Шеридан Ле Фаню

Кармилла

Кармилла

Пролог

В записке, которая была приложена к нижеследующему повествованию, доктор Гесселиус дает подробный комментарий и ссылается на свой трактат, посвященный тому же предмету, что и данный манускрипт.

Трактат, свидетельствующий, как и все прочие труды доктора, о наблюдательности, проницательности и обширных познаниях автора, примечателен еще и тем, что таинственные явления анализируются в нем сжато и с недвусмысленной ясностью. Надобно заметить, что в собрании трудов этого поразительного по своей эрудированности человека данный трактат составит всего лишь один том из многих его научных изысканий.

Публикуя рассказ остроумной леди исключительно ради развлечения публики, я считаю неуместным чем-либо его предварять; таким образом, по зрелом размышлении я решил не помещать здесь ни резюме, ни выдержек из рассуждений многоученого доктора по поводу предмета, который (как он заявляет) «затрагивает, вероятно, сокровеннейшие тайны нашего двойственного существования и его промежуточных форм».

Внимательно и с интересом ознакомившись с манускриптом, я, привлеченный умом и аккуратностью, свойственными, по-видимому, давней корреспондентке доктора Гесселиуса, пожелал и сам вступить с нею в переписку. К своему немалому огорчению, я неожиданно узнал, однако, что ее уже нет в живых.

Впрочем, она едва ли смогла бы многое добавить к своему столь точному и обстоятельному (я полагаю) рассказу, который следует ниже.

Глава I

Детский испуг

Мы живем в Штирии, в Австрии. Богачами нас не назовешь, но обитаем мы в замке, или schloss’е. Скромного дохода в этих краях хватает на все с избытком. Восемь-девять сотен в год делают чудеса. При всей нашей бедности мы слывем здесь состоятельными людьми. Мой отец — англичанин, я ношу английскую фамилию, хотя в Англии никогда не была. Но, живя здесь, в этих уединенных и неприхотливых местах, где все так удивительно дешево, я в самом деле не вижу, каким дополнительным комфортом или даже роскошью мы могли бы обзавестись, будь у нас много больше денег.

Мой отец состоял на австрийской службе. Уйдя в отставку и располагая пенсией и наследством, он купил по дешевке это феодальное владение и немного земли при нем.

Невозможно себе представить окружение более живописное и уединение более полное. Замок стоит на небольшой возвышенности в лесу. Дорога, очень старая и узкая, проходит перед подъемным мостом (он ни разу на моей памяти не поднимался); наполненный водой ров обнесен частоколом и служит пристанищем множеству лебедей и белым флотилиям водяных лилий.

Над всем этим красуется schloss: многооконный фасад, башни, готическая капелла.

Перед воротами замка лес отступает, образуя очень живописную, неправильных очертаний поляну, а направо крутой готический мост переносит дорогу через речной поток, петляющий в густой тени леса.

Я уже говорила, что место это очень уединенное. Судите сами: если смотреть от двери холла в сторону дороги, то лес, среди которого стоит наш замок, простирается на пятнадцать миль вправо и на двенадцать влево. Ближайшая обитаемая деревня находится на расстоянии семи ваших английских миль. Ближайшим обитаемым замком издавна был schloss старого генерала Шпильсдорфа, почти в двадцати милях вправо.

Я сказала «ближайшая обитаемая деревня», потому что всего лишь в трех милях к западу, то есть в направлении замка генерала Шпильсдорфа, есть разрушенная деревня, в ней причудливая маленькая церковь; теперь она стоит без крыши. В боковом приделе — заброшенные могилы гордого рода Карнштайн, ныне угасшего; этот род владел некогда château[1], теперь тоже опустевшим, который возвышается в чаще леса над молчаливыми руинами городка.

Почему обезлюдели эти странные и меланхолические места? По сему поводу существует легенда, которую я поведаю вам в другой раз.

Теперь я должна вам рассказать, сколь немногочисленное общество собирается за обеденным столом в нашем замке (я не говорю здесь о слугах и жильцах примыкающих к замку строений). Слушайте и удивляйтесь! Это всего-навсего мой отец, добрейший человек на земле, но уже немолодой, и я сама. В то время, о котором я рассказываю, мне было всего лишь девятнадцать. С тех пор минуло восемь лет. Я и мой отец — вот и вся семья владельцев замка. Моя мать, дворянка из Штирии, умерла, когда я была совсем маленькой, но почти с самого младенчества меня опекала моя добрая гувернантка. Ее полное приветливое лицо было знакомо мне всегда, сколько себя помню. Это мадам Перродон, уроженка Берна. Ее забота и добродушие частично возместили мне потерю матери, о которой у меня даже не осталось воспоминаний, так рано я ее лишилась. Мадам была третьей персоной за нашим обеденным столом. Была и четвертая, мадемуазель де Лафонтен, дама, которую, думаю, можно назвать «воспитательницей манер». Она говорила на французском и немецком, мадам Перродон — на французском и ломаном английском; добавьте сюда наш с отцом английский, на котором мы говорили каждый день, отчасти чтобы не забыть этот язык, отчасти из патриотических побуждений. В результате получался вавилон, вызывавший насмешки посторонних. Не буду пытаться воспроизвести его в этом рассказе. Были еще две-три молодые дамы, примерно моего возраста, мои подруги, которые время от времени гостили у нас; а я иногда, в свою очередь, бывала в гостях у них.

Вот и все общество, которым мы довольствовались; но были еще, конечно, случайные визиты «соседей», которых отделяли от нас всего каких-то пять или шесть лиг. Тем не менее могу вас заверить, жизнь моя была довольно уединенной.

Мои благоразумные гувернантки контролировали меня лишь настолько, насколько это было возможно в случае с довольно избалованной девушкой, единственный родитель которой во всем предоставлял ей едва ли не полную свободу.

С детства не могу забыть один эпизод, который произвел на меня ужасное впечатление, не изгладившееся до сих пор. Это одно из моих самых ранних детских воспоминаний. Некоторые сочтут его столь незначительным, что не стоило бы и упоминать его здесь. Но скоро вы поймете, почему я о нем рассказываю. Детская комната, в которой жила я одна, находилась в верхнем этаже замка и представляла собой обширное помещение с высоким дубовым потолком. Мне было тогда шесть лет, не больше. Однажды ночью я проснулась, огляделась, не вставая с кровати, и обнаружила, что горничной в комнате нет. Не было и няни, и я решила, что осталась одна. Я не испугалась, потому что принадлежала к числу тех счастливых детей, которым, стараниями взрослых, никогда не приходилось слышать рассказов о привидениях, волшебных сказок и всего прочего, что заставляет нас прятать голову под одеяло, когда внезапно заскрипит дверь или задрожит пламя погасающей свечи и на стене запляшет тень от столбика кровати, вытягиваясь в сторону твоего лица. Я была лишь обижена и раздосадована, обнаружив, что мной, как я решила, пренебрегли, и начала хныкать, готовясь зареветь во весь голос, но тут, к своему удивлению, увидела у края кровати строгое, но очень красивое лицо, смотревшее на меня. Это была молодая женщина, которая стояла на коленях, положив руки на одеяло. Приятно пораженная, я перестала хныкать. Женщина приласкала меня, легла в мою постель и с улыбкой притянула меня к себе. Сладостное чувство покоя сразу же овладело мной, и я снова заснула. Проснулась я, внезапно ощутив, будто две иглы одновременно очень глубоко вонзились мне в грудь. Я громко закричала. Женщина отпрянула, не спуская с меня глаз, а затем соскользнула на пол и, как мне показалось, спряталась под кроватью.

Тут только я действительно испугалась и завопила во всю мочь. Няня, горничная, экономка вбежали в комнату, выслушали мой рассказ и принялись на все лады истолковывать услышанное, всячески стараясь тем временем меня успокоить. Но я, хотя и была еще ребенком, заметила на их лицах бледность и непривычную тревогу. Они заглядывали под кровать, под столы, осматривали комнату, рывком открывали шкафы, а экономка прошептала няне: «Потрогайте эту вмятину на постели — там кто-то лежал, чем угодно могу поклясться; это место еще теплое».

Помню, как обнимала и целовала меня горничная и как все три женщины осматривали мою грудь — то место, где чувствовалась боль от укола, — и объявили, что никаких следов не обнаружили.

Экономка и две другие служанки остались дежурить на всю ночь, и с тех пор, пока мне не исполнилось четырнадцать лет, в детской всегда находилась кто-нибудь из служанок.

Происшествие это надолго расстроило мои нервы. Послали за доктором; это был бледный пожилой человек. Хорошо помню его длинное мрачное лицо, слегка рябое, и каштановый парик. Долго еще он приходил к нам через день и давал мне лекарство, которое я, разумеется, терпеть не могла.

На следующее утро после этого видения я все еще была напугана до полусмерти и не соглашалась оставаться одна ни на минуту, даже при свете дня.

Помню, как пришел наверх мой отец, как он стоял у кровати, весело что-то говорил, задал много вопросов няне и громко смеялся над одним из ответов; как он похлопал меня по плечу, поцеловал, сказал, чтобы я не боялась, что все это был сон и ничего больше и вреда от него не будет.

Но я не успокоилась, ибо знала, что визит странной женщины был не сном, и я ужасно боялась.

Немного утешило меня уверение горничной, что это она приходила в спальню и легла в кровать рядом со мной и что спросонья я не узнала ее лица. Однако и это не вполне удовлетворило меня, хотя слова горничной подтвердила няня.

Помню, как в тот же день в комнату вошел почтенный старый человек в черной сутане в сопровождении няни и экономки, немного поговорил с ними, потом со мной — очень ласково. Лицо у него было милое и доброе. Он сказал мне, что сейчас они будут молиться, соединил мои руки и попросил меня тихо повторять, пока они молятся: «Господи, внемли всем молящим за нас, во имя Господа нашего Иисуса». Думаю, слова были именно такие, потому что я часто повторяла их про себя, а няня и годы спустя велела мне включать эти слова в мои молитвы.

Я очень хорошо помню задумчивое, ласковое лицо этого седовласого человека в черной сутане, помню, как он стоял в этой скромно отделанной коричневой комнате с высоким потолком, среди неуклюжей мебели в стиле, бывшем в моде триста лет назад; как скудный свет рассеивал сумрак, проникая через маленькое окно с частым переплетом. Священник преклонил колени, три женщины сделали то же, и он громко молился дрожащим голосом — как мне показалось, очень долго. Я позабыла всю мою жизнь, предшествовавшую этому событию, и некоторый период после него тоже смутен; но сцены, которые я только что описала, выступают из тьмы подобно живым фантасмагорическим картинкам.

Глава II

Гостья

А теперь я собираюсь поведать о событиях столь необыкновенных, что лишь при полном доверии ко мне вы не примете эту историю за выдумку. Тем не менее они не только произошли в действительности, но я сама была их участницей.

Был чудесный летний вечер. Отец пригласил меня, как иногда делал и прежде, совершить вместе с ним небольшую прогулку вдоль опушки леса, по той красивой большой поляне перед замком, о которой я уже говорила.

— Генерал Шпильсдорф не сможет в ближайшие дни к нам приехать, — сказал отец во время прогулки.

Генерал собирался погостить у нас несколько недель, и мы ожидали его прибытия на следующий день. Он должен был привезти с собой молодую даму, свою племянницу и воспитанницу, мадемуазель Райнфельдт, которую я никогда не видела, но, по описаниям, представляла как весьма очаровательную девушку и надеялась провести в ее обществе много счастливых дней. Молодая дама, живущая в городе или в окружении многочисленных соседей, и представить себе не может, как я была разочарована. Этот визит и связанное с ним новое знакомство заполняли мои мысли и мечты уже много недель.

— А когда же он приедет? — спросила я.

— До осени не приедет. Не раньше чем через два месяца, думаю, — ответил отец. — И я теперь очень рад, дорогая, что ты так и не познакомилась с мадемуазель Райнфельдт.

— Почему? — Я испытывала одновременно и разочарование, и любопытство.

— Потому что молодая леди умерла. Я совсем забыл, что не сказал тебе об этом, но тебя не было в комнате, когда я вечером получил письмо от генерала.

Я была потрясена. В своем первом письме, шесть или семь недель назад, генерал Шпильсдорф упоминал, что его племяннице нездоровится, но там не было даже отдаленного намека на такую опасность.

— Вот письмо генерала, — сказал отец, протягивая мне письмо. — Он не помнит себя от горя; похоже, им овладело отчаяние, когда он писал это письмо.

Мы уселись на грубо сделанную скамью под величественными липами. Солнце во всем своем меланхолическом великолепии садилось за лесом; река, которая течет мимо нашего дома в сторону упомянутого уже мной старого готического моста, в двух шагах от нас огибала одну за другой купы стройных деревьев, отражая в своем потоке постепенно блекнувшее малиновое небо. Письмо генерала Шпильсдорфа было таким необычным, страстным, местами противоречивым, что я прочла его дважды, во второй раз вслух для отца, и все еще не могла в нем разобраться; оставалось разве что предположить, что генерал от горя повредился рассудком.

В письме было сказано:

«Я потерял мою дорогую дочь — я ведь был привязан к ней, как к дочери. В последние дни болезни моей дорогой Берты я был не в силах написать Вам. До этого мне и в голову не приходило, какая опасность ей грозит. Я ее потерял, а теперь мне известно все, но слишком поздно. Она умерла в невинной умиротворенности, в блаженной надежде на вечное спасение. Виной всему тот дьявол, который предательски воспользовался нашим легкомысленным гостеприимством. Я думал, что дал приют в своем доме невинности, веселью — душе, во всем подобной утраченной мной Берте. Боже! Как я был глуп! Благодарю Тебя за то, что дитя мое умерло, не ведая причины своих страданий. Она отошла в лучший мир, не имея ни малейшего представления ни о природе своей болезни, ни об отвратительных страстях, повлекших за собой все эти несчастья. Я посвящу остаток своих дней поискам этого чудовища, чтобы уничтожить его. Мне сказали, что можно надеяться на успех моего благого и праведного дела. Пока что я блуждаю в потемках. Проклинаю свое самодовольное неверие, свое презренное высокомерие, слепоту, упрямство — но поздно. Я не могу сейчас писать или говорить яснее. Мысли путаются. Как только немного приду в себя, я какое-то время посвящу наведению справок; возможно, для этого мне даже придется отправиться в Вену. Как-нибудь осенью, месяца через два или раньше, если буду жив, наведаюсь к Вам, с Вашего разрешения; тогда и расскажу все то, что не решаюсь сейчас доверить бумаге. Прощайте. Молитесь за меня, дорогой друг».

Такими словами заканчивалось это странное письмо. Хотя мне так ни разу и не пришлось увидеться с Бертой Райнфельдт, глаза мои наполнились слезами при этом неожиданном известии; я была и поражена, и разочарована до глубины души.

Солнце уже село, и наступили сумерки, когда я вернула отцу письмо генерала.

Был мягкий ясный вечер, и мы медленно прогуливались, размышляя, что бы могли значить неистовые и отрывочные фразы, которые я только что читала. Нам предстояло одолеть еще почти милю, чтобы выбраться на дорогу, проходящую вдоль фасада замка. К тому времени уже ярко сияла луна. На подъемном мосту мы встретили мадам Перродон и мадемуазель де Лафонтен, которые с непокрытыми головами вышли полюбоваться чудесным лунным светом.

Приближаясь, мы слышали их оживленную беседу. Мы присоединились к ним на подъемном мосту и обернулись, чтобы тоже насладиться дивным зрелищем.

Поляна, по которой мы только что прогуливались, лежала перед нами. Слева узкая дорога, извиваясь, уходила под купы царственных дерев и терялась в лесной чаще. Справа та же дорога вела к живописному горбатому мосту, вблизи которого стояли руины башни, некогда охранявшей проход; за мостом на крутой возвышенности смутно виднелись в тени деревьев несколько серых, увитых плющом глыб.

На лугах расстилалась тонкая пелена тумана, похожая на дым, окутывая даль прозрачным покрывалом; в лунном свете кое-где мерцала река.

Более приятную, умиротворенную сцену невозможно себе представить. Новость, которую я только что услышала, придала меланхолический оттенок этому зрелищу; но ничто не могло нарушить его глубокую безмятежность, зачарованную красоту туманной панорамы.

Мы с отцом, ценителем красивых пейзажей, молча смотрели вдаль. Обе гувернантки стояли чуть позади, превозносили красоту сцены и упражнялись в красноречии по поводу лунного света.

Мадам Перродон была особа средних лет, полная, романтическая. Она и говорила, и вздыхала на поэтический манер. Мадемуазель де Лафонтен (отец ее был немец, и потому она претендовала на познания в психологии, метафизике, отчасти в мистике) объявила, что такой интенсивный свет луны, как хорошо известно, указывает на особую духовную активность. Яркий свет полной луны влияет на сны, на сумасшедших, на нервных людей и прочая, и прочая; луна оказывает удивительное, жизненно важное физиологическое воздействие. Мадемуазель рассказала, что ее кузен, служивший помощником капитана на торговом судне, однажды в такую же ночь задремал на палубе, лежа навзничь, обратив лицо к луне. Ему приснилось, что какая-то старуха вцепилась когтями ему в лицо. Пробудившись, он обнаружил, что лицо его самым ужасающим образом перекосилось; с тех пор его черты так и не обрели былой симметрии.

— Луна этой ночью исполнена одилической и магнетической сил, — сказала она, — взгляните назад, на фасад замка: как вспыхивают и мерцают серебром его окна, будто невидимая рука зажгла в комнатах огни в ожидании чудесных гостей.

Бывает такое праздное состояние души, когда не хочется говорить, но звук чужой речи приятен для нашего равнодушного слуха; и я вглядывалась в даль, с удовольствием прислушиваясь к беседе, напоминавшей позвякиванье колокольчиков.

— На меня нашла хандра этой ночью, — прервал паузу отец и процитировал Шекспира, которого имел обыкновение читать вслух, чтобы не забывать английский: —

Не знаю, отчего я так печален.

Мне это в тягость; вам, я слышу, тоже.

Но где я грусть поймал, нашел…[2]

Дальше забыл. У меня такое чувство, будто нам грозит какая-то большая беда. Думаю, это имеет отношение к горестному письму бедного генерала.

В тот же миг наше внимание привлекли непривычные звуки: шум колес экипажа и стук множества копыт.

Звуки, казалось, приближались со стороны возвышенности за мостом, и очень скоро оттуда появился экипаж. Сначала по мосту проехали двое всадников, за ними последовала карета, запряженная четверкой лошадей, а замыкали процессию еще двое верховых.

По виду это был дорожный экипаж, принадлежавший знатной особе, и наше внимание было немедленно поглощено примечательным зрелищем. А через несколько мгновений события приняли совсем неожиданный оборот. Как только экипаж пересек середину круглого моста, одна из передних лошадей испугалась. Паника передалась остальным; сделав пару рывков, вся четверка пустилась в бешеный галоп, пронеслась между двумя передними верховыми и загрохотала по дороге, приближаясь к нам со скоростью урагана.

Волнение, вызванное этой сценой, переросло в тревогу, когда мы отчетливо услышали протяжные женские крики, доносившиеся из окна экипажа.

Мы все бросились вперед, охваченные любопытством и ужасом, отец молча, остальные — издавая испуганные восклицания.

Напряженное ожидание продолжалось недолго. Перед подъемным мостом замка на пути экипажа стояла с одной стороны великолепная липа, а с другой — старинный каменный крест. При виде его лошади, летевшие во весь опор, свернули в сторону, так что колесо экипажа наткнулось на выступающие корни дерева.

Мне было ясно, что сейчас произойдет. Я закрыла глаза и отвернулась, не в силах вынести это зрелище, и в то же мгновение услышала крик своих старших приятельниц, которые все видели.

Любопытство заставило меня открыть глаза. На дороге царил полнейший хаос. Две лошади лежали на земле, два колеса вращались в воздухе; мужчины снимали постромки; внушительного вида дама выбралась из экипажа и стояла, ломая руки и время от времени поднося к глазам платок. Через дверцу экипажа извлекли тем временем молодую даму, не подававшую признаков жизни. Мой милый папа, со шляпой в руках, уже стоял рядом со старшей дамой, очевидно, предлагая ей воспользоваться всеми средствами, имевшимися в замке, для оказания помощи. Дама, казалось, не слышала его; она не спускала глаз со стройной девушки, которую уложили возле пригорка.

Я подошла. Молодая дама, очевидно, была оглушена, но, во всяком случае, жива. Мой отец, гордившийся своими медицинскими познаниями, ощупал запястье девушки и заверил старшую даму, объявившую себя ее матерью, что пульс, пусть слабый и неровный, все же четко различим. Дама сложила руки и обратила глаза вверх, как будто благодаря Небеса, но тут же снова принялась разыгрывать сцену скорби. Некоторым людям, думаю, свойственна такая театральность.

Это была, что называется, интересная для своего возраста женщина; прежде она, должно быть, считалась красавицей. Роста она была высокого, но не худа, одета в черный бархат, довольно бледна, но с гордым и внушительным, хотя и необычайно взволнованным сейчас лицом.

— Когда же придет конец моим несчастьям и горестям? — стенала она, когда я приблизилась. — Поездка моя — это дело жизни или смерти, один час промедления все погубит. Кто знает, скоро ли мое дитя придет в себя и сможет продолжать путешествие. Придется покинуть ее; я не могу, не смею медлить. Не скажете ли, где находится ближайшая деревня? Придется оставить дочь там; вернусь я через три месяца, а до того мне не удастся ни повидать мою дорогую девочку, ни даже получить от нее весточки.

Я потянула отца за рукав и горячо зашептала ему на ухо: «Папа, пожалуйста, попроси оставить ее у нас — это будет чудесно. Ну пожалуйста».

— Если мадам доверит свое дитя заботам моей дочери и ее верной гувернантки, мадам Перродон, и разрешит ей эти три месяца погостить у нас, на моем попечении, она окажет нам этим великую честь. А мы уж приложим все усилия, чтобы сберечь доверенное нам сокровище.

— Я не могу этого сделать, сударь, это значило бы безбожно злоупотребить вашей добротой и любезностью, — отвечала дама смущенно.

— Напротив, вы бы оказали нам величайшую любезность в ту минуту, когда мы особенно в этом нуждаемся. Моя дочь только что претерпела жестокое разочарование из-за несостоявшегося визита, которого она долго ждала и который предвкушала с большой радостью. Если вы доверите молодую леди нашему попечению, это как нельзя лучше утешит мою дочь. Ближайшая деревня на вашем пути расположена далеко, и там нет такой гостиницы, где вы могли бы поместить свое дитя. Поездка же на большое расстояние для нее опасна. Если, как вы говорите, дела ваши не терпят отлагательств, придется вам расстаться с дочерью здесь, и, можете мне поверить, мы о ней позаботимся лучше, чем кто бы то ни было.

В осанке и внешности дамы сквозило нечто столь неординарное, впечатляющее, а манеры ее были столь примечательны, что, даже не видя пышности ее свиты, можно было предположить в ней важную особу.

К этому моменту экипаж был уже поднят, а лошади, вполне усмиренные, опять запряжены.

Дама бросила на свою дочь взгляд, который мне показался не таким любящим, как можно было ожидать судя по предыдущей сцене; потом она подала знак моему отцу и удалилась вместе с ним на несколько шагов, так что разговор их стал недосягаем для слуха. Лицо дамы сделалось сосредоточенным и суровым, совсем не таким, как раньше.

Я была поражена тем, что отец, казалось, не заметил этой перемены, и сгорала от любопытства: что же она нашептывала отцу почти в самое ухо с такой серьезностью и поспешностью?

На разговор дама потратила минуты две, самое большее три, потом повернулась и, пройдя несколько шагов, оказалась рядом со своей дочерью, которую поддерживала мадам Перродон. На мгновение она опустилась на колени подле дочери и зашептала ей что-то на ухо. Мадам предположила, что это было краткое благословение. Потом, быстро поцеловав девушку, вошла в экипаж, дверца закрылась, лакеи в пышных ливреях вскочили на запятки, верховые пришпорили лошадей, форейторы щелкнули хлыстами, лошади с места в карьер ударились в галоп, угрожая снова понести, и экипаж полетел прочь, сопровождаемый двумя верховыми, замыкавшими кавалькаду.

Глава III

Мы сравниваем наши впечатления

Мы провожали глазами кортеж, пока он не скрылся из виду в туманном лесу, вслед за чем замерли в ночном воздухе стук копыт и грохот колес.

Пережитое приключение можно было бы счесть галлюцинацией, если бы не присутствие молодой дамы, которая как раз открыла глаза. Лицо ее было обращено в другую сторону. Я видела только, как она подняла голову, осматриваясь, и услышала мелодичный голос, жалобно произнесший:

— Мама, где ты?

Наша добрая мадам Перродон откликнулась несколькими ласковыми фразами, стараясь успокоить ее.

Потом незнакомка спросила:

— Где я? Что это за место? — И добавила: — Я не вижу экипажа. А матушка, где она?

Мадам отвечала на все ее вопросы, какие только расслышала, и постепенно молодая дама припомнила, как произошел несчастный случай, и обрадовалась, услышав, что никто не пострадал. Узнав, что мама оставила ее здесь и обещала вернуться месяца через три, она заплакала.

Я собиралась присоединиться к мадам Перродон, утешавшей незнакомку, но мадемуазель де Лафонтен, удержав меня за руку, сказала:

— Не подходите; одного собеседника ей сейчас более чем достаточно. При таких обстоятельствах малейшее возбуждение может пойти во вред.

Я подумала: «Как только ее благополучно уложат в постель, я непременно поднимусь в ее комнату».

Тем временем отец послал слугу на лошади за врачом (тот жил в двух лигах отсюда), а для молодой дамы готовили спальню.

Наконец незнакомка встала и, опираясь на руку мадам, медленно прошла по подъемному мосту к воротам замка.

Слуги уже ожидали в холле и тут же проводили девушку в ее комнату.

В качестве гостиной мы обычно использовали продолговатую комнату с четырьмя окнами, смотрящими на ров, подъемный мост и тот лесной пейзаж, который я только что описала.

Обставлена она старинной дубовой мебелью с большими резными шкафами-горками и стульями, обитыми малиновым утрехтским бархатом. Стены увешаны гобеленами. На них, заключенные в широкие золотые рамы, красуются человеческие фигуры в натуральный рост, в старинных, очень любопытных одеяниях. Представленные здесь персонажи охотятся с соколом, просто охотятся и вообще развлекаются. Комната очень уютная, не слишком официальная. Здесь мы пили чай, так как мой отец, склонный при каждом удобном случае проявлять патриотизм, настаивал на том, чтобы этот национальный напиток регулярно появлялся на столе наряду с кофе и шоколадом.

Той ночью мы сидели здесь при свечах и обсуждали вечерние происшествия.

Мадам Перродон и мадемуазель де Лафонтен присутствовали тоже. Молодая незнакомка погрузилась в глубокий сон, как только ее уложили в кровать, и обе дамы поручили ее заботам слуг.

— Как вам понравилась наша гостья? — спросила я, едва мадам вошла в комнату. — Расскажите мне о ней все.

— Я от нее в восторге, — ответила мадам. — Она, думаю, самое прелестное создание, какое я когда-либо видела; примерно вашего возраста и такая кроткая и милая.

— Она настоящая красавица, — вступила в разговор мадемуазель, которая успела на минутку заглянуть в комнату незнакомки.

— А голосок какой приятный! — добавила мадам Перродон.

— А вы заметили, когда экипаж подняли, что там была женщина, — осведомилась мадемуазель, — которая не выходила наружу, только выглядывала в окно?

Нет, мы ее не видели.

Тогда мадемуазель описала ее: отвратительная черная женщина, на голове что-то вроде цветного тюрбана. Она все время таращилась из окна экипажа, ухмыляясь и кивая в сторону обеих дам. Глаза горящие, с огромными яркими белками, зубы оскалены, будто в приступе ярости.

— А вы заметили, что за безобразный сброд эти их слуги? — спросила мадам.

— Да, — сказал отец, только что вошедший в комнату, — вид у них разбойный, в жизни не видел никого уродливей. Надеюсь, они не ограбят бедную леди в лесу. Но, правда, в ловкости этим негодникам не откажешь: вмиг все привели в порядок.

— Я бы сказала, что их утомило слишком долгое путешествие, — предположила мадам. — Вид у них неприглядный, это верно, но, кроме того, удивительно исхудавшие и хмурые лица. Честно говоря, я сгораю от любопытства; но, вероятно, молодая леди обо всем нам завтра расскажет, если будет хорошо себя чувствовать.

— Не думаю, — произнес отец, таинственно улыбаясь и покачивая головой, будто что-то скрывал от нас.

Это еще более подстегнуло мое любопытство. Очень уж мне хотелось узнать, что произошло между ним и дамой в черном бархате во время краткого, но серьезного разговора непосредственно перед ее отъездом.

Как только мы остались одни, я пустилась в расспросы. Долго уговаривать отца не пришлось.

— Не вижу особых причин от тебя это скрывать. Она говорила, что ей неловко обременять нас заботами о своей дочери; сказала, что ее дочь — девушка хрупкого здоровья, нервозная, но никакого рода припадкам не подвержена, равно как и галлюцинациям, и что она, в сущности, вполне нормальный человек. Заметь, кстати, что я никаких вопросов не задавал.

— Странно, к чему были эти оговорки? — вмешалась я. — Не вижу в них необходимости.

— Во всяком случае, это было сказано, — усмехнулся отец, — а раз ты хочешь знать все, что произошло, а не произошло почти ничего, то я не опускаю никаких подробностей. Потом моя собеседница добавила: «Я предприняла далекую поездку, жизненно важную для меня, — здесь она сделала ударение, — срочную и секретную; вернуться за дочерью мне удастся не ранее чем через три месяца. Все это время она будет хранить молчание о том, кто мы такие, откуда приехали и куда направляемся». Вот и все, что я узнал. Мать нашей гостьи очень чисто говорит по-французски. При слове «секретная» она помолчала несколько секунд, глядя мне в глаза пристально и сурово. Думаю, она придает этому большое значение. Уехала она чрезвычайно поспешно, это ты сама видела. Надеюсь, я не сделал слишком большой глупости, взяв на себя заботу об этой молодой леди.

Что касается меня, то я была в восторге. Я изнывала от нетерпения, ожидая, когда доктор наконец позволит мне увидеться и поговорить с гостьей. Вы, городские жители, даже представить себе не можете, что означает для нас, в нашей глуши, появление новых друзей.

Доктора пришлось ждать почти до часу, но уйти и лечь в постель мне было бы не легче, чем догнать пешком экипаж, уносивший княгиню в черном бархате.

Когда врач спустился в гостиную, мы услышали очень хорошие новости о состоянии пациентки. Она уже сидела, пульс стал ровным. По всей видимости, здоровье ее было в полном порядке. Она не получила никакого увечья, небольшой шок прошел, не оставив следа. Мой визит, без сомнения, не нанесет ей вреда, если мы обе захотим встретиться. Получив разрешение, я тотчас послала узнать, позволит ли мне наша гостья зайти на несколько минут в ее комнату.

Служанка немедленно вернулась с ответом, что та желает этого больше всего на свете.

Можете быть уверены, что я не замедлила воспользоваться разрешением.

Гостью поместили в одну из самых красивых комнат нашего замка, разве что не в меру величественную. На стене напротив кровати висел мрачный гобелен, изображавший Клеопатру со змеей на груди, на остальных стенах были представлены другие торжественные классические сцены. Мрачность старинных гобеленов, немного поблекших, искупалась богатой позолоченной резьбой и пышностью прочей отделки.

Горели свечи. Незнакомка сидела в кровати; на ее стройную красивую фигуру был наброшен тот самый подбитый шелком халат, расшитый цветами, которым мать прикрыла девушке ноги, когда бедняжка лежала на земле.

Что же заставило меня, когда я приблизилась к гостье с небольшой приветственной речью, мгновенно замолкнуть и отпрянуть на несколько шагов? Сейчас расскажу.

Передо мной было то самое лицо, которое я видела в детстве в столь памятную мне ночь, лицо, о котором я многие годы так часто размышляла с ужасом, когда никто не догадывался, о чем я думаю.

Лицо это, миловидное, даже красивое, в первый миг, когда я его увидела, несло на себе все тот же отпечаток меланхолии.

Но почти мгновенно на нем вспыхнула странная, подчеркнутая улыбка узнавания.

Не меньше минуты длилось молчание, и она наконец заговорила — я не смогла.

— Поразительно! — воскликнула гостья. — Двенадцать лет назад я видела ваше лицо во сне, и с тех пор оно постоянно меня преследует.

— В самом деле поразительно! — повторила я, с усилием подавляя ужас, на несколько секунд сковавший мне язык. — Двенадцать лет назад, в видении или наяву, я, без сомнения, вас видела. С тех пор я не забывала ваше лицо. Оно все время стояло у меня перед глазами.

Ее улыбка смягчилась. То, что представилось мне в ней странным, исчезло, а ямочки на щеках теперь показались восхитительными.

Я пришла в себя и, вспомнив о законах гостеприимства, приветствовала гостью и описала то удовольствие, которое доставил ее нечаянный визит нам всем, в особенности мне.

Произнеся эти слова, я взяла ее за руку. Я была немного застенчива, как и все одинокие люди, но обстоятельства придали мне красноречия и даже смелости. Гостья пожала мою руку и накрыла ее своей. Глаза ее горели. Она быстро взглянула мне в лицо, снова улыбнулась и покраснела.

Она очень мило ответила на мое приветствие. Я села рядом с ней, не переставая удивляться, и она сказала:

— Послушайте, я вам поведаю о том, что мне тогда привиделось; это просто чудо, что обе мы видели друг друга во сне живо, будто в реальности, и такими, какие мы сейчас, — хотя тогда, разумеется, обе были детьми. Мне было лет шесть. Я проснулась после какого-то спутанного, тревожного сна и оказалась в комнате, непохожей на мою детскую. Стены ее были обшиты грубой работы панелями из какого-то темного дерева, вдоль стен — шкафы, кровати, стулья, скамьи. Мне показалось, что кровати пустые и, кроме меня, в комнате никого нет; осмотревшись вокруг и особенно залюбовавшись железным подсвечником с двумя ветвями — который я, без сомнения, узнала бы, доведись мне снова его увидеть, — я стала пролезать под одной из кроватей, чтобы добраться до окна, но, когда поднималась, услышала чей-то плач. Взглянув вверх (я еще не встала с колен), я увидела вас — без малейшего сомнения, — как вижу сейчас: красивая молодая дама с золотистыми волосами и большими голубыми глазами, а губы… ваши губы… Это были вы, в точности как сейчас. Вы мне понравились; я вскарабкалась на постель и обняла вас; кажется, мы обе уснули. Меня разбудил крик: вы сидели в кровати и кричали. От испуга я соскользнула на пол и — так мне почудилось — на мгновение потеряла сознание. Придя в себя, я снова оказалась дома, в своей детской. С тех пор мне и запомнилось ваше лицо. Я не могла ошибиться, это не простое сходство. Именно вы — та дама, которую я тогда видела.

Настала моя очередь рассказать о своем видении, что я и сделала, поразив мою новую знакомую до глубины души.

— Не знаю, кто кого должен больше бояться, — произнесла она, снова улыбаясь. — Не будь вы так прелестны, я бы вас очень боялась, а теперь, тем более поскольку мы обе такие молодые, я чувствую только, что мы с вами познакомились двенадцать лет назад и уже подружились; во всяком случае, с самого раннего детства судьба назначила нам быть подругами. Не знаю, испытываете ли вы ко мне такое же странное притяжение, как я к вам; у меня никогда не было подруги — неужели я найду ее теперь? — Она вздохнула, устремив на меня страстный взгляд своих красивых темных глаз.

По правде говоря, я испытывала странное чувство по отношению к прекрасной незнакомке. Я чувствовала, говоря ее словами, «притяжение» к ней, но и отталкивание тоже. И все же притяжение резко преобладало. Она интересовала меня и покоряла: она была так красива и так необыкновенно обаятельна.

Я заметила теперь, что гостьей как будто овладевают усталость и апатия, и поспешила пожелать ей доброй ночи.

— Доктор считает, — добавила я, — что вам на эту ночь нужен присмотр. Одна из наших горничных будет ночевать в вашей комнате. Вы увидите: это очень толковая и спокойная девушка.

— Это так любезно с вашей стороны, но я не засну: я никогда не могла спать в присутствии посторонних. Мне не понадобится никакая помощь, и, признаюсь в своей слабости, меня преследует страх перед грабителями. Наш дом однажды ограбили и убили двух слуг, так что я всегда запираюсь на ключ. Это стало привычкой. Вы так любезны — знаю, вы меня простите. Я вижу, в двери есть ключ. — Она на мгновение обняла меня своими прелестными руками и прошептала на ухо: — Спокойной ночи, дорогая; мне очень жаль с тобой расставаться, но — спокойной ночи; завтра утром, но не слишком рано, мы снова увидимся.

Гостья со вздохом откинулась на подушку; ее красивые глаза следили за мной нежно и меланхолично. Она снова пробормотала: «Спокойной ночи, моя радость».

В молодых людях симпатия и даже более сильные чувства вспыхивают мгновенно. Мне льстила ее очевидная любовь ко мне, ничем пока не заслуженная, нравилось то, как она мгновенно прониклась ко мне доверием. Она решительно намеревалась стать моей очень близкой подругой.

Наступил следующий день, и мы встретились снова. Я была во многих отношениях в восторге от своей новой приятельницы.

При свете дня ее внешность ничуть не проигрывала — она была, несомненно, самым красивым созданьем, какое я когда-либо встречала, а неприятное воспоминание о лице, виденном в детском сне, уже потеряло эффект неожиданности.

Она призналась, что испытала подобный же шок, увидев меня, и точно такую же легкую антипатию, какая примешивалась к моему восхищению ею. Теперь мы вместе посмеялись над нашим мимолетным испугом.

Глава IV

Ее привычки. Прогулка

Я уже говорила вам, что меня очаровывало в ней почти все. Но не совсем все.

Она была выше среднего роста. Вначале я опишу ее. Она была стройна и удивительно грациозна. За исключением вялости — крайней вялости — движений, ничто в ее облике не указывало на болезненность. Прекрасный цвет лица; черты мелкие и изящные; глаза большие, темные и блестящие; волосы совершенно удивительные. Ни у кого мне не случалось видеть таких густых и длинных волос, как у нее. Я любовалась ими, когда они были распущены; нередко погружала в них руку, приподнимала и смеялась, удивляясь их весу. Они были изысканно красивы: мягкие, глубокого темно-каштанового цвета, с золотым отливом. Мне нравилось, как они ниспадали в беспорядке под собственной тяжестью, когда она сидела, откинувшись на спинку стула, в своей комнате и что-нибудь рассказывала мелодичным, низким голосом. Я сворачивала их, заплетала и расплетала, играла ими. Боже! Если бы я только знала!

Я уже говорила, что кое-что в ней мне не нравилось. В первую ночь нашего знакомства меня покорило ее доверие, но, как выяснилось, в том, что касалось ее самой, ее матери, обстоятельств, приведших ее сюда, — собственно, во всем, что имело отношение к ее жизни, планам и близким людям, она неизменно оставалась настороженно-скрытной. Наверное, я была неразумна, возможно, не права, и, разумеется, мне следовало уважать обязательства, наложенные на моего отца дамой в черном бархате. Но любопытство — неугомонное и бесцеремонное чувство, и ни одна девушка не станет терпеть, если от нее что-то скрывают. Ну кому будет хуже, если я узнаю то, что так страстно жажду знать? Неужели она сомневается в моих благоразумии и честности? Почему она не верит, когда я клянусь так торжественно, что ни одному смертному ни единым словом не обмолвлюсь о ее тайне?

В ее улыбчивом, меланхоличном, упорном отказе просветить меня хоть чуть-чуть мне виделась несвойственная ее возрасту холодность.

Не скажу, что мы из-за этого ссорились; она никогда со мной не ссорилась. Конечно, было очень дурно и невоспитанно с моей стороны так настойчиво ее расспрашивать, но я не могла с собой совладать; кроме того, я с тем же успехом могла бы и не упорствовать.

То, что она мне рассказала, было ничем по сравнению с моими неумеренными ожиданиями.

Все это можно свести к трем весьма общим фразам: ее звали Кармилла; она из очень древней и благородной семьи; ее дом находится к западу отсюда.

Она ни слова мне не сказала ни о том, как именовался их род, ни об их фамильном гербе и девизе, ни о названии их владений, ни даже о том, из какой они страны.

Не следует думать, что я беспрерывно осаждала ее вопросами. Я подстерегала удобный момент и проявляла больше вкрадчивости, чем настойчивости. Раз или два, впрочем, я предпринимала прямую атаку. Но, вне зависимости от выбранной тактики, меня неизменно ждало поражение. Упреки и ласки были бесполезны. Должна добавить при этом: она уклонялась от моих вопросов так мило, так грустно умоляла меня, стараясь отвратить мое любопытство, сопровождала это таким потоком страстных заверений в любви ко мне и убежденности в моем благородстве и такими многочисленными обещаниями в конце концов раскрыть все тайны, что у меня не хватало духу долго на нее обижаться.

Она обхватывала своими прелестными руками мою голову, привлекала меня к себе и, прижавшись щекой к моей щеке, шептала мне в самое ухо: «Любовь моя, твое сердечко ранено; не считай меня жестокой: я подчиняюсь необоримому закону своей силы и слабости; если твое сердечко ранено, мое неистовое сердце кровоточит вместе с твоим. В восторге безграничного самоуничижения я живу в твоей жаркой жизни, а ты должна умереть — блаженно умереть — в моей. Против этого я бессильна; как я прихожу к тебе, так и ты в свой черед придешь к другим и познаешь восторг той жестокости, которая есть не что иное, как любовь. Потому до времени не стремись узнать больше, чем знаешь сейчас, но доверься мне всей своей любящей душой».

Когда поток слов иссякал, она, трепеща, еще теснее прижимала меня к себе, а ее теплые губы осторожно покрывали нежными поцелуями мою щеку.

Ее возбуждение и страстные речи были мне непонятны.

В таких случаях — бывало это, надо сказать, не очень часто — мне хотелось освободиться из этих нелепых объятий; но силы, казалось, оставляли меня. Ее бормотание звучало как колыбельная, я переставала сопротивляться и впадала в оцепенение. Лишь после того как она разжимала объятия, я приходила в себя.

Когда на нее находил этот стих, она мне не нравилась. Я испытывала странное, лихорадочное волнение, иногда приятное, вместе со смутным страхом и гадливостью. Пока длились эти сцены, у меня не было ясных мыслей, но любовь к ней, переходившая в обожание, уживалась во мне с отвращением. Это парадоксально, знаю, но не буду и пытаться как-то по-иному объяснить свои чувства.

Сейчас, когда с тех пор прошло уже более десяти лет, я пишу эти строки дрожащей рукой, неуверенно, с ужасом припоминая некоторые происшествия и ситуации, относившиеся к тому тяжкому испытанию, через которое я, сама того не ведая, проходила; хотя основной порядок событий запечатлелся у меня в уме достаточно живо и четко. Но, подозреваю, в жизни всегда бывают некоторые эмоциональные сцены, сопровождающиеся необузданным, диким возбуждением наших чувств, которые вспоминаются потом очень неясно и расплывчато.

Иногда, после часа апатии, моя странная и красивая приятельница брала мою руку и снова, и снова нежно пожимала ее, слегка зардевшись, устремляла на меня томный и горящий взгляд и дышала так часто, что ее платье вздымалось и опадало в такт бурному дыханию. Это походило на пыл влюбленного; это приводило меня в смущение; это было отвратительно, и все же этому невозможно было противиться. Пожирая меня глазами, она привлекала меня к себе, и ее жаркие губы блуждали по моей щеке. Она шептала, почти рыдая:

— Ты моя, ты должна быть моей, мы слились навеки.

Доведя меня до нервной дрожи, она откидывалась на спинку стула и прикрывала глаза своими миниатюрными ладонями.

— Разве мы родня? — спрашивала я. — Что это все значит? Может быть, я напоминаю тебе кого-то, кто тебе дорог? Но не нужно так делать, я этого не люблю. Я не понимаю тебя, я самое себя не понимаю, когда ты так смотришь и так говоришь.

Она вздыхала в ответ на мою горячность, потом отворачивалась и роняла мою руку.

Я тщетно пыталась выдумать какую-нибудь приемлемую теорию, объясняющую эти весьма необычные вспышки чувств. Это не было ни аффектацией, ни притворством. Несомненно, это было внезапное проявление подавленных инстинктов и эмоций. Может быть, что бы ни говорила ее мать, Кармилла была подвержена кратким припадкам умопомешательства? Или за всем этим крылась какая-то романтическая тайна? Я читала о таком в старинных книгах. Что, если какой-нибудь воздыхатель прибег к маскараду, чтобы пробраться в дом с помощью умной бывалой авантюристки? Но многое говорило против этого предположения, столь лестного для моего тщеславия.

Я не могла похвалиться ни малейшим знаком внимания, походившим на мужское восхищенное преклонение. Минуты страсти перемежались длинными интервалами обыденности, веселости, задумчивой меланхолии, во время которых — если не считать того, что иногда, как я замечала, глаза Кармиллы, полные меланхолического огня, следили за мной, — я, бывало, почти ничего для нее не значила. За исключением очень коротких периодов загадочного возбуждения, она вела себя как обычная девушка, и в ней всегда присутствовала вялость, совершенно несовместимая с манерой держаться, свойственной мужчине в полном здравии.

У Кармиллы имелись некоторые странные привычки. Возможно, городской жительнице они не покажутся столь необычными, как нам, деревенским людям. Она спускалась в гостиную очень поздно, обычно не раньше часа, выпивала чашку шоколада, но ничего не ела, потом мы отправлялись на прогулку. Она почти сразу же уставала и либо возвращалась в замок, либо усаживалась на одну из скамеек, которые и там и тут были поставлены среди деревьев. Это была телесная слабость, ум ее не разделял. Моя подруга всегда охотно заводила беседу и говорила очень живо и умно.

Временами она мимоходом упоминала свой родной дом или какое-нибудь приключение, сценку, детское воспоминание, описывая при этом странных людей и обычаи, о каких нам никогда и слышать не приходилось. Из этих случайных намеков я заключила, что ее родные места находятся значительно дальше отсюда, чем мне думалось вначале.

Когда мы однажды днем сидели так под деревьями, мимо нас прошла похоронная процессия. Хоронили прелестную молодую девушку, которую я часто встречала, дочь одного из лесничих. Бедняга шел за гробом своей любимой дочери; она была единственным ребенком, и нельзя было не заметить, что отец совершенно убит горем. Крестьяне шли за ним парами и пели похоронный гимн.

Когда они поравнялись с нами, я встала, чтобы почтить процессию, и присоединилась к мелодичному пению.

Моя спутница довольно бесцеремонно тряхнула меня, и я с удивлением обернулась. Она сказала резко:

— Ты что, не слышишь, как это фальшиво?

— Напротив, очень мелодично, — ответила я, раздраженная ее вмешательством. Я боялась, что участники этой маленькой процессии заметят происходящее и будут обижены. Поэтому я сразу возобновила пение, но вновь была вынуждена смолкнуть.

— У меня сейчас уши лопнут, — фыркнула Кармилла со злостью и заткнула уши своими маленькими пальчиками. — Кроме того, нечего говорить, что у нас одна вера; эти ваши церемонии приводят меня в ужас, и я ненавижу похороны. Пустая суета! Люди должны умирать, каждый умрет — и от этого станет только счастливее. Пойдем домой.

— Отец ушел со священником на кладбище. Я думала, ты знаешь, что ее хоронят сегодня.

— Ее? Я не знаю, кого это — ее, мне нет дела до крестьян, — отозвалась Кармилла, сверкнув своими красивыми глазами.

— Это бедная девушка, которой две недели назад почудился призрак, и с тех пор она уже не вставала. Вчера она умерла.

— Не говори мне о привидениях, а то я не смогу заснуть сегодня.

— Надеюсь, это не чума и не лихорадка; очень на то похоже, — продолжала я. — Всего лишь неделю назад умерла молодая жена свинопаса. Она рассказывала, что кто-то схватил ее за горло, когда она лежала в постели, и чуть не задушил. Папа говорит, что такие жуткие фантазии сопровождают некоторые формы лихорадки. За день до этого она была совершенно здорова. А тут стала чахнуть и умерла, не проболев и недели.

— Ну ладно, ее похороны, я надеюсь, позади, и ее гимн спет, и эта разноголосая тарабарщина не будет больше раздирать нам уши. Она меня вывела из себя. Сядь здесь, рядом со мной… ближе; возьми мою руку, сожми ее… крепче… крепче…

Мы прошли несколько шагов назад, к другой скамейке.

Кармилла села. В ее лице произошла перемена, которая встревожила и даже на мгновение испугала меня. Оно помрачнело и стало мертвенно-бледным. Зубы Кармиллы были стиснуты, руки тоже, она хмурила брови и поджимала губы. Глядя вниз, в землю, она принялась неудержимо лихорадочно дрожать. Она, казалось, напрягала все свои силы, чтобы подавить истерический припадок, отчаянно борясь с ним; наконец у Кармиллы вырвался низкий конвульсивный крик страдания, и постепенно она пришла в себя.

— Ну вот! Все из-за этих мучителей с их гимнами! — сказала Кармилла наконец. — Держи меня, не отпускай. Уже проходит.

И в самом деле припадок постепенно проходил; и, возможно, чтобы рассеять мрачное впечатление, которое на меня произвело это зрелище, она принялась необычайно оживленно болтать; так мы и вернулись домой.

Никогда до этого случая я не замечала у Кармиллы сколько-нибудь явственных признаков той хрупкости здоровья, о которой говорила ее мать. И ничего похожего на раздражение она тоже до сих пор ни разу не выказывала.

И то и другое рассеялось как летнее облачко, и с тех пор только один раз я была свидетельницей мимолетного проявления ее гнева. Вот как это случилось.

Однажды, глядя в окно гостиной, мы увидели на подъемном мосту, а затем и во дворе замка одного хорошо мне знакомого странствующего артиста и шарлатана. Он посещал наш замок обычно два раза в год.

Это был горбун с худыми, резкими чертами лица, обычно сопутствующими телесной ущербности. Он носил острую черную бородку и широко, до самых ушей, улыбался, показывая белые клыки. Одет он был в желтое, черное и алое, перепоясан несчетным множеством ремней и ремешков, на которых болталась всякая всячина. За спиной он нес магический фонарь и два ящика: в одном из них, как мне было хорошо известно, помещалась саламандра, а в другом — мандрагора. Эти монстры очень потешали моего отца. Они были составлены из частей обезьян, попугаев, белок, рыб и ежей, высушенных и сшитых воедино с большим искусством, неизменно потрясавшим зрителей. При госте были скрипка, коробка с приспособлениями для фокусов, пара рапир и маски, прицепленные к поясу. Свисали с него еще и прочие загадочные предметы, а в руках он держал черный посох с медными ободками. Косматая поджарая собака, спутник горбуна, следовала за ним по пятам; внезапно, почуяв что-то подозрительное, она остановилась на подъемном мосту и душераздирающе завыла.

Тем временем бродячий артист, стоя посреди двора, приподнял свою причудливую шляпу и отвесил весьма церемонный поклон, рассыпая обильные любезности на отвратительном французском и почти столь же ужасном немецком. Потом он отцепил свою скрипку, начал пиликать веселую мелодию, запел под нее, забавно фальшивя, и принялся с нелепой важностью проворно приплясывать. Это заставило меня рассмеяться, несмотря на завывания собаки.

Затем он приблизился к окну с многократными улыбками и приветствиями, держа шляпу в левой руке, а скрипку — под мышкой, и в плавной безостановочной речи стал пространно прославлять свои таланты, богатые возможности различных искусств, которые он готов поставить нам на службу, любопытные и занимательные предметы, которые продемонстрирует по первому требованию.

— Не пожелают ли ваши милости приобрести амулет против упыря, что, подобно волку, рыщет, сказывают, по здешним лесам? — проговорил горбун, роняя свою шляпу на камни. — Народ, как я слышал, мрет от него направо и налево. А вот амулет — он никогда не подведет. Пришпильте только его к подушке — и можете смеяться упырю прямо в лицо: он ничего вам не сделает, будьте спокойны.

Амулет этот состоял из узких длинных полосок пергамента с нанесенными на них каббалистическими знаками и чертежами.

Кармилла тотчас же купила амулет; я последовала ее примеру.

Горбун смотрел на нас снизу, мы улыбались, глядя на него сверху. Нам было весело, по крайней мере мне. Тут мне показалось, что его пронзительные черные глаза, когда он глядел вверх на наши лица, обнаружили что-то любопытное.

Вмиг он развернул кожаный футляр, заполненный всевозможными причудливыми инструментиками из стали.

— Извольте взглянуть, ваша милость, — обратился он ко мне, показывая на инструменты. — Я практикую наряду с другими полезными искусствами благородное ремесло дантиста. Черт побери эту собаку! — вставил горбун. — Заткнись, скотина! Она воет так, что милостивой госпоже ни слова не слышно. У вашей высокородной подруги, молодой госпожи справа от вас, острейшие зубки — длинные, тонкие, заостренные, как шило, как иглы — ха-ха! Мне это хорошо видно отсюда, снизу, — глаза у меня зоркие. Может статься, эти зубки поранят молодую госпожу, а думаю, так и будет, — и вот он я, и все, что нужно, при мне — напильник, шило, щипцы. Я их сделаю гладкими и плоскими, если ее милость пожелает, не как у рыбы, а как пристало такой красивой молодой госпоже. Что? Молодая госпожа сердится? Я был чересчур дерзок? Я оскорбил ее?

Молодая госпожа действительно выглядела очень рассерженной, когда отошла от окна.

— Как осмелился этот паяц так оскорбить нас? Где твой отец? Я потребую, чтобы он наказал наглеца. Мой отец приказал бы привязать негодяя к помпе, и выпороть хлыстом, и выжечь клеймо, да так, чтоб до костей прожгло!

Кармилла отошла на шаг-другой от окна и села. Стоило ей потерять из виду своего обидчика, как ее гнев угас так же внезапно, как вспыхнул, и к ней постепенно вернулось ее обычное настроение. Маленький горбун и его глупые выходки были забыты.

Мой отец в тот вечер был расстроен. Придя домой, он рассказал нам, что произошло еще одно несчастье, подобное двум недавним. Сестра одного молодого крестьянина из нашего имения, в миле отсюда, тяжело заболела. Случилось это, по ее словам, после нападения, похожего на предыдущие, и теперь девушка медленно, но верно угасала.

— Все это, — добавил отец, — имеет вполне естественное объяснение. Несчастные заражают друг друга своими суевериями и таким образом воссоздают в своем воображении те страшные картины, о которых рассказывали соседи.

— Именно это меня больше всего и пугает, — заметила Кармилла.

— Почему же?

— Я очень боюсь, как бы мне не почудилось что-нибудь жуткое; думаю, плод воображения ничуть не лучше реальности.

— Мы в деснице Божьей; без Его соизволения ничего не бывает, и, кто любит Его, тот всегда будет спасен. Он наше прибежище, наш Создатель — и Он позаботится о своем творении.

— Какой создатель! Природа! — возразила молодая дама моему милому отцу. — А эта болезнь, которая свирепствует в округе, тоже от природы. Природа… Все происходит от природы — так ведь? Все, что есть и в небесах, и на земле, и под землей, живет и действует по законам природы. Так я считаю.

— Доктор обещал прийти сегодня, — сказал отец, помолчав. — Хотелось бы знать, что он обо всем этом думает и что, по его мнению, следует делать.

— Доктора мне ничем не помогли, — произнесла Кармилла.

— А ты была больна? — спросила я.

— Так больна, как тебе и не снилось.

— Давно?

— Да, давно. У меня была та же самая болезнь; но я все позабыла, кроме боли и слабости, и не так уж это и мучительно — другие болезни хуже.

— И ты тогда была очень молода?

— Разумеется. Не будем больше говорить об этом. Ты ведь не хочешь причинить боль своей подруге? — Кармилла томно взглянула мне в глаза, любовно обняла меня за талию и увела из комнаты.

Отец читал у окна какие-то бумаги.

— Почему твоему папе нравится нас пугать? — спросила моя очаровательная подруга со вздохом, слегка вздрагивая.

— Да нет же, дорогая Кармилла, у него и в мыслях этого не было.

— Ты боишься, дорогая?

— Я очень боялась бы, если бы думала, что есть реальная угроза такого же нападения, как было с этими несчастными.

— Ты боишься умереть?

— Да, все боятся.

— Но умереть как влюбленные — умереть вместе, чтобы вместе жить… Девушки — это гусеницы, которые живут в этом мире, чтобы в конце концов стать бабочками, когда придет лето; но в промежутке они бывают личинками и куколками, знаешь ли — каждая форма с присущими ей особенностями, потребностями и строением. Так утверждает месье Бюффон в своей большой книге, которая стоит в соседней комнате.

Позже пришел доктор и на некоторое время уединился с папой. Это был очень искусный врач; лет ему было за шестьдесят. Доктор пудрил волосы, а свое бледное лицо выбривал так гладко, что оно походило на тыкву. Из комнаты они вышли вместе, и я слышала, как папа со смехом говорил:

— Вы меня удивляете. Вы же мудрый человек. А как насчет гиппогрифов и драконов?

Доктор улыбался и отвечал, покачивая головой:

— Как бы то ни было, жизнь и смерть — состояния загадочные, и нам мало что известно о том, какие они таят в себе возможности.

Они прошли мимо, и больше я ничего не расслышала. Тогда я не знала, что имеет в виду доктор, но теперь, кажется, догадываюсь.

Глава V

Удивительное сходство

Вечером из Граца прибыл сын реставратора живописи, мрачный смуглый юноша, с лошадью и повозкой, груженной двумя большими ящиками, полными картин. От нашей малой столицы, Граца, нас отделяет десять лиг, и, когда в schloss прибывал какой-нибудь ее посланец, все мы обычно толпились вокруг него в холле, чтобы послушать новости.

Это событие вызвало в наших уединенных местах настоящую сенсацию. Ящики поставили в холле, а сам столичный житель оставался на попечении слуг, пока не поужинал. Затем в сопровождении помощников, вооружившись молотком, долотом и отверткой, он вышел в холл, где мы собрались, чтобы наблюдать за вскрытием ящиков.

Кармилла сидела и смотрела равнодушно, как на свет появлялись одна за другой старые картины, почти исключительно портреты, прошедшие процесс обновления. Моя мать была из старинной венгерской семьи, и большая часть картин, которые предстояло повесить на прежние места, попала к нам от нее.

Отец держал в руке список, читал его вслух, а художник отыскивал соответствующий номер. Не знаю, так ли уж хороши эти картины, но они, несомненно, очень старые, а некоторые из них еще и весьма любопытные. В большинстве своем они имели то преимущество, что я их видела, можно сказать, в первый раз, потому что дым и пыль времени едва не погубили их совсем.

— А вот эту картину я вижу впервые, — сказал отец. — В верхнем углу — имя, насколько могу разобрать, «Марция Карнштайн», и дата, «1698», и мне хотелось бы знать, как она здесь очутилась.

Я вспомнила ее; это была небольшая картина, примерно полтора фута в высоту, почти квадратная, без рамы, но она так потемнела от древности, что рассматривать ее было бесполезно.

Художник извлек ее с заметной гордостью. Картина была очень красива; она ошеломляла; она, казалось, жила. Это было изображение Кармиллы!

— Кармилла, дорогая, это просто чудо. На этой картине — ты, живая, улыбающаяся, готовая заговорить. Правда, красиво, папа? И посмотри — даже родинка на шее.

Отец с усмешкой подтвердил:

— Конечно, сходство поразительное. — Но смотрел он в другую сторону, не очень-то удивился и продолжал беседовать с реставратором, вполне достойным называться художником.

Тот со знанием дела рассуждал о портретах и других работах, которым его искусство только что вернуло свет и краски, в то время как я, вглядываясь в изображение, все более изумлялась.

— Можно мне повесить эту картину в своей комнате, папа? — спросила я.

— Конечно, дорогая, — улыбнулся отец. — Я очень рад, что ты обнаружила такое сходство. Если это так, то картина еще красивее, чем я предполагал.

Молодая дама словно бы не услышала этого столь приятного комплимента. Она откинулась на спинку сиденья, ее красивые глаза под длинными ресницами задумчиво глядели на меня; она улыбалась; казалось, она была в экстазе.

— И теперь легко прочесть имя в углу картины. Это не Марция. Здесь написано «Миркалла, графиня Карнштайн». Над именем изображение короны, а внизу надпись: «А. D. 1698». Я из рода Карнштайн, то есть мама из этого рода.

— Ах, — отозвалась Кармилла вяло, — я, видимо, тоже — очень отдаленное родство, очень древнее. Кто-нибудь из Карнштайнов еще жив сейчас?

— Нет, не осталось, наверное, никого, кто носил бы это имя. Род давно вымер — погиб, надо полагать, в одной из гражданских войн, — но руины замка находятся всего лишь в трех милях отсюда.

— Любопытно, — протянула она лениво. — Но посмотри, какая красивая луна! — Кармилла глядела в сторону приоткрытой двери холла. — Что, если нам немного прогуляться по двору, взглянуть на дорогу и на реку?

— Так похоже на ту ночь, когда ты к нам приехала.

Моя подруга с улыбкой вздохнула.

Она встала; обняв друг друга за талию, мы вышли на мощеный двор.

Не спеша, в полном молчании, мы прошли к подъемному мосту. Вид оттуда открывался чудесный.

— Значит, ты думала о той ночи. — Она почти шептала. — Ты рада, что я здесь?

— Я в восторге, дорогая Кармилла.

— И ты просила, чтобы картину, которая, по-твоему, похожа на меня, повесили у тебя в комнате, — пробормотала Кармилла со вздохом, крепче обняла меня за талию и уронила свою прелестную головку мне на плечо.

— Как ты романтична, Кармилла! Когда ты мне поведаешь свою историю, окажется, что это какой-то сплошной роман.

Она молча поцеловала меня.

— Я уверена, Кармилла, что ты была влюблена, что и сейчас продолжается какая-то любовная история.

— Я ни в кого не была влюблена и никогда не влюблюсь, — прошептала она, — разве что в тебя.

Как красива она была при лунном свете!

Взглянув на меня странно и робко, она проворно уткнула лицо в мой затылок и волосы, бурно, почти со всхлипом, вздохнула и вложила свою дрожавшую руку в мою ладонь.

Ее нежная пылающая щека прижалась к моей.

— Милая моя, — бормотала она, — я живу в тебе, а ты умрешь ради меня, ведь я так тебя люблю.

Я отшатнулась.

Кармилла смотрела на меня потухшими, бессмысленными глазами, лицо ее сделалось бледным и безжизненным.

— Кажется, похолодало, дорогая? — произнесла она сонно. — На меня напала дрожь — наверное, я задремала? Пойдем домой. Пойдем же, пойдем.

— У тебя нездоровый вид, Кармилла, немного бледный. Тебе непременно нужно выпить вина, — сказала я.

— Хорошо, выпью. Мне сейчас уже лучше. Еще немного, и будет совсем хорошо. Да, дай мне немножко вина, — отвечала Кармилла, когда мы подошли к двери. — Давай еще чуть-чуть посмотрим; может быть, я в последний раз любуюсь лунным светом вместе с тобой.

— Как ты себя чувствуешь, Кармилла, дорогая? Тебе действительно лучше?

Я встревожилась, как бы она не стала жертвой той странной эпидемии, которая распространилась в наших местах.

— Папа будет ужасно огорчен, — добавила я, — если решит, что ты почувствовала даже самое легкое недомогание и не дала нам немедленно знать. По соседству есть очень хороший доктор, тот самый, который был у папы сегодня.

— Не сомневаюсь, что хороший. Я знаю, какие заботливые вы все, но, дитя мое, я уже прекрасно себя чувствую. Это не болезнь, а просто легкая слабость. Говорят, это у меня вялость; я неспособна напрягаться, долго идти пешком — утомляюсь быстрее трехлетнего ребенка, а по временам мне совсем отказывают силы, и тогда я становлюсь такой, какою ты меня только что видела. Но после этого я легко прихожу в себя, в считанные минуты. Посмотри, все уже в порядке.

В самом деле так оно и было. Потом мы с ней долго самозабвенно болтали, и остаток вечера прошел без «страстей», как я это называла. Я имею в виду ее странный вид и безумные речи, которые приводили меня в смущение и даже пугали.

Однако ночью случилось событие, которое придало моим мыслям совершенно новый оборот и, кажется, даже Кармиллу потрясло так, что ее вялость на время уступила место энергии.

Глава VI

Очень странная болезнь

К тому времени, когда мы вернулись в гостиную и уселись пить кофе и шоколад (Кармилла, правда, не пила), моя подруга выглядела совершенно здоровой. Мадам и мадемуазель де Лафонтен присоединились к нам и составили небольшую карточную партию, а тем временем пришел папа — «на чайную церемонию», как он выражался.

Когда игра была закончена, отец сел на диван рядом с Кармиллой и спросил с легкой тревогой в голосе, не получала ли она со времени прибытия сюда известий от матери.

Она ответила:

— Нет.

Потом он спросил, не знает ли Кармилла, куда нужно адресовать сейчас письмо к ее матери.

— Не могу сказать, — отвечала она уклончиво, — но я уже подумывала об отъезде; я слишком злоупотребила вашей добротой и гостеприимством. Я вам доставила массу хлопот. Мне нужно бы взять завтра экипаж и поехать вослед маме; я знаю, где ее найти, только не смею проговориться.

— Об этом не может быть и речи! — воскликнул отец, к моему великому облегчению. — Мы не можем отпустить вас таким образом, и я соглашусь на ваш отъезд не иначе как в обществе вашей матушки, которая оказала нам честь, решившись оставить вас здесь до своего возвращения. Я был бы очень рад узнать, что вы поддерживаете с ней связь. Сегодня вечером известия о росте загадочной эпидемии, распространившейся в наших местах, стали еще тревожнее, и, лишенный возможности получить совет от вашей матери, я чувствую, моя прекрасная гостья, что на меня ложится очень большая ответственность. Но я сделаю все, что возможно. Одно ясно: вам не следует думать о том, чтобы покинуть нас без прямого указания вашей матушки. Слишком много огорчения принесет нам ваш отъезд, чтобы мы так легко на него согласились.

— Тысячу раз благодарю вас, сударь, за ваше гостеприимство, — откликнулась Кармилла с застенчивой улыбкой. — Вы все были бесконечно добры ко мне; за всю свою жизнь я очень редко бывала так счастлива, как в этом прекрасном château, на вашем попечении и в обществе вашей милой дочери.

После чего отец, довольный, со старомодной галантностью поцеловал ей руку. Эта краткая речь явно ему польстила.

Я, как обычно, проводила Кармиллу в ее комнату, и мы немного поболтали, пока она готовилась ко сну.

Наконец я сказала:

— Как ты думаешь, ты будешь когда-нибудь со мной вполне откровенна?

Она с улыбкой обернулась, но молчала, только продолжала улыбаться.

— Ты не отвечаешь? — настаивала я. — Значит, не можешь сказать ничего хорошего; мне не следовало тебя об этом спрашивать.

— Ты имеешь полное право спрашивать об этом или о чем угодно другом. Ты сама не знаешь, как ты мне дорога. У меня не может быть от тебя тайн. Но я связана клятвой, страшной клятвой, и не смею рассказать свою историю даже тебе. Уже близок час, когда ты все узнаешь. Ты будешь считать меня жестокой, эгоистичной, но любовь всегда эгоистична — чем пламенней, тем эгоистичней. Ты даже представить себе не можешь, как я ревнива. Ты должна идти со мной, любя меня, к смерти; или же ненавидеть меня, но все равно идти со мной, ненавидя, через смерть и дальше. Слова «равнодушие» не существует для моей апатичной натуры.

— Ну вот, Кармилла, ты снова принялась болтать эту дикую чепуху, — прервала я ее поспешно.

— Это не я, не маленькая дурочка со множеством капризов и причуд; это ради тебя какой-то мудрец говорит моими устами. Ты была когда-нибудь на балу?

— Нет же, опять ты за свое. Расскажи мне об этом. Это, должно быть, чудесно.

— Я почти все забыла, прошли годы с тех пор.

Я рассмеялась:

— Ты слишком молода. Ты не могла еще забыть свой первый бал.

— Я вспоминаю его, но с трудом. Все это мне видится, как ныряльщику, который смотрит на мир через плотную, текучую, но прозрачную среду. Случившееся в ту ночь спутало все воспоминания, заставило их потускнеть. Я едва не была убита в моей постели, я была ранена сюда, — она коснулась груди, — и с тех пор все изменилось.

— Ты едва не умерла?

— Да, едва не умерла… жестокая любовь… странная любовь, отнимающая жизнь. Любовь требует жертв, и жертв кровавых. А теперь пора спать. Мне так лень вставать и запирать дверь…

Она лежала, подложив свои маленькие ручки под щеку, так что они тонули в ее густых волосах, головка покоилась на подушке, а блестящие глаза сопровождали все мои движения. Она улыбалась робкой, непонятной мне улыбкой.

Я пожелала ей спокойной ночи и тихо вышла из комнаты, испытывая чувство неловкости.

Я часто задавалась вопросом, молится ли когда-нибудь наша прелестная гостья? Мне определенно ни разу не случалось видеть ее стоящей на коленях. Утром она спускалась в гостиную, когда наши семейные молитвы давно были прочитаны, а вечером ни разу не покидала гостиную, чтобы присоединиться к краткой общей молитве в холле.

Если бы во время одного из наших беззаботных разговоров случайно не выяснилось, что она была крещена, я бы не знала, считать ли ее христианкой. Я ни разу не слышала от нее ни одного слова о религии. Если бы я лучше знала свет, это особенное пренебрежение или антипатия не удивили бы меня так сильно.

Страхи нервозных людей заразительны, и люди схожего темперамента через некоторое время непременно начинают им подражать. Я позаимствовала у Кармиллы привычку запирать дверь спальни. Переняв ее причудливые опасения, я стала бояться вторжения ночных взломщиков или убийц. По ее примеру я обыскивала комнату, дабы убедиться, что нигде не затаился убийца или грабитель.

Приняв эти мудрые меры предосторожности, я ложилась в постель и засыпала всегда при свете. Это была очень давняя привычка, и ничто не могло побудить меня от нее отказаться.

В такой твердыне я могла спокойно отдыхать. Но сны проходят через каменные стены, освещают темные комнаты и затемняют светлые, а их персонажи свои выходы на сцену и уходы с нее совершают как им вздумается и смеются над дверными замками.

Этой ночью я видела сон, который стал началом очень странной болезни.

Я не могу назвать этот сон кошмаром, так как я ясно сознавала, что сплю. В то же время я понимала, что нахожусь в своей комнате и лежу в постели, как и было наяву. Я видела, или мне казалось, что вижу, комнату и мебель в ней в точности такими, как перед сном, только было очень темно. И тут я заметила, как у подножия кровати что-то мелькнуло — что именно, я различить не могла. Но скоро я разглядела, что это было черное, как сажа, животное, напоминающее громадного кота. Длиной оно было четыре-пять футов. Так я решила, когда обнаружилось, что это существо размерами не уступает каминному коврику. Животное продолжало ходить взад-вперед с гибкой и зловещей неугомонностью зверя в клетке. Кричать я не могла, хотя, как вы можете предположить, была испугана. Шаги зверя становились все быстрее, а в комнате стремительно темнело и наконец стало так темно, что я больше не различала ничего, кроме его глаз. Я почувствовала, как животное легко вспрыгнуло на кровать. Пара больших глаз приблизилась к моему лицу, и внезапно я ощутила жгучую боль, как будто две большие иглы, на расстоянии дюйма или двух одна от другой, вонзились мне в грудь. Я с криком проснулась. В комнате всю ночь горела свеча, и я увидела женскую фигуру, стоявшую в ногах кровати немного справа. Фигура была в темном свободном одеянии, распущенные волосы закрывали плечи. Она стояла как каменная: ни малейшего движения, ни дыхания. Пока я смотрела на нее, фигура каким-то образом переместилась ближе к двери; затем дверь открылась и она вышла.

Вместе с чувством облегчения ко мне вернулась способность дышать и двигаться. Моя первая мысль была, что это Кармилла вздумала подшутить надо мной и что я забыла запереть дверь своей комнаты. Я поспешила к двери и обнаружила, что она закрыта, как обычно, изнутри. Выглянуть наружу я побоялась — меня охватил самый настоящий ужас. Я кинулась в постель, накрыла голову одеялом и ни жива ни мертва пролежала до утра.

Глава VII

Нисхождение

Бесполезно и пытаться передать вам, с каким ужасом я до сих пор вспоминаю происшествие той ночи. Это не похоже на преходящий испуг, вызванный страшным сном. Со временем страх, казалось, усиливался и пропитывал собой комнату, где явилось привидение, и даже мебель, которая его окружала.

На следующий день я не решалась остаться одна ни на минуту. Я рассказала бы все папе, если бы не два обстоятельства. Во-первых, я боялась, что он посмеется над моим рассказом, а мне об этом невыносимо было и подумать; во-вторых, папа мог бы вообразить, что я стала жертвой таинственной болезни, распространившейся в округе. У меня самой таких опасений не было, а так как отцу в последнее время нездоровилось, мне не хотелось его тревожить.

Довольно было моих двух добрых приятельниц, мадам Перродон и бойкой мадемуазель де Лафонтен. Они обе заметили, что я расстроена и взволнована, и наконец пришлось поведать им о своих тревогах.

Мадемуазель рассмеялась, но мадам Перродон казалась обеспокоенной.

— Кстати, — воскликнула мадемуазель со смехом, — в длинной липовой аллее, под окном спальни Кармиллы, завелись привидения!

