Салли Хэпворс

Хорошая сестра

Посвящается Элоиз и Клементине.

Спасибо, что дали возможность увидеть и понять великие чудеса и (еще более великие) ужасы сестринских отношений

Sally Hepworth

The Good Sister

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © 2021 by Alibi Literary, Inc

© Руснак К., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

Дневник Роуз Ингрид Касл

Прошло три месяца с тех пор, как Оуэн ушел. Ушел или ушел от меня – не совсем ясно, как и многое другое в мире взрослых. Он устроился на работу в Лондоне, якобы это отличная возможность. Не то чтобы он звал меня с собой, но мы оба понимали, что поехать я не смогу. Еще одна штука из мира взрослых – ответственность. А в моем случае одна конкретная ответственность. Ферн.

Но позвольте начать все сначала, поскольку звучит, будто я ее виню. Это не так. Проблемы между мной и Оуэном на сто процентов, однозначно и целиком моя вина. Я совершила самый страшный из супружеских грехов – я изменилась. В одночасье, как только мне исполнилось двадцать семь лет, я превратилась из хорошо образованной, сильной личности в одну из тех жалких женщин, которые хотят ребенка с такой свирепостью, что это оттолкнуло моего мужа. Ненормальная, всюду таскавшая с собой наборы для определения овуляции, я то и дело сдавала сперму мужа на анализ и измеряла температуру тела. В прошлой жизни я с презрением смотрела на таких женщин со своей, как мне тогда казалось, высокой и фертильной колокольни. Но однажды я стала одной из них. Я давила, и давила, и давила… пока мой муж не ушел. Бросил меня.

Мой психотерапевт прав: если излить все мысли на бумаге, то правда становится легче. На сеансах мы почти не говорим об Оуэне. Вместо этого мы пятьдесят минут обсуждаем мое травмированное детство. По его словам, хороший способ справиться с травмой и оставить ее в прошлом – излить о ней душу на бумаге. Вот почему он дал мне этот дневник. Не уверена, что это поможет, но вот я уже пишу. Очевидно, привычку всем угождать не так легко искоренить.

Начать стоит с того вечера у реки. Мне было двенадцать. Мама встречалась с Дэниелом уже почти полгода, но мы впервые выбрались куда-то вместе. Дэниел взял с собой Билли, к нашему с Ферн восторгу, – мы всегда мечтали о брате и о том хорошем, что он с собой несет: бурное веселье, несокрушимая аргументация и симпатичные друзья. Поначалу мы хорошо проводили время. Даже лучше, чем хорошо. Впервые у меня появился такой шанс – стать частью нормальной семьи. Дэниел учил нас ловить рыбу, Билли учил играть в покер, а мама… она была совершенно другим человеком. Она напоминала нам наносить солнцезащитный крем и просила быть осторожными в реке, «потому что течение слишком сильное». Однажды она даже ласково обняла меня за плечи, когда мы сидели у костра. Она никогда не делала этого раньше. А я никогда не забуду, каково это – быть в маминых объятиях.

В последний вечер мы с Билли и Ферн пошли к устью реки. В воздухе висела дневная жара, и большую часть времени приходилось отмахиваться от комаров. Билли находился в воде – только там можно было хоть как-то спастись от изнуряющей жары. Обычно мы с Ферн тоже купались, но в тот вечер с ней было что-то не так. Она была в одном из своих настроений. Весь день я пыталась спросить ее, в чем дело, но когда она расстраивалась, то легко выходила из себя. Поэтому я решила оставить все как есть.

Мы провели у реки около часа, когда я ощутила зов природы. Билли не собирался вылезать из воды, поэтому я отправилась в лес. Ни за что в жизни не позволила бы ему видеть, как я писаю. Идти пришлось медленно: было темно, я была босиком, и шагать приходилось осторожно, а страх перед змеями отнюдь не помогал. Тем не менее на все про все у меня ушло не более пяти минут. Видимо, этого оказалось достаточно.

Когда я вернулась к реке, Ферн уже не было.

– Ферн! – позвала я. – Ты где?

Было странным не обнаружить ее там, где я ее оставила. Только минуту спустя я нашла ее у мелководья реки, в лучах лунного света. Она стояла до жути неподвижно. Билли нигде не было видно.

– Что ты?.. – Я шагнула к ней, и она подняла руки вверх.

Не успела я спросить, что происходит, как что-то всплыло на поверхность воды рядом с ней – серебряно-белая, неподвижная плоть.

– Ферн… – прошептала я, – что ты наделала?

Ферн

Каждый вторник по утрам в 10:15 я встаю за стойку регистрации в общественной Библиотеке Бейсайда. Это далеко не самый любимый мой пост здесь, но по вторникам я делаю исключение, поскольку отсюда лучше видно круглый зал для посетителей, где проходят чтения для детей. Мне нравится слушать, несмотря на раздражающий шум, суету и порой совершенно неожиданные проявления детских чувств. Сегодня Линда, наш детский библиотекарь, развлекает малышей выразительным пересказом «Трех поросят». В этот раз она включила изобретательность, решив отказаться от обычного чтения вслух и разыграть сказку, попеременно надевая то пушистую волчью голову, то голову свиньи с бледно-голубыми глазами и выпирающим пятачком.

В целом дети в восторге от ее выступления, за исключением одного визжащего новорожденного на плече у матери да мальчика в оранжевом джемпере, закрывшего уши и спрятавшего лицо на коленях у бабушки. Я тоже поглощена представлением, настолько, что не сразу замечаю у стойки женщину с заостренными ногтями кораллового цвета, прижимающую к себе охапку книг.

Я перекатываюсь на своем эргономичном кресле правее, не отрывая глаз от деток (которые в данный момент помогают Линде сдуть воображаемый соломенный домик), но женщина, к моей досаде, движется вместе со мной, фыркая и ерзая. Наконец, постукивая длинными ногтями по стойке, она не выдерживает и, прочистив горло, произносит:

– Прошу прощения!

«Прошу прощения», – повторяю я, мысленно прокручивая эти слова. Хм, непохоже, чтобы она о чем-то сожалела. Приходить и уходить посетители могут, когда им заблагорассудится – разрешения просить необязательно. Возможно, она извиняется за свое невежество, но я не слышала, чтобы она рыгнула или пустила газы, так что, думаю, дело не в этом. Поэтому я прихожу к выводу, что таким образом она использовала тот странный социальный ритуал, когда пытаются привлечь чье-то внимание. Но в наши дни люди до того нетерпеливы, что, не успеваю я открыть рот, как она спрашивает резким тоном:

– Вы здесь работаете или как?

До чего несообразительные иногда встречаются люди в библиотеке! Ради всего святого, зачем мне еще стоять за стойкой с именным бейджем, если я здесь не работаю? Хотя, признаю, я не совсем вписываюсь в обычное представление о сотруднике этого учреждения. Для начала, среднестатистическому библиотекарю лет сорок пять (согласно «Сборнику библиотекаря»), а мне двадцать восемь; одеваюсь я моднее и ярче, чем большинство моих коллег: цветастые футболки, блестящие кроссовки и длинные юбки или комбинезоны с радугами и единорогами. Волосы я заплетаю в две косы и каждую собираю в пучок по бокам (это не отсылка к принцессе Лее, хотя любопытно, выбрала ли она этот стиль за его практичность, как и я, чтобы длинные волосы не мешались). И тем не менее очевидно же, что я библиотекарь.

– Девушка, вы книги мне выдадите? – требует женщина.

– Желаете выписать эти книги? – спрашиваю я терпеливо. Сэкономила бы кучу времени, просто попросив меня об этом.

– А почему, по-вашему, я здесь стою? – вытаращила она глаза.

– Тому есть бесконечное количество причин, – отвечаю я. – Вы, наверное, заметили, что стоите непосредственно рядом с фонтаном – а это самое многолюдное место в нашей библиотеке. Может, вы остановились, чтобы отобрать документы, с которых вам нужно снять ксерокопии. Или любуетесь картиной Моне на стене за моей спиной – в чем я вас прекрасно понимаю, сама то и дело заглядываюсь. Или остановились на пути к выходу, чтобы завязать шнурки и в очередной раз убедиться, что мужчина в разделе научной литературы не ваш бывший. Может, вы, как и я, пришли насладиться прекрасным исполнением Линдой «Трех поросят»…

Предположений еще много, но меня перебивает Гейл, спешно подбежавшая к стойке:

– Могу я вам помочь?

Гейл умеет появляться в подходящий момент. У нее пушистые светлые волосы, сильный парфюм, и она любит приносить мне лимоны со своего лимонного дерева. Стоило как-то сказать, что я люблю пить теплую воду с долькой цитрусового, и с тех пор не было и дня, чтобы Гейл не угощала меня лимоном. Я хотела попросить ее перестать это делать, но Роуз говорит, людям нравится доставлять мелкие радости, поэтому лучше просто поблагодарить и выбросить лимон, как бы странно это ни звучало. Но Роуз, как правило, в таких вещах всегда права.

– Наконец-то! – восклицает женщина и начинает свой рассказ о том, что ее сын забыл библиотечные книги в пляжном домике, в котором недавно провели дезинфекцию, поэтому забрать их удалось только вчера, и теперь ей грозит штраф, а она хотела бы продлить их аренду, но на них уже двадцать семь резервов, двадцать семь! Что касается историй, как избежать штрафа за не сданную в срок книгу, рассказ этой дамочки вполне безобиден. Недавно один джентльмен объяснял мне, что его дочь взяла наш экземпляр «Одиссеи» с собой во время похода в Анды и оставила его в одной горной деревушке матери новорожденных близнецов, чей муж не так давно скончался. Меня поразило, что женщина из глуши настолько хорошо владела английским, что могла читать саму «Одиссею», да еще и в одиночку воспитывая двоих детей где-то на горных вершинах. (Гейл, конечно, простила ему этот штраф.)

В библиотеке я работаю четыре дня в неделю, плюс два воскресенья в месяц. Если нет дождя, как сегодня, то на работу иду пешком, все тридцать пять минут пути слушая аудиокнигу, и прихожу как минимум за пятнадцать минут до начала смены. Если идет дождь, то сажусь на автобус и приезжаю в то же время. Весь день я помогаю посетителям выбирать книги, обрабатываю возвраты и всячески избегаю вопросов о копировальном аппарате. По определенным дням делаю новые закупки, оборудую конференц-залы для бесед с авторами или общинных собраний и собираю заказы для нашей службы доставки книг на дом. Я стараюсь избегать бесед, не касающихся книг, хотя иногда позволяю Гейл завлечь себя разговорами о ее саде или внуке, потому что Роуз говорит, что нужно быть вежливыми с теми, кто нравится.

Слушая, как Гейл отменяет штраф для дамы с ногтями кораллового цвета, краем глаза я замечаю, как через автоматические двери в библиотеку заходит молодой человек в очках с толстыми стеклами и шапке в красно-белую полоску. Скорее всего, бездомный, судя по слишком свободным джинсам и полотенцу, перекинутому через плечо. Направляется в душевую. В Библиотеке Бейсайда есть две душевые комнаты (благодаря тому что раньше здесь располагалась больница), так что отнюдь не редко бездомные приходят сюда принять душ. Увидев здесь бездомного впервые, я была поражена, но это было до прихода Джанет – моей бывшей начальницы. Она научила меня, что библиотека принадлежит каждому. «Библиотека, – говорила она, – это одно из немногих мест в мире, где не обязательно платить за что-то или верить во что-то, чтобы войти, и работа библиотекаря заключается в том, чтобы заботиться о тех, кто сюда приходит». Я отношусь к этой обязанности со всей серьезностью, за исключением случаев, когда посетителям требуется помощь с ксероксами – тогда я обхожу их стороной.

Я достаю свою сумку и следую за парнем к душевым. Он высокий – очень высокий – и долговязый. Со спины да еще в этой полосатой шапке с помпоном он напоминает маленького Уолли из «Где Уолли?».

– Уолли! – зову я, когда он заходит в небольшой вестибюль – душное, отделанное плиткой помещение без окон, ведущее к мужским и женским уборным. Как правило, я всячески избегаю этого места, но, когда этот парень вошел, я почувствовала неожиданный призыв посмотреть своим страхам в лицо.

– Душевой хотели воспользоваться?

Он оборачивается, удивленно приподнимая брови, но ничего не отвечает. Я подумала, вдруг он плохо слышит? В нашей библиотеке есть целое сообщество слабослышащих. Я повторяю вопрос громко и медленно, позволяя ему читать по губам.

– Да? – произносит он наконец, будто бы вопросительно, а не в ответ на мой вопрос.

Я вдруг засомневалась в своем импульсивном порыве следовать за ним. Я стала относиться к бродягам с большей настороженностью с тех пор, как однажды во время вечерней пересменки передо мной обнажился мужчина. Я была в секции «М» Художественной литературы, заменяла экземпляр книги Иэна Макьюэна «Искупление», как вдруг на уровне глаз возник пенис. Я предупредила Гейл, она вызвала полицию, но к тому времени, как они приехали, мужчина застегнул ширинку и, шаркая, удалился восвояси. «Надо было захлопнуть его между страницами этой толстенной книги», – сказала тогда Гейл, что показалось мне весьма негигиеничным, не говоря уже о чистоте самой книги. Я ей так и сказала, на что она предложила мне использовать «рубящий удар каратиста», что не является ни настоящим приемом карате (у меня черный пояс), ни чем-то, что я бы применила, поскольку карате проповедует пацифистскую философию.

Я занимаюсь карате со второго класса, с тех пор как прошла пробные занятия и наставник тогда сказал, что у меня «прекрасные движения» (весьма странное замечание, учитывая, что в ката все движения странные и неестественные). Тем не менее я обнаружила, что мне это очень нравится – последовательность, определенный порядок, структура и даже физический контакт, всегда тесный, если не жесткий; и даже выкрики «киай», хоть и громкие, но вполне ожидаемые. Так что двадцать лет спустя я все еще занимаюсь карате.

– Что ж, тогда держите. – Я достаю из сумки маленький пакетик с туалетными принадлежностями и протягиваю его Уолли. Парень берет пакетик и держит его подальше от себя, так, будто там тикающая бомба. – Что это?

– Там зубная паста и щетка, пенка для лица и мыло, а также бритва и крем для бритья.

Кажется, я выразилась яснее некуда, однако Уолли по-прежнему выглядит озадаченным. Я внимательно его изучаю: перегаром от него не разит, глаза не косят; одежда хоть и велика, но не шиворот-навыворот. А вот о его вменяемости судить сложно.

– Вы что… назвали меня Уолли?

Голос у парня приятный, он четко выговаривает каждое слово – что уже является неожиданным удовольствием в мире, где люди вечно бормочут и глотают буквы.

– Да, – отвечаю я. – Вы похожи на Уолли из «Где Уолли?». Вам раньше не говорили?

Парень не подтверждает, но и не опровергает это, поэтому я решаю объяснить подробнее.

– Ну, знаете, «Где Уолли?»? Книга такая. – Я улыбаюсь, потому что Роуз говорит, что принято улыбаться, когда подтруниваешь (обмен дружескими и шутливыми замечаниями), а это, как по мне, и есть подтрунивание.

Уолли не улыбается.

– Вы хотели сказать «Где Уолдо?»?

Неожиданно до меня доходит, что Уолли американец – это объясняет и акцент, и его замешательство.

– Вообще-то нет, я имею в виду «Где Уолли?». Изначально книга называлась «Где Уолли?» и вышла в Великобритании в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году. С тех пор эту книгу издавали по всему миру, и имя Уолли в разных изданиях часто меняли. Например, в Соединенных Штатах и Канаде его зовут Уолдо, во Франции – Чарли, в Германии – Уолтер, в Турции – Али, в Израиле – Эфи, а в Норвегии – Вилли.

Уолли изучает меня озадаченно. Взгляд его направлен куда-то левее, будто через мое плечо.

– Что ж, а в Австралии он Уолли, – говорю я.

– Понятно. – Он переводит взгляд на пакет с туалетными принадлежностями. – Значит… это предоставляет библиотека?

– Нет, – отвечаю я, улыбаясь шире. – Это от меня.

Зрачки болотного цвета глаз Уолли под очками медленно двигаются то влево, то вправо.

– Правда?

– Да. Сестра приносит мне такие, когда возвращается из путешествий. Ну, знаете, их выдают бесплатно в самолетах.

– Знаю, да, – отвечает Уолли, что заставляет задуматься над точностью моего предположения о том, что он бездомный. В моей жизни бывали случаи, когда я чудовищно ошибалась. Я начинаю осматривать Уолли более внимательно. Джинсы на нем слишком широкие и короткие и, судя по обтрепанным краям, укорочены вручную. Фланелевая рубашка выглядит получше и застегнута до последней пуговицы на шее. И хотя в целом выглядит он неряшливо, никаких странных запахов не источает, даже в этом тесном вестибюле. Смотрю на его ногти – чистые. Необыкновенно чистые, на самом деле. Отполированные, розовые и округлой формы, на каждом пальце кутикула в форме идеального полумесяца. Да этот парень мог бы работать моделью рук!

– Прошу прощения, я подумала, вы бездомный. – Я перестала улыбаться, чтобы показать, что не шучу. – Боюсь, такое впечатление у меня сложилось из-за ваших джинсов. И шапки, конечно.

Парень воззрился на меня. Я не из тех, кто уклоняется от вызова, поэтому смотрю на него в ответ. Пару лет назад я прочитала одну книгу для тех, кому сложно устанавливать зрительный контакт. К своему большому удивлению, я в этом деле преуспела. Оказалось, что игры в «кто кого переглядит» не приносят того дискомфорта, что обычный зрительный контакт. Не нужно думать над тем, как долго смотреть, когда отвести взгляд или как часто моргать. Все, что нужно, так это просто зафиксировать взгляд на собеседнике, а мысли пусть блуждают, где им угодно. Этим я могу заниматься часами. По правде говоря, однажды я даже побила в этом мистера Робертсона, нашего постоянного посетителя и хорошего соперника, он сдался на тридцать седьмой минуте. Думаю, Уолли, более молодой и с виду хваткий, окажется соперником получше, но, к моему разочарованию, менее чем через десять секунд он отворачивается.

– Пф-ф-ф, любитель.

Уолли открыл было рот, чтобы что-то сказать, но дверь за моей спиной распахивается, и я вынуждена шагнуть вперед. Внутрь протискивается мальчик в оранжевом джемпере из группы детских чтений, а за ним по пятам его бабушка и какая-то женщина, толкающая перед собой коляску для двойняшек. Очевидно, чтения закончились. Гомон детворы снаружи усиливается.

– Что не так с моей шапкой? – спрашивает Уолли, когда дверь снова открывается и к нам заходят еще одна девочка и ее мать. Здесь становится тесновато. Мальчик в оранжевом джемпере прыгает, громко заявляя: «Сейчас лопну!», не обращаясь при этом ни к кому конкретно. Но неожиданно он замечает Уолли.

– Уолли! – визжит мальчишка восхищенно.

Уолли смотрит на меня, а я пожимаю плечами – такой невербальный жест, который, я видела, люди используют, когда хотят сказать: «Я же говорил».

В тесном вестибюле, переполненном людьми, становится слишком шумно. Я затыкаю уши руками.

– Это комплимент! – отвечаю я, перекрикивая шум. – Уолли любят по всему миру, хоть он и странноват. Хотя, может, он и не странный, а просто так выглядит? Как вы!

Уолли водрузил очки обратно на нос, и я по губам прочла: «Простите?»

– Вам не нужно просить прощения! – кричу я, двигаясь к двери. – Библиотека – это общественное место, можете приходить и уходить, когда заблагорассудится.

Дверь снова распахивается, в этот раз в вестибюль туалета заходит пожилой мужчина, толкая перед собой ходунки. Я уже почти вышла, как вдруг в голову приходит мысль, и я оборачиваюсь.

– О, а если вы рыгнули или пукнули, я ничего не слышала, так что за это извиняться тоже не стоит!

И с этими словами я машу ему рукой и удаляюсь.

Когда нам было по пять лет, мама водила нас с Роуз в библиотеку каждый день, целый год. Она говорила, что там можно получить образование куда лучше, чем в школе, и я с ней полностью согласна. Если бы это зависело от меня, то каждый ребенок ходил бы сначала год в библиотеку, а потом уже в школу. И не только чтобы читать, но и просто бродить по разным секциям. Дружить с библиотекарями. Стучать пальцами по клавиатуре компьютеров и перелистывать страницы книг, на ходу придумывая свои истории в чудесном детском воображении. Мир стал бы намного прекраснее.

Мне в этом плане повезло. Сегодня исследователи, кажется, говорят, что эксплицитная память не формируется до возраста семи лет, но у меня есть пара ясных воспоминаний и с пятилетнего возраста. Помню, как мама, Роуз и я просыпались ни свет ни заря, в спешке накидывали одежду и мчались на автобусную остановку. Из-за такого нетерпения мы зачастую приезжали до открытия библиотеки и коротали время, сидя на скамейке у входа, или, если шел дождь, прятались под навесом, дочитывая книги. Как только двери открывались, мы с Роуз бросали книги в ящик для возврата и мчались выбирать себе кресла-мешки на день (я любила хлопковые – виниловые были колючими). Мама никогда не сидела на мешках, она предпочитала кресла или стулья в другом конце библиотеки. Бывало, что мы не видели ее целый день. Это была часть веселья. Мы сами ходили в туалет, сами ходили к фонтанчикам для питья. На территории библиотеки мы сами решали, что и когда делать.

Спустя несколько недель одна из библиотекарей, миссис Делаханти, начала проявлять к нам интерес. Во-первых, она дала нам рекомендации по книгам. Потом дала нам с Роуз листы, чтобы мы записывали названия всех книг, которые прочитали. Она сказала: если прочтем сто книг, то получим книгу из библиотеки в подарок! И вот так, записывая названия книг, мы с Роуз и научились писать. Иногда мы с сестрой обсуждали, что почитать дальше, и тогда миссис Делаханти подходила и предлагала свои варианты.

– Девочки, вам понравился «Груффало»? В таком случае, думаю, вам понравится «Там, где живут чудовища».

А после она задавала нам вопросы. «Как думаете, Макс правда убежал? Что, по-вашему, на самом деле произошло?» Миссис Делаханти говорила, что, отвечая на вопросы, можно лучше понять прочитанное. Постепенно она выбирала для нас все более сложные книги, и уже к концу года у нас был словарный запас двенадцатилетних детей! По крайней мере, так она говорила. Поэтому на следующий год мы пропустили подготовительный курс и сразу перешли в первый класс. Мама очень нами гордилась. Многие говорили: «Какая у вас замечательная мама!» или «Ваша мама, должно быть, много для вас читала!».

Когда я услышала это в первый раз, то хотела было возразить, что это не мама проводила с нами время за чтением, но тут Роуз стукнула своим браслетом по моему. Дело в том, что, когда мы родились, мама подарила нам браслеты – на моем был выгравирован папоротник, а у Роуз – роза. И каким-то образом с годами мы научились общаться без слов, при помощи этих украшений. В случае предупреждения сестра стучит своим браслетом по моему, мол, остановись. Эта система срабатывает почти всегда. Лишь однажды Роуз не смогла уберечь меня от неверного шага, и эта ошибка будет преследовать меня до конца жизни.

Дневник Роуз Ингрид Касл

Сегодня мы с терапевтом углубились в вопрос моей тоски и заветного желания завести ребенка. Я говорила о том, что это физическое чувство, как голод или боль. Как утрата. Мой терапевт считает, что это идет из детства – желание сделать правильно то, что не смогла сделать моя мать. Попытка исцелить себя. Может, он и прав.

Пока разговор шел в этом направлении, он попросил меня рассказать о самом раннем болезненном воспоминании. Я не сразу его обнаружила, – должно быть, оно было похоронено далеко в пыльных глубинах моего подсознания, – но теперь, когда я его извлекла, я не могу перестать о нем думать. Мне было пять лет, всего год после ухода папы, не то чтобы я хорошо помнила его уход. Первые отрывки воспоминаний, которые я все еще храню, о том времени, когда мама водила нас в библиотеку. Ферн тогда была счастлива! Она вспоминает тот год с такой нежностью – как библиотека стала ее домом, как она открыла для себя скрытые миры на страницах книг, что именно благодаря этому стала библиотекарем. Мне аж кричать хочется. Иногда я задаюсь вопросом: может, как в тех приключенческих книгах, что мы читали взахлеб, мы обе жили параллельными, альтернативными жизнями?

Хотите знать, что мне запомнилось из того года? Как мы спали на диванах, пропахших псиной; как меня подняли посреди ночи и увезли из нашей старой квартиры, не разрешив взять с собой ни одной игрушки, даже мистера Медведя, хотя я так умоляла маму; как мы каждое утро таскали полосатые полиэтиленовые пакеты из чужих домов и клали их в багажник маминой маленькой машины, отправляясь в следующий пункт назначения, невесть куда; как каждое утро я просыпалась с болью в животе – как я потом поняла, от голода и страха.

Знаете, что самое забавное? Думаю, Ферн даже не подозревает, что весь тот год мы были бездомными. Она, наверное, убедила себя, что это было приключение или просто своеобразный жизненный опыт. А может, вообще не задумывалась над этим. Она умела принимать жизнь такой, какая она есть, а не подвергать ее сомнению. Иногда – да что там, каждый день, – я ей в этом завидую.

Очевидно, отец был виноват в том, что мы оказались на улице. После его ухода мама не могла самостоятельно платить за квартиру. Она говорила, что арендодатель брал так много, что ни один честный человек не смог бы себе этого позволить. И поэтому нам пришлось улизнуть оттуда посреди ночи с тем лишь, что смогли унести с собой. Следующие двенадцать месяцев мы жили в машине, на диване или на полу в доме у тех, с кем мама на тот момент дружила. К счастью, мама умела заводить друзей.

– Девочки, это Нэнси! Мы познакомились в парикмахерской! – восторженно знакомила она нас, а через пару дней мы уже жили в доме Нэнси и называли ее «тетя Нэнс». Неделю или две спустя мы ее больше никогда не видели, чего не скажешь про украшения и вещи, которые та давала маме поносить. У нас всегда была крыша над головой, и мама очень этим гордилась. Каждый вечер перед сном она напоминала нам об этом.

– Я делаю все это для вас, девочки, вы же знаете, да? Чтобы вам было где жить. Если бы не вы, я бы легко нашла себе жилье. Вот как сильно я вас люблю.

– Спасибо, мамочка.

– И кого вы любите?

– Тебя, мамочка.

Шли месяцы. Днем библиотека, ночью чей-то диван. Не все было плохо. В библиотеке мне тоже кое-что нравилось. Нравилось, что каждое утро было куда пойти и не приходилось вести светские беседы с тем, у кого мы ночевали. Даже тогда я понимала, как стыдно занимать место в чужой жизни. Мне нравилось теряться в закоулках библиотеки, воображая, что это мой дом. Нравилось, что это общественное место – место, где мы были в безопасности, по крайней мере на несколько часов. Мне миссис Делаханти тоже нравилась, хоть и не так сильно, как сестре. Время от времени, когда она читала нам, я фантазировала, что миссис Делаханти – это наша мама. Помню день, когда она читала нам «Большой красный пес Клиффорд». Закончив, вместо того чтобы задавать вопросы о том, что мы услышали и поняли, как она обычно делала, она спросила нас, позавтракали ли мы тем утром.

– Не-а, – ответила Ферн. – Любому человеку достаточно кушать дважды в день, а если кушать больше, то ты обжора.

Она повторила мамины слова, конечно. Помню, как украдкой взглянула на маму, занятую чтением журналов, и желудок свело.

Затем миссис Делаханти спросила, где мы спали.

– На диване, – ответила Ферн. Она не выражала ни намека на беспокойство. Помню, я тогда подумала, как же здорово – не понимать всего. И как опасно.

Миссис Делаханти в лице не изменилась, но голос ее повысился на тон.

– О, и чей же это диван?

Ферн пожала плечами.

– Смотря чей дом.

Библиотекарь посмотрела на меня. Я опустила взгляд в пол.

Немного погодя миссис Делаханти встала и подошла к маме. Я зарылась головой в книгу, боясь смотреть. Через несколько минут мама подошла и сказала, что нам пора уходить.

– Кто сказал библиотекарю, что мы бездомные? – спросила мама, когда мы вышли на улицу. Мы стояли по обе стороны от нее, держа ее за руки. Помню эту деталь, потому что она необычная. Мама любила, чтобы мы с Ферн держались за руки вдвоем – завидев нас, прохожие мило улыбались, и, казалось, это делало маму счастливой.

– Кто сказал библиотекарю, что мы бездомные? – повторила она.

Голос ее прозвучал резко, и помню, как Ферн начала беспокойно ерзать и повторять слово «бездомные» в своей странной манере. Мы свернули за угол на тихую улицу, и мама снова спросила, впившись ногтями в мою ладонь.

– Миссис Делаханти… она спросила нас… – начала я.

– Значит, это ты? – Мама резко повернулась ко мне.

Я посмотрела на Ферн. Она была напугана и растеряна. Она никому не сказала, что мы бездомные; не использовала конкретно это слово. Она не понимала, что это ее вина.

Я кивнула.

Мама отпустила наши руки и наклонилась.

– Ты глупая, глупая девчонка! Эта женщина, может, и милая, но она хочет забрать вас у меня. Ты этого добиваешься?

Я покачала головой.

– Хочешь в приемную семью, к какой-нибудь ужасной тетке, которая не будет тебя любить? И больше никогда меня не увидеть?

Ее лицо исказилось в гримасе ярости, брызги слюны полетели мне в глаза.

– Нет! – закричала я. Конечно, я хотела быть с ней. Моим самым большим страхом была разлука с мамой. Она была права, а я была просто глупой. – Прости, прости меня, мамочка!

– Пойдем домой, Ферн, – сказала она, схватив Ферн за руку.

Я побежала за ними, пытаясь взять маму за руку, но она убрала ее в карман. Я шла за ними всю дорогу до дома и плакала. Мама даже не вздрогнула, когда я бросилась к ее ногам, при этом сильно ушиблась коленом.

Когда мы вернулись домой, – не помню, у кого мы остановились и почему их не было там тем вечером, – мама приготовила ужин на двоих. Когда я спросила, могу ли я немного поесть, она повела себя так, будто меня там не было. После этого она искупала Ферн и прочитала ей сказку на ночь. Мама редко нас купала и никогда не читала нам сказки. Я забралась на диван, чтобы послушать, но мама так грубо меня оттолкнула, что я упала на половицы, ударившись больным коленом. Я плакала так сильно, что болел живот, но она продолжала читать. Закончив, она уложила Ферн и вышла из комнаты.

Каким-то образом я поняла, что в кровать лезть не нужно, и в конце концов так и уснула на полу. Когда я проснулась, Ферн лежала рядом, обнимая меня худенькими ручками и зарывшись лицом в мои волосы. Она притащила одеяло и подушку с кровати и соорудила вокруг нас маленькую постель. Она держала меня в своих объятиях всю ночь до утра.

Многие думают, что я защитник Ферн. Но на самом деле каким-то странным, но забавным образом это она была моим защитником.

Ферн

Ровно в 18:15 я открываю белую калитку из штакетника во двор Роуз и Оуэна и шагаю по дорожке из красного кирпича. Я ужинаю у Роуз по понедельникам, вторникам и четвергам, если только она не уезжает в командировку или не задерживается на работе, в таком случае мы все отменяем. Попытки перенести ужин на другой вечер, как показал печальный опыт, не увенчались успехом. Строгий распорядок дня – это краеугольный камень моего спокойствия и уравновешенности. У Роуз и Оуэна прекрасный дом, будто с обложки журнала «Дом и сад», даже несмотря на то что газон уже не такой ухоженный, как до отъезда Оуэна. Он косил и подравнивал траву раз в две недели в зимний сезон и еженедельно летом, но сейчас он работает и живет в Лондоне. Тем не менее газон – это единственное, что омрачает картину. Промасленный пол веранды подметен; рядом с дверью стоит плетеная корзина для зонтов, рядом с корзиной – обувница, а на ней перевернутой стоит пара неношеных красных резиновых сапог. Роуз очень гордится тем, как она ведет дом и хозяйство, говорит, это все идет из детства, что, мягко говоря, звучит странно. Я тоже придерживаюсь высоких стандартов порядка и чистоты в своем доме, но примером для журналов меня не назовешь.

Одним прыжком я преодолеваю три парадные ступеньки. Когда я открываю дверь, меня встречает Альфи, и я опускаюсь на колено, чтобы погладить его. Даже пес у них идеальный: с блестящей шерстью и смешным красным ошейником с платком на шее.

– Привет, Альфи! – приветствую я его, и он запрыгивает ко мне на колени, а когда я встаю, с восторгом бегает вокруг меня. Когда Роуз с Оуэном взяли пса, сестра настаивала, что тот должен жить на улице.

– Видела когда-нибудь, чтобы собаки породы кавапу жили на улице? – шепотом спросил меня Оуэн.

– Никогда, – ответила я, – но и других кавапу, кроме вашего, я не знаю, так что это вопрос с подвохом.

На кухне Роуз сидит на корточках перед духовкой с двумя огромными рукавицами на руках, наблюдая за курицей на гриле.

– Я пришла! – объявляю я.

Роуз вздрагивает, едва не упав вперед на плиту.

– Ферн! Ты напугала меня до смерти!

Роуз встает, глядя на меня хмуро. Хмуриться она умеет. Даже когда смеется, между ее бровями пролегают две маленькие вертикальные линии, будто ее лицо боится чрезмерно веселиться. Оуэн говорил, это потому, что она постоянно обо всех беспокоится. Я знаю, она за него переживает. Знаю, потому что всякий раз, когда она говорит о его работе в Лондоне, то улыбается чересчур широко и затем резко меняет тему. А еще Роуз очень беспокоится обо мне. Как-то раз я услышала, как она сказала кому-то по телефону, что из-за меня поседела (хотя волосы у нее вовсе не седые, к тому же из-за стресса волосы не седеют; однако стресс может привести к телогеновой алопеции – это такое состояние, когда волосы выпадают в три раза сильнее, так что из-за меня она могла облысеть, но никак не поседеть).

– Принесла молоко? – спрашивает Роуз. На ней белая рубашка и черные кожаные штаны, по дому она ходит босиком. Она всегда носит какие-нибудь вариации черно-белого, изредка может добавить в свой гардероб оттенки бронзового или бежевого. (Я бы местами добавила стразы.) Роуз – дизайнер интерьера, но «из тех, кто разрабатывает дизайн офисных помещений, а не из тех, кто подбирает декоративные подушки». Исходя из того, как часто и горячо она это акцентирует, я делаю вывод, что для нее это важное отличие. А потому я никогда не упоминала, как сильно люблю декоративные подушки.

– Молоко? – повторяет она, пока я смотрю на нее, недоуменно моргая. – Я звонила тебе полчаса назад. Ты сказала, что заскочишь по пути в продуктовый.

Интересно. Я ничего такого не помню. Для такого привередливого и требовательного человека я бываю порой на удивление рассеянной. Это странно. У меня фотографическая память на имена и лица, я могу найти любую книгу в библиотеке по одному только имени персонажа или описанию обложки, но зачастую, выходя по утрам из дома, оставляю дверь настежь открытой. (Соседка миссис Хейзелбери пару раз звонила мне на работу, испугавшись, что меня ограбили, а потом взяла за правило закрывать за мной дверь.) Роуз говорит, что рассеянность лишь придает мне обаяния, но меня это только раздражает. Я ненавижу это ощущение, когда не знаю, что у меня на уме, когда не могу себе доверять, даже несмотря на тот факт, что мне нельзя доверять.

– Забудь, – говорит Роуз, улыбаясь. – Куплю после ужина. Она достает из холодильника готовый салат с киноа и ставит его на стол. – Итак, расскажи мне что-нибудь о своем дне.

Мне нравится, как Роуз выбирает слова. Обычно люди спрашивают: «Как прошел день?» – до боли поверхностный и неглубокий вопрос. А рассказать кому-то что-то о своем дне, с другой стороны, это уже что-то более конкретное. Я подумываю рассказать Роуз об общении с предполагаемым бродягой в библиотеке, но поскольку существует большая вероятность того, что на меня посыплется гора вопросов, я выбираю другую тему для разговора.

– Я выяснила, кто зачеркивал ругательства в книгах.

Роуз пробует салат на вкус.

– О, и кто же?

– Миссис Миллард, – отвечаю я. – Из сообщества пенсионеров. У нее еще родинка такая на щеке, из которой волоски растут. Она опустила книгу в ящик возврата после встречи книжного клуба, а я как раз стояла рядом. Я увидела, что слова перечеркнуты, и сказала ей об этом. Она не стала отрицать. Я сказала ей, что она должна заплатить за замену этого экземпляра, а если увижу еще хоть одну книгу с ее каракулями, то приостановлю действие ее пропуска в библиотеку!

– Отличная работа, офицер Касл.

Технически Роуз могла сказать «констебль», но я понимаю, что она имеет в виду.

– Никто не смеет портить библиотечную собственность в мою смену.

Роуз улыбается. Она очень красивая. Невысокого роста, с круглым лицом, большими глазами и каштановыми волосами. Мы не выглядим как близнецы (многие нам об этом говорят). Я высокая, с узким лицом и светло-рыжими волосами. По правде говоря, единственная схожесть во внешности у нас – это глаза. Бледно-голубые, как морская вода на мелководье на белом песчаном пляже (один из бывших Роуз однажды так сказал, и я подумала, что это лучшее описание, что я когда-либо слышала для этого цвета глаз).

– Почти готово, – говорит Роуз, доставая ланцет и полоску для определения глюкозы в крови.

У Роуз диабет первого типа. Это значит, что ее поджелудочная железа вырабатывает мало или совсем не вырабатывает инсулин, который необходим организму для функционирования. Чтобы компенсировать его недостаток, Роза вынуждена дважды в день делать себе инъекции инсулина, проверять уровень сахара в крови до десяти раз в день и строго контролировать тип пищи и время приема. Это отнюдь не просто, но она никогда не жалуется. Готовая уколоть палец, чтобы измерить уровень сахара, сестра предупреждающе поднимает на меня глаза, и я, как всегда в такие моменты, отправляюсь бродить по дому (при виде крови меня тошнит).

Войдя в гостиную, я отмечаю, каким пустынным стал дом без Оуэна, даже спустя столько месяцев. Я любила Оуэна, несмотря на многие не самые приятные его качества, такие как склонность закинуть руку мне на плечо в самый неожиданный момент или отказ называть меня по имени, предпочитая вместо этого «Ферни», или «Фернстр» или «Ферминатор». Мне всегда казалось, что это одна из величайших загадок жизни – кого мы любим. Пробираясь обратно к кухне, я чуть не споткнулась о стоящий на полу открытый чемодан, частично заполненный обувью, и сложенный чехол для одежды. При виде чемодана у меня сводит желудок.

В пятницу Роуз уезжает в Лондон на четыре недели, чтобы повидаться с Оуэном. Один полный лунный цикл. Знаю, что она волнуется и предвкушает, поэтому пытаюсь радоваться за нее, но мы никогда еще не разлучались на целых четыре недели, даже когда Роуз и Оуэн поженились. Свадьба проходила в Таиланде, там же они провели, так сказать, «коллективное свадебное путешествие», с присутствием всех гостей (включая меня). Я стараюсь не думать о том, что может пойти не так, пока ее нет, что, в свою очередь, наводит на воспоминания о том, что произошло той ночью, и неожиданно осознаю, что больше ни о чем другом думать не могу. Я не хочу, чтобы она уезжала.

– Ужин готов!

Я кладу чехол для одежды в чемодан и в этот момент замечаю бутылочку. Белая бутылочка с розовой этикеткой, на которой изображена женщина с полной грудью и изогнутым животом. Я поднимаю ее и читаю: «ЭЛЕВИТ. ДЛЯ ПОДДЕРЖКИ НА РАЗНЫХ СТАДИЯХ БЕРЕМЕННОСТИ».

– Ферн, ужинать!

Я стою как вкопанная.

– Роуз, ты беременна?

Думаю, это было бы не смешно. Роуз двадцать восемь лет – более-менее подходящий возраст. Я смотрела телевизионные программы о том, как снижается фертильность после тридцати лет. Вполне очевидно, что врачи рекомендуют женщинам, состоящим в браке и желающим иметь детей, начинать как можно раньше. Когда удивление немного проходит, я чувствую, как меня охватывает нечто, похожее на возбуждение и волнение. Ребенок. Я всегда была неравнодушна к детям. Их простота восприятия, умение говорить прямо, без задней мысли или заготовленной речи. Само собой, я давно смирилась с мыслью, что у меня не будет своего ребенка, а вот ребенок Роуз – это лучшее, что может случиться.

Я возвращаюсь на кухню и молча изучаю сестру. Не сказать, что она набрала вес. С другой стороны, если верить здравому смыслу, утренняя тошнота может препятствовать набору веса в первые месяцы. Может, она последние недели и чувствовала дискомфорт, испытывая отвращение к привычной еде, но держала это в секрете, ожидая подходящего момента рассказать? Но Оуэна нет уже несколько месяцев. Что бы это значило?

– Полагаю, ты нашла «Элевит»? – отвечает Роуз не сразу. – Врач посоветовал, если хочу забеременеть. К сожалению, – продолжает она, – этого еще не случилось.

– Так… ты пытаешься забеременеть? – спрашиваю я.

Роуз берет тарелки и несет их к столу.

– Не хотела тебе говорить, пока… хотелось рассказать, когда будет что объявить. Оказалось, забеременеть не так просто, как я надеялась.

– О! – Я сажусь за стол. – Из-за диабета?

– Вообще-то нет. Оказывается, у меня ПНЯ – преждевременная недостаточность яичников. – Она предлагает мне соус, но я мотаю головой.

– Преждевременная недостаточность яичников, – повторяю я. В воображении тут же появляется ряд морщинистых яиц с седыми волосами и крохотными тросточками. – Что такое преждевременная недостаточность яичников?

– Если в общем, это значит, что у меня яйцеклетки как у пятидесятилетней женщины, – отвечает Роуз. – Не очень хорошего качества, к тому же их немного. Мы можем попробовать ЭКО, но это зависит от того, смогут ли у меня извлечь хорошие яйцеклетки. На данный момент врачи не уверены, что мои яйцеклетки переживут этот процесс.

Теперь я воображаю, как яйца лежат на смертном одре на больничных койках. В ряд, мои потенциальные племянники и племянницы.

– Это печально.

Роуз откладывает вилку.

– Да, – говорит она. – Печально, не правда ли?

– Значит… если у тебя такое… состояние, то у меня тоже? Мы ведь близнецы.

– Нет, – отвечает Роуз. – Ну, то есть возможно, но маловероятно. Можешь пройти обследование, если тебя это беспокоит.

Конечно, меня это не беспокоит. У меня прекрасное здоровье, к этому я отношусь очень серьезно. Мой личный режим поддержания здоровья включает в себя ежегодный осмотр у терапевта, дважды в год – у стоматолога, также дважды в год визит к гинекологу и осмотр груди. Из физических упражнений – пешие прогулки до работы и обратно, что составляет пять километров. Еще я дважды в неделю занимаюсь карате. В дополнение к этому каждое утро по полчаса я занимаюсь виньяса-йогой – ввиду ее многочисленных преимуществ, таких как растяжка мышц и сохранение ясности ума. Так что о преждевременной недостаточности яичников мне можно не беспокоиться. К тому же заводить детей я не планирую. Я никогда не была беременна. Я занималась сексом три с половиной раза (был первый раз наполовину, и этого более чем достаточно). Все три с половиной раза были с одним и тем же парнем – студентом-медиком по имени Альберт, с которым я встречалась четыре месяца десять лет назад, и то, если так можно назвать совместные выходные, которые мы проводили за учебой, игрой в странную игру судоку и, конечно же, сексом. Признаюсь, мне было любопытно узнать о сексе до встречи с Альбертом, но я была досадно удивлена тем, что занятие это странное и не особо приятное. Альберт же, казалось, наслаждался им куда больше меня, но ни один из нас не достиг никакой эйфории, о которой я читала в любовных романах. Тем не менее я наслаждалась игрой в судоку, оказалось, ему это тоже нравилось, поэтому я была озадачена, когда четыре месяца спустя он внезапно перестал отвечать на мои звонки и опускал голову, когда мы встречались в библиотеке. Когда я поговорила об этом с Роуз, она объяснила мне, что мужчины могут быть непостоянными, а если все, что показывают в американских подростковых телевизионных шоу, правда, то так тому и быть. После этого я перестала беспокоиться о мужчинах и уж тем более о детях.

Я не способна вырастить ребенка, вот и все. Я смирилась с этим. Но неожиданно мой интерес к детям возрос. Если мои яйцеклетки окажутся молодыми… может, им, в конце концов, найдется применение? Может, это мой шанс отплатить Роуз за все, что она для меня сделала?

Я плохо сплю, и это меня очень беспокоит. Я прочитала об этом всю возможную литературу и опробовала все методы. Ложусь спать в одно и то же время каждый вечер, регулярно занимаюсь спортом, избегаю смотреть в экран телефона перед сном и кофеина после обеда. И все же проблема не отступает. Словно некая жестокая карма.

Засыпаю я обычно нормально, проблема в пробуждении. Я просыпаюсь по несколько раз за ночь, причем резко; тело мое напряжено, дыхание учащенное. Как правило, я ворочаюсь с боку на бок, запутываюсь в простынях, будто в смертельной схватке пытаюсь их задушить. Около часа уходит на то, чтобы восстановить дыхание и успокоиться настолько, чтобы суметь снова заснуть.

Я никогда не просыпаюсь с криком, как это бывает в кино. В таком смысле тишина – самое страшное. Она напоминает о той тихой ночи у реки, когда мне было двенадцать лет, когда я совершила тот ужасный поступок.

В обычные рабочие дни я прерываюсь на обед всего на полчаса, за это время съедаю сэндвич с медом и батончик мюсли, сидя за своим столом и избегая обеденной болтовни с коллегами (правда, удается это не всегда). Но по пятницам все по-другому. В этот день большинство библиотекарей уходит обедать в отель «Брайтон». Сегодня туда отправляются Гейл, Линда, Бернадетт и Тревор. Самые «общительные». Один из нас должен остаться, чтобы «держать оборону», и неделю за неделей я с радостью выдвигаюсь добровольцем. Я наслаждаюсь тишиной и покоем. Тем не менее мне стал нравиться ритуал, когда меня зовут пойти с ними, а затем быстро и без обид отвечают: «Ну разумеется!» и уходят. И похоже, сегодня все идет по плану. Я отвечаю привычное: «Нет, спасибо!», но вместо: «Ну разумеется!» Кармель говорит:

– Пойдемте с нами, Ферн, вам понравится!

Кармель – моя начальница. С тонким и строгим лицом она похожа на лишенную чувства юмора директрису интерната из старых английских романов. На подбородке у нее излишняя растительность, изо рта пахнет кофе, а большую часть рабочего времени она толкает по залам свою тележку, огрызаясь на посетителей, которые обращаются к ней за помощью. Кармель говорит, что наша работа заключается в том, чтобы складывать книги и помогать людям с ксероксами.

– Библиотека – это не только книги, – сказала она мне однажды, и я тогда громко рассмеялась. Хорошо, что, в отличие от директрисы интернатов, чувство юмора у нее имеется.

У моей прежней начальницы, Джанет, было круглое, доброе лицо и огромная грудь, она напоминала добрую матрону, ухаживавшую за солдатами в послевоенном лазарете. Джанет прочитала все книги в библиотеке и говорила сотрудникам, что мы солдаты на передовой в войне против безграмотности и отсутствия воображения. Однажды я рассказала об этом Кармель, и она нахмурилась так, будто пыталась решить сложную математическую головоломку.

– Ферн? – выводит меня из задумчивости Кармель. – Взгляните на меня, пожалуйста.

Я не свожу глаз с экрана компьютера и начинаю быстро печатать, делая вид, что занята таким срочным делом, что меня нельзя отвлекать, даже Кармель. Эта техника успешно срабатывает примерно в пятидесяти процентах случаев. Шансы невелики, но в этом своего рода утешение: заполнить неловкое молчание, яростно стуча по клавиатуре, и пережить воцарившееся надо мной ожидание. Наконец Гейл приходит мне на помощь:

– Ладно! Мы ведь не хотим потерять наш столик? Линда, возьми сумочку Кармель.

Я продолжаю печатать. Боковым зрением вижу, что Кармель все еще наблюдает за мной, но, к счастью, Гейл затягивает ее в общую суматоху, и они все уходят.

Весь следующий час в библиотеке царит тишина, так что у меня есть время провести кое-какие исследования за компьютером. Я заядлый книгочей, но даже я готова признать, что, когда дело доходит до исследований, трудно найти более полезный инструмент, чем интернет. Прошло три дня с тех пор, как Роуз рассказала мне о своих проблемах с фертильностью, и двенадцать часов с тех пор, как она села на самолет до Лондона. Я использовала это время, чтобы тщательно изучить вопросы, связанные с рождением ребенка для сестры. Как выяснилось, вариантов много. Можно быть суррогатной матерью, то есть использовать свою яйцеклетку… или можно быть гестационным носителем – это когда имплантируют эмбрион, зачатый с помощью донорской яйцеклетки. Если использовать собственную яйцеклетку, то можно забеременеть с помощью искусственного оплодотворения, при котором сперма предполагаемого отца вводится в тело… или можно использовать экстракорпоральное оплодотворение, когда имплантируется предварительно оплодотворенная яйцеклетка. В некоторых случаях суррогатная мать вступает в половой контакт с предполагаемым донором спермы, но это происходит крайне редко – какое облегчение. Как бы я ни любила Оуэна и как бы сильно он ни хотел, чтобы использовали именно его сперму, мысль о половом акте с ним на удивление отталкивающая.

После долгих раздумий, составив таблицу «за и против» для каждого варианта, я пришла к выводу, что самым простым способом зачать ребенка для Роуз будет забеременеть естественным образом от мужчины, который не Оуэн. Этот способ не потребует запредельных затрат, никакого медицинского лечения, никакого участия Роуз или Оуэна, совсем. Вообще, если получится забеременеть достаточно быстро, вот так новость будет для Роуз! Какое счастливое возвращение домой! Разумеется, для полового акта мне потребуется мужчина, но это ведь не должно составить труда. Судя по всему, мужчины отчаянно в этом нуждаются. Их можно найти в любом баре или клубе, рыщущих в поисках женщин, с которыми можно совокупиться без обязательств. К сожалению, я не хожу в бары и клубы. Но наверняка мужчин можно встретить и в других местах.

Я продолжаю изучать волнующий меня вопрос, когда остальные сотрудники возвращаются с обеда; от них пахнет пивом и чесноком и разговаривают они на несколько децибелов громче, чем когда уходили. Я продолжаю читать, так как, судя по тому, как все потихоньку улизнули кто куда, никого не волнует, чем я занята. Даже вечно крутящуюся рядом Кармель с ее тележкой практически не видно всю вторую половину дня. Так что я с головой погружаюсь в изучение сайта знакомств под названием «Тиндер», как вдруг у стойки появляется посетитель.

– У меня возникли трудности с принтером.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Девяносто девять процентов обращений к стойке регистрации касаются принтеров и ксероксов. Последние хуже всего, поскольку каждый посетитель должен пополнить монетами чертову маленькую карточку и привязать эту карту к своему счету – процесс, который никто, включая меня, не знает, как выполнить успешно. Поэтому я предпочитаю не связываться с такими запросами. Я не просто не понимаю их, они до смерти утомительны. Последнее время, когда кто-то из посетителей задает вопрос о принтерах или ксероксах, я делаю вид, будто мне показалось, что меня зовут, и, извиняясь, убегаю. Так я собиралась поступить и сейчас, но неожиданно узнаю акцент и идеальное произношение этого человека.

– Уолли! – восклицаю я.

Он улыбается, хоть и сдержанно, и мое внимание привлекают его зубы. Такие ровные и белоснежные. Никаких кусочков еды, застрявших у линии десен. Похоже, он заботится о своих зубах. Если бы я увидела их в тот день, то ни за что не приняла бы его за бездомного (хотя он по-прежнему в той шапке и мешковатых джинсах).

– Вы снова в этой шапке.

Уолли делает паузу, трогая шапку, будто проверяя, на месте ли она.

– Эм-м-м, ага.

Судя по тону, он слегка обижен. Удивительно, на что только люди не обижаются. Например, спросить у человека его возраст или вес – по-видимому, верх грубости, что совершенно бессмысленно. Зачем делать тайну из того, что буквально выставлено на всеобщее обозрение? Тем не менее эти правила существуют, и, кажется, все понимают, что можно спрашивать, а что нельзя.

Все, кроме меня.

– Вы американец, – говорю я, надеясь, что это а) не оскорбительно, и б) отвлечет от замечания о шапке.

Уолли просто кивает. Как и в прошлый раз, его взгляд устремлен прямо, через мое левое плечо. Вообще-то я не против. Некоторые люди так и жаждут зрительного контакта, и это облегчение – иметь возможность не смотреть прямо в глаза.

– Что привело вас в страну Оз? – спрашиваю я, довольная своим комментарием, его причудливостью и непринужденностью, но Уолли вовсе не выглядит очарованным.

– Моя мать была австралийкой, – говорит он. – А отец американец. У меня двойное гражданство. – Он поправляет очки на носу. А он довольно симпатичный, в каком-то смысле. Неудивительно, что я только сейчас это заметила – обычно мне требуется время, чтобы понять, что человек красив. Недавно Роуз рассмеялась, когда я сказала, что Брэдли Купер неплохо выглядел в фильме «Звезда родилась». «Ты только сейчас это заметила?» – спросила она, вытирая глаза. Честно говоря, как по мне, гораздо смешнее то, как большинство людей делают скоропалительные выводы, не удосужившись сначала подумать, почему им так показалось.

В этот момент Гейл решает подойти и спросить, может ли она чем-то помочь. Обычно я очень благодарна, когда она приходит мне на помощь, но сегодня я расстроена, потому что она тем самым напоминает этому мужчине, зачем он подошел к стойке регистрации.

– Ах да, – отвечает он, снова обращаясь ко мне. – Принтер.

– Пробовали нажать кнопку «печать»? – Я не в состоянии скрыть скуку.

– Да.

– Проверили, подключены ли к правильному принтеру? У каждого из них свой номер, они напечатаны на ламинированной табличке, там, на стене.

– Проверил.

Я уже подумываю сказать, что сеть отключилась. Пару недель назад так и случилось, и это был лучший способ уйти от вопросов о принтерах и ксероксах за все время моей работы здесь. К сожалению, это длилось недолго. Я уже собиралась было воспользоваться этой уловкой, как вдруг замечаю, как Кармель топчется неподалеку, наблюдая за нами, и тяжело вздыхаю.

– Ладно, давайте посмотрим.

Я следую за Уолли к его компьютеру. Когда я в последний раз его видела, он мне показался долговязым и тощим, но сейчас, шагая позади него, я замечаю, что он куда более атлетичен. Такой же высокий, как те игроки в гольф, за которыми я с удовольствием наблюдаю по телевизору во время Кубка президента. Широкие плечи, узкий торс, крепкие ягодицы. Я наслаждаюсь этим видом, пока мы не подходим к ноутбуку Уолли, и мне снова становится скучно. Я пробую отправить документ на печать и, когда это не срабатывает, лезу в настройки. Думаю, что провожусь так пару минут, а потом объявлю ему, что не получается, пусть приходит завтра. Тем временем, на случай, если Кармель бродит где-то рядом, я с хмурым видом смотрю в экран, будто глубоко задумалась. По факту так и есть. Я думаю о «Тиндере». Очевидно, мне придется создать профиль с фотографией, что не должно быть слишком сложно. Попрошу Гейл сделать фото. Потом проверю кандидатов. Хорошо бы выбрать кого-нибудь симпатичного, в смысле не для меня, а чтобы ребенок был красивым. Хотя бы пара извилин в мозгу, хорошее здоровье.

– Что, ради бога, вы делаете? – спрашивает Уолли, что раздражает, так как Кармель может услышать.

– А на что это похоже? – фыркаю я. – Пытаюсь распечатать ваш документ!

Я нажимаю на клавишу, и на экране появляется файл.

– Рокко, Райан, – читаю я имя, написанное в верхней части документа, и изучаю остальной текст. Похоже на какое-то предложение, целый список с профессиональными навыками. Я изучаю их и, пораженная, поворачиваюсь к Уолли:

– Вы программист?

– Да.

– И просите меня помочь вам с компьютером?!

– Я прошу помочь не с компьютером, – отвечает парень, – а с принтером.

– Да какая разница!

– Понятно, – вздыхает Уолли. – Кажется, у нас ничего не получается.

Несмотря на раздражение, я нахожу невероятно привлекательным и приятным тембр его голоса. Едва заметное движение губ, отчетливое произношение каждого слога, а как он выговаривает «ч» – это прекрасно! Я закрываю глаза. «Ничего не получается…»

– Извините, мисс, – зовет меня сидящий напротив пожилой мужчина. – У меня что-то с компьютером…

Я открываю глаза.

