсем немного. Заменить его некем. Ты понимаешь меня, граф?

— Вполне.

— Вокруг одни предатели. Я не о тебе. Ты мне стал близок, — продолжил Апостолос. — Не отвернется от нас Бог, мы с тобой еще начнем игру по-крупному. Но на кого опереться?

Он тяжело вздохнул и принялся собирать разбросанные карты. Павлу стало искренне жаль этого большого ребенка, жестокого и доброго одновременно. Властного и беспомощного, когда затрагивались струны его души. Он наверняка впервые преступил нравственный закон, даже не задумываясь о его существовании. А теперь сам страдает от его отсутствия.

— Иди, граф. Я немного поколдую над пасьянсом. Карты — последние верные друзья и советчики. Потом отправимся к господину Маркелову с визитом.

Павел вышел и направился к Леонтовичу.

Шоумен в последнее время редко выходил из своей каюты. Он переживал потерю последней иллюзии. Долгое пребывание в шоубизнесе выработало в нем защитную реакцию против готовых и способных на все девиц. Так легко и незамысловато просчитывались их желания и стремления, что потакать им — значило не уважать себя. И Леонтович стал неприступен. Он, возвращаясь домой, вдруг оценил по-новому все достоинства своей единственной и уже немолодой жены. Даже ее недостатки оказались неизмеримо выше предлагаемых ему со всех сторон достоинств. Трудно жить мужчине, которому по несколько раз в день предлагают — «поимей меня!» Но он свыкся со своей тяжелой участью. И вдруг Лариса. Ни на кого не похожая. Некрасивая и единственно прекрасная, ибо неповторимая. Соглашаясь с предположением, что все женщины от дьявола, он увидел в ней единственный оригинал среди миллионов подделок. Леонтович понял, какой была Ева, если Адам преступил ради нее слово, данное Творцу. Она несла в себе Ад. Но ведь только Ад и приносит наслаждение. Только Ад мог воспламенить сердце Леонтовича. Но Ад отказался поглотить его.

Поэтому Леонтович с сожалением констатировал, что ему уготован Рай, как и всякому разуверившемуся в грехе человеку.

За этими невеселыми размышлениями его и застал Павел.

— Хочешь выпить? — по инерции спросил шоумен и сделал жест в сторону бара.

— Нет. Я по делу.

— Какие могут быть дела на борту пьяного корабля? — без всякого желания юморить заметил Леонтович.

— Леня, разговор серьезный. Каждый, и ты в том числе, должен сделать выбор! — серьезно сказал Павел.

— Такие фразы мне напоминают фильм «Как закалялась сталь», — ответил Леонтович, но, заметив напряженное выражение лица графа, спросил: — Неужели война?

— Война, — строго подтвердил Павел.

— А оружие выдашь?

Павел молча положил перед ним пистолет. Леонтович понял, что теперь не до юмора. Сам налил в рюмки коньяк.

— Слушаю.

Павел подробно рассказал ему о творящемся на корабле. О контейнерах с радиоактивными отходами, о поступке Татьяны, об убийстве Лавра и Яниса, о том, что Маркелов находится под арестом в госпитальном отсеке…

— Я готов, — без всякой патетики сказал Леонтович. — Нужно стряхнуть с себя разъедающий душу сплин. В любой момент прикрою твою спину.

— Сложность моей просьбы в простоте ее выполнения, — уклончиво начал Павел. — Вопрос лишь в твоем согласии.

— Считай, что ты его получил, — без всяких сомнений подтвердил Леонтович. Он слегка нервничал и подергивал кончик длинного висячего уса.

Павел не хотел ставить приятеля перед необходимостью переступать через его жизненные принципы, но ситуация вынуждала.

— Ты пригласишь к себе в указанное мною время медсестру и уложишь ее в койку. Потом сложишь в пакет ее вещи и отдашь мне. В течение часа мы провернем одну операцию и вернем пакет с ее вещами. И все.

— Замечательно! А мне-то с ней чем прикажешь заниматься?

— Ну, придумаешь, — замялся граф.

— Ничего нового тут не придумаешь. Интересно получается. Для того, чтобы мою родину не испоганили чужими радиоактивными отходами, я должен трахать греческий медперсонал!

— Это не обязательно, — возразил Павел.

— А для чего ей тогда раздеваться? — резонно спросил Леонтович и, как бы страхуясь, заметил: — Еще не факт, что она захочет.

Павел внимательно посмотрел на шоумена.

— По-всякому бывает, — несколько смутился тот. — Но раз другого варианта нет… попробую.

Павел встал.

— Договорились. Жди моего звонка. — И, оставив погрустневшего шоумена в полном одиночестве, отправился искать Егора Шкуратова.

Артиста он нашел в баре «Пелопоннес». Еще не сильно пьяного, но уже высматривающего налитым глазом, с кем бы поговорить о судьбе России.

— Егор, мне необходима твоя помощь, — сразу приступил к делу граф. Учитывая состояние знаменитости, он не стал вдаваться в подробности задуманного, а лишь объяснил, что объявил тайную войну Апостолосу и надеется на поддержку Егора. Тот не замедлил согласиться.

— Запросто! Морду будем бить или совсем избавляться?

— Пока ни то, ни другое. Иди в свою каюту и жди по телефону дальнейших указаний. Только не засни!

— Обижаешь. Я час тому назад проснулся, — заверил Егор и как бы невзначай попросил: — Закажи в баре бутылку виски, а то я деньги куда-то задевал. Второй день найти не могу.

Павел протянул стодолларовую купюру и, чтобы снять неловкость, напомнил:

— Приятно одалживать будущему мужу миллионерши. Авось когда-нибудь вспомнишь.

— Трудно сказать. Я чужими деньгами не распоряжаюсь, — сразу отрезал Егор. Он уже дал себе слово никому не обещать финансовую поддержку, зная, как его будут атаковать, узнав о столь выгодной женитьбе. Но сто долларов взял без всякой благодарности. Так, за работу. И не выясняя, в чем будет заключаться его помощь, отправился в свою каюту.

…Антигони не находила себе места. То забиралась на постель и сидела по-турецки, раскачиваясь из стороны в сторону, то подбегала к окну и сквозь щелочку в занавесках наблюдала за проходящими пассажирами, то прислушивалась к шагам в коридоре.

Она была против решения графа напрямую поговорить с Татьяной и, до сих пор не зная о кровавой развязке очередной интриги, ужасно нервничала. Больше всего она боялась за Павла. Всего несколько дней, проведенных с ним, полностью раскрепостили ее. И хотя на первый взгляд у них сложились дружеские отношения, за их невинностью скрывались зарождающиеся чувства. Антигони замечала это в собственной душе и во взглядах, кидаемых на нее Павлом. Еще не принадлежа друг другу физически, они сроднились в своих эмоциях. «Он прекрасен!» — говорила она себе и не сомневалась, что граф точно так же думает о ней.

Опасности, риск способствуют быстрому сближению с человеком, оказавшимся рядом. Антигони переживала за Павла не как за партнера, а как за единственного близкого человека.

Наконец он открыл дверь и вошел. Возбужденный и стремительный. С порога ошарашил ее новостью об убийстве Яниса. Описав в деталях картину, которую они с Апостолосом застали, когда пришли, сделал вывод:

— Татьяна верна себе. Она никогда не принимает половинчатых решений. Ее не останавливает кровь. Она — актриса и ведет себя так, словно играет в шекспировских трагедиях. Заставила ничего не подозревавшего Маркелова сыграть роль ревнивого убийцы. Невероятно!

Антигони резанули его восторги по отношению к Татьяне.

— По-моему, ее поведение безнравственнее самого убийства, — заключила она, не глядя на графа. — Но у каждого свои методы. Мне легче выстрелить, чем позволить нелюбимому мужчине прикоснуться к моему телу.

— Надеюсь, в меня ты стрелять не будешь из-за случайных прикосновений? — с улыбкой поинтересовался граф.

— Ты уверен, что они случайны? — не растерялась Антигони.

— Нет, — признался граф.

— В таком случае берегись! — рассмеявшись, предупредила она.

Павел заказал по телефону нечто среднее между поздним обедом и ранним ужином. Дожидаясь официанта, он не спеша принялся излагать Антигони план похищения Маркелова.

Гречанка слушала внимательно, и чем больше соглашалась с ним, тем сильнее охватывали ее опасения, что она не сумеет найти в себе достаточно злости, решительности и ненависти для успешной его реализации.

— Пойми, если мы сейчас не заполучим Маркелова, они с Апостолосом объединятся, и уже никакие уловки не помогут нам достать их.

Павел переживал не меньше, чем она, и готов был отказаться от риска и заняться прямым террором. Это придало Антигони силы, она окончательно приняла решение следовать его замыслу.

Официант привез заказ, но поесть графу не пришлось. Позвонил Апостолос и предложил отправиться к Маркелову.

Откладывать свидание — значило ставить под угрозу весь план. Поэтому Павел, поцеловав в щеку Антигони, поспешил в кают-компанию.

Оттуда он и Апостолос отправились в уже знакомую госпитальную каюту. Перед ней в приемном покое сидели четыре охранника и играли в нарды. Завидев адмирала, они вскочили со своих мест и схватили лежавшие на табуретах автоматы.

— Вы, кажется, забыли, что двое ваших товарищей уже убиты! — прикрикнул на них Апостолос.

Старший принялся оправдываться, но адмирал не стал его слушать и проследовал в госпитальную каюту.

Там, в кресле, в котором еще недавно сидел привязанный Егор Шкуратов, провел пять часов в одиночестве почерневший от мыслей и сигарет Илья Сергеевич.

— Жив? — спросил по-английски Апостолос.

— Жив, — безразлично ответил Маркелов. Увидев графа, кивнул ему головой в знак приветствия

— Идиот… — заключил грек.

Маркелов никак не отреагировал на грубость, а продолжая не замечать адмирала, напомнил:

— Нельзя провоцировать меня постоянно. Первый раз, когда Янис организовал покушение на меня по дороге из Шереметьево, я ради общего дела простил. Он перестал меня уважать и за моей спиной стал вести странную игру с моим врагом Воркутой. Я и на этот раз не пошел на скандал. После этого Янис решил, что может по отношению ко мне вести себя как угодно. В этом была его ошибка. Для пощечин можно подставить всего две щеки. Третьей нет.

— Возможно, ты и прав, но нельзя же так. Сколько мороки возникнет с его документами, когда мы вернемся в Грецию, — буркнул Апостолос, топчась на месте.

— Долго собираешься меня здесь держать? — сухо спросил Маркелов.

— О твоей же безопасности пекусь. Посиди денек-другой, успокойся, — и, не желая вступать с Маркеловым в перебранку, направился к двери. — Пошли, граф.

Павел обнял Илью Сергеевича и прошептал на ухо:

— Ровно в одиннадцать потребуйте к себе медсестру для инъекции баралгина! Мы вас вытащим отсюда, иначе они вас задушат, — и поспешил за Апостолосом.

Тот уже на палубе спросил:

— О чем шептались?

— Так, немного успокоил его. Заверил, что Татьяна по-настоящему любит его одного и с моей стороны никаких посягательств быть не может.

Апостолос положил руку на плечо графу.

— Отличный ты парень. А я уж заподозрил, что готовите заговор против меня, — и вдруг, отстранив Павла от себя, внимательно посмотрел в его глаза.

— Я не прибегаю к заговорам даже за карточным столом, — не моргнув заверил его граф.

…Леонтович полулежал на постели и рассматривал вялую грудь обнаженной медсестры Ницы, без умолку лепетавшей про любовь на отвратительном английском языке. Она оказалась невероятно активной. Не успел Леонтович закрыть за ней дверь в каюту, как Ница сама полезла целоваться.

