Франсиско Усканга Майнеке

Кафе на вулкане. Культурная жизнь Берлина между двумя войнами

© Francisco Uzcanga Meinecke, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Размышления над книгой Франсиско Усканга Майнеке «Кафе на вулкане»

Предлагаемое вниманию читателя произведение «Кафе на вулкане» принадлежит перу маститого исследователя европейской словесности Франсиско У. Майнеке. Автор известен как историк культуры, профессиональная деятельность которого посвящена анализу ретроспектив испанской и германской словесности в сфере репортажа и журналистики. Широкий географический разброс интересов, очевидно, обусловлен академической судьбой знатока кастильской публицистики, обосновавшегося сегодня в университете германского Ульма и воздающего должное информационному прошлому страны пребывания. Имеющиеся научные наработки были удачно беллетризированы исследователем и объединены в цикл эссе, посвященных завсегдатаям богемного «Романского кафе», функционировавшего в центре Берлина эпохи интербеллума. Интересно, что, популяризируя биографии эпатажных представителей медиабомонда, автор воспользовался любопытным приемом экстраполяции достижений киноиндустрии на почву литературы. Структура и смыслы произведения сходны с теми, что использовались американским режиссером Бобом Фоссом при создании широко известного фильма «Кабаре». Общность эпохи, событийной канвы и целей авторов обусловили схожие методики демонстрации ритма политической эскалации в условиях больного разбалансированного общества. Идентичность фабулы обеспечила сходный результат. Эссе воспринимаются как повести с динамично развивающимся сюжетом и полностью захватывают все внимание читателя. Жанр произведений можно обозначить как летопись эпохи в человеческих судьбах.

Существенным отличием литературного опыта Ф. Усканга от приемов Б. Фосса является обращение к иной категории персонажей. Режиссер оперирует образами вымышленных инертных обывателей, а литератор иллюстрирует эпоху реальными личностями, некогда претендовавшими на роли властителей дум.

Гуманитарная квалификация автора позволяет верно определить стартовый рубеж описываемого периода, отнесенный к 1922 году. В этот исторический момент стало очевидно, что Веймарская республика не способна решить проблемы разобщенных социальных групп, следствием чего явилась апатия большинства при одновременном росте националистического экстремизма групп, недовольных проводимой политикой исполнения Версальского мирного договора. Именно в 1922 году боевиками группы «Консул» в числе прочих «ноябрьских преступников» был убит В. Ратенау. Данное событие не потревожило богемную публику «Романского кафе», но имело далеко идущие последствия, поскольку погибший политик с группой единомышленников пытался отыскать противоядие «положениям Версаля» в формировании «системы Рапалло», переориентировавшей Германию на Восток. Молодчики «Консула» вольно или невольно помогли сохранить диктатуру победителей и исключили сей позитивный для немцев сценарий, направив вектор национальной истории прямиком к катастрофе. Подобных нюансов публика, собиравшаяся в «Романском кафе», естественно, не знала, сохранив, впрочем, от берлинцев подчеркнутое автором безразличие к тактике нарождающегося нацизма.

Историчность героев при ознакомлении с книгой приводит к формированию понятийного феномена. Объективизм и честность автора, наряду со следованием современной «западной повестке», приводят к специфическим результатам. Портреты героев выглядят абсолютно натуралистично и содержат все присущие им обильные девиантные черты, вызывающие закономерную оторопь читателя, придерживающегося традиционных поведенческих и жизненных стандартов. Изнанка персонажей, прописанных как жертвы эпохи, с одной стороны, крайне любопытна для исследователя, с другой – сильно упрощает понимание причин электоральных успехов разнородных германских консерваторов. В нашем Отечестве столь откровенной демонстрации морально-нравственных проблем естественных антифашистов прежде не проводилось. Это обстоятельство добавляет произведению остроты, но требует от читателя тщательного взвешивания информационных находок.

Следует понимать, что речь в произведении идет преимущественно о представителях постапокалиптической пены, поднятой на поверхность общественной жизни в итоге проигранной тотальной войны, революционных событий и регламентации информационного пространства с участием чуждой воли победителей. В таких условиях эпатаж, демонстративная девиантность псевдореволюционеров становятся смыслом существования закрытых корпораций, подобных исследуемому заведению общепита. Оценивая ситуацию, автор делает в тексте очень нужное уточнение, констатируя, что противники-экстремисты зачастую относятся к той же категории населения. О причастности к богеме, по его мнению, мечтали Й. Геббельс и многие другие националистские бонзы. Можно добавить, что карьерой художника грезил А. Гитлер, Э. Рем слыл и являлся половым девиантом, а «легенда нацизма» – рифмоплет Х. Вессель – промышлял сутенерством. Таким образом, диалектический принцип единства и борьбы противоположностей в недужной Германии в полной мере работал против местного общества и человечества.

Каждое последующее эссе отображает очередную масштабную проблему, встающую перед Германией, и на ее фоне проецирует жизненные перипетии укрывающихся в убежище «Романского кафе». Коллизии выглядят достаточно правдоподобно. Авторских компетенций вполне хватает для создания несколько упрощенных, но в целом точных картин разрушения основ добропорядочного немецкого бытия. Тогда как биографические этюды, интегрированные в условия катастроф, просто превосходны и привлекают внимание исторически искушенных читателей. Основная ценность работы заключается как раз в портретных набросках современников предгрозовой эпохи, которые далеко не всегда вызывают симпатию, но зачастую располагают к сочувствию как «посетители мира в его роковые минуты».

Тем, кто желает подробно изучить истоки большой германской инфляции или детально восстановить этапы разбойничьего нацистского режима, произведение поможет весьма ограниченно. Зато любителям исторических портретов будет очень любопытно узнать, что драматург и глава Баварской Красной армии Э. Толлер всю жизнь оставался идеалистом бессребреником, тогда как Б. Брехт слыл цепким бизнесменом от искусства и прижимистым деловым партнером.

Следует констатировать, что произведение Франсиско У. Майнеке, безусловно, состоялось как удачный образчик исследований в сферах имагологии и локальной истории.

Креленко Д. М., канд. ист. наук, доцент кафедры всеобщей истории Саратовского государственного университета

2023

Предисловие

В моем кабинете висит светло-зеленая банкнота в сто тысяч марок, напечатанная 10 августа 1923 года. Она принадлежала моему прадеду, который вставил ее в рамку и подарил своему сыну, чтобы тот никогда не забывал. Мой дед, в свою очередь, подарил ее мне, с той же целью. Меня она чрезвычайно занимала: надо же, банкнота в сто тысяч марок! Я долго не вспоминал о ней, пока во время последнего переезда не обнаружил ее в коробке, которую не открывал с тех пор, как паковал вещи в прошлый раз. Банкнота вновь привлекла мое внимание, и я повесил ее над письменным столом.

На эти сто тысяч марок мой прадед мог купить две буханки хлеба или полкило сахара. Или же дать чаевые официанту в своем любимом заведении. Сегодня банкнота не имеет большой ценности, потому что сохранилось достаточно много банкнот, талонов, векселей. Сто тысяч – это скромно: бывают купюры в миллион, пятьдесят миллионов, тысячу миллионов. Их хранят как напоминание и предостережение – инфляция 1920-х годов, время, когда миллионеры голодали, до сих пор продолжает болезненно отзываться в душах многих немцев. Говорят, что именно оттуда берет свое начало стремление Германии любой ценой удерживать курс обмена валюты.

Изначально я намеревался написать эссе про культурный мир Берлина в те кризисные годы; собирая информацию, я наткнулся на следующий абзац:

Евреи-большевики сидят в «Романском кафе» и строят свои злокозненные революционные планы; а по ночам они заполняют развлекательные заведения на бульваре Курфюрстендамм, танцуют под музыку негритянских оркестров и смеются над бедами эпохи.

Это высказывание принадлежит Йозефу Геббельсу, со слов которого я заключил, что «Романское кафе» было восхитительным местом. Дальнейшие изыскания это подтвердили: заведение не являлось в буквальном смысле гнездом революционеров. Оказалось, что те, кого Геббельс называл «евреями-большевиками», представляли собой круг литераторов, художников и интеллигентов, наводнивших Берлин в 1920-х годах. Так сюжет моей книги стал вращаться вокруг «Романского кафе».

Мне пришла в голову идея назвать книгу «Кафе, которое ненавидел Геббельс». Но потом я передумал. Я не хотел отводить этому персонажу слишком большую роль в своей книге – хотя в конце концов вышло именно так, – а еще меньше мне хотелось, чтобы при поиске в Google наши имена фигурировали рядом. Как следствие, я выбрал более «стерильное» название, которое и значится сейчас на обложке. Это не отсылка к Малькольму Лаури и его знаменитому роману «У подножия вулкана» (Under the Volcano); Der Tanz auf dem Vulkan («Танец на вулкане») – устоявшееся немецкое выражение, описывающее буйные «золотые годы» Веймарской республики.

Покрутив замысел книги и так и этак, я решил остановиться на форме классической хроники, то есть исторического повествования, в котором события излагаются в хронологическом порядке. Мне показалось, что этот жанр наилучшим образом подходит для передачи напряженности эпохи, которая, осознанно или бессознательно, скатывалась в катастрофу.

Следуя правилам жанра хроники, а также с целью облегчить процесс чтения, я отказался от сносок внизу страницы. Читатель найдет библиографический указатель рекомендуемых источников в конце книги. Большая часть приведенных изданий – на немецком языке; переводы, включенные в текст, сделаны мной самим. Достаточно много страниц издания посвящено описанию политического, экономического и социального контекста, да простят меня знатоки темы.

Я побывал в тех местах, где происходили события, описанные в книге (несмотря на то что большинство из них сегодня неузнаваемы). Опираясь на документы и фотографии той эпохи, я взял на себя смелость воспроизвести некоторые сцены. В тех случаях, где недоставало информации, я представлял себе, как это могло быть, в остальном же, безусловно, старался придерживаться фактов. Однако не ожидайте от меня беспристрастности. Во-первых, как сказал некто, столкнувшись с чумой, нейтральным или объективным быть не получится. Во-вторых, потому что сама претензия на объективный перенос каких-либо событий на бумагу – это химера; подборка сцен, героев, даже простых прилагательных – субъективна и пристрастна. Единственное, чего можно требовать от автора хроники, которому не довелось стать свидетелем событий, – прибегать к достоверным источникам, строго излагать факты, стараться интерпретировать их честно, вести повествование бойким, живописным и увлекательным языком. Именно к этому я и стремился.

Бронзовая табличка

1922

В кафе – один-единственный посетитель. Он сидит за круглым мраморным столиком; тело его наклонено вперед, и в такой позе особенно заметно, что он горбат. У мужчины смуглое лицо, темные глаза, орлиный нос и твердая линия нижней челюсти; из-под картуза выглядывает маслянистая прядь. У него крупные руки и костлявые пальцы. В левой руке он держит обгрызенный карандаш, которым рисует на полях газеты. Посетитель полностью погружен в работу. Слышится шорох бумаги и звон чашек, ополаскиваемых официантом. Рисунок приобретает очертания человеческого лица: большие насмешливые глаза, полные щеки и растрепанные волосы. Теперь угадываются и очертания губ, крупных и мясистых.

Наша хроника начинается воскресным утром 25 июня 1922 года в берлинском кафе, которого больше нет. Сцена могла выглядеть примерно так, как я только что описал: Джон Хёкстер, завсегдатай заведения, рисует карикатуры за своим любимым столиком, в то время как Антон, бармен, трудится изо всех сил над мытьем посуды в оловянной раковине. В этот час, вероятно, в заведении пахло щелочью и ночной прохладой. Пожалуй, там мог быть кто-то еще: возможно, швейцар Нитц, пристроившийся у вращающейся двери, или Фиринг, владелец кафе, просматривающий счета по ту сторону стойки…

Калле, главного официанта, наверняка не было на месте, поскольку он всегда освобождал себе воскресное утро. Отсутствовали и постоянные гости: дело было в выходной, стоял ранний час, а чистое небо и теплая погода так и звали прогуляться по парку Тиргартен или съездить на экскурсию на озеро Ванзее. Но кафе пустовало также и потому, что большинство из его завсегдатаев в этот час толпились перед Рейхстагом, где проходила гражданская панихида.

Там, в неимоверно длинной очереди, многие воспользовались ожиданием, чтобы бегло просмотреть газету. С самой войны они не помнили заголовков такими огромными буквами: «ВАЛЬТЕР РАТЕНАУ УБИТ!», «СМЕРТЕЛЬНОЕ ПОКУШЕНИЕ НА МИНИСТРА!». Berliner Tageblatt, самая популярная ежедневная газета столицы, уже информировала о ходе событий, начиная с первых показаний свидетелей:

Незадолго до одиннадцати часов утра автомобиль министра иностранных дел Вальтера Ратенау направлялся по Королевской аллее к зданию министерства. В этот момент другой автомобиль обогнал машину доктора Ратенау, резко затормозил, и его пассажиры открыли огонь из пистолетов-пулеметов. Министр, настигнутый пулями, вначале подскочил, наклонившись к водителю, возможно, намереваясь дать тому указание ускориться и как можно быстрее покинуть это место. Нападавшие воспользовались заминкой, чтобы забросить в салон автомобиля гранату. Получив еще одно ранение, министр резко откинулся назад, весь залитый кровью. После этого машина нападавших быстро скрылась с места преступления. Пассажиров автомобиля, на головах у которых были кепи светло-коричневого цвета, с частично закрытыми лицами, видели свидетели. Речь идет о молодых людях в возрасте от двадцати до двадцати пяти лет, одетых в серую униформу. Номер машины определить не удалось, поскольку обе таблички были закрыты. Министр получил несколько ранений в грудь и в ногу, а из-за взрыва гранаты у него оторвался фрагмент нижней челюсти.

Королевская аллея представляла собой обрамленный деревьями проспект, который пересекал район Груневальд и переходил в Курфюрстендамм, расположенный уже в центре Берлина. Планировка и сейчас остается такой же, что не часто встретишь в городе, в котором пришлось перестраивать многие улицы. Как и Берлин в целом, во время Второй мировой войны Груневальд подвергался бомбардировкам. Однако, поскольку он представлял собой загородный жилой квартал – Груневальд расположен на юго-востоке и был присоединен к столице в 1920 году, – он пережил меньше разрушений, чем центр города и промышленные пригороды. Благодаря этому Груневальд во многом сохранил свое лицо и остался тем элегантным и спокойным бюргерским кварталом, каким был и до войны.

Кроме того, Груневальд – прекрасное место для прогулок воскресным утром. Таким, как сегодня, – еще одним теплым июньским воскресеньем спустя почти столетие после гибели Ратенау. Сюда редко добираются туристы, и здесь легко потеряться среди обширных зеленых массивов, застроенных виллами, особняками и посольствами. Здесь также наличествуют парочка школ, две или три церкви и еще один современный многоквартирный дом, возведенный на месте воронки от снаряда. Кроме того, тут раскинулись идиллические озера, окруженные безупречными газонами и кустарниками, подстриженными словно по линейке. На одном из них устроен небольшой пляж, который так и приглашает искупаться в компании уток. Я не решился, но не потому, что не захотел: берлинский климат лучше, чем принято его представлять.

На участке земли у тротуара Королевской аллеи, в районе Эрденерштрассе, возвышается гранитный обелиск. У подножия лежит похоронный венок с выцветшими лентами и сгнившими листьями; на двух клумбах по бокам от него в изобилии растут герани и маргаритки; сразу за ними создает долгожданную тень буковая рощица. На обелиске бронзовая табличка с выгравированной надписью:

Памяти Вальтера Ратенау, министра иностранных дел Германской республики.

В этом месте он пал от рук убийц 24 июня 1922 года.

Здоровье народа определяется его внутренней жизнью, жизнью его духа и его души.

Берлин полон подобных табличек. Следы истории встречаются на каждом шагу: на фасадах зданий; в виде небольших памятников, вырастающих из асфальта; прячется во внутренних двориках. Даже на земле встречаются таблички: на немецком они называются Stolpersteine[1], на них иногда можно ненароком наступить и тут же отдернуть ногу, испугавшись подобного кощунства. Однако эта табличка в тени буковых деревьев имеет особое значение: ведь убийство Вальтера Ратенау, министра иностранных дел Веймарской республики, не только стало огромным потрясением для всей страны, но и повлекло за собой фатальные последствия для целого континента. Стефан Цвейг, близкий друг министра, незадолго до покушения проезжавший с ним по этому маршруту, через много лет написал в своей книге воспоминаний «Вчерашний мир»: «…трагическое событие, за которым последовала трагедия Германии, трагедия Европы».

Каждое утро Вальтер Ратенау садился в машину, которая отвозила его с виллы в Груневальде в министерство иностранных дел, расположенное по адресу: Вильхельмштрассе, 76, что совсем рядом с Бранденбургскими воротами. Несмотря на то что ему уже угрожали смертью, Ратенау никогда не ездил с эскортом. В тот теплый и солнечный день он совершал поездку на кабриолете, так что преступникам добраться до него было проще простого. Пресса, которая на следующее утро написала об убийстве, не приводила гипотез по поводу виновных; но было ясно, что это совершили ультранационалисты. За неделю до нападения они маршировали по берлинским улицам с лозунгом: Knallt ab den Walther Rathenau, die gottverfluchte Judensau («Пристрелим Вальтера Ратенау, богомерзкую еврейскую свинью»).

В тот же день, когда было совершено покушение, генеральный прокурор Веймарской республики приказал допросить членов организации «Консул» – группы ультраправых террористов, которые уже совершали подобные преступления по политическим мотивам. Подозрения оказались обоснованными: благодаря допросам и описаниям, полученным от свидетелей, стало возможным идентифицировать двух членов организации в качестве предполагаемых авторов преступления: Эрвина Керна и Германа Виллибальда Фишера.

Через несколько недель полиция обнаружила место их пребывания – в замке Заалек, расположенном в двухстах километрах к юго-востоку от Берлина. Арендатор замка, сочувствующий организации, предоставил им убежище. Завидев приближающиеся полицейские машины, беглецы забаррикадировались в башне и принялись стрелять. Полицейские отразили огонь; им удалось устранить Керна выстрелом, попавшим прямо в бойницу. Фишер покончил жизнь самоубийством рядом с трупом товарища.

Им было по двадцать пять лет, они оба происходили из обеспеченных семей: отец Эрвина Керна был судьей, а Германа Фишера – преподавателем искусства в университете. Молодые Керн и Фишер сражались на фронтах Первой мировой, уволившись из армии в звании лейтенантов. Оба получили хорошее образование: к тому моменту, когда они добровольно предлагали себя в качестве исполнителей покушения, Керн оканчивал факультет права, а Фишер только-только получил диплом инженера-технолога. Сохранились их фотографии: статные молодые люди, блондины с очень светлыми глазами, непринужденно смотрящие в камеру. Радость материнского сердца – перед такими детьми открыто любое будущее.

Организация «Консул» была создана на основе фрайкоров – военизированных групп, появившихся при роспуске немецкой армии после перемирия, заключенного в 1918 году. Большинство добровольцев были солдатами – участниками боевых действий, которые не приняли капитуляцию Германии и оказались неспособны адаптироваться к мирной жизни. Многие из них поддержали государственный переворот в марте 1920 года, известный под названием Kapp-Putsch (Капповский путч), целью которого было свержение демократического режима Веймарской республики. Переворот потерпел неудачу из-за плохой организации, отсутствия поддержки в ключевых министерствах, а также сопротивления профсоюзов и левых партий. Один из зачинщиков, Герман Эрхардт, был вынужден бежать из Германии, но в октябре того же года он вернулся в Баварию и основал организацию «Консул».

В уставе организация «Консул» определяла себя как группу «решительных людей патриотических убеждений», чьей целью являлась борьба с «левыми и еврейскими элементами», которые, по мнению организации, были виновны в предательстве Родины и ее сдаче врагу. Появление организации на свет было окутано духом мистики и секретности. Она апеллировала к основам фемического суда – тайного трибунала, который в Средние века сеял страх по всей Вестфалии, обладая единоличным правом казнить тех, кто посягал на заповеди, мораль и Родину. Modus operandi[2]организации также отражал этот средневековый атавизм: пусть веревка и кинжал сменились огнестрельным оружием, однако секретные коды, ритуалы инициации и тайные собрания, на которых решалось, кто будет принесен в жертву, сохранились.

Первой жертвой стал Карл Гарейс, лидер социал-демократической фракции в баварском парламенте. Гарейс был участником боевых действий, после чего пришел в политику под знаменем антивоенных убеждений, осуждая подпольные и незаконные действия баварского фашистского ополчения. Ультраконсервативная пресса объявила его предателем, и почтовый ящик Гарейса начал заполняться письмами с угрозами. Однако он не сдался и продолжил открыто призывать к роспуску ополчений. Кроме того, он указал на ряд схронов с запасами оружия. Гарейс был убит 9 июня 1921 года у дверей своего дома в мюнхенском квартале Швабинг.

Следующей жертвой организации «Консул» среди известных людей стал Маттиас Эрцбергер, лидер левого крыла немецкой партии Центра (Deutsche Zentrumspartei), исторически выражающей интересы умеренного католического населения страны, которую можно считать предшественницей современной партии «Христианско-демократический союз Германии» (Christlich Demokratische Union Deutschlands). Эрцбергер был уважаемым экономистом и настойчивым, преданным своему делу политиком. Еще во время Первой мировой войны он заставил говорить о себе, неоднократно критикуя милитаристскую политику императора Вильгельма II. После заключения мира Эрцбергер занимал несколько важных постов в министерстве финансов и стал одним из тех членов парламента, которые положительно смотрели на выполнение Германией условий Версальского договора и принимали отказ от аннексированных территорий. Этим он и подписал себе смертный приговор. Двадцать шестого августа 1921 года Эрцбергера изрешетили пулями во время прогулки по окрестностям городка Бад-Грисбах, идиллического курорта, расположенного в Шварцвальде.

Затем, словно следуя мрачному crescendo[3]в иерархии жертв, организация «Консул» выбрала в качестве следующей цели Филиппа Шейдемана, мэра Касселя и бывшего канцлера Веймарской республики. Шейдеман был основным идеологом Социал-демократической партии Германии и одним из ее символов. Он неустанно поднимал свой голос против фрайкоров и не прекращал требовать «чисток» армейских рядов, в особенности после провалившегося Kapp-Putsch. Однако свое главное предательство в глазах организации «Консул» он совершил 9 ноября 1918 года. В этот день, вскоре после 14:00 – «между супом и десертом», как он обычно говаривал с иронией, – Шейдеман выглянул с одного из балконов Рейхстага, чтобы объявить новость, которую с нетерпением жаждали услышать собравшиеся демонстранты: «Гогенцоллерны отреклись от трона. Гнилого прошлого больше нет. Да здравствует Республика!».

Буквально за три недели до убийства Ратенау, утром 4 июня 1922 года, Шейдеман прогуливался по кассельскому парку. В этот момент к нему приблизились двое молодчиков, один из них брызнул ему в лицо синильной кислотой. Шейдеману повезло. Благодаря густой бороде, а также стоявшей в тот день ветреной погоде, не вся жидкость попала в цель, и легкие не пострадали. Однако следы от кислоты остались у него на всю жизнь. Шейдеман был лицом Веймарской республики; именно поэтому его и хотели обезобразить.

В начале 1920-х годов Веймар – эта старинная гордость классицизма, город, где творили Гёте и Шиллер, – многими немцами воспринимался в негативном ключе по причине того, что здесь зародилась Республика. После окончания войны, учитывая революционные волнения, сотрясающие Берлин, временное правительство, сформированное из лидеров шести крупнейших партий, решило переместиться в этот тихий провинциальный городок, чтобы из него управлять страной в этот переходный период. Через несколько месяцев в том же театре, где раньше играли премьеры произведений Гёте и Шиллера, на первых в истории демократических выборах Национальная ассамблея провозгласила Конституцию страны, положившую начало новой Республике.

Веймар превратился в синоним ненависти для тех, кто продолжал идентифицировать себя с Германской империей и кайзером, живущим в изгнании. Недовольство противников хорошо объясняла очень популярная в то время карикатура: на ней был изображен Михель – аллегорическая фигура, олицетворяющая собой немецкий народ, – который, поднимая флаг Родины и глядя в сторону горизонта, с удрученным лицом и с горечью произносил: «Золотое прошлое, красное настоящее, черное будущее». Для тех, кто ностальгировал по Империи, красное настоящее, в котором правили хаос и анархия, началось именно в тот момент, когда Шейдеман вышел на балкон Рейхстага. Площадь была заполнена людьми, ликующими от радости, – однако страна была истерзана, разорена, разорвана на части. И, самое страшное, ей недоставало опыта демократии.

В течение первых лет существования Республики одно за другим сменяли друг друга правительства, состоящие из представителей искусственно сформированных коалиций, каждому из которых удалось продержаться всего по несколько месяцев. Это подрывало доверие к системе. Политическая обстановка была нестабильной, ситуация довольно часто накалялась, и жизнь страны проходила на фоне постоянного риска скатывания в регрессию. Это происходило из-за того, что генералы все еще оставались у власти. Теодор Пливье, писатель-анархист, живший в нищете, – его письменный стол представлял собой доску, поддерживаемую с двух сторон пивными кружками, – написал документальный роман о тех послевоенных годах под названием «Кайзер ушел, генералы остались». Ему удалось продать лишь около сотни экземпляров своего произведения, однако название стало ассоциативным описанию того балласта, который с самого начала тянул на дно Веймарскую республику: генералов, верных прусской монархии и не желающих расставаться с прежними, весьма удобными должностями. К тому же, находилось множество военных рангом пониже, подвергшихся влиянию того, что называли «унтер-офицерским духом», – стадной и услужливой ментальности, из-за которой они исполняли любой приказ по стуку каблука.

Во власти оставалось и немало чиновников из старой бюрократии, убежденных, что только сильное государство было способно обеспечить соблюдение правил морали и порядка. Они ненавидели новую Республику, обвиняли ее в растлении нравов, в хаосе, царившем на улицах и в учреждениях. При первой возможности они без тени сомнения устраивали саботаж; хороший пример – полиция, не утруждавшая себя преследованием преступников из крайне правых, и судьи, которые выносили им мягкие приговоры. По отношению к этим судьям вошла в обиход поговорка: «правосудие, слепое на правый глаз».

Кроме того, врагами Республики были многие промышленники и банкиры, которые с тревогой наблюдали за успехами большевиков в России и боялись, что большевизм перекинется и на Германию. Чтобы не допустить подобного развития ситуации, на часть своих доходов они содержали военизированные группы. Опасения по поводу коммунистической революции в Германии имели под собой основания. Ободренные победами жителей Советской России, многие трудящиеся и военные, принадлежащие к Коммунистической партии Германии (КПГ), вновь и вновь выходили на улицы в решимости установить диктатуру пролетариата. Они также не доверяли Республике, которую обвиняли в предательстве идеалов рабочего движения, в продаже буржуазному капиталу и в неоднократном подавлении восстаний трудящихся железной рукой. Больше всех они ненавидели ее президента, социал-демократа Фридриха Эберта, которому не могли простить приказ армии и участникам фрайкоров подавить революционный бунт в январе 1919 года. Подавление всеобщей забастовки, известной как Восстание спартакистов, привело к гибели более пяти тысяч человек, среди которых были основатели КПГ, Роза Люксембург и Карл Либкнехт, убитые добровольческими военными формированиями. Несмотря на то что эти события не привели к падению правительства, они на долгие годы похоронили возможность взаимопонимания между коммунистами и социал-демократами. Еще один «камень на шее» Республики.

Такова была мрачная панорама лета 1922-го: спустя четыре года после окончания Первой мировой войны Германия была на грани гражданской войны. Либеральная пресса опасалась «погружения страны в террор красных и террор белых» – двух сторон, которые ненавидели друг друга, однако имели общего врага: Веймарскую республику. С той разницей, что для красных человеком, воплощавшим собой Республику, был ее президент Фридрих Эберт, в то время как для белых эту роль исполнял даже не Филипп Шейдеман, а министр иностранных дел, несчастный, которому посвящено начало этой истории.

Главной чертой характера Вальтера Ратенау была приверженность долгу. Его отец, еврейский предприниматель Эмиль Ратенау, превратил свою «Всеобщую электрическую компанию» (Allgemeine Elektrizitäts-Gesellschaft, AEG) в крупнейшую в мире фабрику по производству электроэнергетических товаров. После кончины Эмиля в 1915 году президентом консорциума AEG стал его старший сын Вальтер – несмотря на то что своим призванием он считал литературу. Поначалу Ратенау-младший совмещал предпринимательскую деятельность с написанием блестящих эссе на тему культуры и политики: в одном из них даже осмелился выступить с открытой критикой капитализма, ярким представителем которого сам и являлся. Вращаясь в высших кругах берлинского общества и на равных общаясь с сильными мира из политических и экономических сфер, а также пользуясь уважением в интеллектуальных кругах, Вальтер Ратенау был самым настоящим образцом культурного и либерального буржуа. Кроме того, Ратенау, открыто заявлявший о своем патриотизме, представлял собой идеальный образец этнической ассимиляции, – что вызывало особую ненависть ультранационалистов.

Во время войны Ратенау предложил свои услуги правительству, возглавив управление по поставкам сырья для решения критически важных задач преодоления британской блокады. После заключения мира он принял решение уйти в политику, чтобы помочь восстановлению страны. Ратенау приложил руку к созданию Демократической партии Германии – прогрессивного либерального объединения, которое участвовало в различных правительственных коалициях в первые годы существования Республики. Он был экспертом в экономике и превосходно умел вести переговоры. Одной из его первых задач стало сдерживание нарождающейся инфляции; затем Ратенау занялся вопросами репараций по результатам войны. В январе 1922 года канцлер Карл Йозеф Вирт назначил Ратенау министром иностранных дел. Его главной задачей стало сближение с другими державами для вывода Германии из изоляции. В апреле того же года Ратенау подписал Рапалльский договор – соглашение о дружбе и сотрудничестве с Советской Россией. Для него это стало крупным достижением на международной арене.

Первым и последним.

Через несколько дней после подписания Рапалльского договора на одной из сессий Парламента депутат Карл Гельферих обвинил Ратенау в продаже Родины врагу. Гельферих, член реакционной и антисемитской Немецкой национальной народной партии, был одним из главных приверженцев «легенды об ударе ножом в спину», согласно которой капитуляция Германии произошла не вследствие военного поражения – «немецкая армия не знала поражений», – а из-за недостаточного патриотизма, коварства левых партий и саботажа со стороны еврейского интернационала. После нападения Курт Тухольский, самый популярный и уважаемый журналист Германии тех лет, обвинил Гельфериха в том, что он являлся фактическим инициатором этого преступления, превратив министра в идеальную мишень для организации «Консул». Тухольский был близок к истине: Ратенау был евреем, имел левые взгляды, а Гельферх сделал из него предателя из предателей. Эрвин Керн и Герман Фишер совершили убийство и умерли в уверенности, что послужили на благо Родине.

Но вернемся в кафе. Мы оставили там Джона Хёкстера, рисующего за своим привычным столиком. Да, скорее всего, он не пошел на панихиду, потому что Хёкстер теперь не интересовался политикой. В юности это увлечение было больше, но тоже не столь значительным. Как не интересовался он и деньгами: после школы Хёкстер отказался работать на семейную фирму – его отец был богатым еврейским коммерсантом из Ганновера – и уехал в Берлин учиться в Школе искусств и ремесел. Он работал в мастерской художника-импрессиониста Лео фон Кёнига, но через несколько месяцев ушел в поисках иных способов самовыражения. Сотрудничал с журналом Die Aktion, принимал участие в цикле лекций «Неопатетического кабаре» – одного из главных апологетов экспрессионизма в Германии. Нет достоверной информации о том, каким образом и почему, но через несколько недель после того, как он был призван к участию в боях Первой мировой, Хёкстер был уволен из армии. Затем открыл свой собственный журнал, Der Blutige Ernst, что переводилось как «Кровавый Эрнст» или «Кровавая серьезность», – сатирический еженедельник, поставивший целью совершить «авангардную революцию» в мире искусств. Ему удалось опубликовать два номера, однако после он передал бразды правления своему партнеру, историку искусств Карлу Эйнштейну. Затем выпуск и вовсе пришлось прекратить. Хёкстер был не слишком постоянен в своих проектах. Так он стал художником, работающим в кафе, – сначала в «Западном кафе», а после и в «Романском».

Он практически жил в них, время от времени делая свои наброски за привычным мраморным столом. Иногда Хёкстер занимался написанием стихов. В одном из его любимых стихотворений говорилось: «Перед Богом и официантами мы все равны». В газетах он читал только первую полосу, вскользь, и изредка страницы, посвященные культуре. Газеты нужны были ему в основном для того, чтобы рисовать на полях: чаще всего речь шла о портретах клиентов или карикатурах, однако на том экземпляре Berliner Tageblatt от 25 июня 1922 года он, вероятно, набрасывал изображение Оскара Уайльда. Портрет только что заказал редактор Хёкстера, Пауль Штегеман, которому тот понадобился для обложки новой книги («Священник и послушник»), трагической истории о запретной любви между молодым приходским священником и мальчиком-служкой четырнадцати лет. В наши дни мы знаем, что автором был Джон Фрэнсис Блоксам, но в 1920-х годах этот рассказ приписывали Оскару Уайльду.

Штегеман был одним из ярых сторонников экспрессионизма и дадаизма в Германии. В каталогах его изданий фигурировали такие имена, как Курт Швиттерс, Жан Арп, Вальтер Зернер и Клабунд. Помимо этого, он публиковал много эротической литературы, в основном гомосексуального характера, из-за чего у него возникали проблемы c полицией нравов: незадолго до описываемых событий у него конфисковали книжечку стихов непристойного содержания Поля Верлена. Однако Штегеман не падал духом. Его девизом было «лезть из кожи, чтобы опубликовать как можно больше хаоса, от Лао-цзы до дадаистов». Это был неугомонный и бесстрашный издатель, завоевавший признание и уважение в артистических и литературных кругах Берлина. Однако у него был один недостаток: он мало платил.

Гонорар за картинки и карикатуры, которые Хёкстер рисовал для Штегемана, позволял лишь снимать каморку, чтобы было где переночевать. Но Хёкстеру еще нужны были средства на ежедневную дозу морфина, которую он вводил себе в уборной кафе. Врачи были уверены, что горб у него вырос именно из-за этого. Однако Хёкстер не соглашался, говоря, что горб возник вследствие того, что жизнь его была тяжелой ношей, как у Квазимодо, – кафе он называл своей колокольней.

Черный лебедь

1923

В коробке, оставшейся от переездов, где находилась забытая банкнота в сто тысяч марок, лежала также папка с бумагами и документами моего прадеда. Это были свидетельство о рождении 15 июня 1873 года в Бреслау (ныне Вроцлав); диплом инженера Дармштадтского университета; диплом доктора философии Университета Фридриха Вильгельма в Берлине; свидетельство о браке, выданное округом Шарлоттенбург мэрии Берлина, и документ о венчании в Мемориальной церкви кайзера Вильгельма; меню свадебного банкета, с рислингом 1893 года и десертом Bomba Savoy; свидетельство о службе в армии в качестве командира колонны снабжения, базирующейся в Вердене. В папке также и портрет его прадеда Христиана Готфрида Даниэля Нес фон Эзенбека, ботаника, специалиста по пресноводным водорослям, который состоял в переписке с Гёте, стал коммунистом, оставил семью, продал свою коллекцию водорослей и закончил жизнь в лесной хижине; буклет берлинского книжного магазина Gsellius, принадлежавшего его тестю и расположенного по адресу: Моренштрассе, 52, благодаря которому в Германии появились книги карманного формата; сделанные в старости биографические записки для частного пользования; некролог, сообщающий о его кончине 12 сентября 1949 года в Ганновере… Достаточно материалов, чтобы воссоздать краткую историю поколения немцев, переживших две войны.

У меня было искушение написать эту историю, и оно стало сильнее, когда я открыл для себя поучительную семейную тайну о далекой еврейской прародительнице, существование которой тщательно скрывалось. Но книг с семейными историями написано уже множество; кроме того, в истории моего прадеда нет ничего выдающегося. По крайней мере, в коробке с его вещами мое внимание больше всего привлекла зеленоватая купюра, которая теперь висит у меня в кабинете. На самом деле именно эта выцветшая бумажка и побудила меня погрузиться в атмосферу Берлина 1920-х годов. Я мог бы пококетничать и сказать, что она стала для меня той самой «шкурой бронтозавра», которая подвигла Брюса Чатвина посетить Патагонию и написать о ней и ее истории. Так же, как оказалось, что «шкура» на самом деле принадлежала милодону, так и моя купюра, как я уже говорил, не имела особой ценности. Как почти все купюры, векселя и талоны, выпущенные в 1923 году.

Именно 1923 год стал для инфляции одним из самых несчастливых. В день покушения на Ратенау один доллар стоил тридцать марок; год спустя, в июле 1923 года, за него давали уже сто шестьдесят тысяч, а в августе – три миллиона. В сентябре Рейхсбанк выпустил в обращение банкноту в пятьддесят миллионов марок. В октябре – в миллиард, пять миллиардов и десять миллиардов. Второго ноября была выпущена банкнота в сто миллиардов марок, а в конце месяца был достигнут рекорд – вышла купюра в сто триллионов марок. То же самое цифрами: 100 000 000 000 000. За доллар платили по 4 210 500 000 000 марок. Заоблачная сумма! Немецкая пресса создала новый термин – «гиперинфляция». В то же время таблоиды свекрали словосочетанием «галопирующая инфляция».

Причины инфляции уходили корнями в давние события. Во время войны государство решило временно отвязать национальную валюту от золотого стандарта и печатать купюры, не обеспеченные золотом, в новой денежной единице – Papiermark (бумажная марка), – чтобы справиться с огромными расходами. В результате количество денежных средств в обращении увеличилось в пять раз, в то время как производство и предложение товаров на рынке, наоборот, сократились, и курс рейхсмарки становился все ниже и ниже. Ситуация ухудшилась, когда, после подписания Версальского договора в 1919 году, победители приняли решение о суммах репараций по итогам войны: сто тридцать два миллиарда золотых марок. Теперь Германия превратилась не только в политического, но и в экономического заложника.

Убийство Вальтера Ратенау окончательно подорвало доверие и платежеспособность Германии как внутри страны, так и за ее пределами. На тот момент крупнейшей купюрой в обращении была купюра в одну тысячу марок. С того дня марка начала свое головокружительное падение. Инвесторы сбежали, и Германия лишилась доступа к кредитам на рынке капитала. Страна была не в состоянии выплачивать свой долг, из-за чего Франция и Бельгия угрожали оккупировать Рурский регион – промышленный центр страны. Когда, наконец, в январе 1923 года произошла оккупация Рурской долины, правительство Веймара призвало население к всеобщей стачке, после чего пришлось печатать деньги, чтобы оплачивать это пассивное сопротивление.

Бумажных денег становилось все больше.

Рейхсбанк заказал печать у ста тридцати трех различных фирм. Тридцать бумажных фабрик поставили сырье для тысячи семисот восьмидесяти трех печатных станков, которые работали днем и ночью; четыреста тысяч наборных форм, тридцать тысяч человек. Но этого не хватало. Тогда многие города и фирмы решили печатать свои собственные купюры, талоны и срочные вексели (у которых, помимо всего, была дата окончания действия; купюра моего прадеда, к примеру, была действительна три недели). В результате люди стали принимать любые похожие на деньги бумажки. Согласно оценкам, той осенью в Германии циркулировало денежных знаков номинальной стоимостью семьсот триллионов марок.

Однако достаточно цифр. Два слова, которые лучше всего описывают улицы Берлина в те дни, – суета и спешка: люди торопились потратить деньги как можно быстрее, пока курс не упадет снова. На старых фотографиях тех дней мы видим мужчин и женщин, поспешно толкающих тележки и детские коляски, набитые купюрами; другие тащат мешки и корзины, также полные денег. Это трагикомедия со сценами из дешевого фарса, словно взятыми из немого кино, которое тогда было так популярно в кинотеатрах: пешеход спотыкается о бордюр, и деньги взлетают в воздух; тележка опрокидывается, провоцируя битву за упавший трофей; клиент и лавочник активно размахивают руками перед магазином, горячо обсуждая неожиданное и космическое повышение цены…

Единственными, кто не бегал, не спотыкался и не размахивал руками, были нищие, ютящиеся по углам. Большинство из них были инвалидами войны, бомжами, стоящими в очереди за тарелкой горохового супа в приютах, и безработными, напрасно ждавшими перед дверьми агентства по трудоустройству. В 1923 году в Берлин приехало более полумиллиона безработных, а социальные службы были способны справиться с нуждами лишь ста пятидесяти тысяч человек – опять эти скучные цифры. На оставшихся не хватало денег, и они вынуждены были просить милостыню или нарушать закон. Кроме того, резко взлетела младенческая смертность. Многие дети страдали рахитом, к тому же начинал свирепствовать туберкулез. В то же время конфронтации никуда не делись: ультраправые террористические группы продолжали свои покушения; не прекратились и уличные волнения, спровоцированные коммунистами и фашистами, заканчиваясь сотнями жертв.

Простые люди едва сводили концы с концами; им приходилось жить на получку, размер которой с каждым разом становился все более скудным. Многим пришлось продать драгоценности, фамильные сервизы или прибегнуть к другим «невообразимым мерам», которые нельзя было себе представить за несколько месяцев до этого. Безусловно, как это всегда происходит в такие времена, были и те, кто извлек выгоду из ситуации. Во-первых, как обычно, спекулянты, темные деляги и ростовщики. Но также и многие крестьяне, которые за одну поездку в город могли обменять три килограмма картошки на обручальное кольцо: в самый современный город Центральной Европы вернулся натуральный обмен. В плюсе оказались и все располагавшие иностранной валютой, в особенности долларами: на пригоршню долларов можно было жить припеваючи. Сохранилось много свидетельств знаменитостей в подтверждение сказанному. Эрнест Хемингуэй, работавший в тот год парижским корреспондентом газеты Toronto Daily Star, однажды совершил поездку в Берлин. В своих заметках он писал, что на девяносто центов целый день совершал покупки с женой, и в конце дня у них еще оставалось сто двадцать марок. Американский издатель Мэттью Джозефсон в 1923 году перевез офис своего журнала Broom из Нью-Йорка в Берлин, потому что расходы там были гораздо ниже: на те деньги, которые он зарабатывал в Соединенных Штатах выпуском своего скромного журнала, в Германии он мог позволить себе двухэтажную квартиру, двух помощниц по хозяйству, занятия конным спортом для жены, ужины в лучших ресторанах, покупку произведений искусства и щедрые пожертвования немецким писателям, испытывавшим нужду.

В то время в Берлине пребывали каталонские журналисты Эужени Шаммар и Жозеп Пла. Первый был корреспондентом газеты La Publicitat, второй – La Veu de Catalunya и Ahora. По их рассказам, на песеты тоже можно было жить по-королевски. Как писал Пла в своих «Заметках», хитрость, которую им открыл русский товарищ по пансиону, состояла в том, чтобы просить присылать жалованье мелкими купюрами, как можно более мелкими, и менять их понемногу – ровно в том количестве, которое требуется на конкретные расходы. Например, поменять купюру в одну песету на марки – столько, чтобы хватило сходить в ресторан; на эту песету можно было закатить целый пир. К тому времени, когда они стали отправлять свои невероятные, почти сюрреалистические хроники немецкой инфляции читателям из Барселоны и Мадрида, Шаммар и Пла приспособились к ней.

В Берлин стекалось множество визитеров, которые приезжали покупать самые различные товары по бросовым ценам: квартиры, земельные участки, предметы роскоши, алкоголь, наркотики, девочек и мальчиков. Алкоголь был дешев, в особенности пиво и шнапс; наркотики продавались на каждом углу, а морфий и героин – даже в аптеках. Проституция цвела пышным цветом: между Александерплац и Бюловштрассе предлагали свои услуги сто двадцать тысяч женщин и тридцать тысяч мужчин, в том числе немало несовершеннолетних. По невиданно низким ценам. Берлин превратился в столицу сексуального туризма и педофилии, да и в целом в столицу развлечений и удовольствий: именно поэтому среди предприятий, которые смогли пережить рецессию, числились кафе, рестораны и ночные клубы. Не все, конечно, большей части пришлось закрыться, однако оставшимся удалось подзаработать. Как туристы, наводнившие Берлин, так и сами горожане искали развлечений и утешения. Им хотелось ходить по заведениям, тратить пачки денег, которые оставались в кошельках, – жить одним днем, зная, что завтра будет хуже, потому что все подорожает еще больше.

Одним из заведений, которому удалось не только выстоять в этом кризисном году, но даже увеличить количество клиентов, было «Романское кафе». Оно находилось в районе Шарлоттенбург, на Аугуст-Виктория-плац – площади, к которой вел знаменитый бульвар Курфюрстендамм (для берлинцев – Ку’дамм). Кафе занимало цокольный и первый этажи помпезной каменной громады, известной под названием Romanisches Haus II (Романский дом II, а Романский дом I, практически идентичный, стоял напротив). Оба здания были светской копией близлежащей Мемориальной церкви, чья раздвоенная башня – изображение с самых популярных берлинских открыток.

Эти три памятника построены в конце XIX века. Они спроектированы в так называемом неоромантическом стиле, поборником которого являлся император Вильгельм II, желавший подчеркнуть неразрывный союз трона и алтаря и воскресить в памяти славную эпоху Карла Великого (а также сравняться с ним). Неоромантическая архитектура была призвана внушать уважение и почтение. Главный фасад здания, в котором находилось «Романское кафе», с обеих сторон окружали башни с черепичной крышей пирамидальной формы. По центру виднелся выступ, над которым возвышался треугольный фронтон, украшенный барельефами, изображавшими двух исполинов прошлого, Самсона и Геракла, а также святого Георгия, побеждающего дракона. Для того чтобы окончательно подчеркнуть масштабность и мощь, вершина треугольника была увенчана имперским орлом.

Чтобы войти в кафе нужно было пересечь террасу и застекленную веранду, где летом устанавливали столики. Затем пройти через вращающуюся дверь, которая находилась под постоянным присмотром швейцара Нитца – высокого светловолосого крепкого мужчины – приветствовавшего клиентов скупым жестом. Напротив входа располагалась массивная стойка с витринами, в которых были выставлены блюда дня; вокруг стойки, если клиентов еще было немного, стояли официанты, всегда в костюмах и при галстуках. За входом налево находился так называемый Bassin für Schwimmer («бассейн для пловцов»), состоящий из примерно двадцати столиков, зарезервированных для постоянных или же самых избранных посетителей. В конце этой зоны начиналась лестница с золотой балюстрадой, которая вела на галерею, где находились «столы для игроков» с досками для игры в шахматы и шашки. В правой части цокольного этажа располагался Bassin für Nichtschwimmer («бассейн для не умеющих плавать»), в которой садились, по сдержанному знаку – или приказу – герра Нитца, клиенты без статуса постоянных или случайные посетители. Эта зона была гораздо просторнее, в ней находилось больше семидесяти столов разных размеров, размещенных очень тесно. В глубине находились стеллажи с газетами и небольшой закуток, служивший телефонной будкой. Проход между зонами вел к туалетам.

Внутреннее убранство кафе было оформлено в неизменном неороманском стиле. По краям прилавка возвышались две колонны с огромными капителями, украшенными арабесками; от них шли сводчатые арки с лепниной. Стены позади прилавка были заняты полками из темного дерева, на которых стояла оцинкованная и эмалированная посуда, сифоны, всевозможные бутыли и статуэтки, расставленные в живописном беспорядке. С потолка свисали железные лампы с очень длинными шнурами. Столы были мраморными, а стулья – в стиле мебели «Братья Тонет». По углам располагались вешалки в форме пальмы.

Причины, по которым одно заведение имеет успех, а другое – закрывается спустя несколько месяцев, остаются загадкой. Американский журналист и писатель Гэй Тализ посвятил несколько страниц своей книги A Writer’s Life («Жизнь писателя») вопросу о том, почему в 1960-е годы определенные заведения и рестораны Нью-Йорка вошли в моду, в то время как другие, очень на них похожие и расположенные буквально на том же тротуаре, прозябали в ожидании случайных клиентов. Его исследования не принесли убедительных результатов, но все дело в том, что на этот вопрос не так-то просто было ответить. Столь же сложно ответить на него и в случае с «Романским кафе». На самом деле против успеха кафе говорило многое. Помимо сомнительной архитектуры здания, внутри заведения, несмотря на высокие окна, было очень темно по причине скудного освещения, табачного дыма и того факта, что – за исключением летних месяцев – Берлин представляет собой очень серый город. Кроме того, пол обычно был усеян пеплом и бумажными салфетками, так что неудивительно, что все вместе имело крайне негостеприимный вид и напоминало зал ожидания железнодорожной станции.

Еда была не лучше. В меню предлагались колбаски в соусе «гуляш», пирог из неизвестного мяса и Wiener Schnitzel[4], который не узнал бы ни один австриец. Печально известным фирменным блюдом были два яйца всмятку, втиснутые в стеклянный стакан. Владелец, Бруно Фиринг, приносил извинения, говоря, что держал его в меню для случайных посетителей: «Постоянные клиенты едят в другой стороне, по крайней мере те, у кого водятся деньги. А те, у кого их нет, максимум, что съедают, – это парочку яиц, и они еще и делят их между собой».

Самым популярным напитком был, конечно же, кофе: мутный, водянистый, а в эти кризисные месяцы – из цикория (галеты, которые к нему подавались, были приготовлены из мороженой картошки). Некоторые клиенты в шутку ставили только что поданный им кофе на стул, потому что «он такой слабый, что ему надо бы отдохнуть». Еще одной избитой шуткой было попросить суп из «орфографических ошибок», учитывая, что в меню их было полным-полно. Официант Калле относился к таким выходкам стоически, а завсегдатаи, многие из которых были евреями, нежно-презрительно называли заведение «Рахмонишес кафе» – от выражения на идиш, которое можно перевести как «кафе, достойное сострадания». Это было определенно не венское кафе.

Безусловно, оно могло похвастаться очень выгодным расположением: в середине оживленного перекрестка, в одной из тех точек, где бился пульс берлинской социальной жизни, – идеальное место, чтобы и на других посмотреть, и себя показать. Но это не объясняло его популярности: кафе Regina, которое находилось напротив в таком же доме-близнеце и предлагало более приятный и гостеприимный интерьер, оставалось местом, где милые старушки пили чай с пирожными в послеобеденные часы.

Так что, как обычно, когда не удается найти логичных объяснений, придется прибегнуть к объяснениям из области легенд и сказаний. В нашем случае историей, которая поможет объяснить зарождение мифа о «Романском кафе», станет легенда о Черном лебеде.

Ее главная героиня – поэтесса Эльза Ласкер-Шюлер. Маленькая, темненькая, с андрогинными чертами лица, Ласкер-Шюлер постоянно носила мальчишескую стрижку – бубикопф[5], как говорили в Берлине, только завоевывающую популярность. Она была обладательницей гипнотического взгляда и низкого голоса. Имела характер гордый и высокомерный, со вспышками жестокости: она ни с того ни с сего провоцировала на ссору прохожих и безосновательно ругалась с издателями. Ласкер-Шюлер не имела стабильного дохода, она жила в скромных пансионах, и единственной ее собственностью была коллекция хрустальных зверюшек, которых она выстраивала в направлении Иерусалима. Женщина была непритязательна, стремилась сохранить свою эфемерность и похвалялась тем, что питалась только орешками и кофе: «Разве может поэтесса, которая много ест, оставаться поэтессой?» Гуляя по улицам, Эльза шла вдоль стен домов, чтобы балконы и навесы крыш не давали ее родителям увидеть с небес, что она стала бедной: она, дочь богатых еврейских банкиров из процветающего района на берегу Рейна.

Эльза Ласкер-Шюлер дважды была замужем и дважды разводилась: ее первым мужем был врач Бертольд Ласкер, брат чемпиона мира по шахматам Эмануила Ласкера, вторым – писатель, музыкант и галерист Герварт Вальден. В перерывах между ними имелось несколько любовников. От одного из них – «горячего южанина» – она родила сына, которого назвала Паулем, по имени любимого брата, умершего, когда ей было тринадцать лет.

Ласкер-Шюлер заявила о себе в качестве писательницы в первом десятилетии XX века, выпустив два сборника стихов и маленький томик короткой прозы. Позднее, в 1919 году, она приобрела известность после премьеры драмы Die Wupper («Вуппер»), показывающей изнанку жизни в рабочем районе Вупперталя, города, где она родилась. Альфред Керр, звездный критик тех лет, – которого боялись так же, как впоследствии Марселя Райх-Раницкого, – писал после представления: «Здесь есть что-то, что сочетается потрясающе: зловонные миазмы и жестокость, грязные пороки и крики отчаяния, и ярость, и упадок, и алчность с человеческим лицом». Радикальный экспрессионизм в своем чистейшем выражении.

До войны Эльза Ласкер-Шюлер держала салон в «Западном кафе» Берлина, в здании номер 18 по Курфюрстендамм, на углу с Йоахимштрассе. Вне сомнения, это был самый эксцентричный салон города, и она задавала там тон. Она просила называть себя Иерусалимским Черным лебедем, хотя иногда предпочитала быть Юсуфом, принцем Фиванским. Остальные участники салона, среди которых были такие уважаемые имена как Максимилиан Гарден, Франк Ведекинд, Виланд Херцфельде, Альфред Дёблин, Иоахим Рингельнац и Готфрид Бенн, буквально исполняли роль ее пажей. Сносили все перемены настроения своей госпожи, ее приступы гистрионизма и чрезмерную жестикуляцию. Эльза Ласкер-Шюлер умела мурлыкать… и показывать коготки секунду спустя. Вне сомнения, она бросалась из крайности в крайность; Вальтер Беньямин перестал посещать ее салон, по горло сытый его пустой, больной и истеричной хозяйкой. Однако его друзья, и в особенности поэт Готфрид Бенн – друг, паж и любовник, – и писатель Карл Краус, завсегдатай клуба во время своих наездов из Вены, стояли за нее насмерть. Для них она была гиперчувствительным, гениальным творцом.

Однажды, в начале 1920-х годов, в «Западном кафе» кое-что произошло. Ни в одном источнике не называется точная дата и, кроме того, существуют противоречащие друг другу версии. В самой распространенной – я заимствовал ее из книги Die verbrannten Dichter («Сожженные поэты») Юргена Зерке – рассказывается, что все началось со споров о литературе. За столиком невдалеке от Черного лебедя Курт Хиллер, молодой поэт-экспрессионист, экзальтированно разглагольствовал о литературе:

Истинная поэзия, поэзия по-настоящему великая обладает тремя элементами: чувственность, сентиментальность и рассудительность. Эльза Ласкер-Шюлер добилась великолепного синтеза чувственности и сентиментальности, но ей не хватает рассудительности. Следовательно, ее поэзия – великая, но не по-настоящему великая.

Этот комментарий возмутил одного из пажей за столиком рядом, будущего издателя Виланда Херцфельде, который поднялся и отвесил пощечину Хиллеру, за что немедленно был выставлен из заведения. Эльза Ласкер-Шюлер встала из-за стола, словно оскорбленная дива, подошла к хозяину, заплатила по счету и, в сопровождении своих приближенных, покинула заведение. Свита тронулась вдоль бульвара Ку’дамм, прошла двести метров и, с Черным лебедем во главе, вошла в «Романское кафе».

Мне не встретилось свидетельств, которые помогли бы понять причину, почему был сделан именно такой выбор. Возможно, это было первое заведение, на которое они наткнулись; возможно, начинался дождь, и они искали укрытие в ближайшем кафе под крышей. Однако несомненно то, что дезертировавшие из «Западного кафе» устроились в «Романском кафе» и, став своеобразной приманкой, с годами превратили его в один из символов Берлина эпохи Веймарской республики. Несомненно, часть заслуги принадлежит хозяину заведения, Бруно Фирингу, который принял трудное решение «приголубить» клиентов, не наполнявших ему кассу. С самого начала он разрешил новым гостям продолжить в своем заведении нескончаемые дебаты, перекочевавшие из «Западного кафе», при этом почти ничего не заказывая, пока официанты стояли со скрещенными на груди руками около стойки. Такой была политика кафе на протяжении долгого времени. Только в крайних случаях – например, если клиент проводил целый день с одним-единственным напитком – могло случиться, что ему указывали на выход. В таких ситуациях Фиринг, не привлекая внимания, ставил рядом с чашкой табличку с недвусмысленной надписью: «Просим вас покинуть заведение, расплатившись по счету. И больше в него не заходить». Швейцар Нитц следил за тем, чтобы «депортированные» не заходили в кафе, не сделав нового заказа. Однако такое случалось в очень редких случаях и, кроме того, обычно новый заказ не заставлял себя долго ждать. Бруно Фиринг обладал терпением и имел доброе сердце.

При всем этом остается парадоксальным тот факт, что Эльза Ласкер-Шюлер и ее богемная свита оказались в здании, построенном в честь Священной Римской империи германской нации. Именно здесь, в стенах, все еще источавших затхлый дух вильгельмовской эпохи, зарождался художественный и литературный авангард юного века. Конечно, чтобы это свершилось, еще должно было пройти какое-то время. Сначала нужно было преодолеть фатальный 1923 год, в котором у авангардных художественных и литературных кругов была одна забота: галопирующая инфляция. Также можно предположить, что, как и во всем Берлине, разговоры в «Романском кафе» долгие месяцы крутились вокруг финансов: денег, которых не было даже у тех, кто приходил с бумажниками, туго набитыми купюрами.

Как в «бассейне для пловцов», так и в «бассейне для не умеющих плавать», клиенты рассказывали друг другу истории и забавные случаи, которые ходили и по городу. Например, что многие врачи принимали оплату только натурой: десяток яиц за прием, пару колбас и ящик дров за то, чтобы удалить гланды. Некоторые торговцы отказывались от ценников на продукты, поскольку цены менялись каждые несколько часов. Почти прекратились кремации, потому что слишком подорожал уголь, а самой популярной моделью гробов стал гроб уменьшенных размеров. Из уст в уста передавалась также история об одной паре, которая продала дом, чтобы переехать в Соединенные Штаты, но, когда они прибыли в гамбургский порт, оказалось, что их денег больше не хватает ни на билеты на корабль, ни даже на обратный путь в деревню, где у них больше не было дома. Популярна была история и о человеке, который пришел в кассу театра с сотней миллионов марок в мешке, а в кассе ему ответили, что билет теперь стоит миллиард. И о влиятельном техасце, который скупил весь Берлинский филармонический оркестр, положив директору на стол стодолларовую купюру. И о клиенте, который пришел в бар, выпил два пива по пять тысяч марок каждая и получил счет на четырнадцать тысяч: «Если бы вы попросили счет сразу… – извинялся владелец за стойкой, – за это время цены успели вырасти». И о семье, которая, оставшись на выходных без еды, пошла в лес искать грибы; девять из них отравились и умерли. Судачили и о почтовом служащем, который открывал письма, приходившие из-за рубежа, и оставлял себе купюры: ему удалось собрать тысячу семьсот семнадцать долларов, тысячу сто два швейцарских франка и сто четырнадцать французских – сумма, которой хватило, как он признался на суде, чтобы купить два дома и подарить фортепиано своей невесте; остаток он пожертвовал церкви, чтобы успокоить свою совесть.

Все эти истории и забавные ситуации рассказывали и в «Романском кафе». Однако самым популярным был случай, который произошел непосредственно там: один из клиентов жаловался, что, несмотря на то что курс доллара не поднимался, стоимость кофе со вчерашнего дня взлетела в пять раз. «А вы не знаете, какой сегодня девиз дня? – невозмутимо ответил на это официант. – Будь философом. Но не размышляй. Просто будь философом».

Последний представитель богемы

1924

Скорее всего, швейцар Нитц сомневался, прежде чем впустить посетителя. Он производил впечатление бомжа, к тому же агрессивного; в своем сером пальто, свисающем клочьями, и дырявых ботинках; со скудной и неопрятной бороденкой с проседью и торчащими во все стороны взлохмаченными волосами, месяцами не знавшими расчески. Но самым пугающим был его взгляд, спрятанный за очками: нечто среднее между фанатичным и дьявольским, с определенной долей ребяческого, словно он вот-вот собирался выкинуть какую-нибудь шалость или совершить нечто безумное. Поколебавшись несколько секунд, Нитц сделал ему жест рукой, чтобы указать – в этом нет сомнений – проходить направо, в «бассейн для не умеющих плавать».

Новому клиенту, который вошел в «Романское кафе» в последние дни 1924 года, было сорок шесть лет, и фамилия его была Мюзам, что в переводе с немецкого означает «страдающий», «трудный». Такой и была его жизнь, в особенности в последние пять лет, которые он провел в баварской тюрьме. В те дни, недавно освобожденный, он собирался обосноваться в Берлине и отрыть анархистский журнал под названием Fanal («Маяк»).

Еще до своих баварских перипетий Эрих прожил несколько лет в Берлине со своим женихом, писателем Йоханнесом Нолем, в пансионе на Аугсбургерштрассе, в нескольких метрах от бульвара Ку’дамм. Поэтому он частенько бывал в «Западном кафе», но не в кругу Эльзы Ласкер-Шюлер, а за столиком, известным как «стол Revoluzzer’ов», за которым собирались молодые революционеры, в том числе Роза Люксембург и Карл Либкнехт. Cреди них были также близкие друзья Мюзама: Эрнст Толлер и Густав Ландауэр. Эта троица называла себя анархопацифистами и отвергала идею насилия. Их объединяла страсть к литературе: Густав Ландауэр был переводчиком и специалистом по Шекспиру, Эрнст Толлер делал первые шаги как поэт-экспрессионист, а сам Мюзам писал произведения для театра и кабаре и сотрудничал с сатирическим журналом Simplicissimus.

Война разделила друзей. Мюзам отказался идти в армию и был осужден на шесть месяцев тюрьмы. Ландауэра не призвали, потому что ему уже исполнилось сорок лет, но он организовывал акции протеста; его преследовали, и в конце концов он укрылся в швабской деревеньке. Толлер, который был гораздо моложе своих друзей, «заразился» ура-патриотическим вирусом и отправился на войну добровольцем. Участвовал в битве при Вердене, был награжден и возведен в унтер-офицеры; в 1916 году он пережил психическое и физическое истощение и был помещен в лечебницу.

После войны друзья воссоединились в Мюнхене, где участвовали в создании и провозглашении 7 апреля 1919 года Баварской советской республики. После провала Берлинской революции, следуя модели Советской России, Баварская советская республика собиралась установить в Баварии коммунистический строй. Однако этот эксперимент продлился всего лишь месяц: взволнованное правительство отправило на подавление восстания девять тысяч солдат регулярной армии, к которой быстро присоединились двадцать тысяч бойцов фрайкоров. Организаторы были арестованы.

Печальнее всех была судьба Ландауэра, который попал в руки бригады Freikorps Epp, под командованием генерала Франца Риттера фон Эппа, известной своей жестокостью по отношению к узникам. Ведущий допрос барон Генрих фон Гагерн неоднократно бил Ландауэра цепом по голове. Когда вопросы кончились, неизвестный солдат выстрелил узнику в спину. Сердце его еще билось, и тогда неизвестные избивали тело Ландауэра ногами в военных ботинках, пока тот не испустил дух. Мюзам был захвачен регулярными войсками и предан суду. Его признали нарушителем порядка и приговорили к пятнадцати годам тюрьмы. Толлера ждала та же судьба, но, благодаря показаниям его старого профессора – выдающегося социолога Макса Вебера, который свидетельствовал в его защиту, приведя доказательства «целостности его моральных и этических убеждений», Толлера приговорили всего к пяти годам.

Мюзам и Толлер отбывали срок в одной и той же тюрьме «Нидершёненфельд». Они могли видеться не больше часа в день в тюремном дворе, но у них оставалось много времени для писем и размышлений. Мюзам составил поэтический сборник Brennende Erde («Земля в огне») и написал пролетарскую драму Judas («Иуда»). Разглядывая решетки своей камеры, он поставил перед собой цель продолжать борьбу до конца жизни: «Не только равенство в распределении материальных благ, но и равенство в том, что касается товарищества, взаимного уважения и любви к ближнему».

Толлер написал в тюрьме свои первые пьесы: антивоенную трагедию Hinkemann («Хинкеманн») и социальную драму «Человек-масса», в которой он рассматривает конфликты совести, происходящие из его пацифистских и одновременно революционных воззрений. Обе пьесы были поставлены в Берлине и получили очень хороший отклик у зрителей. Когда его следующая пьеса, «Преображение», повторила успех предыдущих, друзья стали уговаривать Толлера обратиться с прошением о помиловании. Но Толлер отказался. Из гордости, чтобы не оставлять своих товарищей за решеткой, а также из-за страха. Однажды, возвращаясь с привычной прогулки в тюремном дворике, он обнаружил на своей койке записку, в которой значилось: «Здешнюю жизнь выносить тяжело, но на свободе опасайся Эрхардта». Толлер прекрасно понял сообщение: Герман Эрхардт, который вскоре после этих событий основал организацию «Консул», в то время тайно жил в Мюнхене и преследовал революционеров, досрочно выходивших из тюрем. Учитывая этот факт, Толлер предпочел отбыть срок полностью.

Приговор предусматривал также запрет на жизнь в Баварии после окончания заключения, однако Толлер уже решил, что переедет в Берлин. К тому времени, когда в июле 1924 года он вышел из тюрьмы, «Западное кафе» уже закрылось, так что ему не оставалось ничего другого, как отправиться в «Романское кафе». Там также был «столик для Revoluzzer’ов»: он был расположен в «бассейне для не умеющих плавать», а название ему дал Калле в память об оригинальном столике. Неудивительно, что после убийства Розы Люксембург и Карла Либкнехта, а также разгона многих их соратников за «столом для Revoluzzer’ов» появилось много новых лиц. Большинство принадлежали художникам и литераторам Novembergruppe («Ноябрьской группы») – ассоциации авангардистов, которая продолжала быть верной радикальным и революционным принципам ноябрьского восстания 1918 года. Постоянными участниками организации были Джон Хартфилд, пионер фотомонтажа, и его брат, издатель Виланд Херцфельде, – тот самый, кто отвесил пощечину Курту Хиллеру, – а также художники Георг Гросс и Рудольф Шлихтер.

Мюзам, выпущенный по амнистии, вышел из тюрьмы на пять месяцев позже Толлера. Мы можем предположить, что в тот самый декабрьский день 1924 года, когда он впервые появился в «Романском кафе», он сидел за «столиком для Revoluzzer’ов». Вероятно, про это кафе ему рассказал старый друг Эрнст Толлер. Скорее всего, в свои первые минуты в нем Мюзам рассматривал происходящее вокруг, прислушиваясь, а позже, пожалуй, обошел заведение, протискиваясь между столиками двух залов, изумляясь неоромантическому декору. В любом случае он остался не слишком доволен. Об этом написано в его книге воспоминаний Unpolitische Erinnerungen («Неполитические воспоминания»):

Богема, та, какой я ее знал, более не существует; да, есть личности, которые размахивают руками и говорят как богема, но не более того. «Романское кафе» – это биржа ценных бумаг, на которой продаются и покупаются мнения. Никто не может думать всерьез, что это есть место собраний свободных душ, бродяг, которые поднимают свой голос, изгоев по собственному выбору, как это было в «Западном кафе». Я ходил в «Западное кафе» и между литературным трудом с воодушевлением идеалиста поддерживал живость духа с помощью игривых затейливых шуток, легкости, абстракции, критики, злобных острот и делился с остальными своими мыслями, мы вместе обсуждали их. Сегодня же фойе театра превратилось в сцену, а кафе – в рассадник прописного радикализма, в котором минимум радикализма творческого.

Этот абзац похож на эскападу ностальгирующего человека, не сумевшего приспособиться к новому. Тем не менее в главном он прав: золотой век берлинской богемы остался позади; по правде сказать, с тех самых пор, как на смену «Западному кафе» пришло «Романское кафе». Самостоятельно изгнавшие себя из «Западного» пока еще были растворены среди остальных клиентов нового заведения, и, пожалуй, только за «столом Revoluzzer’ов» – и за столиком Хёкстера – чувствовался старый дух, та дурная и маргинальная атмосфера, которая шокировала добропорядочный люд. Что же произошло? Ничего из ряда вон выходящего; просто времена изменились. Берлин теперь был не тот, что до войны. Тем более в конце 1924 года, когда уже чувствовалось улучшение экономической ситуации. Инфляция исчезла, словно по росчерку пера. Мы можем снова вернуться к этой теме, потому что так оно и было: она исчезла благодаря простой подписи.

Это произошло в конце предыдущего года. Сначала понадобилось поменять руководство Рейхсбанка. Эта мера была вынужденной, поскольку президент банка, Рудольф Хавенштейн, скоропостижно скончался в ноябре 1923 года, не выдержав давления и критики. Его преемник, Ялмар Шахт, приказал немедленно ввести Rentenmark – рентную марку. Если до тех пор, чтобы купить один доллар, требовались четыре миллиарда двести тысяч бумажных марок, теперь было достаточно четырех рентных марок и двадцати пфеннингов. Операция была рискованной, потому что с новой монетой в заклад шли все богатства страны: земли, недвижимость, промышленность, товары. Кроме того, несмотря на то что государственные органы, естественно, приняли рентную марку в обращение, она не имела еще законной платежной силы, поскольку не существовало юридических оснований для ее признания. Однако эта мера имела успех прежде всего потому, что новая монета – которая изначально планировалась как временное решение, – впоследствии была признана населением. Таким образом, стало возможным остановить эмиссию «односторонних» купюр, цены прекратили расти, и один из чиновников казначейства с этого момента стал следить за устойчивостью курса. Одним словом, исчезла инфляция и появились основания для роста экономики. То, что назвали чудом рентной марки.

Инфляция была не единственным призраком, пугавшим Веймарскую республику осенью 1923 года. В субботу, восьмого числа все того же ноября, группа лиц, связанных с Национал-социалистической немецкой рабочей партией (НСНРП), ворвалась в мюнхенский пивной зал Bürgerbräukeller, где собрались члены местного мюнхенского правительства. Лидер ворвавшихся – в коричневой рубашке, с геометричными усами и револьвером в руке – встал на один из стульев, выстрелил в воздух и заявил, что он выступает против «еврейско-марксистского выводка», и призвал к «национальной революции». Он планировал заручиться поддержкой баварского правительства и, подражая Римскому маршу «чернорубашечников» Муссолини, начать со своими «коричневорубашечниками» марш на Берлин.

Проведя бессонную ночь внутри пивного зала, Адольф Гитлер и его сообщник, генерал Эрих Людендорф, – еще один из авторов «легенды об ударе кинжалом в спину», – встали во главе колонны из более чем тысячи последователей, многие из которых были серьезно вооружены. Они отправились от все того же пивного зала Bürgerbräukeller, затянув Die Wacht am Rhein и Deutschland hoch in Ehren[6]. Однако им не удалось далеко уйти. Баварское правительство после жарких дебатов приняло решение не поддерживать переворот, в котором участвовал «пруссак Людендорф». На площади Одеонсплац, по которой должен был пройти марш, полиция установила артиллерийское орудие и несколько крупнокалиберных пулеметов. В 12:45 раздались первые выстрелы. Неизвестно, кто начал огонь, но вскоре со всех сторон полился дождь снарядов.

Погибли четверо полицейских, шестнадцать участников путча и официант одного из кафе, который, встревожившись, вышел на улицу поинтересоваться происходящим. Первым упал на землю дипломат Макс Эрвин фон Шойбнер-Рихтер, один из верных друзей Гитлера, которым тот несколькими месяцами позже посвятит свою книгу «Моя борьба». Остальными жертвами среди путчистов стали четыре лавочника, три работника банка, шляпник, официант, слесарь, студент, служащий, офицер кавалерии, провинциальный судья и инженер, – иными словами, представители всех слоев общества.

Еще одним путчистом был мельник. Звали его Ульрих Граф, он участвовал в основании НСНРП и был неразлучен с Гитлером. Во время стрельбы Граф бросился вперед, чтобы защитить своего лидера. В него попала пулеметная очередь, но ему удалось выжить и спасти жизнь своего предводителя, который при падении на землю сломал плечо. Призыв к «национальной революции», прозвучавший со стула в пивной, стал для Гитлера вторым. За неделю до этого он совершил первую попытку переворота, также в Мюнхене, перед несколькими сотнями последователей, которые бурно аплодировали ему под куполом цирка Кроне. Однако это событие почти не получило освещения в прессе.

Эта неспокойная осень способствовала укреплению молодой и все еще шаткой Веймарской республики, которая избавилась от инфляции и смогла подавить попытку государственного переворота. Следующий 1924 год также принес хорошие новости: комиссия по переоценке размеров репараций по итогам Первой мировой войны под руководством американца Чарлза Г. Дауэса пересмотрела суммы, которые должна была заплатить Германия, приведя их в соответствие с экономическими возможностями страны. Кроме того, было оговорено предоставление займов со стороны США и принят декрет об отводе французских и бельгийских войск из Рурской области, оккупированной за год до этого с целью потребовать от Германии более значительных компенсаций. План Дауэса стал самым настоящим благословением: он облегчил груз, который давил на страну, способствовал притоку инвестиций и освободил дорогу для экономического подъема.

В особенности благотворно план Дауэса подействовал на Берлин. Город, который в XVIII веке был не более чем «казармой, окруженной забором», начал усиленно развиваться и в конце концов превратился в один из самых современных мегаполисов в мире, легендарную «столицу скорости и технологий». В том же 1924 году были закончены работы по возведению аэропорта Темпельхоф, в метро стали ходить электропоезда, была проведена первая выставка радиоэлектроники, открылась обсерватория Эйнштейна для проведения экспериментов, доказывающих теорию относительности. Кроме того, появились новые станции метро, увеличилось количество трамвайных и автобусных маршрутов, были расширены многие улицы и установлены первые светофоры для регулировки дорожного движения, которое с каждым днем становилось все интенсивнее.

Писатель Альфред Дёблин ввел в употребление рифмованный термин «Берлин-бензин», чтобы описать, какой стимул для своего творчества он получал от города: «Эти оживленные улицы, магазины, дорожное движение становятся тем жаром, который я чувствую, когда работаю, это бензин, который заставляет мой мотор крутиться». Эта фраза показывает, как подъем, который переживал Берлин, среда, в которой происходили изменения, прогресс, эйфория, также стали проникать в мир культуры, искусства и театра. Уже после окончания войны, в том числе в результате падения Австро-Венгерской империи, Берлин перехватил у Вены звание культурной столицы Центральной Европы. Теперь не проходило и недели, чтобы в процветающем городе не открылись новый театр, кинотеатр, выставка живописи или фотографии. Кроме того, город предлагал огромное количество зрелищ; всевозможные виды оркестров и музыкальных коллективов, в особенности джазовых, по последней моде, наводняли его залы. Предложение было бесконечным, берлинцы массово ходили развлекаться; была установлена восьмичасовая продолжительность рабочего дня, и у людей было много свободного времени. И настоящих денег.

Естественно, изменения не могли не затронуть самих творцов культуры. Среди нового поколения художников и писателей не много было добровольных бродяг и маргиналов. Почти не осталось причин для того, чтобы громко заявлять о своей позиции: больше не было ни кайзера, ни войны, экономическая и политическая ситуации начинала стабилизироваться, и большинство творческих людей ассоциировали себя с демократическими постулатами Веймарской республики. Кроме того, инфляция, жестоко ударившая по представителям свободных профессий, заставила их осознать, что главное – обеспечить себе modus vivendi[7]�, создав стабильный доход. Они больше не желали влачить жалкое существование или вынужденно заниматься делами, неподобающими их таланту – как драматург Карл Цукмайер, которому пришлось прибегнуть к контрабанде наркотиков, или Курт Тухольский, вынужденный согласиться на работу в банке, что еще более унизительно для писателя.

Тогда, в том динамичном и оптимистически настроенном Берлине, выходящем из кризиса, в котором можно было увидеть, как культура становилась явлением для широких масс, как сотни тысяч людей искали развлечений, чтобы занять себя в свободное время, можно было подумать о том, чтобы жить благодаря художественному таланту или литературному призванию. Писатель мог рассчитывать на встречу с щедрым издателем или на публикацию статей и заметок в многотиражных газетах; драматург – на постановку своих пьес в одном из многочисленных театров или на подработку в новом жанре радиотеатра. Художник мог зарабатывать на жизнь заказами богатых клиентов или выставляя свои работы в престижных галереях с большим количеством посетителей; фотограф – стремиться к тому, чтобы его снимки сопровождали репортажи в новых иллюстрированных журналах, производивших фурор. Актеры могли совмещать театр с процветающим миром кино, который обеспечивал миллионы зрителей; у музыкантов и вокалистов была возможность записывать пластинки, зарабатывая себе этим деньги и славу в вечности; также для них были открыты двери сотен танцевальных залов – их называли дансингами – кабаре, ревю и спектакли-варьете.

Конечно, ради этого нужно было разговаривать и торговаться с издателями и руководителями редакций, выставок и галерей, с театральными импресарио, владельцами кабаре, посредниками в сфере искусства, продюсерами и режиссерами кинолент. Для подобных переговоров идеально подходило «Романское кафе», постепенно превратившееся в излюбленное место встреч людей из мира искусства, культуры и концертно-зрелищных мероприятий Берлина. Кафе было отличным местом для того, чтобы не просто приятно провести время в разговорах о литературе, но также, и прежде всего, чтобы обзавестись контактами: не зря люди начали называть его «кафе бесконечных возможностей».

Первым к этим изменениям привлек внимание Вальтер Беньямин. Весь 1924 год он проводил между Берлином и Франкфуртом. Инфляция свела на нет его семейное состояние, уничтожив финансовую подушку, и он намеревался проложить себе путь в качестве критика, эссеиста и переводчика. Кроме того, Беньямин собирал документы, которые позволили бы ему занять место на кафедре во Франкфуртском университете. Между работой за письменным столом и продолжительными поездками у него оставалось не так много времени, чтобы ходить по кафе. В довоенный период, который он провел в швейцарском изгнании, это стало его любимым увлечением. Тогда Беньямин часто посещал «Западное кафе» – по крайней мере, до столкновения с Ласкер-Шюлер, – но предпочитал бродить по разным заведениям, болтая и там и сям в поисках озарений для своих теорий и обрывков разговоров, которые затем превращал в анекдоты с двойным смыслом.

В «Романском кафе» Беньямин стал свидетелем сцены между клиентом-нытиком и официантом-философом – «не мыслителем, просто философом»; она дошла до нас именно в его изложении. «Романское кафе» стало для Беньямина «особенно наглядным примером сочетания кафе для работы и кафе для развлечений». Оно и послужило моделью, на основе которой он разработал свою «физиологию кафе». Согласно его Berliner Chronik («Берлинской хронике»), с улучшением экономики берлинская богема стала терять свой грозный дух, который все еще был свойственен ей в эпоху революционных манифестов дадаистов и экспрессионистов. В результате бюргеры пересмотрели свое отношение к клиентам заведений такого типа; именно тогда кафе приобрели свою новую функцию, а художникам пришлось привыкать сосуществовать с буржуазией, – не только с кино- и театральными продюсерами, но и со служащими, биржевыми маклерами и коммивояжерами, внезапно заинтересовавшимися искусством и литературой, а также с теми, кому нравилось вращаться в творческих кругах.

Эрнст Толлер незамедлительно определил новые законы, которые стали править в мире культуры. Вскоре после выхода из заключения он превратился в одного из самых известных драматургов Берлина. Не отказываясь от левых взглядов, он не лишал себя посещения элегантных буржуазных салонов Курфюрстендамма и Груневальда; нередко он приезжал туда на такси после выступлений на митингах перед рабочими и членами профсоюзов.

Толлер был миловидным, светским, красноречивым – и всегда хорошо одетым. В «Романском кафе» он чувствовал себя как рыба в воде. Сначала он здоровался с псевдореволюционерами, затем ненадолго присаживался к Эрвину Пискатору, режиссеру спектаклей по его пьесам, а после перемещался от столика к столику, чтобы пообщаться и с теми и с другими. Его любили и уважали клиенты кафе, несмотря на то что некоторые считали самодовольным и тщеславным.

Несомненно, Толлер любил быть в центре внимания, однако ему нельзя было отказать в нравственной цельности и приверженности гуманистическим идеалам. В своих пьесах и статьях – которые выходили в престижном немецком журнале Die Weltbühne («Мировая сцена»), – он в основном говорил о проблемах, создаваемых пацифизмом, о том, что жестокость безнравственна – и в то же время неизбежна. Кроме того, он размышлял о противоречиях социализма – доктрины, которой сам сочувствовал, но не без критики. Толлер оспаривал ее догматизм, но признавал в ней то, о чем сам мечтал: он предлагал бескровную революцию, и его утопия, в этом сходная с мюзамовской, представляла собой анархизм без хаоса. Он не был ни оппортунистом, ни предшественником gauche divine[8], что подтвердили его дальнейший путь и трагический финал.

Мюзам, со своей стороны, не мог и не хотел адаптироваться к новым обстоятельствам. Он тосковал по довоенной богеме, той, которая презирала буржуазию и которую, в свою очередь, обвиняли в том, что она праздно проводила послеобеденное время в различных кафе, пытаясь навести в мире порядок с помощью подрывных действий. Даже газета Vorwärts, рупор социал-демократической партии, обвиняла его и его друзей анархо-пацифистов в том, что они вели «паразитический образ жизни» и были «литературным отребьем» и «безнадежными теоретиками, обреченными на провал».

Не приходится удивляться, что представитель богемы первого поколения, книжный анархист, который провел молодость в пролетарских кабаках, кафе и кабаре, строча в подпольные журналы статейки почти мистической направленности об утопических обществах, не ощущал себя на своем месте в кафе с вращающимися дверьми, убранством в стиле кайзера Вильгельма и запахом дыма, исходившего не от трубок; кафе, в котором половина клиентов были в галстуках; и со швейцаром с проницательным взглядом. Однако Мюзам был слишком суров. Вне зависимости от того, называть их богемой или нет, в стенах «Романского кафе» не было недостатка в таланте, чувстве юмора, уме и силе духа. За его мраморными столиками собиралась значительная часть передовых представителей культуры, творчеством которых в большой степени будет отмечена культурная жизнь Европы в дальнейшие годы. Доказательства этому мы найдем в следующих главах.

Я должен написать ваш портрет!

1925

Она берет портсигар, поднимается с неудобного стула в стиле «Братья Тонет», делает прощальный жест рукой церберу Нитцу и собирается покинуть заведение. В этот момент из-за другого столика вскакивает мужчина с изящными, но суровыми чертами лица, в элегантном костюме, с волосами, зачесанными назад. Быстрым шагом он подходит к женщине и, даже не поздоровавшись, умоляет: «Я должен написать ваш портрет! Я должен написать ваш портрет! Вы отражение целой эпохи!».

Женщина инстинктивно прижимает сумочку, смотрит на него и застенчиво улыбается.

– Чего вы хотите? Написать мой потухший взгляд, мои искривленные уши, мой длинный нос, узкие губы? Хотите запечатлеть мои огромные руки, короткие ноги, большие ступни… то, что внушит людям ужас, что никому не понравится?

– Именно. Вы дали себе идеальное описание.

Этот эпизод, имевший место весной 1925 года, мы знаем со слов самой его героини – Сильвии фон Харден. Она пересказала его почти сорок лет спустя в статье, озаглавленной «Воспоминания об Отто Диксе».

В тот день, когда ее так бесцеремонно смутили, Сильвии фон Харден был тридцать один год, однако выглядела она гораздо старше. Жизнь ее развивалась стремительно. В двадцать лет фон Харден покинула родительский дом из-за «удушающей буржуазной атмосферы» того района Гамбурга, в котором выросла. Она приехала в Берлин с пустыми карманами, стала вращаться в богемных кругах и вышла замуж за поэта-экспрессиониста Фердинанда Хардекопфа. Затем развелась и переехала в Цюрих. Там она работала на издательство Rauscher и опубликовала свой первый поэтический сборник – Verworrene Städte («Запутанные города»), а также редактировала недолго выходящий журнал Die Bücherkiste. Устав от Цюриха, она объехала несколько европейских городов и в конце концов возвратилась в Берлин. В «Западном кафе» фон Харден познакомилась с Карлом Фридрихом Лером, еще одним поэтом-экспрессионистом, с которым сочеталась браком. Лер, измученный войной и неспособный справиться с нанесенной ею травмой, пустил в себя пулю через несколько недель после свадьбы, прямо напротив кафе, в котором их свела судьба. Фон Харден перестала слагать стихи и больше не переступала порог «Западного кафе». Она с головой погрузилась в работу: начала писать роман о Робеспьере и крупные статьи для газет Berliner Tageblatt, Berliner Volks-Zeitung и Prager Presse. Послеобеденные часы она теперь проводила в «Романском кафе».

Биография Сильвии фон Харден демонстрирует новое положение женщин. Еще в эпоху правления кайзера Вильгельма жизнь женщин определялась тремя К – Küche, Kinder и Kirche – кухня, дети и церковь. Перемены наступили во время Первой мировой войны, когда многим женщинам пришлось выполнять задачи, которые традиционно ассоциировались с мужским трудом, в особенности на заводах военно-промышленного комплекса, а также в учреждениях и банковских конторах. Не знаю, насколько хорошо исследовано влияние форс-мажорных ситуаций на самоопределение женщин; безусловно, они являются одной из главных причин перемен. После окончания войны многие дамы, в особенности молодежь и жительницы городов, отказались возвращаться к роли домохозяек, нянек и благочестивых прихожанок и заявили свои права на более активную роль в общественной жизни и на рынке труда.

Это привело к активизации движений эмансипации по всей Германии, которые стремительно развивались и вскоре получили признание: Конституция Веймарской республики закрепила за женщинами избирательное право, и в парламентских выборах, проходивших в 1919 году, приняло участие почти девяносто процентов женского населения старше двадцати одного года; десять процентов избранных депутатов были дамами (этого результата вновь удалось достичь лишь на выборах 1983 года). Получившим места в парламенте удалось добиться принятия серии «женских законов». Они подразумевали расширение нормативных актов, обеспечивающих защиту материнства и гарантии социального страхования надомных работниц. Последний закон был направлен прежде всего на облегчение положения тысяч швей. Еще одним достижением, которое, впрочем, сначала имело чисто символическое значение, было официальное разрешение женщинам занимать судейские должности.

В начале 1920-х годов в Германии работало уже тридцать пять процентов женского населения. Конечно, большинство из них были заняты в сфере услуг и торговли – работали продавшицами, уборщицами, портнихами, парикмахерами, а также в сфере текстильной промышленности, многие выполняли задачи секретаря, телефониста и стенографиста. Женщины составляли добрую часть работников мира театра – это были танцовщицы, певицы, актрисы. Однако с каждым годом появлялось все больше женщин с высшим образованием, занимавших должности среднего звена на предприятиях и в банковских учреждениях, или таких, которые строили карьеру на административных должностях и в вузах. Одной из первых женщин, получивших место преподавателя в вузе, стала в 1923 году химик Маргарет фон Врангель. Женщин нередко можно было встретить среди представителей свободных профессий: адвокатов, врачей или, как в случае Сильвии фон Харден, журналистов.

Социальная и экономическая эмансипация женщин вместе с уверенностью в себе и либерализацией нравов находила свое отражение и на улицах больших городов. По бульвару Ку’дамм спешили дамы с короткими стрижками, в костюмах мужского покроя и туфлях без каблука; они торопились на работу и, казалось, стремились соперничать с мужчинами за должности. По вечерам те же представительницы прекрасного пола выходили из дома на высоких каблуках, в коротких юбках, с бандо в волосах, накидкой на плечах и с сигаретой в мундштуке, зажатой между пальцев. Они наконец-то освободились от пут, доставлявших страдания их матерям, и теперь смотрели и двигались с вызовом. Временами они даже надевали цилиндры и вставляли в глаз монокли. Верх провокации!

Многие из этих женщин посещали «Романское кафе». Не все клиенты заведения взирали на это благосклонно (здесь Берлин не слишком отличался от других европейских столиц). В своей книге Las ciudades y los escritores («Города и писатели») Фернандо Саватер рассказывает, что несколько лет спустя первое появление в парижском кафе Симоны де Бовуар было расценено как акт неповиновения. Иногда дамы приходили в одиночестве и сидели также одни, как в случае с Сильвией фон Харден, которая обычно курила, пила свой привычный коктейль за одним из уединенных столиков в «бассейне для не умеющих плавать». Или же они составляли свой кружок, например «столик пишущих женщин», ставший известным даже среди самой консервативной мужской публики. Эльза Ласкер-Шюлер вела себя здесь как гранд-дама от литературы. Она увеличилась в объемах – прошли те времена, когда она питалась только орешками, – в кафе Ласкер-Шюлер теперь обычно заказывала чай с выпечкой, продолжала давать советы писательницам и журналисткам, разделявшим ее взгляды. У нее была любимая фраза, которой она списывала со счетов тексты, не казавшиеся ей убедительными: «Это мог написать и Гёте».

Молодежь шла в «Романское кафе» не только ради встречи с Эльзой Ласкер-Шюлер. Их привлекала туда и личность скульптора и художника Кете Кольвиц. С собранными назад волосами и грустным взглядом, она казалась тихой и кроткой старушкой – в 1925 году ей было почти шестьдесят. Однако ее творчество было полной противоположностью внешности: она работала в струе самого радикального экспрессионизма и крайне критического реализма.

В 1924 году Кольвиц вызвала споры своим плакатом против закона об абортах. Документ, принятый еще в 1871 году, предусматривал за аборт пять лет тюрьмы; это было еще одно поле боя для феминисток, поскольку он не только посягал на право принимать решения относительно собственного тела, но и приводил к жертвам, в особенности среди женщин простого происхождения. Не имея никакой поддержки, многие из них из-за аборта оказывались в тюрьме, а также получали травмы и даже погибали в результате варварских вмешательств и операций в ужасных антисанитарных условиях (считается, что, несмотря на угрозу тюремного заключения, в середине 1920-х в Германии проводилось до миллиона подпольных прерываний беременности в год).

На плакате Кольвиц изобразила закутанную в лохмотья беременную с младенцем на руках. За ее свободную руку цепляется еще один ребенок. Изможденное лицо женщины выражает бесконечную грусть; лицо ребенка, наполовину скрытое рукой, – вселенскую беспомощность и страх. Кажется, мне доводилось видеть подобные лица на полотнах и офортах Франсиско Гойи, например, в его серии «Бедствия войны»; я не эксперт в этой области, но выражения их лиц выглядят для меня похоже. Призыв, написанный на плакате Кете Кольвиц, – «Долой статьи уголовного кодекса, запрещающие аборт!» – не произвел незамедлительного эффекта. Однако он способствовал легализации прерывания беременности «по состоянию здоровья» в 1927 году, что открыло лазейку для врачей, сочувствующих пациенткам.

Еще одним завсегдатаем «Романского кафе» была скульптор Рене Синтенис: очень высокого роста, неуклюжая, с характерными для индейцев чертами лица, андрогинной наружности, столь свойственной этой эпохе. Даме было почти на двадцать лет меньше, чем Ласкер-Шюлер и Кольвиц, но она также порвала с семьей, чтобы посвятить себя искусству, отказавшись стать секретарем своего отца, видного адвоката. Сначала она работала моделью, затем стала скульптором. Ее авторству принадлежат бюсты писателей Иоахима Рингельнаца и Андре Жида. Она также ваяла спортсменов, среди которых – бегун Пааво Нурми, Летучий финн, завоевавший две золотые медали на парижской Олимпиаде 1924 года. Синтесис предпочитала изображать спортсменов – жокеев, гимнастов, легкоатлетов, а также футболистов, – однако мировую известность ей принесли пластичные фигуры, изображающие детенышей животных, – жеребят, поросят, оленят, щенков. Через много лет одна из ее скульптур, «Медвежонок», послужит моделью для статуэтки «Золотой медведь», которая каждый февраль вручается победителям Берлинского кинофестиваля.

Пожалуй, ни одна из женщин – завсегдатаев кафе – не вызывала столько любопытства, как Валеска Герт. Певица, танцовщица и актриса, она была удивительно пластична, обладала безудержным комическим даром и гуттаперчевым лицом, способным принимать самые невероятные выражения. Она прославилась своими эксцентричными пантомимами, изображающими боксеров, проституток, ипохондриков и умирающих, а также номерами, в которых шокировала неподготовленную публику, имитируя на сцене оргазм. Как и многие другие актрисы, Герт начинала делать первые шаги в кинематографе. В 1925 году, о котором идет речь, она приняла участие в съемках фильма Георга Вильгельма Пабста «Безрадостный переулок», в котором сыграла портниху-сводню. Главную роль – девушки, которая продает себя, чтобы помочь своей разоренной семье, – сыграла молодая Грета Гарбо. Действие фильма происходит в послевоенной Вене, однако некоторые из сцен – длинные очереди в магазины, публичный дом за швейной мастерской – переносили берлинского зрителя в жестокие и совсем недавние годы гиперинфляции.

«Романское кафе» прекрасно подходило художникам для поиска женских моделей, которые бы воплощали собой современность. В их числе был и Отто Дикс, одержимый поиском «новой женщины». За несколько месяцев до того, как заприметить в кафе Сильвию фон Харден, он смог убедить позировать себе танцовщицу Аниту Бербер. На портрете она изображена облаченной в облегающее платье кричаще-красного цвета, с волосами, выкрашенными в рыжий, с полуоткрытыми красными губами, погасшим взглядом и лицом, выбеленным рисовой пудрой, чтобы еще больше подчеркнуть красный шелк платья и красную стену на заднем плане. Словно вся ее жизнь была окрашена этим цветом.

Мне не удалось определить, где Отто Дикс познакомился с Анитой Бербер. Представляю себе, что это также случилось в «Романском кафе», но доказательств у меня нет. Весьма сомнительно, что это действительно произошло там, поскольку Бербер проводила целые дни в кровати и вставала лишь для того, чтобы подняться на сцену, а потом пройтись по самым непристойным заведениям Берлина. Она превратилась в икону ночной жизни, в сексуальный миф эротизированного города, который уже клеймили – или, напротив, рекламировали – как «Берлин-Содом» или «Берлин-потаскуху».

Аните Бербер было всего двадцать пять лет, когда был написан портрет, однако Дикс изобразил ее лет на тридцать старше. Портрет – живое изображение угасания, поскольку Бербер – страдавшая туберкулезом – выпивала по бутылке коньяка и принимала несколько доз кокаина и морфия в день. Ее жизнь была вереницей побед и скандалов: она три раза выходила замуж и чередовала мужей с многочисленными любовниками и любовницами. Она практиковала и открыто защищала проституцию, а также обнажалась в различных публичных местах и на сцене. Перед тем как давать свои представления в варьете «Эльдорадо» и «Метрополь», она жевала розовые лепестки, пропитанные эфиром. Бербер представала перед зрителями в качестве Новой Саломеи, Жрицы Разврата, а ее самый известный спектакль назывался Danzas del vicio, del horror y del éxtasis («Танцы порока, ужаса и экстаза»). Если зрители возбуждались, она либо утихомиривала их словами: «Успокойтесь, я лягу с каждым из вас», или же непристойно их оскорбляла. Бербер неоднократно набрасывалась с бутылкой коньяка на горлопанов из первого ряда.

На нее нередко подавали заявления в правоохранительные органы: в архивах берлинской полиции хранится заявление, описывающее один из номеров Бербер:

Она практически обнажена и ласкает себя, потирая соски и принимая чувственные, возбуждающие позы. Нет никаких сомнений в том, что эта танцовщица представляет сильнейшую угрозу морали и оскорбляет чувства.

В своем отчете полицейский, отправленный для проверки заявления, на основании которого было заведено дело, также словно получает удовольствие от описания преступления:

В танце она не только трясет сосками, но и демонстрирует срамные места. Финал, в котором танцовщица падает с разведенными ногами, согнутыми в коленях, грубейшим образом нарушает нормы приличий и морали.

Весной 1925 года, о котором мы ведем речь, Отто Дикс только-только переехал в Берлин из Дюссельдорфа, где работал в мастерской художника-экспрессиониста Хайнриха Науэна. Даже живя в провинции, как берлинцы именовали всю остальную Германию, Дикс поддерживал тесные контакты с кругом экспрессионистов и дадаистов, обосновавшихся в Берлине. Переезд в Берлин – город, который был на острие всех авангардных течений, – был вопросом времени. Дикс снял просторную студию в доме номер 190 по бульвару Курфюрстендамм, а несколькими метрами выше по той же улице – столь же просторную и уютную квартиру, в которой поселился со своей семьей.

Дикс пока еще не мог жить своим искусством – аренду оплачивал его свекр, состоятельный директор банка, – однако его имя было у всех на слуху. В 1922 году он обратил на себя внимание широкой публики и мира искусства картиной «Девушка перед зеркалом». Полотно изображает со спины молодую привлекательную девушку в корсете, которая смотрит на себя в зеркало. Однако там отражается дряхлая и беззубая старуха с обвисшей грудью и гениталиями, которые виднеются через прорезь в панталонах. Спустя короткое время Дикс написал интерьерную сценку, «Салон II», на которой изображены проститутки вокруг сводни. На автора было заведено дело за изображение «развратности и распутства», обе картины были конфискованы. Дело удалось закрыть благодаря ходатайству Макса Слефогта и Макса Либермана, знаменитых художников-импрессионистов, членов Академии изящных искусств Пруссии.

Проблемы возникли у Дикса и после серии картин на тему войны (как многие другие представители культуры, Дикс пошел на фронт добровольцем; и, как и большинство из них, вернулся пацифистом). Первая картина, «Торговец спичками», показывает бывшего фронтовика, слепого, с ампутированными конечностями, мимо которого проходят равнодушные пешеходы; на него обращает внимание только такса, справляющая рядом нужду, словно он – дерево. Вторая картина серии, «Инвалиды войны», – жуткий парад увечных, возглавляемый унтер-офицером, – если быть точнее, «духом унтер-офицера», который, с ампутированными ногами и рукой с гордостью несет на себе награду – Железный крест. Завершает серию один из шедевров Дикса – «Окоп», огромное живописное полотно размером 2,3 на 1,5 метра, на котором изображено месиво из разлагающихся трупов; над ними – солдат, пронзенный штыками, и остатки железнодорожных рельсов. Снова понадобилось вмешательство Макса Либермана и Макса Слефогта, чтобы Дикс смог избежать тюрьмы.

Слефогт и Либерман возглавляли самый обособленный кружок «Романского кафе», единственный сохранившийся со времен, предшествующих воцарению в заведении Эльзы Ласкер-Шюлер и ее богемных приверженцев. Центральное расположение «стола профессоров кисти», на пересечении зон для постоянных и обычных гостей, было обусловлено тем, что в те дни еще не существовало четкого разделения между двумя «бассейнами». Это был торжественный и сдержанный кружок, один из самых тихих в кафе, где вокруг двух корифеев собирались чешский художник Эмиль Орлик, представитель art nouveau[9], и Карл Хофер, директор Высшей школы изящных искусств в Берлине, а также галеристы и арт-дилеры Альфред Флехтхайм и Бруно Кассирер. Все они принадлежали к истеблишменту мира искусств и находились уже в почтенном возрасте – едва ли не всем было уже за шестьдесят. Они занимали хороший столик, за которым степенно потягивали кофе и коньяк.

Когда Отто Дикс спускался в «Романское кафе», замочив в специальном растворе свои кисти, он первым делом приветствовал тех, кто сидел за столиком художников. Скорее из чувства уважения и благодарности; ведь вовсе не казалось очевидным, что участники кружка, относившиеся к другому поколению и столь отличному художественному движению, признают его талант и вступятся за него (изображения изящных теннисистов на пляже, которых писал Либерман, были прямой противоположностью искусству Дикса). После этого он встречался со своими коллегами Георгом Гроссом и Рудольфом Шлихтером за «столиком Revoluzzer’ов». Все трое были знакомы ранее, с тех пор как приезжали в Берлин для организации выставки или иных мероприятий (сегодня мы назвали бы их хеппинингами), которые эпатировали и публику, и власти.

Гросс к тому времени уже прославился своими радикальными картинами, полными разжиревших чиновников с моноклями и пышными прусскими усами, финансистов и промышленников с блестящими лысинами и гаванскими сигарами, а также священнослужителей с крестом на шее и похотливым взглядом; рядом с ними, в качестве контраста, он изображал бродяг, инвалидов войны и голодающих детей. Гросс стал одним из тех, кто принес дадаизм в Германию, – «мы насмехались над всем подряд, мы ваяли все подряд – и это был дадаизм». В 1921 году он принял активное участие в организации Первой международной выставки дада в Берлине. Главной темой события была ненависть по отношению к власти, и Георг Гросс выразил ее на картине, названной «Германия. Зимняя сказка». В центре работы располагался упитанный представитель буржуазии, сидящий за столом и вооруженный ножом и вилкой. Вокруг него художник изобразил сцены преступлений и проституции на фоне пустынного городского пейзажа, состоящего из кварталов, церквей, фабрик и борделей. В нижней части картины появляются «столпы общества»: священник, генерал и школьный учитель-реакционер. Посыл картины: «послевоенный период – это предвоенный период». Картина была конфискована полицией и оказалась в одном из берлинских подвалов; на сегодняшний день она так и не найдена.

Рудольф Шлихтер начал свою карьеру художника под псевдонимом, создавая графику порнографического содержания: так он оплатил свое обучение на факультете искусств в Карлсруэ. Позже, переехав в Берлин, Шлихтер поначалу посвятил себя изображению сцен из жизни большого города, оживленных улиц. Однако вскоре, следуя своей «склонности к безобразному и неприятному», он обратился к изображению маргиналов и проституток. На картинах этого периода, отличающихся индустриально-холодными цветами, показаны сцены жестокости и упадка, в том числе грязного и садомазохистского секса, – темы, которая уже появлялась в его творчестве. Шлихтер стал дадаистом с подачи Гросса, с которым делил мастерскую; для выставки дада он создал скульптуру из папье-маше, свисающую с потолка. Скульптура носила название «Прусский ангел» и представляла собой манекен, изображающий чиновника с Железным крестом и свиной мордой. Аннотация к картине была длинной и гласила:

Чтобы в полной мере понять это произведение искусства, необходимо ежедневно по двенадцать часов проходить инструктаж на плацу «Темпельхоф» с рюкзаком, набитым камнями, и полной полевой экипировкой.

В весенние дни 1925 года у Георга Гросса, Отто Дикса и Рудольфа Шлихтера не было времени вспоминать старые времена. Они завершали приготовления к выставке Die Neue Sachlichkeit. Deutsche Malerei seit dem Expressionismus («Новая объективность. Немецкая живопись со времен экспрессионизма»), которая должна была открыться 14 июня в Мангейме. Название пришло в голову Густаву Фридриху Хартлаубу, директору Мангеймского кунстхалле, и постепенно стало именем нового художественного течения. Позади остались времена утопий, ниспровержений и радикальных инноваций, ушли в прошлое дадаистские позирования и экспрессионистский «надрыв». Берлинский клуб дада самораспустился, звезда экспрессионизма катилась к закату. Пришло время для нового.

Как и непосредственно предшествовавшие ему художественные течения, направление Neue Sachlichkeit (Новая вещественность) началось с критического и пристального анализа общества и также стремилось разоблачать действительность. Новизна состояла в том, что молодые немецкие художники теперь обратили свои взоры к традициям реализма, к технике старых мастеров, внося тем не менее в нее изменения, чтобы достичь большей точности и достоверности изображения. Они стремились представить людей и предметы в их повседневном окружении, взирая на них беспристрастно и со стороны; в результате изображения приобретали тревожный характер и начинали будоражить. Некоторые шли дальше и переходили грань между достоверностью и веризмом, преувеличивая, искажая и утрируя, чтобы достичь максимального реализма изображений. Новизна также заключалась в том, что молодые художники обратили свое главное внимание на портреты, – жанр, которым пренебрегали их современники. Конечно же это были портреты-карикатуры, написанные в зазоре между реализмом и гротеском.

Именно к этому стремился Отто Дикс со своими гравюрами, изображающими женщин. На портрете Аниты Бербер он карикатурно изобразил женщину, воплощающую собой «дикий огонь поколения» – согласно выражению одного из современных критиков. На портрете Сильвии фон Харден он хотел запечатлеть в том же ключе еще одну «икону», которая многих раздражала в той же степени: фигуру женщины-интеллектуалки.

Несмотря на нетактичность, Диксу все же удалось убедить фон Харден позировать; однако он не успел закончить картину к выставке. Он работал над ней всю осень и представил в Берлине в 1926 году. Полотно размером сто двадцать на восемьдесят восемь сантиментров в смешанной технике стало одним из символов Новой вещественности. В наши дни картина украшает стены Национального центра искусства и культуры Жоржа Помпиду в Париже. На табличке с названием значится: «Портрет журналистки Сильвии фон Харден».

На мой вкус, картина заключена в слишком громоздкую раму. Однако сама она бесподобна. Сильвия фон Харден изображена сидящей в одиночестве за мраморным столиком «Романского кафе». Перед ней лежат коробок спичек и портсигар, на котором выгравировано ее имя. Кроме того, на столе стоит бокал конической формы с очень длинной трубочкой: его содержимое напоминает коктейль на основе шампанского, возможно, с кампари, учитывая слегка оранжеватый оттенок. Фон Харден изображена с моноклем, на голове короткая стрижка – бубикопф. В чертах лица есть что-то от Хёкстера в женском обличье: нос и нижняя челюсть слишком длинны; рот, полуоткрытый в некрасивой гримасе, демонстрирует лошадиные зубы. Уши огромные и извитые, глаза окружены опухшими веками с черными кругами. Платье прямого покроя превращает туловище фон Харден в прямоугольник. Единственный женственный изгиб, который угадывается под платьем, – это изгиб бедра; но и он наполовину скрыт непропорционально большой и худой рукой, напоминающей конечности рептилий и трупов. На фон Харден нет ни сережек, ни иных драгоценностей, только кольцо, но не обручальное. Одни считают, что это женственная деталь, другие – что кольцо подчеркивает эмансипированность фон Харден. В любом случае, на мой взгляд, оно не похоже на те старинные кольца, которые традиционно украшали суровые пальцы прусских чиновников. Между указательным и средним пальцем фон Харден зажата сигарета; по направлению дыма становится понятно, что курильщица только что резко описала круг рукой, словно с целью подчеркнуть сказанное. Что-то очень важное, чему невидимый собеседник, безусловно, напряженно внимает.

Вторжение журналистов

1926

Вокзал «Зоологический сад» сильно изменился. Как в лучшую сторону, так и в худшую. Сейчас сложно будет пережить здесь сцены из книги «Мы, дети станции Зоо» Кристианы Ф., суровой истории о девочке-подростке, ставшей героиновой наркоманкой и проводящей время на этой станции Берлина и в ее окрестностях (в фильме использована запись потрясающего выступления Дэвида Боуи). В наше время вокзал не является центром наркоторговли и проституции, как это было в 60-е и 70-е годы XX века, но он также перестал быть крупнейшим транспортным узлом Берлина. Уже более десяти лет поезда дальнего следования, приезжающие с западного направления, не останавливаются на «Зоо» – с 2006 года, когда был открыт великолепный современный вокзал «Берлин-главный», на севере берлинского района Тиргартен. В то время владельцы ларьков, цветочных киосков и магазинчиков сувениров со станции «Зоо», боясь лишиться потока в пятьдесят тысяч пассажиров в день, организовали кампанию по сбору подписей, включающую в себя символические похороны. Но все было бесполезно: статус вокзала был понижен практически до уровня провинциального. Кажется, в наши дни существует проект по модернизации его коммуникаций, в том числе для того, чтобы он смог снова принимать поезда, прибывающие из Парижа, Кёльна и Дюссельдорфа; однако на настоящий момент по его путям курсируют только составы, направляющиеся в Хоппегартен и Аренсфельде.

Я провел это утро, посещая места, где происходили те события, наступая, сам того не желая, на Stolpersteine – на эти «камни преткновения», которые все же следовало бы переводить как «памятные таблички». Сейчас я читаю газету Bild-Zeitung в сосисочной Curry 36, прямо около выхода с вокзала «Зоо». Bild-Zeitung – таблоид с яркими картинками и разноцветными заголовками. Это газета, которая печатает сенсации и разводит демагогию ура-патриотического толка; в особенности она отличается этим во время футбольных чемпионатов, когда могла бы соперничать с английскими таблоидами The Sun или Daily Mail за звание издания с самой шовинистической первой полосой; однако нужно признать, что в то время, когда воцаряется футбольный мир, Bild не падает столько же низко, как ее британские визави. Currywurst – естественно, бестселлер Curry 36 – это разрезанная поперек колбаска на гриле, политая соусом вроде кетчупа и посыпанная карри. Испытание для иностранного нёба. Подается она на картонной подложке вместе с булочкой столь же сухой, как и сама картонка (говорят, блюдо изобрела в 1950-х годах некая Герта Хойвер, но я спрашиваю себя, не является ли он прямым потомком «утопленных сосисок» в гуляше из меню «Романского кафе»).

Я пролистываю кричащие страницы газеты, пытаясь подцепить пластиковой вилкой кружки розоватого мяса. Должен признать, что Bild – увлекательное чтиво и что колбаска вполне съедобна. Оба они, безусловно, обладают особой магией. В Берлине съедается более семидесяти миллионов Currywurst в год, у колбаски даже есть собственный музей – по адресу: Шутценштрассе, 70, совсем рядом с Чекпойнтом Чарли. Блюдо было признано местным деликатесом, кулинарным символом мультикультурализма в одном из тех немногих европейских городов, где продолжают делать на него ставку. Рецепт Bild – смесь информационного и развлекательного контента, любовь к скандалам и сплетням, упрощенное и чрезмерно драматизированное видение мира – превратил издание в самую читаемую газету страны, имеющую огромное влияние на общественное мнение.

Сейчас полдень, и Curry 36 забито посетителями почти под завязку. Большинство моих соседей, глотающих Currywurst, облокотясь на довольно высокие столики, поглощены своими мобильными телефонами. Только я и еще один сотрапезник, сидящий в одиночестве, листаем бумажную газету (он читает Tagesspiegel, гораздо более уважаемое издание, чем мой Bild). Он выглядит как офисный служащий, ему около пятидесяти. Предполагаю, что в Берлине, как и почти во всем мире, это и есть средний возраст тех немногочисленных людей, которые все еще обедают в компании печатной газеты. Думаю также, что будущее традиционной прессы не слишком радужно.

Однако оно было таким девяносто два года назад. В 1926 году множество газет боролось за право утолить жажду новостей берлинских читателей, и немалое их число выходило двумя, а то и тремя тиражами в день. В то время существовало четыре медийных холдинга, которые в основном и делили рынок между собой: либеральные издатели Ульштейн и Лахманн-Моссе выпускали, соответственно, Vossische Zeitung и Berliner Tageblatt; концерн Scherl-Verlag, принадлежавший консерватору и националисту Альфреду Гугенбергу, издавал Berliner Lokal-Anzeiger; и была еще левацкая группа Мюнценберга со своим флагманским листком Welt am Abend. Однако оставалось место и для независимых изданий, которые выживали за счет преданных подписчиков, – такие как Berliner Börsen-Courier, Neue Berliner Zeitung и еженедельники Das Tage-Buch и Die Weltbühne. Кроме того, у каждой политической партии был свой печатный орган пропаганды: Vorwärts — у социал-демократов, Die Rote Fahne – у коммунистов и Völkischer Beobachter – у национал-социалистической партии. Панорама прессы в этот золотой век отражала сложную политическую и социальную ситуацию Веймарской республики: это был самый настоящий газетный лабиринт.

«Романское кафе» предоставляло своим посетителям все возможные периодические издания, за исключением Völkischer Beobachter. В глубине «бассейна для не умеющих плавать», рядом с телефонной кабиной, находилась специальная стойка, заполненная газетами. Но не только немецкими: там можно было встретить Wiener Journal, Prager Tagblatt, а также такие уважаемые издания, как The Times, Le Figaro и The New York Times, и даже несколько ежедневных газет на испанском, таких как La Vanguardia, El Sol и аргентинская La Plata.

Самыми востребованными ежедневными газетами в кафе были Berliner Tageblatt и Vossische Zeitung. За одним из столиков, выходящих на улицу, обычно сидели их издатели, Теодор Вольф и Георг Бернхард. На одной из фотографий 1926 года они изображены за беседой: Вольф, директор Berliner Tageblatt, с длинными вьющимися волосами, выделяется пышными усами в английском стиле, кончики которых смотрят в стороны; Бернхард, его коллега из Vossische Zeitung, с уже поседевшей шевелюрой, пытается сдержать улыбку на своих прямых и изящных, почти женских, губах. Обращают на себя внимание оправленный лорнет Вольфа и пенсне Бернхарда в черепаховой оправе, а также выражение лиц за ними – смесь самоуверенности, уважительности и ума.

В «Романском кафе» часто можно было встретить людей из мира журналистики: политических и общественных обозревателей, искусствоведов и театральных критиков, редакторов разделов культуры, спортивных репортеров, иностранных корреспондентов. На страницах своих изданий они спорили, однако здесь перемешивались, садились вместе, взяв кофе или пиво, выискивали друг друга по всему помещению, чтобы обменяться настоящими или выдуманными новостями и сплетнями, ложными зацепками, «слить» информацию. Были столики, за которые, казалось, целиком переехали редакции газет: за ними журналисты набирали текст на портативных печатных машинках, обсуждали статьи или отмечали неожиданные встречи.

Один из журналистов, буквально прописавшихся в «Романском кафе», Пауль Маркус из Berliner Börsen-Courier, уверял, что основная причина засилья его коллег в заведении заключалась в том, что на одной из стен в «бассейне для не умеющих плавать» в их распоряжение были предоставлены все тома Энциклопедии Брокгауза. Пауль утверждал, что видел, как один из корреспондентов, специализирующихся на Болгарии, писал свои «софийские хроники», восседая за одним из мраморных столиков кафе со вторым томом Энциклопедии Брокгауза.

Безусловно, богатый выбор периодической прессы способствовал этому: она использовалась в качестве справочных материалов и для отслеживания деятельности конкурентов. Возможность получать доступ к свежей прессе бесплатно выглядела особенно привлекательно в эпоху инфляции, в том числе для иностранных корреспондентов, которые посещали кафе ради заграничной периодики. Многие проводили здесь послеобеденные и вечерние часы, сбивались в группы и общались с местными завсегдатаями. К примеру, Жозеп Пла, каталонский журналист и писатель, скорее всего, именно в «Романском кафе» познакомился со своей будущей берлинской невестой, Али Херсковиц. Он рассказывает об этом в автобиографии:

Она была еврейкой; семья ее, происходившая из г. Яссы, расположенного в устье Дуная, впадающего в Черное море, жила в Лейпциге и занималась торговлей. Херсковиц была более чем молода (двадцать один год), не очень высокого роста, полная, со светлыми волосами, серыми глазами и белозубой улыбкой; она уделяла мало внимания одежде. Получив хорошее образование и воспитание, свободно владела французским и английским языками и была прекрасной собеседницей. <…> Я познакомился с ней в кафе – возможно, в «Романском кафе», рядом с Курфюрстендамм. Пригласил на ужин; она согласилась, и через два или три ужина стала проживать на том же этаже, что и я, в качестве квартиранта фрау Беренс, на улице, названия которой я не помню, очень унылой, удаленной от той части Берлина, которая была облюбована иностранцами.

Со своим другом, Евгением Ксаммаром, Пла создал в «Романском кафе» разношерстный кружок. Об этом он сообщил своему брату Пере в письме от 16 августа 1923 года:

У меня все хорошо, у нас веселая компания здесь, в «Романском кафе», в Шарлоттенбурге, еврейском квартале Берлина. К нам ходит Ксаммар, он потрясающий; русский Тассен, страстный антибольшевик, Вайо, два-три хороших итальянских журналиста и три испанских профессора на пенсии, люди, которые звезд с неба не хватают, но представляют собой лучшее из того, что может предложить Испания. Мы много разговариваем, и я хорошо провожу время. Я покорил их мгновенно, и они меня очень уважают.

Как и во всех кафе, достойных именоваться таковыми, в «Романском кафе» был официант, отвечающий за прессу. Клиенты звали его Рыжим Рихардом. Он был рыжеволос, почти карликового роста, и, как и Хёкстер, горбат. Рихард расхаживал по кафе, раздавая газеты и объявляя их названия по мере приближения к столикам. Рыжий Рихард был словно создан для новостей: именно он первым сообщил о смерти Вальтера Ратенау. В субботу 24 июня 1922 года, за несколько минут до того как пробило одиннадцать утра, он шел вниз по берлинской Королевской аллее к трамвайной остановке. Он услышал несколько выстрелов, взрыв и увидел искореженную машину и труп, лежащий на дороге. Рихард поспешил к ближайшей телефонной кабинке, чтобы позвонить в Berliner Tageblatt.

На самом деле Рыжий Рихард был представителем «Западного кафе». Там он прослужил несколько десятилетий и оказался в «Романском», когда «Западное» закрыли. Однако он, как и Эрих Мюзам, продолжал тосковать по этому прибежищу богемы. Существует карикатура, нарисованная в «Западном кафе» Вальтером Триером. На ней изображен счастливый улыбающийся Рихард с охапками газет. Кроме того, сохранился литературный этюд того периода, когда «Западное кафе» уже закрыло свои двери: бедный Рихард, грустный и потерянный, бродит от заведения к заведению в поисках работы. Там он уже не «безраздельный властелин национальной и зарубежной прессы», а лишь «душа, которая скитается по пажитям прошлого».

Этюд, озаглавленный «Рихард без королевства», появился 9 января 1923 года в Neue Berliner Zeitung. Его автором был маленький румяный человечек со стеклянным взглядом, позже прославившийся своими романами; однако на тот момент он преимущественно занимался журналистикой. Звали его Йозеф Рот. Он овладел профессией во время войны, когда был направлен в военное пресс-бюро австро-венгерской армии, откуда анонимно публиковал свои первые статьи для Prager Tagblatt и Frieden. Впоследствии он работал в отделе культуры либеральной венской газеты Der Neue Tag. Однако издание закрылось, Вена предлагала мало работы для журналистов, и Рот перебрался в Берлин. Это случилось в конце 1922 года, и он сам так объяснял причину переезда: «Я уехал в Берлин, потому что там можно было хоть что-то заработать».

Берлин, новый центр журналистики немецкого мира, привлекал лучших представителей цеха. Рот был одним из них. Вскоре он стал сотрудничать с культурными разделами таких изданий, как Berliner Börsen-Courier, Neue Berliner Zeitung, Berliner Tageblatt и Vorwärts. Рот писал газетные подвалы о повседневной жизни Берлина, о том, что наблюдал в Шарлоттенбурге и районах, где теснились бедные евреи, прибывающие из Галиции. Кроме того, он занимался судебными репортажами. К примеру, освещал процесс над соучастниками убийства Ратенау, который, к его возмущению и недовольству многих других, завершился мягкими приговорами организаторам. Немало статей Рота в тот период отражают его твердую социальную и политическую позицию; и действительно, некоторые из них он подписывал псевдонимом Рыжий Йозеф (кто знает, возможно, также в дань уважения своему дорогому Рихарду).

В 1925 году Рот принял предложение занять место корреспондента престижного издания Frankfurter Zeitung. Сначала в Париже, затем в различных странах Европы: Советском Союзе, Италии, Албании, Югославии и Польше. Однако центром притяжения для него оставался Берлин. Отношения с этим городом были противоречивы: ему ничто там не нравилось, однако именно Берлину посвящено более тысячи статей Рота. Во время визитов в немецкую столицу журналист останавливался в гостинице Hotel am Zoo, в доме номер 25 по бульвару Ку’дамм. По правде говоря, у Рота никогда не было постоянного дома, он всегда жил в отелях и пансионах. Его семьей были швейцары, привратники, администраторы гостиниц и официанты. В одном из писем своему другу Стефану Цвейгу Рот признавался: «Все, что у меня есть, помещается в трех чемоданах. Мне это не кажется странным. Странным, и даже „романтичным“ для меня было бы иметь свой дом, с картинами и всем таким…»

В пансион или отель он возвращался, чтобы переночевать; писал он в окрестных кафе. Ему нужен был шум посетителей вокруг. Кинорежиссер и сценарист Геза фон Чиффра рассказывает, что как-то сидел в одном из заведений с Йозефом Ротом и драматургом Эдёном фон Хорватом, как вдруг, прямо посреди разговора, Рот достал бумагу и принялся писать. Остальные двое уважительно замолчали, но буквально через несколько секунд Рот выпалил: «Вам нечего друг другу сказать? Совсем не о чем поговорить? Давайте, господа, говорите, бога ради, мне нужно работать». Помимо шума, Роту требовалась хорошая доза алкоголя, что временами приводило к проблемам в некоторых заведениях, среди которых было и «Романское кафе». Тот же самый Геза фон Чиффра рассказывал, что официанту Калле приходилось неоднократно призывать Рота к порядку после того, как тот хватал лишку и начинал бродить, пошатываясь, между столиков.

За столиками кафе Рот создал свои первые романы – «Паутина» (1923) и «Отель „Савой“» (1924), но прежде всего он писал статьи, рецензии, газетные подвалы и репортажи. Делал он это не только по финансовым соображениям: несмотря на все свои заявления и позерство, Рот был журналистом по призванию. Поначалу он еще называл свои тексты «великолепными разноцветными мыльными пузырями», однако постепенно становился все более амбициозным, или же стал хорошо осознавать важность своей работы. В письме, отправленном 22 апреля 1926 года коллеге-журналисту Бенно Рейфенбергу, он с гордостью заявлял: «Я не лечебная добавка, не десерт, я главное блюдо. Я не пишу развлекательные материалы; я рисую портрет времени».

За несколько недель до этого «заявления о принципах» Йозеф Рот написал статью, озаглавленную «Вторжение журналистов в будущее». В ней он пытался по-новому оценить журналистику как жанр и возвести ее на уровень искусства. Имеет смысл привести весь абзац:

Настоящая актуальность не ограничивается двадцатью четырьмя часами: она принадлежит эпохе, а не конкретному дню. Такая актуальность – достояние, которое не могло бы умалить достижения автора, никогда не писавшего для ежедневных газет. Я не понимаю, как способность поймать атмосферу настоящего момента может стать помехой в час достижения бессмертия. Я не понимаю, почему знание человеческой природы, проницательность, способность видеть ориентиры, дар очаровывать и другие похожие черты, приписываемые журналистам, должны сочетаться с гениальностью. Настоящий гений страдает этими недостатками; гений не поворачивается к миру спиной, он движется ему навстречу. Он не чужд своей эпохи, а погружен в нее. Он входит в анналы тысячелетия, потому что в совершенстве овладел своей эпохой.

Эти строки в действительности представляли собой совместную рецензию на две только что вышедшие книги – два тома сборника статей авторства Альфреда Польгара и Эгона Эрвина Киша. Как и Рот, оба они перебрались в Берлин: Польгар из Вены, Киш из Праги.

Альфред Польгар переехал в 1925 году, соблазнившись на предложение Berliner Tageblatt. Ему было уже за пятьдесят, он мог похвастаться отличной репутацией в качестве культурного критика и обозревателя и автора газетных подвалов (жанр Feuilleton[10]на немецком обозначает короткий текст на стыке журналистики и литературы, предшественник привычной нам литературной колонки). Польгар заслужил два прозвища: Маркиз прозы и Мастер миниатюры. И справедливо. Напомаженные волосы и усы, достигающие ноздрей римского носа, придавали ему аристократический вид. Его тексты представляли собой миниатюры, написанные легкой и элегантной прозой, хотя и с едким, хлестким подтекстом. Франц Кафка говорил о нем, что «внутри шелковой перчатки спрятано железное и непоколебимое содержимое». Вскоре после переезда Польгара в Берлин Роберт Музиль взял у него интервью для Literarische Welt, которое привело Музиля в состояние на грани между восторженностью и растерянностью: сначала он поддался «обаятельному злодейству» Польгара, однако затем должен был признать, что проще было «поймать угря голыми руками, чем пытаться поддерживать с ним серьезную беседу».

Польгар, как немногие, воплощал собой типаж литератора из венских кафе. Он был вольнодумцем и бонвиваном со здоровой долей цинизма. Ему нравилось разбавлять непристойностями остроумную и ироничную беседу и удивлять парадоксами. В Берлине он принимал обличье цивилизованного австрийца, свысока смотрящего на пруссаков-варваров. Журналист Ганс Саль писал, что любимым выражением Польгара в кружках «Романского кафе» было: «Народ, способный…». Стоило ему начать фразу с этой конструкции, как собеседник уже знал, что закончится она уколом вроде: «Народ, способный поливать жареное мясо чем-то, что они называют соусом и что представляет собой кашеобразную мешанину, которую в Вене запретили бы законодательно, не заслуживает даже минимального уважения к своей гастрономии».

Сохранилась карикатура, нарисованная Бенедиктом Ф. Долбином в «Романском кафе»: Польгар изображен скользким, хитрым, себе на уме. Польгар же ответил литературным портретом, в котором заявлял: «Художник Долбин – опасный тип. Его краски содержат серную кислоту». Несколькими строками выше он приветствовал Долбина словами «брат по духу».

В свою очередь, Эгон Эрвин Киш представлял собой совершенно особый тип журналиста. Он начинал как местный репортер пражских газет, выходящих на немецком языке: ищейка, которая шла по следам происшествий и мелких преступлений. Однажды, почти случайно, он вышел на одно из своих первых дел, мечту любого начинающего журналиста: полковника Альфреда Редля, начальника агентурного отделения разведывательного бюро генерального штаба Австро-Венгерской империи, шантажировали русские агенты. Они узнали о его гомосексуальных связях и заставили выдавать военные секреты. Когда о предательстве стало известно, австрийский Генштаб вынудил Редля совершить самоубийство.

Дело полковника Редля пошатнуло основы Австро-Венгерской империи, и Киш – первый журналист, раскрывший детали этой истории, – проснулся знаменитым. Он переехал в Берлин, думая извлечь из этого выгоду, и тотчас же начал работать на Berliner Tageblatt. Однако война прервала его славное шествие. Хотя на самом деле это он сам решил его прервать, сменив перо на винтовку и записавшись в добровольцы, чтобы сражаться на фронте.

В наши дни остается только изумляться, какое множество представителей обоих полов соблазнилось дробью барабанов войны, раздававшейся в 1914 году. Стефан Цвейг, один из тех, кто не захотел ей поддаваться, описал в своей статье, озаглавленной «Сады военного времени», атмосферу опьянения и исступления, царившую в Вене 28 июля 1914 года, в день, когда все началось:

Мы знали о войне только из книг, казалось невозможным, чтобы она разразилась в такую цивилизованную эпоху. Как вдруг война была уже здесь, и город мгновенно поддался этой вышедшей из берегов фантазии, как ребенок, словно все это было приключенческим романом. Огромная толпа покинула свои дома, магазины и затопила собой улицы, выстроившись в полные энтузиазма колонны; немедленно неизвестно откуда появились флаги, начала играть музыка, петь хор, люди кричали и приветствовали неизвестно что. Молодежь толпилась перед военкоматами, не желая опоздать и упустить такое приключение…

В Берлине и других городах Германии и Австро-Венгерской империи царила похожая атмосфера. Смотришь на фотографии этих светлых солнечных дней и невольно думаешь, что, случись начало войны зимой, улицы не были бы столь многолюдны, со всеми этими массовыми и невероятно оживленными празднованиями. Но нет: в предшествующее десятилетие в Германии в особенности нарастали провоенные настроения, которые в результате вылились в эту радостную всеобщую мобилизацию. Единственное утешение – знать, что некоторые юноши, толпившиеся перед пунктами мобилизации, впоследствии отказались от своих взглядов. Речь идет о самых чувствительных из всех, или же самых умных. Мы здесь уже говорили про Эрнста Толлера и Отто Дикса (Георг Гросс был еще одним примером). Схожим был и случай Эгона Эрвина Киша, который сражался на Восточном фронте, был награжден, получил ранение; с войны он вернулся убежденным пацифистом.

Киш обосновался в Вене и занялся политическим активизмом. Принял участие в восстании, положившем конец австро-венгерской монархии и, в качестве командира отряда венских красногвардейцев, захватил редакцию газеты Neue Freie Presse, чтобы принудить ее напечатать призыв к распространению коммунизма по всей Австрии. Но коммунизм не прижился. Новое социал-демократическое правительство объявило Киша персоной нон грата и вынудило покинуть страну. Таким образом, в 1920 году Киш присоединился в Берлине к легиону журналистов, в той или иной степени изгнанных из своих стран.

В отличие от Польгара, чистого очеркиста, Киш был репортером. В публикациях, созданных в Праге до войны, Киш изображал маргинальные и преступные слои городских окраин. Он адаптировал этот жанр к Берлину 1920-х годов, чтобы передать через изображение перемен, контрастов и головокружительного ритма меняющегося, неоднозначного мегаполиса с его нарождающимся космополитизмом суть города, который, после Лондона и Нью-Йорка, был третьим по величине в мире. Для описания он разработал сдержанный стиль, без украшательств, и придал своим текстам такую напряженность повествования, которая и сегодня захватывает читателя с первых строк. Основные берлинские издания – газеты и журналы всех направлений – сражались за право печатать его работы на своих страницах. Вскоре сборники его статей превратились в самые настоящие бестселлеры: «Неистовый репортер» – сборник, название которого превратилось в прозвище Киша, с которым он вошел в историю, – стала самой продаваемой книгой 1926 года.

В «Романском кафе» Киш председательствовал за столиком Эгонека, названным в его честь. Его также звали Суперзавсегдатаем, потому что он находился в кафе постоянно. Внешне Киш походил на портового грузчика мускулистого телосложения, а еще он без стеснения демонстрировал свои многочисленные татуировки. Острый на язык, Киш был свойским человеком, но также хвастуном, любил бахвалиться, чем наживал себе врагов. Завистливые голоса утверждали, что он не умел писать по-немецки, что его статьи были полны «прагизмов» и их приходилось править официанту Калле. Киш защищал себя, говоря, что «немецкоязычные пражане лучше всех говорят по-немецки, потому что бранятся они на чешском». Кроме того, поговаривали, что как журналист он был верен девизу: «Не допускай, чтобы правда испортила тебе историю».

Сохранилось множество фотографий Киша в «Романском кафе». На самой известной он говорит по телефону в одной из кабинок. У него выжидательное выражение лица, словно ему сообщают последние новости; в правой руке он держит слуховую трубку и свою неизменную сигарету. Существует и его портрет у дверей кафе кисти Рудольфа Шлихтера: темноглазый Киш изображен с волосами, зачесанными назад; сигарета на этот раз зажата между губ. За его спиной – столб с объявлениями, заклеенный заголовками его самых знаменитых статей, а также рекламой футбольного матча между берлинским клубом Tennis Borussia и пражским Sturm Graz; футбол был его любимым видом спорта, наряду с боксом.

Рудольф Шлихтер, Георг Гросс и Отто Дикс составляли триумвират художников «Романского кафе»; Йозеф Рот, Альфред Польгар и Эгон Эрвин Киш – журналистов. В случае последних, однако, речи о настоящей дружбе не шло: между ними было достаточно разногласий. Рот завидовал военным подвигам Киша, в его отсутствие негативно отзывался о чешских солдатах и придумывал себе самому славное военное прошлое (в частности, российский плен, о котором нет никаких сведений). Также говорят, что Польгару не удавалось скрыть презрительной гримасы в отношении качества репортажей Киша, который, в свою очередь, неоднократно заявлял, что очеркистов переоценивают.

Однако между ними существовало взаимное уважение и крайне плодотворное сотрудничество; они часто превозносили друг друга. Киш и Рот считали Польгара – который был старше их соответственно на двенадцать и двадцать лет – своим учителем. Все трое не переставали стремиться друг к другу. Они познакомились в Вене, где часто оказывались в одно и то же время в «Центральном кафе», и теперь, в «берлинском изгнании», часто беседовали за чашкой кофе или бокалом коньяка, устроившись за мраморным столиком «Романского кафе». Здесь они выступали единым фронтом. В процитированной выше статье Рот писал: «Благодарность, которую издания должны испытывать к Альфреду Польгару и Эгону Эрвину Кишу, сильно превосходит суммы гонораров, которые они им платят». Эта фраза содержала шпильку по отношению к издателям за соседним столом. Однако в первую очередь Рот стремился отметить, что и очерки Польгара, и репортажи Киша были произведениями высокой литературы. Следовательно, и его статьи тоже, потому что он мастерски владел обоими жанрами. По сути, Рот стремился повысить ценность всех журналистов, которые, как он писал в начале своей статьи, «принадлежат мимолетному и преходящему, но стремятся остаться в вечности».

Напевным голосом

1927

Они даже не стали дожидаться остановки поезда: ухватились за двери, с трудом забрались внутрь и пробежали вагон за вагоном, пока, наконец, не нашли тех, кого искали. Последние были захвачены врасплох – на полусонных пассажиров набросились с дубинками, палками и ножами; у кого-то даже был пистолет. Понадобились считаные минуты, чтобы разгромить несколько купе, ранить семнадцать человек и мгновенно ретироваться, как только раздался свисток заправилы, ожидавшего снаружи. Он приказал всем занять места в грузовиках и следовать за его автомобилем. Нападавшие доехали до центра Лихтерфельде, припарковали машины, зажгли факелы и, выстроившись в широкую колонну, строем дошли до площади Виттенбергплац, в конце Тауэнцинштрассе. Предводитель все время обращался к ним со словами: «Мы прибыли в Берлин с мирными намерениями. „Союз красных фронтовиков“ пролил нашу кровь. Мы не потерпим, чтобы нас продолжали считать гражданами второго сорта! Мы очистим Курфюрстендамм от евреев!». Это был человек маленького роста, с темными волосами и заостренными чертами лица. Он хромал на правую ногу и много жестикулировал. У него был певучий голос, и он растягивал гласные.

Пауль Йозеф Геббельс родился 29 октября 1897 года в Райдте, маленьком городке на Рейне, рядом с Менхенгладбахом. Детство Геббельса было отмечено стесненными финансовыми обстоятельствами, а также остеомиелитом, который оставил его прихрамывающим на правую ногу. Он находил утешение в написании стихов и игре на старом фортепиано, подаренном отцом. Учился на отлично в католических школах, и именно ему доверили произнести выпускную речь; на дворе стоял 1917 год, и юный Геббельс в своей речи восторженно воспевал героев Великой войны.

Он собирался последовать их примеру, вступить в армию и сражаться на фронте, но был признан негодным к военной службе. Он отказался поступать в семинарию на факультет теологии, как хотела мать, и окончил факультет германской филологии и истории Боннского университета. Последующие годы он провел в университетах различных немецких городов – Бонна, Фрайбурга, Вюрцбурга и Мюнхена, – и 21 апреля 1922 года получил докторскую степень Гейдельбергского университета за диссертацию о драматургии Христиана Вильгельма фон Шютца, забытого в наши дни писателя-романтика. В вводной части своей работы Геббельс писал:

Повсеместно распространяется банальное и плоское просветительство, которое стремится превратиться в бессодержательный атеизм. Однако против него борется новое поколение мистиков и романтиков, которые ищут Бога. Все они взывают о лидере.

(Небольшое отступление: взаимосвязь между романтизмом и нацизмом – еще одна увлекательная тема; с ней можно подробно ознакомиться в недавно вышедшей книге Рюдигера Сафрански Romanticism: A German Affair («Романтизм: немецкий роман»); для понимания того, как различные литературные традиции переплелись с нацизмом, могу рекомендовать книгу El misterioso caso alemán («Загадочный случай Германии») Розы Салы Роуз.)

Представив текст своего исследования, Геббельс получил оценку «удовлетворительно», а после прохождения устной защиты получил докторскую степень. Он вернулся в родительский дом, намереваясь стать писателем или журналистом. Ему удалось опубликовать серию статей, в которых он обрушился на мир культуры, на Zeitgeist. Несмотря на то что статьи вызвали, по его мнению, «большой резонанс», они не принесли столь желанного контракта с местной газетой Westdeutsche Landeszeitung, в которой были опубликованы. Тогда Геббельс организовал театральную труппу, выступающую с постановками в традиции германского христианства, подход которой был противоположен видению Volksbühne, социалистического и пролетарского театра. Volksbühne под руководством Эрвина Пискатора пользовался неимоверной популярностью в Берлине. Однако и с этим проектом Геббельсу не сопутствовала удача. Вместо работы в театре он стал давать частные уроки – и копить обиду.

Тридцатого октября 1922 года ему предоставилась возможность выплеснуть накопившийся гнев. Одна из культурных организаций Райдта, уютного городка на Рейне, гордого тем, что один из его уроженцев получил докторскую степень, пригласила Геббельса прочитать лекцию о современной немецкой литературе. Название лекции, выбранное Геббельсом, было вполне скромным: «Размышления о современной немецкой литературе». Но не таким был настрой лекции с самого ее начала:

Каково состояние современной немецкой литературы? Одно литературное течение сменяет другое каждый месяц, каждую неделю привносит какую-нибудь новизну. Все новое стремится быть единственно верным, в то время как в действительности является не более чем спазмом измученного, сокрушенного, до крайности истощенного духа, выжатого до последней капли, и каждый из этих комедиантов пытается превзойти другого; молодежь от двадцати до двадцати пяти лет берет слово и выражает свое мнение кичливо и со стопроцентной убежденностью в своей правоте, а критика отмечает и с помпой комментирует малейшее колыхание их мозга.

Горстка слушателей, представляющих образованную часть провинциального бюргерства, и подумать не могла, что стала свидетелем одного из первых публичных выступлений того, кто в будущем превратится в мастера массового гипноза: низенького хромого человечка, который вещал пронзительным голосом, растягивая гласные, как это было свойственно жителям рейнской области, все более и более пламенно:

Послевоенная атмосфера стала желанным прибежищем для этих созданий, парализованных ужасающим страхом; здесь они смогли найти хороший улов, воспользоваться ситуацией, погрязнуть в большевизме. Для людей этого типа послевоенная эпоха оказалась весьма благоприятной. Достаточно было широко продемонстрировать сочувствие в упоительном утешении дешевой социальной философией, и вот уже перед нами поэт – спаситель Отечества. Вы в изобилии знаете представителей этого типажа, которые отметились в культурной и политической жизни страны за последние пять лет. Отребье, считающее, что новое искусство зарождается в кафе, что именно оттуда в результате интеллектуальных дебатов что-то должно прийти в мир. Эти молодчики проводят большую часть дня в столичных кафе, а большую часть вечера и ночи – в снобистско-коммунистических салонах в окружении шайки издателей. Эти круги толкают нашу литературу в пропасть, превращают в товар, оскорбляя ее с каждым разом все больше и больше. Кровь должна броситься в лицо любому, кто чувствует себя немцем, при одной только мысли о том, что в этих пришлых людях не течет ни капли немецкой крови. Они происходят из самых захолустных уголков Польши и Галиции и приползли сюда после войн, наводнив собой столицу Империи и принеся с собой то «избавление» и «процветание», которые, как мы сегодня наблюдаем, царят среди нас.

Геббельс отметил свой двадцать пятый день рождения как раз накануне лекции. Он не посещал ни различные кафе, ни салоны, и проводил свои дни на чердаке родительского дома. Родители и невеста, Эльза Янке, призывали Геббельса найти работу, чтобы он мог жениться и завести семью. Давление с каждым днем становилось все сильнее, и через несколько месяцев, в начале 1923 года, он неохотно согласился на место практиканта в кёльнском филиале Dresdner Bank.

Геббельс возненавидел работу с первого же дня. Ему платили жалкие крохи и заставляли отказываться от идеалов студенческой поры. Постоянно пребывая в депрессии, он проводил большую часть времени в плохом настроении; кончилось тем, что в сентябре того же года из-за его поведения и экономического кризиса ему указали на дверь. Геббельс вернулся в родительский дом, заперся на чердаке и стал писать драму «Странник» и роман с автобиографическими мотивами «Михаэль. Германская судьба в дневниковых листках». Ему не удалось добиться ни постановки первой, ни публикации – на тот момент – второго. Но Геббельс не сдавался и отправил заявления на вакансию редактора двум гигантам немецкой прессы: Berliner Tageblatt и Vossische Zeitung. В письмах он одновременно и горячо умолял взять его, и демонстрировал высокомерие нарцисса – уже тогда оно проявилось в качестве одной из главных черт его характера. Но все усилия оказались напрасны. Ни Теодор Вольф, ни Георг Бернхард – главные редакторы газет – не отозвались на его предложение.

К началу 1924 года Геббельс был неудавшимся писателем и неудавшимся журналистом, а также открытым антисемитом. Как и многие немцы его поколения, он считал, что в существующем кризисе и мрачном будущем, которое предсказывали Веймарской республике, виноваты евреи. Этим же он оправдывал и собственные неудачи: газеты, которые закрыли перед ним двери, принадлежали издательским домам с еврейским капиталом; театры, по которым он безрезультатно рассылал свою пьесу, почти все находились в руках евреев; многие из директоров банков – «храмов материализма», как он их называл, – имели еврейское происхождение. Тогда же он узнал, что и его невеста, Эльзе Янке, была наполовину еврейкой: «Она призналась мне в своих корнях. Магия исчезла». Одна из его записей в дневнике того периода гласит: «Германии не хватает твердой руки. Уже достаточно экспериментов и пустых фраз. Нужно вернуться к серьезности и работе. Нужно выкинуть еврейскую шайку вон».

В августе 1924 года старый школьный товарищ Геббельса Фриц Пранг взял его на митинг Национал-социалистической партии Великой немецкой нации, проходящий в Веймаре. Национал-социалистическое движение Великой немецкой нации было новым именем Национал-социалистической немецкой рабочей партии (НСДАП), основанной Гитлером в 1921 году и позже запрещенной после попытки госпереворота в мюнхенской пивной. Как писал Геббельс в своем дневнике, тот день в Веймаре стал для него «откровением». На этом запись заканчивается, но после возвращения с митинга Геббельс создает местное отделение Движения и развивает бешеную активность на благо дела нацистов.

В декабре 1924 года за хорошее поведение досрочно выпускают из тюрьмы Гитлера, и вскоре он снова основывает НСРПГ. Геббельс продолжает неуемную активность под новой аббревиатурой: с октября 1925 года он выступает на ста восьмидесяти девяти митингах. Его энергия и красноречие привлекают внимание самого фюрера. Нам неизвестно, какого мнения придерживался Гитлер о Геббельсе в начале их взаимоотношений – Гитлер не вел дневников. В 1983 году еженедельник Stern раструбил на своих страницах о сенсационной публикации дневников Гитлера. Однако они оказались подделкой: шестьдесят тетрадок, исписанных неким Конрадом Куяу, – крупнейшая издательская утка века. Таким образом, мы не знаем, восхищался ли Гитлер Геббельсом или просто считал, что он поможет реанимировать движение. Однако дневники Геббельса сохранились. Он начал вести их 17 октября 1923 года, а последняя запись относится к 9 апреля 1945 года – за несколько недель до того, как в бункере фюрера он совершит самоубийство вместе с женой и шестью детьми. Именно благодаря дневнику мы знаем, что при знакомстве с Гитлером Геббельс испытал нечто большее, чем восхищение.

После первой встречи, 6 ноября 1925 года, Геббельс доверил дневнику:

У этого человека есть все, чтобы сделаться королем. Он рожден, чтобы стать народным трибуном. И будущим диктатором.

Вторая встреча произошла 23 ноября 1925 года:

Здесь Гитлер. Как я рад! Он приветствует меня, как старинного друга. Он внимателен ко мне. Как я его люблю! Потрясающий человек! И он ораторствует всю ночь. Я не устаю слушать его. Как я мал на его фоне! Он подарил мне свою фотографию. Хочу, чтобы он стал моим другом. Его снимок стоит на моем письменном столе.

Третья встреча, 14 апреля 1926 года:

Мюнхен. Восемь часов вечера. Мы едем на машине в пивную «Бюргербройкеллер». Гитлер уже там. Мое сердце готово разорваться. Заходим в зал. Триумфальное приветствие. Мы вместе – он и я. Моя очередь. Я говорю два с половиной часа.

Я отдаю всего себя. Все вокруг воодушевлены. В конце Гитлер обнимает меня. Я не могу сдержать слез. Я счастлив.

Осенью того же года Гитлер назначил Геббельса гауляйтером[11] Берлина-Бранденбурга. Вернув территориальное деление, каким оно было в Средневековье, НСДАП поделила Германию на тридцать три гау. Геббельс, которому недавно исполнилось двадцать девять лет, стал кем-то вроде главы района. Назначение венчало головокружительный карьерный взлет: менее чем за два года Геббельс смог дослужиться до одного из самых важных партийных постов. Несмотря на то что, вступив в эту должность, 26 ноября 1926 года он описал ее как «болото греха». Иссушить это болото – вот о какой цели он думал на станции тем ноябрьским вечером, выходя из поезда на берлинском вокзале «Зоологический сад», куда прибывали составы с западного направления – из Парижа и богатой и густонаселенной Рейнской области.

Можно представить себе эту сцену: коротышка ростом сто шестьдесят пять сантиметров и весом пятьдесят килограммов, слегка хромая, волочит по перрону чемодан. Он покидает здание вокзала, нанимает такси и диктует водителю адрес пансиона поблизости от Потсдамерштрассе. Такси выезжает на Йоахимшталерштрассе и следует в южном направлении. На дорогах оживленное движение, как всегда в это время, и им с трудом удается двигаться вперед. Они поворачивают на Гарденбергштрассе, и их взгляду предстает толпа, покидающая кинотеатр Gloria Palast – зрители, выходящие с вечернего сеанса; среди них женщины в мини-юбках, с короткими стрижками, под руку с модно одетыми горожанами. Все оживленно обсуждают киноленту «Генерал» Бастера Китона, премьера которой проходила в те дни в Германии. Еще несколько метров, и такси оказывается на Августа-Виктория-Плац – площади, от которой отходит бульвар Ку’дамм. Он кишит людьми, прогуливающимися под неоновым светом фонарей, привезенных из Америки, под вывесками ресторанов, кафе и салонов «снобов-комунистов». Когда постовой дает знак проезжать дальше, они объезжают Мемориальную церковь по левой стороне и попадают на Будапештерштрассе. Геббельс просит водителя такси остановить машину во втором ряду, перед кафе, которое находится справа. Оттуда он может видеть пустую террасу и оживленную обстановку за высокими окнами. За столом около одного из окон он различает тех двух редакторов с тяжелым взглядом, которые даже не потрудились прочитать его заявление о приеме на работу. Это могло бы стать отличной сценой для фильма в жанре докуфикшн.

Однако мы точно знаем, что следующим утром Геббельс находился в своей штаб-квартире в доме номер 109 по Потсдамерштрассе. Штаб НСДАП представлял собой зловонное место – его называли «опиумным притоном», и сотрудников там было раз-два и обчелся: во всем Берлине у Геббельса было всего около двухсот приверженцев. Предстояла большая работа, но он прибыл в город в радостном настроении и полностью убежденный в необходимости своей миссии. Кроме того, Геббельс обладал двумя талантами, позволяющими рассчитывать на успех: ораторским и организационным.

Первой целью Геббельса стала вербовка новых сторонников и возрождение Sturmabteilung[12]партии. Непростая задача, учитывая, что штурмовые отряды существовали наряду с другими пятьюдесятью военизированными группами, большинство которых придерживались сходной идеологии. Однако то, что другим могло показаться жестокой конкуренцией, Геббельс воспринимал как океан возможностей. Предстояло убедить тысячи ожесточенных фашистов в том, что штурмовые отряды – наилучший способ одержать победу над «Красным Вавилоном».

Геббельс начал применять метод, который позже, в переработанном виде, стали называть «пропагандистской машиной»: раздавать листовки и прокламации, расклеивать тысячи плакатов, проводить масштабные митинги на улицах и организовывать шествия коричневорубашечников, распевающих марши и размахивающих огромными флагами со свастикой. Его целью было заявить о партии, привлечь к ней внимание и постепенно завоевать улицы. Еще в июне 1926 года он заявлял: «Власть начинается на улице. Тот, кто завоюет улицы, сможет завоевать государство».

Действия штурмовых отрядов становились все более устрашающими и вскоре привели к первым жестким столкновениям. Стычки происходили не столько с силами правопорядка – неэффективной и медлительной полицией, в рядах которой, кроме того, было много сочувствующих крайне правым, а с представителями Roter Frontkampferbund[13], или сокращенно «Рот Фронт», – боевой ячейки Коммунистической партии Германии. Учитывая численное и организационное превосходство фрайкоров, в июле 1924 года руководство компартии приняло решение создать свои собственные военизированные отряды. Членов «Рот Фронта» вербовали как среди «социально сознательных рабочих», так и прошедших военную подготовку и обученных марксистско-ленинской доктрине. Подобно национал-социалистам, коммунисты также стремились захватить улицы. Они поднимали красные флаги и устраивали шествия в сопровождении духовых оркестров, играющих на свирели: вскоре этот звук стал привычным в рабочих районах по всей Германии. Они маршировали в колоннах с поднятой рукой, сжатой в кулак, в качестве символа постоянной готовности к борьбе.

В начале 1927 года в «Рот Фронте» насчитывалось около тысячи шестисот местных подразделений и сто десять тысяч бойцов. Главными оппонентами были штурмовые отряды национал-социалистов, а Берлин стал первой ареной их стычек.

Несмотря на то что всего за несколько месяцев Геббельсу удалось привлечь на свою сторону множество адептов – в большинстве своем выходцев из фрайкоров, его штурмовые отряды все еще проигрывали в численности «Рот Фронту». Но Геббельс не отступал. Он придерживался тактики организации саботажей и неожиданных нападений. В феврале 1927 года он даже отважился созвать митинг в берлинском районе Веддинг – одной из «вотчин» коммунистов (остальными были Фридрихсхайн, Нойкёльн и Кройцберг). Геббельс имел дерзость заявить о нем, расклеив огромные красные плакаты и маршируя под крики «Мы раздавим „Рот Фронт“!». Митинг закончился побоищем.

Вскоре, 20 марта 1927 года, произошла стычка, которую мы описали в начале этой главы. Геббельсу сообщили, что в поезде, идущем из Ютербога, городка в земле Брандебург, находился оркестр «Рот Фронта», принявший участие в мероприятии в память о революции 1848 года. Полусонные, вооруженные лишь свирелями музыканты стали легкой добычей нацистов. Как обычно, Berliner Tageblatt опубликовала подробный отчет о нападении и последующем рейде на бульваре Ку’дамм. Весьма вероятно, что Геббельс, страстный любитель прессы, ознакомился с этой статьей в своей новой штаб-квартире по адресу: Лютцовштрассе, 44, где теперь в его распоряжении было четыре просторных помещения. Он читал список тех, кто оказался в клиниках Charité и Vincenz-Krankenhaus. Это был список, в котором наравне с музыкантами-большевиками фигурировали и мирные попутчики:

Вилли Хинкельмаун, травмы головы

Пауль Ян, тяжелые травмы головы

Макс Леман, травмы лица и головы

Теодор Поле, перелом нижней челюсти

Франц Аль, травмы головы

Вальдемар Геэр, пулевое ранение в живот

Герхард Флигер, пулевое ранение правой ноги (без выходного отверстия)

Фриц Фрицке, ножевые ранения

Курт Мор, тяжелые травмы головы

Херман Глюкс, травмы головы

Эрнст Харницки, ножевые ранения

Густав Гарон, травмы головы

Артур Гейслер, травмы головы

Карл Вемут, ножевые ранения

Эмиль Зобель, травмы головы

Вернер Райхерт, тяжелые травмы головы

Вильхельм Виссе, ножевые ранения

Berliner Tageblatt, орган либеральной буржуазии, прежде всего волновался за происходящее в районе Шарлоттенбург. Оказавшись на Курфюрстендамм, сообщала газета, коричневая орда направилась к двум мужчинам и женщине под выкрики «Иностранное отребье – долой из Германии!». Их избили, да так, что пришлось обращаться в медпункт вокзала «Зоологический сад». По свидетельству очевидца, всего этого можно было избежать, отреагируй полиция быстрее. Тот же свидетель утверждал, что никто не осмеливался прийти на помощь жертвам, поскольку нападавшие были вооружены дубинками и кастетами. Произошедшее, заключалось в статье, было самым настоящим «погромом».

На следующий день Геббельс записал в дневнике: «Мы задали хорошую трепку нескольким неотесанным евреям, неспособным убрать с наших глаз свои грязные рыла». Он также писал, что «впервые берлинская мостовая гремела под шагами батальонов штурмовых отрядов». Геббельса переполняла радость. Его деятельность началась с горького урока, преподанного его сторонниками коммунистам на станции Лихтерфельде, в пригороде Берлина. Однако, приказывая своим людям вторгнуться на Курфюрстендамм, Геббельс намеревался вынести от имени НСДАП предупреждение буржуазному центру города, району Берлин-западный, где обосновались прогрессивные интеллектуалы-космополиты, значительную часть которых составляли евреи. Вспомните слова Геббельса, которые я процитировал в начале книги. Они заимствованы из пропагандистского очерка, опубликованного несколько лет спустя под заголовком Das erwachende Berlin («Пробуждение Берлина»):

Евреи-большевики сидят в «Романском кафе» и строят свои злокозненные революционные планы; а по ночам они заполняют развлекательные заведения на бульваре Курфюрстендамм, танцуют под музыку негритянских оркестров и смеются над бедами эпохи.

Это был первый эффектный удар Геббельса в таком символическом месте. За ним последовали другие, более значительные, имевшие серьезные последствия. Однако в тот раз жизнь Шарлоттенбурга, этого веселого светского района, присоединенного к Берлину в 1920 году, вскоре вернулась в привычное русло, и он снова приобрел привычное оживление. Берлинцам было не привыкать к таким стычкам. Кроме того, благодаря вновь воцарившемуся экономическому процветанию, большинство людей имели работу или учились, и в городе насчитывалось много молодежи (трети из которой еще не исполнилось и двадцати лет). Они вставали на рассвете и шли на работу, в университет, в школы профессионального обучения, а после отправлялись развлекаться. Бульвар Ку’дамм все так же был их излюбленной целью, потому что там было все лучшее в городе: бары, рестораны, кафе, танцевальные и джазовые клубы, кабаре, кинотеатры, театры, бордели, заведения для травести и гомосексуалистов… Там можно было найти развлечения на любой вкус и кошелек. Берлинцы желали продолжать свои танцы на вулкане.

В обзоре Berliner Tageblatt не приводилось названий заведений, пострадавших от нападения нацистов. Однако, судя по сведениям, хранящимся в Федеральном архиве Берлина, – тут я цитирую британского историка Дэвида Ирвинга – «одна из нацистских группировок вошла в „Романское кафе“ и напала на евреев». Со своей стороны, берлинский историк Карл-Хайнц Метцгер, не называя источника, утверждает, что в «Романском кафе» «нацисты ломали мебель и нападали словесно и физически на испуганных клиентов».

Я внимательно изучил этот вопрос, пытаясь найти больше данных относительно конкретного ущерба или личности возможных пострадавших, однако более ничего не отыскал. Из этого я делаю вывод, что кафе и его посетители не слишком пострадали. Я представляю себе, что, как и в остальных магазинах и заведениях на бульваре Ку’дамм, всего лишь через несколько дней после нападения и в «Романском кафе» все вернулось на круги своя. Нитц снова принялся регулировать движение – несколько человек налево, остальные направо, – а Рыжий Рихард – раскладывать газеты по деревянным ячейкам. Вернулись завсегдатаи, которые, высказавшись по поводу происшествия, вновь обратились к своим делам. Ближе к вечеру в «бассейне для пловцов» снова воцарилась лихорадочная деятельность. Как и говорил Вальтер Беньямин, в эти часы в кафе было что-то от ярмарки, от биржи труда, на которой толпа людей обменивалась информацией, устанавливала связи, обсуждала контракты, соглашалась на работу, предлагала продукцию, развивалась, сплетничала, оговаривала конкурента. Большинство посетителей сидели за одним столиком недолго, многократно пересаживаясь и спешно поглощая две-три чашки кофе. Кофе перестал быть напитком, который размеренно употребляли с десертом, он стал стимулятором, который помогал бороться со сном и сохранять голову свежей. Кофе превратился в наркотик – пусть и слабый – новой активности, новой современности.

Актриса и бродяга

1928

В январе 1928 года Театр на Курфюрстендамм представил зрителю пьесу Beiuns um die Gedächtniskirche rum, название которой переводится приблизительно как «В нашем районе, около Мемориальной церкви». Речь шла о мюзик-ревю, способном развлекать зал на протяжении более трех часов, при температуре, поддерживать которую с трудом удавалось при помощи едва работающих печурок во влажных и плохо проветриваемых помещениях берлинских театров. Номер, подаривший название всему ревю, исполнялся официантом, который фальшивым баритоном утверждал, что знает всю подноготную клиентов своего заведения. Официант подражал Калле, а заведением, конечно же, было «Романское кафе». Существовало простое объяснение, почему действие ревю происходило именно там: композитор, Фридрих Холлендер, бывал в «Романском кафе» почти ежедневно.

Фридрих Холлендер происходил из семьи музыкантов. Его отец сочинял музыку к опереттам, мать была певицей, а дядя – директором небезызвестной Консерватории Штерна. Еще ребенком Фридрих наигрывал на клавишах рояля в семейной гостиной, а в юные годы подрабатывал тапером, аккомпанируя немым кинолентам, большинство из которых впервые видел в момент выступления, а потому был вынужден импровизировать. Так у него обнаружился талант к взаимодействию с публикой. Он стал сочинять музыку, к которой сам писал слова.

В 1915 году Холлендера призвали в армию, однако, в отличие от Киша и благодаря хорошим связям отца, ему удалось сменить винтовку на дирижерскую палочку. Войну он прослужил дирижером духового оркестра, аккомпанировавшего военному театру. Увиденное на фронте потрясло его. С тех пор веселое в его музыке всегда сочеталось с серьезным. Холлендер сотрудничал с литературно-политическими кабаре, которые стали появляться в послевоенный период (легендарные Schall und Rauch и Größenwahn), и, прославившись вскоре как сочинитель популярных музыкальных ревю, не забывал вставлять в них элементы политической и социальной критики. В на первый взгляд фривольный «В нашем районе…» – так обычно о нем отзывались обозреватели – Холлендер включил два номера, в которых высмеивались прусская армия и ностальгия по системе правосудия имперского периода.

Холлендер обычно посещал «Романское кафе» в компании своей жены, актрисы и певицы Бландины Эбингер. Они познакомились в кабаре Schall und Rauch, и специально для нее Холлендер написал цикл Lieder eines traurigen Mädchens («Песни грустной девушки»). Они приходили днем и садились за столик, за которым встречались деятели кабаре и театра. Тон задавал Вальтер Меринг, в молодости дадаист, автор едких сатирических стихов и душа берлинского политического кабаре (его первый стихотворный сборник так и назывался: «Политическое кабаре»). Помимо них, завсегдатаями этого столика были уже знакомая нам Валеска Герт, журналист и критик Георг Цивьер, позже написавший историю кабаре, а также актриса Карола Неер и ее муж Клабунд, называвший себя бродячим поэтом. Часы шли, и стол обычно превращался в штаб, где строились планы, вспыхивали споры, а временами – к возмущению преподавателей живописи – даже разыгрывались сцены.

В кафе это был не единственный стол, за которым громко обсуждались театр и кабаре. На разумном расстоянии в «бассейне для не умеющих плавать» сидел Бертольт Брехт, окруженный своей «партией». Брехт был одним из enfants terribles[14]культурной сцены Берлина. Как и многие другие ее представители, он не был берлинцем. Брехт родился в Аугсбурге, колыбели банковского дома Фуггеров, тихом провинциальном городе, полном барочных зданий и увенчанных маковками церквей.

Тут я сделаю отступление, которое может быть интересно читателю. Аугсбург находится в Швабии, области на юге Германии, расположенной на территории современных Западной Баварии и Баден-Вюртемберга. В свое время у Брехта не возникало проблем, связанных с этническим происхождением, однако в наше время быть швабом в Берлине нелегко. К примеру, в районе Пренцлауэр-Берг можно наткнуться на весьма недвусмысленные надписи. Некоторые из них агрессивны: «Смерть швабам». Другие – пошлы и безвкусны: «Не покупайте там, где швабы». Недавно я видел на Гельмгольцплац, одной из районных площадей, уже почти в районе Панков, плакат, который гласил: «Швабы в Пренцлауэр-Берге: мелкотравчатые бюргеры, маниакально следящие за соседями, совершенно не чувствующие берлинской культуры. Что вы здесь забыли?» Во время другой прогулки по окрестностям Пренцлауэр-аллеи мое внимание привлекли аббревиатуры, которыми, словно граффити, были исписаны стены: TSH. Один из соседей объяснил, что это значит Totaler Schwaben Hass, то есть «тотальная ненависть к швабам».

Эта проблема не нова. По сути дела, своего апогея она достигла в 2013 году, когда Вольфганг Тирзе, в то время председатель Бундестага, заявил одной из берлинских газет:

Швабы должны научиться говорить Schrippe (слово на берлинском диалекте, обозначающее «булочка», на швабском же – Weckle или Semmel) и уяснить раз и навсегда, что Берлин – не провинциальный город, где можно заставить соседей по расписанию подметать лестницу в подъезде.

Разразился скандал. Тирзе получил более трех тысяч возмущенных сообщений, попросил прощения и сквозь зубы произнес одну из тех фраз, которые говорят политики, когда вынуждены брать свои слова обратно: «Мы всегда рады швабам».

У этой антипатии есть разные причины. Первая – экономическая. Но не из страха, как это обычно бывает, что расходы по содержанию иммигрантов постоянной ношей лягут на город. Швабов, иммигрантов с высокой покупательской способностью, обвиняют в том, что из-за них происходит так называемая джентрификация с последующим повышением цен на аренду жилья. Вторая причина связана с тем, что швабы – сквалыги, любители порядка и чистоты, и предпочитают всему и вся навязывать расписания и правила, а это не сочетается с альтернативно-анархистской средой района Пренцлауэр-Берг. Третья причина такого отторжения – а в этом случае скорее глумления – в том, что швабы говорят на диалекте, который для берлинского уха звучит странно, а временами и сложно для понимания. И, наконец, потому что их много. После падения Берлинской стены в 1989 году произошел настоящий исход швабов, которые искали работу в модной столице. Примеру последовали многие, и сейчас швабское землячество в Берлине – второе по численности после турецкого.

Складывается впечатление, что сейчас ситуация немного успокоилась, хотя Schwabenhass – ненависть к швабам – существует до сих пор. Возможно, проблема исчезнет, стоит швабам частично перенять анархизм жителей Пренцлауэр-Берга, а тем, наоборот, вспомнить, что именно шваб, Бертольт Брехт, был одним из художников, который наилучшим образом смог уловить и увековечить берлинскую культуру. Потому что, по словам Хайнера Мюллера, еще одного драматурга, переехавшего в Берлин, «таланты рождаются в провинции, а не в мегаполисах».

Перед тем как обосноваться в Берлине, Брехт несколько лет прожил в Мюнхене – привычный маршрут для молодежи из состоятельных аугсбургских семей, поступающей в университет. Но уже в те годы Брехт чувствовал, что его влечет столица; и действительно, в его первой пьесе, премьера которой состоялась в Мюнхене, «Барабаны в ночи» (1922), идет речь о спартаковском движении в послевоенном Берлине. Действие второй, «В джунглях городов» (1923), сложной истории любви и ненависти между работодателем и подчиненным, происходит в Чикаго, городе, в котором Брехт никогда не бывал, но который, безусловно, гораздо более походит на Берлин, чем на Мюнхен (в те времена Берлин нередко называли «Чикаго-на-Шпрее»).

Как только подворачивалась такая возможность, Брехт сбегал в столицу. С каждым разом задерживаясь в ней все дольше. Он испытывал нужду, но научился выживать и наслаждаться городом: «Кругом ужасающая безвкусица, но в каком впечатляющем виде!».

Брехт бродил по Берлину с гитарой на плече, играл баллады в трущобах и на утренних спектаклях, переезжал из пансиона в пансион – в подавляющем большинстве случаев в компании новой возлюбленной – и имел дело с людьми, которых описывал следующим образом: «Они наносят друг другу удары в спину, проклинают и презирают друг друга, завидуют один другому». Некоторых из них он встречал в «Романском кафе», где проводил послеобеденное время. Это было еще в те времена, когда Фиринг, владелец кафе, разрешал клиентам проводить час за часом за одной-единственной чашечкой кофе, и даже за стаканом воды, занимаясь написанием текстов или читая бесплатную прессу.

В «Романском кафе» Брехт обычно сидел за столиком с парой близких друзей. Один из них, Герберт Иеринг, влиятельный критик Berliner Börsen-Courier, был одним из его главных почитателей. Когда в 1922 году состоялась премьера «Барабанов в ночи», Иеринг написал, что этой пьесой Брехт «в одночасье изменил облик Германии». Еще одним участником кружка был Арнольт Броннен, эксцентричный писатель, о котором еще пойдет речь далее. Они были неразлучными друзьями, и именно его перу принадлежит словесный портрет Брехта того периода:

Сухой, жилистый, с заостренными чертами лица; у него были темные, густые и очень коротко стриженные волосы, с двумя маленькими завитками, выбивающимися из непокорной прически; с пронзительным взглядом и изможденным видом, со спадающими с вызывающе изящных ушей очками в дешевой металлической оправе, надвинутыми на кончик слишком длинного носа; с удивительно изящным ртом, мечтавшим, казалось, о том, о чем обычно мечтают глаза.

В сентябрея 1924 года Макс Рейнхардт, самый знаменитый берлинский драматург и театральный режиссер, предложил Брехту место художественного консультанта в Немецком театре. Это был оплот немецкого классического театра с тех пор, как в 1905 году Рейнхардт превратил его в платформу обновленного театра; он начал применять на сцене новые технологии: трехмерные декорации, поворотный круг и спецэффекты. Для Брехта, который в то время вынашивал свою концепцию эпического театра, эта работа подходила идеально: возможность учиться у Рейнхардта, наличие свободного времени, которое можно посвятить своим собственным пьесам, и достойная стабильная оплата. Так он решил окончательно перебраться в столицу.

Несмотря на свой новый статус, Брехт продолжал одеваться как обычный пролетарий и носил свою неизменную кожаную куртку и рабочую рубаху. В таком облике он представал в послеобеденное время в «Романском кафе» – злые языки говорили, что он заказывал рубашки портному. По мере роста популярности за стол Брехта подсаживалось все больше знакомых, а также подхалимов. Иногда он назначал здесь встречи с коллегами.

Одной из них была Элизабет Гауптман. Она также сбежала из провинции в Берлин: сначала из Пекельсхайма, вестфальской деревни, где ее отец служил местным врачом, а затем из Линде, деревеньки в Померании, где она работала учительницей начальной школы. В Померании, расположенной на севере-востоке страны, на границе с Польшей, всем заправляли земельная аристократия и представители консервативного и националистически настроенного среднего класса; остальное население состояло из поденных рабочих, влачивших жалкое существование. Гаутман не чувствовала себя там в своей тарелке и приняла решение переехать в Берлин.

Вскоре она нашла работу – сначала секретаря, а затем переводчика английского языка, которому научилась у матери, родившейся в США и выросшей в Бруклине. Пребывание в Померании расширило ее социальный и политический кругозор, так что, попав в Берлин, Гауптман начала посещать собрания марксистов. На одном из «красных праздников» с ней заговорил незнакомый тип, пытавшийся скрыть свою худобу за свободной кожаной курткой. Годы спустя Гауптман раскрыла подробности того, как случилась эта любовь с первого взгляда: «Он сказал, что больше всего ему понравилось мое умение слушать; он не знал, что я была настолько сильно простужена, что едва могла говорить…»

Гауптман и Брехт стали любовниками, и все же очень скоро ей пришлось мириться с полигамией своего партнера: Брехт был женат на певице Марианне Цофф и в то же время находился в отношениях с актрисой Хеленой Вайгель, не считая эпизодических связей (промискуитет был достаточно привычным явлением берлинской культурной сцены как среди женщин, так и среди мужчин).

При посредничестве Брехта Гауптман удалось получить место ассистента в издательстве Kiepenheuer. В ее задачу входило редактирование Hauspostille – «Сборника проповедей», книги стихотворений ее возлюбленного, Брехта. Гауптман не только переписала, исправила и вычистила тексты для публикации, но и подсказала, как их улучшить, а также предложила идеи для новых стихотворений. Это стало началом крайне плодотворного сотрудничества. Брехт пользовался литературным чутьем Гауптман, ее знанием языков и творчества иностранных авторов; ей же, талантливой, но неуверенной в себе, очень помогли советы и контакты Брехта, когда она решилась опубликовать свои первые произведения.

Однажды в начале 1928 года, в первом часу дня, когда Брехт сидел в одиночестве за своим столиком в «Романском кафе», потягивая кофе и куря сигару, он встретился с Элизабет Гауптман. Она только что вернулась из Лондона и рассказала, что побывала на возобновлении постановки старинной пьесы XVIII века, «Оперы нищего» Джона Гея. Гауптман осталась в восторге от пьесы и предложила Брехту переложить ее на немецкий, сделав современную версию. Перевод она брала на себя.

Очевидцем этой встречи стал венгерский журналист Геза фон Чиффра; позднее известный кинорежиссер, именно он оставил нам больше всего свидетельств о жизни «Романского кафе». Мы уже встречались с ним несколько страниц назад: некоторые истории, которые я включил в главу о Йозефе Роте, Альфреде Польгаре и Эгоне Эрвине Кише, взяты из книги Der heilige Trinker. Erinnerungen an Joseph Roth («Легенда о святом пропойце. Воспоминания Йозефа Рота»). Сцена между Брехтом и Гауптман заимствована из книги Der Kuh im Kaffeehaus («Корова в кофейне»), сборника воспоминаний о Берлине 1920-х годов. Если верить рассказу фон Чиффры, можно утверждать, что именно за столиком «Романского кафе» было положено начало спектаклю, признанному вторым хитом берлинского сезона 1928 года после ревю Холландера, а также самой известной на сегодняшний день пьесы XX века.

Брехт поначалу сомневался в предложении Гауптман. В то время он работал с Куртом Вайлем над либретто оперы, действие которой происходило в вымышленном североамериканском городе Махагони – «современной историей о Содоме и Гоморре», как ее называл Вайль. Конечно, адаптация «Оперы нищего» хорошо укладывалась в эстетическую программу Брехта по осовремениванию традиционных оперных форм. Однако на фоне сотрудничества с Вайлем и работы в Немецком театре у него оставалось не так много времени. В связи с этим идея Элизабет Гауптман была отложена.

Через несколько недель, одним поздним вечером, когда Брехт ужинал в ресторане Шлихтера, к нему обратился восторженный молодой человек. Он представился Эрнстом Йозефом Ауфрихтом, актером по профессии, и рассказал, что отец только что подарил ему сто тысяч марок, на которые он арендовал Театр на Шифбауэрдамм, где собирается стать директором. Ауфрихт также поведал, что ему скучны классики и что он искал автора, который мог бы предложить что-то смелое и современное (но не признался, что уже безрезультатно обращался с этим к Георгу Кайзеру, Эрнсту Толлеру и Карлу Цукмайеру). Брехт несколько секунд подумал и предложил сделать адаптацию текста старой оперы Джона Гея на музыку Курта Вайля. Ауфрихта предложение не слишком убедило, в основном из-за участия Курта Вайля, ученика Арнольда Шёнберга, которого многие считали сложным композитором, автором «подозрительной додекафонии». Однако время поджимало: Ауфрихт назначил премьеру на 31 августа того же года. Это был день его рождения, и он хотел сделать сюрприз родителям.

Брехт и Гауптман немедленно взялись за перо. В течение марта и апреля они набросали первую версию текста; затем Брехт провел две недели с Вайлем на Лазурном побережье, чтобы положить текст на музыку. В конце мая к ним присоединились Элизабет Гауптман и актриса Лотте Ленья, супруга Вайля. Все вместе они за несколько недель подготовили окончательный вариант.

Перед тем как отправиться на Лазурное побережье, Брехт согласовал с издательством Felix Bloch Erben распределение прибыли: шестьдесят два с половиной процента ему самому, двадцать пять – Вайлю и двенадцать с половиной – Гауптман. Было бы интересно ознакомиться с принципом, которым воспользовался Брехт, составляя это распределение. Однако этот вопрос остается неизвестным, а тема продолжает быть предметом обсуждения. В 1994 году Джон Фуэги, профессор Мэрилендского университета, написал книгу Brecht and Company («Брехт и компания»), в которой отдавал основное авторство «Трехгрошовой оперы» Элизабет Гауптман. Согласно Фуэги, перу Гауптман принадлежит по крайней мере восемьдесят процентов текста.

Книга Фуэги, которую годом позже издали под провокационным названием The Life and Lies of Bertolt Brecht («Жизнь и ложь Бертольта Брехта»), произвела эффект разорвавшейся бомбы и оживила старые споры об авторстве произведений, выходивших под именем швабского драматурга. В случае «Трехгрошовой оперы» весьма вероятно, что вклад Гауптман в написание текста составил гораздо больше, чем те двенадцать с половиной процентов, которые она должна была получить от прибыли. Безусловно, ее работа представляла собой нечто гораздо большее, чем просто труд «переводчика», как это было обозначено в премьерной афише. Естественно, такому труду невозможно дать количественную оценку, и сама Элизабет Гауптман всегда очень сдержанно отвечала, стоило какому-нибудь ищейке-репортеру задать вопрос на эту тему.