— Вздор! — воскликнула мадам, которая, вероятно, сочла такой разговор неуместным. — От кого вы это слышали, милочка?

— Мартин рассказывает, что он дважды, когда чинили старые ворота, вставал до рассвета и оба раза видел одну и ту же женскую фигуру, которая шла по липовой аллее.

— Еще бы не видел, ведь на лугу пасутся коровы, а их надо доить, — заметила мадам.

— Разумеется, но дурню вздумалось испугаться, и не как-нибудь, а до полусмерти.

— Только ни слова об этом Кармилле, ведь аллея видна из окна ее комнаты, — вмешалась я, — а Кармилла еще большая трусиха, чем я, если это, конечно, возможно.

Кармилла в тот день спустилась в гостиную позже, чем обычно.

— Этой ночью я так испугалась, — сказала она, когда мы собрались вместе. — Уверена, мне привиделось бы что-нибудь жуткое, если бы не амулет этого несчастного маленького горбуна, которого я так ругала. Мне снилось, как черная тень ходит у моей кровати, я проснулась в полнейшем ужасе, и несколько секунд мне действительно чудилась у камина темная фигура, но я нащупала под подушкой свой амулет, и фигура тут же исчезла. Если бы у меня не было амулета, наверняка явилось бы чудище и, возможно, стало бы меня душить, как тех несчастных, о которых нам рассказывали.

— Послушай, — вмешалась я и пересказала свое приключение. Во время рассказа Кармилла выглядела до полусмерти напуганной.

— А амулет был близко? — спросила она серьезно.

— Нет, я его бросила в китайскую вазу в гостиной, но теперь я, конечно, возьму его с собой, когда буду ложиться спать, раз ты в него так веришь.

За давностью лет я уже не помню, даже не представляю себе, как я смогла настолько преодолеть свой страх, чтобы ночью улечься спать в одиночестве в своей комнате. Помню отчетливо, что приколола амулет к подушке. Я заснула почти мгновенно и спала всю ночь даже крепче, чем обычно.

Следующую ночь я провела так же. Спала прекрасно: глубоко и без снов. Но проснулась с ощущением усталости и тоски, однако легким, не чрезмерным.

— Ну, что я тебе говорила? — воскликнула подруга, когда я описала, как спокойно спала. — Я и сама так чудесно выспалась этой ночью; я приколола амулет к ночной рубашке, на грудь. В предыдущую ночь он был слишком далеко. Я абсолютно уверена, что все это — воображение, кроме снов. Я всегда считала, что сны приносят злые духи, но наш доктор сказал, что это не так. Просто пролетает лихорадка или другая какая-нибудь болезнь — он говорил, так часто случается, — и стучится в дверь, а войти не может. Вот она и подает мимоходом тревожный сигнал.

— А в чем тогда заключаются чары амулета, как ты думаешь?

— Он окурен или пропитан каким-то лекарством, это противоядие против малярии.

— Так, значит, он действует только на тело?

— Конечно. Не думаешь же ты, что злые духи боятся каких-то обрывков ленты или ароматических веществ из аптекарской лавки? Нет, это болезни, носясь в воздухе, сначала затрагивают наши нервы и таким образом поражают мозг, но, прежде чем они овладевают тобой, противоядие их отгоняет. Я уверена, именно так и действует амулет. Никакого волшебства, все вполне естественно.

Как бы мне хотелось согласиться с Кармиллой! Однако я старалась, и неприятные впечатления стали изглаживаться из памяти.

Несколько ночей я спала спокойно, но каждое утро чувствовала ту же усталость и была вялой целый день. Я не узнавала себя. Меня постепенно охватывала странная меланхолия, и мне не хотелось от нее избавляться. Появились туманные мысли о смерти. Мной исподволь овладевало представление, что я медленно слабею, и оно, как ни странно, не было мне неприятно. Мысль эта была печальной, но состояние, ею вызванное, одновременно и сладостным. Что бы со мной ни происходило, моя душа с этим примирилась.

Я не допускала и мысли, что больна, не соглашалась ни признаться в этом папе, ни сказать, чтобы послали за доктором.

Кармилла проявляла еще большую привязанность ко мне, чем раньше, и странные приступы томного обожания случались с ней еще чаще. Она пожирала меня глазами со все большим пылом, по мере того как убывали мои телесные и душевные силы. Это походило на вспышки умопомешательства и всегда неприятно поражало меня.

Не сознавая этого, я тогда находилась на далеко не первой стадии самой странной болезни, какой когда-либо страдал смертный. Ее начальные симптомы обладают неизъяснимым очарованием — что совершенно примиряло меня с разрушительным действием этой стадии болезни. Удовольствие усиливалось, пока не достигло определенной точки, после чего к нему постепенно стал примешиваться ужас, который, как вы убедитесь, наконец обесцветил и извратил все мое существование.

Первая перемена, которая произошла со мной, была довольно приятной. Я подошла тогда очень близко к тому поворотному пункту, от которого начинается нисхождение в бездну Аверна, или в преисподнюю.

Во время сна меня начали посещать какие-то смутные странные ощущения. В первую очередь это был приятный, прохладный трепет, какой испытываешь в воде, когда плывешь против течения. Вскоре к нему добавились сны, которые казались нескончаемыми и были так смутны, что мне никогда не удавалось вспомнить ни обстановку, ни персонажей, ни сколько-нибудь связный эпизод. От этих снов душу тяготила усталость, как после долгого периода большого умственного напряжения и опасности. Припоминалось, что я в каком-то темном месте разговаривала с людьми, которых не могла разглядеть. Особенно запечатлелся в памяти отчетливый женский голос, очень низкий, доносившийся как будто с большого расстояния, медленный, вызывавший всегда ощущение неизъяснимой торжественности и страха. Иногда мне чудилось, что чья-то рука мягко движется вдоль моей щеки и затылка. Иной раз словно бы теплые губы целовали меня, и поцелуи становились более долгими и нежными, когда добирались до шеи, но здесь губы замирали. Мое сердце билось быстрее, дыхание невероятно учащалось — и прерывалось совсем; затем следовали рыдания, перераставшие в удушье, ужасные конвульсии, и я теряла сознание.

Прошло уже три недели с начала этой непонятной болезни. Недомогание за последнюю неделю сказалось на моей внешности: лицо было утомленное, побледневшее, глаза расширились, под ними появились темные круги.

Отец часто спрашивал, не больна ли я, но с упрямством, которое мне теперь трудно объяснить, я продолжала уверять, что совершенно здорова.

До известной степени это было правдой. Я не испытывала боли, не могла пожаловаться ни на какие нарушения в организме. Моя болезнь казалась плодом воображения или нервного расстройства, и, хотя муки были ужасны, я с болезненной скрытностью хранила их при себе.

Это не могла быть та жуткая болезнь, которую крестьяне называли «упырь», потому что я болела уже три недели, а у них болезнь длилась три дня, иногда чуть больше, после чего смерть прекращала их страдания.

Кармилла жаловалась на плохие сны и возбужденные нервы, но ее нездоровье ни в коем случае не внушало таких тревог, как мое. Я говорила уже, что мое состояние было крайне опасным. Если бы я отдавала себе отчет в том, в каком положении нахожусь, я на коленях взывала бы о помощи и совете. На меня действовал наркотик чужого скрытого влияния, и мое восприятие притупилось.

Сейчас я собираюсь рассказать вам об одном сне, который привел к странному открытию.

Однажды ночью вместо голоса, который я привыкла слышать в темноте, мне послышался другой голос — мелодичный и нежный и в то же время грозный, — который сказал: «Твоя мать предостерегает тебя: берегись убийцы». Тут же неожиданно вспыхнул свет, и я увидела Кармиллу, стоявшую у изножия моей кровати в белой ночной рубашке и с подбородка до ног залитую кровью.

Я проснулась с криком. Мной владела одна мысль: Кармиллу убивают. Я помню, как вскочила с кровати, и дальше, как стою в коридоре и зову на помощь.

Мадам и мадемуазель, испуганные, выбежали из своих комнат. В коридоре всегда горела лампа; гувернантки обнаружили меня и узнали о причине переполоха.

Я настояла на том, чтобы постучать в дверь комнаты Кармиллы. Ответа не последовало. Мы принялись громко колотить в дверь. Мы звали Кармиллу, но все тщетно.

Нас охватила безумная тревога, потому что дверь была закрыта. В панике мы поспешили назад, в мою комнату. Здесь мы долго и неистово звонили в колокольчик. Если бы папина комната находилась в этом крыле дома, мы тут же позвали бы его на помощь. Но, увы, туда не долетало ни звука, а на далекую вылазку никто из нас не решился.

Вскоре, однако, по лестнице взбежали слуги. Тем временем я надела халат и комнатные туфли, и мои компаньонки также успели привести себя в порядок. Узнав голоса слуг, доносившиеся из коридора, мы вместе вышли из комнаты и возобновили наши, по-прежнему бесплодные, призывы у комнаты Кармиллы. Я велела мужчинам выломать запоры. Они это сделали, и мы, высоко подняв горящие свечи, остановились в дверях и заглянули в комнату.

Мы звали Кармиллу, но ответа так и не было. Мы тщательно осмотрели комнату. Ничего особенного там не обнаружилось. Спальня оставалась в том же виде, в каком я ее покинула, пожелав своей подруге доброй ночи. Но Кармилла исчезла.

Глава VIII

Поиски

При виде комнаты, совершенно нетронутой, если не считать следов нашего насильственного вторжения, мы немного остыли и вскоре образумились настолько, что отпустили мужчин. Мадемуазель пришло в голову, что Кармилла, возможно, проснулась от грохота и стука в дверь, в панике выскочила из постели и спряталась в стенном шкафу или за гардиной и теперь не может, конечно, оттуда выйти, пока не удалятся мажордом и его верные мирмидоняне. После этого мы снова принялись искать и звать ее.

Но все было бесполезно. Наши недоумение и тревога росли. Мы осмотрели окна, но они были закрыты. Я умоляла Кармиллу, если она спряталась, положить конец этой жестокой шутке — выйти и успокоить нас, но тщетно. К тому времени я убедилась, что Кармиллы нет ни в спальне, ни в туалетной комнате, дверь которой оставалась закрытой снаружи. Там ее и быть не могло. Я терялась в догадках. Может быть, Кармилла обнаружила один из тех тайных переходов, которые, по словам старой экономки, имелись в замке, хотя сведений об их точном местоположении не сохранилось? Через некоторое время, без сомнения, будут разрешены все загадки, которые сейчас ставят нас в тупик.

Был пятый час, и я предпочла провести остаток ночи в комнате мадам. Дневной свет не принес разгадки.

На следующее утро все домочадцы во главе с моим отцом включились в лихорадочные хлопоты. Замок был обыскан сверху донизу. Парк тоже. Никаких следов пропавшей обнаружить не удалось. Собирались обшаривать дно реки; отец был в отчаянье: как он встретит мать несчастной девушки, что ей скажет? Я тоже рвала на себе волосы, но мое горе было совсем иного рода.

Утро прошло в тревоге и возбуждении. Был уже час дня, а известий не поступало. Я поднялась в комнату Кармиллы и обнаружила ее стоявшей перед туалетным столиком. Меня словно громом поразило. Я не могла поверить своим глазам. Она поманила меня молча своим изящным пальчиком. Ее лицо выражало крайний испуг.

Вне себя от радости я бросилась к ней; снова и снова целовала и обнимала ее. Потом начала бешено звонить в колокольчик, желая созвать как можно больше народу, чтобы успокоительное известие поскорее дошло до моего отца.

— Кармилла, дорогая, что было с тобой все это время? Мы умирали от беспокойства, — воскликнула я. — Где ты была? Как вернулась?

— Эта ночь была ночью чудес, — отозвалась она.

— Ради бога, объясни все, что можешь.

— В третьем часу ночи, — сказала она, — когда я, как обычно, легла в постель, двери моей спальни были закрыты: и та, что ведет в туалетную комнату, и та, что выходит в галерею. Я спала спокойно и, насколько помню, без снов, но проснулась несколько минут назад на диване в туалетной комнате и обнаружила, что дверь в спальню открыта, а другая дверь взломана. Не понимаю, почему я не очнулась раньше? Стоял, должно быть, ужасный шум, а я сплю очень чутко; и как меня могли перенести с постели на диван, не разбудив при этом? Я ведь просыпаюсь от малейшего движения!

К тому времени мадам, мадемуазель, отец и бо`льшая часть слуг были уже в комнате. Кармиллу, конечно, засыпали вопросами, поздравлениями и приветствиями. Но им она могла сказать только то же, что и мне, и, казалось, менее всех других была способна придумать какое-нибудь объяснение происшедшему.

Мой отец прошелся по комнате взад-вперед, размышляя. На мгновение я перехватила направленный на него взгляд Кармиллы — хмурый и хитрый.

Когда отец отослал слуг, а мадемуазель ушла на поиски бутылочки валерианы и нюхательной соли, в комнате Кармиллы не оставалось никого из посторонних, кроме отца, мадам и меня самой. Отец в задумчивости подошел к Кармилле, очень мягко взял ее за руку, подвел к дивану и сел рядом с ней.

— Вы меня простите, дорогая, если я рискну высказать одно предположение и задать вам один вопрос?

— Кто же имеет на это больше прав? — отозвалась она. — Спрашивайте обо всем, что вам угодно, и я отвечу. Но от всего, что произошло, у меня осталось только недоумение. Я абсолютно ничего не знаю. Задавайте любые вопросы, какие вам вздумается. Но вам, конечно, известны мои обязательства перед матерью.

— Конечно, дитя мое. Я не буду касаться тех предметов, о которых вы обязаны молчать. Итак, чудеса этой ночи заключаются в том, что вас подняли с кровати и перенесли в другую комнату, не разбудив при этом. Когда это случилось, как представляется, окна были закрыты, а обе двери заперты изнутри. Я скажу вам, как я объясняю эти события, а сначала задам вопрос.

Кармилла сидела, опершись на руку. Вид у нее был унылый. Мадам и я слушали, затаив дыхание.

— Вопрос такой: не велась ли когда-нибудь речь о том, что вы ходите во сне?

— Никогда, разве что в детстве.

— Но в детстве вам случалось ходить во сне?

— Да, случалось, я знаю. Мне об этом часто говорила моя старая няня.

Отец улыбнулся и кивнул.

— Произошло вот что. Во сне вы поднялись с постели, отперли дверь, но не оставили ключ в замке, как обычно, а взяли с собой. Вы закрыли дверь снаружи, опять вынули ключ и, прихватив его с собой, отправились в одну из двадцати пяти комнат на этом этаже или в другие помещения, выше этажом или ниже. Здесь так много комнат и чуланов, такое множество громоздкой мебели, такие скопления старого хлама, что этот старый дом меньше чем за неделю полностью не обыскать. Теперь вы понимаете, что я имею в виду?

— Да, но не все, — ответила Кармилла.

— А как ты, папа, объяснишь, что она оказалась на диване в туалетной комнате, которую мы обыскали так тщательно?

— Мадемуазель Кармилла пришла туда, по-прежнему во сне, после того как вы обыскали комнату, а потом внезапно проснулась, увидела, где находится, и была удивлена не меньше всех других. Желал бы я, чтобы все тайны имели такое же простое и невинное объяснение, как ваша тайна, Кармилла, — сказал он со смехом. — Итак, мы можем поздравить себя: для того чтобы самым правдоподобным образом объяснить происшедшее, нам не пришлось привлекать ни действие наркотика, ни попытку взлома, ни отравление, ни ведьм — ничего такого, что могло бы встревожить Кармиллу или кого-нибудь еще.

Кармилла выглядела очаровательно, прекраснее и представить себе невозможно. Я подумала, что свойственная ей грациозная томность еще больше подчеркивает ее красоту. Думаю, отец молча сравнивал ее со мной, потому что он сказал:

— Хотел бы я, чтобы моя бедная Лора выглядела поздоровее. — И вздохнул.

Таким образом, всем нашим тревогам благополучно пришел конец, а Кармилла возвратилась к своим друзьям.

Глава IX

Доктор

Так как Кармилла и слышать не хотела о том, чтобы в ее комнате спала служанка, той, по распоряжению отца, была устроена постель рядом с дверью спальни; таким образом, попытка нашей гостьи предпринять еще одну подобную прогулку была бы пресечена тут же, в дверях.

Ночь прошла спокойно, а рано утром пришел доктор осмотреть меня. Отец послал за ним без предупреждения.

Мадам проводила меня в библиотеку, где ожидал тот самый важный маленький доктор с пудреными волосами и в очках, которого я упоминала раньше.

Я поведала ему свою историю. Во время рассказа он все больше мрачнел.

Мы с ним стояли в одной из оконных ниш, лицом к лицу. Когда я закончила рассказ, доктор прислонился к стене и с интересом, к коему примешивался ужас, устремил на меня серьезный взгляд.

После минутного размышления он спросил мадам, нельзя ли ему повидать моего отца.

Послали за отцом. Тот вошел и с улыбкой произнес:

— Полагаю, доктор, вы хотите сказать, что я, старый дурак, зря вас сюда позвал? Надеюсь, так оно и есть.

Но его улыбка померкла, когда доктор, с очень мрачным видом, знаком подозвал его к себе.

Они некоторое время беседовали в той самой нише, где доктор только что говорил со мной. Похоже, шел серьезный спор. Мы с мадам, сгорая от любопытства, стояли в дальнем конце этой обширной комнаты. До нас не долетело ни единого слова, потому что говорили они очень тихо, а фигура доктора была полностью скрыта глубокой оконной нишей. Что касается отца, то виднелись только нога, рука и плечо. Думаю, голоса звучали еще глуше из-за большой глубины ниши, образуемой окном и толщей стен.

Через некоторое время отец выглянул в комнату; он был бледен, задумчив и, как мне показалось, взволнован.

— Лора, дорогая, подойди сюда на минутку. Мадам, доктор говорит, что вас мы сейчас беспокоить не станем.

Я подошла, впервые почувствовав некоторую тревогу, потому что, хотя была очень слаба, больной себя не считала. Человеку всегда кажется, что силы можно восстановить в любую минуту, когда пожелаешь.

Как только я приблизилась, отец протянул мне руку, глядя, однако, на доктора, и сказал:

— Это, конечно, очень странно; мне трудно это понять. Лора, иди сюда, дорогая. Послушай теперь доктора Шпильсберга и соберись.

— Вы упоминали ощущение, похожее на укол двух игл, пронзающих кожу где-то возле шеи, в ту ночь, когда в первый раз видели страшный сон. Вы уже не чувствуете в этом месте боли?

— Нет, ничуть.

— Вы не могли бы указать пальцем место этого предполагаемого укола?

— Немного ниже горла — здесь, — ответила я. Место, которое я указала, было прикрыто воротом домашнего платья.

— Теперь убедитесь сами, — сказал доктор. — Вы не будете возражать, если отец немножко опустит ворот вашего платья? Это необходимо, чтобы определить симптомы болезни.

Я согласилась. Это было всего лишь на дюйм-два ниже края воротника.

— Господи — вот оно! — воскликнул мой отец, побледнев.

— Теперь вы убедились сами, — произнес доктор с мрачным удовлетворением.

— Что это? — воскликнула я, пугаясь.

— Ничего, моя милая юная госпожа, кроме небольшого синячка размером с кончик вашего пальца. А теперь, — продолжал он, обращаясь к отцу, — вопрос в том, что нам делать?

— Это опасно? — взмолилась я, вся дрожа.

— Не думаю, моя дорогая, — ответил доктор. — Я не вижу, почему бы вам не выздороветь. Не вижу, почему бы вам не начать выздоравливать уже сейчас. Именно в этом месте возникает ощущение удушья?

— Да.

— И — постарайтесь припомнить получше — именно из этого места распространяются волны, которые вы описали, похожие на холодный встречный поток?

— Кажется, да. Думаю, так и есть.

— Ага, видите? — добавил он, обращаясь к моему отцу. — Могу я поговорить с мадам?

— Конечно.

Доктор подозвал к себе мадам и сказал:

— Я нахожу, что эта юная особа серьезно больна. Надеюсь, болезнь пройдет без последствий, но нужно будет предпринять некоторые шаги, какие именно — я вскоре вам объясню. А тем временем, мадам, будьте добры не оставлять мисс Лору одну ни на минуту. Это все, что я могу предписать сейчас. Это чрезвычайно важно.

— Я знаю, что мы можем на вас положиться, мадам, — добавил отец.

Мадам с жаром заверила его в этом.

— Что касается тебя, дорогая Лора, — уверен: ты выполнишь предписания доктора. Я хотел бы попросить вашей консультации по поводу еще одной пациентки. Ее симптомы слегка напоминают симптомы моей дочери, с которыми вы только что ознакомились. Они намного слабее проявляются, но по характеру — те же. Эта юная госпожа — наша гостья. Вы сказали, что сегодня вечером будете в наших краях. Было бы прекрасно, если бы вы у нас поужинали и осмотрели эту молодую особу. Она встает не раньше полудня.

— Благодарю вас, — отозвался доктор. — Я буду у вас около семи вечера.

Оба повторили напоследок все свои распоряжения и вместе вышли из дому. Я видела, как они прогуливались взад-вперед между дорогой и рвом, по заросшей травой площадке перед замком, судя по всему погруженные в серьезный разговор.

Доктор назад не вернулся. Он сел на лошадь, попрощался с отцом и поехал через лес в восточном направлении. Тут же к замку со стороны Дранфельда подъехал посыльный с письмами, спешился и протянул моему отцу мешок.

Тем временем мы с мадам пытались докопаться до причин тех странных и серьезных предписаний, которые в один голос дали нам доктор и мой отец. Мадам (как она потом сказала мне) предположила, что доктор опасается внезапного припадка и того, что, не получив своевременно помощи, я могу скончаться или, по крайней мере, серьезно пострадать.

Мне такое объяснение не пришло в голову, и я вообразила (возможно, к счастью для себя), будто цель предписаний — всего-навсего обеспечить меня компаньонкой, которая проследит, чтобы я не переутомлялась, не ела незрелых фруктов и не делала всех тех бесчисленных глупостей, к которым, как принято считать, склонна молодежь.

Приблизительно через полчаса вошел отец с письмом в руках:

— Это письмо запоздало — оно от генерала Шпильсдорфа. Он мог быть здесь еще вчера, но приедет завтра, а может, и сегодня.

Папа вложил мне в руку вскрытое письмо, но не выглядел радостным, как обычно в предвкушении приезда гостей, особенно таких любимых, как генерал. Напротив, казалось, он предпочел бы, чтобы генерал провалился в тартарары. Заметно было, что у отца на уме какая-то тайная мысль.

— Папа, милый, ты мне расскажешь?.. — начала я, внезапно взяв его за руку и умоляюще заглядывая ему в лицо.

— Возможно. — Он ласково погладил меня по голове.

— Доктор считает, что я очень больна?

— Нет, дорогая; он думает, что, если принять необходимые меры, ты будешь совсем здорова или, по крайней мере, на пути к полному выздоровлению через день либо два, — ответил он немного сухо. — Было бы лучше, если бы наш милый генерал выбрал другое время, то есть мне хотелось бы, чтобы ты была вполне здорова и могла принять его.

— Но скажи, папа, — настаивала я, — чем я больна, по мнению доктора?

— Ничем; оставь меня, — отрезал он. Я никогда не видела его в таком раздражении. Заметив, вероятно, что я обижена, отец поцеловал меня и добавил: — Через день-два ты все узнаешь; то есть все, что известно мне. А пока выбрось это из головы.

Он повернулся и вышел из комнаты. Но, прежде чем я начала обдумывать все эти странности и строить предположения, отец вернулся и объявил, что собирается в Карнштайн, распорядился приготовить экипаж к двенадцати, и что мы с мадам должны сопровождать его. Он едет по делу, чтобы повидать священника, живущего неподалеку от этих живописных мест. А Кармилла, которая никогда там не была, может, когда встанет, присоединиться к мадемуазель. Та повезет все необходимое для пикника, который мы устроим в развалинах замка.

В двенадцать я была готова, и вскоре мы отправились на задуманную отцом прогулку. От подъемного моста мы повернули направо и поехали через крутой готический мост к западу, в сторону покинутой деревни и руин замка Карнштайн.

Ничего замечательней такой прогулки в лесу я и представить себе не могу. Пейзаж разнообразят отлогие холмы и лощины, поросшие красивым лесом, совершенно лишенным той правильности, какой отличаются искусственные насаждения или культивированный ландшафт.

Неровности местности часто уводят дорогу в сторону и заставляют ее красиво петлять, огибая края оврагов и крутые склоны холмов. Многообразие ландшафта кажется неисчерпаемым.

На одном из таких поворотов мы внезапно наткнулись на нашего старого друга генерала, который направлялся нам навстречу в сопровождении верхового слуги. Его багаж везли следом в наемной повозке. Когда мы остановились, генерал спешился и после обычных приветствий легко позволил себя уговорить и занял свободное место в экипаже, а слугу с лошадью отослал в замок.

Глава X

Осиротевший

В последний раз мы видели нашего соседа около десяти месяцев назад, но за это время он, казалось, постарел на несколько лет. Он похудел; свойственное ему прежде выражение добродушной безмятежности уступило место печали и тревоге. Темно-голубые глаза генерала, всегда пронзительные, теперь горели суровым огнем под лохматыми седыми бровями. Люди не меняются так под влиянием одного только горя; здесь, казалось, примешивались и другие, гневные чувства.

Не успели мы двинуться в путь, как генерал, со своей обычной прямотой, завел разговор о том, как он осиротел, по его выражению, со смертью своей любимой племянницы и воспитанницы. И тут он заговорил тоном крайнего озлобления и ярости, проклиная «адское коварство», жертвой которого она стала, и, дозволяя гневу взять верх над благочестием, удивлялся долготерпению Господню, попускающему существовать на земле страстям столь чудовищным и злобе столь дьявольской.

Мой отец, сразу заподозривший, что произошло нечто из ряда вон выходящее, попросил генерала, если это не будет для него чересчур мучительно, изложить нам обстоятельства, ставшие, по его мнению, достаточным поводом для таких драматических высказываний.

— Охотно бы рассказал, — промолвил тот, — но вы мне не поверите.

— Почему же? — спросил отец.

— Потому, — с вызовом ответил генерал, — что вы не верите ничему, вступающему в противоречие с вашими предубеждениями и иллюзиями. Я помню время, когда сам был таким, но с тех пор я многому научился.

— Испытайте меня. Я не такой догматик, как вы думаете. Кроме того, мне очень хорошо известно, что вы вообще не привыкли чему-либо верить без доказательств, и поэтому я весьма склонен уважать ваши суждения.

— Вы правы, предполагая, что меня нелегко было заставить поверить в чудеса, — а то, что со мной произошло, иначе не назовешь; экстраординарные доказательства вынудили меня считаться с фактами, которые решительно противоречат всем моим прежним воззрениям. Я стал жертвой заговора сверхъестественных сил.

Невзирая на недавнее заявление отца о вере в проницательность генерала, я заметила, как в тот миг он бросил на собеседника взгляд, в котором сквозило явное сомнение в его вменяемости.

К счастью, генерал этого не видел. Он с мрачным интересом оглядывал поляны и лесные панорамы, открывавшиеся перед нами.

— Вы направляетесь к руинам Карнштайна? — спросил он. — Да, это счастливое совпадение. Я, знаете ли, собирался попросить вас отвезти меня туда, чтобы их осмотреть. Я сейчас провожу некоторые исследования… Там ведь имеется разрушенная капелла, а в ней множество гробниц, принадлежащих этому угасшему роду.

— Так там, значит… Любопытно, — проговорил отец. — Уж не подумываете ли вы объявить себя наследником титула и состояния?

Отец сказал это весело, но генерал не присоединился к его смеху, даже не улыбнулся, как того требует вежливость, в ответ на шутку друга; напротив, вид у него был мрачный и даже свирепый. Мысли его были сосредоточены на чем-то, вызывавшем гнев и ужас.

— Отнюдь нет, — возразил он резко. — Я намереваюсь извлечь из-под земли кое-кого из этих распрекрасных особ. Я надеюсь, с Божьей помощью, совершить там благочестивое святотатство, которое избавит нашу землю от неких монстров, а честным людям даст возможность спокойно спать в своих постелях, не подвергаясь нападению убийц. Я должен, дорогой друг, рассказать вам о странных вещах; настолько странных, что несколько месяцев назад я сам отверг бы их, сочтя невероятными.

Мой отец снова взглянул на него, но на этот раз без недоверия, а скорее с пониманием и тревогой.

— Род Карнштайн, — сказал отец, — угас давно: по меньшей мере столетие назад. Моя дорогая жена по материнской линии происходила от Карнштайнов. Но имя и титул давно перестали существовать. Замок в руинах; даже деревня заброшена; в последний раз там видели дымок над крышею полвека назад, а теперь уже и крыш не осталось.

— Совершенно верно. Я многое об этом узнал со времени нашей последней встречи; многое, что вызовет ваше удивление. Но лучше рассказать все по порядку. Вы видели мою воспитанницу, мое дитя — так я ее могу назвать. Никогда не было создания более прекрасного, а всего лишь три месяца назад — и более цветущего.

— Да, бедная девочка! Когда я видел ее в последний раз, она, несомненно, была очень красива. Не могу выразить, как я был поражен и опечален. Я знаю, дорогой друг, каким это было для вас ударом.

Он взял генерала за руку, и они обменялись сердечным рукопожатием. В глазах старого солдата показались слезы. Он не пытался их скрыть. Он сказал:

— Мы с вами очень старые друзья; я знал, что вы будете мне сочувствовать, бездетному старику. Она была мне очень дорога; за заботу она платила искренней любовью, согревавшей мой дом и делавшей мою одинокую жизнь счастливой. Теперь всему конец. Срок, отпущенный мне на земле, близится к пределу, но, с Божьей помощью, надеюсь, прежде чем умру, оказать услугу человечеству и стать орудием Небес, отомстив демонам, что убили мое бедное дитя в расцвете молодости, надежд и красоты.

— Вы только что посулили рассказать нам все по порядку, — напомнил мой отец. — Прошу, сделайте это; уверяю, мной руководит не простое любопытство.

К тому времени мы достигли развилки, где от дороги в Карнштайн ответвляется дорога на Друншталль, откуда приехал генерал.

— Далеко еще до руин замка? — спросил генерал, беспокойно глядя вперед.

— Около полулиги. Прошу вас, расскажите нам свою историю, как обещали.

Глава XI

История

— Охотно, — произнес генерал с усилием и после короткой паузы, приведя в порядок свои мысли, приступил к рассказу, одному из самых странных, какие мне доводилось слышать. — Получив ваше любезное приглашение, моя дорогая девочка с большим удовольствием предвкушала визит к вашей очаровательной дочери. — Здесь генерал отвесил мне галантный, но меланхолический поклон. — Тем временем мы были приглашены к моему старому другу, графу Карлсфельду, чей замок находится в шести лигах по ту сторону Карнштайна. Мы должны были принять участие в fеtes[3], которые, как вы помните, он устраивал в честь своего сиятельного гостя, великого князя Карла.

— Да, и, вероятно, это были блестящие торжества, — вставил отец.

— Княжеские! Но ведь его гостеприимство поистине королевское. Не иначе как он владеет лампой Аладдина. В ту ночь, с которой начались мои несчастья, был устроен великолепный маскарад. Парк был открыт, деревья увешаны цветными фонарями. Такого фейерверка, как там, не видел даже Париж. А музыка — это, как вы знаете, моя слабость, — что за восхитительная музыка! Оркестр, возможно, лучший в мире и лучшие певцы, из крупнейших оперных театров Европы. Вы прогуливаетесь по парку, среди фантастической иллюминации; замок осиян луной, из расположенных длинными рядами многочисленных окон струится яркий свет, и до вас внезапно долетают, постепенно нарастая, восхитительные голоса из какой-нибудь тихой рощи или со стороны озера, с лодок… Видя и слыша все это, я как будто переносился в дни своей далекой юности, исполненные романтики и поэзии.

Когда закончился фейерверк и начался бал, мы вернулись в роскошную анфиладу, открытую для танцующих. Бал-маскарад, как всем известно, — красивое зрелище, но такого великолепия, как в тот раз, я никогда еще не видел.

Собралось весьма аристократическое общество. Я был едва ли не единственным из присутствующих, кто ничего собой не представлял.

Моя дорогая девочка выглядела совершенной красавицей. Маски на ней не было. Возбуждение и восторг придали неизъяснимое очарование ее чертам, и без того прелестным. Я заметил молодую даму в маске, великолепно одетую, которая, как мне показалось, следила за моей воспитанницей с необычайным интересом. Эта дама уже не в первый раз попадалась мне на глаза. Я видел ее тем вечером: сперва в большом холле, затем на террасе под окнами замка, когда она прогуливалась вблизи нас, все так же присматриваясь. Ее сопровождала дама постарше, тоже в маске, одетая богато и нарядно и державшаяся с достоинством, как важная особа. Если бы лицо молодой дамы было открыто, я, конечно, мог бы определить точнее, действительно ли она наблюдает за моей бедной девочкой. Теперь я совершенно уверен, что так оно и было.

Мы находились тогда в одной из гостиных. Моя бедная дорогая девочка присела отдохнуть после танцев на один из стульев у двери; я стоял рядом. Две вышеупомянутые дамы подошли к нам, и та, что была моложе, села на соседний стул, а ее старшая компаньонка встала рядом со мной и некоторое время негромко говорила что-то своей подопечной — что именно, я не разобрал.

Воспользовавшись привилегиями, данными тем, кто носит маску, она обратилась ко мне и тоном старой приятельницы, называя меня по имени, завела разговор, крайне возбудивший мое любопытство. Она упоминала многие места, где мы встречались: при дворе, в знатных домах. Она намекала на незначительные случаи, о которых я давно и думать забыл, но воспоминания о них, как обнаружилось, подспудно жили во мне и тут же явились на Божий свет.

Я был поражен, заинтригован, и мне не терпелось узнать, кто же она такая. Но все расспросы загадочная дама парировала весьма искусно и деликатно. Ее знакомство со многими эпизодами моей жизни казалось почти необъяснимым; ей, по-видимому, доставляло естественное, в общем-то, удовольствие возбуждать и дразнить мое любопытство и наблюдать, как я, совершенно озадаченный, бросался от одного предположения к другому.

Тем временем молодая дама, которую ее мать, раз или два обратившись к ней, называла странным именем Милларка, так же просто и непринужденно вступила в беседу с моей воспитанницей.

Она сослалась на то, что ее мать — моя очень давняя знакомая. Она рассуждала о преимуществах той дерзости, которая дозволяется маскам, с дружеской непринужденностью похвалила платье моей воспитанницы и очень изящно восхитилась мимоходом ее красотой. Молодая дама развлекала мою племянницу, забавно критикуя публику, толпившуюся в бальном зале, и смеялась над шутками моей бедной девочки. Она была, когда ей этого хотелось, очень остроумной и живой собеседницей, и через короткое время девушки уже сделались близкими подругами, а молодая незнакомка опустила свою маску, под которой обнаружилось поразительно красивое лицо. Я никогда раньше ее не видел, моя дорогая девочка — тоже. Но черты этого незнакомого лица были столь обаятельны и прелестны, что их притягательной силе невозможно было противиться. Моя бедная девочка была очарована. Никогда еще я не был свидетелем такого бурного увлечения с первого взгляда, за исключением ответного увлечения самой незнакомки, которая, казалось, совершенно потеряла голову из-за моей воспитанницы.

Тем временем я позволил себе вольность, оправданную маскарадом, и задал немало вопросов старшей даме.

«Вы поставили меня в тупик, — сказал я со смехом. — Может быть, довольно? Не соблаговолите ли вы теперь снять маску, чтобы быть в равных условиях?»

«Ну возможно ли выставить более неразумное требование? — отвечала она. — Предложить даме отказаться от ее преимущества! Кроме того, почему вы так уверены, что узнаете меня? Человек меняется с годами».

«Как вы можете убедиться». — Я поклонился с довольно печальной усмешкой.

«Так учат философы, — добавила она. — Почему вы думаете, что, если вы увидите мое лицо, это вам поможет?»

«Я на это надеюсь. Не пытайтесь казаться старше, чем вы есть; ваша фигура вас выдает».

«Тем не менее прошли годы с тех пор, как мы в последний раз виделись, точнее сказать, с тех пор как вы меня видели, ведь речь идет как раз об этом. Милларка — моя дочь, следовательно, я уже не молода, даже в глазах тех людей, которых годы научили снисходительности, и мне может быть неприятно подвергнуться сравнению с тем образом, который остался у вас в памяти. Вам не приходится снимать маску, так что вам нечего предложить мне взамен».

«Я взываю к вашему состраданию, когда прошу снять ее».

«А я — к вашему, когда прошу об этом не просить».

«Хорошо, тогда, по крайней мере, вы скажете мне, француженка вы или немка; вы одинаково безупречно говорите на обоих языках».

«Сомневаюсь, что я вам это открою, генерал: вы решили захватить меня врасплох и обдумываете, с какой стороны напасть».

«Во всяком случае, вы не станете отрицать, что если уж вы оказали мне честь, вступив со мной в беседу, то должен же я знать, как к вам обращаться. Madame la Comtesse?»[4]

Она рассмеялась и, без сомнения, уклонилась бы и от этого вопроса, если, конечно, считать, что ход беседы был хотя бы отчасти случайным. Я ведь теперь думаю, что все обстоятельства разговора были с величайшей хитростью подготовлены заранее.

«Что касается этого…» — начала она, но тут же ее прервал какой-то господин в черном. Его элегантную и изысканную внешность портил лишь один недостаток: смертельная, как у покойника, бледность. Одет он был не в маскарадное платье, а в обычный вечерний костюм. Незнакомец обратился к моей собеседнице без улыбки, но с церемонным, необычно низким поклоном:

«Не позволит ли Madame la Comtesse сказать ей несколько слов, которые, вероятно, ее заинтересуют?»

Дама быстро обернулась к нему и приложила палец к губам; потом сказала мне: «Проследите, чтобы никто не занял моего места, генерал, я поговорю и тут же вернусь».

Отдав игривым тоном это распоряжение, она отошла немного в сторону вместе с господином в черном и несколько минут вела с ним, казалось, серьезный разговор. Затем они вместе медленно пошли дальше через толпу и на какое-то время скрылись из виду. Я воспользовался паузой, чтобы постараться вспомнить, кто эта дама, так хорошо, по-видимому, меня знавшая.

Мне пришла было мысль обернуться и присоединиться к разговору между моей прелестной воспитанницей и дочерью графини, чтобы подготовить сюрприз: узнать к возвращению графини ее имя, титул, название замка и поместья. Но тут как раз она вернулась в сопровождении бледного человека в черном. Проговорив напоследок: «Я извещу госпожу графиню, когда ее коляска подъедет к дверям», — он с поклоном удалился.

Глава XII

Просьба

«Значит, нам придется расстаться с госпожой графиней, но, надеюсь, всего лишь на несколько часов», — сказал я, низко кланяясь.

«Может быть, на несколько часов, а может, и на несколько недель. Досадно: этот разговор с ним, именно сейчас… А теперь вы меня узнали?»

Я заверил ее, что нет.

«Вы узнаете, кто я, но не сейчас. Наша дружба более давняя и близкая, чем вы, возможно, подозреваете. Я не могу пока назвать себя. Через три недели я буду проезжать мимо вашего прекрасного замка — я о нем наводила справки. Тогда я загляну к вам на час-другой, и мы возобновим нашу дружбу, оставившую у меня массу приятных воспоминаний. А сейчас неожиданные новости свалились на меня как снег на голову. Нужно незамедлительно отправляться в дорогу. Предстоит тяжелое путешествие, почти сто миль пути. Я в растерянности. Мой вынужденный отказ назвать свое имя ставит меня в затруднительное положение, мне ведь придется обратиться к вам с очень необычной просьбой. Моя дочь пока не успела полностью восстановить силы. Недавно она отправилась понаблюдать за охотой, ее лошадь упала, и бедная девочка еще не оправилась от шока. Наш врач сказал, что ей в ближайшее время решительно противопоказано всякое напряжение. Соответственно, мы прибыли сюда очень медленным темпом — не больше шести лиг в день. А теперь меня призывают дела чрезвычайной важности, ехать придется безостановочно день и ночь; речь идет о жизни и смерти. В чем заключается эта экстраординарная и спешная миссия, я смогу объяснить при нашей следующей встрече, которая, надеюсь, состоится через несколько недель, и тогда уже не будет необходимости что-либо скрывать».

Она продолжала излагать свою просьбу тоном человека, который просит скорее о совете, чем об услуге. Но это относилось только к ее манере говорить, видимо, совершенно неосознанной. Сама просьба была составлена в самых умоляющих выражениях, какие только можно себе представить. Заключалась она ни более ни менее в том, чтобы я на время отсутствия графини взял на свое попечение ее дочь.

Это была, с учетом всех обстоятельств, странная, чтобы не сказать дерзкая, просьба. Графиня некоторым образом разоружила меня, перечислив и признав справедливыми все возможные возражения и положившись полностью на мое рыцарство. В ту же минуту по роковой случайности, которая, казалось, предопределила все, что произошло в дальнейшем, ко мне подошла моя бедная девочка и вполголоса стала меня упрашивать пригласить к нам ее новую подругу Милларку. Она только что постаралась выяснить, как Милларка отнесется к такому приглашению, и полагает, что та будет в восторге, при условии, конечно, что матушка не станет возражать.

При иных обстоятельствах я попросил бы Берту немного подождать, пока мы, по крайней мере, не узнаем, кто такие наши собеседницы. Но у меня не было времени на размышления. Обе дамы совместно атаковали меня. Должен признаться, что изысканная красота молодой дамы, ее необычайное обаяние, а также элегантность и аристократичность побудили меня решиться, и, побежденный окончательно, я покорился и чересчур легкомысленно принял на себя заботу о девице, которую мать звала Милларкой.

Графиня кивнула дочери, и та выслушала серьезно и внимательно ее рассказ, составленный в самых общих выражениях, о том, какие внезапные и безотлагательные дела ее призывают, а также о том, что дочь остается на моем попечении. Графиня добавила, что я — один из ее самых давних и дорогих друзей.

Я, конечно, сказал несколько слов, приличествовавших случаю, и, поразмыслив, обнаружил, что попал в довольно щекотливое положение.

Господин в черном вернулся и очень церемонно проводил даму к выходу.

Поведение незнакомца убеждало меня в том, что графиня — особа более значительная, чем можно было предположить, судя по ее скромному титулу.

Напоследок графиня предупредила меня, чтобы я до ее возвращения не пытался узнать о ней больше, чем уже мог догадаться. Нашему уважаемому хозяину, у которого она гостила, известна причина.

«Здесь, — добавила она, — нам с дочерью задерживаться небезопасно. Около часа назад я неблагоразумно сняла на минуту маску, и мне показалось, что вы меня увидели. Тогда я решилась под каким-нибудь предлогом завести с вами разговор. Если бы выяснилось, что вы видели меня, я положилась бы на ваше благородство и просила хранить мою тайну несколько недель. Теперь я знаю, что ошиблась, но, если вы сейчас подозреваете или, по размышлении, заподозрите, кто я, — точно так же полностью вверяю себя вашему благородству. Моя дочь будет также хранить тайну. Не сомневаюсь, вы время от времени будете предостерегать Милларку, чтобы она по легкомыслию не проговорилась».

Графиня прошептала дочери несколько слов, дважды поцеловала ее в спешке, удалилась в сопровождении господина в черном и исчезла в толпе.

«Из окна соседней комнаты видна дверь холла, — сказала Милларка. — Я хочу посмотреть на маму в последний раз и послать ей воздушный поцелуй».

Мы, конечно, пошли вместе с ней. Мы выглянули из окна и обнаружили красивый старомодный экипаж, окруженный толпой курьеров и слуг. Поблизости виднелась тонкая фигура бледного господина в черном. Он укутал плечи графини толстым бархатным плащом, который держал наготове, и набросил ей на голову капюшон. Она кивнула и слегка коснулась его руки. Господин в черном несколько раз низко поклонился, дверца закрылась, и экипаж тронулся с места.

«Уехала», — промолвила Милларка со вздохом.

«Уехала», — повторил я про себя, впервые — с тех пор как согласился исполнить просьбу графини — задумавшись о совершённом безумии.

«Вверх и не взглянула», — добавила молодая дама жалобно.

«Возможно, графиня сняла маску и не хотела, чтобы видели ее лицо, — сказал я, — и, кроме того, она не могла знать, что вы смотрите в окно».

Милларка вздохнула и перевела взгляд на меня. Она была так красива, что я смягчился. Мне стало стыдно, что я на мгновение раскаялся в своем гостеприимстве, и я вознамерился искупить свою мысленную невежливость.

Молодая дама, снова надев маску, вместе с моей воспитанницей уговорила меня вернуться в парк, где вскоре должен был возобновиться концерт. Мы так и сделали и стали прогуливаться по террасе под окнами замка. Милларка держалась по-свойски и развлекала нас живыми описаниями и историями из жизни знатных особ, которых мы видели на террасе. Мне она с каждой минутой все больше и больше нравилась. Ее безобидные сплетни казались мне очень занимательными, ведь я так давно не был в большом свете. Я не без удовольствия думал о том, как оживит ее присутствие наши, иногда одинокие, домашние вечера.

Бал продолжался чуть ли не до восхода солнца. Великий князь любит танцевать до рассвета, так что лояльные подданные и помыслить не могли уйти и лечь спать.

Мы как раз проходили через переполненный людьми зал, когда моя воспитанница спросила, куда подевалась Милларка. Я думал, что Милларка была с ней, а она — что со мной. Мы потеряли нашу новую знакомую из виду.

Все мои попытки найти ее оказались безуспешными. Я опасался, что, на мгновение отстав от нас, Милларка растерялась, приняла кого-то другого за своих новых друзей, последовала за этими людьми и потеряла их в обширном парке, где прогуливались участники празднеств.

Тут я в полной мере осознал, какую совершил глупость, взяв на свое попечение молодую даму, о которой не знал ничего, даже ее фамилии. Связав себя обещанием, смысла которого не понимал, я не мог даже указать, когда буду наводить справки, что разыскиваемая молодая дама — дочь уехавшей несколько часов назад графини.

Наступило утро. Когда уже совсем рассвело, я прекратил поиски. Почти до двух часов дня мы не имели известий о моей пропавшей подопечной.

Около двух в дверь комнаты моей племянницы постучала служанка и сказала, что молодая дама, на вид очень расстроенная, поручила ей узнать, где можно найти генерала барона Шпильсдорфа и молодую госпожу, его дочь, на попечении которых ее оставила мать.

Несмотря на небольшую неточность, не приходилось сомневаться в том, что это нашлась наша юная подруга; так оно и было. Если бы Небу было угодно нас от нее избавить!

Она рассказала моей бедной девочке историю, оправдывавшую ее долгое отсутствие. Очень поздно, отчаявшись нас найти, она, по ее словам, пришла в комнату экономки и там крепко заснула. Спала долго, но все же едва восстановила силы после бала.

В тот же день Милларка отправилась с нами домой. В конечном счете я был очень доволен, что у моей дорогой девочки появилась такая очаровательная компаньонка.

Глава XIII

Лесник

Вскоре, однако, выяснились некоторые неприятные обстоятельства. Милларка жаловалась на крайнюю слабость — последствие нервной болезни — и никогда не выходила из своей комнаты раньше полудня. Далее случайно обнаружилось, что, хотя она всегда запирала изнутри дверь своей спальни и никогда не вынимала ключ из замочной скважины, пока не наступало время впустить горничную, помогавшую ей одеться, тем не менее иногда рано утром ее, без сомнения, не было в комнате. То же повторялось несколько раз и позже, днем. Поиски продолжались, пока Милларка сама не давала о себе знать. Несколько раз из окон замка, когда заря еще только занималась, видели, как она шла через лес на восток и выглядела при этом как сомнамбула. Это убедило меня в том, что Милларка ходит во сне. Но эта гипотеза не объясняла всех загадок. Как она покидает свою комнату, если дверь остается запертой изнутри? Как выходит из дома, не отодвинув засовы на двери или на окне?

Не успело разрешиться это недоумение, как возникли гораздо более серьезные поводы для беспокойства.

Моя дорогая девочка стала терять красоту и здоровье таким загадочным и даже ужасным образом, что я был безумно напуган.

Началось все со страшных снов, потом ей стал видеться призрак, иногда похожий на Милларку, иногда — на какое-то животное туманных очертаний, прохаживавшееся взад-вперед у кровати. Под конец возникли непонятные ощущения. Одно из них, не лишенное приятности, но очень странное, как она говорила, напоминало поток ледяной воды, омывающий грудь. В последнее время ей казалось, будто немного ниже горла ей в тело вонзаются две большие иглы, причиняя резкую боль. Еще через несколько ночей последовало постепенно нараставшее, конвульсивное ощущение удушья, а за ним — потеря сознания.

Я легко различала каждое слово, которое произносил милый старый генерал, потому что дорога уже приближалась к той самой разрушенной деревне, где последний очаг погас больше полувека назад, и мы теперь ехали по поросшей травой обочине.

Можете себе представить, какое странное чувство я испытывала, когда в рассказе о болезни бедной девушки, которая, если бы не произошло несчастье, была бы сейчас нашей гостьей, узнавала свои собственные симптомы, столь точно воспроизведенные. Представьте себе также, каково мне было выслушивать описание привычек и загадочных странностей, свойственных не кому иному, как нашей прекрасной гостье — Кармилле!

Мы выехали на открытое место и внезапно оказались в бывшей деревне, среди торчащих труб и фронтонов, а рядом, на пригорке, высились в окружении гигантских деревьев башни и зубчатые стены разрушенного замка.

Как в страшном сне, я вышла из экипажа. В молчании, так как всем нам было о чем поразмыслить, мы быстро поднялись по склону и начали бродить по просторным комнатам, винтовым лестницам и темным коридорам замка.

— И это было когда-то роскошным владением Карнштайнов! — сказал наконец старый генерал, взглянув из большого окна за деревню на безбрежные холмистые просторы леса. — Здесь обитали дурные люди, и в этих стенах писались анналы, запятнанные кровью, — продолжал он. — Ужасно, что эти монстры и после смерти продолжают преследовать род человеческий своими свирепыми страстями. Там внизу — часовня Карнштайнов. — Он указал на серые стены полускрытой листвой готической постройки, стоявшей немного ниже на склоне. — Я слышу там, среди деревьев, окружающих часовню, стук топора, — добавил он. — Возможно, лесоруб даст нужные мне сведения и укажет могилу Миркаллы, графини Карнштайн. Одни лишь крестьяне и хранят фамильные предания здешних знатных родов. Обладатели титулов и состояний мгновенно все забывают, стоит только угаснуть самому роду.

— У нас дома есть портрет Миркаллы Карнштайн. Не хотите ли посмотреть? — спросил мой отец.

— С меня пока довольно, дорогой друг, — ответил генерал. — Думаю, что видел оригинал, и одной из причин, которые привели меня к вам раньше, чем я первоначально намеревался, было желание осмотреть ту самую часовню, в которую мы сейчас направляемся.

— Что, вы видели Миркаллу?! — воскликнул отец. — Но она мертва уже более века!

— Не так мертва, как вы думаете. Я об этом узнал недавно.

— Признаюсь, генерал, вы меня совершенно ошеломили, — отозвался отец.

В его взгляде мне почудилась та же тень сомнения, которую я заметила раньше. Но хотя временами в манерах старого генерала отражались гнев и ненависть, признаков сумасшествия в них не было.

Когда мы проходили под тяжелой аркой готической церкви — размеры часовни позволяли присвоить ей это наименование, — генерал произнес:

— У меня, в те немногие годы, что еще отпущены мне на земле, остается только одна цель: осуществить месть, на которую, слава Богу, способна рука смертного.

— О какой мести вы говорите? — вопросил отец, все более изумляясь.

— Я говорю о том, чтобы обезглавить чудовище. — Вспыхнув от ярости, генерал топнул ногой, отчего в глубине руин мрачно откликнулось гулкое эхо. Подняв сжатый кулак, он свирепо рассек им воздух, словно бы орудовал топором.

— Что?! — воскликнул отец в замешательстве.

— Отсечь ей голову.

— Отрубить ей голову?

— Да, топором, заступом — чем угодно, что может рассечь эту проклятую глотку. Увидите. — Генерал содрогнулся от гнева. Он продолжал на ходу: — На этот брус можно присесть; ваша милая дочь устала, пусть она посидит, а я в нескольких словах завершу свою страшную историю.

Прямоугольный деревянный брус, лежавший на поросшем травой полу часовни, мог служить скамьей, и я охотно села. Генерал тем временем подозвал лесоруба, который обрубал сучья, упиравшиеся в старые стены; и вот этот крепкий малый с топором в руках предстал перед нами.

Он не ведал ничего о могилах, но сказал, что один старик, здешний лесничий, который живет в настоящее время в доме священника в двух милях отсюда, знает каждое надгробие старинного рода Карнштайн. За небольшие чаевые лесоруб брался, если мы одолжим ему одну из наших лошадей, привезти старика сюда за полчаса с небольшим, что он и сделал.

— Давно вы служите в здешнем лесу? — спросил старика мой отец.

— Я здесь в лесниках, у старшего лесничего в подчинении, сколько себя помню, — отвечал он на своем patois, — а до меня — папаша мой и все мои деды и прадеды, каких я знаю. Могу вам в здешней деревне тот самый дом указать, где мои предки жили испокон веку.

— А как случилось, что деревня опустела? — спросил генерал.

— Мертвяки тут пошаливали, ваша милость. После их выследили, могилы раскопали, все, как положено, проверили и поступили по закону: головы отсекли, колья вогнали и сожгли их на костре, но прежде того они много селян сгубили. Все было устроено, как закон велит, — продолжал он, — могил раскопали видимо-невидимо, оживших мертвецов отправили на тот свет, а в деревне — все неспокойно. Но тут случилось одному знатному господину из Моравии проезжать по здешним местам. Дошло до него, что здесь за дела творятся, и взялся он избавить нашу деревню от этой напасти. Он в этих делах знал толк — в тамошних краях таких мастаков много. Вот что он сделал: дождался ночи, когда ярко светила луна, и, как зашло солнце, поднялся на башню вот этой самой церкви. Оттуда кладбище, что внизу, видно как на ладони. Глядит он и видит: вампир вылезает из могилы, полотно, в которое был завернут, рядышком складывает и шасть в деревню — народ изводить.

Чужеземный господин сошел тогда с башни, прихватил саван и взобрался с ним обратно. Вампир воротился, а савана как не бывало. Углядел он на башне того господина из Моравии и как закричит на него. А тот ему в ответ знак подает: полезай, мол, сюда, забирай свое добро. Вампир послушался, стал карабкаться на крышу. Долез до края, а моравский господин мечом ему череп надвое и расколол и спихнул его вниз, на церковный двор. А после сошел по винтовой лестнице и отсек ему голову. На другой день отнес ее с телом вместе в деревню, там народ вбил в вампира кол, а после сжег, как заведено.

Тот знатный моравский господин имел позволение от тогдашнего старшего в роду перенести гробницу Миркаллы, графини Карнштайн. Так он и сделал, и скоро все позабыли, где она стояла прежде.

— А ты не можешь показать нам, где она была? — спросил генерал нетерпеливо.

Лесник покачал головой и улыбнулся.

— Теперь это ни единой живой душе неведомо, да и тело, говорят, снесли в другое место, но и этого вам в точности никто не скажет.

Закончив рассказ, лесник второпях уронил на землю топор и удалился, а мы остались дослушивать странную историю генерала.

Глава XIV

Встреча

— Моей дорогой девочке, — снова заговорил генерал, — становилось все хуже и хуже. Врач, который лечил ее, оказался бессильным справиться с болезнью — а я тогда считал это болезнью. Он видел мою тревогу и предложил устроить консультацию. Я пригласил более знающего врача из Граца. Через несколько дней доктор прибыл. Он оказался добрым, набожным, а также и ученым человеком. Осмотрев вместе мою бедную воспитанницу, оба врача удалились в библиотеку для совещания. Из соседней комнаты мне слышно было, что их голоса звучат несколько резче, чем бывает при отвлеченной дискуссии. Я постучал в дверь и вошел. Оказалось, что старый доктор из Граца излагает свою теорию, а соперник оспаривает его слова с нескрываемой насмешкой, разражаясь при этом приступами хохота. С моим приходом неподобающие проявления прекратились, и перебранка закончилась.

«Сударь, — сказал мой первый врач, — мой ученый собрат, видимо, считает, что вам надобен не доктор, а заклинатель».

«Простите, — проговорил старый врач из Граца с недовольным видом. — Я изложу свой собственный взгляд на этот случай в другой раз. Остается только сожалеть, Monsieur le General, что мое искусство и познания оказались ненужными. Перед уходом я буду иметь честь кое-что вам сообщить».

С задумчивым видом доктор уселся за стол и принялся писать. Глубоко разочарованный, я откланялся. Когда я повернулся, чтобы выйти из комнаты, второй врач указал через плечо на своего пишущего коллегу, а потом, пожав плечами, многозначительно постучал себя по лбу.

Консультация, таким образом, не сдвинула дело с мертвой точки. Опечаленный, я вышел в парк. Через десять или пятнадцать минут меня догнал доктор из Граца. Он попросил прощения за то, что пошел за мной, но, как он сказал, совесть не позволяла ему уйти, не добавив еще несколько слов. Он уверен, что не мог ошибиться: таких симптомов не бывает ни при одной естественной болезни. Смерть уже очень близка. Больной осталось жить день, может быть, два. Если бы удалось предотвратить роковой припадок, то при большом старании и искусстве, вероятно, можно было бы вернуть ее к жизни. Но сейчас болезнь находится на грани необратимости. Еще одна атака — и исчезнет последняя искра жизни, которая в любой момент готова погаснуть.

«О каких припадках вы говорите?» — взмолился я.

«Все сказано в этой записке, которую я передаю вам из рук в руки и ставлю непременное условие, чтобы вы послали за ближайшим священником и вскрыли письмо в его присутствии. Ни в коем случае не читайте записку до прибытия священника: не исключено, что вы ею пренебрежете, а речь идет о жизни и смерти. Если вам не удастся найти священника, тогда, конечно, можете прочесть записку сами».

Прежде чем окончательно распрощаться, доктор спросил, не пожелаю ли я встретиться с человеком, необычайно сведущим в тех предметах, которые, возможно, по прочтении письма будут интересовать меня более всего остального. Доктор с большой серьезностью порекомендовал мне пригласить этого человека к себе.

Священника не нашли, и я прочитал письмо один. В иное время или при иных обстоятельствах оно бы позабавило меня. Но к каким только шарлатанским выдумкам не прибегают люди в погоне за последним шансом, когда все привычные средства оказались бесполезны, а жизнь любимого существа висит на волоске?

Вы сказали бы, что не может быть ничего абсурдней, чем письмо этого ученого человека. Оно было настолько чудовищным, что могло бы послужить основанием для помещения доктора в сумасшедший дом. Он утверждал, что пациентка страдала от посещений вампира! Уколы пониже горла, которые она описывала, по его словам, были уколом двух длинных, тонких и острых зубов, которые, как хорошо известно, являются характерной принадлежностью вампиров. Не вызывает сомнения, добавлял он, наличие небольших синеватых отметок, которые все авторы, их описывающие, в один голос называют следами дьявольских губ; все симптомы, о которых рассказывала больная, в точности повторяют жалобы других жертв.

Будучи абсолютным скептиком в отношении таких сверхъестественных существ, как вампиры, я усмотрел в мистической теории, выдвинутой любезным доктором, еще один пример странной смеси ума и учености с некоторой наклонностью к галлюцинациям. Однако я был в такой беде, что предпочел действовать в соответствии с инструкциями, данными в письме, чем сидеть сложа руки.

Я спрятался в темной туалетной комнате, смежной со спальней бедной больной. В спальне горела свеча, и мне было видно, что Берта заснула. Я стоял у двери, глядя в щелку. На столике позади меня лежал меч — я в точности следовал указаниям доктора. В начале второго ночи я увидел, как некое живое существо, крупное и черное, весьма неопределенных очертаний, прокралось, как будто, к ногам постели, а затем проворно припало к горлу бедной девочки, где мгновенно раздулось в большую пульсирующую массу.

Несколько мгновений я стоял словно окаменев. Потом бросился вперед с мечом в руках. Черное существо внезапно отпрянуло, скользнуло вниз, и тут же я увидел, что приблизительно в ярде от кровати, устремив на меня горящий злобой и ужасом взгляд, стоит Милларка. Недолго думая, я ударил ее мечом, но в то же мгновение она оказалась у двери, совершенно невредимая. В ужасе я бросился за ней и ударил снова. Милларка исчезла! А меч разлетелся вдребезги, угодив в дверь.

Не могу вам описать, что творилось в доме в ту жуткую ночь. Все были на ногах, все суетились. Призрак Милларки исчез, словно растворился. Но жертва быстро слабела и до восхода солнца умерла.

Старый генерал был взволнован. Мы не вступали с ним в разговор. Мой отец отошел немного в сторону и принялся читать надписи на могильных плитах. Продолжая изучать надгробия, он шагнул в боковой придел. Генерал прислонился к стене, вытер глаза и тяжко вздохнул. Тут я с облегчением услышала приближавшиеся голоса Кармиллы и мадам. Голоса смолкли.

Среди безлюдных руин я выслушала только что странную историю, имевшую отношение к властительным, титулованным мертвецам, чьи надгробия истлевали вокруг под покровом пыли и плюща, а с другой стороны — пугающе сходную с таинственными событиями моей собственной жизни; и вот в этом призрачном месте, в тени изобильной листвы, которая нависала со всех сторон высоко над безмолвными стенами, я почувствовала, как ко мне подкрадывается ужас. У меня сердце упало при мысли, что мои подруги не решились войти и потревожить эти печальные и зловещие развалины.

Старый генерал устремил глаза в землю и оперся рукой об основание разбитого надгробия.

И тут я с радостью увидела в узком стрельчатом дверном проеме (его венчал резной демонический гротеск — излюбленный мотив циничной и устрашающей фантазии старых мастеров готики) красивое лицо Кармиллы, входившей в сумрачную часовню.

Я уже собиралась встать и заговорить и кивнула, улыбаясь в ответ на ее необычайно обаятельную улыбку, когда наш престарелый спутник с криком схватил топорик лесоруба и бросился вперед. При виде его черты Кармиллы преобразились, превращаясь в звериные. Пока она, припадая к земле, делала шаг назад, произошла мгновенная жуткая метаморфоза. Прежде чем я успела вскрикнуть, генерал размахнулся, но Кармилла нырнула под его ударом и, оставшись невредимой, своей крошечной ручкой схватила его за запястье. Несколько мгновений генерал пытался освободить свою руку, но она разжалась, топор упал, а девушка исчезла.

Пошатываясь, генерал прислонился к стене. Его седые волосы стояли дыбом, на лице выступила испарина, как в агонии.

Эта страшная сцена разыгралась молниеносно. Далее я помню стоящую передо мной мадам, которая нетерпеливо снова и снова задает вопрос:

— Где мадемуазель Кармилла?

Я наконец ответила:

— Не знаю… не могу сказать… она направилась туда. — Я указала на дверь, через которую только что вошла мадам. — Всего лишь минуту-другую назад.

— Но я, расставшись с мадемуазель Кармиллой, все время стояла здесь, в проходе, — и она не возвращалась. Я не могла ее проглядеть.

Потом мадам начала звать Кармиллу, высовываясь поочередно во все двери, проходы и окна, но ответа не было.

— Она назвалась Кармиллой? — спросил генерал, все еще волнуясь.

— Да, Кармиллой, — ответила я ему.

— Ага, это Милларка. Ее же в очень давние времена именовали Миркалла, графиня Карнштайн. Прочь от этого проклятого места, моя бедная девочка, и чем скорее, тем лучше. Поезжай в дом священника и оставайся там до нашего прибытия. Иди! Лучше тебе никогда больше не видеть Кармиллу; здесь ты ее не найдешь.

Глава XV

Суд и казнь

Тут в дверь капеллы, откуда появилась и где исчезла затем Кармилла, вошел самый странный человек, какого я когда-либо видела. Он был высок, узкогруд, сутул, одет в черное. Лицо у него было смуглое и высохшее, в глубоких складках; на голове причудливой формы широкополая шляпа. Волосы, длинные и седеющие, спускались ему на плечи. На носу сидели очки в золотой оправе. Шел он медленно, странной шаркающей походкой. На лице, обращенном то вверх, в небеса, то вниз, в землю, казалось, навечно застыла улыбка; длинные руки чудака болтались, а тонкие кисти, облаченные в старые черные перчатки, слишком широкие для них, махали и жестикулировали будто сами по себе.

— Это он! — воскликнул явно обрадованный генерал, шагнув вперед. — Мой дорогой барон, счастлив вас видеть; я и не надеялся встретиться с вами так скоро.

Генерал подал знак моему отцу, который уже успел вернуться, и подвел к нему этого чуднóго старого господина, которого называл бароном. Генерал по всей форме представил их друг другу, и они сразу вступили в серьезную беседу. Незнакомец вынул из кармана какой-то свиток, развернул его и положил на стертое надгробие, стоявшее рядом. В руках у него был пенал, которым он проводил воображаемые линии, соединявшие различные точки на бумаге. Поскольку все трое переводили взгляд то в одну, то в другую точку здания, я поняла, что в руках у барона план капеллы. Свою, можно сказать, лекцию он сопровождал время от времени чтением отрывков из потертой книжечки, пожелтевшие страницы которой были плотно исписаны.

Отец, генерал и барон, беседуя на ходу, прошлись в конец бокового придела (я стояла напротив), потом принялись большими шагами мерить расстояние; наконец все трое остановились и начали пристально разглядывать обломок стены. Они отстраняли плющ, за него цеплявшийся, постукивали тростями по штукатурке, местами соскребая, местами сбивая ее. В конце концов им удалось обнаружить широкую мраморную плиту с рельефной надписью.

С помощью лесоруба, который вскоре вернулся, они расчистили монументальную надпись и высеченный в камне герб. Это оказалось давно потерянное надгробие Миркаллы, графини Карнштайн.

Старый генерал, боюсь, не отличавшийся набожностью, воздел руки и глаза к небесам в немой благодарственной молитве.

— Завтра, — услышала я его голос, — сюда прибудет член Имперской комиссии и будет предпринято расследование в соответствии с законом. — Затем, повернувшись к старому господину в золотых очках, которого я вам описала, генерал сердечно пожал ему обе руки: — Барон, как мне благодарить вас? Как нам всем вас благодарить? Вы избавите эти края от чумы, которая более полувека косила здешних обитателей. Слава Богу, мы наконец выследили нашего страшного врага.

Мой отец отвел незнакомца в сторону, генерал последовал за ними. Я догадалась: отец отводит их подальше, чтобы рассказать о моих приключениях. Во время разговора, как я заметила, они нередко бросали взгляды в мою сторону.

Отец подошел ко мне, несколько раз поцеловал и повел прочь из часовни.

— Нам пора, но прежде, чем мы отправимся домой, нам нужен в компанию тот добрый священник, который живет поблизости; нужно уговорить его поехать с нами в замок.

Священник нашелся, и я была рада наконец оказаться дома, потому что страшно устала. Но удовлетворение быстро сменилось испугом, когда я обнаружила, что от Кармиллы нет известий. Никто не объяснил мне сцену, разыгравшуюся в развалинах часовни, и было понятно, что отец намерен пока держать меня в неведении.

Еще страшнее мне было вспоминать о происшедшем из-за зловещего отсутствия Кармиллы. Ночному сну предшествовали на этот раз странные приготовления. Две служанки и мадам дежурили ночью в спальне, а священник вместе с моим отцом — в прилегавшей к ней туалетной.

Священник совершил вечером какой-то торжественный ритуал, смысл которого я понимала не больше, чем причины из ряда вон выходящих мер предосторожности, призванных обеспечить мою безопасность во время сна.

Несколькими днями позже я узнала все. С исчезновением Кармиллы прекратились мои ночные мучения.

Вы слышали, несомненно, об ужасном суеверии, которое распространено в Верхней и Нижней Штирии, в Моравии, в Силезии, в турецкой Сербии, в Польше, даже в России, а именно о вере в вампиров, которую принято называть суеверием.

Если чего-нибудь стоят свидетельские показания, принесенные по всей форме, в торжественной обстановке, в соответствии с судебной процедурой, перед бесчисленными комиссиями из множества членов, известных своей честностью и умом, составивших такие объемные отчеты, каких не удостоился ни один другой предмет, — если все это чего-нибудь стоит, тогда трудно отрицать существование такого феномена, как вампиризм, трудно даже сомневаться в нем.

Что касается меня, то мне не приходилось слышать другой теории, объяснявшей события, очевидцем и участницей которых я стала, кроме этих старинных и подкрепленных многочисленными свидетельствами народных верований.

На следующий день в капелле Карнштайна состоялось заседание судебной комиссии. Могила графини Миркаллы была вскрыта; генерал и мой отец опознали в той женщине, лицо которой открылось взглядам, свою вероломную и прекрасную гостью. Ее кожа, хотя со времени погребения прошло уже сто пятьдесят лет, была окрашена в теплые живые тона, глаза открыты; из гроба не исходил трупный запах. Два медика, один состоявший на службе в комиссии, другой — со стороны следствия, засвидетельствовали тот удивительный факт, что имелось слабое, но различимое дыхание и соответствующее биение сердца. Конечности сохранили гибкость, кожа — эластичность, а свинцовый гроб был наполнен кровью, в которую на глубину в семь дюймов было погружено тело. Таким образом, здесь имелись все признаки и доказательства вампиризма. Поэтому тело в соответствии с издавна заведенным порядком извлекли из гроба и в сердце вампира вогнали острый кол. При этом вампир издал пронзительный вопль, точь-в-точь похожий на предсмертный крик живого человека. Мертвецу отсекли голову, и из отделенного затылка хлынул поток крови. Тело и голову положили затем на костер и сожгли, а пепел бросили в реку. Река унесла его, а здешние края с тех пор были навечно избавлены от вампира.

У моего отца есть копия отчета Имперской комиссии с подписями всех участников заседания, удостоверяющими правдивость сказанного. Именно из этого официального документа я позаимствовала свой краткий рассказ о последней жуткой сцене.

Заключение

Вы, возможно, считаете, что все это пишется вполне хладнокровно. Ничего подобного; я не могу вспоминать происшедшее без волнения. Только ваши неоднократно высказанные настоятельные просьбы побудили меня взяться за занятие, которое на несколько месяцев вывело меня из равновесия и снова вызвало к жизни тень неизъяснимого ужаса, многие годы наполнявшего страхом мои дни и ночи и делавшего непереносимым одиночество.

Позвольте мне добавить несколько слов о бароне Форденбурге, том самом чудаке, любознательности и эрудиции которого мы обязаны обнаружением могилы графини Миркаллы.

Он обосновался в Граце, где, живя на жалкие гроши, оставшиеся ему от когда-то роскошных родовых поместий в Верхней Штирии, посвятил себя детальному, старательному исследованию вампиризма, этих чудесным образом подтвердившихся преданий. Барон изучил как свои пять пальцев все большие и малые труды, посвященные этому предмету: «Magia Posthuma», Phlegon «De Mirabilibus», Augustinus «De cura pro Mortuis», «Philosophiae et Christianae Cogitationes de Vampiris» Иоганна Кристофера Харенберга и множество других — из их числа я припоминаю только те несколько книг, которые он давал моему отцу. У барона имелся объемистый сборник решений суда, основываясь на которых он вывел систему принципов (часть из них действует всегда, другие — только в отдельных случаях), управляющих существованием вампиров. Замечу между прочим, что мертвенная бледность, приписываемая этим выходцам с того света, не более чем мелодраматическая выдумка. Как в могиле, так и в человеческом обществе они являют видимость жизнеспособности и здоровья. Будучи извлеченными на свет Божий, они демонстрируют все те признаки, которые послужили доказательством, что давно умершая графиня Карнштайн ведет существование вампира.

Как они умудряются каждый день в определенные часы ускользать из могил и возвращаться в них, не потревожив могильную насыпь, гроб и саван, — всегда признавалось совершенно необъяснимым. Двойственное существование вампира поддерживается ежедневным сном в могиле. Отвратительное пристрастие вампира к человеческой крови подкрепляет его силы во время бодрствования. Вампиры склонны подпадать под очарование некоторых людей. Эта всепоглощающая страсть напоминает любовь. Следуя за предметом своей страсти, вампиру приходится проявлять неистощимое терпение и хитрость, потому что доступ к тому может быть затруднителен из-за множества различных обстоятельств. Вампир никогда не отступается, пока не насытит свою страсть, высосав до капли жизненный источник желанной жертвы. Но он с утонченностью эпикурейца будет лелеять и растягивать удовольствие и умножать его, прибегая к приемам, напоминающим постепенное искусное ухаживание. В таких обстоятельствах вампир, по-видимому, стремится к чему-то вроде взаимности и согласия. Обычно же он подступает к жертве сразу, неистово на нее набрасывается и часто удушает и высасывает за одну трапезу.

Иногда вампир вынужден выполнять некие особые условия. В том случае, о котором я вам рассказала, Миркалла должна была носить если не свое настоящее имя, то, по крайней мере, составленное из тех же букв, без единого изъятия или добавления, то есть анаграмму своего имени. Имя Кармилла этому условию соответствует, Милларка — тоже.