Ему не пришлось прикладывать и минимума усилий. Оказывается, гречанка с первого дня круиза сохла по нему. Шоумен давно заметил у медичек особую тягу к сексу. Но думал, это касается лишь совковых медсестер. Выяснилось — ошибся. Ница оказалась безудержна в сексе. Сама раздела его, уложила, обцеловала с ног до головы и все под страстное шептание:

— Май дарлинг, май дарлинг…

Она заставила шоумена вспомнить все рискованные удовольствия. И хотя никакого особого возбуждения он не испытывал, компенсировалось это ее неутомимой энергией.

Нице не было тридцати, но тело казалось каким-то пожеванным, а кожа имела серовато-желтоватый оттенок. Леонтович провел рукой по ее вялой, заостряющейся к соску груди и попытался вспомнить, когда последний раз трахал такую «никакую» девушку. Память отбрасывала его в далекую студенческую молодость. В общежитие. Да, именно там попадались такие. Ни одно лицо вспомнить не удалось. Бывает же! Все зрительно восстановил. Душевая в общежитии. На лавке лежит девушка. Он проделывает с нею акт почти стоя и очень гордится найденной позой. Вот чувство гордости Леонтович вспомнил, а как выглядела девушка, вспомнить не смог. Ему стало обидно. Так ведь скоро вообще все забудется. И окажется, жил-жил, а с кем — неизвестно.

— О чем задумался? — потрепала его по голове Ница.

— Вспоминаю, где я тебя видел.

— Как где? На корабле!

— Нет, раньше…

— Ты бывал в Афинах?

— Мы с тобой встречались в Москве.

— Но я никогда не была в Москве! — удивилась Ница.

— Была, — твердо заявил Леонтович. — Я с тобой уже спал.

Их странный спор прервал звонок телефона. Леонтович взял трубку. В ней раздался голос Павла:

— Объявили по динамикам, чтобы медсестра срочно спустилась в госпитальный отсек. Ты ее раздел?

— Сама разделась, — вздохнул Леонтович.

— Отправляй в ванную. Сейчас зайду.

Шоумен положил трубку и с трудом оторвал от себя сразу же набросившуюся на него Ницу.

— Сейчас по делу зайдет мой товарищ. Спрячься пока в туалетной комнате. Не надо, чтобы он тебя видел.

— А потом продолжим? — голосом, не терпящим возражений, поинтересовалась медсестра.

— Еще как! — бодрячком подскочил Леонтович. Стянул ее с постели, отвел в туалетную комнату, закрыл за ней дверь и быстро принялся засовывать белый халат, морской фирменный жакет и пилотку в приготовленный пакет. Потом открыл дверь. На пороге стоял граф.

— Давай, — протянул он руку.

— Нет. Посиди со мной две минуты, — потребовал Леонтович. Он стоял босиком в наброшенном махровом халате. — Выпьем по рюмке для передыха.

— Тяжело? — посочувствовал Павел.

— Не то слово. Ну и задание от имени родины ты мне придумал. Эту уж точно не забуду.

Он усадил Павла в кресло и налил «Метаксу».

— За наши успехи! — с удовольствием выпил.

Павел последовал его примеру и напомнил:

— Никому дверь не открывай, жди моего звонка. Крепись, вспомни фильмы про войну под Москвой.

Шоумен печально улыбнулся.

— Им было легче. Как-никак, оружие имели автоматическое.

Павел вышел и не спеша отправился в свою каюту, где его ждала раздетая, в суматохе забывшая о стеснении Антигони.

Костюм медсестры оказался впору. Только вот пистолет некуда было деть. Она долго вертела им и, не придумав ничего лучшего, повернулась к Павлу спиной и затолкала его в трусы.

— Выдержат? — озабоченно спросил он.

— Специально надела эластичные панталоны, — по-деловому объяснила Антигони. Покрутилась перед Павлом. — Незаметно?

— Нет. Смотри, чтобы не выпал. — Он подошел к гречанке, обнял ее и прижал к себе. — С Богом. Буду страховать тебя. Если что, подай знак, и я ворвусь в отсек.

— Надеюсь, не понадобится. Сейчас не ходи за мной.

Она сама поцеловала его и отправилась к Маркелову.

Пилотку Антигони надвинула почти на самые глаза. Но это оказалось излишним — никто из хмельных пассажиров, догуливавших очередной день круиза, не обращал на нее внимания. Спустившись вниз, Антигони зашла в приемный покой. Охранники все так же беззаботно играли в нарды.

— Боже, какие красавцы! — воскликнула Антигони.

Греки заулыбались.

— А нас ты можешь немного полечить?

— Как тебя зовут?

— Ты доктор по каким частям тела?

Посыпались вопросы словоохотливых охранников.

— По той, которая мужчин беспокоит больше всего, — кокетливо откликнулась на их игривые интонации медсестра.

— Так чего ж мы тогда ждем? — один из охранников встал из-за стола.

Старший, смеясь и пожирая ее глазами, тем не менее заявил, что они должны обыскивать каждого, кто идет к русскому господину.

— Надеюсь, это сделает самый достойный из вас? — потребовала Антигони.

Охранники переглянулись. Каждый считал себя самым достойным.

— Выбирай сама, — согласился старший.

— По глазам, что ли? — хихикнула медсестра и провела языком по влажным полураскрытым губам.

— А как еще?

— Есть один известный в медицине способ. Предлагаю воспользоваться им.

Остальные охранники тоже встали, предчувствуя какую-то сексуальную подоплеку ее предложения.

— Да, да, — подзадорила их Антигони. — Попробуем определить самого достойного по единственному критерию — длине ваших членов. У кого он окажется самым огромным, тот пусть и обыскивает меня и даже сможет проверить, не спрятан ли у меня в трусах пистолет.

Охранники обалдели и завороженными глазами смотрели на медсестру.

— Ну, я жду! Или вам нечего показать? Какие же вы тогда греки!

Этот призыв вывел парней из оцепенения, они принялись лихорадочно расстегивать брюки. Старший, несколько помедлив, тоже рискнул поучаствовать в состязании.

— Нет, так не видно. Я не хочу никого обижать, — комментировала Антигони их действия. — Встаньте все к стене и спустите штаны. Тогда будет честно.

Все четверо выстроились в шеренгу и полностью обнажили свои вздыбившиеся достоинства. При этом каждый поглядывал на другого, пытаясь определить, кто же из них владелец самого грозного оружия.

Антигони долго скользила взглядом по представленным доказательствам. Потом отошла назад.

— А теперь я вам покажу то, что у меня в трусах, — воскликнула она со смехом. Задрала юбку и вытащила из эластичных панталон пистолет. Направила его на охранников, не успевших сообразить, что происходит.

— Повернуться лицом к стене! — грубым голосом приказала медсестра. — Иначе буду стрелять по этим штукам!

Никто не подчинился. Тогда Антигони выстрелила в один из лежавших на табурете автоматов. Пуля срикошетила и ударила в стол. Этот выстрел возымел свое действие. Все четверо, неуклюже переставляя ноги — движениям мешали спущенные штаны, повернулись и уперлись поднятыми руками в стену.

Держа их под прицелом, Антигони подошла к двери госпитальной каюты, повернула ключ и открыла ее.

— Господин Маркелов, вырвите провод телефона и выходите!

Илья Сергеевич выполнил ее указания незамедлительно.

После чего взял лежавший на столе автомат, вскинул его и встал рядом с Антигони.

— А теперь, мои милые Приапы, не опуская рук по одному входите в каюту. Вам тоже не мешает отдохнуть.

Хмуро уставившись в пол, сгорая от стыда и досады, охранники, с трудом передвигая ноги, шаркая, направились в каюту. Когда последний переступил порог, Антигони захлопнула дверь и повернула ключ.

— Нужно забаррикадировать, — объяснила она Маркелову.

Вдвоем, напрягая все свои силы, они пододвинули к двери железный шкаф с медикаментами. Подперли его металлическим столом, за которым охранники играли в нарды.

— Снимите пиджак и заверните в него автомат. Пригодится, — распорядилась Антигони. Маркелов послушно выполнял ее указания.

Когда они вышли на палубу, он впервые обратился к ней с вопросом.

— Куда меня ведете?

— Ваша каюта занята. Там охранники господина Лихидиса. Лучше провести ночь в другой. Господин Шкуратов любезно предоставил вам свою. Никому не придет в голову искать вас там.

Маркелов ничего не ответил. Он хотел поскорее проскочить мимо лифтов по коридору и скрыться за спасительной дверью каюты. Но Антигони шла не торопясь, поддерживая Маркелова. Всем своим видом давая понять встречным, что он плохо себя чувствует. Илья Сергеевич, прижимая к животу пиджак со спрятанным в нем автоматом, закатывал глаза и хватался за сердце, подтверждая это.

Они без происшествий добрались до каюты Шкуратова, Антигони постучала. Дверь открылась, Маркелов вошел и сразу же получил оглушительный удар по голове, от которого повалился на пол и потерял сознание.

Это его ударил спрятавшийся за дверью Егор.

Шкуратов достал припасенные веревки. Замотал сначала ноги, а потом перевернул Маркелова на живот и крепко-накрепко связал закрученные назад руки. Подтащил бизнесмена к креслу и при помощи Антигони усадил в него.

Отдышался и спросил:

— Ты кто такая?

— Я Люба, которую ты опознал в каюте графа Нессельроде.

— А… — протянул Шкуратов, — тогда вопросов нет.

Он подобрал автомат, осмотрел его.

— Оставь мне на всякий случай. Охранять такую важную персону, так уж по-настоящему.

— Пользоваться им умеешь?

— Обижаешь! Три года в морской пехоте отслужил. Стрелял на звук. Правда, лет эдак тридцать назад.

Антигони увидела, что Маркелов открыл глаза и уставился на Егора.

— Вы тут не очень шумите. Можешь залепить ему рот скотчем. Мне пора. — Она сначала осторожно выглянула в коридор, убедилась, что никого нет, и скрылась за дверью.

— Почему меня связали? — еле ворочая непослушным языком спросил Маркелов.

Шкуратов взял в руки автомат, снял с предохранителя и направил на бизнесмена.

— Помолчи. Твой круиз закончился. Вздумаешь орать — пристрелю сразу. Мне за такого государственного преступника в любом случае орден дадут! Ишь ты, решил превратить нашу Россию в свалку радиоактивных отходов? Я за это от имени всех россиян расстреляю тебя в упор.

— Кто тебе рассказал? — простонал Маркелов. Его не меньше, чем удар, потрясли слова артиста.

— Весь корабль знает о вашем гнусном бизнесе. Сейчас арестуют твоего партнера, и будете ждать своей незавидной участи.

— Дай выпить…

— Это — пожалуйста!

Егор налил в стаканы виски. Поднял один из них.

— Давай выпьем за то, чтобы таких сволочей, как ты, в России не было. Или хотя бы на одного тебя их стало бы меньше!

Он поднес стакан к губам Маркелова и влил ему виски в рот. Маркелов закашлялся, отдышался и покорно спросил:

— Кто тебе рассказал?

— Граф Нессельроде. Он объявил вам тихую войну. Никогда отходы не попадут в наши территориальные воды. И судить вас будет международный суд.

Маркелов закрыл глаза. Голова трещала от удара и известий. Но через некоторое время спокойно и доверительно обратился к артисту:

— Егор, вы же умный человек, мы давно знакомы. Неужели поверили, что я способен нанести вред своей родине. Мое физическое состояние не позволяет обижаться, но это чудовищное обвинение ко мне никакого отношения не имеет.