– А я тут при чем? Он тут программист.

Старик переводит взгляд на Уолли, тот закатывает глаза, но затем садится на корточки перед его компьютером. Через минуту старик благодарит его, а Уолли отвечает ему со своим славным акцентом: «Конечно, не за что!»

«Конечно! Не за что!»

Старик улыбается ему, Уолли кивает в ответ.

Их взаимодействие наводит меня на мысль.

– Вы ищете работу, так? Можете работать здесь! Специалистом по принтерам и ксероксам. Живете неподалеку?

Уолли поправляет очки на носу. Делает он это с поразительной регулярностью.

– Наверное.

– Наверное? – Меня никогда не перестанет удивлять то, как люди иногда понимают все на лету. Вот мне, например, нужно время, изучить вопрос со всех сторон и, если возможно, изложить его человеку в виде вопроса, чтобы убедиться, что я все верно поняла. Задним умом я осознаю, что всегда могу ошибиться, а последствия такого, как я уже поняла, могут оказаться катастрофическими. – Что значит «наверное»?

– Я живу в фургоне. Сейчас он на улице. Так что, наверное, можно сказать неподалеку.

– Вы живете в фургоне, – повторяю я, переваривая необычную для меня информацию. – Так вы и правда… бездомный?

– Нет, я не бездомный.

– Но вы не живете в доме. Разве это не делает вас бездомным?

Я чувствую себя победителем. Мне не давала покоя мысль о том, что я ошибочно предположила, что он бродяга. Знаю, у меня есть склонность неправильно интерпретировать вещи, но если одним очередным случаем того, как я не могу доверять собственным суждениям, станет меньше, то это, несомненно, будет победой.

– Технически я без дома, – отвечает Уолли. – Но фургон и есть мой кров. И, к вашему сведению, жизнь в фургоне имеет много достоинств. – Он начинает по пальцам перечислять эти достоинства: – Фургоны доступны по цене (большой палец). У них низкий выброс углекислого газа (указательный). Они дают свободу… (средний палец)…путешествовать (безымянный). А значит, я могу работать внештатно, выбирать свой график (мизинец). (Убирает руки в карманы.) – Так что спасибо за предложение, но я предпочитаю работать фрилансером.

Я стараюсь сосредоточиться на словах, которые он произносит, а не на акценте, но это трудно.

– Хотите сказать… вы сами выбрали жить в фургоне? И другие люди так делают?

– Конечно. Посмотрите в инстаграме[1] под хештегом vanlife. Многие люди моего возраста так живут.

Я смотрю на него хмуро. На вид Уолли примерно моего возраста, может, на несколько лет старше. Удивительно, что человек в возрасте около тридцати лет – да еще и компьютерный программист! – может выбрать такой неординарный образ жизни.

– Ну и… что это за фургон?

– «Комби». У меня есть кровать, кухонный уголок, стол, за которым можно поесть. Чтобы принять душ, пользуюсь общественными местами, как здесь, в библиотеке. Для стирки белья хожу в прачечные. И вода из насоса, чтобы мыть посуду. Это не так сложно, как многие думают.

Я все еще сомневаюсь.

– А где вы его храните?

– В данный момент он на парковке на улице. Ночью я паркую его у Объединяющейся церкви на Уилсон-стрит, там разрешают парковаться по ночам. Днем я стараюсь найти парковку на весь день или перемещаю фургон каждые два часа.

– Звучит… утомительно.

– Такой уж образ жизни я выбрал.

– Ну ладно. – Я киваю, делая большие глаза, чтобы показать, что он меня убедил. – Боюсь, я не смогу вам помочь. Если только вы не ищете книгу? Тогда это ко мне. – Настроение мое тут же улучшается. – Что любите читать, Уолли?

Он хмурится.

– О нет, спасибо.

– Нет, спасибо?

– Я не особо… читаю.

Я смотрю на него во все глаза.

– Не особо читаете?

Конечно, я знаю, что есть люди, которые не читают. Есть, например, такие, кто не могут или не умеют читать. Есть те, кто утверждает, что очень заняты и на чтение книг у них нет времени, и вместо этого проводят время за просмотром «Netflix» и пролистыванием социальных сетей в своих телефонах и планшетах. Кто-то говорит, что так много читает на работе, что уже не в состоянии читать что-то еще. Но, судя по документу на компьютере, Уолли умеет читать. Отсюда и мое замешательство.

– Вы слабоумный, что ли? – Знаю, что говорить «глупый» нельзя, это грубо.

Уолли, кажется, потрясен.

– Мой IQ сто сорок один.

– М-м-м… хм.

– В детстве я читал, – говорит он, на секунду задумавшись. – А в какой-то момент почему-то перестал.

– Какие книги вы любили в детстве?

Уолли словно задумался над моим вопросом.

– Так, посмотрим… мне нравились «Изгои», «Шоколадная война», «Убить пересмешника»…

– Знаю для вас идеальную книгу! – перебиваю я его и направляюсь в отдел общей художественной литературы, где хватаю с полки экземпляр «Джаспера Джонса». – Эта книга возродит вашу любовь к чтению, – говорю я, возвращаясь к нему. – Она получила несколько крупных наград и номинирована на с полдюжины других, а в две тысячи семнадцатом по ней сняли фильм. – Я кладу книгу на его блокнот, лежащий рядом с ноутбуком. – А если захотите оформить читательский билет, я с радостью вам помогу.

Уолли долго на меня смотрит, затем его взгляд смягчается.

– Извините, не расслышал ваше имя?

– Ферн. Ферн Касл.

– Я Рокко.

Он протягивает руку для рукопожатия, но я скрещиваю руки на груди.

– О, я предпочитаю не прикасаться к другим людям, по возможности. А вы знали, что на наших руках одновременно обитают в среднем тридцать две сотни бактерий ста пятидесяти разных видов? И это включая фекальные бактерии! Если бы я пожимала руки каждому встречному в библиотеке, то болела бы не переставая, не говоря уже о том, что так можно и заразиться чем угодно. – Я достаю маленький антибактериальный спрей, прикрепленный к комбинезону удобным карабином, и брызгаю себе на ладони. – Хотите?

– О нет, все нормально… ну хорошо, э-э-э, давайте, – отвечает он, и я распыляю спрей ему на руку. Он потирает ладони. – Что ж, давайте посмотрим, можно ли что-то поделать с этим принтером.

Кармель сейчас в отделе детской литературы, наблюдает, как Линда дает рекомендации матери четырех сыновей, по виду которых можно сказать, что они явно предпочитают погонять в футбол, чем сидеть в библиотеке (вот кому идеально подошли бы Пол Дженнингс и Энди Гриффитс или любые книги, где в названии есть слово «Пук» и тому подобное). Поэтому я понимаю, что сейчас самое время действовать. Я наклоняю голову, хмуро уставившись вдаль, готовясь притвориться, будто меня кто-то там зовет, как вдруг меня озаряет.

Уолли красив, в каком-то смысле. Если верить, что у него действительно такой высокий IQ, значит, извилин у него явно больше двух. А значит, остается только один вопрос…

– Как у вас со здоровьем, Уолли?

Мягкость в его глазах сменяется подозрительностью.

– Прекрасно. Я бегаю каждое утро по десять километров.

Я улыбаюсь. В этот раз техническая помощь в библиотеке сослужила мне добрую службу. Уолли несколько неуверенно улыбается в ответ, и я задаю следующий вопрос:

– Не хотите пойти со мной на свидание?

Улыбка исчезает с его лица.

Дневник Роуз Ингрид Касл

Мой психотерапевт велел мне вести дневник и в отъезде. Сказал, что встреча с Оуэном может вызвать сильные эмоции, связанные как с браком, так и с моим желанием иметь ребенка, и будет очень полезно излить их на бумаге. А поскольку я посмотрела уже все имеющиеся на борту фильмы, что еще мне остается?

Я в ужасе от предстоящей встречи. Конечно, хочется верить, что все пройдет хорошо. Я представляю себе, что так и будет. В моем воображении Оуэн будет рад меня видеть. Он объяснит, что не поддерживал связь со мной, потому что при одной мысли, что я так далеко, ему было слишком больно со мной разговаривать. Но это лишь мое воображение, я не ожидаю, что все так и будет. Я не глупа. Я заметила, что Оуэн не проявил особого энтузиазма по поводу моего приезда, и предположила, что он пригласил меня, чтобы покончить со всем этим раз и навсегда. Может, я приеду и обнаружу его в объятиях прекрасной англичанки с аристократическим акцентом? Самое забавное, что если так и будет, то в какой-то степени я буду довольна. Потому что, как мне кажется, я это заслужила.

Конечно, причинно-следственная связь ведет к маме. Если копнуть достаточно глубоко, то можно понять, что с мамой связано вообще все. Она еще в юном возрасте научила нас тому, что любовь условна. Чтобы заслужить ее, приходилось выступать, как на концерте. Улыбаться, быть милыми и шутить. Знать наверняка, чего она от нас хотела… и беспрекословно все выполнять.

Ей нравилось, когда люди считали нас очаровательными – это хорошо отражалось и на ней. Помню, как-то раз, когда нам было лет шесть или семь, мы гуляли с мамой в городе. К тому времени нам выделили небольшую коммунальную квартиру в пригороде, и мы часто ездили в город на целый день, потому что мама ненавидела находиться в этой квартире. В тот день мы проходили мимо уличного музыканта, игравшего на трубе, когда Ферн остановилась и начала танцевать. Мама торопилась, поэтому она ничего не заметила и продолжала идти. Я потянула Ферн за руку, но она просто схватила меня за обе руки и закружила, хихикая.

– Эй, вы только взгляните на этих девчат! – сказал кто-то.

– До чего очаровательны! – воскликнул кто-то еще.

Через минуту или две вокруг нас уже собралась толпа, хлопая в ладоши и аплодируя. Я никогда не брала уроки танцев, да и Ферн тоже, но даже несмотря на это, тогда я поняла, что в Ферн есть нечто волшебное – ее золотистые волосы, длинные руки и ноги, чистая радость в глазах. Она была словно ангел.

– Чьи это девочки? – спросил кто-то. Люди оглядывались в ожидании. Мой желудок уже свело стократ. Когда мама заметит, что мы пропали, она будет в ярости.

– Мои! – послышался ее голос. Мы с Ферн обернулись, мама стояла с краю с поднятой рукой, сияя и улыбаясь от уха до уха. – Вот вы где, мои балеринки. Как всегда, устроили шоу! – рассмеялась она, демонстративно закатив глаза.

– Не сердитесь на них, мэм, – сказал кто-то. – У них впереди большое будущее!

Мама приняла похвалу толпы, наслаждаясь вниманием. Комплименты – то немногое, что делало ее счастливой. Несмотря на это, я не могла полностью расслабиться. В тот момент она, может, и улыбалась, но я знала, что, когда вернемся домой, по голове нас не погладят. Если Ферн и разделяла мое беспокойство, она хорошо это скрывала. Плечи ее были расслаблены, взгляд был искренен и наивен. Помню, что была за нее рада. Ферн всегда казалось, что ее окружает некая непроницаемая граница, делавшая ее неуязвимой для маминой жестокости. Я часто задавалась вопросом: не была ли эта граница неотъемлемой частью того, что отличало ее от других? Но мама никогда не водила ее на обследования. Если бы Ферн поставили диагноз и оказали помощь, это сделало бы ее особенной, а в нашем доме мама была единственной, кому разрешалось быть особенным.

Но если Ферн не боялась мамы, это не значило, что та не представляла для нее угрозы. Помню как-то раз, нам было лет семь, Ферн рисовала на кофейном столике. Это был ужасный день. Столик был недорогой – скорее всего, он не стоил ни гроша, большую часть мебели мы брали у Армии спасения. В то время мы все еще жили в муниципальной квартире, и маминых социальных выплат не хватало на шикарные вещи, о чем она регулярно нам напоминала. Это была невинная ошибка. По всему кухонному столу было разбросано белье, и Ферн спросила маму, где ей делать уроки. Мама ответила: «Делай на журнальном столике». Просто невероятно! Она была ей матерью уже семь лет и так не поняла, как Ферн могла интерпретировать ее слова. Если бы я заметила раньше, то сама объяснила бы сестре, но, к сожалению, слишком поздно увидела, что она наделала.

– Кто писал на кофейном столике?! – взревела мама. У нее и так весь день было плохое настроение, но после увиденного она была просто в ярости. Я бы взяла вину на себя, – как и собиралась вообще-то, – но Ферн подняла руку прежде, чем я успела хоть что-то сказать. Она была так беззаботна и совершенно не подозревала о надвигающейся опасности. Она даже улыбнулась. Я не успела постучать своим браслетом по ее браслету, чтобы предупредить об угрозе.

Я затаила дыхание. Мама могла выйти из себя из-за малейшей ерунды: мы говорили слишком громко или мы говорили слишком тихо, не поблагодарили ее как следует. Один Бог знал, на что она способна, если мы наломаем дров по-настоящему. Должно быть, я подвинулась немного вперед, инстинктивно загораживая собою Ферн, потому что помню, как мама, прищурившись, отвлеклась от кофейного столика.

– Что это ты делаешь? – спросила она другим голосом, с любопытством, но осторожно и холодно. – Пытаешься защитить ее?

Она бросила на меня ледяной взгляд. Я не сразу поняла свою ошибку. Выражая любовь к Ферн, желая защитить ее, я тем самым предала маму и совершила грех. В конце концов, нашей целью было любить ее.

– Я бы никогда не причинила Ферн вреда, – сказала мама ледяным тоном. – Это же какой-то глупый кофейный столик. Ты что, думаешь, я чудовище какое-то?!

– Нет, мам…

– Разве чудовище станет кормить своих детей?

– Нет.

– Откажется от всего ради них?

– Нет.

Ужас сковал мой желудок, когда мама встала прямо передо мной.

– А эта одежда? – спросила она, потянув меня за футболку. – Чудовище купило бы одежду своим детям?

Тогда я впервые подумала, что мама может меня ударить. Раньше она меня не била и жутко этим гордилась. «Я никогда не поднимала руку на своих детей», – говорила она всем. Подразумевалось, что своих детей бьют только плохие родители, а она была хорошей. Но в тот день лицо ее исказилось гримасой ярости и злости. Я чувствовала на лице ее горячее дыхание. Я была готова, даже ждала, что она меня ударит, как она вдруг резко повернулась и вышла из комнаты.

Мы с Ферн побежали за ней. Когда мы ее догнали, она уже доставала с полок книги, игрушки, обувь.

– Чудовище купило бы своим деткам мягкие игрушки? – кричала она, швыряя наши вещи через всю комнату. – Ручки и карандаши? А пляжные пластиковые ведерки?

Бум! Бах! Ба-бах! Мама взяла в руки нашу музыкальную шкатулку для украшений с крошечной танцующей балериной внутри. Нам ее подарил папа. Мы с Ферн слушали ее перед сном каждый вечер, когда в комнате выключался свет. Конечно, мама об этом знала. Поэтому она выглядела такой радостной, когда разбила шкатулку о стену, расколов ее пополам.

Так продолжалось до тех пор, пока посреди нашей комнаты не образовалась куча сломанных вещей. Помню, наблюдая за всем этим, я подумала тогда, что то, что она делает, хуже, чем если бы побила меня. Лучше бы мама меня ударила.

Ферн

Ребенком я любила ходить в школу, и тому было несколько причин.

Ежедневная рутина – ходить туда и обратно.

Расписание, благодаря которому я всегда знала, чего ожидать.

Учеба.

Чтение.

Конечно, в школе было и много неприятного. Люди, шум, свет, запахи. Тем не менее я приспособилась. Я старалась приходить в школу после звонка и таким образом избегала утренней толкотни в коридорах. Сидела в первом ряду, где болтовня сведена к минимуму. В обед съедала свой сэндвич на улице, а затем шла в библиотеку почитать. После школы шла домой длинным путем, чтобы не приходилось вести светские беседы с другими детьми. Но каждый год был один день, который мне было не обойти.

День соревнований по плаванию.

Для человека с нарушением обработки сенсорной информации соревнования по плаванию – это настоящий ад. Теплое и влажное замкнутое пространство, радостные возгласы и крики, пловцы в костюмах кричащих цветов, отвратительный запах хлорки. Я придумывала разные убедительные аргументы, чтобы мама позволила мне остаться дома, но она всегда отказывала. «Тебе нужно проявлять командный дух, – говорила она. – Очень важно поддерживать своих сверстников».

В первый год я держалась стойко. От меня хотя бы не требовали участвовать. (Один из плюсов школ, в которых занятия спортом не обязательны.) Все, что нужно было, – это стоять рядом и болеть. Я пришла с затычками для ушей, но меня смутил запах. Он был какой-то странный. Не просто соленая вода и хлорка, как в бассейне на заднем дворе. Воздух был теплым, сырым и затхлым. Как только я вошла, то почувствовала его каждой клеткой своего тела. Я словно пребывала под водой, только без волшебной тишины. Напротив, шум был такой сильный, что в голове гудело.

Когда мы вошли, Роуз взяла меня за руку, так что я поняла, что это жест утешения, но у меня мурашки пошли по всему телу от ее прикосновения. Будто меня покрывало что-то еще, требующее внимания. Она повела нас на самый верх, на предпоследний ряд, и усадила меня на пол. Все зрители стояли, так что оттуда нас видно не было, и учителя не заставили бы нас болеть. Не идеально, но лучшее, на что я могла рассчитывать. У меня было ощущение, будто я тону. Хлорка прилипала к коже, школьная форма на мне отсырела насквозь. Я терпела до тех пор, пока Роуз не ушла на свой заплыв (по какой-то невообразимой причине она записалась на пятидесятиметровую эстафету вольным стилем). «Просто не высовывайся, – велела она мне перед уходом. – Я вернусь, как только смогу».

Я коротала время, считая в обратном порядке от миллиона, вычитая по девять. Но время тянулось мучительно долго. Только я подумала, что не выдержу больше ни секунды, как мистер Малкэхи заметил, что я сижу на полу, и крикнул мне, чтобы я встала. (Мистер Малкэхи был учителем естественных наук; у него были желтые зубы, от него пахло луком и мятными леденцами.) В этот же момент наша команда, должно быть, выиграла, потому что спортзал взорвался жутким победным ревом. Мальчик в соседнем ряду, которого я не узнала, с длинными белокурыми волосами, подхватил меня и закружил, прыгая вверх-вниз и крича: «Да-а-а-а!» Мои чувства взорвались. Я будто попала в другое измерение.

Я не хотела причинить ему боль. Должно быть, это был рефлекс. Хорошо отработанный рефлекс, потому что сначала я надавила ему на глаза, затем ударила коленом в пах. Я начала успокаиваться, как вдруг почувствовала, как кто-то коснулся меня сзади. Удар локтем назад, и нос мистера Малкэхи сломан.

Во время последующей встречи директор нашей школы, мисс Найт, сказала, что «наибольшее беспокойство вызывает тот факт, что она не проявила никакого раскаяния». Я объяснила ей, что, напротив, испытала облегчение, потому что все могло быть гораздо хуже.

Я понимала, что в тот момент могла убить кого-то.

Я прихожу в Ботанический сад без четверти двенадцать, за пятнадцать минут до назначенного с Уолли свидания. Я планировала использовать это время, чтобы найти место в тени, расстелить покрывало, которое взяла из дома, и распаковать сэндвичи: себе я, как обычно, сделала с медом, а для Уолли – с медом и соленым соусом «Веджимайт». Но, войдя через восточные ворота парка, я с тревогой обнаруживаю, что Уолли уже здесь, сидит на покрывале, вытянув длинные ноги.

– А ты рано! – восклицаю я.

– Всегда стараюсь по возможности приходить на четверть часа раньше.

– Правда? – удивляюсь я. – Я тоже.

– Кто же не ценит пунктуальность? – пожимает Уолли плечами.

– Вообще-то многие, не поверишь.

Я устраиваюсь поудобнее на покрывале, которое принес Уолли. Оно достаточно просторное для нас двоих и совсем не колючее, как большинство покрывал для пикника. Наше свидание было довольно простым в организации, поскольку я объяснила Уолли, что такое свидание.

– Приглашаешь меня на свидание? – спросил он тогда в ответ на мое приглашение. Его вопрос меня удивил, так как он явно услышал, что я сказала, и я не могла понять, почему он ждал дальнейших разъяснений.

– Да, – ответила я, настолько медленно и четко, насколько могла.

Тем не менее он выглядел озадаченным. Настолько, что на кратчайшую долю секунды он посмотрел мне прямо в глаза и переспросил:

– Свидание?

В тот момент я начала сомневаться в его хваленом IQ. Уолли молчал так долго, что я уж начала думать, не случился ли с ним приступ. Я задумалась: с чего бы так? Бегло почитав в интернете, я убедилась, что в наше время девушки так делают – приглашают парней на свидания. И все же бедный парень выглядел совершенно озадаченным. Мне подумалось, его могло сбить с толку само слово «свидание».

– Согласно сленговому справочнику «Urban Dictionary», свидание – это когда два человека встречаются, чтобы вместе чем-нибудь заняться, и возможность возникновения романа между ними не исключена, – объяснила я.

Лицо Уолли по-прежнему ничего не выражало. Я вздохнула. Именно по этой причине я предпочитала четкое планирование, а не спонтанность. Обычно, когда намечалось что-то выходящее за рамки обыденной рутины, – например, посещение стоматолога или гинеколога или участие в съезде библиотекарей в государственной библиотеке, – я тратила много времени на планирование всего этого. Узнавала оптимальный маршрут, проверяла расписание поездов, следила, чтобы медицинское учреждение работало по графику. Но в тот день я будто сбилась с пути. Прежде чем сдаться, я решила предоставить ему еще одно объяснение, взятое из того же словаря.

– Это физическая активность между двумя людьми, которых влечет друг к другу и в результате которой один или оба партнера зачастую испытывают половое влечение.

Наконец, как ни странно, он засмеялся. Этаким полусмехом, будто сам не понимал, смеется он или горло прочищает. Затем он вскинул руки и сказал:

– А знаете… конечно! Я свободен в субботу. Чем хотели бы заняться?

После того как мы обменялись несколькими идеями, я поняла, что пикник – единственный реальный вариант, учитывая, что я не хожу в рестораны или торговые центры, а в кинотеатрах звук слишком громкий и там пахнет попкорном. Уолли натянуто согласился, и тут словно небеса улыбнулись нам (нелепое выражение, поскольку у небес нет ни лица, ни тем более рта, чтобы улыбаться), принтер ожил и начал работать, так что, извинившись, я быстро убежала, пока кто-то еще не попросил о помощи.

И вот мы тут. На пятнадцать минут раньше назначенного.

Я отмечаю про себя, что на Уолли те же очки в черной оправе, фланелевая рубашка с джинсами и, конечно же, нелепая шапка. Должна признаться, это однообразие в его внешности меня успокаивает. Меня всегда настораживает, когда люди меняют имидж. Например, Линда из библиотеки меняет прическу с пугающей частотой. Не только цвет, но и стиль: то прямые, то завитые, то зачесанные назад и блестящие, будто мокрые. Она, конечно, яркий пример, но все же большинство людей склонно менять ежедневно как минимум одежду. То новые серьги, то помада поярче. Пословица гласит, что перемены так же полезны, как отдых и праздники, но мне никогда не нравились ни перемены, ни праздники. По этой причине я надела любимую солнечно-желтую юбку, радужную футболку и удобные кроссовки. Единственный дискомфорт мне доставляют влажные губы – утром я прочла в интернете, что к свиданию нужно подготовиться, и нанесла блеск. С радостью бы от него избавилась, но у меня с собой ни салфетки, ни платка.

– В чем дело? – спрашивает Уолли.

– В каком смысле?

– Ты странно на меня смотришь.

– Правда? – С мгновение я размышляю над этим, а потом задаюсь вопросом: как он вообще это заметил, ведь его взгляд направлен куда-то мимо моего левого плеча? – Кто кого переглядит? – рискую я предложить. Это, как ничто другое, должно помочь растопить лед, на мой взгляд. Начало казалось многообещающим, когда глаза Уолли слегка расширились, но затем его взгляд снова скользнул вдаль, через мое плечо. Может, у него проблемы с глазами?

– Я выиграла! – радостно восклицаю я.

Лицо Уолли становится по-доброму хмурым.

– Совсем не умеешь играть в гляделки, – отмечаю я, доставая из сумки сэндвичи, и пока я протягиваю Уолли его кусок, который приготовила специально для него, он открывает сумку и достает оттуда целый кладезь еды: буханку свежего хлеба, головку сыра «Бри», пакет винограда и даже плитку темного шоколада.

– Бог ты мой!

– Что?

– Да это же настоящий пир! Где ты все это взял?

– Все это? – переспрашивает Уолли, указывая на еду. – Украл.

– Украл?! – разинула я рот.

Уолли фыркает.

– Ну конечно, нет. За кого ты меня принимаешь? Купил в супермаркете.

– Зачем ты потратил столько денег, – спрашиваю я скептически, – если даже не можешь позволить себе жить в доме или квартире?

– Дело не в том, что я не могу позволить себе дом… Жить в фургоне – это как бы…

– Образ жизни?

– Да!

– Понятно. – Разворачивая свой сэндвич, я чувствую на себе его взгляд и обнаруживаю, что он смотрит на меня, лениво улыбаясь.

– Можешь не верить, но мне нравится простота фургона. И на еду деньги у меня есть. Я внештатный программист, помнишь? – Уолли достает из сумки нож для хлеба и начинает нарезать буханку, усмехаясь.

– Почему фриланс? Ты наверняка можешь найти себе постоянную работу.

– Могу. – Уолли продолжает нарезать хлеб.

– Но не хочешь?

Он опускает нож.

– Нет.

– Сам выбрал такой образ жизни?

Уолли ухмыляется.

– Именно!

Странный выбор, но я восхищаюсь им. Я часто задумывалась над тем, как слепо люди идут по стопам своих предков: устраиваются на работу, покупают дом, усердно работают, а потом умирают.

– Что ж, – говорю я, – очень смело с твоей стороны, Уолли.

– Благодарю, – отвечает Уолли. – Хотя меня зовут Рокко.

– Ты не похож на Рокко.

Он снова фыркает.

– Тем не менее так меня зовут.

Уолли искусно готовит свой сэндвич: с сыром, нарезанной ветчиной и помидором, – пока я уплетаю свой с медом. Свидание пока проходит неплохо. Мы завязали разговор, едим. Согласно моим исследованиям, все идет как надо. Я отбросила возможность забеременеть сегодня по очевидным причинам. Помимо того что заниматься сексом в парке было бы неловко и, возможно, незаконно, сегодня у меня нет овуляции. Я знаю это наверняка, потому что купила в аптеке несколько тестов на овуляцию, которые скажут мне, когда она наступит (в крошечном окошке теста появится смайлик). В инструкции сказано, что тест необходимо провести на десятый день цикла, с тем, что овуляция должна произойти на четырнадцатый день, и, согласно моим подсчетам, это означает, что второе свидание должно состояться чуть меньше чем через неделю, чтобы я могла выполнить основную часть плана.

– Расскажи мне о жизни в фургоне, – прошу я, проглатывая полный рот сэндвича. Вопросы я подготовила заранее. Я использую тактику задавать вопросы, когда требуется вести непринужденный разговор – так в глазах собеседника вы выглядите заинтересованным и одновременно перекладываете все усилия по ведению беседы на него же. – Что тебе в этом так нравится?

Уолли лежит на покрывале, опираясь на один локоть.

– Мне многое нравится, – отвечает он. – Небольшое пространство для жизни кажется мне уютным, будто спишь в маленьком коконе. Когда идет дождь, я слышу, как он барабанит по крыше; в ветреную погоду чувствую, как фургон качается. Будто я на улице… но защищен. Что еще? Нравится, что вещей много быть не может, поэтому, когда что-то покупаю, задаюсь вопросом – а действительно ли мне это нужно? В итоге у меня только по-настоящему полезные и очень ценные вещи. Нравится, что я ничем не ограничен. Долги, погода, вредные соседи. Мой дом там, где я.

– А где он сейчас?

– Недалеко, в миле отсюда есть парковка, первые четыре часа бесплатно.

– Тебя не напрягает постоянно вот так передвигаться?

– Немного, – признает Уолли, – но в этом есть что-то классное.

Я размышляю над сказанным им.

– Когда я была маленькой, мы часто переезжали. Но не в фургоне. Не могу сказать, что это было… классно.

Уолли приподнялся на локте, устраиваясь поудобнее.

– Почему вы часто переезжали? Родители военные?

Я качаю головой.

– Если честно, сама не знаю. Наверное, хотелось бы жить в одном месте, но… постоянно что-то случалось. Мама теряла работу или домовладелец просил нас съехать. – Уолли смотрит на меня внимательно, и мне становится неловко, но в то же время приятно. Может, именно поэтому я добавляю: – Не лучшая мама на свете, наверно…

Звучит как предательство, не люблю плохо говорить о маме. Это как-то неправильно. Вот Роуз может спокойно так о ней отзываться. Они с мамой никогда не ладили, даже когда мы были детьми. Помню, когда нам было десять, мы с Роуз прятались в шкафу после того, как они с мамой поругались. «Ферн, знаю, ты не понимаешь, – сказала сестра, – но мама у нас не очень хорошая. Ты должна делать, что я говорю, иначе я не смогу тебя защитить. Она плохая мама, понимаешь?» И я ее послушалась.

– Мне жаль, – говорит Уолли.

– У нее была передозировка, когда мне было двенадцать, и нас с сестрой отдали в приемную семью.

Уолли садится.

– Ого! Ферн, это ужасно.

Я сосредоточиваюсь на остатках еды, виноградинах, валяющихся на разделочной доске.

– Мне повезло, что у меня была Роуз. Мы с ней близнецы.

Я ожидаю, как на это отреагирует Уолли. Необъяснимо, но люди удивляются каждый раз, когда слышат, что у меня есть сестра-близнец. На различных мероприятиях и встречах стоит мне упомянуть об этом, и разговор тут же заходит о близнецах в семье того или иного человека, неважно, зачатых естественным или искусственным путем, или что у чьей-то бабушки Маргарет тоже был брат-близнец, но умер при родах. Мне это нравится, потому что только и нужно что кивать да улыбаться, а это намного легче, чем самому рассказывать и отвечать на их вопросы. Но Уолли, что удивительно, похоже, один из немногих людей на земле, которому нечего добавить к разговору о близнецах.

– Роуз – моя половинка, – объясняю я.

Уолли смотрит на меня недоуменно.

– Половинка?

– Ну, ты знаешь. Половинка. Как жена, или муж, или ребенок. Парень или лучший друг. Кого ты укажешь как контакт на экстренный случай, с кем можно поделиться сокровенным. Тот, на кого можно положиться.

Уолли откручивает крышку и делает глоток воды.

– Интересно, – размышляет он.

Разговор начинает сходить на нет, и я решаю, что пора переходить к следующей стадии свидания. Удивительно, но я знаю, что должно произойти. Вчера вечером, готовясь к свиданию, я устроила себе марафон романтических комедий, чтобы научиться, как должно протекать свидание. Применив научный подход, я сделала множество заметок к каждому фильму и, сравнив их, обнаружила много общего. Первый этап каждого свидания был либо немного скучным, либо полной катастрофой, например если человек опаздывал или одевался совершенно неуместно. На следующем этапе каждый участник делился чем-то личным, а на заключительном неизменно происходил какой-нибудь странный инцидент. Например, птица прилетела полакомиться едой влюбленных или кто-то случайно пролил напиток на собеседника, что вызывало у героев бурю смеха, и неизбежно к концу фильма их отношения переходили в романтические. Таким образом, я пришла к выводу, что этап со странным инцидентом – самый важный.

Я оглядываюсь по сторонам в поисках того, что могло бы послужить поводом для сумасбродного недоразумения, и, так и не дождавшись ничего подходящего, открываю бутылку с водой и выливаю ее содержимое на оставшуюся еду. В растерянности, не зная, что делать дальше, я откидываю голову назад и громко смеюсь. Уолли бросается спасать еду.

– Какого?.. Ферн, ты в порядке?

Его произношение становится особенно совершенным из-за звучащего в голосе недоумения.

Мой смех затихает до неуверенного хихиканья.

– Я… я не знаю.

– Знаешь, кажется, ты самый странный человек из всех, кого я встречал, – говорит Уолли, качая головой. И в тот момент, когда я уже подумала, что все пошло наперекосяк, он смеется. – Поверить не могу, что говорю это, но… мне нравится!

Час спустя, когда мы с Уолли уже собираем вещи, меня вдруг охватывает раздражение. Я пытаюсь понять почему, ведь свидание – по крайней мере, по сравнению с катастрофическими свиданиями из пересмотренных мною комедий, – однозначно было успешным, как вдруг Уолли начинает размахивать руками у меня перед лицом.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

Он протягивает мне телефон.

– Тебе звонят.

– О! – Это объясняет мое раздражение. Звук телефонного звонка – один из самый противных в мире, такой резкий, повторяющийся, сопровождающийся вибрацией. К счастью, мой телефон звонит редко. Роуз отправляет мне текстовые сообщения только в экстренных случаях, а если звонит кто-то другой, я отправляю его на голосовую почту. Но, взглянув на экран и увидев, что звонит Роуз, я чувствую, как сердцебиение мое участилось. Она звонит. Значит, это срочно. Я прижимаю телефон к уху.

– Что такое, Роуз?

– Боже, наконец-то! Надеюсь, я тебя не напугала тем, что звоню? Просто я только что говорила с нашей соседкой, и она сказала, что Альфи много лает.

Я перебираю в голове причины, по которым Роуз стала бы звонить аж из Европы, чтобы сообщить мне о таком.

– Утром, когда ты его кормила, с ним все было хорошо?

Меня охватывает дурное предчувствие.

– Я не кормила его сегодня утром.

– Не кормила?! – недоумевает Роуз. – Почему?

– Почему? – повторяю я, пытаясь понять смысл вопроса, но безуспешно.

– Ферн, – говорит Роуз, – скажи мне, что ты кормила и выгуливала Альфи?

– Я… я не понимаю, – отвечаю я. – Почему ты хочешь, чтобы я это сказала?

Наступает долгое молчание, за которым следуют длинные, но тихие ругательства. Я жду, внезапно почувствовав себя нехорошо.

– Ферн! Я же хотела отдать его в питомник! – говорит Роуз прерывающимся и взволнованным голосом – таким голосом она разговаривает с людьми, когда ей не доставляют какую-нибудь посылку или когда ей выставляют завышенный счет за электричество. Со мной она практически никогда так не говорит. – Но ты настояла! Сказала, что будешь присматривать за Альфи!

Я ничего такого не помню. Но если Роуз говорит, что я так сказала, значит, так и было. На мгновение я задумываюсь о последствиях. С тех пор как она уехала, прошло четыре дня. Четыре дня Альфи без еды и выгула. Я рыщу в чертогах своей памяти информацию о том, как долго собаки могут жить без еды и воды. Тщетно. Мне становится нехорошо.

Роуз щелкает языком, как она обычно делает, когда нервничает.

– Что же теперь делать? – спрашивает она.

Я смотрю на Уолли, он пристально за мной наблюдает.

– Ты сказал, что твой фургон недалеко?

Он кивает.

– Роуз, – говорю я в трубку, – я еду к тебе домой.

Как выяснилось, Уолли очень эффективен в планировании и управлении временем. Когда я объяснила ему, что произошло, он предложил сбегать за фургоном (он в прямом смысле побежал), пока я соберу покрывала и еду. К тому времени, когда я распихиваю все по сумкам и выхожу к воротам парка, Уолли уже ожидает меня в своем оранжевом, винтажного вида фургоне «Комби». Он открывает пассажирскую дверь изнутри.

– Куда ехать? – спрашивает он, и я показываю ему дорогу к дому Роуз, что в пятнадцати минутах езды от Ботанического сада. Он не включает радио и, к моему облегчению, молчит всю дорогу, за что я ему очень благодарна, поскольку мне нужно сохранять ум ясным и сосредоточиться на собаке. Не то чтобы я была сейчас способна много думать. От волнения мне становится дурно. Я обхватываю себя руками, пытаясь сохранить спокойствие. От меня не будет никакого толку для Альфи, если я не возьму себя в руки.

Мы подъезжаем к дому Роуз и Оуэна, все выглядит как прежде. Должно быть, кто-то забирал почту, потому что из почтового ящика ничего не торчит. Интересно, почему Роуз не попросила того, кто забирает почту, кормить и выгуливать собаку? Тогда бы с Альфи все было хорошо. Уолли выходит из машины первым.

– Где он может быть?

– В саду, – отвечаю я.

Уолли бежит к дому, распахивает калитку. Я же с трудом шагаю вслед за ним, по-прежнему обнимая себя за плечи. Я захожу на задний двор и обнаруживаю Альфи лежащим на своей собачьей подстилке на веранде. Он абсолютно неподвижен. Я пытаюсь сделать шаг к нему, но застываю на месте.

Он не двигается, совсем. Я вижу его. Чувствую его волосы и кожу на своих руках. Влажная мертвая плоть.

Я сделала это снова.

Уолли опускается на колени рядом с Альфи.

– Он жив. Все в порядке, Ферн, он жив.

Я киваю, но облегчения особого нет. Альфи жив. Не всем так везет.

– Миска из-под воды сухая, – продолжает Уолли. – Где здесь шланг?

Я не отвечаю. Уолли осматривается и сам его находит.

– Нужно отвезти его к ветеринару, – говорит мне Уолли, наполняя миску водой. Я по-прежнему не могу произнести ни слова, и тогда он говорит: – Ферн? Ферн, послушай меня!

Его голос наконец выводит меня из оцепенения.

– Да, хорошо. К ветеринару.

Уолли ставит перед Альфи наполненную миску с водой. Пес не пьет, и тогда Уолли набирает воду в ладони и подносит к морде пса. Альфи немного пьет, и тогда мой спутник берет его на руки, будто новорожденного младенца.

– Ферн, – обращается он ко мне, – можешь открыть дверь фургона?

Я открываю. Когда я пристегиваюсь на пассажирском сиденье, Уолли протягивает мне Альфи, укладывая так, чтобы голова его покоилась на моем локте. Весь процесс означает, что Уолли должен прикоснуться ко мне по меньшей мере несколько раз, но тем не менее я от него не отшатываюсь.

У ветеринара густые седые брови. Я наблюдаю за ними, пока он говорит, как сильно Альфи повезло. Очевидно, что он обезвожен (пес, не ветеринар), но спустя несколько часов под капельницей ему намного лучше. На самом деле ветеринар больше обеспокоен тем, как вообще такая путаница произошла. Говорит, что в таких случаях обычно звонит в Королевское общество защиты животных, а там уж проверят, адекватные ли у него хозяева, но Уолли удается уверить его, что с нами Альфи в безопасности и что мы о нем позаботимся. Он на удивление убедителен. Под конец я сама ему почти поверила.

– Уверяю вас, – говорит он, – это все ужасное недоразумение. Альфи в отличных руках.

Я смотрю на свои руки. Когда я снова поднимаю глаза, ветеринар смотрит на меня.

– Вы работаете, мисс Касл?

– Да, – отвечаю я. – Я библиотекарь.

– Значит, большую часть дня вас нет дома?

– Да, но…

– Я побуду с Альфи, пока она на работе, – встревает Уолли. – Я догситтер. Глаз с него не спущу.

Я смотрю на него удивленно, но он старательно не смотрит в мою сторону. Ветеринар переводит взгляд с Уолли на меня и обратно. Наконец, выдохнув, он соглашается:

– Ему нужно давать воду маленькими глотками каждый час на протяжении нескольких дней. Я дам вам электролитный порошок. Если не будет пить, дайте ему полизать кубик льда. Привезите его ко мне через пару дней, я бы хотел убедиться, что о нем заботятся. Договорились?

– Хорошо, – отвечаем мы с Уолли в унисон.

– Запишитесь на прием на регистратуре. Жду вас через два дня.

Мы оба киваем, и через несколько минут ветеринар отдает Альфи нам на попечение.

По дороге домой мы заезжаем к Роуз, чтобы взять корм для Альфи, поводок и миску для воды, после чего я звоню сестре. Все прошло лучше, чем я ожидала. Роуз успокаивается, узнав, что с Альфи все хорошо. Она извиняется за то, что рассердилась, и корит себя – нужно было отдать пса в питомник, как она и планировала. Я отвечаю ей, что забираю Альфи к себе, он поживет у меня до тех пор, пока она не вернется. Не знаю, почему не предложила это сразу, когда Роуз просила присмотреть за ним. Жаль, я не помню.

– Как Оуэн? – спрашиваю я.

– Отлично. Передает тебе привет.

– Передай ему тоже.

– Хорошо.

– Хорошо проводишь время?

– Да, все прекрасно. Но я скучаю по тебе.

– Я тоже по тебе скучаю.

Я быстро завершаю разговор, отчасти потому, что Роуз занята с Оуэном, а также кажется невежливым болтать по телефону, пока Уолли сидит рядом. Я поговорила с сестрой, но душа все равно болит от всего, что произошло. Все могло быть гораздо хуже. Еще несколько часов – и…

– Перестань об этом думать, – говорит Уолли.

– Не могу.

– Главное, с Альфи все в порядке, так?

– Пока, – отвечаю я.

– Пока? – смеется Уолли. – Планируешь навредить ему?

Такое необязательно планировать, я думаю.

– Не помню, чтобы Роуз просила меня. Ничего такого, и это больше всего меня пугает.

– Ну, может, она забыла попросить? – предполагает Уолли. – Она готовилась ехать за границу – наверняка у нее на уме был миллион дел. Может, просто вылетело из головы?

Я качаю головой.

– Роуз ничего не забывает.

– А ты забываешь?

– Да. Регулярно.

– А вот это удивляет.

Да уж, меня тоже, причем всегда.

– Временами это утомительно, – признаю я. – Все время беспокоиться, что я могу что-то забыть или что могу сделать что-то не так, если оставить все на меня. – Обычно я не веду таких эмоциональных бесед и сейчас чувствую себя немного некомфортно. Может, это побочный эффект от свидания?

– Почему ты думаешь, что можешь что-то сделать не так? – спрашивает Уолли.

– Опыт прошлого, – отвечаю я, когда мы сворачиваем на мою улицу. Я указываю на свой дом. – Я живу вот здесь.

Уолли останавливается перед домом. Он поднимает ручной тормоз, а затем одним ловким движением водружает очки обратно на нос – жест, успевший стать его визитной карточкой.

– Как же ты живешь с этим страхом?

На такой вопрос хорошего ответа не существует.

– Просто… живу. А какой у меня выбор?

– Ого, – говорит Уолли, – это смело.

Я не знаю, что на это ответить. Кажется, самое время сменить тему.

– Ты это серьезно говорил, что присмотришь за Альфи, пока я буду на работе? – спрашиваю я.

– Я не говорю того, чего не собираюсь делать.

– Что ж, тогда… увидимся в понедельник утром? В девять?

Уолли согласно кивает, и я осторожно выскальзываю из фургона, держа Альфи на руках. Наблюдая, как он уезжает, я ловлю себя на мысли, что испытываю некое удовлетворение. Что же с этим миром не так, если кто-то вроде меня может остаться довольным после того, что сделал?

Я засыпаю быстро, но просыпаюсь резко, ловя ртом воздух.

Мгновенно ориентируюсь, где я. Ни долгого пробуждения, ни замешательства. Я знаю, где нахожусь. Знаю, что это был сон, хотя по-прежнему ощущаю холодное влажное тело в своих руках, брыкающееся и извивающееся, а я все сжимаю его до дрожи в пальцах. И знаю, что это был не просто сон. Это воспоминание. Предупреждение. Большей частью это напоминание. Не беги впереди паровоза, Ферн. Помни, на что ты способна.

Будто я смогу забыть.

На часах 3:43 утра. До рассвета еще несколько часов. Если я сейчас лягу на другой бок и быстро засну, то, может, удастся еще немного поспать. Видит бог, мне нужно поспать. Еще три недели без Роуз. Как мне это пережить?

Дневник Роуз Ингрид Касл

Я будто попала в сон. Оуэн встретил меня в аэропорту с распростертыми объятиями – и с букетом пионов. У некоторых пар есть своя песня, знаете? Так вот, а у нас есть свой цветок – пион. Он подарил мне букет пионов на нашем первом свидании, они же украшали мой свадебный букет. На протяжении многих лет – этой весной будет четыре – по каждому особому случаю, будь то повышение на работе, годовщина или день рождения, мы дарили друг другу пионы.

Бросив все мои вещи в его квартире в Фулхэме, мы сразу же отправились ужинать в одно очень модное местечко в районе Челси. А когда мы вернулись к нему, я проверила аптечку и постельное белье в прачечной на предмет запаха духов. И там и там чисто. Оуэн сказал все, что я надеялась услышать: что он скучает по мне, что несчастен без меня. Мы занимались любовью всю ночь и на следующее утро, и все последующие ночи. В Лондоне секс был лучше, тут мы сошлись во мнении. Было что-то этакое в северном полушарии. Все было идеально.

Кроме ситуации с Ферн.

Я виню себя. Нельзя было оставлять Альфи на ее попечение. Если мыслить здраво, то надо было организовать все как можно проще для нее – не нарушать ее привычный распорядок. Но временами Ферн казалась такой многофункциональной, что это ложное чувство безопасности даже меня могло сбить с толку. Тем не менее эта ситуация не сильно меня огорчила, ведь с Оуэном дела идут очень хорошо. Я стараюсь не думать о том, что скоро мне придется вернуться домой.

Любой уход или отъезд для меня как спусковой механизм. А почему? Правильно, угадали! Мама. С тех пор как нам стукнуло восемь, она то и дело грозилась уйти. Именно так она порой реагировала на наши поступки или слова – например, когда мы болели или просто переживали из-за контрольной в школе. (Не то чтобы мы жаловались или признавались – к тому времени мы уже усекли, что собственные проблемы иметь нам не позволялось.) А иногда она угрожала и без причины.

– Что-то вы сегодня хмурые, – говаривала она. – Если все так плохо, может, мне просто уйти? Очевидно, это из-за меня у вас такая ужасная жизнь.

И каждый раз, когда она грозилась уйти, я плакала, хоть и понимала, что не нужно этого делать. Плакала настоящими слезами, что идут из глубины души, которыми давишься, пока не начнешь задыхаться. Бывало, я плакала так сильно, что меня рвало. Поверьте, я боялась маму. Я мечтала, чтобы она стала более доброй и любящей, похожей на других матерей. Но я никогда не мечтала, чтобы она ушла от нас.

– Чего ревешь? – кричала она. – Я думала, ты визжать от восторга будешь, если я свалю.

Она делала вид, что расстроена, но, думаю, ей нравилось видеть, как я плачу. Мои слезы подтверждали ее важность, она чувствовала себя достойной мамой. Когда, после всей драмы, мама все же соглашалась остаться, я принимала это как победу. Я полагала, что именно своей преданностью ей я удерживаю ее рядом.

Но чем старше мы становились, тем более непостоянной она была. Вскоре мамино настроение стало определять мой день. И не важно, что она чувствовала – я все равно была в ужасе. Если она была счастлива, я боялась все испортить. Если она была недовольна, я боялась, что она обвинит меня. Если ее не было рядом, я боялся, что она ушла навсегда. Любое другое настроение – я в ужасе ожидала, что она придумает новые муки.

Больше всего она любила издеваться надо мной из-за еды.

– Опять на кухне, Роузи-Пампушка? – припевала она по малейшему поводу, глядя на меня игриво. – Знаешь, как говорят? «Сейчас вкусняшка, а потом жир на ляжках».

Если бы мне хватило смелости показать ей, что подобные комментарии меня расстраивали, то в ее глазах я была бы слишком чувствительной, что для нее непростительно. И это было до того, как у меня нашли диабет и мне хотелось есть и пить постоянно. Я старалась не есть слишком много и, конечно, не хотела натыкаться на мамину критику, но ничего не могла с собой поделать. Я неизбежно снова оказывалась на кухне. Не важно, что Ферн ела вдвое больше меня, ей мама и слова не говорила. Однажды я спросила ее, почему она не делает Ферн замечаний, а она просто пожала плечами, будто ответ очевиден: «Потому что Ферн может позволить себе есть, все что захочется, у нее мой метаболизм».

Она была права – внешне Ферн была копией мамы. Обе высокие и такие худые, что локтем нечаянно могли бы проткнуть человека насквозь. У Ферн были мамины волосы, волнами ниспадавшие на плечи, золотистые с медным отливом. Я не понимала, как мы можем быть близнецами. Рядом с Ферн я чувствовала себя неприметной подделкой, причем началось это до того, как мама решила обратить на это мое внимание.

На наш девятый день рождения произошла очередная ссора, на этот раз из-за торта, который мама приготовила по рецепту из «Женского еженедельника». Каждый год мама пекла нам шикарный торт – очередное противоречие. Для нее это был источник большой гордости, она любила все, что позволяло ей чувствовать себя хорошей матерью. И эта традиция требовала большой работы: выбор торта, который она хотела испечь, покупка ингредиентов, поиск советов и рекомендаций. В том году она решила, что это будет торт в виде единорога – самый сложный из всех, что она пробовала готовить. Перед этим она побывала в трех разных магазинах, чтобы найти подходящую форму для выпекания, потом в еще одном, чтобы купить глазурь и золотой съедобный рог. Это было приятное времяпровождение для всех нас, и не потому, что мы с Ферн старались ради торта, а потому, что процесс приготовления делал маму счастливой.

Как обычно, на кухню нас не пустили, пока готовился торт, а пригласили только на волнующее «открытие», когда все было готово. Торжественное открытие было любимой маминой частью. Мы должны были визжать от радости, благодарить ее и задавать миллион вопросов о том, как она это сделала – даже Ферн, казалось, понимала, как нужно себя вести. В этот день рождения мы блестяще исполнили свои роли, и мама выглядела очень довольной, и это, в свою очередь, означало, что я разрывалась между счастьем и страхом, что что-нибудь произойдет и все будет испорчено.

После того как мы спели «С днем рождения!», мама сфотографировала нас с Ферн перед тортом, а потом отправила меня за тарелками. Заглянув в буфет, я так мучительно долго размышляла, взять ли «хорошие» или пластиковые, что была уверена, мама сейчас набросится, какого черта я там вожусь. Когда я, наконец, достала хорошие тарелки, она лишь одобрительно кивнула. Облегчение было настолько велико, что я потеряла бдительность.

Все прошло почти без проблем. Почти. Когда я потянулась за куском торта, почувствовала, как в живот мне уткнулся мамин холодный палец.

– Не так много, Роузи-Пампушка! – сказала она с ехидной усмешкой.

Возможно, дело было в том, что за весь день нервы мои были натянуты до предела. Возможно, в том, что день почти-почти удался. А может, просто тычок в живот был слишком сильным, а мамины ногти – чересчур острыми.

Слезы хлынули потоком.

– Ой, ради бога! Я же пошутила. Так сложно это понять, Роуз?

Я пыталась взять себя в руки, но не могла сдержать поток слез. Я смотрела вверх, зажмурившись, даже улыбалась сквозь слезы. Но ничего не помогало.

Все это только больше раздражало маму.

– Так, теперь я плохая мать, а? Я неделями планировала для вас этот торт! Прекрасно!

– Нет! – крикнула я, непроизвольно всхлипнув.

Ферн, поглощенная поеданием своего куска торта, замерла с вилкой в руках. Я стояла рядом с ней, осторожно постукивая своим браслетом по ее браслету. Она знала, что это предупреждение. Что-то назревало. Это все, что я могла сделать.

Мама вскинула руки.

– А теперь ты испортила Ферн день рождения! Отлично сработано, Роуз. Ты молодец.

Мама вылетела из комнаты, оставив нас с Ферн наедине. Пять минут спустя, услышав шум, мы выскочили в коридор и увидели, как она тащит чемодан к двери.

– Ты куда? – закричала я.

– Тебе-то что? – прошипела мама. – Ты же не хочешь меня больше видеть, что бы я для тебя ни делала. Вы прекрасно обойдетесь и без меня.

Неожиданно меня затрясло.

– Нет! Мы хотим, чтобы ты всегда была рядом! Ты нужна нам. Мамочка, не уходи, пожалуйста!

Она закрыла за собой дверь. Я стучала, кричала, чтобы она вернулась, прижимала ухо к двери, чтобы услышать хоть какое-то движение. Когда стало ясно, что она не вернется, я опустилась на пол в коридоре. Ферн села рядом со мной, молчаливая, но серьезная.

Я быстро сообразила, что в полицию звонить нельзя – если мы это сделаем, а мама вернется, то она будет в бешенстве. По той же причине нельзя было идти к соседям, и, кроме того, мама не любила, когда мы разговаривали с незнакомцами. Мы ничего не могли сделать. Нам оставалось только ждать.

Через пару часов я пошла на кухню и проверила шкафы, чтобы убедиться, что еды нам хватит на неделю, если варить макароны или рис и разморозить какие-то замороженные продукты. Если через неделю мама не вернется, придется разрабатывать новый план. Я продолжала планировать и размышлять до самой ночи, пока Ферн спала глубоким сном, устроившись у меня на плече.

В конце концов я, должно быть, заснула, потому что, когда открыла глаза, на улице было уже светло. Ферн лежала со мной на полу, а рядом стояла мама. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы все вспомнить – что произошло, где мы, какой сегодня день. Когда до меня дошло, что мама вернулась, я бросилась в ее объятия, чуть не сбив с ног. Конечно, я снова залилась слезами. Но в тот раз, казалось, маму это не расстроило. Наоборот, она упала на колени и обняла, ритмично поглаживая меня по спине руками.

– Ш-ш-ш, мама здесь, – сказала она. – Ш-ш-ш, все будет хорошо.

Ферн

Утро понедельника. Я помогаю женщине выбрать книгу для ее двенадцатилетней дочери-интроверта, мечтающей стать писательницей, и выбираю для нее экземпляр «Я захватываю замок» Доди Смит; расставляю в переговорном зале стулья для собрания Ораторского клуба; интересуюсь у мужчины, что находится в уборной уже больше часа, не нужна ли ему помощь. (Оказалось, что он уронил свое обручальное кольцо в раковину, и Тому, нашему уборщику, пришлось искать его в изогнутом сливе.) Складываю и перекладываю газеты, затем ложусь на пол, чтобы почитать книжку маленькому мальчику, который не хочет сидеть на стульчике в детской зоне. В общем и целом обычный день в библиотеке.

Я передала Альфи Уолли в 08:45, как мы и планировали. Когда Уолли подъехал к моему дому на своем оранжевом фургоне, я, признаться, почувствовала облегчение. Да, мы договорились, но люди не всегда придерживаются своих договоренностей. Иногда, без видимых причин, они могут их отменить, отложить или и вовсе счесть идеей, а не реальным планом. (Как это часто бывает, когда речь идет о кофе, я заметила. Люди говорят «давай выпьем кофе?», но, когда я достаю ежедневник, чтобы посмотреть, когда это можно организовать, они смотрят на меня озадаченно.) Поэтому я приятно удивилась, что Уолли все же объявился.

Естественно, я была готова: упаковала поводок Альфи, его корм, миску для воды (и две большие бутылки с водой из-под крана, чтобы Уолли мог напоить пса, даже если не найдет кран или шланг). Я также дала ему пачку пластиковых пакетов для собачьих экскрементов и теннисный мяч. Уолли охотно принял все это, и мне это понравилось. Я всегда находила что-то приятное в людях, которые любят собак, и испытывала какое-то недоверие к тем, кто их не любит. Накануне вечером я подумывала сказать Роуз, что поручу кое-кому заботу об Альфи на день, но, тщательного все обдумав, решила этого не делать. После прошлого инцидента мне не хотелось, чтобы она лишний раз беспокоилась, что за ее питомцем будет присматривать незнакомец. (Хотя, судя по текстовым сообщениям, что присылал мне Уолли, гуляя с Альфи в парке, пес получал куда больше внимания, чем получал бы под моим или Роуз присмотром.)

Время близится к обеду. Я как раз просматриваю одно из сообщений от Уолли – он прислал фото с Альфи из кафе: пес сидит у него на коленях и пьет из миски в форме кофейной кружки с надписью «Пес-чино», – когда меня вдруг перехватывает Кармель.

– Ферн, как хорошо, что я на вас наткнулась, – говорит она, хотя мы не сталкивались и в физический контакт не входили. На ней смелое желтое платье, которое не подходит ни к ее цвету кожи, ни к ее характеру. – Я заметила, что вы не вписали свое имя в список игроков в боулинг.

Она делает паузу, будто ожидая ответа, хотя сколько бы я ни повторяла в уме ее слова, не могу найти в них вопрос. Как-то раз, еще давно, Роуз сказала мне, что беседа – это просто ряд вопросов. Один человек задает вопрос, другой отвечает, и так продолжается до тех пор, пока не закончатся вопросы. Это объяснение не раз помогало мне в бесчисленных светских беседах. Но в последнее время, кажется, люди все больше предпочитают вести беседу по типу «утверждение – утверждение». Что, как правило, приводит меня в растерянность. Пока я размышляю над правильным ответом, Кармель продолжает:

– Язык проглотили?