Отец рассказал Форденбургу, когда тот жил у нас в доме две или три недели после изгнания Кармиллы, историю о моравском дворянине и вампире с карнштайнского кладбища, а потом спросил барона, как ему удалось определить точное местоположение могилы графини Миркаллы. Гротескное лицо барона сложилось в таинственную улыбку. Продолжая улыбаться, он уставился вниз, на потертый футляр от очков, повертел его в руках. Потом, подняв глаза, сказал:

— У меня имеется много дневников и других бумаг, написанных этим замечательным человеком, и в самой любопытной из них описывается то самое посещение Карнштайна, о котором вы говорите. Предание, конечно, немного все искажает. Этого человека можно назвать моравским дворянином, потому что он поменял свое место обитания, переселившись в Моравию, и был, кроме того, дворянином. Но на самом деле он был уроженцем Верхней Штирии. Достаточно сказать, что в очень ранней юности он был страстным и пользовавшимся взаимностью обожателем прекрасной Миркаллы, графини Карнштайн. Ее ранняя смерть повергла поклонника в неутешное горе. Вампирам свойственно умножаться в числе, но подчиняясь при этом определенным законам мира призраков.

Представим себе для начала местность, совершенно свободную от этой напасти. Как же это зло возникает и как приумножается? Сейчас расскажу. Некий человек, более или менее безнравственный, накладывает на себя руки. Самоубийца при определенных обстоятельствах становится вампиром. Этот призрак посещает живых людей во время сна. Они умирают и в могиле почти всегда превращаются в вампиров. Так случилось и с прекрасной Миркаллой, которую преследовал один из этих демонов. Мой предок Форденбург, титул которого я по-прежнему ношу, вскоре это обнаружил и в ходе научных изысканий, которыми он занимался, узнал еще очень многое.

Помимо прочего Форденбург заключил, что подозрение в вампиризме, вероятно, рано или поздно падет на покойную графиню, которая при жизни была его кумиром. Кем бы она ни была теперь, он ужаснулся при мысли, что ее останки могут подвергнуться надругательству посмертной экзекуции. Мой предок оставил любопытную бумагу, в которой доказывал, что вампир, лишенный своего двойственного существования, бывает перенесен в другую жизнь, еще более страшную. Он решил спасти свою некогда любимую Миркаллу от такой участи.

Для этого мой предок прибег к хитрости. Он приехал сюда и сделал вид, что перенес останки графини Карнштайн, а в действительности только уничтожил надгробие. Когда же он состарился и с высоты прожитых лет взглянул на прошлое и по-иному оценил свой поступок, его охватил ужас. Он оставил план и заметки, которые помогли мне найти то место, и написал признание в совершённом обмане. Возможно, Форденбург собирался еще что-то предпринять, но смерть помешала ему; и только отдаленному его потомку, для многих, увы, слишком поздно, удалось выследить это чудовище в его логове.

Мы побеседовали еще немного, и барон сказал нам:

— Один из признаков вампира — сила его руки. Тонкая рука Миркаллы сомкнулась, как стальные тиски, на запястье генерала, когда тот занес топор для удара. Но сила вампира этим не ограничивается: конечности, которые он сжимал, немеют и восстанавливают подвижность медленно и не всегда.

Следующей весной отец взял меня в путешествие по Италии. Мы пробыли там больше года. Но прошло еще много времени, прежде чем ужас от пережитого стал забываться, и теперь Кармилла вспоминается мне в двух различных образах: иногда — как шаловливая, томная, красивая девушка, иногда — как корчащийся демон, которого я видела в разрушенной церкви. И часто, задумываясь, я вздрагиваю, когда мне чудятся легкие шаги Кармиллы у двери гостиной.

Странное счастье сэра Hоберта Ардаха

Есть на земле пузыри, как в воде,

И это один из них…

На юге Ирландии, возле границ графства Лимерик, лежит полоска земли мили две или три в длину, интересная тем, что это одно из немногих мест в стране, где сохранились остатки древнейших лесов, когда-то покрывавших весь остров. В лесах этих нет величественности американских дубрав, ибо самые могучие деревья давно пали под топором дровосека, однако посреди глухой чащобы можно встретить любые из красот, какими славится дикая природа, не ведавшая хозяйской руки человека, стригущего все под одну гребенку.

Есть тут и зеленые просторы, где мирно пасутся стада, и уютные полянки, где из папоротника встают суровые серые валуны; светятся серебристыми лучиками стройные березки, темнеют узловатые стволы седовласых дубов, грациозно вздымаются к небу причудливо изогнутые ветви могучих лип, никогда не склонявших главы перед садовыми ножницами тирана-лесничего.

Мягкий ковер зеленого дерна, испещренный крапинками солнечных бликов, пушистые подушечки лишайников и мха — все они равно прекрасны и в зеленой весенней свежести, и в печальном увядании осени. Красота их наполняет сердце радостью, будит в нас самые светлые чувства — только природа обладает таким магическим воздействием на душу человеческую. Густые рощи взбегают от подножия длинной цепочки холмов к самому их гребню — возможно, этот лес представляет собой лишь краешек куда более могучего массива, покрывавшего в незапамятные времена всю обширную равнину.

Но, увы, куда ныне идет наш мир? Куда вынесет нас прибой цивилизации? Он прокатился по земле, не готовой принять его, и оставил за собой пустыню.

Мы растеряли наши леса, сгубили все, что было у нас прекрасного, но бережно храним самые отталкивающие проявления варварства. Сквозь глухую чащу леса тянется узкая долина, называемая в этих местах «глен». Лесную тишину нарушает журчание горного ручейка, который, однако, зимой превращается в грозный ревущий поток.

В одном месте глен сильно сужается, склоны его уходят почти отвесно на глубину чуть ли не сотни футов. В трещинах и расселинах суровых скал укоренились многочисленные деревья; ветви их переплелись так густо, что сквозь них едва различим прозрачный поток, который весело сверкает и пенится внизу, словно радуясь тишине и покою.

Не случайно это место, редкое по своей неприступности, было избрано для возведения массивной сторожевой башни. Одна из стен ее плавно переходит в наружный склон обрывистого утеса, служащего ее фундаментом. В давние времена попасть в башню можно было лишь через узкие ворота, выходившие прямо на обрыв; к нему вела извилистая тропинка, сбегавшая по скалистому выступу да к тому же перегороженная глубоким рвом, с превеликими трудами высеченным прямо в материнской скале. Так что до тех пор, пока в искусство ведения войны не вмешалась артиллерия, башню эту с полным основанием можно было назвать неприступной.

Однако времена менялись, войны разгорались реже, и владельцы замка, поколение за поколением, все чаще поддавались соблазну если не украсить, то хотя бы расширить свое мрачноватое жилище, так что к середине восемнадцатого столетия, когда в замке поселились последние из его обитателей, первоначальная квадратная башня представляла собой лишь малую часть обширного хаотичного сооружения.

С незапамятных времен замок и прилегающие к нему леса принадлежали семейству, которое мы назовем именем Ардах.

В представлении ирландца подобные уголки неизменно связаны с воспоминаниями о суровых нравах властителей-феодалов и о щедром хлебосольстве — непререкаемом обычае старых добрых времен. Поэтому в полном соответствии с традициями здешних мест старинный замок окутан множеством самых невероятных преданий.

Одно из них благодаря личному знакомству с непосредственным свидетелем описываемых событий стало известно и мне. И трудно сказать, в какой интерпретации история эта кажется более загадочной: рассматривать ли ее сквозь расплывчатую дымку легенды или же сквозь пугающий мрак неизвестности, окутывающий истинные события.

Как говорит легенда, где-то в прошлом столетии молодой сэр Роберт Ардах, последний отпрыск угасающего семейства, отправился за границу и служил наемником в иностранных армиях; уйдя в отставку удостоенным высоких почестей и значительного жалованья, он поселился в Касл-Ардахе — так назывался описанный мною замок.

Был сэр Роберт, как выражается деревенский люд, человеком сумрачным, то есть угрюмым, замкнутым, отличался дурным нравом и, как можно заключить из его отшельнического образа жизни, находился в далеко не сердечных отношениях с остальными членами семьи Ардах.

Единственной оказией, ради которой сэр Роберт нарушал свое монотонное затворничество, был сезон скачек; в эти дни он безраздельно пропадал на ипподроме, без колебаний ставя огромные суммы и неизменно выигрывая. Однако сэр Роберт считался человеком чести и происходил из слишком знатной семьи, чтобы его можно было заподозрить в мошенничестве. Более того, он был солдат и отличался характером бесстрашным и надменным, поэтому никто не осмеливался выдвигать против него обвинение, за последствия которого пришлось бы отвечать, вероятнее всего, самому обвинителю.

Пересуды, однако, имеют обыкновение не утихать ни на минуту; было подмечено, что сэр Роберт появляется на ипподроме — а это было единственное общественное место, которое он посещал, — только в сопровождении какого-то странного человека. Никто и никогда не встречал этого незнакомца при иных обстоятельствах. Было также замечено, что этот человек — никто не понимал, в каких отношениях он находится с сэром Робертом, — является единственным собеседником последнего, с кем тот разговаривал от души, не имея на то особой необходимости. Если с соседями, мелкопоместными дворянами, он обменивался лишь краткими замечаниями, без которых на скачках не удавалось обойтись, то с загадочным приятелем беседовал увлеченно и подолгу.

Предание утверждает, что незнакомец отличался поразительно неприятной внешностью, чем еще сильнее подогревал любопытство праздного света. Легенда не уточняет, правда, каковы были столь режущие глаз особенности лица и костюма, однако в сочетании с замкнутым образом жизни сэра Роберта и его невероятным везением, каковое молва приписывала тайным проискам и прямым советам незнакомца, странности эти дали весьма основательную почву для подозрений в том, что дело тут нечисто и что сэр Роберт затеял опасную игру, — короче говоря, что загадочный спутник этот немногим лучше самого дьявола.

Годы шли своим чередом, и ничто не менялось в размеренной жизни Касл-Ардаха, если не считать того, что сэр Роберт расстался с таинственным приятелем, однако никто не мог сказать, куда тот исчез, равно как никто не знал, откуда он явился. Привычки же сэра Роберта остались прежними: он все так же регулярно ездил на скачки, не принимая никакого участия в увеселениях окрестного дворянства, а по окончании их тотчас же возвращался к однообразному уединению повседневной жизни.

Говорили, что он скопил огромные деньги, — ничего удивительного, если учесть, как часто он выигрывал и всегда по-крупному. Богатство, однако, не сказывалось ни на обычном хлебосольстве сэра Роберта, ни на его скромной манере вести хозяйство — он не покупал земли, не нанимал новых слуг. Похоже было, что сэр Роберт наслаждался казной: как скупец, трогал, перебирал, пересчитывал свое золото, находя отраду уже в самой мысли о том, что он богат.

Характер сэра Роберта отнюдь не улучшился — напротив, он стал мрачен и угрюм, как никогда. Бывало, он потакал своим дурным наклонностям до такой степени, что это граничило с безумием. Во время таких приступов он не спал, не пил, не ел, лишь закрывался в своих покоях и не впускал туда даже самых доверенных слуг. Часто домашние с ужасом слышали из-за дверей голос сэра Роберта — то исполненный горячей мольбы, то ведущий с кем-то сердитую перебранку. Иногда сэр Роберт целыми часами ходил взад и вперед по длинной зале, обшитой дубовыми панелями, и при этом отчаянно жестикулировал, охваченный нечеловеческим возбуждением, словно только что получил некое сногсшибательное известие.

Все в доме так пугались этих приступов сумасшествия, что даже самые преданные из лакеев, много лет служивших у сэра Роберта, боялись в эти дни заходить к нему, поэтому долгие часы страшных мучений он проводил в полном одиночестве, и, вероятно, причина их навеки останется тайной.

Обычно такие приступы длились день-другой, но как-то раз припадок затянулся намного дольше обычного. Давно миновали положенные два дня, и старый слуга, устав понапрасну ждать привычного позвякивания хозяйского колокольчика, не на шутку встревожился: не дай бог, барин протянул ноги от истощения или в приливе отчаяния покончил с собой. Опасения эти мало-помалу взяли над ним верх: не добившись сочувствия у приятелей-слуг, он решился в одиночку подняться в комнату сэра Роберта и посмотреть, не случилось ли чего с чудаковатым хозяином.

Миновав анфиладу длинных коридоров, ведущих из новой части здания в старинную башню, он попал в парадный вестибюль замка, погруженный по случаю позднего часа в полную тишину. Тут бедняга наконец осознал, на какое рискованное предприятие отважился. Ему показалось, что род человеческий и все мирские дела остались где-то далеко позади, на плечи ему тяжким грузом навалились смутные, но необычайно жгучие предчувствия чего-то страшного, и он застыл на месте, не зная, на что решиться.

Верный слуга, однако, питал к хозяину особого рода привязанность, нередко в силу привычки возникающую при многолетнем общении с человеком, который сам по себе может быть нам даже малоприятен. К тому же ему не хотелось обнаруживать свою слабость перед насмешливыми товарищами по службе. Справившись с нерешительностью, дворецкий шагнул на нижнюю ступень лестницы, ведущей в комнату хозяина, но тут его остановил тихий, хотя и вполне отчетливый стук в парадную дверь. Получив неожиданный предлог отказаться от задуманной авантюры, слуга поставил свечу на каменную глыбу, лежавшую в углу, и поспешил к двери, спрашивая себя, не почудилось ли ему.

Сомнения его были вполне обоснованны: парадным входом не пользовались уже лет пятьдесят.

Ворота эти, которые мы пытались описать выше, выходили на узкую тропинку, нависавшую над отвесной скалой, и пробираться по ней, особенно ночью, было весьма опасно. На полпути каменистый гребень — единственный подступ к замку — прерывался широким рвом, мостик через него давно прогнил и разрушился, так что вряд ли можно было ожидать, будто кто-либо сумеет пробраться к парадным дверям замка, тем более глухой ночью, в полной темноте. Старик внимательно прислушался, дабы удостовериться, что слух его не обманул. Ему не пришлось долго ждать — тихий стук повторился.

Звучал он глухо, словно у незваного гостя не было под рукой предмета тяжелее, чем собственный кулак, и тем не менее, несмотря на толстую дубовую дверь, доносился вполне отчетливо, так что у старика не осталось никаких сомнений. Стук повторился в третий раз, столь же тихо; подчинившись мгновенному порыву, которого впоследствии до самого смертного часа он не мог объяснить, старик принялся один за другим отодвигать тяжелые дубовые засовы.

Время и сырость разъели железные петли, и замок подался не сразу. Наконец, как старику показалось, не без помощи снаружи ему удалось распахнуть дверь: на пороге стояла широкая приземистая фигура, в которой угадывался низкорослый человек, укутанный в просторный черный плащ.

Слуга не успел как следует разглядеть гостя; одет он был по-иностранному, пола широкого плаща небрежно перекинута через плечо. Голову покрывала широкополая фетровая шляпа, из-под которой выбивались густые, черные как смоль волосы, на ногах тяжелые сапоги для верховой езды. Вот и все, что сумел при скудном свете разглядеть слуга.

Незваный гость велел сообщить хозяину, что пришел его давний друг, которому была назначена встреча по чрезвычайно важному делу. Слуга замешкался, но гость едва уловимо шагнул вперед, словно собираясь взять свечу, и бедняге ничего не оставалось, как самому завладеть подсвечником и, оставив гостя в вестибюле, подняться по каменным ступеням.

Добравшись до покоев, обшитых дубовыми панелями, старик с удивлением обнаружил, что дверь спальни приоткрыта и внутри горит свет.

Он остановился, но, не услышав ни звука, заглянул внутрь: сэр Роберт неподвижно сидел, склонившись над столом, на котором горела лампа; руки его бессильно свисали по бокам. Казалось, его внезапно свалила то ли смерть, то ли обморок. Дыхания не слышалось; мертвенную тишину нарушало лишь тиканье часов, лежавших возле лампы. Слуга кашлянул раз, потом другой — отклика не было. Казалось, оправдываются самые худшие его опасения. Старик шагнул к столу, чтобы удостовериться в смерти хозяина, но тут сэр Роберт медленно приподнял голову и, откинувшись в кресле, невидящим взглядом уставился на верного слугу.

Наконец дрожащим голосом, словно боясь услышать ответ, он произнес:

— Кто вы такой, говорите, ради Христа!

— Сэр, — доложил слуга, — вас желает видеть очень странный господин.

При этом известии сэр Роберт вскочил на ноги и, вскинув руки, издал пронзительный вопль, исполненный нечеловеческого отчаяния и ужаса. Даже после того, как крик утих, перепуганному слуге долго мерещилось, что отзвуки его прокатываются по пустым коридорам взрывами чудовищного хохота.

Спустя минуту сэр Роберт забормотал:

— Не могли бы вы отослать его? Ну почему, почему он пришел так скоро? О господи! Господи! Пусть оставит меня хоть ненадолго… хоть на часок. Не могу видеть его… попытайтесь отослать. Сами видите, я не могу спуститься — сил нет. О господи! Господи! Пусть вернется через час — совсем недолго. Всего час ему ничего не стоит — ничего, правда ведь? Скажите ему это… скажите все, что угодно, только отошлите.

Слуга ушел. По его словам, пробираясь обратно в вестибюль, он ног под собой не чуял. Странный незнакомец стоял на том же месте, где его оставил слуга. Старик как можно более связно передал ему слова хозяина.

Тот небрежно бросил:

— Что ж, если сэр Роберт не хочет ко мне спуститься, я сам к нему поднимусь.

Слуга опять поднялся наверх и с удивлением обнаружил, что хозяин вполне овладел собой. Выслушав сообщение, сэр Роберт утер со лба крупные капли холодного пота, однако справился с паническим ужасом.

Он с трудом поднялся на ноги, окинул комнату взглядом, исполненным муки, и быстро вышел в коридор, сделав слуге знак не следовать за ним. Старик дошел до лестницы, откуда ему был хорошо виден вестибюль, тускло освещенный пламенем единственной свечи, горевшей там, где он и оставил ее.

Старику было также отчетливо видно, что хозяин его не столько спустился, сколько сполз по лестнице, уцепившись за перила. Казалось, он вот-вот упадет в обморок от слабости.

Незнакомец двинулся ему навстречу и походя загасил свечу. Больше слуга не видел ничего; до него донесся шум борьбы, безмолвной, но отчаянной.

Было ясно, что дерущиеся приближаются к двери, так как слуга то и дело слышал глухой стук, словно то один, то другой в пылу схватки ударялись о тяжелый дуб. На мгновение все стихло, и тут дверь распахнулась с такой силой, что створка ее с грохотом ударилась о противоположную стену. Снаружи было темно, и слуга только по звукам догадался о том, что произошло.

Борьба разгорелась с удвоенной силой; до слуги доносилось тяжелое дыхание противников. Раздался громкий хруст сломанной двери, заскрежетал косяк, выворачиваемый со своего места, и схватка возобновилась снаружи, на узкой тропинке, нависавшей над обрывом. Однако сопротивление оказалось бесполезным: послышался громкий треск, словно какое-то тяжелое тело падало с обрыва, ломая по пути толстые сучья деревьев, переплетавшиеся над ручьем. Наступила мертвая тишина, нарушаемая лишь стонами ночного ветра в лесистом овраге.

У старого слуги не хватило духу вернуться в замок, ведь для этого нужно было пройти через вестибюль. Ночь показалась старику нескончаемой; наконец забрезжила заря, и взорам открылись следы отчаянной ночной схватки. На земле возле двери валялась портупея сэра Роберта — он так и не успел вытащить шпагу из ножен. Из двери была выломана огромная щепка — так цепляться за жизнь может лишь человек, над которым нависла смертельная опасность. Каменистая тропинка была усеяна следами скользивших ног.

Останки сэра Роберта были найдены у подножия утеса, не прямо под замком, а чуть выше по ручью. В теле его не осталось ни одной целой косточки. Правая рука, однако, чудом сохранилась неповрежденной, и в ней, навеки сжатая железной хваткой мертвых пальцев, виднелась длинная прядь черных как смоль волос — единственное доказательство того, что неизвестный гость не привиделся несчастному дворецкому.

Так гласит легенда.

История эта, как я уже говорил, ходит из уст в уста среди охочих до старинных преданий местных жителей, однако истинные события не имеют с этой легендой ничего общего, за исключением разве что имени главного героя, сэра Роберта Ардаха, да того факта, что смерть его сопровождалась некими таинственными обстоятельствами. И даже если принять, будто устная традиция, как обычно, преувеличила все до неузнаваемости, оба рассказа настолько противоречат друг другу, что остается лишь предположить, что в легенде причудливо переплелись загадочные истории, произошедшие с разными представителями семейства Ардах.

Как бы то ни было, осмелюсь предложить читателю достоверное изложение событий, на основе которых и сложилась вышеприведенная легенда. Подлинность этого рассказа не вызывает ни малейших сомнений; он записан мною со слов дамы, сыгравшей в этой странной истории не последнюю роль. Я соединил в единое повествование свидетельства нескольких человек, явившихся непосредственными участниками описываемых событий, в чьей искренности и правдивости я глубоко убежден.

Сэр Роберт Ардах, последний отпрыск славного семейства, унаследовал все состояние отца, однако из-за расточительного характера последнего поместье досталось ему в весьма плачевном состоянии. Повинуясь неугомонному духу молодости, а может, будучи не в силах выносить унизительную нищету, не позволявшую принимать гостей в отцовском замке по семейным обычаям, то есть на широкую ногу, сэр Роберт покинул Ирландию и отправился путешествовать.

Никто так и не узнал, в каких странах он побывал и чем там занимался; он никогда не упоминал о подробностях своего пребывания за границей и старался уходить от любых расспросов на эту тему.

Он уехал из Ирландии в 1742 году, едва достигнув совершеннолетия, и вернулся лишь в 1760 году. Внешность его изменилась чрезвычайно сильно, куда сильнее, чем обычно меняется человек за восемнадцать прожитых лет. Однако как бы в компенсацию за неизгладимый отпечаток, наложенный временем на лицо и фигуру сэра Роберта, манеры его стали необычайно изысканными, а вкус утонченным.

Но воистину загадочным было не это. Как выяснилось вскоре, сэр Роберт разбогател — разбогател колоссально, необъяснимо. Первыми заметили удивительную перемену соседи — сэр Роберт начал приводить в порядок дела своего поместья, прикупал землю, расширяя границы владений. И это не было показным расточительством в кредит — сэр Роберт платил наличными за любую покупку: от самой крупной до последнего пустяка.

Богатство сэра Роберта, его высокое рождение в сочетании с приятной наружностью сыграли не последнюю роль в том, что наш герой был, само собой разумеется, охотно принят в высшее столичное общество.

Вскоре он познакомился с очаровательными сестрами мисс Ф-д, ярчайшими звездами дублинского света. Они принадлежали к старинной титулованной семье; опекала девушек их сестра, леди Д., много старше их, бывшая замужем за дворянином знаменитой фамилии. Благородство происхождения, а также тот факт, что девушки были, что называется, наследницами, пусть и не очень большого состояния, обеспечило им видное положение в лучшем обществе Ирландии тех лет.

Две сестры были удивительно не похожи друг на друга, и внешне, и характером. Старшая из них, Эмили, считалась самой хорошенькой; она обладала той броской красотой, что поражает воображение с первого взгляда, к тому же отличалась утонченностью манер и держалась на редкость величественно. Безупречная красота ее лица изысканно гармонировала со стройностью фигуры и изяществом осанки. Влажный блеск черных, как вороново крыло, густых волос оттенял снежную белизну чела, тонко подведенные брови не уступали чернотой мягким локонам, а глаза, огромные, блестящие, живые, лучились мягкой кротостью, которая редко встречается у черноглазых красавиц. Однако ее нельзя было назвать королевой печального образа. Когда она улыбалась, что случалось нередко, обнажая ровные белоснежные зубы, на щеках и подбородке появлялись мягкие ямочки, бездонные глаза сверкали шаловливым лукавством, и становилось ясно, что природа не обделила красавицу беззаботной, веселой женственностью.

Младшая сестра ее, Мэри, как нередко случается, блистала красотой совсем иного рода. Светловолосая и румяная, она не уступала сестре в грациозности, но отличалась большей живостью манер. Глаза ее, того темно-серого оттенка, который столь часто восхищает поэтов, сверкали живостью и темпераментом.

Обе сестры были жизнерадостны и очень красивы, но на этом их сходство и заканчивалось. Девушки разнились не только внешне — склад их характера являл не менее разительное отличие.

Белокурая красавица отличалась мягкостью натуры и уступчивостью, которую физиономисты обычно приписывают особам ее типа. В поступках она руководствовалась скорее минутными порывами, нежели глубокими чувствами, и потому чаще, чем сестра, становилась игрушкой обстоятельств.

Эмили, напротив, была девушкой твердой и решительной. Ее нельзя было назвать увлекающейся натурой, однако чувства ее отличались силой и глубиной. Ей недоставало веселой живости младшей сестры, но она и не страдала присущим той легкомыслием. Окружающие прислушивались к ее мнению, друзей она выбирала с умом, в любовных увлечениях действовала не торопясь, но более целеустремленно. Такая твердость характера ни в коем случае не делала ее похожей на мужчину и нимало не портила женственной мягкости манер.

Довольно долго сэр Роберт Ардах был одинаково внимателен к обеим сестрам, и светское общество терялось в догадках относительно того, которая же из них станет его избранницей. Наконец сомнения разрешились: сэр Роберт сделал предложение черноволосой красавице Эмили Ф-д, и она его приняла.

Свадьбу справили пышную, как и приличествует отпрыскам знатных и богатых семей. Сэр Роберт и леди Ардах отправились провести медовый месяц в фамильное имение Касл-Ардах, недавно перестроенное так, что теперь оно казалось почти роскошным дворцом.

То ли выполняя пожелание молодой леди, то ли потакая какому-то собственному капризу, сэр Роберт резко переменил привычки и из расточительного весельчака, модного светского щеголя превратился в тихого домоседа, деревенского затворника. Теперь он редко наезжал в столицу и задерживался в ней не дольше, чем требовали самые неотложные дела.

Леди Ардах, будучи лишенной шумного светского общества, не страдала, однако, от тишины и одиночества, ибо сэр Роберт возобновил у себя в поместье старинные традиции щедрого гостеприимства. Друзья и родственники его жены могли приезжать в гости, когда им заблагорассудится, и жить в замке сколь угодно долго, и, поскольку развлечений в поместье было предостаточно, мало кто отвергал приглашения сэра Роберта и его очаровательной супруги.

Так, в тишине и покое, прошло много лет.

Надежды сэра Роберта и леди Ардах на прибавление семейства не оправдались. За эти годы случилось лишь одно событие, достойное внимания: сэр Роберт привез из-за границы слугу, называвшего себя то французом, то итальянцем, то немцем. Он одинаково свободно говорил на всех этих языках; казалось, ему доставляет удовольствие дурачить любопытных гостей, которые на досуге желали поболтать с ним или, заинтригованные необычной внешностью лакея, принимались выпытывать, откуда он родом.

Сэр Роберт называл его Жаком, на французский манер; прислуга же за глаза величала не иначе как Джек-дьявол. Прозвища этого он удостоился как за злобный нрав, так и за нежелание становиться на одну доску с теми, кто считал себя его ровней. Завеса тайны, окутывающая замкнутого угрюмца, отнюдь не внушала доверия его собратьям-слугам, поговаривавшим, что на самом деле этот человек втайне повелевает всеми поступками сэра Роберта и, чтобы вознаградить себя за показную услужливость и самоотречение, заставил своего так называемого хозяина принести присягу на верность.

Внешность этого человека была, мягко говоря, чрезвычайно странной. Он был невелик ростом, и недостаток этот усугублялся искривлением позвоночника, таким сильным, что спина стала чуть ли не горбатой. Резкие черты лица казались еще острее из-за болезненной бледности, нередко сопутствующей физическим недостаткам такого рода. Волосы, черные, как сажа, свисали на плечи неряшливыми космами. Он никогда не пудрил их, что было весьма необычно для тех дней. У него была неприятная манера ходить, потупив глаза, словно он боялся встретиться взглядом с кем бы то ни было. Эту привычку часто упоминали как доказательство того, что он «какой-то не такой», и говорили, что проистекает она не от робости, как у большинства людей; Джек-дьявол, мол, знает, что взгляд его обладает сверхъестественной силой и может выдать его потустороннее происхождение. Он изменил своей зловещей привычке один-единственный раз.

Это случилось в тот день, когда сэр Роберт в очередной раз потерпел жестокое разочарование: после долгих тяжелых родов его жена произвела на свет мертвого младенца. Вскоре после того, как печальная новость разнеслась по дому, один из слуг вышел с каким-то поручением из ворот замка. Навстречу ему попался Жак; против обыкновения нелюдимый лакей обратился к слуге, заметив, что «сына и наследника, как всегда, не получилось. А шуму-то было!» Он рассмеялся странным кудахчущим смешком — единственный случай, когда угрюмый горбун выказал хоть какой-то намек на веселье.

Слуга же был искренне огорчен случившимся — он-то надеялся получить короткий отпуск и как следует гульнуть на празднестве в честь крестин — и сурово заявил коротышке-лакею, что непременно доложит сэру Роберту о том, что его преданный дворецкий смеется над известием, долженствующим повергнуть в печаль любого верного слугу. Разбив наконец лед молчания, он с всевозрастающим жаром продолжал укорять Жака, как вдруг пылкая речь его оборвалась на полуслове. Опрометчивый слуга был жестоко наказан за безрассудную дерзость: горбун поднял голову и впился в несчастного чудовищным взглядом, демоническим, полубезумным. Эти горящие злобой глаза много месяцев преследовали беднягу в ночных кошмарах и заставляли испуганно вздрагивать даже при свете дня.

Леди Ардах с первого взгляда почувствовала к этому человеку неприязнь, граничащую со страхом; отвращение и ужас смешивались в ней так необоримо, что она не раз взывала к сэру Роберту, умоляя уволить гнусного лакея, и предлагала до конца жизни выплачивать ему содержание из собственных денег, выделенных ей сэром Робертом согласно брачному контракту, лишь бы только избавиться от нескончаемого ужаса, в который повергало ее одно лишь присутствие мерзкого слуги.

Сэр Роберт и слышать об этом не желал. Поначалу просьбы жены лишь огорчали его, но однажды, когда она, вопреки нескончаемым отказам, продолжала настаивать, покладистый муж впал в безумную ярость. В припадке гнева он бессвязно бормотал о каких-то величайших жертвах и грозился, если она не отступится от своих требований, бросить ее и навсегда покинуть страну. Этот взрыв жестокости ни разу больше не повторился; обычно сэр Роберт относился к леди Ардах с добротой и уважением, хотя и не проявлял излишне горячей влюбленности, и она платила ему теплой, нежной привязанностью.

Вскоре после той памятной стычки между сэром Робертом и леди Ардах в замке случилось еще одно странное происшествие.

Однажды ночью, когда супруги давно легли в постель и дом погрузился в тишину, прислугу разбудил резкий звон колокольчика в гардеробной сэра Роберта. Звон повторялся все громче, тревожнее, словно хозяину грозила смертельная опасность. Первым откликнулся на зов слуга по имени Донован; набросив платье, он проворно помчался в комнату.

Сэр Роберт избрал для себя покои, находившиеся довольно далеко от спален, расположенных в более современной части замка, и загородил вход в них двойными дверями. Отпирая первую из них, слуга слышал, что колокольчик трезвонит все настойчивее.

Внутренняя дверь никак не открывалась. Слуга налег изо всех сил — очевидно, дверь была неплотно заперта или засов пригнан неточно, — дверь нехотя подалась, и Донован с разгона ворвался в комнату, не сумев сразу остановиться. На ходу он услышал возглас сэра Роберта: «Погодите, не входите!», но было уже поздно.

Возле низенькой походной кровати, на которой сэр Роберт, человек эксцентричный, нередко спал, в большом кресле сидел или, скорее, полулежал, скрестив руки, дворецкий Жак. Он вытянул ноги, словно выставив напоказ кривые голени, откинул голову и взирал на хозяина с невыразимым презрением. На голове его, подчеркивая оскорбительную дерзость позы и выражения, красовалась черная матерчатая рабочая кепка, которую он обычно носил дома.

Сэр Роберт стоял в нескольких шагах перед ним, всей своей позой выражая ужас, отчаяние и мучительное унижение. Он взмахнул рукой, отсылая слугу, который застыл на месте, разинув рот, а затем, словно забыв обо всем, кроме душевной муки, утер кулаками выступившие на лбу крупные капли холодного пота.

Первым нарушил молчание Жак.

— Донован, — приказал он, — разбуди этого пьяного лодыря Карлтона и скажи, что хозяин велит через полчаса подать к дверям дорожную карету.

Слуга растерянно стоял, не зная, как поступить. Однако сэр Роберт развеял его сомнения, торопливо добавив:

— Иди-иди, делай, как он говорит. Его слова — мои слова, передай это Карлтону.

Слуга повиновался, и через полчаса дорожная карета ждала у дверей. Жак велел кучеру ехать в Б-н — небольшой городок милях в двадцати от замка, ближайшее место, где можно было достать почтовых лошадей, — сел в карету и тотчас же покинул замок.

Ночь стояла ясная, лунная, но карета тем не менее продвигалась очень медленно. По истечении двух часов путешественники едва удалились от замка на восемь миль. Дорога тянулась по болотистой вересковой пустоши, взбираясь вдалеке на гряду унылых холмов, волнистые гребни которых вызывали в воображении череду валов печального моря, чей бег остановила некая сверхъестественная власть. Места эти унылые и заброшенные; ни дерево, ни жилище не нарушают тоскливого однообразия, разве что торчат из вереска то тут, то там серые бока громадных валунов да луна отбрасывает на пологие склоны пугающие призрачные тени.

Добравшись до середины зловещего проселка, Карлтон, кучер, с удивлением заметил впереди, возле дороги, одиноко стоящего человека. Мало того, приблизившись, он увидел, что это не кто иной, как дворецкий Жак, тот самый, что, по мнению кучера, должен был спокойно сидеть в карете. Кучер остановил лошадей, и горбатый лакей заявил:

— Карлтон, я тебя опередил. Ехать тут нелегко, так что дальше я сам позабочусь о себе. Возвращайся-ка поскорее обратно, а я пойду своей дорогой.

С этими словами он бросил кучеру на колени тяжелый кошель, свернул вбок и отправился прочь от дороги прямо к темным холмам на горизонте. Карлтон смотрел ему вслед, пока горбун не растворился в туманной ночной дымке; ни кучер, ни кто-либо другой из прислуги Касл-Ардаха больше никогда не видел Жака.

Исчезновение его, как и следовало ожидать, не вызвало среди обитателей замка ни малейших сожалений, а леди Ардах и не пыталась скрыть свой восторг. Однако сэр Роберт — дело другое: узнав об уходе верного лакея, он на два или три дня заперся у себя в комнате, а когда вернулся к обычным занятиям, всем своим обликом выражал мрачное безразличие, словно давая понять, что ничто его больше не волнует, — он совершает те или иные поступки скорее по привычке, чем из истинного интереса к жизни.

С того дня с сэром Робертом произошла разительная и необъяснимая перемена; он брел по жизни, словно по пустынной дороге в никуда, не ожидая от будущего ни счастья, ни наград. Нрав его тоже изменился: нет, сэр Роберт не стал ни угрюм, ни капризен; глядел он мрачно, однако черты его выдавали ледяное, безжизненное спокойствие. Он совсем пал духом, стал рассеян и молчалив.

Как и следовало ожидать, подавленное настроение сэра Роберта заметно сказалось на некогда беззаботном образе жизни обитателей замка: казалось, даже стены пропитались сумрачным мироощущением хозяина.

Так прошел не один год, и, когда звуки радостных песен и заздравных речей стали совсем непривычны в замке, сэр Роберт, к немалому изумлению супруги, велел позвать на Рождество двадцать или тридцать друзей.

Леди Ардах с радостью выполнила просьбу мужа; разумеется, в число приглашенных были включены ее сестра Мэри, по сию пору незамужняя, и леди Д. Леди Ардах просила сестер отправиться в путь как можно скорее: ей хотелось хоть немного побыть с ними наедине, прежде чем съедутся остальные гости.

Сестры откликнулись на зов и выехали из Дублина тотчас же по получении приглашения, примерно за неделю до праздничных дней, когда в замке должно было собраться все общество. Для удобства путешествия было решено, что сестры поедут на долговых, а кучер леди Д. с ее лошадьми отправится следом. Леди Д. взяла с собой горничную и одного из слуг. Компания выехала из города ближе к закату и потому в первый день смогла проехать всего три станции. К вечеру второго дня, миновав восемь станций, дамы прибыли в городок К-к, милях в пятнадцати от Касл-Ардаха. Вследствие того, что мисс Ф-д давно пребывала не в самом добром здравии и потому очень устала в пути, было решено остановиться тут на ночлег.

Дамы заняли лучший из номеров, какой имелся в здешней таверне. Леди Д. осталась в гостиной, чтобы отдать распоряжения об ужине и прочих необходимых приготовлениях, а младшая сестра удалилась в спальню, чтобы прилечь ненадолго, ибо в просторной зале не было такого предмета роскоши, как диван.

Здоровье мисс Ф-д, как уже говорилось, оставляло желать много лучшего, к тому же она очень устала в пути, а дурная погода окончательно подорвала ее расположение духа. Вскоре после того, как леди Д. осталась одна, дверь из коридора в гостиную внезапно распахнулась, и на пороге появилась Мэри, необычайно взволнованная. Бледная и дрожащая, она рухнула в кресло и, разразившись потоком слез, поведала о происшествии, повергнувшем ее в сильнейшее расстройство.

Дело было вот в чем. Едва опустившись на кровать, девушка погрузилась в тяжелое, лихорадочное забытье. Перед глазами ее, как в калейдоскопе, кружился чудовищный хоровод причудливых фигур самых неожиданных форм и окрасок. Затем, по ее словам, взор затянула туманная пелена, заслонившая переменчивые видения. Из этой дымки медленно выплыла женская фигура, стоявшая спиной к Мэри. Не произнося ни слова, заламывая руки и тряся головой, женщина разыграла пантомиму горя и отчаяния, словно не в силах была переносить бездну обрушившихся на нее несчастий. Перепуганная Мэри тщетно пыталась заглянуть в лицо странному видению, что кружилось и мелькало перед нею. Наконец призрачная фигура сделала длительный жест, словно давая указание невидимым прислужникам, и на миг повернула голову. Взору Мэри с ужасающей отчетливостью предстали искаженные болью черты леди Ардах, смертельно бледной, с растрепанными черными волосами и глазами, полными слез. При виде сестры душу Мэри всколыхнул такой ужас — ибо до сих пор она рассматривала призрака скорее с любопытством, нежели со страхом, — что она проснулась. Она села на постели и испуганно оглядела комнату, тускло освещенную пламенем догорающей свечи, словно ожидала, что страшное видение прячется наяву где-нибудь в темном углу.

Страхи ее оказались не напрасны, и действительность была едва ли не ужаснее сна. Не успела бедняжка перевести дыхание и собраться с мыслями, как до нее донесся тихий голос сестры. Леди Ардах то рыдала, то всхлипывала, то пронзительно кричала от ужаса, в отчаянии взывала к сестре и к леди Д., заклиная их именем Господним не терять времени и поскорее приехать к ней на помощь. Мисс Ф-д слышала голос сестры так отчетливо, словно находилась не более чем в двух шагах от нее.

Она вскочила с постели и, оставив свечу на столе, помчалась по темному коридору. Голос следовал за ней до самых дверей в гостиную и, тихо всхлипнув, умолк.

Едва оправившись от пережитого, мисс Ф-д объявила, что намерена тотчас же, не теряя времени, отправиться далее в Касл-Ардах. Лишь с большим трудом леди Д. удалось уговорить сестру остаться в гостинице до утра. К тому времени Мэри немного отдохнет, хотя бы просто полежав в постели, так как не могло быть и речи о том, чтобы она уснула. Мисс Ф-д проявляла все симптомы нервной лихорадки, и, глядя на нее, леди Д. была убеждена, что девушка переутомилась сверх всякой меры и продолжать путь можно не ранее чем на следующее утро. Вскоре она уговорила сестру вернуться в спальню и оставалась с ней до тех пор, пока та, более или менее успокоившись, не легла в постель.

Леди Д. вернулась в гостиную. Спать совсем не хотелось, и она села у камина. Покой ее снова был нарушен внезапным появлением сестры, куда более взволнованной, чем прежде. Она заявила, что едва леди Д. вышла из спальни, как горестные стоны и плач возобновились. Голосом леди Ардах странный призрак принялся еще настойчивее умолять сестер не теряя времени отправиться в Касл-Ардах. На этот раз голос сопровождал ее до дверей в гостиную и, пока она не захлопнула дверь, стенал и рыдал у самого порога.

Мисс Ф-д безапелляционно заявила, что никакая сила не заставит ее отказаться от намерения немедленно продолжить путь в замок, и добавила, что, если леди Д. не пожелает ее сопровождать, она отправится одна.

Суеверные чувства во все времена бывают заразительны, а век восемнадцатый предоставлял для таких чувств как нельзя более благоприятную почву.

Пугающие видения сестры произвели на леди Д. столь сильное впечатление, что ей стало не по себе, и, видя, что сестра всерьез намерена тотчас же тронуться в путь, она в конце концов решила ехать с ней.

В карету запрягли свежих лошадей, и дамы со слугами отбыли из гостиницы, строго-настрого наказав кучеру гнать лошадей как можно быстрее и пообещав щедро наградить его, если он той же ночью скорее доставит их в замок.

В те времена дороги на юге острова пребывали в куда худшем состоянии, нежели сейчас, и пятнадцать миль, которые нынешняя почтовая карета преодолеет за какой-нибудь час с четвертью, не были пройдены даже за вдвое большее время.

Мисс Ф-д сидела как на иголках, то и дело выглядывая из окна кареты. Когда путешественницы приблизились к ограде поместья, расположенной примерно в миле от замка, тревожное настроение мисс Ф-д передалось и ее сестре.

Форейтор спешился, чтобы открыть ворота, — занятие не такое легкое, как может показаться на первый взгляд, ибо в середине восемнадцатого века в Ирландии еще не вошло в обычай ставить у въезда в поместье избушку сторожа, а запоры и ключи были почти не известны. Едва форейтору удалось откатить в сторону тяжелую дубовую створку, как на дороге показался стремительно скачущий всадник. Поравнявшись с каретой, он спросил форейтора, кто эти господа; получив ответ, он подъехал к окну и протянул леди Д. конверт. При свете фонаря сестры с трудом разобрали написанное. Неразборчивым почерком, явно в сильном волнении, было выведено:

«Дорогая моя сестрица! Дорогие сестры! Бога ради, умоляю вас, не теряйте времени! Я пребываю в ужасе и глубоко несчастна. Не могу ничего объяснить, пока вы не приедете. Извините, что пишу бессвязно. Мне очень страшно. Поймите меня. Спешите! Не теряйте ни минуты. Боюсь, как бы вы не опоздали.

Э. А.»

Слуга мог сообщить лишь то, что в замке царит великое смятение и леди Ардах всю ночь горько плакала. Сэр Роберт чувствует себя хорошо. Так и не выяснив причины душевного расстройства леди Ардах, дамы продолжили путь по узкому разбитому проселку, что извивался меж куртинок вековых дубов, тоскливо вздымавших к небу причудливо изогнутые ветви, давно лишенные листвы под порывами ледяного зимнего ветра. Встревоженные дамы едва не падали в обморок от волнения; когда экипаж подъехал к замку, они, не дожидаясь помощи слуги, соскочили на землю и подбежали к дверям. Изнутри отчетливо доносились горестные стенания, прерываемые гулом приглушенных голосов: видимо, служанки успокаивали плачущую леди.

Дверь распахнулась, и взорам сестер предстала леди Ардах. Она сидела на скамье и горько плакала, заламывая руки. Две дряхлые старухи пытались, каждая на свой лад, утешить несчастную, даже не дав себе труда разобраться, в чем же причина ее слез.

Увидев сестер, леди Ардах кинулась к ним на шею и, не произнося ни слова, осыпала поцелуями, затем взяла за руки и, заливаясь горькими слезами, повела в небольшую гостиную, зажгла свечу, заперла дверь и тяжело опустилась на диван. Сестры сели рядом. Поблагодарив их за скорый приезд, леди Ардах, запинаясь от волнения, сообщила, что сэр Роберт под строжайшим секретом поведал ей, что сегодня ночью умрет. И это не было шуткой — весь вечер он занят тем, что дает самые подробные указания относительно похорон. Леди Д. предположила, что он находится под воздействием галлюцинаций, вызванных лихорадкой, на что леди Ардах тотчас же ответила:

— О нет! Нет! Если бы это было так! Нет! Нет! Погодите, вы сами его увидите. Он весь — спокойствие, указания его четки и определенны, ум работает превосходно, он пребывает во вполне здравом рассудке. Нет, это не лихорадка! — Несчастная зарыдала еще горше. В эту минуту на лестнице послышался голос сэра Роберта, отдающего какой-то приказ. Леди Ардах торопливо воскликнула: — Сходите, посмотрите сами — он в парадном зале.

Леди Д. вышла в вестибюль, где ее и встретил сэр Роберт. Он вежливо приветствовал свояченицу и, помолчав, сказал:

— Вам предстоит печальное дело. Дом погружен в смятение, кое-кто из домашних не на шутку горюет. — Он взял ее за руку и, пристально поглядев в лицо, добавил: — Завтра я не увижу, как встает солнце.

— Вы нездоровы, сэр, в этом нет сомнения, — возразила леди Д. — Уверена, завтра вам станет много лучше, а послезавтра вы совсем поправитесь.

— Нет, сестрица, я не болен, — ответил он. — Пощупайте мои виски — они холодны, положите руку на пульс — он бьется ровно и спокойно. Я никогда не пребывал в лучшем здравии и, тем не менее, знаю, что не истечет и трех часов, как меня не будет на свете.

— Полно, сэр, — произнесла леди Д., не на шутку испугавшись, но в то же время не желая показывать, до чего поразила ее против воли холодная торжественность его слов. — Не стоит шутить с серьезными вещами, об этом и говорить не следует. Не будьте легкомысленны в вопросах жизни и смерти — это святое, вы задеваете лучшие чувства жены…

— Останьтесь в замке, милая леди, — перебил он, — и если в миг, когда эти часы пробьют три, я не превращусь в недвижный прах, можете бранить меня, сколько хотите. А теперь, прошу, вернитесь к сестре. Леди Ардах нуждается в сочувствии куда более, чем я, но того, что было, не изменить. Мне надо привести в порядок бумаги, кое-что уничтожить. Я еще увижусь с вами и леди Ардах перед смертью. Постарайтесь успокоить бедняжку — ее слезы разрывают мне сердце. Да, того, что произошло, теперь не поправить.

С этими словами он поднялся по лестнице, а леди Д. вернулась к сестрам.

— Ну что? — воскликнула леди Ардах. — Видела? Как ты думаешь, есть еще надежда?

Леди Д. молчала.

— О! Я и сама знаю, что надежды нет, — продолжала бедняжка. — Вижу, ты тоже так считаешь, — горестно заломила она руки.

— Милая сестричка, — ответила леди Д., — тут и вправду кроется что-то непонятное. Остается лишь надеяться, что кажущееся спокойствие сэра Роберта на самом деле обманчиво. Полагаю, разум его находится под воздействием некой скрытой лихорадки, причиной которой послужила глубокая нервная депрессия последних дней, и какое-нибудь мелкое происшествие преобразилось в его больном воображении, приняв очертания пророчества о неминуемой скорой смерти…

В таких предположениях, не убеждавших даже ту, кто их выдвигал, и еще менее ту, для успокоения которой они сочинялись, пролетело более двух часов. Леди Д. начала надеяться, что предреченный срок благополучно минует, не принеся с собой ничего трагического, как вдруг в комнату вошел сэр Роберт. На пороге он приложил палец к губам, словно призывая к молчанию, и, пожав руки обеим свояченицам, склонился над почти безжизненным телом жены, прижал губы к ее холодному, побледневшему лбу, а затем, не произнеся ни слова, вышел из комнаты.

Леди Д., выглянув из дверей, увидела, как в парадном зале сэр Роберт взял свечу и неторопливо поднялся по лестнице. Движимая предчувствием чего-то ужасного, она на почтительном расстоянии последовала за ним. Сэр Роберт вошел в свою комнату — леди Д. услышала, как закрылась дверь и щелкнул замок. На цыпочках, стараясь не шуметь, леди Д. приблизилась к двери, чуть погодя к ней присоединились обе сестры — леди Ардах и мисс Ф-д. Затаив дыхание, женщины прислушивались к звукам, доносившимся изнутри.

Они отчетливо слышали шаги сэра Роберта, расхаживавшего по комнате. Затем наступила тишина, ее нарушил глухой звук, словно кто-то тяжело рухнул на кровать.

В этот миг леди Д., забыв, что дверь заперта изнутри, повернула ручку; внутри, возле самой двери, кто-то тихо прошипел:

— Тсс!

Леди Д., перепугавшись, громко забарабанила в дверь — ответа не последовало. Она постучала еще громче — внутри по-прежнему царило молчание. Леди Ардах с пронзительным вскриком упала в обморок.

Шум потревожил и слуг — трое или четверо из них уже мчались по лестнице. Они отнесли потерявшую сознание леди Ардах в ее спальню. После этого слуги долго стучали в дверь комнаты сэра Роберта и, не получив ответа, решились сломать замок. После отчаянных усилий дверь наконец подалась. Дамы вошли в комнату. На столе в дальнем конце спальни горела единственная свеча, на кровати лежало распростертое тело сэра Роберта Ардаха. Он был мертв: глаза открыты, предсмертная судорога не исказила ни единой черточки его лица, словно душа отлетела из тела, не встретив никаких препятствий. Тело было холодным, как глина, — все тепло жизни покинуло его. Слуги закрыли остекленевшие глаза и, оставив покойного на поручение тех, кто считает привилегией своего пола и возраста наблюдать весь отвратительный спектакль смерти от начала до конца, выразили свои соболезнования леди Ардах, безутешной вдове. Тем временем в замке собрались все приглашенные, но в воздухе витал запах смерти. Нельзя сказать, чтобы гости сильно горевали о сэре Роберте, но на каждом лице лежала печать благоговейного ужаса. Говорили только шепотом, слуги ходили на цыпочках, словно боясь звука собственных шагов.

Похороны были обставлены с невиданной роскошью. В соответствии с последним желанием сэра Роберта тело было перевезено в Дублин и похоронено в старинных стенах церкви Святого Одуна — там я и прочел эпитафию, сообщавшую имя, возраст и титул покойного. Ни мраморный памятник, ни доска с гербовым щитом не спасают от забвения историю человека, самому имени которого суждено вскоре исчезнуть без следа:

Et sunt sua fata sepulchris.[5]

События, описанные здесь, не выдуманы. Это чистая правда, и жива до сих пор свидетельница, доброе имя которой не позволяет сомневаться в ее искренности. Она видела все случившееся собственными глазами и может подтвердить достоверность этого рассказа вплоть до мельчайших деталей.[6]

Давний знакомый

Пролог

Доктор Гесселиус пожелал присовокупить к настоящему манускрипту ряд своих собственных замечаний на нескольких листочках бумаги, исписанных мелкими, размером чуть больше печатных, буквами. Вот что он пишет:

«Что касается добросовестности, то лучшего рассказчика, чем достопочтенный ирландский священник, от которого я получил бумаги с описанием случая мистера Бартона, едва ли можно пожелать. Для медика, однако, такого отчета недостаточно. Чтобы вынести свое суждение с уверенностью, мне желательно было бы ознакомиться с рассказом сведущего врача, наблюдавшего развитие болезни и пользовавшего пациента начиная с ранних стадий ее течения и до конца. Мне следовало бы знать о возможной наследственной предрасположенности мистера Бартона; не исключено, что по каким-либо ранним симптомам удалось бы проследить корни болезни в более отдаленном прошлом, чем это доступно сейчас.

Упрощая, можно свести все подобные случаи к трем основным видам. Приводимая мной классификация опирается на первичное различие между субъективным и объективным. Некоторые из тех, кто утверждал, что их восприятию представлялись некие сверхъестественные явления, всего лишь визионеры, жертвы иллюзий, порожденных болезнью мозга или нервов. В других случаях не приходится сомневаться во вмешательстве внешних, скажем так, духовных сил. И, наконец, бывают тягостные состояния смешанного происхождения, когда внутреннее восприятие больных и в самом деле обострено, но оно становится и остается таковым по причине болезни. Болезнь эту можно в определенном смысле сравнить с потерей наружного слоя кожи, с обнажением тех поверхностей, которые, ввиду их особой восприимчивости, природа снабдила защитной оболочкой. Нарушение этого покрова сопровождается постепенной утратой чувствительности к нежелательным воздействиям. Что касается мозга и тех нервов, которые имеют непосредственное отношение к его функционированию и к чувственному восприятию, то мозговое кровообращение периодически подвергается тем самым расстройствам, имеющим характер вибраций, которые я детально изучил и описал в своем исследовании (манускрипт под номером А17). Указанные расстройства, как я доказываю, не имеют ничего общего с приливами крови — феноменом, которому посвящено исследование под номером А19. Будучи чрезмерными, упомянутые нарушения неизменно сопровождаются иллюзиями.

Если бы я имел возможность осмотреть мистера Бартона и выяснить все детали, нуждающиеся в уточнении, мне не стоило бы ни малейшего труда соотнести известные мне феномены с вызвавшей их болезнью. В данном же случае мой диагноз поневоле не выходит за рамки предположений».

Это пишет доктор Гесселиус и приводит прочие рассуждения, понятные лишь специалистам в области медицинской науки.

А рассказ преподобного Томаса Херберта, в котором содержится все, что известно об интересующем нас случае, приводится в нижеследующих главах.

1. Шаги

В то время я был молод и близко знаком с некоторыми из действующих лиц этой странной истории; вот почему впечатление от событий, с нею связанных, было глубоким и длительным. Постараюсь теперь изложить все эти события в точности, соединяя, разумеется, в рассказе данные, почерпнутые из разных источников, и пытаясь, насколько возможно, рассеять тьму, которая с начала и до конца окутывает эту историю.

Году приблизительно в 1794-м младший брат некоего баронета — назову его сэр Джеймс Бартон — возвратился в Дублин. Капитан Бартон заслужил отличия во флоте, командуя одним из фрегатов Его Величества почти все время, пока длилась американская Война за независимость[7]. Капитану Бартону было года сорок два — сорок три. Он умел, когда хотел, быть умным и приятным собеседником, но обычно вел себя сдержанно, иногда даже казался угрюмым.

На людях, однако говоря, он выглядел вполне светским человеком и джентльменом. Он не приобрел той шумной грубоватости в общении, которую порой усваивают моряки; напротив, его поведение отличалось непринужденностью, спокойствием, даже лоском. Роста он был среднего, сложения довольно крепкого; лицо выдавало склонность к размышлениям и почти всегда носило отпечаток серьезности и меланхолии. Будучи, как я уже говорил, человеком превосходно воспитанным, отпрыском благородного семейства и обладателем крупного состояния, капитан Бартон не нуждался, разумеется, в дальнейших рекомендациях, чтобы быть допущенным в лучшее общество Дублина.

Любовью к роскоши мистер Бартон не отличался. Он занимал апартаменты на одной из фешенебельных в то время улиц в южной части города, но держал всего лишь одну лошадь и одного слугу. Слывя вольнодумцем, он, тем не менее, вел упорядоченную, высокоморальную жизнь, не был склонен ни к игре, ни к выпивке, ни к каким-либо другим порокам. Он был погружен в себя, ни с кем близко не сходился, друзей не заводил. Общество, судя по всему, привлекало его скорее веселой, бездумной суетой, чем возможностью обменяться с кем-либо своими мыслями и настроениями.

В результате Бартон прослыл человеком бережливым, благоразумным и замкнутым, имеющим хорошие шансы устоять против хитрых уловок и прямых атак и сохранить свое холостяцкое положение. Казалось, что он доживет до глубокой старости и умрет богатым, завещав свои деньги какой-нибудь больнице.

Вскоре, однако, стало ясно, что жизненные планы мистера Бартона были поняты в корне неверно. В тот год в свете появилась некая молодая леди (назовем ее мисс Монтегю), введенная туда ее тетей, леди Л., вдовой. Мисс Монтегю была неоспоримо красива и превосходно воспитана. Обладая природным умом и изрядной долей веселости, она сделалась на время любимицей общества.

Тем не менее популярность на первых порах не приносила ей ничего, кроме эфемерного восхищения окружающих, пусть лестного, но ни в коей мере не сулившего скорого брака, ибо, к несчастью для упомянутой молодой леди, было известно, что, кроме привлекательности, ровно никаких земных благ у нее за душой не имеется. При таких обстоятельствах появление у бедной мисс Монтегю признанного поклонника в лице мистера Бартона не могло не вызвать сенсации.

Его ухаживания, как и следовало ожидать, были встречены благосклонно, и в скором времени каждому из полутора сотен близких друзей старой леди Л. было сообщено персонально, что капитан Бартон действительно предложил мисс Монтегю, с одобрения ее тетушки, руку и сердце; что, более того, ответ был положительным — при условии согласия отца невесты, который следовал на родину из Индии и собирался прибыть в ближайшие две-три недели.

Браку ничто не препятствовало, отсрочка представлялась не более чем формальностью, так что помолвка считалась делом решенным, и леди Л., верная старомодному декоруму, которым ее племянница, разумеется, охотно бы пренебрегла, удержала девушку от дальнейшего участия в городских увеселениях.

Капитан Бартон бывал в доме частым гостем, порой засиживался подолгу и на правах нареченного жениха пользовался всеми преимуществами тесного, непринужденного общения с невестой. Таковы были отношения между действующими лицами моей повести к тому времени, когда на нее пала тень грядущих загадочных событий.

Леди Л. обитала в красивом доме на севере Дублина, а квартира капитана Бартона, как уже было упомянуто, располагалась на юге. Оба жилища разделяло значительное расстояние, и капитан Бартон завел себе привычку, проведя вечер в обществе старой леди и ее прекрасной воспитанницы, возвращаться домой пешком в одиночестве.

Кратчайший маршрут таких ночных прогулок пролегал вдоль одной довольно длинной недостроенной улицы из одних фундаментов: стены домов только-только начали возводить.

Однажды вечером, вскоре после обручения с мисс Монтегю, капитан Бартон дольше обычного пробыл у своей невесты и леди Л. Беседа велась об откровении свыше. Капитан Бартон оспаривал все доказательства с упорством законченного скептика. В те дни в высшее общество уже проложили себе дорогу так называемые «французские принципы» — в особенности те из них, что перекликаются с либерализмом[8]. Не избежали этой заразы и старая леди с ее воспитанницей. Вот отчего взгляды мистера Бартона не были сочтены серьезным препятствием для предполагаемого брака. Разговор тем временем перешел на сверхъестественные и загадочные явления, причем и тут мистер Бартон прибегал все к тем же, не лишенным язвительности, аргументам. Несправедливо было бы обвинять его в желании покрасоваться: доктрины, которые отстаивал капитан Бартон, являлись основой его собственных, если можно так выразиться, верований. Из всех странных обстоятельств, затронутых в моей повести, не последнюю роль играет тот факт, что жертва напастей, которые я собираюсь описать, в силу лелеемых годами принципов упорно отвергала возможность так называемых сверхъестественных явлений.

Было глубоко за полночь, когда мистер Бартон распрощался и пустился в свой одинокий обратный путь. Он достиг уже той безлюдной дороги, где над фундаментами едва возвышались незаконченные стены будущих домов. Лила туманный свет луна, и под ее тусклыми лучами дорога, по которой шел Бартон, казалась еще мрачнее; царило полное, непонятным образом волновавшее душу безмолвие, не нарушавшееся ничем, кроме шагов Бартона, неестественно громких и отчетливых.

Он шел так некоторое время, а затем внезапно заслышал другие шаги, размеренно ступавшие, казалось, метрах в десяти позади него.

Ощущение, что кто-то следует за тобой по пятам, всегда неприятно, а особенно в столь уединенном месте. Капитан Бартон не выдержал и резко обернулся, рассчитывая оказаться лицом к лицу с преследователем, но, хотя луна светила довольно ярко, ничего подозрительного на дороге не обнаружилось.

Стук не был отзвуком его собственных шагов: Бартон убедился в этом, потопав и быстро пройдясь взад-вперед в безуспешных попытках разбудить эхо. Не будучи ни в коей мере склонным к фантазиям, Бартон все же вынужден был приписать шаги игре своего воображения и счесть их иллюзией. Рассудив таким образом, он вновь пустился в путь. Но едва он сошел с места, как сзади опять послышались таинственные звуки, и на этот раз, словно в доказательство того, что с эхом они не имеют ничего общего, шаги то постепенно замирали, почти совсем останавливаясь, то переходили в бег, а затем опять замедлялись.

Как и в первый раз, капитан Бартон резко обернулся, но результат был прежним: на одинокой дороге не виднелось ровно ничего. Он пошел обратно по своим следам, рассчитывая обнаружить причину смутивших его звуков, но безуспешно.

При всем своем скептицизме Бартон почувствовал, что им постепенно овладевает суеверный страх. Не в силах отделаться от этих непривычных ощущений, Бартон опять двинулся вперед. Таинственные звуки не возобновлялись, но, когда он достиг того места, где ранее повернул назад, шаги послышались вновь, время от времени учащаясь, отчего казалось, что невидимый преследователь вот-вот наткнется на устрашенного пешехода.

Капитан Бартон в очередной раз остановился. Непостижимость происходившего вызывала у него непонятные, мучительные чувства, и, невольно взволновавшись, он резко крикнул: «Кто там?» Собственный голос, прозвучавший в полной тишине и сменившийся столь же глубоким безмолвием, показался Бартону удручающе унылым, и им овладела сильнейшая, дотоле ему неведомая тревога.

Шаги преследовали Бартона до самого конца одинокой улицы, и ему потребовалось немало гордого упрямства, чтобы с перепугу не пуститься бежать со всех ног. Только достигнув своей квартиры и усевшись у камелька, он успокоился настолько, что смог восстановить в памяти и обдумать свое обескураживающее приключение. Самой малости, в сущности, достаточно, чтобы поколебать гордыню скептика и доказать власть над нами старых добрых законов природы.

2. Наблюдатель

Когда на следующее утро, за поздним завтраком, мистер Бартон обдумывал ночное происшествие — скорее критически, чем с суеверным страхом, ибо бодрящий дневной свет быстро вытесняет мрачные впечатления, — слуга положил на стол перед ним письмо, только что принесенное почтальоном.

В надписи на конверте не обнаружилось ничего примечательного, за исключением того, что почерк был Бартону неизвестен. Возможно, надпись была сделана измененным почерком: высокие буквы клонились влево. Несколько взвинтив себя всевозможными догадками, как часто бывает в подобных случаях, Бартон, прежде чем вскрыть печать, с минуту изучал адрес. Затем он вынул и прочел письмо, написанное той же рукой:

«Мистер Бартон, бывший капитан “Дельфина”, предупреждается об опасности. Он поступит мудро, если будет избегать ***-стрит. — Тут было названо место вчерашнего приключения. — Если он не прекратит ходить там, то быть беде — пусть запомнит это раз навсегда, ибо ему следует страшиться

Наблюдателя».

Капитан Бартон читал и перечитывал это странное послание, изучал его то так, то этак, под разными углами, рассматривал бумагу, на которой оно было написано, и заново вглядывался в почерк. Ничего не добившись, он обратил внимание на печать. Это был просто кусок воска, на котором слабо виднелся случайный отпечаток пальца.

Ни малейшей зацепки, ничего, что могло привести хотя бы к догадке о происхождении письма. Казалось, цель автора — оказать услугу, и в то же время он объявлял себя тем, кого «следует страшиться». Все вместе — и письмо, и его автор, и истинные цели последнего — представляло собой неразрешимую головоломку, к тому же самым неприятным образом напоминавшую о событиях минувшей ночи.

Повинуясь какому-то чувству — возможно, гордости, — мистер Бартон даже своей нареченной невесте не обмолвился ни словом об описанных выше происшествиях. На первый взгляд пустячные, они оставили в душе капитана крайне неприятный осадок, и исповедоваться в том, что упомянутая молодая леди могла бы счесть свидетельством слабости, ему не хотелось. Письмо вполне могло оказаться всего лишь шуткой, а загадочные шаги — галлюцинацией или трюком. Но хотя Бартон и вознамерился отнестись ко всей этой истории как к чепухе, не стоящей внимания, подспудно его мучили сомнения и догадки, донимали смутные страхи. И, разумеется, Бартон долгое время избегал улицы, упомянутой в письме как место, где его поджидает беда.

В последующую неделю ничто не напомнило капитану Бартону о содержании воспроизведенного мною письма, и его тревоги постепенно изгладились из памяти.

Однажды вечером, когда названный промежуток времени уже истек, мистер Бартон возвращался из театра, расположенного на Кроу-стрит[9]. Усадив мисс Монтегю и леди Л. в их коляску, он немного поболтал с двумя-тремя знакомыми.

Расставшись с ними у колледжа, Бартон продолжил путь в одиночестве. Был уже час ночи, и улицы совершенно опустели. Пока приятели были рядом, он по временам с болезненным чувством улавливал звуки шагов, которые, казалось, следовали за ними по пятам.

Раз или два он беспокойно оборачивался, опасаясь вновь столкнуться с теми загадочными и неприятными явлениями, которые на прошлой неделе выбили его из колеи, и очень надеясь обнаружить какую-нибудь естественную причину непонятных звуков. Но улица была пуста — вокруг ни души.

Продолжая путь домой в одиночестве, капитан Бартон по-настоящему испугался, когда яснее, чем прежде, уловил хорошо знакомые звуки, от которых его теперь бросало в дрожь.

Чужие шаги, стихая и возобновляясь одновременно с его собственными, сопровождали Бартона вдоль глухой стены, окружавшей парк при колледже. Поступь невидимки была, как и прежде, неровной: то медлила, то, на протяжении двух десятков ярдов, ускорялась почти до бега. Снова и снова Бартон оборачивался, поминутно бросал украдкой взгляд через плечо, но никого не видел.

Неуловимый и незримый преследователь довел Бартона до белого каления; когда капитан наконец оказался дома, его нервы были так взвинчены, что ему не скоро удалось заснуть, и до самого рассвета он даже не ложился.

Разбудил его стук в дверь. Слуга протянул ему несколько писем, пришедших только что по почте. Одно из них мгновенно привлекло внимание Бартона: беглый взгляд на это письмо тут же стряхнул с него остатки сна. Он сразу узнал почерк и прочел следующее:

«Скрыться от меня, капитан Бартон, — все равно что убежать от собственной тени. Что бы ты ни делал, я буду являться каждый раз, когда вздумаю на тебя взглянуть, и ты тоже меня увидишь, прятаться я не собираюсь, и не думай. Отдыхай себе спокойно, капитан Бартон, ведь если совесть у тебя чиста, то с чего бы тебе бояться

Наблюдателя?»

Едва ли нужно говорить о том, с какими чувствами изучал Бартон это странное послание. Несколько дней всем было заметно, что вид у капитана отсутствующий и расстроенный, но о причине этого не догадывался никто.

По поводу призрачных шагов, следовавших за ним по пятам, еще можно было сомневаться, но письма не были иллюзией, а их приход уж очень странно совпал с появлением таинственных звуков.

Смутно, инстинктивно разум Бартона связал нынешние приключения с некоторыми страницами из прошлой жизни, теми самыми, о которых капитану очень не хотелось вспоминать.

Однако случилось так, что, помимо приближавшейся свадьбы, капитана Бартона занимали тогда — вероятно, к счастью для него — дела, связанные с важным и долговременным судебным процессом, который касался прав собственности. Процесс поглотил его внимание целиком, деловая суета и спешка рассеяли снедавшее Бартона уныние, и в короткий срок он вновь приободрился.

Тем не менее все это время Бартона продолжали снова и снова пугать уже знакомые звуки, которые слышались ему в уединенных местах как ночью, так и днем. На этот раз, однако, они были слабыми и отрывочными, и зачастую он с немалой радостью убеждался, что их вполне можно приписать разгоряченному воображению.

Однажды вечером Бартон направлялся к зданию палаты общин вместе со знакомым нам обоим членом парламента. Это был один из тех редких случаев, когда мне довелось общаться с капитаном Бартоном. Шагая рядом с ним, я заметил, что вид у него отсутствующий. Его замкнутость и молчаливость, казалось, свидетельствовали о том, что над ним тяготеет какая-то всепоглощающая забота.

Позже я узнал, что все это время он слышал за спиной знакомые шаги.

Однако больше такое не повторилось. Наваждению, уже измучившему Бартона, предстояло теперь перейти в новую, совершенно иную стадию.

3. Объявление

Однажды вечером мне пришлось стать свидетелем первого из тех происшествий, которые впоследствии сыграли в судьбе Бартона роковую роль, но, если бы не дальнейшие события, я едва ли бы его запомнил.

В тот миг, когда мы входили в пассаж у Колледж-Грин[10], какой-то человек (о котором я помню только, что он был невысок ростом, похож на иностранца и на нем была дорожная меховая шапка) резко, по-видимому, в крайнем возбуждении, устремился прямо на нас, быстро и яростно бормоча что-то себе под нос.

Этот престранный субъект, приблизившись вплотную к Бартону, который шел впереди всех (нас было трое), остановился и несколько мгновений сверлил его угрожающим, исполненным бешеной злобы взглядом; затем отвернулся, начал удаляться той же странной походкой и исчез в боковой галерее. Хорошо помню, что внешность и поведение этого человека немало меня поразили: от него исходило смутное, но непреодолимое ощущение опасности. Подобного я не испытывал ни разу в присутствии человеческого существа. Происшествие, однако, ничуть не вывело меня из равновесия — ничего страшного, просто попалось на глаза на редкость злобное, почти безумное лицо.

Крайне удивила меня при этом реакция капитана Бартона. Я знал его как человека храброго, в минуту истинной опасности всегда державшегося со спокойным достоинством. Тем более странным показалось мне тогда его поведение. Когда незнакомец приблизился, Бартон отступил на шаг или два и молча схватился за мою руку, видимо, не помня себя от ужаса. Потом, когда коротышка, грубо оттолкнув меня, исчез, Бартон сделал несколько шагов ему вслед, остановился в растерянности и опустился на скамью. Ни разу мне не доводилось видеть лицо бледнее и изможденней.

— Боже мой, Бартон, что с вами? — спросил наш спутник, встревоженный его видом. — Вы ушиблись или, может быть, нездоровы? Что стряслось?

— Что он сказал? О чем он, я не расслышал? — спрашивал Бартон, не обращая ни малейшего внимания на слова ***.

— Ерунда! — отвечал тот, крайне изумленный. — Кого это интересует? Вы нездоровы, Бартон, решительно нездоровы! Позвольте я возьму для вас экипаж.

— Нездоров? Да нет, я здоров, — сказал Бартон, с явным усилием стараясь взять себя в руки, — но, говоря по правде, устал. Немного перетрудился, да и перенервничал. Я был, знаете ли, в суде лорда-канцлера. Когда процесс подходит к концу, всегда волнуешься. Мне весь вечер было не по себе, а сейчас мне уже лучше. Ну пойдемте же, пойдемте!

— Нет-нет. Послушайте меня, Бартон, отправляйтесь домой: вам необходимо отдохнуть, у вас совершенно больной вид. Я настаиваю, чтобы вы разрешили мне проводить вас домой, — говорил приятель капитана.

Я присоединился к уговорам, тем более что Бартон явно был готов сдаться. Он расстался с нами, отклонив предложенную помощь. Я не настолько близко знал ***, чтобы обсуждать с ним происшедшее, но после обычного в таких случаях обмена сочувственными замечаниями понял: сказанное Бартоном не убедило его точно так же, как и меня, и мы оба подозревали, что для загадочного поведения нашего приятеля имелись какие-то тайные причины.

На следующий день я зашел к Бартону справиться о его здоровье и узнал от слуги, что, вернувшись накануне вечером домой, хозяин не покидал своей комнаты, однако он испытывает всего лишь легкое недомогание и надеется, что через несколько дней будет опять на ногах. В тот же вечер он послал за доктором Р., имевшим тогда большую практику в дублинском обществе, и у них состоялась, как говорят, весьма странная беседа.

Бартон рассказывал о своем недомогании равнодушно и отрывисто и казался, как ни странно, мало заинтересованным в лечении — во всяком случае, он дал понять, что существуют предметы, которые занимают его несравненно больше, чем теперешнее нездоровье. Он жаловался на возникавшее иногда учащенное сердцебиение и головную боль.

Доктор Р. спросил между прочим, не испытывает ли он почему-либо беспокойство или тревогу. На это Бартон быстро и не без раздражения дал отрицательный ответ. Доктор вслед за тем объявил, что ничего у него не находит, кроме легкого расстройства пищеварения, выписал соответствующий рецепт и уже собирался откланяться, когда Бартон, словно внезапно о чем-то вспомнив, удержал его:

— Извините, доктор, едва не забыл. Не разрешите ли задать вам пару вопросов, касающихся медицины? Возможно, вы сочтете их странными и бестолковыми, но речь идет о пари, так что вы, надеюсь, меня простите.

Врач выразил готовность удовлетворить его любопытство.

Бартон, по всей видимости, не знал, с чего начать расспросы, и с минуту молчал, затем подошел к книжному шкафу, вернулся на место, сел и произнес:

— Вопросы покажутся вам ребяческими, но ответ мне необходим, чтобы выиграть пари, поэтому я их и задаю. Прежде всего, меня интересует столбняк. Если у человека была эта болезнь и он, как представляется, от нее умер — во всяком случае, обычный, средней руки врач заявил, что он мертв, — то может ли такой человек в конечном счете оказаться живым?

Врач улыбнулся и покачал головой.

— Но ведь бывают и ошибки? — снова заговорил Бартон. — Что, если речь идет о невежественном шарлатане: не мог ли он ошибиться, приняв какое-либо свойственное этой болезни состояние за смерть?

— Кто хоть раз в жизни видел смерть, — ответил врач, — тот никогда не спутает ее со столбняком.

Несколько минут Бартон размышлял.