— Как не имеет? — возмутился артист и схватился за автомат.

— Абсолютно. Я до сих пор уверен, что везу в Россию контейнеры с оборудованием для зверофермы.

— Вранье! Там стеклянные кубы с радиоактивными отходами. Уже всем известно.

— А мне нет. Погрузкой руководил Лавр, возможно, за моей спиной он и решился на контрабанду. Теперь понятны мотивы его смерти. Посуди сам, ежели бы я был заодно с греками, для чего меня нужно было бы сажать под арест в тот отсек, в котором мучился ты?

— Вопрос, — многозначительно согласился Егор. Он совершенно протрезвел, но не очень хорошо помнил весь разговор с Павлом.

Маркелов, видя, что поселил в душе артиста сомнения, решил подогреть их спиртным.

— Выпьем еще, ты меня здорово обидел. Но я не сержусь, тебе так объяснили. Одурачили. Не знаю, о каких радиоактивных отходах идет речь, но уверен, граф просто захотел мне отомстить за то, что Татьяна ушла от него ко мне.

— Думаешь? — лицо артиста снова стало походить на лицо роденовского мыслителя. Он наполнил стаканы. — Пей!

— Развяжи мне руки, — взмолился Маркелов. — К чему издеваться над человеком?!

Шкуратов задумался. Встряхнул головой, подошел к Маркелову, влил ему еще виски и строго отказал:

— Посиди так. Придет Павел — разберемся, что к чему.

А в соседней каюте мучился Леонтович. Ласки Ницы стали походить на пытку. Но приходилось ждать, когда граф вернет одежду. Тоскливым голосом шоумен просил:

— Сделай мне еще что-нибудь…

И гречанка с новыми ласками набрасывалась на него. Казалось, они уже по второму разу прошли все упоминаемое в «Кама Сутре». Леонтовича подташнивало. Всеми возможными способами она старалась его возбудить в несчетный раз. Он чувствовал себя полем, которое перепахивают снова и снова.

— Может, ты устал, милый? — иногда спрашивала Ница.

Леонтович, опасаясь, что остановится сердце, пошел на хитрость.

— Выходи за меня замуж. Я — человек не бедный, буду носить тебя на руках.

— Ой, милый! Я так счастлива! Замуж за тебя! Такого знаменитого! Все женщины мечтают с тобой переспать! А ты выбрал меня…

И она залилась слезами. Все ее потасканное тело содрогалось от рыданий. Она растирала краску по лицу и не могла успокоиться. Леонтович поглядывал на часы и ругал графа. Выдержав тем самым паузу, участливо спросил:

— Я своим предложением тебя обидел?

— Нет, милый! Просто… просто я замужем. Он очень любит меня! Как же ему рассказать об этом? Он больной человек, беспомощный, как ребенок…

«Какое счастье, — подумал Леонтович, — хоть с этим повезло» — и принялся ее утешать.

— Ничего, я готов любить тебя тайно.

Ница встала и благодарно посмотрела на него:

— Какой ты милый. Неужели будешь плавать со мной по полгода в круизах?

— Буду! — решительно подтвердил Леонтович и подумал, что утопился бы еще до конца первого круиза.

На его счастье позвонил граф. Он был готов занести вещи. Леонтович отправил Ницу в туалетную комнату. Для страховки закрыл дверь на запор и накинул халат.

Павел внес с собой нервное возбуждение, которое сразу же передалось шоумену. Раскидав вещи Ницы по каюте, он заставил графа сесть и все рассказать.

— Маркелов в наших руках, — прошептал Павел. — У Антигони не хватило жестокости, чтобы расстрелять всю охрану. Готовься к тому, что твою медсестру схватят в первую очередь.

— А потом начнут пытать меня, — грустно заметил Леонтович.

— Охрана же подтвердит, что это не она.

— А что скажет моя жена, когда какой-нибудь журналист опишет вашу героическую акцию? Проникнется уважением, как к герою Чернобыля?

— В моей каюте тоже чужая женщина, — выдвинул аргумент граф.

— Никогда не думал, что служить родине придется таким тяжелым и грубым способом, — вздохнул Леонтович.

— Лучше было бы, чтобы медсестра осталась у тебя до утра.

Леонтович посмотрел на него глазами, полными неподдельного страдания.

— Ни за что! — выкрикнул он. — Я отдал родине все, что мог. Теперь моей потенции уже никакая радиация не страшна!

— Хорошо, хорошо, пусть уходит, — согласился граф. — Завтра мы арестуем Апостолоса и вздохнем спокойно.

Он подмигнул печальному, измученному шоумену и оставил его для последних прощальных поцелуев благодарной медсестры.

У лифта его остановила Татьяна. Она была пьяна и очень агрессивна.

— Я уже тебе не нужна? Сделала свое дело и пошла вон?

— Успокойся, пойдем посидим у бассейна, — он обнял ее за талию. — У меня есть хорошие новости.

— Плевала я на них! — оттолкнула его Татьяна. — Не прикасайся ко мне. Я навсегда опозорена. Зрители будут показывать на меня пальцем и говорить — это та знаменитой артистка, между ног которой убили ее любовника.

— Наоборот. Все будут тебя жалеть. Ведь ты чуть не стала жертвой изнасилования, — постарался как можно спокойнее объяснить ей Павел.

— Попытка? Да он полчаса трахал меня, пока этот козел раздумывал — идти или не идти!

— Этот козел уже связан и находится под нашей охраной.

Павлу все-таки удалось увлечь Татьяну за собой. Они нашли темное пространство между подвешенными шлюпками. Там можно было спокойно поговорить.

Татьяна закурила. Первая волна истерии прошла. Но злость продолжала клокотать в ее груди. Она, выступив в такой кровавой драме, не получила главного — аплодисментов. После истории с Воркутой Татьяна мгновенно стала самой популярной женщиной круиза, а на этот раз о ней быстро забыли. Никто даже не посочувствовал. А граф не соизволил навестить ее. Можно подумать, что на Татьяне каждый день закалывают по любовнику. Эти мысли подняли вторую волну истерики.

— Заставил меня поверить в мафию на корабле, но никаких доказательств у тебя нет. Все, что мне об этом известно, так только то, что ты проводишь ночи с любовницей господина Ликидиса. Интересно поглядеть на него, когда он узнает об этом!

— Уж не ты ли сообщишь ему об этом?

— А почему бы нет? Заодно и про радиоактивные отходы выясню.

— Скорее всего тебе объяснят, но не словами, а пулей в лоб.

Татьяна закурила. Смерила графа презрительным взглядом.

— Меня пугать? После того, что я пережила? Котик, опомнись.

Так некстати Татьяна затеяла выяснение отношений. С ней, когда она пьяная, граф совершенно не мог разговаривать. Поэтому решился на крутую меру. Взял ее под руку и потащил за собой.

— Пошли. Сейчас я предоставлю тебе доказательства. Хватит меня ревновать к несуществующим любовницам! Нам всем нужно предотвратить преступление, а не ругаться между собой.

Он постучал в дверь каюты Шкуратова в тот момент, когда Илья Сергеевич уже совсем было разжалобил артиста, и тот согласился развязать ему руки.

— Послушай, Павел, — заплетающимся языком обратился к нему Егор. — Он мне во всем признался. Ты, старик, неправ. Господин Маркелов ни в чем не виноват.

Павел четко оценил обстановку. Рванулся к сидящему в кресле Маркелову и пригнул его голову к коленям. Руки были почти развязаны.

— Какой ты дурак! — крикнул граф. — Он бы тебя пристрелил.

Граф распутал веревки и накрепко заново перевязал руки Маркелову. Сел рядом с ним и попросил, показывая на Татьяну:

— Расскажите ей, Илья Сергеевич, о радиоактивных отходах, которые вы везете в трюмах, чтобы, по всей видимости, закопать в брянских лесах.

— Да не слыхивал он об этом, — вступился за бизнесмена Шкуратов.

— Никаких отходов нет. Во всяком случае, мне о них ничего не известно. Допускаю, что Лавр и Янис за моей спиной затеяли какую-нибудь контрабанду, но я здесь ни при чем.

— Слышишь? — напирал на Павла артист.

Татьяна презрительно хмыкнула. Подошла к столу, взяла автомат и наставила на Маркелова.

— Ты мне скажешь правду. Клянусь, не знаю, как работает эта штука, но она выстрелит.

Маркелов побледнел. Он, как и граф, знал, что пьяная Татьяна способна на все.

— Говори, котик… — прошептала она.

— Не бойся его убить. Суд все равно докажет его вину. Апостолос не дурак. Он на себя все брать не собирается, — поддержал Павел.

— А где адмирал? — спросил Маркелов, перепуганный насмерть

— Сидит связанный, как и ты. Но, в отличие от тебя, кается, — решил блефовать граф. — Не веришь? Тогда вспомни лицо медсестры, освободившей тебя.

— Освободившей? — с ненавистью проворчал Маркелов. — Не до её лица было… Кто она?

— Антигони. Любовница Апостолоса и сотрудник Интерпола. У нее есть записи ваших разговоров, — продолжил Павел.

— Врешь, — прохрипел Илья Сергеевич.

— Про Антигони не врет. Сама видела, — подтвердила Татьяна и, ткнув Маркелова дулом в грудь, прошипела: — Говори!

Он вздрогнул, голова свесилась на бок, и губы чуть слышно произнесли:

— Это предложение греков. Я был против, но меня вынудили. Есть свидетели покушения на мою жизнь на трассе из Шереметьева.

Татьяна опустила автомат. Егор протрезвел и, извиняясь, заглянул в глаза графа.

Этот поединок Павел выиграл.

Часть пятая

«Большой шлем» адмирала

Глава двадцать пятая

Ночью неожиданно корабль попал в сильнейший шторм. Ветер завывал с такой силой, что казалось — рядом разогревают турбины сразу несколько реактивных самолетов. В беспросветной темноте ночи судно то взбиралось на волну, то неслось стремительно вниз. Капитан Папас приказал перейти на аварийное освещение.

Тусклый свет поселил в душах пассажиров мистический ужас. Огромный корабль, ранее не вызывавший сомнений в своей надежности, превратился в щепку, бросаемую разбушевавшейся стихией.

Началась болтанка. Палубы заливали огромные потоки воды. Павел с невероятным трудом добрался до своей каюты. Несколько раз его бросало на стены, и он разбил колено пораненной Лорой ноги. В каюте угрожающе звенели бутылки в баре. Валялись стаканы, которые, ползая по полу, безуспешно пыталась собрать Антигони.

— Как ты? — спросил Павел.

— В порядке. Только невозможно усидеть на месте.

— Не тошнит? — сам граф уже чувствовал позывы к рвоте.

Антигони засмеялась и попробовала встать.

— Мой вестибулярный аппарат не реагирует на качку, — похваставшись, она не удержалась на ногах и полетела прямо в объятия Павла.

Он схватил ее и проводил до постели, а сам развернулся, одним прыжком достиг туалетной комнаты и скрылся за хлопающей дверью.

Павла выворачивало наизнанку. Мутило и подкатывало откуда-то с самого низа живота. Никакой рвоты уже не было. Только мучительные позывы. Он встал под холодный душ и вцепился руками в никелированные ручки, удерживая равновесие. Вода несколько затормозила реакцию. Но когда корабль падал вниз, Павлу казалось, что сознание исчезает в пропасти.

Кое-как завернувшись в полотенце, он вышел из туалетной комнаты.

Антигони лежала в короткой ночной рубашке и улыбалась.

— Выпей виски. Поможет.

— Уверена? — Павел и сам слышал о таком способе борьбы с морской болезнью.