Это выражение не такое уж смешное, как кажется на первый взгляд. Я погуглила его как-то и узнала, что есть две теории его происхождения: первая – отсылка к временам, когда военные брали в плен шпиона или разведчика, и, по легендам, самые отчаянные солдаты откусывали себе язык, чтобы враги не заставили их выдать тайну; вторая теория происходила из Древнего Египта, где лжецам и богохульникам языки просто-напросто вырезали и скармливали кошкам.

– Я могу говорить, – отвечаю я. – Ты права, я не внесла свое имя в список.

Кармель прищурилась; ресницы у нее короткие и редкие, ей не помешало бы пользоваться тушью для объема, как у Роуз.

– Ферн, эти корпоративные мероприятия очень важны. Сплочение команды в социальной среде способствует налаживанию атмосферы и на рабочем месте, – добавляет она как бы между прочим. – Это мероприятие спонсируется библиотекой, так что платить не придется.

И снова вопрос не прозвучал. Оглядываясь, я тяжело вздыхаю – пытаюсь невербально показать, что разговор меня утомил и ей следует изъясняться быстрее.

– Ферн, вы впишете свое имя? – спрашивает Кармель прерывисто, что, честно говоря, немного раздражает, поскольку в данной ситуации это я та, кого раздражает эта жалкая попытка завести разговор. Но по крайней мере она наконец-то задала настоящий вопрос.

– Нет, – отвечаю я. – Не люблю боулинг.

Кармель покраснела как рак.

– Что ж, жаль это слышать. Но мероприятие обязательное для всех сотрудников.

– Правда?

– Да. – Кармель, будто обретя уверенность, активно кивает головой.

– Тогда зачем нужно вносить свое имя в список игроков?

– Ну, потому что… – Кармель уходит, уже менее уверенная в себе.

Я так и не дождалась ответа.

В обеденное время я работаю за компьютером в дальнем кабинете, когда ко мне подходит Гейл. У нее в зубах что-то похожее на шпинат и необычно широкие – взволнованные – глаза. Я с облегчением вздыхаю, что это не Кармель. Я мысленно пометила себе избегать ее, пока эта тема с боулингом не закончится или пока ее навыки общения не улучшатся – смотря что наступит раньше.

– К тебе кое-кто пришел, – говорит Гейл.

Да, это точно шпинат.

Я нахмурилась. Ко мне на работу приходит только Роуз и то в наш день рождения, чтобы пригласить меня на обед в мое любимое кафе, где делают потрясающие сэндвичи. Конечно, это всегда планируется заранее, поскольку сюрпризы я не люблю. Но сегодня не мой день рождения, и запланировано ничего не было.

– Кто?

– Тот парень, что был здесь пару дней назад. У него принтер не работал. – Гейл понизила голос, чтобы это сказать, и пошевелила бровями вверх и вниз. Чего она ведет себя так странно?

– Где он?

– Прямо за дверью, – взволнованно отвечает она.

Я подхожу к двери, и, конечно, там стоит Уолли. Рядом с ним Альфи, на поводке.

– Привет, – говорю я и бросаю хмурый взгляд на Гейл, которая так и стоит у моего стола, и она неохотно уходит.

Когда я снова гляжу на Уолли, то первое, что замечаю, так это то, что на нем больше нет той ужасной шапки! Без нее он выглядит другим. У него прекрасные волосы – густые, черные и расчесанные, с легкими завитками. Я с восхищением изучаю их, а потом замечаю, что и одежда на нем другая. Вместо джинсов и рубашки на нем деловой костюм… с галстуком! Что-то еще изменилось… что-то в его лице. Не могу понять, что именно.

– Мне очень жаль, Ферн, – говорит он, – но кое-что случилось, мне нужно на несколько часов отлучиться, и я не смогу присматривать за Альфи. Я мог бы оставить его у тебя дома, но знал, что ты будешь волноваться, поэтому привел его сюда. У меня… что-то вроде собеседования. Я сам не ожидал, и я… я…

Для человека, обычно столь красноречивого и грамотного, Уолли, кажется, не может и одного предложения сформулировать. Такое впечатление, что он нервничает. Я снова оглядываю его с ног до головы – костюм, галстук. И внезапно понимаю, что изменилось в его лице.

– Ты побрился!

Он потирает лицо и улыбается, опустив глаза.

– Побрился, да.

– Для собеседования?

– Да. Встречаюсь с бывшим коллегой. Мы работали вместе несколько лет назад, и есть шанс, что мы снова станем коллегами.

Он протягивает мне поводок Альфи, я хватаю его и вдруг слышу звук тележки Кармель.

– Ферн! Вот вы где!

– Кто это? – спрашивает Уолли.

Я оцениваю расстояние между мной и Кармель и прихожу к выводу, что убегать уже поздно.

– Мой начальник. Хочет, чтобы я сходила на боулинг. По средам у нас игра после работы, библиотека спонсирует.

– Серьезно? – удивляется Уолли. – Я отлично играю в боулинг.

– Хочешь пойти со мной?

– Конечно, – отвечает Уолли. – Почему нет?

Кармель останавливается рядом с нами и смотрит на Альфи.

– Запишите, что мы придем вдвоем, Кармель, – говорю я.

Кармель отрывает взгляд от Альфи.

– Прошу прощения?

– Вдвоем. На боулинг. Я и Уолли.

– Рокко, – поправляет меня Уолли, глядя на меня хмуро, и протягивает руку Кармель. – Рокко Райан.

Мне казалось, она начнет возмущаться, но вместо этого охотно пожимает ему руку.

– Рокко Райан? – С мгновение она изучает его и качает головой. – Я… э-э-э, хорошо. Впишу вас обоих. Но, Ферн, собаке придется уйти.

Я делаю вид, что не слышу ее.

– Удачи на собеседовании, – обращаюсь я к Уолли.

Мы с Кармель наблюдаем, как он уходит. Ему идет костюм. Судя по странному поведению Кармель, она тоже это подметила.

– С нетерпением жду боулинга! – кричу я ему вслед, осознав, что это правда, хоть по многим причинам и неправильно.

В библиотеке есть один секрет, о котором не знает даже Гейл. Я узнала о нем несколько лет назад, когда начальником была Джанет. В тот день за стойкой регистрации стояла я, потому что Линда и Гейл не работали – у них был сильный кашель, которым переболел весь персонал (чего я избежала благодаря своей склонности не пожимать руки). Заседание совета проходило в круглом зале, а после подали чай с пирожными. Я ненавидела, когда членам совета подавали чай и пирожные, ведь это означало, что кучка толстых лысеющих мужчин среднего возраста слонялась по кругу с чашками чая и пирожными в руках, занимая собой немало пространства как физического, так и эмоционального. Их светские беседы были слышны во всех углах библиотеки, эхом отражаясь от стен и то и дело заставляя меня вздрагивать и сжиматься в комок. Ну и конечно, нескончаемые вопросы типа: «Простите, милочка, где здесь туалет?» и «Не могли бы вы унести тарелку, дорогуша?».

Я бросала на них пустые взгляды и убегала, но куда бы я ни шла, находила еще больше толстых стариков с еще большим количеством вопросов. Что еще хуже, в тот раз один из них обнаружил маленький колокольчик у стойки регистрации, который я спрятала в тумбе, и звонил в него каждые несколько секунд.

Дзинь!

– Извините!

Дзинь!

– Есть кто-нибудь?

Дзинь!

Дзинь!

Дзинь!

Трудно описать, как этот конкретный звук – беспрестанный и назойливый – действовал на меня. Он заполонял мой мозг, подобно душераздирающему крику, доводя меня до слез и заставляя сердце выскакивать из груди. Я пряталась среди книг в секции по туризму, что в дальней части здания, когда меня нашла Джанет, моя начальница.

– Не лучшее место, чтобы спрятаться, – сказала она мне. – Эти мужики воображают себя великими путешественниками, так что скоро они явятся и сюда, будут искать книги о Египте, чтобы похвастаться, где отдыхали последний раз.

– А секция рукоделия? – спросила я.

– У меня есть идея получше, – ответила Джанет. – Пойдем со мной.

Я пошла за ней в самый конец библиотеки, в старую ее часть, где находится отдел архивов. Там, в стене из красного кирпича, была дверь, которую я раньше не замечала. Джанет открыла ее ключом.

– Я обнаружила это маленькое сокровище несколько лет назад, – сказала она, открывая дверь в крошечную комнату без окон, все пространство которой занимало потертое кресло да небольшой приставной столик, а наверх к покатому потолку вела лестница. – Я называю его потайным чуланом. Использую иногда, чтобы позвонить по телефону или проверить ведомости, когда не хочу, чтобы меня прерывали. Но, думаю, тебе нужнее. – Она протянула мне ключ. – Это единственный ключ, насколько я знаю. Теперь он твой.

Я посмотрела на маленький золотистый предмет.

– Используй, когда захочешь, но никому не рассказывай. Слишком ценное местечко, чтобы им делиться.

Сложно было не согласиться. Место и правда было бесценное.

Когда в начале года у Джанет случился обширный инсульт прямо во время нехудожественных чтений в младшей группе, я находилась в потайном чулане. Она умерла до того, как упала на пол. «Идеальное место для ее смерти, – говорили люди. – В окружении книг, в месте, которое она любила больше всего в жизни».

С тех пор я все пытаюсь понять, чувствую ли вину за то, что в тот момент находилась в чулане, или облегчение?

Большую часть дня я прячусь с Альфи в чулане. Он очень счастлив. Я расстилаю газеты и ставлю ему миску с водой, и он довольный лежит там, даже когда мне приходится ненадолго выныривать, чтобы показаться на глаза Кармель. Во время такой вылазки я встречаю Гейл.

– Ферн, вот ты где! К тебе тут человек приходил недавно, но я тебя не нашла.

– Человек? – Это уже более чем странно. – Уолли?

Гейл качает головой:

– Нет, другой.

Я нахмурилась. Я знаю не так много мужчин, кроме Уолли, и уж точно никого, кто неожиданно заявился бы ко мне в библиотеку.

– Ну… а как он выглядел?

Гейл размышляет.

– Привлекательный. Лет тридцать, наверное. Чисто выбрит и хорошо одет.

Я в тупике.

– Уверена, что он меня искал?

– Он спросил Ферн. Сказал, что он твой друг.

Предполагаю, это какая-то ошибка. Наверняка он искал кого-то другого.

– Он не оставил сообщения?

– Нет, сказал, придет в другой раз.

– О! Что ж, значит, увидимся. – Если он действительно искал меня.

Из раздумий о чисто выбритом таинственном посетителе меня выводит Уолли, только что вошедший в библиотеку. Должно быть, он меня не заметил, поскольку спешит мимо прямиком в уборную.

– Как прошла встреча? – спрашиваю я, догоняя его.

Уолли идет не оборачиваясь.

– Не могу сейчас говорить.

Он влетает в уборную, и я замедляю шаг. Днем я туда стараюсь не заходить, так как там становится душно и пованивает. Но сегодня решила отважиться. Уолли оборачивается.

– Ты что, в душ со мной пойдешь?

– Нет, – отвечаю я. – Я подумала, ты остановишься, не дойдя до душа, что ты и сделал, – ухмыляюсь я. – Так как все прошло?

– Встреча не состоялась, ясно?

Я гляжу на него хмуро:

– Почему не состоялась?

– Я планировал поехать в город на поезде, но не смог на вокзале найти место для парковки на весь день. Бесплатная парковка была только на два часа. Так что я не поехал.

Я смотрю на него удивленно.

– Потому что не нашел парковку?

Уолли закатывает глаза.

– Ты представить не можешь, как трудно найти нормальную парковку.

– Ну я бы не сказала, что не могу представить. Перемещать машину с места на место – вообразить несложно.

– Пытаешься меня развеселить?

– Нет, – отвечаю я. – А тебе было весело? – я интересуюсь искренне, но Уолли не отвечает. – Почему ты просто не заплатил за парковку?

– У меня не было денег.

– Я думала, у тебя есть деньги. Ты же не бездомный, так?

Уолли краснеет на глазах.

– У меня не было монет! – он издает что-то похожее на «Уф!» и сжимает руки в кулак, будто сердится.

– Почему ты сердишься, Уолли?

– Я злюсь, потому что пропустил собеседование, понятно? Злюсь, что ты преследуешь меня, когда я хочу побыть один. Злюсь, потому что ты продолжаешь звать меня Уолли!

С самого нашего знакомства я еще не видела его таким расстроенным. Помню случай, Джанет рассказывала, как одна посетительница была очень зла, что книгу, которую она забронировала, еще не вернули. Она долго шла по жаре до самой библиотеки и не собиралась уходить без своей книги. Она стала вести себя по-настоящему агрессивно. Джанет искренне извинилась и предложила лично принести женщине книгу на дом, когда ее вернут. Потом Джанет спросила, может ли она еще чем-то помочь. И в тот момент женщина разрыдалась и рассказала, что то был день годовщины смерти ее сына, и она отчаянно хотела пережить этот день, погрузившись в хорошую книгу. Джанет отвезла женщину домой, но перед этим заехала в книжный магазин, где купила скорбящей женщине не только забронированную ей книгу, но и несколько других.

– Почему ты была так добра к ней? – спросила я Джанет, когда она вернулась в библиотеку. – Она была так груба с тобой.

– Злость – это лишь псевдоним грусти, – объяснила она. – По моему опыту, в девяти случаях из десяти, если проявишь доброту к сердитому человеку, то успокоишь его и узнаешь, что же с ним на самом деле происходит.

– Знаешь что, – говорю я Уолли, – у меня рядом с домом есть парковочное место. Оттуда до железнодорожной станции пять минут ходьбы. Можешь парковаться там, если будет еще собеседование. Ну, или в любое другое время.

Уолли хмурится, выражение его лица снова меняется: менее сердитое, скорее растерянное.

– Это очень щедро.

– Не особо. У меня нет машины, так что парковка просто пустует.

Кажется, Уолли на мгновение задумался.

– Но я все же попрошу кое о чем взамен.

Уолли скрещивает руки на груди.

– Да? О чем же?

Он смотрит на меня, прищурившись. Ресницы у него длинные, темные и изогнутые, как у старомодных кукол.

– Буду очень благодарна, – говорю я, – если позволишь и дальше называть тебя Уолли.

К моему удивлению, Уолли смеется, запрокинув голову. И хотя я не уверена, что именно его так рассмешило, но смеюсь вместе с ним.

В среду вечером я приезжаю в боулинг около 18:30. Точное время определить не могу, поскольку забыла телефон дома. Подобная оплошность мне несвойственна, и я приписываю ее тому небольшому беспокойству, что одолевает меня весь день из-за предстоящей игры. Боулинг-центр, с его шумом, ярким освещением и запахами, определенно вне зоны моего комфорта. Часть меня, бунтарская, взволнована и рада. Другая же часть отчаянно пытается дышать.

Приехала я сюда на автобусе. Уолли предложил меня подвезти, но от разговоров в дороге у меня болит голова, поэтому автобус показался мне более безопасным вариантом. На листовке в комнате для персонала было написано, что сбор игроков состоится в 18:45, а сама игра в 19:00, чтобы все успели подобрать себе подходящую обувь, забрать купоны на еду и жетоны для автоматов для игры в пинбол. (Я была в шоке, когда узнала об этих автоматах. Игры, как правило, громкие и яркие, а я ненавижу шумные и яркие места.) Но я подготовилась, как смогла, и чувствую себя настороженно оптимистично.

Мне приятно знать, что я приехала раньше Уолли, пусть и всего на три минуты. Он трусцой поднимается по пандусу, красная шапка на голове колышется в такт каждому шагу. Он так спешит, что едва не пробегает мимо меня.

– Уолли! – зову я его, когда он уже собирается войти в здание.

Уолли замедляет шаг, неуверенно улыбаясь, находит меня взглядом и начинает что-то говорить.

– У меня затычки в ушах, – говорю я, – так что я тебя не слышу.

Уолли моргает непонимающе. Его губы снова шевелятся.

– Говорю, не слышу тебя! – объясняю я ему громче.

Уолли поправляет очки на носу и показывает мне жестом снять наушники. Неохотно, но я их снимаю.

– Я спросил, зачем они тебе? – повторяет он, указывая на мои глаза.

– Что, очки для плавания? Они лучше защищают от яркого света в таких местах, чем солнцезащитные.

На его губах мелькает легкая улыбка.

– Ясно…

Конечно, я понимаю, что очки для плавания – это не модно, но я надеялась, что люди просто смирятся и примут это за новый тренд.

– Слушай, – говорит Уолли, – раз уж ты вынула затычки, я хотел извиниться, что был так груб сегодня. Такого рода собеседований у меня не было… уже довольно давно. Ты была права, и дело не в том, что я не смог найти парковку. Я не должен был срываться на тебе.

«Ты была права» – эти слова крутятся у меня в голове. «Ты была права». Права не просто в каких-то фактах, речь о сложном и запутанном мире чувств! Не терпится рассказать Роуз.

– Сейчас тебе лучше? – интересуюсь я.

Уолли кивает.

– Вообще-то мне удалось перенести встречу на завтра.

Я легонько хлопаю в ладоши – получилось весьма забавно, поэтому я принимаю решение повторить этот прием попозже.

– Чудесная новость! И припаркуешься сегодня у моего дома?

– Если не возражаешь.

– Не возражаю, – отвечаю я, снова засовывая затычки в уши. Уолли открыл было рот что-то сказать, но я указываю на свои уши, он замолкает, и мы идем внутрь.

Даже несмотря на очки и затычки, мои органы чувств подвергаются жестокой атаке, стоит нам открыть дверь. Внутри пахнет попкорном, хот-догами и сахарной ватой. Все эти запахи словно остаются на моей коже, забивая поры и заполняя меня изнутри будто песком. При каждом шаге кроссовки прилипают к узорчатому ковру, а мигающие неоновые огни прожигают сетчатку глаз. Музыка гремит со всех сторон – из игровых автоматов, на дорожках для боулинга, и, хотя затычки немного заглушают звук, шум все равно стоит оглушительный. Я опускаю голову и пробираюсь вглубь зала. Около дюжины детей толпятся у длинного металлического стола вдоль стены и поют «С днем рождения тебя!» мальчику, которому, судя по цифрам на торте, одиннадцать лет. Все эти люди сосуществуют в одном пространстве совершенно невозмутимо. На дальней стене я вижу табличку «Команда Библиотеки Бейсайд» и веду Уолли туда. Там нас ожидает Кармель, в красной рубашке и с коротким шарфом, повязанным вокруг шеи. Как ни странно, выглядит она довольно мило.

– Вы надели шарф, – подмечаю я.

Она с любопытством изучает меня, потом что-то говорит, но я ее не слышу. Обернувшись, я оглядываю группу подростков, столпившихся у автомата, выдающего карточки с покемонами. С виду им лет десять-одиннадцать. Как-то в их возрасте мы с Роуз ходили в боулинг. Я отнеслась к этой затее с опаской, но как только Роуз предложила нам остаться дома, мама еще больше укрепилась в своем желании отвести нас поиграть.

– Будет весело! – сказала она, пока мы с Роуз не успели начать спорить, что только усугубило бы ситуацию.

Когда мы приехали в боулинг, моя стратегия заключалась в том, чтобы сосредоточиться на игре. Я прочитала книгу о технике игры в боулинг и в тот вечер забила три страйка. Было бы весело, если бы мама и Роуз не препирались весь вечер напролет. «Еда холодная!», «Мне туфли жмут!», «Не твоя очередь!». А когда мы ждали очереди, чтобы сдать обувь, мама сказала:

– Весь вечер испортили! С вами невозможно куда-то ходить. Да что с вами такое?!

Мы с Роуз плакали всю дорогу домой.

Кармель оживленно о чем-то болтает с Уолли, хмурясь, улыбаясь и то и дело кивая головой. Никогда раньше не видела, чтобы Кармель улыбалась. Я заметила, что у нее один зуб серебряный. Пока они разговаривают, Уолли роется в коробке с обувью для боулинга. Он ловит мой взгляд и спрашивает:

– Какой размер?

– Седьмой, – отвечаю я, и в следующее мгновение сажусь на скамейку, пока он подбирает для меня туфли. Странно, когда кто-то обувает тебя, будто ребенка или манекен. Я говорю Уолли, что в этом нет необходимости, но он продолжает, и я не возражаю. На самом деле это довольно мило.

К 18:45 вечера вся команда в сборе, и Кармель собирает группу, чтобы произнести приветствие, которого мне не расслышать. Затем нас делят на команды, мы с Уолли оказываемся в одной команде с Гейл и Линдой, которые, судя по тому, как часто они касаются его плеч и руки, просто в восторге от его присутствия.

Уолли был прав, когда утверждал, что он хорош в боулинге. Справедливо говоря, он непревзойденный игрок. Он забивает три страйка подряд, а я два. Гейл и Линда не выбивают ни одной кегли. Кармель, как я заметила, вообще не играет, вместо этого она бродит туда-сюда между нашими тремя командами, как в библиотеке. В конце раунда Уолли машет руками у меня перед лицом. Я внимательно слежу за его губами.

– Принести тебе что-нибудь выпить? – спрашивает он медленно.

И правда, пить хочется. Я изучаю барную стойку, вокруг которой визжат оравы детей, на предмет того, что у них есть в наличии. За стойкой работает женщина в комбинезоне в бело-розовую полоску, а у нее за спиной висит вывеска с надписью «Спрайт».

– «Спрайт» был бы очень кстати, спасибо, Уолли.

Он кивает и уходит в сторону бара, оставляя меня размышлять о том, как же здорово, когда о тебе заботятся и предлагают попить. Я отмечаю, что Уолли лучше, чем просто среднестатистический парень для свидания. Линда и Гейл, похоже, тоже так думают, судя по тому, как они выскакивают передо мной, стоит ему исчезнуть из виду.

– Я вас не слышу! – напоминаю я им.

Они жестом показывают мне, чтобы я вынула затычки из ушей. Тяжело вздыхая, я соглашаюсь.

– И ты все это время скрывала! – восклицает Линда.

– Они познакомились в библиотеке, – отвечает ей Гейл.

– Мне нравится его шапка, – говорит Линда. – Что-то напоминает.

– Да, ты права, – поддерживает Гейл.

Не знаю, зачем они попросили вынуть затычки, ведь они разговаривают между собой. Я оглядываюсь в поисках Уолли с напитками, но он куда-то запропастился.

– Где Уолли? – спрашиваю я.

– Точно! – как в унисон кричат Линда и Гейл. – «Где Уолли?», вот кого он напоминает.

Зал утопает в шуме. Кто-то ликует, какой-то ребенок плачет, шар для боулинга ударяется о полированную дорожку. Я обхватываю себя руками.

– Вы все, дамы? – интересуется Кармель.

– Взяли перерыв, пока Рокко принесет выпить, – отвечает ей Гейл.

Наконец я его увидела – склонившись над барной стойкой, он делает заказ. Он оглядывается на меня, и на мгновение наши глаза встречаются.

– Напомните, Ферн, как вы с ним познакомились? – спрашивает Кармель.

Я хотела было ответить, как вдруг игровой автомат начинает издавать громкую мелодию, а в ушах звенят пронзительные крики победивших и проигравших мальчишек.

– Они встретились в библиотеке, – отвечает ей Гейл. – Так, Ферн?

Неподалеку автомат для жетонов выдает кучу монет. Дзинь-дзинь-дзинь-дзинь! Я чувствую, как ко мне прижимаются люди, уступая дорогу человеку в инвалидном кресле.

– Эм-м-м, что?

– Ты встретила Рокко в библиотеке, – повторяет Гейл громче. Кармель и Линда засыпают меня вопросами, а шум вокруг только усиливается. Я будто оказалась в мчащемся поезде, с которого не сойти. Я снова затыкаю уши, закрываю глаза и начинаю раскачиваться тихонько, затем более энергично.

– Ферн! – зовет кто-то.

Я открываю глаза. Все смотрят на меня с тревогой, переглядываясь между собой. Уолли нигде нет.

– Что? – спрашиваю я, но, должно быть, я сказала это слишком громко или слишком тихо, потому что они выглядят потрясенными.

Я раскачиваюсь сильнее. Музыка в стиле диско играет так громко, что даже с затычками я могу разобрать мелодию. Дыхание перехватывает, голова болит.

– А вот и выпивка! – выкрикивает Уолли, улыбаясь и неся поднос с напитками.

Кажется, я вот-вот закричу. Наверное, я уже закричала, потому что все собираются вокруг меня. Это невыносимо. Я сжимаю руки в кулаки.

Уолли касается моей ладони, но я отдергиваю руку. Кивнув, он говорит:

– Ферн, иди за мной.

Он выжидает с мгновение, чтобы убедиться, что завладел моим вниманием, и шагает вперед. Я иду за ним, сохраняя дистанцию, пока он расталкивает людей, формируя для меня проход. Автоматические двери открываются, я вдыхаю прохладный успокаивающий воздух. Мы выходим и направляемся на парковку.

– Ты как? – спрашивает Уолли, когда мы оказываемся вдали от шума, толпы и ярких огней.

Сердце по-прежнему бешено колотится.

– Я думала, что справлюсь, – отвечаю я не то Уолли, не то самой себе. – Думала, все получится.

Уолли кивает.

– Знаю, преодолевать свои страхи бывает очень страшно, – говорит он.

Дневник Роуз Ингрид Касл

Вчера мы с Оуэном отправились на скоростном поезде в Париж. Было уже поздно, когда мы заселились в отель на Елисейских Полях, а утром, когда я проснулась, Оуэн стоял у моей кровати с тарелкой клубники и настоящим французским кофе. День мы провели, прогуливаясь по улицам прекрасного Парижа, ели, пили и заглядывали в витрины магазинов. Был один особенно приятный момент, когда мы поднимались по лестнице к базилике Сакре-Кер на холме Монмартр. Маленькая девочка в красном пальто споткнулась на лестнице, и Оуэн подхватил ее еще до того, как она упала, и поставил ее на ноги. Это заставило меня улыбнуться и в то же время ранило. «Это могла бы быть наша дочка», – подумала я. Если бы только я могла подарить ему ребенка…

Я пыталась не думать об этом, и какое-то время мне это удавалось. Но потом я поймала себя на другой мысли. Ферн. Она не отвечала на мои звонки. Должно быть, она перевела телефон в беззвучный режим или, зная ее, он вообще разряжен. Она не ответила даже на звонок, который мы согласовали по времени. Это так на нее не похоже. Знаю, наверняка с ней все хорошо. Но… что, если нет? Это самое сложное. Будь она ребенком, я могла бы позвонить в полицию и попросить их приехать к ней, и они бы ответили на вызов. Но Ферн не ребенок. Ради всего святого, это же я всегда выступаю за то, чтобы с ней обращались на равных, как со взрослой. Но в реальности она не такая, как все взрослые люди. И если я не защищу ее, то кто?

Мой психотерапевт говорит, что я перфекционистка, причем во всем, включая отношения с сестрой.

Он прав. С самого детства я мечтала быть идеальной.

Я думала, что если буду идеальной, то все будет хорошо. Это стало миссией моей жизни. Каждую ночь перед сном я планировала идеальный день – день, в котором ничто не расстроит маму. Я встану рано, приготовлю себе завтрак, тихо уберу посуду. Буду стараться быть полезной во всем. Постираю белье, рассортирую носки, принесу маме чашку кофе. Маме это нравилось, она улыбалась и говорила:

– Хорошая девочка, Роуз.

Но как бы я ни старалась, что-то всегда было не так. Если я застирывала белье перед школой, то к тому времени, как я приходила домой, оно протухало, и приходилось стирать по новой. Если я готовила ужин, то случайно использовала ингредиенты, которые мама купила для другого блюда. Если я наводила порядок, то всегда теряла что-то важное, про что мне мама не рассказывала нарочно.

И уже совсем скоро мамин голос навсегда поселился в моем сознании. Было очевидно, что со мной что-то не так. Я была глупой, ленивой, эгоистичной и невнимательной; не заботилась о сестре должным образом. Я была плохой. Порой я была плохой, даже когда ничего не делала.

Пока мне не поставили диагноз «диабет», мое здоровье сильно доставало маму. Я знала, что лучше не жаловаться на чувство жажды или головокружения, но случались вещи, которых я не могла избежать. Например, иногда я мочилась в постель. Классический симптом ювенильного диабета, как я узнала позже, но в то время мы об этом не знали.

– Ты опять намочила постель, Роуз. Опять! Да что с тобой?

Я несколько месяцев умоляла маму отвести меня к врачу, пока она наконец не сдалась. И даже после того, как мне поставили диагноз, мама продолжала вести себя так, будто я делаю большую проблему из ничего. Каждый раз, когда я проверяла уровень сахара в крови, она закатывала глаза. Ферн, с другой стороны, погрузилась в изучение диабета и стала экспертом, часто указывая маме на то, что мне можно есть, а что нет. Это приводило маму в бешенство. Что-то в том, как мы заступались друг за друга, злило ее.

Как тогда, когда нам было по десять лет. Мы с Ферн только пришли из школы, сидели бок о бок за кухонным столом с открытыми учебниками, делая домашнее задание. Мама обычно дремала в это время дня, поэтому мы испугались, услышав, как она копошится. Через несколько минут она вошла на кухню. Я сразу почуяла неладное. У нее был странный взгляд. Как и всегда, когда приближалось что-то плохое.

– Ну хорошо, – сказала она, – я знаю, что вы сделали. Если признаетесь, наказания не будет. А если не признаетесь, вам обеим не избежать последствий.

Ферн смотрела на меня в недоумении, вопросительно. Я постучала браслетом по ее браслету и, осторожно подбирая слова, спросила:

– В чем дело… мамочка?

– Не нужно оскорблять мои умственные способности, юная леди! Ты прекрасно знаешь, о чем я. Только посмотрите на нее – сама невиновность! Думаешь, я не знаю, какая ты коварная мелкая сучка?

Я мысленно прошлась по списку. Не испортила ли я нечаянно ее одежду во время стирки? Съела что-то, что предназначалось для нее? Вела себя слишком громко? Была слишком счастливой? Слишком несчастной? Можно было бы выбрать что-то из этого, но если ошибусь, то виноватой буду уже в двух проступках. Я размышляла, пока не разболелась голова. Не сумев придумать ответа, я не сдержалась и расплакалась.

– Ну вот, опять слезы лить, – сказала мама, закатывая глаза. – В этот раз не сработает, Роуз! Мы не выйдем из этой комнаты, пока одна из вас не признается.

Я знала, что мама говорит серьезно. Однажды она на несколько часов оставила нас на улице и не впускала в дом, пока мы не признались в преступлении (в тот раз мы украли ее драгоценности, которые она позже нашла за комодом). Был разгар лета, солнцезащитного крема у нас не было, поэтому мы прятались под медленно перемещавшейся тенью единственного дерева в общем дворе. Помню, как другие дети из нашего дома визжали, бегая под садовым оросителем. Мы не осмелились попроситься к ним, и вместо этого, чтобы скоротать время, Ферн пересказывала сюжет книги Агаты Кристи, которую она читала. У нее неплохо получалось пересказывать сюжеты. Мама не пускала нас в дом до наступления темноты, к тому времени комары наелись досыта, а мы расчесали себе лодыжки до крови.

– Ладно, – сказала мама, – значит, наказана будет только одна. Эники-беники ели вареники…

Она указала на Ферн.

– Это была я! – тут же выкрикнула я.

Ферн удивилась, а вот мама нет. Как всегда, она знала, что делает. Знала, что я не позволю сестре попасть в беду.

– Прости, – сказала я.

– Иди к себе в комнату и не выходи, пока не разрешу, – прошипела мама.

Через час или два раздался звонок в дверь. Доставка пиццы. Мы никогда раньше не заказывали пиццу. Пахла она просто потрясающе. Мама не позвала меня на ужин, да я и не ожидала, но удивилась, когда Ферн не пришла в постель к восьми вечера. К тому времени я уже несколько часов сидела в своей комнате без еды и с половиной стакана воды у кровати. Диабет первого типа мне диагностировали всего несколько месяцев назад, но я уже знала, что, если не буду есть, уровень сахара в крови станет опасно низким. Я обыскала всю комнату в поисках хоть какой-то еды, порылась в карманах своей и Ферн одежды – ничего.

А мама все не приходила. Я ждала и ждала. К полуночи у меня разболелась голова. К утру меня всю трясло, я обливалась потом, а в висках стучало так, будто меня колотили кувалдой. Вода закончилась, мне было жутко холодно – я понимала, что у меня началась гипогликемия. Мне нужен был сахар, желательно в виде сока. Нужно было провести тест на кетоны. Мне срочно нужно было поесть.

Ближе к девяти утра, когда дверь распахнулась, у меня даже не было сил поднять голову. На пороге стояла мама, в руке у нее был стакан апельсинового сока. Она долго смотрела на меня. Помню, я тогда подумала, что она волнуется. Она поняла, как плохо мне стало, испугается, в каком я состоянии, и бросится ко мне. Может, даже вызовет врача.

Но она спокойно села на кровать. Вместо того чтобы предложить мне сок, поставила его на прикроватную тумбу, чтобы я не дотянулась, и показала мне пачку денег – десятками, двадцатками и даже по пятьдесят.

– Ты соврала мне, – тихо сказала она. – Ты не брала деньги. Я нашла их у себя в комоде.

Поначалу я была в замешательстве. Я почти забыла, почему меня заперли. Так вот в чем дело! Она думала, что я украла ее деньги. Конечно же, я этого не делала! Но она это знала. Она все выдумала, чтобы устроить очередную драму.

– Иногда я не понимаю, что с тобой, Роуз. Почему ты просто не сказала мне, что не делала этого? Избавила бы всех от неприятностей.

– Прости, – пыталась выговорить я, но в горле слишком пересохло.

Мама раздумывала. Долго раздумывала. Я подняла глаза на сок.

– Ладно, – сказала мама спустя целую вечность, – в этот раз прощу. Но больше не лги мне, поняла?

Я кивнула.

– Хорошо, – улыбнулась она. – В таком случае все прощаю.

Мама протянула руки для объятия, призывая меня подняться. Думаю, эта часть была ее любимой – прощение. Так она чувствовала себя хорошей матерью, благородной и великодушной. Ее глаза светились добротой. Но все время, что она держала меня в объятиях, я думала, сколько еще надо ждать, чтобы попросить у своей великодушной мамы стакан сока.

Ферн

Уолли везет меня домой. Я не привыкла находиться в машине ночью. На улице темно, звуки более резкие и отчетливые.

Щелчок поворотника, пока мы стоим на светофоре. Шорох рулевого колеса под руками Уолли. Это почти гипнотическое зрелище. К тому времени как Уолли останавливается перед моим домом, я практически в трансе.

– Как ты? – спрашивает он, видя, что я не выхожу из машины.

– Не очень, – отвечаю я. – Довольно неловко.

– Неловко? – Уолли поднимает ручной тормоз – очень громкий звук в тишине фургона. Взгляд его устремлен через мое левое плечо, как обычно. – Ферн, могу я тебе кое-что сказать?

Я киваю.

– До того как я приобрел этот фургон, мы с другом разработали приложение «Шаут!». С его помощью можно было заказать еду и напитки прямо за своим столиком, не подходя к бару, и официантам в ресторанах не нужно было бы принимать заказы, а лишь приносить еду с кухни и обратно. Сейчас таких приложений несколько, но тогда оно было первым в своем роде. Я был программистом – я его разработал, придумывал коды и тестировал. Оно имело большой успех.

– Поздравляю.

– Спасибо. Поначалу это было захватывающе. Но потом мне пришлось заниматься другими делами, помимо кодирования. Нужно было ходить на встречи по маркетингу, общаться с инвесторами, и все такое. Мой товарищ все говорил: «Это самая важная встреча в нашей карьере!» Нам приходилось посещать коктейльные вечеринки и общаться с людьми – и даже не о нашем приложении, а просто о скачках, или о спорте, или о том, что им было интересно. Я не понимал, что я там делаю, и ненавидел все это. – Уолли бросает на меня короткий взгляд и отводит глаза. – Давление было огромным, оно меня изматывало. Я перестал ходить на работу, не вылезал из постели. Думаю, мой партнер бросил бы меня, но мы были так близки к продаже. Потом мы наконец продали нашу разработку и получили смехотворную уйму денег, все были в восторге, а я… просто развалился на части. В тот вечер, когда все остальные праздновали, я был в отделении неотложной помощи, с болями в груди. Я думал, что у меня сердечный приступ. Меня направили к психиатру и продержали в психиатрической клинике почти месяц. Масштабный нервный срыв, по-видимому. Мне было так стыдно, что когда я вышел, то оставил свою большую успешную жизнь позади и переехал в Австралию!

– Но почему?

Уолли пожимает плечами.

– Дальше Австралии ведь некуда, так? К тому же благодаря маме у меня есть паспорт. Я думал, что здесь у меня будет шанс просто… быть собой. Одна из причин, почему я купил этот фургон, – мне хотелось сделать свою жизнь маленькой. – Уолли качает головой. – Но последние несколько месяцев я разрабатывал другое приложение. Именно ему посвящена завтрашняя встреча. Есть несколько заинтересованных инвесторов. Это я все к тому, что многие попадают впросак. Это не значит, что нужно перестать пытаться.

– Предлагаешь мне опять сыграть в боулинг?

Уолли размышляет.

– Или нет. Но не позволяй страхам мешать тебе пытаться сделать что-то снова.

Уолли отводит взгляд и смотрит в ветровое стекло. Он спокойно держит руль, а я не свожу глаз с темно-коричневых волос на его руках, с его тонких запястий, длинных изящных пальцев.

– Это из-за прикосновения?

Должно быть, я прослушала, что он сказал.

– Извини?

– Там, в боулинге. Я коснулся твоей руки, потом ты закричала. Тебя это так расстроило?

– О нет! Ну, то есть… не только это. Яркий свет, музыка, чужие взгляды. И прикосновение.

– Мне жаль, – говорит Уолли.

– Все нормально.

– Я должен был понять.

– Должен был понять, что я не люблю, когда меня трогают? Но как?

– Потому что, – отвечает Уолли, – я тоже не люблю, чтобы меня касались. Я привык к этому: пожимать руки, обниматься, похлопать по плечу – все так делают. Но мне это не нравится.

– Но если тебе не нравится, это ведь не значит, что и мне не нравится?

– Верно, – отвечает Уолли. – Но… мы с тобой немного похожи.

Я раскрываю рот от удивления. Похожи?!

– В каком смысле?

И тут я все понимаю.

То, как Уолли смотрит через мое левое плечо.

Его стремление всегда быть пунктуальным.

Как удручен и недоволен собой он был, когда пропустил собеседование.

Не любит, когда его касаются.

Уолли и правда немного похож на меня. Как я раньше этого не замечала?

Мысль об этом приносит мне чувство комфорта и безопасности. Будто меня видят и понимают. Я чувствую себя как иностранец в новой стране, который после долгих месяцев непонимания наконец наткнулся на того, кто говорит с ним на одном языке.

– Значит… тебе не нравится, когда тебя касаются? – спрашиваю я. – Совсем?

– Иногда терпимо, – отвечает Уолли. – Например, когда я этого ожидаю. И крепкое прикосновение лучше, чем легкое…

– Легкие хуже всего! – восклицаю я. – Случайные и незначительные.

– Я не против, когда меня трогают мои близкие, – объясняет Уолли. – Правда, обычно они знают, как это правильно делать.

– Или не делать вообще, – добавляю я. – А что насчет секса? Хорошо или плохо?

Уолли думает над этим минуту.

– Хорошо. И плохо. Зависит от многих факторов.

– Я правда не понимаю, из-за чего весь сыр-бор, – признаюсь я. – Если подумать, это странное занятие. Как люди вообще открыли для себя секс?

Уолли, хмурясь, откидывает голову на подголовник.

– Хороший вопрос. Полагаю, Адаму и Еве время от времени бывало скучно в Эдемском саду. Может, они сделали это на спор? Или, может, Ева споткнулась и упала… не знаю… прямо на Адама?

Я замечаю, что Уолли сильно покраснел, и принимаюсь хохотать. Спустя секунду он тоже смеется. Волшебство какое-то! Люди редко смеются над тем же, что и я. Обычно, когда я смеюсь, люди молчат. А когда смешно им, я пытаюсь понять, в чем шутка. Вскоре мы оба смеемся так сильно, что на глаза наворачиваются слезы. Уолли вытирает глаза. Он смотрит на меня краем глаза, и я ловлю его взгляд. То, что происходит потом, довольно забавно. Атмосфера вокруг нас будто меняется. Мне приходится сосредоточиться на своем дыхании, и неожиданно я осознаю, как громко дышу.

– Ты бы хотел заняться со мной сексом? – спрашиваю я.

Уолли замирает. Признаться, все идет не так, как я планировала. С одной стороны, до овуляции еще минимум два дня. С другой – если верить любовным романам, когда дело доходит до соблазнения мужчин, как правило, времени выяснять, заинтересован ли тобой партнер, особо нет. Если в этих книгах есть хоть доля правды, то секс начинается с того, что герой прижимается своими губами к моим губам после того, как чем-то меня расстроил. Поэтому я с интересом наблюдаю за реакцией Уолли.

Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами, рот приоткрыт, и какое-то время он молчит. Такая реакция меня радует. Подозреваю, если бы он бросился меня целовать, это бы меня напугало. Пока он обдумывает мой вопрос, я пытаюсь проникнуться уютной атмосферой фургона. Сидя в удобном кресле, при тусклом свете, я понемногу расслабляюсь… пока внезапный стук в окно Уолли не заставляет нас обоих вздрогнуть.

– У вас есть разрешение здесь парковаться? Это частная собственность, знаете?

Я узнаю голос соседки, миссис Хейзелбери. Она одета в свой махровый халат персикового цвета и обеими руками прижимает воротник к шее. Со своего места мне не видно, но смею предположить, что обута она в такие же тапочки. Уолли опускает стекло, и миссис Хейзелбери заглядывает внутрь.

– Ферн! – восклицает она. – Вот ты где! Я весь вечер пыталась с тобой связаться.

Неожиданно. Миссис Хейзелбери никогда не пыталась со мной «связаться». Она предпочитает ждать у своего окна, когда я пройду мимо по дороге на работу, и окликать меня. «Ты не видела мою газету? Уже второй день пропадает! Не знаешь, что сейчас с тем участком земли вниз по улице, который купили застройщики? Тебе не кажется, что у новых соседей из пятой квартиры гости поселились?»

– Твоя сестра дважды звонила, – говорит миссис Хейзелбери, вытягивая шею, чтобы заглянуть дальше в фургон. – Очевидно, она звонила тебе на мобильный весь вечер, но так и не дозвонилась.

По спине у меня прошла холодная дрожь. Роуз звонила? Опять?

Что я на этот раз натворила?

– Она просила заглянуть к тебе в окно, проверить, не лежишь ли ты мертвая на полу, – продолжает миссис Хейзелбери. – Должна сказать, заметила у тебя там собачку, что, я убеждена, противоречит правилам кооператива.

– Я забыла телефон дома, – говорю я сама себе.

– Недавно тут ошивался один мужчина, – продолжает соседка, присматриваясь к Уолли. – Это ты был, нет? Нет. Он был крупнее, и волосы у него светлые.

Я вспоминаю, что в библиотеке меня тоже искали. Интересно, это тот же человек? Может, я забыла оплатить какой-то счет (что маловероятно все же), и теперь меня разыскивают? Но я на время откладываю этот вопрос.

– Чего хотела Роуз?

Миссис Хейзелбери разводит руками.

– А мне откуда знать? Может, стоит взять и перезвонить ей, а не торчать весь вечер в машине, мешая людям спать!

Закончив осматривать фургон, она кивает нам и уходит. Я тянусь к ручке двери.

– Лучше пойду. Похоже, Роуз волнуется.

Уолли хмуро глядит на меня, его взгляд снова скользит через мое левое плечо.

– Если она позвонила, это не значит, что ты сделала что-то не так, Ферн.

Я снова ощущаю трепет подступающего страха, на этот раз внизу живота.

– К сожалению, в моем случае это именно так.

– Она принимает… активное участие в твоей жизни, да? Кажется, она звонит каждый раз, когда мы вместе.

– Роуз защищает меня. Она всю жизнь обо мне заботилась, так что знает… в какие ситуации я попадаю. Если бы не она… кто знает, где бы я сейчас была? В последний раз она спасла жизнь Альфи, помнишь?

Уолли не отвечает.

– Как бы то ни было, – говорю я, – лучше пойду позвоню ей.

Я выскальзываю из машины и захлопываю дверцу. Уолли ждет, пока я поднимусь по ступеням и войду в дом. Забавно, всего минуту назад я просила его заняться со мной сексом. Что лишь доказывает, что достаточно мгновения, чтобы все изменилось.

Семнадцать пропущенных, и все от Роуз. И сообщение: «Перезвони мне как можно скорее!» Я мысленно перебираю список – что я могла натворить? Альфи спокойно лежит на диване. Духовка выключена. Миссис Хейзелбери ничего необычного не заметила. В чем же тогда дело? Я продолжаю перебирать варианты, когда звонит телефон.

– Роуз?

– Ферн! Слава богу! Я так волновалась.

– Почему?

– Потому! Я говорила, что позвоню сегодня в семь вечера. Хотела Альфи увидеть. Я звонила и звонила, но ты не отвечала.

Я жду.

– И все?

– И все?! Ферн, я думала, ты в канаве мертвая лежишь!

– Зачем мне валяться в канаве?

– Ферн! – Роуз отчаянно вздыхает.

– Я не помню, чтобы ты говорила, что позвонишь, – говорю я. – Который у тебя час?

– Мы договаривались созвониться два часа назад, – отвечает сестра. – Когда ты не ответила, я перерыла весь почтовый ящик, чтобы найти телефон миссис Хейзелбери, и попросила ее заглянуть к тебе в окно и проверить, жива ли ты там!

– Знаю, она рассказала.

– Я правда очень переживала, Ферн.

Голос у Роуз взволнованный. Меня, с другой стороны, переполняет облегчение. Я пропустила звонок. Сомнительный повод для тревоги даже для Роуз. Но никто не пострадал, никто не умер. Все хорошо.

– Где ты была? – спрашивает Роуз.

После всего, что произошло, мне требуется мгновение, чтобы вспомнить.

– На корпоративе, мы вечером ходили в боулинг.

Наступает короткая тишина. Ненавижу этот момент в телефонных разговорах. Неужели звонок сорвался? Она отвлеклась попить? Ждет, что я что-то скажу?

Наконец она спрашивает:

– Ты ходила в боулинг?

– Да.

– Зачем? Из-за новой начальницы?

Роуз знает, как сильно я любила Джанет.

– Да, все сотрудники должны были пойти обязательно. Все прошло не очень хорошо, – признаюсь я.

Она вздыхает.

– О, Ферн, ты переволновалась?

– Немного, – отвечаю я, решая не рассказывать ей об эмоциональном срыве. Роуз и без того обеспокоена.

– Ты, наверное, устала. Как добралась домой?

– Меня подвез друг.

Снова молчание.

– Какой друг?

– Уолли.

Еще более длинная пауза.

– Уолли – это парень?

Что-то в голосе Роуз меня раздражает. Ну почему она не может просто порадоваться, что у меня появился друг? Я злюсь и на себя. Почему для меня так важно, чтобы Роуз была рада и довольна? Это самое странное в сестринских отношениях. Ты можешь злиться и одновременно ждать одобрения. В книгах обычно все либо радужно-счастливо, либо кровь-кишки и ненависть. В жизни может быть и то и другое. И хорошо и плохо. И вот это плохо так же необходимо отношениям, как и хорошее.

– Да, это парень.

– Где вы с ним познакомились?

– В библиотеке. Он принимал там душ.

– Душ?! – Роуз, кажется, злится.

– У него нет душа, – объясняю я. – Он живет в своем фургоне.

Я выглядываю в окно и приятно удивляюсь, видя, что фургон все еще стоит у дома. Прищурившись, я пытаюсь разглядеть Уолли на водительском сиденье. Фургон погружен в темноту, вполне возможно, что он сидит сзади. Может, уже уснул? Я встаю на колени на диван, чтобы видеть получше.

– Итак, давай проясним. Ты сегодня играла в боулинг, и тебя привез домой человек, который живет в своем же фургоне?

Не покидая точку обзора, я мысленно повторяю ее слова и нахожу ее утверждение верным.

– Да.

– Ферн, тебе следует быть осторожней. Этот парень мог попытаться воспользоваться тобой. Ради денег, еды или даже секса!

Я улыбаюсь ее последним словам. Если бы она знала!

Раздается стук в дверь. Вздрогнув, я падаю с дивана на пол.

– Ферн, ты в порядке?

– Все хорошо, – отвечаю я, выпрямляясь. – Э-э-э, Роуз… мне пора. Кто-то пришел.

– В такое позднее время?..

Я бросаю трубку и встаю на ноги. Телефон почти сразу звонит снова, но я игнорирую его и открываю дверь. На пороге стоит Уолли.

– Я так и не ответил на твой вопрос, – говорит он.

– Какой вопрос?

Щеки Уолли становятся пунцовыми.

– Ну… мы говорили об Адаме и Еве… и ты сказала…

Он замолкает. Я жду. Он потирает переносицу под очками.

– Я сказала?..

Уолли перестает потирать нос и заходит в дом, ухмыляясь.

– Я правда должен это повторить?

– Повторить что?

Он качает головой.

– Ты смешная.

Не совсем понимаю, почему это я смешная, но когда он заключает меня в объятия и прижимается своими губами к моим, то кажется уже не суть важно, поскольку я все равно не смогла бы ответить ему.

Секс с Уолли – это приятный сюрприз. Прежде я занималась сексом с Альбертом, и это было скорее из необходимости, даже любопытства, но каждый раз, когда он скользил по моему телу, я думала только о том, когда все это кончится. С Уолли же у меня было много мыслей. В голове мелькало: «Может, попробуем вот это?» или «Что ты там делаешь и почему это так приятно?» и «Вот бы заниматься этим постоянно!». Я совершенно забыла о том, что у меня был план забеременеть, пока все не закончилось. Но когда я об этом вспомнила, то совсем не переживала.

– Эм-м-м, безопасно? – спросил Уолли, нависая надо мной, когда мы оба были обнажены.

Странный вопрос, подумала я, но потом решила, что в новой обстановке важно чувствовать себя в безопасности. Я раздумывала над его вопросом, но в конце концов решила, хоть и не исключено, что в любой момент к нам может ворваться сумасшедший с пистолетом, моя квартира – это не охваченная войной Сирия. Поэтому, тщательно все обдумав, я ответила:

– Да, безопасно.

И похоже, это был правильный ответ, потому что потом события стали развиваться очень быстро.

Когда все кончилось, я не могла перестать хихикать. Когда Уолли спросил меня, почему я смеюсь, я не смогла ему ответить. Я решила, что единственное тому объяснение – физическая реакция.

– Кажется, я испытала оргазм, – говорю я. – Ну, то есть… я не уверена. Разве можно знать наверняка?

Уолли переворачивается на бок.

– Вообще-то не знаю, – отвечает он задумчиво. – Может, погуглим?

– Отличная идея.

И вот мы лежим в постели, гуглим оргазмы и читаем статьи. Полистав восемь или девять разных сайтов, мы пришли к выводу, что у меня почти наверняка был оргазм, но чтобы убедиться точно, лучше попробовать еще раз.

Уолли уходит до рассвета, чем нравится мне еще больше. Как бы хорошо мне ни было с ним этой ночью, я очень хочу сохранить свой утренний распорядок. На этой неделе нарушений было предостаточно. Но, занимаясь йогой и меняя позы, я ловлю себя на том, что все еще думаю о нем. Я представляю, как рассказываю Роуз о своих отношениях с Уолли. Ну разве это не нечто? В фильмах и книгах сестры всегда обсуждают такие вещи, подтрунивают друг над другом из-за мальчиков, делятся секретами. Я представила, как Роуз вздыхает, хихикает и требует грязных подробностей. Как она помогает мне подготовиться к свиданию и просит рассказать, как все прошло. Думаю, мне бы понравилось.

Чего-то подобного я ожидала, когда начинала встречаться с Альбертом.

– У меня появился парень, – сказала я тогда Роуз, хотя мы с Альбертом не использовали именно термины «парень» и «девушка». Тем не менее я поняла, что наше поведение типично для тех, кто находится в отношениях, так что вывод казался логичным. – Его зовут Альберт.

– В каком смысле… парень?

Это должно было стать первым звоночком. В отличие от подавляющего большинства населения, Роуз обычно не задавала вопросов, на которые уже знала ответ. Она знала, что я не понимаю, когда люди так поступают. Но в тот день она, казалось, забылась.

– Я имею в виду… у меня есть парень, – ответила я.

Роуз не ахнула и не хихикнула, но задавала десятки вопросов об Альберте, ни один из которых не был хоть сколько-нибудь интересным. Какая у него фамилия? Где живет? Что изучает? И все время кривила губы, будто иметь парня – это оскорбление лично в ее адрес.

– Когда ты нас познакомишь? – был последний вопрос, довольно неожиданный, учитывая, что она, казалось, испытывала отвращение к самому существованию Альберта.

После долгих уговоров я все же согласилась пригласить его на ужин к ней домой, где она продолжила задавать ему вопросы. Она не толкала меня легонько локтем в бок, не хихикала и не подмигивала. Не было ничего веселого. Как и на следующий день, когда Альберт перестал со мной разговаривать. Таким образом, я решила не рассказывать Роуз об Уолли.

9:15 утра, я собираюсь уходить на работу, как вдруг миссис Хейзелбери стучит в дверь.

– Прости, что беспокою так рано, Ферн, но я хотела застать тебя до того, как ты уйдешь. Я принесла копию кооперативного устава. – Она протягивает стопку бумаг и надевает очки. – В разделе 4.2 говорится, что в здании запрещено держать собак, а согласно разделу 15.6, цитирую: «Стоянка больших транспортных средств, включая грузовики, прицепы и автофургоны, строго запрещена строительным уставом». – Сняв очки, она смотрит на меня выжидательно. – Ты читала устав?

– Да, – отвечаю я. (Вообще-то я очень внимательно прочитала корпоративные документы нашего блока после переезда Альфи в мою квартиру и провела последующие исследования в интернете, когда в библиотеке было тихо.) – Однако данный устав, содержащий полный запрет на проживание у нас домашних животных, противоречит разделу 180 Закона о домашних животных, предусматривающего, что «корпоративный устав не должен угнетать и необоснованно нарушать интересы всех жильцов и владельцев участков, входящих в проект, и условия использования общего имущества в проекте».

Миссис Хейзелбери недоуменно моргает, и я принимаю это как знак, что ей нужны дальнейшие объяснения.

– Это значит, что в уставе может быть написано что угодно, но кооперативы владельцев не имеют законных оснований запрещать держать домашних животных на своей частной собственности.

Теперь миссис Хейзелбери поняла – это видно по ее раскрасневшемуся лицу.

– А что до фургона, – продолжаю я, – это не автофургон и не трейлер. Он зарегистрирован как стандартное транспортное средство и как таковой не нарушает ни один из вышеупомянутых документов. В общем, мне пора на работу, миссис Хейзелбери, не то опоздаю.

На этом я беру Альфи за поводок, выхожу и, закрыв за собой дверь, удаляюсь, а миссис Хейзелбери, лишившись дара речи, хмуро смотрит нам вслед.

Сегодня в библиотеке все ко мне по-особому добры, и я уверена, это из-за сцены, которую я устроила вчера в боулинге. Возможно, еще потому, что со мной собака. Поскольку Уолли сегодня на встрече, у меня не было другого выбора, кроме как взять Альфи с собой на работу. А тот факт, что Кармель всю первую половину дня на межбиблиотечном собрании, – удачный поворот судьбы, которым я не преминула воспользоваться.

Альфи пользуется большой популярностью как у сотрудников библиотеки, так и у посетителей. Даже ворчливые старики, которых привезли из дома престарелых, воспряли духом при виде его. Линда использует его в качестве реквизита во время своих чтений. Гейл в свой перерыв ходит покупать собачьи лакомства и кормит его настолько, что он не в состоянии что-либо делать, кроме как валяться у моих ног, пока я обрабатываю возвращенные книги. И конечно, чтобы покакать на ковер, он выбирает тот момент, когда Кармель возвращается с совещания.

– Что, ради всех святых, здесь происходит? – кричит она, пока я вожусь на четвереньках с баллончиком и бумажным полотенцем.

Я поднимаю глаза. Кармель носит очки, которые при дневном свете становятся солнцезащитными. Только она в помещении, но очкам это, кажется, все равно.

– О, Ферн, – говорит она, смягчившись, – здравствуйте! Рада видеть, что вы… что вам лучше, после вчерашнего.