— Задам вам вопрос, возможно, еще более наивный. Скажите, не бывает ли в иностранных госпиталях — скажем, в неаполитанских — беспорядка и путаницы, например ошибок при регистрации больных и прочее?

Доктор Р. признал свою некомпетентность в этом вопросе.

— Хорошо, доктор, тогда последнее. Вероятно, я вас насмешу, но, так или иначе, прошу ответить. Существует ли среди всех человеческих болезней такая, от которой человек уменьшается в росте и объеме — то есть остается в точности подобен сам себе, но в других пропорциях, с другим ростом и размерами? Хотя бы одна болезнь, пусть самая редкая, самая малоизвестная, может привести к таким изменениям?

Ответом были улыбка и самое решительное «нет».

— Тогда скажите, — проговорил Бартон отрывисто, — если у человека имеются причины опасаться, что на него нападет сумасшедший, разгуливающий на свободе, может ли он добиться ордера на задержание и арест этого сумасшедшего?

— Вопрос скорее по адвокатской части, чем по медицинской, — ответил доктор Р., — но, думаю, если обратиться к властям, дело нетрудно уладить законным порядком.

На этом врач распрощался, но в дверях холла вспомнил, что оставил наверху свою трость, и вернулся. Появление его привело к некоторой неловкости, потому что листок бумаги, в котором он узнал свой рецепт, медленно сгорал в камине, а Бартон сидел рядом, нахмурившийся и приунывший.

Доктор Р. был слишком тактичным человеком, чтобы заострять на этом внимание, но увиденное убедило его в одном: недуг гнездился не в теле капитана Бартона, а в душе.

Несколько дней спустя в дублинских газетах появилось следующее объявление:

«Если Сильвестр Йелланд, ранее служивший матросом на фрегате Его Величества “Дельфин”, или его ближайшие родственники обратятся к мистеру Хьюберту Смиту, поверенному, в его конторе на Дейм-стрит, то они (или он) узнают нечто весьма для них (или для него) полезное. Встреча может состояться в любое время, вплоть до двенадцати часов ночи, — в случае, если заинтересованные стороны желают избежать любопытных глаз; при необходимости гарантируется строжайшая секретность всех переговоров».

Как я уже упоминал, «Дельфин» был тем самым судном, которым командовал капитан Бартон. Сопоставив этот факт с усилиями автора при помощи афиш и газет распространить свое необычное обращение как можно шире, доктор Р. предположил, что обеспокоенность Бартона каким-то образом связана с лицом, упомянутым в тексте, и что автор последнего не кто иной, как сам Бартон.

Нет нужды добавлять, что это было не более чем догадкой. Посредник сохранил в тайне все сведения, могущие пролить свет на то, кто является его нанимателем и какова его истинная цель.

4. Бартон беседует со священником

Мистер Бартон, хотя и походил в последнее время на ипохондрика, был еще очень далек от того, чтобы подпасть под это определение. Веселым его характер, разумеется, трудно было назвать, но ровным — пожалуй. Унынию он не поддавался.

Соответственно, вскоре он обратился к своим прежним привычкам, и одним из первых признаков душевного подъема стало его появление на торжественном обеде франкмасонов, ибо он принадлежал к этому достойному братству. Бартон, вначале мрачный и отрешенный, выпил много больше, чем обыкновенно — возможно, с целью разогнать собственные тревожные мысли, — и под влиянием хорошего вина и приятной компании постепенно сделался разговорчивым (чего с ним ранее не случалось), даже болтливым.

Непривычно возбужденный, он покинул общество приблизительно в половине одиннадцатого, и, так как праздничная атмосфера весьма располагает к галантности, ему в голову пришла мысль отправиться к леди Л. и провести остаток вечера с ней и со своей нареченной невестой.

И вот вскоре он оказался на ***-стрит и завел веселую беседу с обеими дамами. Не следует думать, что капитан Бартон преступил пределы, предписываемые благоразумием: выпил он ровно столько вина, чтобы дух возвеселился, но при этом не пошатнулся разум и не изменили хорошие манеры.

Испытывая чрезвычайный душевный подъем, Бартон совсем забыл или отбросил от себя смутные опасения, так долго над ним тяготевшие и до известной степени отдалившие его от общества. Но со временем искусственно возбужденная веселость пошла на убыль, и мучительные ощущения постепенно вернулись; Бартон сделался таким же рассеянным и встревоженным, как раньше.

Наконец он распрощался, мучимый предчувствием беды и перебирая в уме бессчетное множество смутных опасений. Остро ощущая их тяжесть, он, тем не менее, пытался заставить себя пренебречь ими или сделать вид, что пренебрегает.

Именно гордое сопротивление тому, что он считал слабостью, и подтолкнуло его в данном случае на путь, приведший к приключению, о котором я собираюсь вам поведать.

Мистер Бартон без труда мог бы нанять экипаж, но понял, что острое желание это сделать вызвано не чем иным, как суеверными страхами (так он предпочитал называть свои чувства).

Он мог бы избрать и другой путь домой (не тот, о котором говорилось в таинственном предостерегающем письме), но и от этой идеи отказался по той же причине; с упорством почти отчаянным Бартон вознамерился довести дело до кризиса (неважно, какого именно), если для давешних страхов имелось какое-либо реальное основание, если же нет, то получить удовлетворительные доказательства их иллюзорности; поэтому он избрал свой старый маршрут, как и в ту памятную ночь, когда началось странное наваждение. По правде говоря, даже штурман, впервые ведущий судно под прицелом неприятельской батареи, не подвергает свою решимость столь суровому испытанию, какому подвергал себя капитан Бартон, когда ступил, сдерживая дрожь, на одинокую тропу, где (как он чувствовал, несмотря на все усилия сопротивлявшегося рассудка) затаилось какое-то злобное, враждебное существо.

Он шел размеренно и быстро, ожидая вот-вот услышать странные шаги, но все было тихо и он уже начал успокаиваться. Три четверти пути были благополучно пройдены, а впереди виднелся длинный ряд мерцавших масляных фонарей, которые освещали оживленную улицу.

Чувство облегчения, однако, покинуло Бартона очень скоро: позади него, ярдах в ста, прозвучал выстрел из мушкета и у самой его головы просвистела пуля. Первым его побуждением было броситься назад и настичь убийцу, но, как мы уже говорили, по обе стороны улицы были заложены фундаменты будущих домов, а за ними простирались обширные пустыри, усеянные мусором и брошенными печами для обжига кирпичей; причем все вокруг уже затихло, словно ни единый звук и не встревожил эти уродливые и безлюдные места. Понятно, что в такой обстановке искать убийцу в одиночку, без помощи со стороны, было бесполезно — тем более в полной тишине, которую не нарушал даже стук удалявшихся шагов.

Капитан Бартон — возбужденный, что естественно для человека, на которого только что было совершено покушение и который едва избег смерти, — повернулся и, не переходя на бег, быстро зашагал вперед.

Он повернулся, как я уже сказал, несколько секунд помедлив, и уже пустился в поспешное отступление, но тут же внезапно наткнулся на знакомого маленького человечка в меховой шапке. Встреча продолжалась всего лишь несколько мгновений. Коротышка шел той же неестественной походкой, что и раньше, с тем же выражением угрозы на лице, а когда поравнялся с Бартоном, тому послышался злобный шепот: «Жив, все еще жив!»

Душевное состояние мистера Бартона настолько отразилось на его здоровье и внешнем виде, что всем это бросалось в глаза.

По причинам, известным только ему самому, Бартон не предпринял никаких шагов, чтобы уведомить власти о едва не удавшемся покушении; напротив, он ревниво хранил его в тайне; лишь несколькими неделями позже, когда душевные муки заставили его наконец искать совета и помощи, он под строжайшим секретом доверился одному джентльмену.

Однако бедный Бартон, невзирая на хандру, вынужден был делать все, чтобы являть в свете лик человека довольного и счастливого, ибо ничто не могло оправдать в глазах общества отказа от тех приятных обязанностей, которые диктовались отношениями, связывавшими его и мисс Монтегю.

Бартон так ревниво хранил в тайне свои душевные муки и обстоятельства, их вызвавшие, что возникало подозрение: быть может, причина странного преследования ему известна и ее приходится скрывать.

Рассудок, погруженный, таким образом, в себя, терзаемый тревогой, не решавшийся довериться ни единой человеческой душе, день ото дня все более возбуждался и, разумеется, все более поддавался воздействию со стороны нервной системы. При этом Бартон все чаще оказывался лицом к лицу с тайными видениями, которые с самого начала обрели над ним страшную власть.

Как раз в то время Бартон нанес визит знаменитому тогда проповеднику, доктору *** (он был с ним немного знаком), и воспоследовала весьма необычная беседа.

Когда доложили о приходе Бартона, проповедник сидел в своем кабинете в колледже, окруженный богословскими трудами, и размышлял.

Манеры вошедшего свидетельствовали о растерянности и волнении. Это, а также бледное, изнуренное лицо посетителя навело ученого на грустную мысль: его гость недавно испытывал поистине жестокие муки, ведь что же еще могло вызвать перемены столь разительные — прямо сказать, пугающие?

После обычного обмена приветствиями и общими замечаниями капитан Бартон, заметив, вероятно, что его визит изумил хозяина (доктор не сумел это скрыть), прервал краткую паузу словами:

— Мой приход сюда может показаться странным, доктор, и, вероятно, едва ли оправданным, если учесть, как мало мы знакомы друг с другом. При обычных обстоятельствах я ни за что не осмелился бы вас побеспокоить. Не считайте мой визит праздным или бесцеремонным вторжением. Уверен, вы так не подумаете, когда узнаете, какие муки я терплю.

Доктор прервал его уверениями, каких требует в подобных случаях вежливость, а затем Бартон продолжил:

— Я намерен злоупотребить вашей снисходительностью, чтобы спросить у вас совета. Я говорю «снисходительность», но мог бы сказать больше: я вынужден взывать к вашей человечности, сочувствию, ибо я невыносимо страдал и страдаю.

— Дорогой сэр, — отозвался служитель церкви, — я воистину был бы глубоко удовлетворен, если бы мог утишить ваши духовные терзания, но…

— Я знаю, что вы собираетесь сказать, — быстро прервал его Бартон. — Я неверующий, а значит, не способен воспользоваться помощью церкви, но не считайте это само собой разумеющимся. Во всяком случае, из того, что у меня нет твердых религиозных убеждений, не стоит делать вывод, будто я не испытываю глубокого — очень глубокого — интереса к религии. События последних дней заставили меня обратиться к изучению вопросов, связанных с верой, так непредвзято и с таким открытым сердцем, как никогда ранее.

— Ваши трудности, я полагаю, связаны с доказательствами откровения, — подсказал священник.

— Нет, не совсем; собственно, как ни стыдно в этом признаваться, я не обдумал своих возражений настолько, чтобы связно их изложить, но… есть один предмет, к которому я питаю особый интерес.

Он снова примолк, и доктор попросил его продолжать.

— Дело вот в чем, — заговорил Бартон. — Сомневаясь относительно того, что принято называть откровением, я глубоко убежден в одном: помимо нашего мира существует мир духов, по большей части из милосердия от нас сокрытый, но он может приоткрыться, и временами, к нашему ужасу, так и происходит. Я уверен — я знаю точно, — продолжал Бартон, все более волнуясь, — что Бог существует — Бог грозный — и что за виной неисповедимым, поразительным образом следует воздаяние от сил ужасных и непостижимых уму; что существует мир духов, — Боже правый, мне пришлось в этом убедиться! — мир злобный, безжалостный и всемогущий, заставляющий меня переживать муки ада! Да, жестокие пытки преисподней!

Пока Бартон говорил, он впал в такое неистовство, что богослов был поражен, более того — испуган. Взволнованная порывистость речи, а главное, невыразимый ужас, запечатлевшийся в чертах Бартона, составляли резкий, болезненный контраст его обычному холодному и бесстрастному самообладанию.

5. Бартон излагает свое дело

— Дорогой сэр, — произнес доктор *** после недолгого молчания, — я вижу, что вы и в самом деле глубоко несчастны, но осмелюсь предсказать, что вашей нынешней хандре найдется вполне материальное объяснение, и с переменой климата, а также с помощью подкрепляющих средств вы развеселитесь и приободритесь. В конце концов, не так уж далека от истины старая теория, которая утверждает, что чрезмерное преобладание того или иного душевного настроя связано с чрезмерной активностью или, наоборот, вялостью того или иного телесного органа. Поверьте, немного диеты, физических упражнений и прочих полезных для здоровья мер под опекой знающего врача, и вы снова придете в себя.

— Доктор, — сказал Бартон, содрогнувшись, — я не могу обольщаться подобными надеждами. Мне остается лишь уповать на то, что некая иная духовная сила, более могущественная, чем та, которая меня терзает, возьмет верх над последней и спасет меня. Если это невозможно, тогда я пропал — окончательно пропал.

— Но мистер Бартон, припомните, — стал уговаривать его собеседник, — что и другие страдали так же, как вы, и…

— Нет, нет же! — прервал его Бартон с раздражением. — Нет, сэр. Я не суеверный, далеко не суеверный человек. Я был склонен — возможно, даже чересчур — к обратному: поощрял в себе скептицизм и недоверчивость, но я не принадлежу к тем, кого не убеждает вообще ничто, кто способен пренебречь многократно повторяемым, постоянным свидетельством своих собственных чувств, и теперь наконец я вынужден поверить; мне не убежать, не скрыться от подавляющей очевидности: мне является, меня преследует по пятам демон!

Всепоглощающий ужас исказил черты Бартона, когда он, обратив к собеседнику унылое, мертвенно-бледное лицо, излил таким образом свои чувства.

— Помоги вам Господь, мой бедный друг, — произнес потрясенный доктор. — Помоги вам Господь, ибо вы воистину страдалец, какова бы ни была причина ваших мук.

— Да поможет мне Господь! — сурово откликнулся Бартон. — Но поможет ли Он мне, поможет ли?

— Молитесь Ему, молитесь с верой и смирением, — ответствовал доктор ***.

— Молитесь! — снова повторил Бартон. — Я не могу молиться; легче сдвинуть гору усилием воли. Для молитвы мне недостает веры, что-то во мне сопротивляется молитве. Я не в силах последовать вашему совету — это невозможно.

— Только попытайтесь, и вы убедитесь в обратном.

— Попытайтесь! Я пытался и приводил себя в смятение, а иногда — в ужас. Я пытался снова и снова, и все было бесполезно, более чем бесполезно. Устрашающая, невыразимая идея вечности и бесконечности подавляет, загоняет в безумие мой мозг, когда я принимаюсь размышлять о Создателе, — я пугаюсь и отступаю. Говорю вам, доктор, если мне суждено спасение, то иным путем. Идея вечного Творца для меня неприемлема, моему рассудку не вынести этой мысли.

— Тогда скажите, дорогой сэр, — вопросил собеседник, — какой поддержки вы от меня ждете, что надеетесь узнать? Могу ли я что-нибудь сказать или сделать для вашего спасения?

— Сперва выслушайте меня, — проговорил капитан Бартон с подавленным видом, силясь обуздать свое волнение, — выслушайте, и я вам расскажу в подробностях о том наваждении, из-за которого моя жизнь сделалась непереносимой и которое заставило меня убояться смерти и потустороннего мира так же сильно, как я возненавидел посюсторонний.

Бартон повел затем рассказ о тех происшествиях, которые уже вам известны, и продолжил таким образом:

— Это стало делом обычным — привычкой. Я не имею в виду, что вижу его во плоти — слава Богу, такое дозволяется не каждый день. Хвала Создателю, от этого ужаса мне милосердно даруется хотя бы отдых, раз уж не дано избавления. Но от сознания, что злобный дух повсюду меня преследует, мне не отделаться ни на минуту. Мне вослед несутся богохульства, крики отчаяния, на меня изливается отвратительная, безумная ненависть. Эти страшные звуки раздаются всякий раз, когда я заворачиваю за угол; эти выкрики доносятся до меня ночью, когда я сижу один в своей комнате; они преследуют меня повсюду, обвиняют в отвратительных преступлениях и — Боже милосердный! — грозят неминуемой местью и вечными муками. Тсс… Слышите? — вскричал Бартон с жуткой торжествующей усмешкой. — Слушайте, слушайте, теперь-то вы мне верите?

К священнику подкрался леденящий ужас, когда в вое внезапно поднявшегося ветра он различил как будто приглушенные неясные восклицания, в которых угадывались ярость и злобная насмешка.

— Ну, что вы об этом думаете? — выкрикнул наконец Бартон, хватая ртом воздух.

— Я слышал шум ветра. Что же мне думать, ничего особенного в этом нет.

— «Князь, господствующий в воздухе»[11], — пробормотал Бартон, содрогаясь.

— Ну-ну, дорогой сэр. — Ученый пытался ободрить сам себя, ибо даже сейчас, среди бела дня, в нервном возбуждении, жестоко терзавшем посетителя, с беспокойством ощущал что-то заразительное. — Вам не следует поддаваться этим диким фантазиям, сопротивляйтесь порывам воображения.

— Как же, «противостаньте дьяволу, и убежит от вас»[12], — отозвался Бартон по-прежнему мрачно. — Но как сопротивляться? В этом вся трудность. Что… что мне делать? Что я могу сделать?

— Дорогой сэр, все это фантазии, — отвечал книжник, — вы терзаете сами себя.

— Нет-нет, сэр, с фантазиями это не имеет ничего общего, — возразил Бартон с оттенком суровости в голосе. — Эти адские звуки, которые и вы, точно так же, как я, только что слышали, — фантазии? Как бы не так! Нет, нет.

— Но вы видели этого человека неоднократно. Почему вы не заговорили с ним, не задержали его? Не поторопились ли вы — если не сказать больше — предположить вмешательство сверхъестественных сил, в то время как все происшедшее поддается более простому объяснению, стоит только надлежащим образом поразмыслить?

— Есть некоторые обстоятельства, связанные с этим… этим явлением, — не стану объяснять, в чем они заключаются, но я вижу в них доказательства его зловещей природы. Я знаю: существо, которое меня преследует, — не человек. Говорю вам, я это знаю и мог бы вам доказать. — Бартон помолчал, а потом добавил: — А заговорить с ним я не решаюсь, не могу; при виде его я становлюсь беспомощен, сама смерть взирает на меня. Я оказываюсь пред лицом торжествующей адской силы, воплощенного зла. Решимость, чувства, память — все изменяет мне. О Боже! Боюсь, сэр, вы сами не знаете, о чем говорите. Пощадите, силы небесные, сжальтесь надо мной!

Бартон оперся локтем о стол, прикрыл рукой глаза, словно заслоняясь от какого-то жуткого образа, и принялся вновь и вновь взывать к небесам.

— Доктор ***, — сказал он, внезапно вставая и умоляюще глядя священнику прямо в глаза, — я уверен, вы сделаете для меня все, что только возможно. Вы знаете теперь о постигшем меня бедствии. Самому мне не спастись, у меня нет надежды, я совершенно бессилен. Заклинаю вас, обдумайте мою историю, и, если способна тут помочь чужая молитва, заступничество доброго человека или что-либо иное, на коленях именем Всевышнего прошу: протяните мне руку помощи перед лицом смерти. Вступитесь за меня, сжальтесь; я знаю, вы это сделаете, вы не сумеете мне отказать. Именно затем я и пришел сюда. Даруйте мне напоследок проблеск — малейший проблеск — надежды, а я наберусь храбрости, чтобы выносить час за часом тот кошмар, в который превратилось мое существование.

Доктор *** заверил Бартона, что может только молиться за него от всего сердца и не преминет так и поступить. Их прощание было поспешным и грустным. Бартон быстро сел в ожидавшую его у дверей коляску, задернул шторы и двинулся в путь, а доктор *** вернулся в свою комнату, чтобы на досуге поразмыслить о странном разговоре, прервавшем его ученые штудии.

6. Новая встреча

Трудно было ожидать, что метаморфоза, приключившаяся с Бартоном, не сделается в итоге темой для пересудов. Теорий, объяснявших загадку, было выдвинуто несколько. Одни подозревали денежные потери, другие — нежелание выполнять обязательства, принятые на себя, судя по всему, чересчур поспешно; наконец третьи — зарождавшуюся душевную болезнь. Последняя гипотеза была признана наиболее вероятной и чаще других склонялась досужими языками.

Как бы ни были малозаметны поначалу признаки происшедшей перемены, от внимания мисс Монтегю они, разумеется, не ускользнули. Близкое общение с будущим мужем, а также естественный к нему интерес давали ей как повод, так и возможность пустить в ход свою проницательность и наблюдательность — дары, особо характерные именно для женского пола.

Визиты жениха сделались со временем столь нерегулярными, а его рассеянность и беспокойство — столь заметными, что леди Л. после неоднократных намеков высказала наконец свое недоумение вслух и потребовала объяснений.

Объяснения были даны, и поначалу они развеяли худшие тревоги старой леди и ее племянницы, но, поразмыслив немного о вновь открывшихся странных обстоятельствах, которые поистине пагубным образом сказались на состоянии духа и даже рассудке несчастного, обе дамы растерялись.

Генерал Монтегю, отец молодой леди, наконец-то прибыл. Он был немного знаком с Бартоном лет десять-двенадцать тому назад, наслышан о его состоянии и связях и склонялся к тому, что Бартон — идеальная, в высшей степени желанная партия для его дочери. Выслушав рассказ о преследовавшем Бартона призраке, он рассмеялся и поспешил отправиться к предполагаемому зятю.

— Мой дорогой Бартон, — начал генерал весело после краткой беседы о том о сем, — сестра рассказывает, что вас гложет какой-то ни на что не похожий червячок.

Бартон переменился в лице и глубоко вздохнул.

— Ну-ну, это уж никуда не годится, — продолжал генерал. — Вы смахиваете на человека, которого ждет виселица, а не алтарь. Этот червячок вам прямо-таки выел все нутро.

Бартон попытался перевести разговор на другую тему.

— Нет-нет, так не пойдет, — заявил гость со смехом, — раз уж я решил быть откровенным, то выскажу все, что думаю про эти ваши страсти-мордасти. Уж не сердитесь, но жалко смотреть, как вы в вашем возрасте до того запуганы, что сделались пай-мальчиком, словно ребенок, которого застращали букой. Да и было бы чего бояться, а то ведь смех один, как я слышал. В самом деле, когда мне об этом рассказали, я расстроился, но притом сразу понял, что стоит постараться, повести дело с толком, и за неделю, а то и скорее, все прояснится.

— Ах, генерал, вы не знаете… — начал Бартон.

— Знаю достаточно, чтобы не сомневаться в успехе, — прервал его старый вояка. — Я знаю, всем вашим неприятностям виной человечек в шапке, пальто и красной фуфайке, со злобной физиономией, который вам по временам является, таскается за вами, набрасывается на вас на перекрестках и доводит до припадков. Так вот, дружище, я берусь поймать этого злосчастного фигляра и либо собственными руками сделаю из него котлету, либо не пройдет и месяца, как его протащат по городу за повозкой, избивая кнутом.

— Если бы вы знали то, что известно мне, — произнес Бартон мрачно и взволнованно, — вы бы так не говорили. Я не настолько слаб, чтобы выносить суждение при отсутствии неопровержимых доказательств. Эти доказательства заключены здесь, здесь. — Он похлопал себя по груди и с тяжким вздохом принялся ходить взад-вперед по комнате.

— Ну-ну, Бартон, что угодно готов прозакладывать, я в два счета поймаю этого призрака, и даже вам все станет ясно.

Генерал продолжал в том же духе, но внезапно вынужден был в испуге умолкнуть, когда Бартон, стоя у окна, отшатнулся, словно оглушенный ударом, и указал рукой на улицу. Лицо и даже губы Бартона побелели, он бормотал: «Там… Боже мой, там!»

Генерал Монтегю невольно вскочил на ноги и, выглянув в окно гостиной, увидел фигуру, в точности отвечавшую — насколько он успел рассмотреть — описанию того человека, который упорно являлся, чтобы мучить его друга.

Коротышка как раз отходил от ограды низкого дворика, о которую только что опирался. Старый джентльмен не задержался у окна, а схватил трость и шляпу и, пылая надеждой схватить таинственного незнакомца и наказать его за дерзость, сломя голову бросился вниз по лестнице.

На улице генерал осмотрелся, но человека, которого только что видел так отчетливо, не обнаружил. Пыхтя, он помчался к ближайшему углу, где рассчитывал застигнуть удалявшуюся фигуру, но ничего похожего ему на глаза не попалось. Он носился взад-вперед от одного перекрестка к другому, потеряв голову, пока любопытные взгляды и смеющиеся лица прохожих не подсказали ему, что поиски потеряли всякий смысл. Он резко остановился, опустил свою угрожающе поднятую в порыве ярости трость, поправил шляпу, принял спокойный вид и пошел назад, в глубине души разозленный и взбудораженный. Вернувшись, он обнаружил, что Бартон бледен и дрожит с головы до пят. Несколько секунд оба молчали, но каждый при этом думал о своем. Наконец Бартон прошептал:

— Вы это видели?

— Это? Ну да, его, то есть того самого… да, видел, — отвечал Монтегю с раздражением. — Но что толку? Он бегает быстрее ветра. Я хотел его поймать, но он смылся, не успел я еще добежать до двери. Но неважно, в следующий раз я наверняка успею, и, ей-богу, придется ему отведать моей трости.

Что бы ни предпринимал генерал Монтегю, как ни увещевал он будущего зятя, мучения Бартона продолжались, и все по той же необъяснимой причине: его повсюду преследовало, на каждом шагу подстерегало существо, возымевшее над ним столь страшную власть.

Нигде и никогда не был он в безопасности: отвратительное видение преследовало его с упорством поистине дьявольским.

Уныние и беспокойство с каждым днем овладевали Бартоном все больше. Беспрестанные душевные муки стали серьезно сказываться на его здоровье; леди Л. и генерал Монтегю легко уговорили его предпринять короткую поездку на континент в надежде, что смена обстановки прервет цепь ассоциаций, связанных со знакомыми местами. Именно в этих ассоциациях, как предполагали те из друзей Бартона, кто с наибольшим скептицизмом относился к возможности сверхъестественного вмешательства, и крылась причина вновь и вновь возникавших нервных иллюзий.

Генерал же Монтегю не сомневался, что существо, являвшееся его будущему зятю, ни в коей мере не было плодом воображения, а напротив, состояло из плоти и крови и одушевлялось решимостью преследовать несчастного джентльмена, намереваясь, судя по всему, сжить его со света.

В этой гипотезе также не заключалось ничего приятного, но было ясно: если удастся убедить Бартона в том, что сверхъестественные, как он считал, феномены на самом деле таковыми не являются, происходящее не станет более наводить на него такой ужас и губительное воздействие на его душевное равновесие и здоровье прекратится. Если бы во время путешествия, с переменой обстановки досаждавшие Бартону явления исчезли, он мог бы сделать вывод, что они ничего сверхъестественного в себе не содержат.

7. Бегство

Сдавшись на уговоры, Бартон в обществе генерала Монтегю отправился из Дублина в Англию. В почтовой карете они быстро добрались до Лондона, а затем до Дувра, откуда с попутным ветром отплыли на пакетботе в Кале. С тех пор как они покинули берега Ирландии, генерал день ото дня все больше верил в благотворное воздействие поездки на душевное здоровье своего спутника: в пути Бартона, к несказанной его радости, ни разу не посещали прежние кошмары, из-за которых он постепенно погрузился в глубины отчаяния.

Настал конец мукам, от которых Бартон уже не чаял избавиться, и он вновь почувствовал себя в безопасности. Наслаждаясь своим, как он полагал, избавлением, Бартон предавался счастливым мечтам о будущем, в которое еще недавно не решался заглядывать. Он и его будущий тесть втайне уже поздравляли себя с тем, что о неотступном наваждении, преследовавшем капитана, можно забыть.

Стоял прекрасный день, и на пристани столпилось множество зевак, пришедших поглазеть на суету, которая сопровождала прибытие пакетбота. Когда Монтегю, немного опередивший Бартона, пробирался сквозь толпу, какой-то небольшого роста человек тронул его за рукав и заговорил на диалекте:

— Месье слишком спешит; так он потеряет в толпе больного джентльмена, что идет следом. Ей-богу, бедный джентльмен вот-вот упадет без чувств.

Монтегю быстро обернулся и увидел, что Бартон и в самом деле смертельно бледен. Монтегю поспешил к нему.

— Дружище, вам нехорошо? — спросил встревоженный генерал.

Монтегю пришлось повторить этот вопрос не один раз, пока Бартон не выдавил из себя:

— Я его видел… там… я видел его!

— Его? Этого негодяя? Где он? — выкрикивал генерал, оглядывая толпу.

— Я его видел. Но его уже нет, — повторил Бартон слабым голосом.

— Но где, где вы его видели? Да говорите же, ради Бога! — неистовствовал генерал.

— Только что… здесь, — последовал ответ.

— Но как он выглядит? Во что одет? Да быстрее же! — подгонял своего спутника взволнованный генерал, готовый молнией метнуться в толпу, настигнуть обидчика и схватить за шиворот.

— Он взял вас за руку, что-то шепнул и указал на меня. Господи, сжалься надо мной, мне нет спасения. — В приглушенном голосе Бартона слышалось отчаяние.

Подстегиваемый надеждой и яростью, Монтегю уже ринулся в толпу, но, хотя необычное обличье незнакомца живо запечатлелось в его памяти, никого даже отдаленно похожего на эту странную фигуру ему отыскать не удалось.

В бесплодных поисках генерал воспользовался помощью нескольких случайных свидетелей, полагавших, что речь идет об ограблении. Но и их усердие ни к чему не привело, и генерал, запыхавшийся и сбитый с толку, вынужден был в конце концов сдаться.

— Бесполезно, дорогой друг, — произнес Бартон слабым голосом. Бледный как полотно, он походил на человека, которому нанесли смертельный удар. — Его не одолеть. Кем бы он ни был, но страшные узы отныне приковали меня к нему… Мне нет спасения… нет избавления во веки веков!

— Ерунда, мой дорогой Бартон, не говорите так, — возразил генерал, колеблясь между гневом и страхом. — Послушайте меня, не горюйте, мы еще схватим этого негодяя, немножко терпения, и дело в шляпе.

Однако с того дня не стоило и пытаться внушить Бартону хоть какую-нибудь надежду; он пал духом окончательно.

Неосязаемое, ничтожное, казалось бы, воздействие быстро лишало его жизненных сил, губило разум и здоровье. Он хотел теперь только одного: вернуться в Ирландию, где, как он полагал и почти надеялся, его ждала скорая смерть.

И вот он достиг Ирландии, но первым, что он увидел на берегу, снова было лицо его страшного, неумолимого преследователя. Не только радость жизни, не только упования покинули Бартона — он лишился также и свободы воли. Теперь все решали за него друзья, озабоченные его благополучием, а он только безропотно подчинялся.

Отчаявшийся и безвольный, он послушно проделывал все, что они советовали. А те придумали последнее средство: поселить Бартона в доме леди Л. вблизи Клонтарфа[13] и поручить заботам врача. Врач, между прочим, упорно стоял на том, что вся история не более чем следствие нервной болезни. Было решено, что Бартон должен неотлучно находиться в доме, причем исключительно в тех комнатах, окна которых выходили во внутренний дворик, ворота же дворика надлежало тщательно запирать.

Указанные меры предосторожности были рассчитаны на то, чтобы в поле зрения капитана не попало случайно какое-нибудь постороннее живое существо; как полагали, в каждом встречном, имевшем хотя бы отдаленное сходство с тем образом, который нарисовало ему вначале воображение, Бартону мерещился его преследователь.

Месяц-другой полного затворничества с соблюдением вышеописанных условий, и — как рассчитывали друзья — цепь кошмаров будет прервана, а затем рассеются постепенно и укоренившиеся в сознании больного страхи и ассоциации, которые питали болезнь и препятствовали излечению.

Самые радужные надежды связывались с жизнерадостной обстановкой и с неусыпными заботами друзей. Против такого средства и самая упорная ипохондрия устоять не способна.

И вот бедняга Бартон, не надеясь окончательно избавиться от ужаса, отравившего в последнее время все его существование, поселился в обществе леди Л., генерала Монтегю и своей невесты в новых удобных апартаментах, куда посторонний, которого он так страшился, ни под каким видом не мог проникнуть.

Вскоре неуклонное следование принятому образу действий дало свои плоды: медленно, но верно к больному стало возвращаться как телесное, так и душевное благополучие. Это не означало, однако, что дело двигалось к полному выздоровлению. Напротив, всякий, кто знал капитана Бартона до его странной болезни, был бы потрясен происшедшей в нем переменой.

При всем том и незначительного улучшения было довольно, чтобы преисполнить благодарностью и восторгом доброжелателей Бартона, в особенности молодую леди, заслуживавшую, пожалуй, не меньшего сочувствия, чем он сам, — и за привязанность к нему, и за то двусмысленное положение, в котором она оказалась ввиду продолжительной болезни жениха.

Прошла неделя, две, месяц: ненавистный преследователь более не появлялся. Пока что лечение шло как нельзя более успешно. Цепь ассоциаций удалось прервать; груз, обременявший измученную душу, был снят, и при таких благоприятных обстоятельствах больной вновь ощутил себя членом человеческого сообщества и начал испытывать если не радость жизни, то хотя бы интерес к ней.

Именно в это время леди Л., владевшая, подобно большинству старых дам того времени, фамильными рецептами и претендовавшая на немалые познания в медицине, послала свою горничную в огород, снабдив ее списком трав, которые надлежало со всем тщанием собрать и доставить хозяйке для известных этой последней надобностей. Горничная, однако, вскоре вернулась, переполошенная и испуганная, выполнив поручение едва ли наполовину. Оправдывая свое бегство и страх, она поведала вещи столь странные, что у старой леди голова пошла кругом.

8. Умиротворенный

По словам горничной, она, выполняя поручение хозяйки, отправилась, куда ей было велено, и приступила к отбору трав из тех, что буйно разрослись в забытом уголке огорода. За этим приятным занятием она сама не заметила, как стала напевать одну старинную песенку, — «чтобы не соскучиться», как она пояснила. Вскоре, однако, ей пришлось умолкнуть, потому что послышался чей-то злобный смех. Она подняла глаза и через живую изгородь, окружавшую сад, увидела какого-то маленького человечка на редкость неприятного обличия. Незнакомец (в лице его читались злоба и ненависть) стоял напротив нее, по ту сторону кустов боярышника, которые ограждали сад.

Горничная рассказывала, что застыла на месте ни жива ни мертва, а человечек тем временем дал ей поручение к капитану Бартону. Как ей отчетливо вспоминалось, смысл сказанного сводился к следующему: пусть, дескать, капитан Бартон, как раньше, выходит погулять и покалякать с друзьями, в противном же случае дождется, что гости нагрянут прямо к нему.

В довершение всего незнакомец с угрожающим видом спустился в канаву, которая опоясывала изгородь снаружи, схватился за стволы боярышника и сделал вид, будто собирается пробраться через изгородь, — судя по всему, это не составило бы для него большого труда.

Девушка, конечно, не стала ожидать дальнейшего развития событий: уронив на землю свой драгоценный чабрец и розмарин, она сломя голову кинулась в дом. Леди Л. наказала ей, под угрозой немедленного увольнения, никому ни слова не говорить о происшедшем, а сама тем временем разослала слуг на поиски незнакомца. Обыскали сад и близлежащие поля, но, как обычно, безуспешно. Охваченная дурными предчувствиями, леди Л. рассказала о случившемся брату. Эта история долгое время хранилась в тайне — в особенности, разумеется, от Бартона, чье здоровье медленно, но верно шло на поправку.

Между тем Бартон начал иногда прогуливаться во дворе, упомянутом мною выше. Двор был обнесен сплошной высокой стеной, полностью скрывавшей от глаз улицу. Бартон чувствовал себя здесь в безопасности и мог бы и дольше наслаждаться покоем, если бы один из конюхов не ослушался по беспечности хозяйских распоряжений. Двор сообщался с улицей через деревянные ворота, в которых имелась калитка. С внешней стороны их защищала железная решетка. Было дано строжайшее указание тщательно запирать оба замка. Несмотря на это, однажды, когда Бартон, как обычно, медленно мерил шагами тесный двор и собирался, упершись в стену, повернуть назад, он увидел, что деревянная калитка распахнута настежь, а через железную решетку на него неотрывно смотрят глаза его мучителя. Несколько секунд он стоял неподвижно — онемевший и бледный — под чарами этого ужасного взгляда, а потом без чувств рухнул на плиты двора.

Там его вскоре и нашли, а затем отнесли в комнату, которую ему не суждено уже было покинуть живым. С тех пор в его характере произошла разительная и необъяснимая перемена. Новый капитан Бартон не походил на прежнего, возбужденного, впавшего в отчаяние; да, произошла странная метаморфоза: в душе Бартона воцарилось непонятное умиротворение, предвестие могильного покоя.

— Монтегю, друг мой, борьба уже близится к концу, — сказал Бартон невозмутимым тоном, но с благоговейным страхом в недвижном взоре. — Мир духов, до сих пор каравший меня, дарует мне ныне малую толику утешения. Теперь я знаю — избавление не за горами.

Монтегю попросил его продолжать.

— Да, — произнес Бартон кротким голосом, — срок искупления почти уже истек. Скорбь моя, вероятно, пребудет со мною вечно, но муки прекратятся очень скоро. Мне даровано утешение, и все превратности, что еще выпадут на мою долю, я снесу с покорностью, более того — с надеждой.

— Мне радостно слышать, дорогой Бартон, такие благостные речи, — отозвался Монтегю, — спокойствие и веселость как раз и требуются, чтобы воспрянуть духом.

— Нет-нет, этому не бывать, — последовал печальный ответ, — к жизни мне уже не возродиться. Я скоро умру. Мне предстоит еще один лишь раз увидеть его, и все будет кончено.

— Это он вам так сказал?

— Он? Нет-нет, ему ли приносить мне добрые известия, а это весть добрая и желанная. Как величаво и мелодично она прозвучала, с какой непередаваемой любовью и печалью! Но об этом я умолчу, чтобы не сказать лишнего о событиях и людях недавнего прошлого. — Бартон говорил, а по щекам его катились слезы.

— Ну-ну, — произнес Монтегю, не знавший истинной причины волнения Бартона, — не стоит отчаиваться. Ведь дело выеденного яйца не стоит: причудилась раз-другой какая-то ерунда, или, на худой конец, вмешался какой-то хитрый негодяй, который упивается своей властью над вами и любит ее испытывать, — подлый мошенник на вас обозлился и сводит счеты таким образом, не осмеливаясь действовать как подобает мужчине.

— Обозлился… Да, так оно и есть, — Бартон внезапно задрожал всем телом, — именно обозлился, как вы говорите, и не зря. О Боже! Когда при попущении Божественного правосудия воздаяние измышляет враг рода человеческого, когда он вкладывает карающий меч в руки существа потерянного, жертвы греха, когда этот последний своей гибелью обязан именно тому, кто ныне отдан ему во власть, — тогда воистину муки и мытарства ада можно изведать здесь, на земле. Однако Небеса сжалились надо мной: у меня наконец появилась надежда, и если в смертный час я буду избавлен от того ужасающего образа, который обречен видеть вседневно, то закрою глаза с радостью в душе. Но хотя смерть для меня желанная гостья, меня охватывает неизъяснимый страх, панический ужас, когда я думаю о последней встрече с этим… этим демоном, который привел меня на край бездны и готовится столкнуть вниз. Мне предстоит увидеть его еще раз, и заключительная встреча будет самой страшной из всех.

Когда Бартон произносил эти слова, его била такая сильная дрожь, что Монтегю при виде столь внезапного и крайнего смятения встревожился и поспешил перевести разговор на прежнюю тему, оказавшую на больной рассудок его друга успокоительное действие.

— Это был не сон, — сказал Бартон, немного помолчав, — это было какое-то иное состояние. Окружающая обстановка при всей ее непривычности и странности выглядела так же ясно и живо, как то, что мы видим сейчас. Это была реальность.

— И что же вам явилось? — последовал нетерпеливый вопрос.

— Я медленно, очень медленно приходил в сознание после обморока (это произошло, когда мне попался на глаза он), — продолжал Бартон, словно не слыша собеседника. — Оказалось, что я лежу на берегу большого озера, вдали со всех сторон виднеются окутанные туманом холмы, и все вокруг залито нежным розовым светом. Это было зрелище, исполненное необычайной печали и одиночества, но подобной красоты мне не доводилось видеть нигде. Моя голова покоилась на коленях какой-то девушки, и та пела песню, в которой — то ли словами, то ли мелодией — говорилось обо всей моей жизни: о прошедшем, равно как и о будущем. Во мне пробудились давно забытые чувства, и из глаз моих полились слезы; виной тому были и таинственная красота песни, и неземная нежность голоса. А ведь мне был знаком этот голос — о, как он мне запомнился! Скованный чарами, я слушал и наблюдал, не шевелясь и едва дыша, и — увы! — не догадывался перевести взгляд с дальних предметов на близкие: столь прочно, хотя и нежно, завладело мной волшебство. А потом и песня, и пейзаж стали медленно растворяться в воздухе, пока вновь не воцарились темнота и безмолвие. Вслед за тем я вернулся в здешний мир, приободрившись (вы это заметили), ибо многое мне простилось. — Бартон снова залился слезами и плакал долго и горько.

С того дня, как мы уже говорили, Бартон почти безраздельно предался глубокой и спокойной печали. Но время от времени спокойствие изменяло ему. Бартон, нимало не сомневаясь, ожидал еще одной, последней встречи со своим преследователем, причем столь ужасной, что она затмит все предыдущие. Предвидя будущие несказанные муки, он неоднократно впадал в такие пароксизмы самого жалкого страха и отчаяния, что всех домашних охватывал суеверный ужас. Даже те из них, кто вслух отрицал возможность вмешательства потусторонних сил, среди ночного безмолвия нередко отдавали тайную дань малодушию, и никто не сделал попытки отговорить Бартона, когда тот принял (и стал неукоснительно выполнять) решение затвориться отныне в своей комнате. Шторы здесь были всегда тщательно задернуты; почти неотлучно, день и ночь, при Бартоне находился слуга: даже кровать его помещалась в комнате хозяина.

На этого человека, преданного и достойного доверия, в дополнение к обычным обязанностям слуги — необременительным, так как Бартон не любил пользоваться посторонней помощью, — возлагалась также задача следить за соблюдением тех простых мер предосторожности, благодаря которым его хозяин надеялся обезопасить себя от Наблюдателя. Кроме упомянутых мер, сводившихся в первую очередь к тому, чтобы тщательно закрывать двери и задергивать шторы на окнах, дабы хозяин не подвергся зловредному воздействию извне, слуге было вменено в обязанность ни в коем случае не оставлять хозяина одного, ибо мысль о полном одиночестве, пусть даже кратковременном, сделалась для Бартона столь же невыносимой, сколь и идея отказаться от затворничества и вернуться к светской жизни. Бартон инстинктивно предчувствовал событие, которому суждено было свершиться в скором времени.

9. Requiescat[14]

Не знаю, нужно ли говорить, что в сложившихся обстоятельствах о выполнении матримониальных обязательств речь не заходила. Между молодой леди и Бартоном существовала слишком большая разница в летах и, конечно, в привычках, чтобы ожидать от невесты бурной страсти или нежных чувств. Да, она была опечалена и встревожена, но сердце ее отнюдь не было разбито.

Как бы то ни было, мисс Монтегю посвятила немало времени и терпения безуспешным попыткам подбодрить несчастного больного. Она читала ему вслух, вела разговоры, но было очевидно, что все его усилия, все старания вырваться из цепких когтей страха совершенно бесплодны.

Молодые дамы обычно с большой благосклонностью относятся к домашним животным. В число любимцев мисс Монтегю входила красивая старая сова, которую в свое время садовник поймал в плюще, обвивавшем развалины конюшни, и почтительно преподнес юной госпоже.

При выборе фаворита люди руководствуются не разумом, а капризом. Примером тому может послужить нелепое предпочтение, которого с первого же дня удостоила зловещую и несимпатичную птицу ее хозяйка. Эту маленькую причуду мисс Монтегю не стоило бы и упоминать, если бы не роль, которую она, как ни странно, сыграла в заключительной сцене моей истории.

Бартон, дотоле разделявший пристрастия своей невесты, с первого дня проникся к ее любимице отвращением столь же яростным, сколь и необъяснимым. Ему нестерпимо было находиться с совой в одной комнате. Он ненавидел и боялся ее со страстью поистине смешной. Людям, не знакомым с подобными чувствами, эта антипатия покажется невероятной.

Дав, таким образом, предварительные пояснения, я начну в подробностях описывать заключительную сцену, последнюю в ряду странных событий. Однажды зимой, ночью, когда стрелки часов близились к двум, Бартон, как обычно в это время суток, лежал в постели. Слуга, упомянутый нами выше, занимал кровать поменьше в той же комнате; спальня была освещена. И вот слугу внезапно разбудил голос хозяина:

— Никак не могу выбросить из головы проклятую птицу, все кажется, что она выбралась на свободу и прячется где-то здесь, в углу. Она мне только что приснилась. Вставай, Смит, поищи ее. Не сон, а настоящий кошмар!

Слуга поднялся с постели и стал осматривать комнату. Вскоре ему почудились хорошо знакомые звуки, более походившие на хрип, чем на птичий посвист. Именно такими звуками совы, притаившись где-нибудь, спугивают ночное безмолвие.

Уверившись в близости ненавистного хозяину создания (звук доносился из коридора, куда выходила комната Бартона), слуга понял, где продолжать поиски. Он приотворил дверь и шагнул за порог, намереваясь прогнать птицу. Но стоило ему отойти от двери, как та потихоньку захлопнулась, видимо, под действием легкого сквозняка. Вверху, однако, находилось окошечко, пропускавшее в коридор свет, и, поскольку в комнате горела свеча, слуге не пришлось блуждать в потемках.

В коридоре он услышал, что хозяин зовет его (очевидно, тот, лежа в постели с задернутым пологом, не заметил, как слуга вышел) и велит поставить свечу на столик у кровати. Слуга был уже довольно далеко и потому, чтобы не разбудить домашних, молча поспешил обратно, стараясь ступать бесшумно. И вдруг, к своему изумлению, он услышал, как чей-то спокойный голос откликнулся на зов. Взглянув на окошко над дверью, слуга обнаружил, что источник света медленно перемещается, словно в ответ на приказание хозяина.

Парализованный страхом, к которому примешивалось любопытство, слуга стоял у порога ни жив ни мертв, не решаясь открыть дверь и войти. Послышалось шуршание полога, тихий голос, словно бы баюкавший ребенка, и тут же прерывистые восклицания Бартона: «Боже! Боже мой!» — и так несколько раз. Наступила тишина, потом ее вновь прервал убаюкивающий голос, и наконец раздался жуткий душераздирающий вопль, исполненный предсмертной тоски. В неописуемом ужасе слуга бросился к двери и налег на нее всем телом. Но то ли он в волнении неправильно повернул ручку, то ли дверь действительно была заперта изнутри — так или иначе, войти ему не удавалось. Он тянул и толкал, а в комнате все громче и неистовей повторялись вопли, сопровождавшиеся теми же приглушенными звуками.

Похолодевший от страха, едва сознавая, что делает, слуга помчался по коридору прочь. На верхней площадке лестницы он наткнулся на перепуганного генерала Монтегю. Едва они встретились, жуткие крики стихли.

— Что это? Кто… где твой хозяин? — бессвязно восклицал Монтегю. — Что, что там? Ради Бога, что случилось?

— Боже милосердный, все кончено, — проговорил слуга, кивая в сторону комнаты хозяина. — Он мертв, сэр, ручаюсь, что он умер.

Не дожидаясь дальнейших объяснений, Монтегю поспешил к комнате Бартона. Слуга следовал за ним по пятам. Монтегю повернул ручку, и дверь отворилась. Тут же, издав протяжный потусторонний крик, внезапно сорвалась с дальнего конца кровати зловещая птица, за которой охотился слуга. Она едва не задела в дверном проеме генерала и его спутника, по дороге загасила свечу в руках Монтегю и, пробив слуховое окно, растворилась в окружающей тьме.

— Вот она где, Господи помилуй, — шепнул слуга, прервав напряженное молчание.

— Черт бы побрал эту птицу, — пробормотал Монтегю, не сумевший скрыть свой испуг при внезапном появлении совы.

— Свеча не на месте, — заметил слуга после еще одной паузы, указывая на горящую свечу. — Смотрите, ее кто-то поставил рядом с кроватью.

— Отдерни-ка полог, приятель, нечего попусту стоять и глазеть. — Голос генерала звучал тихо, но сурово.

Слуга замешкался в нерешительности.

— Тогда подержи, — сказал Монтегю, торопливо сунув ему в руку подсвечник, приблизился к кровати и сам откинул полог.

Свет упал на бесформенную фигуру, полусидевшую в изголовье. Несчастный откинулся назад, стараясь, казалось, вжаться в стенную панель; руки его все еще цеплялись за одеяло.

— Бартон, Бартон, Бартон! — Голос генерала прерывался от волнения, к которому примешивался благоговейный трепет. Генерал взял свечу и поднес ее к лицу Бартона, застывшему и побелевшему. Челюсть Бартона отвисла, открытые глаза незряче вперились в пространство. — Боже Всемогущий, он мертв, — вырвалось у генерала при виде этого страшного зрелища. Минуту-другую генерал и слуга стояли молча. — И уже похолодел, — шепнул Монтегю, потрогав руку мертвеца.

— Смотрите, смотрите, сэр, — содрогаясь, прервал слуга вновь наступившее молчание, — чтоб мне провалиться, что-то лежало здесь, у него в ногах. Вот здесь, сэр, здесь.

Он указывал на глубокую вмятину в постели — по-видимому, след от какого-то тяжелого предмета.

Монтегю безмолвствовал.

— Пойдемте отсюда, сэр, ради Бога, пойдемте, — прошептал слуга, схватив генерала за рукав и испуганно осматриваясь. — Ему уже ничем не поможешь. Пойдемте, Бога ради!

Тут же послышались шаги: к комнате приближалось несколько человек. Монтегю поспешно приказал слуге остановить их, а сам попытался высвободить из мертвой хватки покойника одеяло и по возможности придать жуткой фигуре лежачее положение. Затем он, тщательно задернув полог, вышел навстречу домашним.

Вряд ли имеет смысл прослеживать дальнейшую судьбу второстепенных персонажей моего повествования; достаточно сказать, что ключа к разгадке таинственных событий сыскать так и не удалось. Ныне, когда утекло уже немало воды после завершающего эпизода этой странной и необъяснимой истории, трудно надеяться, что время прольет на нее новый свет.

Пока не наступит день, когда на земле не останется более ничего сокровенного, она пребудет под покровом неизвестности.

В прошлой жизни капитана Бартона обнаружилось лишь одно происшествие, которое молва связала с муками, пережитыми им в его последние дни. Он и сам, судя по всему, рассматривал случившееся с ним как кару за некий совершенный в свое время тяжкий грех. Об упомянутом событии стало известно, когда со дня смерти Бартона прошло уже несколько лет. При этом родственникам Бартона пришлось пережить немало неприятных минут, а на его собственное доброе имя была брошена тень.

Оказалось, что лет за шесть до возвращения в Дублин капитан Бартон, будучи в Плимуте, вступил в незаконную связь с дочерью одного из членов своей команды. Отец сурово — более того, жестоко — покарал несчастное дитя за слабость. Рассказывали, что девушка умерла от горя. Догадываясь, что Бартон был соучастником ее греха, отец стал вести себя по отношению к нему подчеркнуто дерзко. Возмущенный этим, а главное, безжалостным обхождением с несчастной девушкой, Бартон неоднократно пускал в ход те непомерно жестокие меры поддержания дисциплины, какие дозволяются военно-морским уставом. Когда судно стояло в неаполитанском порту, моряку удалось бежать, но вскоре, как рассказывали, он умер в городском госпитале от ран, полученных во время очередной кровавой экзекуции.

Связаны эти события с дальнейшей судьбой капитана Бартона или нет, сказать не берусь. Однако весьма вероятно, что сам Бартон такую связь усматривал. Но чем бы ни объяснялось таинственное преследование, которому он подвергся, в одном сомневаться не приходится: что за силы здесь замешаны, никому не дано узнать вплоть до Судного дня.

Чейплизодские истории о привидениях[15]

Поверьте моему слову: нет ни одной старинной — а тем более знавшей лучшие времена — деревушки, в анналах которой не числилось бы местной легенды ужасов. Как не бывает заплесневелого сыра без сырного клеща и старого дома без крыс, так не сыщешь и древнего обветшалого городка, не населенного, как положено, гоблинами. Разумеется, упомянутая категория городских обитателей никоим образом не подпадает под юрисдикцию полицейских властей, однако ее деятельность непосредственно сказывается на благополучии британских подданных, а посему отсутствие статистических отчетов о ее численности, занятиях и прочем я склонен рассматривать как серьезное упущение. И я убежден, что если бы с целью сбора и публикации данных о сверхъестественных существах, обитающих в Ирландии, — их числе, привычках, излюбленных местах пребывания, — создать комиссию, то, в отличие от доброй половины комиссий, оплачиваемых государством, она была бы безвредной и занимательной, а пользы приносила бы никак не меньше; говорю это более из чувства долга, не желая скрывать от общественности важную истину, чем в расчете на то, что мое предложение будет принято. Но не сомневаюсь, читатели пожалеют вместе со мной, что обширные резервы доверия и ничем не ограниченный (судя по всему) досуг, каковыми располагают парламентские комиссии по расследованию, не пущены в ход, дабы прояснить вышеупомянутый предмет, и в результате всеми собранными сведениями мы обязаны добровольным и бессистемным усилиям частных лиц, у которых (как у меня, например) достаточно собственных дел. Но это я говорю так, между прочим.

В свое время Чейплизоду принадлежало значительное — если не первое — место в ряду деревень, расположенных на подступах к Дублину. Достаточно будет, оставив в стороне те страницы истории Чейплизода, которые связаны с килмэйнемской общиной рыцарей-иоаннитов[16], напомнить читателю о древнем и славном чейплизодском замке (ныне бесследно сгинувшем), а также о том, что на протяжении, по-видимому, нескольких веков в Чейплизоде располагалась летняя резиденция вице-королей Ирландии. И еще один славный факт из местной истории, не менее существенный, хотя и не столь блестящий: в Чейплизоде вплоть (как мы думаем) до самого своего роспуска базировался полк Королевской ирландской артиллерии. Неудивительно, что, обладая такими преимуществами, городок отличался ранее солидным и процветающим — едва ли не аристократическим — обликом, какой совершенно несвойствен нынешним ирландским деревням.

Широкая улица с отлично замощенным тротуаром; внушительные дома — не хуже тех, которые украшали тогда самые роскошные кварталы Дублина; здание казарм — с красивой каменной облицовкой; старинная церковь со сводами и башней, одетой с основания до верхушки густым-прегустым плющом; скромная римско-католическая капелла; горбатый мост, соединяющий берега Лиффи; большая старая мельница у его ближнего конца — вот главные городские достопримечательности. Они — или большая их часть — существуют и сейчас, но по преимуществу заброшенные и потерявшие прежний облик. Некоторые памятники старины хотя и не уничтожены, но оттеснены на задний план новейшими строениями — так случилось с мостом, капеллой и частично с церковью; другие покинуты высшим обществом, для которого предназначались первоначально, и попали в руки бедноты — часть этих зданий в результате окончательно обветшала.

Деревня уютно расположилась на плодородной лесистой долине Лиффи; по соседству с одной стороны находится возвышенность с прекрасным парком Феникс, с другой — гряда Палмерзтаунских холмов. Окрестности Чейплизода, таким образом, удивительно живописны; он и сам, невзирая на заводы и трубы, обладает при всей своей нынешней запущенности неким меланхолическим очарованием. Но, как бы то ни было, я собираюсь рассказать вам две-три истории из разряда таких, которые приятно читать суровой зимней ночью у пылающего очага, и все они непосредственно связаны с вышеупомянутым городком, чей измененный временем облик навевает легкую грусть. Герой первой из моих историй

Деревенский задира

Около трех десятков лет назад жил в городе Чейплизоде парень строптивого нрава, здоровый как бык; он был хорошо известен под прозвищем Задира Ларкин. К его недюжинной физической силе добавлялось еще и изрядное мастерство в кулачном бою — одного этого хватило б, чтобы его все боялись. Так он сделался деревенским тираном и вел себя как настоящий самодур. Уверенный в своем превосходстве и безнаказанности, он подло и нагло помыкал односельчанами, а они ненавидели его даже больше, чем боялись.

Не раз он намеренно затевал ссоры, желая показать на ком-нибудь свою удаль и свирепость; в таких схватках побежденный противник неизменно получал — в назидание зрителям — «урок», после которого оставались нередко неизгладимые шрамы и увечья.

Задире Ларкину ни разу не пришлось встретить настоящего соперника. При подавляющем превосходстве в весе, силе и умении Ларкин побеждал всегда уверенно и легко, и чем проще давалась ему очередная сокрушительная победа, тем больше он пыжился и наглел. Ларкин сделался у всех бельмом на глазу; его боялись все матери, имевшие сыновей, и все жены, мужья которых не любили безропотно сносить обиды или хоть немного рассчитывали на свои кулаки.

Так вот, в то же время жил в Чейплизоде молодой парень по имени Нед Моран, более известный как Длинный Нед — это прозвище он получил за свою вытянутую, долговязую фигуру. Ему сравнялось девятнадцать, и он был в сущности еще мальчишкой, двенадцатью годами младше здоровяка Ларкина. Это, однако, как убедится впоследствии читатель, не помешало скандалисту вести себя с Недом так же, как и со всеми прочими, — подло-вызывающе. Длинному Неду, на его беду, приглянулась одна миловидная девица, которая, несмотря на то что ее благосклонности добивался Задира Ларкин, была расположена ответить взаимностью более молодому сопернику.

Не стоит говорить о том, с какой легкостью ревность, однажды вспыхнув, разгорается пламенем и как естественно для грубых, необузданных натур прибегать в таких обстоятельствах к насилию.

Задира дождался удобного случая и спровоцировал ссору с Недом Мораном, когда тот в компании друзей сидел в пивной; в ходе ссоры Ларкин постарался нанести сопернику такие оскорбления, каких не станет терпеть ни один мужчина. Длинный Нед, хотя и был добродушным простаком, все же не относился к робкому десятку и ответил, не в пример своим боязливым сотоварищам, с вызовом, чем обрадовал врага, который втайне того и дожидался.

Задира Ларкин вызвал героического юношу на бой, дабы осуществить свое давнее намерение и подвергнуть хорошенькое личико соперника кровавой, калечащей экзекуции, — на такое он был мастер. Используя в качестве предлога ссору, им же самим затеянную, Ларкин скрыл за ней свою давнишнюю злобу и враждебное предумышление, и Длинный Нед, распаленный благородным гневом, а также пуншем с виски, в тот же миг принял вызов. Компания в сопровождении толпы слуг и мальчишек — короче, всех, кого в ту минуту не призывали неотложные дела, — медленно двинулась через старые ворота в парк Феникс; вблизи верхушки холма, у подножия которого лежит Чейплизод, было выбрано ровное место, где и предстояло разрешиться спору.

Участники боя разделись; при виде контраста между худощавым и хрупким телом юноши и мускулистым, мощным сложением бывалого бойца даже ребенку стало бы ясно, что шансы бедного Неда Морана ничтожны.

Были назначены «секунданты» и «помощники» — из числа любителей этой забавы, — и «бой» начался.

Не стану испытывать нервы читателя описанием этой хладнокровной расправы. Итог оказался таков, какого все ждали. К одиннадцатому раунду бедняга Нед отказался от предложения сдаться; его могучий противник, хотя и в изрядном подпитии, оставался нетронутым и, бледный от бешеной — и еще не утоленной — жажды мести, должен был испытывать удовольствие при виде соперника, сидящего на коленях у секунданта: голова Неда свешивалась, левая рука болталась как плеть, лицо превратилось в бесформенную кровавую лепешку, раны на судорожно вздымавшейся груди кровоточили, все тело содрогалось от ярости и изнеможения.

— Нед, мальчик, сдавайся! — в один голос кричали многие из его приверженцев.

— Никогда, — хрипло и глухо отвечал он.

Перерыв кончился, секундант поставил Неда на ноги. Пыхтя и шатаясь, ослепленный собственной кровью, заливавшей лицо, Нед представлял собой беспомощную мишень для ударов дюжего противника. Ясно было: чтобы сбить юношу с ног, достаточно легкого касания. Но такой безобидный исход дела не устраивал Ларкина. Он не собирался завершить бой одним ударом, который, сразу повергнув Неда на землю, раньше времени положил бы конец избиению; Ларкин прибег к особому «захвату», известному любителям кулачного боя под приятным названием «тиски», то есть зажал левой рукой голову своего потрепанного и почти бесчувственного противника и принялся размеренными жестокими ударами вгонять кулак ему в лицо. Из толпы раздались крики «позор!»: все видели, что избиваемый потерял сознание и только мощная левая рука Задиры Ларкина не дает ему упасть. Раунд и бой закончились тем, что Ларкин швырнул противника на землю и взгромоздился коленями ему на грудь.

Задира Ларкин поднялся и запятнанными кровью руками отер пот со своего бледного лица, а Нед остался недвижно лежать на траве. Поднять его на ноги к следующему раунду не удалось. Тогда его отнесли вниз, к пруду, который находился у старых парковых ворот, и там омыли ему голову и все тело. Ко всеобщему удивлению, Нед оказался жив. Его доставили домой, и через несколько месяцев он отчасти пришел в себя. Но с кровати Нед с тех пор не поднимался и меньше чем через год умер от чахотки. Никто не сомневался относительно происхождения его болезни, но, чтобы связать причину и следствие, недоставало доказательств, и негодяй Ларкин ускользнул от правосудия. Однако его ожидало другое, необычное возмездие.

После смерти Длинного Неда Ларкин стал меньше буянить и сделался угрюм и нелюдим. Иные говорили, что происшедшее его «проняло», другие — что его мучает совесть. Но, как бы то ни было, здоровье Ларкина из-за предполагаемых душевных мук не пострадало, равно и его благосостояние не претерпело ущерба от неистовых проклятий, которыми непрерывно осыпала Ларкина мать бедного Морана; напротив, Задира даже пошел в гору: он получил постоянное и хорошо оплачиваемое место по ту сторону парка, при садовнике главного секретаря министерства финансов. Жил Ларкин по-прежнему в Чейплизоде и по окончании рабочего дня обычно возвращался домой пешком через Пятнадцать Акров.

Дело было поздней осенью года через три после упомянутого выше трагического случая; однажды ночью Ларкин против обыкновения не вернулся в дом, где квартировал, и за вечер ни разу не показался также и в деревне. Поскольку возвращался он всегда в один и тот же час, то на его отсутствие обратили внимание, хотя вначале, разумеется, не встревожились; в обычное время дом закрыли на ночь, оставив припозднившегося жильца на милость стихий и попечение его путеводной звезды. Рано утром, однако, Ларкина обнаружили в совершенно беспомощном состоянии на косогоре, рядом с чейплизодскими воротами. Его разбил удар, и правую половину тела парализовало; лишь через несколько месяцев он смог хоть сколь-нибудь членораздельно объясняться.

И тогда Ларкин рассказал следующее. Его отпустили со службы, по-видимому, позже обычного, и темнота застигла его еще по ту сторону парка. Ночь стояла лунная, но по небу медленно ползли рваные облака. Ларкину не встретилось ни единой живой души; тишину нарушал лишь приглушенный шум ветра, порывами проносившегося сквозь кусты и лощины. Эти монотонные завывания и полное безлюдье вокруг не внушили Ларкину того беспокойства, которое принято объяснять суеверными страхами, и все же на душе у него было тоскливо — «одиноко», как он сам сказал. Когда Ларкин огибал холм, который возвышается над Чейплизодом, луна на несколько мгновений выглянула из-за туч и засияла во всю силу; обводя случайным взглядом тенистое огороженное пространство у подножия, Ларкин заметил человека, который стремительно, как спасающийся бегством, перемахнул через кладбищенскую ограду и ринулся по крутому склону вверх, прямо ему наперерез. При виде подозрительной фигуры у Ларкина в памяти всплыли истории о «похитителях трупов»[17]. Но необъяснимый инстинктивный страх тут же подсказал Ларкину, что бегущий направляется именно к нему, причем с дурными намерениями.

На луну снова наползли тучи, и Ларкин с трудом разглядел, как неизвестный на ходу снял и, по-видимому, отбросил в сторону свой просторный сюртук. Ярдах в двадцати-тридцати неизвестный замедлил шаги и стал приближаться покачивающейся важной походкой. Вновь вынырнула луна, и — милосердный Боже! — что за зрелище явилось Ларкину в ее ярком свете? Ясно, как живого, облеченного плотью, Ларкин увидел самого Неда Морана — он молча приближался с обнаженным торсом, как бы изготовясь к кулачному бою. Ларкин готов был вопить, молиться, выкрикивать проклятия, броситься через парк бегом, но не нашел в себе сил; в нескольких шагах от него привидение остановилось, изобразив на лице отвратительное подобие вызывающего взгляда, каким обыкновенно запугивают друг друга соперники перед боем. Как долго пребывал Ларкин под чарами этого потустороннего взгляда, можно только догадываться; наконец привидение, кем бы оно ни было, внезапно шагнуло ближе, вытянув ладони. В инстинктивном ужасе Ларкин вскинул руку, чтобы защититься, и их ладони соприкоснулись — так, во всяком случае, думал Ларкин, потому что несказанная боль, побежав вверх по руке, сотрясла все его тело, и он упал на землю без чувств.

Ларкин прожил еще немало лет, но участь его была ужасна. Неизлечимый калека, неспособный к труду, он вынужден был, чтобы прокормиться, просить милостыню у тех, кто когда-то из страха всячески ему угождал. Все бóльшие муки причиняли ему воспоминания о таинственной встрече, положившей начало всем его несчастьям; он дал ей свое собственное — и ужасное — истолкование. Напрасны были попытки поколебать его веру в реальность призрака; столь же безуспешно пытались сочувствующие убедить его в том, что прощальный жест призрака содержал в себе и кратковременное наказание, и последовавшее за ним прощение.

— Нет-нет, — повторял Ларкин, — не то. Я хорошо понимаю, что это значит; это вызов потягаться с ним на том свете — в аду, куда я отправляюсь; вот что это такое, и никак не иначе.

Несчастный, глухой к утешениям Ларкин прожил так еще несколько лет, а потом умер и был похоронен на том самом тесном кладбище, где покоились останки его жертвы.

Едва ли нужно говорить, что, когда я услышал эту историю, все честные обитатели Чейплизода свято верили, будто Задира Ларкин действительно получил вызов с того света и через врата ужаса, болезни и нищеты был препровожден к своему последнему, вечному обиталищу, и вызов этот настиг мстительного и злобного насильника на том самом месте, где состоялся самый преступный из его триумфов.

Я вспоминаю еще одну историю из разряда сверхъестественных, которая лет приблизительно тридцать пять назад наделала немало шуму среди наших любезных городских сплетников; с разрешения благосклонного читателя я намереваюсь сейчас ее рассказать.

Случай с церковным сторожем

Те, кто знал Чейплизод четверть века — или больше — тому назад, вспомнят, возможно, тогдашнего церковного сторожа. Боб Мартин наводил благоговейный ужас на юных разгильдяев, которые по воскресеньям забредали на кладбище, читали надписи или играли в чехарду на надгробиях, взбирались по плющу в поисках летучих мышей и воробьиных гнезд или заглядывали в таинственное отверстие под восточным окном, где виднелась туманная перспектива ступеней, которая терялась внизу в еще более густой темноте; там, среди пыли, рваного бархата и костей, которыми усеяли склеп время и бренность, жутко зияли отверстые гробы. Боб, разумеется, был грозой таких безумно любопытных или озорных юнцов. Но хотя должность Боба Мартина внушала трепет, как и его сухопарая, облаченная в порыжелое черное одеяние фигура, все же, глядя на его сморщенное личико, подозрительные серые глазки, каштановый, с оттенком ржавчины парик-накладку, каждый заподозрил бы в нем любителя веселого времяпрепровождения; и верно, моральные устои Боба Мартина не всегда оставались неколебимы — ему случалось откликаться на зов Бахуса.

Ум у Боба был пытливый, память же хранила немало веселых, а также страшных историй. По роду службы ему были близки могилы и гоблины, а по склонности души — свадьбы, пирушки и всяческие забавные проделки. А поскольку самые ранние его воспоминания относились к событиям почти шестидесятилетней давности, у него скопился обильный запас достоверных и поучительных рассказов из местной деревенской жизни.

Доходы, приносимые службой при церкви, были далеко не достаточны, и Бобу Мартину, дабы удовлетворить свои особые потребности, приходилось обращаться к приемам, мягко говоря, не вполне подобающим.

Нередко, когда его забывали позвать в гости, он приглашал себя сам; Боб Мартин случайно присоединялся в трактире к знакомым ему небольшим теплым компаниям, развлекал собравшихся странными и ужасными историями из неисчерпаемого хранилища своей памяти и никогда не отвергал благодарности, которая выражалась в стаканчике горячего пунша с виски или другого напитка, имевшегося на столе.

В ту пору пивной напротив старой заставы владел некий Филип Слейни, человек по натуре меланхолический. Сам по себе он не был склонен к неумеренным возлияниям, но, постоянно нуждаясь в компаньоне, который разгонял бы его мрачные мысли, на удивление привязался к церковному сторожу. Без общества Боба Мартина ему уже трудно было обходиться; под влиянием озорных шуток и удивительных историй своего приятеля трактирщик забывал, казалось, о своем угрюмом настроении.

Эта дружба не добавила собутыльникам ни богатства, ни доброй славы. Боб Мартин поглощал намного больше пунша, чем полезно для здоровья и совместимо со званием служителя церкви. Филип Слейни также стал позволять себе излишества, ибо трудно было не поддаться добродушным уговорам приятеля; и, поскольку Слейни приходилось платить за двоих, кошелек его страдал еще больше, чем голова и печень.

Как бы то ни было, повсеместно считалось, что Боб Мартин споил Черного Фила Слейни (под этим прозвищем был известен трактирщик), а Фил, в свою очередь, окончательно сбил с пути Боба. При таких обстоятельствах в заведении напротив заставы счета несколько запутались, и одним отнюдь не прекрасным летним утром, когда, несмотря на жару, небо было обложено тучами, случилось следующее: Фил Слейни вошел в маленькую заднюю комнату, где хранил свои бухгалтерские книги (и где грязное окно смотрело прямо в глухую стену), запер на засов дверь, взял заряженный пистолет, сунул дуло в рот и снес себе верхушку черепа, забрызгав при этом потолок.

Это страшное несчастье глубоко потрясло Боба Мартина; отчасти из-за этого, а отчасти по той причине, что ему грозила отставка, после того как его несколько раз обнаруживали на большой дороге в отсутствующем — почти что бесчувственном — состоянии, а возможно (говорили некоторые), и оттого, что некому стало его угощать после смерти бедняги Фила Слейни, но Боб Мартин на время отказался от всех крепких напитков и сделался образцом умеренности и трезвости.

К великой радости жены Боба Мартина и в назидание соседям, ее супруг следовал своему разумному решению достаточно твердо. Он редко прикладывался к бутылке, никогда не напивался допьяна, и лучшая часть общества приняла его в свои объятия, как блудного сына.

Приблизительно через год после упомянутого жуткого происшествия помощник городского священника получил по почте уведомление о предстоящих похоронах; в письме содержались некоторые указания по поводу того, где именно на чейплизодском кладбище нужно выбрать место для могилы. Помощник священника послал за Бобом Мартином, дабы сообщить ему то, что относилось к его служебным обязанностям.

Осенняя ночь была мрачна; грозовые облака, медленно поднявшись из-за горизонта, сошлись на небе в зловещий, чреватый бурей навес. В неподвижном воздухе далеко разносились раскаты отдаленного грома; под гнетом предгрозовой атмосферы вся природа, казалось, притихла и съежилась.

Когда Боб, облачившись в потрепанный черный сюртук, который носил на службе, был готов отправиться к начальству, шел уже десятый час.

— Бобби, дорогой, — проговорила жена, прежде чем отдать ему его шляпу, — ты ведь не станешь, Бобби, дорогой… не станешь… сам знаешь что.

— Ничего я не знаю, — бросил он, делая попытку схватить шляпу.

— Ты не станешь закладывать за воротник, Бобби, ведь правда? — продолжала жена, не отдавая шляпы.

— С чего бы это, женщина? Ну, дашь ты мне шляпу или нет?

— Ты обещаешь мне, Бобби, дорогой… ведь обещаешь?

— Ну да, конечно… с чего бы?.. Ну, отдавай мне шляпу, и я пошел.

— Но ты же не пообещал, Бобби, голубчик; ты так и не пообещал мне.

— Ладно, дьявол меня забери, если до возвращения я выпью хоть глоток, — в сердцах отозвался церковный сторож. — Этого тебе довольно? Теперь ты отдашь мне шляпу?

— Вот она, дорогой; Господь да хранит тебя в пути.

Произнеся это прощальное благословение и проводив мужа глазами, миссис Мартин закрыла дверь, потому что было уже совсем темно, и в ожидании его прихода снова села вязать; после разговора с мужем на сердце у нее полегчало: ведь она опасалась, что для человека, вступившего на стезю трезвости, он в последнее время стал слишком часто выпивать, и полдюжины «пивнушек», мимо которых ему придется идти в другой конец города, окажутся чересчур сильным соблазном.

Пивные были еще открыты и, пока Боб тоскливо следовал мимо, испускали восхитительные пары виски, но Боб засовывал руки в карманы, отворачивался и, исполнясь решимости, принимался насвистывать, а в голове у него, вместе с образом помощника священника, витали думы о будущем вознаграждении. Он уверенно провел корабль своей добродетели мимо рифов соблазна и благополучно достиг дома, где жил помощник священника.

Того, однако, дома не оказалось, так как его неожиданно вызвали к больному, и Бобу Мартину пришлось дожидаться его возвращения в холле, барабаня пальцами от скуки. Отлучка хозяина, к несчастью, затянулась; когда Боб Мартин отправился домой, уже, вероятно, пробило полночь. К этому времени грозовые облака еще более сгустились, темень стояла непроглядная, в скалах и лощинах Дублинских гор прокатывался гром, бледно-голубые вспышки молний выхватывали из мрака фасады домов.

Двери уже всюду были закрыты, но Боб, тащась домой, невольно отыскал глазами пивную, принадлежавшую раньше Филу Слейни. Слабый свет просачивался через щели ставень и окошко над дверью, так что фасад был окружен неярким ореолом.

Боб успел уже привыкнуть к темноте, и этого свечения ему хватило, чтобы разглядеть человека в просторном рединготе, сидевшего на скамье, которая стояла тогда под окном. Незнакомец, глаза которого были скрыты низко надвинутой шляпой, курил длинную трубку. Рядом с ним неясно виднелись очертания стакана и бутылки объемом в кварту; большая лошадь под седлом, слабо различимая во тьме, терпеливо дожидалась хозяина.

Без сомнения, странное зрелище представлял собой путешественник, которому вздумалось в такой час под открытым небом подкрепиться стаканчиком, однако церковный сторож легко объяснил происходящее тем, что после закрытия пивной на ночь посетитель прихватил остатки угощения, дабы завершить пиршество здесь, на открытом воздухе.

В иные времена Боб, проходя мимо, приветствовал бы незнакомца дружелюбным «доброй вам ночи», но нынче он был не в духе, к общению не расположен и собирался молча проследовать дальше, однако незнакомец, не вынимая изо рта трубки, поднял бутылку и без церемоний поманил ею Боба; наклонив голову и плечи и одновременно перемещаясь на конец сиденья, он без слов пригласил Боба разделить с ним скамью и пиршество. В воздухе витал дивный аромат виски, и Боб было дрогнул, но, начав колебаться, тут же вспомнил свое обещание и сказал:

— Нет, благодарствую, сэр, мне сегодня нельзя задерживаться.

Незнакомец стал делать ему неистовые знаки и кивать на пустой конец скамьи.

— Благодарю за любезное приглашение, — сказал Боб, — но я припозднился и должен спешить, поэтому желаю вам доброй ночи.

Путешественник звякнул стаканом о горлышко бутылки, намекая, что задерживаться необязательно — можно сделать глоток и на ходу. Боб в душе разделял его мнение, но клятвы своей не забывал; он сглотнул слюну, твердо и решительно покачал головой и продолжил путь.

Незнакомец с трубкой во рту поднялся со скамьи и, сжимая в одной руке бутылку, а в другой стакан, двинулся по пятам за церковным сторожем; окутанная мраком лошадь последовала за хозяином.

В такой назойливости было что-то подозрительное и загадочное.

Боб ускорил шаги, но незнакомец не отставал. Церковный сторож почуял неладное и обернулся. За спиной он обнаружил своего преследователя, который все так же нетерпеливыми жестами предлагал ему попробовать содержимое бутылки.

— Я вам уже сказал, — произнес Боб, одновременно разозленный и испуганный, — не стану пробовать, и все тут. Не хочу я иметь дела ни с вами, ни с вашей бутылкой; и ради Бога, — добавил он громче, заметив, что незнакомец приближается, — отойдите и оставьте меня в покое.

Эти слова, по-видимому, рассердили незнакомца — он с яростью затряс бутылкой, но, несмотря на этот угрожающий жест, все же отстал. Однако Боб видел, что незнакомец следует за ним в отдалении, потому что удивительное красное сияние, исходившее от трубки, окружало тусклым светом всю его фигуру, которая уподоблялась таким образом огненному метеору.

— Пусть бы дьявол забрал себе свое добро, — пробормотал Боб в сердцах. — Знаю я, где бы ты тогда был, парень.

Когда Боб во второй раз обернулся, он с испугом обнаружил, что наглый незнакомец подобрался к нему еще ближе, чем вначале.

— Будьте вы прокляты! — вскричал мастер лопат и черепов вне себя от ярости и страха. — Чего вам от меня нужно?!

Незнакомец, казалось, воспрянул духом; кивая головой и протягивая стакан и бутылку, он все больше приближался, и Бобу Мартину стало слышно, как фыркает лошадь, которая следовала в темноте за хозяином.

— Не знаю, что там у вас, но приберегите это для себя; с вами водиться — только беду накликать, — холодея от испуга, крикнул Боб Мартин, — отвяжитесь, оставьте меня в покое.

Безуспешно рылся он в бурлящей путанице своих мыслей, пытаясь вспомнить какую-нибудь молитву или заклинание. Он ускорил шаги почти до бега и вскоре достиг своего дома, который стоял у реки под нависшим берегом.

— Впусти меня, Бога ради, впусти, Молли, открой! — завопил Боб, добежав до порога и прислонившись спиной к двери.

Преследователь остановился прямо напротив, на дороге; трубки у него во рту уже не было, но густо-красное сияние не исчезло. Издавая нечленораздельные глухие звуки, какие-то звериные, не поддающиеся описанию, он, как показалось Бобу, наклонил бутылку и стал наполнять стакан.

Церковный сторож принялся с отчаянными воплями изо всех сил лягать дверь.

— Во имя всемогущего Господа, отвяжитесь от меня наконец!

Разъяренный преследователь плеснул содержимое бутылки в сторону Боба Мартина, но вместо жидкости из горлышка вырвалась струя пламени, которая растеклась и завертелась вокруг них; на миг их обоих окутало неяркое свечение, но тут налетевший порыв ветра сорвал с незнакомца шляпу, и церковный сторож увидел, что под ней ничего нет. Вместо верхней части черепа Боб Мартин созерцал зияющую дыру, неровную и черную; через мгновение испуганная жена отворила дверь, и Боб без чувств свалился на пол собственного дома.

Едва ли эта правдивая и вполне понятная история нуждается в толковании. Всеми единодушно признано, что путешественник был не кем иным, как призраком самоубийцы, который по наущению врага рода человеческого подстрекал гуляку-сторожа нарушить его подкрепленный нечестивыми словами обет. Если бы призраку это удалось, то, без сомнения, темный конь, который, как заметил Боб Мартин, ждал, оседланный, неподалеку, унес бы в то место, откуда явился, двойную ношу.

Об истинности происшедшего свидетельствовало колючее деревце, росшее у двери: утром увидели, что оно опалено вырвавшимся из бутылки адским пламенем, словно ударом молнии.

Мораль рассказанной выше истории лежит на поверхности — она самоочевидна и, так сказать, самодостаточна, а посему мы избавлены от необходимости ее обсуждать. А раз так, то я расстанусь с честным Бобом Мартином, который ныне мирно покоится в той общей — и священной — спальне, где в прежние дни столь часто готовил постели для других, и обращусь к еще одной легенде; речь пойдет о Королевской ирландской артиллерии, чья штаб-квартира долгое время размещалась в Чейплизоде. Я не хочу сказать, что у меня нет в запасе еще многих-многих историй о старом городе, столь же истинных, сколь и чудесных, но, возможно, Чейплизод — не единственное место, о котором мне предстоит рассказать, а кроме того, Энтони Поплар, как известно, подобен Атропос[18]: держит наготове ножницы, чтобы остричь «пряжу», если ее длина выйдет за разумные пределы. Так что, думаю, лучше будет добавить еще одну историю и на этом с чейплизодскими преданиями покончить.

Но прежде разрешите мне присвоить этой истории наименование, ибо подобно тому, как аптекарь, прежде чем вручить вам лекарство, непременно снабдит его ярлыком, так и писатель не может оставить свою повесть без имени. Итак, давайте назовем ее

Призрачные любовники

Лет пятнадцать тому назад в маленьком и ветхом домишке, немногим лучше лачуги, жила старая женщина, давно, как говорили, разменявшая девятый десяток; она носила имя Элис Моран, но чаще ее звали Элли. Знакомых у нее имелось немного, потому что она не была ни богата, ни — само собой разумеется — красива. Ее досуги разделяли тощая дворняга, кошка и всего один человек — Питер Брайен, который приходился старухе внуком; проявляя похвальное человеколюбие, она поддерживала его с тех самых пор, как он осиротел, вплоть до дней, о которых я повествую, — в то время ему шел двадцатый год. Питер, добродушный недотепа, тяжкой работе предпочитал борцовские поединки, танцы и ухаживание за девушками, а доброму совету — пунш с виски. Бабушка была самого высокого мнения о его достоинствах — на самом деле вполне заурядных, — а также о его уме, поскольку Питер в последние годы стал размышлять о делах государственных; убедившись, что внук питает очевидное отвращение к честному труду, бабушка, как заправская гадалка, предсказала ему женитьбу на богатой наследнице, а сам Питер (даже на таких условиях не согласный расстаться со свободой) был убежден, что ему на роду написано найти горшок золота. Оба сходились на том, что Питер, будучи в силу особенностей своей одаренной натуры непригоден к работе, должен заполучить громадное, сообразное его достоинствам состояние посредством простой удачи. Такой взгляд на будущее был хорош и тем, что внук с бабушкой забыли о тревогах, связанных с леностью Питера, и тем, что Питеру никогда не изменяло ровное жизнерадостное настроение, делавшее его везде желанным гостем, — он ждал богатства с часу на час и потому был весел.

Однажды Питер до глубокой ночи засиделся в обществе двух-трех избранных умов (дело было вблизи Палмерзтауна). Приятели толковали о политике и любви, пели песни, рассказывали разные истории и поглотили каждый почти по пинте виски, благопристойно замаскированного под пунш.

Когда Питер со вздохом и икотой откланялся и, сунув в рот трубку, пустился в обратный путь, время близилось уже к двум часам ночи.

На чейплизодском мосту кончалась первая половина его ночного путешествия; по той или иной причине продвигался Питер довольно медленно и только в третьем часу, опершись о зубчатое ограждение, взглянул с моста вниз, где, залитая ровным лунным светом, вилась меж лесистых берегов река.

Питер был рад прохладному легкому ветерку, дувшему по течению. Он подставил ветру свой воспаленный лоб и впитывал воздух горячими губами. Не вполне это сознавая, он все же не остался равнодушен к тайному очарованию окружающей картины. Деревня была охвачена глубочайшим сном, все живое спряталось, ничто не нарушало тишины, землю окутывала влажная дымка, а волшебница луна озирала пейзаж с небес.

То ли размышляя, то ли восторгаясь, Питер не отходил от ограждения; и тут вдоль берега, в тылу главной чейплизодской улицы, в садиках и за оградами дворов он стал обнаруживать (если ему не почудилось) одну за другой крохотные хижины самого необычного вида. Вечером, когда Питер спешил через мост к своим веселым друзьям, этих домишек здесь не было. Но самым странным было то, каким способом эти чудные домики ему показывались. Сперва он замечал один-два краем глаза, но при попытке рассмотреть их внимательно они — удивительное дело! — бледнели и исчезали. Домики возникали то там, то сям, но все так же украдкой, и пропадали раньше, чем Питер успевал сфокусировать на них зрение; однако потом они перестали ускользать от прямого взгляда, и Питеру показалось, что он может усилием воли удерживать их в поле зрения все дольше; случалось, хижина бледнела и уже почти исчезала, но стараниями Питера вновь обретала зримый облик; наконец мелькания прекратились, картина сделалась четкой, и белые домишки обрели постоянное место под луной.

— Ну и дела, — произнес Питер в изумлении и сам не заметил, как уронил в реку свою трубку. — В жизни не видел таких чудных глиняных домишек, да чтоб они вылезали, как грибы по вечерней росе, да чтоб еще показывались и снова прятались то тут, то там, будто куча разбежавшихся белых кроликов; а потом чтоб встали так твердо, словно здесь их место со времен потопа; ей-богу, так недолго и поверить в фейри[19].

Последние слова свидетельствовали о том, что Питер поколебался в своих воззрениях — он ведь был вольнодумцем и о сверхъестественных существах отзывался в обычных беседах пренебрежительно.

Бросив долгий прощальный взгляд на таинственные строения, Питер снова пустился в обратную дорогу; оставив позади мост и мельницу, он достиг угла главной улицы, посмотрел случайно на Дублинскую дорогу и обнаружил там зрелище совершенно неожиданное.

Это было не что иное, как колонна пехотинцев, безупречно стройным маршем приближавшаяся к деревне; во главе ехал на лошади офицер. Солдаты находились у дальнего конца дорожной заставы, которая была закрыта, и растерянный Питер увидел, как они маршируют сквозь заграждение так легко, словно бы его не существовало.

Солдаты продолжали двигаться медленным маршем; самое странное было то, что они волокли за собой несколько пушек; часть солдат тянула канаты, другие подталкивали колеса, третьи маршировали перед орудиями и позади них, вскинув на плечо мушкеты и тем придавая характер парадности и правильности процедуре, отличной (на взгляд Питера) от того, что принято в армии.

По непонятной причине — то ли оттого, что у Питера на время расстроилось зрение, то ли из-за тумана и лунного света, то ли отчего-то еще — все шествие словно бы слегка колыхалось и растворялось в воздухе, и Питеру пришлось немало напрягать глаза, чтобы за ним уследить. Так выглядело бы изображение пышной фантасмагорической процессии, спроецированное на завесу из дыма. Казалось, картину искажает даже слабейшее дуновение, иногда она местами смазывалась или даже стиралась совсем. Случалось так, что головы виднелись очень четко, а ноги идущих были едва различимы или вовсе исчезали, а потом они вновь обретали плотность и выпуклость и продолжали маршировать размеренным шагом, в то время как ставшие прозрачными треуголки и плечи почти что таяли в воздухе.

Несмотря на странную неустойчивость своего облика, колонна продолжала неуклонно продвигаться вперед. Питер, находившийся на том углу улицы, что ближе к мосту, украдкой, пригибаясь, перебежал дорогу и притаился на высоком тротуаре в тени домов — он рассчитывал, что солдаты, которые маршировали посередине дороги, его не заметят и он сможет потихоньку за ними наблюдать.

— Что же это за чер… что же это такое? — пробормотал он, оборвав свой богохульственный возглас, поскольку искусственного куража, почерпнутого в бутылке виски, все же не хватило, чтобы полностью подавить опасения. — Что же это такое творится? Быть может, это высадились наконец французы, чтобы всерьез помочь нам расторгнуть эту проклятую унию?[20] А если нет, то тогда я спрашиваю: что это за чер… что это за дела? Таких вояк я сроду не видывал.

К тому времени передняя часть колонны была уже совсем близко, и солдаты в самом деле выглядели так странно, что ничего подобного Питер не видел за всю свою жизнь. На них были надеты высокие гамаши, короткие кожаные штаны, треуголки с серебряным галуном, длинные голубые мундиры с алым кантом и подкладкой — последняя местами находилась на виду, так как полы мундира были на углах отвернуты и скреплены сзади застежкой; полочки также удерживались всего лишь одной застежкой, а выше и ниже ее расходились, открывая взгляду снежной белизны камзолы; нагрудные ремни были очень широкие и длинные, а громадные патронные сумки из белой кожи свешивались необычно низко, и на каждой блестела серебряная звездочка. Но самым диковинным в их костюмах показались Питеру пышные жабо и падавшие на запястья кружевные манжеты; также поражали своей необычностью прически, которые виднелись из-под шляп, — из завитых пудреных волос, уложенных сзади крупными валиками. Во всей колонне был только один верховой. Он ехал на высокой белой лошади, которая выступала, горделиво выгибая шею; на треуголке верхового красовалось белоснежное перо; мундир, весь расшитый серебряным галуном, так и сверкал. Из всего этого Питер заключил, что перед ним командир отряда, и постарался рассмотреть его внимательней, пока он проезжал мимо. Офицер был худ и высок, кожаные штаны на нем свободно болтались, а лета его, судя по виду, перевалили за шестьдесят. Его сморщенное багровое лицо пересекала черная повязка, закрывающая один глаз. Офицер не смотрел по сторонам; неколебимо и сурово, как подобает истинному военному, ехал он во главе своих людей.

На лицах воинов — как офицеров, так и солдат — читалась забота; всех их, казалось, терзали страх и беспокойство. Тщетно пытался Питер найти хоть одно довольное или приятное лицо. У всех до единого был грустный пристыженный вид, и, когда они проходили мимо, на Питера повеяло стужей.

Питер опустился на каменную скамью и с нее, изо всех сил тараща глаза, наблюдал эту причудливую немую процессию. Колонна двигалась бесшумно: не слышно было ни звона снаряжения, ни топота шагов, ни грохота колес, а когда старый полковник слегка повернул лошадь и, судя по всему, отдал какую-то команду, а следовавший за ним трубач (на лице которого красовался синий, распухший нос, а на шляпе — султан из белых перьев) обернулся и поднес к губам рожок, то Питер и тут ничего не услышал — между тем звуки, без сомнения, достигли солдат, которые мгновенно перестроились по трое в линию.

— Тьфу ты, — пробормотал Питер, — никак, я начинаю глохнуть?

Однако этого быть не могло: вздохи ветерка и шум воды протекавшей поблизости Лиффи он слышал вполне отчетливо.

— Ну и ну, — продолжил Питер по-прежнему с оглядкой, — ей-богу, такого еще свет не видывал! Или это французская армия пришла тайком захватить Чейплизод и старается не шуметь, чтобы не всполошить горожан, или это… это… тогда это… что-то другое. Но — гром и молния! — что же это сотворилось с лавкой Фицпатрика на углу?

Грязное каменное здание на противоположной стороне улицы выглядело таким новеньким и чистеньким, каким Питер его сроду не видел; парадная дверь была открыта, и перед нею прохаживался взад-вперед часовой с мушкетом наперевес, в таком же причудливом мундире, что и остальные. На углу здания обнаружились широкие ворота (Питер их не помнил), также открытые, перед ними — такой же часовой; через эти ворота скрылись один за другим все солдаты, и Питер потерял колонну из виду.

— Я не сплю, я и не думаю спать, — произнес он, протирая глаза и легонько топая, дабы убедить себя, что это не сон. — Но все равно, чудеса, да и только; ладно бы одна лавка, а то ведь весь город стал таким, что и не узнаешь. Дом Трешема — ей-богу! — заново выкрашен, а в окошках-то цветы! И дом Дилэйни тоже — а утром там были разбиты все до единого стекла и крыша ободрана! Такого быть не может, это мне с пьяных глаз мерещится, не иначе. Но ведь большое дерево — вот оно, на месте, все до последнего листочка такое же, как в прошлый раз, и со звездами на небе тоже все в порядке. Стало быть, мои глаза тут ни при чем.

Оглядываясь вокруг и находя (или воображая) все новые поводы для удивления, Питер зашагал по тротуару, чтобы без дальнейших проволочек добраться домой.

Но приключения этой ночи еще не окончились. Питер был уже невдалеке от угла короткой улочки, что вела к церкви, и только тут на глаза ему попался офицер в знакомой уже униформе, шагавший в нескольких ярдах впереди.

Офицер со шпагой на боку шел легкой походкой, немного покачиваясь, и не поднимал глаз от тротуара, погруженный, казалось, в размышления.

То, что офицер, судя по всему, его не замечал и делиться своими мыслями не собирался, ободрило Питера. В дополнение к этому да благоволит читатель вспомнить, что наш герой до начала приключения успел принять в себя quantum sufficit[21] доброго пунша, а следовательно, сделался недоступен малодушным страхам, каковым поддался бы, вероятно, в более трезвом состоянии ума.

В хмельной фантазии Питера, пока он следовал за беззаботно прогуливающимся офицером, вновь всплыла идея французского вторжения.

«Я буду не я, если не спрошу его, в чем дело, — сказал себе Питер, внезапно ускорив шаги. — Хочет — может отвечать, не хочет — нет, но обижаться ему не с чего».

Осмелев от этой мысли, Питер кашлянул и начал:

— Капитан! Прошу прощения, но не соблаговолите ли вы, если будет угодно вашей чести, просветить невежественного человека; я хотел бы узнать: не француз ли вы?

Задавая этот вопрос, Питер не подумал, что, коль скоро его предположение справедливо, тот, к кому он обращался, не разберет ни слова. Его вопрос тем не менее был понят — офицер ответил по-английски; одновременно он замедлил шаги и чуть посторонился, как бы освобождая место рядом с собой на тротуаре.

— Нет, я ирландец, — ответил офицер.

— Покорно благодарю вашу честь, — произнес Питер, подходя ближе (любезность офицера, оказавшегося к тому же его соотечественником, придала Питеру смелости). — Но, быть может, вы состоите на службе у короля Франции?

— Я служу тому же суверену, что и вы, — ответил тот с печальной многозначительностью (которой Питер тогда не понял) и, в свою очередь, задал вопрос: — Но что привело вас сюда в это время дня?

— Дня, ваша честь?.. Ночи, вы хотели сказать.

— Мы всегда превращали ночь в день и теперь продолжаем поступать так же, — отозвался военный. — Но не важно, идемте ко мне домой, у меня есть для вас поручение, если вы не прочь без труда заработать деньжат. Я живу вот здесь.

Произнеся это, он властно кивнул Питеру, который, почти не отдавая себе отчета в том, что делает, следовал за ним по пятам; они свернули в переулок вблизи старой католической капеллы — в конце его, во времена Питера, стояли развалины высокого каменного здания.

Как и все прочее в городе, эти руины преобразились. Грязные, обветшавшие стены оказались теперь безупречно ровными и отделанными штукатуркой с каменной крошкой; во всех окнах отливали холодным блеском стекла, на зеленой парадной двери висел отполированный медный молоток. Питер не знал, чему верить — глазам или памяти; но что видишь, тому и веришь, и Питер не мог оспорить реальность окружающего. Все хранившееся в памяти казалось образами из пьяного сна. Удивление и растерянность лишили Питера воли, и он безропотно подчинился превратностям выпавшего ему приключения.

Дверь открылась, офицер, сделав Питеру повелительный знак, вошел. Наш герой ступил за офицером в холл, где царила полная тьма и пришлось следовать за звуком шагов; оба молча поднялись по лестнице. В освещенных луной коридорах можно было разглядеть старые, темные панели на стенах и массивные дубовые перила. Питер вместе с хозяином миновали не одну лестничную площадку и закрытую дверь, но всюду было темно и тихо, как и полагается в столь поздний час.

Наконец они добрались до последнего этажа. Капитан немного помедлил у ближайшей двери и, с тяжким стоном отперев ее, вошел. Питер задержался у порога. В середине комнаты спиной к пришедшим стояла женщина в свободном белом одеянии, ее хрупкую фигуру окутывали черные распущенные волосы.

Приблизившись к ней, но не вплотную, офицер остановился и с сильным волнением в голосе произнес:

— Все то же, голубка… голубка моя! Все то же.

Тут женщина внезапно обернулась и жестом, выдававшим нежность и отчаяние, обняла офицера за шею; спина женщины вздрагивала — видимо, от бурных рыданий. Офицер молча прижимал даму к себе, а честный Питер, наблюдая эту загадочную — горестную и ласковую — встречу, ощутил странный холодок страха.

— Сегодня, сегодня… и потом десять лет… десять долгих лет… снова десять лет.

Эти слова повторяли вместе и офицер и дама; ее мелодичные испуганные причитания звучали в этом дуэте, как летний ветерок, блуждающий в полночные часы среди руин. Затем мужской голос (в нем слышалась мука) проговорил:

— Мне одному держать ответ до скончания веков, моя голубушка, мне одному.

И они возобновили свои тихие неутешные жалобы, похожие на доносящийся издалека плач.

Питер трясся от страха, но в то же время пребывал под действием таинственных чар; сильнейшее, всепоглощающее любопытство приковало его к месту.

Косой свет луны проникал в комнату; через окно Питеру были видны знакомые склоны парка, которые дремали под покровом мерцающего тумана. Питер смог также довольно хорошо рассмотреть обстановку комнаты: старое пухлое кресло, кровать с пологом, расположенную в нише вешалку, на которой висели форменная одежда и принадлежности. Разглядывая эти безобидные домашние предметы, наш герой несколько успокоился; к тому же ему до смерти хотелось увидеть лицо девушки, длинные волосы которой струились по эполету офицера.

Поэтому Питер, желая пробудить ее от горестных раздумий, кашлянул — сначала тихо, потом громче, — чем и добился своей цели: девушка обернулась, спутник ее — тоже, и оба, стоя рука об руку, в упор воззрились на Питера. Он подумал, что ни разу в жизни не видел таких странных огромных глаз; от их взгляда даже воздух вокруг, казалось, похолодел и сердце Питера застыло. В призрачных лицах этой пары читались бесконечное страдание и муки совести.

Если бы Питер выпил хоть на наперсток меньше виски, то он мог бы окончательно утратить самообладание при виде этих двоих: с каждой минутой в их фигурах замечалось все более приметное и пугающее несходство с обычным человеческим обликом, хотя, в чем именно оно состояло, определить было трудно.

— Что я должен делать? — запинаясь, выдавил Питер.

— Отнести на кладбище мое утерянное сокровище, — произнесла дама серебристым голосом, исполненным смертной муки.

При слове «сокровище» Питер, у которого по коже тек холодный пот и волосы шевелились от ужаса, воспрянул духом и решил, что богатство близко — нужно только взять себя в руки и суметь довести разговор до конца.

— А где, — выдохнул он, — оно спрятано?.. Где мне его искать?

Оба повернулись в дальний конец комнаты, где в окошко светила луна, и указали на подоконник, а офицер произнес:

— Здесь, под камнем.

Питер глубоко вздохнул, стер с лица испарину и приготовился шагнуть к окну, где, как он полагал, его ждала награда за перенесенный ужас. Но, взглянув на окошко пристальней, он обнаружил сидящую на подоконнике в лунных лучах полупрозрачную фигурку — это был новорожденный младенец, простиравший ручонки с такой ангельской улыбкой, какой Питер и представить себе не мог.

От этого зрелища, как ни странно, наш герой окончательно утратил мужество; он взглянул на стоявших с ним рядом мужчину и женщину и заметил на их обращенных к ребенку лицах кривые виноватые улыбки; он почувствовал себя так, будто вступил живым в пределы ада, и, содрогаясь, охваченный непреодолимым страхом, вскричал:

— Я не желаю ни говорить, ни иметь с вами ничего общего; не знаю, кто вы и чего от меня хотите, но сию же минуту оставьте меня в покое, вы оба, заклинаю именем Господним.

При этих словах до слуха Питера донеслись странный шум и вздохи, он больше ничего не видел, его охватило своеобразное, не лишенное приятности чувство, какое возникает иной раз, когда засыпаешь, — оно напоминает медленное падение и завершается несильным толчком. За этим не последовало ни снов, ни каких-либо ощущений, пока Питер не пробудился, окоченевший от холода, меж двух куч старого хлама, под открытым небом, среди почерневших стен разрушенного дома.

Не стоит и упоминать, что деревня вновь приняла должный — ветхий и обшарпанный — облик, и, сколько Питер ни оглядывался, вокруг не обнаружилось ни следа тех новшеств, которые так поразили его накануне ночью.

— Угу, угу, — кивнула, вынимая изо рта трубку, бабушка, когда он описал то, что видел с моста, — все верно; помню, когда я была еще девчонкой, такие вот белые домики стояли в садах по берегу реки. Там жили женатые солдаты и те, кому не хватило места в казармах, но этих домиков давным-давно уже нет. Господи, смилуйся над нами! — снова заговорила она, выслушав описание военной процессии. — Мне частенько приходилось видеть, как полк шел маршем в город; все бывало в точности так, как ты рассказываешь. О-хо-хо, душа болит, когда вспомнишь те времена; ничего не скажешь, хорошие были денечки. Но страшно даже подумать: выходит, тебе явился ночью призрак того артиллерийского полка? Упаси нас, Господи, от всякой напасти, это ведь он и был — чистая правда, как то, что я здесь сижу.

А когда внук упомянул колоритную физиономию и причудливый вид старого офицера, который ехал во главе полка, старуха уверенно молвила:

— Это старый полковник Гримшо; как же, как же, помню — я была тогда еще ребенком; с мужчинами он был злющий-презлющий, чуть что — за плетку, а с девушками — сущее сатанинское отродье, упокой, Господи, его душу!

— Аминь! — добавил Питер. — Я и сам не раз читал надпись на его могиле, но он давным-давно уже умер.

— Так и есть; когда он умер, я была еще совсем девчонкой, упаси нас, Господи, от всякой напасти.

— Боюсь, мне и самому недолго осталось жить на этом свете, после того как я такое повидал! — в страхе воскликнул Питер.

— Глупости, голубчик, — возмущенно возразила его бабушка, хотя и сама не была свободна от таких подозрений, — ведь видел же Фил Донован, паромщик, у себя в лодке черную Энн Сканлан, и живет себе, в ус не дует.

Питер продолжил свою повесть, но когда речь пошла о доме, где он пережил приключение со столь зловещей развязкой, старая женщина не смогла ничего прояснить.

— Я хорошо знаю этот дом и его старые стены, не забылось и то время, когда крыша была еще цела, и двери, и окна; и тогда шли разные слухи, что в доме водятся привидения, но какие такие привидения и кто эти слухи пустил — не помню, и все тут.

— А не слышала ли ты, что там спрятано золото или серебро? — осведомился внук.

— Нет-нет, мой мальчик, об этом и думать забудь. Послушайся глупой старухи: никогда до конца жизни — хоть целый век проживешь — не подходи близко к этим гадким черным стенам; клянусь, и его преподобие священник ничего другого тебе не скажет, если ты спросишь у него совета, ведь само собой ясно: то, что тебе там встретилось, — не к добру; ни счастья, ни благословения Божия тебе в этом доме не видать.

Приключение Питера, как легко догадается читатель, наделало среди соседей немало шума; всего лишь через несколько дней Питер зашел вечером, выполняя какое-то поручение, к старому майору Ванделёру (тот обитал в уютном старомодном доме на берегу, под густой сенью вековых деревьев) и был призван в гостиную, дабы там рассказать свою историю.

Майор, как я говорил, прожил уже немало лет; он был невысок ростом, худ и прям, цвет лица имел багровый, черты неподвижные, словно вырезанные из дерева; кроме того, он не отличался многословием, и еще: если уж он был стар, то мать его и подавно. Никто даже не пытался гадать, сколько лет сравнялось матушке майора; считалось только, что поколение ее давно уже вымерло и ни одного ее ровесника в округе не осталось. В ее жилах текла французская кровь, и, не сохранив, в отличие от Нинон де Ланкло[22], своих чар, старая леди не утратила ясного ума, а красноречия ей хватало не только на себя, но даже и на майора.

— Итак, Питер, — сказала старая леди, — ты видел нашу славную старую артиллерию на чейплизодских улицах. Приготовь-ка ему стакан пунша, Фрэнк, а ты, Питер, сядь, выпей и расскажи нам свою историю.

Питер, повинуясь ей, сел поближе к двери, получил стакан, в котором дымился дарующий вдохновение нектар, а затем, удивительно осмелев (благо комнату освещало только неверное пламя камина), рассказал все свои жуткие приключения вплоть до мельчайших подробностей. Старая леди слушала его сперва с добродушно-недоверчивой улыбкой и задавала ехидные вопросы по поводу попойки в Палмерзтауне, но дальнейший ход рассказа заинтересовывал ее все больше, пока она не погрузилась в него полностью, так что раз или два издала возгласы жалости или благоговейного ужаса. Когда повествование подошло к концу, старая леди опустила погрустневший и суровый взгляд на стол и некоторое время оставалась нечувствительной к окружающему, лишь продолжала усердно поглаживать кошку, потом внезапно подняла глаза на своего сына, майора, и произнесла:

— Клянусь жизнью, Фрэнк, он видел беспутного капитана Деврё.

Майор издал нечленораздельное удивленное восклицание.

— Дом был именно таков, как он описывает. Я ведь не один раз пересказывала тебе эту историю, которую слышала от моей дорогой бабушки, — о несчастной молодой леди, погубленной капитаном Деврё, и об ужасных подозрениях по поводу младенца. Она, бедняжка, умерла от горя в том же доме, а капитан в скором времени был застрелен на дуэли.

Никаких других сведений, которые бы пролили свет на его приключение, Питер больше не получил. Народ догадывался, что мысль о спрятанных, возможно, в старом доме сокровищах не дает ему покоя; частенько видели, как Питер бродил там тайком; за поисками клада и настигла беднягу судьба: однажды он забрался на самый верх, перекрытие не выдержало, Питер свалился на твердую и неровную поверхность; сломав ногу и ребро, он вскорости умер и, как и все прочие герои этих правдивых историй, покоится ныне на тесном чейплизодском кладбище.

Ултор де Лейси

Легенда Капперкуллена

Глава I

Якобитское наследие

В юности мне довелось слышать много ирландских фамильных преданий, в той или иной степени связанных со сверхъестественным; некоторые из них были весьма необычными и все без исключения очень интересными, во всяком случае, для ребенка. Одно из них я намерен сейчас изложить, сознавая, сколь трудную — если вообще выполнимую — задачу берет на себя тот, кто пытается передать холодным книжным языком повесть, слышанную из уст рассказчика, к услугам которого живой голос, мимика и подходящая мизансцена: старомодная гостиная, камин, кружок взволнованных, внимательных лиц, а снаружи холодный ветер, скрипы оголившихся на зиму сучьев и, временами, стук старых оконных рам, прикрытых ставнями и занавесками.

Приблизительно на середине пути через романтическую лощину Капперкуллен, вблизи той точки, где сходятся графства Лимерик, Клэр и Типперари, на уединенной в те времена, опоясанной лесом гряде Слив-Фелимских холмов стояли в период царствования двух первых Георгов[23] массивные живописные руины — остатки одного из прекраснейших англо-ирландских замков в Манстере[24], а может быть, и во всей Ирландии.

Замок этот был воздвигнут на обрывистой кромке лесистой лощины и едва виднелся, укрытый и сам дикими буйными зарослями, которые густо одевали длинную и одинокую цепь холмов. На многие мили вокруг не было ни единого человеческого жилья за исключением полудюжины жалких лачуг и крытой соломой полуразрушенной часовни — они расположены у нижнего конца лощины, на рваной опушке величественного сумрачного леса, и называются деревушкой Мурроа.

Благодаря своему отдаленному, труднодоступному местоположению замок не был полностью опустошен. Слишком дорого обошлось бы удаление даже громоздкой и тяжелой дубовой отделки, не говоря уже о стенах и плитах перекрытия. Все, что стоило затраченных усилий, давно уж было увезено. Прочее было оставлено во власть другому разрушителю — времени.

Наследственными собственниками этого внушительного здания и обширных земель в близлежащих графствах (упомянутых выше) были члены английского семейства Де Лейси, давно уже натурализовавшегося в Ирландии. Эту часть своих владений Де Лейси приобрели в годы правления короля Генриха VIII[25] и удерживали ее, несмотря на все превратности судьбы, вплоть до ирландской революции[26], в ходе которой были лишены гражданских прав и имущества и, подобно другим богатым семействам того периода, разорились и потерпели полный крах.

Тогдашний Де Лейси удалился во Францию, где короткое время командовал Ирландской бригадой, пока не заболел. Он оставил армейскую службу, сделался бедным прихлебателем при сен-жерменском дворе и умер в начале XVIII века, — насколько мне помнится, в 1705 году, — оставив единственного сына двенадцати лет, носившего странное, но многозначительное имя Ултор[27].

И тут в моей повести наступает черед событий сверхъестественных. Умирающий отец призвал сына к своему ложу, не оставив рядом никого, кроме исповедника. Он велел сыну, во-первых, по достижении двадцати одного года заявить права на материнское наследство — небольшое поместье в графстве Клэр, в Ирландии, — и вручил ему соответствующие документы; во-вторых, умирающий наказал мальчику не вступать в брак до тридцати лет, ибо ранняя женитьба отнимает мужество и энергию, что помешает ему исполнить свое предназначение, которое состоит в том, чтобы вернуть своему роду прежние славу и богатство; затем он повел речь о тайне столь страшной, что мальчик залился слезами, вцепился одной рукой в одеяние священнослужителя, а другой — в холодеющее запястье отца и, дрожа и вскрикивая от ужаса, стал молить его замолчать.

Но священник, проникшись, несомненно, убеждением в важности этих слов, призвал мальчика выслушать их до конца. А потом отец показал ему миниатюру, от которой мальчик также с криком отворачивался, но его заставили все же ее рассмотреть. Ребенка не отпускали, пока он не изучил внимательно запечатленные на миниатюре черты и не смог указать по памяти цвет глаз и волос изображенной на портрете персоны, а также фасон и цвет платья. Затем отец дал мальчику черный ящичек, в котором лежал этот портрет (весьма искусное изображение в полный рост, выполненное масляными красками и гладкое, как эмаль, длиной в девять дюймов), засунув сверху сложенный лист бумаги, который был исписан аккуратным, очень разборчивым почерком.

Документ и этот черный ящичек составили важнейшую часть наследства, которое разорившийся якобит завещал своему единственному отпрыску; до того времени, пока юный Ултор достаточно повзрослеет, чтобы осознать их ценность и необходимость бережного к ним отношения, отец передал эти предметы в руки священнослужителя.

Когда эта драматическая сцена завершилась, у изгнанника на душе стало гораздо спокойнее — он заметно повеселел и объявил, что верит в свое скорое выздоровление; плачущего ребенка утешили, отец его поцеловал и вручил мелкую серебряную монетку, чтобы купить фруктов; мальчика в обществе приятеля отослали на прогулку, а когда он вернулся домой, отец был мертв.

Юный Ултор оставался во Франции на попечении того же священнослужителя, пока не достиг двадцати одного года; тогда он вернулся в Ирландию и без труда получил свое небольшое поместье в графстве Клэр (лишение имущественных прав на него не распространялось).

Там он и стал жить, совершая время от времени печальные одинокие прогулки по обширным землям, некогда принадлежавшим его отцу, и в голове его при этом роились мрачные беспокойные мысли, которые вполне соответствовали предприятию, ему завещанному.

Изредка Ултор де Лейси посещал Париж, куда стекались обычно преследуемые и недовольные из Англии, Ирландии и Шотландии; там же, едва перешагнув тридцатилетие, он женился на девице из такого же обедневшего ирландского рода. Новобрачная последовала за супругом в Манстер и там в их печальном и одиноком жилище подарила ему одну за другой двух дочерей — старшую, темноглазую и темноволосую Элис (она отличалась задумчивостью и рассудительностью), и Уну, четырьмя годами младше, обладательницу больших голубых глаз и чудесных золотистых волос.

Их несчастная мать была, как я полагаю, созданием по натуре веселым и беспечным, похожим на ребенка; обреченная на скучную уединенную жизнь, она чахла. Во всяком случае, умерла она молодой, и дети остались на попечении своего угрюмого отца. Время шло, девочки выросли и стали, как говорит предание, настоящими красавицами. Старшей было назначено уйти в монастырь, а младшей отец надеялся найти жениха, соответствующего ее высокому роду и ослепительной красоте, если не будет бита та карта, на которую он поставил все, что имел.

Глава II

Фейри в замке

Произошел мятеж сорок пятого года, и Ултор де Лейси оказался одним из немногих ирландцев, предательским образом вовлеченных в эту дерзкую, романтическую затею. Разумеется, его искали, чтобы арестовать, но не смогли найти. Молодые леди, как прежде, продолжали жить в уединенном доме в графстве Клэр; что же касается их отца, то некоторое время даже им было неизвестно, остался ли он в Ирландии или скрылся по ту сторону пролива. Должным порядком, после осуждения за измену, маленькое имение Ултора де Лейси было конфисковано. Это был сокрушительный удар — страшное и жалкое пробуждение от длившейся всю жизнь грезы о возврате былого величия.

Как положено, явились чиновники, чтобы забрать имение в казну, и молодым леди пришлось удалиться. К счастью для них, священник, о котором я упоминал выше, не разделял твердой убежденности их отца, что обширные владения предков непременно к нему вернутся; по совету священника дочерям, согласно брачному контракту родителей, отписывалось каждой по двадцать фунтов в год — отныне только эти деньги спасали наследниц гордого рода от полной нищеты.

Однажды поздно вечером группа деревенских мальчишек возвращалась с прогулки по тенистой и извилистой лощине Капперкуллен, где они набрали лесных орехов и черники; взглянув через навес из плюща и могучих ветвей на одну из башен замка, которая возвышалась над пропастью у края уже окутанной сумеречными тенями лощины, они с удивлением — и даже с испугом — заметили красноватый свет, струившийся из узкого окна.

— Посмотри-ка, посмотри — это башня пэки[28]! — послышались возгласы на местном ирландском диалекте, и все обратились в бегство.

Дно лощины усеяно крупными обломками скал, а в промежутках, среди густого подлеска, вздымаются высокие стволы древних деревьев, поэтому бежать здесь очень нелегко. Было уже темно, и дети из последних сил, спотыкаясь о камни, продирались через заросли ежевики и лещины. Маленький Шейн Малл Райан, последний из стайки охваченных паникой ребятишек, крикнул товарищам, чтобы они его подождали, и увидел белую фигуру, внезапно возникшую в зарослях у подножия ступенчатого спуска, который вел в лощину от самой стены замка; фигура бросилась мальчугану наперерез, и грубый мужской голос воскликнул:

— Попался!

Мальчуган, закричав от ужаса, споткнулся и упал; затем кто-то с силой схватил его за руку и рывком поднял на ноги. Издав истошный вопль, мальчуган принялся жалобно молить о пощаде.

— Кто там, Ларри, в чем дело? — Эти слова слетели через покров ветвей из башенного окна и прозвучали чисто и сладостно, как низкие ноты флейты.

— Ребенок, миледи, только и всего. Мальчик.

— Он поранился?

— Ты поранился? — спросил человек в белом, крепко держа малыша, а потом повторил свой вопрос на ирландском, но мальчик продолжал заливаться слезами и жалобно причитать, моляще сложив руки и пытаясь встать на колени.

Сильная рука Ларри заставила ребенка выпрямиться. Он действительно поранился: с брови стекала кровь.

— Поранился, миледи, самую малость.

— Приведи его сюда.

Шейн Малл Райан оставил мысль о сопротивлении. Он не сомневался, что попал к «славному народцу», который продержит его теперь в плену вечность и еще один день. Противиться было бесполезно. В растерянности он покорился своей участи и, ведомый все той же узловатой старческой рукой, вскарабкался наверх, где, оглядевшись, увидел высокий таинственный лес и серый фасад замка; в неверном свете луны этот пейзаж казался порождением сна.

Старик, шагавший с ним рядом на тонких жилистых ногах, был одет в грязный белый кафтан с голубой отделкой и большими оловянными пуговицами, из-под видавшей виды треуголки выбивались серебряные пряди волос; в морщинистом лице, хитром и решительном, мальчик не разглядел ни искры доброты, в лунном свете оно казалось совсем белым и призрачным — именно так, согласно представлениям мальчугана, и должны были выглядеть фейри.

Старик молча повел мальчика через большие арочные ворота по двору, заросшему травой, к двери в дальнем углу здания, затем, круг за кругом, в темноте, по каменной винтовой лестнице и наконец втолнул в просторную комнату, где в заброшенном прежде камине пылали торф и поленья, висел над огнем горшок, а рядом хлопотала старая женщина с большой деревянной ложкой. В железном подсвечнике стояла одна-единственная свеча; на полу, а также на столе и на стульях валялся всевозможный хлам: сложенные в кучку старые и выцветшие портьеры, коробки, одежда, оловянные тарелки и уж не знаю что еще.

Но не это приковало к себе испуганный взор малыша, а две леди; одеты они были в красные драгетовые, как у манстерских и коннаутских крестьянок, плащи, от которых мало чем отличался и остальной гардероб. Однако благородство осанки, одухотворенные лица, красота, а прежде всего непринужденно-повелительные манеры дам выдавали их принадлежность к более высокому сословию.

Старшая, черноволосая и кареглазая, что-то писала за сосновым столом, на котором стояла свеча; услышав шаги мальчугана, она подняла голову и взглянула на него. Вторая, откинувшая на плечи капюшон, улыбчивая, с копной золотых вьющихся волос и большими голубыми глазами на добродушно-лукавом загадочном лице, поразила воображение мальчика своей чýдной, немыслимой красотой.

Дамы стали задавать старику вопросы на каком-то непонятном языке. Это был не английский, иначе бы мальчик хоть что-нибудь понял. Рассказ старика, казалось, позабавил их. Юные дамы обменялись взглядом и непонятными улыбками. Еще тверже, чем раньше, мальчуган был уверен, что находится в обществе «славного народца». Младшая леди весело выступила вперед и произнесла:

— Ты знаешь, кто я, малыш? Ну что ж, я фейри Уна, и это мой дворец, вот та фейри, — она указала на темноволосую даму, которая рылась в коробке, — моя сестра и семейный врач, леди Умница; а это, — она перевела взгляд на старика и старуху, — часть моей свиты; и сейчас я раздумываю, что с тобой сделать: то ли послать этой ночью верхом на ветерке в Лох-Гир, чтобы спешно передать привет графу Десмонду в его очарованном замке, то ли отправить в постель — на две тысячи миль под землю, где живут гномы; а может быть, заточить на том маленьком кусочке луны, который ты видишь через окно, — человек, что живет на луне[29], сторожил бы тебя там трижды три тысячи лет и еще один день! Ну-ну, не хнычь. Я хочу только, чтобы ты знал, как я поступаю с маленькими мальчиками, которые слишком близко подбираются к моему замку. На этот раз я тебя отпущу. Но если впредь я или моя челядь найдем в пределах полумили от замка какого-нибудь мальчишку, то он на всю жизнь останется при мне и никогда больше не увидит ни дома, ни родителей.

Красавица спела короткую песенку и с таинственным видом прошлась перед мальчуганом, придерживая изящными пальцами свой плащ и очень низко приседая, чем напугала малыша неимоверно. Потом она сказала, слегка усмехнувшись:

— Нужно поправить тебе голову, мой мальчик.

И дамы промыли ему царапину, а старшая налепила на нее пластырь. Голубоглазая леди достала из кармана французскую бонбоньерку, высыпала конфеты в ладонь мальчугана и сказала:

— Ешь без боязни — они хорошие, а я велю моему прислужнику, Бланкэблё[30], выпустить тебя на свободу. Возьми его, — обратилась она к Ларри, — и торжественно сопроводи до выхода.

Старшая дама с печальной и доброй улыбкой произнесла:

— Моя милая храбрая Уна! Что бы ни случилось, ты никогда не унываешь.

И Уна весело поцеловала ее в щеку.

Дубовая дверь снова раскрылась, и Шейн в обществе своего проводника спустился по лестнице. Старый Ларри в угрюмом молчании миновал вместе с перепуганным мальчуганом половину пути вниз по заросшему склону холма к деревне Мурроа, потом остановился и сказал по-ирландски:

— Раньше ты никогда не встречал фейри, любезный, а ведь тому, кто нас увидит, далеко не всегда удается вернуться домой и рассказать об этом. Всякий, кто — днем ли, ночью ли — зайдет за этот камень, — старик указал на камень концом трости, — больше не вернется домой, а останется у нас до самого Судного дня; спокойной тебе ночи, малыш… и прощай.

Итак, молодые леди, Элис и Уна, с двумя старыми слугами, повинуясь указанию отца, нашли прибежище в той части заброшенного замка, что нависала над лощиной; из прежнего дома они прихватили мебель и занавески, в окна вставили стекла, сделали самые необходимые починки, основательно проветрили комнаты — и таким образом устроили себе незатейливое, но вполне пригодное для временного обитания жилище.

Глава III

Случай со священником в лощине

В первое время, разумеется, сестры почти ничего не слышали о своем отце. Однако им было известно, что он намерен найти себе во Франции какое-нибудь занятие и вызвать их туда. Жизнь в этом странном месте они рассматривали как приключение, случайный эпизод и со дня на день ожидали указания двинуться в путь.

Прошло немного времени, и поиски беглеца прекратились. Полагаю, правительству не было дела до того, что с ним стало и где он скрывается, лишь бы он не показывался на глаза. Во всяком случае, местные власти не проявляли особого стремления его разыскать. Молодым леди без возражений выплатили компенсацию за их долю в конфискованном именьице, и никто не подумал выяснять, куда девались мебель и прочие вещи из забранного в казну дома.

Поскольку считалось, что в замке появляются призраки — а в те дни в чудеса верили не только малые дети, но и взрослые, — желанное уединение молодым леди было обеспечено. Один, а то и два раза в неделю старый Лоренс еще до рассвета садился на косматого маленького пони и тайком посещал Лимерик, откуда возвращался под покровом ночи с покупками. Кроме того, при свете луны замок потихоньку навещал старый приходский священник и служил полуночную мессу для здешней отверженной паствы.

Когда улеглась суматоха и прекратились поиски, в замок стал время от времени украдкой являться отец. Вначале он соблюдал всяческие предосторожности и проводил там не более одной ночи, но постепенно осмелел и задерживался, бывало, и на более длительный срок. И все же вел он себя, как любят говорить в Манстере, «сторожко». Ложась спать, он клал рядом ружье и устроил в замке, на случай какой-нибудь неожиданности, несколько тайников. Однако, не наблюдая ни попыток, ни даже намерения ему помешать, Ултор де Лейси если не приободрился, то, во всяком случае, успокоился.

Кончилось тем, что иногда он проводил в замке целых два месяца, после чего исчезал так же внезапно и таинственно, как появлялся. Я думаю, он то и дело брался за какую-нибудь очередную многообещающую затею, в голове его всегда роились замысловатые изменнические планы — его духовной пищей, нездоровой и возбуждающей, были несбыточные надежды.

Не было ли своеобразной поэтической справедливости в том, что маленькому семейству, под покровом тайны поселившемуся в громадном заброшенном здании, пришлось и самому пережить суеверные страхи наподобие тех, что оно старалось внушить окружающим, однако вызванные не столь простыми и очевидными причинами?

Первым следствием начавшихся здесь мистических происшествий стало то, что перестал наносить свои негласные визиты старый священнослужитель. Однажды ночью, оставив свою лошадь в деревушке на попечении старика ризничего, он направился вдоль лощины по вьющейся меж серых камней и папоротников тропе с намерением пешком пробраться в замок к прекрасным затворницам, однако же весьма странным образом сбился с пути.

Луна, правда, светила, но это был лишь узкий серп, и по небу длинной и медленной чередой проплывали траурные облака, так что ее слабые и бледные лучи то и дело затемнялись, а то и на минуту-другую пропадали совсем. Когда священник достиг того места, где наверх, к замку, вели ступени, он не увидел ни их, ни башен над головой. Несколько озадаченный, он зашагал вверх по наклонному ущелью, недоумевая, почему путешествие оказалось таким долгим и утомительным.

Наконец он вполне четко разглядел замок и огонек одинокой свечи в башне, который обычно указывал, что хозяева его ждут. Однако лестницы он найти не смог и был принужден карабкаться наугад, огибая скалы и кусты. Выбравшись наверх, священник не увидел ничего, кроме вересковой пустоши. На луну снова наползли облака, священник медленно и нерешительно двинулся вдоль края ущелья и вскоре вновь заметил на фоне неба четкие очертания замка. На этот раз оказалось, что за зубчатые стены он принял скопление облаков на горизонте. Еще через несколько минут в непосредственной близости от священника внезапно вырос большой фасад, серый и расплывчатый в неверном лунном свете; только подойдя почти вплотную, так, что мог бы дотянуться до стены своим добрым дубовым «посохом», священник установил, что перед ним всего лишь отвесный склон дикой серой скалы, какие возвышаются живописными ярусами на местных одиноких косогорах. Так, пробираясь через лужи и овраги, он гонялся за призрачным замком до самого рассвета, пока не кончилась эта досадная и изнурительная ночь.

Другой ночью священник ехал по лощине верхом, пока позволяла дорога, а затем готовился уже привязать лошадь к тому же дереву, что и обычно, но внезапно с отвесной скалы прямо у него над головой раздался душераздирающий крик; нечто похожее на гигантскую человеческую фигуру полетело вниз, кувыркаясь и подскакивая на выступах, со страшной силой грянулось оземь прямо перед копытами лошади и осталось лежать там трепещущей громадой. Лошадь была испугана, равно как, разумеется, и седок, но ужас перешел в панику, когда существо, испустившее — как казалось — дух, вскочило на ноги, расставило руки, чтобы загородить всаднику путь, и наклонило к нему свое огромное белое лицо. Лошадь с испуганным фырканьем рванула назад, едва не сбросив священника на землю, и пустилась в бешеный галоп.

Не стану описывать все странные и многообразные злоключения, которые пережил честный священнослужитель в ходе своих попыток навестить замок с его одинокими обитательницами. Этих несчастий хватило, чтобы обескуражить его и принудить смириться. Ночным посещениям был положен конец, а являться в дневное время священник полагал неблагоразумным, опасаясь расспросов и подозрений.

Таким образом, молодые леди из замка оказались, как никогда раньше, отрезанными от мира. Их отец, частенько подолгу гостивший у них, в последнее время прекратил всякие разговоры о задуманном переезде во Францию и не выносил даже намеков на эту тему, и сестры начали опасаться, что он окончательно отказался от своих прежних планов.

Глава IV

Свет в колокольной башне

Вскоре после того, как в замке перестал появляться священник, старый Лоренс заметил однажды ночью, к своему удивлению, свет в окошке колокольной башни. Вначале это был дрожащий красный лучик, вспыхнувший всего на несколько минут, — он виднелся в комнате, потом, казалось, проникнув через окно, спустился во двор и там пропал. Колокольная башня была расположена в углу здания, как раз напротив той башни, где обосновалось маленькое отверженное семейство.

Появление тусклого красного луча в комнате колокольной башни встревожило всю семью. Никто не знал, что и думать. Лоренс, который сопровождал своего прежнего хозяина, деда молодых леди, — да покоится душа его на Небесах! — в военном походе в Италию, решился узнать, в чем тут дело, и, захватив большие седельные пистолеты, направился по коридору к башне. Но поиски не принесли результата.

Загадочный свет породил у обитателей замка сильное беспокойство — им, разумеется, не могла прийтись по вкусу мысль, что в старом здании по соседству с ними мог поселиться посторонний и, чего доброго, опасный жилец — или даже несколько жильцов.

Очень скоро свет показался снова, в той же комнате, сделавшись устойчивей и немного ярче. Бормоча сквозь зубы проклятия, старый Лоренс вновь облачился в доспехи и на сей раз всерьез приготовился к столкновению. Юные леди, затаив дыхание, наблюдали из большого окна своей твердыни за противоположным углом двора. Но когда Лоренс, скрывшийся в обширных строениях напротив, должен был уже приближаться к комнате, откуда исходило зловещее сияние, оно постепенно поблекло и наконец совсем исчезло, а через несколько секунд он крикнул из арочного окна, что не знает, куда девался свет.

После этого огонек в большой комнате колокольной башни видели часто, едва ли не каждый день. Именно там в старину, в годину опасностей и тревог, феодалы из знатного рода Де Лейси чинили суд над своими пленными врагами и, как рассказывают легенды, зачастую оставляли им на исповедь и молитвы не больше времени, чем требовалось, чтобы подняться на вершину башни, где их вешали на зубчатой стене в назидание всем тем злонамеренным, кто наблюдал это зрелище снизу.

У старого Лоренса таинственное свечение вызывало недовольство и тревогу; чтобы выследить неизвестного наглеца, он перепробовал множество всевозможных хитростей, но тщетно. Однако можно считать неоспоримым фактом (как я полагаю), что любое явление, сколь бы ошеломляющим оно вначале ни казалось, вскоре перестает беспокоить и даже удивлять наблюдателей, если оно повторяется достаточно регулярно и не дает никаких новых поводов для страха.

Таким образом, обитатели замка привыкли к загадочному свету. Он не причинял им вреда. Старый Лоренс, когда выходил на заросший травой двор, чтобы выкурить в одиночестве трубку, бросал обыкновенно тревожный взгляд на неяркий огонек, видневшийся в темном проеме, и бормотал молитву или ругательство. Но от охоты на неизвестного чужака он отказался, признав ее безнадежной затеей. Что касается Пегги Салливан, старой служанки, выполнявшей самую различную домашнюю работу, то она избегала смотреть на заколдованное окошко, а если все же замечала случайно краем глаза его тусклое свечение, то осеняла себя крестом или принималась перебирать четки, причем складки на ее морщинистом лбу еще более углублялись, а лицо покрывалось мертвенной бледностью и испуганно вытягивалось. Ее не успокаивало легкомыслие, с которым молодые леди, утратившие всякое почтение к призраку (ибо привычка рождает пренебрежение), вели о нем разговор и даже шутили.

Глава V

Человек с красной отметиной

Однако когда улеглись прежние тревоги, возникла новая: Пегги Салливан клятвенно уверяла, что видела в час заката, перед возвращением молодых леди с вечерней прогулки, как из того самого окна выглянуло худое лицо с безобразной красной отметиной во всю щеку.

Этот рассказ показался им вздорным, но все же породил известное возбуждение, которое по утрам находило себе выход в веселье, а когда на огромное безлюдное здание спускалась ночь — в легком трепете, не лишенном, впрочем, приятности. Затем, однако, искорка веры разгорелась внезапно в настоящий костер.

Старый Лоренс, не склонный к снам наяву, обладатель холодной головы и ястребиного глаза, узрел ту же фигуру и в тот же самый вечерний час, когда ровный закатный свет окрасил верхушки башен и кроны росших вокруг высоких деревьев.

Старик вошел через большие ворота во двор, и его слуха тут же достиг резкий тревожный щебет, какой издают воробьи при виде кошки или ястреба; провожая глазами стайку, вспорхнувшую из густого плюща, которым была увита стена слева, старый Лоренс случайно перевел взгляд на башню и вздрогнул: в нише того окна, где появлялся огонек, стоял, скрестив руки, худой нескладный человек; локтями он опирался о каменную перекладину окна и смотрел вниз, на губах его играла странная болезненная улыбка, на желтой ввалившейся щеке виднелась красная «винная» отметина.

— Ну вот ты и попался наконец, негодяй! — воскликнул Ларри в странной ярости и страхе. — А ну спрыгивай сюда, на траву, и сдавайся, а не то я тебя застрелю. — Подкрепив свою угрозу ругательством, он вытащил из кармана камзола кобуру с длинным пистолетом, который всегда носил при себе, и ловко прицелился. — Считаю до десяти: раз, два, три, четыре. Шаг назад, и я стреляю, имей в виду; пять, шесть… лучше поторапливайся… семь, восемь, девять… ну прыгай, пока не поздно. Нет? Тогда получай… десять!

Грянул выстрел. Ларри был меткий стрелок, а от зловещего незнакомца его отделяли каких-нибудь пятнадцать ярдов. Но на этот раз Ларри позорно промахнулся: пуля отклонилась на целый ярд вбок и попала в каменную стену, выбив немного белой пыли, а чужак даже не изменил своей небрежной позы и продолжал все так же сардонически улыбаться.

Ларри охватили досада и злость.

— Теперь-то уж тебе не уйти, красавчик! — ухмыльнулся он, заменяя дымящийся пистолет запасным, заряженным.

— Во что это ты палишь, Ларри? — послышался совсем рядом знакомый голос, и Ларри увидел хозяина, которого сопровождал красивый молодой человек в плаще.

— В злодея, ваша честь, там, в окне.

— Но там же никого нет, Ларри, — произнес Де Лейси с улыбкой, до которой не так уж часто снисходил.

На глазах у Ларри фигура в окне потускнела и, не отступая, как бы растворилась в воздухе. Висячий пучок желтого и красного плюща подозрительно покачивался в том месте, где было лицо, разрушенная и выцветшая каменная кладка в глубине комнаты повторяла очертания и окраску рук и туловища, а две неровные полосы красно-желтого лишайника с их изогнутым контуром напоминали две длинные худые икры. Ларри перекрестился, провел рукой по взмокшему лбу, протер глаза и не сразу сумел заговорить. Это было дьявольское наваждение: он мог бы поклясться, что рассмотрел лицо неизвестного вплоть до мельчайших черточек, видел кружева и пуговицы на плаще и дублете, даже длинные ногти и тонкие желтые пальцы над поперечиной окна, где не осталось теперь ничего, кроме ржавых пятен.

Молодой человек, прибывший с Де Лейси, задержался в замке на ночь и с явным удовольствием принял участие в семейной трапезе. Красота и забавные шутки младшей из сестер, видимо, заставили этого веселого и красивого француза пожалеть о том, что время пробежало быстро и наступил час прощания.

Рано утром гость уехал, а Ултор де Лейси завел со старшей дочерью долгий разговор, пока младшая, как обычно по утрам, сбивала масло (ибо помимо прочего имущества эти proles generosa[31] сумели сохранить за собой и смирную маленькую коровку Керри).

Отец доверительно рассказал Элис, что, уехав в последний раз из Капперкуллена, посетил Францию, что монарх был добр и благорасположен и для ее сестры Уны устроилась прекрасная партия. Высокородный молодой джентльмен не располагал большим богатством, однако же имел земельные владения и nom de terre[32], а также армейский капитанский чин. Короче говоря, это был тот самый джентльмен, с которым они простились утром. Распространяться о том, какого рода дела призвали гостя в Ирландию, не было необходимости. Де Лейси, однако, воспользовался этим случаем, дабы представить молодого человека своей дочери, и убедился, что знакомство произвело на него как раз то впечатление, какое было желательно.

— Тебе, дорогая Элис, как ты знаешь, назначено поступить в монастырь. В противном случае…

Отец на мгновение стушевался.

— Ты прав, дорогой отец, — целуя ему руку, отвечала Элис, — монастырь — моя судьба, и никакие земные привязанности и соблазны не отвлекут меня от этого святого предназначения.

— Как бы то ни было, — произнес отец, отвечая на ее ласку, — неволить тебя я не намерен. В любом случае ты удалишься в монастырь не ранее, чем выйдет замуж Уна. А это ввиду многих веских обстоятельств произойдет через год, а то и позднее; тогда мы оставим наше нынешнее странное и убогое обиталище и отправимся в Париж; там имеется немало подходящих монастырей, числящих среди своих сестер благороднейших дам Франции, а благодаря брачному союзу Уны продолжит существование если не имя, то, по крайней мере, наши кровь, род, дворянский титул, которые, если только есть на земле справедливость, вновь обретут могущество и достоинство в стране, видевшей их былую славу и временные невзгоды. Между тем нам следует скрывать эти планы от Уны. Здесь она надежно укрыта от поклонников и от любви, однако же, узнав, что рука ее твердо обещана, Уна может закапризничать или возроптать, что будет неприятно и мне и тебе, поэтому храни все в секрете.

Тем же вечером Ултор де Лейси отправился с Элис на прогулку вдоль стен их жилища; они вели серьезный разговор, и отец, как обычно, смутными намеками обрисовал дочери один из тех воздушных замков, что постоянно занимали его воображение и оживляли увядающие надежды.

Они прошлись по красивой темно-зеленой лужайке, в тени от серых стен замка и от леса, местами подступавшего вплотную, и, обогнув колокольную башню, обнаружили незнакомца, шагавшего им навстречу. Элис никогда еще не видела здесь чужих, за исключением гостя, привезенного отцом, и поэтому от удивления и испуга застыла на месте.

Однако не только неожиданность появления, но, главное, сама внешность незнакомца вызывала неприятные чувства. Он был очень странен на вид, высок, худ и неуклюж, одет в грязное платье будто бы испанского покроя, коричневый плащ с кружевами и выцветшие красные чулки. Худые ноги незнакомца были длинны, так же как руки, ладони и пальцы; необычной длиной отличалось и болезненное лицо с унылым носом; на лице играла хитрая саркастическая улыбка, больше половины щеки занимало иссиня-красное пятно.

Поравнявшись с отцом и дочерью, незнакомец неприятно на них скосился, тонкими бесцветными пальцами прикоснулся к шляпе, а потом завернул за угол. Отец и дочь проводили его глазами.

Ултора де Лейси охватил вначале, казалось, безграничный ужас, а затем внезапная неистовая ярость. Он уронил на землю трость, выхватил шпагу и, не обращая ни малейшего внимания на дочь, кинулся вдогонку за незнакомцем.

Удалявшаяся фигура мелькнула еще раз, прежде чем скрыться за дальним углом. Перо на шляпе, гладкие волосы, кончик ножен, развевающийся край плаща, красный чулок и пятка — вот и все, что увидел Ултор де Лейси.

Когда Элис догнала отца, он по-прежнему держал в руке обнаженную шпагу и был охвачен малодушным волнением.

— Ушел, слава Тебе, Господи! — воскликнула Элис.

— Ушел, — эхом повторил Ултор, странно сверкая глазами.

— И ты в безопасности, — добавила Элис, сжимая ладонь отца. Он тяжело вздохнул. — Как ты думаешь, он не вернется?

— Он? Кто это?

— Посторонний, который только что прошел мимо. Ты знаком с ним, отец?

— Да… и… нет, дитя… я с ним не знаком… и все же я знаю его, как это ни печально. Если бы Небесам было угодно, мы бы покинули эту злосчастную обитель призраков уже сегодня. Будь проклята тупая злоба, породившая страшную вражду, которую не могут насытить никакие беды и жертвы и которую даже на время бессилен смирить ритуал изгнания бесов. Этот негодяй явился издалека, влекомый стремлением отнять у меня последнюю надежду… не дать нам покоя и в последнем нашем убежище… и в довершение своего торжества стереть с лица земли даже те жалкие руины, что остались от нашего дома. С какой стати этот дуралей священник вздумал праздновать труса? Оставить моих детей без мессы и исповеди… без причастия, которое оградило бы их и спасло… отказаться ходить сюда только потому, что однажды сбился в тумане с пути или принял полоску пены в ручье за лицо мертвеца? Черт бы его побрал!.. Вот что, Элис, если он не придет, вам — тебе и Уне — нужно будет записать всю свою исповедь на бумаге… Лоренсу можно доверять, он отнесет письмо священнику… и мы получим разрешение епископа — если понадобится, Папы, — чтобы с ним вам передавалось отпущение грехов. Я переверну небо и землю, но без причастия вы не останетесь, бедные мои девочки!.. Вы его получите. В свое время я был беспутным юнцом и праведности во мне не было нисколько, но я знаю, есть один путь к спасению… и… и… возьмите каждая по кусочку, — он открыл маленькую серебряную шкатулочку, — держите при себе, пока находитесь здесь… с благоговением заверните в старый пергамент от псалтыри, зашейте и носите у самого сердца… это часть священной облатки… она поможет вам по милости святых и оградит от всякого зла… строго блюдите пост и читайте молитвы… я ничего не могу сделать… и не знаю, чем помочь. Воистину проклятие пало на меня и моих близких.

Элис молча смотрела, как по его бледному взволнованному лицу катились слезы отчаяния.

Это приключение надлежало также хранить в секрете и ничего не говорить о нем Уне.

Глава VI

Голоса

Вскоре Уна по неизвестной причине загрустила и с каждым днем становилась все бледнее. Она совсем забросила веселье и забавы! Не слышно было даже ее песен. Она не болтала с сестрой и полюбила уединение. Она утверждала, что здорова и совершенно счастлива, и никоим образом не могла объяснить случившейся с ней печальной перемены. У нее возникли причуды, она проявляла упрямство в мелочах, сделалась необычно скрытной и сдержанной.

Элис из-за этого очень страдала. В чем была причина такого отчуждения… быть может, сестра на нее обижена, но за что? Если Уна и сердилась на нее раньше, то в считанные минуты об этом забывала. Отчего ее нрав так изменился? Что, если это признаки начинающейся болезни?

Раз или два, когда Элис в слезах молила сестру открыть, отчего она настроена и ведет себя не так, как прежде, Уна слушала словно бы недоверчиво, в немом удивлении, а потом поднимала на сестру взгляд и собиралась, казалось, заговорить. Но вслед за этим она опускала свои серьезные, широко раскрытые глаза, складывала губы в странную хитрую улыбку и начинала шептать что-то себе под нос; и эта улыбка, и шепот оставались для Элис загадкой.

Спальня у сестер была одна на двоих, и помещалась она в выступающей из стены башне; в первое время после прибытия, когда бедная Уна была такой веселой, сестры увесили эту комнату старыми шпалерами и причудливо украсили, как умели и как вздумалось. Однажды ночью, когда сестры, как обычно, ложились в постель, Уна невнятно пробормотала словно бы про себя:

— Последнюю ночь я сплю в этой комнате… с Элис я больше ночевать не стану.

— Что же сделала бедная Элис, чем заслужила такую немилость?

Уна бросила на сестру непонятный, немного испуганный взгляд, а потом на ее лице, как отблеск лунного света, появилась странная улыбка.

— Бедная моя Элис, ну при чем же тут ты? — прошептала Уна.

— Почему же ты говоришь, что не хочешь спать со мной в одной комнате?

— Почему? Элис, дорогая… да нипочему… без причины… просто я знаю, что так должно быть, иначе Уна умрет.

— Умрешь? Уна, дорогая!.. О чем ты говоришь?

— Да, милая Элис, в самом деле умру. Мы все умрем в свое время, как ты знаешь, или… или изменимся, а мое время близко… совсем близко… если я не стану спать отдельно.

— Уна, голубушка, я думаю, ты и вправду больна, но не настолько, чтобы умереть.

— Уна знает, о чем ты думаешь, мудрая Элис… но она не сошла с ума… напротив, она умнее других.

— И еще она печальнее других и ведет себя не так, как все, — с нежностью произнесла Элис.

— Знание рождает печаль, — ответила Уна и сквозь пряди своих золотых волос, которые она расчесывала, устремила взгляд в противоположный конец комнаты, где виднелись за окном в туманном лунном свете кроны больших деревьев и неподвижная листва в лощине. — Довольно, Элис, дорогая, так нужно. Кровать придется отсюда перенести, иначе Уна скоро будет спать внизу, под землей. Я устроюсь совсем рядом, в этой маленькой комнате.

Уна указала на смежную комнатку вроде чулана при спальне. Стены здания были неимоверной толщины, и комнаты разделяла двойная дубовая дверь. Элис подумала со вздохом, как далеки друг от друга будут теперь они с сестрой.

Тем не менее она не стала противиться. Кровать перенесли, и сестры, с детства не разлучавшиеся на ночь, разошлись по отдельным комнатам. Прошло несколько суток, и Элис пробудилась далеко за полночь после страшного сна, в котором главным действующим лицом был зловещий незнакомец, встретившийся ей и отцу во время прогулки вокруг стен замка.

Когда она проснулась, в ее ушах еще не смолкли звуки, которые она слышала во время сна. Снизу, из лощины под стенами замка, доносился звучный низкий голос, который прерывисто и невнятно напевал — а скорее, бормотал — какую-то мелодию; так поют иногда, чтобы скрасить себе долгие часы работы. Пока Элис недоумевала, необычные звуки смолкли, и — Элис не поверила своим ушам, — чистое низкое контральто, принадлежавшее, несомненно, Уне, пропело у окошка один-два такта. Опять наступила тишина… и странный мужской голос продолжил свой монотонный речитатив в пропасти среди зелени.

Охваченная ужасом и странными смутными подозрениями, Элис скользнула к окну. Луна, которая видит столь многое и все хранит в секрете, сияла высоко в небе холодной непроницаемой улыбкой. Но Элис разглядела в окошке Уны красный огонек и (как ей показалось) тень от ее головы на стене глубокой оконной ниши. Потом свеча погасла, и больше ничего необычного этой ночью не произошло.

Когда сестры приступили к завтраку, в листве среди солнечных бликов весело пели птички.

— Я люблю эту музыку, — произнесла Элис, необычно бледная и печальная, — она приходит с радостным сиянием утра. Помню, Уна, и ты пела при первых лучах зари, как беспечная пташка. Это было в то время, когда Уна ничего не скрывала от бедной Элис.

— Уна знает, о чем думает ее мудрая Элис, но есть и другие птицы, что молчат целый день; эти птицы — как говорят, самые сладкоголосые из всех — любят петь только ночью.

Так и продолжалось: старшая сестра страдала и грустила, а младшая, загадочная и непохожая сама на себя, хранила молчание.

В скором времени, в глухой полночный час, Элис, проснувшись, услышала голоса в комнате сестры. Без сомнения, там шел разговор. За шестифутовой толщины стеной и двумя дубовыми дверьми Элис не могла разобрать ни слова. Но она различала чистый голос Уны и низкие, похожие на колокольный звон, тоны речи неизвестного.

Элис вскочила с кровати, накинула на себя одежду и попыталась войти в комнату сестры, но внутренняя дверь оказалась закрыта. Когда она постучала, голоса смолкли, Уна открыла дверь и предстала перед сестрой в ночной рубашке, со свечой в руке.

— Уна… Уна, дорогая, во имя спасения души, скажи мне, кто здесь? — вскричала испуганная Элис, обнимая сестру дрожащими руками.

Уна отступила, ее невинные голубые глаза глядели сестре прямо в лицо.

— Входи, Элис, — холодно произнесла она.

Робко озираясь, Элис шагнула через порог. Спрятаться было негде: стул, стол, небольшая кровать, два-три гвоздика для одежды на стене, узкое окно с двумя железными брусьями крест-накрест; ни печи, ни камина — ничего, кроме голых стен.

Элис удивленно осмотрелась и перевела на сестру несчастный недоуменный взгляд. Уна ответила одной из своих странных кривых улыбок и добавила вслух:

— Чудные сны! Я спала… Элис тоже. Она услышала и увидела сон, приснившийся Уне, и не понимает, в чем дело… ну еще бы, а как же иначе?

Уна холодно поцеловала сестру в щеку, прилегла на кровать, подсунув под голову свою изящную ручку, и больше не произнесла ни слова.

Элис, не зная, что думать, вернулась к себе.

Вскоре возвратился Ултор де Лейси. Он выслушал странный рассказ старшей дочери с очевидным беспокойством, и к концу волнение его не улеглось, а, напротив, усилилось. Однако он велел Элис избегать этой темы в присутствии старой служанки, а также любых других лиц, за исключением его самого и священника, если тот снизойдет к уговорам и вернется, чтобы выполнять свой долг. Так или иначе, терпеть им оставалось недолго — судьба начала им благоприятствовать. Брачный союз младшей дочери можно будет заключить в ближайшие месяцы, и недель через восемь-девять они будут на пути в Париж.

В ту же или на следующую ночь после приезда отца Элис услышала в поздний час тихие звуки знакомого низкого голоса — говоривший находился, казалось, снаружи, вблизи ее окна; его словам вторил чистый нежный голос Уны. Элис поспешила к окну, распахнула его и, опустившись коленями на широкий подоконник, осторожно и боязливо взглянула на окошко сестры. Пока она пересекала комнату, голоса стихли, а теперь она увидела удаляющийся огонек. Косые лунные лучи ярко освещали сторону замка, обращенную к лощине, и Элис заметила, что на стену падает, как на экран, мужская тень.

Очертания этой черной тени напомнили Элис незнакомца в испанском платье, и девушка содрогнулась. Шляпа и накидка, шпага, длинные ноги и руки, худоба и зловещая угловатость. В косом свете тень растянулась так, что руки достигали подоконника, а ногам Элис, сколько ни смотрела, не могла найти конца — они исчезали из виду у самой земли, там, где царила тьма; внезапно фигура дрогнула, как бывает с тенями, когда меняется освещение, и, гигантским рывком соскользнув по стене, затерялась у подножия замка.

— Не знаю, во сне я это слышу и вижу или наяву, но я попрошу отца посидеть со мной, и уж вдвоем мы не ошибемся. Да хранят нас святые угодники! — Элис в ужасе накрылась с головой и еще добрый час читала молитвы.

Глава VII

Любовь Уны

— Я встречался с отцом Денисом, — сказал Де Лейси на следующий день, — он собирается завтра прийти; слава Богу, теперь вы обе сможете исповедаться и послушать мессу, и я буду спокоен, а бедная Уна повеселеет и станет такой, как прежде.

Но человек предполагает, а Бог располагает. Священнику не суждено было выслушать исповедь бедной Уны. Прощаясь с сестрой на ночь, она смотрела на нее широко раскрытыми холодными глазами, пока в них не появились, казалось, следы былой привязанности и не выступили слезы, которые закапали одна за другой на ее скромное платье.

Элис радостно вскочила и обняла Уну:

— Сердечко мое, все прошло; ты снова любишь свою бедную Элис и будешь еще счастливее, чем прежде.

Но пока Элис сжимала сестру в объятиях, глаза Уны обратились к окну, губы дрогнули, и Элис догадалась, что мысли ее блуждают где-то далеко.

— Тсс… послушай! — Застывший восторженный взор Уны словно бы проницал стены замка, деревья, лощину и темное покрывало ночи; поднеся ладонь к уху, Уна слегка покачивала головой в такт, казалось, какой-то мелодии, не достигавшей слуха Элис; странная довольная улыбка появилась на ее губах, а потом пропала, оставив после себя хитрое, подозрительное выражение, которое внушило старшей сестре неопределенное чувство опасности; с уст Уны полились сладостные тихие звуки, похожие скорее на грезу, чем на реальность, и навеянные, как представилось Элис, музыкой, только что повергнувшей Уну в непонятный экстаз; это были строки красивой и жалобной ирландской баллады «Бродить и побираться» — в ней ирландский солдат, которого преследуют служители закона, просит в полночный час свою возлюбленную последовать за ним.

Элис плохо выспалась накануне. Ее быстро сморила усталость, и она глубоко заснула, не успев потушить свечу, горевшую рядом с постелью. Как случается иногда, сон без какой-либо явной причины покинул ее внезапно и полностью, и она увидела, что в комнату входит Уна. Сжимая в руке маленький вышитый кошелек собственной работы, Уна, со своей обычной кривой улыбкой, прокралась к постели — судя по всему, она рассчитывала, что сестра спит.

Элис поразил странный ужас, и она не пошевелилась, а сестра осторожно подсунула руку под валик в головах постели. Потом Уна, постояв немного у камина, потянулась вверх, к полке, и достала оттуда кусочек мела; как показалось Элис, из-за двери комнаты Уны осторожным движением высунулась длинная желтоватая ладонь, в которую Уна и вложила мелок; младшая сестра помедлила немного в глубокой дверной нише, с улыбкой взглянула на Элис через плечо, скользнула к себе и затворила дверь.

Холодея от ужаса, Элис встала и последовала за ней; в комнате сестры она воскликнула:

— Уна, Уна, во имя Неба, объясни, что с тобой!

Уна, судя по виду крепко спавшая в своей постели, вздрогнув, пробудилась, смерила сестру удивленным и недовольным взглядом и спросила:

— Что понадобилось здесь Элис?

— Ты была в моей комнате, Уна, дорогая, и тебя что-то беспокоило и тревожило.

— Сны, Элис. Это мои сны проникли в твой мозг, сны и больше ничего. Иди в постель и спи.

И Элис отправилась в постель, но спать она не собиралась. Она пролежала больше часа, не смыкая глаз, а затем в спальне вновь показалась Уна. На этот раз она была полностью одета, и на ней были плащ и толстые башмаки (об этом можно было догадаться по стуку ее шагов). В руках она держала узелок, сделанный из платка, капюшон был спущен на лицо; одетая таким образом — судя по всему в дорогу, — она остановилась в ногах кровати и бросила на сестру такой бездушный, жуткий взгляд, что та едва не лишилась чувств. Потом Уна отвернулась и ушла обратно к себе.

Быть может, Уна возвращалась, но Элис так не думала, во всяком случае, она ее не видела. Охваченная тревогой и смятением, она пролежала еще около часа, пока ее не вспугнул стук в дверь — не ту, что вела в комнату Уны, а наружную, которая через короткий коридор сообщалась с каменной винтовой лестницей. Элис вскочила с постели, но, убедившись, что дверь заперта изнутри, почувствовала облегчение. Стук повторился, и снаружи послышался тихий смех.

Наконец страшная ночь миновала и наступило утро. Но Уна! Куда делась Уна?

Больше Элис ее не видела. Над изголовьем ее постели обнаружились написанные мелом слова: «Ултор де Лейси, Ултор О’Доннелл». А под своей подушкой Элис нашла вышитый кошелек, который видела в руке Уны. Это был ее прощальный подарок, и на нем имелась надпись: «Любовь Уны!»

Ярости и ужасу Де Лейси не было предела. В неистовых словах он поносил священника, который по трусости и небрежению не оградил его дитя от происков врага рода человеческого. Он бушевал и кощунствовал, как повредившийся рассудком.

Говорили, он даже настоял, чтобы был совершен торжественный ритуал изгнания бесов, — так он надеялся освободить от чар и вернуть себе свою дочь. Рассказывали, что старики слуги несколько раз видели Уну. Однажды погожим летним утром ее заметили в окне башни, где она, держа в руке зеркальце, расчесывала свои золотые косы. Заметив, что за нею наблюдают, она вначале как будто испугалась, а потом улыбнулась своей хитрой кривой улыбкой. Ходили также слухи, что Уну встречали несколько раз при лунном свете на дне лощины припозднившиеся деревенские жители и каждый раз ее первоначальный испуг сменялся улыбкой; обычно она напевала отрывки из старинных баллад, которые носили отпечаток сходства с ее собственной печальной судьбой. Привидение уже давно перестало показываться. Но говорят, что временами, раз в два-три года, можно слышать летней ночью в поздний час, как из глубины лощины слабо доносится сладостный голос Уны, напевающий те же жалобные мелодии. Со временем, разумеется, прекратятся и эти звуки, и все окончательно забудется.

Глава VIII

Сестра Агнеса и портрет

Когда умер Ултор де Лейси, его дочь Элис нашла среди вещей покойного маленькую шкатулку, в которой находился портрет, соответствующий описанному мною выше. Взглянув на него, она в страхе отпрянула. На миниатюре, со всеми ее зловещими и странными особенностями, была точно изображена наружность призрака, чей страшный образ жил в памяти Элис. Сложенный листок, также найденный в шкатулке, содержал короткое повествование, в котором говорилось, что в году 1601 от Р. X., в декабре месяце, Уолтер де Лейси из Капперкуллена захватил у брода вблизи Оунхея, или Абингтона, множество пленных из числа ирландских и испанских солдат, которые бежали после разгрома мятежников при Кинсейле[33], среди коих оказался некто Родерик О’Доннелл, отъявленный изменник, близкий родственник другого О’Доннелла, предводителя мятежа. Указанный Родерик, ссылаясь на родство с Уолтером де Лейси по материнской линии, слезно и неотступно молил сохранить ему жизнь и предлагал большой выкуп, однако Де Лейси по причине, как считали некоторые, своей ревностной приверженности королеве безжалостно предал его смерти. Когда О’Доннелл взошел на вершину башни, где была устроена виселица, то он, перейдя грань отчаяния и не надеясь на милость, произнес клятву: он-де, будучи неспособен повредить роду Де Лейси при своей жизни, станет за гробом делать все, чтобы лишить их могущества и величия, и не успокоится, пока этого не добьется. Он появлялся с тех пор неоднократно, и всякий раз к пагубе тех, кто носил имя Де Лейси, вследствие чего вошло в обычай показывать малолетним отпрыскам рода миниатюрный портрет указанного О’Доннелла (который имелся при нем в числе немногих прочих ценностей), дабы они по незнанию не поддались обману и не восторжествовала воля врага, неуклонно стремящегося дьявольскими уловками и адскими плутнями ввергнуть в погибель это древнее семейство, в особенности же лишить его родословное древо отростков, в которых продолжили бы существование чистая кровь и почитаемое имя Де Лейси.

Старая мисс Кроукер из Росс-Хаус, которой в 1821 году, когда она рассказывала мне эту историю, сравнялось почти уже семьдесят, встречалась и беседовала с Элис де Лейси (она звалась в ту пору сестрой Агнесой и обреталась в монастыре на Кинг-стрит в Дублине, основанном знаменитой герцогиней Тирконнелл) и слышала все вышеизложенное из ее собственных уст. Я счел повествование достойным того, чтобы его сохранить, — и добавить к этому мне больше нечего.

Дух мадам Краул

Нынче я уже старуха, а к тому дню, когда меня привезли в Эпплуэйл-Хаус, мне не сравнялось еще и четырнадцати. Моя тетка служила там экономкой, и в Лексхо прислали лошадь с коляской, чтобы отвезти меня и мой сундучок в Эпплуэйл.

Мне сделалось немножечко боязно еще по дороге в Лексхо, а стоило мне увидеть коляску и лошадь, как тут же захотелось обратно к маме, в Хейзелден. Когда я влезала в «возок» (так мы называли коляску), слезы у меня потекли ручьем, и старый Джон Малбери, который правил лошадью, купил мне в утешение — добрая душа — несколько яблок в «Золотом льве» и еще сказал, что в большом доме есть пирог с корицей, и чай, и свиные отбивные — все это стоит горячее у тетушки в комнате и ждет меня не дождется. Ночь была лунная, красивая; я ела яблоки и выглядывала в окошко возка.

Стыд и срам, когда джентльмены стращают маленькую глупышку, какой я тогда была. Иной раз мне сдается, что они надо мной смеялись. Их сидело двое в почтовой карете позади меня. И они давай меня расспрашивать (а ночь уже настала, и взошла луна), куда это я еду. Я и рассказала им, что собираюсь прислуживать госпоже Арабелле Краул в Эпплуэйл-Хаус, под Лексхо.

— А, ну тогда долго ты там не задержишься! — говорит один из них.

И я удивленно на него вылупилась, желая спросить: «Это еще почему?»; я ведь докладывала им, куда еду, с умным видом и задравши нос.

— Дело вот в чем… — продолжает джентльмен, — но только ты ни за что на свете никому об этом не говори, лишь поглядывай за ней да примечай, дело в том, что в нее вселился дьявол; она и сама больше чем наполовину дух. У тебя Библия есть?

— Да, сэр, — говорю. (Потому что матушка сунула мне в сундучок маленькую Библию, и я знала, что книга там; между прочим, она и сейчас у меня в шкафу, хотя буквы в ней чересчур маленькие для моих старых глаз.)

Когда я при словах «Да, сэр» на него взглянула, то он как будто бы подморгнул своему приятелю, но, может, мне и почудилось.

— Хорошо, — говорит джентльмен, — не забывай класть ее на ночь под подушку, и тогда старуха до тебя не доберется.

Какой тут на меня напал страх, вообразите сами! Мне хотелось многое у него выспросить про старую леди, но я слишком робела, а они с приятелем стали толковать про свое, и сошла я в Лексхо, как я уже рассказывала, не зная, что и думать. Когда мы въехали в темную аллею, душа у меня ушла в пятки. Деревья там росли густые-прегустые, большущие и почти такие же старые, как дом, и четверо человек стояли, держась за вытянутые руки, а одежды кое на ком из них — кот наплакал.

Я высунулась из окошка и вытянула шею, чтобы получше рассмотреть большой дом, и сама не заметила, как мы очутились у крыльца.

Дом этот просторный, черно-белый, со здоровенными черными балками наискосок и стоймя; его белые, как простыни, фронтоны смотрели прямо на луну, и на фасад падали тени двух-трех деревьев — такие четкие, что можно было сосчитать каждый листочек, и на всей передней части дома одно лишь окно большого холла сверкало множеством фигурных стеклышек, а на все остальные окна были по-старинному навешены наружные ставни, заколоченные крест-накрест; это потому, что в доме кроме старой хозяйки жили еще всего трое или четверо слуг и больше половины комнат пустовало.

Как подумала я, что вот и кончилась поездка, что стою я уже перед господским домом и где-то поблизости тетка, которой я никогда не видела, а с ней и хозяйка, мадам Краул, незнакомая, но уже такая страшная, и сердце у меня перевернулось.

Тетушка поцеловала меня в холле и повела к себе. Была она высокая и худая, лицо бледное, глаза черные, на длинных тонких руках черные митенки. Ей шел шестой десяток, и слов зря она не тратила, но каждое ее слово было закон. Жаловаться не на что, но женщина она была строгая, и сдается мне: приходись я ей племянницей по сестре, а не по брату, она была бы со мной ласковее. Правда, что сейчас об этом говорить!

Сквайр — звали его мистер Чивни Краул и был он внуком мадам Краул — заявлялся туда раза два или три в год — только присмотреть, чтобы старую леди обихаживали как полагается. За все время я видела его в Эпплуэйл-Хаус всего лишь дважды.

И, несмотря ни на что, уход за ней был хороший, и благодарить за это нужно мою тетушку и миссис Уайверн, горничную, — они долг свой знали и служили на совесть.

Миссис Уайверн (обращаясь к ней, тетушка говорила «Мэг Уайверн», а мне про нее — «миссис Уайверн») была женщина пятидесяти лет, толстая и веселая, солидная что ростом, что обхватом, никогда не сердилась и ходила черепашьим шагом. Жалованье она получала хорошее, но тратиться не очень любила; тонкое белье она держала под замком и носила обычно хлопковую саржу шоколадного цвета с рисунком из красных, желтых и зеленых веточек и горошин, и служило это платье на удивление долго.

Она ни разу мне ничего не подарила — ни на медный грош, — но была добра и всегда смеялась, за чаем болтала без умолку одно и то же; когда она видела, что я приуныла или растерялась, она развлекала меня шутками и историями, и мне кажется, я любила ее больше, чем тетушку, — ведь дети падки до забав и сказок, а тетушка хотя и сделала мне много добра, но все же кое в чем бывала строга и вечно молчала.

Тетушка отвела меня к себе в спальню, чтобы я немного отдохнула, пока она будет готовить чай. Но прежде она похлопала меня по плечу и сказала, что я высокая девочка для своих лет и здорово вымахала, и спросила, умею ли я шить и вышивать, и, вглядевшись мне в лицо, сказала, что я похожа на своего отца, ее брата, который умер и погребен, и она надеется, что я добрая христианка, не то что он, и умею вести себя как подобает.

И я подумала, что, с тех пор как я вошла к ней в комнату, впервые слышу от нее недобрые слова.

А когда я перешла из спальни в комнату экономки, такую уютную, сплошь в дубовых панелях, в камине вовсю полыхали угли, и торф, и поленья — всё вместе, а на столе стоял чай, и горячие пирожки, и мясо, от которого поднимался дымок; там же сидела миссис Уайверн, толстая и веселая, и рот у нее не закрывался — за час она успевала сказать больше слов, чем тетушка за год.

Я еще пила чай, когда тетушка поднялась наверх проведать мадам Краул.

— Она пошла взглянуть, не задремала ли старая Джудит Сквейлз, — молвила миссис Уайверн. — Джудит сидит с мадам Краул, когда мы с миссис Шаттерз (так звали мою тетушку) обе отлучаемся. Со старой леди хлопот не оберешься. Тебе придется смотреть в оба, а то она или свалится в огонь, или выпадет из окошка. Она вся как на иголках, даром что старуха.

— А сколько ей лет, мэм? — спросила я.

— Девяносто три года сравнялось, и еще восемь месяцев, — говорит миссис Уайверн со смехом. — И не расспрашивай о ней при тетушке… имей в виду; довольно с тебя того, что сама увидишь, вот и все.

— А что мне придется для нее делать — будьте добры, мэм? — спрашиваю.

— Для старой леди? Это тебе объяснит твоя тетя, миссис Шаттерз, но я так понимаю, что тебе придется сидеть с шитьем у нее в комнате и следить, как бы со старой леди чего-нибудь не приключилось и чтобы она забавлялась своими вещичками за столом; еще нужно будет, если она пожелает, приносить ей еду или питье и смотреть, чтобы чего не стряслось, и звонить в колокольчик, если она закапризничает.

— Она глухая, мэм?

— Нет, она и слышит и видит на три аршина под землей, но она совсем того и не в ладах с памятью; ей что Джек Истребитель Великанов или Матушка Паратуфель[34], что королевский двор или государственные дела — все едино.

— А почему, мэм, ушла та девочка, которая нанялась в пятницу? Тетя писала моей матушке, что ей пришлось уйти.

— Да, она ушла.

— А почему? — повторила я.

— Миссис Шаттерз она не устроила, так я понимаю, — отвечала миссис Уайверн. — Не знаю. Болтай поменьше, твоя тетя не выносит болтливых детей.

— Пожалуйста, мэм, скажите, как здоровье у старой леди?

— Ну, об этом спросить можно. Давеча немного раскисла, но на этой неделе ей получше; верно, до ста лет дотянет. Тсс! Вот и тетя твоя идет по коридору.

Вошла тетушка и начала говорить с миссис Уайверн, я же, привыкнув немного и освоившись, стала ходить туда-сюда по комнате и рассматривать вещи. На буфете стояли красивые старинные безделушки из фарфора, на стене висели картины; прямо в стенной панели я увидела открытую дверцу, а за ней — старинный кожаный камзол, и такой чудной: с ремешками и пряжками и с рукавами длиной с кроватный столбик.

— Что ты там делаешь, детка? — вдруг строго спросила тетушка, когда мне казалось, что она обо мне и думать забыла. — Что это у тебя в руках?

— Это, мэм? — Я оборотилась, не выпуская камзола. — Знать не знаю, мэм, что это такое.

Бледное тетино лицо раскраснелось, а глаза засверкали от злости, и я подумала, что, если бы нас не разделяло несколько шагов, она бы дала мне оплеуху. Но она только встряхнула меня за плечо, вырвала камзол у меня из рук, сказала: «Никогда не смей в этом доме трогать то, что тебе не принадлежит!», повесила камзол обратно на гвоздь, захлопнула дверцу и заперла ее на ключ.

Миссис Уайверн тем временем как ни в чем не бывало сидела в кресле и смеялась, всплескивая руками и слегка раскачиваясь, — как всегда, когда дурачилась.

У меня на глазах от обиды выступили слезы, и миссис Уайверн (которая тоже прослезилась, но от смеха) сделала знак тетке. «Ну-ну, девочка не хотела ничего дурного… иди ко мне, детка. Это всего-навсего тепа для недотепы; и не задавай лишних вопросов, чтобы нам не приходилось врать. Сядь-ка сюда и выпей кружку пива, а потом ступай в постель, ты устала с дороги».

Моя комната была наверху, по соседству со спальней старой леди, где стояли рядом кровати ее и миссис Уайверн, а я должна была откликаться на зов, если что-нибудь понадобится.

Старая леди в тот вечер была снова не в себе — еще с середины дня. На нее находил, бывало, сердитый стих. То, случалось, она не дает себя одеть, то раздеть. В былые дни, говорили, она была раскрасавицей. Но ни в Эпплуэйле, ни поблизости некому было уже помнить пору ее расцвета. А наряжаться она любила до ужаса; толстых шелков, тугого атласа, бархата, кружев и прочего добра у нее хватило бы на семь лавок. Все ее платья были немодные и смешные, но стоили целое состояние.

Ну ладно, отправилась я в постель. Я долго лежала без сна, потому что все вокруг было мне в новинку; опять же и чай, сдается, разбудоражил меня с непривычки: раньше я пила его только по праздникам. В соседней комнате заговорила миссис Уайверн, и я поднесла ладошку к уху и стала прислушиваться, но голоса мадам Краул так и не различила — она, наверное, все время молчала.

Ухаживали за ней со всем старанием. Слуги в Эпплуэйле знали, что, когда она умрет, их всех до одного рассчитают, а работа здесь была немудреная и жалованье хорошее.

Доктор приходил к старой леди дважды в неделю, и, уж будьте уверены, что он велел, то слуги исполняли в точности. И каждый раз он повторял одно: нипочем ей не перечить, а, наоборот, ублажать и во всем потакать.

И вот она пролежала одетая всю ночь и следующий день и не пожелала рта раскрыть, а я с утра до вечера сидела за шитьем у себя в комнате, только спускалась пообедать.

Я не прочь была поглядеть на старую леди и даже послушать, что она скажет, но ничего не получилось; что она здесь, что где-нибудь в Ланноне[35] — никакой разницы.

После обеда тетушка послала меня на часок прогуляться. Я была рада вернуться обратно: деревья росли вокруг такие большие, везде было темно и пусто, небо затянуло тучами, я ходила одна, вспоминала дом и лила слезы. В тот вечер я сидела при свечах у себя, дверь в комнату мадам Краул была открыта, и за старой леди присматривала моя тетушка. И тут я в первый раз услышала, как мне кажется, голос старой леди.

Это были какие-то диковинные звуки — уж не знаю, с чем их и сравнить, то ли с чириканьем, то ли с мычанием, — но очень тоненькие и тихие.

Я вовсю навострила слух. Но ни слова было не разобрать. И тетка моя ответила:

— Нечистый никому ничего не сделает, если только Господь не попустит.

Тогда тот же чудной голос из кровати произнес еще несколько слов — я не уразумела каких.

И тетушка опять ответила:

— Пусть себе строят рожи, мэм, и говорят, что им вздумается; если Господь Бог за нас, кто нас тронет?

Я слушала, вытянув шею и затаив дыхание, но больше ни слова и ни звука из спальни не донеслось. Прошло минут двадцать, я сидела за столом и рассматривала картинки в старых баснях Эзопа, и тут у входа что-то задвигалось; я подняла голову и увидела, что в дверь, делая знаки рукой, заглядывает тетушка.

— Тсс! — произнесла она чуть слышно, подошла на цыпочках и прошептала: — Слава Богу, она наконец заснула; сиди тихо, как мышка, я сойду вниз выпить чашку чаю и живо вернусь вместе с миссис Уайверн — она будет спать в комнате мадам, а ты, когда мы поднимемся, ступай бегом вниз, в мою комнату: Джудит принесет тебе туда ужин.

С этими словами она ушла.

Я, как прежде, смотрела книжку с картинками и временами прислушивалась, но не различала не то что шороха, но даже дыхания, и, чтобы было не так боязно одной в большой комнате, принялась шепотом разговаривать с картинками и сама с собой.

Под конец я поднялась и стала обходить комнату, все осматривать и заглядывать туда-сюда — вы ведь понимаете, мне нужно было чем-нибудь развлечься. А потом? Потом я сунула нос в спальню мадам Краул.

Это оказалась просторная комната; большущая кровать со столбиками была плотно завешена цветастым пологом, который спускался складками от самого потолка до пола. Там стояло зеркало — таких громадных я еще не видывала, — и все было залито светом. Я насчитала двадцать две восковые свечи, и все горели. Так уж ей взбрело в голову, а перечить мадам Краул никто не осмеливался.

У двери я прислушалась и осмотрелась, разинув рот. Когда же не уловила ни звука дыхания, ни шевеления занавесок, я набралась духу, вошла на цыпочках и снова осмотрелась. Потом я полюбовалась на себя в зеркало, и наконец мне пришла в голову мысль: «А почему бы не поглядеть на старую леди в постели?»

Если бы вы могли хоть немного себе представить, до чего мне хотелось увидеть госпожу Краул, вы бы решили, что я совсем сбрендила. И я подумала, что если не воспользуюсь случаем, то второго такого, может, не будет еще много дней.

Ну вот, мои хорошие, подошла я к постели, укрытой за пологом, и тут едва не струхнула. Но собралась с духом и просунула меж плотных занавесок сперва палец, а потом и руку. Я немного помедлила, но все было тихо, как в могиле. И я потихонечку сдвинула полог, а за ним и вправду оказалась та самая знаменитая госпожа Краул из Эпплуэйл-Хаус, вытянувшаяся, как раскрашенная леди с надгробия, которое я видела в церкви в Лексхо. Мадам Краул лежала наряженная и разукрашенная. Ничего подобного вы никогда не видели. Ну и картина это была, скажу я вам: атлас и шелка, алое и зеленое, золото и цветные кружева! На макушке — громадный пудреный парик, в половину ее роста, и — Бог мой! — морщин-морщин… не пересчитать, безобразная шея вся набелена, щеки в румянах, мышиные брови (миссис Уайверн их подрисовывала); она лежала такая важная и застывшая, в шелковых чулках со стрелками, а каблуки у нее на туфлях были пальцев в девять, не меньше. Боже ты мой, нос у нее был тонкий и крючковатый, из-под век виднелись белки. Она, бывало, так вот нарядившись, взяв в руки веер и засунув за корсаж букет, стояла перед зеркалом, хихикала и пускала слюни. Ее сморщенные ручки были вытянуты вдоль боков, и таких длинных заостренных ногтей я ни у кого не встречала. Мода, что ли, была когда-то у знати на такие ногти?

Думаю, от такого зрелища и вы бы порядком напугались. Я была не в силах ни выпустить полога, ни сдвинуться с места, ни оторвать от нее взгляда; у меня аж сердце перестало биться. И тут она открывает глаза, садится, поворачивается и со стуком ставит свои каблучищи на пол, а сама сверлит меня большущими, словно бы стеклянными глазами, морщинистые губы зло усмехаются, и видны длинные фальшивые зубы.

Что там покойник — покойник дело обыкновенное, а вот страшнее этого мне ничего не доводилось видеть. Она указывала рукой прямо на меня, а спина у нее была круглая от старости. И мадам Краул говорит:

— Ах ты, чертенок! Ты почему сказала, что я убила этого мальчишку? Я защекочу тебя до смерти!

Тут бы мне развернуться и давай бог ноги, но я не могла отвести от нее глаз, и мне оставалось только пятиться как можно быстрее, а она наступала со стуком, как автомат, тянула пальцы к моему горлу и все время делала языком как будто «зизз-зизз-зизз».

Я все пятилась, торопясь изо всех сил, а ее пальцам оставалось до моего горла всего несколько дюймов, и мне казалось, что, тронь она меня, — и я решусь ума.

Отступая, я забралась прямо в угол и завопила как резаная; в ту же минуту моя тетушка громко закричала в дверях, и старая леди обернулась к ней, а я, пробежав без остановки всю комнату, изо всех сил припустила вниз по задней лестнице.

Добравшись до комнаты экономки, я, само собой, залилась слезами. Миссис Уайверн смеялась до упаду, когда я рассказала ей, что произошло. Но, услышав слова старой леди, она переменила тон.

— Повтори-ка снова, — попросила она.

И я повторила:

— «Ах ты, чертенок! Ты почему сказала, что я убила этого мальчишку? Я защекочу тебя до смерти!»

— А ты говорила, что она убила мальчишку? — спрашивает миссис Уайверн.

— Нет, мэм, — отвечаю.

С тех пор, когда тетушка и миссис Уайверн обе отлучались, со мной наверху всегда сидела Джудит. Я бы лучше выпрыгнула в окошко, чем осталась одна с мадам Краул.

Спустя неделю (если я правильно припоминаю), когда мы с миссис Уайверн были вдвоем, она рассказала мне кое-что новое о мадам Краул.

Когда та была молода и очень красива (полных семь десятков лет назад), она вышла замуж за сквайра Краула из Эпплуэйла. Мистер Краул был вдовец с девятилетним сыном.

Как-то утром мальчик исчез, и ни слуху о нем, ни духу. Куда он ушел, никому было невдомек. Ему давали чересчур много воли, и он, бывало, то отправится завтракать к леснику в сторожку, а потом к кроличьим садкам и домой не показывается до вечера, то весь день пробудет на озере, купается, ловит рыбу и катается на лодке. И вот никто знать не знал, что с ним приключилось, только у озера, под кустом боярышника (который до сих пор там растет), нашли его шляпу, и все решили, что мальчуган утонул во время купания. И все имение досталось по наследству ребенку от второго брака — сыну этой самой мадам Краул, которая жила и жила уже целую вечность. А когда я стала служить в Эпплуэйле, хозяином уже был его сын, внук старой леди, сквайр Чивни Краул.

Давно, когда еще тети моей здесь не было, в народе ходили всякие толки; люди говаривали, будто мачеха кое-что знает, но помалкивает. И еще, что она опутала своего мужа, старого сквайра, чарами и льстивыми речами. А мальчика больше никто не встречал, и со временем все о нем позабыли.

Сейчас я собираюсь рассказать о том, что видела собственными глазами.

Со дня моего приезда прошло меньше полугода, была зима, и у старой леди началась хворь, которая свела ее в могилу.

Доктор боялся, что у нее будет припадок бешенства, как пятнадцать лет назад, когда на нее пришлось много раз надевать смирительную рубашку, — это был тот самый кожаный камзол, который я нашла в стенном шкафу в тетиной комнате.

Однако этого не случилось. Она чахла, сохла, слабела и хандрила, этак потихоньку, но за день или два до конца все переменилось: она стала вести себя неспокойно, и порой как закричит, словно бы разбойник приставил ей нож к горлу, и выберется из кровати; сил, чтобы идти или стоять, у нее не было, и она свалится на пол, прикроет лицо своими сморщенными руками и истошным голосом молит о пощаде.

Я, само собой, в комнату к ней не ходила, а заберусь, бывало, в свою постель и дрожу от страха, пока мадам Краул вопит, ползает по полу на коленях и выкрикивает слова, от каких уши вянут.

Моя тетушка, и миссис Уайверн, и Джудит Сквейлз, и одна женщина из Лексхо не отходили от нее ни на шаг. Под конец у мадам Краул сделались судороги, которые ее и доконали.

Его преподобие пастор читал у постели молитвы, но мадам Краул с ним не молилась. По мне, иного и ожидать не стоило, и все же хорошего в этом было мало, и вот наконец она отошла, и все осталось позади; старую госпожу Краул обрядили в саван и уложили в гроб, а сквайру Чивни отправили письмо. Но он был в отлучке во Франции, ждать его надо было долго, и его преподобие с доктором решили, что откладывать похороны больше не годится, и, кроме них двоих, моей тетушки и всех нас, прочих слуг из Эпплуэйла, на похороны никто и не явился. Старую леди из Эпплуэйла положили в склеп под церковью в Лексхо, а мы продолжали жить в большом доме, пока не приедет сквайр, не распорядится насчет нас и не даст, кому пожелает, расчета.

Мне отвели другую комнату; между нею и спальней госпожи Краул было еще две двери, а это дело приключилось в ночь перед прибытием в Эпплуэйл сквайра Чивни.

Моя новая комната была большая, квадратная, обшитая дубовыми панелями, но мебели в ней не было, кроме кровати без полога, стула и стола, так что комната выглядела совсем пустой. А большое зеркало, в котором старая леди любовалась собой с головы до пят, ставшее теперь ненужным, вынесли и прислонили к стене в моей нынешней комнате, потому что, когда старую леди укладывали в гроб — оно и понятно, — многие вещи в спальне пришлось сдвинуть с мест.

В тот день донеслась весть, что сквайр на следующее утро будет в Эпплуэйле; я ничего против не имела, я ведь ждала, что меня, как пить дать, отправят обратно домой, к матушке. И я была рада-радешенька и думала о доме и сестре Джэнет, о киске, поросенке и дворняге Триммере и обо всех остальных и так разволновалась, что не могла заснуть. Пробило полночь, а я не спала, и в комнате была темень хоть глаз выколи. Я лежала спиной к двери, лицом к противоположной стене.

Ну вот, не минуло и четверти часа после полуночи, как стена передо мною осветилась словно бы отблеском пожара и вверх-вниз по балкам и дубовым панелям заплясали тени от кровати, и стула, и моего платья, которое висело на стене; я быстро оглянулась через плечо — посмотреть, что горит.

И что же — Господи помилуй! — я увидела? Вылитую хозяйку. Старая покойница была выряжена в атлас и бархат, ненатурально улыбалась, глаза как плошки, а рожа — ни дать ни взять сам дьявол. От ног ее кверху подымалось красное пламя, словно у нее загорелся подол. Она ступала прямо ко мне, согнув свои старые, сморщенные руки, будто собиралась вонзить в меня когти. Я не могла пошевельнуться, но она прошла мимо, а меня обдало холодным воздухом; я увидела, как она остановилась у стены в алькове (так моя тетушка называла нишу, где в старые времена стояла парадная кровать) около открытой дверцы и начала там что-то ощупью искать. Я и не знала раньше об этой двери. Старуха развернулась ко мне всем телом, как флюгер, и ухмыльнулась; тут же в комнате сделалось темно, и оказалось, что я стою у дальнего конца постели — сама не знаю, как я там очутилась; ко мне наконец вернулась речь, и я завопила во всю мочь, пустилась бегом по галерее и напугала миссис Уайверн до полусмерти, чуть не сорвав с петель дверь ее спальни.

Само собой, в ту ночь я не сомкнула глаз, а едва рассвело, со всех ног побежала вниз, к тете.

Я думала, тетушка станет ругать меня или вышучивать, но нет: она все время сжимала мою руку и пристально глядела мне в лицо, а потом сказала, чтобы я не боялась, и спросила:

— А не было у призрака в руках ключа?

— Был, — ответила я, припомнив, — такой большой, с чуднóй медной ручкой.

— Погоди минутку. — Тетушка выпустила мою руку и открыла буфет. — Вроде этого?

Бросив на меня странный взгляд, она вынула и показала мне один из ключей.

— Он самый, — выпалила я тут же.

— Ты уверена? — спросила тетушка, вертя ключ.

— Да.

Увидев ключ, я почувствовала, что вот-вот упаду замертво.

— Ну хорошо, детка, — сказала тетушка задумчиво, положила ключ на место и заперла комод. — Сегодня до полудня сюда прибудет сам сквайр, и ты должна будешь ему все это рассказать. Я, наверное, скоро возьму расчет, и поэтому тебе лучше сегодня же уехать домой, а я подыщу тебе другое место, как только смогу.

Такие слова, само собой, пришлись мне как нельзя больше по сердцу.

Тетушка упаковала мои вещи и три фунта жалованья, чтобы я отвезла их домой, и в тот же день в Эпплуэйл приехал сквайр Краул — красивый мужчина лет тридцати. Я с ним виделась уже во второй раз, но разговаривала в первый.

Они переговорили с тетушкой в комнате экономки — о чем, не знаю. Я немного робела, потому что сквайр считался в Лексхо большим человеком, и не подходила, покуда меня не позвали. И сквайр с улыбкой сказал:

— Что это там тебе привиделось, малышка? Это, наверное, был сон; ты ведь знаешь — духов, домовых и других таких вещей на свете не бывает. Но, так или иначе, все же сядь, милая, и расскажи все с начала и до конца.

Когда я выложила все, он ненадолго задумался и говорит тетушке:

— Эту комнату я довольно хорошо помню. Во времена старого сэра Оливера хромой Уиндел говорил мне, что в нише слева есть дверь — именно в том углу, где, как приснилось девочке, рылась моя бабушка. Ему перевалило уже за восемьдесят, когда он мне об этом рассказывал, а я был ребенком. Двадцать лет минуло с тех пор. Там давным-давно хранили столовое серебро и фамильные драгоценности, пока не устроили сейф в комнате с гобеленами; по словам Уиндела, у ключа была медная ручка, а вы говорите, что нашли такой же ключ на дне сундука, где бабушка держала свои старые веера. Правда, будет забавно, если мы найдем в нише забытые ложки или бриллианты? Пойдем-ка наверх, моя милая, покажешь нам это место.

Стоило мне переступить порог жуткой комнаты, душа моя ушла в пятки, и я крепко схватилась за тетину руку; я показала им обоим, как старая леди прошла мимо меня, и где она остановилась, и где мне привиделась открытая дверца.

У стены стоял старый пустой шкаф, а когда его отодвинули, на стенной панели и в самом деле нашлись следы дверцы; ее замочную скважину когда-то забили деревом и сровняли рубанком, а щели заделали замазкой под цвет дуба, и, если бы не торчавшие немного дверные петли, никто бы не догадался, что за шкафом была дверь.

— Ага! — сказал сквайр с чудной улыбкой. — Похоже, это оно.

За считанные минуты из замочной скважины маленьким долотом и молотком выбили затычку. Ключ, и верно, подошел; со странным поворотом и протяжным скрипом язык замка сдвинулся, и сквайр распахнул дверцу.

Внутри была другая дверца, еще диковинней первой, но без запора, и открылась она совсем легко. За ней мы увидели узкий просвет, отделанный кирпичом, с кирпичным полом и сводом; было ли там что-нибудь, мы не разглядели из-за темноты.

Тетушка зажгла свечу и подала сквайру, и тот ступил внутрь.

Тетя, стоя на цыпочках, заглядывала ему через плечо, а мне совсем ничего не было видно.

— Ха-ха! — произнес сквайр, отпрянув. — Что это? Дайте-ка мне кочергу… живо! — велел он тете.

Когда она пошла к очагу, я заглянула под руку сквайру и увидела в дальнем конце дыры то ли обезьяну, то ли чучело, сидящее на сундуке, а может, старуху — самую что ни на есть сморщенную и высохшую.

— Бог мой! — вскрикнула тетушка, когда, вложив сквайру в руку кочергу, посмотрела через его плечо и заметила эту жуть. — Осторожно, сэр, что же вы делаете? Отойдите и закройте дверь!

Но вместо этого сквайр тихонечко шагнул вперед, нацелив кочергу, как меч, и ткнул чучело; оно, свалившись, рассыпалось, и осталась только кучка костей и трухи, которая почти вся бы уместилась в шляпу.

Это были детские кости, а все остальное от толчка обратилось в прах. Некоторое время сквайр с тетушкой молчали, а сквайр перевернул череп, лежавший на полу.

Я хоть и была ребенком, но все же знала в точности, о чем они думают.

— Дохлая кошка! — сказал сквайр, выходя и задувая свечу, и захлопнул дверцу. — Мы с вами, миссис Шаттерз, пойдем назад и пороемся потом на полках. Прежде всего мне нужно обсудить с вами кое-что другое, а эта девчушка пусть, как вы сказали, отправляется домой. Жалованье она получила, а еще я должен сделать ей подарок, — сказал он, похлопывая меня по плечу.

И он дал мне целый фунт, а через час я поехала в Лексхо, а оттуда — почтовой каретой домой и не могла нарадоваться, что вернулась; и — слава Тебе, Господи, — дух мадам Краул ни разу с тех пор не являлся мне ни наяву, ни во сне. Но когда я стала взрослой, моя тетушка как-то провела сутки у меня в Литтлхэме; она рассказала, что, конечно же, это был маленький мальчик, которого так давно искали; мерзкая старая ведьма заперла его и бросила умирать в темной дыре, где никто не слышал его криков, мольбы и стука, а его шляпу кинула у воды, чтобы люди подумали, будто он утонул. Платье мальчика от первого же касания рассыпалось в пыль в той самой дыре, где нашли кости. Но зато осталась пригоршня гагатовых пуговиц и нож с зеленой рукояткой, а еще две монетки по пенни, которые, наверное, лежали в карманах у бедного мальчугана, когда он попался в ловушку и в последний раз видел свет. А среди бумаг сквайра нашлось объявление, которое напечатали, когда мальчик пропал, — старый сквайр думал, что он, быть может, убежал или его украли цыгане; там упоминались среди примет нож с зеленой рукояткой и пуговицы из гагата. Вот и все, что я хотела рассказать про старую госпожу Краул из Эпплуэйл-Хаус.

Ребенок, которого увели фейри

К востоку от старинного города Лимерика находится древняя и очень узкая дорога, миль приблизительно в десять, огибающая подножие горной гряды, называемой Слив-Фелимскими холмами, — они славны тем, что там, среди скал и лощин, укрывался Сарзфилд[36], когда пересекал их, дабы устремиться в храбрую атаку на обозы с боеприпасами и артиллерию короля Вильгельма, которые были отправлены на помощь осаждающей армии. Дорога эта соединяет две другие — от Лимерика к Типперари[37] и старый тракт из Лимерика в Дублин — и пролегает среди болот, пастбищ и холмов, вблизи расположенных в долинах деревень с соломенными крышами и руин замков; общая длина ее — почти двадцать миль.

На одном участке этой дороги, у подножия упомянутых выше гор, царит необычное запустение. Длиной более чем три ирландские мили, он пересекает дикую местность. Если двигаться по нему на север, то по левую руку окажется обширное черное болото, плоское, как озеро, и окаймленное рощей, а по правую — неровная череда одетых вереском гор; кое-где ее прерывают ряды серых утесов (своим смелым рваным контуром они напоминают зáмковые укрепления), кое-где прорезают ущелья, которые, расширяясь, переходят тут и там в усеянные камнями и деревьями долины, а те — в открытое пространство у дороги.

На несколько миль по одинокой окрестности тянется скудное пастбище, где бродят немногочисленные овцы и коровы; там под прикрытием холмика и двух-трех больших ясеней стояла много лет назад крытая соломой хижина, принадлежавшая вдове по имени Мэри Райан.

Нелегко жилось вдове в этом нищем крае. Соломенная крыша ее хижины приобрела серый оттенок и осела — так сказалось на этом утлом крове чередование дождливых и солнечных дней.

Но какие бы опасности ни грозили этому жилищу, от одной оно было избавлено благодаря предусмотрительности, проявленной в свое время его обитателями. Вокруг хижины стояло полдюжины рябин — деревьев, враждебных ведьмам. К видавшим виды дверным доскам были прибиты две подковы, на притолоках и по всей крыше пышными пучками росла трава молодило, известная издревле как средство от самых разных болезней, а также от проделок нечистого. Шагнув с порога вниз, в chiaroscuro[38] внутри хижины, и приспособившись к тусклому освещению, вы различили бы в головах вдовьей постели, над которой высился деревянный балдахин, висящие на спинке четки и склянку со святой водой.

Несомненно, здесь были возведены заслоны от вторжения потусторонних злобных сил, о близости которых уединенно живущей семье постоянно напоминали очертания Лиснавуры — пустынного холма, облюбованного фейри, или «славным народцем», как их обычно предпочитают называть. Увенчанный странной куполообразной вершиной, он виднелся в полумиле и походил на внешнее укрепление, помещенное перед изогнутой линией гор.

Уже наступила пора листопада, осеннее солнце клонилось к горизонту, и очарованная Лиснавура отбрасывала длинную тень, которая накрывала волнистые склоны Слив-Фелимских холмов и кончалась почти у порога крохотной одинокой хижины. Перед домом, на ветвях печальных ясеней, стоявших вдоль дороги, пели в редеющей листве птицы. Трое младших детей вдовы играли на дороге, и их голоса звучали вперемежку с вечерним птичьим пением. Старшая сестра, Нелл, оставалась «на хозяйстве» и варила к ужину картошку.

Мать ушла с корзиной на болото за торфом. Такой в этих краях существовал — а может быть, и ныне существует — милосердный обычай (дай бог, чтобы он не исчезал как можно дольше): когда состоятельные люди, нарезав торф, складывали его на болоте, они оставляли рядом кучу поменьше, для бедных; бедняки могли брать оттуда сколько угодно, пока торф не кончится, и таким образом их очаги зимой не остывали, а в горшках с картошкой кипела вода.

Молл Райан взобралась по крутому «борину»[39], края которого заросли колючими кустами и ежевикой, и, ссутулясь под ношей, вошла в дверь; темноволосая Нелл со словами приветствия взяла у матери корзину.

Молл Райан со вздохом облегчения огляделась и, вытирая лоб, воскликнула на манстерском диалекте:

— Ух! Ну и умаялась — Господи благослови. А где малыши, Нелл?

— Играют на дороге, мама; разве ты их не видела, когда поднималась?

— Нет, на дороге никого не было, — с легким беспокойством отвечала вдова, — ни души; что же ты за ними не смотрела, Нелл?

— Ну, значит, играют на гумне или за домом. Позвать их?

— Позови, моя хорошая, ради бога, позови. Видишь, куры возвращаются в курятник и солнце уже спустилось к Нокдауле. А я пока отдышусь.

Рослая темноволосая Нелл выбежала за дверь и, стоя на дороге, поглядела вправо и влево, но не обнаружила ни двоих своих младших братьев, Кона и Билла, ни маленькой сестренки Пег. Она стала звать, однако с гумна, обсаженного редким кустарником, ответа не последовало. Нелл прислушалась, но детских голосов не различила. Через перелаз она побежала за дом — всюду было тихо и пусто.

Напрягая зрение, она стала разглядывать болото внизу, но детей не было и там. Прислушалась снова — молчание. Вначале Нелл рассердилась, но теперь ею овладели совсем иные чувства и она побледнела. Страшась сама не зная чего, она подняла глаза на вересковый купол Лиснавуры, темно-фиолетовый на фоне пламенеющего заката.

Все более тревожась, Нелл опять вслушалась, но уловила только прощальный щебет и посвистывание птиц в кустах. Как много историй рассказывалось зимой у очага о том, как детей, гулявших в сумерках по безлюдным местам, похищали фейри! Именно этого — как было известно Нелл — все время опасалась ее мать.

Никто в округе не собирал по вечерам свой маленький выводок под крыло раньше, чем боязливая вдова Райан, и ни одна дверь «в семи приходах» так рано не запиралась на засов, как дверь ее хижины.

Нелл страшилась фейри, как и все ее сверстники в тех краях, и даже больше, — поскольку видела, с каким ужасом вспоминает об этих злобных и коварных существах ее мать. В испуге, не спуская глаз с Лиснавуры, девочка вновь и вновь осеняла себя крестным знамением и бормотала молитвы. Ее прервал оклик матери, донесшийся с дороги. Нелл отозвалась и кинулась, огибая хижину, к дверям, где стояла вдова.

— Куда же подевались ребята… ты их не видела? — крикнула миссис Райан, когда Нелл показалась на перелазе.

— Полно, мама, они просто побежали вниз по дороге и с минуты на минуту возвратятся. Они ведь как козы, куда только не заберутся. Попадись они мне, уж я им всыплю по первое число.

— Прости тебя Господи, Нелл! Ребятишки пропали. Их увели, а вокруг ни души и до отца Тома целых три мили! Что же делать, кого сейчас, на ночь глядя, звать на помощь? Ох, горе горькое! Пропали мои детки!

— Ну-ну, мама, успокойся — видишь, они идут.

И Нелл принялась кричать и махать руками, грозя озорникам взбучкой, а они тем временем подходили все ближе. Невдалеке от хижины на дороге начинался уклон, поэтому их и не было видно раньше. Дети шли с запада, как раз оттуда, где стоял страшный холм Лиснавура.

Но их было всего двое, а девочка громко плакала. Мать с сестрой, испугавшись больше прежнего, ринулись им навстречу.

— Где Билли… где он? — выкрикнула, едва приблизившись, обессиленная мать.

— Его нет… они его забрали; но они сказали, он еще вернется, — ответил Кон, маленький мальчик с темно-каштановыми волосами.

— Его забрали с собой важные леди, — всхлипывала девочка.

— Что за леди?.. Откуда? Ох, Зайчик, сокровище мое! Сыночек, родной мой, неужели я тебя больше не увижу? Где он? Кто его увел? Что это за леди такие? Куда он пошел? — рыдала обезумевшая от горя вдова.

— Я не видела, мама, но как будто бы к Лиснавурскому холму.

Дико вскрикнув, несчастная женщина опрометью кинулась туда; она размахивала руками и громко звала своего пропавшего мальчика.

Охваченная страхом, Нелл не решилась последовать за матерью, а только проводила ее взглядом и ударилась в слезы; остальные дети тоже зарыдали один громче другого.

Сумерки сгущались. Давно уже прошел тот час, когда семья вдовы имела обыкновение надежно запираться в своем обиталище. Нелл отвела младших в хижину и усадила у огня, а сама осталась стоять у открытой двери, с тревогой ожидая возвращения матери.

Мать появилась нескоро. Она вошла, села у огня и душераздирающе зарыдала.

— Задвинуть засов, мама? — спросила Нелл.

— Да, задвинь… Я сегодня и так слишком многого лишилась, не хочу потерять еще кого-нибудь из вас. Но сперва сбрызнись-ка святой водой и принеси ее сюда — я окроплю себя и малышей; сдается мне, Нелл, ты забыла это сделать, когда выпускала детей на ночь глядя гулять. Иди сюда, сядь мне на колени, мой маленький, и ты иди, моя душечка; обнимите меня покрепче, во имя Господне, и я вас обниму, чтобы никто вас у меня не отнял, и расскажите все: что и как случилось — огради нас, Боже, от всякого зла — и кто вам встретился.

Дверь закрыли на засов, и двое ребятишек, перебивая друг друга, повели свой странный рассказ, который то и дело прерывала к тому же своими вопросами мать, поэтому я лучше изложу его связно и своими словами.

Трое детей вдовы Райан играли, как я уже говорил, на узкой старой дороге перед домом. Маленький Билл, или, иначе, Зайчик, был прехорошенький мальчик лет пяти, золотоволосый, с большими голубыми глазами, свежий и цветущий; взгляд Билли отличался наивной серьезностью, какой не встретишь у городских ребятишек. Вместе с мальчиком были его сестренка Пег, приблизительно годом старше, и брат Кон, на год с небольшим старше Пег.

В свете закатного октябрьского солнца ребята устроились под громадным старым ясенем, который ронял им под ноги последние листья, и весело и увлеченно, как свойственно деревенским детям, принялись за шумную игру; лица их при этом были обращены к западу, к овеянному легендами холму Лиснавура.

И вдруг сзади их окликнул громкий пронзительный голос, приказывая убраться с дороги; они обернулись — и перед ними оказалось никогда прежде не виданное зрелище. Это была карета, запряженная четверкой лошадей; скакуны, которых, судя по всему, только что осадил кучер, фыркали и в нетерпении били копытом. Дети, выбравшись у них из-под самых ног, отпрянули к обочине перед собственной дверью.

Карета, вместе со всеми своими принадлежностями, сверкала старомодным великолепием и совершенно ошеломила детей, которым до сих пор не доводилось видеть ничего внушительней повозки с торфом и, однажды, почтового экипажа из Киллало.

Это была старинная роскошь. Алая упряжь искрилась золотом. Лошади, громадные и белоснежные, трясли своими пышными гривами, и те, казалось, текли и струились по воздуху, то удлиняясь, то укорачиваясь, как дым; на длинных хвостах были завязаны банты из широкой, алой с золотом ленты. Карета с гербом сияла разными красками и позолотой. Лакеи были наряжены в пестрые ливреи и треуголки, как и кучер, но на последнем красовался большой, похожий на судейский, парик, а прически лакеев состояли из собственных волос, завитых и напудренных, с бантом и косичкой, свисавшей вдоль спины.

Все слуги были какие-то коротенькие, нелепо несоразмерные гигантским пропорциям упряжки; на их желтых, с резкими чертами и горящими беспокойными глазками лицах лежал отпечаток такого коварства и злобы, что у детей по коже побежали мурашки. Крошка кучер бросал из-под треуголки хмурые взгляды и показывал белые клыки; его глаза-бусинки подрагивали от ярости в орбитах; он крутил кнутом над головами детей, пока взмахи не стали казаться им в вечерних лучах огненными вспышками, а щелканье — криком легионов воздушной нечисти.

— Заградить дорогу принцессе? — душераздирающе взвизгнул кучер.

— Заградить дорогу принцессе? — пропищали по очереди лакеи, злобно оглядываясь на детей и скрежеща острыми зубами.

Дети были так испуганы, что только таращили глаза, белея от ужаса. Но тут из открытого окошка кареты донесся нежный голос, который ободрил малышей и заставил умолкнуть лакеев.

Красивая и «очень шикарная» дама улыбалась детям из окошка, и в лучах этой странной улыбки они почувствовали себя очень приятно.

— Сдается мне, это мальчик с золотыми волосами, — произнесла дама, останавливая на маленьком Зайчике взгляд своих больших и удивительно светлых глаз.

Верх кареты был почти весь стеклянный, и дети разглядели внутри еще одну женщину, которая понравилась им куда меньше, чем первая.

Она была черная, с длинной-предлинной шеей, увешанной множеством ожерелий из крупных разноцветных бусин; голову женщины покрывал тюрбан из шелка с полосками всех цветов радуги, к которому была прикреплена золотая звезда.

Худое лицо черной женщины напоминало обтянутый кожей скуластый череп. Она взглянула через плечо красивой дамы и шепнула что-то ей на ухо, продемонстрировав при этом белки больших навыкате глаз и широкий ряд зубов — и то и другое белело еще ярче на фоне темной кожи.

— Да, сдается мне, это мальчик с золотыми волосами, — повторила дама.

Голос ее прозвенел в ушах детей серебряным колокольчиком, а улыбка зачаровывала, как свет волшебной лампы, и, когда дама высунулась из окна и окинула золотоволосого голубоглазого Билли невыразимо ласковым взглядом, мальчик невольно ответил ей снизу такой же нежной улыбкой, после чего дама склонилась и протянула к нему свои унизанные кольцами руки и Билли вскинул ручонки ей навстречу. Брат и сестра малыша не видели, как соприкоснулись их руки, но слышали слова: «Иди сюда и поцелуй меня, мой милый»; затем дама подняла Билли, который взлетел в ее пальчиках легко, как перышко, усадила к себе на колени и принялась целовать.

Ничуть не испуганные, дети были бы только рады поменяться местами со своим младшим братом, которому так повезло. Только одно их смутило и немного встревожило: поведение черной женщины, которая по-прежнему стояла в карете навытяжку. Женщина поднесла, скомкав, к губам богатый шелковый с золотом платок и, как показалось детям, стала складка за складкой запихивать его в свой объемистый рот; они подумали, что так она старалась подавить судорожный смех, от которого содрогалась с головы до пят. Однако в глазах женщины (платок их не скрывал) таилась такая лютая злоба, какой дети никогда раньше не видели.

Однако другая дама была так красива, что брат с сестрой перевели взгляд на нее, а красавица продолжала осыпать ласками и поцелуями малыша, сидевшего у нее на коленях. Улыбнувшись старшим, она показала им большое коричное яблоко, которое держала в руке; карета потихоньку тронулась, а дама кивком пригласила детей взять угощение и уронила его из окошка на дорогу. Яблоко немного прокатилось за каретой, дети побежали следом; потом красавица уронила еще одно, и еще… И со всеми яблоками случалась одна и та же история: стоило кому-нибудь из ребятишек его коснуться, как оно закатывалось куда-нибудь в ямку или канаву, и дети, подняв голову, видели, что дама бросает следующее, и погоня возобновлялась; так все и шло, пока дети, не подозревая, что забрались в такую даль, не очутились на старой развилке, где начиналась дорога на Оуни. Там им почудилось, будто из-под лошадиных копыт и колес кареты взметнулось большое облако непонятной пыли; среди полного безветрия налетел, как иногда бывает, вихрь и закрутил пыль в столб; на мгновение он накрыл ребят, а потом, кружась, устремился к Лиснавуре, а в центре столба (как представилось детям) летела карета, но внезапно вихрь опал, солома и листья опустились на землю, пыль рассеялась, и ни белых лошадей, ни лакеев, ни позолоченной кареты, ни дамы с их золотоволосым братиком — ничего на том месте не оказалось.

В тот же миг верхний край солнечного диска опустился за холм Нокдаулу и наступили сумерки. Когда так внезапно стемнело, детям стало не по себе, а увидев нависшую совсем близко круглую верхушку Лиснавуры, они испугались еще больше.

Они принялись звать брата, но их крики терялись в пустоте. Одновременно им почудился глухой голос, произнесший невдалеке: «Ступайте домой».

Оглянувшись и никого не увидев, дети пришли в ужас; они взялись за руки и изо всех сил заторопились домой (девочка при этом заливалась слезами, а ее брат от страха сделался белым, как мел), чтобы рассказать свою странную историю, а о дальнейшем мы уже знаем.

С тех пор Молли Райан ни разу не видела своего дорогого сыночка. Но своим товарищам по играм маленький Билли иногда показывался.

Бывало, когда мать отлучалась, чтобы заработать немного на уборке сена, а Нелл мыла к обеду картошку или полоскала белье в речушке, которая течет поблизости в низине, в дверь лукаво заглядывало хорошенькое личико малыша Билли и молча улыбалось сестре и брату; с криками восторга дети бежали обнять братика, но тот, по-прежнему шаловливо улыбаясь, отступал; выбежав из дому, дети обнаруживали, что Билли пропал, не оставив ни единого следа.

Так, или приблизительно так, случалось часто. Иногда Билли показывался лишь на мгновение, а иногда задерживался дольше; бывало, он просовывал в дверь руку и пальцем манил брата и сестру к себе; неизменным оставались только улыбка, лукавый взгляд и настороженное молчание, и всегда Билли скрывался, стоило детям подбежать к двери. Со временем он стал являться все реже, а месяцев через восемь окончательно прекратил свои посещения, и с этой поры навсегда потерянный мальчик занял в воспоминаниях брата и сестры место среди покойников.

Однажды зимним утром, приблизительно через полтора года после исчезновения Билли, мать еще до рассвета отправилась на рынок продавать кур. Пег, лежавшая рядом с крепко спящей сестрой, услышала на рассвете, как осторожно приподнимается дверной крючок; вслед за тем в дом вошел маленький Билли и тихонько закрыл за собой дверь. Было уже довольно светло, и Пег разглядела, что он бос, одет в лохмотья и лицо у него бледное и исхудавшее. Он шагнул прямо к огню, склонился, съежившись, над угольками и стал медленно тереть ладонь о ладонь; собирая в кучу кусочки тлеющего торфа, он, казалось, дрожал.

Девочка в ужасе обхватила сестру и зашептала: «Проснись, Нелли, проснись — Билли вернулся!»

Нелли спала беспробудным сном, но маленький мальчик, вытянувший руки над самыми угольками, обернулся и испуганно (как показалось Пег) взглянул на кровать; девочка заметила, как его худые щеки осветились слабым пламенем очага. Билли встал, молча на цыпочках поспешил к двери и выбрался наружу так же осторожно, как и вошел.

С тех пор мальчика никогда уже не видел никто из родных.

«Доктора-фейриведы», знатоки тайных наук, которых, как было принято в таких случаях, призвали на помощь, оказались бессильны. Иные — благочестивые — ритуалы, совершенные отцом Томом, также не возымели действия. Таким образом, для матери, брата и сестер маленький Билли умер, но могилы он не обрел. Все прочие, кого оплакали любящие близкие, лежат в освященной земле на старом абингтонском кладбище, и могильные камни указывают, где живые могут преклонить колени и помолиться за упокой души усопшего. Но ничем не помечено то место, где скрылся из глаз родных маленький Билли, разве что считать таковым старый холм Лиснавуру, который отбрасывает на закате длинную тень до самого порога хижины; белый и туманный в лунном свете, этот холм притягивал к себе взор подросшего Кона, когда тот возвращался ночью с ярмарки или с рынка, и юноша, невольно вздохнув, возносил молитву за своего давно и безвозвратно потерянного младшего брата.

Белая кошка из Драмганниола

Существует широко известная история про белую кошку, знакомая всем нам с детства. Я же собираюсь рассказать о белой кошке, не имеющей ничего общего с доброй заколдованной принцессой, которая на недолгое время приняла кошачий облик. Та кошка, о которой я говорю, — куда более опасный зверь.

Когда путешественник из Лимерика в Дублин оставляет позади, по левую руку, холмы Киллало и перед ним предстает высокая гора Кипер, то дальнейший его путь следует вдоль гряды небольших холмов (она расположена справа), все теснее к ней прижимаясь. Между холмами вклинивается волнистая равнина, которая постепенно опускается ниже уровня тракта, — она выглядела бы совсем печальной и заброшенной, если б не разбросанные там и сям полосы кустарника.

Лишь изредка на этой одинокой равнине можно заметить дымок от горящего в очаге торфа. Одно из немногих имеющихся здесь человеческих жилищ — землебитный, с растрепанной соломенной крышей дом «крепкого фермера» — так на манстерском наречии именуют наиболее процветающих фермеров-арендаторов. Дом этот стоит среди купы деревьев на берегу извилистого потока, приблизительно на полпути между горами и Дублинской дорогой. Поколение за поколением в нем жила семья по фамилии Донован.

Будучи в этих отдаленных местах и желая исследовать несколько старинных ирландских документов, я искал себе преподавателя ирландского языка, и мне порекомендовали мистера Донована — человека мечтательного, безобидного и хорошо образованного.

Я узнал, что мистер Донован был стипендиатом Тринити-колледжа в Дублине. Он кормился преподаванием; предмет моих научных интересов, как я полагаю, льстил его национальной гордости, и он поделился со мной мыслями и воспоминаниями, которые долго лелеял, касавшимися Ирландии и раннего периода ее истории. Нижеследующую повесть я услышал от мистера Донована и постараюсь передать ее как можно точнее, в его собственных словах.

Я видел своими глазами этот старинный фермерский дом и сад с громадными мшистыми яблонями. Я оглядел странный пейзаж, увитые плющом развалины башни (два века тому назад она служила убежищем от разбойничьих налетов, а теперь по-прежнему возвышается в углу огорода) и заросший кустами курган — стоя в полусотне шагов от дома, он напоминает о трудах былых поколений; я любовался темным величественным контуром древнего Кипера на горизонте и не столь далекой от меня одинокой грядой одетых дроком и вереском холмов со множеством выстроившихся в ряд серых утесов и группами карликовых дубов и берез. Эта пронизанная сиротливым чувством местность как нельзя лучше подходит для каких-нибудь бурных событий с вмешательством потусторонних сил. Представляю себе этот пейзаж серым зимним утром, когда все кругом до самого горизонта укрыто снегом, или в печальном великолепии осеннего заката, или в прохладном сиянии лунной ночи — мечтателя вроде честного Дэна Донована такое зрелище вполне способно настроить на суеверный лад или расположить к обманчивой игре воображения. Однако же, несомненно, второго такого бесхитростного и достойного доверия человека я никогда не встречал.

— Когда я был мальчишкой, — рассказывал Дэн Донован, — я часто брал с собой «Римскую историю» Голдсмита[40] и спускался к крохотному озерцу, чуть больше и глубже лужи (в Англии, как я слышал, такие озера называются «тарн»), и усаживался на своем любимом плоском камне под кустом боярышника. Озеро лежит на лугу, в плавной впадине, под навесом старого сада, расположенного с северной стороны; это было уединенное, благоприятное для моих ученых занятий место.

Однажды я, как обычно, сидел здесь за книгой, пока чтение меня не утомило; тогда я, обводя взглядом окрестности, стал представлять себе героические сцены, о которых только что читал. Дремать я и не думал. Я заметил, что на краю сада появилась какая-то женщина и стала спускаться к озеру. На ней было светло-серое платье, такое длинное, что подол его, казалось, мел траву; в уголке земли, где женские наряды строго подчиняются обычаям, облик этой женщины был столь странен, что я не мог оторвать от нее глаз. Ее путь лежал наискосок через просторный луг, из одного угла в другой, и она шла не сворачивая.

Когда женщина приблизилась, я различил, что ноги ее босы, а глаза неотрывно смотрят на какой-то отдаленный предмет. Следуя направлению своего взгляда, она должна была пройти ярдов на десять-двенадцать ниже того места, где я сидел, однако нас разделяло озеро. Я ожидал, что женщина остановится на берегу, но она продолжала идти, словно бы не подозревала о находящемся впереди озере. Так же ясно, как вижу вас, сэр, я наблюдал, как она прошла по поверхности воды и далее, по берегу, не замечая меня, тем самым путем, который я себе представил.

От ужаса я едва не потерял сознание. Мне было тогда всего лишь тринадцать лет, и происшедшее я помню во всех подробностях, словно бы все это случилось сегодня.

Фигура достигла дальнего конца поля, где в изгороди имеется проход, и там скрылась из виду. Мне едва хватило сил вернуться домой; от испуга я расхворался, три недели пролежал дома и требовал, чтобы меня ни на минуту не оставляли одного. На то поле я больше не ходил, поскольку оно внушало мне ужас. Даже сейчас, по прошествии стольких лет, я стараюсь его избегать.

Описанное видение связалось у меня с одним таинственным происшествием и с неприятностями, а вернее, даже напастью, поразившей нашу семью. Я не грежу, а говорю о событиях, известных каждому в наших краях. И каждый понимает, что между ними и тем, что я видел, есть связь.

Я расскажу вам обо всем, как смогу.

Мне было тогда около четырнадцати, дело происходило приблизительно через год после случая на лугу, и мы в ту ночь ожидали моего отца, который должен был вернуться с ярмарки в Киллало. Мать не ложилась, готовясь его встретить, а я составил ей компанию, потому что ничего так не любил, как подобные ночные бдения. Мои братья и сестры, а также все работники, кроме тех, кто гнал с ярмарки скот, уже уснули. Мы с матушкой сидели в углу у очага, болтали и приглядывали за отцовским ужином, который грелся над огнем. Мы знали, что отец вернется раньше, чем работники с коровами: он был верхом и собирался (как он нам сказал) убедиться только, что у них все в порядке, а потом их обогнать.

Наконец мы услышали батюшкин голос и удары в дверь тяжелого кнута, и мать отворила. Ни разу в жизни я не видел своего отца пьяным — чего не может сказать о себе большинство моих сверстников в здешних краях. Но он мог иногда пропустить стаканчик-другой виски и с ярмарки возвращался обычно разрумянившийся, в приподнятом настроении.

В тот раз он был бледен, печален и глядел уныло. Он вошел, держа в руках седло и уздечку, бросил их к стене, обнял жену и нежно ее поцеловал.

«С возвращением, Михал», — произнесла она, отвечая ему сердечным поцелуем.

«Господи тебя благослови, душа моя, — проговорил отец и снова сжал ее в объятиях, а потом, заметив, что я ревниво дергаю его за руку, повернулся ко мне. Я был мал и легок для своего возраста; отец приподнял меня, поцеловал и, не выпуская из рук, сказал матери: — Задвинь-ка засов».

Мать закрыла засов, а отец очень уныло опустил меня на пол, подошел к очагу, сел и вытянул ноги поближе к горящему торфу, а руки сложил на коленях.

«Не засыпай, Мик, дорогой, — произнесла матушка, начиная тревожиться, — расскажи мне, как продались коровы, и все ли на ярмарке прошло удачно, и не повздорил ли ты с лендлордом, и что за тяжесть у тебя на сердце, Мик, золото мое?»

«Ничего такого, Молли. Коровы продались хорошо, с лендлордом мы не ссорились, и все шло ладно. Жаловаться не на что».

«Ну раз так, Мики, то ешь ужин, пока он горячий, и расскажи нам, что новенького».

«Я уж накушался по пути, Молли, и теперь мне ни крошки больше не проглотить», — отозвался отец.

«Так ты поужинал в дороге, зная, что в доме готова еда и жена ждет тебя, не ложится!» — вскричала матушка с упреком.

«Ты меня не поняла, — сказал отец. — Со мной приключилось такое, что мне теперь кусок в горло не полезет; не стану темнить, Молли, ведь может обернуться так, что я недолго здесь пробуду, и лучше уж я расскажу тебе все как есть. Я видел белую кошку».

«Господи, спаси нас от всякого зла! — воскликнула матушка, вмиг побледнев и изменившись в лице, как и отец; затем, пытаясь обратить его слова в шутку, она сказала с улыбкой: — Ха! Ты просто надо мной подшучиваешь. Но правда, в воскресенье кто-то поймал в лесу Грейди белого кролика, а Тиг вчера заметил в огороде большую белую крысу».

«Это была не крыса и не кролик. Неужто ты думаешь, что я не отличу крысу или кролика от большой белой кошки с зелеными глазищами величиной в полпенни, спина дугой? Кошка подбиралась ко мне и перебегала дорогу; видно было, что, осмелься я остановиться, она бы потерлась о мои ноги, а после того, может, кинулась бы мне на шею и начала душить. Кто знает, вдруг это и не кошка вовсе, а что-нибудь похуже?»

Отец закончил свой рассказ приглушенным голосом, глядя прямо в огонь, и раз или два отер своей большой рукой испарину со взмокшего от страха лба; вслед за тем он испустил тяжелый вздох или, скорее, стон.

Мать, ни жива ни мертва от страха, забормотала молитвы. Меня тоже бросило в дрожь, и я чуть не заплакал, потому что все знал про белую кошку.

Мать похлопала отца по плечу, чтобы ободрить, потом, склонившись, поцеловала и наконец расплакалась. Отец сжал ее ладони в своих, он казался очень удрученным.

«Когда я входил, со мной никого не было?» — спросил он очень тихо, обернувшись ко мне.

«Никого, батюшка, — ответил я, — только седло и уздечка, что были у тебя в руке».

«А белого ничего?» — повторил он.

«Нет, ничего».

«Тем лучше», — сказал отец, перекрестился и забормотал что-то себе под нос; я знал, что это была молитва.

Выждав, пока он помолится, мать спросила, где он впервые увидел белую кошку.

«Я взбирался по дороге, вроде той, которая поднимается к фермерскому дому, и вспомнил, что все работники с коровами, а за конем присмотреть некому, кроме меня; тогда я решил оставить коня внизу на кривом поле и отвел его туда, спокойного и свежего, потому что ехал полегоньку. Я отпустил его, обернулся, держа в руке седло и уздечку, и тут заметил, как кошка выскочила из высокой травы на обочине тропинки. Она прошлась передо мной поперек тропы, потом в обратную сторону, побежала с одного боку, с другого, не спуская с меня горящих глаз; она подкралась совсем близко, и мне почудилось, что она рычит. Так я и добрался до дверей и стал стучаться и звать — это вы сами слышали».

Чем же так взволновал этот незамысловатый случай отца, мать, меня самого, а под конец и всех остальных, кто жил под нашим деревенским кровом? Отчего мы усмотрели в нем дурное предвестие? Дело в том, что, как все мы верили, встреча с белой кошкой сулила моему отцу близкую смерть.

До тех пор примета никогда не обманывала. Не обманула и в этот раз. Спустя неделю батюшка подхватил лихорадку, которая ходила в ту пору в наших краях, и, не проболев и месяца, сошел в могилу.

Здесь мой приятель Дэн Донован сделал паузу; я заметил, что он молится, — губы его шевелились; я понял, что он произносит молитву за упокой души.

Чуть позже он заговорил снова:

— Прошло уже восемьдесят лет с тех пор, как моя семья впервые столкнулась с этим дурным предзнаменованием. Восемьдесят лет? Да, именно. А вернее, почти девяносто. В прежние времена мне не раз приходилось беседовать со стариками, которые хорошо помнили все, что тогда произошло.

А случилось следующее.

Владельцем старой фермы в Драмганниоле был в свое время мой двоюродный дед, Коннор Донован. Он имел такое состояние, какого никогда не было ни у отца моего, ни у деда, потому что на короткое время взял в аренду Балрахан и сделал на этом деньги. Однако деньги не смягчают жестокого сердца, а двоюродный дед был, как я опасаюсь, человек недобрый — беспутные люди редко бывают милосердными. Он выпивал, а в гневе ругался и страшно богохульствовал — так недолго и душу погубить.

В те времена наверху, в горах вблизи Капперкуллена, жила красивая девушка из семьи Коулман. Мне говорили, что в наши дни никого из Коулманов там уже нет: вся семья вымерла. За голодные годы очень многое изменилось.

Звали ее Эллен Коулман. Семья ее была небогатой. И все же такая красавица могла бы рассчитывать на хорошего жениха. Но она сделала выбор, хуже которого и быть не могло.

Кон Донован — мой двоюродный дед, Господи его прости! — видел Эллен Коулман, когда бывал случаем на ярмарке или на храмовом празднике, и влюбился — а кто бы на его месте устоял?

Он плохо обошелся с девушкой. Он обещал жениться и сманил ее, а потом нарушил обещание. Это старая история. Девушка ему надоела, а кроме того, он хотел многого в жизни добиться и поэтому взял себе жену из семьи Коллопи, с богатым приданым: двадцать четыре коровы, семьдесят овец и сто двадцать коз.

Кон Донован женился на этой самой Мэри Коллопи и стал еще богаче, а Эллен Коулман от горя умерла. Но нашему крепкому фермеру это было трын-трава.