— Хуже не будет, — резонно заметила Антигони.

Он добрался до бара, открыл дверцу. Бутылки стояли в кожаных ячейках, Павел вытащил одну из них и принялся пить прямо из горлышка. Он не ощущал крепости напитка. Воспаленное нутро горело огнем. Выпив чуть меньше полбутылки, граф попробовал вернуть ее на место. Не получилось. Бутылка упала на пол и покатилась по нему, разливая на палас остатки напитка.

Павел икнул и вдруг почувствовал себя почти хорошо. Ясность в голове отсутствовала, но словно мягкое, невесомое одеяло опустилось на него, стало тепло и уютно. Качка отступила на дальний план, и захотелось подышать свежим воздухом. Он открыл окно, и ветер, разметав занавески, влетел вместе с мельчайшими солеными брызгами в каюту.

Глубоко дыша полной грудью, граф перестал мучиться и даже обрадовался своему внезапному облегчению. Он был уже готов отправиться арестовывать Апостолоса, как неожиданно голову стянуло невидимыми обручами и комок, подкатившей к горлу, заклинил дыхание.

Пришлось, натыкаясь на мебель, опять нестись в туалетную комнату.

В какой-то момент графу показалось, что у него из ушей, носа и глаз брызнут струи крови и кровавые ручьи окрасят белый кафель стенки душа. Но этого не произошло. Наоборот, после сильнейших спазм наступило облегчение. В голове возникла ясность. Захотелось спать. Он зевал и никак не мог остановить зевоту.

— Эй, ты не умер? — прозвучал за дверью звонкий голос Антигони.

Павел приводил себя в порядок. Долго чистил зубы, полоскал рот мятным бальзамом. И после этого почувствовал себя вполне сносно.

Корабль все еще болтало. Он кренился из стороны в сторону, но на Павла это уже не действовало. Он с наслаждением растянулся на постели и почувствовал на своем мокром лбу горячую ладошку Антигони. Губы сами вытянулись для поцелуя. Ладошка податливо съехала на нос и позволила себя поцеловать.

— Рассказывай, где Маркелов? — стараясь настроиться на серьезный тон, спросила гречанка.

— Его охраняет Егор…

Павел коротко рассказал о встрече с Татьяной.

— Эта женщина готова на все. Она безумно ревнует ко мне. Теперь, когда ее любовник оказался преступником, она приложит все усилия, чтобы вернуть тебя.

В голосе Антигони прозвучали язвительные нотки. Она делала вид, что ей безразличны попытки Татьяны, но Павел чувствовал, что это не так.

— Мы с ней расстались навсегда. Это была юношеская любовь. Но оказалось, той женщины, которой я восхищался на экране кинотеатра, в природе не существует. Есть другая, совершенно не имеющая ничего общего с образом, столько лет согревавшим душу. Актрисами можно восхищаться, увлекаться, преклоняться перед их красотой и талантом. Но нельзя любить. Упрекать их в изменчивости и равнодушии все равно, что обижаться на холод мраморных греческих скульптур.

— Ошибаешься. Мрамор великих скульптур всегда теплый, — перебила его Антигони. — Ты слишком увлёкся лекцией об артистках. Я всего лишь предупредила, чтобы не надеялся так легко от нее избавиться.

Павел посмотрел на гречанку. Она сидела, по-турецки скрестив ноги и независимо откинув голову. Глаза ее горели лукавым огнем. Полураскрытый рот ждал поцелуев.

— Я хочу тебя поцеловать, — нервно объявил он.

— С чего бы это? Действие морской болезни? — игриво удивилась Антигони.

— Нет. Совсем другое…

— О! — захлопала в ладоши гречанка. — У меня есть шанс стать твоей третьей круизной дамой!

Граф решил не отвечать на глупое предположение. Он приподнялся, схватил Антигони за шею и привлек к себе. Она не сопротивлялась, но и не ответила на поцелуй.

— Какое счастье, что ты меня слегка ревнуешь, это дает надежду на возникновение более сильных чувств.

Антигони вырвалась из его рук.

— Я ревную? Не забывай, мы с тобой объединились для предотвращения международного преступления! Подумай лучше о Любе, которая льет слезы в моей квартире, вспоминая о тебе.

Павел снова попробовал приласкать Антигони.

— С Любой у меня никаких отношений, кроме дружеских, не было. И теперь понимаю почему.

Такой поворот разговора заинтриговал гречанку. Она легла рядом и почти в упор следила за глазами графа.

— Люба — девушка, замечательная своей непосредственностью. На этом ее достоинства и заканчиваются. Многие, возможно, готовы пользоваться этим качеством. Меня же оно смущало. Как можно обижать несмышленую девчонку, откликающуюся на любое проявление ласки и заботы! Судьба столкнула вас. Но в моем сознании, когда я думал о Любе, возникала ты. С таким же по-детски полураскрытым наивным ртом, замечательно любопытным носом, зажигательным смехом. Но в твоих глазах я обнаружил целый мир переживаний. Ты — волевая и беззащитная, независимая и покорная. Ты…

— Хватит! — перебила его Антигони. — Ты мне тоже нравишься. Я не люблю русских. Вернее, советских. Мне в детстве пришлось много страдать в России. Но, граф, ты действительно из дамских романов или придумал себя сам?

— Я не граф, — вздохнул Павел.

— О…

— Да, представь себе, — вдруг посерьезнел Павел. — Я тоже, как и ты, сотрудник российских спецслужб. Графом меня когда-то сделали в КГБ. Сейчас с этим покончено. Но мой долг не просто отомстить Маркелову, а доказать криминальную сущность его деятельности. Ты — единственная, кому я признался в этом. Потому что влюблен, потому что, играя всю жизнь чужую роль, мечтаешь о человеке, для которого в твоей душе не будет ни загадок, ни тайн, ни лжи.

— Как здорово, что ты не граф! В твоих жилах течет нормальная кровь?

— Можешь проверить…

— И нет аристократических родственников с наследствами?

— Ни одного. Даже родителей.

— Ты — простой мужик?

— Да. Парень из шахтерского городка Прокопьевска.

— Павел… я тебя люблю! — Антигони продолжала смотреть на него в упор. — Только оставайся навсегда графом. Не для окружающих, для меня.

Он вместо ответа поцеловал ее в губы. Антигони рассмеялась счастливым смехом, привстала. Павел, не желая ее отпускать, поднялся на колени. В этот момент корабль резко задрал нос, и граф кубарем полетел с кровати.

Антигони вцепилась в матрас и удержалась от падения. Павел сильно ударился головой. Но ничто не могло его усмирить. Он встал и бросился на постель. Антигони смеялась, гладила его по ушибленной голове, а он с восторгом целовал ее желанное тело, стремясь поскорее его обнажить.

Шторм обрушился на корабль с новым неистовством. Качка усилилась. Но Павел абсолютно не ощущал приступов морской болезни. Наоборот, он почувствовал, что слился со стихией. Мощные порывы ветра рождали в нем страстную, сметающую все на своем пути сексуальную силу, противостоять которой было бессмысленно.

Антигони, чувствуя это, поступила так же, как мудрый капитан Папас, — легла в затяжной дрейф. Позволила Павлу царить над ее телом, заботясь лишь о том, чтобы уже вдвоем не слететь с постели на пол.

Для Павла существовало всего две реальности — буря в душе и шторм за окном. Он чувствовал себя первобытном мужчиной, понятия не имеющим, что такое секс, интим, любовные игры. Любовь и желание слились в единую страсть, утолить которую можно было, только подчинив себе полностью тело и чувства лежащей рядом женщины.

В эти минуты Павел не думал ни о себе, ни об Антигони. Он, потеряв голову, доверился силе шторма. Эмоции настолько захлестывали все остальное, что сам процесс овладения ее телом не отпечатывался в мозгу. Это было то редко возникающее ощущение, когда физическая близость казалась не венцом наслаждения, а лишь моментом преодоления телесной оболочки, слиянием двух душ в один всепоглощающий чувственный экстаз, уносящий в высшие сферы, за грань человеческого бытия.

— Я люблю тебя, Павел, — раздавалось вместо стонов.

Он слышал это не ушами, а распластавшейся над Антигони душой. Ликовал и вновь погружался в беззвучную стихию сплетающихся чувств.

Антигони сначала лишь поддавалась его напору, а потом, забыв обо всем на свете, рванулась навстречу его желанию и чувству.

Их обоих сбросило с низкой постели. Но от этого объятия не ослабли. Возможно, он и она не заметили, что оказались на полу. Шторм навязывал им свой ритм, а Павел и Антигони, не сговариваясь, гасили его в своих телах, все сильнее прижимаясь друг к другу, чтобы ощутить каждую клеточку желанного тела.

Безумие секса, охватившее их, выражалось не в лихорадочных движениях и рискованных позах, а в тесном слиянии тел, которое не смел разъединить даже не унимающийся шторм.

Когда оба обессилели, то заметили, что каюту больше не качает. Стоны ветра прекратились. В закрытое окно барабанил дождь. Шторм, изрядно потрепав корабль, унесся к побережью, оставив после себя на полу каюты двух счастливых людей — Павла и Антигони.

— Кажется, был шторм? — шепотом спросила Антигони. — Или это мы его устроили?

— Его послал нам Господь, видя, что мы созданы быть вместе.

— О, Павел, как я боюсь ошибиться, — тихо и проникновенно произнесла Антигони. — Я, если разобраться, всю жизнь наказываю себя горькими разочарованиями. Еще в Америке мне приходилось заниматься торговцами наркотиков. В сущности, это были гнусные типы. Я никогда их не жалела. Потом вдруг возник один художник, и мне показалось, что стоит окружить его любовью, и он станет самим собой. Без наркотиков, без необходимости все время искать деньги. Но случилось иначе. Он просто засветил меня. Тогда впервые в меня стреляли и стреляла я.

Потом долго кляла себя за веру, за сочувствие, за собственную глупость. Сторонилась людей, ожесточилась, постоянно готовилась к отражению любых сексуальных поползновений со стороны моих клиентов. И вдруг на горизонте появился Апостолос…

Антигони дотянулась до валявшейся на полу пачке сигарет. Павел нашел зажигалку. Она закурила и посмотрела на него с благодарностью за то, что он ее не перебивает.

— Я с радостью взялась за это задание. Он оказался интересным человеком. Много в нем было ребяческого. Широта, размах и монументальность разительно отличали его от всех моих знакомых и приятелей. Мне он казался великаном среди пигмеев. По отношению ко мне был бесконечно добр, но я не пользовалась этим. Конечно, я влюбилась. Даже когда начала понимать, что он часто и без стеснения преступает закон, убедила себя, что ему, в отличие от других, это позволено свыше. Мне предложили с ним расстаться, так как я перестала давать сведения. Я отказалась. На мне поставили крест…

Но, оказывается, все, что отходит от прописных истин, есть плод наших заблуждений. Когда человек жесток и несправедлив к одним и мягок и добр с другими, значит, он притворяется. Подчас даже не отдавая себе в этом отчета. Будто пелена слетела с моих глаз. Это была не любовь ко мне, а любовь к себе, своим причудам. И в этом Апостолос остался недоразвитым ребенком. Люди для него все те же игрушки. Одни он бережет, другие может выбросить. Но поломать способен любую. Такой куклой он и представлял себе меня. Пришел день, кукла стала мешать, ее бросили в ящик с ненужными вещами.

Антигони горько вздохнула. Павел обнял ее, прижал к себе и почувствовал на груди стекающие с ее щек горячие слезы.