Она замолкает. У меня такое чувство, что я должна что-то сказать (я понемногу начинаю понимать манеру общения Кармель), но не знаю, что именно. В конце концов я наугад выдавливаю из себя:

– Эм-м-м… – и, о чудо, это срабатывает.

– В общем, как я уже говорила, собакам сюда нельзя.

– Вообще-то, – говорю я, – владельцы собак-помощников имеют право брать своих животных в любые общественные места и в общественный транспорт, включая автобусы и поезда. Закон Австралии о дискриминации инвалидов от 1992 года не допускает дискриминацию в отношении человека с ограниченными возможностями, который использует помощника…

Взгляд Кармель под меняющими цвет очками становится хмурым.

– То есть… хотите сказать, это собака-поводырь?

Я неуверенно смотрю на Альфи.

– Да…

– Ясно. В таком случае полагаю, вам известно, что владелец такой собаки должен по запросу предоставить подтверждение инвалидности.

Я молчу, но Кармель ждет ответа, поэтому я выдаю очередное:

– Эм-м-м…

– Ну так что? – выжидательно спрашивает Кармель. – Где ваше подтверждение?

Я недооценила ее. Как и ее очки, поскольку за столь короткое время солнцезащитное затемнение пропало совсем.

Я скрещиваю руки на груди.

– Ферн, собаке придется уйти.

Глядя вдаль, я начинаю хмуриться.

– Кармель, прошу меня извинить, но, кажется, я слышала, как меня кто-то…

Я встаю и собираюсь уже сбежать, как она вдруг говорит:

– Пожалуйста, не уходите, когда я с вами разговариваю, Ферн.

Я хмурюсь.

– Но вы закончили говорить. Сказали, что собаке придется уйти, поэтому я ухожу.

– Но… – Кармель выглядит совершенно возмущенной. – …вы мне не ответили!

Я поднимаю руку ко лбу и закрываю глаза руками, глубоко дыша, как это делали женщины в старых фильмах перед тем, как «пойти прилечь». Мне всегда хотелось так сделать, и на удивление это приятно.

– Вы не задали вопроса, Кармель. Как я могу ответить на вопрос, если он не прозвучал?

Кармель не отвечает, хотя это был вопрос. Она дышит глубоко, как и я. Очевидно, она тоже не отказалась бы прилечь.

– Ферн, не могли бы вы устроить собаку в другом месте? – спрашивает она после затянувшегося молчания.

Я вздыхаю. Что ж, в этот раз она хотя бы ясно выразилась. Достаю из кармана телефон, чтобы проверить время. Встреча Уолли должна была уже закончиться. Я набираю ему сообщение, и он, к счастью, отвечает моментально: «Уже еду».

– За ним скоро придут, – говорю я Кармель.

– Хорошо, – отвечает она, довольная. – Надеюсь, больше я эту собаку в библиотеке не увижу.

Я жду, когда она договорит, и, не услышав вопроса, спешу прочь, пока она снова меня не остановила.

Уолли приезжает быстро, снова в костюме и при галстуке. При виде его по телу бегут странные, но приятные мурашки.

– Привет! – окликаю я его из глубины библиотеки (видимо, слишком громко, учитывая, что многие обернулись на мой голос). Мы с Альфи бежим к нему.

– Привет, – здоровается Уолли, когда мы к нему подходим. На одно пугающее мгновение наши взгляды пересекаются, затем Уолли наклоняется, чтобы погладить пса.

– Как прошло?

– Встреча была куда более крупной, чем я ожидал, – говорит Уолли. – Пришла куча народу. Я показал им свою презентацию.

– Презззентацию, – передразниваю я его акцент.

Уолли смеется.

– Извини. Презентацию, – повторяет он.

Мне так понравилось наше с ним взаимодействие, что я решаюсь поэкспериментировать со случайными прикосновениями. Я делаю шаг вперед и хлопаю Уолли по руке, как люди обычно делают, когда смеются. Но кажется, я переборщила, поскольку Уолли перестает смеяться и глядит на меня встревоженно.

– Извини, – говорю я.

– Ничего, – отвечает Уолли, потирая ладонь.

– Значит, все прошло хорошо? Твоя презззентация.

– Да, – отвечает Уолли, – даже очень. Хочешь, расскажу подробнее, когда закончишь? Погуляем?

Идеальное предложение. Ни шума, ни запахов, ни искусственного освещения. Предостаточно свежего воздуха. Будем непринужденно болтать – я уже привыкла к нашим с ним разговорам. Даже полюбила.

– Сегодня не могу, – отвечаю я, протягивая ему поводок Альфи. – После работы я навещаю маму. Потом ужинаю с Роуз.

– Маму? – переспрашивает Уолли озадаченно. – Но… я думал, она умерла?

– Я сказала, у нее была передозировка, – отвечаю я. – Я не говорила, что она умерла.

Автоматические двери больницы «Сан-Мидоуз» открываются, и в нос ударяет запах запеканки и мочи. Запах этот неприятный и настолько липкий, что я ощущаю его на себе еще долго даже после того, как приняла дома душ и постирала одежду.

К несчастью, теперь это запах моей матери.

Когда-то от мамы пахло присыпкой, зубной пастой и стиральным порошком. «Чистота, благочестие, и все такое», – напевала она, вертясь по дому. Помню, мне приходилось задерживать дыхание, когда я находилась с ней в одной комнате, особенно когда она наклонялась, чтобы поцеловать меня перед сном.

Однажды она спросила, почему я задерживаю дыхание, и я сказал ей: «От твоего запаха меня тошнит».

Мама расстроилась.

– Прости, детка, – ответила она, – я понятия не имела. Хочешь, не буду тебя обнимать?..

– Все в порядке, – сказала я, качая головой. – Оно того стоит.

Женщина в регистратуре, которую я не знаю, широко улыбается мне и возвращается к своим бумагам. Охрана здесь не особо строгая. Я расписываюсь в книге посетителей, беру бейдж и иду мимо лифта, огороженного и на дверях которого от руки написали «НИ РАБОТАЕТ». Мне плевать. Все равно лифты вызывают у меня клаустрофобию, запахи внутри более терпкие, особенно если есть другие пассажиры. Я выбираю лестницу.

В коридоре наверху мужчина в коричневом халате толкает перед собой ходунки, опустив глаза в пол, будто выискивая что-то.

– Привет, Ферн, – здоровается одна из медсестер. Ее зовут Оннаб, и, на мой взгляд, она здесь лучшая, когда дело касается личной гигиены и душевного состояния моей мамы. – Твоя мама у себя. У нее сегодня хороший день.

Хороший день, как я уже усвоила, может означать разное: что мама рада меня видеть и попытается со мной поговорить или что она будет молчать и не произнесет ни слова. Она редко бывает агрессивна или дерется, и я за это благодарна, поскольку, очевидно, с обитателями этих палат такое бывает нечасто.

Дверь в палату мамы приоткрыта, и я легонько стучу, затем толкаю. Мама сидит в инвалидном кресле в углу, одетая в серые брюки и белую, слегка пожелтевшую блузку. Волосы расчесаны и заколоты назад, из-за чего у висков кажутся совсем седыми. Надеты даже туфли на ногах, черные, на липучках, и белые носки. Похоже, сегодня действительно хороший день.

– Привет, Ферн, – обращается ко мне Тереза.

Тереза – новый мамин врач. Ей двадцать семь, я ее спросила. У нее густые каштановые волосы, собранные в хвост, певучий голос и множество идей, как улучшить мамину речь. Сегодня, например, рядом с мамой стоит аппарат, к которому подсоединен длинный кабель, а на конце этого кабеля – плоский круглый предмет, нависающий над маминой головой.

– Что это?

– Транскраниальная магнитная стимуляция, – отвечает Тереза. – Мы проделывали это и на прошлой неделе. Ваша мама хорошо на нее реагирует. Смотрите. – Она поднимает карточку, на которой изображено яблоко.

– Я-яблоко, – произносит мама.

– А теперь это. – Тереза поднимает карту со львом.

– Лев, – выговаривает мама.

Я впечатлена. Из-за повреждения мозга маме сейчас трудно говорить. Обычно она делает паузу перед каждым словом, словно собираясь с силами, и на каждом слоге широко открывает рот. При всех ее усилиях звуки все равно получаются глухими, и требуется немало концентрации, чтобы понять ее. Но эти слова прозвучали удивительно четко.

Мама поднимает на меня глаза.

– Пуп… сик! – мучительно медленно выговаривает мама. Она начала так меня называть после случая с передозировкой. Думаю, она просто не помнит моего имени, потому что раньше она никогда не называла нас ласковыми прозвищами. Но с тех пор она сильно изменилась. Чаще улыбается. Ее легко привести в восторг, как бабушку или ребенка. Большую часть времени она приятный компаньон.

Передозировка случилась шестнадцать лет назад. Вечером она приняла таблетки, а на утро, когда она не встала, мы с Роуз и не подумали ни о чем таком. Поспать по утрам она любила. В полдень мы сами приготовили себе поесть. После обеда мы подумывали ее разбудить, но Роуз очень боялась ее расстроить. И она была права – мама всегда раздражалась, когда ее будили.

Было уже девять вечера, когда мы наконец решились постучаться к ней. К тому времени она была в коме уже несколько часов. Слишком долго, как нам потом сказали. «Скорую» вызвала я, потому что Роуз от шока не могла и слова сказать. Пожалуй, это был единственный раз в нашей жизни, когда инициативу на себя в критической ситуации взяла я.

Позже мы узнали, что передозировка была вызвана валиумом и алкоголем, и это привело к непоправимому повреждению мозга. Через несколько недель маму перевели в учреждение для постоянного ухода, а нас с Роуз отправили в постоянную приемную семью, где мы прожили до тех пор, пока нам не исполнилось восемнадцать.

– Что ж, – говорит Тереза певучим голосом, – думаю, на сегодня достаточно, Нина. Ты большая молодец.

– Молодец, мам, – поддерживаю я. – Ты давно так четко не говорила.

Тереза сияет.

– Если она продолжит совершенствоваться такими темпами, то к концу года будет говорить полными предложениями. Жду не дождусь, чтобы поболтать с ней, послушать все ее истории.

Тереза возится с аппаратом и снимает круглую штуку с маминой головы.

Мама поднимает на меня глаза.

– Где… твоя… сес… тра?

Она спрашивает об этом каждый раз. Либо она не помнит, что Роуз никогда ее не посещает, либо просто не теряет на это надежду – не знаю. Первое время после несчастного случая приемные родители были обязаны еженедельно приводить нас видеться с ней, но как только Роуз исполнилось восемнадцать, она перестала приходить. («Меня эти визиты тревожат», – сказала она, когда я ее спросила. Наверное, это одна из тех вещей, которых я не понимаю, потому что меня мама никогда не тревожила. Напротив, один час в неделю безобидных, неспешных разговоров с ней наедине – самое спокойное время для меня.)

– Роуз в Европе, – отвечаю я.

Мамины глаза расширяются, значит, ей интересно.

– Знаю, – говорю я. – Она поехала навестить Оуэна. Он недавно устроился там на работу, и Роуз гостит у него, четыре недели.

Я рада, что сегодня не приходится врать о том, где Роуз. Зачастую, когда я говорю маме, что сестра не приедет, ее глаза наполняются слезами. После передозировки ее настроение стало меняться совершенно непредсказуемо: сейчас она счастлива, через мгновение плачет. Вот бы Роуз просто взяла и пришла к ней.

– Оуэн? – мама хмурится. – Ев-ропа?

– Да, он там работает, – повторяю я. – Роуз поехала к нему ненадолго, не переживай. В конце месяца вернется.

Мама молчит.

Иногда мне грустно, что мама так мало говорит. Как и Терезе, мне бы тоже хотелось поговорить с ней по душам и послушать ее. Порой она так расстраивается из-за того, что не может говорить, что сжимает руки в кулаки и скрежещет зубами. Но обычно она сидит, будто примирившись со своей инвалидностью, и слушает мою болтовню. В такие моменты, признаться, мне нравится, что я могу говорить и говорить, и не волноваться о зрительном контакте; могу не бояться, что болтаю слишком много или что упускаю какие-то социальные сигналы. Кажется, только здесь я могу позволить себе быть собой. Полагаю, для этого и нужны матери.

– У меня есть новость, – признаюсь я маме ни с того ни с сего. Это приятно, ведь у меня редко бывают новости. Глаза мамы снова расширяются. – Я познакомилась с парнем, – договариваю я и наконец слышу долгожданный вздох удивления.

Вернувшись домой, я обнаруживаю, что фургон Уолли на месте. Он выделяется среди бордовых седанов и белых «Тойот Королла», придает нашей улице шарма. Я подхожу к задней двери и замираю. Я не знаю, как правильно приветствовать кого-то, живущего в фургоне, поэтому просто громко стучу и жду.

– Привет, – отзывается Уолли, высовывая голову из окна со стороны водителя. Альфи, радостный, сидит у него на коленях. – Хорошо провели время с мамой?

– Да. – Я обхожу фургон и сажусь на пассажирское место. – Итак, расскажи о своей презентации. Кому ты ее показывал?

– Группе инвесторов. Те же ребята, что дали нам деньги на создание «Шаут!».

– В чем идея? Новое приложение?

Уолли кивает.

– Это социальный помощник, называется «ФоллоуАп».

Я почесываю Альфи за ушками.

– Что значит социальный помощник?

– По сути, ты вводишь все свои приглашения и встречи в приложение, и оно выдает сообщения, которые можно отправить по СМС, электронной почте, WhatsApp или в любой другой программе. Например, тебе пришло приглашение на обед, от которого ты хочешь отказаться: нажимаешь «обед» и «обычно», или «единичный» и «работа», или «удовольствие» и нажимаешь «отправить». А приложение генерирует подходящий ответ. Типа… – Он копается в телефоне, затем читает с экрана: – «Боюсь, не получится. По понедельникам не могу», или «О, с удовольствием, звучит круто! Но на следующих выходных полный завал», или «Желаю хорошо провести день рождения! Жаль, меня не будет, нужно доделать работу!»

Я смотрю на него, удивленная.

– Кодировать еще много. Мы хотим персонализировать приложение, чтобы можно было указать имя человека, событие, последующие извинения в случае переноса даты, а еще добавить фразы, которые можно будет использовать, если столкнулся с человеком в реальном времени. Можно будет давать инструкции принять приглашение сейчас, но отклонить в другой день, сославшись на болезнь. А при общении с человеком в будущем, чтобы не попасть впросак, оно также напомнит, какие отговорки ты использовал раньше.

– Ого! – восклицаю я. Иметь такие фразы под рукой, не спрашивать Роуз каждый раз и не мучиться над ответами часами – такое приложение я бы купила! – Это гениально!

– Думаю, спрос будет. А теперь, когда у нас появились инвесторы, мне есть над чем работать.

– Значит, с фрилансом покончено?

– Пока да.

Я размышляю над этим.

– Это повод, чтобы отпраздновать?

– Думаю, да. – На его губах появляется легкая улыбка. – Так как отпразднуем?

– Обычно я отмечаю, читая книги. Но это не компанейское занятие.

Уолли хмурится.

– Я часто награждаю себя после рабочего дня игрой в «Fortnite». Но, как и чтение, это скорее одиночное занятие.

Мы молча обдумываем, какие еще есть альтернативы. Через какое-то время я замечаю, что Уолли смотрит на меня, прямо в глаза.

– Гляделки? – озорно предлагаю я.

– Вообще-то я хотел спросить, можно ли тебя поцеловать?

Я хихикаю, снова. И на этот раз оргазм ведь ни при чем.

Той ночью, пока мы занимались любовью, я совсем не думала о беременности. Ни разу.

Я вижу его, на поверхности воды. Его волосы развеваются в воде вокруг головы будто ореол. Он борется. Я держу его крепче. Еще чуть-чуть, думаю я. Все почти кончено.

Когда я его отпускаю, он медленно всплывает на поверхность. Вздутый и неестественно белый, обмякший. Глаза и рот открыты.

Я резко просыпаюсь.

– Ферн, Ферн! Проснись. Тебе снится кошмар.

Я у себя в комнате. Все, как обычно, тихо, но что-то изменилось.

Уолли трясет меня.

– Ферн?

– Я проснулась.

– Ты в порядке?

Уолли склоняется надо мной. В темноте комнаты сложно различить его силуэт. Я киваю ему.

– Уверена? Похоже, тебе приснился жуткий сон?

– Да, – отвечаю я, – периодически случается.

Я ложусь обратно, через мгновение Уолли ложится рядом. Он прижимается ко мне и обнимает меня сзади, закидывая на меня руку. Ее тяжесть и тепло на удивление приятны. Я наслаждаюсь этим, пытаясь успокоить свое дыхание.

Этой ночью сон приходит быстро.

Утром, проснувшись, я первым делом смотрю на Уолли. Его глаза открыты, тень от длинных ресниц падает на щеки. Я опускаю взгляд к его плечам, груди. У него волосатая грудь, с веснушкой чуть выше левого соска. Тело у него очень стройное, особенно ноги, едва не худые. Но руки и грудь крепкие и мускулистые, и я с удовольствием ими любуюсь.

Затем вскакиваю.

– Черт!

Уолли резко просыпается.

– Что такое? – Он шарит по кровати в поисках своих очков. – Что случилось?

– Я проспала!

Уолли напяливает очки на нос.

– Который час?

– Семь ноль семь утра, – отвечаю я, выкарабкиваясь из постели. Я уже много лет не просыпала. Мое тело работает как часы, оно будит меня каждое утро без исключений между 6:10 и 6:30. Но сегодня оно решило сделать исключение. Меня очень тревожит, что мое тело так меня подвело, но есть и другие не менее тревожные детали. Я в той же одежде, что и вчера. Ну, частично. Бюстгальтера на мне нет, но юбка та же, задралась вокруг талии, и носки. Зубы грязные, кожа сальная. Через мгновение я осознаю, что не только не разделась перед сном, но и зубы не почистила, не умылась, не нанесла лосьон, ничего из этого. А уже начало восьмого утра! К этому времени я должна стоять в позе «собака мордой вниз» в гостиной на коврике для йоги.

– Тебе пора, Уолли.

– Почему? – спрашивает он, и в тот же момент раздается стук в дверь. Он удивленно поднимает брови. – Ждешь кого-то?

– Наверно, соседка. Любит приходить и зачитывать мне кооперативный устав.

Я накидываю на себя банный халат, а Уолли направляется в ванную. Альфи семенит за мной по пятам, пока я иду открывать дверь. У меня есть лишь мгновение, чтобы понять, что это Роуз, поскольку она тут же бросается в мои объятия.

– Роуз! – задыхаюсь я. – Что?.. – Обычно я не против, чтобы Роуз меня обнимала, но сегодня в этом есть что-то удушающее. – Что ты здесь делаешь?

Сестра выпускает меня из объятий, и я замечаю, что каким-то образом ей еще удается одной рукой удерживать коробку.

– Я соскучилась! – отвечает она и залетает в квартиру, проскальзывая мимо меня.

– Почему ты так рано вернулась? – спрашиваю я, закрывая дверь.

– Ты не рада меня видеть? – Роуз кладет коробку на стол. – Можешь не отвечать. Иди, присядь, я принесла пончики.

Роуз открывает крышку, демонстрируя, что внутри и правда пончики. Странно. Роуз не часто ест пончики, из-за диабета. А я, напротив, ем очень много. Часто Гейл приносит их в библиотеку, и пока все остальные, собравшись вокруг, обсуждают, стоит съесть один или нет, я с удовольствием поглощаю большую часть.

– Садись! – повторяет Роуз.

Я нерешительно смотрю на часы.

– Мне пора на работу, Роуз! Я уже опаздываю.

– Во сколько тебе нужно быть в библиотеке?

– В десять, но я еще не занималась йогой.

Я думала, она спросит меня почему, но она какая-то рассеянная.

– Сейчас только начало восьмого, Ферн. Ты еще все успеешь, если я тебя отвезу.

Я с неохотой сажусь за стол. Стоило мне только сесть, как дверь ванной открывается и оттуда выходит Уолли.

– Привет, – здоровается он.

Сестра смотрит на меня. Она в таком недоумении, что я едва сдерживаю смех.

– Роуз, это Уолли, – говорю я. – Уолли, это моя сестра Роуз.

Уолли протягивает руку.

– Приятно познакомиться, – отвечает он. – Хотя вообще-то меня зовут Рокко. – Улыбаясь, он смотрит на меня отчитывающим взглядом.

Роуз не отрывает от него глаз. Это странно. Обычно она такая уравновешенная, вежливая. У нее всегда и на все есть идеальная реакция. Но сегодня она будто забыла, как себя вести.

– Мне тоже приятно, Рокко, – наконец произносит она, беря протянутую ей руку. Она пожимает ее дольше, чем принято (максимум три секунды, как она всегда мне говорила), и смотрит на него как-то недружелюбно, я бы сказала. – Ваше лицо мне знакомо, мы не встречались раньше?

Уолли берет свои ботинки у входа, где он аккуратно расставил их накануне вечером.

– Насколько я помню, нет, но как знать? Мир тесен. Как бы то ни было, оставляю вас наверстывать упущенное. Ферн, поговорим позже?

Предложение утвердительное, но Уолли произносит его как вопрос, повышая интонацию. В свете этого я решаю пойти на хитрость и ответить ему так же.

– Конечно. Поговорим позже.

Уолли машет мне на прощание и выходит, с ботинками в руке. Все это так необычно, что я не могу перестать улыбаться.

Я оглядываюсь на сестру, которая смотрит на меня в упор.

– Он оставался у тебя на ночь? Нельзя просто приглашать какого-то странного парня в свой дом!

– Но он не странный. – Она про то, что он не обулся перед выходом?

– Он незнакомец, Ферн. Мы его не знаем. Это он подвез тебя домой после боулинга?

Я киваю.

– На своем фургоне.

– Кстати, насчет этого, – продолжает Роуз, – я встретила миссис Хейзелбери, и она очень недовольна, что у дома припаркован этот автофургон.

– Это не автофургон, – возражаю я. – Это фургон «Комби»…

Но Роуз не слушает.

– Как, говоришь, его зовут? Рокко?

– Да, но я зову его Уолли.

– А фамилия его?

– Райан.

– Рокко Райан. – Роуз недовольно хмурится.

– Ты так и не ответила, почему вернулась так рано! У вас с Оуэном все хорошо?

На ее губах мелькает легкая улыбка.

– С Оуэном все прекрасно. Мы снова вместе!

Сестра сияет от счастья. У меня такое чувство, что я тоже должна быть взволнована, но я скорее в замешательстве.

– Вместе? Но… вы что, расставались?

– Ну… нет. – Улыбка на ее губах меркнет. – Все очень сложно. Скажу только, что все эти месяцы я очень переживала за наши отношения. Но сейчас все наладилось. – Она снова улыбается. – Сейчас я уверена в этом больше, чем когда-либо.

Я улыбаюсь, все еще не до конца понимая.

– Так, а где же Оуэн? – спрашиваю я. – Он тоже вернулся?

Сестра качает головой.

– Ему нужно закончить один проект, но вернется, как только сможет. А пока нам с тобой нужно провести время вдвоем. Только ты и я, и эти пончики. Что скажешь?

Роуз лезет в коробку и достает один с шоколадной глазурью для меня. Проверив уровень сахара при помощи глюкометра, она берет один и себе. Когда мы доедаем, я принимаю душ и собираюсь, потом Роуз отвозит меня в библиотеку. Лишь немного позже я понимаю, что она так и не ответила на мой вопрос, почему приехала раньше.

Дневник Роуз Ингрид Касл

Уехать от Оуэна было нелегко. На самом деле это было, наверное, самое трудное, что мне когда-либо приходилось делать. Но если был хоть какой-то риск, что Ферн в опасности, оно того стоило. Звучит драматично, я понимаю. Один тот факт, что она встретила парня, еще не означает, что она в опасности. Но статистика в этой области мрачная. Девяносто процентов всех людей с умственной отсталостью подвергаются сексуальному насилию в своей жизни. Девяносто процентов!!! Считайте меня чрезмерно заботливой, но, черт возьми, я должна убедиться, что моя сестра входит в оставшиеся десять процентов.

Должна признать, делать записи в дневнике и правда помогает. Мой психоаналитик прав, подсознание забавно умеет связывать вещи воедино. Радость сливается со страхом. Хорошее соединяется с плохим. И вот в день, когда я уверенно принимаю решение вернуться домой, угадайте, о ком я думаю?

Гэри.

Мама встречалась с ним, когда нам было по одиннадцать лет. Первый мамин парень, или, по крайней мере, первый, о котором мы знали, после ухода отца. Поначалу Гэри был желанным дополнением к нашей жизни. Нечто новое, так сказать. Он был учителем физкультуры, носил шорты и кроссовки каждый день, даже по выходным. Помню, я задавалась вопросом, есть ли у него вообще другая одежда. Но главным и лучшим было то, что, когда Гэри был рядом, мама становилась добрее.

Гэри был ласковым, что тоже было в новинку. Он крепко обнимал нас и гладил по плечу. Было странно, когда взрослый прикасался к нам таким образом. Иногда мне это нравилось, но чаще всего меня это смущало. Однажды, когда мы все сидели перед телевизором, он начал массировать мне ноги. Я хотела попросить его остановиться, но мама была рядом и ничего не сказала, поэтому я тоже не стала. Затем он попробовал сделать это с Ферн, но она просила его прекратить. Ферн всегда сходили с рук такие вещи лучше, чем мне.

Однажды Гэри взял нас купаться, пока мама ходила в парикмахерскую. Мы с Ферн были в восторге. Не знаю, что больше опьяняло меня: само плавание или просто идея заняться чем-то настолько обычным и нормальным. Ферн обожала воду. Когда мы пришли в местный городской бассейн, она нырнула в открытую секцию без дорожек и тут же уплыла прочь. Я не была такой хорошей пловчихой, как она, и заходила в воду медленно и держалась в основном на мелководье. Гэри все это время сидел на краю бассейна, наблюдая за мной. Когда я набралась смелости поплыть дальше, где глубже, он позвал меня обратно.

– Я обещал маме, что не дам тебе утонуть, – сказал он, соскользнув с бортика в воду. До сих пор помню, как его руки обхватили меня за талию под водой и притянули к себе. Как он прижимался голыми бедрами к моим. И помню отчетливое ощущение, что что-то в этом было не так, неправильно.

– Расслабься, – прошептал он, – просто расслабься.

Это было самое странное. Повсюду вокруг нас были люди, и все же я была совершенно одна.

Ферн

Роуз подвозит меня до работы вовремя (впритык). После всех волнений, вызванных ее неожиданным возвращением, я с облегчением начинаю свое утро в библиотеке, которое, на радость, проходит без происшествий. Чего не скажешь про вторую половину дня.

Я сижу в детском уголке с малышкой, которая отказалась участвовать в группе пения и танцев на школьном празднике (сказала, там слишком громко, в чем я ее поддерживаю), читаю ей книгу, как вдруг из другого конца зала раздается крик.

– Прочь от меня!

Девочка смотрит на меня обеспокоенно. Я разделяю ее тревогу. Голос глубокий, гортанный и звучит совсем не дружелюбно. Очень необычно слышать такой голос в библиотеке.

– Не подходи! Отойди от меня!

Поднявшись на ноги, я пытаюсь найти его обладателя. Над Кармель, которая выглядит неестественно неуверенно, возвышается крупный мужчина. Она вытянула руки перед собой, но он, похоже, отступать не собирается.

Я осматриваю пространство вокруг них. Посетители тихо встают из-за компьютерных столов и собираются небольшими группами у входа. Гейл наблюдает за ними, стоя за стойкой регистрации с телефоном у уха. Подойдя поближе, я подмечаю, что мужчина потеет и дрожит. Похоже, ему нехорошо.

– Прошу прощения, – обращаюсь я к нему, – вам нужна помощь?

Он смотрит на меня.

– Ты еще кто такая?

– Я библиотекарь, – отвечаю я. Дети перестали петь и танцевать. В зале воцарилась тишина, что очень необычно для этого времени суток.

– Библиотекарь?!

Кажется, он удивлен, и я воспринимаю это как доказательство, что он, сам того не понимая, оказался не в том месте.

– Да, вы в публичной Библиотеке Бейсайда. А куда вам нужно?

– Мне нужны мои деньги! – Глаза у него ненормально большие, как у персонажа мультфильма. Он скрежещет зубами и нервно царапает кожу пальцев ногтями. Он явно взволнован. В правой руке у него перочинный нож с маленьким лезвием, направленным наружу.

– Извините, но в библиотеку нельзя с оружием, – говорю я. – Мне придется это у вас забрать.

Поначалу он молчит, но в последний момент смещается, выкидывая руку с ножом вперед, и едва не задевает мое плечо.

– Ферн, – громко шепчет Кармель.

– Эй! – кричу я. – Вы меня чуть не задели.

– Где мои деньги? – выпрашивает мужчина. – Они у тебя?

– Мы не храним тут деньги, – отвечает ему Кармель резким и авторитетным тоном. Должно быть, ему это не очень нравится, потому что он делает резкий выпад вперед, замахиваясь на нее ножом. Я оттаскиваю Кармель за рубашку назад и бросаю на него сердитый взгляд.

– Осторожнее! Вы можете поранить кого-нибудь!

Мужчина впервые смотрит прямо на меня.

– Где. Мои. Деньги?!

Он потеет, его охватывает паника. Видимо, он очень переживает за свои сбережения.

– Наверное, очень неприятно – не знать, где твои деньги, – говорю я ему. – Поверьте, у меня тоже весь день насмарку, если я что-то теряю. Скорее всего, они найдутся. А пока, почему бы вам не присесть в это мягкое кресло, а я почитаю вам книгу?

Мужчина не двигается с места, но я все равно направляюсь к ближайшей тележке. Новая книга Мишель Обамы, которую еще не убрали на полку.

– Как насчет этой? Вам повезло, что я ее нашла, обычно она просто нарасхват.

Кажется, мужчина меня не слушает, но, как ни удивительно, человек способен многое улавливать, даже когда занят другим. Например, люди с синдромом дефицита внимания и гиперактивности лучше запоминают информацию, если читают во время прогулки или во время какой-нибудь игры. Я открываю книгу.

– Когда я была ребенком, мои стремления были простыми, – читаю я. – Я хотела собаку. Мечтала о двухэтажном доме с лестницей. Один дом для всей семьи.

Пока я читаю, посетители постепенно уходят. Кармель по-прежнему стоит рядом, даже слишком близко, если честно. Мужчина продолжает царапать себе пальцы. Я замечаю, что они раскраснелись и потрескались, и мысленно делаю заметку порекомендовать ему потом использовать алоэ вера.

Через пять минут он наконец опускается в кресло-мешок и кладет перочинный нож на пол рядом. Я подтягиваю для себя другой мешок и сажусь. В таком положении нас застает приехавшая полиция. Когда они надевают на него наручники, он кричит:

– Но мы читали книгу!

Я засовываю книгу ему в закованные в наручники ладони.

– Возьмите.

Кармель стоит у меня за спиной.

– Я заплачу за нее, – говорю я, но не успеваю договорить, как Кармель заключает меня в удушающие объятия.

– Это было очень смело, – говорит Кармель, пока мы сидим бок о бок в машине «Скорой помощи». Мы обе целы и невредимы, но сотрудники «Скорой помощи» укутали нас одеялами на случай, если у нас шок. Мне было бы гораздо комфортнее, если бы дали вернуться к работе, но медбрат – и Кармель – были очень настойчивы.

– Думаете, он был под воздействием наркотиков? – спрашиваю я.

– Да, полиция полагает, это амфетамин.

Джанет как-то рассказывала, что раньше работала в библиотеке, в районе которой жило много наркоманов. А поскольку вход был бесплатным, летом в здании было прохладно, а зимой тепло, то библиотека стала своего рода убежищем для них. Люди, конечно, жаловались, но Джанет защищала их как могла. «Библиотека открыта для каждого, – говорила она, – но некоторые люди нуждаются в ней больше, чем другие». Она рассказала мне о девушке-подростке, которая скончалась там от передозировки. Видимо, та была завсегдатаем. Джанет сказала, что смерть девушки сильно ее расстроила, но она была рада, что на протяжении нескольких месяцев та библиотека была ей пристанищем. Она была на ее похоронах и даже установила в саду небольшую статую в ее честь. Вот таким человеком была Джанет.

– Жаль, вы не были знакомы с Джанет, – говорю я Кармель.

Она улыбается.

– Слышала, вы были близки.

– Она многому меня научила, – объясняю я, – и не только о книгах. Научила меня разбираться в людях. Как помогать им, уважать их и как с помощью книг делать их жизнь богаче.

Кармель смотрит на меня. Я отмечаю, что глаза у нее мраморно-голубые, с желтой окантовкой.

– Может, как-нибудь поделитесь со мной мудростью Джанет? И своей, раз уж на то пошло. Очевидно, вы хороши в том, что вы делаете. Не говоря уже о том, как вас здесь все любят.

Любят. Я никогда не думала о том, что люди могут меня любить.

– Может, я понаблюдаю за вами, пока вы работаете? Стану вашей тенью.

Я хмурюсь.

– Моей тенью?

– Да, буду следовать за вами по пятам.

– О, с тележкой?

Кармель улыбается:

– Нет, никакой тележки.

Я на мгновение задумалась. А потом, возможно под воздействием ее добрых глаз, я соглашаюсь.

– Замечательно! – радуется Кармель. – А потом вы станете моей тенью, хорошо? Я покажу, как пользоваться принтерами и ксероксами.

Я вздыхаю.

– Я понимаю, вы стараетесь, Кармель. Вы проявили интерес к Джанет, и я это ценю. Но я не могу и не стану осваивать принтеры и ксероксы.

Кармель смеется.

– Хорошо, пока согласна. А там посмотрим.

После работы я отправляюсь домой.

Я стою у окна своей гостиной и машу Уолли. Он сидит на водительском сиденье фургона, читает книгу и потому не сразу меня замечает. А заметив, машет в ответ. Он не приходит в гости, и я этому рада. День и без того выдался волнительный и тяжелый, и дальнейшее общение лишь подтолкнет меня, так сказать, к краю. Но мне нравится, что он находится в пределах видимости и я могу помахать ему, когда захочу. Это небольшое взаимодействие помогает мне чувствовать себя спокойней.

Меня отвлекает телефонный звонок. На экране высвечивается имя Роуз.

– Так и знала, что где-то уже слышала имя Рокко Райан! – говорит сестра высоким взволнованным голосом. – Я погуглила, это же он основал «Шаут!».

– Знаю, – говорю я.

– Ферн, это же очень крупное приложение. Огромное!

– Знаю, – повторяю я.

– Знаешь? – недоверчиво спрашивает Роуз. Меня это раздражает. Можно подумать, она знает о моем друге больше, чем я.

– Конечно. Уолли мне сказал.

Тишина.

– Ферн, ты вообще знаешь, что такое «Шаут!»?

Я закатываю глаза.

– Приложение, – отвечаю я. – Чтобы заказывать напитки.

– Согласно статье, которую я читала, Рокко и его партнер в две тысячи шестнадцатом году продали это приложение за сто миллионов долларов. Сто миллионов долларов, Ферн! В статье также говорилось, что Рокко – один из самых перспективных компьютерных программистов, которых когда-либо видел мир. Он работал в Кремниевой Долине, потом переехал в Австралию. Его сравнивали с Линусом Торвальдсом и Стивом Возняком! Да люди в очереди выстраивались, чтобы работать с ним, когда они продали «Шаут!», но потом он просто исчез из Сети. Довольно загадочно. Говорят, что он поселился на каком-то частном острове или что-то в этом роде…

Я оглядываю комнату и замечаю в углу паутину – надо ею заняться.

– Ферн, твой друг мультимиллионер. Тебе это нисколечко не интересно?

Вздохнув, я обдумываю ее вопрос. Интересно ли мне это? Наверное. В то же время из всего того, что я знаю об Уолли, тот факт, что он мультимиллионер, интересует меня меньше всего.

– Не особо, – отвечаю я, снова помахав Уолли в окно.

Пока Роуз перечисляет все причины, почему это должно меня интересовать, Уолли машет в ответ.

В понедельник утром Уолли стучится ко мне и интересуется, не хочу ли я с ним поужинать.

– Сегодня понедельник, – объясняю я. – По понедельникам я ужинаю с Роуз.

Уолли прислоняется к дверному косяку, его взгляд лениво покоится на моем левом плече.

– Тогда завтра?

– По вторникам я тоже ужинаю с Роуз.

Уолли прищуривается.

– Ты ужинаешь с ней каждый вечер?

– Еще по четвергам.

Уолли смеется, но потом замолкает.

– Серьезно?

– Да.

– Каждую неделю?

– Эм-м-м, да.

– Ого!

Я хмурюсь.

– Почему ого?

– Ну не знаю. Так часто ужинать с одним и тем же человеком…

– Разве часто? – Учитывая, что женатые, судя по всему, ужинают вместе каждый божий день, это не так уж много.

С другой стороны, мы с Роуз не семейная парочка.

– Думаю, я смогу отменить, – вдруг выдаю я, и неожиданно мне стало весело. Не думаю, что Роуз это понравится. – Только на один вечер. Все равно ей наверняка сейчас тяжко после смены часовых поясов.

Я ожидала, что Уолли улыбнется, но вместо этого он лишь странно смотрит:

– Кого ты пытаешься убедить, Ферн?

Уолли уходит, и я пишу Роуз. Странно, но я нервничаю, пока набираю текст.

«Не против, если отменим ужин на сегодня?»

Не проходит и пары секунд, как телефон начинает звонить.

– Почему отменим? – спрашивает Роуз первым делом, как только я отвечаю на звонок.

– Ну… просто… Уолли спросил, не хочу ли я с ним поужинать.

– О! – Роуз молчит пару секунд. – Просто я уже разморозила курицу.

– Может, съедим ее завтра?

Роуз вздыхает.

– Но я весь день с нетерпением этого ждала.

Голос ее звучит немного по-детски и плаксиво. Меня охватывает грызущее чувство тревоги. С другой стороны, мысли о том, что придется отменить ужин с Уолли и объяснить ему почему, достаточно, чтобы я смогла настоять на своем.

– Прости, Роуз. Мне это нужно.

На этот раз молчание на том конце провода длится так долго, что я начинаю думать, не повесила ли Роуз трубку.

– Роуз?

– Иди ужинай с Уолли, – отвечает она резко. Голос у нее какой-то странный. Я хотела было спросить, все ли у нее в порядке, но она бросает трубку.

Я забываю о ситуации с Роуз сразу, как только Уолли переступает порог моей квартиры (на пятнадцать минут раньше). Я обеспокоена, что в моем холодильнике есть только сосиски, йогурт и слоеное тесто, но Уолли быстро успокаивает меня, заказав пиццу, которую мы поедаем за моим круглым столом. Очень необычно наблюдать гостя на втором стуле. Обычно это просто место для хранения непрочитанных книг.

– Роуз тебя погуглила, – говорю я, пока мы устраиваемся на диване. – Она нашла статью, в которой говорится, что вы продали свое приложение за сто миллионов долларов.

Уолли задумчиво качает головой.

– Какая точная статья. Такое не часто встретишь.

– Надо же, – говорю я, – ты живешь довольно экономно для человека, у которого есть сто миллионов.

Уолли смеется.

– У меня нет ста миллионов. Я получил свою долю. У меня был партнер, несколько инвесторов – все получили свои доли. Немалая часть ушла на налоги и нашу благотворительную организацию для обездоленных детей… Но ты права, я живу экономно, учитывая мои средства.

– Почему ты вообще работаешь?

Уолли задумчиво пожимает плечами.

– А что еще мне делать? Сидеть и считать свое золото? К тому же работа полезна для психического здоровья.

Я полностью с этим согласна. Нет ничего более важного для моего морального здоровья, чем работа в библиотеке.

– А как сейчас твое психическое здоровье? – спрашиваю я. – Ну, в смысле… в прошлый раз, когда ты работал над приложением, все прошло не так гладко…

– В этот раз лучше, – отвечает Уолли, улыбаясь. Взгляд его по-прежнему скользит поверх моего левого плеча, но в этот раз немного ближе к лицу. Так мы и сидим, молча, Уолли улыбается мне, затем резко садится. – О, чуть не забыл! Хотел спросить… – Он лезет в карман, достает сложенный лист бумаги и разворачивает его на коленях. Похоже, это для частного фонда здравоохранения.

– Что это? – спрашиваю я.

– Меняю медицинскую страховку, – отвечает Уолли, закатывая глаза. – Пришлось заполнить кучу бумаг. Оказалось, мне нужно указать кого-то в качестве контактного лица на экстренный случай. Человека, живущего в этой стране.

Он протягивает мне листок, и я знаю, что он собирается сказать. Со мной такое редко случается, так что в данных обстоятельствах я должна быть собой довольна.

– Подумаешь над тем, чтобы стать моим человеком? – спрашивает Уолли, протягивая ручку.

Я прочищаю горло.

– Я бы с радостью стала твоим человеком, Уолли. Правда. Но сначала ты должен кое-что узнать. Это важно.

Уолли удивлен, но молча кивает и откидывается назад в кресле.

– Хорошо, и что же это?

Закрыв глаза, я делаю глубокий вдох.

– Когда я была ребенком, – начинаю я, – я сделала кое-что ужасное.

Дневник Роуз Ингрид Касл

С того раза в бассейне Гэри трогал меня все время. Говорил, если я расскажу маме, то винить она будет меня – что я и так усвоила. Мама достаточно на меня сердилась, я не собиралась давать ей лишний повод меня ненавидеть. Страшно, сколько возможностей находил Гэри. Официально он у нас не жил, но судя по тому, сколько времени он проводил в нашем доме, так и не скажешь. Он бывал у нас и в отсутствие мамы.

Поэтому я приклеилась к Ферн словно клей. Чем нас больше, тем безопаснее, так? В какой-то степени это работало. Но пока Ферн принимала душ, ходила в туалет или просто не обращала внимания, Гэри приходил и садился рядом. Он был осмотрителен. Его рука скользила мне в шорты или под юбку совершенно беззвучно. Я тоже не издавала ни звука. Как бы сильно ни хотелось, каждый раз я замыкалась, немела.

Иногда он делал это, даже когда мама была рядом. Мы сидели на кухне или смотрели телевизор, и он предлагал запустить массажный паровозик. Конечно, он сидел сзади. Я была следующей, передо мной Ферн, потом мама. Поскольку Ферн с мамой были спереди, они не видели, как он ласкал мои груди и щупал меня. Думаю, он наслаждался опасностью ситуации. Я и хотела, чтобы мама обернулась и увидела… но и боялась этого.

Но даже это было ничто по сравнению с тем, что Гэри делал, когда никого не было рядом. Первый раз это случилось в будний вечер. Мы смотрели телевизор, и я решила принять душ. Я заперла дверь и на всякий случай подперла ее стулом.

Когда я вышла через двадцать минут, в доме было тихо. Я старалась тихо пройти к себе в комнату, Гэри в это время сидел на диване в гостиной.

– Мать с Ферн в магазин ушли, – сказал он.

Кровь застыла в моих жилах.

Маме частенько приходилось выбегать по вечерам за продуктами, она не была особо организованной в этом плане. Ферн обычно ходила с ней, чтобы убедиться, что мама не купит вино или сигареты.

И вот мы с Гэри остались одни в доме, бог знает на сколько. На мне было одно только полотенце.

– Давай сделаю тебе классный массаж, – предложил Гэри. – Помассирую не только плечи.

В тот раз я пыталась протестовать. Сказала, что устала и хочу спать.

– Хорошо, – сказал он, – сделаем это в спальне. Так будет даже удобнее.

– Нет, – ответила я. – Я правда думаю, что…

– Перестань думать, – сказал Гэри, – это поможет тебе расслабиться.

Он уложил меня на кровать, чтобы сделать «массаж», и вытворял со мной такие вещи, которые я смогла понять только в более зрелом возрасте. Но тогда я понимала, что то, что он делал, это плохо. И соответственно, решила, что я тоже плохая.

Ферн

– Это случилось, когда мне было двенадцать.

Улыбка Уолли постепенно угасает, в его глазах недоумение и замешательство.

– Что случилось?

– Мы были в походе. Я играла с Билли…

– Стой, – Уолли поднимает руку, – кто такой Билли?

– Мама встречалась с разными парнями, когда мы были детьми. Был один тип по имени Гэри, но недолго, к счастью, потому что мне он не нравился. Потом был Дэниел, а Билли – его сын. Мы вместе отправились в поход. Идея была в том, чтобы сблизиться и узнать друг друга получше.

Уолли наклоняется вперед, опираясь локтями в колени.

– В тот раз мы и правда сблизились. Было здорово, что есть с кем поиграть. Билли любил соревноваться. Почти все время в том походе он только и делал, что пытался задержать дыхание под водой дольше, чем я. Я прочла целую книгу о фридайвинге, поэтому знала, как максимально заполнить легкие кислородом и не паниковать под водой. Билли даже близко не мог меня в этом обойти.

– Ферн, что произошло?

Я обхватываю себя руками и начинаю раскачиваться.

– В тот вечер, когда он умер, он был очень расстроен – он хотел продержаться как можно дольше, но у него не получалось. С каждой попыткой получалось только хуже. – Я поднимаю на Уолли глаза. – Поэтому… я помогла ему.

– Помогла ему… в чем?

Я едва слышно отвечаю:

– Пробыть под водой подольше. Я держала его.

Выражение лица Уолли совершенно спокойно. Слишком спокойно.

– Нет, – говорит он. – Нет, ты не могла.

Я чувствую, как первые слезы обжигают мне щеки.

– Я думала… думала, он выскочит, рассмеется и обрадуется, что побил мое время! Но этого не произошло. Когда я его отпустила, было уже слишком поздно.

Уолли смотрит на меня в ужасе.

– Но… ты ведь знала, что, если долго держать человека под водой, он может утонуть, так?

– Конечно, знала! – Я заламываю себе руки, затем прижимаю их к глазам. – Знала… Взрослый может утонуть за шестьдесят секунд, так написано в книгах. Я держала его под водой сорок секунд. Все было просчитано! Не понимаю, как это произошло. Я бы никогда, никогда…

– Что было потом, когда ты поняла, что сделала? – спрашивает Уолли.

– Роуз… сказала… никому не рассказывать. Она боялась, что я попаду в тюрьму. Мы должны были сказать, что Билли запутался в камышах и утонул, иначе у меня будут большие неприятности.

– Поэтому тебя всегда так беспокоит то, что ты можешь наделать? – Глубоко вздыхая, Уолли опускает голову на руки. – Это… просто ужасно. Невообразимо.

Я киваю. Мое лицо мокрое от слез.

– Говорила тебе, мне нельзя доверять, Уолли. Я опасна.

Он поднимает глаза и качает головой.

– Это был ужасный несчастный случай. Но… все же несчастный случай, Ферн. Ты бы никогда никому не причинила вреда намеренно. – Он придвигается ближе и прижимает меня к своей груди. – Ты просто не способна кого-то обидеть, – повторяет он, и по какой-то причине, может потому, что это говорит Уолли, я ему почти верю.

К моему большому удивлению, Уолли не вычеркивает меня из своей жизни. Я жду, что это произойдет либо сразу, либо постепенно, но день за днем, неделя за неделей он приходит – заявляется либо в библиотеку, либо на пороге моего дома, зовет ужинать или прогуляться. Уму непостижимо! Такой преданности можно ожидать от друга или родственника. Бессмыслица какая-то, почему Уолли возвысил меня в такой ранг, если мы всего несколько недель как знакомы? И все же он это сделал.

И вот на протяжении всего месяца я то и дело вношу изменения в свой распорядок дня, чтобы освободить время для Уолли. Вечера мы проводим вместе, за исключением тех, когда я ужинаю с Роуз. На ночь Уолли возвращается в свой фургон, а я остаюсь спать у себя, одна. Нас обоих это устраивает, потому что так сохраняется наша утренняя рутина. А недосып из-за долгих посиделок перед сном я компенсирую тем, что дремлю на работе в потайном чулане, как только подворачивается возможность.

Иногда мне везет встретить Уолли и днем, когда он заглядывает в библиотеку. Но к сожалению, вскоре он начинает работать в коворкинге в городе и больше не может навещать меня на работе. Я скучаю по нему, когда его нет рядом. Какое любопытное чувство – скучать по кому-то. Я ощущаю его где-то в животе – этакая смесь бабочек и несварения.

Я начинаю ненавидеть ужины с Роуз. И дело не только в том, что в последнее время я предпочитаю компанию Уолли. После возвращения из Лондона она стала невыносимо много интересоваться всеми обыденными сторонами моей жизни: начиная с того, что я ела на обед, с кем я сидела за столом и заканчивая тем, о чем мечтала. Поэтому, когда однажды вечером Роуз звонит и отменяет ужин, – очевидно, из-за ужасного пищевого отравления, как она утверждает, – от радости меня даже совесть практически не грызет.

Уолли как раз стоит у меня на пороге и, услышав это, тоже радуется.

– Лучшая новость за сегодня! А день у меня выдался весьма хороший.

– Да? И почему же?

– Видео, которое я сделал для «ФоллоуАп», стало вирусным.

Уолли прислоняется к дверному косяку. Мы с ним много времени проводим на пороге или в коридоре. Мне чем-то нравится эта нейтральность территории – если он не переступает порог, то и «визитом» это не назвать, и, соответственно, не нарушает мой распорядок.

– Стало… вирусным?

– Это значит, что его посмотрело много людей, – объясняет Уолли. – Смысл в том, что оно распространилось как вирус.

– Умно! – Такое редко случается, что новомодный сленг имеет для меня смысл, но в данном случае я его понимаю. На мгновение я мысленно связываю это объяснение с тем, что Уолли только что сказал. – И тот факт, что Роуз отменила ужин, лучше?

Уолли улыбается, но так, будто за его улыбкой скрывается хмурость. Я недавно усвоила: такое выражение лица означает, что я не поняла чего-то, что Уолли считает совершенно очевидным. (Знаю наверняка, потому что спросила его об этом, и он подтвердил, что я все верно интерпретировала.)

– Встреча с тобой – это лучшая часть дня, Ферн.

Я улыбаюсь.

– Давай пропустим ужин, – предлагает он, переступая порог. И, как всегда, мы с ним полностью на одной волне.

На утро Уолли уже нет, но смятые простыни на другой стороне кровати говорят о том, что он был тут недавно. Смотреть спросонья на эту часть кровати, где обычно спит Уолли, тоже стало частью моей утренней рутины. Затем я перехожу к обычному распорядку: завтрак, кофе, йога. Я только устроилась в позе лотоса, как вдруг замечаю на календаре на стене, какое сегодня число. И в голову приходит мысль, такая ясная и так быстро, будто она скрывалась в моем подсознании давно и только и ждала, чтобы выйти наружу.

У меня два дня задержки.

По данным Google, задержка менструации до пяти дней является нормальной и типичной для здорового цикла. Более того, на цикл может повлиять множество вещей – изменения в распорядке дня, чрезмерные физические нагрузки, путешествия. Эта информация для меня утешительна. Хотя я не путешествовала в последнее время, была, конечно, своя доля физической нагрузки (йога, карате, секс) и кое-какие изменения в установленном повседневном распорядке (Уолли), так что все это, вместе взятое, безусловно, объясняет задержку месячных. Таким образом, еще несколько дней я следую своему распорядку дня с почти болезненной точностью, надеясь, что ситуация изменится.

И вот задержка уже шесть дней.

– Ферн? Иди взгляни, – зовет Роуз. Она остановилась в углу магазина «ИКЕА», тщательно осматривая книжный шкаф. – Вот этот подойдет, что скажешь?

Она продолжает что-то говорить, но я ее плохо слышу, потому что в ушах у меня беруши. До сих пор не понимаю, как ей удалось убедить меня поехать в «ИКЕА». Она знает, что я не люблю шопинг, а «ИКЕА», скажем прямо, мать всех магазинов. Почти все свои покупки я делаю через интернет и, честно говоря, не понимаю, почему люди делают это иначе. Практически все, включая «ИКЕА», можно купить онлайн, и почти все крупные универмаги предлагают бесплатную доставку и возврат. А если есть товар, который я очень хочу, но купить его можно только в большом торговом центре, то прошу Роуз съездить за ним для меня.

По иронии судьбы именно этой логикой руководствовалась Роуз, когда убеждала меня приехать.

– Не люблю я ходить по магазинам! – ныла я, пока она меня уговаривала.

– Ферн, – уперла она руки в бедра, – вот ты просишь меня иногда пойти в магазин купить тебе что-нибудь?

– И?

– Я иду?

Я закатываю глаза.

– Покупаю? – повторяет она.

– Да.

– Я не прошу тебя понять, почему это для меня так важно. Просто прошу пойти со мной, можешь это сделать?

И вот я в «ИКЕА». Здесь пахнет булочками с корицей и фрикадельками – отвратительное сочетание. А еще здесь светло, как ясным летним днем. Я бы надела очки для плавания, но за ними пришлось бы возвращаться домой, поэтому пришлось надевать солнцезащитные.

– Что думаешь? – спрашивает Роуз, жестом указывая на шкаф, пока я пытаюсь понять ее, читая по губам.

Я думаю, что хочу выбраться отсюда, пока у меня не началась мигрень. Но я окидываю книжный шкаф беглым взглядом и отвечаю:

– Не особо большой.

Роуз хмурится.

– Уверена, у них есть побольше…

Я чертыхаюсь себе под нос. Если бы я сказала, что мне нравится, мы бы уже записали номер артикула и бежали на склад (единственное место в «ИКЕА», где я наслаждаюсь изобретательной организованностью и порядком). Роуз не спеша шагает в другую секцию, намереваясь найти кого-нибудь, кто бы подсказал, где есть шкафы побольше.

– Ферн? – зовет она меня. – Подойди, посмотри!

Магазин на редкость заполнен людьми, и мне приходится буквально проталкиваться. Все извиняются и вежливо улыбаются, но у меня уже начинает кружиться голова. Неужели так много людей покупают книжные шкафы?

– Давай уже выберем и поедем домой! – кричу я сестре. Она что-то отвечает, и я вынуждена вынуть беруши, чтобы ее расслышать.

– Что ты сказала?

– Хочу найти самый подходящий, – отвечает Роуз. – Не хочу торопиться.

Мы вырываемся из толпы, и я встаю рядом с детской кроваткой, где места больше и никого нет, и обхватываю себя руками. Даже несмотря на солнцезащитные очки, свет такой яркий, что кружится голова.

– Я думала купить белый, но как тебе такая натуральная древесина? – спрашивает Роуз, указывая на очередную деревянную раму с бесконечным набором полок. – О, смотри, в комплекте лампа, она отлично подходит! – Она поднимает лампу с деревянным основанием и светит мне прямо в глаза. Если бы я ее не знала, то решила бы, что она нарочно атакует мои сенсорные чувства.

– Роуз, мне нужно выйти на улицу.

– Еще минутку! Хочу посмотреть прикроватные тумбочки. Потом уйдем.

Она берет меня за руку и волочит за собой обратно в толпу. Молодые пары о чем-то спорят, малыши-близнецы прыгают на кровати в неистовой радости, пока их сильно беременная мать кричит на своего мужа, чтобы он их утихомирил. Роуз все тянет меня за собой, но как только мы отходим в сторону, я останавливаюсь.

Роуз оглядывается.

– Ферн? Ты чего?

На меня накатывает чувство тошноты. Я плюхаюсь в кресло и опускаю голову на руки. В моем маленьком поле зрения появляются телесные балетки Роуз.

– Ферн! – восклицает она. – Ради бога, я просто хочу показать тебе еще один…

Меня тошнит прямо на ее туфли.

– Держи. – Роуз протягивает мне пластиковый стаканчик с водой. – Выпей.

Мы сидим в комнате для родителей на стуле, предназначенном для кормящих матерей. До чего иронично, учитывая обстоятельства! Роуз поглаживает мою спину ритмичными кругами, нашептывая «ш-ш-ш» и успокаивая. После того как меня стошнило, она обо всем позаботилась сама: взяла у продавца рулон бумажных полотенец, все убрала, отмахиваясь от предложенной помощи. Нашла мне воды и убедила всех, что все в порядке, просто ее сестра неважно себя чувствует. Она казалась такой спокойной, полностью контролирующей ситуацию, что это невольно напомнило мне о том, почему я так в ней нуждаюсь.

– Тебе лучше? – спрашивает Роуз после того, как я допила воду.

Я киваю:

– Немного.

– Что это было? – спрашивает Роуз. – Все слишком для тебя? Или съела что-то не то? Может?..

– У меня шесть дней задержки, Роуз.

Сестра перестает гладить меня по спине.

– Что?

Я повторяю свои слова. Роуз делает пару шагов назад, затем медленно опускается на другой стул.

– Вы с Рокко занимались сексом?

Ну а почему, как она думает, я так волнуюсь из-за этой задержки?

– Да.

– И ты думаешь?..