Спорный вопрос, лежащий в основе книги Фуэги, связан со стилем работы Брехта. Ему нравилось окружать себя коллегами и ждать от них идей и предложений. На репетициях «Трехгрошовой оперы», начавшихся 1 августа 1928 года, регулярно присутствовали его друзья Георг Гросс, Карл Краус и Лион Фейхтвангер. Все они высказывали свое мнение и вносили свой вклад. Фейхтвангер, например, дал опере ее окончательное название (Брехт собирался озаглавить ее «Сброд»).

Репетиции длились месяц и были беспорядочными, наполненными ссорами между членами постановочной группы и постоянными заменами песен и участвующих актеров. Когда наконец в половине восьмого вечера пятницы 31 августа поднялся занавес, все были убеждены, что их ждет провал. Особенно когда обнаружили, что забыли указать имя Лотте Леньи, актрисы, играющей роль Дженни, проститутки и бывшей подружки Макхита, по кличке Мэкки-Нож. Курту Вайлю пришлось сотворить чудо, чтобы убедить свою жену выйти на сцену. Наблюдая, как поднимается занавес, Бертольт Брехт поклялся: «В последний раз моя нога ступает под крышу этого театра».

Первая реакция была прохладной. Зрители пребывали в замешательстве. Никто не аплодировал балладе, которой открывалась опера; никто не смеялся, когда Полли представила своего жениха Мэкки-Ножа; никто не проронил ни звука во время банкета бродяг. Однако стоило начаться зонгу Seerauberjenny («Пиратка Дженни»), как лед треснул. Послышался первый одобрительный шепот, кто-то начал напевать. Когда вскоре Мэкки-Нож и его старый друг Браун запели дуэт Kanonensong («Песня пушки»), публика затянула припев хором, первый ряд поднялся со своих мест, за ним последовали второй, третий, и все вместе они стали требовать повторения на бис. Спектакль продолжился среди криков «Браво!», одобрительного топота и оглушительных аплодисментов. Вплоть до финальных оваций.

Заслуга Брехта и его команды заключалась в том, что они создали новое, революционное произведение, отталкиваясь от классических канонов. Кроме того – и, возможно, это и стало основной причиной успеха, – «Трехгрошовая опера» была прекрасным примером культурной «мешанины», столь характерной для Берлина тех лет. Симбиоза многих элементов на различных уровнях: язык вызывал в памяти немецкие времена Лютера и в то же время кишел словечками из криминального сленга, англицизмами и затасканными клише. Музыка также представляла собой гениальное попурри, сочетающее в себе элементы барокко, рефрены из народных песен, баллады, модные мелодии, танго, фокстрот, блюз, и все это в исполнении джазового оркестра, что было совершенно непривычным для театральной сцены. Новаторство заключалось и в том, что поющие актрисы ангельскими сопрано выводили зонги, в которых шла речь о проституции и криминале, о сутенерах и кабаках. Одним словом, Брехт и его команда добились успеха. Это в день премьеры сразу же понял писатель Элиас Канетти, присутствовавший в зале:

Спектакль стал идеальным изображением современного Берлина. Люди аплодировали самим себе: это они были на сцене, и, очевидно, увиденное им нравилось. Сначала пели про их еду, затем про их мораль. Никто не смог бы выразить этого лучше. Авторы показали все как есть.

Мы не знаем, какова была реакция родителей Ауфрихта, однако можем предположить, что и они разделяли всеобщий восторг. Единственный, кому, видимо, не понравился спектакль, был Альфред Керр, критик, уже расправившийся в своих рецензиях с Эльзой Ласкер-Шюлер. Керр, закадычный недруг Иеринга, покровителя Брехта, утверждал, что спасала спектакль только «восхитительная музыка Вайля». Также именно он первым обвинил Брехта в плагиате. Но все это так и осталось не более чем недоразумением: Брехт никогда не скрывал, что он лишь адаптировал оперу Джона Гея и что, помимо этого, использовал тексты и баллады Франсуа Вийона и Редьярда Киплинга. А если кто-то начинал уж слишком досаждать ему этим вопросом, он отвечал с обезоруживающей искренностью: «Да, я достаточно небрежен в вопросах интеллектуальной собственности».

Альфред Геншке, известный под псевдонимом Клабунд, не присутствовал на премьере «Трехгрошовой оперы». Бродячий поэт и муж Каролы Неер умер за две недели до премьеры. Он простудился во время поездки в Альпы, заболел воспалением легких и скоропостижно скончался 14 августа на водах в Давосе. Воспаление легких наложилось на туберкулез, которым он страдал с шестнадцати лет, когда со страстью, свойственной поэтам в подростковом возрасте, предпринял отчаянный пеший марш-бросок через Исполиновы горы. Поэзия не убивает, а вот бродяжничество – да.

Жизнь Клабунда представляла собой поединок со временем, ему все время приходилось прятаться от сквозняков – и безостановочно писать. Тридцати восьми лет жизни хватило, чтобы сочинить двадцать восемь пьес, четырнадцать романов и бесконечное количество рассказов, стихотворений, либретто для кабаре, а также литературных эссе. Во многих произведениях он затрагивает тему туберкулеза. Он собирался написать историю литературы туберкулезников, полагая, что эта болезнь меняет пациентов: «Туберкулезники несут клеймо Каина, они страдают от огня страсти, который обрушивается на них же». (В конце истории упомянут Кафка, скончавшийся от туберкулеза за несколько лет до этого.)

Клабунд все время перемещался между Мюнхеном, Лозанной, Берлином и Давосом. В первых трех он вел богемную жизнь, а в Давос приезжал раз в несколько месяцев на лечение. На курорте он жил, как персонаж «Волшебной горы» Томаса Манна. Там Клабунд познакомился со своей первой женой, Брунхильдой Геберле, также туберкулезной больной, которая умерла во время преждевременных родов. Клабунд, мучаясь угрызениями совести, написал в одном из своих стихотворений: «Я осквернил тебя, Mater dolorosa[15], я убил тебя своим ребенком».

Клабунд пришел бы на премьеру «Трехгрошовой оперы», несмотря на то что был далек от Брехта и их отношения были неоднозначными. Драматург Карл Цукмайер, который хорошо знал обоих, написал в своих мемуарах: «По правде сказать, они друзья, но с тем же успехом можно было бы назвать их врагами». В Берлине Брехт и Клабунд сблизились. Их объединяла любовь к театру, кабаре, поэзии и музыке. Клабунд был автором многих баллад, которые Брехт играл по трущобам районов Фридрихсхайн и Кройцберг. Однако их отношения ухудшились. Геза фон Чиффра рассказывал о еще одной сцене, которую он наблюдал в «Романском кафе»: Клабунд говорит Брехту что-то пренебрежительное и бросает ему, чтобы тот не слишком-то наглел, потому что, в конце концов, Брехт начал свой творческий путь с его, Клабунда, песен. Ответ Брехта был незамедлителен: «И с твоей жены».

Присутствующие поняли эту насмешку. Брехт и Карола Неер познакомились в Мюнхене. Затем театр их разлучил, отправив в разные города: Брехта в Берлин, Неер во Вроцлав. Неер начала блистать на сцене в качестве певицы и актрисы. Она обладала природным актерским талантом, была «современной, агрессивной, раздражающей», как говорил Клабунд, и имела «дикий голос, как у ребенка, выросшего в сельве», по мнению одного из критиков той эпохи. Клабунд последовал за Неер во Вроцлав. Он хотел дать ей главную роль в своей пьесе Der Kreidekreis («Меловой круг»), адаптации семейной драмы, действие которой происходит в Древнем Китае. Неер согласилась, премьера пьесы состоялась в 1925 году, и в том же году они поженились. Вместе уехали в Берлин, где «Меловой круг» имел огромный успех (позже на его основе Брехт напишет свою пьесу «Кавказский меловой круг»). В столице Клабунд занялся сочинением произведений для кабаре, а Карола Неер заявила о себе как об одной из лучших актрис берлинской сцены и стала музой левой интеллигенции. Она считалась одной из самых красивых женщин Берлина. У нее было несколько любовников, среди которых был и Брехт.

Брехт предложил Неер исполнить в «Трехгрошовой опере» звездную роль Полли, пропавшей дочери, сбежавшей с Мэкки-Ножом. Неер даже приняла участие в первых репетициях, но узнав, что муж тяжело болен, немедленно уехала, чтобы быть рядом с ним. Клабунд всегда сопровождал ее в «Романское кафе»; а теперь она была с ним у его смертного одра. Брехт каждый день звонил в Давос и умолял Неер вернуться, но она отказывалась. Она оставалась с мужем во время его предсмертной агонии и не возвращалась, пока не прошли похороны. После этого Неер возобновила репетиции, однако несколько раз теряла на сцене сознание: она не могла слышать адаптированные Брехтом баллады авторства Франсуа Вийона, еще одного бродячего поэта. Он был любимым поэтом Клабунда; Брехт и познакомился с Вийоном через Клабунда.

Поэты – это слезы нации. В мире, где правят выгода и приспособленчество, в мире удобного и надежного существования, должностей и почестей, у него не было ничего, кроме собственных убеждений и собственного сердца.

Этими словами поэт Готфрид Бенн завершил свою речь на похоронах Клабунда. Карл фон Осецкий, издатель и главный редактор журнала Die Weltbühne, чуть позже написал в некрологе: «Это был последний свободный рапсод, последний из трубадуров, и его произведения переживут наследие большинства наших поэтов со времен Генриха Гейне». Однако время не подтвердило его слова.

Обычное воскресенье

1929

Штегеман платит за карикатуры все меньше и меньше, и, хотя сочувствующие официанты и помогают периодически экономить на кофе, они не помогают платить за морфий. Поэтому Хёкстеру приходится искать дополнительные источники дохода. Самое выгодное – вымогать деньги у других посетителей. У него имеются несколько конкурентов, среди которых устрашающий Антон Ку, недавно прибывший из Вены, писатель, который едва ли что-то пишет, но уже снискавший себе славу вымогателя в «Центральном кафе». Однако Хёкстер – выходец из семьи торговцев, и его список потенциальных жертв больше, а еще он действует на своей территории.

Хёкстер разработал систему тарифов в соответствии с размером кошельков своих жертв. Он знаком с покупательской способностью завсегдатаев и быстро знакомится с карманом новичков: наблюдает за ними, узнает про положение, в котором они находятся, и когда выясняется, например, что они выпустили книгу или подписали контракт, любезно приглашает на переговоры. Недельные тарифы варьируют от двадцати пфеннигов до полутора марок. Многие соглашаются, хотя все знают, что большая часть денег пойдет на морфий. Если кто-то об этом упоминает, Хёкстер разводит руками и говорит, что принимает наркотик, чтобы успокаивать боль, которую ему причиняет заболевание печени. Со временем оплата комиссии превращается в ритуал, в котором все принимают участие, одни – с большим пониманием и снисходительностью, другие – с меньшим. Иногда у незнакомцев он прямо просит занять деньги. Сумма и сроки варьируются в зависимости от внешнего вида жертвы. Если кто-то обвиняет его в жизни за чужой счет, Хёкстер отвечает, что кафе нужны нахлебники для Umwelt – равновесия в природе – и для того, чтобы взывать к совести клиентов. Причина именно в этом, а не в плохом воспитании или снобизме, которым он никогда не страдал. Кто-то спрашивает, почему он серьезно не займется живописью, ведь жаль растрачивать такой талант. Другие заставляют пообещать, что он будет лечиться от зависимости. Однако большинство просто платят, из жалости или по привычке. Владелец кафе, герр Фиринг, закрывает на это глаза: «Он уже стал частью обстановки».

Речь Хёкстера увлекательна, витиевата и полна сарказма. Он часто заговаривает со своими жертвами, рассказывая историю про Квазимодо и колокольню. Про то, что он последний бедуин Берлина, а кафе – его оазис. Или повествует о своем кратковременном солдатском опыте, в роте, полной «неустойчивых элементов», первым среди которых был он сам, и что из-за этого его через несколько недель комиссовали, а война оказалась проиграна. Иногда вдается в подробности своего происхождения: он отпрыск уважаемой семьи талмудистов, внебрачный сын раввина и продавщицы каштанов. Порой сообщает, что за последние годы он напивался с каждым завсегдатаем кафе и что он единственный, кто способен всех защитить. Или хвастается своим успехом у женщин, пылкими романами с актрисами и танцовщицами кабаре. Никто не верит его россказням, однако все признают за ним талант попрошайки. С неожиданной ловкостью он перемещается от стола к столу, задерживаясь у одного из них и спрашивая со своим изысканным акцентом уроженца Ганновера нечто вроде: «Не одолжишь двадцать пфеннигов? Только до завтра! Слово чести!». Выпаливая свою литанию, он демонстрирует то, в чем, по мнению большинства, он талантлив более всего: в искусстве преклонять колена. Хёкстер исполняет свой пируэт с элегантностью и грацией балерины – горбатой балерины. Эффект довершает блаженная улыбка, если жертва – женщина, или гримаса осужденного на эшафот, если речь о мужчине. Как и сейчас, когда Хёкстер, в галстуке и с моноклем, появляется перед столом, который только что заняли два чванных господина. Приближается полдень, и в кафе начинают прибывать первые жертвы. Хёкстер набрасывается на них с блокнотом в руках. Это тетрадь, в которой у него записаны долги. Он открывает ее своими костлявыми пальцами, длинными, как паучьи конечности. Нижняя челюсть вытягивается, как лошадиная. Горб словно увеличивается. В такие моменты Хёкстер становится карикатурой на самого себя. Да, вы верно прочитали: Хёкстер в костюме, в галстуке и с моноклем. И с напомаженными волосами. Это подтверждает одна из фотографий, иллюстрирующих репортаж о «Романском кафе», опубликованный 4 апреля 1929 года в газете Münchner Illustrierte Presse. Элегантный вид Хёкстера можно трактовать как еще один признак буржуазности кафе. Вторая фотография представляет собой свидетельство возрастающего успеха заведения: на фотографии кафе предстает переполненным, все стулья фирмы «Братья Тонет» заняты.

Автором репортажа был Пауль Маркус, журналист, который донес до нас историю о лжекорреспонденте, специализирующемся на Болгарии. Тогда, несколько лет спустя, Маркус рассказывал, что туристические автобусы, ездившие по Берлину, приостанавливались у «Романского кафе», и гид, который только что описывал неизбежную Мемориальную церковь, поворачивал голову и объявлял в громкоговоритель: «Дамы и господа, леди и джентльмены, мадам и мсье, справа вы можете увидеть „Романское кафе“, Олимп бесполезных искусств, место встречи берлинской богемы…»

Всего через несколько лет «Романское кафе» было упомянуто в альтернативном гиде: «То, что не встречается в путеводителе Baedeker» в качестве Geheimtipp – места, известного лишь посвященным, – с указанием, что там можно было найти «репрезентативную выборку» берлинского общества. Весной 1929 года кафе превратилось в Мекку для многочисленных туристов, приезжающих в Берлин, – ведь наступили хорошие времена.

Некоторые автобусы даже делали остановку возле заведения, чтобы туристы могли выпить кофе на веранде, которая, безусловно, могла похвастаться наилучшим месторасположением и видом в Берлине. Естественно, оно было и самым шумным: посреди толп, которые куда-то бежали между Тауэнцинштрассе и Ку’дамм, среди гвалта, к которому примешивались скрежет шин и трамвайный звон. Только рано утром здесь можно было насладиться хоть какой-то тишиной и даже услышать птичьи трели из расположенного поблизости зоопарка.

Большинство туристов, выходящих из автобусов, оставались на веранде. Но всегда были и смельчаки, вооруженные фотоаппаратом Leica, которые в поисках знаменитостей заходили внутрь. Редко когда их ждало разочарование: в стенах кафе они могли увидеть не только «поперечный срез» Берлина, но и весь Берлин. «Романское кафе» было в моде, и его огромное помещение могло вместить множество знаменитостей, которые постоянно то приходили, то уходили. Вращающиеся двери не останавливались, и бедному Нитцу приходилось из кожи лезть, чтобы регулировать трафик.

Главной целью любопытствующих были звезды экрана и сцены. Ранним вечером, до начала спектаклей, знаменитых актрис с легкостью можно было встретить в «Романском кафе». Например, Элизабет Бергнер, которая недавно, после немецкой премьеры пьесы «Святая Иоанна» Бернарда Шоу в постановке Макса Рейнхардта, была признана настоящей дивой. Лисл – под этим уменьшительным именем она была известна в кафе – ходила, покачивая бедрами, от столика к столику, провоцируя клиентов-мужчин. Излюбленным выражением Бергнер было: «Единственным мужчиной, причинившим мне боль, был мой дантист».

Ее коллега Рут Ландшорфф не отставала в искусстве соблазнения и провокации. В ее случае – и мужчин и женщин, поскольку она была воинствующей бисексуалкой: «Иногда курица, иногда петух». Она также принадлежала к кругу актрис, работавших с Рейнхардтом, и приняла участие в съемках фильма «Носферату, симфония ужаса» в постановке Фридриха Вильгельма Мурнау, вышедшего в прокат за несколько лет до этого. Ландшофф была одной из икон андрогинного стиля и первой женщиной, появившейся на публике в бархатном смокинге.

Еще одной актрисой, часто заходившей в кафе, была Марлен Дитрих. Тогда она еще почти никому не была известна, однако оставалось совсем немного до того момента, когда она станет звездой. В то время Марлен снималась в фильме «Голубой ангел» в постановке Джозефа фон Штернберга, с Эмилем Яннингсом в главной мужской роли. В основе сюжета киноленты лежал роман «Учитель Гнус» Генриха Манна, выступившего также в качестве автора сценария. Музыку к фильму написал Фридрих Холлендер.

Помимо перечисленных актрис, а также других персонажей из мира культуры и искусства, появлявшихся на полях этой хроники, одним ранним весенним вечером 1929 года туристы могли столкнуться в кафе, например, с Альбертом Эйнштейном. У него не было постоянного столика, но он обычно звонил, чтобы забронировать место, и тогда Фиринг ставил на один из столиков табличку с текстом:

Забронировано для:

комиссара Имперского физико-технического института,

директора Института астрофизики общества Кайзера Вильгельма,

члена Прусской академии наук.

Всеми тремя персонами был Эйнштейн, уже получивший к тому времени Нобелевскую премию и превратившийся в научный авторитет с длинным списком титулов и званий. Обычно он приходил в компании своего друга музыканта Арнольда Шёнберга, преподававшего композицию в Прусской академии художеств. Иногда Эйнштейн появлялся в кафе в сопровождении одной из своих почитательниц, за что острые языки прозвали его Относительным мужем.

Если удача была на их стороне, любопытствующие туристы могли побывать на расстоянии нескольких метров от Стефана Цвейга или Томаса Манна, которые всегда заходили в «Романское кафе», приезжая в Берлин соответственно из Зальцбурга и Мюнхена. Или поприсутствовать в игровой галерее при партии в шахматы с участием Эмануила Ласкера, который после окончания карьеры – проведя почти тридцать лет в ранге чемпиона мира – коротал послеобеденное время здесь, давая уроки шахмат. Или стать свидетелями занимательной беседы между Максом Шмелингом, чемпионом Европы по боксу, и Эрихом Марией Ремарком, работавшим спортивным журналистом газеты Sport Bild и в свободные часы заканчивавшим роман «На Западном фронте без перемен». Или полюбоваться актером Генрихом Георге, сыгравшим роль бригадира машины-сердца в фильме «Метрополис», за увлекательным разговором с коллегой-актером Петером Лорре (будущим исполнителем роли психопата из киноленты «Вампир из Дюссельдорфа»). Или, возможно, послушать размышления драматургов Эдёна фон Хорвата и Ва́льтера Газенклевера об использовании диалектов на сцене. Или же увидеть уроженку Вены Гину Каус, редактора газеты Vossische Zeitung, ведущую беседу с соотечественницей Вики Баум, только что опубликовавшей роман «Гранд-отель» (по которому вскоре был снят фильм с Гретой Гарбо в главной роли). Или понаблюдать за самым популярным журналистом Германии Куртом Тухольским, который много времени проводил за границей, однако всегда возвращался в родной город: «Все дороги ведут меня в Берлин. И в „Романское кафе“».

От тех золотых дней до нас дошло несколько письменных воспоминаний о кафе, оставленных его известными посетителями. Франц Хессель, автор путеводителя по Берлину, обычно задерживался здесь во время своих долгих прогулок по Шарлоттенбургу. Его шокировал фасад здания – это была работа «архитектора, чье имя я предпочитаю не вспоминать». Однако он не мог удержаться от того, чтобы зайти потолковать со своими друзьями; но только «в ранний час, когда заведение еще не было набито битком».

Эрих Кестнер, журналист газеты Berliner Tageblatt, который в октябре того же года опубликует свою детскую книгу «Эмиль и сыщики», посвятил кафе целую статью под заголовком «Встреча художников». Текст был доброжелательным, но не без шпилек. Например, он называл кафе «залом ожидания талантов», позже добавляя, что «некоторым приходится ждать таланта по двадцать лет».

Однако ярче всего статус, приобретенный кафе в последний год 1920-х, для нас описал Элиас Канетти, работавший в то время переводчиком в издательстве Malik:

Было очень важно находиться у всех на виду; из раза в раз, на протяжении дней, недель и месяцев. Походы в «Романское кафе», конечно, были приятными, но ходили туда не только за этим; они рождались из необходимости показать себя, «заявить о себе». Перед этим никто не мог устоять. Если ты не хотел оказаться забытым, тебе нужно было там появляться.

«Романское кафе» переживало свой звездный час, превратившись в один из символов культурной жизни Берлина. Конечно, как это зачастую бывает, о нем стали складываться рассказы, анекдоты и легенды, часть из которых была более правдоподобна, чем другие. Несмотря на то что историю союза Гауптман и Брехта я нашел только у Гезы фон Чиффры, его история звучит вполне достоверно. Однако к другим рассказам нужно подходить с известной долей сомнения. Как, например, вот к этому: говорили, что в кафе имелся кружок медиков – «стол меди-циников», где Готфрид Бенн и Альфред Дёблин рассказывали анекдоты про герпес и гонорею. Безусловно, опыт работы в полевых госпиталях во время Первой мировой войны сделал из них больших скептиков, превратил в самых настоящих циников в том, что касается человеческого естества. Несомненно также и то, что они периодически бывали в «Романском кафе». Однако Готфрид Бенн обычно сидел за столиком своей подруги и экс-возлюбленной Эльзы Ласкер-Шюлер, в то время как Альфред Дёблин предпочитал проводить время с шахматистами. Кроме того, маловероятно, чтобы поэт со скальпелем, позже заигрывавший с нацистами, дружил с евреем Дёблином, никогда не скрывавшим симпатий к коммунизму.

Также сомнительно, чтобы Владимир Набоков когда-либо проходил через вращающуюся дверь, за которой пристально следил Нитц. Набоков в то время жил в Берлине – работал переводчиком и репетитором и публиковал рассказы под псевдонимом В. Сирин, однако так и не смог влиться в жизнь города. Он только что выучил немецкий и ни с кем не общался за пределами русскоязычного круга. Общения ему хватало: в 1920-е годы в Берлине было около четырехсот тысяч русских эмигрантов, а также десятки заведений, в которых можно было поесть шашлыка под звуки балалайки.

Одним из русских эмигрантов, посещающих «Романское кафе», был Илья Эренбург. В письме, которое он написал за одним из его столов, он определил кафе как «штаб-квартиру бродячих фанатиков, космополитов и беспризорных эрудитов, излечившихся от грубого национализма». Также есть достоверные свидетельства о посещении кафе другими иностранными писателями, бывшими в Берлине проездом или жившими в немецкой столице, таких, как Т. С. Элиот, Томас Вулф, Андре Жид, У. Х. Оден и Нико Рост. Не поддается сомнению, поскольку об этом рассказывали сами герои и их рассказ был подтвержден очевидцами, что в середине 1929 года на террасе «Романского кафе» началась карьера четырех молодых кинорежиссеров, которым удалось стать триумфаторами Голливуда.

Берлин 1920-х годов был не только городом прессы, издательств, театров и кабаре, но и центром европейского кинематографа на немецком языке. К середине десятилетия в городе уже существовало более ста кинокомпаний и более четырехсот залов, которые могли принять сто пятьдесят тысяч зрителей. Некоторые из них были огромными помещениями, и почти все они располагались вокруг бульвара Ку’дамм, вмещая до полутора тысяч человек: Capitol, UFA-Palast около зоопарка, Gloria Palast. За городом, в районе Бабельсберг, вырос самый настоящий киногород, на территории которого располагалась студия Universum Film AG, или UFA, – огромная кинокомпания, выпускающая до шестисот фильмов в год.

Ежедневные газеты начали заводить специальные разделы, посвященные кино, появились специализированные журналы, возникла профессия кинокритика. Многие писатели и журналисты увлеклись новым жанром, в том числе Йозеф Рот, со временем написавший более ста критических рецензий и статей, посвященных кино. Эгон Эрвин Киш был официально направлен в Голливуд, чтобы сделать несколько репортажей и взять интервью у звезд экрана, например у Чарли Чаплина. Но не все писатели с энтузиазмом отнеслись к кинематографу: в статье, озаглавленной «Мое мнение о кино», Томас Манн отрезал: «Кино не имеет ничего общего с искусством».

Бум индустрии кинематографии можно объяснить тем, что кино предлагало достойный продукт для публики, ищущей развлечений, но ограниченной финансово. Популярная поговорка описывала это так: «За десять пфеннигов мне забьют голову глупостями». Конечно, наибольшим спросом пользовались киноленты, помогающие уйти от реальности: легкие комедии, романтические драмы, приключенческие фильмы; также очень популярны были ленты про восхождения, прославлявшие альпинизм, лыжный спорт и борьбу со стихией. Кроме того, снимали произведения, имеющие художественную ценность и сделанные в русле модных эстетических тенденций, в особенности экспрессионизма. Некоторые из них отразили золотую эпоху немецкого кино: «Кабинет доктора Калигари» Роберта Вине, а через два года состоялась премьера уже упоминавшегося фильма «Носферату, симфония ужаса» Фридриха Мурнау и «Доктора Мабузе» Фрица Ланга.

После приостановки съемок, связанной с кризисом 1923 года, производство фильмов возобновилось с новой силой: Фриц Ланг в 1927 году создал свой второй шедевр, «Метрополис», предлагающий тревожный взгляд на город будущего. Обратившись к аналогичной теме, но рассматривая ее на современном материале, Вальтер Руттман в том же году выпустил фильм про Берлин, в котором великолепно сочетались визуальный и звуковой ряд: «Берлин – симфония большого города».

Синтез картинки и звука виделся панацеей, поиск которой на тот момент велся уже немало лет. В 1922 году при участии компании Tri-Ergon («Триэргон») был снят первый немецкий фильм с записью звука на кинопленку оптическим методом – «Сельская жизнь» – со звездной сценой, в которой петух кукарекал утром на куче навоза, а стадо свиней хрюкало хором. Надпись на афише предупреждала: «Звуковое кино вредит зрению и слуху». Конечно же фильм вызвал традиционное неприятие, сопровождающее все новое. Некоторые критики даже предсказывали упадок исполнительского искусства, а профсоюзы актеров опасались сокращения рабочих мест, в особенности для музыкантов оркестров, игравших во время показа фильмов.

Немое кино и звук сосуществовали на протяжении определенного количества лет, пока в июне 1929 года в монументальном берлинском зале Gloria Palast не состоялась премьера музыкальной драмы The Singing Fool («Поющий дурак»). Это был триумфальный успех, и в кратчайшие сроки коммерческие кинотеатры Берлина убрали из репертуара немые ленты. Гвоздь в крышку гроба немого кино забьет фильм «Голубой ангел», премьера которого пройдет через несколько месяцев все в том же кинотеатре: те немногочисленные зрители, которые еще испытывали ностальгию по немому кино, капитулировали, стоило Марлен Дитрих запеть песню Ich bin von Kopf bis Fuß auf Liebe eingestellt (название песни не так просто перевести: буквальный перевод – «Я с головы до пят сотворена для любви»), написанную Фридрихом Холлендером.

Кинотеатр Gloria Palast был одним из тех «дворцов оптических изображений», в котором устраивались премьерные показы кинохитов. Он занимал два нижних этажа Романского дома I, сразу над кафе Regina (которое в те времена называлось Trumpf). Безусловно, те четверо молодых людей, о которых я упоминал ранее, часто в нем бывали. Также весьма вероятно, что в июне 1929 года они присутствовали на премьере фильма «Поющий дурак», или же видели его сразу после премьеры; не зря же они были заядлыми киноманами и почти каждый день проводили послеобеденное время на расположенной поблизости веранде «Романского кафе». Все четверо были евреями, приехали с востока и мечтали о карьере в кинематографе. На веранде кафе они планировали свой дебют.

Самый молодой был уроженцем Жешува, маленького городка на границе Австро-Венгерской империи. Он начал изучать право в Вене, но вскоре увлекся миром кино и убедил родителей отпустить его в Париж, где окончил «Техническую школу фотографии и кинематографии» (ETPC). Получив диплом, он переехал в Берлин, где принялся работать оператором на съемках различных немых фильмов. Именно такой должна была стать его роль в новом проекте. Ему исполнилось двадцать два года, у него были каштановые волосы, заостренные черты лица, изящный нос и лукавый взгляд. Звали его Альфред Циннеман, но все называли его Фред.

Еще одному посетителю вскоре должно было исполнится двадцать три года. Он был низкого роста, крепко сложенным, с открытым лбом и с таким же лукавым взглядом, как у Фреда, а еще он тоже родился в городке на окраине Австро-Венгерской империи и учился в Вене, но, в отличие от Циннемана, увлекся журналистикой. Несколько лет он проработал репортером бульварной газеты Die Stunde, но мечтой его оставался Берлин, куда он и переехал без гроша в кармане. Вначале гонораров за публикации не хватало на жизнь, и он подрабатывал по ночам в отеле Eden танцором, развлекающим элегантных дам. Кроме того, он писал сценарии для кино в качестве «литературного негра», и вот теперь ему подвернулась возможность написать сценарий под собственными именем: Самуил Уайлдер. Друзья звали его Билли.

Третий был на два года старше Билли; он родился в моравском городе Оломоуц, также входившем в необъятную Австро-Венгерскую империю. Изучал сценографию в Венской академии прикладных искусств и участвовал в создании таких фильмов, как «Голем», «Содом и Гоморра» и «Нибелунги». Затем сопровождал Макса Рейнхардта во время гастролей в Соединенные Штаты. Какое-то время он оставался в Голливуде и работал на студию Universal. Затем принимал участие в съемках фильма «Восход солнца» Ф. В. Мурнау; его имя – Эдгар Г. Ульмер – появлялось в финальных титрах в том числе как имя художественного руководителя. Он был высоким, темноволосым и кудрявым, с задумчивым взглядом. Обладая бо́льшим опытом в кино, чем все остальные, в новом проекте он должен был стать ассистентом режиссера.

Четвертый приближался к своему тридцатилетию. Он был высок и худ, с преждевременной плешью и детской улыбкой. Уроженец Дрездена, он изучал актерское мастерство у знаменитого Эриха Понто – будущего Доктора Винкеля из шедевра «Третий человек», а позже присоединился к труппе бродячего театра. Вернувшись в Дрезнен, поначалу работал бухгалтером в банке, затем основал издательство, выпускал журнал и был монтажером фильмов, спродюсированных его дядей, Генрихом Небенцалем, владельцем кинокомпании Nero-Film AG. Дядя одолжил денег на проект, чтобы он мог снять свой фильм как режиссер. Звали его Роберт Сьодмак.

У фильма уже было название: Menschen am Sonntag. Стоит сказать, что при переводе фразы на испанский язык возникли некоторые трудности – в итоге фильм известен в Испании под названием Los hombres del domingo («Воскресные мужчины»), но это не слишком точный перевод. Во-первых, потому что слово Menschen переведено как «мужчины», а не «люди». Кроме того, было бы точнее перевести слово Sonntag как «обычное воскресенье», поскольку в фильме рассказывается о жизни группы молодых людей обоего пола в обычный воскресный день в Берлине.

Главная проблема заключалась в том, что пять тысяч марок, одолженных дядей Роберта, – слишком малая сумма для осуществления задуманного. Тогда молодые люди решили снять немой фильм с актерами-любителями, которые должны были играть самих себя: Анни – манекенщицу, кем она и была в реальной жизни; Эрвин – таксиста; Бригитте – продавщицу пластинок; Кристл – тоже модель и статистку в кино, а Вольфганг – виноторговца. Только в двух, очень коротких, сценах сыграли профессиональные актеры: Валеска Герт и Курт Геррон, завсегдатаи кафе. Поскольку на неделе актеры работали, съемки проводились по воскресеньям. Они были исключительно натурными: авторы успокаивали себя тем, что это подчеркивало реализм картины. Одним из объектов съемки была веранда «Романского кафе». Фиринг ничего за это не брал.

Сцена в «Романском кафе» – одна из первых в фильме. Вольфганг, виноторговец, знакомится на улице с моделью Кристл, которая, как кажется, потерялась или кого-то ждет, и приглашает ее чем-нибудь угоститься на веранде кафе. Они садятся в плетеные кресла и начинают игру в соблазнение: взгляды, улыбочки, проба эмоций… Подходит официант с подносом, на котором стоит вазочка с мороженым, чашка кофе и два стакана воды. Она берет чашку, отпивает глоток; он спрашивает этим дерзким берлинским тоном (диалог появляется в виде титров): «Неприятно быть брошенной, правда? Каков он, блондин или брюнет?» Она, с короткой стрижкой, вызывающим взглядом и на все на том же Berliner Schnauze – берлинском диалекте – отвечает: «Не блондин и не брюнет. И никто меня не бросал». Он кидает на нее взгляд, перед которым, предположительно, она не должна устоять, и начинает с помощью ложечки поглощать мороженое из креманки. Она отодвигает кофе и кокетливо улыбается. В этот момент девушка замечает, что в одном из стаканов плавает гусеница. Он осторожно достает гусеницу, кладет ее на поднос и сбрызгивает водой. Гусеница встряхивается, оба смеются. Так заканчивается сцена.

Я внимательно изучил библиографию к фильму, но с трудом смог найти комментарии к этой сцене. Один лишь критик, Ханс Петер Преубер, высказывает предположение, что гусеница могла «указывать на взаимоотношения между героями», в данном случае нежности и влюбленности. Но это звучит не слишком убедительно. Еще менее убедительно обращение к символизму и трактовка гусеницы в качестве символа зарождения и начала чего-то, поскольку в конце фильма Вольфганг выбирает Бригитту, лучшую подругу Кристи.

Тем не менее с исторической точки зрения Menschen am Sonntag, снятый начинающими кинематографистами и чрезвычайно низкобюджетный, произвел настоящую революцию. Во-первых, в основном благодаря своей почти документальной форме, он превратился в наивысшее кинематографическое достижение Новой вещественности. Спустя годы из-за повседневного характера сюжета и занятости в фильме актеров-любителей некоторые критики стали рассматривать его как предтечу неореализма. В последнее время, учитывая условия, в которых снимался фильм, и его экспериментальный характер, другие специалисты увидели в нем одну из первых независимых лент.

Кроме того, для четырех молодых людей, вошедших в постановочную команду, «Люди в воскресенье» ознаменовали начало успешной карьеры. Фред Циннеман стал режиссером таких классических шедевров, как «Ровно в полдень» и «Отныне и во веки веков», и завоевал четыре премии «Оскар»; Эдгар Г. Ульмер снял более ста двадцати кинолент и стал королем фильмов «категории Б». Роберт Сьодмак превратился в мастера жанра нуар, среди его работ – «Крест-накрест» и «Винтовая лестница», а Билли Уайлдер, который изменил написание своего имени Billie на Billy, потому что в Америке Billie – женское имя, стал просто Билли Уайлдером. Что касается «Романского кафе», то для него, безусловно, гусеница, ползущая по одному из столиков веранды, могла означать только начало конца.

Белые мыши

1930

Новый год и новое десятилетие начались с отзвуков событий предыдущего – 3 октября ушел из жизни Густав Штреземан, второй министр иностранных дел, скончавшийся при исполнении, правда, по естественным причинам – в результате инсульта. Тем не менее можно провести много параллелей со смертью Вальтера Ратенау. Германия лишилась своего самого компетентного политика, сделавшего все от него зависящее, чтобы страна могла наладить отношения с иностранными державами, и обеспечившего сохранение коалиции, которая правила с весны 1929 года. Речь идет об одной из самых трудных коалиций, в которую входили представители Социал-демократической партии Германии (СДПГ), Немецкой демократической партии (ННП), партии Центра, Немецкой демократической партии (НДП) и Баварской народной партии (БНП). Эта коалиция была отмечена требовательностью мелких партий и напряженностью внутри крупных, ННП и СДПГ. Шаткое равновесие удавалось сохранить благодаря взаимному уважению, которое испытывали друг к другу рейхсканцлер из социал-демократической партии Герман Мюллер и министр иностранных дел, представитель консерваторов Густав Штреземан.

Несмотря на то что у последнего уже некоторое время наблюдались проблемы со здоровьем, известие о смерти Штреземана было воспринято с удивлением, скорбью и тревогой. На улицы Берлина снова вышли тысячи людей, чтобы проводить его в последний путь. В свое время Стефан Цвейг, друживший с покойным Ратенау, поднял свой обеспокоенный голос, а в этот раз аналогичную роль сыграл граф Гарри Кесслер:

Это невосполнимая утрата, результаты которой непредсказуемы. Боюсь, что смерть Штреземана повлечет за собой тяжелые последствия прежде всего для внутренней политики: поворот направо ННП, распад коалиции, открытый путь для диктатуры.

Этот путь открылся еще больше с началом финансово-экономического кризиса, случившегося из-за биржевого краха на Уолл-Стрит спустя несколько недель, в Черный четверг, 24 октября 1929 года. Германия, сильно зависевшая от кредитов и инвестиций США, стала одной из самых пострадавших стран, в особенности когда, спустя несколько дней после обвала, американские банки начали требовать возврата выданных кредитов, чтобы выполнить собственные обязательства. Внезапный дефицит средств привел к резкому падению производства, что вылилось в увольнения и увеличение безработицы.

В Берлине стали повторяться уже знакомые сцены. Инфляции не было, но из-за безработицы вернулись длинные очереди перед бюро социального обеспечения, выросло число бездомных и попрошаек, увеличилось количество демонстраций и уличных протестов. Вскоре произошло событие, способствовавшее усилению напряжения, витавшего в воздухе, превратившего снежный ком в лавину. Оно случилось в ночь 14 января 1930 года в доме номер 62 по Гроссе Франкфуртерштрассе.

Гроссе Франкфуртерштрассе пересекала Фридрихсхайн, один из тех кварталов, по которым с гитарой на плече бродил Брехт, приехав в Берлин. Это был рабочий район с облезшими фасадами и серыми двориками, где играли истощенные дети и убивала время безработная молодежь. Там беспрестанно витал запах мяса с городской скотобойни, а также вонь от гари и ароматы ячменя с пивных заводов. Там правила священная коммунистическая троица: Ленин, Люксембург и Либкнехт.

Главному герою происшествия было двадцать два года, и звали его Хорст Вессель. Он родился в семье протестантского пастора, традиционалистской и преданной кайзеру. У него было спокойное безмятежное детство, проведенное в Берлин-Митте, буржуазном районе в центре столицы. Вессель начал изучать право, вступил в ультраконсервативный студенческий союз, а также, позднее, в «Викингбунд», как стала называться организация, созданная взамен «Консула» после его запрета. Бросив учебу, работал таксистом и копал туннели на строительстве метрополитена. В 1926 году вступил в ряды НСДАП и присоединился к штурмовым отрядам (СА[16]). Возглавил штурмовой отряд округа Пренцлауэр-Берг, а весной 1929 года был повышен до труппфюрера СА района Фридрихшайн.

Миссия Весселя в рабочем районе не ограничивалась ловлей коммунистов. В то время нацисты вербовали новых членов уже не только среди фрайкоров, но и среди недовольных жизнью рабочих, и перед Весселем стояла задача привлекать в штурмовые отряды безработную молодежь, а заодно и истощенных детишек в ряды гитлерюгенда. Начало вышло многообещающим. Вессель обладал для этого потрясающими данными: его смелый, жестокий и провокационный характер дополнялся даром убеждения и ораторским талантом. К тому же у него было легкое перо: в газете Der Angriff, рупоре национал-социалистической партии, он опубликовал стихотворение, которое начиналось так: «Знамена ввысь! В шеренгах, плотно слитых, СА идут, спокойны и тверды».

Дело Весселя стало одним из самых действенных мифов нацистской идеологии. Его провозгласили героем и мучеником движения, а положенное на музыку стихотворение – «Песня Хорста Весселя» – было провозглашено официальным гимном партии. Придя к власти, нацисты переименовали столь ненавистный им район Фридрихшайн в район Хорста Весселя, а имя Хорст превратилось в самое популярное мужское имя Германии (после Адольфа). Конечно, как всегда бывает с легендами, дело Весселя стало объектом сильнейшей манипуляции. Сейчас нам известно об этом во всех подробностях благодаря работе немецкого историка Дэниеля Сименса, который смахнул пыль с архивов, чтобы реконструировать ход событий. Приведенная ниже информация основана на книге, опубликованной им в 2009 году под названием Horst Wessel. Tod und Verklärung eines Nationalsozialisten («Хорст Вессель. Смерть и прославление одного националиста»).

В октябре 1929 года, через несколько месяцев после переезда на Гроссе Франкфуртерштрассе, Хорст Вессель познакомился с Эрной Янике, промышлявшей проституцией в окрестностях Александерплац. Полюбив друг друга, они стали жить в комнате Весселя. Согласно тому, что позже заявляла сама Янике, Вессель начал избегать своих товарищей и манкировать партийными обязанностями; она, со своей стороны, перестала заниматься «древнейшей профессией».

В первые недели после знакомства пара редко покидала квартиру. Хозяйка, Элизабет Зальм, осталась недовольна и потребовала с Весселя доплаты за новую жиличку. После отказа Хорста Зальм обратилась к Альбрехту Хёлеру, другу своего усопшего мужа. Хёлер, по профессии плотник, был хорошо известен полиции: его двадцать шесть раз задерживали за участие в уличных беспорядках в качестве боевика «Рот Фронта». Полиция достаточно много знала о его незаконных делишках, в том числе о том, что он был сутенером в кафе Mexico, том самом, где Вессель и познакомился со своей возлюбленной.

В сопровождении пары товарищей Хёлер пришел к Весселю домой, чтобы «применить к нему пролетарские меры». Как позже объяснил судье один из сопровождающих Хёлера, «пролетарские меры применяются без оружия, исключительно при помощи кулаков; однако да, таким образом, чтобы человек оказался в больнице». Но на всякий случай Хёлер захватил с собой пистолет.

Они позвонили в дверь, и им открыл сам Вессель. Вот как рассказывал об этом Хёлер в суде: «Я увидел, что он держал руку в кармане штанов, и тут же подумал: он хочет меня убить. Или он, или я». Пуля прошла сквозь челюсть Весселя, разорвала наружную сонную артерию и застряла в одном из шейных позвонков. Шесть недель спустя, в раннее воскресное утро 23 февраля 1930 года, Вессель скончался в больнице на Фридрихшайне. В заключении вскрытия значится: «Умер от заражения крови, полученного в результате ранения ротовой полости».

За несколько дней до смерти Весселя навестил в больнице его командир, гауляйтер Берлина. Тем же вечером Йозеф Геббельс записал в своем дневнике: «Словно в романе Достоевского: идиот, рабочий и проститутка. Такова жизнь этого иллюзорного мечтателя двадцати двух лет». На следующий день после смерти своего подчиненного Геббельс опубликовал в газете Der Angriff: «Юноша показал нашему движению, как можно умирать и, если это необходимо, как нужно умирать». Вскоре вышла еще одна статья, в которой он превозносил Весселя в качестве «святого защитника национал-социализма», возвещал своим последователям о «скором воскрешении свастики» и устанавливал в качестве курса движения прославление культа Хорста Весселя, с тем чтобы «одним из наивысших стремлений ее членов было умереть за партию».

На похоронах группа товарищей Весселя продекламировала его стихотворение «Знамена ввысь!» на мотив старинной морской баллады. С тех пор коричневорубашечники стали маршировать по улицам Берлина, исполняя «Песню Хорста Весселя». Они смело шли вперед, потому что получали все возрастающую поддержку публики, которая наблюдала за парадом с тротуаров. Постепенно увеличилось и количество членов и сочувствующих НСДАП, уставших от демократии и обвиняющих Веймарскую республику в экономическом кризисе, хаосе и анархии.

Через месяц после похорон Хорста Весселя, 27 марта 1930 года, исполнилась мечта графа Кесслера: после распада Большой коалиции президент Пауль Фон Гинденбург посчитал необходимым проведение новых выборов, которые были назначены на 14 сентября. Впереди у партий было почти шесть месяцев на осуществление предвыборной кампании. У нацистов появилась хорошая возможность улучшить показатель в 2,6 % голосов, завоеванных ими на выборах в мае 1928 года. Гитлер был удовлетворен работой своего берлинского гауляйтера. Менее чем за два года Геббельс смог невиданно повысить популярность нацистского движения в столице. Он не только успешно отвоевывал улицы у «Рот Фронта», но и впервые добился представления партии в мэрии (с ноября 1929 года у НСДАП было тринадцать мест в городском совете). Так что через несколько недель после объявления о новых выборах, будучи уверенным в способностях Геббельса к привлечению масс, Гитлер назначил его главой отдела пропаганды партии, сделав ответственным за проведение избирательной кампании.

Геббельс принялся за дело со свойственным ему энтузиазмом. Он провел несколько головокружительных месяцев: лично рисовал афиши и листовки, написал бесчисленное количество статей и организовывал митинги по всей Германии. Воспользовавшись экономическим кризисом, которым была измучена страна, он выбрал лозунг «Работа и хлеб». По его замыслу, партия должна была сделать и качественный, и количественный скачок: «Мы больше не простые нарушители спокойствия, мы начинаем заниматься и там и тут политикой с большой буквы, а именно политикой на государственном уровне». С этой целью он разработал стратегию, которая состояла в том, чтобы постепенно усиливать интенсивность кампании, увеличить ритм с середины августа и сокрушительной волной ворваться на выборы.

Финальная волна нахлынула 10 сентября. В этот день НСДАП созвала митинг в берлинском Дворце спорта. Задумка состояла в том, чтобы утвердить акцию протеста против «виновных в политическом, экономическом и моральном банкротстве страны». Адольф Гитлер обвинял с трибуны «капитализм и большие деньги» и призывал к выполнению «народной воли». Дворец спорта был забит воодушевленными зрителями, полиции пришлось закрыть двери за час до начала мероприятия. Тысячи людей не смогли попасть внутрь. (Наивный – или циничный – обозреватель написал, что аншлаг случился в результате того, что из-за кризиса единственным дешевым зрелищем, доступным массам, были политические митинги; люди уже не могли позволить себе даже кино.)

Через четыре дня, 14 сентября 1930 года, НСДАП превратилась во вторую по значимости политическую силу страны, которую удалось обойти лишь социал-демократам. Ей отдали голоса более шести миллионов немцев, и в результате партия получила сто семь мест в парламенте, что составило 18 % от общего числа представительства. Таким образом, национал-социалистам удалось улучшить результат предыдущих выборов на пятнадцать пунктов. Даже в Берлине, этом «Красном Вавилоне», нацисты получили приемлемые результаты: 14,7 %, что сделало их третьей силой после социал-демократов и коммунистов. Всего за два года нацистам удалось в десять раз увеличить количество голосовавших за них в столице: с тридцати девяти тысяч до трехсот девяноста пяти тысяч человек.

Значительной частью своего успеха НСДАП была обязана газете Der Angriff. В те годы поддержка прессы могла определить итог выборов, в особенности в больших городах. Радио тогда еще не достигло уровня средства массовой информации, и политические прения происходили на страницах газет, названия которых на углах выкрикивали продавцы. У нацистской партии существовал свой официальный печатный орган – газета Völkischer Beobachter, основанная в декабре 1920 года и выходящая в Мюнхене. В июле 1927 года, через несколько месяцев после назначения его гауляйтером, Геббельс решил создать свою собственную газету для Берлина. Он назвал ее Der Angriff, что переводится с немецкого как «Атака». Название было программным, потому что, помимо передачи идеологии движения, Геббельс инициировал в Der Angriff агрессивную журналистику, которая прибегала в качестве оружия к оскорблениям и диффамации (для нее был придуман термин «револьверная журналистика»). Вызовы в суд за оскорбления были частью стратегии. Во время предвыборной кампании автор стратегии не единожды выходил из здания суда под аплодисменты и на плечах своих сторонников. Превосходная пропаганда.

На страницах Der Angriff Геббельс пользовался полной свободой, позволяющей побеждать прессу противников, которую – пример револьверной журналистики – он обычно клеймил термином journaille (составленным из слова «журналистика» и французского слова canaille, что означает негодяй или сброд). Своя газета стала формой мести за ущерб, наносимый левыми и еврейскими интеллектуалами. Действительно, после успеха на выборах в сентябре 1930 года Геббельс поставил перед собой цель усилить Kulturkampf – борьбу за культуру – против ненавистного ему мира, который его отверг. Он понял, что настал момент распространить политический успех, добытый в урнах для голосования, и на сферу культуры.

Для этого Геббельсу нужны были союзники. Самым первым стал Арнольт Броннен. Да, тот самый друг Брехта. Понятно, что тогда он уже не был другом Брехта, да и в «Романское кафе» больше не ходил. Его бы там плохо приняли: его, некогда одного из самых верных приверженцев заведения, штатного завсегдатая столика Брехта и его близкого друга, до такой степени, что их назвали «драматургами-близнецами». Но все очень сильно изменилось.

Арнольт Броннен был исключительным человеком (я не могу подобрать более точного слова). Уроженец Вены, в начале 1920-х годов он переехал в Берлин в поисках удачи, как и многие другие юноши с литературными устремлениями. Он работал в Kaufhaus des Westens («Торговый дом Запада»), крупнейшем универсальном магазине Европы, а по ночам писал пьесы. Первая из них, «Отцеубийство» (1922), позволила ему ворваться на берлинскую сцену. Это была пьеса с автобиографическими мотивами, в которой он рассматривал свои травматические отношения с отцом, страдающим алкоголизмом и склонным к насилию; в конце драмы сын испытывает оргазм от смерти родителя.

Вторая работа, «Эксцессы» (1923), начинается с того, что героиня снимает панталоны и хочет, чтобы ею овладел козел. На этот раз к привычным разногласиям звездных критиков добавился скандал: Альфред Керр квалифицировал ее как «привычную пакость», в то время как Герберт Иеринг превозносил пьесу как «грандиозную свару, которая войдет в историю». Но она не вошла, как не вошла ни одна из пьес Броннена; однако она помогла ему превратиться к середине десятилетия в одного из самых плодотворных и успешных драматургов Берлина, опередившего даже Эрнста Толлера и Бертольта Брехта.

Броннен был завсегдатаем самых «грязных» ночных заведений Берлина. Он жил на грани и всячески демонстрировал свою бисексуальность. Кроме того, он был несдержанным смутьяном и любил излишне привлекать к себе внимание. Идеологически он примыкал к левым радикалам и анархистам, однако в «Романское кафе» ходил одетым как денди, в кричаще ярких очках и экстравагантных костюмах.

Начиная с 1927 года Броннен все реже появлялся в кафе, пока однажды не объявил себя фашистом. Он отрекся от своего друга Брехта и основал собственный Эпический театр национального фронта. Вскоре Броннен опубликовал O.S. («В.С.»), роман, в котором превозносилась борьба военизированных групп во время Силезских восстаний. Тухольский раскритиковал его на страницах Die Weltbühne за «нечеловеческую гнусность»; Геббельс написал в Der Angriff: «O. S. – это книга, написанная словно для всех нас». Практически в один день Броннен превратился в одну из интеллектуальных икон фашизма.

Шестнадцатого октября 1930 года, через месяц после успеха нацистов на выборах, Арнольт Броннен организовал ужин для своих коллег-писателей. Один из них пришел в сопровождении Йозефа Геббельса. Той же ночью Геббельс написал в одном из своих неизменных дневников (иногда я слишком много уделяю внимания дневникам Геббельса; однако, помимо того, что это леденящий кровь – и в то же время завораживающий – документ, это еще и важнейший источник для знакомства с личностью Геббельса и более глубокого понимания эпохи):

Ночью, в доме Броннена. Встреча литераторов. Больше всего мне понравился Броннен. Он разговаривает понятно и не так тщеславен, как другие. Хуже всех (Эрнст) Ю́нгер и (Франц) Шаувекер. Они почти невыносимы. Они не вписываются, они неспособны стать частью чего-то. Но нам нужны их острые перья. Я хочу сделать раздел культуры в своей газете с их участием, радикальный раздел… Литераторы: радикально мыслящие, но трусливые, как доходит до дела.

Броннен был исключением. На самом деле причиной, по которой Геббельс посетил встречу, был не только поиск сотрудников для культурного отдела Der Angriff: Броннен, с которым он познакомился за несколько недель до этого, сообщил, что собирается сорвать речь Томаса Манна, которая должна была состояться на следующий день в Бетховенском зале Берлинской академии искусств. Название речи звучало так: «Немецкий дискурс. Призыв к разуму». Томас Манн, получивший за год до этого Нобелевскую премию, хотел выразить свое неприятие национал-социализма и обратиться к чувству меры своих соотечественников и здравому смыслу политиков. Его предложение заключалось в том, чтобы умеренные партии поддержали СДПГ, крупнейшую партию Германии, чтобы вместе противостоять усилению фашистов.

Посреди конференции в рядах зрителей начался шум (Геббельс отправил на лекцию двадцать участников СА во взятых напрокат смокингах), и с того момента каждый раз, когда Томас Манн призывал бороться с фашизмом, в зале раздавались свист и гул. Сторонники Манна отвечали на это аплодисментами и криками поддержки в адрес докладчика, что дало повод к обмену оскорблениями и пинками. Полиция, вызванная организаторами, увела из зала главного саботажника, Арнольта Броннена, которого узнали по необычным очкам в голубой оправе. Манн с трудом продолжил речь. После окончания спича его друг, музыкант Бруно Вальтер, моментально увел Манна через запасный выход.

Этот отвратительный хеппенинг горячо обсуждался в прессе на следующий день. Berliner Tageblatt, к примеру, подхватил слова о «саботаже взрывной интеллектуальной колонны». Геббельс снова ликовал. Запись в его дневнике гласит: «Наши люди плюнули в лицо Томасу Манну, который на лекции оскорбил нас позорным способом: он назвал нас варварами!». У Геббельса были причины испытывать удовлетворение. Ему удалось запугать одного из самых ярких интеллектуалов Германии и сделать это при большом скоплении зрителей; кроме того, он констатировал, что Kulturkampf могла стать прекрасным способом пропаганды. Для этого у него был идеальный союзник.

Вскоре Геббельсу и Броннену представилась возможность провести еще одну подобную акцию: голливудская студия Universal только что завершила съемки киноверсии романа Э. М. Ремарка «На Западном фронте без перемен», и в Берлине уже появились афиши, возвещавшие о том, что премьера состоится за пару недель до Рождества.

Эриху Марии Ремарку уже не нужно было брать интервью у боксеров или писать спортивные хроники для Sport Bild и даже составлять рекламные брошюры шин Continental. Роман превратил его в одного из самых успешных писателей в истории страны.

«На Западном фронте без перемен» сначала выходил отдельными главами – с 10 ноября по 9 декабря 1928 года – в газете Vossische Zeitung. Однако это был не привычный роман из газетных подвалов, а повествование о войне без прикрас, в котором словно смаковались все ее ужасы:

Гранаты, газовые облака и танковые флотилии. Дизентерия, грипп, сыпной тиф. Удушение, ожоги, смерть. Окопы, лазареты, братская могила. Других вариантов нет.

В январе 1929 года роман «На Западном фронте без перемен» вышел в виде книги. Издательство Ullstein разместило в различных газетах рекламную фразу: «Правда о войне». Реклама книги строилась на том, что роман был написан человеком, который «лично побывал там», тем, кто мог предложить убедительный и правдоподобный рассказ о происходившем в окопах. Стратегия сработала: за два месяца было продано пятьсот тысяч экземпляров трагической истории солдата Пауля Боймера и его одноклассников. К концу года эта цифра достигла миллиона.

Однако книга оживила призраков. Ностальгировавшие по кайзеру и националисты тревожно восприняли роман, который, по их мнению, ставил под сомнение версию «удара в спину». Они не могли принять роман о войне, в котором герой, вместо того чтобы умереть героической смертью, падает, задетый шальной пулей, когда выходит из окопа, чтобы сорвать цветок. Для них, упорно прославляющих поражение, роман «На Западном фронте без перемен» нес угрозу того, что молодежь станет отходить от патриотизма и примкнет к пацифистам. Исходя из этого роман был обвинен в том, что он является не более чем набором лживых утверждений из уст человека, который провел на фронте какие-то полтора месяца, книгой, написанной «сквозь призму сортира», по выражению одного из рецензентов. Вскоре критика начала обрушиваться и на личность автора: легкомысленный хроникер, изменивший написание своей фамилии на французский манер – Remarque вместо изначального Remark, в честь своих французских предков, – шарлатан, прожигатель жизни и бабник, замеченный в «Романском кафе» с галстуком-бабочкой и бокалом шампанского. Прямая противоположность тому, что должен представлять настоящий герой Германии.

Кампании по диффамации Ремарка противостояло антивоенное движение, профсоюзы и левые партии, большинство которых с восторгом приветствовало роман. Некоторые политики требовали включить «На Западном фронте без перемен» в школьную программу. Конечно, и среди них находились несогласные: коммунисты критиковали Ремарка за то, что он не затронул политические и экономические причины войны, а также за то, что он не участвовал в полемике: Ремарк, заявлявший о собственном аполитизме и тяжело переживавший критику книги, все это время хранил молчание. Либеральная пресса во главе с Berliner Tageblatt и Vossische Zeitung также выступила в защиту романа. Среди прогрессивных интеллектуалов он также в основном был встречен положительно, хотя некоторые, как тот же Тухольский, открестились от широко воспетого посыла книги, утверждая, что «было страшной глупостью правых» приписывать ей «пацифисткий уклон».

В конце концов весы склонились на сторону ремаркистов. Довольный Стефан Цвейг писал своему другу и коллеге-писателю Ромену Роллану: «Эта простая и искренняя книга оказалась эффективней любой пацифистской пропаганды последних десяти лет». Журналист Роман Хоппенхайт в своей статье, опубликованной в журнале Консервативной народной партии, приходил к заключению, что «Ремарк смог нанести культурно-политическое поражение всему правому крылу».

Статья Романа Хоппенхайта вышла 13 июля 1929 года. Более чем вероятно, что Геббельс ее читал и что именно комментарий по поводу поражения правых побудил его, наконец, купить роман. В результате через несколько дней Геббельс уже закончил читать «На Западном фронте без перемен». Он проглотил роман за три подхода и возненавидел каждую страницу. Вот что он записал в своем дневнике 21 июля: «Лживая и губительная книга. Но она уже вышла, и потому опасна». Второго сентября Der Angriff опубликовала анонимную рецензию, которая обвиняла «На Западном фронте без перемен» в «прославлении недочеловека» и «оскорблении немецкого народа».

Геббельс поздно подключился к спорам по поводу романа. Но он не стал упускать возможность, которая представилась ему годом позже при выходе киноверсии. Полемика обещала быть еще более ожесточенной, учитывая, что массмедиа уделяли ей больше внимания. Кино в то время уже превратилось в мощный инструмент влияния на массовое сознание. Позже, в должности руководителя киноиндустрии Рейха, Геббельс будет прибегать к нему несчетное количество раз. Тогда же было необходимо избежать того, чтобы им воспользовались его политические оппоненты.

Вечером 4 декабря 1930 года Геббельс встретился с Бронненом, чтобы окончательно согласовать детали нового саботажа. На встрече также присутствовала Ольга Фёрстер-Прове, невеста Броннена и любовница Геббельса. Для справки: несколькими месяцами ранее, познакомившись с ней через самого Геббельса, Броннен влюбился в Ольгу Фёрстер-Прове, актрису, которая пела и танцевала для развлечения митингующих на демонстрациях, устраиваемых гауляйтером Берлина. Они обручились и 17 декабря вступили в брак. Согласно заявлению дочери пары, Барбары Броннен, сделанному через много лет, мать как-то призналась ей, что провела первую брачную ночь в постели Геббельса. Мне кажется важным засвидетельствовать факт существования этого любовного треугольника, который выглядит более чем анекдотично, чтобы объяснить сложные взаимоотношения, существовавшие между Бронненом и Геббельсом. Чуть позже к совещанию присоединился Мюнхмайер, рупор НСДАП, а также представители «бродячей банды», все члены которой были депутатами от нацистской партии. Задумка Геббельса заключалась в том, чтобы воспользоваться депутатской неприкосновенностью в том случае, если их задержат.

Тем же вечером, в тот же час, что и встреча, в Берлине проходила премьера кинофильма «На Западном фронте без перемен». Мероприятие, имевшее место в зале Mozart на Ноллендорфплац, завершилось без значимых инцидентов. На следующий день критики возобновили полемику, начало которой положил выход романа: высокие оценки в либеральной и прогрессивной прессе и уничижительные со стороны консервативно-монархических и праворадикальных изданий («Это оскорбление», – написала Germania; «Жалкий фильм», – отозвалась о нем газета Neue Preußische Kreuzzeitung).

Вечером второго дня проката фильма, 5 декабря, во время семичасового сеанса зал вновь был набит битком. Начало было спокойным. Однако стоило появиться на экране первой военной сцене – атаке французов – как в зале раздался крик: «И мы, немцы, должны это терпеть в самой Германии!». Это был сигнал. «Бродячая банда», размещенная по всему залу, начала кричать: «Позор!». Киномеханик увеличил звук, чтобы нейтрализовать нарастающий шум, но это не помогло. Гам становился громче, слышались оскорбления; несколько работников кинотеатра подошли к нарушителям тишины и сделали им внушение; включили свет, показ фильма был прерван. В этот момент Геббельс и Мюнхмайер поднялись со своих мест и обратились к зрителям: «Это позор!». Кто-то приказал им заткнуться, завязалась борьба, раздался звук гонга, погас свет, оператор снова сделал звук громче. Раздался еще один звук гонга, возмутители спокойствия бросили дымовые шашки и бомбы со зловонным газом; появились полицейские с дубинками в руках и попытались навести порядок. Большинство людей выглядели растерянными; двое из полицаев встали на защиту Геббельса (позже ста двадцати семи агентам полиции, отказавшимся предпринимать действия против нацистов, был сделан выговор). Напряжение нарастало, становилось трудно дышать, и тогда погромщики достали сумки, вынули картонные коробки и выпустили из них белых мышей, которых держали внутри: десятки, сотни белых мышей начали бегать по залу, в то время как зрители с визгами залезали на кресла. Это был полный хаос, полиция начала освобождать помещение; двое членов «бродячей банды» направились к кассам и, угрожая кассиршам, разбили стекла и забрали выручку.

На улице их ожидал Броннен. Он не располагал депутатской неприкосновенностью и предпочел остаться в стороне. Однако именно он был мозговым центром операции, хотя ходили слухи, что идея запустить белых мышей принадлежала Ольге Фёрстер-Прове. В день ее свадьбы с Бронненом журналист Хайнц Поль назвал ее «королевой-матерью белых мышей». Годами позже Броннен опишет свое поведение в те недели как «катастрофически-инфантильное», и будет хвастаться, что это он вдохновил Геббельса на «драматургическую фантазию, в которой его обвиняют» и с которой тот подходил к политическим задачам.

Саботаж показа «На Западном фронте без перемен» произвел еще больший эффект, чем срыв выступления Томаса Манна. На этот раз нацисты, планируя акцию, целились в правительство Веймарской республики. Они достигли желаемого: эффект был настолько сильным, что власти, не в состоянии сдерживать волнения, запретили показ фильма. Двенадцатого декабря 1930 года Геббельс написал в Der Angriff: «Ремарк ликвидирован. Можно заключить, что впервые мы добились того, чтобы демократии асфальта в Берлине пришлось преклонить колени».

Асфальт

1931

С веранды «Романского кафе» можно было бы увидеть грузовик, за рулем которого сидел фанатик-исламист, по вине которого 19 сентября 2016 года берлинский асфальт обагрился кровью. С тех пор прошло несколько лет, и уже не осталось следов ни того теракта, ни рождественской ярмарки, ни самого «Романского кафе», сметенного с лица земли после налета британской авиации в ночь с 22 на 23 ноября 1943 года.

На протяжении многих лет на этом месте находился пустырь, где проводили различные мероприятия: цирковые выступления, соревнования по вольной борьбе; там же были установлены деревянные подмостки, с которых взывали к слушателям мессианские проповедники. Далее стояли временные сооружения, в которых располагались заведения, предлагающие фастфуд, и кинозал, демонстрирующий порнофильмы, из-за чего местная газета отозвалась об этом месте как о «позорном пятне на визитной карточке Берлина».

В начале 1960-х годов Карл Хайнц Пеппер, состоятельный берлинский застройщик, решил очистить пустырь и возвести на этом месте современное здание с офисными помещениями и торговым центром. Он рассчитывал на поддержку мэрии, которая была заинтересована в появлении домов в американском стиле, чтобы продемонстрировать мощь города и западные ценности в разгар холодной войны. Результат строительства, торжественное открытие которого состоялось 2 апреля 1965 года при участии Вилли Брандта, в то время бургомистра Западного Берлина, представлял собой внушительную коробку высотой сто три метра из стекла и алюминия, увенчанную сверху логотипом Mercedes, словно в знак того, что Западным Берлином не правят серп и молот.

Здание Europa-Center («Европа-Центр») было объявлено памятником истории национального значения. Думаю, в качестве свидетельства архитектуры того времени, потому что с эстетической точки зрения оно выглядит неубедительно. Однако сооружение хорошо вписывается с новый облик бульвара Ку’дамм, хотя и старый был не лучше. Когда-то я познакомился с берлинцем, интересовавшимся историей города, который обронил избитую фразу: «Ку’дамм уже не тот, что был до войны». Я ему поверил; однако затем понял, что он просто стал жертвой воспоминаний, пропитанных чувством ложной ностальгии – Ку’дамм никогда не был ни Бродвеем, ни Елисейскими Полями, ни Невским проспектом. Ему всегда не хватало собственного лица и характерных черт. Конечно, у него было свое очарование, сохранившееся и в наши дни, и весьма значительное. Однако это было очарование эклектики, вещей, собранных наобум, гармонию в которых полагается найти воображению зрителя.

Летом Ку’дамм полон цвета, хаоса, жизненной энергии. Платаны покрыты густой листвой, на дорогах наблюдается интенсивное движение (и нужно скорее соблюдать осторожность за рулем велосипеда, чем управляя автомобилем). Тротуары кишат людьми, и наступит день, когда один из жильцов вывесит на балконе плакат, который уже популярен в других городах, удрученных собственным успехом: Tourists are not welcome («Туристам здесь не рады»).

Зимой здесь не хватает света и тепла. Берлинская зима столь же сурова, сколь и слава этого города. Темнеет рано, и сильно задувает ледяной ветер, приходящий из Польши. Однако поход на Ку’дамм – хороший способ для борьбы с холодом и недостатком света. Здесь можно окунуться в толпу людей, потолкаться среди народных масс, оказаться ослепленным светом неоновых вывесок, которые так раздражали антиамерикански настроенного Геббельса. Затем зайти в один из многочисленных театров, опуститься в мягкое кресло – основная часть которых обита тканью цвета фуксии – и без устали аплодировать. Например, можно пойти в Театр на Курфюрстендамм, где состоялась премьера спектакля Bei uns um die Gedächtniskirche rum («В нашем районе, около Мемориальной церкви») и который до сих пор считается самым популярным театром Берлина. Каждый январь в нем играют сатирический спектакль-обзор предыдущего года Kabarettistischer Jahresüberblick («Ежегодный обзор кабаре»), с песнями и различными историями. Тем для обзора всегда предостаточно.

Конечно, каждый может устроиться на удобном диване в собственном доме или в гостинице и погрузиться в хорошую книгу, повествующую о Берлине тех золотых, но смутных лет. Безусловно, лучше всего для этой цели подойдет роман «Берлин, Александерплац. Повесть о Франце Биберкопфе» Альфреда Дёблина, вышедший в 1929 году и ставший первым в истории немецкой литературы городским романом. То же, что Андрей Белый проделал с Санкт-Петербургом, Джеймс Джойс – с Дублином и Джон Дос Пассос – с Нью-Йорком, через несколько лет совершил и Дёблин с Берлином: он превратил город в главного героя произведения. В его случае это был город-чудовище, из-за которого терпит крах несчастный грузчик Франц Биберкопф. Сложно найти лучший способ, чтобы оказаться в преступном мире Берлина 1920-х годов.

Однако есть еще один хороший роман – Käsebier erobert den Kurfürstendamm («Кезебир покоряет Курфюрстендамм») Габриэле Тергит. Он был опубликован в первые месяцы 1931 года и стал однозначным бестселлером. Роман не достигает литературных высот произведения «Берлин, Александерплац», однако его плюс заключается в том, что сюжет разворачивается в тех же местах, что и события нашей хроники. Кроме того, часть действия книги происходит в «Романском кафе»:

В «Романском кафе» очень грязно. В первую очередь из-за того, что, несмотря на большие окна, оно постоянно заполнено дымом, так сильно, что напоминает место обитания духов; во‐вторых, из-за дурных привычек его клиентов, которые постоянно кидают на пол бычки и стряхивают пепел; и, в‐третьих, из-за невиданной толкотни. Потому что это кафе – настоящее гнездо. <…> В Берлин люди приезжают искать работу, заниматься музыкой, живописью, скульптурой, театром, ставить спектакли, снимать кино, писать, продавать автомобили, картины, земельные участки, недвижимость, ковры, антиквариат, чтобы открыть торговлю, магазин обуви, одежды, парфюмерии, чтобы голодать и учиться. Все они встречаются в «Романском кафе», сначала в «бассейне для не умеющих плавать», затем – в «бассейне для пловцов». Они дружат и враждуют между собой.

Изображение кафе, которое нам предлагает Тергит, пародийно и полно преувеличений – как и весь роман, однако многое в нем правда. Слова Тергит подтверждают, что «Романское кафе» действительно притягивало в поисках работы множество людей – в основном из Восточной Европы – будь то журналисты, деятели кино или продавцы ковров. Также она демонстрирует, что, несмотря на нескончаемый поток посетителей, кафе уже начало сталкиваться с некоторыми сложностями, если не сказать – упадком. Это могло произойти как из-за кризиса, так и по естественным причинам: в 1931 году звезда кафе в качестве иконы культурной жизни Берлина стала закатываться.

В него перестали заходить некоторые из старых звездных завсегдатаев. Брехт, например, все больше времени проводил в расположенном поблизости малоприметном кафе Schwannecke. Эльза Ласкер-Шюлер также появлялась редко, хотя связано это было с тем, что после смерти мужа от туберкулеза она избегала общества. Еще одна душа заведения, Эгон Эрвин Киш, ездил во все более продолжительные поездки – в Китай, Советский Союз и Соединенные Штаты, а потому большую часть года проводил вдали от Берлина. Йозеф Рот нашел более подходящее место для работы над романом «Марш Радецкого» – Mampes guter Stube, расположенное по адресу: Ку’дамм, 14. Отто Дикс согласился на место профессора в Академии искусств в Дрездене. Билли Уайлдер и Роберт Сьодмак все еще оставались в Берлине, однако Фред Циннеман и Эдгар Г. Ульмер уже устремились в Голливуд. Стол художников оказался обескровлен по причинам, связанным с возрастом и здоровьем: Максу Либерману уже исполнилось восемьдесят, а Макс Слефогт был серьезно болен (он скончался год спустя). Несмотря на это, кафе продолжало быть местом встречи людей искусства и интеллектуалов, а также «обителью духа» для новых лиц, появляющихся на культурной сцене, таких как Габриэле Тергит.

На фотографии, которая была напечатана в газете в связи с рекламой ее романа, Тергит одета по моде и – как же без этого – изображена с прической бубикопф. На ее губах играет одновременно очаровательная и проказливая улыбка, а за стеклами больших круглых очков в роговой оправе, ставших популярными благодаря Гарольду Ллойду, угадывается взгляд самой прилежной ученицы в классе.

Такой она и была. Сначала в Школе Алисы Саломон – прогрессивном учебном заведении, ратовавшем за равное образование для обоих полов, а затем и в университете, где Тергит изучала историю, социологию и философию и получила докторскую степень, защитив диссертацию по работам ученого и либерального политика Карла Фогта. Для этого ей пришлось бороться с общественными предрассудками и сопротивлением отца, богатого берлинского промышленника с еврейскими корнями, который возражал и против обучения дочери в Школе Алисы Саломон. Мать, однако, поддержала желание дочери. В университетские годы Тергит опубликовала свою первую статью, посвященную проблемам женщин в военное время. Статья была подписана псевдонимом; настоящее имя Тергит – Элизе Хиршман. Габриэле – ее любимое имя, а Тергит – это анаграмма слова Gitter, «решетка» по-немецки (попытка избавиться от тюремных решеток?). За первой статьей последовали другие – статьи, репортажи и очерки, в большинстве которых шла речь о жизни берлинцев; тексты изобиловали выражениями, которые Тергит слышала на улицах, в кафе, в кабаре. Она была коренной берлинкой, хорошо знала своих соотечественников и прекрасно владела диалектом.

Однажды утром в начале 1923 года Тергит надела длинную юбку, собрала волосы и отправилась по Турмштрассе в направлении уголовного суда Берлин-Моабит. Суд располагался в монументальном здании в стиле необарокко, с огромным вестибюлем и бесконечной лестницей, ведущей на верхние этажи. Там, вдоль длинных коридоров, располагались кабинеты и залы, где работало более девятисот служащих.

Смущенная обстановкой, Тергит поднялась по огромной лестнице и робко открыла дверь одного из залов: она тотчас заметила, как поднялись брови судьи, адвоката и обвиняемых («мужская обитель», – напишет она позже). Она немного испугалась и решила не доставать блокнот, чтобы не привлекать внимания. Вернувшись домой, Тергит по памяти написала свою первую хронику из зала суда; ей удалось опубликовать ее в Berliner Börsen-Courier. Газета заказала новые публикации, и Тергит вернулась в «мужскую обитель», на этот раз уже с блокнотом в руках.

Начинающая журналистка привлекла внимание Теодора Вольфа, директора Berliner Tageblatt, который предложил ей место судебного репортера в издании: пятьсот марок в месяц за девять хроник. Работа подразумевала большую занятость, но и хорошо оплачивалась. По правде сказать, предложение было великолепным.

Хроники, написанные Тергит в те годы, стали сенсацией, и это притом что журналистка избегала эффектных случаев и всяческой скандальности. Она предпочитала заниматься мелкими преступлениями, совершенными карманниками, бродягами, проститутками и прислугой. Тергит не только старалась прояснять мотивы совершенного – в большинстве случаев это были голод и нищета – но и понять психологию преступников, в которых она видела жертв. Тергит не переставала поднимать голос против жестокости и бесчеловечности правосудия, в особенности против того самого закона об абортах, который мы уже знаем по плакату Кете Кольвиц. На основе того, что она видела и слышала в зале суда, Тергит воссоздавала короткие истории простых людей, читавшиеся словно полицейские протоколы, в которые добавили эмоций. Ее статьи были пропитаны гуманизмом; авторский стиль был прямолинейным и близким людям. У Тергит был талант создавать броские фразы: «Топор говорит о страсти и жестокости; для револьвера достаточно грусти»; «Женщина, которая убивает, ненавидит; мужчина, который убивает, любит»; «На месте преступления оказывается индивид; в процессе – отражается весь мир».

В конце 1920-х годов Габриэле Тергит стала одним из самых известных журналистов Германии. Она продолжала публиковать статьи о преступлениях – теперь еще и в журнале Die Weltbühne, однако писала все больше очерков, отчетов о путешествиях и общественных хроник, которые печатались в рубрике Existencias berlinesas («Берлинская жизнь»). Тергит документировала контрасты Веймарской республики – как ее нелицеприятные, так и гламурные стороны. В материалах отражалась вся суть эпохи. Таким же был ее замысел, когда летом 1930 года, во время отпуска на Балтийском море, она начала писать роман «Кезебир покоряет Курфюрстендамм».

Книга рассказывает о восхождении к славе и последующем закате звезды исполнителя популярных шлягеров. Бойкий журналист «открывает» в «пивном саду» пригорода Берлина Георга Кезебира (фамилия, в которой соединились два испанских слова queso («сыр») и cerveza («пиво»), отсылающая к знаменитому немецкому разбойнику XVIII века). Благодаря идеально организованной рекламной кампании и финансовой помощи строительного магната Кезебир в один день становится звездой. Вокруг него создается самая настоящая индустрия мерчендайзинга – с сигаретами и куклами Кезебир; доходит до того, что на бульваре Ку’дамм планируется открытие театра Кезебира, специально для его выступлений. В конце концов, в результате экономического кризиса, а также разногласий между покровителями, все разваливается. Кезебир, превратившись в несчастную марионетку с лишним весом, возвращается в печальные декорации берлинских пригородов.

В своей книге воспоминаний Etwas Seltenes überhaupt («Нечто действительно странное»), опубликованной в 1983 году, Тергит пишет, что в своем романе хотела рассмотреть в юмористическом ключе механизмы массовой культуры, которые в те годы начали доминировать в индустрии. Главной целью было развенчание рекламных и пропагандистских манипуляций. Далее она добавляет, что держала в уме Йозефа Геббельса, человека, добившегося наибольшего совершенства – порочного идеала – в этой области.

На самом деле Геббельсу роман мог бы понравиться; не зря же он высмеивал буржуазию и интеллигенцию, просиживающих в «пучине порока». Однако этому мешал один момент: личность автора. На следующий день после того, как в прессе в целях рекламной кампании книги появилась фотография Тергит, Геббельс написал в Der Angriff: «Мы уже знакомы с этой жалкой еврейкой».

«Жалкая еврейка» начала работать на Berliner Tageblatt за несколько месяцев до того, как Геббельс отправил туда оставшееся неотвеченным заявление о принятии на работу. В своих статьях она не только не раз заявляла о пристрастности правосудия, безжалостного к коммунистам и снисходительного к крайне правым, но и предупреждала о возрастающей опасности, исходящей, как она предполагала, от «коричневой волны». В одной из статей Тергит писала:

Речь уже не идет о разрозненных действиях отдельных людей, об извечных человеческих страстях, о наследстве, о любовнице, о ребенке; речь идет о самом происходящем: это эпоха, которую слышишь на скамье подсудимых. Огромная и невидимая, перед судьей разворачивается свастика.

К этому необходимо добавить, что Тергит представляла собой тот тип женщины, к которому Геббельс испытывал отвращение. Его взаимоотношения с женщинами были, скажем так, неоднозначными. Внешность – низкий рост, чрезмерная худоба и вдобавок хромота – не служили ему подспорьем. Однако Геббельс умел соблазнять, обладал чувством юмора и – если не визжал с трибуны – слащавым голосом.

Разойдясь с Эльзой Янке, Геббельс пережил в Берлине множество романов: по мере того как он поднимался по партийной лестнице, у него появлялось все больше поклонниц среди женского пола, многие – с косами и в тирольском наряде. Геббельс источал эротическую притягательность власти, и искушений вокруг было много (одно из них – уже знакомая нам Ольга Фёрстер-Прове). Кроме того, Геббельс был рабом своих инстинктов: «Мой эрос болен, – откровенничал он в дневнике, – меня возбуждают все женщины, до того, что кровь начинает бурлить в венах. Я преследую их, словно оголодавший волк».

Геббельс оставил нам описание своего женского идеала в романе «Михаэль. Германская судьба в дневниковых листках», который начал писать в юные годы и который, получив должность гауляйтера, опубликовал в официальном издательстве НСДАП, Franz-Eher-Verlag. Книга представляет собой полуавтобиографический роман с элементами вымысла, в котором автор описывает зарождение своих идеологических взглядов и некоторые из своих убеждений, например, в отношении того, что он уважает в женщинах.

В начале книги, когда главный герой и alter ego Геббельса отправляется учиться в Гейдельберг, он влюбляется в девушку по имени Герта: «Удивительная женщина, скромная и молчаливая, с пшеничными волосами». Однако Михаэля приводит в негодование тот факт, что Герта учится. Он считает, что это возмутительно:

Предназначение женщины – быть красивой и приводить в мир детей. Это совсем не так примитивно или устарело, как может прозвучать. Птичьи самки прихорашиваются ради самца и откладывают ради него яйца. В ответ самец добывает пропитание и прогоняет врагов.

Когда Герта упрекает его в консерватизме, Михаэль отвечает:

Консерватизм? Это клише. Я ненавижу женщин, которые громко разговаривают, которые вмешиваются во все вокруг, не разбираясь в вопросе. Забывая при этом о своих настоящих обязанностях: о воспитании детей. Если «современное» означает «неестественное», если речь идет о подрыве традиций, разложении морали и постоянном упадке, – тогда да, я сознательный консерватор.

Габриэле Тергит прихорашивалась для своего мужа – архитектора Хайнца Райфенберга – и только что «отложила для него яйцо»: маленького Петера. Однако она также занималась добычей пропитания и сражалась против врагов, писала для широких масс, то есть не переставала поднимать голос и вмешиваться.

И не только она. В начале 1930-х годов в Германии появлялось все больше женщин, которые доставали печатные машинки и набирали тексты для газет и журналов, крупных издательств, театров и кабаре. Большинство из них родились в Берлине, или оказались здесь, привлеченные магнетизмом этого города. Они были младшими сестрами Эльзы Ласкер-Шюлер, и звали их: Ирмгард Койн, Эрика Манн, Лили Грюн, Хильде Вальтер, Мари Луизе Фляйсер, Анна Зегерс и Маша Калеко. Некоторые, наряду с Габриэле Тергит, оставили в своих книгах воспоминания о «Романском кафе». Действие нескольких сцен в романе Das kunstseidene Mädchen («Девушка из искусственного шелка») Ирмгард Койн, подруги Курта Тухольского и будущей возлюбленной Йозефа Рота, происходит в стенах кафе. Лили Грюн, основательница литературно-политического кабаре Die Brücke («Мост») и журналистка Berliner Tageblatt, поступила так же в своей книге Alles ist Jazz («Все это джаз»). Маша Калеко, самая молодая из всех, поэтесса Новой вещественности, посвятила «Романскому кафе» одно из своих самых грустных стихотворений (мы познакомимся с ним в последней главе). Главной целью, которую преследовали писательницы, была попытка уловить атмосферу мегаполиса, его улиц, заведений, тем самым внести свой вклад в новое литературное направление, которому положил такое блистательное начало Альфред Дёблин: литература большого города, или – если воспользоваться выражением, которое в то время набирало популярность, – литература асфальта.

Точно неизвестно, откуда появился термин Asphaltliteratur – литература асфальта. В конце XIX века его использовали в консервативных кругах для критики современных течений, в особенности натурализма. Существует история о том, что термин впервые прозвучал из уст императора Вильгельма II на представлении пьесы драматурга Герхарта Гауптмана, представителя натурализма: по завершении спектакля император объявил, что больше никогда нога его не ступит под крышу театра.

В конце 1920-х годов нацисты вспомнили об этом термине и усилили его негативный подтекст. В противоположность Heimatdichtung – национальной или патриотической поэзии – Asphaltliteratur являлась для них литературой городских бродяг, которые, следуя вырожденческой иностранной моде, имели своей порочной целью отдалить немцев от своих корней, от своего народа. Они использовали этот термин в том числе для того, чтобы противопоставить здоровую и чистую провинцию прогнившему и испорченному Берлину, в котором находился источник зла. Рихард Корхерр, один из идеологов нацизма, так выразил это в своей статье, опубликованной в марте 1930 года:

Берлином овладел новый дух, дух, против которого должна подняться в священном гневе вся остальная Германия. Жалкая литература, искусство, полное гротескных гримас, все возрастающее «очернение», борьба против религии и против народа, против всего, что свято для нашей культуры, высмеивание всех идеалов; все это есть выражение духовной деградации.

Те авторы, которые были отнесены – или почувствовали себя отнесенными – к Asphaltliteraten, нанесли ответный удар, высмеивая Heimatdichtung столь же уничижительными терминами: «литература от сохи», «поэзия землепашцев» и «тексты почвенников». Альфред Дёблин в статье, опубликованной в начале 1931 года, насмехался над Heimatdichtung: «О себе заявил провинциализм, искусство земли и полей: оно подняло голос из своей глубокой орфической тьмы…» Вскоре журналист Антон Ку анонимно опубликовал еще одну статью, озаглавленную «Асфальт и почва». В ней он утверждал:

История литературы показывает нам, что существует такой асфальт, который, по крайней мере, если судить по мощи его языка, является более живым и цветущим, чем лес или луг; и что лес и поле в большинстве случаев представляют собой не более чем крутые тропинки, ведущие к банальностям.

Будучи более прозаичен, Эгон Эрвин Киш заявлял, что Heimatdichtung отличался «туманным сентиментализмом и почти мистическим энтузиазмом по отношению к собственному происхождению и родной земле». Для Киша речь шла о литературе «стран, где царствовала тирания и были растоптаны свободы».

Однако чернителям Heimatdichtung не удалось добиться успеха за пределами собственного круга. Также не получилось затормозить быстрое распространение термина Asphaltliteratur. По правде говоря, идеологи нацизма в результате распространили его и на другие сферы, и вскоре заговорили о «культуре асфальта», «демократии асфальта», «прессе асфальта» и «републике асфальта». Для них все было асфальтом. Нацисты превратили продукт перегонки нефти, которым был устлан город, в любимое оскорбление против столь ненавистного им «Красного Вавилона».

Ненависть была сосредоточена, понятное дело, на Ку’дамм, бульваре, на котором, без всякого стеснения, было представлено смешение торговли, зрелищ, развлечений, авангарда, космополитизма, свободы и распущенности. Вдоль этого бульвара, тянувшегося по западной части Берлина, выстраивались друг за другом модные бутики и магазины предметов роскоши, многие из которых принадлежали евреям. Там же располагалась большая часть кинотеатров, театров, кабаре и ночных клубов. Gloria Palast, в котором состоялась премьера «Голубого ангела» – «мерзопакостной ленты», по выражению Геббельса; Театр на бульваре Ку’дамм, где в то время шла опера «Расцвет и падение города Махагони» по пьесе коммуниста Брехта на музыку еврея Вайля; комедийное кабаре (Kabarett der Komiker) с его провокационными и «иконоборческими» номерами; Театр Нельсона, в котором Жозефина Бейкер, Черная Венера, исполнила свой сладострастный танец, едва прикрытая банановой юбочкой. Там же, у самой развилки, в доме номер 238, располагалось «Романское кафе», словно кульминация и квинтэссенция всей улицы, с его усыпанным окурками плиточным полом, который нацисты ненавидели не меньше асфальта. Одним словом, оно вобрало в себя все, что нацисты считали антинемецким, дегенеративным и аморальным. Прибегая к жаргону Der Angriff, можно сказать, что «на бульваре Ку’дамм сосредоточен сам дух демократии асфальта».

Осенью того же, 1931, года Геббельс решил снова преподать Ку’дамм горький урок. На этот раз его главным союзником стал Вольф-Генрих граф фон Хельдорф, аристократ из старинной семьи юнкеров, крупных прусских землевладельцев. Он обладал безупречной биографией: ветеран Первой мировой, член различных формирований фрайкоров и участник провалившегося Капповского путча. В 1930 году фон Хельдорф вступил в НСДАП и годом позже, по рекомендации Геббельса, уже возглавлял берлинский СА.

Они не случайно выбрали 12 сентября: в этот день евреи праздновали Рош ха-Шана – еврейский Новый год. Перед закатом, в час пик и при полном дневном свете, члены СА начали собираться на бульвар Ку’дамм. Постепенно с прохожими смешались более полутора тысяч штурмовиков; в гражданском, с дубинками и стальными кастетами, спрятанными под одеждой. По условному выкрику – «Мерзкие евреи!» – они начали громить витрины и нападать на тех прохожих, которые, на их взгляд, имели еврейскую внешность. Беспорядки продлились два часа. Два долгих часа, на которые опоздала полиция.

Среди задержанных были Вольф-Генрих граф фон Хельдорф и еще тридцать членов СА. На суде они заявили, что намеревались «преподать урок бульвару Ку’дамм». Как обычно, им вынесли мягкие приговоры (фон Хельдорф вскоре заплатил штраф и вышел на свободу). В этот раз сработали и договоренности Геббельса с новым канцлером Генрихом Брюнингом: виновники беспорядков получили такие приговоры с условием, что они не будут срывать предстоящий визит министра иностранных дел Франции. Теперь, чтобы завершить эту главу, перенесемся во времени. Адвокат, защищавший нацистов на этом суде, Роланд Фрейслер, сделал карьеру в Третьем рейхе. В январе 1942 года он участвовал в качестве советника по правовым вопросам в Ванзейской конференции, на которой было принято решение об истреблении евреев. В скором времени Гитлер назначил его президентом Народной судебной палаты, верховного юридического органа Третьего рейха. На этом посту Фрейслер вынес приговоры организаторам операции «Валькирия», неудачного заговора против Гитлера, имевшего место 20 июля 1944 года. На скамье подсудимых оказались более семисот человек, в том числе дипломат Фридрих Адам фон Тротт цу Зольц. Фрейслер был знаменит не только своими драконовскими приговорами, но и тем, что, объявляя их, он наслаждался унижением своих жертв. Когда наступила очередь фон Тротта, Фрайслер, голосом, от которого едва не разлетелись микрофоны, назвал обвиняемого «креатурой бульвара Ку’дамм» и далее пояснил, что под этим подразумевает: «Печальная фигура – как в плане тела, так и в плане духа, как в смысле жизненной, так и в смысле интеллектуальной деятельности; прототип псевдоодаренного, бродячего и бесхарактерного интеллектуала из „Романского кафе“». Фрейслеру не пришло на ум худшего оскорбления.

Красная тетрадь

1932

Верхняя полка стеллажа прямо возле моего письменного стола – царство кирпично-красного цвета. Там выстроились в ряд семнадцать томов журнала Die Weltbühne, приобретенных у букиниста за пятьдесят евро. Но стоят они целого состояния. Первый том относится к 1918 году, он напечатан готическим шрифтом и довольно тонок: тогда все еще шла война. Далее журнал стал использовать современный шрифт, тома становились весомее, пока в 1924 году не достигли своей стандартной толщины: около двух тысяч страниц. Последний же том снова тонкий, в нем нет и четырехсот страниц. Это выпуск за 1933 год, когда журнал прекратил свое существование. Но не будем забегать вперед.

Die Weltbühne была самым читаемым и обсуждаемым журналом в «Романском кафе». По вторникам, когда выходила Die Weltbühne, он становился одной из главных тем разговоров. В этом нет ничего странного, если принять во внимание, что его авторы были «романистами»-завсегдатаями: Курт Тухольский, Альфред Польгар, Клабунд, Эльза Ласкер-Шюлер, Бертольт Брехт, Эгон Эрвин Киш, Валеска Герт, Эрих Кестнер, Вальтер Меринг, Габриэле Тергит, Эрих Мюзам, Эрнст Толлер, Альфред Дёблин, Антон Ку, Вальтер Беньямин, Эдён фон Хорват, Вальтер Газенклевер, Генрих Манн… Не одна статья из Die Weltbühne обсуждалась или была написана здесь. Наш офицальный хронист, Геза фон Чиффра, рассказывает, как однажды листал прессу в «Романском кафе», полупустом в тот утренний час, а за соседним столом сидел Курт Тухольский, смотрел на белый лист и посмеивался про себя.

– Ты пишешь про что-то очень смешное?

– Нет, про очень грустное, но я пишу про него смешно.

Статья называлась «Слегка нетрезвый пожилой мужчина». Ее главный герой, Антон, владелец зеленной лавки, рассказывал о своих походах на митинги различных партий в преддверии выборов сентября 1930 года. Из-за того, что на митингах бесплатно разливали пиво, он возвращается домой в подпитии, за что получал хорошую трепку от своей жены Эльфриды; однако он достаточно трезв, чтобы сделать вывод: Германии нужен «кто-то вроде Макса Шмелинга» (чемпиона мира по боксу тех лет).

Значительная часть шарма этой статьи заключается в том, что написана она на берлинском диалекте, на котором «Геббельс» пишется не с длинными гласными, как на рейнском диалекте Goeeeebbels, а Joebbels, с коротким русским «э». Однако настоящей целью Тухольского, который, по своему обыкновению, прибегнул к смеху сквозь слезы, было наглядно показать бессилие демократических партий перед натиском нацистов, а также желание многих, подобных герою заметки, чтобы ими управляла «сильная рука».

У Тухольского сложились непростые отношения со страной, в которой он родился. К тому же он чувствовал, что жил не в ту эпоху. Свои чувства он описал в стихотворении «Перемещенные лица».

Думаю, они ошиблись, приведя нас в этот мир,

Как местом, так и временем;

Они оставили нас растерянными, огорошенными,

Проклинающими свое одиночество.

Теми, кто ошибся, были берлинский банкир еврейского происхождения Алекс Тухольский и его кузина и жена Дорис. Место и время оказались виноваты в том, что их сына призвали в армию в апреле 1915 года, сделав вынужденным участником Первой мировой войны. Тухольский один из немногих не заразился ура-патриотизмом, в отличие от ряда своих литературных коллег. По его собственному признанию, он смог пережить войну, делая «все возможное, чтобы не стрелять – и чтобы не стреляли в меня». Для этого он сначала служил в снабжении в Вердене (там же, где мой прадед? – еще один вопрос, который у меня не было возможности задать), затем в качестве штабного писаря и, позже, в качестве редактора военного журнала Der Flieger.

После заключения мира Тухольский вернулся в Берлин, чтобы посвятить себя литературе и наслаждаться жизнью – двум своим любимым занятиям. Он посещал модные заведения, театры и прежде всего кабаре. Женившись на Эльзе Вайль, работавшей врачом, он, будучи верным нестрогой морали тех лет, имел несчетное количество интрижек. В конце концов его жена потеряла терпение: «Когда дошло до того, что приходилось перелезать через тела его любовниц, чтобы добраться до своей кровати, я решила развестись». Одна из таких любовниц, журналистка Лиза Маттиас, подтвердила эту сторону личности Тухольского, написав в своих мемуарах, что Курт был «эротоманом, неспособным к отношениям». Эротоманом низкого роста, пухлым, обаятельным и крайне остроумным. Кроме того, как и Брехт, он писал великолепные баллады и талантливейшие куплеты, что придавало ему особой привлекательности в глазах ведущих актрис и певиц того времени.

Однако написание восхитительных песен составляло только фрагмент личности Тухольского. В действительности большая часть написанного ему быстро приедалась. У него было обостренное чувство политической совестливости. Основанный в 1905 году журнал Die Weltbühne («Мировая сцена») сначала носил название Die Schaubühne («Театральная сцена») и был посвящен прежде всего театральной критике. Именно Тухольский убедил его издателя, Зигфрида Якобсона, публиковать материалы на широкий круг тем, и с 1918 года журнал стал выходить под новым названием. В нем стали печататься также статьи о политике, экономике, обществе и культуре в целом. Якобсон выполнял роль издателя, «мозга» организации, однако душой журнала стал Тухольский. Он придал изданию боевой характер, не теряя в литературном качестве: это навсегда стало отличительной чертой Die Weltbühne. В статье от 13 марта 1919 года Курт напечатал свой девиз: «Мы хотим бороться за любовь и против ненависти».

Тухольский писал в каждый номер по два-три материала. Для маскировки подобной продуктивности он использовал четыре псевдонима: Каспар Хаузер, Петер Пантер, Игнац Вробель и Теобальд Тигер. Под последним он в том числе писал стихи, которые называл тенденциозными стихами. Пример мы цитировали чуть выше: стихотворение «Перемещенные лица», опубликованное 12 июня 1924 года, как раз тогда, когда он оставил в прошлом унизительную работу в банке и вернулся к писательству и журналистике на полную ставку.

Тем же летом 1924 года Тухольский подписал контракт на должность парижского корреспондента. Оказавшись во Франции, он первым делом поехал в Верден, чтобы спустя восемь лет вновь посетить то место, на котором состоялось знаменитое сражение; битва, которая, после десяти месяцев борьбы, завершилась без победителя, оставив после себя триста тысяч погибших. В результате поездки на свет появилась статья «После Вердена», опубликованная в Die Weltbühne 7 августа 1924 года. Она представляла собой не просто резкую антивоенную речь, но и сведение счетов с прессой за ту роль, которую она сыграла во время войны и после нее. Сегодня статья все также производит сильное впечатление:

Существует ли сегодня газета, способная признать: «Мы ошибались, мы дали себя обмануть»? Хотя бы это? Неужели не найдется ни одной газеты, которая осмелилась бы втолковать своим читателям, что представляет собой истинное лицо войны, как она год за годом вдалбливала им на своих страницах отвратительный энтузиазм в отношении преступления? «Мы не могли рисковать, что газету закроют!». А потом? Когда уже не было цензоров? Что вы тогда не могли? Вы когда-нибудь потом показывали всю правду, хотя бы раз, голую, отвратительную и кровавую правду? Газеты хотят новостей, новости – это все, чего хотят они все. Никому не нужна правда.

Но более всего впечатляет финальное предупреждение:

На фоне хмурого неба поднимается гигантская фигура, стройный долговязый офицер, невероятно длинноногий: элегантная фигура, в одном глазу монокль. Он смеется. И кудахчет дурным голосом, голосом, который ругал пол-Германии во дворах казарм и который до сих пор пугает полмира: «Еще раз! Еще раз! Еще раз!»

Со своей парижской наблюдательной башни, вдохновляясь примером Генриха Гейне – поэта, похоронившего романтизм, писателя и журналиста, эмигрировавшего в Париж почти сто лет назад, – Тухольский никогда не переставал вмешиваться в немецкую политику. Он осуждал рабскую ментальность, унаследованную от эпохи кайзера Вильгельма, реваншистские настроения ностальгирующих по империи, враждебность по отношению к юной демократии, бесчинства фрайкоров, латентную ксенофобию значительной части населения. Однако, в отличие от Гейне, который так и не смог вернуться в Германию, Тухольский не раз возвращался в свой одновременно любимый и ненавистный родной город, и, как мы уже упоминали, в свое любимое заведение: «Все дороги ведут меня в Берлин. И в „Романское кафе“».

В середине 1920-х годов Die Weltbühne была не только самым читаемым журналом среди «романистов», но и самым влиятельным изданием в политической и интеллектуальной жизни немецкого общества. Не преодолевая порога в пятнадцать тысяч экземпляров, он превратился в авторитетный источник, главный дискуссионный форум. Список авторов выглядит как страница из справочника «Кто есть кто в мире культуры». Помимо имен «романистов», которые мы процитировали выше, в их число входили: Лион Фейхтвангер, Роберт Вальзер, Арнольд Цвейг, Эрнст Блох, Анна Зегерс, Людвиг Маркузе, Клаус Манн, Гельмут Георг фон Герлах, Фридрих Зибург, Ричард Левинсон, Иоахим Рингельнац, Эгон Фридель, Хайнц Поль, Лео Ланиа, Бруно Фрей, Иоганнес Р. Бехер, Оскар Мария Граф, Хильде Вальтер, Курт Хиллер…

В декабре 1926 года журнал переживает серьезный удар: Зигфрид Якобсон, основатель и главный редактор Die Weltbühne, умирает от кровоизлияния в мозг. Тухольский, его ближайший соратник и преемник, немедленно возвращается из Парижа. Несмотря на внезапную смерть – Якобсону было всего сорок пять – переход полномочий не повлек за собой резких спадов: Якобсон был очень методичным человеком и оставил после себя материалов на несколько номеров. Эдит Шиффер, вдова Якобсона и дочь строительного магната Макса Шиффера, пообещала, что продолжит финансировать журнал, чтобы тот мог держаться на плаву.

Проблема заключалась в том, что новая должность была Тухольскому словно кость в горле. Он хотел заниматься исключительно журналистикой, и издательские заботы мешали ему использовать все четыре псевдонима, так что спустя шесть месяцев он передал эстафетную палочку своему шеф-редактору, Карлу фон Осецкому, помогавшему ему в административных вопросах.

Тухольский и Осецкий познакомились вскоре после войны. Вместе они стали основателями «Мирного союза участников войны» и вместе же митинговали на берлинских улицах с лозунгом «Нет новой войне!». Именно Тухольский в начале 1926 года убедил Якобсона – в очередной раз – чтобы тот взял Осецкого в редакторы. Последний сотрудничал с прогрессивным еженедельником Das Tage-Buch, заработав репутацию одного из самых прозорливых политиков Германии и абсолютно цельного человека с обостренным чувством справедливости.

По темпераменту он сильно отличался от Тухольского: франтоватый, организованный и в высшей степени дисциплинированный. Он избегал ночного образа жизни и в «Романском кафе» появлялся редко. Осецкий предпочитал работать в своем кабинете в редакции, по адресу: Кантштрассе, 152, в нескольких шагах от бульвара Ку’дамм, и в крайнем случае спускаться в небольшое кафе на первом этаже здания. Выходные он проводил дома с маленькой дочкой и женой Мод Личфилд-Вудс, известной британской феминисткой, дочерью колониального чиновника и правнучкой индийской принцессы.

С октября 1927 года Die Weltbühne стала выходить с припиской: «Основан Зигфридом Якобсоном, при участии Курта Тухольского и под руководством Карла фон Осецкого». Начинался новый этап в жизни журнала, на котором все больше внимания стало уделяться политике, в ущерб прежде всего культурной тематике. Выбором такого направления журнал был обязан личности и интересам Осецкого, но также и требованиям времени (как сказал Брехт: «Плохие времена для поэзии»).

Борьба Die Weltbühne с тех пор стала заключаться прежде всего в разоблачении сговоров военно-промышленного комплекса с реакционными партиями, все возрастающей роли армии, пристрастности правосудия и усиления шовинизма и национализма. Но издание не было снисходительным и к властям Веймарской республики. Когда 1 мая 1929 года берлинская полиция по приказу Карла Цёргибеля, социал-демократа и начальника берлинской полиции, безжалостно подавила незаконную демонстрацию, организованную коммунистической партией Германии, Карл фон Осецкий жестко раскритиковал примененные меры, потребовав отставки Цёргибеля и обвинив социал-демократов в попытке запретить демонстрацию из страха, что их противники-коммунисты смогут собрать больше сторонников, чем они. Журнал неоднократно прибегал к подобной критике, и есть те, кто утверждает, что своей принципиальностью и неверно истолкованным идеологическим пуризмом Die Weltbühne способствовала дестабилизации Веймарской республики.

Дождливыми воскресными вечерами я достаю один из красных «кирпичей» с верхней полки, чтобы полистать наугад. Журналу всегда удается удивить меня и привести в восторг. Die Weltbühne – великолепная энциклопедия журналистики, и, наряду с изданием Die Fackel Карла Крауса, – вершина немецкой литературы XX века. Мне лично Die Weltbühne нравится даже больше, потому что это коллективное творчество. Карл Краус был гениальным эгоцентриком, который фактически составлял Die Fackel в одиночку, в то время как и Якобсон, и Осецкий выполняли роль дирижеров оркестра: объединить и гармонизировать сходных по звучанию исполнителей – не менее ценный труд.

Конечно, под взмахом дирижерской палочки Осецкого журнал стал радикальным. Он превзошел самого себя в критике последующих кабинетов министров Веймарской республики, и, когда углубилось соперничество между коммунистами и социал-демократами, бывшими со времен революции ноября 1928 года непримиримыми врагами, своими публикациями расчистил путь национал-социалистам. Доходило до того, что временами оценки издания были несправедливыми и безжалостными: к примеру, сам Осецкий обвинил Ремарка в «политической трусости».

Однако легко из удобного кресла рассуждать об исторических событиях, находясь на расстоянии множества лет от тех смутных дней. По крайней мере, когда я листаю эти пожелтевшие и истертые страницы, с печатью мелким шрифтом – словно дешевые экземпляры Библии из ящиков прикроватных столиков отелей – меня не перестает удивлять их высокая ценность и твердая позиция. В них я вижу великолепный, потрясающий пример независимой журналистики, в высшей степени прямолинейной, с годами все больше и больше. Именно из-за этого журнал все чаще становился фигурантом судебных процессов. Один из самых нашумевших сподвиг Тухольского на написание следующих слов в августе 1931 года. Он намекал на свою сильнейшую травму, мировую войну:

В течение четырех лет действовали обстоятельства, в которых убийство было обязательным, а потом в течение получаса оно вдруг было строго запрещено. Я сказал убийство? Естественно. Солдаты – это убийцы.

Тухольский отправил эту заметку из Швеции. За два года до этого, в сентябре 1929 года, он снял загородный дом в городке Хиндос неподалеку от Гётеборга. Устав от политической ситуации в Германии, он проводил там все больше времени. В отсутствие Тухольского обвинения были выдвинуты против Осецкого. В ходе бурного процесса адвокатам удалось добиться оправдательного приговора, убедив судей, что фраза «Солдаты – это убийцы» была абстрактной и не относилась, как указывало обвинение, к немецкой армии.

Через несколько месяцев, в ноябре 1931 года, Die Weltbühne вновь оказаллась на скамье подсудимых. Рассматриваемая публикация вышла задолго до этого, в марте 1929 года, и проливала свет на секретный план создать немецкие военно-воздушные силы, люфтваффе. Этот план противоречил Версальскому договору, запрещавшему перевооружение немецкой армии; кроме того, как раскрывалось в статье, финансирование должно было вестись за счет фондов, предназначенных для гражданской авиации.

Министерство обороны немедленно подало в суд на редактора журнала и автора статьи, Вальтера Крайзера, журналиста и авиаконструктора. Сначала процесс был заблокирован Министерством иностранных дел, которое не хотело, чтобы на свет просочилась информация о секретном военном сотрудничестве между Германией и Советским Союзом. Однако, в конце концов, на нем настояли военные, и процесс состоялся, пусть при закрытых дверях и без представителей прессы. Кроме того, участников обязали хранить строгое молчание по поводу всего прозвучавшего на суде.

Вальтер Крайзер и Карл Осецкий были приговорены к восемнадцати месяцам тюрьмы за измену Родине и раскрытие военной тайны. Судьи долго обсуждали решение, потому что приговорить осуждаемых за измену, а не за клевету означало признать существование плана. Однако доказательства, предоставленные Крайзером, были неоспоримы, и в действительности речь шла о том, чтобы запугать потенциальных авторов слишком критических статей. А также заодно и расквитаться с Карлом фон Осецким, который не раз обвинял правосудие в том, что оно помогало армии восстанавливать силу и власть, утраченные после войны. У Осецкого было множество врагов среди судей, «слепых на правый глаз».

Приговор привел к волне протестов и петиций о помиловании, обращенных к президенту Республики, Паулю Фон Гинденбургу. Альберт Эйнштейн из Соединенных Штатов, где он жил уже полгода, написал открытое письмо, в котором заявлял, что «приговор бесчестит немецкое правосудие в глазах немцев и представляет собой еще одну причину не доверять политике страны». Кроме того, свое несогласие выразили Томас Манн, Стефан Цвейг, Ромен Роллан и множество деятелей культуры и науки. Однако все старания оказались напрасны: 10 мая 1932 года Карл фон Осецкий был помещен в тюрьму. Существует фотография, изображающая его в этот день, со шляпой в руке и в окружении других авторов журнала: Альфреда Польгара, Эриха Мюзама, Эрнста Толлера, Лиона Фейхтвангера, Герберта Иеринга, Арнольда Цвейга… Не хватало лишь Курта Тухольского. Находясь в Швеции, он прислал Осецкому письмо, чтобы подбодрить и попросить только об одном: «Чтобы он вышел из тюрьмы „не перевоспитанным“». Эти слова отсылали к фразе, которую написал Осецкий в 1927 году, после того как впервые был осужден на месяц за оскорбление армии (который он успешно отсидел):

Нас могут осудить сегодня, завтра, послезавтра. Мы примем это, но будем гордиться тем, что не позволим себя «перевоспитать»; напротив, мы станем более энергичными, более целеустремленными, более резкими, более стойкими. На то мы и журналисты.

Не хватало и Вальтера Крайзера, второго осужденного; он скрылся за границей. Осецкий даже не рассматривал возможность отъезда: он очень ясно описал свои мотивы:

Я сажусь в тюрьму не из соображений лояльности, а потому, что в заключении мне более некомфортно. Я не падаю ниц перед красным бархатом, окутывающим величие суда, но, как арестант прусского исправительного учреждения, становлюсь вещественным доказательством приговора политически тенденциозного и юридически крайне произвольного.

Фотография сделана в роще около тюрьмы «Тегель», той же самой, из которой за три года до этого Альфред Дёблин выпустил Франца Биберкопфа, антигероя своего романа «Берлин, Александерплац». Солнечный полдень. В глубине фотографии виден любопытствующий, который, облокотясь на свой велосипед, созерцает эту сцену: группу людей, торжественно собравшуюся на маленькой полянке. Случайный прохожий стал свидетелем тайной встречи, поскольку, согласно особому приказу, принятому в спешке, чтобы избежать вызывавших опасения первомайских демонстраций, с апреля того года были запрещены «стихийные собрания на свежем воздухе». Однако организаторам удалось добиться разрешения на полуторачасовую встречу и чтобы полиция не высылала патруль.

Присутствующие приехали в тюрьму разными путями и на разных транспортных средствах. Осецкого доставили на частном автомобиле из его кабинета на Кантштрассе. Альфред Польгар, который заехал за ним, отмечал, что именно Осецкий воодушевлял всех остальных. Кроме того, Польгар говорил, что ему хотелось стать свидетелем того, как, выйдя из помещения, издатель журнала бросит ностальгический взгляд на свой письменный стол; однако, по его словам, это письменный стол бросил ностальгический взгляд на своего привычного хозяина.

Есть и вторая фотография, снятая несколькими минутами позже. На ней изображен Осецкий со своими адвокатами, Рудольфом Ольденом и Куртом Розенфельдом, в момент пересечения порога тюрьмы: три сутулые фигуры вот-вот исчезнут в дверном проеме. Цвет кирпича неразличим – тогда цветная фотография еще не получила широкого распространения – однако нет никаких сомнений, что он был цвета обложки журнала. Не слышны и подбадривающие крики хора сопровождающих, однако участники говорили, что они были громогласными.

Осецкого ожидала камера, которую он позднее опишет как «большую ванную комнату». В ней он мог читать книги и прессу, и даже писать, но не публиковать написанное. Адвокаты добились освобождения от ношения тюремной робы, и ему было разрешено ходить в гражданском. В первом письме, отправленном из камеры, Осецкий признавался жене, что то, что, как он считал, должно было стать самым грустным моментом его жизни, на деле оказалось моментом, которым он гордился, как ничем другим. Плохим – и худшим из всего – оказался запрет на курение, который он считал «абсолютно варварским». Однако он еще не знал, что условия следующего заключения будут гораздо хуже.

В следующий раз Осецкого заключили в тюрьму после прихода нацистов к власти. Die Weltbühne не удалось выполнить свое намерение «избежать путешествия в Третий рейх» (еще один из девизов, оставленных Тухольским). Таковой была главная цель последних лет его существования. Еще в начале 1930 года Осецкий писал, что «национал-социалистическое движение исчезнет таким же загадочным образом, как и появилось». Однако через несколько месяцев, когда в Парламенте было более сотни депутатов от НСДАП, и после демонстрации силы в случае с фильмом по Ремарку, он изменил свое мнение:

Четырнадцатого сентября фашизм добился своего первого крупного успеха. Сегодня ему удалось снять с показа фильм, завтра он сможет уничтожить что-то еще. <…> Фашизм можно победить только на улице. Против национал-социалистической толпы сработает только логика большей дубинки. И чтобы укротить ее, есть только одна политика: À corsaire, corsaire et demi[17]!

Кроткие речи убежденного пацифиста остались в прошлом.

Выборы сентября 1930 года побудили авторов журнала объединить усилия для борьбы с нацистами, однако существовали сомнения относительно того, как следовало действовать. Некоторые считали, что лучше всего предупреждать о последствиях того, что произойдет, если Гитлер станет канцлером. Эрнст Толлер, например, писал в октябре 1930 года:

Пора похоронить опасные иллюзии. Не только Демократическая партия, но и социалисты с коммунистами склонны считать, что лучше всего было бы позволить Гитлеру править, чтобы он «поскорее выдохся». Но они забывают, что национал-социалистическую партию характеризует не только воля к власти, но и воля к ее удержанию. Гитлер будет рад прийти к власти демократическим путем, но ни в коем случае не захочет от нее отказаться по требованию демократии.

Через несколько месяцев Эрих Мюзам предупреждал:

Никто не ставит вопрос, что нужно будет делать, когда начнется пляска Третьего рейха, когда какой-нибудь Гитлер распустит все коалиции левых партий, когда немецкая законность будет состоять из расстрелов, погромов, вандализма и массовых арестов <…> Рабочие утешают себя мыслью, что их вовремя предупредят. Никто их не предупредит. Когда фашисты осуществят переворот, они первым делом арестуют, а еще лучше избавятся от всех способных организовывать массы, от всех лидеров оппозиции, которых они занесли в свои списки.

Но были и авторы, считавшие, что лучше сосредоточить усилия на дискредитации и высмеивании нацистов, поскольку, даже после успеха нацистов на выборах и уличного насилия, все еще было много немцев, которые либо не воспринимали коричневую волну всерьез, либо смотрели на нее свысока. В последние годы своего существования Die Weltbühne напечатала на своих страницах целый ряд прозвищ, от шутливых до оскорбительных, для обозначения нацистской партии: «лохматые тевтоны, невосприимчивые к цивилизации», «банда ненормальных», «великие забрасыватели вонючих бомб», «колоссальное хранилище сломанных жизней», «гитлеровские невежды».

Нацистским вождям тоже досталось. Главным образом, конечно, Гитлеру и Геббельсу, несостоявшемуся художнику и журналисту. Первый получил такие прозвища, как «великий дурак», «великий садист – мастер путаницы», «дуче из цирка», «отродье дьявола», «получокнутый негодяй», «красноречивый укротитель селедок», «нелепый шарлатан», «жалкий идиот» или «маленький бунтующий пухлый бюргер». «Карлика Геббельса» называли: «калека-психопат», «истерический паразит», «бедный невменяемый дьявол», «страдающий манией величия», «грязный бумагомаратель», «грязный литератор», «бедный щелкатель вшей» и «канюк», «истерическая „юла“, метящая в трибуны». Die Weltbühne не хватало дубинок, однако ее пишущие машинки до последней минуты не переставали стучать. В этом стуке было все меньше любви: только смесь ненависти и презрения.

Два прорицателя

1933

Неизвестное кафе. Все столики заняты. Вокруг одного из них сидят десять нацистов в коричневой форме в компании элегантно одетого гражданского лица.

ЭЛЕГАНТНЫЙ ГОСПОДИН. Внимание! Вот он. Закройте двери! Никого не выпускать!

ХОЗЯИН КАФЕ. Господа, прошу вас не шуметь, полиция…

ЭЛЕГАНТНЫЙ ГОСПОДИН. …это мы и есть.

КЛИЕНТ, ЗАШЕДШИЙ ПОСЛЕДНИМ. Выпустите меня! Здесь небезопасно.

ЭЛЕГАНТНЫЙ ГОСПОДИН. Дело именно в этом! Узнаете меня?

КЛИЕНТ, ЗАШЕДШИЙ ПОСЛЕДНИМ. Хануссен!

ЭЛЕГАНТНЫЙ ГОСПОДИН. Собственной персоной. Я официальный астролог Третьего рейха. Я предсказал, что вы придете по положению звезд, и тысяча дураков слушала меня с открытым ртом. Да что там тысяча, сотни тысяч! Миллионы! И они поверили.

КЛИЕНТ, ЗАШЕДШИЙ ПОСЛЕДНИМ. Вы их обманули! Вы на самом деле не астролог. Это шарлатанство.

ЭЛЕГАНТНЫЙ ГОСПОДИН. Не повторяйте этого. Знаете что? Сейчас вы займетесь гимнастикой, и мои юные друзья в элегантных коричневых костюмах увидят, как хорошо вы выполняете упражнения. Ну давайте же! Быстрее!

Один из СА пинает вновь пришедшего клиента ногой под зад, и тот начинает бегать по кафе. Вскоре, запыхавшись, он начинает спотыкаться и натыкаться на столы. Женщины кричат. Клиенты встают и спешат к выходу, но дверь заперта.

ХОЗЯИН КАФЕ (обращаясь к элегантно одетому господину). Разве вы не понимаете, что разрушаете репутацию моего заведения? (Он падает на стул и говорит измученным голосом): О! Я больше не могу. Коричневая клиентура не оставляет меня в покое. Они оккупировали мое кафе, всей группой. Они заказывают кофе и оставляют на столе двадцать пять пфеннигов. А он стоит шестьдесят! (Его голос превращается во вздох.)

ЭЛЕГАНТНЫЙ ГОСПОДИН. Я буду безжалостен с этим молодчиком, который пытается испортить мой бизнес. Он еще не превратился в пыль?

Последний клиент все еще бегает как одержимый. В каждом конце помещения стоит по офицеру СА. Каждый раз, когда клиент приближается к одному из них, его разворачивают и пинают сзади. Посетители громко жалуются. Они сыты по горло и требуют открыть двери.

ЭЛЕГАНТНЫЙ ГОСПОДИН (гневно). Эй вы, на галерке! Помалкивайте там! Или мы научим вас, как себя вести. (Обращается к СА.) Ребята, поставьте спортсмена на стол! Пусть кричит «Хайль Гитлер», пока не сдуется. Если будет прикидываться дурачком, расквасьте этому марксисту лицо. Я могу позволить себе что угодно. Никто не посмеет меня даже пальцем тронуть. Я слишком много знаю о Третьем рейхе, а граф фон Хельдорф – мой друг.

КЛИЕНТ, ЗАШЕДШИЙ ПОСЛЕДНИМ. Хайль Гитлер!

ЭЛЕГАНТНЫЙ ГОСПОДИН. А остальные что? Ну же!

ХОР НАПУГАННЫХ КЛИЕНТОВ. Хайль Гитлер!

Эта сцена принадлежит перу Генриха Манна, она стала одной из последних написанных им перед эмиграцией. Ему не оставалось иного выхода, кроме как бежать. Манн был автором двух очень неоднозначных романов: «Учитель Гнус» (1905), послуживший основой для фильма «Голубой ангел», и «Верноподданный» (1914), в котором автор обрушивается на стадное, конъюнктурное и лицемерное мышление общества времен кайзера Вильгельма. Позднее, во времена Веймарской республики, Манн стал тем представителем мира культуры, который громче всех кричал об опасности нацизма, еще громче, чем его брат Томас. И последним, кто говорил о нем: в конце 1932 года он подписал «Срочное воззвание» к социал-демократам и коммунистам, побуждая их выступить против Гитлера единым фронтом: это стало финальной попыткой спасти демократию. Однако единственное, чего подписанты – Манн и остальные, среди которых были Альберт Эйнштейн, Кете Кольвиц, Эрнст Толлер и Эрих Кестнер – смогли добиться, – это занять первые места в черном списке НСДАП.

При написании этой сцены Генрих Манн опирался на эпизод из реальной жизни, произошедший вечером 9 марта 1933 года в «Романском кафе». С графом фон Хельдорфом мы уже знакомы: именно он, обергруппенфюрер СА, отвечал за погром на бульваре Ку’дамм. «Элегантным господином» был Эрик Ян Хануссен, астролог, гипнотизер, оккультист и предсказатель; а «клиент, зашедший последним», – Макс Мёке, преподаватель йоги, гипнотизер, оккультист и предсказатель. Между ними, как уже было показано, существовало жесткое соперничество. Оба приехали в Берлин непосредственно после кризиса 1929 года. Прославившись в провинции, они перебрались в столицу, планируя завоевать город, пронизанный ощущением ненадежности, страха и утраты ценностей; иными словами, город, открытый для тех, кто обещает лучшее будущее. Это не так просто понять, однако многие берлинцы в те дни верили в чудеса, гадали у цыганок, приезжающих с востока, приглашали хиромантов, чтобы те читали по линиям руки, графологов, чтобы проанализировать, как добиться успеха на основании линий на руке, и астрологов, предсказывающих будущее. В городе процветали всевозможные эзотерики, некроманты, менталисты, оккультисты, маги и телепаты. Для более просвещенных классов предлагались курсы введения в буддизм, теософию и антропософию.

Перед предсказателями открывались великолепные возможности заработать. Конечно, существовала серьезная конкуренция, однако Мёке и Хануссен быстро зарекомендовали себя лучшими. Оба они обладали и талантом, и магнетизмом, а также неимоверным эго, обусловившим неизбежность столкновения. С самого начала они взаимно обвиняли друг друга в мошенничестве и аферизме и неоднократно оказывались в суде. Между ними началась война провидцев, война, в которой мало-помалу Хануссен стал одерживать верх. Дело в том, что «марксист» Мёке симпатизировал СДПГ, в то время как Хануссен начал сотрудничать с нацистами.

Хануссену принадлежала яхта, пришвартованная в речном порту Штралау на востоке Берлина. Судно носило название «Урсел II», однако вскоре стало известно как «Яхта семи грехов». Это было связано с тем, что каждые выходные на ее борту устраивались экстравагантные вечеринки, на которых хозяин предлагал гостям икру, шампанское, кокаин, спиритические сеансы и, в зависимости от вкусов гостя, женщин или юношей.

Одним весенним днем 1932 года актриса Мария Паудлер, подруга Хануссена и завсегдатай вечеринок на яхте, предложила позвать своего знакомого, Вольфа-Генриха фон Хельдорфа. В те выходные праздник был посвящен индийской богине Сарасвати, и Хануссен радушно приветствовал нового гостя, предоставив ему Кабира, индийского мальчика четырнадцати лет. Хельдорф был очарован подарком и на следующей неделе вернулся в сопровождении двух друзей по СА – группенфюрера Карла Эрнста и штурмбаннфюрера Вильгельма Оста. Всем троим предложили шампанского с икрой, мальчиков и девочек и настойчиво звали приходить еще. Вскоре мужчины превратились в завсегдатаев вечеринок. Будучи польщен оказанной честью, хозяин яхты предоставил в распоряжение своих нацистских друзей роскошные лимузины – «Кадиллак» и «Бугатти», а также открыл кредит, чтобы финансировать их пристрастие к рулетке.

Газета Hanussen Zeitung, «астрополитическое издание», в котором предсказатель обнародовал свои пророчества, начала печатать фотографии нацистской верхушки. Восьмого июля 1932 года она впервые вышла с портретом Гитлера на обложке. Хануссен предвещал ему триумф и призывал читателей голосовать в его пользу. Двадцать четвертого августа он напрямую воззвал в заголовке: «Правительство – Гитлеру!». Весь остаток года Хануссен предсказывал и праздновал дальнейшие успехи нацистов, сначала на июльских выборах, а затем и на ноябрьских. Когда, наконец, 30 января 1933 года Гитлер был назначен канцлером, на обложке Hanussen Zeitung вновь появилась фотография фюрера, на этот раз обрамленная с обеих сторон пушками, которые выстреливали буквы заголовка: «Победа!».

Сам Хануссен также процветал. У него был роскошный кабинет, который посещали импресарио, банкиры и биржевые спекулянты, самые известные люди из экономических и финансовых кругов Берлина. Помимо Hanussen Zeitung, он также выпускал журнал Hanussen Bunte Wochenschau, разлетавшийся в количестве сто сорок тысяч экземпляров в неделю. Каждый вечер Хануссен собирал в берлинском театре Scala более трех тысяч человек, которые разинув рот следили за его «экспериментальными конференциями», на которых он читал мысли зрителей и предсказывал будущее. После выступлений, усыпанный драгоценностями, он сидел в «Романском кафе» в приятной компании. Хануссен жил в окружении роскоши, и ему нравилось выставлять ее напоказ. Его друзья находились у власти, и над «Яхтой семи грехов» реяла свастика.

Однако у Хануссена имелась одна проблема: он был евреем. Да, его история похожа на вымысел, особенно если знать, чем она закончится. В действительности его звали Гершель Штайншнайдер, и родился он в маленьком городке Оттакринг, похожем на те, что несколькими годами ранее описал в своем эссе «Дороги еврейских скитаний» Йозеф Рот. В Берлине Хануссену удавалось скрывать свои корни: он показывал фальшивый документ об арийском происхождении, согласно которому был сиротой, усыновленным еврейской семьей Штайншнайдер. Ему пришлось скупить полностью, чтобы уничтожить, все экземпляры автобиографии Meine Lebenslinie («Линия моей жизни»), в которой он еще прямо рассказывал о своей еврейской генеалогии. Для того, чтобы ни у кого не оставалось сомнений, Хануссен перешел в католицизм и вступил в НСДАП. Однако ему не удалось полностью замести следы, ни с помощью этих мер, ни с помощью своих новых друзей. В различных газетах начала проскальзывать информация о его еврейском происхождении. До Хануссена дошли слухи, что его соперник Макс Мёке отзывался о нем в одном из своих представлений как о «грязном семите».

В точности неизвестно, что произошло вечером 9 марта 1933 года в «Романском кафе». Версия, драматургически описанная Генрихом Манном под названием «Исчезнувшие», была подтверждена очевидцами. Однако другие источники утверждают, что перед финальным «Хайль Гитлер!» Хануссен заставил Мёке станцевать на столе казачка и прокукарекать. Несомненно одно: в тот день «Романское кафе» было осквернено ботинками нацистского патруля. Они пришли не для того, чтобы ломать мебель, а чтобы там обосноваться. И надолго.

Нацисты выиграли ноябрьские выборы предыдущего года. Им удалось заполучить почти двенадцать миллионов голосов – 33,1 %, – что позволило занять сто девяносто шесть мест в Рейхстаге. Они не смогли завоевать большинство мест, которое позволило бы управлять страной; кроме того, они даже потеряли голоса по сравнению с выборами, состоявшимися в июле того же года. Однако из-за неспособности социал-демократов и коммунистов объединиться в коалицию, а также по причине интриг и неповоротливости таких реакционных политиков, как Франц фон Папен и Курт фон Шлейхер, которые планировали воспользоваться Гитлером, но в результате сами позволили ему воспользоваться собой, 30 января 1933 года пожилой президент Пауль Фон Гинденбург назначил канцлером Адольфа Гитлера.

Причин, совокупно способствовавших приходу Гитлера к власти, было множество, и все они были очень сложными. Подробный разбор вышел бы за рамки логики и целей нашей хроники, однако мне кажется интересным рассмотреть те причины, которые я считаю наиболее важными.

Ключевым фактором стал выход НСДАП за рамки партии, служащей интересам определенных кругов, и ее превращение в то, что в Германии известно как Volkspartei – иными словами, «народную партию», открытую для любых избирателей. Сам Гитлер так говорил об этом на митинге в 1928 году:

НСДАП не является движением определенного социального класса, сословия или профессии, но, в самом возвышенном смысле этого слова, партией немецкого народа. НСДАП стремится охватить все социальные классы страны, объединить все профессии, дотянуться до каждого из немцев с благой целью – служить своему народу; до немцев, которые хотят жить среди своего народа и которые по крови принадлежат этому народу.

Настойчивое повторение термина «народ» в смысле «люди, объединенные культурой, языком и относящиеся к единой расе, вне зависимости от социальной и религиозной принадлежности и региона, в котором они родились», с самого начала стало постоянным элементом нацистской пропаганды. Такой подход был необычен для Германии времен Веймарской республики, где все партии служили интересам определенной группы: социал-демократическая и коммунистическая партии – интересам трудящихся и пролетариата; Немецкая народная партия – старой консервативной буржуазии; Немецкая демократическая партия – либеральной и прогрессивной городской буржуазии; Немецкая национальная народная партия – латифундистов, аристократии и военных; партия Центра и Баварская народная партия – голосующих за центрально-правых и представляющая в основном католиков.

НСДАП, безусловно, удалось объединить немцев всех сословий, которые – в той или иной форме, с большими или меньшими основаниями – испытывали недовольство. Мобилизовать их на создание протестной волны, вне зависимости от социального статуса. Напомним профессиональную принадлежность погибших во время попытки госпереворота в мюнхенской пивной 1923 года: четверо лавочников, трое банковских служащих, шляпник, официант, дипломат, слесарь, студент, слуга, офицер кавалерии, провинциальный судья и инженер.

Тот факт, что партия проникла во все сферы занятости, не означает, что полученные Гитлером голоса распределились равномерно. По сути дела, несмотря на то что НСДАП удалось обрасти сторонниками в расположенной на юге католической Баварии, в основном ее поддерживали жители Центральной и Северной Германии, в большинстве своем протестанты. Основное количество голосов Гитлер получил в населенных пунктах с числом проживающих менее пяти тысяч человек. Сельское население оказалось восприимчиво к девизам вроде «кровь и земля», ко всем тем неистовым лозунгам, которые поднимали на своих флагах нацисты, чтобы защитить устои и традиции своей Родины (отсюда появилась Heimatdichtung[18] и униформа цвета земли). В этих сельских областях важную роль сыграла «миссионерская» работа «лидеров мнений», в особенности учителей, врачей и протестантских пасторов, которые приобщались к нацистской идеологии и наставляли в этом ключе своих учеников, пациентов и прихожан.

Вопрос о том, почему нацисты добились большего успеха в протестантских областях, чем в католических, остается открытым; существует мнение, что немецкий протестантизм, возникший в качестве религиозного движения в противовес Риму, отличался более националистическим характером. До сих пор в свете пятисотлетнего юбилея тезисов Лютера ведутся дискуссии о роли протестантской церкви в 1930-е годы, а также об антисемитизме ее создателя. Говорят также, что католики были менее восприимчивы к обещаниям рая на земле. Не знаю, что на это сказать. Решайте сами.

Безусловно, важную роль сыграло создание женских и молодежных ассоциаций, предлагающих различные мероприятия для тех слоев общества, которые традиционно игнорировались давно существующими партиями. Большинство женщин голосовали за нацистов. Новая роль женщины принималась только в крупных городах; дамы, живущие в деревнях или провинциальных городах, в своем большинстве домохозяйки, отрицали эту «современную моду» и ассоциировали себя с традиционной ролью, пропагандируемой нацистами на тысячах плакатов (символом была выбрана темно-русая коса, которую противопоставляли стрижке бубикопф).

Если говорить о молодежи, здесь большое значение имело привлечение широких масс. Для совсем юных оно начиналось с гитлерюгенда, где предлагались занятия в свободное время, усиливающие чувство товарищества и принадлежности к единому сообществу: например, выезды за город с палатками в теплое время, которые прекрасно соответствовали свойственному юности духу приключений. Также удачным решением было объявить героем движения молодого Хорста Весселя. В результате этих действий нацисты заработали миллионы голосов молодежи, впервые получившей доступ к выборам.

Поскольку нацисты представляли собой «антисистемную» партию, за них также голосовали многие из тех, кто обычно не принимал участия в выборах, тех, кто отрицал легитимность системы или считал, что традиционные партии не представляют его интересы. Таким образом, многие из тех, кто раньше не появлялся на выборах, поспешили на них 6 ноября 1932 года, выбрав в бюллетене партию Гитлера.

Считается, что в основном за нацистов голосовали представители мелкой буржуазии. В действительности же за НСДАП голосовало не более половины мелких буржуа, в основном в больших городах. Безусловно, были и люди из среднего класса, преимущественно коммерсанты, которые, устав от отсутствия безопасности на улицах и мечтая о возвращении спокойных времен, голосовали за НСДАП. Однако ряд недавно проведенных исследований показал, что, по крайней мере в крупных и средних городах, нацизм укоренился в основном в зажиточных районах: высшие классы видели в партии нацистов единственную «стену», способную сдержать большевизм.

По этой же причине – из-за опасения, что произойдет революция, подобная российской, – Гитлер получил поддержку большей части немецких промышленников и банкиров. Все они проигнорировали антикапиталистический посыл его выступлений, в которых было много демагогии, учуяв крупные выгоды планируемой нацистами программы перевооружения. Еще в 1923 году барон Фриц Тиссен, самый богатый человек Германии, пожертвовал Гитлеру некоторое состояние – сто миллионов золотых марок. Многие бизнесмены последовали его примеру; и в наши дни все еще продолжает обсуждаться нацистское прошлое таких компаний, как Siemens, BMW и Hugo Boss – производителя «коричневых рубашек». Определенное отношение между предпринимателями и нацистами отобразил Джон Хартфилд, один из участников кружка Revoluzzer’ов. В 1932 году он создал коллаж с изображением Гитлера, выполняющего нацистское приветствие: за ним – пузатый капиталист, протягивающий к выброшенной в приветствии руке крупные купюры. Этот фотомонтаж получил название «Значение гитлеровского приветствия»; внизу мелким шрифтом значится: «За мною – миллионы».

Также за Гитлера голосовали многие пенсионеры, военные и чиновники, в особенности из юридических ведомств. Все они являлись традиционными избирателями консервативной партии и Немецкой национальной народной партии, однако теперь их доверие завоевала НСДАП как фракция, способная восстановить старый порядок.

Безусловно, большинство служащих и трудящихся в основном продолжали голосовать за социал-демократов и коммунистов, как и безработные, среди которых за Гитлера голосовал лишь каждый шестой. Этот факт опровергает теорию о том, что Гитлер пришел к власти на волне экономического кризиса. В действительности в конце 1932 года уже появлялись первые признаки восстановления экономики, так что лозунг «Работа и хлеб» для безработных не имел решающего значения, как принято считать.

Да, кризис вновь всколыхнул старые обиды – на западные державы, навязавшие Германии унизительный Версальский договор, на марксизм с его угрозой экспроприации собственности, на коррумпированную «веймарскую систему» и существующие партии. Он также назвал ответственных за происходящие из плоти и крови: евреев. Существовали бедные евреи из Галиции, влачившие жалкое существование в берлинском районе Шойненфиртель; евреи-интеллектуалы и большевики из Шарлоттенбурга, а также евреи-плутократы, управляющие международными финансами из Лондона или Нью-Йорка. Таким образом, нацисты апеллировали к явлению антисемитизма, глубоко укоренившемуся в Германии – и в значительной части Европы, – и превратили его в дьявольский, но действенный инструмент, поскольку в этом случае не просто находился козел отпущения, но и появлялось чувство превосходства у тех, кто не был евреем: они принадлежали к «арийской расе» – я заключаю это понятие в кавычки, поскольку оно не что иное, как выдумка. Голосовать за нацистов, а еще лучше – вступить в НСДАП – обозначало стать частью избранного народа.

НСДАП удалось заместить шовинизмом чувство унижения, которое испытывали немцы после войны. Кроме того, партия предлагала легкие решения: не требовалось чрезмерных интеллектуальных усилий, чтобы понять нечто столь простое и ободряющее, как то, что что виноваты были другие, и что решение заключалось в том, чтобы покончить с «веймарской системой», отбросить марксизм, прекратить платить репарации и избавиться от евреев.

Именно это постоянно твердил как Völkischer Beobachter, так и Der Angriff, – и этот рефрен запал в душу не только населению с низким уровнем образования. Несмотря на предубеждение против «плебея с усиками», Гитлера поддерживала и часть образованного населения Германии (позже Томас Манн отзывался об этом явлении как о «договоре между Фаустом и Мефистофелем»). Мы уже рассказывали здесь о случае Арнольта Броннена; Герберт Иеринг, литературный критик, открывший Бертольта Брехта и писавший для Die Weltbühne, также стал сотрудничать с нацистами. Как и издатель Пауль Штегеман, который в 1933 году начал выпускать серию под названием «Восстание», в которой выходили лекции Гитлера и Геббельса. Кроме того, сюда также можно было бы отнести – с разной степенью участия и вовлеченности – писателей Эрнста Юнгера и Готфрида Бенна, актера Густафа Грюндгенса и дирижера и композитора Вильгельма Фуртвенглера. В 1943 году, находясь в эмиграции, драматург и сценарист «Голубого ангела» Карл Цукмайер по заданию секретных служб США составил досье с именами более ста пятидесяти писателей, издателей, публицистов, актеров, кинорежиссеров и дирижеров, сотрудничавших с Третьим рейхом. Этот список читается как справочник «Кто есть кто: оппортунизм и искажения в мире культуры».

Мир науки также не избежал увлечения нацизмом: главным представителем «прельщенных» стал Мартин Хайдеггер, профессор философии Фрайбургского университета. Впрочем, это неудивительно, если принять во внимание, что еще с предыдущего века в немецких университетах развились реакционные и шовинистические течения, поддерживаемые студенческими союзами, Burschenschaften[19], многие из которых открыто носили совершенно ксенофобский характер. Генрих Гейне, гениальный предшественник Тухольского, как-то в одной из пивных Гёттингена стал свидетелем того, как члены Burschenschaftler составляли проскрипционные списки: «Тот, то в седьмом поколении ведет свой род от француза, еврея или славянина, приговаривается к изгнанию». Описывая ежегодный праздник студенческих объединений в замке Вартбург, Гейне сообщает нам, что они «были неспособны придумать что-либо иное, кроме как жечь книги». Мы вернемся к этому несколькими строками ниже.

Последний аспект, не будучи чем-то новым, все же, по моему мнению, обычно ускользает из вида. Он имеет отношение к явлению, которое уже проявилось в начале 1930-х годов: сильное тяготение к иррациональному, что объясняет успех как Гитлера, так и Хануссена. На это в свое время обращал внимание их современник, Рудольф Ольден, адвокат, запечатленный вместе с Осецким возле тюрьмы. Ольден, помимо адвокатской практики, был постоянным автором Die Weltbühne и авторитетным издателем. В 1932 году он опубликовал книгу Das Wunderbare oder die Verzauberten. Propheten in deutscher Krise («Колдовство и заколдованные: пророки в германском кризисе»). Во вступлении Ольден ставил диагноз тем годам с точки зрения психологии масс. Среди прочего он писал:

В недавней истории Германской республики произошел такой резкий скачок от рационального к иррациональному, что это очевидно даже слепому. Конечно, не существует партий, которые могли бы выжить без иррациональной составляющей; тот, кто попытается это сделать, может забыть о своем влиянии. Но что уникально и неповторимо, так это то, как решительно и однозначно, здесь и сейчас, народ дистанцировался от разума, чтобы броситься в объятия чуда.

Чтобы свершилось чудо, или, вернее, чтобы сбылись обещания, что оно свершится, необходимо было – по образному выражению Ольдена – «чтобы один имел ключ, а другие позволили себя запереть». И у Хануссена, и у Гитлера, и у Геббельса был ключ, то есть харизма, которой так трудно дать определение. То «не знаю, что», сложно поддающееся описанию, что помогает некоторым людям привлекать и прельщать других. У них не было недостатка в добровольных последователях: тех «других, которые позволили себя запереть».

Иррациональная составляющая, заставившая так много немцев голосовать за Гитлера, была засвидетельствована многими современниками Ольдена: рассудительными людьми, с изумлением наблюдавшими, как их соседи, коллеги, даже родственники бросались в объятия чуда, в объятия тех, кто обещал им лучшее будущее, будь то провидцы или политики. Магия и политика связаны с будущим, и многие немцы, назначившие Хануссена Великим Прорицателем, вскоре после этого сделали Гитлера своим фюрером.

Когда в наши дни в документальных фильмах видишь на сцене нацистских лидеров с их ломким фальцетом и нелепым жеманством, поначалу, сидя в своем уютном кресле, удивляешься, как у них могло быть так много последователей. Но через несколько минут начинаешь ощущать на себе их колдовские чары, немного бояться самого себя и своего окружения. История не повторяется, но некоторые явления имеют свойство возвращаться.

Как бы то ни было, начиная с 30 января 1933 года фюрер занял пост канцлера, и в попытках объяснить это необъяснимое будут продолжать тратиться реки чернил. В тот же день Геббельс записал в своем дневнике: «Это кажется сном. Вильгельмштрассе принадлежит нам». Ине только Вильгельмштрассе, место расположения здания правительства, но и весь Берлин, вся Германия. И «Романское кафе» вместе с ними.

Помимо сцены авторства Генриха Манна, у нас есть и другие свидетельства. Одно из них – пера журналиста Георга Цивьера:

В секции «пловцов» имелся самый настоящий «гестаповский стол»: четверо или пятеро молодчиков в сапогах, в сопровождении полицейских собак, которые караулили и грозно и презрительно поглядывали на официантов и завсегдатаев.

Кроме того, британский писатель Кристофер Ишервуд, зарабатывавший на жизнь в Берлине преподаванием английского языка, оставил нам описание атмосферы кафе сразу после прихода к власти нацистов. Мы можем прочитать об этом в его автобиографическом романе «Прощай, Берлин», который позже лег в основу фильма «Кабаре»:

Каждый вечер я сижу в большом полупустом артистическом кафе возле Мемориальной церкви, где евреи и левые интеллектуалы, склонив головы над мраморными столами, испуганно шепчутся. Многие из них знают, что их наверняка арестуют – если не сегодня-завтра, то на следующей неделе. Поэтому они вежливы и обходительны друг с другом, приподнимают шляпы и справляются о здоровье членов семьи. Нашумевшие литературные ссоры, продолжавшиеся несколько лет, забыты.

Почти каждый вечер в кафе заходят эсэсовцы. Иногда они просто собирают деньги, каждый вынужден что-то дать. Иногда кого-нибудь арестовывают[20].

Менее известны фразы, посвященные «Романскому кафе» севильским журналистом Мануэлем Чавесом Ногалесом, специальным посланником газеты Ahora, в статье по поводу вступления Гитлера в должность. В материале под названием «Берлинская фауна» Чавес рассказывает о своем утреннем посещении «Романского кафе»:

Здесь все еще можно увидеть некоторых острословов и субъектов с видом лунатиков, в которых по желтоватому цвету лица и невзрачному виду можно угадать профессиональных интеллектуалов. Но это ненадолго. По Тауэнцинштрассе уже перемещаются все более высокомерные люди Гитлера в высоких, подбитых железом сапогах и коричневых рубашках. А те, кто когда-то задавал тон всему Берлину, все больше съеживаются и прячутся. Скоро никого из них здесь не останется.

Помимо этого, у нас также есть свидетельство Маши Калеко, молодой поэтессы, о которой я уже упоминал. Маша заходила в «Романское кафе» ежедневно около четырех часов дня, закончив монотонную работу секретаря. Она появлялась одна или в сопровождении своего мужа, журналиста Саула Калеко. Иногда она писала стихи все за теми же мраморными столами: миниатюры из повседневной жизни, меланхоличные и временами ироничные произведения, отражавшие жизнь города, в котором она жила. Одно из стихотворений, написанных в те смутные дни 1933 года, именно так и озаглавлено: «На столике в кафе нацарапано…»:

Со мной такого прежде не бывало;

других я вечно заставляла ждать.

Сижу среди кофейного развала…

А стоит ли – пора вопрос задать.

Все по-иному, чем в былые дни.

Мы понимаем: наша песня спета…

Не спрашивай – слова нам не нужны,

нет смысла даже говорить об этом.

Уж заполночь! Последний гость не в счет…

Я в городе, где, огибая сушу,

четыре миллиона душ течет,

но редко встретишь родственную душу[21].

Дальнейшая история хорошо известна. Сначала случился пожар. В ту самую ночь, когда Гитлера назначили рейхсканцлером, нацисты прошли через Бранденбургские ворота с факелами в руках. Через четыре недели, в ночь с 27 на 28 февраля, огонь охватил камни Рейхстага. В этом обвинили коммуниста Маринуса ван дер Люббе, однако уже тогда многие подозревали, что поджог был делом рук нацистов. Пожар послужил предлогом для начала преследования противников и закладывания основ Gleichschaltung – процесса синхронизации всех государственных структур, который в итоге помог нацистам получить полный контроль над страной. Прогнозы Эриха Мюзама и Эрнста Толлера оказались верны.

Десятого мая в двадцати двух немецких университетских городах сжигали книги. В Берлине в тот день обещали проливной дождь, поэтому организаторы привезли с собой канистры с бензином. Почетным гостем мероприятия был Йозеф Геббельс, вновь назначенный министр пропаганды. Запись в его дневнике: «На закате – речь на площади перед Оперой. Перед костром, где сгорали брошенные студентами поганые книги. При огромном стечении народа. Я в отличной форме».

Геббельс действительно был в отличной форме. Об этом свидетельствует фотография: стоя, воодушевленно жестикулируя, доктор филологических наук Йозеф Геббельс науськивает студентов, которые слушают его с восхищенными, озаренными огнем лицами. Сохранилась звукозапись того, что он выкрикивал:

В последние четырнадцать лет, в течение которых вам, дорогие студенты, приходилось молча терпеть поношения и унижения Веймарской республики, библиотеки были наполнены погаными, грязными книгами «литераторов асфальта»!

Среди «литераторов асфальта», чьи книги полетели в огонь, числились Генрих Манн, Вальтер Беньямин, Бертольт Брехт, Альфред Дёблин, Лион Фейхтвангер, Марилуизе Фляйсер, Георг Гросс, Эдён фон Хорват, Георг Кайзер, Альфред Керр, Эгон Эрвин Киш, Карл Краус, Клаус Манн, Альберт Эйнштейн, Карл фон Осецкий, Эрвин Пискатор, Альфред Польгар, Эрих Мария Ремарк, Йозеф Рот, Эрнст Толлер, Курт Тухольский, Арнольд Цвейг, Стефан Цвейг, Теодор Вольф, Георг Бернгард и Эрих Кестнер.

Последний присутствовал лично. Он был одним из тех немногих, кто добровольно остался в Берлине. Закутанный в плащ, зажатый между безбородыми мужчинами в форме СА, Кестнер стал свидетелем того, как студенты бросали книги в костер и произносили «прокламацию огня». У второго костра прозвучало его имя вместе с именами Генриха Манна и писателя-пацифиста Эрнста Глейзера: «Против упадка и морального разложения! За дисциплину и нравственность в семье и государстве!». Кестнер рассказывает, как представители «коричневой студенческой гвардии» неотрывно смотрели прямо вперед, на пламя, охватившее развевающиеся страницы книг, и на «чертенка-кривляку», продолжавшего свои обличительные речи.

Он осторожно удалился. За его спиной догорал костер, и присутствующие затянули «Песню Хорста Весселя». После пожара пришел Ужас. Ужас, с большой буквы, о котором правильно сказал Генрих Гейне, более века назад вложивший в уста одного из персонажей своей пьесы «Альманзор» следующие слова: Dort, wo man Bücher verbrennt, verbrennt man am Ende auch Menschen («Там, где сжигают книги, впоследствии сожгут и людей»). Но это уже другая история.

В качестве эпилога

Это действительно другая история, и я не думаю, что когда-либо напишу ее: я не знаю как. Однако я не хотел бы заканчивать свое повествование, не заглянув мельком в последующие годы. Кроме того, я еще должен кое о чем вам дорассказать. Например, о том, что случилось с Хануссеном.

Его везение продлилось считаные недели. Двадцать третьего марта 1933 года Хануссен был арестован по приказу своего же друга Карла Эрнста, нового руководителя берлинских СА (фон Хельдорф стал начальником полиции Потсдама). Во главе задержавшей его команды также находился один из его друзей, Вильгельм Ост. Хануссена посадили в один из тех лимузинов, которые он обычно предоставлял в их распоряжение, и сначала сопроводили в отделение полиции района Темпельхоф, а затем вывезли за пределы города. Машина остановилась на шоссе, ведущем из Цоссена в Барут, и где-то там, на обочине, в Хануссена всадили три пули. О причинах его устранения до сих пор ведутся споры. Одни утверждают, что, как только стало известно о еврейских корнях Хануссена, Карл Эрнст и фон Хельдорф предпочли не рисковать карьерой. По мнению других, проблема заключалась в том, что оба были Хануссену должны: и действительно, группа, обыскивающая квартиру, конфисковала долговые расписки и квитки на имя фон Хельдорфа. Скорее всего, оба мотива сыграли свою роль, но мы никогда не узнаем этого в точности.

Фон Хельдорф также плохо кончил. При новом режиме он сначала значительно продвинулся по службе: через несколько лет работы на посту начальника потсдамской полиции Хельдорф был назначен главой полиции Берлина. Однако во время войны он стал устанавливать контакты с группами сопротивления, а в 1944 году участвовал в операции «Валькирия». Историки спорят, произошло ли это по причине раскаяния или потому, что, случись заговорщикам выиграть, он обеспечил бы себе крепкие позиции с обеих сторон. Об этом мы также никогда не узнаем. Хельдорфа судил его бывший адвокат – Роланд Фрейслер, вынесший следующий приговор: стать свидетелем трех казней, прежде чем самому быть повешенным на крюке для мясных туш.

Что касается самого Роланда Фрейслера, то на том же самом суде над участниками операции «Валькирия» еще один обвиняемый, подполковник Цезарь фон Хофакер, заявивший, что единственное его сожаление о том, что ему не удалось убить Гитлера, устав от постоянных перекрикиваний Фрейслера, бросил ему: «Успокойтесь. Сегодня на кону моя голова. Через год речь пойдет о вашей». Через несколько дней Хофакер был повешен на фортепианных струнах, однако его пророчество сбылось: 3 февраля 1945 года Фрейслер погиб при ударе бомбы, сброшенной в ходе американского авианалета на бомбоубежище Народной судебной палаты, где он укрывался. Фрейслер умер среди свидетельств своих преступлений.

На этом достаточно. Я не буду рассказывать о том, что случилось с Арнольтом Бронненом, потому что его история очень запутанна: он открестился от нацизма, воевал вместе с партизанами, вступил в Австрийскую коммунистическую партию и, в конце концов, оказался в ГДР. Не буду вдаваться в подробности прежде всего потому, что, по правде говоря, я хотел бы посвятить этот эпилог настоящим героям своей хроники. Очевидно, что конец ее будет не слишком радужным. На долю завсегдатаев «Романского кафе» выпало не так уж много хеппи-энда.

Вольфганг Кёппен, возглавлявший Berliner Börsen-Courier вплоть до декабря 1933 года, когда газета была закрыта нацистами, через много лет издал тоненькую книжечку короткой прозы, озаглавленную «Романское кафе», из которой я хотел бы процитировать следующий абзац:

Мы наблюдали, как ветер уносил веранду и кафе, как они исчезали со всем своим духовным наполнением и растворялись в небытии. А посетителей кафе разбрасывало по всему свету, или же их арестовывали и убивали, или же они кончали жизнь самоубийством; или они сидели все там же, с поникшей головой, читая что-то несущественное, стыдясь официальной прессы и своей колоссальной измены.

Тех, кто оставался в кафе со склоненной головой, было немного. Эрих Кестнер до конца войны пребывал во внутреннем изгнании. Его положение было шатким, он неоднократно вызывался на допросы в гестапо. Он все время переживал, что если его окончательно заберут, то мать останется одна. Отто Дикс стал одним из первых преподавателей, уволенных из университетов. Ему было запрещено выставлять свои работы, и, перебравшись в небольшую деревню на берегу Боденского озера, он сводил концы с концами благодаря помощи друзей и частным заказам. Рудольф Шлихтер выжил с трудом: его искусство объявили дегенеративным, а самому ему пришлось провести несколько месяцев в тюрьме за ведение «не соответствующего национал-социализму образа жизни». Скульптора Кете Кольвиц также объявили «дегенеративным художником», и она влачила нищенское существование в Германии до самой смерти, которая произошла за несколько дней до окончания войны, не имея возможности ни выставляться, ни преподавать в Прусской академии художеств.

Рано или поздно большинство посетителей «Романского кафе» разбросало по свету. Многие эмигрировали в Соединенные Штаты: Георг Гросс, Валеска Герт, Томас и Генрих Манны, Альфред Дёблин, Эрих Мария Ремарк, Альфред Польгар, Бертольт Брехт, Фридрих Холлендер, Альберт Эйнштейн, Элизабет Гауптман, Вальтер Меринг, Марлен Дитрих, Макс Рейнхардт, Георг Бернхард, Билли Уайлдер, Роберт Сьодмак, Маша Калеко. Габриэле Тергит, Сильвия фон Харден и Элиас Канетти эмигрировали в Англию. Эльза Ласкер-Шюлер – в Палестину; она похоронена на Елеонской горе.

Карола Неер эмигрировала в Советский Союз. В Москве она приняла участие в собрании немецких эмигрантов, на которое один из присутствующих донес как на «троцкистский заговор». Это были времена «Большого террора», и Неер приговорили к десяти годам принудительных работ, на пятом из которых она скончалась от тифа. Лучшая актриса и самая красивая женщина Берлина окончила свою жизнь в одной из тюрем НКВД на Урале.

В числе арестованных побывал и Эгон Эрвин Киш. Его задержали во время облавы, которая была организована по следам пожара в Рейхстаге. Благодаря чешскому гражданству, Кишу удалось освободиться; он уехал в Чехословакию, затем во Францию и, наконец, в Мексику; этой стране от посвятил великолепную книгу «Открытия в Мексике».

Во время той же облавы был задержан и Эрих Мюзам. У него имелись три «недостатка»: он был евреем, рыжим и гомосексуалистом. Его увезли в концлагерь в Ораниенбурге и стали принуждать к самоубийству. Мюзам отказался. Тогда ему ввели яд, а труп повесили в уборной. На протяжении пяти лет, с 1926 по 1931-й, Мюзаму удавалось поддерживать на плаву задуманный в тюрьме проект: журнал Fanal («Маяк»). Он заявлял, что журнал является печатным органом Ассоциации анархистов, но, как и в случае Карла Крауса и его журнала Fackel («Факел»), лично сочинял почти все материалы.

Еще одним задержанным той ночью был Карл фон Осецкий. Он вышел из тюрьмы «Тегель» в Рождество 1932 года, однако Геббельс в своей новогодней речи объявил, что Осецкий будет арестован одним из первых. Осецкий вновь отказался уезжать из страны. Он был интернирован в концентрационный лагерь Зонненбург к северо-западу от Берлина, где и умер от туберкулеза 4 мая 1938 года. Осецкому так и не удалось получить Нобелевскую премию мира, присужденную ему двумя годами ранее.

Теодор Вольф, издатель Berliner Tageblatt, был арестован в мае 1943 года в Ницце. Его депортировали в концлагерь Заксенхаузен, где он подхватил тяжелую бактериальную инфекцию. Не получив должной медицинской помощи, в сентябре того же года Вольф был переведен умирать в Еврейскую больницу Берлина.

Среди покончивших с собой клиентов «Романского кафе» значится Эрнст Толлер. В 1933 году он был выслан из Германии и, объехав несколько стран, получил политическое убежище в Соединенных Штатах. Двадцать второго мая 1939 года, через несколько недель после того, как войска Франко взяли Мадрид, уверенный в том, что фашизм захватит весь мир, он покончил с собой в номере нью-йоркского отеля Mayflower, повесившись на шнуре, который всегда возил с собой в чемодане.

Йозеф Рот, эмигрировавший в Париж, получил известие о самоубийстве Толлера в кафе Le Tournon, своем новом «офисе». Он начал пить без остановки, пока не свалился от истощения. Он умер в больнице для бездомных спустя пять дней после госпитализации. По словам его врача, Эдуарда Бросинера, Рот неоднократно говорил: «Кто знает, смог бы я стать приличным журналистом без алкоголя?» Так что, возможно, именно алкоголю мы обязаны самыми блестящими газетными статьями 1920-х годов. И некоторыми из лучших романов столетия. Этого мы тоже никогда не узнаем.

Еще через год покончил с собой Вальтер Беньямин. Он сбежал в Париж после поджога Рейхстага и в сентябре 1940 года, перед немецким вторжением во Францию, собирался пересечь Пиренеи, чтобы затем эмигрировать в Соединенные Штаты. Его задержали на границе из-за проблем с визой. Опасаясь попасть в руки гестапо, Беньямин отравился в отеле городка Портбоу. Существуют версии, что его убили нацисты или даже агенты Сталина, однако они представляются беспочвенными.

Известен и конец Стефана Цвейга: переехав в Петрополис – пригород Рио-де-Жанейро, в ночь на 22 февраля 1942 года он принял смертельную дозу веронала; через несколько минут за ним последовала жена, Шарлотта Альтман. Как и Толлер, Цвейг был убежден в окончательной победе нацизма над миром и чувствовал себя неспособным жить в таких условиях. Через несколько месяцев после смерти Цвейга вышла книга его воспоминаний «Вчерашний мир».

Курта Тухольского не стало шесть лет спустя. Он умер дважды: сначала триумф нацизма заставил его замолчать. Больной раком, мало-помалу сжигавшим его, Тухольский жил в загородном доме в Швеции, измученный болью, подавленный и снедаемый угрызениями совести. В особенности он сожалел, что не осмелился вернуться в Берлин, дабы поддержать Карла фон Осецкого перед заключением в тюрьму. Девятнадцатого декабря 1935 года Тухольский писал своей подруге, швейцарскому врачу Хедвиг Мюллер:

В случае с Оссом (Осецким) я даже не поехал. Я предал его. Из-за смеси лени, страха, отвращения и пренебрежения. Но я должен был поехать. Я понимаю, что это бы ничего не изменило, что осудили бы нас обоих, что, возможно, я попал бы в лапы этих животных, я все это понимаю; но я не могу заглушить голос совести.

Вечером следующего дня Тухольский принял слишком большую дозу барбитуратов, неизвестно, намеренно или нет. Его прах был погребен под дубом в окрестностях замка Грипсхольм, места действия его последнего романа. После войны там была установлена надгробная плита с эпитафией из Гёте: «Все быстротечное – символ, сравненье». Сам он когда-то предлагал другую эпитафию: «Здесь покоятся золотое сердце и луженая глотка. Спокойной ночи!».

Die Weltbühne, журнал, в котором они оба работали, прекратил свое существование 7 марта 1933 года. Он попрощался с читателями пророчеством, которое не сбылось, – по крайней мере пока: «В конце концов дух победит».

В наши дни Джон Хёкстер – почти забытый персонаж. Однако ему посвящена одна из памятных табличек в Берлине. Расположена она по адресу: Гарденбергштрассе, 28а, на доме в районе Шарлоттенбург, в котором он проживал:

Джон Хёкстер

Год рождения: 1884.

Презираем / Лишен прав.

Скончался 15.11.1938.

Хёкстер писал, что «перед Богом и официантами мы все равны». Но он не учел фактор Гитлера. Хёкстер провел несколько лет, прозябая на улицах Берлина, отвергнутый обществом, после того как нацисты запретили лицам еврейского происхождения посещать публичные места. Он больше не видел смысла в жизни. Через несколько дней после «Хрустальной ночи», случившейся с 9 на 10 ноября 1938 года, Хёкстер повесился на дереве в окрестностях Потсдама. В прощальном письме, отправленном своему старому учителю, художнику Лео фон Кёнигу, он оставил нам еще одну сокрушительную фразу: «Сами со всем разберитесь, если заметите, что я пишу путано и непонятно. Я неопытный самоубийца».

А Калле? В действительности его звали Карл, Карл Брёзекке, но он предпочитал франтовское берлинское Калле. Как сообщает наш хронист Геза фон Чиффра, он действительно не отзывался ни на Карла, ни на герра Брёзекке. В забавной истории про официанта-философа Вальтер Беньямин не раскрывал имени главного героя, но я уверен, что им был Калле: образованный человек, известный своими афоризмами, тот самый, кого именовали Афинянином Шпрее. Мы уже упоминали, что он правил тексты Эгона Эрвина Киша. По воскресеньям, в свой выходной, Калле посещал утренние спектакли. У него был сильный берлинский акцент, и говорят, когда он произносил фамилию Гитлера, это звучало как плевок. Безусловно, не только из-за акцента.

Закончу книгу упоминанием одного из второстепенных героев этой хроники: Али Херсковиц, невесты-еврейки Жозефа Пла. В то время когда Гитлер пришел к власти, она находилась в Париже. Шестандцатого июля 1942 года женщину задержали в числе других двенадцати тысяч восьмисот тридцати трех лиц еврейского происхождения, среди которых был четыре тысячи пятьдесят один ребенок, во время так называемой облавы Вель д’Ив (недавно ставшей предметом полемики в связи с заявлением Марин Ле Пен о том, что Франция не имела к этому отношения). Французские власти интернировали Али Херсковиц в концлагерь Дранси, после чего передали нацистам; она была депортирована в Освенцим, откуда ей уже не удалось выйти. В 2009 году группа журналистов создала мультимедийный блог «Али Херсковиц. Прах европейской жизни Жозепа Пла». Это был новаторский проект, содержащий коллекцию материалов о безвестном человеке, погибшем в концлагере. Судя по всему, блог больше не обновляется. Очень жаль.

Библиография

Aspetsberger, Friedbert: ArnoltBronnen. Biographie, Böhlau Verlag, Viena, 1995.

Bateman, John; Kepser, Matthis y Kuhn, Markus (eds.): Film – Text – Kultur: Beiträge zur Textualität des Films, Schüren Verlag, Marburg, 2012.

Bendix, Reimar: «“Sie repräsentieren eine ganze Zeitepoche” – Dix’ Bildnis der Journalistin Sylvia von Harden als Leitfigur einer neuen Kultur?», en Verwaltete Kultur oder künstlerische Freiheit? Momentaufnahmen aus der Weimarer Republik (Klaus-Dieter Weber, ed.), kassel university press, Kassel, 2002.

Benjamin, Walter: Kleine Prosa. Gesammelte Schriften IV-1/2, Suhrkamp, Berlín, 1991.

Benjamin, Walter: Fragmente vermischten Inhalts. Autobiographische Schriften. Gesammelte Schriften VI, Suhrkamp, Berlin, 1991.

Bienert, Michael y Buchholz, Elke Linda (eds.): Die zwanziger Jahre in Berlin, Berlin Story Verlag, Berlin, 2013.

Blom, Philipp: Die zerrissenen Jahre 1918–1938, Carl Hanser Verlag, Múnich, 2014.

Canetti, Elias: Die Fackel im Ohr, S. Fischer, Berlín, 1982.

Cziffra, Géza von: Der Kuh im Kaffeehaus, Ullstein, Berlin, 1993.

Cziffra, Géza von: Der heilige Trinker. Erinnerungen an Joseph Roth, Ullstein, Berlín, 2006.

Dahlke, Günther y Karl, Günther (eds.): Deutsche Spielfilme von den Anfängen bis 1933. Ein Filmführer, Henschelverlag, Berlin 1993.

Die Weltbühne. Vollständiger Nachdruck der Jahrgänge 1918–1933, Athenäum Verlag, Königstein/Ts, 1978.

Dörp, Peter: «Goebbels’ Kampf gegen Remarque», en Erich Maria Remarque Jahrbuch-Yearbook, tomo III, Osnabrück, 1993, pp. 45–72.

Falter, Jürgen W.: Zur Soziographie des Nationalsozialismus. Studien zu den Wählern und Mitgliedern der NSDAP, Gesis, Colonia, 2013.

Fohsel, H.J.: Im Wartesaal der Poesie, Das Arsenal, Berlin, 1980.

Frei, Bruno: Der Hellseher: Leben und Sterben des Erik Jan Hanussen, Prometh-Verlag, Colonia, 1980.

Friedrich, Otto: Before the Deluge. A Portrait of Berlin in the 1920s, Harper Collins, Nueva York, 1995.

Fröhlich, Elke (ed.): Die Tagebücher von Joseph Goebbels (1924–1941), K.G. Saur, Munich, 1987.

Fuegi, John: Brecht and Company, Grove Press, Nueva York, 1994.

Goebbels, Joseph: Das erwachende Berlin, Franz Eher Verlag, Munich, 1934.

Haider, Edgard: Verlorene Pracht. Geschichten von zerstörten Bauten, Gerstenberg, Hildesheim, 2006.

Heine, Heinrich: Historisch-kritische Gesamtausgabe der Werke, Manfred Windfuhr (ed.), tomo 1, Hoffmann und Campe, Hamburgo 1994.

Heine, Heinrich: Historisch-kritische Gesamtausgabe der Werke, Manfred Windfuhr (ed.), tomo 5, Hoffmann und Campe, Hamburgo 1994.

Hessel, Franz: Spazieren in Berlin, Berliner Taschenbuch Verlag, Berlin, 2012.

Irving, David: Goebbels. Mastermind of the Third Reich, St Martins Press, Londres, 1996.

Isherwood, Christopher: Goodbye to Berlin, HarperCollins, Londres, 1977.

Karasek, Hellmuth: Billy Wilder, Hoffmann und Campe, Hamburgo, 2006.

Kästner, Erich: Splitter und Balken. Publizistik, Carl Hanser Verlag, Múnich-Viena, 1998.

Karcher, Eva: Otto Dix. 1891–1969. Leben und Werk, Taschen, Colonia, 1988.

Kisch, Egon Erwin: Der rasende Reporter, Aufbau Verlag, Berlín, 2010.

Kisch, Egon Erwin: Gesammelte Werke. Mein Leben für die Zeitung (1926–1947), Aufbau Verlag, Berlín, 1983.

Klussmann, Uwe y mohr, Joachim: Die Weimarer Republik, DVA, Hamburgo, 2015.

Koeppen, Wolfgang: Romanisches Café, Suhrkamp, Berlin, 1972.

Kugel, Wilfried: Hanussen: Die wahre Geschichte des Hermann Steinschneider, Grupello-Verlag, Düsseldorf, 1998.

Kuh, Anton: Luftlinien. Feuilletons, Essays und Publizistik, Verlag Volk und Welt, Berlín, 1981.

Lange, Annemarie: Berlin in der Weimarer Republik, Dietz Verlag, Berlin, 1987.

Large, David C.: Berlin. Biographie einer Stadt, C. H. Beck, Munich, 2002.

Madrasch-groschopp, Ursula: Die Weltbühne. Portrait einer Zeitschrift, Bechtermünz Verlag, Augsburgo, 1999.

Mann, Heinrich: Der Haß. Deutsche Zeitgeschichte. Essays, S. Fischer, Fráncfort, 1987.

Marcus, Paul: Zwischen zwei Kriegen, Transit, Berlin, 2013.

Mendelssohn, Peter de: Zeitungsstadt Berlin, Ullstein, Berlin, 1959.

Metzger, Rainer: Berlin. Die 20er Jahre, dtv, Viena, 2006.

Michalski, Sergiusz: Neue Sachlichkeit, Taschen, Colonia, 1994.

Michel, Kai: Vom Poeten zum Demagogen. Die Schriftstellerischen Versuche Joseph Goebbels, Böhlau Verlag, Colonia, 1999.

Mühsam, Erich: Unpolitische Erinnerungen, Guhl, Berlin, 1977.

Olden, Rudolf: Propheten in deutscher Krise. Das Wunderbare oder Die Verzauberten. Eine Sammlung, Rowohlt, Berlin, 1932.

Pla, Josep: Cartes a Pere, Destino, Barcelona, 1996.

Pla, Josep: Notas y dietarios, Planeta, Barcelona, 2008.

Plievier, Theodor: Der Kaiser ging, die Generäle blieben, S. Fischer, Francfort, 1984.

Polgar, Alfred: Das große Lesebuch, Harry Rowohlt (ed.), Rowohlt, Hamburgo, 2004.

Remarque, Erich Maria: Im Westen nichts Neues, Kiepenheuer & Witsch, Colonia, 2012.

Reuth, Ralf Georg: Goebbels. Eine Biographie, Piper, Munich, 2000.

Richter, Simone: Joseph Goebbels – Der Journalist, Franz Steiner Verlag, Stuttgart, 2010.

Rosenkranz, Jutta: Mascha Kaléko. Biografie, dtv, Munich, 2012.

Roth, Joseph: Ich zeichne das Gesicht der Zeit. Essays. Reportagen. Feuilletons, Wallstein Verlag, Gotinga, 2010.

Safranski, Rüdiger: Romantik. Eine deutsche Affäre, Hanser Verlag, Munich, 2007.

Sahl, Hans: Memoiren eines Moralisten. Das Exil im Exil, Luchterhand, Munich, 2008.

Sala rose, Rosa: El misterioso caso alemán, Alba Editorial, Barcelona, 2007.

Savater, Fernando: Las ciudades y los escritores, Debate, Madrid, 2013.

Schebera, Jürgen: Damals im Romanischen Café, Westermann, Braunschweig, 1988.

Serke, Jürgen: Die verbrannten Dichter, Beltz Verlag, Weinheim, 2002.

Siemens, Daniel: Horst Wessel. Tod und Verklärung eines Nationalsozialisten, Siedler, Munich, 2009.

Stöber, Rudolf: Deutsche Pressegeschichte, UVK, Múnich, 2014.

Sucker, Juliane: «Sehnsucht nach dem Kurfürstendamm». Gabriele Tergit – Literatur und Journalismus in der Weimarer Republik und im Exil, Königshausen & Neumann, Wurzburgo, 2015.

Suhr, Elke: Carl von Ossietzky. Pazifist, Republikaner und Widerstandskämpfer, Wilhelm Heyne Verlag, Munich, 1989.

Talese, Gay: Vida de un escritor, Alfaguara, Madrid, 2012.

Tergit, Gabriele: Etwas Seltenes überhaupt. Erinnerungen, Ullstein, Berlin, 1983.

Tergit, Gabriele: Käsebier erobert den Kurfürstendamm, Arani Verlag, Berlin, 1988.

Todorow, Almut: «Frauen im Journalismus der Weimarer Republik», en Internationales Archiv für Sozialgeschichte der deutschen Literatur, 16, Tubinga, 1991, pp. 84–103.

Tucholsky, Kurt: Ausgewählte Werke, Rowohlt, Hamburgo, 1965.

Unseld, Siegfried: Bertolt Brechts Dreigroschenbuch, Suhrkamp, Francfort, 1973.

Veigl, Hans: Einzelgänger & Exzentriker. Aussenseiter wider den Zeitgeist, Böhlau Verlag, Viena, 2008.

Weidermann, Volker: Das Buch der verbrannten Bücher, btb, Munich, 2008.

Winkler, Heinrich August: Der lange Weg nach Westen. Deutsche Geschichte I. Vom Ende des Alten Reiches bis zum Untergang der Weimarer Republik, C. H. Beck, Munich, 2014.

Zivier, Georg: Das Romanische Café, Haude & Spenersche Verlagsbuchhandlung, Berlin, 1968.

Zuckmayer, Carl: Als wär’s ein Stück von mir, S. Fischer, Viena, 1966.

Zuckmayer, Carl: Geheimreport, Wallstein, Gotinga, 2002.

Zweig, Stefan: Briefe 1920–1931, S. Fischer, Francfort, 2000.

Zweig, Stefan: Die Welt von Gestern, S. Fischer, Francfort, 2003.

Ишервуд К. Прощай, Берлин / пер. с англ. – М.: Независимая газ., 1996. – 189 с.

Ремарк Э. М. На Западном фронте без перемен; Возвращение / пер. с нем. Ю. Афонькина, И. Горкиной. – М.: АСТ: Астрель, 2010. – 478 с.

Цвейг С. Вчерашний мир: воспоминания европейца / пер. с нем. – М.: Радуга, 1991. – 544 с.

Примечания

1

Камень преткновения (нем.). – Прим. пер.

2

Образ действия; привычный для человека способ выполнения определенной задачи (лат.). – Прим. пер.

3

Креще́ндо или креше́ндо (итал.) – музыкальный термин, обозначающий постепенное увеличение силы звука. – Прим. пер.

4

Венский шницель (нем.). – Прим. пер.

5

Bubikopf (нем.) – «голова мальчика». – Прим. пер.

6

«Дозор на Рейне» и «Великая Германия» (нем.). – Прим. пер.

7

Образ жизни (лат.). – Прим. пер.

8

Божественных левых (франц.). – Прим. пер.

9

Модерн (франц.). – Прим. пер.

10

Фельетон (франц.), от feuille – «лист» – короткая сатирическая заметка, очерк, статья, размещаемая в газетном подвале. – Прим. пер.

11

Высшая партийная должность НСНРП областного уровня. – Прим. ред.

12

Штурмовых отрядов (нем.). – Прим. пер.

13

«Союз красных фронтовиков» (нем.). – Прим. пер.

14

Ужасный ребенок (франц.). Чаще употребляется для описания несносного (избалованного, капризного, озорного, непоседливого) ребенка. – Прим. пер.

15

Мать скорби (нем.). – Прим. пер.

16

СА – общепринятое русское обозначение штурмовых отрядов (нем. Sturmabteilung, SА). – Прим. пер

17

Корсар, корсар с половиной (франц.) – выражение, восходящее к XV веку, основанное на агрессивности, твердости и дерзости корсара; значение фразы: «вы всегда должны быть смелее, чем нападающий». – Прим. ред.

18

Домашняя поэзия (нем.) – поэзия и проза, которая касается местного содержания и местных тем деревни, долины, города, ландшафта или региона. – Прим. ред.

19

Братства (нем.). – Прим. пер.

20

Ишервуд К. Прощай, Берлин / пер. с англ. – М.: Независимая газ., 1996. – Прим. пер.

21

Калеко М. На столике в кафе нацарапано / пер. с нем. М. И. Гершенович // Витковский Е. Век перевода: антология русского поэтического перевода XXI века. – М.: Водолей Publishers, 2005. – Прим. пер.

Content

Франсиско Усканга Майнеке
Кафе на вулкане. Культурная жизнь Берлина между двумя войнами

Размышления над книгой Франсиско Усканга Майнеке «Кафе на вулкане»

Предисловие

Бронзовая табличка 1922

Черный лебедь 1923

Последний представитель богемы 1924

Я должен написать ваш портрет! 1925

Вторжение журналистов 1926

Напевным голосом 1927

Актриса и бродяга 1928

Обычное воскресенье 1929

Белые мыши 1930

Асфальт 1931

Красная тетрадь 1932

Два прорицателя 1933

В качестве эпилога

Библиография

Примечания