Шторм весьма потрепал корабль и его пассажиров. В каюте Егора Шкуратова ситуация причудливо изменилась. Сам артист ни на секунду не покидал туалетную комнату, страдая жестокими приступами рвоты и теряя ориентацию в пространстве. Большую часть времени он оставался на четвереньках.

Татьяна в отличие от него держалась стойко. Она потягивала из бутылки виски и радовалась каждому отчаянному порыву ветра и мощнейшим ударам волн. Казалось, ее душа наконец попала в свою стихию. Чем неистовее штормило, тем в большее умиротворение погружалась артистка.

Ужасно мелкими, ничтожными и глупыми, по сравнению с никому не подчиняющимися силами природы, показались ей проблемы, возникающие между людьми. Какая разница, кто прав, кто виноват, кто преступник, кто жертва, если в одно мгновение они все вместе могут уйти на дно и навсегда исчезнуть под толщей воды? Мерзавца Маркелова рыбы сожрут с таким же удовольствием, как и ее саму. Кто же в таком случае даст людям право судить друг друга?

Маркелов после первого же крена судна вывалился из кресла и лежал на полу с задумчивым видом. Морская болезнь его не донимала. Его мучали другие, более страшные вопросы.

— Кто еще знает про радиоактивные отходы? — спросил он Татьяну в минуту временного затишья.

— Все наши… Леонтович.

Маркелов понял, что игра проиграна. Во всяком случае, для него. Начать отстрел всех, посвященных в тайну смертоносного груза, складированного в трюме, значило превратить круиз в бессмысленную бойню. Избавиться от груза втихаря уже не получится. Свалить всю ответственность на убитых Лавра и Яниса не удастся из-за свидетельств Антигони… Оставалось добровольно дожидаться ареста и громкого судебного процесса.

На это у Ильи Сергеевича сил не осталось. Мотать второй срок тогда, когда жизнь, казалось бы, состоялась в соответствии с собственными представлениями о ней? Когда он достиг уважения и прочности своего положения в деловых кругах, когда в мире почти не осталось недоступных для него удовольствий… снова надеть арестантскую робу? Нет. Это не для него. Маркелов всегда считался человеком действия. Он полагался не на людей, а на судьбу. «Никому не верь и ничего не бойся» — таков был его девиз. Шторм вернул Маркелову способность к действию. Вывел его из шока обреченности. Покорно плыть навстречу российским пограничникам — значит потерять все и, прежде всего, веру в себя…

Илья Сергеевич сделал собственный выбор.

— Таня, развяжи меня. Я никому не причиню зла. Я устал.

Татьяна посмотрела на него влажным пьяным взглядом без всякой ненависти, а, скорее, с сожалением.

— Нет. Ты перестреляешь нас, как куропаток. Иного выхода у тебя нет.

— Есть. Я дождусь конца шторма, спущу шлюпку и уйду на ней.

— Слишком романтично, котик, — не поверила Татьяна.

— Поверь. Больше мне деваться некуда. Не пограничников же ждать?

Татьяна сделала глоток виски, поморщилась и по-свойски спросила:

— Признайся мне одной — ты знал о радиоактивных отходах? Знал ведь? Ни один Лавр не рискнул бы сам затеять такое дело. Это для людей высокого полета, таких, как ты. Глупо отпираться.

Маркелов вздохнул и провел языком по пересохшим губам. Уговорить выпившую Татьяну стоило большого труда. Ее упрямству мог бы позавидовать даже осел Апостолоса, Апулей.

— Подумай сама, к чему мне тебе врать? С той минуты, как всем стало известно о содержимом трюмов, корабль превратился для меня в КПЗ. Остался небогатый выбор — вручить свою судьбу нашему самому гуманному суду или довериться слепой и потому справедливой морской стихии.

— В шторм? — воскликнула Татьяна.

— Подождем. Он скоро утихнет.

Татьяну заинтриговало решение покинуть корабль. В нем была та доля романтизма, которая делает привлекательным самый идиотский поступок.

— А меня возьмешь с собой? — запальчиво спросила она.

— Куда? — не понял Маркелов.

— Туда, куда собрался. Я же не поверю, что ты решил утонуть, — заявила Татьяна и расхохоталась.

— Таня, — вопреки ее смеху серьезно продолжил Маркелов. — Мне легче потерять жизнь, чем свободу. Развяжи и дай шанс. Быть может, Господь не оставит меня, не даст погибнуть от жажды и захлебнуться в море.

Татьяна протянула ему бутылку и позволила сделать несколько глотков. Прильнула к нему и прошептала:

— Маркелов, если ты действительно смоешься отсюда на шлюпке, я с ума сойду от любви к тебе. Фантастика! Один в море! Чистый Хемингуэй. «Старик и море»… — от этих ассоциаций она вдруг всхлипнула и, давя в себе рыдания, прошептала: — Ты обязательно выплывешь. Не может Маркелов взять и утонуть как простой смертный.

— Я тоже так думаю, — согласился Илья Сергеевич. — Развязывай.

Татьяна все еще колебалась, но в ее пьяном воспаленном мозгу уже возник образ одинокого героя, мужественно предпочитающего бурлящую морскую пучину жалкой участи уголовника.

Шторм еще накатывал на палубы, кренил корабль на бок, задирал его нос, но постепенно терял свою мощь и кураж. Татьяна медлила. Она знала, что Маркелову верить нельзя, но в данный момент очень хотелось поверить.

Дверь из туалетной комнаты открылась. Стоя на коленях, бледный, с черными синяками под глазами, выглянул Шкуратов. Он не мог подняться, но предупредил Татьяну:

— Не смей его развязывать…

Корабль качнуло, и Егор вынужден был снова бороться с приступами рвоты.

Маркелов сильно ударился о стену головой и застонал. Татьяна подползла к нему. Глаза Ильи Сергеевича, и без того глубоко посаженные, казались далекими и яркими, словно морские маяки.

— Помоги мне… не связывай свое имя с преступником… я уйду, я доберусь до Турции. Там попрошу убежища. Вернусь в свой офис на Кипре. Скандал утихнет, про меня забудут. Потихоньку откуплюсь, и кто знает, может, судьба еще подарит нам встречу?

Татьяна дрожащими руками принялась разматывать веревки. Сначала освободила Маркелову ноги, потом, с большим трудом, затекшие руки. Илья Сергеевич продолжал лежать.

Шкуратов совершил новую попытку появиться в каюте. На сей раз более удачную. Он сумел подняться на ноги, добрался до всклокоченной постели и сел на нее.

Маркелов перекатился поближе к столику с торшером, на котором лежал автомат. Егор не обратил на его перемещение никакого внимания. Зато Татьяна заявила, что освободила Маркелова, потому что он поклялся покинуть корабль.

— Сдурела! — крикнул Шкуратов.

Илья Сергеевич вскочил и схватил автомат. С двух сторон к нему бросились Татьяна и Шкуратов.

— Назад! — заорал Маркелов. — Пристрелю, как собак!

Совсем было присмиревший шторм напомнил о себе, резко накренив судно на бок. Шкуратов отлетел к стене. А Татьяна, ухватившись за дуло автомата, удержалась на ногах и принялась вырывать его из рук Маркелова. Тот снова закричал:

— Отойди! Дай выйти, иначе пристрелю!

Шкуратов мгновенно осознал угрозу и решил подобраться к бизнесмену сбоку, чтобы выхватить автомат. Тот заметил, но повернуться навстречу артисту ему мешала вцепившаяся в дуло Татьяна.

— Отойди! — заорал он. Его голос поглотил шум обрушившейся на корабль воды.

Татьяна, падая, увлекла за собой Маркелова, и в этот миг раздалась короткая очередь. Она, взмахнув руками, рухнула на пол. Маркелов по инерции сделал шаг вперед, споткнулся о ее ногу и упал, выронив автомат.

Первым после выстрелов пришел в себя Шкуратов. Он подскочил к валявшемуся автомату, схватил его и, не успев выпрямиться, получил удар ногой в голову от растянувшегося поперек Татьяны Ильи Сергеевича. Не обращая внимания на истекавшую кровью Татьяну, Маркелов вскочил и бросился из каюты.

Шкуратов, сжимая в руке автомат, поднялся и кинулся вслед за ним.

Он заметил, как, пробежав по коридору, Маркелов свернул налево. Через несколько секунд Егор почти настиг его на нижней палубе, но Илья Сергеевич увернулся, и артист, боясь потерять его из вида, нажал на гашетку.

Пули пошли веером, Маркелов упал на мокрый заклепанный пол. Тяжело дыша, Шкуратов подбежал к нему. Держа автомат наготове, закричал:

— Вставай, падла! Иди к шлюпке!

Маркелов молча повиновался.

Они, под обрушившимся с неба проливным дождем, в полном одиночестве добрались до кормы. Там, грозя сорваться со стропил, болталась одна из шлюпок.

Шкуратов указал на лебедку аварийного ручного спуска:

— Быстро опускай!

— Егор! — взмолился Маркелов. — Это же верная смерть!

— А Татьяна, которую ты пристрелил? Пошел в шлюпку. У меня рука не дрогнет!

Илья Сергеевич дрожащими руками схватился за лебедку. Шкуратов подошел с другой стороны и, понятия не имея, как спускать шлюпку на воду, нажал на красную кнопку. Стропила перегнулись за борт, и шлюпка начала медленно опускаться.

— Прыгай! — заорал артист и, видя нерешительность Маркелова, дал короткую очередь в его сторону.

Илья Сергеевич одним махом перелетел в шлюпку. И через секунду скрылся в черной тени борта. Шкуратов не стал дожидаться, пока он отцепит железные троса, и побежал в каюту, где лежала истекавшая кровью Татьяна.

Возле нее он застал опустившегося на колени графа. Рядом суетилась гречанка-медсестра и мрачно из кресла взирал на происходящее Леонтович.

— Жива? — задыхаясь от бега, спросил Шкуратов.

Павел кивнул головой.

— Правую грудь прострелил, — уточнил шоумен. — Крови много.

В дверях появился Апостолос в сопровождении судового доктора.

— Кто стрелял? — рыкнул адмирал.

— Маркелов, — не оборачиваясь, сообщил Павел.

Апостолос развернулся и скрылся за дверью. Доктор, наоборот, поспешил к раненой.

Татьяну приподняли, перенесли на привезенную каталку, и два матроса спешно доставили ее в госпитальный отсек. Доктор приказал никого не впускать и занялся обработкой раны.

Павел, Леонтович и Шкуратов, несмотря на хлещущие струи дождя, пошли на корму к стропилам, с которых Егор приказал спустить шлюпку.

Они долго смотрели вниз, но ничего, кроме болтающихся железных тросов, не обнаружили. Скорее всего, шлюпка, коснувшись воды, сама оторвалась от них и осталась далеко за кормой.

— Это верная смерть… — констатировал Леонтович.

— Так ему, подонку, и надо, — плюнул за борт Шкуратов.

— Жалко, что напоследок не всадил ему пулю в лоб, — пожалел граф.

Они стояли молча, не замечая проливного дождя. Говорить, собственно, было не о чем. Каждый чувствовал себя ответственным за случившееся, но никто из них не испытывал особой радости от сознания, что Маркелов навсегда канул в бездну.

Так же молча разошлись по своим каютам. Шторм окончательно потерял напор и оставил в покое измученный корабль.

Глава двадцать шестая

Апостолос остаток ночи провел в кают-компании. Он несколько раз заставлял старшего охранника повторять рассказ о медсестре, сумевшей их разоружить и запереть в госпитальной каюте. Выбраться оттуда им помог шторм, накренивший судно, благодаря чему железный шкаф и подпиравший его стол сдвинулись и освободили дверь каюты.