– Да, – отвечаю я, – думаю, я беременна.

Вернувшись домой, мы с Розой теснимся в моей маленькой ванной. Перед нами на краю ванны лежит тест на беременность. Одна полоска видна четко, и рядом с ней начинает появляться вторая, едва различимая.

– Что ж, – говорит Роуз, потирая виски, – ты определенно беременна.

Сделав глубокий вдох, она садится на унитаз. Я прислоняюсь к стене.

– Интересно, что скажет Уолли, – размышляю я.

Роуз поднимает на меня глаза.

– Ты ему скажешь?

– Конечно.

Роуз потрясена, чем немало меня озадачивает. В моем элементарном понимании, это обычная вежливость, в конце концов. Только в дневных телевизионных шоу я видела, чтобы женщина не говорила отцу своего ребенка, что беременна, и то если у них была интрижка или секс на одну ночь. Но если двое встречаются только друг с другом, то такая новость обычно является радостной.

– В данных обстоятельствах так ведь будет правильно? – продолжаю я. – Сообщить отцу ребенка, что он станет папой.

– Да, – не спеша отвечает Роуз, – когда планируют оставить ребенка. – Она долго молчит. – Ты это предлагаешь?

Я не знаю, что предлагаю. Идея родить ребенка для Роуз возникла словно миллион лет назад. Тогда еще не было Уолли. У ребенка не было ни имени, ни лица. А теперь малыш во мне. Он наш. И все вдруг стало ощущаться совершенно иначе.

– А что, если да? – спрашиваю я.

Роуз на короткое мгновение закрывает глаза.

– Ты правда хочешь знать, что я думаю? – Она открывает глаза.

Я киваю.

– Ладно. Честно говоря, эта мысль меня беспокоит. Мы обе знаем, у тебя были свои… трудности в прошлом. – Роуз не говорит прямо, ей и не нужно. – А если что-то произойдет, пока ты сидишь с ребенком? Младенцы очень уязвимы, Ферн. Плохие вещи случаются, даже случайно… – Она вздыхает. Кажется, она вот-вот заплачет. – Все получится, только если у тебя будет постоянный уравновешенный партнер. А Рокко… он ведь не такой, так?

Я жалею, что рассказала Роуз о нервном срыве Уолли. Даже не знаю, как так вышло. Вот мы едим сатай из курицы на ужин и обсуждаем отмену штрафов в библиотеке за просроченный возврат книг, а в следующий момент Роуз уже все знает. Ее умение вытягивать из людей информацию просто поразительно. Оуэн говорил, из нее получился бы отличный допросчик.

– Подумай, Ферн. Рокко не смог справиться с элементарным давлением на работе. Для него это был такой стресс, что ему пришлось уехать из своей страны, бросить жизнь там и плыть по течению, живя в фургоне! Что же будет, если он столкнется с реальными трудностями, болезнью или смертью? Или ребенком, который никак не перестанет плакать?

Я хотела было ответить на ее вопрос, но потом понимаю, что не имею ни малейшего понятия. Конечно, она права. Мне нельзя доверить ребенка. Как и Уолли. Как глупо было даже думать об этом. Роуз встает и берет мои руки в свои.

– Я бы хотела, чтобы все было по-другому, Ферн, правда.

Я киваю.

– Я всегда рядом, – говорит она и обнимает меня. – Не волнуйся. Мы во всем разберемся. Я обещаю.

Я замираю, опустив руки вдоль тела и ожидая, когда она меня отпустит. Но Роуз продолжает крепко обнимать меня. Я чувствую себя будто в заточении, будто застряла. Как в смирительной рубашке.

Дневник Роуз Ингрид Касл

Ферн беременна. Безумнее всего то, что я никогда об этом не думала. Мучает и не дает покоя мысль, как бы все изменилось, если бы забеременела я. Если бы я носила ребенка, о котором так отчаянно мечтала. Можно было бы не спасать ситуацию, а радоваться. Будто вселенная смеется надо мной, подталкивая меня к грани отчаяния, чтобы я наконец сломалась.

Я должна была бы уже привыкнуть к таким поворотам в жизни. В детстве, всякий раз, когда я привыкала к одному стечению обстоятельств, обязательно что-то происходило, выбивая меня из колеи. Как после маминого расставания с Гэри. Какое-то время все снова стало нормально. Терпеть перепады в настроении мамы казалось небольшой ценой за свободу от насилия Гэри. Но недолго все было нормальным.

Никогда не забуду то утро, мне было двенадцать. Я проснулась и услышала, как мама поет. Поет! Это было чересчур странно. По утрам у нас всегда было тихо. По нашему обычному распорядку Ферн всегда просыпалась первой – на ее биологические часы всегда можно было положиться, – потом будила меня. Мы крались по дому, стараясь не будить маму. Ей и так было плохо, даже после хорошего сна, и мы не хотели будить в ней медведя.

Но тем утром она пела!

Даже Ферн обеспокоилась, когда мы выбрались из постели. Моя сестра всегда была человеком привычки, и подобное изменение обычного для нее распорядка ей не понравилось. Когда мы зашли на кухню, мама обрадовалась нам:

– Доброе утро, мои красавицы! Кому яичницу?

В свои двенадцать я уже знала, что такое алкоголь, и моей первой мыслью было, что мама пьяна. От алкоголя добрее она не становилась, но было пару раз, что они с дружком распивали бутылку чего-нибудь, и она проявляла нечто похожее на теплоту в мой адрес (но утром все возвращалось на круги своя). Но «красавицы мои»? Такого она никогда не говорила.

Иногда она делала замечания по поводу нашей внешности, но только в той мере, которой это касалось ее самой. («Ты вся в меня, Ферн, высокая и худенькая!», а затем, конечно: «А вот Роузи – пампушка!».) Но тем утром мы были красавицами!

Она подала нам яичницу, и мы ели молча, пока она болтала о погоде («Чудесная погодка!»), о планах на день («Чем займетесь сегодня в школе?») и о том, чего мы больше всего ждем. Ферн прямо отвечала на все мамины вопросы, соглашаясь, что погода и правда хорошая. Я же смотрела на все это с подозрением.

После обеда, когда мы с Ферн вышли из здания школы, мама ждала нас на улице. Этого хватило, чтобы насторожиться. Она не забирала нас из школы – никогда с тех пор, как нам исполнилось семь. Ее улыбка не внушала доверия – на людях она всегда улыбалась.

– Сюрприз!

Мы с Ферн медленно зашагали к ней. Сначала она подошла к Ферн, подняла ее и закружила так, как это делают родители с гораздо более маленькими детьми. Ферн напряглась настолько, что, казалось, мама кружила металлический стержень. Наконец она опустила ее и, сделав глубокий, взволнованный вздох, сказала:

– Девочки, я хочу вас кое с кем познакомить.

Она повернулась и жестом показала на улыбающегося мужчину в джинсах и полосатом спортивном джемпере, прислонившегося к блестящему серебристому автомобилю.

– Это, – сказала она, – Дэниел.

У меня кровь застыла в жилах. Я знала, что мама хотела кого-то найти. После разрыва с Гэри она купила компьютер и постоянно просила Ферн или меня сфотографировать ее для сайтов знакомств. Видимо, вот она и встретила кого-то.

– Дэниел мой друг, – сказала мама, – мы знакомы еще с детства…

– Как давно это было, – перебил ее Дэниел, усмехаясь.

Я взглянула на маму – что она по-настоящему ненавидела, так это когда люди говорили ей, что она старая. Но к моему удивлению, она рассмеялась звучным, но каким-то странным смехом.

– Я несколько недель упрашивал вашу маму познакомить меня с вами, и наконец она согласилась, – сказал Дэниел. – У вас очень заботливая мама!

С виду Дэниел не казался опасным. На пару лет старше мамы; футбольный тренер или порядочный школьный учитель, предположила я. Усов у него не было, что немного успокаивало, но лишь немного. Он производил впечатление человека… непритязательного. Обычный, милый, э-э-э… папаша. Таких по телевизору показывают.

– Я сказала ему, абы кого со своими девочками не знакомлю, но поскольку он старый друг…

– Хватит о старом!

Они оба рассмеялись. Это было так странно. Мама даже выглядела по-другому. В ее глазах плясали озорные искорки. Она была… красивой. Волосы, густые и блестящие, были собраны в хвост; на ней был фиолетовый в белый горошек сарафан, подол которого развевался вокруг ее лодыжек.

– Так что я подумала… может, Дэниел составит нам компанию и сходит с нами на детскую площадку сегодня? Что скажете, девочки? Решать вам!

Еще одна странность. Мама никогда не спрашивала нашего разрешения. Ни в чем.

Что до детской площадки, была у меня горстка воспоминаний о том, как мы ходили туда, когда нам было пять или шесть, но это было так давно! Мама говорила, что по общественным парках шатаются одни извращенцы и что мы никогда не должны туда ходить.

Мы с Ферн молчали так долго, что мама, не выдержав, рассмеялась.

– Мои девочки любят все тщательно обдумывать. Поспешных решений они не принимают.

– Это ты правильно их научила, – отметил Дэниел.

– Я не против, – в конце концов сказала Ферн, и Дэниел, воскликнув, пытался дать ей пять, но Ферн лишь молча уставилась на его ладонь. Я же просто кивнула. А что еще мне было делать? То ли мама заметила, что я засомневалась, или, наоборот, этого не увидела, но по дороге к машине подхватила меня, обняла и закружила, как Ферн. Возможно, мне бы даже было приятно, не заметь я, что мама смотрит через мое плечо вслед Дэниелу, чтобы убедиться, что он видит, как она меня кружит.

Ферн

В понедельник утром я, как обычно, иду на работу. После драматических выходных с Роуз я с радостью предвкушаю нормальность ежедневной рутины; обычный день – это именно то, что мне нужно. Однако, зайдя в комнату для персонала, к своему огорчению, застаю за своим столом Кармель.

– Сегодня день следования по пятам, – радостно говорит она. – Буду ходить за вами как тень и наблюдать за вашей работой.

Я совсем забыла про «день следования по пятам»! И хотя я, в общем, ничего против не имею, боюсь, что сейчас это станет проблемой, потому что я не смогу прятаться в потайном чулане, чтобы вздремнуть. А жаль, сегодня я жутко не выспалась.

– Не обязательно стараться ради меня, Ферн, – продолжает Кармель, когда я ничего не ответила. – Делайте все, как обычно, будто меня и нет в библиотеке. Представьте, что вы сегодня за главного, – усмехается она.

– Хорошо, – отвечаю я, так и не найдя возможности возразить. Я кладу свой рюкзак в пустой нижний ящик тумбы и закрываю его, затем бегло изучаю расписание и электронную почту. Потом я выхожу в зал и направляюсь в секцию детской литературы, Кармель спешит за мной.

– Я думала, вы сегодня на регистратуре… – начинает она и, не договорив, вздрагивает. – Прошу прощения, продолжайте.

Я киваю. Мой взгляд уже упал на группу мамаш в штанах для йоги: они сидят на полу, скрестив ноги, пьют кофе и болтают. В то время как в нескольких метрах от них их малыши радостно стаскивают книги с полок и сваливают их в кучу. Я направляюсь к детям.

– Хочешь, почитаю тебе сказку? – спрашиваю я мальчика с рыжими волосами и светло-голубыми глазами.

Он смотрит на меня недоверчиво, прищурившись. Мамочки переглядываются и начинают извиняться за беспорядок. Не обращая на них внимания, я беру экземпляр «Крошечного паучка», сажусь на маленький деревянный стул, который прихватила из соседнего ряда, и начинаю читать. Один за другим дети садятся у моих ног. Когда я заканчиваю, одна из девочек протягивает мне другую книгу, и я продолжаю им читать. Еще две книги спустя ко мне подходит пожилая женщина на ходунках.

– Простите, что прерываю, Ферн, просто хотела сказать, что мне очень понравился «Кошачий глаз». Я осталась в полном восторге, от начала и до конца.

Мамочки, занимавшиеся йогой, допили кофе и принялись укладывать детей в коляски. В этом шквале благодарностей от матерей я пользуюсь возможностью, чтобы встать, и Кармель, которая тихо сидела неподалеку, тоже встает.

– Я знала, что вам понравится, миссис Стивенс, – отвечаю ей я. – Раз уж я заслужила ваше доверие, позвольте порекомендовать вам роман Маргарет Этвуд двухтысячного года «Слепой убийца». Пойдемте, я посмотрю, есть ли у нас экземпляр.

Миссис Стивенс оттолкнуло название «Слепой убийца», и она отказалась ее читать, так что мне пришлось заманивать ее в мир диковинных работ Маргарет Этвуд другими путями. Я надеялась, что ей может понравиться «Она же Грэйс» или даже «Рассказ служанки», если проникнуться не спеша.

– Вот, нашла. Давайте прямо сейчас и запишу на ваше имя?

День проходит быстро, и большую часть времени я даже не замечаю следующую за мной по пятам Кармель. Это довольно приятно, даже не нужно проверять расписание, где мне следует быть. Я просто брожу по залу и иду куда нужно. К моему удивлению, Кармель ни разу меня не остановила. Она мастер держаться в тени.

К концу дня она садится на край моего стола и, испустив долгий вздох, говорит:

– Ух ты, я и не подозревала, какой подарок достался нашей библиотеке!

Я мысленно повторяю ее слова, пытаясь понять их смысл, но безуспешно.

– Вы, Ферн, – объясняет Кармель. – Вы настоящий подарок.

В отличии от аналогии с тенью, которую я со временем зауважала, в аналогии с подарком нет никакой логики. Непроизвольно задаюсь вопросом: если я подарок – кто меня подарил? И кому именно? Но вместо того чтобы помочь Кармель понять, что у нее проблемы с логикой, я решаю оставить все как есть. В конце концов она сегодня поистине держалась в тени и ни разу не заговорила о ксероксах, что уже само по себе победа.

В пять часов вечера я закидываю рюкзак на спину и отправляюсь пешком домой. По окончании дня я практикую ходьбу, отдавая предпочтение спокойным мыслям, а не аудиокниге. Вечер сегодня тихий, хотя кругом полно людей: кто-то бегает трусцой, другие собираются группами поболтать, третьи толкают перед собой громоздкие коляски, занимая весь тротуар. Мне даже встретилась беременная женщина, бодро вышагивавшая с гирями в руках. Как иронично, что именно в тот момент мне приходит сообщение от Роуз.

«Я записала тебя на прием в клинику планирования семьи на завтрашнее утро».

Я еще не говорила Роуз, что именно она – первопричина существования этого ребенка, хотя возможностей было немало. Дело не в том, что я хочу оставить его себе – теперь я понимаю, что это далеко не лучший выбор для малыша. Но решить отдать его или ее Роуз? На это мне нужно больше времени. На выходных мы с Роуз очень долго обсуждали, какие у меня варианты, и решили, что разумно будет посетить клинику планирования семьи. Конечно, я понимаю, что в такую клинику ходят не для того, чтобы спланировать семью, а скорее наоборот, чтобы решить, что делать с незапланированной.

– Просто сходим, – сказала Роуз, – не обязательно принимать решения сразу.

Поэтому, поворачивая на свою улицу, я пишу Роуз ответ: «Хорошо».

Дойдя до своего дома, я вижу, что фургон Уолли стоит на парковке, задние двери открыты нараспашку. Уолли сидит на раскладном стуле с ноутбуком на коленях, и, несмотря на то что на улице солнечно, на голове у него пресловутая шапка с помпоном. Увидев меня, он широко улыбается.

– Добро пожаловать домой! – говорит он, доставая второй раскладной стул из отсека в задней части фургона. Я опускаюсь на холщовое сиденье и на короткое прекрасное мгновение закрываю глаза. Я всегда провожу большую часть дня на ногах, но сегодня чувствую себя более уставшей, чем обычно.

Глубоко вздохнув, я спрашиваю:

– Уолли, ты хочешь иметь детей?

Я открываю глаза.

Уолли не выглядит удивленным. За время наших коротких отношений я задавала ему разные любознательные вопросы, как часть (полагаю) нормального изыскательного процесса познавания друг друга. Навскидку, например: «В каком возрасте ты начал ходить?», или «Верил когда-нибудь, что если прыгнешь с крыши, то полетишь?», или «Как по-твоему, почему так много людей верит в религию?». И ни разу Уолли не выразил ни капли беспокойства или озабоченности моими вопросами. Как и сейчас. Как всегда, он воспринимает их с глубочайшим уважением, тщательно просеивая сокровенные мысли, прежде чем выдать ответ, заключение или мнение.

– Нет.

Поначалу я ощущаю это в животе – небольшое напряжение, как легкий удар или сжатие.

– К такому выводу я пришел по ряду причин, – продолжает Уолли, откинувшись назад и заведя руки за голову. – Во-первых, психические заболевания. Исследования показали, что существует сильная генетическая связь, и тревожность, вероятно, передается из поколения в поколение. Я чувствовал бы себя ужасно, если бы навлек такое на ребенка. – Уолли хмурится, смотря вдаль. – Демографический рост – еще одна причина. Люди не осознают, насколько серьезна проблема перенаселения. Прогнозируют, что к две тысячи сорок восьмому году в океане не будет больше рыбы! Наша планета просто не в состоянии обеспечить пищей, водой и адекватным жильем ту численность населения, которая ожидается в будущем. – Он грустно качает головой. – Наконец, этот мир – не всегда доброе и безопасное место, особенно если ты не соответствуешь стереотипам о том, что значит быть нормальным. Как ты знаешь, трудно быть человеком, живущим на задворках общества. Для меня это тяжело, даже несмотря на сомнительный успех. Представь, как тяжело будет ребенку, особенно такому, который не сможет достигнуть успеха в своей области. Я уже проходил через это, знаю, каково быть белой вороной. И не уверен, что смогу снова пройти через это, будучи родителем.

Как всегда, я впечатлена ответом Уолли. Хорошие аргументы. Так часто люди говорят загадками, подолгу взвешивая плюсы и минусы, вместо того чтобы просто принять какую-то сторону. Уолли не такой. Это одна из причин, почему он мне так нравится.

«Вот и все, – думаю я. – Мы оба согласны. Ребенок – плохая идея».

– Еще вопросы? – радостно спрашивает Уолли.

Я качаю головой:

– Кажется, нет.

– Я как раз заканчиваю работу, – говорит он. – Хочешь, посидим, почитаем немного?

Я снова качаю головой:

– Боюсь, меня ждет куча домашних дел.

Кажется, я сказала это слишком громко и радостно, потому что Уолли глядит на меня озадаченно. Он не спускает с меня глаз, пока я не дохожу до дома. Я знаю это, потому что, обернувшись, ловлю его взгляд. Я довольна собой, что продержалась и позволила слезам хлынуть по щекам, только оказавшись за дверью.

На следующий день я плетусь на автобусную остановку. Роуз должна была отвезти меня в клинику, но пару минут назад прислала сообщение, что задерживается и мне лучше добраться туда самой. Я не против автобуса, но оценила бы заблаговременное предупреждение. Проверить расписание, дойти до остановки – все это я люблю планировать заранее, и Роуз об этом знает. И это заставляет меня ощущать нелогичное раздражение в ее адрес. Что нелогично хотя бы потому, что Роуз вообще незачем было отвозить меня в клинику. Тем не менее отсутствие логики и раздражение имеют место. Однако испытывать такое чувство к сестре считается нормальным. Я прочла достаточно книг о сестрах, так что знаю это наверняка.

В автобусе ни с того ни с сего (возможно, как бунт моего подсознания) я сажусь на место, предназначенное для людей с ограниченными возможностями передвижения и беременных женщин. Похоже, это первый и последний раз, когда я могу претендовать на такое место. Сейчас час пик, на улице дождь, так что автобус довольно быстро заполнился. Через пару остановок заходит еще одна беременная женщина, очевидно месяце на седьмом или восьмом. В какой-то момент я понимаю, что уставилась на ее живот.

– Извините, – обращается ко мне женщина, держась за живот, – можно?

Я поднимаю глаза.

– Можно что?

Она указывает на свой живот.

– Эм-м-м, просто… можно я?..

– Она хочет сесть, – кричит мужчина поодаль. Обернувшись, я вижу, что сам он сидит и вставать не собирается. – Встань, ради бога! – вопит он. – Это места для беременных!

– Я тоже беременна, – отвечаю я, поворачиваясь к девушке, но так тихо, что сама себя еле услышала.

– Вставай! – кричит кто-то еще. – Да что с тобой не так?

Водитель останавливается и оборачивается, чтобы посмотреть, что за переполох в салоне.

– Эта женщина не уступает место беременной, – говорит мужчина из конца автобуса.

Водитель смотрит на меня, затем на девушку с большим животом.

– Милая, эти места предназначены для беременных или пассажиров с ограниченными возможностями, – мягко говорит он.

– Но я тоже беременна, – отвечаю я, в этот раз громче. Голос мой звучит странно, будто в горле что-то застряло. К своему ужасу, я понимаю, что плачу. Опустив глаза в пол, я нажимаю на кнопку следующей остановки. Я выхожу из автобуса, хотя до места назначения еще несколько остановок, и остаток пути иду пешком под дождем.

Я насквозь промокла, пока дошла до клиники. С неприметной витриной, она расположена рядом с магазином оптики и парикмахерской. Я прошла четырнадцать кварталов, и дождь за все время не ослабевал ни на секунду. Тем не менее, несмотря на то что мне пришлось добираться на автобусе, а потом и пешком, я все равно пришла на прием на пять минут раньше.

Роуз нет. Не встретив ее у входа, я ощущаю нотку разочарования. Подсознательно я уже возложила на нее ответственность предстать перед стойкой регистрации и заполнить анкету. Вместо этого я заставляю себя войти в небольшую комнату ожидания.

– Могу я вам помочь? – спрашивает администратор. Типичная бабушка лет шестидесяти, с седеющими каштановыми волосами и лаймово-зелеными очками на цепочке. Я игнорирую ее и сажусь. Женщина следит за мной взглядом, но оставляет в покое и через несколько мгновений возвращается к своему компьютеру.

Комната заполнена примерно наполовину. Я замечаю пару девчонок подросткового возраста, очевидно пришедших без сопровождения взрослых; девушку лет восемнадцати с мамой; и молчаливую пару лет тридцати с заплаканными глазами. Все они листают журналы, возможно, чтобы отвлечься или слиться с толпой. Я за журналами не тянусь. Мне всегда казалось неразумным прикасаться к предметам общего пользования в приемной врача, учитывая тот факт, что они не более чем переносчики микробов. Но опять же, эта приемная немного отличается от большинства других, и вероятность того, что пациенты являются носителями микробов, не больше, чем у кого-либо в офисном здании. Они, как и я, пришли сюда по другой причине. Забавно, как осознание этого то приходит, то ускользает. Сейчас я в порядке, а через минуту мрачнее тучи.

Когда часы показывают 10:01, в дверь врывается Роуз, одетая в мохеровый свитер сливового цвета, от одного взгляда на который все тело колется и зудит. И хотя в руках у нее зонтик, с волос ее стекает вода.

– Ферн! Вот ты где! – восклицает она на удивление так громко, что все в приемной подняли глаза от журналов. Женщина за стойкой смотрит на нас поверх очков.

– Ферн Касл? – спрашивает она.

Роуз смотрит на меня.

– Ты еще не называла свое имя?

– Нет, – отвечаю я намного тише. На Роуз не похоже – устраивать спектакль. Она опускается передо мной на колени. Остальные в комнате возвращаются к своим журналам, делая вид, что не обращают на нас внимания.

– Хорошо, – говорит она, – потому что я сегодня утром подумала… это прозвучит дико. Да это и есть дикость!

– Что дико? – спрашиваю я, смотря на прядь мокрых волос, прилипших к ее щеке, и задумываясь, настоящая ли это Роуз.

– Просто… сегодня утром я поняла, что никогда не прощу себе, если не спрошу…

Девочка-подросток даже не притворяется больше, что читает журнал, и просто уставилась на нас. Я смотрю на нее в ответ, и, слава небесам, она наконец отводит глаза.

– Спросишь о чем?

Роуз оглядывается, будто только сейчас замечает в непосредственной близости от нас других людей.

– Э-э-э, давай поговорим в более уединенном месте.

– А как же?.. – начинаю я, но поздно. Роуз уже встала и подошла к администратору сказать, что сегодня нам прием не понадобится.

Роуз ведет меня в кафе неподалеку и заказывает две чашки чая и булочку с джемом и кремом, даже не посоветовавшись со мной. Дождь все еще льет, такой сильный, что вода заполняет водосточные трубы и навесом стекает с крыш. Этого в прогнозе не было. Сегодня все какое-то неожиданное.

Когда нам приносят булочку, с джемом и кремом внутри, но упакованную, Роуз протягивает ее мне.

– В общем… сегодня на меня снизошло озарение.

Я беру булочку и изучаю ее. Кажется, нет такого способа съесть ее так, чтобы начинка не растеклась. В конце концов я наклоняюсь вперед, чтобы пролитое попало прямо в тарелку.

– Я подумала: я отчаянно хочу иметь ребенка… в то время как ты беременна нежеланным ребенком. И тут до меня дошло! Что, если я усыновлю твоего ребенка?

Мой рот набит булочкой. Я подумываю выплюнуть ее, но понимаю, что эстетично сделать это не получится, поэтому, прикрыв рот салфеткой, жую как можно быстрее.

– Просто подумай, Ферн. Я понимаю, тебе многое нужно будет обдумать, не отвечай сейчас. Просто я подумала… может, это способ… подарить твоему ребенку любящую семью, которую он заслуживает. Утром я говорила с Оуэном, и…

Я сглотнула.

– Оуэн знает?

Роуз выглядит виноватой.

– Надеюсь, ты не против? Когда я сказала ему, что мы можем вырастить этого ребенка вдвоем, он был на седьмом небе от счастья. Мне не стоило делать этого, не поговорив сначала с тобой.

Я откидываюсь на стуле. Оуэн мне очень нравится. Мысль о том, что ребенок может быть воспитан двумя любящими родителями, двумя нейротипичными любящими родителями… это начало жизни, на которое надеется каждый ребенок.

– Знаю, иметь двоих родителей – это не главное, – продолжает Роуз. – Но… я часто думаю, что было бы с нами, если бы нас растили двое родителей? Когда у мамы случилась передозировка, у нас был бы запасной план. Я бы очень хотела дать ребенку такой шанс.

– Я бы тоже этого хотела.

Роуз будто затаила дыхание, ожидая, пока я приму решение. Но на самом деле решать нечего. В конце концов, с самого начала ведь так и задумывалось.

– Хорошо, – говорю я.

Глаза Роуз наполняются слезами. Она обнимает меня, и делает это так крепко, что я будто снова оказываюсь заключена в смирительную рубашку, только в этот раз, упершись носом в промокший мохеровый свитер, начинаю задыхаться.

Дневник Роуз Ингрид Касл

Дэниел, как мы узнали, был пилотом коммерческой авиации. Он был женат на матери Билли, которую звали Триш, в течение десяти лет, потом они развелись, но остались друзьями. Я узнала об этом, потому что Ферн спросила Дэниела. Ферн обладала удивительной способностью задавать такие вопросы, не расстраивая людей. Казалось, даже мама была не против узнать, почему они расстались.

Дэниел улыбнулся, будто вопрос вовсе не был бестактным – будто это был хороший вопрос, на самом деле.

– Поскольку я пилот, то много путешествую по работе. Думаю, Триш надоело все время быть одной. А я, ну, я не всегда был лучшим мужем, скажем так. Мы куда лучшие родители с совместной опекой, чем муж и жена.

Забавно, что Дэниел говорил о Триш с такой большой нежностью. Он не употреблял в ее адрес таких слов, какими мама выражалась о нашем отце. Тупица, неудачник, придурок. Мне было любопытно, как мама относилась к тому, что Дэниел говорил о Триш с теплотой. Должно быть, это сводило ее с ума. Рядом с ним она вела себя безупречно. Но в его отсутствие была собой прежней, и, как ни странно, мне это нравилось. Новая, суперхорошая, мама меня пугала. Но постоянные переходы от милой мамочки к ужасной повергали меня в шок.

Естественно, первое время Дэниел меня настораживал. Как ни странно, он интересовался мной и Ферн гораздо меньше, чем Гэри. Он был довольно вежлив – спрашивал, как дела в школе, и, казалось, ему было по-настоящему интересно нас слушать, – но общаться с мамой ему было куда интереснее. Он никогда не щекотал нас, не делал нам массаж и вообще не прикасался к нам, разве что то и дело предлагал «дать пять». А вот о Билли он говорил много. Его сыну было четырнадцать, и было очевидно, что Дэниел в нем души не чаял. Мы с Ферн хотели с ним познакомиться, а Дэниел все продолжал твердить: «Скоро». У меня было такое ощущение, что он чего-то ждал, но я никак не могла понять чего.

Прошло шесть месяцев, и мы с ним наконец познакомились. Дэниел тогда предложил отправиться в поход.

– Проведем вместе три-четыре дня, – сказал он, – дети познакомятся поближе.

Мама, казалось, была невероятно рада, хотя прежде не проявляла интереса к походам. Ферн тоже обрадовалась и тут же принялась читать о походах. И только мне казалось, что нужно готовиться к чему-то плохому. Почему только я одна всегда ожидала чего-то дурного?

Тот факт, что у нас не было никакого походного снаряжения, не был препятствием – Дэниел просто предложил сходить в магазин. Признаться, я обрадовалась. У мамы никогда не было денег на что-то, кроме еды, и когда нам нужна была одежда или посуда, мы покупали их в оптовых секонд-хендах. Но еще более захватывающим, помимо обновок, было то, что Билли шел с нами выбирать палатку. К тому времени Дэниел уже так много о нем рассказывал, что в моем сознании Билли обрел некий мифический образ. Не говоря уже о том, что мне было двенадцать и меня как раз начинали интересовать мальчики.

Когда мы подъехали к невероятно красивому дому мамы Билли, он уже ждал нас на ухоженном натуральном газоне. Он был одет в джинсы, толстовку и бейсбольную кепку. Опустив голову, он агрессивно грыз ногти. Триш стояла рядом, положив руку ему на плечо, и махала нам.

– Привет! – поздоровалась она с нами, когда Билли открыл дверь, чтобы сесть. Она посмотрела в глаза мне и Ферн. – Я Триш, мама Билли. А вы, наверное, двойняшки! Дайте угадаю… ты Ферн, а ты Роуз?

Мы с Ферн смотрели на нее как на инопланетянку. Мы никогда раньше не встречали таких женщин, как Триш. Она была не такой, как наша мама, – толще и в веснушках, с круглым лицом и открытой улыбкой. Еще одним отличием был ее любящий взгляд, каким она смотрела на Билли. Прежде чем он сел в машину, она поцеловала его в обе щеки, и он тут же их вытер. В тот момент Ферн наклонилась и постучала своим браслетом по моему. Я нахмурилась.

– В чем дело?

Но она не отрывала взгляда от Билли.

– Веди себя хорошо с папой, – велела ему Триш, когда он скользнул на заднее сиденье рядом со мной.

У Билли было круглое лицо, зеленые глаза и волосы, спадавшие на лицо. Он улыбнулся мне.

– Привет.

– Привет! – ответила я.

– Какую палатку выбирать будем? – спросил Дэниел, выезжая.

– Я взяла на себя смелость провести небольшое исследование, – сказала Ферн. У нее на коленях лежала книга про походы, а также горсть рекламных листовок из спортивных магазинов. – Для семьи из пяти человек, без сомнения, лучший вариант – это «Монтана-12». У нее почти вертикальные борта и очень просторное, разделенное на три комнаты пространство, с перегородками на молнии и третьей съемной стенкой, чтобы можно было разделить одну из крайних комнат на два небольших отсека. Также имеется большой передний тент со встроенными боковыми стенками, которые позволяют создать просторную веранду в передней части. А если нужны отдельные палатки, то и по ним могу дать рекомендации.

– Ух ты, кто-то хорошо подготовился, – похвалил ее Дэниел.

– Ну хоть кто-то здесь постарался, – сказал Билли. Дэниел добродушно рассмеялся. Трудно было не воодушевиться духом товарищества, царившим тогда в машине. Похоже, Билли и Дэниел не собирались нас покидать, по крайней мере в ближайшее время. Это было здорово. И все же, услышав звонкий мамин смех, я ощутила знакомое чувство ужаса. «Что-то пойдет не так», – думала я. В чем маме не было равных, так это в том, чтобы разрушать все хорошее.

Ферн

Всю следующую неделю Роуз не отходит от меня ни на шаг. Она приходит утром, чтобы отвезти меня на работу, вечером приносит готовую еду. Оставляет по всему дому листовки по йоге для беременных и гипнородам. Она звонит и пишет каждый час, чтобы «просто проверить». Раньше Роуз всегда уважала мое желание быть предупрежденной заранее – всегда четко следовать моему плану и не заявляться без предупреждения. Сейчас все иначе. Но, как оказалось, все ее визиты к лучшему, потому что каждый раз ей удается предотвратить какой-нибудь кризис: конфисковать из холодильника мягкий сыр и мясные полуфабрикаты (от которых я, очевидно, могу заразиться листериями, и это убьет ребенка) или заявиться ко мне на работу, потому что дома я забыла выключить масляную лампу (что довольно странно, поскольку последнее время я использую ее крайне редко). «Хорошо, я была там!» – каждый раз восклицает она. Я могу рассчитывать, что она оставит меня в покое, только когда иду навестить маму. И вот четверг, я испытываю странное чувство облегчения, входя через автоматические двери «Сан-Мидоуз».

Я поднимаюсь по лестнице в мамину палату. Тереза, ее логопед, снова там; мама сидит в своем кресле, как обычно, рядом с откидным столиком, на котором стоит чашка с водой и шоколадный пончик. Я с минуту наблюдаю за ней, стоя за дверью.

У Терезы в руках открыта, похоже, детская книга с иллюстрациями.

– Корова… прыгает… через… луну, – произносит мама.

– Очень хорошо! – подбадривает ее Тереза.

– Спасибо… вам.

– Очень, очень хорошо, – говорю я, стоя в проходе.

Мама поднимает на меня глаза и улыбается.

– Пуп… сик!

– Как всегда, вовремя, – говорит Тереза, – мы заканчиваем. У нее отлично получается. Буквально перед тем, как вы пришли, она сказала, что хочет пить! Я принесла ей воды, а она попросила льда! Через неделю вслух уже читать будет!

– Вы преувеличиваете, – отвечаю я.

Тереза хихикает, пока я сажусь на стул рядом с мамой. У мамы на губах осталось немного шоколада, и я наклоняюсь, чтобы вытереть.

– Рада… тебя… видеть, – говорит она.

Тереза показывает мне поднятый большой палец. Она ожидает с мгновение, будто ждет реакции, поэтому я тоже поднимаю большой палец в ответ. Она широко улыбается мне, и я переключаю внимание на маму.

– Я тоже рада тебя видеть, – отвечаю я ей.

И это правда, особенно сегодня, когда внутри все сжимается. Когда обуревают такие чувства, нет ничего лучше, чем увидеться с мамой.

Мама всегда была хорошим слушателем, даже до передозировки. В редких случаях даже могла проявить мудрость. Помню, как однажды поговорила с ней после того, как в третьем классе меня не пустили на день рождения. Конечно, я не хотела туда идти. На праздниках всегда громко, много шума и яркого света. А хуже всего то, что на любом празднике почти всегда есть воздушные шары (они среди первых в моем списке ужасов, учитывая их склонность неожиданно и невыносимо громко лопаться). Но все девочки из класса были приглашены, даже Роуз, так что, конечно, я расстроилась.

– Я понимаю, почему ты расстроена, – сказала мама. – Одно дело самой решить не пойти, другое, когда тебе говорят, что нельзя.

Неописуемо приятно, когда тебя вот так понимают. Сегодня я жду от нее той же мудрости.

– Мам, я беременна.

Я смотрю на нее, чтобы убедиться, что она меня поняла, и по тому, как хмурится ее лоб, вижу, что да.

– Помнишь, я тебе рассказывала про одного парня? – спрашиваю я, и она кивает. – Ну, одно за другим и вот… я беременна. Как бы то ни было, сама я не могу ухаживать за ребенком, так что… Собираюсь отдать его Роуз.

Я говорю это слишком быстро, так что вышло немного невнятно. Но знаю, что мама все поняла, потому что глаза ее расширены.

– Роуз не может иметь детей, – объясняю я. – У нее проблемы, кажется, это называется преждевременное старение яичников. А я беременна. Так что разумно будет отдать ребенка ей. Ведь так?

– Почему… ты не можешь…

Я понижаю голос.

– Ты знаешь, почему я не могу оставить его, мам. Это… опасно.

Мама молчит, но через пару минут краснеет как рак. На секунду мне показалось, что она подавилась. Я протягиваю ей чашку с водой, но она отмахивается от нее. Она открывает рот и, будто захлебываясь, пытается что-то сказать, но как бы я ни напрягала слух, не могу разобрать.

– Что? Мам, что ты сказала?

Она смотрит на меня очень пристально, хотя знает, что я не люблю зрительный контакт, чтобы убедиться, что я ее слушаю, и говорит:

– Твой ребенок. Не отдавай… его… Роуз.

На следующий день после обеда я переставляю книги в библиотеке и думаю о том, что сказала мама.

– Не отдавать ребенка Роуз? – повторила я, ожидая подтверждения. Но мама лишь покачала головой, что могло означать, что я все правильно поняла… или нет. Потом она сказала что-то еще, но уже без какого-либо смысла. Она будто регрессировала у меня на глазах.

Поэтому я подумала, что глупо было бы доверять тому, что она сказала.

– Можете мне помочь?

Я поднимаю глаза – пожилой мужчина с необычайно большой головой, покрытой пигментными пятнами, даже не удосуживается встать из-за компьютера.

– В чем проблема? – спрашиваю я, находясь в нескольких метрах от него.

– Внучка создала мне электронную почту, – ворчит он. – Но я не знаю, как проверить, есть ли у меня письма!

Я оглядываюсь в поисках Гейл, Линды или Тревора… или хотя бы Кармель.

Все куда-то исчезли. Предатели. Мужчина смотрит на меня выжидающе, скрестив на груди волосатые мясистые руки. Не слишком поздно придумать отговорку и уйти?

Я вздыхаю.

– Какой у вас электронный адрес?

– Не знаю! – мужчина машет волосатой рукой в воздухе. – Что-то с «собачкой» и «точка-ком». Звучит даже смешно, честно говоря.

– Да уж. Ну ладно… вечером по вторникам мы проводим вводные курсы по работе с компьютером.

– По вторникам я играю в бридж.

– Можете записаться на частные уроки. Когда вам удобно?

– Отлично, – отвечает мужчина. – Давайте прямо сейчас.

Он смотрит на меня, я смотрю на него. О, этот старик понятия не имеет, с кем связался.

– Ферн?

Я оборачиваюсь, задыхаясь от облегчения. Кармель появилась в одиннадцатом часу.

– А, Кармель! У этого джентльмена трудности с электронной почтой.

– К вам пришли, – говорит Кармель, взглядом показывая на вход в библиотеку. Оглянувшись, я вижу там Уолли с большим букетом подсолнухов в руках.

Сердце мое замирает.

– Так вы мне поможете или как? – рычит старик. – Я не буду торчать здесь целый день!

Уолли машет мне. На нем темно-синий костюм – должно быть, новый. Я видела его раньше в сером костюме, тоже очень красивом, только брюки были не такими обтягивающими. Волосы элегантно зачесаны набок, в стиле старого Голливуда.

– Ферн, ваша смена уже окончена, – говорит Кармель. – Идите, а я помогу джентльмену с компьютером, хорошо?

Я смотрю на часы.

– Но моя смена закончится через двадцать минут…

– Ферн, – говорит Кармель строго, отчеканивая каждое слово, – ваша смена закончена.

Голос у нее странный, будто у робота-убийцы, взгляд неестественно напряженный. Первой мыслью было спросить, все ли с ней хорошо, и поправить, что моя смена точно не окончена, но у меня есть серьезные опасения, что это может вызвать у нее какой-нибудь приступ. Поэтому я просто соглашаюсь.

– Хо-ро-шо. Спасибо, Кармель.

Фургон Уолли стоит на парковке, и, когда мы подходим, он открывает для меня пассажирскую дверцу, – этот галантный жест мне очень приятен. Я забираюсь внутрь и кладу подсолнухи рядом с собой на сиденье. Они завернуты в коричневую бумагу с небольшим пластиковым пакетом с водой, завязанным вокруг стеблей для поддержания влаги, что является довольно инновационным решением. Никто никогда раньше не дарил мне цветы. Честно говоря, я всегда считала, что цветы дарят из снисходительности, к тому же всегда опасалась, что их запах может быть слишком приторным. Но с удивлением обнаруживаю для себя, что в данных обстоятельствах они пришлись мне по душе, и даже в небольшом пространстве фургона они излучают довольно приятный и легкий аромат.

– Спасибо за цветы, – благодарю я, когда Уолли забирается на водительское сиденье.

– Не за что, – отвечает он, улыбаясь куда-то мне через плечо. – У подсолнухов нет сильного запаха. Флорист вообще сказал, что они не пахнут, но слабый аромат я все же почувствовал.

Я представляю себе Уолли в магазине, как он указывает на букеты, нюхает каждый из них и качает головой, пока наконец не находит подсолнухи и не заявляет, что это идеальный выбор. Красивая фантазия, и я улыбаюсь ей.

– А теперь, если позволишь, я хотел бы пригласить тебя на ужин, – говорит он.

Мои фантазии о цветочном магазине мгновенно рассеиваются, сменяясь другими, менее привлекательными. Мы с Уолли в переполненном ресторане, где все разговаривают громко, пытаясь перекричать музыку. Запахи еды, пьяные посетители. Я открыла было рот, чтобы ответить ему, что не смогу, что ресторан – одно из худших мест, способных перевозбудить мои чувства, но Уолли поднимает руку, призывая меня молчать.

– Выслушай меня сначала! У одного моего знакомого есть греческий ресторан в Виндзоре. Сегодня вечером они устраивают частную вечеринку в зале наверху, поэтому главный обеденный зал закрыт. Он согласился открыть его только для нас двоих.

Я хмурюсь:

– В каком смысле?

– Мы будем в ресторане одни. Сможем выбрать освещение, музыку, еду – все.

Постепенно я начинаю понимать, что он делает. Не только цветы, но и все остальное. Он запланировал, чтобы весь вечер был для меня идеальным. Это совершенно невероятный уровень заботы.

– Почему ты плачешь? – спрашивает Уолли.

Я поднимаю руку к лицу, щека и правда влажная.

– Я… я немного ошеломлена, полагаю. Это все так мило. Ресторан… Не думала, что смогу когда-нибудь сходить в ресторан.

Краем глаза я вижу, как Уолли нежно улыбается.

– А что вообще принято надевать по такому поводу? – спрашиваю я, указывая на свой джинсовый комбинезон. – Можно так пойти?

– Можно, – отвечает Уолли, – но я принес тебе кое-что, подумал, тебе это понравится… – Он тянется на заднее сиденье и достает белый пластиковый пакет.

– Еще? – недоумеваю я.

Я засовываю руку в пакет и достаю оттуда длинное платье с открытым воротником, в диагональную полоску. Каждая полоска уникального цвета, ни одна не повторяется. Должно быть, здесь все оттенки радуги.

– Увидел его в магазине и почему-то подумал о тебе, – говорит Уолли.

– Это самое красивое платье на свете.

Я удаляюсь в заднюю часть фургона, чтобы переодеться. Платье отлично село по размеру, хоть и колется немного. И оно идеально сочетается с радугой на моих кроссовках.

– Потрясающе, – восклицает Уолли, когда я возвращаюсь на пассажирское сиденье. Неожиданно для самой себя я слегка взмахиваю юбкой, чтобы покрасоваться, но тут же ощущаю себя глупо и прекращаю.

Уолли везет нас в ресторан, тщательно следуя дорожным знакам и соблюдая скоростной режим, что я очень ценю. В пути я размышляю над тем, что еду на настоящее свидание! В ресторан! Это похоже на сон, только у меня никогда не было таких снов. Как в книгах, которые я читала, со счастливым концом.

Мы останавливаемся перед рестораном, но прежде, чем я успеваю выйти, Уолли кладет руку на мою ладонь.

– Есть еще кое-что. – Он наклоняется и открывает бардачок. – Эти наушники с шумоподавлением и подключены к Bluetooth, чтобы мы могли слышать друг друга, – объясняет он, протягивая мне пару огромных наушников, похожих на стрелковые. – И это… – Он протягивает мне пару очков для плавания розового, фиолетового и бирюзового цветов и достает еще одну пару ярко-зеленых очков для себя. – Думаю, с этим все понятно. – Он надевает зеленые очки и спрашивает: – Ну как тебе?

– Ты похож на лягушонка-авиатора, – отвечаю я и надеваю свои очки. – А как тебе я?

– Ты радужный лягушонок-авиатор.

Я улыбаюсь.

Как и было обещано, в ресторане тихо, освещение приглушенное. Нас встречает официантка с кольцом в носу, фиолетовыми волосами и татуировкой дракона, выглядывающей из декольте белой рубашки на пуговицах. И почему она на нас-то так уставилась?

– Бронь на имя Уолли, – говорит он.

Я прыснула от смеха.

Официантка подводит нас к столу, накрытому белой скатертью, с ярко-синими стульями. Когда мы садимся, она вручает каждому из нас заламинированное меню и наполняет наши стаканы водой из фарфорового кувшина. В ресторане пахнет чесноком и мясом.

– Ты как? – интересуется Уолли.

Я киваю в ответ:

– Все прекрасно.

Он выглядит таким смешным в этих очках, что я снова не могу сдержать ухмылки.

– Что? – спрашивает он.

– Ничего.

Официантка приносит нам лаваш и дзадзики и обещает вернуться через минуту, чтобы принять заказ. Я начинаю уплетать хлеб еще до того, как его поставили на стол. Голод во время беременности – это вам не шутки. Чувствую, что готова съесть все углеводы на свете.

– Ты не обедала? – спрашивает Уолли, когда я макаю в соус второй кусок питы.

К счастью, у меня полный рот еды, так что я просто улыбаюсь и пожимаю плечами. Не могу же я сказать ему, что не только не пропустила обед, но и на послеобеденный чай пошла. Нельзя об этом рассказывать, потому что тогда он начнет задавать вопросы и узнает, что я беременна.

Пока я проглатываю вторую порцию, с лестницы наверху раздаются звуки – тихая музыка, скрип стульев, прерывистый смех. Они негромкие, но все же их слышно и через наушники. Я хотела было спросить Уолли, знает ли он, что там происходит, но появляется официантка, чтобы принять заказ.

Мы снимаем наушники, чтобы заказать сувлаки из баранины (для Уолли) и запеченный греческий картофель фри с фрикадельками (для меня). А также хлеб и хумус, оливки и воду. Прежде чем надеть обратно наушники, я успеваю расслышать звуки музыки, доносящиеся сверху, уже немного громче, поэтому поскорее натягиваю наушники обратно.

– Итак… – начинаю я, – у этого вечера есть какая-то особая цель или это просто… – Я запинаюсь перед использованием этого юношеского слова. – …свидание?

– Вообще цель есть. Отпраздновать. Я создал специальную версию «ФоллоуАп».

Специальная версия. Боюсь, мне предстоит понять, что это значит. Последние недели, что мы проводили вместе, Уолли объяснял мне процесс создания и запуска приложения, но каждый раз, несмотря на ясность и простоту его объяснений, я неизменно обнаруживала, что отключаюсь через минуту или две. А постоянная тошнота никак не способствовала концентрации.

– Это означает, что приложение готово к тестированию, – объясняет Уолли. – Я несколько недель занимался написанием кода и думаю, что оно заработает! Когда мы делали «Шаут!», нам потребовалось в пять раз больше времени, чтобы дойти до этого момента, но у меня была отличная мотивация, и во многом благодаря тебе. Поэтому мне хотелось сделать для тебя что-то особенное.

Он улыбается мне, и сразу же становится совершенно неоспоримо ясно, что я не смогу с ним расстаться. Безумием было даже подумать об этом.

– Ферн, – спрашивает Уолли, – в чем дело?

– Я должна кое-что тебе сказать.

– Черт, – бубнит Уолли, снимая наушники, – я тебя не слышу. Наверное, разрядились.

Я снимаю наушники и кладу их на стол. Музыка наверху стала громче, ко всему еще прибавился топот ног.

– Я сказала… что должна тебе кое-что рассказать.

Искренне озабоченный, Уолли наклоняется вперед:

– В чем дело?

Но не успеваю я ответить, как вдруг раздается взрыв, прямо здесь, в ресторане. Я падаю на пол, грохот просто оглушающий. Я забираюсь под стол, прикрывая голову руками. Не успеваю я оправиться от первого взрыва, как раздается второй, а затем еще один. Удивительно, но музыка продолжает играть. Я ищу Уолли и хватаю его за руки, услышав еще один взрыв. Обхватив себя руками, я раскачиваюсь взад-вперед, ожидая, когда все закончится.

– Мне очень жаль, – говорит Уолли, выводя меня на улицу, – я не знал, что наверху свадьба.

Меня все еще трясет так сильно, что я не могу стоять прямо, в ушах ужасающий грохот.

– Они разбивали тарелки. Так принято на греческих свадьбах. Я об этом не подумал.

Тарелки. Так вот что это был за оглушительный шум? Люди разбивали тарелки?

– Мне так жаль! – Уолли выглядит так, будто вот-вот расплачется. – Мне казалось, я все продумал.

Из ресторана выходит официантка с салфетками и стаканом воды.

– С ней все хорошо? – спрашивает она. – Вызвать врача?

Уолли убирает прядь моих волос за ухо.

– Тебе нужен доктор?

– Нет, – отвечаю я.

Кивнув, официантка уходит внутрь. Уолли остается рядом.

– Что я могу для тебя сделать? – спрашивает он. – Чем помочь?

Сделав глубокий вдох, я поднимаю глаза.

– Можешь, пожалуйста, позвонить Роуз?

Роуз тормозит у тротуара с таким визгом, что нам с Уолли приходится быстро поднять ноги с дороги, чтобы не попасть под колеса. Она выходит из машины и, хлопая дверью, мрачно смотрит на Уолли.

– Что, черт подери, произошло?

Мы с Уолли поднимаемся на ноги. Я перестала дрожать, но сейчас озноб почему-то вернулся. Роуз рассержена.

– Мы вышли поужинать, – отвечаю я.

– В ресторане? Ты же знаешь, тебе не справиться в такой обстановке. – Она переводит взгляд на Уолли. – Ты же знал, что у нее сенсорное расстройство? У нее повышенная чувствительность к звуку, свету и прикосновениям.

– И запахам, – добавляю я.

Роуз смотрит на меня так, будто впервые видит.

– Ради бога, что на тебе надето?!

– Очки для плавания. В ресторане больше никого не было…

– Ну, очевидно, кто-то был! Господи, Ферн! Поехали отсюда.

Роуз оглядывается на ресторан, из окна которого за нами пристально наблюдает официантка.

– Счет оплатили?

Я бросаю взгляд на Уолли.

– Еще нет, – отвечает он. – Я… отвлекся. Пойду оплачу.

– Ради бога, я сама это сделаю. – Роуз направляется в ресторан, на ходу расстегивая молнию сумочки. – Не хватало еще, чтобы вас арестовали.

Пока Уолли поднимается на ноги, она уже оказывается внутри. Он смотрит на меня.

– Ферн, прости, мне очень жаль.

– Нет, это ты прости.

Он качает головой.

– Я… я понятия не имел, что все будет так…

– …трудно?

– Да, трудно.

Проезжающих машин нет, и мы стоим в тишине.

– Почему я не могу быть нормальной? – шепчу я.

– Но ты нормальная! Это все другие вокруг чудаки.

Мы грустно улыбаемся друг другу. Через минуту возвращается Роуз.

– Прощайтесь, – говорит она, берет меня за руку и усаживает на пассажирское сиденье. Эти ощущения так отличаются от тех, что я испытывала, когда Уолли открывал для меня дверцу. Тогда я чувствовала себя женщиной. Сейчас – ребенком. Когда мы отъезжаем, Уолли слабо улыбается мне вслед. Я не могу не улыбнуться в ответ. Он так и не снял свои зеленые очки.

Дневник Роуз Ингрид Касл

В поход мы отправились на машине Дэниела, слушая в дороге «Traveling Wilburys». Мы с Ферн не были знакомы с этой группой, но слова запомнили быстро, и петь всем вместе было весело. У Дэниела в бардачке лежали конфеты, и он время от времени угощал ими Ферн и Билли, которые с радостью их уплетали. Еще у него была упаковка кока-колы. Помню, как он протянул нам с Ферн красную банку, а мы просто смотрели на нее. Мы никогда раньше не пили кока-колу, и не только из-за моего диабета. Мама говорила, что в ней полно химикатов, которые портят зубы и вызывают рак. Но тут Дэниел протягивает нам банку, нетерпеливо тряся ею, ожидая, когда одна из нас возьмет ее.

Я могла бы сослаться, что мне нельзя, но что-то подсказывало мне, что это будет неправильно. Я видела, что Ферн собралась сказать что-то, – вероятно, что мама такое не одобряет, – и опередила ее:

– Спасибо, Дэниел, – вскочила я и взяла банку у него из рук.

Мама поймала мой взгляд, и я поняла, что поступила правильно. Для разных ситуаций разные правила – такой была ее мантра.

Тем не менее ни одна из нас колу так и не выпила.

Мы прибыли в кемпинг до наступления темноты и впопыхах начали распаковывать вещи, «пока не стемнело». Как и поездка, это мне тоже понравилось – ощущение того, что я являюсь частью чего-то, что мы делаем что-то как команда. Вместе против наступающей ночи.

Мы с Ферн установили свою палатку впечатляюще быстро, в основном потому, что она запомнила инструкции. Поэтому мы успели еще помочь маме с Дэниелом установить их палатку (которая была намного сложнее устроена), потом собрать огромную кучу хвороста до наступления темноты. (Билли, самостоятельно установив свою палатку, сидел на бревне, пока остальные работали.) Дэниел сказал, что мы с Ферн «рождены для походов», а Билли «рожден быть ленивым». Мама много улыбалась – даже когда Дэниел не смотрел.

Как только палатки были разложены, Дэниел приготовил на маленькой походной печке несколько сосисок и кукурузу в початках, и мы съели их с хлебом, сидя вокруг костра. После этого мама с Дэниелом исчезли в своей палатке, мы с Ферн ушли в свою. Только мы успели устроиться, как услышали снаружи шорох веток. Не успели обменяться взглядами, как входная молния опустилась, и в щели показалась голова Билли.

– Есть желающие поиграть в покер?

Мы с Ферн, ахнув, шикнули на него в унисон.

– У нас же будут неприятности! – воскликнула я, охваченная ужасом и, честно говоря, слегка взволнованная. Палатка взрослых стояла в нескольких метрах от нас, а слух у мамы был фантастически хорош. Именно по этой причине дома мы с Ферн научились общаться совершенно беззвучно, читая по губам. А вот если Билли и боялся порицания, то хорошо это скрывал. Он вполз в нашу палатку с фонариком в одной руке и колодой карт в другой.

– Они нас не услышат, угрохали уже полторы бутылки вина. – Он протянул руку на улицу и достал банку пива. – А вот это не успели.

– Что ты делаешь? – прошептала я. – Положи на место!

Билли открыл банку и сделал глоток. Мы с Ферн были возмущены и шокированы.

– Они узнают! – вскрикнула я. – Тебе попадет.

Билли пожал плечами.

– Так что, играем?

Я посмотрела на Ферн, она была очень настороженна.

– Как в это играть? – спросила я.

Ферн, конечно, знала правила, а вот я не имела ни малейшего понятия.

– Я научу, – ответил Билли, делая еще глоток. – Можем играть в одной команде. Подвинься.

Билли подполз ко мне, сел рядом и заговорщицки подмигнул. Его веселье было заразительным. Когда мы играли, он держал руку на моем колене так, чтобы я могла видеть карты. За всю свою жизнь я никогда не была так близка с мальчиком. То и дело он наклонялся ближе и шептал что-то о правилах или о том, блефует ли, на его взгляд, Ферн, и я слышала его запах – смесь мятной жевательной резинки, пива и дыма от костра. Ему не удалось убедить нас попробовать пиво, поэтому прикончил банку сам. Он даже слова не коверкал.

В тот вечер мы с Билли проиграли партию в покер, но меня это ничуть не волновало. На пару часов мне показалось, что я, неожиданно споткнувшись, очутилась в чьей-то другой жизни – с любящими родителями, семейными праздниками и игрой в покер. Где знали, каково это – быть счастливым. И порой, когда ваш мир наполнен страхом и мучениями, это чувство, пусть даже мимолетное, – все что нужно, чтобы продолжать жить.

Ферн

К счастью, всю дорогу домой Роуз молчит. Я тоже. Даже если бы мне хотелось поговорить, я не могла, меня одолевала невероятная усталость, которая всегда приходит после подобных эмоциональных срывов. Ощущение, будто на плечах висят гири. Прислонив голову к прохладному окну, я позволяю им давить на меня. Я почти дремлю, когда машина останавливается.

– Мы дома, – мягко говорит Роуз.

Я открываю глаза.

– Нет, не дома.

– Ну хорошо, – отвечает Роуз, – мы у меня дома.

– Роуз, я устала, – говорю я, хотя, должно быть, и восьми вечера еще нет. – Я хочу домой.

Роуз открывает дверь.

– Можешь остаться здесь на ночь.

– Нет, спасибо.

– Ферн, – огрызается Роуз, – после всего, что произошло сегодня, пожалуйста, сделай мне одолжение и не спорь.

Я скрещиваю руки на груди. Не люблю ночевать в чужих домах, даже у Роуз. Всегда плохо там сплю. Признаться, я нигде не сплю хорошо, а в последнее время даже хуже, чем обычно, потому что приходится вставать по несколько раз за ночь, чтобы пописать. Но сегодня, особенно после произошедшего, я просто хочу лечь в свою постель.

– Ферн, у меня нет на это времени. Весь день встречи одна за другой, и я уже ехала домой, когда мне позвонили и сказали, что у тебя просто феерический припадок и попросили поскорее приехать и спасти тебя. Не пойми меня неправильно, я всегда рада прийти тебе на помощь, но я тоже устала, так что можешь хотя бы в дом зайти? – выпаливает Роуз и выходит из машины.

– Если ты слишком устала, чтобы подвезти меня, – отвечаю я, следом выбираясь из автомобиля, – я пешком пойду…

– Ферн Элизабет Касл! – Тон у нее строгий, как у школьной учительницы. – Сегодня ты остаешься здесь, и точка!

– Нет, Роуз. Я уже взрослая и могу сама выбирать, где мне спать.

Роуз смотрит на меня удивленно, скривив бровь.

– Если ты взрослая, почему мне приходится быть твоей круглосуточной сиделкой?

Мы смотрим друг на друга с минуту, и только сейчас я замечаю, что на ней надето.

– Если ты ехала домой с работы, то почему на тебе легинсы?

– Серьезно? – Роуз воззрилась на меня. – Я проехала через весь город поздно вечером, чтобы спасти тебя, а ты хочешь поговорить о том, во что я одета?

Мне хочется ответить ей «да», что я хочу об этом поговорить, но не могу, поскольку она разворачивается и заходит в дом прежде, чем я успеваю открыть рот. Я стою, пыхтя и вздыхая, но в конце концов отправляюсь вслед за ней в дом.

Как и ожидалось, сон не идет. Помимо прочего, простыни на гостевой кровати – сплошная синтетика, от которой все тело зудит (делаю для себя заметку обсудить это завтра с Роуз). Но главная причина моей бессонницы отнюдь не в простынях. Я не могу перестать воспроизводить в памяти вчерашний вечер, снова и снова. Как я заползаю под стол и закрываю голову руками. Прячусь в страхе, как ребенок. Меня спасала сестра на моем же свидании. Неудивительно, что Роуз относится ко мне как к маленькой. Ведь именно так я себя и веду. Черт возьми, а что, должно быть, думает обо мне Уолли?

Около шести утра я оставляю попытки уснуть. Встаю, надеваю свое радужное платье и отправляюсь в гостиную. Роуз уже там, в халате, пьет чай, сидя на диване.

– Ты рано, – говорит она.

– Я плохо сплю в гостях, – отвечаю я, разминая шею. И хотя я говорила ей об этом вчера, чувствую, что нужно повторить.

– Платье какое-то синтетическое, – отмечает Роуз. – Полиэстер?

– Да. Как и твои простыни.

– Дать тебе футболку и шорты?

– Нет, спасибо, – отвечаю я. В отличие от простыней, зуд от платья того стоит.

Роуз, придвинувшись вперед, ставит чашку на стол.

– Чаю?

Я хочу отказаться, но понимаю, что не выберусь отсюда, пока не выпью с ней что-нибудь согревающее, поэтому прошу кофе. Я намереваюсь выпить его быстро, чтобы вернуться домой, заняться йогой и провести остаток дня согласно привычному распорядку.

Пока Роуз готовит кофе, я вижу, как Альфи скребется в дверь, и пускаю его в дом. Закрывая заднюю дверь, я краем глаза замечаю в дальнем углу сада какое-то строение.

– Что это?

Роуз выходит из кухни с розовой кружкой в руках.

– Где? А-а-а! – отвечает она, принимая совершенно невинный вид. – Вообще-то я хочу поговорить с тобой об этом. – Она протягивает мне кофе и указывает на диван. – Садись.

Я стою на месте.

– Что происходит?

Роуз садится, положив ногу на ногу.

– Ферн, я знаю, ты не любишь ночевать не дома. Знаю, как важно для тебя соблюдать свою рутину. Поэтому я подумала… что, если твой дом будет здесь?

Я кладу кружку на стол.

– Я не понимаю. К чему ты клонишь?

Роуз хмурится.

– Ни к чему. Я буду жить здесь, в большом доме, а ты… переедешь туда. – Она указывает на улицу. – Это отдельная пристройка. Она может стать твоим уголком… у меня дома.

– Ты уже начала строить?

– Я хотела сделать тебе сюрприз. Но ты уже здесь и…

Она слегка пожимает плечами и виновато улыбается. Я снова смотрю на строение на улице: оно похоже на детский игровой домик. Кукольный домик больших размеров. Не место для взрослого человека.

– Он будет больше, чем кажется сейчас, – говорит Роуз, читая мои мысли. – Когда будет закончен, конечно. Там будет ванная комната и мини-кухня. И даже кондиционер!

– У меня в квартире уже есть кондиционер.

– Но ты живешь за множество кварталов отсюда! А так ты всегда будешь рядом. – Роуз улыбается, но в голосе ее чувствуется нетерпение. Даже раздражение. Поэтому я изо всех сил стараюсь скрыть свой ужас от идеи переехать в ее кукольный домик на заднем дворе.

– Ферн, разве ты не хочешь быть здесь? Когда родится ребенок, не хочешь быть частью его или ее жизни? Видеть его или ее каждый день?

Я размышляю над ее вопросом.

– Хочу.

– Ну вот, и пока ты беременна, я хочу видеть тебя каждый божий день. Ты же понимаешь, да? Я хочу всегда быть рядом на случай, если тебе что-то понадобится. – Теперь она улыбается лукаво. – Принести мороженого. Ноги помассировать.

Роуз встает, берет мой кофе с журнального столика и протягивает его мне. Собственно, жить с Роуз я не против, это не проблема. Мы прожили вместе больше половины нашей жизни. И дело даже не в том, что я не хочу нарушать свой распорядок дня – я подозревала, что беременность внесет свою лепту и в это. Дело в том, что согласиться переехать сюда – значит попрощаться с другой моей жизнью. Жизнью, в которой я не буду полностью зависеть от Роуз. Жизнью, которой последнее время я так наслаждалась.

– Но мне нравится мой дом, – отвечаю я осторожно. – Нравится… моя независимость.

Но вслух это прозвучало смешно. Я до сих пор ужинаю с Роуз трижды в неделю и звоню ей, случись в моей жизни малейшая драма. Насколько я по-настоящему независима? Роуз молчит, так что, думаю, она задается тем же вопросом.

Я опускаю глаза в кружку.

– Все дело в Рокко? – спрашивает сестра спустя какое-то время.

– Нет, – отвечаю я. – И да.

– Знаю, Ферн, он тебе нравится. Но все это хорошо не кончится, ты же понимаешь, так? – продолжает Роуз более мягким голосом. – Ты же видела, как вчера все прошло? У Рокко сейчас все хорошо, дела налаживаются, он начинает новое дело, путешествует. Последнее, что ему нужно, – ввязываться в сложные отношения. Ферн, уже скоро будет заметно, что ты в положении, и что ты ему тогда скажешь? – Она не дает мне ответить. – Я правда считаю, что тебе стоит порвать с ним, и чем раньше, тем лучше.

Как бы горько ни было, но я понимаю, что она права. Прошлый вечер это доказал. У нас с Уолли не может быть нормальных отношений. Мы даже не можем сходить куда-нибудь на ужин без того, чтобы это не превратилось в катастрофу. И она права, мое положение скоро станет заметным. Что я ему скажу? Да, я беременна, но не волнуйся, моя сестра вырастит нашего ребенка.

– Хорошо, я перееду.

Роуз кивает, но продолжает смотреть на меня выжидающе.

– И расстанусь с Уолли.

Роуз снова кивает. И хотя она не улыбается, уверена, она довольна моим решением. Она наклоняется, чтобы обнять меня, но в этот раз я шустрее и, уклонившись, иду на кухню. Я могу переехать и расстаться с Уолли, но добавить ко всему этому объятия – это больше, чем я могу вынести. По крайней мере, на сегодня.

Дневник Роуз Ингрид Касл

С тех пор Билли приходил к нам в палатку каждый вечер после того, как мама с Дэниелом ложились спать. Каждый вечер, играя в карты, мы болтали без умолку: рассказывали анекдоты и истории, сравнивали учителей, спрашивали друг друга о школе, спорте и любимой еде. Мама знала, чем мы занимаемся (не так уж тихо мы себя вели), но они с Дэниелом были достаточно счастливы, чтобы закрывать на это глаза. Однако я была не настолько глупа, чтобы верить, что это надолго. Я знала, что она будет хранить это в памяти, наряду с остальным списком недовольств нами, и все нам припомнит, когда вернемся домой. Но, как и ей, мне было так хорошо, что тогда меня это не волновало.

На второй вечер, когда Билли предложил, я сделала глоток пива. На третий вечер несколько глотков. Казалось, мама с Дэниелом не замечали недостачи пива, и мне нравилось, что нас с Билли эта шалость будто сближала. Каждый вечер мы играли в разные карточные игры – стратегия Билли заключалась в том, чтобы найти такую игру, в которой Ферн не была бы хороша (спойлер: он так и не нашел). Каждый раз, когда Ферн выигрывала, Билли возмущался и закатывал глаза, а я шикала на него, хихикая.

– Может, дашь нам шанс, а? – спрашивал он, улыбаясь.

Признаться, мне нравилось быть той, кто меньше разбирался в играх, просто потому, что так я получала больше внимания Билли. Сидеть с ним рядом, делить с ним банку пива и слушать, как он шепчет мне на ухо правила… мне казалось, что я могла бы развлекаться так вечно. Наверное, тогда я и поняла, что у меня есть к нему чувства. Я ничего не могла с этим поделать. Я чувствовала это каждый раз, когда его колено прижималось к моему, или когда его дыхание колыхало мои волосы, пока он шептал мне на ухо. Может, я все себе надумала, но иногда казалось, что он прижимал свое бедро к моему нарочно. Мысль о том, что он сам тянулся ко мне, хотел касаться меня… опьяняла. Мне хотелось быть рядом с Билли как можно чаще. Я стала его тенью: с момента, когда он просыпался, и до тех пор, пока не уходил спать. Где был Билли, там была и я.

– Как щенок, ей-богу, – пробормотала однажды мама. – Не будь посмешищем, Роузи-Пампушка.

Конечно, она сказала это так, чтобы никто не услышал, но эти слова потом долго не давали мне покоя. Если мама заметила мои чувства к Билли, значит ли это, что и он заметил? Я решила держать с ним дистанцию. Поэтому чуть позже в тот же день, когда Билли предложил нам спуститься к реке и поплавать, я отказалась под предлогом, что останусь помочь Дэниелу починить прореху в палатке.

– Да ладно тебе, – сказал Билли крайне разочарованно. – Вместе намного веселее будет.

Я заставила себя покачать головой.

– Я подойду позже, ладно?

Билли не возражал, но выглядел грустным, когда они с Ферн поплелись к реке. Я украдкой взглянула на маму, она смотрела на меня победоносно, и я поняла, что в очередной раз позволила ей манипулировать собой.

Я залатала палатку так быстро, как могла. Закончив, почти бегом спустилась к реке. Мама с Дэниелом тоже пошли, держась на небольшом расстоянии за мной. Я добралась до реки примерно на минуту раньше, чем они, но Билли и Ферн нигде не было видно.

Я осмотрела деревья, воду, веревочные качели. Ниже по течению к берегу причалили с полдюжины людей на двух надувных лодках. Они кричали и смеялись, но Билли и Ферн было не видать.

– Странно, – сказал Дэниел, когда они с мамой догнали меня. – Они же говорили, что будут здесь, разве нет?

– Уверена, они где-то недалеко, – успокоила его мама, хотя кругом было не так уж много мест, куда можно было пойти. Дэниел как раз предлагал мне пробежаться обратно до лагеря, как вдруг раздался громкий всплеск воды, за которым последовал резкий и глубокий вдох.

– Билли! – вскрикнул Дэниел. – Вот ты где!

Билли стоял по пояс воде, тяжело дыша. Похоже, с ним все было в порядке. Он ухмылялся. Его торс, длинный и красиво очерченный, блестел от воды.

– Где ты был? – воскликнул Дэниел.

– Где Ферн? – спросила я.

Ухмылка сползла с его лица.

– Ее нет?

Я ощутила прилив паники. В этой части реки было много тростника. Что, если Ферн в них запуталась? Что, если она в них застряла? Я уже собиралась броситься в воду на ее поиски, когда раздался еще один всплеск и резкий вдох. Ферн появилась, мокрая с головы до ног, но, в отличие от Билли, она дышала спокойно.

Билли застонал.

– Не может быть!

– Мы хотели узнать, кто дольше пробудет под водой, задержав дыхание, – объяснила Ферн. – Я выиграла, снова.

– У нее там, наверно, кислородный баллон, – пробормотал Билли.

– Я читала про фридайвинг, – объяснила ему Ферн.

Билли закатил глаза.

– Это называется «упаковка легких», Билли, – рассказывала Ферн. – Очень простая техника.

Билли игриво толкнул ее, но Ферн нахмурилась. Я знала, что она не поймет этот его жест, учитывая, что она только что поделилась с ним такой полезной информацией. Через мгновение она толкнула его в ответ. К тому времени Ферн уже несколько лет занималась карате и была сильнее, чем казалось. Билли упал спиной в воду.

– А ты боевая! – закричал он и, смеясь, поднялся на ноги. – До двух побед?

Ферн была озадачена, но кивнула, оба сделали глубокий вдох. Когда они исчезли под водой, я заметила, что мама внимательно следила за мной.

– Кажется, кто-то влюбился, – сказала она Дэниелу, подняв брови.

– Кто? – спросил Дэниел не особо заинтересованно. Нагнувшись, он копался в камнях, очевидно в поисках гладкого и плоского, чтобы запустить по воде. Но, услышав мамин комментарий, выпрямился. – Билли? Или Ферн?

Мама расплылась в улыбке.

– Думаю, оба.

Дэниел нахмурился.

– Хочешь, чтобы я с ним поговорил?

– Нет! – ответила мама, махнув рукой. – Ты его только смутишь. Не думаю, что серьезно, никому вреда не будет.

Дэниел пожал плечами и продолжил копошиться среди камней. Убедившись, что он отвлекся, мама посмотрела мне в глаза и ухмыльнулась.

Ферн

Уолли стучит в дверь в 6:45 вечера, ровно на пятнадцать минут раньше согласованного. Одной этой незначительной детали достаточно, чтобы заставить меня задуматься. Прошла уже неделя с тех пор, как я решилась с ним расстаться, но только сейчас у меня появилась возможность и готовность сделать это. Уолли то работал допоздна, то был в разъездах, то на встречах. Он ни разу не зашел в библиотеку. Роуз использовала это как подкрепление тому, что я поступаю правильно.

– Видишь? У него даже нет времени увидеться с тобой. А на воспитание ребенка, думаешь, найдет?

В чем-то она права. Как всегда.

Уолли снова стучит, и я открываю дверь.

– Привет, – здоровается он. Впервые за долгое время он не в костюме. На нем широкая клетчатая рубашка, в которой он был, когда мы впервые встретились в библиотеке, джинсы и кроссовки. И даже полосатая шапка. Он улыбается, но мне почему-то становится грустно.

– Привет, – отвечаю я голосом выше обычного. Весь день я ощущала трепет в груди при мысли о том, что мне предстоит сделать вечером, но сейчас этот трепет превращается в яростную дрожь. Обхватив себя руками, я делаю глубокий вдох.

– Ты в порядке? – спрашивает Уолли, стоя в дверях.

За последнюю неделю, пока мы с Уолли общались по СМС, он спрашивал меня об этом много раз. А еще он просил простить его. Каждый раз я отвечала ему, что нет нужды извиняться, наоборот, это мне стоило просить прощения.

Тем не менее Уолли, очевидно, почувствовал, что что-то не так. Возможно, потому, что из сообщений пропали «поцелуи» (совет Роуз, чтобы не давать ему «противоречивые сигналы»).

– Все отлично, – отвечаю я. – Прошу, входи.

Войдя, Уолли озирается по сторонам. Я забыла, что состояние квартиры может его удивить. В последний раз, когда он приходил, мебели было, конечно, больше, но за эти дни мы с Роуз перевезли большую часть к ней (в свободную комнату, пока не закончится строительство кукольного домика). Завтра я верну ключи арендодателю.

– Я переехала к Роуз, – объясняю я.

Странно, но Уолли не кажется удивленным, хотя я ни разу не упоминала о переезде. Он смотрит на меня с грустью в глазах.

– Ты бросаешь меня?

Его слова застали меня врасплох. Я его бросаю. Внезапно меня осеняет – этим выражением пользуются подростки в коридоре между уроками. (Не такие подростки, как я. Я в средней школе на переменах читала книги.) Также это указывает на то, что он все же заметил холодность в сообщениях.

– Я бы хотела прекратить наши отношения, да, – отвечаю я.

– Из-за того ужина?

– Нет.

– Тогда почему?

Я смотрю на его слишком свободные джинсы, черные кроссовки на шнуровке и внезапно вспоминаю, как приняла его за бездомного. Забавно вспоминать времена, когда ты не знал человека. Когда я впервые повстречала Джанет, то подумала, что она будет резкой и громкой. Она всегда носила украшения из разноцветной смолы, что было, на мой взгляд, свойственно людям наглым и шумным. Я ошиблась тогда на ее счет, как и насчет Уолли.

– Из-за твоей сестры?

Я говорю ему, что нет, но челюсть его все равно напрягается.

– Могу я кое-что сказать? – спрашивает он. – Знаю, ты любишь свою сестру, но… – Он качает головой, вздыхая. – Что-то в ней не так. Словно она не знает, где заканчивается она и начинаешься ты. Будто она думает, что ты… принадлежишь ей или что-то в этом роде.

Я хмурюсь.

– Да и у тебя с ней границы не лучшие. Ты слепо веришь всему, что она говорит. Не ставишь под сомнение ни единое ее слово.

Я размышляю над его словами.

– Это была идея Роуз расстаться со мной? – спрашивает он.

Я скрещиваю руки на груди. Уолли поднимает бровь.

– И почему я не удивлен, – продолжает он. – Ферн, назови мне хоть одну причину, почему ты хочешь со мной расстаться, и тогда я…

– Я встретила другого, – отвечаю я.

Уолли замолкает, как и было задумано. Пока что я стараюсь не думать о том, что это Роуз предложила так сказать. («Не позволяй ему переубедить тебя. Как только он начнет с тобой спорить, скажи, что встретила кого-то другого. Это он не переспорит. Вопрос будет решен чисто и быстро».)

– Когда?

– Пару недель назад. Тебя часто не было рядом последнее время. – Я избегаю его взгляда.

– Ого, так значит… это серьезно? Он тебе действительно нравится?

(«Его это должно задеть, – сказала Роуз, – но это для его же блага».)

– Да.

От боли на его лице у меня щемит сердце.

– Мне жаль. Я… был поглощен работой. Я не поставил тебя на первое место.

(«Будет трудно, Ферн. Ты захочешь позволить ему отговорить тебя. Но нельзя. Когда он расстроится, не говори ничего».)

Что ж, эту часть выполнить легко, потому что я не в состоянии сказать ни слова. Все мысли и слова застряли в горле, запечатаны. Я обхватываю себя руками. Уолли делает шаг ко мне, но в последний момент передумывает.

– Что ж, я тогда лучше пойду.

Я киваю. Ком в горле нарастает. Уолли направляется к двери. Дрожь в груди превращается в нечто более тяжелое. Во всепоглощающую боль.

– Сделай для меня кое-что, – говорит Уолли.

Я киваю.

– Помни, что я сказал о твоей сестре.

Не дожидаясь моего ответа, он поворачивается и уходит.

Жить с Роуз не так уж и плохо. Она покупает для меня новое постельное белье (стопроцентный бамбук) и освобождает место в гостиной, чтобы я могла заниматься йогой. А по вечерам мы спокойно проводим время вместе, смотря фильмы или читая книги на диване. Я слышала, что беременность приводит к повышенной утомляемости, и, как оказалось, это не шутка. К счастью, я нахожу возможности вздремнуть – на коврике для йоги, на креслах-мешках в секции детской литературы на работе, в машине Гейл, когда она просит сходить за лимоном. Я пользуюсь этими шансами подремать, как только подворачивается случай, и мне снятся сны. Необычные сны в ярких красках. Обычно об Уолли.

Я не была готова к тому, что буду скучать по нему. Весь день, каждый день. Это грызущая боль в груди, раздирающая настолько, что хочется вылезти из собственной шкуры. Это напоминает о том, как я скучала по маме после ее передозировки – мне ее так не хватало, что я завывала. Однажды я узнала, что тосковать по кому-то принято молча, иначе это расстраивает окружающих. Из-за этого они чувствуют, что тебе их мало, что они тебе безразличны. Роуз, в частности, чувствовала себя именно так.

«Тебя волнует только мама! А ведь это я заботилась о тебе всю твою чертову жизнь!»

Я не хочу, чтобы кто-то думал, что он мне безразличен. Поэтому я скорблю молча, незаметно. Пока что это работает, в нынешней жизни. Но очень скоро меня ждет еще одна утрата. Мой малыш. И, боюсь, эта тоска может стать той, что раздавит меня окончательно.

Утренняя тошнота достигает своего апогея примерно на восьмой неделе. Меня тошнит постоянно, малейшего запаха еды достаточно, чтобы мне стало плохо. Когда в библиотеке ко мне подходят посетители, я больше не притворяюсь, будто меня кто-то зовет, а просто смотрю прямо и продолжаю идти, куда шла. Однажды Тревор на обед разогрел в микроволновке остатки китайской еды, и запах от нее был такой сильный, что мне пришлось забрать ее, положить в пластиковый пакет и отнести в мусорный бак на улице, не обращая внимания на его возмущения и протесты. А как только он попытался расспросить, что это вообще было, мне снова стало дурно при одной мысли о том запахе, и, прижав ладонь ко рту, я убежала в свой потайной чулан.

Я остро ощущаю каждое изменение в своем теле. Чувствительность груди, особенности голода, частота походов в туалет. Все это бессмысленная загадка, на которую мало ответов. На самом деле, чем больше я читаю о беременности и рождении детей, тем больше понимаю, что это очень примитивный и древний процесс. Меня удивляет, что при всех достижениях медицины нашего времени до сих пор не придумали лучшего способа продлевать род! Ради всего святого, мало того что женщина должна девять месяцев вынашивать плод в матке, а затем выталкивать его из чрезмерно узкого отверстия (или, что еще хуже, разрезать себя, если он не выходит сам), она должна еще и ежечасно ухаживать за ребенком, кормить его жидкостями из своего еще не зажившего тела! Безумие! Должен быть лучший способ. Но сколько бы я ни исследовала этот вопрос, я так и не нашла тому альтернативного способа.

На двенадцатой неделе мы с Роуз отправляемся на первое обследование. Роуз представляется узисту как «мать», а мне достается роль «суррогатной матери». Меня ошеломляют нахлынувшие на меня эмоции, когда я вижу на черно-белом экране движение. Полагаю, виной всему гормоны. Узист показывает нам голову ребенка, позвоночник, четыре камеры его сердца. Она щелкает кнопкой, и картинка становится трехмерной – ребенок вдруг приобретает красновато-розовый цвет, что делает его похожим на маленького инопланетянина. В тот момент я убеждаюсь, что именно гормоны управляют моими чувствами, поскольку только мать может любить нечто настолько с виду странное.

Но опять же, не я его мать. Я лишь носитель.

– А папа у малыша есть? – спрашивает узист, когда мы заканчиваем. – Я могу распечатать для него фотографию.

– Отец был бы рад, спасибо, – отвечает Роуз. – Сейчас он в командировке.

По словам Роуз, Оуэн вернется домой, как только закончит работу. На прошлой неделе он даже прислал по почте из Лондона маленького медвежонка Паддингтона вместе с открыткой, в которой рассказал, что даже купил про него книжку, которую ему не терпится прочитать малышу или малышке. Я не смогла сдержать улыбку. Оуэн будет отличным отцом, и моему ребенку – ребенку Роуз – повезло иметь такого отца. И все же, когда я смотрю на изображение на экране, – в качестве суррогатной матери, – я испытываю такую боль в груди, что впервые в жизни наконец понимаю, что значит «разбитое сердце».

– Что ты там задумала? – спрашивает меня Роуз. На ней ее спортивный беговой костюм, она собирается уже выходить, а я сижу за кухонным столом с книгой и библиотечным каталогом «Афиша», в котором подробно описаны предстоящие мероприятия в библиотеке. Рядом лежат документы для поступления в больницу.

Меня поразило, как быстро они пришли, после нашего последнего УЗИ – на следующий же день. Помимо эффективности системы я оценила, что бумаги пришли старомодным способом – на пяти страницах формата А4, сложенных втрое. В наши дни большинство документов отправляется по электронной почте, к моему разочарованию, поскольку мне всегда нравилось заполнять документы традиционным способом – ручкой на бумаге. Мне нравятся аккуратные маленькие квадратики – по букве в каждом. Нравится слышать мягкое царапанье шариковой ручки по странице, синий цвет на черно-белом фоне.

– Ферн? – повторяет Роуз. – Чем ты занята?

Такое ощущение, что последнее время Роуз проявляет ненасытный интерес ко всему, что я делаю. Не важно, спешит ли она на встречу или смотрит захватывающую программу по телевизору, мои дела интересуют ее неустанно.

Я вздыхаю.

– Читаю, бумагами занимаюсь.

Она нависает надо мной из-за спины, заглядывая в документы, что ужасно раздражает. Большую часть я уже заполнила. Единственная графа, которая осталась пустой, это «Контактное лицо при чрезвычайных ситуациях».

– Укажи меня, – сразу же отмечает Роуз. После небольшой паузы добавляет: – Или ты хочешь указать кого-то другого?

Может, это лишь мое воображение, но мне слышится легкий намек на насмешку в ее голосе. Интересно, что в этом забавного?

– Нет, никого, – отвечаю я, вписывая в четыре квадратика буквы ее имени. Ведь Роуз – мой человек, моя половинка. Другие люди могут приходить и уходить, но она всегда будет рядом. Знаю, мне в этом повезло. Только вот сегодня мне от этого грустно.

Я уже на четвертом месяце беременности, и Роуз сообщает, что хочет поговорить со мной о чем-то важном. Все больше и больше мне начинает казаться, что для нее важно практически все. Что я ем, сколько сплю, сплю ли я на спине. Но сегодня ее выражение лица более хмурое, чем обычно, что вызывает у меня интерес.

– Что такое? – спрашиваю я.

– Это распоряжение об усыновлении, по которому юридически все твои родительские права и обязанности переходят ко мне.

Я мрачно смотрю на документы – целая кипа страниц, испещренных юридическими терминами. В глаза бросаются слова «Отказ от родительских прав».

– Это простая формальность, – говорит Роуз. – Нам не обязательно оформлять это официально до рождения ребенка. Но я хотела поговорить с тобой… о Рокко.

Я поднимаю на нее глаза.

– А что с ним?

Роуз, хмурясь, осторожно покусывает нижнюю губу.

– Я тут почитала о процессе усыновления и, думаю, когда ребенок родится, лучше не указывать его имя в свидетельстве о рождении.

– Почему?

– Ну, – осторожно отвечает Роуз, – если ты укажешь его, то от него потребуется согласие на усыновление, что будет несколько неловко, учитывая, что он не знает о существовании ребенка.

Ее довод логичен. Об этом я не подумала.

– Так кого мне указать в качестве отца ребенка? Кого-то другого?

– Ну, нет, потому что тогда от него потребуется согласие на усыновление.

– О-о-о…

– Поэтому, думаю, проще будет сказать, что ты не знаешь, кто отец.

Я смеюсь.

– Не знаю? Но это смешно! Как можно не знать, кто отец твоего ребенка?

Но Роуз не смеется.

– Ничего смешного. Если на момент зачатия у тебя был не один сексуальный партнер или это был секс на одну ночь с незнакомцем, с которым больше не поддерживаешь связь, то вполне вероятно не знать, кто именно отец.

Мне уже не смешно.

– И это ты хочешь, чтобы я сказала? Что у меня было сразу несколько сексуальных партнеров или секс на одну ночь с незнакомым мужчиной?

– Я знаю, ты бы так не поступила, Ферн, конечно, нет. Но это не важно. Главное – сделать все правильно для ребенка.

Я уставилась перед собой. Подозреваю, она права. Но тем не менее меня этот вопрос беспокоит. Я понимаю, что ребенку будет лучше с Роуз и Оуэном. Но вычеркнуть из документов Уолли? Это же будто его никогда не существовало. На самом деле временами именно так и кажется. Словно он был персонажем из книги, которую я читала, а не реальным человеком из моей жизни. Если бы не ребенок у меня под сердцем, я бы в это даже поверила.

– Договорились? – спрашивает Роуз, и я киваю, потому что в горле встал такой ком, что я не в состоянии ей ответить.

Погода становится жарче, а я все – более беременной. Жара меня всегда раздражала, но беременность лишь добавляет масла в этот огонь. В библиотеке хотя бы есть кондиционер, но с каждым днем дорога домой пешком дается все труднее. К концу четвертого месяца мои юбки с эластичной талией становятся мне узки в бедрах, впиваются в живот, словно разрезая пополам, что сводит меня с ума. Добираясь домой, я срываю их и надеваю одну из свободных ночных рубашек сестры.

Роуз – это еще один удушающий фактор. Она все время рядом, и не только по утрам и вечерам, иногда она забегает ко мне на работу, чтобы «просто поздороваться» и потрогать живот, чтобы почувствовать малыша. И каждый такой ее визит на редкость не вовремя: либо у меня заканчивается перерыв на обед, либо идет собрание сотрудников, и то ли дело в беременности или в чем-то другом, но я обнаруживаю для себя, что она начинает меня раздражать.

Сегодня, когда она приезжает уже в третий раз незапланированно, я вспоминаю слова Уолли. «Словно она не знает, где заканчивается она и начинаешься ты. Будто ты… принадлежишь ей или что-то в этом роде».

– Что ты опять здесь делаешь, Роуз? – спрашиваю я.

Сестра удивлена и даже слегка уязвлена этим вопросом.

– Навещаю тебя, конечно.

– Разве тебе не нужно быть на работе? – спрашиваю я.

– Я просто была неподалеку, – отвечает она, и я задаюсь вопросом: какого рода дизайн интерьера привел ее в этот район? Она берет меня за руку и ведет к диванам в детской зоне. Это напоминает мне о том, что Уолли сказал тогда и обо мне. «Да и у тебя с ней границы не лучшие». После этих его слов я воспользовалась возможностью погуглить «хорошие границы» и наткнулась на статью под названием «Как установить здоровые границы», в которой предлагались три полезных совета, когда нужно говорить «нет».

Будьте вежливы, но тверды в своем намерении.

Объясните причину, но не переусердствуйте.

Сохраняйте спокойствие и сосредоточьтесь на главном послании.

Возможно, сейчас подходящий момент, чтобы применить эти стратегии.

– Спасибо, что навестила, Роуз, – говорю я, что, на мой взгляд, соответствует пункту о вежливости, – но мне нужно работать. – Твердость без лишних объяснений.

Роуз хмуро глядит на меня.

– Но я проделала весь этот путь, чтобы увидеть тебя.

– Ты же сказала, ты была неподалеку? Как бы то ни было, в следующий раз лучше позвони мне заранее.

Роуз удивленно моргает.

– Хочешь, чтобы я ушла? – Лицо ее ничего не выражает, но в голосе слышится раздражение. Возможно, даже вызов. Волосы у меня на затылке встают дыбом.

– Да, – отвечаю я.

Я встаю и отворачиваюсь, но прежде успеваю заметить, как у нее отвалилась челюсть. Направляясь в комнату для персонала, я заставляю себя не оглядываться. Устанавливать «хорошие границы» не так-то просто. Я сажусь за свой стол и снова набираю «хорошие границы». Похоже, мне понадобится больше информации.

Когда мы были маленькими, Роуз была профессионалом в вопросах молчанки. Если мы с мамой обсуждали что-то у нее за спиной, то это была ее область специализации. Малейший проступок с нашей стороны, и она могла молчать по несколько дней кряду. Теперь, когда мы стали взрослыми, ситуация значительно улучшилась, но иногда она все еще так поступает. Поэтому, возвращаясь вечером домой, я готовлюсь к худшему.

Но вместо этого меня встречают с улыбкой и большой плоской картонной коробкой, перевязанной бантом.

– Садись! – зовет Роуз, на лице ее ни тени обиды, глаза сияют. – Я купила тебе подарок.

Она подталкивает меня к дивану и садится на журнальный столик напротив.

– В последнее время я была так озабочена ребенком, что, возможно, стала слегка назойливой и переусердствовала. – Она улыбается. – Признаю, виновата! Так что это… – Она касается коробки. – …мой способ сказать, что я очень тебя ценю.

Я нервно смотрю на коробку.

Роуз кладет ее мне на колени.

– Открывай!

Я неуклюже пытаюсь развязать бант, и Роуз не выдерживает и берет это на себя. Быстро развязав узел, она достает из коробки платье и встает, раскрывая его в полный рост. Это прямое длинное платье в полоску всех цветов радуги, с рукавами длиной до локтя, облегающим лифом, из легкой струящейся материи до самого пола. Я щупаю ткань пальцами – мягкая, как масло.

– Нравится? – спрашивает Роуз.

Я открываю рот.

– Знаю, тебе понравилось то радужное платье, что Рокко подарил, – объясняет Роуз. – И это очень похоже на него. Я купила его в магазине для беременных, а потом отнесла в ателье, чтобы заменили французские швы, чтобы они тебя не раздражали. – Ее улыбка становится шире. – И это стопроцентный органический бамбук!

Не успеваю я опомниться, как Роуз стягивает с меня футболку через голову и просит встать и снять юбку. Я делаю, как она велит, и остаюсь в одном нижнем белье. Она надевает на меня платье и заставляет кружиться. Это довольно странно, но я соглашаюсь. Роуз может быть очень убедительной, когда она в таком настроении. Я и забыла об этом. У нее дар понимать, когда она действует мне на нервы и вот-вот выведет из себя, и умудряется вернуть мое расположение до того, как часы пробьют полночь.

Сестринские отношения такие странные. То, как я могу злиться на нее, но при этом желать ей угодить. Бояться ее и в то же время бежать к ней за помощью. Одновременно ненавидеть ее и любить. Возможно, в отношениях между сестрами границы всегда немного размыты. Размытые границы… думаю, это именно про сестер.

Дневник Роуз Ингрид Касл

В последний вечер нашего похода мама с Дэниелом легли сразу после ужина.

– Не засиживайтесь допоздна, – велели они, скрывшись в своей палатке.

День был долгим: мы много плавали, гуляли и собирали дрова, и все немного устали.

– Поиграем в карты? – спросил Билли, как только родители ушли. Он все смелее пил пиво, а в тот вечер умудрился выпить даже за ужином, пряча банку под столом, в то время как взрослые были рядом.

– Я хочу немного отдохнуть, – сказала Ферн. Весь день она была самой активной: ныряла глубже всех, забиралась выше и собрала больше дров. Она выглядела совершенно измотанной.

– Думаю, без нее в карты не поиграть, – сказала я.

– Ты права, – согласился Билли.

Я полагала, на этом вечер и кончится, поэтому удивилась, когда Билли предложил:

– Может, пойдем к реке, побросаем камни?

Я колебалась. Нам нельзя было покидать лагерь без разрешения взрослых. Дэниел так настаивал на этом, что мама с ним согласилась.

– Слышали, девочки? Не уходить из лагеря, не сказав нам, куда идете.

Но если Билли и боялся неприятностей, то хорошо это скрывал.

– Роуз? – настаивал Билли. – Пойдешь?

Конечно, мне хотелось пойти с ним. Желание это было сильнее страха быть пойманной, и, как оказалось, этого было достаточно.

– Конечно, – ответила я. – Почему бы и нет?

Стояла кромешная темнота. Мы шли к реке по натоптанной тропинке сквозь лес, и только бледный фонарик Билли освещал нам путь. Мы не разговаривали, опасаясь, что нас могут услышать, что меня вполне устраивало. Каждая палка, каждый листок трещали под ногами невероятно громко. Всю дорогу до самой реки я чувствовала, как громко колотится мое сердце – так сильно я боялась, что мама проснется и поймает нас.

– Ты вся дрожишь, – сказал Билли, смеясь. – В чем дело?

– Если помнишь, мама с Дэниелом велели не покидать лагерь, – прошептала я.

– А! – Билли махнул рукой. – Им все равно, главное, оставить их в покое.

Я задумалась над его словами. Что ж, похоже, в этой поездке так и было.

– Наверное, ты прав.

Билли снова рассмеялся.

– Как всегда!

Мы остановились у реки и начали собирать камни.

– Здорово, что мы выбрались, – сказал Билли.

– Ага.

– Я думаю, ты просто потрясающая, Роуз.

Я почувствовала, как мои щеки наливаются пунцовым румянцем, но продолжила собирать камни как ни в чем не бывало.

– Спасибо. Я тоже считаю тебя классным.

Я взглянула на него украдкой. Он ухмылялся, и я не смогла сдержать ответной улыбки.

– Ну ладно, – сказал он, – побросаем?

Я кивнула.

Билли выбрал камень, встал в стойку, широко расставив ноги, и начал отрабатывать движение броска. Раз, два… но вместо того, чтобы на счет три бросить камень по поверхности воды, он внезапно повернулся и поцеловал меня в губы.

Воздух покинул мои легкие.

Это не был поцелуй как в кино. Мы стукнулись зубами, и Билли воскликнул:

– Ай!

Мы оба рассмеялись. Билли отстранился.

– Гладко получилось, а?

– Особенно стук зубами, – согласилась я. – Долго практиковался?

– Только в мыслях.

Мы улыбнулись друг другу. Когда он поцеловал меня в следующий раз, мы не соприкасались зубами. В этот раз поцелуй был медленным, приятным.

– Роуз?

Мы с Билли отпрыгнули друг от друга, вглядываясь в темноту. Лишь через мгновение я узнала голос.

– Что вы делаете? – спросила Ферн.

– Просто бросаем камни, – ответил Билли, сдерживая улыбку.

– Ну да, – поддержала я, – Билли безнадежен.

Ферн стояла и смотрела на нас. Было в ее взгляде что-то странное. Она всегда видела больше, чем другие думали. У меня было ощущение, что она знала, что мы делали. И, казалось, ей это не нравилось.

– Давайте вернемся в лагерь, – сказала я.

Ферн подождала, когда Билли исчез за деревьями, и зашагала наравне со мной. Я ожидала, что она засыплет меня вопросами, но этого не случилось. Она не промолвила ни слова. Вернувшись в лагерь, Ферн сразу же легла спать, так ничего и не сказав, а я лежала без сна, думая о Билли. Только позже я вспомнила, как Ферн смотрела на него там, у реки. Будто злилась на него. Ненавидела его. На самом деле взгляд у нее был такой, словно она готова была его убить.

Ферн

На восемнадцатой неделе, расставляя стулья для встречи Ораторского клуба, я впервые чувствую, как ребенок шевелится. Настолько легко, что и движением не назвать. Словно кто-то постукивает изнутри. Крошечное, безобидное ощущение, и все же вызывающее невероятное удовольствие. Подозреваю, это и есть счастье.

После этого я думаю о нем или о ней каждую секунду. Я часами читаю книги и рыщу в интернете. Холодно ли ребенку, когда холодно мне? Бьется ли мое сердце слишком громко для него внутри? Я анализирую его движения, пытаясь понять, что ему нравится и не нравится. Судя по ним, малыш немного похож на меня, поскольку пинается он именно по ночам – когда вокруг тихо и я лежу в своей постели. Весь день я с нетерпением жду этого момента, когда смогу задрать ночную рубашку и наблюдать, как маленькие ручки, или ножки, или плечики двигаются у меня под кожей. Люблю это время еще потому, что Роуз нет рядом и она не может это увидеть. Это наше время, мое и ребенка.

Мне всегда нравилась моя работа в библиотеке, но по мере того как увеличивается срок беременности, она все больше становится моим прибежищем. И Кармель является его частью. С того «дня следования по пятам» она дала мне гораздо больше свободы, но взамен также кое о чем попросила, в том числе приветствовать посетителей на входе зрительным контактом. Поэтому для себя я придумала систему: смотреть на участок кожи между бровями. К счастью, никто этого не замечает, и результаты этих псевдозрительных контактов весьма удачные. Теперь люди улыбаются мне и машут, а некоторые даже подходят сказать, как им понравилась книга, которую я рекомендовала, другие делают комплименты по поводу моего сегодняшнего гардероба. Однажды я даже вступила в импровизированную дискуссию с группой женщин, которые прочитали «Тайную жизнь Ширли Салливан» Лизы Айрленд. Я предложила им создать свой книжный клуб в библиотеке, и Кармель разрешила мне провести его в учебном классе и заказать фрукты и сыр (торт был бы лучше, но тоже неплохо). В общем, благодаря этому небольшому трюку я обнаружила, что стойка регистрации больше не представляется мне таким страшным местом, как прежде, и все благодаря Кармель.

Однажды, работая за стойкой, я замечаю, как Гейл суетится поблизости, глаза ее бегают туда-сюда. Ведет она себя довольно странно.

– Гейл, все нормально? – спрашиваю я, опускаясь в эргономичное кресло за моим столом.

– Все прекрасно, – отвечает она. – Просто… могу я тебя спросить?

Я вздрагиваю, стукнувшись поясницей о спинку кресла.

– Можешь.

– Мне просто интересно… может, тебе есть что нам рассказать? – Она демонстративно смотрит на мой растущий живот. – Не хочешь сделать объявление?

Я замечаю, что Линда, стоящая в нескольких метрах от нас, прислушивается. Поймав мой взгляд, она быстро возвращается к книгам на полке.

Ее вопрос меня озадачил. Я уже на шестом месяце беременности, и, откровенно говоря, для любого человека, не страдающего нарушением зрения, очевидно, что я беременна.

– Если ты спрашиваешь, беременна ли я, то да. Почти шесть месяцев, – добавляю я, поскольку люди (например, медсестры в «Сан-Мидоуз», женщина на автобусной остановке вчера, продавец-консультант в аптеке, где я покупаю витамины для беременных) интересуются такими подробностями.

Гейл и Линда вздыхают в унисон.

– Шесть месяцев! – восклицает Гейл. – Боже мой! Почему же ты нам не рассказала?

Неужели я допустила социальную оплошность? Я что, должна рассказать каждому, с кем работаю, что беременна? Я полагала, что они заметят мой растущий живот и тем самым сочтут себя проинформированными, но я хорошо усвоила, что если не придерживаться определенных социальных норм, то можно кого-то обидеть.

– Что ж, о таком обычно на ранних сроках не объявляют, – отвечаю я, поскольку, похоже, это как раз тот самый случай. – На случай, не дай бог, если что-то пойдет не так.

Гейл кивает, очевидно удовлетворенная этим объяснением.

– Так кто же отец? – спрашивает Линда. – Не тот ли красавец американец, что был с нами в боулинге?

Я делаю вид, что изучаю настольный календарь. Поскольку с другими мужчинами, кроме Уолли, меня не видели, их предположение естественно… но я не хочу подтверждать эту информацию, так как еще не сообщила Уолли. Я рассчитывала, что это одна из тех социальных ситуаций, когда о таком спрашивать неприлично. Очевидно, я ошиблась, поэтому просто игнорирую вопрос и занимаюсь книгами у себя на столе. Спустя пару минут Гейл и Линда понимают намек и разбегаются. К сожалению, именно в этот момент ко мне решает подойти Кармель.

– Вы-то мне и нужны! – говорит она. – Гейл утром проводит занятие по устранению неполадок с компьютерами, принтерами и ксероксами. Я подумала, может, вы захотите присоединиться?

Я открыла было рот, чтобы возразить, но Кармель меня опережает:

– Это всего двухчасовое занятие, и можно все два часа сидеть.

Мы смотрим друг другу в глаза. Кармель пока никак не комментировала мою беременность, но такое чувство, что она знает… На прошлой неделе, например, когда она застала меня выходящей из потайного чулана, где я проспала два часа, то просто отвела глаза в сторону. А на позапрошлой неделе она попросила меня обклеить несколько новых книг самоклеящейся бумагой, и за этим занятием я половину рабочего дня провела сидя. А все те случаи, когда она приносила мне стакан воды или предлагала выйти на улицу подышать свежим воздухом?

– Все довольно просто, а если понравится, сможете в будущем сами вести занятия, – продолжает Кармель. – А значит, несколько часов в неделю вы сможете делать свою работу сидя. А еще там бесплатные торты и чай!

И это все решает. Я по-прежнему беру с собой на работу бутерброды, но последнюю пару недель обнаружила, что между приемами пищи успеваю проголодаться, так что устоять перед тортом невозможно. Я прихожу в учебный класс на пятнадцать минут раньше (само собой) и занимаю место за первым столом. Когда приходят остальные, меня воодушевляет тот факт, что они – люди старше меня по меньшей мере лет на тридцать – разделяют мое раздражение к вопросу неполадок с техникой. Я также понимаю, что, как и я, они в ситуации «не-можешь-их-победить-встань-на-их-сторону». А посему в окружении этих стариков я ощущаю некое чувство товарищества. Как и я, они ворчат, с подозрением глядя на справочники, разложенные у каждого компьютера, после чего неохотно обращают свое внимание на Гейл. Как и я, они надеются научиться, но еще больше надеются, что можно будет сослаться на то, что учебный процесс слишком сложный и им он просто не по силам.

К нашему разочарованию, Гейл преподает спокойным голосом и понятным языком, а материал усваивается достаточно легко. К концу двухчасового занятия я думаю, что без проблем смогла бы помочь своим однокурсникам в некоторых ситуациях, связанных с выявлением и устранением неполадок нашей техники.

Кармель ожидает меня у выхода из кабинета, и я вынуждена сообщить ей, что занятие оказалось более простым, чем ожидалось. Будучи загнанной в угол, я также признаю, что через пару таких уроков рассмотрела бы возможность проводить их самостоятельно, первое время под руководством Гейл.

Судя по едва уловимой улыбке Кармель, она воспринимает это как победу.

Вечером, когда я захожу навестить маму, Тереза, как обычно, возится со своим аппаратом. С каждым моим визитом маме становится все лучше. Теперь она может связать вместе по несколько слов.

«Как ты?», «Тебе не холодно?», «Можно мне… еще воды?».

Книги, как прогнозировала Тереза, она пока не читает, но определенные успехи делает.

– Привет! – здороваюсь я с порога.

Тереза поднимает глаза.

– Ферн!

Мама выглядит так, будто день у нее выдался не из лучших. Волосы не уложены, на ней пижамные штаны и футболка, а на ногах только носки. Лицо в слезах.

– Думаю, Нине на сегодня хватит, – говорит мне Тереза, когда я захожу в палату.

– Мам, что случилось?

Мама качает головой и вытирает щеку салфеткой. Тереза делает головой жест, который, как я понимаю, означает, что мне нужно выйти в коридор, чтобы мы могли поговорить наедине, что я и делаю.

Выйдя за мной следом, Тереза говорит:

– Должна вас кое о чем предупредить.

Она замолкает, будто ожидает, что я что-то скажу. Вопроса она не задала, но я киваю ей в знак согласия.

– Последние несколько недель ваша мама говорила некоторые вещи, – начинает она.

– Да, я знаю.

– Да, но то, что она говорила, было странным. Не хочу, чтобы вы волновались. Конфабуляции – обычное явление для пациентов с приобретенной травмой головного мозга.

– Конфаб…

– Конфабуляция – это спонтанное производство ложных воспоминаний, которых никогда не было. Иногда это воспоминания о реальных событиях, которые смещены в пространстве или времени.

Я заинтригована.

– Хотите сказать, она выдумывает истории?

– В каком-то смысле. Только сама об этом не знает. Конфабуляция – это не ложь. Ваша мать верит, что говорит правду. У многих пациентов доля правды смешана с фантазией. Словно ее мозг разыгрывает ее.

– Что именно она говорила?

– Разное. Она много говорит о вашей сестре. И далеко не всегда с любовью…

– Что она о ней говорит?

– Это довольно нелепо. Иногда она говорит, что Роуз пытается убить ее.

– Но Роуз не видела маму больше десяти лет.

Тереза смеется.

– Звучит глупо, но в какой-то момент она верит в то, что говорит. Лучше всего не наводить суеты и стараться ее успокоить.

– Что еще она говорила?

– Недавно она упоминала мальчика по имени Билли.

Я вся напряглась.

– Что она о нем говорила?

– Она вспоминала его несколько раз. Сказала, что Билли будто бы утонул, но что, скорее всего, его утопили.

Тереза грустно смеется, прежде чем я успеваю ответить на это. Я гляжу на маму через приоткрытую дверь.

– Она очень расстроилась, – говорит медсестра, что и так понятно.

– Что мне нужно делать?

– Лучший способ справиться с этим, по моему опыту, – вести себя так, будто все, что она говорит, правда и вы ей верите. Скорее всего, она забудет о сказанном.

– Ладно.

Тереза улыбается.

– Не беспокойтесь, Ферн. Знаю, звучит странно, но конфабуляция – довольно распространенное явление. Через несколько минут она почти все забывает.

Я оглядываюсь на маму, она вытирает глаза от слез.

Что, если это не конфабуляция? Что тогда делать?

Сегодня мы с Роуз готовим на ужин спагетти болоньезе. Чтобы не проронить ни слезинки, пока режу лук, я надеваю очки для плавания, что подарил мне Уолли. Роуз закатывает глаза, но мне все равно. Мне они нравятся.

– Я сегодня виделась с мамой, – говорю я Роуз, нарезая лук.

– М-м? – Роуз перестает натирать морковь и возится со своим браслетом, на котором выгравированы розы. – Эта застежка сводит меня с ума.

– Почини ее, – говорю я. – Мы никогда не должны их снимать.

За всю жизнь мы сняли свои браслеты только раз – чтобы отдать их в ремонт и подогнать под наши запястья повзрослевших девушек, в качестве подарка нам обеим на восемнадцатилетие.

– Что там о маме? – спрашивает Роуз.

– А, она уже говорит предложениями, – отвечаю я. – Целыми, связными предложениями. Она проходила электромагнитную терапию, с новым логопедом.

Роуз перестает возиться с браслетом.

– Что она говорит?

– Она повторяет слова, которые Тереза…

– Кто?

– Ее логопед. – Я испытываю легкое раздражение. – Ты бы знала, если б навестила ее.

Роуз смотрит на меня. На мгновение мне кажется, что она сейчас начнет спорить, но вместо этого спрашивает:

– Значит, она повторяет одни и те же слова?

– Да, и может попросить воды, сказать, что ей жарко, все такое.

– О! – Роуз поворачивается ко мне спиной, отрезая хвостик цукини.

– А еще Тереза сказала, что мама упоминала Билли. И убийство.

Роуз не оборачивается, но замирает.

– Роуз, я волнуюсь. Что, если кто-то что-то заподозрит?

Теперь Роуз поворачивается ко мне лицом.

– Что именно сказала Тереза? Она была обеспокоена?

Я пожимаю плечами.

– Она сказала, что конфабуляция часто случается у пациентов с травмой мозга.

– Конфабуляция? – Браслет Роуз соскальзывает с ее запястья и падает на пол. Она ругается себе под нос.

– Она считает, что мозг мамы сочинил историю. Говорит, это обычное явление для людей с приобретенной травмой головного мозга.

– И что ты ей ответила?

– Ничего.

Роуз выдохнула.

– Вернув себе способность разговаривать, она говорит именно об этом! У нее и правда дар разрушать нашу жизнь.

Роуз наклоняется и поднимает браслет. Я колеблюсь, прежде чем спросить.

– Роуз?

– М-м-м?

– Она правда была плохой мамой?

Роуз смотрит на меня.

– Ты и сама это знаешь.

Я не отвечаю, и она снова смотрит на меня.

– Ферн, она ужасно нами пренебрегала. Таскала в нашу жизнь отвратительных мужиков. Ради всего святого, она перебрала с таблетками, оставив нас без родителя, на произвол судьбы!

– Ты права.

– Аллилуйя!

– Но…

– Никаких «но», – стонет Роуз.

– У меня такое чувство, что она сожалеет о том, что сделала. Роуз, я думаю, она любит нас.

Роуз разводит руками.

– Давай каждая останется при своем мнении. Я знаю, ты хочешь быть с ней ближе, Ферн, но поверь мне, она не очень хороший человек. Есть вещи, которые ты не понимаешь.

Роуз ждет от меня ответа, и я киваю. В конце концов, должны быть вещи, которые я не понимаю. Потому что по крайней мере девяносто процентов моих воспоминаний о маме хорошие.

Дневник Роуз Ингрид Касл

На следующий день после того, как она увидела нас с Билли целующимися, Ферн со мной не разговаривала. Она произносила только элементарные вещи («Передай томатный соус», «Нет, спасибо, я не хочу к реке»), но таким холодным тоном, что даже мама с Дэниелом заподозрили неладное.

– Что с вами такое, ребята? – спросил Дэниел за обедом.

– Ничего, – ответили мы все трое хором.

– Точно? – переспросила мама.

– Ага.

Такой была наша версия, и мы придерживались ее, по крайней мере когда мама выражала беспокойство. Но даже когда мы были наедине, Ферн молчала. У меня появилось такое чувство, что я была права, когда заподозрила, что Билли ей нравился. А теперь она на нас злилась.

– Ну же, дети, заканчивайте, – не выдержал Дэниел. – Сегодня ваш последний вечер здесь! Сходите искупайтесь, ну же, бегом!

Мы пытались возразить, оправдываясь тем, что устали, но мама с Дэниелом были непреклонны. Думаю, они просто хотели побыть наедине.

Мы шли к реке гуськом. Билли сразу залез в воду, желая уйти от очевидного напряжения. Я села на берегу рядом с Ферн и ждала. Я знала, она заговорит только когда будет готова.

Прошел час, она молчала, а я почувствовала зов природы. Билли, казалось, и не собирался вылезать из воды, – он плескался, плавал туда-сюда, качался на веревке, – так что я отправилась в лес. После всего, что произошло, мне не хотелось, чтобы Билли увидел, как я писаю. Идти пришлось медленно: было темно, я была босиком.

Когда я вернулась к реке, Ферн уже не было.

– Ферн! – позвала я. – Ты где?

Было странным не обнаружить ее там, где я ее оставила. Это да еще тот факт, что я всегда была беспокойным человеком, заставило меня мгновенно насторожиться.

– Ферн!

– Сюда, – раздался тоненький голосок.

И тогда я увидела ее у мелководья реки, освещенную лунным светом. Она стояла до жути неподвижно.

– Что ты делаешь? – спросила я ее. У нее было такое странное выражение лица… что вызвало у меня плохое предчувствие еще до того, как я увидела, что она натворила.

Я сделала шаг к ней, и она подняла руки. Рядом с ней что-то всплыло на поверхность. Серебряно-белая, неподвижная плоть.

– Ферн… – прошептала я, – что ты наделала?

Ферн

Время идет. Одна из жизненных констант, на которую я могу положиться. Библиотека становится моей отдушиной. Как только коллеги оправились от первоначального шока, что я беременна, то перестали задавать вопросы об отце и стали оказывать огромную поддержку. Гейл вяжет для малыша пинетки, Линда дарит покрывальце в форме зайчика. Кармель покупает для меня книгу с десятью тысячами детских имен. Я еще никому не сказала, что не собираюсь давать ребенку имя, что не мне надевать ему пинетки, заворачивать его в уютное покрывало. Кажется, такого рода вещи лучше не спешить говорить. Если я вообще когда-нибудь им скажу.

Дома Роуз разрывается между тем, чтобы донимать меня вопросами о том, что ем, сколько работаю, занимаюсь ли я спортом, и тем, чтобы всячески меня баловать. Вчера, например, я пришла домой и обнаружила, что она стоит на коленях и готовит спа для стоп – «чтобы расслабиться после целого дня на ногах».

Оуэн, по ее словам, закончит контракт и вернется как раз к рождению ребенка. Я с нетерпением жду его возвращения, и Роуз, как видно, тоже. Она часто и без конца благодарит меня за то, что я вернула ей жизнь. На ум приходит, что это именно то, чего я в первую очередь для нее хотела – подарить ей ребенка и восстановить их с Оуэном отношения. Не понимаю… я думала, что буду рада.

Каждый день я думаю об Уолли. Не то чтобы я вспоминаю о нем или «позволяю» себе изредка о нем думать. Он живет на задворках моего сознания, он в каждой моей мысли, как дымчатый край старой фотографии. Он мысленно со мной, когда я смотрю на кого-то, когда прихожу куда-то на пятнадцать минут раньше; каждый раз, когда вставляю беруши или надеваю очки. Каждый раз, когда я чувствую движение в животе. Он часть всего.

Время от времени, когда Роуз ложится спать, я ищу в интернете его имя. Обычно попадаются только старые статьи про «Шаут!». Но вот однажды, когда я на седьмом месяце, о нем появляется новая статья, с фотографией. Уолли в темно-синем костюме с зауженными брюками. Волосы зачесаны набок, новые очки, и выглядит он очень испуганным. В статье анонсируется его новое приложение «ФоллоуАп», а заголовок гласит, что он «вернулся на сцену с приложением, которое затмило „Шаут!“». Я не читаю статью, меня захватывает фотография. Я прикасаюсь к экрану, едва ли не ожидая почувствовать его щетинистую кожу под своими пальцами. Затем, убедившись, что Роуз нет поблизости, наклоняюсь и целую экран, прямо в губы Уолли.

На протяжении следующих нескольких недель я выживаю в основном благодаря Роуз – она кормит меня, заботится обо мне, даже завязывает мне ботинки, когда я не могу дотянуться. Когда я становлюсь уже чересчур беременной, Роуз предлагает побрить мне ноги. Трудно описать, насколько это интимно. Я не могу представить, чтобы кто-то, кроме Роуз, делал это для меня. Но и оставить их небритыми тоже не могу. В этом вопросе, как и во многих других, моя сестра сохраняет ключ к моему здравомыслию (хотя я никогда ей его не давала).

Возвращение Оуэна откладывается, потом еще раз. Тем временем мы с Роуз занимаемся, как она называет, «оуэновскими» делами – собираем кроватку, пеленальный столик и красим детскую. Я наслаждаюсь возможностью быть занятой, чтобы отвлечься от ребенка, Билли, мамы, Уолли – всего того, что я потеряла или теряю.

На девятом месяце я все еще работаю в библиотеке. Со всеми волнениями по поводу предстоящих родов, Роуз, кажется, оставила попытки уговорить меня уйти с работы и отдыхать круглосуточно, что замечательно, даже если я провожу большую часть времени в потайном чулане. Третий триместр утомителен. Помимо периодических схваток Брекстона-Хикса, меня мучают распухшие ноги, и ужасно болит поясница, если провожу на ногах больше часа или двух. Кармель, кажется, не возражает, когда я исчезаю; она даже не спрашивает, где я была. Забавно, как поначалу я думала, что Кармель не похожа на Джанет, но теперь мне кажется, они бы понравились друг другу.

Однажды на работе у меня получается завести с Гейл небольшую беседу. Все начинается как обычно: она спрашивает, как я поживаю – вопрос, на который мне всегда было трудно ответить. Обычно я его игнорирую, делаю вид, что не слышала, но сегодня, ни с того ни с сего, я решаю не отказывать ей.

– Ты имеешь в виду мое физическое здоровье, Гейл?

Она задумывается над моим вопросом, будто сама не уверена. Поразмыслив, она отвечает:

– Скорее, я хотела спросить, не случилось ли с тобой чего интересного на днях?

– Но как мне понять, что именно тебя интересует?

Гейл снова задумалась.

– Знаешь, это хороший вопрос. Может, расскажешь, что интересного для тебя произошло недавно?

Я размышляю.

– Ну, давай подумаем. На выходных я прочитала новый роман Келли Риммер «Вещи, о которых мы не можем рассказать», мне очень понравилось.

Гейл радостно улыбается.

– Я читала ее последний роман, мне тоже понравился. Кажется, он вышел прошлым летом, потому что помню, как читала его на качелях у дома, попивая джин-тоник.

Я и не замечаю, как мы с Гейл начинаем обсуждать джин, качели и ее новый огород, а также другие книги Келли Риммер, и все это отнюдь не кажется мне неприятной рутиной. Полагаю, отчасти потому, что параллельно мы сосредоточены на своей работе. Мы продолжаем приятно болтать, когда открываются автоматические двери.

– Ферн, кажется, это твоя сестра?

Я поднимаю глаза, моментально охваченная гневом. Роуз не приходила ко мне на работу с тех пор, как я сказала ей, что мне от этого некомфортно, и я думала, она меня услышала.

– Роуз! – окликаю я ее прежде, чем она успевает заговорить. – Извини, я работаю.

Роуз бросает взгляд на Гейл.

– Знаю, но это важно. Мы можем где-нибудь поговорить наедине?

– Дома, – предлагаю я. – Вечером?

Сестра качает головой.

– Сейчас, Ферн.

Похоже, это тупик. Я тяжело вздыхаю.

– Идите во двор, – шепчет Гейл, – я прикрою тебя.

Последнее время Кармель ко мне столь снисходительна, что не уверена, есть ли необходимость меня прикрывать, но я ценю порыв Гейл, поэтому решаю не объяснять ей все это, а просто благодарю ее, и мы с Роуз отправляемся во двор. Пока мы идем, Роуз засыпает меня бессмысленными вопросами о том, как прошел день, о погоде, о новой прическе Гейл, и к тому времени, когда мы уже выходим на улицу, я чувствую себя немного неловко. Роуз обычно не ведет со мной светских бесед. Она знает, что мне не нравится болтовня ради болтовни, а сегодняшняя ее стрекотня лишь настораживает, не случилось ли чего.

– Роуз, в чем дело?

К счастью, она не затягивает с ответом.

– В маме.

Кажется, это я ожидала услышать от нее в последнюю очередь. Роуз не передает мне информацию о маме, обычно наоборот. Она не видела ее много лет.

– Что… что с ней? – спрашиваю я.

Роуз мрачнее тучи.

– Мне только что звонили из «Сан-Мидоуз».

Как странно, зачем они звонили ей?

– Почему они позвонили тебе?

Роуз смущается.

– Я мамин контакт для экстренных случаев.

Я уставилась на нее. Я навещала маму каждую неделю в течение шестнадцати лет, а мамин контакт в чрезвычайных ситуациях – это Роуз?

Она делает глубокий вдох.

– Ферн, плохие новости. Мама… умерла.

Я слышу ее слова. Понимаю их смысл. И все же… ничего не чувствую. Неожиданно я четко осознаю все звуки вокруг. Птицы на соседнем дереве, мое дыхание, сердцебиение.

– Подробностей пока мало, – продолжает Роуз. – Скорее всего, придется делать вскрытие. Они полагают, это был инсульт.

– Но… это невозможно. Она была здорова. Ей было лучше, чем когда-либо.

Роуз пожимает плечами.

– К несчастью, инсульт бывает даже у здоровых людей.

– Нет. – Слеза скатывается по щеке, и я быстро вытираю ее рукавом рубашки. За ней тут же льется другая.

– Я понимаю, для тебя это тяжело, Ферн. Знаю, ты любила ее.

– Можно ее увидеть? – спрашиваю я.

Роуз качает головой.

– Ее уже увезли… на вскрытие.

Я уставилась на нее.

– Уже?

– Да.

– Но… когда она умерла?

– Из больницы мне позвонили вчера. Очевидно, утром она не проснулась.

– Вчера? Мамы уже целый день как нет в живых, и ты не сказала мне?

Роуз, кажется, удивлена.

– Ферн, прошу, не сердись.

Я пытаюсь понять, как можно не расстраиваться и не сердиться. В конце концов, это ужасная новость.

– Я отвезу тебя домой, – говорит Роуз, кладя руку на мою ладонь. – Подожди меня здесь, а я пойду объясню…

– Нет, – перебиваю я ее, вырываясь, и обхватываю себя руками, – я останусь.

Но Роуз уже направляется ко входу в библиотеку.

– Уверена, Ферн, они поймут.

– НЕТ! – прозвучало громче, чем я планировала, но, по крайней мере, это ее остановило. – Я не хочу домой. Мне нужно работать…

Роуз воззрилась на меня.

– Серьезно? Хочешь остаться здесь?

– Да.

– Уверена?

– Да.

Роуз озадачена – не пойму почему. Библиотека была моим домом, сколько я себя помню. Мы всю жизнь прожили вместе, она должна была бы это знать. Но в последнее время у меня все чаще и чаще появляется ощущение, что Роуз меня совсем не знает.

Я возвращаюсь в библиотеку, взволнованная. Молча прошагав мимо Гейл и Кармель, я направляюсь прямо в свой чулан. Оказавшись внутри, достаю телефон и набираю номер «Сан-Мидоуз». На звонок отвечает администратор Джессика.

– Доброе утро, «Сан-Мидоуз», чем могу вам помочь?

– Меня зовут Ферн Касл. Моя мать, Нина Касл, была вашей пациенткой, и мне только что сообщили, что она скончалась. Могу я с кем-то об этом поговорить, пожалуйста?

Девушка соболезнует мне и просит подождать на линии. Я всегда считала эту фразу глупой – как можно ждать на линии, на какой еще линии? Но сегодня я слишком расстроена, чтобы беспокоиться об этом. Спустя минуту она переводит звонок.

– Алло? – раздается голос на проводе.

– Здравствуйте, – говорю я. – Моя мама, Нина Касл, была пациенткой…

– Ферн? – спрашивает женский голос. – Это Оннаб, я была одной из сиделок вашей мамы. Сочувствую вашей утрате.

– О! – всхлипываю я, понимая, что до этого момента держалась за надежду, что это все какая-то ужасная ошибка. – Спасибо, Оннаб.

– Ваша мать была очень милой женщиной, – говорит она. – За ней приятно было ухаживать.

Я прерывисто вздыхаю.

– Спасибо, Оннаб. Хотела узнать, известно ли о причинах ее смерти? Кажется, у нее не было никаких сопутствующий заболеваний.

– Не было, – отвечает Оннаб, – но люди не всегда умирают именно от сопутствующих заболеваний.

– Сестра сказала, что ее тело уже отвезли на аутопсию?

– Да, все верно.

Я опускаюсь в кресло.

– Возможно, вас это утешит. Я заходила к вашей маме вечером перед ее смертью. Она выглядела счастливой. Увидеть наконец вашу сестру – думаю, она воспряла духом.

Я мысленно повторяю ее слова, проверяя, правильно ли их истолковала. Наверное, нет.

– Мама виделась с моей сестрой?

– Да, она приходила к ней накануне в тот вечер, перед тем как ваша мама скончалась. Думаю, для нее это было…

– Невысокая девушка? – спрашиваю я. – Темные волосы, большие голубые глаза?

– Да, – отвечает медсестра, – все верно.

Не могу в это поверить. Роуз навещала маму. Она навестила ее. Я откинула голову на спинку кресла. Любой гнев, который я испытывала к Роуз, рассеялся за секунду. Как же много это должно было значить для мамы! Жаль только, что меня не было рядом, чтобы это увидеть.

– Я могу что-нибудь еще для вас сделать, Ферн? – спрашивает Оннаб после недолгой тишины.

– Нет, – отвечаю я, вытирая слезу. – Вы уже помогли.

Не знаю, как долго я сижу в чулане. Может, час, может, два. Никто меня не беспокоит. Каждый раз, думая, что пора выходить, не успеваю даже встать – передумываю и решаю остаться еще ненадолго. Подозреваю, что могла бы провести здесь весь вечер, но вдруг слышу стук в дверь.

– Ферн, к тебе пришел один человек, он хочет поговорить с тобой.

Это Кармель. Я подумываю о том, чтобы промолчать, притвориться, что меня тут нет. Я не могу сейчас смотреть людям в глаза.

– Я сказала ему, что не уверена, тут ли вы еще. Это… Уолли? Я могу выпроводить его, если хотите…

– Нет! – отвечаю я, чересчур быстро и громко. – Я поговорю с ним.

Очевидно, я плохо соображаю. У меня нет подготовленного объяснения тому, что я беременна. В то же время я не могу быть так близко к нему и не видеть его. Это физически невыносимо.

Поэтому я на время откладываю мысли о смерти мамы глубоко в подсознание. Думать об Уолли и маме одновременно – это для меня чересчур. Я практически бегу в приемную библиотеки. Кармель идет за мной по пятам. Когда я вижу Уолли, – он снова в костюме, – то настолько поражена, что даже не могу улыбнуться.

Как и он. Он не сводит глаз с моего живота.

– Значит, это правда? – спрашивает он. – Ты беременна.

– Как ты узнал?

– Роуз сказала.

– Что? – Должно быть, я ослышалась. – Роуз сказала тебе, что я беременна?

Уолли кивает.

– Но когда ты с ней виделся?

У Уолли такое странное выражение лица, будто он покусывает щеки изнутри. Не могу понять, он смущен, расстроен или даже… рассержен.

– Ферн, за последние месяцы Роуз приходила ко мне несколько раз.

Теперь я точно ослышалась.

– Несколько месяцев назад она позвонила мне, хотела встретиться, поговорить о тебе. Она приехала ко мне на работу.

Бессмыслица какая-то. Все это время Роуз твердила мне не связываться с Уолли. Не могла же она сама с ним общаться?

– С тех пор она приходила еще несколько раз, – продолжает Уолли.

– Поговорить обо мне? Зачем?

– Хороший вопрос, потому что о тебе она почти и не упоминала, ни в первый день, ни потом.

Я пытаюсь осмыслить сказанное.

– Тогда… что ей нужно было?

Уолли пожимает плечами.

– Для начала, хотела выпить кофе. Потом предложила сходить пообедать. Каждый раз я соглашался, потому что хотел узнать, как у тебя дела. Но она мало о тебе говорила, в основном, что ты счастлива с новым парнем. А вчера… сказала, что ты беременна.

Я ничего не понимаю. Зачем Роуз так поступила, если заставила меня не рассказывать ему?

– Она не была уверена, стоит ли мне рассказывать, поэтому заставила поклясться, что я сохраню это в тайне. Но теперь, когда у тебя финансовые трудности, она сказала, что вынуждена была обратиться ко мне.

Я открываю глаза шире. Финансовые трудности?

Голова идет кругом. Уолли внимательно наблюдает за мной, будто ожидал, что я удивлюсь. Но я все равно ничего не понимаю. Такое ощущение, что все вокруг, кроме меня, знают какой-то секрет.

– Уолли, у меня нет финансовых трудностей.

– Роуз говорила, что ты так скажешь. Что ты слишком гордая, чтобы это признать.

– Что ж, все не так.

Уолли делает несколько глубоких вдохов.

– Какой срок?

– Почти восемь месяцев. – Это чудо, что я смогла подтасовать срок, учитывая, какой бардак сейчас у меня в голове. Уолли здесь, он стоит прямо передо мной. Все это похоже на сон.

Он смотрит на меня украдкой.

– А ты… и твой парень… у вас… все хорошо?

Я едва не переспросила, что за новый парень, но вовремя спохватилась. Он имеет в виду отца ребенка. Вымышленного отца.

У меня получается кивнуть ему, а сама вспоминаю тот разговор с Роуз, когда она узнала, что Уолли основатель «Шаут!». Помню, какой взволнованной она была. «Сто миллионов долларов!» – сказала она.

– Прости меня. – Уолли протягивает руку и касается моего плеча. – Я тебя расстроил.

Я отворачиваюсь.

– Просто я в замешательстве. Не знаю, почему Роуз пришла к тебе.

– Она пришла ко мне, – отвечает Уолли, – потому что знает, что ты мне не безразлична. Она знает, что я в мгновение ока дам тебе денег, если тебе понадобится. – Уолли откашливается. – И она использовала эту информацию, чтобы попытаться получить деньги для себя, Ферн, не для тебя.

Я качаю головой:

– Нет, этого не может быть.

– Ферн, послушай, я знаю, ты встретила другого. Но Роуз права, ты по-прежнему дорога мне. И как человек, которому ты небезразлична, я чувствую, что просто обязан сказать тебе – с твоей сестрой что-то не так, это очевидно. Поверь мне.

Я качаю головой. Я не хочу в это верить, но в глубине души ужасное чувство, что он прав.

Я думаю, с твоей сестрой что-то не так.

Уолли ушел час назад, а я все размышляю над его словами. Неужели он прав? И если так, то почему я узнаю об этом последняя?

Это одна из тех вещей, которых я не понимаю и не замечаю? Вроде того, когда люди общаются между собой при помощи мимики? Возможно ли, что из-за того, каким я вижу мир вокруг, я не вижу другую сторону Роуз? Внезапно я вспоминаю о маме. Она всегда очень беспокоилась о Роуз. Может, потому, что с ней что-то было не так?

Я достаю из кармана телефон и задумчиво смотрю на экран. Узнав, что Роуз сама связалась с Уолли, – просила у него денег, – я теперь ни в чем не уверена. Наконец, я набираю номер больницы «Сан-Мидоуз». Отвечает тот же администратор, и я прошу соединить меня с Оннаб.

– Здравствуйте еще раз, Ферн, – говорит Оннаб. – Я могу чем-то еще помочь?

– Да. Я хотела бы узнать, кто последним видел маму живой.

Молчание.

– Так, посмотрим… Скорее всего, медсестра, дежурившая той ночью. Могу проверить расписание. Она должна была проверять всех во время вечернего обхода.

– А этот обход был до того, как Роуз приходила к маме, или после?

– Эм-м-м, честно говоря, не уверена.

– Роуз не виделась с мамой очень давно. Она пришла к ней впервые за десять лет, – неожиданно для самой себя говорю я. Не знаю даже зачем. Наверное, я просто хочу убедиться, что этот ее визит наряду с неожиданной смертью мамы лишь простое совпадение и ничего не значит.

Оннаб долго молчит, но я слышу ее дыхание, поэтому знаю: она еще на проводе.

– Ферн, насколько мне известно, смерть вашей мамы не рассматривается как подозрительная. У вас есть причины полагать иначе?

Я мысленно повторяю ее вопрос.

– Ферн? – повторяет медсестра.

Я хочу ей ответить, поскольку она задала вопрос. Вот только я не знаю ответа.

Вторая половина дня проходит как в тумане. Я обслуживаю посетителей, переставляю книги, делаю все то, что должна делать, но мыслями я далеко.

Около двух часов дня начинаются схватки Брекстона-Хикса. Я записываю их в блокнот, пока занимаюсь своими делами. Некоторые люди панически боятся этих схваток, но я много про них читала и знаю, что они представляют собой реальную угрозу, только когда становятся более частыми и интенсивными. Погружение в работу помогает отвлечься от мыслей и болей. Сейчас я помогаю одному пожилому мужчине найти подборку материалов о «Титанике», чтобы подготовиться к выступлению в «Ротари Клубе». («Никаких романов! – сказал он, осуждающе указывая на меня пальцем. – Не надо мне Лео Ди Каприо и прочей любовной чепухи в то время, как корабль шел ко дну, а люди гибли!») Раздаю туалетные принадлежности молодой бездомной женщине (и даже отдаю ей свой сэндвич, поскольку после беседы с Уолли есть особо не хочется). Затем отправляюсь приводить в порядок детскую секцию, бардак там сегодня похлеще, чем обычно после утренних занятий по рисованию с малышами. К 15:30 схватки Брекстона-Хикса становятся более регулярными по времени – с интервалом примерно в десять минут в течение часа. И хотя боль не сильно изнуряющая, сконцентрироваться на работе становится все труднее…

– Ферн, с тобой все хорошо? – интересуется Кармель, найдя меня в архивной секции, пока я стараюсь размеренно дышать во время очередной схватки.

– Все хорошо, – отвечаю я.

Она внимательно наблюдает за мной.

– Почему бы вам не пойти сегодня домой пораньше? Выглядите устало.

Я застигнута врасплох таким предложением. За все время работы здесь я брала только два больничных дня и лишь однажды ушла пораньше, чтобы успеть на прием к стоматологу. Но, учитывая, какой тяжелый сегодня выдался день, я согласно киваю:

– Хорошо. Спасибо, Кармель.

– Хотите, я вызову вам такси? – предлагает Кармель.

– Нет, спасибо, – отвечаю я, потому что домой ехать не собираюсь.

Забрав сумку из комнаты для персонала, я шагаю к автобусной остановке.

К тому времени как я приезжаю в больницу, схватки идут с интервалом в четыре минуты.

Внутри все хорошо организовано и оборудовано удобными указателями, так что родильное отделение я нахожу быстро и сообщаю на стойке регистрации о своем прибытии. Медсестры впечатлены предоставленной мной документацией, в которой подробно описано постоянное увеличение частоты схваток в течение последних нескольких часов. А увидев, как я согнулась во время очередной схватки, чтобы отдышаться, они единодушно соглашаются, что меня следует сразу же отправить в родильный зал.

Седовласая медсестра в темно-синем кардигане вызвалась меня проводить, и я следую за ней в шумный улей, где бурлит активность: люди в халатах и масках то просят о помощи, то оказывают ее; телефоны звонят, люди болтают без умолку. Из соседней палаты слышен низкий стон, напоминающий рев коровы. Мимо проходит медсестра с мороженым в виде фруктового льда, от которого пахнет виноградом и жевательной резинкой. Я останавливаюсь, когда начинается особенно сильная схватка. Медсестра останавливается рядом, уверенно поглаживая меня по пояснице, и говорит:

– Вы молодец, милая.

Когда боль утихает, я следую за ней дальше в светлую комнату – родильную палату номер четыре. На виниловом матрасе больничной койки лежит халат. В углу рядом с медицинской детской кроваткой, оборудованной сверху обогревом, стоит поднос с инструментами.

– Там скоро будет лежать ваш малыш, – говорит медсестра и щелкает выключателем. Свет над кроваткой загорается, издавая низкий гул, который проходит сквозь меня как слабый электрический ток. Где-то в коридоре раздается хныканье, что заставляет меня подпрыгнуть на месте.

– Наденьте это, милая. – Медсестра жестом указывает на халат. – Снимите всю одежду ниже пояса, в том числе нижнее белье, и присядьте на кушетку. Врач скоро придет и осмотрит вас. Кто-нибудь придет побыть с вами?

– Что? О… э-м-м-м, нет.

Медсестра направляется к выходу, чтобы позволить мне уединиться, но у двери оборачивается.

– О, может, кому-нибудь позвонить?

Я качаю головой. Но внезапно в душу прокрадывается сомнение. Яркий свет, звуки, незнакомые люди.

– О, дорогая, – отзывается ласково медсестра, – роды могут быть тяжелыми, и вам захочется, чтобы рядом был кто-то и поддерживал вас. Дружеское лицо. Кто-то, кому вы доверяете.

Тот, кому я доверяю.

Каким вдруг сложным стало это утверждение. «Что, если человек, которому я доверяю больше всего на свете, совершенно не заслуживает доверия?» – хочется мне спросить. А затем в голову приходит другая мысль: «И что, если она единственная, без кого мне через это не пройти?»

– Хорошо, – сдаюсь я. – Есть кое-кто.

Роуз приезжает в больницу через пятнадцать минут после того, как ей позвонила Беверли, медсестра. За это короткое время боль из управляемой превратилась в мучительную.

– Почему ты не позвонила мне раньше? – ворчит Роуз, врываясь в палату.

– У нас был план, помнишь?

– Прекратите, – твердым голосом велит нам Беверли, поднимая глаза от своих записей. – Нашу маму расстраивать нельзя.

Я смотрю на Роуз – она всегда плохо воспринимала людей, которые ставили ее на место. Поэтому я удивляюсь, когда она, натянуто улыбаясь, снимает сумку и ставит ее на подоконник со словами:

– Вы правы. Извини, Ферн, ну ты как?

А вот это прямо случай из учебников. Я не помню, чтобы Роуз когда-либо просила у меня прощения.

– Я в порядке, – отвечаю я и только потом понимаю, что это далеко не так. Все тело напряжено, я, крепко обхватив себя руками, раскачиваюсь взад-вперед.

Роуз смотрит на меня с пониманием.

– Суета такая, да? – мягко говорит она. – Все хорошо. Я обо всем позабочусь.

Надо отдать ей должное, с этим она справляется. В считаные минуты Роуз приглушила свет, закрыла дверь, открыла окно и объяснила каждой медсестре, что я не люблю, когда вокруг меня снует много людей. И спустя пару минут я снова могу дышать.

Что самое интересное: что бы Роуз ни натворила, я понимаю – она единственный человек на Земле, способный все это для меня сделать.

Роуз разговаривает с доктором в коридоре, когда в палату возвращается Беверли, чтобы проверить, как у меня идут дела. Я сижу на стуле – единственная комфортная для меня поза сейчас. Я говорю ей, что не хочу ложиться на кушетку, на что Беверли отвечает:

– Конечно, милая. Я осмотрю вас и так.

Я начинаю испытывать к ней симпатию. Мне даже нравится, что она обращается ко мне так ласково.

Проверяя меня, она как бы между прочим говорит:

– Ваша сестра рассказала, что вы стали для нее суррогатной матерью. Какой удивительный подарок.

Я заставляю себя кивнуть.

– Я бы хотела родить ребенка. Но в мое время суррогатного материнства не было. Да даже если б и было, у меня один только брат. Были и друзья, но мне кажется, что быть суррогатной матерью – это больше сестринское. Полагаю, что у близнецов связь еще более крепкая. Когда они ладят, конечно, – смеется Беверли.

Кажется, она не ждет от меня какого-то ответа, и я этому рада. А если б ждала, думаю, я сказала бы ей правду. Люди, у которых нет сестер, думают, что сестринские отношения – это либо радужное счастье и взаимопонимание, либо кровь и ненависть. Но на самом деле все вместе, причем всегда. Счастье и ненависть, взаимопонимание и кровь. Плохое и хорошее. И плохое в отношениях так же важно, как и хорошее.

Возможно, даже важнее, потому что именно плохое крепче связывает вас вместе.

Боль при родах невыносимая. Поначалу она накатывает периодически, но потом становится неотступной. Захватывающая, феерическая боль. Неизвестные мне люди постоянно трогают меня, изучают, обсуждают меня. Когда они обращаются ко мне, Роуз отвечает за меня. И я благодарна ей за это. Она позволяет мне закрыть глаза и уйти в себя, сохраняя молчание, и только низкие животные стоны вырываются из моей груди каждую минуту или около того, когда я справляюсь с очередной схваткой. И эти звуки для меня логичны, потому что в некотором смысле я стала не более чем животным.

В какой-то момент мне предлагают обезболивание, но я отказываюсь. За это Роуз и медсестры похвалили меня и сказали, что я сильная, хотя на самом деле я отказалась от него, потому что просто не могу вынести мысли о том, что кто-то еще прикоснется ко мне, даже для того, чтобы утихомирить мою боль. Пока что я предпочитаю физическую боль душевной. Но я отнюдь не сильная. Думаю, я могу умереть. Если не от боли, то от сенсорной перегрузки. Она наваливается на меня со всех сторон. Уверена, если бы не Роуз, я бы умерла. Она предугадывает мои потребности, – будь то холодный напиток, лед или побольше пространства вокруг, – и удовлетворяет их спокойно и без суеты. Она не прикасается ко мне без спроса, а у тех, кто настаивает на прикосновении, уточняет, насколько это необходимо. Она разговаривает с медсестрами и периодически докладывает мне: «Скоро все кончится», «Все идет хорошо», «Ребенок родится в течение часа».

Когда двадцать минут спустя у меня отходят воды, комната наполняется людьми, и свет становится ярче. Вокруг слишком громко и слишком ярко. Мне нечем дышать.

– Раскрытие десять сантиметров, – сообщает мне Беверли, – пора тужиться, милая.

Я качаю головой. Я не могу. Мне нужно выбраться отсюда. Я пытаюсь встать, но лица и руки бросаются на меня, пытаясь остановить. От этого становится еще хуже. Я слышу голос Роуз:

– Просто расступитесь немного, ей нужен воздух.

Люди немного отходят назад, но этого недостаточно. Мне очень жарко. Все это чересчур для меня.

– Ферн, ты справишься, – разговаривает со мной Роуз. – Тебе придется. Ради ребенка.

Я снова качаю головой. Роуз оглядывается на врачей, толпящихся вокруг меня, и я вижу бессилие в ее глазах. Она не может заставить их уйти, они здесь, чтобы принять роды. Они никуда не уйдут.

Она снова смотрит на меня. Ее глаза наполнены слезами.

– Закрой глаза. Представь, что ты в безопасном месте. Мы в библиотеке. Много места, кругом никого. А рядом с тобой человек, которому ты доверяешь.

Я делаю, как она говорит. И именно Уолли я представляю рядом, когда рожаю нашу дочь.

Дневник Роуз Ингрид Касл

Я пыталась спасти Билли. Я бросилась в воду, обхватила руками за плечи и попыталась поднять его из воды. Но он оказался тяжелее, чем я ожидала. Мертвый груз.

– Билли? – Я легонько шлепнула его по лицу. – Ну же, Билли?

Но он не отзывался. Не повернул голову, чтобы сделать вдох или откашляться, не выплюнул воду из легких. Ничего.

Я вытащила его на берег и стала пытаться сделать ему искусственное дыхание. Я понятия не имела, что делаю, но видела по телевизору. Пока я пыталась вдохнуть жизнь в Билли, Ферн молча стояла рядом. Когда стало ясно, что Билли не вернется, я упала на землю и, переведя дыхание, опустила голову на руки.

Все, о чем я могла думать в тот момент… Ферн не может отправиться в тюрьму. Нельзя. Это было ужасной ошибкой, это было неправильно, но она явно сделала это, чтобы защитить меня. Она не понимала последствий, не до конца. Я должна была защитить ее.

– Билли очень хотел пробыть под водой дольше тебя, так? – нарушила я молчание. – Чтобы обойти тебя?

Ферн растерянно моргнула.

– Он нырнул под воду, Ферн, запутался в камышах. Мы думали, он задержал дыхание. Но когда поняли, что он в беде, было уже слишком поздно. Вот что ты должна сказать, когда кто-нибудь будет задавать тебе вопросы об этом. Билли запутался в камышах и утонул. Ты меня поняла?

Ферн внимательно слушала и понимающе кивала. Это мне в ней всегда и нравилось. Она следовала инструкциям… беспрекословно.

Ферн

Проснувшись, я несколько секунд держу глаза закрытыми, готовя себя к натиску чувств. Последние двадцать четыре часа были непростыми. Каждый раз, стоит открыть глаза, в моей палате новый человек – проверяет меня и ребенка, приносит еду и лекарства. Например, в последний раз, когда я очнулась ото сна, тут был настоящий переполох. Роуз стояла возле детской кроватки, разговаривала с одной из медсестер.

– Ее кормили грудью? – спросила она. Доброго успокаивающего голоса, которым она разговаривала со мной во время родов, как не бывало. Она была сердита.

– Да, вчера ночью и сегодня утром. В чем…

– Проблема в том, что я мать этого ребенка, и я не хотела, чтобы его кормила грудью суррогатная мать!

– Прошу меня извинить, – ответила медсестра (не Беверли). – Этого не было в записях. Позвольте я проверю.

Конечно, мы с Роуз не раз обсуждали кормление грудью, когда я была беременна. Роуз все твердила, какое ужасное давление оказывается на молодых матерей из-за грудного вскармливания, а ведь в наше время молочные смеси совершенно приемлемы. Но она никогда прямо не говорила, что не хочет, чтобы я кормила грудью. Поэтому ночью, когда Роуз уехала домой, а медсестра приложила ребенка к моей груди, я не видела причин отказываться от этого.

Кормление грудью вызвало послеродовые боли, и медсестра довольно любезно ввела мне какое-то лекарство, которое оказалось фантастически эффективным. Возможно, даже слишком, поскольку я даже ощутила некую эйфорию, а через пару минут погрузилась в глубокий сон. Я никогда не была любителем обезболивающих, но после пары таких таблеток призадумалась, не зря ли.

Теперь, когда я открываю глаза, Роуз снова сидит у моей кровати, читает роман Джона Гришэма. Не знаю, как долго я смотрю на нее, пока она наконец не поворачивается ко мне, нахмурившись. Похоже, она хочет что-то сказать, но ее перебивает вошедшая молодая медсестра со светлыми волосами, собранными в хвост.

– Пора кормить, – радостно сообщает она, и Роуз тут же откладывает книгу и начинает рыться в своей сумке.

– Заходите, – отвечает она медсестре. – А, вот, нашла! Я принесла эти бутылочки. Мы будем придерживаться искусственного вскармливания.

То, как Роуз это сказала, прозвучало как-то смешно. Искусственное вскармливание. Я смеюсь вслух. Наверное, виной всему медикаменты. Роуз и медсестра на мгновение насупились, но потом переключили свое внимание на ребенка.

– Как у малышки дела? – спрашивает медсестра. – Вы уже дали ей имя?

– Еще нет, – отвечаю я им, но на меня не обращают внимания.

– Я подумывала об Элис, – говорит Роуз.

– Очень мило, – поддакивает медсестра. – А как себя чувствует мама?

– Прекрасно, – отвечает Роуз. – Она в порядке.

Ни одна из них даже не оглянулась на меня. Будто, родив ребенка, я растворилась в окружающей среде, исчезла… От этой мысли меня снова охватывает смех. На этот раз они переглядываются между собой, но на меня не смотрят.

– Пойду приготовлю смесь, хорошо? – предлагает медсестра, и Роуз кивает ей. Когда медсестра уходит, Роуз подходит ко мне.

– Ты просила у Уолли денег?

Роуз смотрит на меня недоуменно.

– Откуда ты об этом знаешь?

Я смеюсь.

– Уолли сказал.

– Ты виделась с ним?

– Да. Вчера днем, в библиотеке.

Ребенок начинает суетиться в кроватке. От этого звука моя грудь слегка протекает, молоко просачивается сквозь ночную рубашку. Но я даже не успела посмотреть на малышку, Роуз берет ее на руки и прижимает к себе.

– Извини, что не рассказала, – осторожно говорит она. – Но ведь в этом есть смысл, так? Он отец ребенка. И у него куча денег. Почему бы ему не помочь малышке?

– С какой стати? – спрашиваю я. – Он не знает, что она его дочь. Кроме того, ты правда нуждаешься в деньгах? Уверена, Оуэн достаточно зарабатывает, чтобы содержать вас, так?

Суета малышки перерастает в плач. Мне хочется забрать ее у Роуз, но она отходит подальше, к окну.

– В чем дело? – спрашиваю я, когда она не отвечает.

– Я не хотела говорить тебе, пока не заберу Элис домой. – Сестра стоит спиной ко мне и смотрит в окно. – Но… как выяснилось, Оуэну в конце концов пришлась не по душе идея воспитывать чужого ребенка. После долгих раздумий он решил, что не может. Он остается в Лондоне и не знает, когда вернется.

Я смотрю ей в спину.

Роуз оборачивается.

– Я знаю, как важно для тебя, чтобы малышка росла в полноценной семье, с двумя родителями. Но этому не суждено было случиться. – Она подходит к краю моей кровати и кладет руку на мою. – Послушай, у тебя выдались тяжелые сутки. Тебе нужно выспаться. Я попрошу медсестру принести тебе еще обезболивающего. Все встанет на свои места.

На этот счет у меня есть свои сомнения. Моего ребенка может вырастить моя же сестра, а я даже не уверена, доверяю ли ей. Без мужа и денег. В то же время я не в состоянии больше об этом думать. Поэтому, когда через несколько минут возвращается медсестра с молочной смесью и какими-то лекарствами, я проглатываю их и снова засыпаю.

Я сплю. Позже вечером Роуз отправляется домой, чтобы принять душ, и я остаюсь наедине с малышкой, которая спит рядом со мной, уютно завернутая в розовое одеяльце. Удивительно, как легко коротать время, просто глядя на нее, любуясь ее крошечными ресницами, вздернутым подбородком и прядями черных волос, выглядывающих из-под вязаной шапочки. Я могла бы смотреть на нее часами, но в какой-то момент мое внимание привлекает женщина у двери в мою палату, разговаривающая с одной из моих медсестер.

– Ее сестра уведомила меня, что время пришло, – говорит женщина. На вид ей около тридцати или сорока. Поймав мой взгляд, она улыбается мне. – А, Ферн! – восклицает она, заходя в палату. – Вы проснулись.

– Кто вы?

– Меня зовут Наоми Дэвисон, я консультант по вопросам усыновления. Я говорила с вашей сестрой Роуз и подумала, можно ли побеседовать сейчас и с вами? Обещаю, я не займу много времени.

Медсестра не отходит от женщины. Такое чувство, что если я не изъявлю никакого желания с ней разговаривать, то ее тут же уведут прочь. Но мне любопытно.

– Хорошо.

Женщина подтаскивает стул к кровати, бросая короткий взгляд на кроватку, где лежит малышка. Прежде чем сесть, она достает из кожаного портфеля какие-то бумаги.

– Как я уже сказала, я консультант по вопросам усыновления. Вы, вероятно, знаете, что в штате Виктория биологические матери, рассматривающие возможность отдать своих детей на усыновление, обязаны пройти консультирование перед тем, как отказаться от своих родительских прав.

Наоми кладет стопку документов и брошюр на откидной столик у изголовья кровати.

– Мои услуги бесплатны как для вас, так и для предполагаемых усыновителей. Моя роль сегодня заключается в том, чтобы убедиться, что вы понимаете все свои варианты, а не только вариант усыновления. Понимаете?

– Понимаю что? – спрашиваю я, подражая ее тону.

– Насколько мне известно, вы рассматриваете возможность внутрисемейного усыновления, – отвечает консультант. Видимо, на моем лице отразилось замешательство, поэтому она продолжает: – Внутрисемейное усыновление – это когда ребенка усыновляет приемный родитель или родственник.

Она поднимает на меня глаза. Я колеблюсь, но, растерявшись, киваю.

– Хорошо. Что ж, обсудим это через минуту, но сначала я хочу поведать вам о других вариантах.

Я впервые слышу о других вариантах. Но Наоми сообщает, что у меня их несколько. Помещение ребенка во временную приемную семью. Совместная опека. Открытое усыновление – когда ребенок знает о своем усыновлении и знает, кто его биологические родители (было установлено, что для ребенка это наиболее благоприятно). И закрытое усыновление, когда ребенок не знает своего настоящего родства. Она рассказывает о непрерывности усыновления; о том, что после усыновления приемный родитель остается законным опекуном ребенка даже в случае распада брака или развода. Также есть вариант, что я могу вырастить ребенка сама. Информации очень много. И много опций, о которых я не знала.

– Если вы решите прибегнуть к внутрисемейному усыновлению, вам нужно будет подписать бумаги об отказе от родительских прав. После подписания этих бумаг у вас будет тридцать дней, чтобы письменно подать на аннулирование, если передумаете. По истечении этого срока вы уже не сможете изменить свое решение. Для того чтобы официально оформить усыновление, мы требуем подписи обоих биологических родителей, за исключением тех случаев, когда отец неизвестен, что, как я понимаю, и есть наш случай?

На сей раз она не ждет, чтобы я хотя бы кивнула. Это я могу.

– Как лицензированный консультант по вопросам усыновления, я могу быть свидетелем того, как вы подписываете документы о согласии. Ваша сестра уже подписала со своей стороны. Если вы чувствуете, что готовы, то можете подписать их сегодня. Если нет, у вас столько времени, сколько вам нужно, а потом позвоните мне, и я приеду.

Я смотрю на бумаги с подписью Роуз внизу страницы, и мысли мои плывут.

Я вдруг понимаю, что проблема в том, что есть две Роуз. Есть Роуз, на которую я могу положиться, и есть другая – та, что ненавидела маму. Роуз, которая разговаривала с Уолли за моей спиной. Роуз, которая, вполне возможно, способна предать меня, чтобы получить ребенка, которого так сильно жаждала.

Я не знаю, какая из этих Роуз моя. И не зная, какая достанется моему ребенку.

– Если вы не против, я бы хотела, чтобы мы продолжили позже.

Дневник Роуз Ингрид Касл

Все приняли тот факт, что Билли утонул, даже Дэниел. В реке было полно камышей, и мальчик всю неделю пытался побить рекорд Ферн. Судмедэксперт вынес заключение «смерть в результате несчастного случая». Это означало, что наш план сработал.

Ферн удалось избежать наказания за убийство.

Но последнее время я все чаще задумываюсь, правильно ли я поступила, прикрывая ее. Может, помогая ей избежать последствий своих поступков, я создала монстра? Нет сомнений, что Ферн может быть опасна, когда сердится. А теперь, когда на свет появилась малышка, я боюсь, что она может поплатиться за мою ошибку.

Ферн

В три часа дня время принимать лекарства, медсестра приносит их мне, и я решаю принять всю дозу. Забвение предпочтительнее всех мыслей, крутящихся в голове. Оуэн не собирается воспитывать ребенка вместе с Роуз. Роуз хочет, чтобы Уолли дал ей денег. Уолли убежден, что с Роуз что-то не так. Мама умерла, и Роуз была последней, кто ее видел в живых. Это слишком много для моего мозга. Лекарства сейчас кажутся мне сладким спасением. Теперь понятно, чем обоснована зависимость наркоманов.

Когда Роуз возвращается в больницу, я уже почти засыпаю. Я держу глаза закрытыми, но чувствую ее присутствие в палате. Не знаю, является ли ее присутствие утешением или угрозой. Размышляя над этим, я вдруг отчетливо слышу американский акцент, прямо за дверью в мою палату.

– Я пришел увидеть Ферн.

Я резко открываю глаза. Я бы подумала, что мне привиделся сон под воздействием лекарств, если бы Роуз так резко не вскочила со стула и не побежала к двери.

– Надо было заранее позвонить, Рокко, – говорит она и выходит в коридор, почти частично прикрыв за собой дверь. – К сожалению, сейчас не лучшее время.

Я пытаюсь сесть, но у меня кружится голова, и мне приходится лечь обратно.

– Не нужно мне указывать, когда мне лучше навещать Ферн, – отвечает ей Уолли. В его голосе нет свойственной ему теплоты. Кажется, он даже рассержен.

– Вообще-то нужно. Сейчас она спит.

– Хорошо, я подожду.

Наступает короткая пауза.

– Слушай, я рада, что ты пришел. Может, сходим пока куда-нибудь и?..

– Я никуда с тобой не пойду.

Снова наступает молчание, а затем Роуз закрывает дверь до конца, и мне приходится напрячь слух.

– Рокко, нам нужно поговорить.

– Хорошо. Давай поговорим о том, что Ферн, как оказалось, не нужны никакие деньги…

– Конечно, она не признается тебе в этом! Ей стыдно. Стыдно, что она даже не может вырастить собственного ребенка!

– В каком смысле?

– Она отдает ребенка мне на усыновление. Я буду его растить.

– Что?

Я слышу грохот подъезжающей мимо тележки, а затем слова Роуз:

– Нет, спасибо. – И тележка удаляется.

– Почему Ферн отдает тебе ребенка? Это же совершенно нелепо.

– Неужели? – Я слышу напряжение в голосе Роуз. – Да ладно. Мы оба знаем, что она не способна заботиться о ребенке…

– Конечно, способна! Я думаю, Ферн будет потрясающей матерью.

И снова тишина. Я чувствую, как обезболивающее бурлит в моей крови, что хоть и не неприятно, но отвлекает.

– Есть вещи, которых не знаешь, Рокко, – вздыхает Роуз. – Ферн опасна.

Уолли хмыкает.

– Если ты о том, что случилось у реки, когда вам было двенадцать, то Ферн мне все рассказала.

Наступает долгое молчание. Когда Роуз наконец начинает говорить, голос ее звучит неуверенно.

– Ферн рассказала тебе?

– Да.

– Она рассказала, что утопила в реке мальчика?

– Да. Но я в это не верю.

– В это сложно поверить, – соглашается Роуз, – но это правда. Я была там. Я единственный человек на земле, кто знает правду о том, что там произошло.

Но это неправда. Кроме меня, Роуз и Билли в ту ночь у реки был кое-кто еще.

В тот вечер, перед его смертью, мы с Билли пошли к реке, чтобы покидать камни. Мы нарушили правила, нам нельзя было уходить. Мама с Дэниелом не разрешали нам покидать лагерь по ночам, но, когда Билли попросил составить ему компанию, я отбросила всякую осторожность. Было в нем что-то такое, отчего мне хотелось делать такие вещи. Мне сложно было устоять перед ним.

Он застал меня врасплох, когда вдруг поцеловал меня. Вот мы бросаем камни по глади воды, а в следующий момент мы стукнулись зубами. Он охнул, и мы рассмеялись. Потом он снова меня поцеловал, и в этот раз все было лучше. Странно, но приятно. Мы целовались в третий раз, когда из кустов вышла Роуз, испугав нас обоих.

– Ферн? – позвала она.

После этого она все время молчала. Будто я ее раздражала. На следующий день ее странное настроение пропитало весь лагерь. Так случалось, когда Роуз впадала в одно из таких своих состояний – все ощущали это до мозга костей. К вечеру мама с Дэниелом были так сыты по горло, что отправили нас к реке.

– Идите искупайтесь, – велела мама сестре. – Встряхнитесь.

Думаю, она хотела помочь, но Роуз ненавидела, когда мама говорила ей встряхнуться. Это только больше злило ее.

Роуз шла впереди, мы с Билли шли следом на расстоянии. Но, дойдя до реки, она просто встала на берегу и дулась. Через несколько минут Билли прошел мимо нее и вошел в воду. Он не знал, какой Роуз бывает, когда она в таком настроении. Я хотела поплавать с ним напоследок, но чувствовала, что не стоит, поэтому стояла в стороне, наблюдая за ними. Билли всю неделю пытался задерживать дыхание под водой дольше меня, и это был его последний шанс обойти меня, как он сказал. Ясно было, что ему ни за что этого не сделать. Было весело, я могла наблюдать за его попытками хоть всю ночь.

Через час или около того Роуз подозвала меня к себе. Я удивилась, она весь день со мной не разговаривала. Обычно это длилось по два-три дня.

– Помоги ему, – прошептала она.

– Помочь в чем?

– Помоги ему побить твое время.

Признаюсь, мне эта идея не очень понравилась.

– Ну же, – подбивала сестра, – иначе у него не получится. Мальчики любят побеждать!

Роуз оживилась, она была едва ли не счастлива. Было что-то привлекательное в счастливой Роуз, сменившей злую. Наверное, не такая уж и большая цена – позволить Билли победить. Так что я согласилась.

Когда Билли вылез из воды, я раскрыла ему секрет своих трюков.

– Дыши медленно и спокойно хотя бы две минуты. Затем выдохни из легких весь воздух и сделай максимально глубокий вдох. И как только окажешься под водой, расслабься, пусть все мысли улетучатся.

Билли внимательно слушал. Затем попробовал, и для первого раза у него получилось очень даже неплохо. Однако со мной ему было все же не сравниться. И когда на поверхности появились пузырьки воздуха, я ощутила облегчение. Пока Роуз не сказала:

– Помоги ему.

Я нахмурилась.

– В смысле?

– Помоги. Ему. Выиграть.

– Ты имеешь в виду?..

Она кивнула.

Мы смотрели друг на друга. Я была уверена, что неправильно ее поняла.

– Но…

– Только так он побьет твой рекорд. Держи его.

И я держала. Я положила одну руку ему на спину, другую на голову.

– Только сорок секунд, – сказала я Роуз. – Засеки время на часах.

Роуз засекла. Билли начал сопротивляться, но благодаря карате я умела крепко держать захват. Я потратила месяцы, чтобы развить силу в пальцах и предплечьях, так что у него не было шансов высвободиться. Но он стал выкручиваться и бить ногами по воде.

Мне стало не по себе.

– Сколько прошло времени?

– Осталось совсем чуть-чуть, – смотрела на часы Роуз.

– А теперь?

Роуз покачала головой.

Прошло совсем немного времени, и Билли перестал сопротивляться.

Роуз следила за временем, и меня это обнадеживало. Она бы не допустила, чтобы с Билли что-то случилось. И все же мне казалось, что прошла целая вечность, прежде чем она кивнула мне отпустить его.

Как только он поднялся на поверхность воды, я поняла, что что-то не так. Я обхватила его за плечи и подняла голову из воды.

– Билли? – Я легонько шлепнула его по лицу. – Ну же, Билли, очнись.

Но он не отзывался. Не повернул голову, чтобы сделать вдох или откашляться, не выплюнул воду из легких. Ничего.

Я вытащила его из воды. Он был тяжелым, но я дотащила его до берега и повернула на бок. Когда он так и не начал дышать, я попыталась сделать ему искусственное дыхание. Я читала о том, как это делать, и в школе мы практиковались на манекенах, но на настоящем человеке это было куда сложнее. Роуз просто стояла рядом, в шоке. Я вдыхала в Билли воздух, снова и снова. Через несколько минут, так и не дождавшись от него реакции, я села на пятки и смотрела на него. Он был необычайно неестественного цвета – бледный, бело-голубой. Глаза его были открыты, но безжизненны.

В этот момент мы услышали маму.

– Девочки? – Она искала нас и, завидев на берегу, вздохнула с облегчением. А затем опустила глаза на Билли. На мгновение она замерла, а затем побежала. И это было зрелищно, потому что раньше мама никогда никуда не спешила.

– Билли! – закричала она, упав рядом с ним на колени. Она шарила пальцами по его шее, наверное пытаясь нащупать пульс. – Билли, очнись, ну же! Билли! Что случилось?

Мы с Роуз молчали, пока мама пыталась вдохнуть в Билли жизнь. Она продолжала это делать, казалось, целую вечность, останавливаясь только чтобы сыпать проклятьями себе под нос, а однажды даже подняла голову к небу и произнесла что-то похожее на молитву, что было странно, поскольку я никогда не видела, чтобы мама молилась.

– Что произошло? Кто-нибудь, расскажите мне!

– Я… я пыталась помочь ему побыть под водой дольше меня, – пробормотала я. – Наверное, я держала его слишком долго.

– Ты держала его под водой? – мама уставилась на меня. – Но почему, Ферн?!

Я посмотрела на Роуз, мама проследила за моим взглядом. Ее глаза странно блеснули.

– Роуз сказала тебе так сделать?

Каким-то образом я поняла, как опасно было отвечать на этот вопрос. Поэтому я не ответила.

– О, конечно, это моя вина! – воскликнула Роуз. – Твоя драгоценная Ферн никогда ни в чем не виновата.

Мама встала и схватила Роуз за руку так крепко, что приподняла ее над землей.

– Роуз, Билли мертв! Ты это понимаешь?

– Да, – спокойно ответила Роуз, – понимаю.

– И ты вовлекла в это свою сестру!

– Ты всегда меня ненавидела! – крикнула Роуз, расплакавшись. – Ты всегда любила только Ферн. Все любят Ферн!

Мама опустила Роуз и замахнулась, но, поколебавшись, опустила руку.

– Я тебя не ненавижу, Роуз. Но, мне кажется, ты всю жизнь пыталась заставить меня доказать, что я тебя люблю. А теперь этот мальчик умер!

Мама посмотрела вниз на безжизненное тело Билли, затем поймала взгляд Роуз.

– Если хочешь доказать, что любишь меня, – сказала Роуз, – это твой шанс.

После обеда Роуз отправляется в магазин, чтобы купить малышке одежду поменьше. Как только она ушла, я действую быстро.

В больнице тихо, не считая хныканья новорожденных. Я с трудом влезаю в свое радужное платье – один из многих сувениров причудливой любви Роуз ко мне, – и беру малышку на руки из кроватки. Она теплая и легкая. Закинув сумку через плечо, прижимаю малышку к груди. Я испытываю такое приятное чувство, будто именно здесь ей и место, в моих объятиях. Может, так и есть?

Странно, но, на мой взгляд, имя Элис ей совсем не подходит. Она скорее Дейзи, или Лилли, или Поппи. А может, Уиллоу? Сильное имя, мне нравится. Да, это оно.

Выбраться из больницы так легко, что и нет ощущения, будто я сбегаю. Я проскальзываю мимо регистратуры и выхожу на улицу. Проходя мимо курящих в стороне людей, я прикрываю лицо малышки одеяльцем. Неподалеку стоит такси, из которого только что вышла пожилая пара – весьма удачно. Может, я и не лучшая мать для своего ребенка. Но с каждым мгновением я все больше убеждаюсь, что Роуз не лучше.

В такси я кормлю Уиллоу грудью, и она засыпает с открытым ротиком. С собой у меня только сумка. Ни подгузников, ни детской одежды. Есть хотя бы молоко, и, судя по тому, как набухают груди, его будет еще больше. В общем, могло быть и хуже.

Когда мы подъезжаем, я практически ожидаю, что на улице меня будет ждать Роуз, с напускным беспокойством на лице, готовая зачитать мне лекцию, что именно из-за такого поведения я не могу быть матерью этому ребенку. Может, она и права. Тем не менее я рада обнаружить, что ее здесь нет. Кажется, в кои-то веки я наконец на шаг впереди нее.

Я прошу водителя остановиться у заднего входа в библиотеку. План у меня ужасный, если это можно назвать планом. Знаю только, что должна позвонить Уолли. Я должна сказать ему, что он отец моего ребенка. Даже если он разозлится, что я не рассказала ему раньше, он наверняка поможет мне понять, как правильно поступить. Теперь я точно знаю, что неправильным будет оставить малышку на воспитание Роуз.

Я захожу в библиотеку через заднюю дверь. Внутри тихо, поэтому я стараюсь идти по коридору осторожно, ступая по ковру, приглушающему звуки моих шагов. За матовым стеклом в комнате для персонала видны люди и слышен раздражающий, визгливый смех Тревора. Мне нужно пройти в свой потайной чулан, но рисковать и идти через библиотеку нельзя, поэтому я прохожу через вестибюль и вхожу в уборную. Оказавшись внутри, я захожу в одну из кабинок, сажусь на закрытый унитаз и, опустив Уиллоу на колени, достаю телефон. Заряда батареи осталось пятнадцать процентов, что удивительно – обычно я не позволяю ему разряжаться ниже девяноста процентов, но в больнице у меня не было с собой зарядного устройства. Все же пятнадцати процентов должно хватить. Я набираю номер Уолли и только потом замечаю – сигнала нет.

– Черт! – срываюсь я. Уиллоу издает легкий звук, больше похожий на кваканье.

– Ферн? Это вы?

Я замираю. Голос принадлежит Кармель.

– Это вы! – говорит она спустя минуту. – Узнаю ваши ботинки.

Я опускаю глаза – серебристые кроссовки с блестками. У кого еще тут такие увидишь?

– Вы одна? – спрашиваю я.

– Да, здесь только я.

Я открываю дверь. Кармель хочет что-то сказать, но видит Уиллоу и громко вздыхает:

– Вы родили!

– Да. – я улыбаюсь малышке, ворочающейся у меня на руках.

Кармель шагает ближе.

– Это девочка?

Я киваю, и Кармель прижимает руки к груди.

– Она прекрасна, Ферн! Просто красавица, – улыбается она, но неожиданно выражение ее лица становится озабоченным. – Но почему вы не в больнице?

Улыбка спадает с моего лица.

– В чем дело, Ферн? Все хорошо?

– Роуз хочет отобрать у меня ребенка.

– Не может быть! – отвечает Кармель. – Это же смешно. Она не станет.

– Дело в том… я согласилась на это. Я думала, что так будет лучше для ребенка. Но… передумала.

Кармель, обеспокоенная, слушает меня внимательно. Впервые за долгое время кто-то ко мне прислушивается. Я чувствую, что готова расплакаться.

– Вы сказали сестре об этом?

Я качаю головой.

– Она умеет добиваться своего.

– Да уж, понимаю, – отвечает она. – У меня тоже есть сестра.

Мы смотрим друг на друга, и у меня возникает странное чувство. Будто между нами возникло некое взаимопонимание. Это очень приятно.

– Итак, какой у вас план?

– Мне нужно позвонить Уолли. Думаю, он может помочь. Но телефон здесь не ловит.

– Так пойдем поищем, где есть связь, – решительно предлагает Кармель. – В библиотеке сейчас тихо. Старайтесь не шуметь, и никто не обратит на нас внимания.

Кармель проверяет, нет ли кого снаружи, и мы проходим через вестибюль обратно в зал. Крепко прижимая к себе Уиллоу, я толкаю дверь. Когда я замечаю людей в форме, поворачивать назад уже поздно. Они меня увидели.

– Минутку, – обращается к ним Кармель, вставая между нами, – не думаю, что в этом есть необходимость…

Не дослушав ее, я поворачиваюсь и бегу прочь. Но далеко не убежать. Женщина-полицейский догоняет меня. Она не хватает меня, – возможно, из-за того, что на руках у меня ребенок, – но своим телом зажимает в угол. Если бы я отпустила Уиллоу, то могла бы сбить бы ее с ног одним ударом. Но не стану.