Ему хотелось детей, но их у него не было — вот и все, чем наказал его Господь, а в остальном все шло как по маслу.

И вот как-то ночью Кон возвращался из Ненаха с ярмарки. В то время дорогу пересекала мелкая речка — мост через нее перебросили, как я слышал, уже позже; летом она часто высыхала. И это сухое русло, поскольку ведет оно прямиком, не петляя, к старому дому в Драмганниоле, обычно использовали, чтобы срезать путь. Ночь была светлая, лунная, и мой двоюродный дед направил лошадь в ту самую пересохшую речку; достигнув двух тополей у границы фермы, он свернул на луг и двинулся в дальний его конец, где под ветвями дуба в живой изгороди есть проход, — оттуда до дома остается всего несколько сотен ярдов.

В конце луга Кон Донован заметил — или ему привиделось — какое-то белое пятно; оно медленно передвигалось по земле к проходу, временами делая мягкие прыжки. Эта белая тварь, скользившая вдоль ряда кустов, была, как описывал дед, размером не больше его шляпы — вот все, что удалось разглядеть, прежде чем она скрылась в том самом месте, куда он направлялся.

У самого прохода лошадь заартачилась. Двоюродный дед понукал ее, улещал — все было бесполезно. Он спешился и попытался провести лошадь за повод, но она с фырканьем отпрянула и задрожала всем телом. Двоюродный дед снова поднялся в седло. Но лошадь не успокоилась и не слушалась ни ласки, ни плетки. В свете полной луны дед не обнаружил ничего, что могло бы напугать кобылу; задержка в двух шагах от дома показалась ему особенно досадной, и он окончательно потерял свое далеко не ангельское терпение; всерьез пустив в дело плеть и шпоры, он подкрепил свои усилия потоком ругательств и богохульств.

Внезапно лошадь прыгнула в проход, и Кон Донован, пролетая под мощной дубовой ветвью, ясно увидел стоявшую рядом на насыпи женщину, которая вытянутой рукой ударила его в плечо. От удара он припал к лошадиной шее; кобыла в отчаянном испуге диким галопом прискакала к дверям дома и остановилась, дрожащая и взмыленная.

Ни жив ни мертв, мой двоюродный дед вошел в дом. Он рассказал жене свою историю, быть может, не всю, а только то, что пожелал. Жена не знала, что и подумать. В одном не приходилось сомневаться: случилась беда. Муж был очень слаб и плох и просил немедля послать за священником. Когда больного укладывали в постель, то на его плече, там, куда пришелся удар, обнаружили пять отметин от пальцев. Эти странные следы — которые, как рассказывали, по цвету напоминали ожог от удара молнии, — оставались на его теле до самой смерти.

Когда Кон Донован немного пришел в себя и смог поговорить с теми, кто его окружал, — желая, как в последний час, облегчить свою душу и совесть, — он повторил ту же историю, но уверил, что не разглядел — или, во всяком случае, не узнал — женщину, стоявшую у прохода. Все решили, что это неправда. Священнику он сказал больше, чем остальным. Конечно же, ему было что открыть священнику. Но с тем же успехом он мог бы признаться и соседям — ведь все и без того не сомневались, что он видел покойную Эллен Коулман.

Мой двоюродный дед так и не оправился от пережитого. Он сделался боязливым и грустным молчальником. Происшествие случилось в начале лета, а осенью того же года он умер.

Разумеется, перед погребением созвали народ на поминки, какие приличествуют такому состоятельному «крепкому фермеру». Но по каким-то причинам устроено все было не совсем так, как обычно.

Принято помещать тело в самой большой комнате, которую называют кухней. В данном же случае почему-то, как я уже говорил, тело поместили в маленькой комнате, примыкающей к большой. Дверь, выходящая в большую комнату, во время поминок стояла открытой. У постели горели свечи, на столе лежали трубка и табак; для тех, кто пожелает войти, были приготовлены скамеечки.

Пока шли приготовления к поминкам, покойник находился в маленькой комнате один. Когда наступили сумерки, одна из женщин подошла к кровати, чтобы забрать стоявший рядом стул, но с визгом выбежала из комнаты; немного успокоившись в дальнем конце «кухни», где ее окружили любопытные, она поведала:

«Чтоб мне провалиться, но голова у него упирается в спинку кровати, и он смотрит на дверь, а глаза громадные, как оловянные плошки, и сияют в лунном свете!»

«Да ну тебя, женщина! Ты, никак, сдурела!» — воскликнул кто-то из мальчиков (так называют всех работников на ферме независимо от возраста).

«Молчи уж лучше, Молли! Тебе это почудилось, когда ты вошла в темную комнату. Что ж ты, глупая, не взяла свечу?» — сказала одна из женщин.

«Со свечой или без свечи, но я это видела, — упорствовала Молли. — Больше того, я почти готова поклясться, что его рука высунулась из постели и, удлинившись раза в три над самым полом, нацелилась схватить меня за ногу».

«Чушь! На что ему, дурочка, твоя нога?» — раздался насмешливый возглас.

«Дайте мне свечу кто-нибудь… во имя Господне», — распорядилась Сэл Дулан, прямая сухощавая старуха, которая умела молиться почти как сам священник.

«Дайте ей свечу!» — подхватили все остальные.

Что бы они ни говорили, но, когда миссис Дулан, взяв кончиками пальцев сальную свечу (как носят тонкие свечки) и быстро-пребыстро бормоча молитвы, возглавила процессию, лица у всех без исключения сделались бледными и испуганно-серьезными.

Дверь после панического бегства девушки оставалась приоткрытой, и миссис Дулан, поднимая свечу, чтобы лучше разглядеть комнату, шагнула внутрь.

Если рука моего двоюродного деда и растягивалась по полу таким ненатуральным образом, как было сказано, то теперь она вновь спряталась под простыней. И рослая миссис Дулан вошла без риска споткнуться. Но не успела она, высоко держа свечу, сделать и два шага, как внезапно застыла с вытянувшимся лицом и уставилась на постель, которая была теперь полностью на виду.

«Господи, благослови нас; назад, миссис Дулан, идемте назад, мэм», — взмолилась женщина, которая стояла рядом с миссис Дулан, крепко уцепившись за ее платье (или «одежу», как они привыкли говорить); она испуганно потянула миссис Дулан назад, в то время как арьергард отпрянул, смущенный нерешительностью своей предводительницы.

«Тихо, вы! — властно бросила им миссис Дулан. — Из-за вашего гама мне самой себя не слышно. Кто из вас впустил сюда кошку и чья она? — спросила миссис Дулан, подозрительно глядя на белую кошку, которая сидела на груди покойника. — А ну-ка, уберите ее прочь! — продолжала она, в ужасе от такого кощунства. — Многих я, уложив на смертное ложе, осенила крестом, но подобного мне еще видеть не приходилось. Чтобы такой вот зверь взгромоздился на хозяина дома, словно пэка? Господи, прости, что я здесь, в этой комнате, поминаю нечистую силу! Прогоните кошку кто-нибудь; говорю вам, сию же минуту прогоните!»

Каждый повторял это распоряжение, но никто не спешил его исполнить. Все крестились и шепотом высказывали догадки и подозрения по поводу зверька, который не жил в этом доме и вообще никому до сих пор не попадался на глаза. Внезапно белая кошка взобралась на подушку над головой покойника, некоторое время глядела отсюда на собравшихся, а потом, осторожно ступая вдоль мертвого тела, с тихим свирепым рычанием двинулась к ним.

В страшном смятении все выскочили из комнаты и плотно закрыли за собой дверь; немало прошло времени, прежде чем самые храбрые осмелились снова туда заглянуть.

Белая кошка сидела на старом месте, взгромоздясь на мертвеца, но на этот раз она спокойно спрыгнула на пол и исчезла под кроватью — простыня, которой была накрыта постель, свисала так низко, что скрыла кошку из виду.

С молитвами, осеняя себя крестом и не забыв окропиться святой водой, собравшиеся стали заглядывать под кровать и наконец принялись шарить там лопатами, прутьями, вилами и прочим, что попалось под руку. Но кошка не нашлась, и все решили, что, когда они стояли у порога, она проскользнула у них под ногами. И они надежно заперли дверь на крючок и висячий замок.

Но когда на следующее утро дверь открыли, белая кошка как ни в чем не бывало сидела на груди покойника.

Вновь повторилось то же самое, что и накануне, и с тем же результатом, но только некоторые говорили, что видели белую кошку в углу большой комнаты под сундуком, где мой двоюродный дед хранил арендные договора, векселя, а также молитвенник и четки.

Куда бы ни пошла миссис Дулан, до ее слуха всегда доносилось снизу, из-под ног, рычание; когда миссис Дулан садилась, то, не видя кошки, слышала, как та прыгает на спинку стула и рычит; старая женщина с криком вскакивала и принималась молиться; ей казалось, что кошка вот-вот вцепится ей в горло.

Слуга священника, зайдя в старый сад и выглянув из-за угла дома, видел, что белая кошка сидит под оконцем той комнаты, где лежал мой двоюродный дед, и смотрит на стеклышки так внимательно, словно подкарауливает птичку.

Кончилось тем, что, открыв комнату, вошедшие снова обнаружили кошку на груди мертвеца, и каждый раз покинутое в одиночестве тело оказывалось в том же зловещем соседстве. И это повторялось, к недоумению и испугу соседей, пока не начались поминки и дверь не перестали закрывать. Итак, мой двоюродный дед умер и с подобающими почестями похоронен, и на этом с ним покончено. С ним, но не с белой кошкой. Ни одна банши[41] не привязывалась к какому-либо семейству так неотступно, как зловещее привидение к моей семье. Есть и еще одно различие: банши, как представляется, исполнена сочувственной симпатии к несчастной семье, которую посещает из поколения в поколение, а от нашего призрака веет злобой. Он не более чем посланец смерти. И то, что он принимает облик кошки — животного бессердечного и, как считают, самого мстительного, — ясно говорит о его недобрых намерениях.

Незадолго до кончины моего деда (притом что он чувствовал себя тогда совершенно здоровым) ему встретилось это привидение и вело себя почти так же, как в случае с моим отцом.

Вечером накануне смерти моего дяди Тига, который был убит разорвавшимся ружьем, белая кошка показалась ему в сумерках на лугу у озера, где я видел женщину, гулявшую по воде. Дядя мыл в озере ствол своего ружья. Трава на берегу растет низкая, и никакого укрытия поблизости нет. Дядя не заметил, как белая кошка к нему подобралась, а обнаружил ее уже у самых своих ног; кошка сердито била хвостом, блестя в полутьме зелеными глазами; что бы ни делал дядя, она продолжала обходить его кругами, то большими, то маленькими, и исчезла, только когда он добрался до сада.

Моя бедная тетушка Пег — она вышла замуж за одного из О’Брайенов, что живут вблизи Оулы, — остановилась в Драмганниоле, когда приехала на похороны своего двоюродного брата, приблизительно в миле отсюда. Всего лишь через месяц она и сама умерла, бедняжка.

В два или три часа ночи, возвращаясь с поминок, тетушка перебралась через перелаз на границе фермы Драмганниол и заметила рядом белую кошку; та сопровождала обмиравшую от страха женщину до самых дверей дома, а потом прыгнула на деревцо боярышника, которое растет у порога, и там скрылась из виду. Являлась белая кошка и моему брату Джиму (он был еще ребенком) ровно за три недели до его смерти. Никто из нашей семьи не умер и не слег в Драмганниоле от смертельной болезни, не повстречавшись до этого с белой кошкой, и всякий, кому она привидится, знает, что жить ему осталось недолго.

Истории Лох-Гира[42]

Когда автор настоящих строк был мальчишкой двенадцати или тринадцати лет, ему довелось завязать знакомство с мисс Энн Бейли из Лох-Гира, в графстве Лимерик. Она и ее сестра были последними представительницами старинного и достойного, прославленного в графстве рода, жившими в этих местах. Обе они принадлежали к разряду старых дев, и к тому времени им пошел уже седьмой десяток. Однако свет никогда не видел старых леди, способных сравниться с сестрами Бейли в гостеприимстве, живости и любезности — в особенности по отношению к молодежи. Обе они были поразительно умны и приятны в обращении. Подобно всем другим старым лимерикским дамам в те времена, сестры Бейли были исключительными знатоками генеалогии и могли подробно рассказать о происхождении, родословном древе и перекрестных браках всех сколько-нибудь заметных семейств графства.

Указанных дам посетил в их доме в Лох-Гире мистер Крофтон Кроукер[43], который, если не ошибаюсь, упоминает их по имени во втором выпуске своих легенд о фейри, где пересказываются (возможно, со слов мисс Энн Бейли) колоритные предания, связанные с прекрасными озерами Лох-Гира, — сегодня, впрочем, это уже не озера, а озеро, так как меньшее и самое красивое из них осушили (при этом на дне были обнаружены весьма интересные остатки старины).

В гостиной мисс Бейли имелась любопытная реликвия иного рода: также старинная, но относившаяся к гораздо более позднему периоду. Это был кубок, который в гостеприимном доме в Лох-Гире преподносили на дорогу. У Крофтона Кроукера сохранился рисунок этого искусного изделия из стекла. Я не раз держал кубок в руках. Короткую ножку венчал цилиндр с круглым донышком, который вмещал в себя целую бутылку кларета, будучи при этом немногим толще традиционного пивного стакана, и отличался длиной, повергавшей меня в изумление. Поднимать этот кубок приходилось вытянутой рукой, что оказывалось нелегким испытанием для взгромоздившихся в седло подвыпивших гостей. То, что этот поразительно высокий кубок дожил до наших дней без единой трещины, следует признать истинным чудом.

В той же гостиной находился еще один примечательный стеклянный бокал. Он был гигантских размеров и конической формы, подобно старомодным вазочкам для варенья, какие часто можно было видеть на полках кондитерских. По краю бокала была выгравирована надпись: «Славная, праведная и вечная память»; во время больших торжеств этот бокал наполнялся до краев и на манер круговой чаши обходил стол, за которым собирались виги, всем обязанные тому, чье имя воскрешала в памяти надпись.

Один лишь бестелесный призрак остался от былых праздничных торжеств и от поколения, внимавшего пушечной канонаде и приветственным кликам тех богатых событиями времен. Когда я видел этот бокал, он давно уже был отставлен и от политики, и от пирушек и мирно возвышался на столике в гостиной, где руки старых леди наполняли его свежей водой и ежедневно увенчивали цветами из сада.

Мисс Энн Бейли чаще, чем сестра, переводила разговор на события легендарные и сверхъестественные; ее повествования отличались доброжелательным тоном, яркостью красок и тем оттенком таинственности, который возбуждает в слушателе живейший интерес; она терпеливо отвечала на все вопросы о старом замке и забавляла своих юных гостей чарующими картинками прошлых приключений и нравов. С юности я сохранил в памяти отчетливый образ моей старшей приятельницы. Она была тонка и стройна, выше среднего роста и отдаленно походила лицом и фигурой на портрет восхитительной графини д’Онуа[44], которой все мы обязаны первыми и самыми блестящими впечатлениями от знакомства со страной фейри; я улавливал это сходство в серьезном милом лице с чертами некрасивыми, но утонченными и аристократическими, в добродушной загадочности направленного в сторону взгляда, в поднятом персте, указывающем, что повесть о чудесах близится к своей кульминации.

Озеро Лох-Гир является, можно сказать, тем местом, где чаще всего дают знать о себе манстерские фейри. Когда «славный народец» похищает какое-нибудь дитя, то считается, что именно в Лох-Гире происходит таинственное приобщение похищенного к роду фейри. А под озерными водами лежит во власти чар огромный древний замок Десмондов вместе с самим великим графом, юной красавицей графиней и всей свитой, которая окружала графа в годы могущества и в самый момент гибели.

Эти места связаны также с историческими воспоминаниями. На краю конного двора, рядом со старым домом, высится громадная квадратная башня — хотя она утратила зубчатый парапет и верхний этаж, ее высота изумляла меня, когда я был ребенком; она служила твердыней последнему мятежному графу Десмонду и особо упомянута в восхитительном старинном фолианте «Hibernia Pacata»[45], где рассказывается, что ирландский гарнизон на вершине этой башни оборонился от армии лорда-наместника, совершавшей марш по местным холмам. Дом, построенный под прикрытием сей твердыни некогда гордых и буйных Десмондов, стар, но уютен и разделен на множество комнатушек с низкими потолками — подобные я видел в домах того же периода в Шропшире и соседних английских графствах.

Холмы, которые расположены по соседству с озером, в годы моей юности (а с тех пор я их не видел) были одеты невысокой нежной зеленью такого темного и яркого оттенка, какой мне нигде раньше не встречался.

Посреди одного из озер виднеется скалистый и поросший лесом островок — селяне верят, что это верхушка высочайшей из башен очарованного замка, который опустился на озерное дно. Из уст некоторых образованных людей я слышал, что иногда при особом состоянии атмосферы наблюдателю, приблизившемуся в лодке на определенное расстояние, кажется, будто остров на несколько футов выступает из воды, скалы на нем начинают походить на каменную кладку и вся его окружность возвышается над озером как зубчатое завершение замка.

Вот что рассказывала мисс Энн Бейли о том, как погрузился на дно этот прóклятый замок.

Граф-волшебник

Доподлинно известно, что великий граф Десмонд — хотя история повествует о его судьбе совсем иное — живет вплоть до сего часа вместе с челядью и домочадцами под властью чар в своем замке на дне озера.

В дни графа Десмонда свет не знал второго такого искусного мага, как он. Его прекрасный замок стоял на острове посреди озера, туда он и привез свою молодую красавицу жену, которую слишком сильно любил. Ради удовлетворения ее упрямой прихоти безумец согласился рискнуть всем, что имел.

Вскоре после прибытия в этот прекрасный замок графиня явилась в комнату, где ее супруг занимался своими запретными штудиями, и умолила его показать ей чудеса, на которые способно его нечестивое искусство. Он долго сопротивлялся, но в конце концов, не выдержав ее молений, слез и льстивых уговоров, сдался.

Но прежде чем изумить супругу обещанными удивительными превращениями, граф объяснил ей, каких условий требует этот эксперимент и какие опасности в себе содержит.

Оставшись наедине с графом в громадных покоях, стены которых омывали далеко внизу темные воды озера, графиня должна была наблюдать ряд устрашающих феноменов (граф был способен только вызвать их к жизни, но не обуздать), и если бы при виде этих отвратительных картин она произнесла хоть единое слово или издала восклицание, замок со всем, что в нем было, погрузился бы на дно озера, дабы пребывать там, под властью могущественных чар, долгие века.

Граф поневоле уступил бесстрашному любопытству супруги; дубовая дверь кабинета была заперта, засов задвинут, и роковой опыт начался.

Стоя перед супругой, граф забормотал заклинания; тело его начало обрастать густым оперением, лицо съежилось, нос согнулся крючком, воздух вокруг наполнился трупной вонью, и на тяжелых широких крыльях гигантский гриф взмыл вверх и закружил по комнате, словно собираясь вонзить в молодую жену когти.

Дама стойко выдержала это испытание, и тут же началось новое.

Птица опустилась на пол у двери и меньше чем за минуту преобразилась (графиня не видела, как это произошло) в чудовищно скрюченную старую карлицу с громадными глазами на желтом обвисшем лице, которая с пеной ярости у рта двинулась на костылях к графине; с каждым мигом гримасы и ужимки ведьмы становились все отвратительней; наконец она с воплем упала в судорогах к ногам графини и превратилась в гигантскую змею с гребнем и подрагивающим языком. Внезапно на месте готовой к нападению змеи графиня узрела своего мужа — бледный, он прижимал к губам палец, указывая на необходимость по-прежнему хранить молчание. Затем он улегся на пол и стал вытягиваться в длину, пока не достиг макушкой одного конца обширного помещения, а пятками — другого.

Ужас овладел графиней. Злосчастная дама издала отчаянный крик, вслед за чем замок со всем, что в нем было, в одно мгновение погрузился на дно озера.

Но раз в семь лет ночью граф Десмонд со свитой появляется наверху и озеро пересекает кавалькада теней. Белая лошадь графа подкована серебром. В эту ночь граф может ездить до рассвета, и ему нужно использовать это время с наибольшей пользой, потому что, пока не износятся серебряные подковы его скакуна, сохранят свою силу чары, которые удерживают графа с его замком на дне озера.

Когда мисс Энн Бейли была маленькой, еще был жив человек по имени Тиг О’Нил, который рассказывал одну странную историю.

Он был кузнец, и кузница его стояла у подножия холма, что возвышается над озером, — там, где проходит одинокая дорога в Кахир-Конлиш. Однажды лунной ночью Тиг О’Нил задержался в кузнице допоздна в полном одиночестве. На многие мили вокруг все затихло и погрузилось в сон, лишь звенел молот в кузнице да отсветы огня из открытой двери скользили по кустам на той стороне узкой дороги.

Прервав ненадолго работу, кузнец услышал звон многочисленных копыт и понял, что вверх по крутой дороге к кузнице движутся всадники; Тиг встал в дверях как раз вовремя, чтобы увидеть джентльмена на белой лошади, одетого в платье незнакомого фасона. За джентльменом следовала конная свита в такой же странной одежде.

Судя по стуку и звону, сопровождавшему их приближение, всадники взбирались на холм бешеным галопом; рядом с кузницей они замедлили шаг, а джентльмен на белой лошади (вид у него был сердитый и надменный, как у важной персоны, привыкшей повелевать) натянул поводья и остановился у дверей.

Он — как и прочие, кто его сопровождал, — не проронил ни слова, но лишь указал вниз, на одно из копыт своей лошади.

Тиг наклонился и, подняв лошадиное копыто, разглядел, что подкова на нем серебряная и местами сделалась уже не толще шиллинга. По этому признаку Тиг в то же мгновение понял, с кем имеет дело, и отпрянул, испуганно бормоча молитву. Горделивый всадник, на лице которого выразились мука и ярость, внезапно взмахнул рукой, и в воздухе просвистела, как показалось Тигу, плеть; удар обжег кузнеца холодом, словно тело его надвое рассекла сталь. Но ни шрама, ни раны Тиг впоследствии у себя не обнаружил. Вся кавалькада сорвалась с места и пустилась в галоп; под холмом она исчезла, со свистом разрезав воздух, подобно пушечному выстрелу.

Это был граф. Он испробовал одну из своих обычных уловок, чтобы заставить кузнеца с ним заговорить. Ведь, как хорошо известно, граф добивается того, чтобы кто-нибудь к нему обратился: от этого заклятие ослабеет или же спадет раньше срока. Но что станется с человеком, который поддастся на графскую хитрость, никто не знает.

Происшествие с Молл Райал

Когда мисс Энн Бейли еще не вышла из детского возраста, Молл Райал была старухой. Всю свою жизнь она провела при семействе Бейли в Лох-Гире — по ирландскому обычаю тех дней, в доме и в имении прислуживала целая толпа босоногих деревенских девушек, которые мыли посуду, стирали, кормили кур или бегали с поручениями.

Одной из таких девушек была добродушная толстушка Молл Райал, и жила она, не зная горя и особых забот. В один прекрасный день она занималась стиркой — «выколачивала» белье, как принято в Манстере. Прачка при этом стоит по лодыжки в воде, разложив рядом на большом плоском камне мокрое белье, которое она изо всех сил колотит инструментом, отдаленно напоминающим крикетную биту, но только короче, толще и легче, так что с ним можно свободно управляться одной рукой. Прачка колотит белье, все время его переворачивая, окунает в воду и вновь раскладывает на камне, чтобы повторить все снова, пока оно не станет чистым.

Молл Райал орудовала «колотушкой» на берегу озера, вблизи стен старого дома и замка. Дело было между восемью и девятью, прекрасным летним утром, и все вокруг сияло весельем и красотой. Рядом никого не было, не виднелись даже окна дома (скрытые неровным склоном и кустами), но одиночество ее не тяготило.

Закончив работу и распрямившись, Молл заметила джентльмена, который медленно спускался к ней по косогору. Выглядел он преважно, наряжен был в шлафрок из травчатого шелка и бархатный колпак, на ходу выставлял напоказ одетую в шлепанец ногу, очень, между прочим, красивую. Приближаясь с любезной улыбкой, джентльмен стянул с пальца кольцо и всем своим благосклонным видом выразил, казалось, намерение сделать Молл подарок; с приятной миной он взял украшение кончиками пальцев и положил на плоские камни рядом с бельем, которое она так усердно выколачивала.

Джентльмен слегка отступил и продолжал смотреть на нее с ободряющей улыбкой, как бы говорившей: «Ты это заслужила; возьми, не бойся».

Девушка в растерянности подумала, что этот незнакомый джентльмен прибыл без предупреждения накануне поздно вечером (в те давние гостеприимные времена такие визиты никого особенно не удивляли), а теперь решил немного прогуляться перед завтраком.

Молл Райал, отличаясь некоторой стеснительностью, оробела, тем более что важный джентльмен застиг ее в чересчур высоко подвернутых и обнажавших голени юбках. Поэтому Молл опустила взгляд на воду, которая омывала ее лодыжки, и увидела там кровавую рябь, кольцо за кольцом сходившуюся и расходившуюся у ее ног. В ужасе Молл громко воззвала к Господу и подняла глаза. Учтивый джентльмен исчез, но кровавые круги со скоростью света разбежались от ее ног по поверхности озера, которое на мгновение заалело, как громадная кровавая лужа.

Это снова был граф, и Молл Райал уверяла, что, если бы не страшное превращение вод, она бы в следующую минуту с ним заговорила и, быть может, попала бы, подобно ему, во власть ужасных чар.

Банши

Такая старинная манстерская семья, как Бейли из Лох-Гира, не могла, разумеется, не иметь своей банши. Все родственники и знакомые хорошо знали об этом сверхъестественном существе и могли перечислить свидетельства его лестного внимания к семейству Бейли. Я слышал рассказ мисс Бейли о том, как столкнулась с проявлением его симпатии она сама.

Она говорила, что в юности ей пришлось вместе с мисс Сьюзан провести долгие часы у постели их больной сестры, мисс Китти; о последней, я слышал, современники отзывались как о самом веселом и забавном на свете создании. Эта беспечная молодая леди умирала от чахотки. Печальные обязанности ухода за больной были поделены между ее тогда еще многочисленными сестрами, ночные же дежурства достались двум упомянутым леди — скорее всего как старшим.

Вполне вероятно, что эти долгие и грустные ночные бдения, вызвав упадок духа и возбудив нервную систему, расположили сестер к иллюзиям. Так или иначе, но однажды в глухой полночный час, когда мисс Бейли и ее сестра сидели в комнате умирающей, до их слуха донеслась музыка, самая нежная и печальная, какую они до сих пор слышали. Она напомнила им отдаленное церковное пение. Комната умирающей выходила окнами во двор, и старый замок был полностью на виду. Музыка доносилась не из дома, а из двора или откуда-то издали. Мисс Энн Бейли взяла свечу и спустилась по задней лестнице. Она открыла дверь и услышала те же слабые, но торжественные созвучия; она не знала, что это: пение инструментов или хор голосов. Ей казалось, что звуки идут сверху, из окон замка. Но когда она приблизилась к башне, музыка стала доноситься из верхних этажей дома, по ту сторону двора. Вконец запутавшись, мисс Бейли испугалась и вернулась назад.

И она, и ее сестра, мисс Сьюзан Бейли, утверждали, что слышали эфирную музыку отчетливо и долго. Никаких сомнений по этому поводу мисс Бейли не питала и упоминала о происшествии с благоговейным страхом.

Сон гувернантки

Однажды утром эта леди, с мрачной и серьезной миной, свидетельствующей о тягостных раздумьях, рассказала своим ученицам, что прошлой ночью ей приснился весьма удивительный сон.

Первое помещение, куда попадаешь, войдя в старый замок и достигнув подножия винтовой каменной лестницы, — обширный холл, высокий и погруженный в полутьму: его освещают только одно-два оконца в глубоких нишах под потолком. Когда я много лет назад побывал в замке, часть этой просторной залы использовали для хранения годовых запасов торфа.

Во сне гувернантка очутилась в холле одна, и затем туда вошел человек с печальным и очень необычным лицом, какие встречаются иногда на хороших портретах, — выразительные и исполненные своеобразия, они долго не выходят из памяти.

В руке у незнакомца была палка длиной с обычную прогулочную трость. Незнакомец велел гувернантке смотреть внимательно, запомнить длину палки и примечать, какие измерения он проделает, а затем сообщить результаты миссис Бейли из Лох-Гира.

Начиная с определенной точки он отложил на полу, в перпендикулярном стене направлении, несколько длин своей палки (он сосчитал их вслух), затем подобным же образом четким голосом отсчитал несколько отрезков и от соседней стены. Потом он сказал гувернантке, что в точке пересечения этих двух линий, на глубине в несколько футов (глубину он тоже назвал), лежит зарытое сокровище. Тут сон прервался и необычный посетитель исчез.

Гувернантка отправилась с девочками в старый замок, вырезала прут такой длины, какая была указана во сне, отмерила расстояния и определила предполагаемую точку, где под полом лежал клад. В тот же день она рассказала о своем сне мистеру Бейли. Но он только посмеялся и не стал ничего предпринимать.

Через некоторое время гувернантка снова увидела во сне того же необычного человека; тот повторил свои указания и выглядел рассерженным. Но и к этому рассказу мистер Бейли отнесся так же, как к прежнему.

Сон повторился еще раз, и дети стали требовать, чтобы то место, которое указал трижды виденный посланец, исследовали с помощью кирки и лопаты; они так шумели, что мистер Бейли наконец согласился; гувернантка показала нужную точку, там вскрыли пол и вырыли яму.

Мисс Энн Бейли, как и почти все прочие члены семьи, включая отца, при этом присутствовала. Когда рабочие приближались к названной незнакомцем глубине, все затаили дыхание, а когда железные инструменты натолкнулись на прочную широкую плиту, которая отозвалась на удар глухим звуком, всеобщее возбуждение достигло предела.

С некоторыми усилиями плиту удалили, и взглядам присутствующих открылось каменное вместилище, достаточно широкое, чтобы принять в себя, к примеру, средних размеров глиняный кувшин. Но увы! Там было пусто. Однако, как сказала мисс Бейли, на земле, покрывавшей дно, она, как и другие свидетели, ясно разглядела круглый отпечаток сосуда, который, судя по всему, простоял там очень долго.

Обе мисс Бейли разделяли твердое убеждение, что в этой дыре действительно был спрятан клад, но кто-то, слышавший рассказ гувернантки и не столь недоверчивый и бездеятельный, как их отец, унес сокровище.

Гувернантка оставалась с ними до самой своей смерти, случившейся несколькими годами позднее при обстоятельствах таких же удивительных, как и упомянутые сны.

Графский холл

Эта добрая женщина питала особое пристрастие к старому замку и после окончания уроков отправлялась туда обычно с книгой или рукодельем; в большой комнате, называвшейся Графский холл, были поставлены для нее стол и стул; слабый луч света, проникая через незастекленное окошко вверху, падал на стол, и она сидела в этой светотени за своими любимыми занятиями.

Ход в Графский холл ведет через низкую арочную дверь, которая помещается рядом с винтовой лестницей. Холл представляет собой очень обширное темное помещение, почти квадратное, с высоким сводчатым потолком и каменным полом. Он расположен в верхних этажах замка, стены которого отличаются исключительной толщиной, а немногочисленные окна очень малы, и поэтому в нем, как в подземной пещере, царит полная тишина. Здесь, в уединении, вы не услышите ничего, кроме нечастого (раза два в день) щебетания ласточек в оконце под потолком.

Однажды гувернантка, удалившись по обыкновению в свое убежище, в привычный час оттуда не вернулась. При том укладе, что был принят в прежние времена в ирландских загородных домах, такие отлучки никого не удивляли и не тревожили. Однако наступил час обеда (за городом обедали обычно в пять), а гувернантка не появилась; тогда несколько ее юных питомцев отправились по старинной каменной лестнице туда, где располагается Графский холл, по пути весело окликая свою наставницу; зима еще не наступила, и было достаточно света, чтобы рассеять мрак в темных переходах и коридорах.

Ответа они не получили. К своему ужасу, они нашли гувернантку лежащей в обмороке у порога Графского холла. Обычными средствами ее привели в чувство, но она была очень слаба; ее отнесли в дом и уложили в постель.

Там же, в постели, она рассказала, что с ней произошло. Она уселась, как обычно, за свой рабочий стол, где некоторое время занималась рукодельем или чтением — не помню, чем именно; она была в привычном добром здравии и безмятежном настроении. Подняв глаза и взглянув в сторону двери, она обнаружила, что в комнату входит маленький, ужасный на вид человечек. Незнакомец, очень малорослый, был одет в красное, необычайно смугл и свиреп лицом. Глядя на гувернантку, карлик сделал от порога несколько шагов, остановился и знáком приказал ей следовать за ним к двери. На середине дороги он вновь остановился и обернулся. Гувернантка была так испугана, что сидела замерев и, не в силах издать ни звука, неотрывно смотрела на привидение. Увидев, что она не повинуется, карлик состроил страшную, угрожающую гримасу, воздел одновременно руку и топнул ногой. Его жест, взгляд и весь облик говорили о поистине дьявольской ярости. Побуждаемая одним лишь бесконечным ужасом, гувернантка поднялась и, когда призрак вновь обернулся, сделала вслед за ним шаг или два к двери. Он снова угрожающим жестом позвал ее за собой.

Достигнув узкого дверного проема Графского холла, гувернантка переступила порог и увидела, что карлик стоит неподалеку, по-прежнему устремив на нее взгляд. Он сделал еще один знак и двинулся по короткому коридору, который ведет к винтовой лестнице. Но, вместо того чтобы идти за ним следом, гувернантка упала без чувств.

Несчастная леди была убеждена, что переживет это видение ненадолго, и ее предчувствие оправдалось. Она уже не поднялась с постели. Через несколько дней у нее начались жар и бред и она умерла. Разумеется, не исключено, что, когда ей явился призрак, ее мозг уже находился под влиянием начинающейся лихорадки и на самом деле этого карлика не существовало.

Мертвый причетник

Закаты в ту пору были красны, ночи долги, в воздухе стоял приятный морозец. Близилось Рождество — радостный провозвестник Нового года. Той ночью в прелестном городке Голден-Фрайрз, в известном по всем графствам древней Нортумбрии кабачке «Святой Георгий и дракон», случилась трагедия, о которой до сих пор вспоминают старики зимними вечерами у каминов, — золотистая дымка минувших лет придает былым ужасам восхитительный аромат.

В старом каретном сарае во дворе кабачка покоилось тело Тоби Крука, церковного причетника. Его нашли мертвым за полчаса до начала нашей истории, при весьма странных обстоятельствах, в месте, где оно могло бы еще добрую неделю лежать незамеченным. Страшное подозрение закралось в безмятежные души обитателей Голден-Фрайрза.

Лучи зимнего заката пробивались сквозь ущелья величественных гор на западе, окутывая пламенем голые ветви облетевших вязов и крохотные серпики зеленой травы на обширных лугах, окружавших старинный городок.

Нет на свете места чудеснее тихого Голден-Фрайрза: остроконечные крыши со стройными каминными трубами, невесомые, как дуновение ветерка, венчают аккуратные домики из светло-серого камня, выстроившиеся ровной чередой вокруг живописного озера. На противоположном берегу озера грандиозным амфитеатром встает высокая горная гряда, чьи заснеженные пики, подсвеченные красноватым сиянием заходящего солнца, смутно вырисовываются на белесом фоне зимнего неба. Если окажетесь в тех краях, непременно взгляните на Голден-Фрайрз с самой кромки тихого озера: вы поневоле залюбуетесь островерхими каминными трубами, стройными коньками крыш, забавным старым кабачком с причудливой вывеской, изящной башенкой старинной церкви с высоким шпилем, венчающей чудесную картину. Тому, кто увидит городок в час заката или в сиянии луны, среди чарующих красот природы, откроется чудесная тайна: он решит, что попал в волшебную страну эльфов и фейри.

Накануне вечером Тоби Крук, причетник здешней церкви, долговязый тощий субъект лет за пятьдесят, посидел часок-другой с деревенскими приятелями за добрым кувшином горячего пива в уютной кухне постоялого двора. Обычно он заглядывал туда часов в семь послушать сплетни. Этого ему вполне хватало: говорил он мало и глядел всегда угрюмо.

Теперь-то про него многое рассказывают.

В юности Тоби слыл отпетым лентяем. Он разругался с хозяином, дубильщиком кож из Браймера, у которого служил в подмастерьях, и ушел куда глаза глядят; сотню раз попадал в переделки и выходил сухим из воды. Перемыв ему все косточки, обитатели Голден-Фрайрза пришли к выводу, что для всех, кроме, возможно, его самого, а в особенности для убитой горем матери было бы лучшим выходом, если бы он с тяжелым камнем на шее покоился на дне тихого озера, в котором отражаются серые крыши, раскидистые вязы и высокие окрестные горы. В разгар этих пересудов Тоби Крук внезапно вернулся. Обитатели городка едва узнали его: это был другой человек, зрелый мужчина сорока лет.

Пропадал он двадцать лет, и никто не знал, где его носило. И вдруг он ни с того ни с сего объявился в Голден-Фрайрзе — угрюмый, молчаливый и благонравный. Мать его давно лежала в могиле, но поселяне приняли «блудного сына» с открытой душой.

Добросердечный викарий, доктор Дженнер, говорил жене:

— Долли, дорогая, его каменное сердце смягчилось. Я видел, как на вчерашней проповеди он вытирал глаза.

— Не удивляюсь, милый мой Хью. Я помню то место: «Есть радость на небесах». До чего прелестно! Я сама чуть не заплакала.

Викарий добродушно рассмеялся, поцеловал жену и нежно похлопал по щеке.

— Ты слишком высоко ставишь проповеди своего мужа, — заметил он. — Понимаешь ли, Долли, я читаю их прежде всего для бедняков. Если уж они поймут меня, то другие — и подавно. Надеюсь, мой простой стиль находит путь и к сердцу их, и к разуму…

— Почему же ты раньше не сказал мне, что он плакал? Ты так красноречив! — воскликнула Долли Дженнер. — Никто не умеет читать проповеди лучше моего мужа. В жизни не слышала ничего подобного.

Охотно верим, ибо за последние двадцать лет почтенная дама вряд ли слыхала более шести проповедей из уст других священников.

Обитатели Голден-Фрайрза горячо обсуждали возвращение Тоби Крука. Доктор Линкоут заметил:

— Должно быть, немало ему довелось хлебнуть. Высох, как вобла, а мускулы крепкие. Служил, поди, в солдатах — выправка у него военная, а отметина над правым глазом — ни дать ни взять шрам от ружейного выстрела.

Другой бы спросил, как человек мог выжить после огнестрельной раны над глазом. Но Линкоут был врачом, и не простым, а военным — в молодости; кто в Голден-Фрайрзе мог тягаться с ним в делах хирургических? Жители городка сошлись во мнении, что та метка и впрямь была оставлена пистолетной пулей.

Мистер Джалкот, адвокат, «головой ручался», что Тоби Крук в долгих странствиях набрался ума, а честный Тэрнбелл, владелец «Святого Георгия и дракона», задумчиво произнес:

— Надо подыскать Тоби работенку, чтоб было куда руки приложить. Пора делать из него человека.

В конце концов его назначили причетником церкви Голден-Фрайрза.

Тоби Крук исполнял свои обязанности на редкость добросовестно. Не вмешивался ни в чьи дела: человек он был молчаливый, и друзей у него не водилось. В компании держался особняком, любил прогуливаться в одиночку по берегу озера, пока другие играли в «пятерку» или в кегли, иногда заглядывал в «Святого Георгия…» и, потягивая спиртное, с угрюмым видом прислушивался к общему разговору. Было в лице Тоби Крука что-то недоброе, а если к тому же у него не все ладилось, то он казался просто злодеем.

О Тоби Круке шепотом рассказывали немало историй. Никто не знал, как эти сплетни попали в город. Нет ничего более загадочного, чем пути распространения слухов. Словно разлили флакон с ароматическим бальзамом. Слухи разлетаются подобно эпидемии — то ли от малейшего дуновения ветерка, то ли подчиняясь столь же непостижимым космическим законам. Рассказы эти, весьма расплывчатые, относились к долгому периоду отсутствия Тоби Крука в родном городке, однако так и не приняли мало-мальски определенной формы; никто не мог сказать, откуда они пошли.

В добром сердце викария не было места дурным мыслям. Если до него доходили рассказы о гнусном прошлом Тоби Крука, он не принимал их на веру, требуя доказательств. Таким образом, причетник нес свою службу без всяких помех.

В тот злосчастный вечер — подробности всегда вспоминаются после катастрофы — мальчишка, возвращавшийся вдоль кромки озера, встретил причетника. Тот присел на поваленном дереве под скалой и считал деньги. Сидел он скорчившись, подтянув колени к подбородку, и торопливо пересыпал серебряные монеты с ладони на ладонь. Длинные пальцы так и мелькали. Он взглянул на мальчика, как гласит старая английская пословица, «как дьявол на город Линкольн».[46] Но хмурые взгляды не были чем-то необычным для мистера Крука; у него никогда не находилось ни улыбки для ребенка, ни доброго слова для усталого путника.

Тоби Крук жил в сером каменном доме возле церковного крыльца, тесном и холодном. Лестничное окно смотрело на кладбище, где проходила бóльшая часть рабочего дня причетника. Тоби занимал лишь одну комнату, в остальном же дом был необитаем.

Старуха, следившая за домом, спала на деревянной скамье в крохотной каморке у черного хода, выстланной черепицей, среди сломанных табуреток, старых саквояжей, трухлявых сундуков и прочего хлама. Поздно ночью она проснулась и увидела у себя в комнате человека в шляпе. В руке он держал свечу и заслонял рукавом ее пламя, чтобы свет не падал в глаза спящей. Незнакомец стоял спиной к кровати и рылся в ящике, где старуха обычно хранила деньги.

Однако в тот день старуха получила жалованье за три месяца, два фунта стерлингов, и спрятала их, завернув в тряпицу, в самом дальнем уголке буфета, в старой чайнице.

При виде незнакомца старуха до смерти перепугалась: а вдруг незваный гость явился с близлежащего кладбища? Она села на постели, прямая, как палка, седые волосы встали дыбом так, что чепец приподнялся, и, справившись с мурашками по спине, дрожащим голосом спросила:

— Что вам тут надо, Христа ради?

— Где твоя мятная настойка, женщина? У меня внутри огнем горит.

— Уж месяц как вышла, — отвечала старуха. — А ежели вы к себе уйдете, я вам горяченького чайку приготовлю.

Но гость ответил:

— Не стоит, хлебну лучше джина. — И, повернувшись на каблуках, вышел.

Наутро причетник исчез. Начались расспросы. Его не только не было дома — Тоби Крука не могли найти по всему Голден-Фрайрзу. Может быть, рано утром он ушел по своим делам куда-нибудь в дальнюю деревню? У причетника не было близкой родни, и никто не стал ломать себе голову над его исчезновением. Люди предпочитали подождать: рано или поздно вернется, никуда не денется.

Часа в три пополудни добрый викарий, стоя на пороге своего дома, любовался крутыми горными пиками, окружавшими живописное озеро, как вдруг заметил, что к берегу причалила лодка. Двое мужчин вышли на берег и направились прямиком через зеленый луг. Они несли какой-то предмет, небольшой, но, судя по всему, довольно увесистый.

— Взгляните-ка, сэр, — сказал один из них, опустив к ногам викария малый церковный колокол из тех, что в старинных перезвонах дают дискантовый тон.

— Пуда на два потянет, не меньше. Вчера только слыхал, как он на колокольне звонит.

— Как?! Один из церковных колоколов? — воскликнул растерявшийся викарий. — Не может быть! Откуда?

Лодочник рассказал вот что.

Утром он нашел свою лодку привязанной ярдах в пятидесяти от того места, где оставил ее накануне, и не мог понять, как это произошло. Едва они с помощником собрались сесть за весла, как вдруг обнаружили на дне, под куском парусины, церковный колокол. Там же лежали кирка причетника и его лопата — «лопатень», как называли они этот чудной инструмент с широким штыком.

— Удивительно! Посмотрим, не пропал ли на башне колокол, — в смятении заявил викарий. — Крук еще не вернулся? Знает кто-нибудь, где он?

Причетник не объявился.

— Странно. Ну и досада! — сказал викарий. — Что же, откроем моим ключом. Положите колокол в передней; разберемся-ка, что все это значит.

Во главе с викарием процессия отправилась в церковь.

Священник открыл замок собственным ключом и вошел в притвор. На земле лежал полураскрытый саквояж, рядом с ним — кусок веревки. Лодочник отпихнул сумку ногой — внутри что-то звякнуло.

Викарий приоткрыл дверь и заглянул в церковь. Тусклое сияние вечерней зари, проникавшее через узкие окна, выхватывало из темноты колонны и своды, украшенные старинным резным дубом, выцветшие статуи, печально взиравшие на гаснущее пламя предзакатного неба.

Викарий встряхнул головой и закрыл дверь. Тьма сгущалась. Пригнувшись, он приоткрыл узкую дверцу, за которой начиналась винтовая лестница, ведущая на первый чердак; оттуда на звонницу можно было подняться по грубой стремянке футов двадцати пяти высотой.

В сопровождении лодочников викарий вскарабкался по узкой лестнице на первый чердак. Там было очень темно: слабые лучи света проникали лишь через узкую бойницу в толстой стене. Снаружи вспыхивали алым пламенем листья плюща, по густым побегам весело скакали воробьи.

— Не будете ли вы добры подняться наверх и пересчитать колокола? — обратился викарий к лодочнику. — Там должно быть…

— Эй! Что это? — воскликнул тот, отскочив от подножия стремянки.

— О господи! — ахнул его приятель.

— Боже милосердный! — пробормотал викарий.

Он заметил на полу что-то темное и нагнулся, чтобы получше разглядеть, что это такое. Пальцы его коснулись холодного лица покойника.

Втроем они подтащили труп к полосе дневного света на полу. Это был мертвый Тоби Крук. Лоб его от виска до виска пересекала глубокая рана.

Объявили тревогу. На место происшествия тотчас примчались доктор Линкоут, мистер Джалкот и Тэрнбелл, владелец «Святого Георгия и дракона». Вслед за ними подоспела целая толпа перепуганных зевак.

Было установлено, во-первых, что причетник умер много часов назад. Во-вторых, череп его проломлен страшным ударом. В-третьих, у него сломана шея. Шляпа его валялась на полу, где он, по-видимому, ее и бросил, в ней лежал носовой платок.

Тайна начала проясняться, когда в углу нашли откатившийся туда колокол, снятый с колокольни. На ободе его запеклась кровь с волосами, что в точности отвечало проломленной ране на лбу причетника.

Осмотрели саквояж, найденный в притворе. Там оказалась вся церковная утварь, серебряный поднос, пропавший месяц назад из кладовой доктора Линкоута, золотой пенал викария, который он считал позабытым в приходской книге, а также серебряные ложки и прочая посуда, исчезавшие время от времени из самых разных домов, вследствие чего добропорядочное городское общество начало в последние годы заметно волноваться. Из звонницы были сняты два колокола. Сопоставив факты, самые проницательные из собравшихся проникли в нечестивые замыслы угрюмого причетника, чей искалеченный труп лежал на полу в той самой башне, где всего два дня назад он раскачивал священный колокол, призывая добрых христиан Голден-Фрайрза на молитву.

Тело перенесли во двор «Святого Георгия и дракона» и положили в каретном сарае. Горожане то и дело небольшими кучками заходили взглянуть на труп, с мрачным видом толпились вокруг сарая и разговаривали вполголоса, как в церкви.

Почтенный викарий в гетрах и широкополой шляпе с загнутыми полями стоял посреди мощеного двора в центре небольшого кружка местной элиты, состоявшей из доктора, адвоката, сэра Джеффри Мардайкса и трактирщика Тэрнбелла. Они только что закончили осмотр тела, вокруг которого, почтительным шепотом высказывая самые ужасные предположения, толпами слонялись деревенские зеваки.

— Ну, что скажешь? — с дрожью в голосе спросил побледневший Том Скейлз, конюх из «Святого Георгия…», прохаживаясь вокруг каретного сарая с Диком Линклином.

— Дьявол своего добился, — шепнул Дик на ухо приятелю. — Свернул причетнику шею, как он сам когда-то свернул парню из Скарсдейлской тюрьмы. Помнишь, солдат заезжий рассказывал в «Святом Георгии…»? Ей-богу, никогда тот случай не забуду.

— Сдается мне, все это чистая правда, — ответил конюх. — И про то, как он спящему приятелю кочергой поперек лба заехал, тоже не врут. Взгляни, как ему колокол мозги раскрошил, точь-в-точь как он тому парню. Диву даюсь, почему дьявол среди ночи его тело не уволок, как труп Тэма Ландера с Мултернской мельницы?

— Ну ты скажешь! Да кто дьявола в церкви видал?

— Да, видок у причетника такой, что самого сатану напугает. Но ты, пожалуй, прав. Вельзевул свое рыло в церковь и на кончик ногтя не сунет.

Пока конюх с приятелем обсуждали случившееся, сливки общества, собравшиеся посреди двора, посовещавшись, пришли к общему мнению и отправили срочное извещение коронеру в близлежащий городок Гекстэн.

К этому часу на потемневшем небе угасли последние лучи заходящего солнца, следовательно, до утра о дознании не могло быть и речи. Чудовищные обстоятельства смерти не вызывали сомнений: причетник хотел обчистить церковь, собрал в саквояж всю серебряную утварь и лишился жизни, вынося со звонницы второй колокол. Спускаясь по полусгнившей стремянке, он спиной вперед рухнул на пол и при падении сломал шею. Тяжелый колокол свалился прямо на него и острым ободом разрубил несчастному лоб.

Вряд ли найдется человек, который за одно мгновение был бы убит дважды. Колокола и содержимое саквояжа причетник, видимо, собирался поздней ночью тайком переправить через озеро и закопать теми самыми киркой и лопатой в Клустедском лесу, а через пару часов незаметно вернуться в город — задолго до утра, пока никто его не хватился. Убегая с добычей, он наверняка намеревался произвести в церкви разгром, чтобы люди подумали, будто туда вломились лихие грабители. Отвел бы подозрения от себя, а потом, дождавшись удобного случая, выкопал зарытое сокровище и — поминай как звали.

Тут-то и всплыли самые разнообразные сплетни, что ранее нашептывались у Тоби за спиной. Старая миссис Пуллен вспомнила, что, впервые увидев тощего причетника, упала в обморок и заявила доктору Линкоуту, будто «этот прохвост» как две капли воды похож на разбойника, пристрелившего кучера в ту ночь, когда ее карету ограбили на дороге в Ханслоу-Хит. Отставной солдат с деревянной ногой тоже припомнил немало случаев, половину из которых до сих пор никто не принимал всерьез. Теперь же общественное мнение ухватилось за них, как утопающий за соломинку.

На западе угас последний отблеск зари, сумерки сменились ночной мглой. Публика, собравшаяся в гостиничном дворе, начала понемногу расходиться. Наступила тишина.

Мертвого причетника оставили в темном каретном сарае, ключ от которого покоился в кармане Тома Скейлза, верного конюха из «Святого Георгия…».

Часов около восьми старый конюх, покуривая трубку, стоял в одиночестве возле раскрытых дверей «Святого Георгия и дракона». В морозном небе светила яркая луна. На дальнем берегу озера, словно призраки, вставали сумрачные горы. В воздухе не слышалось ни дуновения ветерка. Не шелестела ни одна веточка в безлистых кронах облетевших вязов. Ни малейшая рябь не нарушала темно-синей глади озера, мерцающей, как полированная сталь, отраженным сиянием луны. Ослепительно белела дорога, что вела от порога харчевни вдоль берега озера.

Среди темной листвы падуба и можжевельника белые колонны ворот викария маячили возле обочины, точно привидения. Венчающие их каменные шары глядели, словно головы, на случайного прохожего чуть левее харчевни, в сотне ярдов вверх по берегу озера.

На улицах не было ни души: обитатели тихого городка Голден-Фрайрза ложились рано. Никто не отваживался выходить за порог, кроме завсегдатаев, собравшихся в обеденном зале таверны.

Том Скейлз подумывал, не пойти ли обратно в кабачок. Ему было не по себе. В голову лезли мысли о мертвом причетнике: застывшее лицо так и стояло перед глазами.

В эту минуту до ушей конюха донесся далекий стук копыт по промерзшей дороге. «Еще один гость в нашу таверну», — инстинктивно подумал Том. Опытное ухо распознало, что всадник приближается по дороге из Дардейла, той самой, что, миновав широкое унылое торфяное болото, огибает южные отроги гор по ущелью Даннер-Клюк и, соединившись с Мардайкской дорогой, вступает в Голден-Фрайрз у берега озера, неподалеку от ворот викария. В том месте возле поворота растет куртинка высоких деревьев, но луна светила над озером, и черные тени падали в сторону, не затемняя дорогу.

Топот копыт перешел в дробный перестук — невидимый всадник пустил лошадь галопом. Том подивился, как далеко разносится в морозном воздухе стук копыт. Догадка его оказалась верной. Незнакомец приближался по горной дороге со стороны Дардейлского болота. Всадник, похожий на тень, окутанную дымкой лунного света, мчался галопом по ровной полоске, огибающей берег озера, между воротами викария и «Святым Георгием…». Видимо, он завернул за угол дома викария в тот миг, когда Том Скейлз, устав, на мгновение отвел глаза.

Конюху недолго довелось гадать, почему незнакомец пустил животное в столь яростный галоп и как получилось, что топот копыт удалось расслышать по меньшей мере мили за три. Мгновение спустя лошадь остановилась у дверей таверны. Это был могучий вороной жеребец из породы ирландских гунтеров, какие встречались в этих местах столетие назад. Такая скотина могла нести всадника весом в шестнадцать стоунов из конца в конец страны. Добрый боевой конь. Волосок к волоску. Он фыркал, бил копытом, выгибал шею, не в силах спокойно стоять на месте — так не терпелось ему поскорее тронуться в путь.

Легко, как пушинка, всадник соскочил наземь. Был он высок, жилист. На плечах у него развевалась короткая мантия, голову венчала лихо заломленная треуголка, на ногах красовались высокие ботфорты, какие можно было увидеть в самых глухих уголках Англии вплоть до конца прошлого века.

— Держи поводья, — бросил он старому Скейлзу. — Нет нужды прогуливать или обтирать его — этот конь никогда не потеет и не устает. Задай ему овса и оставь в покое, пусть как следует наестся. Эй, в доме! — крикнул незнакомец: это старомодное приветствие до сих пор бытует в деревенской глубинке. Голос у него был зычный, низкий.

Том Скейлз повел коня в стойло. Тот оглянулся на хозяина и призывно заржал.

— Спокойней, старина, спешить некуда, — с грубым смехом крикнул незнакомец своему коню и зашагал в дом.

Конюх отвел жеребца в гостиничный двор. Проходя мимо ворот каретного сарая, за которыми покоился мертвый причетник, конь фыркнул, ударил копытом и пригнул голову, словно прислушиваясь к звукам, доносящимся изнутри, а затем снова издал короткое пронзительное ржание.

У конюха мороз пробежал по коже. Какое дело этой зверюге до лежащего в сарае мертвеца? Странная скотина нравилась Скейлзу все меньше и меньше.

Тем временем хозяин коня подошел к дверям таверны.

— Загляну-ка в обеденный зал, — пугающим басом заявил он буфетчику, встретившемуся в коридоре.

Он уверенно направился дальше, словно знал это заведение всю жизнь. Шагал он не спеша, с ленцой, однако мигом обогнал опешившего слугу и очутился в обеденном зале «Святого Георгия…» прежде, чем буфетчик успел миновать полпути по коридору.

Сухие дрова в камине весело потрескивали, освещая просторную, но уютную залу. Языки пламени отражались в начищенных боках горшков и кастрюль, ярко блестели высокие стопки оловянных тарелок в посудных шкафах. По стенам плясали причудливые тени длинных связок лука и огромных окороков, свисавших с потолка.

И адвокат, и доктор, и даже сэр Джеффри Мардайкс не сочли ниже своего достоинства по столь необычному случаю выкурить трубочку у кухонного очага, в самой гуще сплетен и пересудов, разгоревшихся вокруг страшного события.

Рослый незнакомец вошел без приглашения. Ему можно было дать лет сорок. Был он сухопар и широкоплеч, с дочерна загорелым лицом и длинным костистым носом. На вид его можно было принять за испанца. Из-под полей шляпы яростно сверкали черные глаза, глубокий рубец «заячьей губы» делил пополам густую щетку черных усов.

Когда незваный гость появился на пороге, сэр Джеффри Мардайкс с трактирщиком при горячей поддержке доктора и адвоката в четвертый раз строили догадки о коварных замыслах Тоби Крука.

Незнакомец изобразил на лице подобие улыбки и приподнял шляпу.

— Как называется это место, джентльмены? — спросил он.

— Это город Голден-Фрайрз, — вежливо ответил доктор.

— Трактир «Святой Георгий и дракон», сэр; Энтони Тэрнбелл к вашим услугам, — торжественно поклонился хозяин.

Оба ответа прозвучали одновременно, словно доктор с трактирщиком хором распевали старинную балладу.

— «Святой Георгий и дракон», говорите? — повторил всадник, протягивая к очагу длинные руки. — Святой Георгий, он же король Георг, и дракон, то есть дьявол. Роскошный кумир у вас за порогом, сэр, ничего не скажешь. Заманиваете к себе невинных путников: и придворных, и бродяг, всякое лыко в строку, верно? Добро пожаловать каждый, лишь бы пил побольше! Свари-ка нам чашу-другую пунша. Я угощаю. Сколько нас тут? Посчитай и налей сколько нужно. Джентльмены, я намерен заночевать в этом заведении, конь мой стоит в конюшне. По какому поводу собралось столько приятных лиц? Что у вас — праздник или ярмарка? Сдается мне, я тут уже бывал; в прошлый раз вы глядели куда печальнее. Было это в воскресенье, самый тоскливый из праздников; и если бы не здешний причетник, мистер Крук, святой человек, впору бы совсем загоревать. — Он огляделся и будто невзначай заметил: — Ба! Не он ли это там?

Компания не на шутку перепугалась. Все, разинув рты, уставились в ту сторону, куда кивком указал незнакомец.

— Да нет, не он, откуда ему взяться? — с напускной уверенностью заявил трактирщик Тэрнбелл: ему отнюдь не улыбалось, чтобы по городу пошел слух, будто в «Святом Георгии…» завелась нечистая сила. — С ним, сэр, случилось несчастье — он умер. Он уже не с нами и потому быть здесь никак не может.

Компания охотно поведала незнакомцу о случившемся во всех подробностях. Говорили все разом, заглушая друг друга, и никому из рассказчиков не удавалось произнести более двух фраз кряду без того, чтобы его не перебили и не поправили.

— Стало быть, он на небесах. Это так же верно, как то, что вы сидите здесь, — заявил незнакомец, дослушав рассказ. — Ну и ну! Хотел стащить церковный колокол и поплатился за это. Вот ведь как бывает! Эй, хозяин, налей выпить. Господь покарал причетника за то, что тот стянул церковный колокол, за который дергал десять лет! Ха-ха-ха!

— Полагаю, сэр, вы прибыли по Дардейлской дороге? — спросил доктор; народ в деревне любопытен. — Унылое это место — Дардейлское болото, верно, сэр? Всем ветрам открытое, особенно когда с другой стороны в горы поднимаешься.

— Мне все здесь нравится! И Дардейлское болото, гнилое и черное, как могила, и эта зазубренная стена, что вы называете дорогой, белая под луной, точно мелом вымазанная, и ущелье Даннер-Клюк, темное, как угольная яма, и эта таверна, и пылающий очаг, и вы, добрые люди, и этот славный пунш, и мертвец в каретном сарае. Где труп, там и стервятники. Эй, хозяин, налей-ка нам нектара. Пейте, джентльмены, все пейте. Заварите еще чашу. До чего божественно воняет алкоголь! Надеюсь, джентльмены, вам нравится пунш: весь пропитан специями, точно мумия. Пейте, друзья. Хозяин, наливай! Пейте! Плачу за всех! — Порывшись в кармане, гость достал три гинеи и сунул их в пухлую ладонь Тэрнбелла. — Пусть пунш льется рекой. Я старый друг этого дома. Частенько сюда заглядывал. Я тебя, Тэрнбелл, хорошо знаю, хоть ты меня и не узнаешь.

— У вас передо мной фора, сэр, — произнес Тэрнбелл, вглядываясь в темное зловещее лицо, — он готов был поклясться, что в жизни не встречал никого похожего на странного гостя. Но в кармане приятно позвякивали полновесные гинеи. — Надеюсь, сэр, вам тут понравится.

— Есть для меня комната?

— Да, сэр, кедровая спальня.

— Знаю ее, уютная каморка. Нет, мне больше пунша не надо. Позже, может быть.

Беседа шла своим чередом, но странный гость замолчал. Он уселся на дубовую скамью у камина и с наслаждением протянул к огню ноги и руки. Лицо его, однако, по-прежнему скрывалось под треуголкой.

Постепенно компания начала редеть. Первым ушел сэр Джеффри Мардайкс, за ним потянулись гости попроще. По кругу шла последняя чаша пунша. Незнакомец вышел в коридор и приказал буфетчику:

— Принеси фонарь. Надо проведать коня. Зажги. Нет, не ходи за мной.

Долговязый путешественник взял у слуги фонарь и вышел на конный двор. Том Скейлз, стоя посреди мощеного двора, разглядывал лошадей в окно конюшни, как вдруг кто-то потянул его за рукав. Вздрогнув, конюх обнаружил, что находится с глазу на глаз с тем самым человеком, о котором только что думал.

— Говорят, там есть на что посмотреть. — Незнакомец указал на каретный сарай. — Пойдем-ка взглянем.

В эту минуту Том Скейлз пребывал в таком смятении чувств, что с легкостью готов был покориться любому, кому не лень будет помыкать им. Он послушно поплелся вслед за гостем в каретный сарай.

— Войди и подержи мне фонарь, — приказал тот. — Заплачу как следует.

Старый конюх отпер висячий замок.

— Чего ты боишься? Войди и посвети ему в лицо, — велел неумолимый гость. — Открой заслонку и встань вон там. Нагнись, он тебя не укусит. Пошевеливайся, не то запру с ним на всю ночь!

Тем временем посетители «Святого Георгия…» разошлись по домам. Вскоре после этого Энтони Тэрнбелл, который, как и подобает хорошему хозяину, последним ложился в постель и первым вставал, окинул прощальным взглядом обеденный зал и хотел заглянуть напоследок на конный двор, как вдруг в кухню, шатаясь, ввалился бледный, как смерть, Том Скейлз. Волосы у него стояли дыбом. Он рухнул на дубовую скамью, дрожащей рукой утер пот со лба и, не в силах заговорить, хватал ртом воздух. Добрый глоток бренди вернул ему дар речи.

— У нас в доме сам дьявол! Ей-богу! Нужно послать за батюшкой. Пусть прочтет ему Священное Писание, глядишь, и прогонит нечистого. Господи, помилуй нас! Я, мистер Тэрнбелл, человек грешный. Вот те крест, нынче ночью я с ним под одной крышей не останусь.

— Ты о том черномазом с перебитым носом? У него карман набит гинеями, да конь фунтов пятьдесят стоит!

— Конь этот ездоку под стать. Все наши лошадки рядом с ним дрожмя дрожат и по`том обливаются. Я их отвел подальше, в конюшню для почтовых, так они мимо него нипочем идти не хотели. Это еще не все. Смотрю я в окно на лошадок, а он подкрался и хвать за плечо. Велел мне открыть каретный сарай и держать ему свечу, пока он мертвеца разглядывать будет. Бог свидетель, я сам видел, как покойник глаза раскрыл и рот разинул, словно сказать что хочет. Меня как громом поразило. Волосы дыбом встали. Наконец я очнулся и завопил: «Эй! В чем дело?» А этот гад оглянулся на меня, точно дьявол, захохотал так гнусно и выбил фонарь из рук. Пришел я в себя уже во дворе. Луна светила ярко, и труп лежал на столе, где мы его оставили. Этот тип как пнет дверь ногой! «Запри», — говорит. Я так и сделал. Вот ключ, возьмите, сэр. Он мне деньги предлагал, богачом, говорит, сделаю, если труп мне продашь да вытащить поможешь.

— Да ну тебя! На что ему труп? Он же не костоправ, чтобы его резать. Дразнил он тебя, вот и все.

— Нет, труп ему нужен. Нам с вами невдомек, что он с ним сделает. Он его добудет, всеми правдами и неправдами, а добудет. Душу из меня вынет. Он из тех, что пугает добрых людей на Дардейлском болоте; там вся нечисть ночами собирается. Если только он не сам дьявол, спаси нас Господь.

— А где сейчас этот бес? — спросил хозяин, не на шутку встревожившись.

— Поднялся по черной лестнице к себе в комнату. Топал, как лошадь, удивляюсь, как вы не слыхали. Хлопнул дверью так, что весь дом затрясся. Черт его знает, бес он или кто. Позовем-ка лучше викария, пускай с ним потолкует.

— Ну и ну, парень, вот уж не думал, что тебя так легко напугать, — сказал хозяин, сам побелев, как простыня. — Хорошенькое будет дельце — раззвонить повсюду, что в доме завелась нечисть! Нашему заведению конец настанет. Ты уверен, что запер труп?

— Еще бы, сэр!

— Пошли, Том, оглядим напоследок двор.

Бок о бок, то и дело испуганно озираясь, они молча вышли во двор, большой, четырехугольный, со всех сторон окруженный конюшнями и прочими хозяйственными службами, стены которых на старинный манер укреплялись скрещенными темными балками.

Остановившись в тени под скатом крыши, они внимательно оглядели двор и прислушались. Было тихо. Возле конюшни горел фонарь. Тони Тэрнбелл снял его с крюка и, придерживая Тома Скейлза за плечо, направился к каретному сараю. Пару шагов он тащил Тома за собой, потом остановился и толкнул его еще на шаг. Так, короткими перебежками, точно пехотинцы под огнем, они добрались до двери каретного сарая.

— Видишь, заперт крепко, — шепнул Том, указывая на замок, — тот, хорошо различимый в свете луны, висел на своем месте. — Говорю тебе, пошли лучше обратно.

— А я тебе говорю, пошли туда! — храбро возразил трактирщик. — Чтоб я позволил всяким проходимцам шутки шутить с покойником! — Он указал на дверь сарая. — Утром явится коронер, а у нас никакого трупа — хорошенькое дело! — С этими словами трактирщик передал фонарь Тому и отпер висячий замок. — Зайди-ка, Том, — продолжал он. — Фонарь у тебя, взгляни, все ли так, как было.

— О нет, ради святого Георгия, только не я! — испуганно взмолился Том, отступая на шаг.

— Чего ты боишься? Дай фонарь, все одно я войду.

Трактирщик осторожно приоткрыл дверь и, высоко подняв фонарь, одним глазом заглянул в узкую щель, словно опасался, что в лицо ему вспорхнет неведомая птица. Не произнося ни слова, он опять запер дверь.

— Невредим, как вор на мельнице, — шепнул он товарищу. В тот же миг тишину разорвал грубый хохот, от которого встрепенулись и закудахтали куры на птичьем дворе.

— Вон он! — Том схватил хозяина за руку. — В окне!

Окно кедровой спальни на втором этаже было открыто. В темноте смутно вырисовывался черный силуэт человека, опиравшегося локтями о подоконник. Пришелец смотрел на трактирщика и конюха сверху вниз.

— А глаза-то, взгляни! Горят, точно угли! — ахнул Том.

Зрение у трактирщика было похуже, чем у Тома, к тому же от страха у него поджилки дрожали.

— Эй, сэр, — окликнул гостя Тони Тэрнбелл, похолодев: он различил в темноте пылающий взгляд кроваво-красных глаз. — Добрым людям давно пора быть в постели и крепко спать!

— Крепко, как ваш причетник! — язвительно ответил постоялец.

— Пошли отсюда! — шепнул трактирщик конюху, дернув его за рукав. Они вбежали в дом и заперли дверь. — Надо было его пристрелить. — Трактирщик со стоном привалился к стене. — Не буду я ложиться, Том. Посиди со мной. Пойдем-ка в оружейную. Ни один подонок не утащит труп у меня со двора, пока я в силах нажать на курок.

Оружейной в «Святом Георгии…» служила небольшая комнатка футов двенадцати в длину и ширину. Окно ее выходило на конный двор, и из него можно было охватить взглядом весь каретный сарай. Через узкое боковое окно была хорошо видна задняя дверь гостиницы, обращенная во двор.

Тони Тэрнбелл выбрал мушкетон — самое грозное оружие в доме — и зарядил его целой горстью пистолетных пуль. Он накинул длинное пальто, какое надевал обычно по ночам, когда ходил на озеро пострелять диких уток. Том тоже экипировался как следует. Они сели у раскрытого окна, глядя во двор, залитый ярким светом луны. Трактирщик положил мушкетон на колени. Оба, не отрываясь, всматривались в самые темные уголки двора. Дверь каретного сарая была заперта, и друзья чувствовали себя более или менее спокойно. Так прошел час, другой.

Часы пробили один раз. Тени немного сместились, однако луна по-прежнему заливала каретный сарай и конюшню, где стояла лошадь незнакомца. Тэрнбеллу послышались шаги на черной лестнице. Том выглянул в боковое окно на заднюю дверь, и от напряжения у него заслезились глаза. Энтони Тэрнбелл, затаив дыхание, прислушался у двери.

Тревога оказалась ложной.

Тэрнбелл вернулся к окну, выходящему во двор.

— Эй! Гляди-ка!

Из тенистого левого угла двора появилась рослая фигура незваного гостя в коротком плаще и ботфортах. Он распахнул дверь конюшни и вывел могучего черного коня. Провел его через двор к старому каретному сараю и, опустив поводья, оставил стоять у дверей, а сам направился к воротам и распахнул их ударом каблука. Створки задрожали сверху донизу. Незнакомец подошел к коню. При его приближении запертая дверь, за которой лежал мертвый причетник, отворилась сама собой. Он вернулся с трупом в руках, перекинул его через спину лошади и вскочил в седло.

— Огонь! — заорал Том.

Раздался ужасающий грохот. В густом плюще вспорхнули тысячи воробьев. Яростно залаял сторожевой пес. В воздухе стояли звон и свист. Мушкетон разорвался на куски до самого приклада. Отдача швырнула трактирщика на пол. Тома Скейлза отбросило к стене оконной ниши, что избавило его от более серьезных повреждений. Всадник с чудовищной ношей выехал из ворот, вдалеке угас его злорадный хохот.

Возможно, читатель слышал эту историю из уст Роджера Тэрнбелла, нынешнего хозяина таверны «Святой Георгий и дракон», внука того самого Тони, что заправлял в таверне в день кончины Тоби Крука. Он любит рассказывать ее в уютном обеденном зале, том самом, где черт угощал постояльцев горячим пуншем.

Я так и не узнал, кто из обитателей ада завладел трупом негодяя и что он с ним сделал. Прояснить это может бытующая в тех краях легенда о вампире, как две капли воды похожем на причетника Крука.

Страшный взрыв, раздавшийся после того, как Тэрнбелл выстрелил в убегавшего нехристя, в точности согласуется с мнением Эндрю Мортона, изложенным в любопытном трактате «История призраков». Вот что он пишет: «Предостерегаю опрометчивых храбрецов, утверждающих, что они не боятся нечистой силы, против того, чтобы они пытались бороться с ней обычным оружием, какое человек использует против человека. Они могут нанести себе непоправимый вред. Один такой смельчак выстрелил в привидение, и ружье разорвалось у него в руках на сотню обломков. Другой пытался проткнуть призрака шпагой — клинок разлетелся на куски и жестоко ранил хозяина в руку. Безумием было бы сражаться таким образом с любым потусторонним существом, будь то ангел или дьявол».

Сделка сэра Доминика. Легенда Дьюнорана

Ранней осенью 1838 года мне пришлось отправиться по делам на юг Ирландии. Погода стояла восхитительная, все окружающее — и пейзаж и люди — было для меня внове, поэтому я отослал багаж под присмотром слуги с почтовой каретой, а сам нанял на почтовой станции крепкую лошадку и, исполненный любознательности, не спеша пустился в двадцатипятимильное верховое путешествие, намереваясь достигнуть места назначения проселочными дорогами. Мой живописный маршрут пролегал по болотам, холмам и равнинам, мимо разрушенных замков и извилистых рек.

Я выехал поздно и, преодолев чуть больше половины пути, решил ненадолго остановиться в первом же подходящем месте, чтобы дать отдых лошади, а также подкрепиться.

К четырем часам дорога, постепенно поднимавшаяся в гору, забралась в узкое ущелье: налево от меня оказался крутой обрыв горной гряды, а направо внезапно черной тенью возник скалистый холм.

Внизу, под вереницей гигантских вязов, виднелись соломенные крыши деревушки, между ветвями поднимались из низких труб тонкие струйки дыма. Слева, на несколько миль вверх по склону вышеупомянутой горной гряды, расстилался некультивированный парк, где среди трав и папоротников торчали тут и там пятнистые от лишайника, разрушенные ветрами скалы. В парке кучками росли деревья, за деревушкой, к которой я приближался, имелся даже лес, одевавший неровный склон живописной, местами пожелтевшей листвой.

На спуске дорога, слегка извиваясь, следует справа от серой парковой ограды (она сложена из ничем не скрепленных камней и местами окутана плющом) и пересекает неглубокий ручей; когда деревня была уже недалеко, я заметил, что за стволами мелькает длинный фасад старого разрушенного дома, который стоял среди деревьев приблизительно на середине косогора.

Одинокий и печальный вид этих развалин вызвал у меня любопытство; я добрался до трактира (крытого соломой убогого домика с изображением святого Кольмкилла[47] на вывеске, с мантиями, митрой и крестом на оконных перемычках), присмотрел, чтобы накормили лошадь, сам поел яичницы с беконом и, припомнив заросший склон с руинами, решился совершить получасовую прогулку в этот глухой лесной уголок.

Имение, как я выяснил, называлось Дьюноран. По ступенькам, рядом с воротами, я перебрался через стену и в приятном раздумье побрел по парку к разрушенному дому.

Длинная, поросшая травой дорожка, виляя и поворачивая, привела меня к полуразрушенным стенам, на которые бросали тень обступавшие их деревья.

Вблизи дома дорожка шла по кромке оврага, крутые склоны которого были одеты орешником, карликовым дубом и колючим кустарником; распахнутая парадная дверь безмолвного дома смотрела в сторону этого темного обрыва и леса, громоздившегося на противоположном его краю. Мощные деревья окружали дом, заброшенный двор и конюшни.

Я бродил, осматриваясь, по заросшим крапивой и сорными травами коридорам, из комнаты в комнату, где потолочные перекрытия давно сгнили, а с больших балок, ветхих и потемневших, свешивались усики плюща. Высокие стены, с которых осыпалась штукатурка, были покрыты пятнами плесени, кое-где слышался треск — это ходили ходуном остатки панельной отделки. Окна (от их переплетов уцелело немногое), также завешенные плющом, пропускали мало света, вокруг высоких труб метались галки, а из темной массы гигантских деревьев на противоположном краю обрыва доносился непрестанный гам грачей.

Прогуливаясь по печальным коридорам и заглядывая в комнаты (но не во все, поскольку это было небезопасно: настил пола прогибался и посередине полностью отсутствовал, а от крыши сохранились только жалкие остатки), я стал удивляться, почему же был заброшен прекрасный обширный дом, расположенный в таком живописном окружении. Я представил себе, как стекались сюда в давние времена толпы гостей, какие сценки, напоминающие пиры Редгонтлета[48], могли разыгрываться здесь в полночные часы.

Широкая лестница была сделана из дуба, удивительно хорошо сохранившегося; я присел на ступеньки и погрузился в туманные раздумья о бренности всего земного.

За исключением хриплых криков грачей, слабо доносившихся издалека, ничто не нарушало глубокой тишины. Прежде я редко испытывал такое одиночество. Воздух был неподвижен, в коридорах не слышалось даже шелеста сухих листьев. Это действовало угнетающе. Высокие деревья вокруг создавали густую тень, отчего здание навевало помимо печали некоторую робость.

Охваченный таким настроением, я был неприятно удивлен, когда услышал голос, протяжно и — как мне показалось — глумливо повторявший: «Пища для червей, смерть и тлен; все в руке Божьей!»

Поблизости в очень толстой стене находилось окно, впоследствии застроенное, так что на его месте образовалась глубокая ниша; там, в тени, я разглядел человека с костлявым лицом, сидевшего свесив ноги. Его пронзительные глаза были устремлены на меня, губы насмешливо улыбались; прежде чем я успел оправиться от испуга, незнакомец произнес двустишие:

— Если бы жизнь за деньги покупали,

Богатые бы жили, а бедные умирали.

В свое время, сэр, это был богатый дом, — продолжил незнакомец, — Дьюноран-Хаус, и владели им Сарзфилды, старинное семейство. Сэр Доминик Сарзфилд был в роду последним. Он лишился жизни здесь, меньше чем в шести футах от того места, где вы сидите.

Произнося это, незнакомец спрыгнул на пол.

Передо мной стоял маленький горбун с худым смуглым лицом и указывал тростью на ржавое пятно, видневшееся на стенной штукатурке.

— Видите эту отметину, сэр? — спросил он.

— Да, — подтвердил я, вставая и разглядывая пятно, и приготовился выслушать интересную историю.

— Здесь семь или восемь футов от пола, сэр; нипочем не догадаетесь, что это такое.

— Нет, наверное, — согласился я, — разве что это следы непогоды.

— Если бы так, сэр, — отозвался незнакомец с той же ухмылкой и кивнул головой, по-прежнему указывая тростью на пятно. — Это брызги крови и мозгов. Они здесь уже век и останутся, пока стоит стена.

— Значит, он был убит?

— Хуже, сэр, — ответил незнакомец.

— Покончил с собой, наверное?

— Еще хуже, сэр, огради нас этот крест от всякого зла! Я старше, чем кажусь; вы нипочем не догадаетесь, сколько мне сейчас лет.

Он замолчал и поднял взгляд на меня, ожидая, по всей видимости, ответа.

— Ну что ж, думаю, около пятидесяти пяти.

Он усмехнулся, взял понюшку табака и произнес:

— Ровно столько, сэр, и еще чуток. На Сретение мне стукнуло семьдесят. А ведь по виду ни за что не скажешь.

— Клянусь, я бы вам столько не дал; мне и теперь не верится. Но все же вы, вероятно, не были свидетелем смерти сэра Доминика Сарзфилда? — сказал я, разглядывая зловещее пятно на стене.

— Нет, сэр, это случилось задолго до моего рождения. Но мой дед давным-давно служил здесь дворецким, и много раз я слышал его рассказы о том, как умер сэр Доминик. С той поры большой дом оставался без хозяина. Но о доме заботились двое слуг, одной из этих двоих была моя тетка; она держала меня при себе, покуда мне не исполнилось девять, — в тот год она взяла расчет и отправилась в Дублин, тогда за домом перестали присматривать и он начал ветшать. Ветром сорвало крышу, дерево прогнило из-за дождей, и мало-помалу, за шесть десятков лет, все стало таким, как вы видите. Но мне здесь все равно нравится, потому что я помню прежние времена, и, когда случается проходить мимо, я каждый раз сюда заглядываю. Вряд ли я еще долго буду любоваться старыми местами, ведь не за горами уже и смерть.

— Вы еще молодых переживете, — возразил я. А потом, оставив банальную тему, добавил: — Неудивительно, что вас сюда тянет: красота здесь редкостная, такие великолепные деревья.

— Хотел бы я, чтобы вы увидели этот овраг, когда созревают орехи — слаще их, наверное, нет во всей Ирландии, — вставил мой собеседник, понимавший красоту сугубо практически. — Вы бы набили себе карманы, не сходя с места.

— Прекрасный старый лес, — заметил я, — красивей в Ирландии я не встречал.

— Э, ваша честь, что сейчас, вот раньше тут был лес. Когда мой отец еще пешком под стол ходил, все окрестные горы были покрыты лесами, а самым громадным был лес Мурроа. Больше всего росло дубов; их вырубили, и горы стали гладкими, как дорога. Ничего не осталось, что могло бы сравниться с прежними деревьями. Каким путем ваша честь изволили сюда прибыть — из Лимерика?

— Нет. Из Киллало.

— А, значит, вы проезжали там, где когда-то рос лес Мурроа. Вы побывали под Лиснавурой — это крутой холм с круглой вершиной в миле или около того от деревни. Лес Мурроа был оттуда неподалеку, как раз там сэр Доминик Сарзфилд впервые встретился с дьяволом — Господи, упаси нас от всякого зла, — и это был недобрый день для сэра Доминика и для Сарзфилдов.

Меня заинтересовали приключения, сценой которых была столь очаровавшая меня местность. Мой новый знакомец, маленький горбун, не заставил себя долго упрашивать и, когда мы вновь уселись, рассказал вот что:

— Это было прекрасное имение, когда оно досталось по наследству сэру Доминику, и он закатил пир горой, музыкантов собрали чуть ли не со всей округи, привечали всякого, кто бы ни пришел. Хорошее вино лилось рекой, самогона было — хоть купайся, а для мальчишек с девчонками и стариков вроде меня — целое море пива и сидра. Праздник затянулся чуть ли не на месяц, пока не испортилась погода и не раскисла от дождя лужайка, где танцевали джигу, да и ярмарка в Аллибалли-Киллуден была уже на носу, вот и пришлось всем забыть о веселье и подумать о своих свинках.

Всем, но не сэру Доминику — он еще только начал веселиться. Каких только способов избавиться от денег и от имения он не перепробовал: пьянки, кости, бега, карты и все такое прочее. Совсем немного лет прошло, и имение оказалось в долгах, а сэр Доминик совсем обнищал. Пока можно было, он не показывал виду, а потом продал собак и большую часть лошадей и объявил, что отправляется путешествовать во Францию и еще куда-то, так что он на время пропал и года два или три от него не было ни слуху ни духу. И вот наконец как-то ночью нежданно-негаданно кто-то постучал в окно большой кухни. Шел уже одиннадцатый час, и старый Коннор Хэнлон, дворецкий, мой дед, сидел один-одинешенек у очага и грел себе ноги. Той ночью вдоль горной гряды дул пронзительный холодный ветер, он свистел в кронах деревьев и уныло завывал в трубах. — Рассказчик бросил взгляд на ближайшую видимую с его места дымовую трубу. — Поэтому мой дед вначале не понял, что значит этот стук, встал и глянул в окно — и узнал хозяина.

Дед был рад видеть хозяина живым и здоровым, ведь от него уже долгое время не приходило никаких известий, но все же горько было думать, что имение уже не такое, как прежде, что за домом следят только двое — сам дед и Джагги Броудрик, — да один человек служит на конюшне, и что хозяин вернулся вот так, на своих двоих.

Сэр Доминик пожал Кону руку и говорит:

«Я пришел кое-что тебе сказать. Дика с лошадью я оставил на конюшне — быть может, он мне еще понадобится до утра, а может, и вовсе не понадобится. — С этими словами он вошел в большую кухню, придвинул скамеечку и сел к огню. — Сядь напротив меня, Коннор, и послушай, что я тебе скажу, а потом будь готов выложить без боязни, что ты об этом думаешь».

Он произнес это, не сводя глаз с огня и грея руки, и вид у него был усталый и измученный.

«А с чего мне бояться, мастер Доминик? — спрашивает дед. — Вы были мне добрым господином, а до вас батюшка ваш — да покоится он в мире, — и я душу готов прозакладывать за любого Сарзфилда из Дьюнорана, а за вас и подавно, это уж точно».

«Со мной все кончено», — говорит сэр Доминик.

«Господи, не попусти!» — воскликнул дед.

«Молись не молись, — продолжает сэр Доминик, — но истрачено уже все до последней гинеи, теперь очередь за домом. Придется его продать, и я пришел сюда, сам не знаю зачем, словно привидение, в последний раз взглянуть на старые места и снова удалиться во тьму».

Потом сэр Доминик велел Кону, если тот услышит о его смерти, отдать дубовую шкатулку, что хранится в чулане при спальне, его двоюродному брату, Пату Сарзфилду, живущему в Дублине, а кроме нее шпагу и пистолеты, которые были с его дедом при Огриме[49], и еще пару-тройку безделиц вроде этого.

А дальше он и говорит:

«Сказывают, Кон, если взять деньги у дьявола, то наутро они оборачиваются камешками, щепками и ореховой скорлупой. Знать бы, что он не обманет, я готов был бы сегодня заключить с ним сделку».

«Господи, спаси!» — воскликнул дед, вскакивая на ноги и осеняя себя крестом.

«Говорят, вокруг полным-полно вербовщиков, которые набирают солдат для французского короля. Если кто-нибудь из них мне попадется, я не отвечу отказом. Как все меняется! Сколько лет прошло с тех пор, как мы с капитаном Уоллером дрались на дуэли в Ньюкасле?»

«Шесть лет, мастер Доминик; вы тогда с первого выстрела раздробили ему бедро».

«Вот именно, Кон, — говорит сэр Доминик, — а теперь я бы предпочел, чтобы он прострелил мне сердце. У тебя есть виски? — Дед вынул из буфета виски, хозяин налил немного в кубок и выпил. — Пойду присмотрю за лошадью», — сказал он и встал. Натягивая капюшон, он глядел угрюмо, словно задумал что-то дурное.

«Я тотчас сбегаю на конюшню и сам позабочусь о лошади», — говорит мой дед.

«Я не на конюшню собрался, — остановил его сэр Доминик. — Признáюсь, раз уж ты, видно, все равно догадываешься, я намерен пройтись по оленьему парку; жди меня через час, если я вообще вернусь. Но только лучше за мной не ходи, иначе я тебя застрелю, а это будет плохой конец для нашей с тобой дружбы».

Сэр Доминик свернул в этот коридор, отпер ключом боковую дверь в его конце и вышел на улицу, где светила луна и дул холодный ветер; мой дед поглядел, как сэр Доминик с трудом бредет к стене парка, подошел к двери и с тяжелым сердцем закрыл ее.

Дойдя до середины парка, сэр Доминик приостановился и задумался; выходя, он не знал, что делать дальше, а от виски у него хотя и прибавилось храбрости, но в голове не прояснилось.

Он не боялся сейчас ни холодного ветра, ни смерти, его не заботило вообще ничто, кроме позора и падения старинного рода.

И он решился, если по дороге не придет в голову ничего лучше, повеситься в лесу Мурроа на дубовом суку, сделав петлю из галстука.

Ночь стояла ясная, лунная, лишь изредка по луне пробегало легкое облачко, а в остальное время было светло, почти как днем.

И сэр Доминик направился вниз, прямиком к лесу Мурроа. Каждый шаг, который он делал, казалось, не уступал длиной добрым трем обычным, и, не успев опомниться, он очутился под большими дубами; их корни переплетались, а сучья тянулись над головой, как балки ободранной крыши; под лучами луны они отбрасывали на землю кривые тени, черные, как мой башмак.

К тому времени сэр Доминик малость протрезвел; он замедлил шаги и подумал, не лучше ли будет записаться в армию французского короля и посмотреть, что из этого получится, ведь свести счеты с жизнью человек волен в любую минуту, а вот воскреснуть будет уже не так просто.

Едва он решил не накладывать на себя руки, как вдруг послышался четкий стук шагов по сухой земле под деревьями, и вскоре перед ним показался нарядный джентльмен, шедший навстречу.

Это был красивый молодой человек, вроде самого сэра Доминика, в треуголке, обернутой золотым кружевом, какое нашивают на офицерские мундиры, а одет он был как одевались тогда французские офицеры.

Джентльмен остановился напротив сэра Доминика, и тот тоже застыл на месте.

Оба приветствовали друг друга, сняв шляпы, и незнакомый джентльмен сказал:

«Я набираю рекрутов, сэр, для моего повелителя, и вы убедитесь, что мои деньги назавтра не обратятся в камешки, щепки и ореховую скорлупу».

И он вытащил большой кошелек, набитый золотом.

С первой минуты сэру Доминику почудилось в молодом джентльмене что-то необычное, а при этих словах волосы у него на голове поднялись дыбом.

«Не пугайтесь, — говорит джентльмен, — золотые вас не обожгут. Если они окажутся настоящими и пойдут впрок, то я хотел бы предложить вам сделку. Сегодня последний день февраля; я буду служить вам семь лет, а когда этот срок пройдет, вы должны будете служить мне; я приду за вами через семь лет, в минуту, когда кончится февраль и начнется март, и первого марта — не раньше и не позже — вы отправитесь со мной. Вы увидите, что я хороший господин, да и слуга неплохой. Я люблю тех, кто мне принадлежит, и в моей власти все наслаждения и роскошь этого мира. Семилетний срок начинается сегодня, а истечет в полночь того дня, который я назвал, в году… — и он назвал год, не помню какой, но вычислить его было нетрудно, — а если вы желаете повременить с подписью, то через восемь месяцев и двадцать восемь дней приходите сюда снова. Однако до той поры я смогу вам помочь лишь немногим, а если вы не подпишете и тогда, то и это немногое исчезнет, и вы останетесь в том же положении, что и сегодня, и будете рады повеситься на первом попавшемся суку».

Кончилось это дело тем, что сэр Доминик решил подождать и вернулся домой c тяжелым мешком денег, круглым, что твоя шляпа.

Надо ли говорить, что мой дед без памяти обрадовался, так скоро увидев хозяина, целого и невредимого. А тот снова постучался в кухонное окошко и, войдя, швырнул на стол мешок, выпрямился и расправил плечи, словно человек, сбросивший тяжелый груз; он смотрел на мешок, а мой дед — на хозяина, потом на мешок и опять на хозяина. И сэр Доминик, белый как полотно, произнес: «Не знаю, Кон, что там внутри, но тяжелее груза мне носить не доводилось».

Похоже было, он боится туда заглянуть; он велел деду подбросить в очаг торфа и дров, чтобы пламя загудело, а потом наконец открыл мешок и убедился, конечно, что внутри полным-полно золотых гиней, новехоньких и сияющих, будто прямо с монетного двора.

Сэр Доминик, приказав моему деду сесть рядом, сосчитал все до последней монеты.

Закончив считать, уже незадолго до рассвета, сэр Доминик заставил моего деда поклясться никому ни словом не обмолвиться о происшедшем. И его секрет надежно сохранялся многие годы.

Когда восемь месяцев и двадцать восемь дней почти уже миновали, сэр Доминик вернулся сюда сам не свой, гадая, что делать дальше, и ни одна живая душа не ведала, что с ним приключилось, кроме моего деда, да и тому не все было известно.

Назначенный день — в конце октября — приближался, и сэра Доминика все больше донимала забота.

Одно время он решил, что джентльмен из леса Мурроа и все прочие той же породы ему не товарищи и разговаривать с ними не о чем. А потом сэр Доминик вспомнил о долгах, о том, что ему некуда податься, и сердце его дрогнуло. А за неделю до условленного дня все дела у него пошли наперекосяк. Из Лондона доставили письмо, где было сказано, что сэр Доминик заплатил три тысячи фунтов не тому, кому следовало, и придется платить заново; появился кредитор, о котором сэр Доминик раньше не знал, и потребовал денег; другой, в Дублине, отказался признать оплату громадного счета, а сэр Доминик не мог найти расписку, и так все остальное, за что ни возьмись.

Когда приблизилась ночь двадцать восьмого октября, у сэра Доминика голова шла кругом из-за кредиторов, опять набросившихся на него со всех сторон, а надеяться было не на что, только на ночную встречу в ближнем дубовом лесу со своим жутким знакомцем.

Ничего другого не оставалось, кроме как довершить начатое, и приблизительно в час своей прошлой прогулки в лес сэр Доминик снял с себя небольшое распятие, в котором прятал евангельское изречение и кусочек подлинного креста, — ведь сэр Доминик был католик и носил распятие на шее не снимая, потому что, взяв деньги у нечистого, стал трусить и всеми путями стремился от него оборониться. Но в ту ночь сэр Доминик не осмелился взять распятие с собой. Он вложил его в руки моего деда, не говоря ни слова, и бледный как смерть, прихватив шляпу и шпагу, велел деду дожидаться и пошел испытать свою судьбу.

Ночь была прекрасная, тихая, луна — правда, не такая яркая, как в прошлый раз, — лила свет на вересковый ковер, скалы и унылый дубовый лес, раскинувшийся внизу.

Когда сэр Доминик приблизился к опушке, сердце его бешено колотилось. Все затихло; из деревни, оставшейся далеко сзади, не доносилось даже лая собак. Второго такого тоскливого места не было во всей округе, и, если бы долги и денежные потери не подталкивали его вперед, лишая разума и заставляя забыть о душе, о надеждах на райское блаженство и обо всем, что нашептывал ангел-хранитель, сэр Доминик повернул бы обратно, послал бы за священником, исповедался и покаялся, изменил бы свою жизнь и стал бы вести себя примерно — для этого он был достаточно напуган.

В тени дубовых сучьев сэр Доминик замедлил шаги, а приблизившись к тому месту, где ему в прошлый раз встретился злой дух, остановился и огляделся; он чувствовал, что холодеет как мертвец, а когда заметил того же джентльмена, выходящего из-за большого дерева совсем рядом, то — сами понимаете — от этого ему не полегчало.

«Деньги вам пригодились, — говорит джентльмен, — но их было мало. Не важно, вы получите достаточно, еще и с лихвой. Я позабочусь о вашей удаче и укажу, где ее искать, а если пожелаете меня видеть, то достаточно будет прийти сюда, представить себе мое лицо и пожелать, чтобы я явился. К концу года за вами не останется ни шиллинга долга; в картах, игре в кости, на скачках везение всегда будет на вашей стороне. Хотите?»

У сэра Доминика перехватило дыхание, но он все же сумел выдавить из себя одно или два слова согласия; вслед за тем нечистый протянул ему иглу, велел нацедить три капли крови из руки, собрал кровь в желудевую чашечку и дал сэру Доминику перо, чтобы тот записал под диктовку на двух тонких полосках пергамента несколько непонятных слов. Один пергамент нечистый дух взял себе, а второй погрузил в ранку на руке сэра Доминика и сомкнул ее края. Все так и было!

И сэр Доминик отправился домой. Он был смертельно испуган, да оно и понятно. Однако в скором времени он стал успокаиваться. Как бы то ни было, он очень быстро расплатился с долгами, деньги на него так и валились: за что бы он ни взялся, все удавалось; в пари, в игре — всюду ему везло, но, несмотря на это, самый последний бедняк во владениях сэра Доминика был счастливей хозяина.

В общем, сэр Доминик взялся за старое, потому что вместе с деньгами вернулись и прежние привычки: собаки, лошади, море вина, веселье, гульба и кутежи здесь, в большом доме. Кое-кто поговаривал, будто сэр Доминик думает жениться, но другие (а таких было больше) им не верили. Так или иначе, но отчего-то он сильнее обычного беспокоился и однажды ночью втайне от всех отправился в одинокий дубовый лес. Мой дед подозревал, что его тревоги были связаны с красивой молодой леди, которую он ревновал и любил до безумия. Но это всего лишь догадка.

В тот раз в лесу на сэра Доминика напал еще больший страх, чем раньше; он уже собирался развернуться и поскорей унести ноги, когда заметил рядом прежнего джентльмена, который сидел на крупном камне под деревом. Но теперь он выглядел не нарядным молодым человеком в золотых кружевах и пышном платье, а настоящим оборванцем и казался в два раза выше ростом против прежнего; лицо его было испачкано сажей, а на коленях лежал жуткого вида стальной молот, большой и претяжелый, с рукоятью в добрый ярд длиной. Под деревом было так темно, что сэр Доминик не сразу разглядел своего знакомого.

Джентльмен поднялся и оказался настоящим великаном. Что произошло между ними, мой дед так и не узнал. Но после этой встречи сэр Доминик сделался черен, как туча, ничему не радовался, почти ни с кем не разговаривал и становился все угрюмей и мрачней. И тогда этот малый — кто бы он ни был — повадился являться к нему сам по себе, без приглашения; он подстерегал сэра Доминика в уединенных местах, то в одном, то в другом обличье, и временами составлял ему компанию, когда тот ночью возвращался домой верхом; так продолжалось, пока сэр Доминик не перетрухнул окончательно и не послал за священником.

Священник просидел у него долго и, когда выслушал всю историю, пустился на лошади за епископом; на следующий же день сюда, в большой дом, приехал епископ и дал сэру Доминику хороший совет. Он сказал, чтобы тот бросил играть в кости, божиться, пить и якшаться с дурными людьми; пусть ведет тихую, добродетельную жизнь, пока не истечет семилетний срок, и если дьявол не явится за ним в первую же минуту марта, сразу после боя часов, то уговор потеряет силу. До конца срока оставалось тогда месяцев восемь или десять, не больше, и сэр Доминик все это время строго следовал совету епископа и жил как анахорет.

Вы можете себе представить, что он чувствовал, когда настало утро двадцать восьмого февраля.

Как было условлено, явился священник, и сэр Доминик с его преподобием удалились вон в ту комнату и возносили молитвы, пока не пробило двенадцать, и еще добрый час после того, и все было тихо, никого они не видели; потом священник проспал ночь в комнате по соседству со спальней сэра Доминика так спокойно, что лучше не бывает, а наутро они обменялись рукопожатием и поцелуем, как соратники после выигранного боя.

И тут сэру Доминику подумалось, что настала пора после всех постов и молитв провести приятный вечер, и он послал полудюжине соседей приглашение на обед, остался отобедать и священник, и на столе задымилась чаша с пуншем, и не было конца вину, божбе, игре в кости и карты, и переходили из рук в руки гинеи, и звучали песни и рассказы, пригодные не для всяких ушей; его преподобие, увидев, какой оборот принимает дело, потихоньку удалился, а когда до полуночи оставались считанные минуты, сэр Доминик, сидевший во главе стола, поклялся, что «ни разу еще так весело не проводил день первого марта в обществе друзей».

«Сегодня не первое марта», — говорит мистер Хиффернан из Балливорена. Он был человек ученый и всегда имел у себя календарь.

«Тогда какое же сегодня число?» — вздрогнув, спросил сэр Доминик и вытаращился на мистера Хиффернана.

«Двадцать девятое февраля, ведь год нынче високосный», — заявляет тот.

И не успел он умолкнуть, как часы пробили полночь и мой дед, который дремал в холле, устроившись в кресле у очага, открыл глаза и увидел, что как раз в том месте, где сейчас на стену падает луч света, стоит маленький коренастый человечек, закутанный в плащ, с копной черных волос, торчащих из-под шляпы.

Мой горбатый приятель указал концом трости на стену, куда падал, разгоняя сгущавшийся в коридоре сумрак, закатный луч.

«Доложи своему хозяину, — произнес человечек страшным голосом, похожим на звериный рев, — что я явился как условлено; пусть спустится ко мне сию же минуту».

И мой дед взошел по тем самым ступенькам, на которых вы сидите.

«Передай ему, что я не могу сейчас спуститься, — говорит сэр Доминик, у которого на лице выступил холодный пот, и обращается к гостям: — Бога ради, джентльмены, не может ли кто-нибудь из вас выпрыгнуть в окошко и привести сюда священника?»

Гости обменялись взглядами, не зная что и думать, а тем временем снова вошел мой дед и, весь дрожа, доложил:

«Он говорит, сэр: если вы не спуститесь к нему, то он поднимется к вам».

«Ничего не понимаю, джентльмены, пойду посмотрю, в чем дело», — сказал сэр Доминик, стараясь не подавать виду, что боится, и вышел из комнаты, как приговоренный, которого ожидает палач. Он спустился по ступенькам, и двое или трое джентльменов следили за ним через перила. Мой дед сопровождал его, отстав шагов на шесть или восемь, и видел, как посетитель выступил навстречу сэру Доминику, обхватил его и, крутанув, стукнул головой о стену; тут же дверь холла рывком распахнулась, свечи погасли, а подхваченная ветром зола из очага искрами пробежала по полу под ногами у сэра Доминика.

Джентльмены ринулись вниз. Хлопнула парадная дверь. Народ со свечами в руках забегал вверх-вниз по лестнице. С сэром Домиником все было кончено. Тело подняли и прислонили к стене, но он не дышал. Он уже остыл и начал коченеть.

Той ночью Пат Донован возвращался в большой дом поздно; в полусотне шагов за ручейком, который пересекает дорогу, собака Пата вдруг свернула в сторону, перепрыгнула через стену в парк и подняла такой вой, что слышно было, наверное, на целую милю вокруг; в ту же минуту Пат заметил спускавшихся от дома двух джентльменов, которые молча прошли мимо, — один был коротенький и коренастый, другой фигурой походил на сэра Доминика, но в тени под деревьями встречные и сами мало чем отличались от теней; не уловив, даже вблизи, шума их шагов, Пат в испуге отшатнулся к стене; в большом доме он застал суматоху и лежащее вот здесь тело хозяина с разбитой вдребезги головой.

Рассказчик поднялся и концом трости указал точное место, где лежало тело; пока я глядел, тени сгустились, красный закатный луч, упиравшийся в стену, исчез, солнце спряталось за отдаленным холмом у Ньюкасла, оставив овеянный тайной пейзаж тонуть в серых сумерках.

Мое прощание с рассказчиком не обошлось без взаимных добрых пожеланий и скромного даяния, принятого им, судя по всему, весьма охотно.

Я вернулся в деревню, когда уже наступила ночь и взошла луна, взобрался на свою лошадку и в последний раз окинул взглядом местность, где родилась страшная легенда Дьюнорана.

Лора-колокольчик

Во всех пяти графствах Нортумбрии едва ли сыщется другая такая же унылая, неприглядная и вместе с тем сурово-живописная болотистая пустошь, как Дардейлский Мох. Обширное болото тянется на север, юг, восток и запад — волнистое море черного торфа и вереска.

Его, так сказать, берега густо поросли березой, орешником и низкорослым дубом. Здесь не встретишь величавых гор, хотя каменные бугры кое-где торчат среди деревьев, зато тут и там виднеются заползающие на пустошь косматые зеленые гривы привлекательного своей первозданной красотой леса, обступившего болото темной стеной.

Поселения в этом пустынном краю отстоят далеко друг от друга, и добрая миля, никак не меньше, отделяла от ближайшей убогой деревеньки сложенный из камня коттедж мамаши Карк.

Да не введет в заблуждение слово «коттедж» моих читателей из южных графств Англии, привычно связывающих его с представлениями об уюте и удобстве! Домишко, о котором идет речь, сложен из грубого неотесанного камня, да и стены у него ниже некуда. Соломенная кровля прохудилась, дым от горящего в очаге торфа жиденькой струйкой вьется над обрубком трубы. Словом, жилище под стать своему суровому и дикому окружению.

Местные жители, в невежественной своей простоте, не преминут заметить вам, что неспроста возле дома ни рябина не растет, ни остролист, ни папоротник, и подкова на дверь не прибита.[50]

Зато чуть поодаль, среди березок и орешника, возле грубой каменной ограды, если верить людской молве, можно наткнуться на метлу и травку крестовник[51], издревле облюбованную ведьминским сословием, хотя почему — бог весть. Впрочем, вполне вероятно, что это не более чем злой навет.

Многие годы старуха Карк была в этом диком крае sage femme, бабкой-повитухой, но тому уже несколько лет как оставила свое занятие и теперь только изредка балуется черной магией, в которой давно поднаторела, — гадает, ворожит, словом, по мнению местных жителей, она если и не ведьма, то не далеко ушла.

Так вот эта самая мамаша Карк ходила в город Вилларден продавать рукоделие — вязаные чулки — и теперь возвращалась домой, в свое неказистое жилище на краю Дардейлского Моха. Справа от нее, насколько хватало глаз, тянулось болото. Узкая тропа, по которой она шла, в одном месте поднимается на пологий пригорок, и слева к ней вплотную подступают буйные заросли малорослого дуба и прочего мелколесья. На западе как раз садилось красное, как кровь, солнце. Диск его коснулся широкой черной равнины болота, и прощальные лучи осветили сбоку тощую фигуру старухи, бредущую твердым шагом с посохом в руке, и заплясали, заиграли в складках ее широкой накидки, блеснувшей вдруг, как блестят драпировки бронзовой статуи в отсветах огня. Еще несколько мгновений свет разливается в воздухе: деревья, кусты утесника, камень, папоротник — все полыхает, и вдруг в один короткий миг свет гаснет и воцаряются серые сумерки.

Кругом все неподвижно и темно. В этот час небойкое передвижение по скудно населенной местности замирает вовсе, и кажется, будто ты один в целом мире.

Но странно: сквозь чащу и наползающий вечерний туман старуха видит, как к ней приближается человек великанского роста.

Край здесь бедный, люди простые, о грабежах никто не слыхивал. Так что у бабки и в мыслях нет дрожать за свой карман — фунт чая, да пинта джина, да шестнадцать шиллингов серебром. Но в обличье незнакомца есть, однако, нечто такое, отчего другая струхнула бы.

Уж больно он худой, костлявый, вида мрачного и одет в черный кафтан, какой и нищий не подобрал бы, побрезговал.

Ступив на тропу, худосочный великан кивнул старухе, будто знакомой.

— Я тебя не знаю, — сказала она.

Он снова кивнул.

— Да я тебя сроду не видела! — рассердилась она.

— Добрый вам вечер, мамаша Карк, — говорит он тогда и протягивает ей свою табакерку.

Она отступила от него подальше, сама уже бледная, и говорит ему строго:

— Я с тобой разговоры разговаривать не стану, кто бы ты ни был.

— Знакома ли вам Лора-Колокольчик?

— Это ее прозвище, звать-то девицу Лора Лью, — ответила старуха, глядя куда-то перед собой.

— Для некрещеной, мамаша, что одно имя, что другое.

— Ты почем знаешь? — буркнула она угрюмо: в тамошних краях существует поверье, будто фейри обладают властью над теми, кто не прошел обряд крещения.

Незнакомец поглядел на нее с недоброй улыбкой.

— Она пришлась по сердцу молодому лорду, — сказал он. — И этот лорд — я. Завтра вечером, в восемь, пусть девица придет в твой дом, а ты проткни свечу булавками крест-накрест[52], сама знаешь как, — чтобы к десяти часам туда же явился ее милый, и пусть свершится судьба. На вот, возьми себе за труды.

Он протянул к ней руку, и между большим и указательным пальцами заманчиво сверкнула гинея.

— Никаких делов с тобой иметь не желаю! Я до сей поры в глаза тебя не видела. Иди давай своей дорогой! Я твоего золота не заработала и ничего от тебя не возьму. Иди-иди, а не то найду на тебя управу!

Старуха, пока держала свою речь, вся сгорбилась и тряслась с головы до ног.

Незнакомец, видно, не на шутку разгневался. Хмуро отвернулся и медленно зашагал обратно в лес — и с каждым шагом становился все выше и выше и в лес вступил уже ростом с дерево.

— Так я и знала, что добром это не кончится, — проворчала она себе под нос. — Фермер Лью должен спешить, надо сделать дело нонешним же воскресеньем. Вот ведь старый дурень!

Фермер Лью принадлежал к секте, которая упорствовала в заблуждении, будто обряд крещения должно производить не раньше, чем кандидат достигнет совершеннолетия. А вышеупомянутая девица успела созреть не только что для крещения — даже по этой лжетеории, — но и для замужества.

История ее появления на свет печальна и романтична. Семнадцатью годами раньше одна леди попросилась на постой к фермеру Лью и заплатила ему за две комнаты в доме. Она сказала, что через неделю-другую за ней приедет муж, которого дела задержали в Ливерпуле.

Через десять дней она родила — бабка Карк была при сем в своей тогдашней роли sage femme, — и тем же вечером молодая мать отдала Богу душу, бедняжка. Никакой муж так и не объявился, и кольца обручального, по слухам, у той леди на пальце не было. В столе у нее оказалось около пятидесяти фунтов денег, и фермер Лью, добрая душа, сам схоронивший двоих детей, отнес их в банк, чтобы сберечь для малютки, а дитя решил оставить у себя, покуда его не востребует законный владелец.

У матери в вещах нашли с полдюжины любовных писем за подписью «Фрэнсис», из них-то и выяснилось имя покойницы — Лора. Недолго думая, фермер Лью и малютку назвал тоже Лорой, а прозвище Колокольчик появилось из-за маленького серебряного колокольчика со стершейся позолотой, который был обнаружен среди грошовых сокровищ несчастной матери после ее кончины и который ленточкой повязали девчушке на шею.

Так она и росла как фермерская дочка в этом северном крае, пригожая да веселая. Чем дальше, тем больше нужен был бы за ней пригляд, а фермер старел и уже не мог как следует смотреть за ней, так что она была, можно сказать, сама себе хозяйка и поступать привыкла, как ей нравится.

Ведунья Карк по странной и ни для кого не объяснимой прихоти прикипела сердцем к девчонке, которая частенько к ней бегала и за мелкую мзду вызнавала у нее тайные приметы своей судьбы.

В тот день старуха Карк добралась до дому слишком поздно, чтобы ждать к себе в гости Лору-Колокольчик.

Назавтра часов около трех дня, когда мамаша Карк, нацепив на нос очки, сидела с вязанием на каменной скамье у порога своего дома, она вдруг увидела, как ее любимица легко взобралась на приступку-перелаз через ограду и, уперев в серебристый ствол березы тонкую девичью руку, крикнула:

— Хозяюшка! Мамаша Карк! Ты там одна у себя?

— Одна, Лора, одна, дочка, иди, пошепчемся, если хочешь, — отвечала ей старуха, поднимаясь со скамьи, потом со значением кивнула и поманила к себе длинными заскорузлыми пальцами.

Девица и впрямь была пригожа — немудрено и «лорду» в такую влюбиться! Вы только представьте: густые волнистые каштановые волосы, разделенные прямым пробором, спускаются на лоб почти до бровей, так что нежный овал ее лица в их обрамлении проступает еще четче. А какой аккуратный носик! Какие пунцовые губки! Какие глаза — крупные, темные, с пушистыми ресницами!.. Лицо ее словно подцвечено чистыми тонами портретов Мурильо[53], и теми же красками, только гуще, окрашены ее запястья и кисти рук — прелестные цыганские оттенки, которыми солнце так щедро золотит молодую кожу.

Все это старуха ловит своим взглядом — и еще ее стройную фигуру, округлую и гибкую, ее очаровательные ножки, обутые в грубые башмаки, которым все равно не скрыть изящной стопы, — пока девица стоит на верхней перекладине приступки. Но в старухином взгляде тоска и тревога.

— Иди же, дочка, чего торчишь верхом на ограде? Не ровен час, увидит кто. У меня к тебе разговор есть. — И она снова поманила девушку к себе.

— Да и у меня есть к тебе разговор, матушка.

— Поди сюда! — приказала старуха.

— Только ты на меня страху не нагоняй. Охота мне еще разок поглядеть в воду, как в зеркало.

Старуха невесело улыбнулась и сменила тон:

— Будет тебе, душечка, слезай-ка вниз, дай посмотрю на тебя, хитрая ты лисичка. — И опять поманила ее к себе.

Лора-Колокольчик сошла вниз и легким шагом приблизилась к двери в старухину лачугу.

— Вот, возьми, — сказала девушка, разворачивая фартук и протягивая кусок бекона. — И еще шестипенсовик серебряный тебе дам, как соберусь идти домой.

Они прошли вдвоем в темную кухню, и старуха стала в дверях, чтобы их секретному разговору не помешало чье-нибудь внезапное появление.

— Я тебя выслушаю, только наперед меня послушай, — сказала мамаша Карк (я, конечно, сглаживаю ее грубое просторечие). — Ты на примете у нечистой силы. О чем только фермер Лью думает, чего не зовет попа крестить тебя? Дурья башка! Ежели и нонешнее воскресенье упустит, тогда, боюсь, вовек уж не окропят тебя водицей и не осенят крестным знамением, помяни мое слово.

— Ой ли! — изумилась девушка. — Да кто же это приметил меня?

— Большущий черный молодец, высоченный, как жердина в стогу. Ввечеру, только солнце село, выходит ко мне из лесу возле Мертвецкой Балки, ну, я-то сразу смекнула, кто он таков: идет, земли не касаясь, хоть и делает вид, будто ступает по дороге. Сперва хотел он, чтоб я взяла у него понюшку табаку, а я ни в какую, тогда стал давать мне золотую гинею, только я ведь не лыком шита. И все для чего: чтобы заманить тебя сюда вечером да проткнуть свечу булавками и суженого твоего привадить. А про себя сказал, что он-де знатный лорд и ты, мол, пришлась ему по сердцу.

— А ты что, отказала ему?

— Для твоего же блага, дочка, — заверяет ее мамаша Карк.

— Так ведь все это правда, каждое словечко! — кричит ей девушка в страшном волнении — даже на ноги вскочила, хотя перед тем уселась чинно на большой дубовый сундук.

— Правда, дочка? Вот так так, ну растолкуй мне тогда все по чести, — требует старуха Карк, не сводя с нее придирчивого взгляда.

— Вечор иду я домой с гулянья, со мной еще фермер Дайкс с женой и дочка их Нелл. Дошли мы вместе до перелаза и распрощались.

— И ты в ночи одна-одинешенька пошла по тропе? — возмутилась старуха Карк.

— Да мне не страшно было, сама не ведаю почему. Мне же домой мимо старого Говартского замка идти: тут тропинка, там стена.

— Знаю уж, глухая тропа. Сидела бы ты вечером дома, не то пожалеешь, ох пожалеешь! Говори, чего увидала?

— Да ничего такого, мамаша, ничего такого страшного!

— Голос какой-никакой слышала? Признавайся, звал тебя кто-нибудь по имени?

— Ничего не слышала, чтоб забояться, только шум-тарарам в старом замке, — отвечает ей девица. — Ничего не слыхала, не видала, чтоб забояться, зато много чуднóго да веселого. Слышала пение и смех издалека, это да, я даже постояла, прислушалась. Потом прошла еще чуток, и там, на лугу Пай-Мег под стенами замка, от меня шагах в двадцати, не более, я увидала большое гулянье — все нарядные, в шелках да атласе, господа в бархатных кафтанах с золотым шитьем, а дамы в бусах, и бусы так сверкают, что ослепнуть можно, и веера у дам большущие, и лакеи у них в пудреных париках, точь-в-точь как у шерифа[54] на задке его кареты, только эти еще в десять раз пышнее.

— Прошлой ночью луна была полная, — заметила старуха.

— Так ярко светила, аж глазам больно, — подтвердила девушка.

— То не худо, что не чертом намалевано, — напомнила ей старуха народную мудрость. — Там ведь ручей бежит. Ты же на этой стороне была, а те — на той. Звали тебя к себе, за ручей-то?

— А то не звали! Да любезно так звали, так ласково! Но ты уж позволь мне самой рассказывать. Они там беседы беседовали, и смеялись, и ели, и пили из длинных чарок, и сидели все на траве, и музыка играла, а я спряталась за куст и глядела на их праздник; и вот они встали и давай плясать, и тут рослый малый — я его раньше-то не приметила — говорит мне: «Иди сюда, на эту сторону, потанцуй с молодым лордом, уж очень ты ему пришлась по сердцу, а лорд тот — я самый и есть». Я, понятное дело, зыркнула на него исподтишка — до чего же, думаю, пригожий молодец, хоть платье на нем все черное: на перевязи шпага висит и бархат на кафтане в два раза тоньше, чем в городской лавке в Голден-Фрайрзе. И он на меня снова глянул, будто невзначай, и стал говорить мне, что влюбился в меня без памяти, и, мол, с ним тут сейчас его батюшка и сестра, и все они приехали из Кэтстинского замка повидать меня, а это путь неблизкий — от Голден-Фрайрза еще ехать и ехать.

— Полно, дочка, ты мне зубы не заговаривай, выкладывай все по чести. Каков он из себя? Лицо сажей перемазано? Высоченный, в плечах широк, по виду — нечисть, одежда на нем черная, да и не платье — так, лохмотья одни?

— Лицо у него длинное, но собой он хорош, не смуглее цыгана, и платье у него черное и пышное, пошито из бархата; говорит, что он сам и есть молодой лорд, и по виду он точно лорд.

— Не иначе тот самый, кого я повстречала у Мертвецкой Балки, — тревожно сдвинув брови, молвила мамаша Карк.

— Да ну же, матушка! Как это можно? — вскинулась девица, тряхнув своей прелестной головкой и снисходительно улыбнувшись. Но ведунья ничего ей не ответила, и девушка стала рассказывать дальше: — Когда они пустились в пляс, он снова меня поманил, только я к нему за ручей не пошла — не то из гордости, потому что одета была не как следует, не то из упрямства, уж не знаю, однако не пошла, и шагу не ступила. Ни-ни, хотя мне страсть как хотелось!

— Радуйся, дочка, что не перешла ручей.

— Да чему ж тут радоваться?

— Отныне чтоб затемно из дому ни ногой! Да и засветло не разгуливай одна пустынными тропками. Вот окрестят тебя, тогда еще куда ни шло, — распорядилась старуха Карк.

— Да я раньше замуж выйти успею.

— С этаким женихом как бы тебе навеки в девках не остаться, — покачала головой мамаша Карк.

— Вот заладила! Молодой лорд говорит, что он от меня без ума. Хотел колечко мне подарить, уж такое красивое колечко-то, с камушком! Да я, голова садовая, чего-то закобенилась, не взяла, а он ведь не абы кто — молодой лорд!

— Лорд, как же, держи карман шире! Совсем ты, видать, рехнулась — заблажила? Хочешь знать, кто они такие, господа твои распрекрасные? А вот я тебе скажу. Доби[55] да фейри — все до одного! И ежели ты им чего поперек сделаешь, они тебя заберут, и тогда уж тебе из их лап не вырваться во веки вечные! — сумеречно изрекла старуха.

— Ну ты скажешь! — в сердцах отвечает ей девушка. — Кто из нас рехнулся! Да я бы давно померла со страху, если бы такую нечисть увидала! Быть того не может! Уж до чего они все ласковые, веселые да ладные!

— Будет, от меня-то чего тебе надобно, дочка? — оборвала ее старуха.

— Я знать хочу — на-ка вот шестипенсовик, — как мне быть дальше. Обидно ж упустить такого жениха!

— Молись сама, красавица, тут я тебе не помощница, — угрюмо говорит ей на это старуха. — Ежели с ними куда пойдешь, то уж назад не воротишься, так и знай. Не вздумай с ними ни есть, ни пить, ни говорить и ничего не бери от них в дар, хотя бы и булавки — заруби себе это на носу! — не то пропадешь.

Девушка понурила голову — видно, не по душе ей были бабкины наказы. Старуха некоторое время смотрела на нее в упор, насупившись и что-то смекая про себя.

— Скажи мне, дочка, скажи как на духу, — люб он тебе?

— Вот еще! — тряхнула головой девушка и зарделась до самых ушей.

— То-то я смотрю! — ответила старуха с тяжким вздохом и, закручинившись, снова повторила: — То-то я смотрю! — А после вышла за порог, сделала шаг-другой и поглядела окрест, будто остерегаясь кого-то. — Околдовали девку, околдовали!

Вернувшись в дом, мамаша Карк спросила:

— С того разу ты больше его не видала?

Девица еще не оправилась от смущения — присмирела и тон свой сбавила:

— Кажись, видела я его, как сюда шла: все мне чудилось, будто идет он со мной вровень меж дерев, да потом поняла, что обманулась, — никого там в деревьях не было. На ходу иной раз померещится — словно одно дерево за другим вдогонку бежит.

— Нечего мне сказать тебе, красавица, окромя того, что сказала уже, — отрезала старуха и строго-настрого повторила свой наказ: — Ступай сейчас домой, да не медли в пути. И по дороге сказывай молитвы. И все дурные мысли от себя гони. И чтоб из дому больше ни ногой, пока тебя не окрестят — в нонешнее воскресенье, запомни!

С этим сварливым напутствием она проводила девушку до ограды и долго смотрела ей вслед, пока Лора не скрылась совсем за деревьями.

На небо набежали тучи, как перед грозой, кругом враз стемнело, и девушка, растревоженная сумеречным взглядом мамаши Карк на все происшедшее, заспешила пустынной тропой через лес.

Незнакомая черная кошка, увязавшаяся было за ней еще по дороге от дома — известно ведь, что кошки в поисках добычи забредают порой на лесную опушку или в рощицу, — выскочила откуда-то из-под дуба и снова за ней припустила. Чем темнее становилось вокруг, тем черная бестия делалась, кажется, все больше и больше, а зеленые глаза ее сверкали, как два шестипенсовика, и когда над холмами у Вилларденской дороги загромыхал гром, струхнувшей девице и вовсе стало не по себе.

Она попыталась отогнать от себя кошку, но та выгнула спину и злобно зашипела: того и гляди прыгнет и вцепится когтями! — а потом взобралась на дерево (в этом месте лес вплотную подступал к тропинке с двух сторон) и давай скакать прямо у девушки над головой с одной ветки на другую, словно только и ждала удобного случая прыгнуть ей сверху на плечи. Девушка, и без того уже вся в плену странных фантазий, до смерти перепугалась: мнилось ей, будто кошка преследует ее, и, если она хотя бы на миг перестанет охранять свой путь молитвой, черная тварь на ее глазах превратится в мерзкое чудовище.

Даже добравшись до дому, Лора не сразу оправилась от испуга. Перед глазами у нее все еще стояло мрачное лицо мамаши Карк, и, скованная тайным страхом, девушка не решилась тем вечером снова выйти за порог.

На другой день все было иначе. Она совершенно избавилась от тревожного чувства, которое внушила ей мамаша Карк. Из головы у нее не шел печальный лорд в черном бархатном кафтане. Что и говорить, запал он ей в душу и она готова была полюбить его. Ни о чем другом даже думать не могла.

В тот день зашла к ней Бесси Хеннок, дочь их соседа, позвать Лору к развалинам Говартского замка — погулять да ежевики порвать. Что ж, они и пошли.

В густых зарослях под обвитыми плющом стенами Говартского замка девушки принялись за дело. Корзинки наполнялись, час за часом летел незаметно.

Вот уже и солнце стало садиться на западе, а Лора-Колокольчик все не возвращалась домой. Тени становились длиннее, и дворовые девки из фермерского дома поминутно перегибались через калитку и, вытянув шеи, глядели на дорогу — не видать ли хозяйской дочки, и судили-рядили промеж себя, куда же она запропастилась.

Наконец, когда все вокруг окрасилось закатным румянцем, явилась Бесси Хеннок — одна, без подруги, размазывая фартуком слезы.

Она поведала удивительную историю о том, что с ними приключилось. Я передам здесь только суть, притом более связно, чем сумела изложить сама Бесси в своем чрезмерно возбужденном состоянии, и забудем на время про грубый колорит ее речи.

Итак, девица рассказала, что едва они забрались в заросли ежевики у ручья, который окаймляет луг Пай-Мег, как она увидала мосластого верзилу с чумазым страшным лицом, одетого в какие-то черные лохмотья, — он стоял на другом берегу. Она испугалась, и, пока в оцепенении изучала этого грязного изможденного оборванца, подруга коснулась ее руки: Лора-Колокольчик тоже уставилась на это долговязое пугало, только отчего-то во взоре ее застыло странное выражение, чуть ли не восторг! Украдкой выглянув из-за куста, за которым она спряталась, Лора со вздохом сказала:

— Ну разве не пригожий молодец? То-то! А погляди, какой нарядный бархатный кафтан, какая шпага на перевязи, — чистый лорд, ей-богу! И уж я-то знаю, кого он высматривает, кого он полюбил и кого поведет под венец.

Бесси Хеннок подумала, что подружка ее в уме повредилась.

— Нет, ты погляди, какой красавчик! — знай себе шепчет Лора.

Бесси снова на него взглянула и увидела, что он смотрит на ее товарку с недоброй улыбкой и манит к себе рукой.

— Не вздумай, не ходи к нему, ведь шею тебе свернет! — вымолвила Бесси, чуть живая от страха, глядя, как Лора пошла вперед, вся светясь от счастья и милой девичьей робости.

Лора взяла его протянутую через ручей руку — не столько помощь была ей нужна, сколько радовало прикосновение, — и в следующий миг оказалась на том берегу и его ручища обвила ее талию.

— Прощай, Бесси, я пойду своей дорогой, — крикнула она, склоняя голову ему на грудь, — так и скажи доброму батюшке Лью, что, мол, я пошла своей дорогой и буду счастлива, и, Бог даст, мы с ним еще свидимся.

Взмахнув на прощанье рукой, она удалилась со своим страшным кавалером. Больше Лору-Колокольчик не видели ни дома, ни в рощах и перелесках, ни на веселых лугах, ни в сумеречных лесах — нигде вблизи Дардейлского Моха.

Бесси Хеннок какое-то время брела за ними следом. Она перешла ручей, и, хотя казалось, что движутся они медленно, ей, чтобы не упустить их из виду, пришлось бежать чуть ли не бегом; и поминутно она кричала подруге: «Вернись, Лори, вернись, подруженька!» — пока, сбегая с пригорка, не повстречала старика с мертвенно-бледным лицом и до того перепугалась, что, кажется, тотчас лишилась чувств. Так или иначе, опомнилась она не раньше, чем пташки запели свою прощальную песенку в янтарном свете вечерней зари и день угас.

С тех пор не было ни слуху ни духу о пропавшей девице, никто не ведал, в какую сторону она подалась. Неделя шла за неделей и месяц за месяцем, и вот уже минул год и пошел другой.

К этому времени одна из коз старухи Карк возьми да и помри — не иначе как от сглазу завистливой соперницы-ведьмы, что жила на другом конце Дардейлского Моха.

Одна как перст в своей каменной лачуге, старуха принялась ворожить, чтобы наверное вызнать, кто напустил порчу на козу.

Для этого сердце околевшего животного надобно истыкать булавками и сжечь в огне, закрыв перед тем все двери и окна и заткнув все прочие ходы-выходы. Все это сопровождается, конечно, подобающими случаю заклинаниями, и когда сердце сгорит в огне, то первый, кто постучится в дверь или просто мимо пройдет, — тот и порчу наслал.

Ворожбой своей мамаша Карк занялась в глухую полночь. А ночь выдалась темная, безлунная, только звезды сверкали на небе да ветер тихо бормотал в деревьях — лес-то обступал старухин дом со всех сторон.

Долго все было тихо, ни звука, и вдруг — кто-то в дверь заколотил и чей-то грубый голос кликнул ее по имени.

Старуха вздрогнула: никак не ждала она, что голос будет мужской; выглянув в окно, она увидала в полутьме карету, запряженную четверкой лошадей, с форейторами в богатых ливреях и кучером в парике и треуголке — фу-ты ну-ты, хоть сейчас езжай во дворец!

Она отодвинула засов на двери и на пороге увидела статного господина в черном платье, который сказал, что покорнейше просит ее, единственную в округе sage femme, поехать с ним в экипаже, дабы оказать помощь леди Гробдейл, роженице, и посулил за услугу щедрое вознаграждение.

Леди Гробдейл! Никогда о такой старуха не слыхивала.

— А далеко ли ехать-то?

— С дюжину миль по старой дороге в Голден-Фрайрз.

Эх, жаль ведь денежки упускать — и она садится в карету. Форейтор хлопает дверцей, стекло дребезжит, будто смеется. Рослый смурной господин в черном сидит напротив нее, и карета мчится так, что глядеть страшно. С дороги они сворачивают на какой-то узкий проселок, лес кругом дремучий, высокий — она такого и не видала отродясь. Чем дальше, тем больше ей не по себе: уж в здешних местах она каждую тропу-дорожку наизусть знает, а эту видит в первый раз.

Господин ободряет ее. Над горизонтом взошла луна, и в ее лучах мамаша Карк видит старинный замок. В лунном сиянии тускло мерцает его силуэт — главная башня, сторожевая башня и зубчатый парапет. Туда-то они и держат путь.

И тут старуха вдруг чувствует, как на нее наваливается сон. Но хоть она и клюет носом, а понимает, что они все еще едут и что дорога под колесами совсем плохая.

С трудом она заставляет себя очнуться. Где карета, замок, форейторы? Все сгинуло, только дивный лес все тот же.

Она трясется на грубой телеге, едва прикрытой подстилкой из тростника, какой-то худющий верзила в отрепьях сидит впереди, пиная каблуком несчастную клячу, которая кое-как тащит их за собой, хотя у самой видать каждую косточку, а вместо вожжей у возницы в руках простая веревка. Они останавливаются возле жалкой лачуги из камней; стены, кажется, ходят ходуном; соломенная крыша до того худая и гнилая, что по углам сквозь нее проступают стропила — точь-в-точь кости доходяги-клячи, с ее огромной головой и ушами.

Долговязый костлявый возница сходит на землю — рожа страшная, вся чем-то перемазана, как и руки.

Да это же тот самый чумазый великан, что заговорил с ней на пустынной дороге возле Мертвецкой Балки! Однако теперь отступать некуда — и она идет за ним в дом.

В большой убогой комнате горели две тусклые свечи, на грубо сколоченной кровати среди драного тряпья лежала женщина и жалобно стонала.

— Леди Гробдейл, — представил ее страхолюдный хозяин и тут же принялся мерить шагами комнату, беспрестанно качая головой, грозно топая ногами и ударяя кулаком одной руки в ладонь другой, и когда доходил до угла, то вроде как с кем-то там говорил и смеялся, хотя не было видно никого, кто мог бы его слышать или ему отвечать.

В увядшем, изможденном создании, в ее печальном и чумазом, как у хозяина, лице, которое в жизни, поди, ни разу не умывали, мамаша Карк признала свою некогда беззаботную красавицу Лору Лью.

Ее муж-страшилище все ходил и томился странными перепадами настроения, выказывая то гнев, то горе, то веселье, и всякий раз, когда бедняжка испускала стон, он вторил ей, словно эхо, как будто злобно над ней насмехался. Во всяком случае, так объяснила это себе мамаша Карк.

Наконец он решительно вышел в соседнюю комнату, с грохотом закрыв за собой дверь.

Когда пришло время, бедная роженица разрешилась от бремени девочкой.

Да и то сказать — девочкой, скорей уж бесенком! Длинные острые уши, приплюснутый нос и огромные беспокойные глаза и рот. Ребенок тотчас заорал и залепетал на непонятном наречии, на шум в комнату заглянул папаша и велел sage femme не уходить, пока он ее не вознаградит.

Улучив момент, несчастная Лора шепнула на ухо мамаше Карк:

— Ежели бы нынче ночью ты не справляла дурное дело, он не смог бы тебя залучить. Возьми ровно столько, сколько по праву причитается тебе за труды, иначе он тебя отсюда не выпустит.

В ту же минуту хозяин вернулся с мешком золотых и серебряных монет, насыпал горку на стол и велел повитухе брать, сколько пожелает.

Она взяла четыре шиллинга, свою обычную меру, не больше и не меньше, и никакие уговоры не могли склонить ее добавить к этому хоть фартинг. Он так озлился на ее упрямство, что старуха от греха подальше кинулась из дому наутек. Он — за ней.

— Нет, ты возьмешь свои деньги! — взревел он, схватил мешок, еще наполовину полный, и швырнул ей вслед.

Мешок ударил ей в плечо, и то ли от удара, то ли от ужаса мамаша Карк повалилась наземь, а когда пришла в себя, было утро и она лежала на пороге собственного дома.

Говорят, с тех пор она бросила всякое гаданье и ворожбу. И хотя история эта случилась шестьдесят с лишком лет тому назад, Лора-Колокольчик, как полагают знающие люди, до сих пор жива и будет жить, покуда для всех фейри не пробьет последний час.

1

Замок (фр.). — Здесь и далее по тексту повести примеч. перев.

2

Пер. Т. Щепкиной-Куперник.

3

Празднества (фр.).

4

Госпожа графиня (фр.).

5

И судьбой твоей станет забвение (лат.).

Пророчество это сбылось, ибо боковой придел старинного храма, в котором был погребен сэр Роберт, давно разрушился, и могильный камень, отмечавший место захоронения, вместе с другими памятниками старины превратился в груду развалин. — Примеч. автора.

6

Из памятной записки я узнал, что рукопись эта датируется 1803 годом. Непосредственная свидетельница, о которой идет речь, по-видимому, мисс Мэри Ф-д. Она так и не вышла замуж и дожила до весьма преклонного возраста, пережив обеих сестер. — Примеч. автора.

7

Освободительная война (1775–1783) тринадцати английских колоний, итогом которой явилось образование США. — Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.

8

Речь идет о вольномыслии, широко распространившемся в Европе во второй половине 1790-х годов под влиянием Великой французской революции (1789–1794).

9

Улица в северной части Дублина.

10

Парк в центре Дублина; рядом находятся Ирландский банк и Тринити-колледж.

11

Неточная цитата из Послания к Ефесянам святого апостола Павла (глава 2, стих 2): «По воле князя, господствующего в воздухе, духа, действующего ныне в сынах противления…»

12

Цитата из Соборного послания святого апостола Иакова (глава 4, стих 7): «Итак, покоритесь Богу; противостаньте диаволу, и убежит от вас».

13

Пригород Дублина.

14

Да покоится в мире (лат.). — Примеч. перев.

15

В настоящий цикл входят три рассказа: «Деревенский задира», «Случай с церковным сторожем» и «Призрачные любовники». — Примеч. сост.

16

Иоанниты — орден рыцарей-монахов, с XII века ставший самостоятельной военной и политической силой, имел владения в Палестине, затем центр ордена переместился на Кипр, Крит, а позже на Мальту.

17

В XVIII веке анатомирование трупов преследовалось по закону, поэтому некоторые медики-атеисты делали это нелегально, похищая тела мертвецов.

18

Атропос — одна из античных богинь судьбы (мойры — в греческой мифологии, парки — в римской), которая перерезает нить жизни человека.

19

Существа из кельтской мифологии, разновидность эльфов. По некоторым источникам, это духи некрещеных детей или язычников, весьма опасные и враждебные людям.

20

В 1800 году английское правительство вынудило ирландский парламент проголосовать за самороспуск и унию с Англией. Восприняв эту акцию как предательство политиков, ирландцы долго надеялись на помощь Франции в восстановлении национальной независимости.

21

Достаточное количество (лат.). — Примеч. перев.

22

Нинон де Ланкло (1623–1705) — французская куртизанка, писательница и хозяйка литературного салона.

23

Английские короли Ганноверской династии: Георг I, годы правления 1714–1727, и Георг II, годы правления 1727–1738.

24

Манстер — область на юго-западе Ирландии.

25

Годы правления Генриха VIII, английского монарха из династии Тюдоров, наделенного также титулом короля Ирландии (1541), 1509–1547.

26

Ирландское восстание (1641–1652) началось как попытка бунта в ирландской католической общине, но переросло в полноценное национально-освободительное движение против англичан, став частью Английской буржуазной революции XVII века.

27

Мститель (лат.). — Примеч. перев.

28

Злой дух в ирландском фольклоре.

29

Man in the moon — герой английских детских песенок. — Примеч. перев.

30

От blanc-et-bleu (фр.) — бело-голубой. — Примеч. перев.

31

Отпрыски знатного рода (лат.). — Примеч. перев.

32

Титул (фр.). — Примеч. перев.

33

В битве при Кинсейле в канун Рождества 1601 года Хью О’Нил, герцог Тайрон, предводитель мятежных ирландских феодалов, которого поддерживали испанские войска, потерпел сокрушительное поражение от армии королевы Елизаветы. О’Доннел, ближайший сподвижник О’Нила, отправился в Испанию за подмогой, но был отравлен английскими агентами. Вскоре от Тайрона отвернулись все его верные соратники, дезертировали целые роты во главе с командирами, и в июне 1602 года, окруженный с трех сторон английскими войсками, он отступил в Гленкойнский лес, чтобы продолжать партизанскую войну, что уже никак не могло помешать тюдорскому покорению Ирландии.

34

Герои английских сказок.

35

Графство в Ирландии.

36

Сарзфилд Патрик (ок. 1650–1693) — один из преданных Якову II военных офицеров, участник битвы при Бойне (1690), добился снятия осады Лимерика, но после поражения в битве при Огриме (1691) сдался и отплыл во Францию. Людовик ХIV назначил его генералом, а Яков I пожаловал ему звание пэра. Погиб в сражении при Ландене.

37

Соседние графства в центральной и западной части Ирландии.

38

Светотень (ит.). — Примеч. перев.

39

Дорожка (ирл.). — Примеч. перев.

40

Оливер Голдсмит (1728–1774) — поэт и писатель сентиментального направления, ради заработка писал сочинения на исторические темы.

41

Дух, плачущий перед окнами дома, в котором кто-то скоро умрет.

42

Лох — озеро (ирл.). — Примеч. перев.

43

Кроукер Томас Крофтон (1798–1854) — ирландский знаток древностей, фольклорист, собиратель легенд и песен, высоко ценимых Вальтером Скоттом и переведенных на немецкий язык братьями Гримм.

44

Мари-Катрин д’Онуа (1651–1705) — сказочница галантного века, современница Шарля Перро.

45

«Hibernia Pacata» («Усмиренная Ирландия») — сборник, опубликованный по материалам, собранным Джорджем Кэрью (1555–1633), военным губернатором Манстера, принимавшим участие в подавлении ирландского восстания.

46

Линкольн — здесь: старинный собор в городе Линкольне. Смысл этого выражения — смотреть с завистью или недоброжелательством.

47

Святой Кольмкилл (что значит «голубь Церкви») родился около 521 года в области Донигол, в городке Гленкольмкилл (в переводе с гэльского «долина Кольмкилла»). Впоследствии Кольмкилл получил имя Колумба. В возрасте двадцати пяти лет он основал свой первый монастырь в местечке Дайр-Калгак, на территории нынешнего графства Дерри. В Дерри святой Кольмкилл посвятил свою жизнь молитве, посту, милостыне и выращиванию растений для пропитания.

48

Якобит, герой одноименного исторического романа Вальтера Скотта (1824) из цикла «Уэверли».

49

В битве при Огриме (1691) войска Якова II, в которых сражались ирландцы, потерпели поражение от армии Вильгельма Оранского.

50

Подкова (на двери) — оберег от злых сил. — Здесь и далее примеч. перев.

51

Растение с мелкими желтыми цветками, называемое еще «ведьминской лошадкой»: согласно поверью, верхом на стеблях крестовника перемещаются по воздуху ведьмы.

52

По английскому поверью, воткнув в свечу две булавки крестообразно сквозь фитиль, девушка могла увидеть возлюбленного.

53

Мурильо Бартоломе Эстебан (1617–1682) — испанский художник, часто изображавший женщин и детей.

54

В данном случае представитель административно-судебной власти, назначаемый королем. До середины ХIХ века должность была наследственной.

55

Примечания

1

Замок (фр.). — Здесь и далее по тексту повести примеч. перев.

2

Пер. Т. Щепкиной-Куперник.

3

Празднества (фр.).

4

Госпожа графиня (фр.).

5

И судьбой твоей станет забвение (лат.).

Пророчество это сбылось, ибо боковой придел старинного храма, в котором был погребен сэр Роберт, давно разрушился, и могильный камень, отмечавший место захоронения, вместе с другими памятниками старины превратился в груду развалин. — Примеч. автора.

6

Из памятной записки я узнал, что рукопись эта датируется 1803 годом. Непосредственная свидетельница, о которой идет речь, по-видимому, мисс Мэри Ф-д. Она так и не вышла замуж и дожила до весьма преклонного возраста, пережив обеих сестер. — Примеч. автора.

7

Освободительная война (1775–1783) тринадцати английских колоний, итогом которой явилось образование США. — Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.

8

Речь идет о вольномыслии, широко распространившемся в Европе во второй половине 1790-х годов под влиянием Великой французской революции (1789–1794).

9

Улица в северной части Дублина.

10

Парк в центре Дублина; рядом находятся Ирландский банк и Тринити-колледж.

11

Неточная цитата из Послания к Ефесянам святого апостола Павла (глава 2, стих 2): «По воле князя, господствующего в воздухе, духа, действующего ныне в сынах противления…»

12

Цитата из Соборного послания святого апостола Иакова (глава 4, стих 7): «Итак, покоритесь Богу; противостаньте диаволу, и убежит от вас».

13

Пригород Дублина.

14

Да покоится в мире (лат.). — Примеч. перев.

15

В настоящий цикл входят три рассказа: «Деревенский задира», «Случай с церковным сторожем» и «Призрачные любовники». — Примеч. сост.

16

Иоанниты — орден рыцарей-монахов, с XII века ставший самостоятельной военной и политической силой, имел владения в Палестине, затем центр ордена переместился на Кипр, Крит, а позже на Мальту.

17

В XVIII веке анатомирование трупов преследовалось по закону, поэтому некоторые медики-атеисты делали это нелегально, похищая тела мертвецов.

18

Атропос — одна из античных богинь судьбы (мойры — в греческой мифологии, парки — в римской), которая перерезает нить жизни человека.

19

Существа из кельтской мифологии, разновидность эльфов. По некоторым источникам, это духи некрещеных детей или язычников, весьма опасные и враждебные людям.

20

В 1800 году английское правительство вынудило ирландский парламент проголосовать за самороспуск и унию с Англией. Восприняв эту акцию как предательство политиков, ирландцы долго надеялись на помощь Франции в восстановлении национальной независимости.

21

Достаточное количество (лат.). — Примеч. перев.

22

Нинон де Ланкло (1623–1705) — французская куртизанка, писательница и хозяйка литературного салона.

23

Английские короли Ганноверской династии: Георг I, годы правления 1714–1727, и Георг II, годы правления 1727–1738.

24

Манстер — область на юго-западе Ирландии.

25

Годы правления Генриха VIII, английского монарха из династии Тюдоров, наделенного также титулом короля Ирландии (1541), 1509–1547.

26

Ирландское восстание (1641–1652) началось как попытка бунта в ирландской католической общине, но переросло в полноценное национально-освободительное движение против англичан, став частью Английской буржуазной революции XVII века.

27

Мститель (лат.). — Примеч. перев.

28

Злой дух в ирландском фольклоре.

29

Man in the moon — герой английских детских песенок. — Примеч. перев.

30

От blanc-et-bleu (фр.) — бело-голубой. — Примеч. перев.

31

Отпрыски знатного рода (лат.). — Примеч. перев.

32

Титул (фр.). — Примеч. перев.

33

В битве при Кинсейле в канун Рождества 1601 года Хью О’Нил, герцог Тайрон, предводитель мятежных ирландских феодалов, которого поддерживали испанские войска, потерпел сокрушительное поражение от армии королевы Елизаветы. О’Доннел, ближайший сподвижник О’Нила, отправился в Испанию за подмогой, но был отравлен английскими агентами. Вскоре от Тайрона отвернулись все его верные соратники, дезертировали целые роты во главе с командирами, и в июне 1602 года, окруженный с трех сторон английскими войсками, он отступил в Гленкойнский лес, чтобы продолжать партизанскую войну, что уже никак не могло помешать тюдорскому покорению Ирландии.

34

Герои английских сказок.

35

Графство в Ирландии.

36

Сарзфилд Патрик (ок. 1650–1693) — один из преданных Якову II военных офицеров, участник битвы при Бойне (1690), добился снятия осады Лимерика, но после поражения в битве при Огриме (1691) сдался и отплыл во Францию. Людовик ХIV назначил его генералом, а Яков I пожаловал ему звание пэра. Погиб в сражении при Ландене.

37

Соседние графства в центральной и западной части Ирландии.

38

Светотень (ит.). — Примеч. перев.

39

Дорожка (ирл.). — Примеч. перев.

40

Оливер Голдсмит (1728–1774) — поэт и писатель сентиментального направления, ради заработка писал сочинения на исторические темы.

41

Дух, плачущий перед окнами дома, в котором кто-то скоро умрет.

42

Лох — озеро (ирл.). — Примеч. перев.

43

Кроукер Томас Крофтон (1798–1854) — ирландский знаток древностей, фольклорист, собиратель легенд и песен, высоко ценимых Вальтером Скоттом и переведенных на немецкий язык братьями Гримм.

44

Мари-Катрин д’Онуа (1651–1705) — сказочница галантного века, современница Шарля Перро.

45

«Hibernia Pacata» («Усмиренная Ирландия») — сборник, опубликованный по материалам, собранным Джорджем Кэрью (1555–1633), военным губернатором Манстера, принимавшим участие в подавлении ирландского восстания.

46

Линкольн — здесь: старинный собор в городе Линкольне. Смысл этого выражения — смотреть с завистью или недоброжелательством.

47

Святой Кольмкилл (что значит «голубь Церкви») родился около 521 года в области Донигол, в городке Гленкольмкилл (в переводе с гэльского «долина Кольмкилла»). Впоследствии Кольмкилл получил имя Колумба. В возрасте двадцати пяти лет он основал свой первый монастырь в местечке Дайр-Калгак, на территории нынешнего графства Дерри. В Дерри святой Кольмкилл посвятил свою жизнь молитве, посту, милостыне и выращиванию растений для пропитания.

48

Якобит, герой одноименного исторического романа Вальтера Скотта (1824) из цикла «Уэверли».

49

В битве при Огриме (1691) войска Якова II, в которых сражались ирландцы, потерпели поражение от армии Вильгельма Оранского.

50

Подкова (на двери) — оберег от злых сил. — Здесь и далее примеч. перев.

51

Растение с мелкими желтыми цветками, называемое еще «ведьминской лошадкой»: согласно поверью, верхом на стеблях крестовника перемещаются по воздуху ведьмы.

52

По английскому поверью, воткнув в свечу две булавки крестообразно сквозь фитиль, девушка могла увидеть возлюбленного.

53

Мурильо Бартоломе Эстебан (1617–1682) — испанский художник, часто изображавший женщин и детей.

54

В данном случае представитель административно-судебной власти, назначаемый королем. До середины ХIХ века должность была наследственной.

55

Домашний дух вроде домового.

Content

Шеридан Ле Фаню
Кармилла

Кармилла

Пролог

Глава I Детский испуг

Глава II Гостья

Глава III Мы сравниваем наши впечатления

Глава IV Ее привычки. Прогулка

Глава V Удивительное сходство

Глава VI Очень странная болезнь

Глава VII Нисхождение

Глава VIII Поиски

Глава IX Доктор

Глава X Осиротевший

Глава XI История

Глава XII Просьба

Глава XIII Лесник

Глава XIV Встреча

Глава XV Суд и казнь

Заключение

Странное счастье сэра Hоберта Ардаха

Давний знакомый

Пролог

1. Шаги

2. Наблюдатель

3. Объявление

4. Бартон беседует со священником

5. Бартон излагает свое дело

6. Новая встреча

7. Бегство

8. Умиротворенный

9. Requiescat

Чейплизодские истории о привидениях

Деревенский задира

Случай с церковным сторожем

Призрачные любовники

Ултор де Лейси Легенда Капперкуллена

Глава I Якобитское наследие

Глава II Фейри в замке

Глава III Случай со священником в лощине

Глава IV Свет в колокольной башне

Глава V Человек с красной отметиной

Глава VI Голоса

Глава VII Любовь Уны

Глава VIII Сестра Агнеса и портрет

Дух мадам Краул

Ребенок, которого увели фейри

Белая кошка из Драмганниола

Истории Лох-Гира

Граф-волшебник

Происшествие с Молл Райал

Банши

Сон гувернантки

Графский холл

Мертвый причетник

Сделка сэра Доминика. Легенда Дьюнорана

Лора-колокольчик

Примечания