При их разговоре присутствовал улыбающийся Лефтерис. Он посоветовал вызвать Ницу. Медсестру подняли с постели и сонную притащили в кают-компанию.

— Не она, — лаконично определил старший охранник.

Ница долго не хотела признаваться, где и с кем провела время, чем окончательно вывела из себя Апостолоса. Он вскочил из-за стола и, яростно топчась на месте, предупредил:

— Или говоришь правду, или отправишься в полицию как пособница преступлений, творящихся на корабле!

Нице пришлось сознаться, в результате чего в кают-компанию немедленно был доставлен возмущенный бесцеремонностью охранников Леонтович.

Апостолос резко сменил гнев на милость и почти ласково принялся расспрашивать шоумена о его отношениях с медсестрой.

— Я не собираюсь отчитываться перед вами и рассказывать о своих дружеских контактах. Единственное, могу подтвердить, если уж так необходимо ее алиби, что прошедший вечер Ница действительно провела в моей каюте.

— Прекрасно, — согласился Апостолос. — А кто еще был с вами?

— Никого…

— И никто не заходил? — вмешался Лефтерис.

— Не помню, — резко отсек шоумен.

Апостолос вопросительно посмотрел на Ницу. Девушка не выдержала его пристального взгляда.

— Возможно, кто-то заходил, но я в это время находилась в туалетной комнате.

— У вас из вещей ничего не пропало? — снова встрял Лефтерис.

На этот раз Леонтович, с пятое на десятое понимавший по-гречески, подошел к нему и спросил по-английски:

— Что вы имеете в виду? Выясняете, не вор ли я?

— Хуже, — ответил бывший пират. — Вы соучастник…

Апостолос, желая прекратить их диалог, встал между ними и задал вопрос шоумену:

— Каким образом господин Маркелов оказался в каюте господина Шкуратова?

— Понятия не имею, — пожал плечами Леонтович.

— В таком случае, остается предположить, что на корабле находится еще одна подставная медсестра, сумевшая по чьему-то поручению освободить господина Маркелова, — принялся рассуждать Апостолос.

— Понятия не имею, — изобразил полное безразличие шоумен.

— Мы найдем ее… По приметам, эта девушка должна быть похожа на Ницу, во всяком случае фигурой.

Лефтерис подкатился к Апостолосу и не таясь сказал по-гречески:

— Адмирал, мне все ясно. Этот русский специально заманил Ницу, раздел, а ее вещи передал своим сообщникам. Пока они валялись в постели, Нице было не до пилотки и белого халата, а когда Маркелова освободили, вещи подбросили назад!

— Это еще доказать надо… — задумчиво произнес Апостолос и снова обратился к шоумену: — Господин Леонтович, скажите честно, кто вас попросил — граф Нессельроде или артист Егор — передать им вещи Ницы?

Леонтович взорвался.

— Ради таких идиотских вопросов ваши дебилы будят меня среди ночи?

Апостолос не ответил, подошел к Нице, обнял ее за плечи и совсем по-отечески обратился к ней:

— Извини меня, старого, но истина важнее гордости. Отправляйся спать. К тебе претензий нет. Кстати, как там подстреленная артистка?

— Спит. Господин доктор сам дежурит возле нее. Потеряла много крови, сквозное ранение правой груди. Сейчас ее состояние не вызывает опасений.

Апостолос молча подтолкнул ее к выходу. Ница, не прощаясь, поспешила удалиться. Адмирал прошелся по каюте и остановился возле шоумена.

— Напрасно вы, господин Леонтович, ввязались в эту историю. Она пахнет криминалом. Кому-то захотелось свести личные счеты с господином Маркеловым, и вы неразумно согласились помочь. Скажите кому — и мы забудем об этом разговоре.

— Я надеюсь, мы и так о нем забудем, — уверенно ответил Леонтович. — Ваши домыслы мне неинтересны. Вечер и, возможно, часть ночи я провел в постели с Ницей. Но судить меня за это имеет право только моя собственная жена.

Апостолос спокойно возразил ему:

— Если будет доказано, что господина Маркелова убили и тело бросили в спущенную на воду шлюпку, обещаю вам служебное расследование с выявлением всех сообщников, причастных к этому убийству.

— Меня судьба Маркелова не интересует, — ответил шоумен и беспрепятственно покинул кают-компанию.

— Он знает все, — заключил Апостолос.

— Мы тоже, — еще больше растянул губы в улыбке Лефтерис.

Апостолос скептически посмотрел на него.

— Эх, адмирал! Тебя подводит доброе отношение к окружающим людям. Оглянись, враги уже почти все капканы расставили. Один твой до сих пор пуст.

— Не тяни.

— Так ведь все просто сходится. Позови-ка господина Кабанюка. Он человек простой, наверняка вспомнит что-нибудь интересное.

Охранник встал, чтобы идти за Кабанюком, но Апостолос жестом остановил его и набрал номер телефона главы администрации. В трубке послышался кашель и мат.

— Какого… в такую рань! — гремел голос Кабанюка.

Апостолос представился и извинился по-английски. Кабанюк не понял. Тогда адмиралу пришлось напрячь память и объяснить:

— Кабанюк, Апостолос — кают-компания, дринк водка, коньяк, бир…

— Это другое дело, — бодро ответил Кабанюк и добавил, как ему показалось, по-английски:

— Айн момент! Я сейчас! Дринк — о’кей! — и бросил трубку.

Апостолос повернулся к Лефтерису.

— На каком языке мы с ним будем разговаривать?

— Папас немного говорит по-русски. Этого будет достаточно.

— Ты что-то затеваешь, старый корсар, — подозрительно взглянул на него Апостолос и по селекторной связи вызвал капитана.

Кабанюк и Димитрис Папас появились в кают-компании почти одновременно. Капитан чрезвычайно удивился, увидев на столе бутылки со спиртным и обильный рыбный завтрак. Кабанюк, наоборот, счел такое гостеприимство абсолютно своевременным. Глаза его так и буравили запотевшие банки с пивом и литровую бутылку «Абсолюта».

— Прошу позавтракать по-русски, — приветственным жестом Апостолос указал на накрытый стол.

Господин Кабанюк понял сразу, а капитан Папас совершенно не понял, чего от него хочет владелец судна. Пришлось объяснять.

— Мне нужно получить от господина Кабанюка несколько ответов на важные для меня вопросы. Ты переведешь.

— Я по-русски знаю всего несколько слов, — обалдел Папас.

— Достаточно, — успокоил его Апостолос, улыбнулся Кабанюку и непринужденно принялся ухаживать за ним.

На глазах изумленных греков господин Кабанюк рванул подряд три рюмки водки и запил пивом, потом смачно взялся за пожирание анчоусов.

— Спроси его, для чего Леонтович собирал недавно всех участниц конкурса и что за скандал там возник, — попросил Лефтерис капитана Папаса.

Тот нахмурил лоб и задумался, вспоминая слова.

— Товарищ Кабанюк. Этот человек, — он ткнул пальцем в Лефтериса, — тебя имеет спросить. Супермодели в конференцхолл зачем приходили? Шоумен Леонтович… — не найдя слов, Папас сжал кулаки и изобразил гнев шоумена.

Кабанюк, похмелившись, ощутил прилив жизненных сил и очень обрадовался, что есть с кем поговорить. Особенно с самим капитаном. Поэтому, разобравшись в вопросе Папаса, принялся объяснять, непроизвольно коверкая русские слова, будто сам был иностранцем.

Димитрис долго, внимательно слушал. Он намного лучше понимал русскую речь, нежели говорил по-русски сам. Апостолос и Лефтерис следили за его реакцией. Кабанюк повторял и втолковывал с удвоенной энергией, в перерывах закусывая водку маринованным осьминогом. Наконец Папас кое-как понял, о чем была речь в конференц-зале, и объяснил Апостолосу.

— Там у них возникли подозрения, что пропала девушка, которую вы знаете. Она — любовница графа Нессельроде. Председатель жюри, Татьяна, почему-то посчитала, что в каюте графа прячется другая девушка. Комиссия пошла проверять. С ними отправился покойный Янис. Посмотрели на девушку и убедились, что она и есть та самая Люба. Но очень больная.

— А как давно ее видел сам Кабанюк? — взволнованно спросил капитана Апостолос и налил главе администрации полную рюмку.

Выяснилось, что Кабанюк после отплытия из Греции с девушкой не встречался.

— Делай выводы, адмирал, — усмехаясь, посоветовал Лефтерис.

Апостолос поблагодарил Папаса и отпустил его. Не обращая внимания на пребывающего в счастливом расположении духа Кабанюка, он заметался по кают-компании и принялся рассуждать вслух.

— Неужели Янис что-то заподозрил? К чему эти его фразы об Антигони? Я тогда почувствовал, что он скрывает от меня информацию в надежде перепроверить. Но не успел. Его убили. Уж не подстроено ли это убийство? Кем? Татьяной? Нет… Маркеловым? Глупо…

— А может быть, графом? — вскользь предположил Лефтерис, зорко наблюдая за реакцией Апостолоса.

— Он-то здесь с какого бока?

Адмирал не любил, когда на людей, к которым он прикипел душой, бросали тень подозрений. Павел Нессельроде, с его ясным спокойным взглядом, мог быть кем угодно, но только не подлецом.

Лефтерис придерживался другого мнения. Он связал все ниточки в один клубок, внимательно изучил повадки графа. Выяснил о нем все возможные сведения у Яниса и заподозрил, что под личиной светского прожигателя жизни скрывается расчетливый, озабоченный служением каким-то своим идеалам человек.

— У графа есть претензии к Маркелову, но не более, — успокоил себя Апостолос. — Прежде чем подозревать друзей, я лучше заставлю перевернуть весь корабль и найти ту самую медсестру. Вот тогда-то мы и получим одну разгадку на все загадки.

— Не трудись, — посоветовал ему Лефтерис. — Я готов поспорить, что в каюте графа скрывается Антигони. Она появилась на корабле, чтобы отомстить.

— Ты паралитический дурак! — вскипел Апостолос. — Почему же, в таком случае, гибнут все, кроме меня?! Ни к Лавру, ни к Янису, ни к Маркелову она никакого отношения не имеет. А уж тем более к расстрелянным охранникам! Я еще мог бы представить ее с ножом в моей собственной спальне, но уж никак не в каюте графа. Фантазии слабоумного!

Лефтерис не обиделся. Он привык к первой реакции Апостолоса на неприятные для него сообщения. А вот Кабанюк настороженно поглядывал то на одного, то на другого. Ему было наплевать на греческие заботы. Но собутыльника для разговоров явно не хватало. Он широко улыбался и жестами приглашал разгорячившихся греков присоединиться к нему. Но они увлеченно что-то доказывали друг другу.

— Соображай своей головой, — на ходу выпалил Апостолос, — если Антигони по невероятному стечению обстоятельств действительно оказалась бы в каюте графа Нессельроде, мне бы осталось только застрелиться. Она — моя последняя любовь! По возвращении в Афины я разыщу ее и опущусь на колени. Потом подхвачу на руки и больше уже не выпущу. Мы проживем вместе много счастливых лет. Это мое последнее желание в жизни…

Он остановился возле Лефтериса. Тот продолжал улыбаться.

— Нужно думать о другом. Я потерял помощников, партнеров и понятия не имею, что делать с грузом, болтающимся в трюме.

— Сбрасывать в воду. Потерю списать на шторм, — покосившись на чавкающего Кабанюка, предложил Лефтерис.