– Мы говорили с вашей сестрой, – обращается ко мне женщина-полицейский. – Вы должны отдать нам ребенка. Мы позаботимся о ней, обещаю…

Она тянет руки к малышке, и я отступаю назад, отворачиваясь. Это пугает Уиллоу, и она начинает плакать. В голову приходит мысль сбить полицейского ударом ноги, но в этот момент замечаю у стойки регистрации в другом конце зала женщину.

Роуз.

За стойкой на дежурстве Гейл и судя по тому, с какой силой Роуз бьет рукой по столешнице, ответ Гейл ее не удовлетворил. Затем она начинает дико озираться по сторонам. Когда мы наконец встречаемся взглядом, на мгновение мне думается, что я приняла ее за кого-то другого. Она изменилась. Выглядит, словно… сумасшедшая.

– Отдай ее мне! – кричит она, подбегая ко мне. Я прижимаю Уиллоу к груди, сцепив пальцы рук.

– Мэм, вы должны отдать мне ребенка, – повторяет женщина-полицейский.

Я отворачиваюсь от нее и от Роуз. Я не отдам им Уиллоу.

Я плачу, стону, рыдаю. Даже кусаю мягкий край кровати. Я снова, как во время родов, будто превратилась в животное. Уиллоу больше нет. Роуз сказала, что я похитила ее, поэтому они забрали ее у меня. Боль от разлуки с ней невыносима. Грудь стала твердой, платье промокло. Тело по-прежнему болит после родов. У меня даже нет ее фотографии. А если бы и была, телефон разряжен.

– Мисс, все хорошо, – говорит медсестра странным, ровным голосом, сидя у моей кровати. Это не Беверли и не одна из тех, кого я знаю из родильного отделения. Я нахожусь в другой части больницы. В психиатрическом отделении. У этой медсестры строгое лицо и поджатые губы; на ней бежевые чулки, которые не скрывают ее варикозные вены.

– Доктор дал вам успокоительное, скоро вам станет лучше.

– Где мой ребенок?

Медсестра смотрит на дверь, в проеме стоят два офицера полиции и тихо общаются между собой. Я узнаю женщину-полицейского, что преследовала меня в библиотеке. Я так и не отдала им малышку. Благодаря карате у меня пальцы и руки сильнее, чем у большинства людей, так что им было не отобрать ее у меня без боя. В конце концов они оттащили Роуз и позволили мне выйти с Уиллоу на улицу, где полиция сразу же окружила меня на случай, если я попытаюсь бежать. Снаружи стояли четыре полицейские машины. Все они ждали меня.

– Для начала нам нужно кое в чем разобраться, – отвечает медсестра. Она смотрит на меня с жалостью и нежно похлопывает по руке.

– Я хочу увидеть своего ребенка, – настаиваю я.

Должно быть, успокоительное подействовало, потому что уснула я сразу и спала крепко. Все по-прежнему, только теперь вот в углу палаты стоит мужчина и разговаривает с медсестрой с варикозными венами.

– Где мой ребенок? – спрашиваю я снова, но уже тише.

Они вздрагивают и поворачиваются ко мне.

– Здравствуйте, – приветствует меня мужчина, хватает стул и быстро подтаскивает его к кровати. – Вы, должно быть, Ферн.

Я не отвечаю. Он садится.

– Я доктор Астон, психиатр. Как вы себя чувствуете?

– Не очень. Я хочу домой.

Доктор Астон кивает и опускает взгляд на свои записи.

– Что ж, надеюсь, сможем устроить это поскорее, но для начала я хочу побеседовать с вами о том, как вы себя чувствуете. Как я понимаю, вы недавно родили?

– Да. Где моя дочь?

– Она в педиатрическом отделении. Я только что разговаривал с ее врачом, малышка в полном порядке. Мне сказали, о ней заботится ваша сестра.

– Я не хочу, чтобы сестра подходила к моей дочери.

Доктор Астон удивленно вскидывает бровь. Он смотрит на медсестру, затем снова на меня.

– Я так понял, вы хотели, чтобы ваша сестра усыновила вашего ребенка. Это не так?

– Так и было. Но я передумала.

– Понятно. Что ж, давайте поговорим о главном. – Он поднимает глаза на женщину, появившуюся в дверном проеме. – А, хотите сейчас это сделать?

– Если можно, – отвечает женщина.

Доктор кивает и собирает свои записи.

– Закончим чуть позже, Ферн. Не волнуйтесь, мы со всем разберемся.

Роуз так же говорила месяцами. Не волнуйся. Все будет хорошо. И вот к чему мы пришли.

Женщина заходит в палату. Как мне кажется, на врача она не похожа. На ней обычная одежда; лет от сорока пяти до пятидесяти на вид; с голубыми глазами и светлыми волосами, заплетенными в длинную косу за спиной.

– Вы не похожи на врача, – говорю я.

– Потому что я не врач, – отвечает женщина и достает жетон на шнурке. – Детектив Сара Брукс. Ничего, если я задам вам несколько вопросов?

Я задумываюсь – детектив полиции. И наконец понимаю. Я похитила ребенка. Наверное, она пришла арестовать меня.

Детектив Брукс садится на стул, который только что освободил доктор Астон, и достает маленький блокнот и ручку.

– Мне нравится ваш браслет, – говорит она. Неожиданный комментарий, но я предполагаю, что такие светские беседы помогают ей разговорить преступника. – Что на нем выгравировано, куст?

– Папоротник, – поправляю я. – Так меня зовут.

– Милые. И браслет, и имя.

Мы мгновение смотрим друг на друга.

– Ах да, поздравляю, – продолжает детектив Брукс. – Слышала, у вас родилась дочка. Где она?

– В педиатрическом отделении, – отвечаю я, – с моей сестрой.

Детектив Брукс выглядит удивленной.

– А почему она не здесь, с вами?

Я хмурюсь.

– Потому что я похитила ее. Разве вы не знаете?

Детектив Брукс откидывается на спинку стула.

– Вы похитили собственного ребенка?

Я киваю.

– По крайней мере, так моя сестра всем говорит.

– Интересно, и почему? – детектив смотрит на меня долгим оценивающим взглядом. – Может, расскажете мне что-нибудь о своей сестре?

Вопрос слишком неопределенный, я даже не могу сузить круг ответов, поэтому просто выхватываю случайные факты, как из шляпы:

– Мы с ней одного возраста.

– О, вы близнецы?

– Разнояйцовые близнецы. И мы очень разные. Она невысокая, я повыше. У нее нет сенсорного расстройства, а у меня есть. Она диабетик, я нет.

Детектив делает записи в блокноте.

– Вы близки?

– Не уверена. Я не знаю, где находится педиатрическое отделение.

Детектив улыбается.

– Я имею в виду… вы много времени проводите вместе?

– Наверное.

– А она… хорошая сестра?

– В каком смысле?

– Она… добрая? Делает что-то приятное?

– Иногда.

– Но не всегда?

Я вскидываю руки.

– Не знаю. Роуз это Роуз, ясно?

Меня расстраивает этот разговор. Я просто хочу увидеть свою малышку. Я не понимаю, какое значение сейчас имеет, хорошая Роуз сестра или нет. Детектив кивает.

– Насколько я понимаю, ваша мать скончалась совсем недавно, – говорит она, переводя разговор в другое, странное, русло. – Мне очень жаль. Сотрудники больницы сообщили, что вы навещали ее каждую неделю.

– Вы были в «Сан-Мидоуз»? Зачем?

– В рамках расследования. Причина смерти вашей матери неясна, поэтому мы просто хотели кое-что уточнить. Как мы поняли, ваша сестра очень долго ее не навещала, но пришла к ней вечером перед тем, как она скончалась. Почему? Она плохо с ней ладила?

– Роуз? – я смеюсь. – Она вообще с ней не ладила.

– Они не общались друг с другом?

– С мамой никто не разговаривал. После передозировки она не могла сказать и двух слов. За последний год ей стало лучше, она начала говорить короткими предложениями. – Я вспоминаю, что она сказала мне о ребенке. «Не отдавай его Роуз». – Как-то она сказала мне не отдавать ребенка Роуз.

Если бы я только послушала ее!

Детектив Брукс делает еще пару заметок в своем блокноте, затем задумчиво хмурится.

– Довольно смелое заявление. Почему, по-вашему, она так сказала?

Я поднимаю на нее глаза.

– Не понимаю. Почему вы спрашиваете меня о Роуз и маме? Разве вы пришли не за тем, чтобы предъявить мне обвинение в похищении?

Детектив улыбается.

– Не в данный момент. – Она постукивает по моему браслету своей ручкой. – Дайте угадаю, у вашей сестры такой же, да?

– Да, – отвечаю я, – но на нем роза.

– Потому что ее имя Роуз.

Я киваю. Она встает.

– Вы нам очень помогли. Больше мне пока ничего не нужно.

– Постойте! – зову я хриплым голосом. Детектив удивленно поднимает брови. – Я смогу вернуть своего ребенка?

Больше всего на свете мне хотелось бы уметь читать по выражению лица. Потому что, прищурившись, детектив Брукс отвечает:

– Предоставьте это мне.

И я понятия не имею, что это значит.

Проходит час, второй. Когда пошел третий, я краем глаза замечаю в дверях человека.

– Оуэн?

– Привет, Ферни.

Я удивленно смотрю на него. Это и правда он.

– Что ты здесь делаешь?

Держа руки в карманах, он пожимает плечами. Кажется, таким нерешительным и скромным я его еще никогда не видела.

– А что, нельзя навестить свою невестку в психушке?

Он постригся. И наверное, это нельзя назвать неожиданностью, поскольку его не было целый год. Ему такая стрижка идет. Очевидно, он сбросил вес и подкачался. Оуэн всегда был хорошо сложен, но последнюю пару лет немного сдулся.

– Как ты узнал, что я здесь?

– Роуз позвонила мне. Она всегда звонит, когда у нее проблемы.

– И ты приехал аж из Лондона?

Оуэн удивлен.

– Лондона? Нет, я приехал из Брансуика.

– О, а когда ты вернулся из Лондона?

– Ферн, я никогда не уезжал в Лондон.

– Конечно, уезжал. Ты жил там весь последний год.

Теперь Оуэн смотрит на меня многозначительно.

– Я хотел спросить, что ты здесь забыла, но, очевидно, ты сошла с ума, – усмехается он. – С чего ты взяла, что я был в Лондоне?

– То есть ты не жил там все это время?

– Нет. С чего бы… Стой, это Роуз тебе так сказала?

– Да. Сказала, ты работаешь там над каким-то проектом. В прошлом году она ездила к тебе.

Оуэн нервно смеется.

– Ферн, весь этот год я жил на другом конце города. Вообще-то пару месяцев назад я несколько раз приходил к тебе в библиотеку. Не хотел заявляться к тебе домой, чтобы не создать проблем с Роуз. Когда ты не вышла со мной на связь, я предположил, что Роуз настроила тебя против меня, и я сдался.

– Я помню, в библиотеку приходил какой-то незнакомец. Так это был ты?

Он кивает. Все слишком странно. Оуэн оглядывается, словно опасаясь, что Роуз вот-вот ворвется к нам. Я тоже этого боюсь.

– Что Роуз тебе сказала, когда позвонила?

– Что у тебя родился ребенок, – отвечает Оуэн, присаживаясь на край кровати. – И что искренне хотела бы, чтобы мы вырастили его с ней вместе. Инстинкты кричали держаться подальше от ее безумия, но речь о тебе, так что я должен был приехать и узнать, что происходит.

– Но зачем она сказала, что ты в Лондоне?

Оуэн вздыхает.

– Зачем она делает и все остальное. Чтобы выглядеть в лучшем свете.

Оуэн вздыхает и проводит рукой по своим волосам.

– Я ушел от нее. У нас уже много лет все не ладилось, Ферн. Она была такой переменчивой: сейчас она счастливая, а через минуту просто в ярости. Я не могу так жить. Я предложил ей сходить к семейному психологу, но она не поддержала. Во всем был виноват я. В конце концов я больше не мог это выносить.

– И ты переехал в Браунсуик?

Оуэн кивает.

– Поверить не могу, что она сказала тебе, что я уехал в Лондон. Хотя нет, могу. У нее всегда был свой сценарий. Она ни за что бы не признала, что кто-то ее бросил.

Я раздумываю с минуту над его словами.

– Оуэн, что, по-твоему, с ней происходит?

– Весь год я искал ответ на этот вопрос на сеансах психотерапии. И должен признать, она обладает всеми классическими чертами нарцисса. Возможно даже, у нее пограничное расстройство личности.

– Какие именно черты?

– Эти ее игры разума. В один момент она была милой и доброй, а через минуту высмеивала меня перед нашими друзьями. Если я сердился на нее, она говорила, что я слишком чувствительный, что это была просто шутка. Если я высказывал мнение, которое отличалось от ее, она не разговаривала со мной несколько дней. А эта ее мания величия! Она тратила так много денег, больше, чем мы могли позволить. Она вечно уходила с работы – а может, ее увольняли, – но это не мешало ей тратить больше и больше. За все время, что я ее знаю, она ни на одной работе не продержалась больше года. Поначалу я думал, что ей просто не везло, но этому не было конца. Стоило мне поднять эту тему, как она приходила в ярость, так что со временем я перестал спрашивать.

Я вспоминаю, как весь год она говорила, что идет на работу, но далеко не всегда на ней был рабочий костюм.

– Она нездорова, Ферни. Ты не можешь отдать ей ребенка.

– Я знаю.

Мы сидим какое-то время в тишине. Я осознаю, что у меня ком в горле. Никогда не видела Оуэна таким мрачным. Наклонившись, он кладет руку на мою. Она теплая и сильная. Ощущение не просто терпимое, но по-настоящему приятное.

– Спасибо, что навестил.

Он пожимает плечами.

– Хотел бы я сделать больше.

Я улыбаюсь, хоть мне и грустно – и впервые понимаю, почему люди так делают.

– Да, и я тоже.

Через двадцать минут после того, как Оуэн ушел, в дверях появляется детектив Брукс.

– Можно войти?

Если она пришла арестовать меня за похищение Уиллоу, то скоро ей не придется спрашивать таких разрешений. В тюрьме, как я представляю, полицейские могут приходить и уходить, когда им вздумается. Они не будут спрашивать, что я хочу на ужин – тушеное мясо или спагетти, а просто передадут мне еду. Я понимаю, что, возможно, меня отправят не в тюрьму, а в одно из тех мест для умственно отсталых, как в фильме «Пролетая над гнездом кукушки». Очевидно, там сейчас не так все ужасно, как было когда-то. Я читала недавно статью об этом. Электрошоковая терапия используется лишь в редких случаях, учреждения в основном нацелены на реабилитацию. Тем не менее я сомневаюсь, что туда пускают с детьми. И это самое страшное – не тюрьма, не нарушение моего распорядка, не запахи, свет или сигнализация, – а то, что я не смогу увидеть Уиллоу еще очень долго. Я обхватываю себя руками.

– Ферн? – зовет меня детектив Брукс. – Вы в порядке?

Я качаю головой и начинаю раскачиваться. В этот раз детектив Брукс пришла не одна, рядом с ней офицер в форме. Он остается у входа, в то время как детектив медленно входит в палату.

– Извините, я не хотела вас расстраивать. Мне лишь нужно поговорить с вами кое о чем.

– О похищении?

– Ферн, Уиллоу ваша дочь. Я не могу арестовать вас за то, что вы увезли ее в библиотеку.

Я хмурюсь.

– Не можете?

– Нет.

Я в недоумении.

– Тогда… почему за мной приехала полиция? Почему забрали Уиллоу?

– Насколько я понимаю, ваша сестра позвонила и сообщила о том, что вы с ребенком внезапно уехали из больницы. Полиция обязана была проверить этот вызов. Поскольку вы были сильно расстроены, когда вас нашли, был сделан запрос на психиатрическую экспертизу, мне точно не известно. Но в похищении ребенка вас никто не подозревает, Ферн.

– Правда?

– Правда.

Я размышляю над сказанным ею.

– Тогда почему вы здесь?

Детектив Брукс садится на стул у кровати.

– Речь идет о вашей матери.

– О маме? А что с ней?

– Мы получили отчет о вскрытии. Были обнаружены две подкожные инъекции в волосистой части головы, а это указывает на преступление.

– Преступление?

– Это говорит о том, что вашу мать могли отравить. Но в ее крови следов яда не обнаружили.

– Странно.

– Да, мы тоже были несколько озадачены, пока вы не упомянули, что ваша сестра диабетик. Видите ли, мы стали часто сталкиваться со случаями передозировки инсулином в домах престарелых. Такое происходит нередко, потому что инсулин в организме быстро распадается. А поскольку ваша сестра – диабетик, у нее, очевидно, есть доступ к инсулину и опыт делать инъекции. В дополнение к этому мы нашли браслет, идентичный вашему, но с розой на нем, в палате вашей матери. И учитывая тот факт, что у них были непростые отношения, а мать пыталась убедить вас не отдавать ей вашего ребенка… это мотив.

Я смотрю на нее удивленно.

– Думаете, Роуз убила маму?

– Мой коллега в данный момент зачитывает ей права.

– Нет, не могу в это поверить.

Или могу? Я думаю о том, как Роуз относилась к маме. Стоило упомянуть ее имя, как она приходила в ярость. И она сделала столько всего, чего я никогда от нее не ожидала. За моей спиной говорила с Уолли. Обвиняла меня в том, что я опасна. Забрала у меня ребенка.

– Убедительных доказательств много. Достаточно, чтобы признать смерть вашей матери убийством и предъявить вашей сестре обвинение.

Я смотрю не моргая. Хочется спросить, где Роуз, но в какой-то момент понимаю, что это неправильный вопрос. Теперь у меня новый приоритет. И есть более важный вопрос.

– Уиллоу, – спрашиваю я, – где Уиллоу?

Я лежу на больничной койке и смотрю на закрытую дверь. Все это чересчур для меня.

Детектив Брукс сказала, что Роуз будет предъявлено обвинение, после чего ее, скорее всего, заключат под стражу до суда. При мысли об этом я начинаю нервничать. Роуз все это не понравится. Уходя, детектив Брукс сказала, что найдет Уиллоу, но прошло уже двадцать минут, а ее все нет. Она велела оставаться в палате, чтобы им не пришлось меня искать, но это настоящая пытка. Еще она подчеркнула, что проблем с законом из-за того, что я забрала Уиллоу, у меня нет. Это мой ребенок, и я вольна брать ее с собой куда угодно. Мне нравится, как это звучит, хоть пока и не уверена, что это правда.

Наконец, раздается стук в дверь. Я резко поднимаюсь на ноги, когда дверь открывается. Уиллоу там нет.

– Уолли?

Он водружает очки на нос и улыбается. На нем та же одежда, что в первую нашу встречу, – джинсы, фланелевая рубашка, шапка с помпоном.

– Как ты меня нашел? – спрашиваю я, когда он входит. Он закрывает за собой дверь и садится рядом с кроватью.

– Кармель позвонила, сказала, что найду тебя здесь. Я был в роддоме, но тебя там уже не было, и никто не мог ничего рассказать. Я потратил немало времени, чтобы найти тебя.

Я удивлена. Уолли искал меня по всей больнице.

– Уолли, я должна тебе кое-что сказать, – говорю я, понимая, что больше не могу ждать ни минуты.

Его взгляд, обычно направленный через мое левое плечо, ловит мои глаза.

– Что такое?

– Это твой ребенок, – говорю я ему.

Уолли закрывает глаза и опускает голову. Он молчит так долго, что я невольно задумываюсь, услышал ли он меня. Но когда он поднимает голову, лицо его влажное от слез.

– Почему ты не сказала мне?

– Я хотела. Должна была. Но не думала, что смогу вырастить ребенка… ну, понимаешь, после того, что произошло с Билли. А ты… ты сказал, что не хочешь детей.

– Я правда это сказал. Даже не знаю почему. Наверное, подумал, что это гипотетический вопрос. Я люблю отвечать на теоретические вопросы. Но если бы ты сказала мне, что хочешь ребенка… или что беременна… клянусь, ты получила бы другой ответ.

– Правда?

Уолли кивает. Я чувствую, как в душе моей что-то перевернулось, по-настоящему. Я хотела спросить: и какой бы я получила ответ? Но тут кто-то подходит к двери.

– Тук-тук?

На пороге стоит женщина в черных брюках, бледно-голубой блузке и черных ортопедических кроссовках.

– Извините, что прерываю. Меня зовут Надин Райли, я администратор. Как я понимаю, ваша дочь находилась в нашем педиатрическом отделении под присмотром вашей сестры, но ее неожиданно… отозвали?

– Все верно, – отвечаю я.

– Понятно. Поскольку документы на удочерение еще не оформлены, по правилам больницы ребенок должен находиться здесь, в палате с вами. Мне сказали, что скоро вас переведут обратно в родильное отделение, а пока одна из медсестер принесет вашу дочь к вам… А вот и они!

Мое сердце останавливается. Надин Райли отходит в сторону, и в комнату входит молодая медсестра, толкая перед собой кроватку на колесиках. У меня трясутся руки. Сквозь прозрачный пластик кроватки видна крохотная макушка. Кто-то снял с малышки ее шапочку.

– У меня тут девочка, которая хочет видеть свою маму, – говорит медсестра, широко улыбаясь, и заходит в палату. Она такая задорная: молодая, светлые волосы собраны высоко в хвост, с белоснежной улыбкой и свежей, чистой кожей. Она подвозит кроватку к моей кушетке, нажимает на лапку тормоза и только потом тянется к ребенку. Ни я, ни Уолли не смеем говорить или двигаться. Сердце мое бьется так быстро, что я думаю, не случится ли у меня сердечный приступ.

– О-о, а это наш папа? – спрашивает медсестра, указывая на Уолли. – Ну конечно, какая же я глупая, у нее ваши волосы! Она просто прелесть! Кто хочет взять ее?

Медсестра поднимает малышку из кроватки с легкостью, свойственной человеку, который много времени проводит с новорожденными, а затем переводит взгляд с меня на Уолли, будто ожидая, что мы сейчас подеремся. Не дождется. Мы с Уолли чересчур потрясены.

Уолли настолько неподвижен, что, кажется, и дышать перестал.

– Дайте ему, – говорю я наконец. – Ему есть что наверстать.

Еще с мгновение Уолли так и стоит как вкопанный, но затем кивает и, заметно расслабившись, протягивает руки.

Уолли проводит в кресле у моей кровати двадцать четыре часа в сутки. Когда он не ухаживает за Уиллоу или за мной, то скачивает на телефон книги по воспитанию детей и жадно их читает. Он знакомит меня с приложениями для любых родительских нужд – графика кормления, сна и смены подгузников; есть и генератор белого шума для сна; схемы роста и развития. Вместо того чтобы чувствовать себя подавленной всем этим, я нахожу ритуал ввода информации в ячейки и поля удивительно успокаивающим. Надеюсь, что все эти новые ритуалы вскоре станут для меня нормальной и привычной рутиной.

Для человека, который не хотел иметь детей, Уолли кажется совершенно очарованным Уиллоу. Он держит ее так бережно, как держат чашку из тонкого фарфора с горячим чаем, и смотрит на нее так, как обычно любуются любимой картиной или скульптурой. Когда посреди ночи я просыпаюсь, то застаю Уиллоу в его объятиях, и Уолли смотрит на нее именно таким взглядом. Я любуюсь ими, кажется, вечность. При виде их вместе эмоции переполняют меня через край.

– Я рада, – говорю я, застигнув его врасплох, – что ты мой человек.

Он поднимает на меня глаза и улыбается.

– Думаю, кое-кто еще поборолся бы за эту роль.

Должно быть, на моем лице отражается замешательство.

– Кажется, ты не осознаешь, сколько вокруг тебя любящих людей, Ферн. Кармель, Гейл и другие коллеги. Оуэн. И да, я. И не забудь про Уиллоу.

Я задумываюсь на минутку, а Уолли продолжает:

– Роуз сказала, что ты не способна вырастить ребенка. Подозреваю, она и тебя в этом убедила, так?

Я пожимаю плечами.

– Все дело в истории с Билли или есть что-то еще?

– В основном. Но еще мое сенсорное расстройство. Признай, я не идеальная мать. Что, если малышка захочет посмотреть фейерверки? Или устроить вечеринку в честь дня рождения? Я не смогу даже в школу отвозить и забирать, потому что там повсюду визжащие дети и толпы болтливых мамаш в модных пуховых жилетах.

Поразмыслив, Уолли отвечает:

– Хорошо, значит, отвозить и забирать из школы буду я, и устраивать дни рождения.

– Ты? Но когда? Когда ты будешь отвозить ее в школу? Разрабатывая приложения у себя в фургоне и путешествуя по всему миру, продвигая «ФоллоуАп»?

– Ферн, я продал «ФоллоуАп».

Я смотрю на него удивленно.

– Продал? Уже?

Уолли кивает.

– За большие деньги. По сравнению с этим сделка «Шаут!» покажется тебе мелочью. Так что я смогу ездить в школу хоть каждый день, если захочешь. А ты сможешь оставаться дома, или работать в библиотеке, или ездить в школу со мной, но ждать в машине. Можешь делать все, что пожелаешь!

Но так просто не бывает! Ничто в жизни не дается так легко. В этот момент Уиллоу решает дать о себе знать, ворочаясь.

– Кормить пора? – спрашиваю я.

Уолли проверяет приложение и определяет, что так и есть. Он подносит малышку, и пока она прижимается ко мне, он вводит в приложение время кормления. Пришло всего двенадцать часов, а этот ритуал уже мне очень нравится. Пока она ест, мы наблюдаем за ней, и это на удивление приятно. Я всегда находила неприятным наблюдать, как ест взрослый человек.

– Она чудо, – говорит Уолли.

Я задумываюсь.

– Ну, нет, не совсем. Беременность вообще-то биологически довольно естественный процесс.

Уолли закатывает глаза.

– Конечно, но… ты ведь принимала противозачаточные. Ну, то есть каковы были шансы? Три десятых процента или около того?

Я смотрю на него.

– Я не принимала противозачаточные.

Уолли недоумевающе моргает.

– Но ты сама так сказала.

– Нет, не говорила. Зачем бы я стала так говорить?

– Не знаю, но сказала, – категорично спорит Уолли. – В первую ночь, я отчетливо помню. Ты сказала, что это безопасно.

Я хмурюсь.

– Ну да, у меня дома было безопасно. Но какое отношение это имеет к контрацепции?

Уолли на мгновение закрывает глаза, затем, выдохнув, улыбается.

– Что ж, думаю, это объясняет часть загадки.

– В каком смысле?

– Я имею в виду… это объясняет, как ты загадочным образом забеременела.

Если Уолли и обеспокоен, то хорошо это скрывает. Но его слова о «загадочной» беременности напоминают мне, что есть кое-что, что я должна прояснить.

– Уолли, я должна сказать тебе кое-что еще. Беременность была не случайной.

Уолли хмурится.

– Что ты хочешь сказать?

– Роуз не могла иметь детей. Она призналась мне в этом, когда я нашла в ее сумке витамины для беременных и подумала, что она беременна. Оказалось, она уже давно пыталась завести ребенка, но у нее не получалось. Поэтому… я решила родить для нее. Знаю, звучит безумно. Я просто думала… я могу иметь детей, а Роуз нет. Почему бы мне не помочь ей? Все казалось так просто. А потом… я встретила тебя и…

– …и позвала меня на свидание, чтобы забеременеть и родить для своей сестры?

– Да.

Уолли потирает виски.

– Ого!

– Но к тому времени, когда мы занялись сексом, я уже и не думала об этом. Не думала, что…

Уолли уходит в угол комнаты, качая головой.

– Ого… – повторяет он. – Гениально!

– Что именно?

– Роуз, – отвечает он.

– В смысле?

– Должно быть, она знала, что ты сделаешь, когда узнаешь, что она не может иметь детей.

Я качаю головой.

– Но она даже не говорила мне, что хочет детей. Я сама нашла ее витамины.

– Которые она случайно оставила на виду?

Я задумываюсь, но не могу поверить.

– Думаешь, она сделала это нарочно? Чтобы я догадалась, что она хочет ребенка, и предложила родить за нее?

Уолли пожимает плечами.

– Я бы не удивился.

– Что ж… как бы то ни было, мне жаль.

Уолли подходит обратно к моей кровати, опускает глаза на Уиллоу. Я никогда не устану наблюдать, как он смотрит на нее.

– Знаешь, забавно, но мне не жаль, – говорит он.

Когда меня выписывают из больницы, мы едем в новую квартиру Уолли, по пути заехав к Роуз, чтобы забрать Альфи. Его квартира находится в здании в старом стиле, что напоминает мне мою старую. Он снял ее несколько месяцев назад – график работы над новым приложением был таким насыщенным, что он решил, что ему нужно место для постоянного проживания. Но похоже, он до сих пор полностью так и не заехал. Говорит, это временное жилье, пока не купим что-нибудь побольше, но, честно говоря, мне здесь нравится. Я любила свою маленькую квартиру.

Следующие два дня мы с Уиллоу сидим дома, а Уолли выходит, только чтобы выгулять Альфи. Кармель, – наш единственный посетитель, – заезжает, чтобы занести стопку книг для меня, пару горячих шоколадных напитков на вынос и очаровательные розовые ползунки для Уиллоу. Она сказала, что, если мне что-то понадобится, она «всегда на линии», но когда я сказала ей, что не поняла, о какой линии речь, она лишь посмеялась и ответила, что заедет к нам завтра.

Мы с Уолли стараемся спать, когда спит Уиллоу, но с досадой пониманием, что не можем подстроить свои биологические часы под причудливый график круглосуточного сна с сорокапятиминутными перерывами, поэтому просто отдыхаем, пока она спит. Иногда мы читаем или играем в судоку. Они прекрасны, эти короткие промежутки времени, которые мы проводим вместе.

Спустя два дня после возвращения из больницы наступает четверг. Мой первый четверг, осознаю я, в качестве матери, но без матери. Сегодня я не поеду ее навещать, и с одной стороны мне жутко тоскливо, но с другой – присутствие Уиллоу в моей жизни утешает меня в таком горе… хотя не могу не думать о том, какой великолепный бы это был день, если бы я могла взять свою дочь на встречу с мамой.

В течение всего дня я то и дело возвращаюсь мыслями к Роуз. Детектив Брукс держит меня в курсе дела. После ареста Роуз заключили под стражу, и сейчас она ожидает предъявления обвинения. Судя по всему, она просила о встрече со мной. Я ответила детективу, что как-нибудь навещу ее. Я правда это сделаю. Но пока я наслаждаюсь тем, что все мои мысли заняты заботой об Уиллоу.

Я дома уже неделю, когда детектив Брукс наконец звонит и сообщает, что желает видеть меня в полицейском участке. Не самый обычный первый выход в свет с новорожденным, тем более что сегодня у нас по графику поход к врачу. Тем не менее я не расстроена, поскольку меня предупредили заранее, и я смогла спланировать оптимальный маршрут и найти подходящую парковку для фургона Уолли. Опираясь на книги по уходу за ребенком, я откладываю дополнительное время на различные казусы, которые могут возникнуть в дороге, но, даже несмотря на это, мы прибываем в участок на пять минут позже назначенного.

Детектив Брукс ожидает нас на улице, как и договаривались. Кажется, наше опоздание ее не расстроило.

– Идите за мной. Я забронировала для вас место на парковке для посетителей, чтобы не пришлось далеко ходить. И нашла для вас тихую комнату на втором этаже.

Это Уолли предложил предупредить ее о моем сенсорном расстройстве заранее. Как оказалось, ее сын испытывал схожие трудности, поэтому она с радостью приняла все меры, чтобы обеспечить мне комфорт. Я обнаружила, что многие люди с радостью идут мне навстречу, как только узнают о моей проблеме. Всю жизнь я думала, что Роуз была единственным человеком, который понимал, как обо мне заботиться.

Как же я ошибалась!

Припарковав фургон, мы следуем за детективом Брукс в небольшую комнату для допросов, скудно обставленную столом, тремя стульями да комнатными растениями. Кремового цвета горизонтальные жалюзи от пола до потолка закрывают огнетушитель за окном.

– Присаживайтесь, – предлагает детектив, и я сажусь. Уолли отказывается и остается стоять в углу. Уиллоу мастерски привязана к его груди куском материи, и Уолли укачивает ее, подпрыгивая, хотя малышка и так крепко спит. Всю эту неделю мы оба только и делали, что укачивали ее. Иногда, принимая душ, я ловлю себя на том, что стою и покачиваюсь, хотя Уиллоу спит в соседней комнате.

– Я попросила вас приехать сегодня, – говорит детектив Брукс, садясь на стул напротив меня, – чтобы показать вам кое-что.

Она кладет передо мной тетрадь – бледно-розовую, с золотым цветочным теснением и надписью «Поделитесь мыслями».

– Вы видели это раньше?

Я протягиваю руку и касаюсь твердой обложки.

– Нет, не думаю.

– Это дневник Роуз.

Я хмурюсь.

– Роуз не ведет дневник.

Детектив пожимает плечами. Ну конечно, еще одна деталь, которую я не знала о своей сестре.

– Хотите прочитать?

Я колеблюсь.

– Но ведь… нельзя читать чужие дневники.

– Роуз сама дала мне его, – объясняет детектив. – Поверьте, она хочет, чтобы мы его прочли.

Я не понимаю.

– Зачем?

Она снова пожимает плечами. Но что-то в выражении ее лица подсказывает мне, что у нее есть свои подозрения.

– Откройте, – говорит она, и я открываю тетрадь сначала на середине, затем перелистываю страницы в самое начало.

– Почитайте. Дайте знать, есть ли вам что сказать об этом.

Как много написано, страница за страницей почерком Роуз. Я начинаю читать. Там написано о том, как я рисовала на кофейном столике, когда была маленькой. Я удивлена, что Роуз писала об этом. Она всегда очень неохотно говорила о нашем прошлом. Я уже собиралась перевернуть страницу, как вдруг кое-что привлекает мое внимание.

– Погодите-ка, – говорю я.

Детектив Брукс наклоняется ближе.

– В чем дело?

Я перечитываю страницу. Я очень хорошо помню тот день из-за последовавшей потом драмы. Я не поняла, что делать домашнее задание нужно в тетради, лежавшей на кофейном столике, а не на самом столике, и мне стало стыдно, когда я поняла свою ошибку. Но мама на меня не сердилась.

– Слава богу, столик дешевый, – сказала она и рассмеялась.

Думаю, именно ее смех вывел Роуз из себя. Она сказала, что мама ни за что бы не смеялась, допусти подобную оплошность Роуз. Она так разозлилась, что ворвалась в нашу комнату и порвала все мои игрушки. То был один из сильнейших ее срывов, что я когда-либо видела.

Но дневник повествует совсем другую историю.

Я перелистываю. Тут рассказывается о нашем девятом дне рождения, когда мама приготовила нам потрясающий торт с единорогом. В тот день Роуз была в таком странном настроении. В такие моменты я старалась держаться от нее подальше, но в тот раз нам нужно было спеть «С днем рождения!». Мама достала «хорошие тарелки», ведь был особый случай. Не знаю почему, но, видимо, это было не лучшим решением – Роуз выбежала из дома. Ее не было всю ночь. Помню, как мы с мамой всю ночь ждали в коридоре, когда она вернется.

Но версия Роуз снова отличается.

– Это неправда, – говорю я. – Этот дневник… все было совсем не так.

Я перелистываю страницу. Еще одна история. Не понимаю, зачем Роуз это сделала?

Одна запись заставляет меня замереть – о мамином парне Гэри. Я читаю ее дважды.

– Нас интересуют две конкретные записи, – говорит детектив Брукс. – Я их выделила. Они связаны с мальчиком по имени Билли…

Ошеломленная, я поднимаю глаза. Роуз написала о Билли в дневнике? Она всегда так настаивала, чтобы мы никогда о нем не говорили. Если только… она не придумала очередную историю и про него.

Я пролистываю страницы до того момента в тексте, который выделила детектив, и читаю. Перечитываю снова и снова. Не могу поверить.

Я ловлю глазами Уолли и Уиллоу.

– Все было не так, – говорю я. – Роуз все выдумала! Клянусь, я не…

– Ферн, все в порядке, – перебивает меня детектив Брукс. – Мы знаем.

Я смотрю на нее во все глаза.

– Знаете?

– Конечно. Ваша сестра – не первый мастер манипуляции, с которым нам пришлось столкнуться.

– Но я ничего не понимаю. Зачем она написала этот дневник? Какой смысл?

Детектив откидывается на стуле.

– Мне кажется, она готовила почву, чтобы утверждать, что вы не способны ухаживать за ребенком, на случай, если кто-то усомнится в усыновлении ею вашего малыша.

Я качаю головой. Безумие какое-то. Я опускаю глаза на лежащую передо мной тетрадь. Столько записей о нашем детстве – это явно не внезапный план. На такое ушли бы месяцы. И все для того, чтобы выставить меня неполноценной и обеспечить себе право растить моего ребенка. Сердце разрывается от боли.

– Но почему она отдала его вам сейчас? – спрашиваю я. – Она в тюрьме, никто бы не отдал ей ребенка. Не хочет же она, чтобы у меня забрали дочь и отдали в чужую семью?

Уолли избегает моего взгляда, но слегка напрягается. За последние недели я стала лучше понимать его невербальное общение. Возможно, так и должно быть, когда разделяешь с человеком одно пространство.

– Но зачем? – спрашиваю я. – Почему она хочет причинить мне такую боль?

На губах детектива мелькает едва заметная, но очень грустная улыбка.

– Не знаю, – признается она, – но у меня такое чувство, что это сестринское.

Мы с Уолли лежим на кровати, бок о бок, уставившись в потолок. Люлька стоит в углу, но Уиллоу прижалась комочком на груди у Уолли – там теперь ее любимое место. В квартире тихо и спокойно, но голова все равно кружится. По дороге домой из полицейского участка Уолли разговаривал с адвокатом, чтобы спросить совета по поводу ситуации с Билли. Адвокат сказал, что показания Роуз вряд ли позволят возобновить расследование смерти Билли спустя почти двадцать лет после случившегося, особенно при отсутствии свидетелей, которые могли бы подтвердить ее рассказ. К этому моменту все, похоже, смирились с тем, что Билли утонул случайно, и на этом история закончилась. Казалось, другая часть истории останется навсегда похороненной.

Уолли поворачивает голову ко мне, и очки сползают ему на нос.

– Значит, ваша мама на самом деле никогда не делала все то, что описала в дневнике Роуз?

– Нет. – Я даю себе минуту поразмышлять. – Ну, то есть… были правдивые моменты… но они не связаны с мамой. Роуз будто просто разворошила все наши воспоминания и переписала их так, что жертвой стала она. Мама никогда не ломала наши вещи, не оставляла нас на ночь и не запирала Роуз в комнате.

– Все это было ложью, – говорит Уолли.

– Да, – отвечаю я неуверенно. – Или, может, Роуз думает, что так и было? Когда мы вместе предавались воспоминаниям, ее версия всегда немного отличались от моей. Была более эмоциональная, драматичная. И она всегда добавляла разные детали, которых не могла знать наверняка, например, почему человек сделал то или это. Но она рассказывала так, что, казалось, она верит в то, что говорит правду.

Я замолкаю.

– Что такое?

– Кое-что еще в дневнике показалось мне любопытным. Об одном из маминых ухажеров, Гэри. Она написала, что он что-то сделал с ней в бассейне. Думаю, это могло быть правдой.

Уолли хмурится.

– Почему ты так считаешь?

– Потому что он пробовал делать такое и со мной.

Уолли приподнимается на локте, аккуратно придерживая Уиллоу другой рукой.

– Парень вашей мамы?..

Я поднимаю ладонь.

– Он не причинил мне вреда. Я ударила его коленом в пах, больше он лезть ко мне не пытался. Но мне не приходило в голову, что он будет приставать к Роуз. Надо было лучше за ней присматривать. Мне ненавистна сама мысль, что с Роуз могло произойти нечто ужасное. Даже после всего, что она сделала.

– К сожалению, эти чувства не взаимны, – отвечает Уолли, приподнявшись сидя. – Иначе Роуз не создала бы этот дневник, чтобы лишить тебя Уиллоу. – Он встает и несет малышку к кроватке.

– Я только не понимаю, почему она солгала о том, что случилось в ночь, когда умер Билли. В этом не было необходимости. Я ведь и правда утопила Билли! Зачем ей писать, что ее там не было, когда он утонул?

– Да, это странно, – отвечает Уолли, нахмурившись, и опускает Уиллоу в люльку. Выпрямившись, он замирает. – Ты говорила, это была идея Роуз – держать его под водой, – медленно произносит он, – и она засекала время, пока ты держала его?

– Да.

– И ты говорила, тебе показалось, что прошло слишком много времени? А что, если так и было?

Мне потребовалась минута, чтобы понять, к чему Уолли ведет. Роуз велела мне удерживать Билли под водой. Она говорила, как долго это нужно делать. А потом придумала историю о том, что ее там не было.

– В этом есть смысл. Зачем еще ей выдумывать иную версию? – задает вопрос Уолли.

– Нет. Не думаю, что Роуз бы такое сделала.

– Мне жаль, Ферн, – отвечает Уолли, – но, думаю, сделала бы.

Я пытаюсь осознать все последствия.

– Значит, я не убивала Билли?

Уолли качает головой.

– Думаю, что нет.

Слезы потекли по щекам прежде, чем я осознала.

– Уолли, если это правда… значит, мне можно доверить ребенка! Моего ребенка! Так?

– Да, Ферн, – Уолли вытирает слезу с моей щеки, – именно так.

Я всхлипываю. Уолли подходит ближе, и я позволяю ему обнимать меня долго-долго. И это нисколько меня не беспокоит.

«Мне можно доверить ребенка, – твержу я себе. – Мне можно доверить моего ребенка!»

Я понимаю, что это правда. Просто спустя столько лет мне потребуется чуть больше времени, чтобы поверить в это.

Три месяца спустя…

Я сижу на полу скрестив ноги, а Уиллоу лежит у меня на коленях. Линда стоит передо мной в огромных белых трусах поверх одежды и ярко-красном плаще – Капитан Подштанник. Она носится по комнате, плащ развевается у нее за спиной.

Идет час детских чтений. Шестнадцать матерей сидят на полу скрестив ноги, с младенцами на коленях. Еще четыре мамы сидят на стульях сзади, кормят грудью или энергично качают коляски, пытаясь успокоить своих малышей. Уолли сидит на полу рядом со мной и с любопытством наблюдает за Линдой.

– Тра-ла-ла-а-а-а! – кричит Линда, снова пускаясь в пляс по кругу.

Мне приходится читать по губам, поскольку на мне наушники с шумоподавлением. Большие, как наушники для стрельбы, да еще и поверх тонированных очков для плавания. На Уолли тоже наушники и очки, поскольку он не любит оставаться за бортом. Вот уже три месяца мы ходим на детский час каждую неделю. Уиллоу здесь нравится, и здесь никто не таращится на наши аксессуары. Вообще-то несколько недель назад произошла забавная история. Один мальчик, старший брат одного из малышей, пришел в маленьких наушниках и очках для плавания. Его мама сказала Уолли, что мальчик всегда считал музыку громковатой, и наше решение, по ее мнению, было гениальным. На следующей неделе в этих аксессуарах пришел еще один малыш, а на этой их надели уже с полдюжины детей.

На прошлой неделе Кармель спросила меня, могу ли я провести более спокойный детский час с тихой музыкой и неярким освещением. Не успела она до конца озвучить свой вопрос, я тут же согласилась. С тех пор как нас с Уиллоу выписали из больницы, мы с Уолли либо часами напролет любовались малышкой, либо жадно читали книги о воспитании детей; и хотя это не худшая жизнь, я скучаю по своей рутине. Кроме того, Кармель разрешила Уолли привозить ко мне Уиллоу в любое время. Я рада, потому что думаю, что мама была права, когда говорила, что водить ребенка в библиотеку – это самое лучшее образование, которое можно ему дать. Уиллоу будет очень образованной.

Роуз я еще не навещала. Конечно, меня к ней тянуло, но сейчас я это притяжение игнорирую. По настоянию Уолли я провела несколько сеансов с очень милым психотерапевтом по имени Кевин. Он не стал обсуждать психическое здоровье Роуз в ее отсутствие, но на прошлой неделе он задал пару интересных вопросов, над которыми я размышляю до сих пор.

«Что дают вам отношения с Роуз? Что они вообще давали вам все это время?»

Он сказал, возможно, со следующим визитом стоит повременить, пока я не найду ответ.

– Ладно, мамочки, – обращается ко всем Линда, – летать готовы?

Линда прикрепляет воображаемый плащ к спине Уолли, и я понимаю, что детский час окончен и пора уходить. Может, за последнее время я и улучшила свои навыки социального общения, но летать в воображаемом плаще – это выше моих возможностей. Я передаю Уиллоу Уолли и удаляюсь в свой потайной чулан, чтобы спокойно почитать пару минут.

Я начинаю думать, что Уолли был прав, когда говорил, что я нормальная, а чудаки – все остальные.

Дневник Роуз Ингрид Касл

Прошло три месяца с тех пор, как меня заключили под стражу, и я ожидаю суда. И вот я пишу слова, которые никогда не думала, что напишу. Я все жду, что проснусь и обнаружу, что все это было дурным сном. Но нет, вот невезение. Похоже, это и есть моя жизнь. Ужас, настигнувший меня в расцвете моей короткой, но счастливой жизни.

Как у заключенного, находящегося под стражей, у меня есть привилегии, которых нет у осужденного. Например, я могу носить собственную одежду, а не тюремную – хотя не уверена, что такая маленькая свобода является жестом доброты, поскольку это выделяет меня среди других заключенных. У меня также больше свободы в отношении посетителей – ко мне можно приходить когда угодно. Вот только никто не приходит. За три месяца ни одного посетителя. Ни Оуэн. Ни даже Ферн.

Кажется, все, что у меня есть, – это мой дневник.

Тюремный психолог сказал, что вести его будет полезно. Велел быть поистине честной с собой. Какое-то время я этого избегала, но теперь подумала… почему бы и нет? Все равно заняться здесь особо нечем.

На мой взгляд Билли получил по заслугам. Всю неделю со мной флиртовал, а потом повел Ферн к реке и поцеловал ее? Очевидно же, что Ферн не была ему ровней. Она была уязвима. Билли ничем не лучше Гэри.

Бедная Ферн, похоже, даже не понимала, что ее используют. Она продолжала, как дура, плавать с ним и играть в эти глупые игры, кто дольше задержит дыхание под водой.

Билли все ныл:

– Почему я не могу тебя обойти?

«Ну ладно, – подумала я. – Если он так хочет ее победить, пусть».

Организовать все было несложно.

– Просто дай ему победить тебя, – сказала я Ферн.

И она, как обычно, сделала то, что ей велели. Я следила за временем, чтобы убедиться, что Билли пробудет под водой достаточно, чтобы прикончить его. Все прошло как по маслу… пока не появилась мама.

Ферн сказала ей, что это была ее вина, поэтому мама, конечно, быстро придумала, как все скрыть. Но потом мириться с этим она не захотела. Все спрашивала меня: «Что произошло на самом деле?», «Скажи мне правду!» или «Ферн бы никогда…». Она впала в такое уныние, что ей пришлось обратиться к врачу за успокоительным, и от нее стало еще меньше толку, чем раньше. Шестнадцать лет назад двенадцатилетнему подростку вроде меня было несложно погуглить, как вводить инсулин в кожу волосистой части головы, поэтому, когда мама подсела на валиум, проблем с этим у меня не возникло. Я надеялась, что она умрет, но черепно-мозговая травма – тоже неплохо. Я думала, на этом все и закончится.

Но когда мама снова заговорила, советуя Ферн не отдавать мне ребенка, я поняла, что дело придется довести до конца. Я наблюдала за ней на расстоянии, так что знала, что ей становится лучше, еще задолго до того, как Ферн рассказала. Разве можно винить меня в том, что я пыталась защитить себя?

К тому времени я уже начала вести дневник якобы о своем браке. На самом деле было полной неожиданностью, когда Оуэн ни с того ни с сего объявил, что уходит от меня, потому что не знает, кто я на самом деле такая. Я пыталась убедить его остаться, но он был непреклонен, поэтому я пожелала ему доброго пути. Все равно он был мне не нужен. Я знала, что Ферн родит мне ребенка. Сестры делают такие вещи друг для друга.

А лучше всего то… что мне даже просить ее не пришлось. Надо было просто оставить «Элевит» на виду, остальное дело было за ней. Я не сомневалась, что Ферн пойдет на это ради меня. Она всегда делала то, что я просила. Конечно, я потратила целую жизнь на то, чтобы она зависела от меня. Вбила ей в голову, что на нее нельзя положиться – говорила ей, что она забыла купить по дороге молока или оставила духовку включенной. Что должна была покормить Альфи. О, последнее ей особенно запомнилось! В результате она делала все, что я просила, безропотно и безупречно. Именно это и делало ее такой замечательной сестрой. И она меня не подвела; всего десять дней отпуска под Мельбурном (он же Лондон) – и работа сделана.

Признаться, я запаниковала, когда узнала, что отец моего будущего ребенка – бездомный, но я сестренку недооценила. Ферн нашла единственного, должно быть, на всем белом свете, бездомного мультимиллионера, можете представить?! Думаю, малышка будет умным ребенком. И однажды, если я бы позволила ей разыскать своего настоящего отца, он обязан был бы выплатить нам миллионы алиментов! У меня все было продумано! Именно поэтому было так больно, когда Ферн решила от меня отвернуться. Не знаю, почему я так удивилась. Казалось, один за другим все от меня отворачивались. Папа, Оуэн. Почему бы и Ферн не последовать их примеру?

Вечером перед смертью мамы я принесла ей дневник, чтобы показать, что произойдет, если она будет советовать Ферн не отдавать мне ребенка. Тогда я увидела ее впервые за десять лет. Десять лет! Поначалу все было хорошо. Мама, казалось, была ошеломлена, увидев меня. Ее глаза наполнились слезами, она даже всхлипнула. Мне было очень приятно.

«Это твой шанс, мам, – подумала я, – наверстать упущенное время. Покажи мне, что эта черепно-мозговая травма вернула тебе здравый смысл».

Я бы простила ее. Я бы оставила прошлое в прошлом.

Но знаете, что она сказала?

– Не забирай ребенка у Ферн.

Десять лет. И вот что она сказала.

Ну кто станет винить меня за то, что я сделала?

Она не сопротивлялась, не боролась. А зачем? В прошлый раз, когда я пыталась убить ее, она отделалась лишь черепно-мозговой травмой. Мы обе знали, что второй раз этой ошибки я не допущу.

Откинувшись на стуле, я перечитала запись, которую только что сделала. Очевидно, это именно то, чего они от меня хотят. Все они. Полиция, Ферн и Уолли, мой тюремный психолог. Документальное доказательство того, что я виновата во всем. Удачи им с этим.

Я вырываю страницы и разрываю их на мелкие кусочки. Затем импульсивно бросаю их вверх, позволяя им сыпаться на меня, как дождь из конфетти. Пуф! Я не идиотка. Не собираюсь предоставлять им документальные доказательства, чтобы они сговорились против меня. За что? Я сделала всем одолжение. Билли был извращенцем, а мама должна была умереть шестнадцать лет назад.

А что до дочери Ферн – я единственная, кого волнует, чтобы ее не вырастил имбецил. Пара имбецилов!

Раз за разом, снова и снова люди от меня отворачиваются. Теперь я знаю: у меня никого нет. Даже Ферн. Ну и ладно! Я открываю дневник на чистой странице и беру в руки тюремную ручку с защитой от самоубийства. Нужно записать кое-что еще. Начну с того, как Ферн недавно интересовалась дозой инсулина и тем, как его правильно вводить. Расскажу, что они с мамой не ладили и она негодовала, что приходится навещать ее каждую неделю. Затем упомяну, что Ферн всегда нравился мой браслет. И наконец, несколько месяцев назад я согласилась одолжить его ей.

Как тебе такое, Ферн?

Я улыбаюсь. Надеюсь, ей нравится проводить время с моим ребенком. Потому что как только этот дневник увидит свет, этому придет конец. Говорю вам, может, Ферн, как библиотекарь, и окружена миллионом историй, но выдумывать и рассказывать их – это мой конек.

Благодарности

Идея написать этот роман пришла ко мне, пока я наблюдала, как мои маленькие девочки играли вместе. Они катались по траве, обнимаясь и хихикая, и я воспользовалась возможностью улизнуть в дом на минутку. Но едва я переступила порог, как момент гармонии превратился в леденящие кровь крики.

– Она меня укусила! – завыла старшая дочь. Осмотрев ее, я и правда обнаружила след от зубов в форме идеального полукруга.

– Зачем ты ее укусила? – спросила я младшую (пугающе равнодушную к боли сестры).

– Она иногда меня раздражает.

Иногда. Не в тот конкретный момент. Просто иногда.

Очевидно, нужно было отчитать младшую дочь за то, что она кусается. Но когда я попыталась это сделать, старшая дочь начала возмущаться:

– Оставь ее в покое! Она моя младшая сестренка, и я люблю ее! И вообще, – добавила она заговорщически, – я укушу ее потом, когда она не будет этого ждать.

Через мгновение они снова обнимались.

«Если о таких отношениях не будет написано ни одной книги, – подумала я тогда, – то я не Салли Хэпворс».

Но сделала я это не одна. Как всегда, я всем обязана моему любимому литературному агенту Робу Вейсбаху, который неизменно отвечает на мои вопросы в рекордно короткие сроки (даже по выходным), настаивая, что вопросы вовсе не глупые и не раздражающие. Мы оба знаем правду. Спасибо за ложь!

Я в долгу перед всеми в издательстве «Сент-Мартинс», особенно перед Джен Эндерлин, которая помогла мне вернуть уверенность в себе, когда я ее потеряла; Кэти Бассел, которой удается добиться моей известности, несмотря на мое ужасное умение ляпнуть что-то не то в неподходящий момент. Моя благодарность Ольге Грлич за создание лучших в мире обложек; Лизе Сенц и Бранту Джейнвэй за то, что каким-то образом заставляют людей узнавать обо мне и покупать мои книги – а это задачка не из легких. А также остальным сотрудникам издательства «Сент-Мартинс» – вы все потрясающие!

Хочу поблагодарить коллектив издательства «Пан Макмиллан», в особенности издателя Кейт Патерсон за то, что терпеливо сносила мои неврозы; моего редактора-сенсея Алекса Ллойда за его мудрость, познания в карате и редакторское руководство, а также моего художественно-технического редактора Эмму Рафферти за то, что выставляет меня гораздо лучшим писателем, чем я являюсь на самом деле. Другим моим издателям по всему миру – спасибо за все, что вы делаете.

Моим знакомым детективам из полиции (которые разрешают так их называть) – Керрин Мерретт, Андриа Ричардсон и Меган Макиннесс – за то, что проверяют мои записи в полицейских вопросах, чтобы все было правильно. Моим коллегам по цеху – Лизе Ирланд, Джейн Кокрам, Кирсти Мэннинг, Рэйчел Джонс, Келли Риммер – больше всего в писательстве я люблю пить вино с вами, ребята.

Что до семьи, спасибо им, что терпите меня, когда я смотрю в пустоту и лишь краем уха слушаю, что вы говорите. Вы знаете, что я слушаю голоса в своей голове, и миритесь с этим. Я же как-то смирилась, что вы раскидываете свою обувь по всему дому. (Ну правда, неужели так трудно поставить их на место? Хоть раз!) Будем считать, что мы в расчете.

И наконец, спасибо моим читателям, которые читают мои книги, рассказывают обо мне и тем самым поддерживают меня. Эта книга, как и все остальные, для вас.

Примечания

1

Деятельность социальной сети Инстаграм запрещена на территории РФ по основаниям осуществления экстремистской деятельности. (Здесь и далее.)

Content

Салли Хэпворс
Хорошая сестра

Дневник Роуз Ингрид Касл

Ферн

Дневник Роуз Ингрид Касл

Ферн

Дневник Роуз Ингрид Касл

Ферн

Дневник Роуз Ингрид Касл

Ферн

Дневник Роуз Ингрид Касл

Ферн

Дневник Роуз Ингрид Касл

Ферн

Дневник Роуз Ингрид Касл

Ферн

Дневник Роуз Ингрид Касл

Ферн

Дневник Роуз Ингрид Касл

Ферн

Дневник Роуз Ингрид Касл

Ферн

Дневник Роуз Ингрид Касл

Ферн

Дневник Роуз Ингрид Касл

Ферн

Дневник Роуз Ингрид Касл

Ферн

Дневник Роуз Ингрид Касл

Ферн

Дневник Роуз Ингрид Касл

Ферн

Три месяца спустя…

Дневник Роуз Ингрид Касл

Благодарности

Примечания