— Это же миллионы, — тихо и печально напомнил Апостолос. — Мне отступать некуда…

Он взялся за спинку кресла-каталки и, ничего не сказав Кабанюку, увез Лефтериса в свою маленькую комнатку при кают-компании. Там сел напротив корсара, подмигнул ему и заговорщицки прошептал:

— Мне не страшен этот груз. Сбрасывать я его не собираюсь. Наша задача войти в территориальные воды России. Оттуда груз уже никто не выпустит. Ко мне со стороны итальянцев претензий быть не может. Какая разница, кто захоронит эти отходы — Маркелов или российское правительство? А против меня возбудить дело не удастся. Янис, с греческой стороны, сговорился с Маркеловым и Лавром о провозе радиоактивных отходов без моего ведома. Я обнаружу радиацию, подходя к порту Одесса. Там вообще территория Украины. Мне же еще и спасибо скажут. Так-то, господин корсар.

— Слишком гладко получается, — покачал головой Лефтерис.

— Не гладко, а логично, — возразил Апостолос. — Тебе известно мое умение заставить любую ситуацию работать на себя.

— Известно. Однако для этого необходимо найти человека, стоящего за всеми убийствами. Проверь графа.

Апостолос раздраженно покусал нижнюю губу и, найдя решение, встал:

— Пойду поговорю с мадемуазель Татьяной. Нужно привлечь ее на свою сторону. Она знает много, если не все.

— Позови сюда графа, — настаивал Лефтерис.

Апостолос вывез его в кают-компанию, там, мирно расположившись на диване, посапывал задремавший Кабанюк. Будить его не стали. Апостолос махнул рукой и вышел.

Он вдохнул свежий воздух, полюбовался игрой серо-розовых рассветных теней и спустился в госпитальный отсек. Вход в каюту преградил охранник, но, узнав его, тут же вытянулся во фрунт. Апостолос кивнул в знак одобрения. Доктор недавно ушел, убедившись, что жизни Татьяны ничто не угрожает. Она лежала на спине с закрытыми глазами. Ее воспаленное лицо сохраняло следы перенесенных страданий.

Апостолос не решился будить и сел рядом.

— Граф? — прошептала, не открывая глаз, артистка.

— Нет, мадемуазель, — по-французски ответил Апостолос.

— А… адмирал… — Татьяна с досадой узнала его голос. — Что вас привело сюда? Любопытство или сострадание?

— Скорее, некая схожесть нашего положения… — неуверенно начал Апостолос. — За моей спиной все время происходят какие-то непонятные происшествия. После убийства Яниса и исчезновения Маркелова я боюсь за свою собственную жизнь. Объясните, что происходит. Почему Илья стрелял в вас?

— Это вы-то ничего не знаете? — простонала Татьяна. — Спросите у графа Нессельроде, он вам расскажет, кто вы такой.

Апостолос поднялся и наклонился к Татьяне.

— Клянусь, я самый непосвященный человек на корабле. Что происходит? При чем здесь граф Нессельроде, который все дни проводит вместе со мной за карточным столом?

Татьяна открыла глаза. Посмотрела с недоверием на близко склоненное к ней лицо адмирала. Его голубые, почти прозрачные зрачки выражали удивление и уверенность в ее добром к нему отношении.

— Как же так? Везете в трюме радиоактивные отходы и ничего об этом не знаете?

— Клянусь! Это какое-то недоразумение. В трюмах нет никаких отходов. Янис загрузил туда контейнеры с оборудованием для зверофермы!

— Вас обманули… — прошептала Татьяна. И через некоторое время добавила: — Во всем виноват Маркелов.

Апостолос почувствовал, что ему не хватает воздуха. Известие о содержимом контейнеров вывело его из равновесия, но он сумел не подать вида.

— Скажите правду, Маркелов убит? — повторила артистка.

— Да, да… Его расстрелял из автомата ваш друг, господин Шкуратов. Он тоже знает о грузе?

— Знают все. Мне жаль вас, адмирал. У вас будут большие неприятности…

— А мне жаль вас, — заявил, оправившись от стресса, Апостолос. — Кто-то постоянно использует вас в качестве приманки. Разве нельзя было прийти ко мне и все рассказать? Я бы немедленно вызвал пограничные катера, вертолеты. Сообщил бы в правительства наших стран. Если в контейнерах действительно отходы, значит, кто-то пытается ими завладеть и втягивает в это грязное дело вас.

Татьяна закрыла глаза. Она совершенно запуталась в людях, окружавших ее. Каждому что-то было нужно. А она из-за них чуть не погибла.

— Не знаю! — вдруг приподнялась она на руках и закричала сильным грудным голосом: — Оставьте меня в покое. Граф утверждает, что за вами следит Интерпол!

Апостолос положил широкую ладонь ей на лоб и небольшим усилием вернул голову снова на подушку. Татьяна смирилась и подавила в себе истерику. Она почти по-детски пожаловалась:

— Защитите меня от них. Мы с вами оба несчастны… граф Нессельроде, мой бывший любовник, спит с вашей бывшей любовницей… Антигони… кроме вас, меня никто не поймет.

Это признание произвело на Апостолоса едва ли не большее впечатление, нежели сообщение о тайне контейнеров. Он отшатнулся от артистки и, топчась на месте, кусал нижнюю губу.

Неужели Антигони на корабле? В каюте графа? Так подло с ним не расплачивались даже самые непримиримые враги! Он, окончательно решивший связать свою жизнь с любимой женщиной, оказывается, предан ею. Его, великого адмирала мощнейшей империи, она променяла на карточного игрока.

Апостолосу показалось, что корабль накренился, и он инстинктивно схватился за спинку кровати, на которой лежала Татьяна. Та вздрогнула и приоткрыла глаза. Прошептала по-французски:

— Адмирал, вы еще здесь? Там граф имеет вашу любовницу. Очень скоро они отправят вас в тюрьму и станут героями.

Ни боль, ни рана, ни потеря крови не притупили в Татьяне страсти к интригам. Она не ревновала графа к Антигони. Просто как актриса не могла перенести того, что во всей этой истории Павел, а не она становился центральной фигурой.

Удар Татьяна рассчитала точно. Апостолос сорвался с места и, подобно носорогу, помчался наверх.

Он вломился в кают-компанию и едва не сбил с ног Петра Кабанюка, танцевавшего под веселую греческую мелодию. Тот замер с поднятыми над головой руками. Не обратив на него внимания, адмирал схватил телефонную трубку, набрал номер.

— Граф? Это Апостолос. Извини, что слишком рано. Но твой соотечественник просит тебя срочно зайти в кают-компанию.

— Какой? — прозвучал напряженный голос Павла.

Вместо ответа Апостолос передал трубку Кабанюку.

Пьяным голосом глава администрации поинтересовался:

— Хто це?

— Нессельроде.

— Ой, граф, приходь. Тут такое… — прокричал в трубку Кабанюк и указал рукой на стол, полный яств.

Павел, естественно, жеста не видел, поэтому решил, что Кабанюк невольно встрял в дела, его не касающиеся. Поэтому бросил трубку и быстро натянул джинсы. Антигони проснулась, смотрела на него ласковым, любящим взглядом. Ничего не объясняя, граф поцеловал ее в губы и успокоил.

— Я быстро вернусь. Поспи немного, — он взглянул на себя в зеркало и вдруг почувствовал боль в колене. Результат падения во время шторма. Нашел в шкафу палку и не удержался, чтобы не продемонстрировать Антигони. — Смотри.

Отщелкнув рычажок, он легко вытащил из палки тонкий обоюдоострый клинок.

— Замечательная вещь, — одобрила Антигони. — Эта палка придает тебе еще большую аристократичность. Не выпускай ее из рук. Не забудь, раненый зверь готов броситься в любую минуту…

Когда Павел, прихрамывая и опираясь на палку, зашел в кают-компанию, Лефтериса уже не было. За накрытым столом пировали Апостолос и Кабанюк. Павел несказанно удивился, увидев, что грек пьет с утра водку. Адмирал выбрался из-за стола, схватил его за плечо и насильно усадил.

— Что с ногой?

— Вывихнул колено во время шторма…

— Выпей с нами, все пройдет!

— Для этого вы меня разбудили?! — возмутился Павел.

— Граф, ты мой друг. Без тебя у нас с господином Кабанюком разговор не получается, — гремел Апостолос.

Павел почувствовал некую искусственность ситуации. К тому же, его неприятно резанул жесткий, холодный взгляд Апостолоса, выдававший наигранность его полупьяной развязанности. Однако Павел списал это странное состояние на неумение грека пить с утра.

Чтобы прекратить дальнейшие упрашивания, граф подсел к столу и поднял рюмку, полную водки.

— За удачу! — сказал он и выпил.

Апостолос сделал маленький глоток. А Кабанюк, искренне обрадовавшись приходу графа, налил сразу по второй.

— Граф, а за что вы убили Илью? — пьяно поинтересовался Апостолос.

— Меня при этом не было. Лучше расспросить господина Шкуратова. Мне он сказал, что Илья Сергеевич устроил стрельбу в каюте. Мы же все видели раненую Татьяну.

— А почему Маркелов оказался в каюте господина артиста? — не унимался Апостолос. Он хотел притупить внимание графа и выиграть время.

— Мне самому непонятно, но, скорее всего, Илья Сергеевич следил за Татьяной, особенно после случая с Янисом…

— А! — воскликнул Апостолос, — так вот в чем дело! Она пришла к другу-артисту по амурным делам. А Маркелов, терзаемый ревностью, открыл стрельбу!

Павел почувствовал, что адмирал подбрасывает ему наиболее удобную версию, и, чтобы не спугнуть противника, в знак согласия кивнул головой:

— Говоря по-русски — «закусил удила». Две кровавые драмы подряд, продиктованные чувством ревности, делают Маркелова похожим на шекспировских героев.

— Вы, русские, чуть что не по-вашему, сразу готовы вцепиться в горло, — заметил Апостолос. — Это, наверное, от того, что все много пьют, перестают управлять своими эмоциями. Посмотри на меня. Всегда спокоен, не суетлив, врагов уважаю и никогда ни на кого не поднимаю руку. А потому что мы, греки, мудрее вас на несколько тысячелетий…

Раздался звонок телефона. Апостолос снял трубку. Молча выслушал и ответил согласием. Поскольку разговор шел по-гречески, Павел не прислушивался. Он решил выяснить у Кабанюка, каким утренним ветром его сюда задуло. Но глава администрации уже пускал толстыми губами пузыри. Лицо его приобрело бурый оттенок. Даже загар не мог скрыть прилив крови к голове.

— Пора отдыхать, Кабанюк. Сам знаешь — неправильный похмел ведет к запою, — вспомнил Павел известный ему еще с прокопьевского детства афоризм. Глава администрации посмотрел на него налитыми кровью глазами и спросил:

— Ты мне друг?

— Друг, друг…

— Тогда не верь этим грекам… что-то они затевают, — и погрозил в сторону Апостолоса пальцем.

Адмирал положил трубку. Он уже не старался скрывать охватившее его нервное возбуждение.

— Граф, я тебя прошу, давай поднимемся в мою каюту. Там для тебя приготовлен сюрприз. Понимаю, что у тебя болит нога, но потихоньку доковыляешь. А уж назад побежишь вприпрыжку!

Павел насторожился. Ничего хорошего от адмирала ожидать не приходилось.

— Мне надо Кабанюка дотащить до каюты, — решил он уклониться от приглашения.

Апостолос встал и зашагал по кают-компании.

— Его без тебя доведут. Разве я могу допустить, чтобы ты сам, хромая, тащил эту тушу. Мы ненадолго, покажу — и вернемся назад. Грех тебя не позабавить. Мы, греки, тоже умеем удивлять не хуже русских.

Павел с трудом встал и, не на шутку хромая, отправился за Апостолосом. Кабанюк хотел что-то сказать им вслед, но лишь издал губами нечленораздельный звук.

В просторной каюте Апостолоса в углу сидел в своем кресле-каталке улыбающийся Лефтерис. Он почти по грудь был накрыт клетчатым шотландским пледом. На небольшом столике лежало несколько колод карт, чистая бумага, ручки и пистолет.

Апостолос заметно нервничал. Он подошел к Лефтерису, наклонился к нему и о чем-то спросил. Затем резко выпрямился и обратился к Павлу:

— Граф, сюрприз ждет тебя в моей спальне, прошу посмотреть!

— Мне как-то неловко, — заволновался Павел.

— Иди, — почти приказал Апостолос. — Не обижайте старика.

Делать было нечего, тем более в воздухе витало чрезвычайное напряжение. Павел дошел до двери спальни и открыл ее. То, что он увидел, подействовало, словно ушат ледяной воды. В постели лежала Антигони. Она смотрела на него умоляющим взглядом и молчала.

Павел отшатнулся. Апостолос уже успел переместиться к столу. Как ни в чем не бывало он сидел и тасовал карты.

— Ну, граф, сумел поразить?

— Признаться, да, — выдавил из себя Павел. Он судорожно соображал, что можно предпринять в данной ситуации, и ни на секунду не забывал о лежавшем на столе пистолете. Разговор предстоял серьезный и, возможно, короткий. Все решало хладнокровие, с которым он обязан перенести провал их операции.

Павел прикрыл дверь, медленно обошел Апостолоса и сел за стол напротив него.

— Отлично, как раз это я и хотел тебе предложить, — Апостолос разорвал колоду и бросил ее на стол.

Павел молчал. Понимал, что обязан спасти Антигони. Но как? У него даже не возникло подозрения, что она сама, по собственной воле, вернулась к бывшему любовнику.

— Итак, граф. Это наша последняя игра, и вам придется принять мои условия.

— Если они не противоречат моим убеждениям, — предупредил Павел.

— После того что ты совершил, плевал я на твои убеждения, — рявкнул Апостолос и тут же взял себя в руки. — Предложение такое. Если выигрываешь, получаешь катер и отправляешься на все четыре стороны. А ежели проигрываешь, придется обойтись без катера. Прыгаешь с борта корабля, а дальше уж как Бог рассудит. Идет?

Павел спокойно посмотрел на Апостолоса. Закурил и выдвинул свои условия.

— Мы должны играть на равных. За вами сила ваших боевиков, за мной знание того, что находится в трюме. Поэтому мой выигрыш — и вы полностью сдаете мне власть на корабле. Разоружаете охрану, удаляетесь под домашний арест, вплоть до появления на корабле сотрудников Интерпола. А уж коль выиграете, то согласен прыгнуть с борта вниз головой.

Сказав это, Павел облокотился подбородком на набалдашник палки и без всякой злости и ненависти посмотрел на адмирала. Тот не знал, на что решиться. Но не мог себе позволить не принять вызов, показать тем самым свою слабость и нерешительность. Поэтому, не обращая внимания на красноречивые взгляды, бросаемые Лефтерисом, хлопнул ладонью по столу.

— Договорились. Никто не вправе изменить нашу договоренность.

Сдавать первому выпало Апостолосу. Оба согласились играть без болванов и открытых карт. Апостолос быстро разметал на четыре кучки по тринадцать карт. Каждый углубился в изучение расклада, решая, играть ли на своих или покупать другие. Павел сразу обменял свои карты на лежавшие справа.

— Что у тебя было с Антигони? — как бы между прочим поинтересовался Апостолос.

— Спроси у нее…

— Ты знал, что она моя последняя и единственная любовь? — продолжил он, скидывая туза.

— Тогда почему она не с тобой, а со мной?

— Потому что ты мерзавец…

— Нет, потому что ты — преступник. Международный бандит, такой же, как Воркута, Маркелов, Лавр, Янис. Никто из вас не достоин настоящей любви.

Они продолжали играть и на некоторое время замолчали, так как было не до выяснения отношений. Павел впервые за многие годы не чувствовал игру. Карта ему просто не шла. Казалось, кто-то преднамеренно выбивает из его раскладов одинаковые масти и, несмотря ни на какие сносы, приводит к возникновению ренонсов. Отдав последние три взятки, он с тоской смотрел, как Апостолос записывает ему штраф.

— Антигони любит меня и только меня. Я создам ей роскошную жизнь и, возможно, назову своей женой. А тебе ничего не светит, ты ее соблазнил, опорочил меня, представил каким-то контрабандистом. Это все ложь! Ни о каких радиоактивных отходах я и понятия не имею. Допустим, они там в трюме действительно имеются. Но это — результат сделки Яниса, Лавра и господина Маркелова. Они воспользовались моим честным именем, обманули меня. Я еще имею право требовать компенсацию. Жалко, что они все умерли. И поубивали их, кстати, по твоим наводкам. Так что, дорогой граф, получай-ка ты «большой шлем» и прыгай с корабля головой вниз, как и обещал.

Павел взглянул на карты. Он проиграл. Его противник назначил «большой шлем», будучи абсолютно уверен, что все тузы сидят у графа. Осталось сбросить карты на стол.

Победная улыбка Апостолоса и лежавший возле него пистолет не оставляли Павлу никаких шансов. Но в этот момент из спальни выскочила Антигони в короткой ночной рубашке, рванулась к столу и, схватив пистолет, приставила его к затылку Апостолоса.

— Ошибаешься, адмирал! Проиграл не он, а ты… и уже навсегда! Запомни. В наших отношениях был момент, когда я в тебя действительно влюбилась, но ты сам уничтожил мою любовь. Для таких, как ты, не существует настоящих чувств. Я могла бы навсегда уйти из Интерпола, если бы поверила, что ты не опасен для людей. Но оказалось наоборот. Я сама буду выступать свидетелем по поводу твоей личной причастности к контрабанде радиоактивными отходами, находящимися в трюме.

Апостолос не шелохнулся. Он потерял дар речи. Такого расклада никак не ожидал и не был к нему готов. Наконец положил руки на стол и тихо спросил:

— Ты, моя любовь, агент Интерпола? Ты проникла на корабль, чтобы отдать меня под суд? Скажи, что я ослышался!

— Нет, адмирал, это правда. Граф всего лишь помог мне. Хотя он сам выполняет задание российских спецслужб. Ты попал в двойной переплет. Но и это не все. Хочу признаться тебе в том, что полюбила Павла Нессельроде, или как там его зовут по-настоящему, и никогда в жизни не вспомню больше о тебе! — лицо Антигони покрылось красными пятнами. — Встань! — приказала она.

В ответ Апостолос отмахнулся от нее рукой, стараясь выбить пистолет. Прозвучал выстрел. Павел вскочил. Лефтерис громко рассмеялся. К нему присоединился раскатистый хохот Апостолоса.

— Он холостыми заряжен, — сообщил Лефтерис и вытащил из-под пледа обе руки с зажатыми в них пистолетами.

На звук выстрела в дверях каюты появились охранники. Апостолос жестом приказал им убраться и развернулся к Антигони.

— Что скажешь, моя маленькая предательница? Я верно поступил, зарядив холостыми? Поднять руку на человека, только что признавшегося в любви к тебе? О, моя дорогая, получить такого врага, как я, это значит окончательно прогневить небо. Вернись в спальню. Я подумаю, что с тобой делать дальше. Раз призналась в любви к графу, останешься пока моей наложницей. Убирайся с моих глаз. А мы пойдем полюбуемся последним прыжком графа с борта моего судна.

Антигони стояла в растерянности. Павел не мог оторвать от нее наполненных печалью глаз.

Апостолос повернулся к Лефтерису.

— Смотри, корсар, как навсегда расстаются влюбленные! Почти Голливуд.

В ответ Лефтерис поднял руки с пистолетами над головой и потряс ими, выражая поддержку своему хозяину.

Павел понял, что судьба дарит последний шанс. Опираясь на палку, он безвольно склонил голову и потерянным голосом попросил Антигони:

— Поцелуй меня на прощание…

— Пусть! Пусть целует! — продолжая потрясать руками над головой, закричал Лефтерис мерзким голосом болельщика.

Апостолос отошел в сторону и усмехнулся.

— Целуйтесь…

Антигони подбежала к графу. Потянулась к нему. Он одними губами произнес: «Держи палку». Она схватилась за нее двумя руками. Павел отщелкнул затворник и оттолкнул Антигони. В следующий момент махом снизу мощно бросил клинок в смеющегося Лефтериса. Тот не успел опустить руки. Его как бабочку пришпилило клинком к спинке кресла-каталки.

Апостолос обомлел. Граф бросился к нему, а Антигони, вскочив на ноги, побежала к вывалившему язык мертвому Лефтерису, чтобы подобрать упавшие пистолеты.

Одним ударом Павел сбил с ног неповоротливую тушу адмирала. Антигони направила на Апостолоса пистолеты.

— Уверена, эти заряжены настоящими! — крикнула она.

Апостолос лежал молча, с закрытыми глазами. В полной тишине раздался звонок телефона. Павел взял трубку. Звонил капитан Папас.

— У меня срочное сообщение для господина адмирала! — возбужденно доложил он.

— Господин Ликидис обдумывает очередной ход. У телефона граф Нессельроде. Я передам ему ваше сообщение.

— Пожалуйста. С нами связался капитан ливийского сухогруза и передал, что господин Маркелов подобран ими в море и поднят на борт судна. Самочувствие его хорошее. Жду указаний.

— Позже, — ответил Павел и положил трубку. — Адмирал, вы слышали? Ваш партнер по контрабанде жив и здоров. Он на борту ливийского сухогруза. Думаю, настроение у него получше, чем у вас. Полковник Каддафи наверняка предоставит господину Маркелову убежище. Придется вам, адмирал, отдуваться одному за всех.

Апостолос молча и тяжело поднялся, не обращая внимания на дула пистолетов, направленных на него.

— Да, на этот раз я проиграл. Предали друзья, партнеры, любимая женщина… все. Но суда над великим адмиралом Апостолосом Ликидисом не получится…

Он почти вплотную подошел к Антигони, взял из ее дрожащей руки пистолет и, повернувшись спиной, скрылся в спальне. Павел подбежал к гречанке. Она прильнула к нему всем телом. Они напряженно вслушивались в тишину, царившую за дверью спальни. Через минуту раздался выстрел. Павел отстранил Антигони и открыл дверь.

Апостолос лежал на спине. Мертвый и величественный. Он выстрелил себе прямо в сердце.

Павел не стал входить. Прикрыл дверь и вывел Антигони из каюты. Охранникам, окружившим их, спокойно сообщил, что господин Ликидис застрелился и теперь они должны выполнять команды капитана Папаса.

Папас выслушал рассказ Павла Нессельроде спокойно, без особых реакций. Только сразу же заявил, что никакого отношения к контрабанде не имеет. По приказу Антигони он застопорил машину в нейтральных водах и послал радиограммы в порты Пирей и Одесса. Кроме того, связался с Пией, уже ставшей вдовой Апостолоса. Она восприняла известие мужественно и сообщила, что ее представителем на корабле назначается господин Егор Шкуратов, будущий глава империи Апостолоса Ликидиса…

Content

Михаил Рогожин
Операция «Круиз»

Пролог

Часть первая Тайна графа Нессельроде

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Часть вторая Бархатные ночи Средиземного моря

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Часть третья Пир красоты на родине богов

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Часть четвертая Тихие убийства

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Часть пятая «Большой шлем» адмирала

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая