Наталия Ломовская

Сестра моя Боль

Пролог

Там и черемухи-то было всего ничего – из утоптанной земли газона торчал прутик, на прутике три сучка, на трех сучках по три гроздочки, а дух от них в сумерках шел хмельной, медовый, напрочь заглушающий ядовито-приторный запах духов. Крепко надушена была женщина в белом плаще, присевшая на скамеечку под черемухой. Нарядный плащ, и лакированные туфли на высоких каблуках, и шарфик на шее, и этот праздничный аромат духов странно не вязались с усталым, безразличным выражением ее лица. Она уже несколько минут шарила по карманам плаща, несколько раз звонко щелкнула замком сумки и наконец нашла, что искала, – пачку сигарет. Сломав несколько спичек, закурила, шумно выдохнув дым. Запоздало, нерешительно зажегся у подъезда фонарь, и женщина поняла, что она тут не одна. Какая-то темная фигура маячила поодаль, девушка топталась на месте, явно не решаясь подойти, но, сообразив, что ее заметили, отважилась приблизиться и спросила дрожащим голосом:

– Можно присесть?

– Садись, место некупленое, – равнодушно ответила женщина в белом плаще, подвинулась сама и подвинула к себе поближе несколько свертков в серо-желтой бумаге.

Некоторое время сидели молча, потом она сказала, вздохнув:

– Похолодало-то, а?

– Всегда так, если черемуха цветет, то холодает, – с готовностью откликнулась соседка.

– Ты-то, я смотрю, так себе одета. Не зябко?

– Что уж теперь, – вздохнула девушка и потуже запахнула тонкую кофточку.

– Тоже к ней?

Та вздрогнула, но ничего не ответила.

– А ты не дрожи, – грубовато поощрила ее женщина в белом плаще. – Стала б ты тут мерзнуть, если бы не дело. Правильно я говорю?

– А вы не знаете, когда нам можно будет подняться? – ответила вопросом на вопрос девушка.

– Люди сказали, что, когда свет во-он в том окошке загорится, значит, пора, – с готовностью ответила женщина. – Вроде как знак нам будет. Раньше ни-ни, не примет.

– Вот интересно, почему?

– А причина простая. У нее пацан, сынок то есть, вот пока он на ночь не угомонится, никому хода нет. Поняла? Эх ты, а еще учительница…

– Вы меня знаете? – Девушка как будто испугалась.

– Да ты не шугайся, я ведь тоже тут с тобой сижу и никому не скажу, что тебя встретила. Я у нас всех знаю, – не то пожаловалась, не то похвасталась женщина. – Да и ты меня видала не раз. Универмаг «Татьяна» знаешь? Ну! А я заведующая в той «Татьяне», чтоб ей неладно было…

И женщина выругалась так, что у ее собеседницы запунцовели щеки.

– Я тебя видела в очереди за финскими сапогами. Мне девчата сказали – новая, мол, учителька. Достались тебе сапоги-то?

– Очередь дошла, а моего размера не было, – махнула рукой девушка. – Вот ведь странно, у меня размер маленький, неходовой, а уж кончились…

– Как же, кончились… – проворчала завмаг. – Ладно, учительница, ежели вот Алевтина мне поможет, то приходи. Найду я тебе сапожки, спасибо скажешь.

– Да как же я узнаю, помогла ли она вам? – находчиво заметила девушка.

– Узна-аешь. Ежели вот она мне не поможет, об этом о ту же пору весь город узнает. И я тогда не в плащике белом буду разгуливать, а в фуфаечке казенной. – В голосе женщины появились истерические нотки.

– Понятно, – неосторожно обронила ее собеседница.

– Да что тебе может быть понятно? – взъелась заведующая «Татьяной», окинув девушку с головы до ног профессионально-оценивающим взглядом. – Кофточка у тебя самовяз, юбчонку, видать, еще со школы носишь, туфли «Парижская коммуна»… Из деревни, поди, и ничего слаще репки сроду не пробовала! Так я говорю?

Девушка вскочила и быстро пошла со двора.

– Эй, ты куда! Погоди! Как тебя? Учительница, вернись! Да я ж не со зла! Ну, извини, если я чего по простоте ляпнула! Я ведь и сама деревенская! Слышь?

То ли извинения подействовали, то ли последний аргумент сыграл свою роль, но девушка, действительно, вернулась и снова села на скамейку.

– А ты с характером, – одобрила женщина. – Молодец, уважаю. У кого свой гонор есть, тот в жизни не пропадет.

– Конечно… – с досадой произнесла учительница. – Был бы у меня гонор, я бы к колдунье не пошла.

– Тш-ш, ты что, слово какое сказала! – И женщина неожиданно осенила себя размашистым крестом. – Да ты смотри где не скажи сдуру-то! И ее-то, Алевтину-то, не вздумай так назвать, а то, гляди…

– Ну, не буду, – успокоила ее девушка. – Как же только ее назвать?

– И никак не называй, и не думай об этом. В голове просторнее будет! А говори: так, мол, и так, Алевтина, помоги. Только говори все, как есть, ничего от нее не скрывай. Тут как у врача, стыдиться нечего. А она тебе либо сразу откажет, либо возьмется помочь. У тебя дело-то, видать, сердечное?

Учительница кивком подтвердила эту версию.

– Муж, поди, загулял?

Девушка снова кивнула и всхлипнула.

– Да ты не хлюпай. Говорят, за такие дела она охотней всего берется.

Но ту уже было не остановить. Долго сдерживаемые слезы прорвались потоком.

– Правда? Вы так думаете? Знаете, мне больше не на что надеяться. Мы еще на первом курсе поженились, хотя у нас на курсе такие девчонки были, ну королевы просто, а он только на меня смотрел, на руках меня носил, он такой большой, сильный, он факультет физической культуры окончил, четыре года душа в душу, все нам завидовали, а как сюда распределились, встретил Лариску эту, кошку драную… Ухожу, говорит! Все, говорит!

– Поплачь, поплачь, – кивала заведующая «Татьяной». – Тебе полезно. У Алевтины только не плачь, она этого, говорят, не любит. Стро-огая! И вот еще – ты… Смотри!

Окно на втором этаже вспыхнуло теплым желтым светом. Обычное такое окно – занавески в клеточку, разлапистый куст алоэ. Виден еще матовый плафон на потолке, угол кухонного шкафчика… Мелькнула тень, на подоконник вспрыгнула толстая полосатая кошка-мышеловка и стала вылизывать себе живот, подняв лапу пистолетом.

– Ишь, гостей намывает, – пробормотала завмаг. – Ну чего ж? Хочешь, первая иди. А ты с пустыми руками?

– Так… У меня вот… – Учительница вынула из кармана кофточки руку, в руке был носовой платок, из платка виднелся уголок купюры.

– Тебя что, не предупредили? Не берет Алевтина деньги, и не предлагай, а то в шею погонит!

– Ой, а как же теперь? Да почему же?

– «Как же, почему же»… Раньше надо было думать. Я вот конфет хороших ее мальчишке несу, и балычка, и ткани на платье, и набор «Пупа». Зачем ей деньги-то? Что на них купишь у нас? Ты уж лучше их и совсем не доставай!

– Так ведь…

– Да иди уже!

– Вы первая…

– Ну, чего вздумала, не в универмаге небось! Иди ты сначала, а то совсем расклеишься, ожидая, потом у Алевтины слова не выговоришь… Да не звони, смотри! Постучи и сразу входи!

– Спасибо!

Гулко бухнула дверь подъезда, трепеща и задыхаясь, взлетела девушка по ступенькам. Отчего-то страха она не чувствовала. Как и было ей сказано, она тихонько постучала в дверь и сразу вошла. Полутемная прихожая от досок пола пахнет влагой – наверное, хозяйка мыла пол перед самым ее приходом.

– Кто там? Проходите в кухню! – послышался негромкий голос, и ночная гостья пошла на зов, скинув в прихожей свои поношенные туфельки.

Алевтина совсем не походила ни на колдунью, ни на ведьму, и кухня ее не напоминала логово волшебницы – с потолка не свешивались пучки трав и летучие мыши, не ухала сова. Чародейные снадобья заменял чайный гриб, привольно разросшийся в пятилитровой банке, а вместо таинственного уханья совы слышалось умиротворяющее бормотание радиоприемника. А сама хозяйка казалась совсем девчонкой в своем ярком халате. Тоненькая она была, локотки острые. Светлые волосы кое-как подколоты на затылке. Лицо миловидное, среднерусское обычное лицо, только глаза необычные на нем. Что с ними, с этими глазами? Очень светлые, почти белые, бледно-голубые, обведенные по краю радужки более темным ободком, они смотрели не мигая и на секунду показались ночной гостье застывшими, словно обладательница их была мертва… Никогда не была жива.

Она не успела испугаться. Хозяйка встала ей навстречу, улыбнулась, заговорила, и дурное наваждение рассеялось. Алевтина была мила и непринужденно приветлива, и через пять минут гостье уже казалось, что она знает ее всю жизнь. Словно они в институте вместе учились, в одной комнате общежития жили, кофточками менялись да угощали друг друга гостинцами, присланными из дома, вкусными деревенскими кушаньями, соленьями, вареньями, толстыми ломтями соленого сала, коржиками на сметане. С такой, пожалуй, можно было бы всем поделиться. Хозяйка поставила чайник, и разговор пошел самый откровенный. Алевтина обо всем расспросила, оказалось, что и драную кошку Лариску она знает, и знает, какие еще грешки за той Лариской водятся…

– Думаю, все наладится, – сказала она, глядя на гостью так ласково, так участливо, словно сестрица родная. – Вы же любите его, да?

– Очень люблю! – вскрикнула учительница, и даже губы у нее побелели.

– Вот и хорошо. А теперь идите домой. Час-то поздний.

Ушла гостья, унося в сердце глупую надежду. Вышла на темную улицу, ничего не сказала в ответ на вопрошающий взгляд своей недавней собеседницы и пошла, зябко кутаясь в свою тонкую кофточку, сквозь черемуховую метель, сквозь лунную порошу. А дома свет не горит, и ужин, любовно приготовленный, накрытый, чтобы не остыл, нетронут, и постель холодна. Повалиться ничком, завыть в голос, и выть, пока соседи заполошно не заколотят в стену!

Но уже завтра ночью он вернется. Хмурый, бледный, чужой, родной. Единственный, ненаглядный, сволочь, гадина. Вернется, чтобы остаться навсегда. Да какое уж у них может быть навсегда? Это сейчас только им кажется, что судьба их определена, что будущее их так же ясно и просто, как прошлое, и не знают они, что жизни их – как черемуховый цвет на холодном ветру… Дунет, сорвет, закружит, погонит по темным мостовым, куда – бог весть.

А та, вторая, «Татьяна»-то… Ей Алевтина не помогла. Та и плакала, и на колени встать норовила, и свертки свои совала, Алевтина только отступала и удивлялась.

– Не понимаю, что вам от меня нужно, – говорила, кажется, вполне искренне, пожимала худенькими плечами. – Вам люди зря что-то про меня рассказали, пошутили, наверное. Как бы я вам помогла? Мы живем просто, бедно. Да у меня и знакомых-то никаких нет! Идите, идите. Ребенка мне еще разбудите.

У самой же в глазах плескалась насмешка. И ушла просительница ни с чем, ревмя ревела всю дорогу, поминала и суму и тюрьму, и ревизоров честила на все корки, и ведьму эту белоглазую, чтоб провалиться ей совсем… Из порванного пакета у нее всю дорогу валились дефицитные «Мишки». Утром дети пойдут в сад, станут украдкой поднимать большие конфетины. А потом будут гадать: кто разбросал их? Свадьба, что ли, тут проезжала? Или проходили ночью дети, непохожие на нас, не заспанные, не капризные, милые, праздничные дети, они-то и растеряли? Но куда они шли? В гости, быть может? Или уже из гостей?

Глава 1

Они жили в небольшом городке, задремавшем на берегу большой реки, в деревянном двухэтажном доме. Дом был старинный, с резными наличниками, с зеленым жестяным петухом на трубе, с черемухой в палисаднике. Ночью он становился совсем живым – ворочался, вздыхал, беспокойно скрипел половицами и ежился, словно опасался за свое существование. Рядом с домом пролегали трамвайные пути, и бывало так, что первый трамвай разрушал утренний сон ребенка, наполняя комнату звенящим, таинственным свечением. Он просыпался, и всегда просыпался в страхе. По тускло освещенной комнате метались тени, спросонок глаза находили в них очертания фигур – порой человеческих, порой звериных, а иной раз и так и сяк. Странные существа являлись тогда воображению мальчика – люди-рыбы, люди-птицы, гадкие оборотни и прекрасные крылатые существа, чудовища и рыцари с мечами. Он уговаривал себя, но неизменно пугался порождений собственной фантазии и звал мать, но чаще всего она не приходила, а приходила бабушка.

– Ш-ш, ш-ш… Ну чего ты? Чего тебе неймется, разбойник? – ворчала она шепотом. – Спи давай, а то сейчас мать поднимется и задаст тебе. Баю-бай, а-а-а…

Убаюкивание перерастало в зевок, и бабушка уходила, шаркая войлочными чунями. Страх отступал, мальчик сворачивался клубочком в своей кроватке, из которой уже вырос. Глаза постепенно привыкали к темноте, нервы успокаивались, теперь он видел, что принял за когтистую лапу оборотня раскидистый лист пальмы, голова человека-птицы оказывалась кувшином, из которого торчали вязальные спицы, рыбий хвост был халатом, забытым мамой на спинке кресла. А что это там, на шкафу? В серой рассветной тьме со шкафа на него смотрели лютой злобой горящие глаза на квадратной башке. Он снова сжимался в ужасе, по ночам он напрочь забывал, что на шкафу стоит старый чемодан. Днем в чемодане хранились всякие лоскутки, выкройки и клубочки шерсти, а ночью он пугал мальчика своими сверкающими застежками. Впрочем, он не решался позвать мать. Он не боялся, что она «задаст», она была не такой, как другие матери, у которых всегда полна пригоршня шлепков… Просто мальчик не хотел, чтобы мать просыпалась. Проснувшись среди ночи, она часто начинала плакать, как будто тоже видела в предрассветной дымке чудовищ и боялась их гораздо сильнее, чем ее сын.

Мать была очень молода, очень красива. От нее всегда чудесно пахло, и голос у нее был такой нежный, голубые глаза смотрели так ласково… Но стоило ей рассердиться, как все менялось. Голос становился неприятно-резким, и от матери волнами исходил удушливый запах раскаленного железа, а глаза делались как ртуть.

Она, пожалуй, была несчастна в жизни, она много работала, ухитрялась обеспечивать и себя, и свою пожилую мать, и Руслана, сына, которого родила, едва ей сравнялось восемнадцать лет. Он ничего не знал о своем отце. Бабушка проговаривалась о том, что сразу после школы мать уехала в Москву, а вернулась спустя полтора года, уже с ребенком на руках, и ничего от нее было не добиться. Впрочем, мать не прочь была дать повод к слухам и, глумясь над досужим любопытством кумушек, давала мальчишке в отцы то именитого чиновника («Человек с таким положением, пожилой, солидный… Женат… Конечно, посылает на жизнь»), то какого-то художника, у которого якобы служила моделью («Картины его иностранцы покупают… Очень талантливый. Посылает нам»), а то даже как-то вора в законе («Санька Лимон его прозвище. Им семью запрещено заводить. Но он нас тайно обеспечивает»). Последний, вероятно, был придуман ею для того, чтобы отвадить нежеланных кавалеров, которые вокруг матери не переводились. Она работала секретаршей в стройконторе и эффектно выглядела в приемной, за сверкающей кареткой пишущей машинки. Она умела хорошо одеться и в те весьма еще недостаточные времена. Несколько раз ее подвозили до дому мужчины, и ряд ее «ухаживателей», как выражалась бабушка, запомнился Руслану по маркам их автомобилей. Она приносила домой шоколадные наборы в богато оформленных коробках, и цветы, и игрушки для сына, но замуж выходить не желала – то ли ни один из женихов не был для нее достаточно хорош, то ли женихи не спешили вести ее в ЗАГС, вожделея только легких отношений.

Все это мальчик, конечно, не сам сообразил – кое-что почерпнул из бабушкиных разговоров с приятельницами, кое-что услышал на улице, в школе, в очереди за сосисками… Отчего-то к его матери город относился с преувеличенным, хотя и боязливым вниманием. И многие женщины приходили к ней посоветоваться, поговорить о жизни – так она всегда объясняла их поздние явления. Они всегда приходили, когда Руслан уже ложился. Ощущая всей кожей прохладную нежность накрахмаленных простыней, потягиваясь от того блаженного чувства усталости, которое бывает только в детстве, он читал перед сном книгу и прислушивался к приглушенным голосам, доносящимся из кухни.

Это была толстая, очень растрепанная книга. Бабушка подклеила ее корешок медицинским пластырем. В ней говорилось о разных диковинных животных, птицах, рыбах, об их пугающем облике, об их удивительных повадках. И больше всего боялся и любил мальчик статью о кистеперой рыбе латимерии, доисторической рыбе, о которой долгое время думали, что ее не существует, что она вымерла двести миллионов лет назад и от нее остались лишь ископаемые окаменелости… И вдруг у устья реки Чалумна траулер поймал голубую рыбу, похожу на ящерицу. Рыбу отдали заведующей Ист-Лондонским музеем мисс Латимер, которая отдала рыбу чучельщику. Руслан видел в книге портрет госпожи Латимер. В профиль она была точь-в-точь рыба, сухощавая, корректная, наверное, нисколько не потеющая даже в климате Южной Африки. Мальчику жутковато становилось оттого, что единственную, быть может, такую на свете рыбу превратили в чучело. Но порой он отчетливо видел, как в темной глубине, среди извивающихся водорослей, проплывает тускло-синяя рыба, с огромными чешуйками, с серебристо-белыми глазами, с кистями-перьями вместо плавников. Кто она, древнее создание? Рыба, которая когда-то летала по небу, или птица, спустившаяся с небес в пучину морскую? Прародительница тех диковинных существ, что первыми вышли из воды на землю? О, как они, должно быть, страшно стонали, впервые ощутив на себе силу гравитации, приспосабливая свои дыхательные пути к едкому воздуху девона, и заболоченная почва казалась слишком твердой им, привыкшим к ласковой упругости воды! И все же иные оказались умнее, они не вышли на сушу, они остались там, в благословенной бездне, в недостижимой, немыслимой темноте… Что узнали они о жизни, чего не знали другие, чего не знаем мы доселе?

И страшно, и холодно становилось тогда мальчику, и складки одеяла начинали шевелиться, словно под ними оживала морская бездна, а через несколько лет, уже став взрослым, он узнал, что та, пойманная рыба была не одна, не последняя, что обнаружены две колонии кистеперых рыб – у Коморских островов и у острова Сулавеси. И еще более странным и пугающим показалось ему то, что сулавесийскую кистеперую рыбу открыла также женщина, жена биолога Эрдмана. Она шла по базару и загляделась на рыбу, которую рыбаки везли в тележке. Теа Эрдман была индианка, молодая, должно быть, очень красивая и вовсе не похожая на чопорную, костлявую Марджори Латимер. Но что с этими рыбами, целакантами, почему они открываются только женщинам – быть может, суть в каком-то внутреннем родстве, которое нам не постичь?

Иногда же, засыпая, он видел, что мать стоит у зеркала и смотрит в его ртутно-синюю глубину – у зеркала была своя ночь, свой прямоугольник окна, оправленный в раму, и своя чарующая правда о предметах каждодневных, наскучивших своей обычной жизнью. Как спящая в припадке лунатизма, мать не отводила зрачков от своего отражения, черты лица были расслаблены, руки, накладывавшие на лицо крем, делали плавные жесты, словно плыла она в теплой, плотной воде… И вдруг ее выхватывал из транса грохочущий под окнами, неестественно бодрый для столь позднего времени трамвай, до краев налитый янтарным светом, или полосатая кошка прыгала на подзеркальный столик, застеленный кружевной салфеткой.

Руслану было девять лет, когда в городок приехал луна-парк. Это было в июле. А прошлым летом тоже, кажется, приезжал какой-то, но маленький, с пронзительно скрипящими качелями и отощавшим зверинцем, особенно жалко было смотреть на обезьян. Вернее, на одну обезьяну, последнюю из могикан, себе на беду выжившую в «Луна-аду». Самка орангутанга, со слипшейся кирпично-рыжей шерстью, сидела у решетки и плакала настоящими слезами. Крупные капли катились из больших темных глаз, обезьяна смахивала их длинными пальцами совершенно по-человечески. У ее клетки не слышалось веселого гама и смеха детей, ей не кидали конфет, все конфеты фабрики Бабаева не способны подсластить такое горе… Полупьяный служитель, почуяв неладное, прошел в клетку, принес обезьяне перезревший, весь в темных пятнах, банан. Она обрадовалась, схватила лакомый плод, быстро съела его, явив миру беззубую пасть, и снова принялась плакать…

А тут тир! Яркие карусели! Ярмарочный столб, на который уже лез, кряхтя, красномордый мужичок, стремился добыть одно из сокровищ, развешанных на вершине! Шатры с аттракционами! Богатый зверинец с тиграми, пантерой и слоном! Неповторимый аромат – смесь жженого сахара, машинного масла, крепкого звериного запаха. Сахарная вата! Мороженое! Эстрадная музыка, орущая из репродукторов!

Тут и там – босоногие цыганки в ярких юбках, к подолам подвешены пробки от бутылок, много-много – ишь, как весело звенят! Цыганки продают красных леденцовых петухов и длинные конфеты в полосатых обертках с махрами, но их мальчику настрого запрещалось покупать, потому что «кто знает, из чего их делали, и вообще не смей приближаться к цыганам».

Но привлекательней всего был огромный шатер, откуда слышалось завывание и рык – «Бешеный заяц», очень загадочно. Руслан сразу потянул мать туда и не остался разочарованным. «Бешеный заяц» оказался мотоциклетным шоу, а почти весь шатер внутри занимал огромный, сквозистый, словно из металлической паутины вылепленный шар. Люди на сверкающих мотоциклах въезжали в шар, и принимались, как бешеные, летать по нему – спиралью по стенам, и все выше, выше, по потолку, над головами вопящих от восторга зрителей! На это стоило посмотреть! Сердце у мальчишки замирало – ему казалось, что ожили его странные видения о людях-птицах, не имеющих веса, легко преодолевающих земное притяжение…

Вдруг все ахнули, потому что один из гонщиков, самый отчаянный, наверное, в полете сорвал шлем и оказался совсем молодым, с длинными белыми волосами, с загорелым лицом! Тут Руслан завопил так, что у самого уши заложило, и гонщик, наверное, услышал, потому что подмигнул ему, а матери послал воздушный поцелуй.

Выходя из шатра, мальчишка задыхался от восторга и даже, забывшись, подергал мать за руку:

– Мам, а мам! Давай завтра снова сюда пойдем, а?

Тут он осекся, потому что был уже большой мальчик и примерно представлял, что именно мать может ответить или, вернее, каким взглядом молча одарить. В конце концов, он ведь мог прийти сюда и без нее. У него даже были деньги на билет. Но он привык все ей говорить. От матери к сыну словно шли невидимые нити. Он любил ее и боялся. Она была не такая, как все – в девять лет дети очень остро чувствуют инакость. Мальчик слышал, что о ней говорили в городе, его друзья охотно пересказывали слова родителей. Ее считали сумасшедшей, «чудно́й», «не в себе». Пару раз до Руслана дошло менее понятное, но и менее обидное: «ведьма». Ведьму он видел только в фильме «Вий». Она была красивая, хотя и мертвая, но мама ведь была живая и иногда, если хотела, чудесно улыбалась.

– Давай, – сказала тогда мать и улыбнулась. У нее на щеках заиграли ямочки, и все лицо, которое мальчик привык видеть потемневшим от неведомой думы, загадочным, замкнутым, осветилось этими ямочками, как солнечными зайчиками. – Давай, – повторила она. – Хочешь мороженого? Там, смотри, пломбир продают!

Прямо у шатра с «Бешеным зайцем» разместилось кафе под разноцветными колокольчиками. Странное соседство, если учесть непрерывный гул и запах выхлопных газов из аттракциона, но и логичное – в шатре было невыносимо душно, и многие, выйдя оттуда, кидались к буфету с мороженым и напитками.

Он еще не верил своему счастью, он знал, что у матери может измениться настроение, опасался – вдруг возьмет да передумает? Вдруг уйдет куда-нибудь с утра, как часто уходила – рано утром, простоволосая, а возвращалась за полночь и пахла горьким степным ветром, а руки ее были исцарапаны, исколоты до крови? Руслан так и не смог никогда понять – куда она уходила тогда и зачем?

Но она не ушла. Наоборот. Она с утра достала из шкафа платье – темно-вишневое, с глубоким вырезом и пышной юбкой. Таких черных лакированных туфелек с золотым кантом мальчик никогда еще не видел, они были совсем новые и лежали в нарядной коробке. Она встала перед зеркалом, в ее руках замелькали какие-то кисточки, пуховки, флакончики… Мама напевала про себя песню, в которой не было слов, это была жуткая и прелестная мелодия.

И с каждым куплетом она становилась все красивее, разглаживалась едва заметная рябь под глазами, волосы ложились послушно, губы и щеки становились ярче, взгляд глубже… Духи в граненом флаконе пахли, как после грозы, но Руслан готов был поклясться, что мать даже не открыла туго притертой пробки, это она сама пахла так свежо и грозно…

Впервые мальчик понял тогда, что женская прелесть страшна, что она – как полки со знаменами…

…Гул моторов смолк, и вскоре у выхода показался – надо же! – тот самый молодой и загорелый мотоциклист, что давеча послал матери воздушный поцелуй. Он непринужденно раскланялся, подал Руслану, как равному, руку и сказал в рифму:

– Привет, я Альберт. А тебя как? Ну, будем знакомы. Хочешь посмотреть, как кормят львов?

Руслан замер, не веря своему счастью, и только обернулся посмотреть на мать – мол, можно? Но та на него и не смотрела, она смотрела на Альберта, ямочки на щеках у нее переливались, и мальчик ощутил абсолютное, ничем не замутненное счастье, чистое и свежее, как колодезная вода в жаркий полдень. От первого же глотка начинает ломить лоб, но ты все пьешь и пьешь… Странно, но Альберт, казалось, чувствовал то же самое, этот избалованный вниманием женщин загорелый красавчик смотрел на мать Руслана так, словно не верил своему счастью.

Оказалось, ей хотелось смотреть, как кормят львов кровавыми кусками мяса, не меньше, чем ее девятилетнему сыну. Мать с нескрываемым удовольствием ахала, удивлялась и восхищалась. А когда старая львица Зита, чья желтая, с проплешинами шкура походила на бабушкину душегрейку, рыкнула на служащего и сослепу махнула на него стоптанной лапой, мать ахнула и прижалась к Альберту. Тот нежно поддержал ее за локоть и предложил выйти на свежий воздух.

Розовое облачко на щепочке – сахарную вату – купил Руслану в киоске возле шатра он же. До того дня мальчик ее никогда не ел, на нее наложен был непонятный домашний запрет: «Кто знает, из чего ее делают!» Приторно-сладкая, сильно отдающая жженым сахаром и слегка – акварельными красками, она, по словам матери, «портила зубы, отбивала аппетит и стоила бессмысленно дорого». Потом Альберт привел их в ресторан, где играла тихая музыка и по стенам плыли зайчики от крутившегося под потолком зеркального шара. Официанткой там работала Мариша, приятельница, а когда-то – одноклассница матери, она увидела входящих гостей и заморгала часто-часто, и опустила руки с подносом, но потом опомнилась и принесла все то, что заказал Альберт. И мороженое в прозрачных синих вазочках, и фрукты, и шоколад, а еще ситро, шампанское и даже коньяк. Мать сначала не хотела пить шампанское, отнекивалась, но потом выпила залпом полный бокал и сразу стала смеяться. Альберт пил коричневый, как крепкий чай, коньяк, и не сводил глаз с матери.

Они пробыли в ресторане очень долго, но Руслан ни капельки не заскучал, даже когда мороженое и ситро кончились. Альберт так интересно рассказывал всякие истории – ведь он повидал много разных городов и стран, работал не только в луна-парке, но и в настоящем цирке!

Иной раз Руслан сползал от смеха под стол – ведь фокусник дядя Вова, а по-цирковому Вольдемар, достал из цилиндра вместо кролика дрессированную болонку Принцессу, а та, обладая вздорным нравом, тяпнула растерявшегося Вольдемара за подбородок. Первого апреля в цирке не зевай!

Иной раз у мальчишки кровь стыла в жилах от ужаса. Ведь бывает всякое – перетершиеся канаты, поврежденные карабины. Красавица Чио-Чио-сан, «японская принцесса воздуха», говорилось в афишах, в миру была просто казахская девчонка Алия, но как она умела себя подать! Лицо ее было набеленным и неподвижным, как маска, из высокой прически торчали золотые спицы, на концах у которых звенели крошечные колокольчики. Как развевались широченные рукава огненного кимоно, когда она шла под самым куполом по натянутому канату, балансируя двумя золотыми веерами! Она шла и напевала своим детским голосочком песенку на непонятном языке, а колокольчики тихо позванивали. Но однажды Алия оступилась, а страховка подвела, и песенка оборвалась навеки… А в «Доме страха»… Были в «Доме страха»? Ах нет? Обязательно сходите! Что значит – страшно? Так в этом-то и смысл! Так вот, там как-то одна девочка от ужаса потеряла сознание, и пришлось даже вызывать «Скорую». А в «Комнате смеха», напротив, один толстяк так хохотал, что его пришлось отпаивать водой…

В ресторане было душновато. То ли от жары, то ли от обилия впечатлений голова у Руслана кружилась, голоса и музыка сливались в гул, нарастающий, неприятный, от него закручивались в воронку мысли, воздушным шариком стремились к потолку, где продолжал свое равнодушное вращение зеркальный шар… Приятные запахи – еды, винных паров, маминых духов и бензиновый аромат Альберта тоже слились воедино и образовали удушливую смесь, в которой доминировала влажная, жаркая нота с привкусом горячего металла, так пахло в зверинце, возле клетки со львами, когда их кормили… Лоснящиеся шкуры зверей, их огненное дыхание, куски свежего мяса, из них торчат туго свитые красно-белые нити – по ним текла кровь? Это было живое? Хотело жить? И снова – пасть зверя, его шершавый язык, слизывающий с морды кровь.

У Руслана тогда стало горько во рту, живот скрутила тугая судорога, так что ему пришлось согнуться над столом и незаметно живот потереть. Наверное, мама была права насчет сахарной ваты… Но судорога быстро отпустила, снова стало хорошо, и он, кажется, даже немного вздремнул над вазочкой с белесыми разводами от мороженого…

– Мальчик мой уже спит совсем, – тихо сказала мать и погладила его по голове, с незнакомой нежностью подула ему в лицо. – Глаза слипаются… Пора нам домой!

– Я провожу, – с готовностью отозвался Альберт и полез в карман за бумажником.

А ведь Руслану нисколько не хотелось спать, ему казалось, что он ни за что не заснет, но отчего-то заснул сразу, как только голова коснулась подушки, и слышал только сквозь дрему, как тонкие каблуки маминых туфелек простучали вниз по лестнице, по старинной деревянной лестнице, как бухнула входная дверь. Куда она пошла? Быть может, подышать свежим воздухом? Было очень жарко, и ночь не принесла с собой прохлады.

Его разбудил, как бывало часто, первый утренний трамвай. Уже было совсем светло, в синеве, пока еще прохладной, носились и восторженно кричали стрижи. Мать с бабушкой не спали, говорили в соседней комнате.

– Ишь, как варом ошпарило, – ворчала непонятно бабушка. – Чего на тебя нашло-то? Матери ни слова, кинулась, себя не помня. Поманили дуреху, а она и рада!

– А то ты не знала, где я была!

– Да что ты – я не знала! Не то что я, а и весь город уж знает. Маришка как с работы пришла, опрометью ко мне метнулась, так, мол, и так.

– Ну и пусть.

– Теперь-то что уж… Вон, юбку со всех сторон запятнало, не отстираешь теперь. По кустам валялась, что ли?

– На набережной посидели, – непривычно кротко отвечала мать. – Рассвет встречали. Краси-иво…

– То-то, сидели. Таких сидельцев мы видали… Сначала в ЗАГС, потом уж и сидели бы. Уж кто-кто, а ты ученая, должна бы знать. Обожглась уж раз…

– Так теперь мне на всю жизнь в чулан запереться? – повысила голос мать. Запаса ее кротости хватило ненадолго. – Заживо себя похоронить? Встретился человек приличный, так что ж мне!

– Ну-ну, я разве чего говорю, я так уж, ворчу по-старушечьи, для порядку… Как же вы с ним, договорились до чего?

– Вот в октябре у них кончится гастрольный тур, приедет, подадим заявление. А до тех пор звонить будет, я ему телефон конторы дала.

– На Покрова, значит, и свадебку. Это ладно. А жить-то где будете? К себе увезет или чего? А с мальчонкой как?

– Мы еще не решили, всего-то сразу не переговоришь. У него, говорит, комната в общежитии, всего восемь метров. Если женится, конечно, побольше дадут. Но лучше уж у нас, верно? И места много, и квартира отдельная…

– Чего лучше, – поддакивала бабушка. – А то я-то как же? Мне что же, одной помирать?

– А потом, он все равно без конца в разъездах. Такая профессия, ничего не поделаешь, – говорила мать, и видно было, что ей приятно так обстоятельно и хозяйственно рассуждать. – Все не без мужа. Зарабатывает он, видать, прилично…

– Так, так… И то, хватит тебе неведомо чем заниматься… А как же кликать-то его? Альберт – это ж разве человеческое имя? Пуделей так, бывает, зовут… Да и профессия у него чудная, не всю ж жизнь на пукалке своей раскатывать будет? Так и без головы остаться недолго!

– Алексей он, мама. Альберт – цирковой псевдоним. Странно ты, мама, рассуждаешь. Если он с мотоциклом управляется, значит…

– Поняла я тебя, поняла. Баранку крутить умеет, без куска хлеба так и так не останется.

Мальчик слушал эти голоса, и они казались ему похожими на стрижиные бессмысленно-радостные вскрики…

Он думал, как будет хорошо, если Альберт станет его отцом, и куда они будут ходить, и что делать, и как им будут все завидовать. Да, хорошо бы еще у него была машина, без машины что ж за жизнь, а так – сел и поехал, куда тебе хочется, хоть в лес, хоть на рыбалку…

Но его мечты не сбылись. Альберт не звонил и не приезжал, вообще не давал о себе знать. Лето куда-то умчалось на рисковых стрижиных крыльях, в палисаднике расцвели астры, лиловые и белые, только красных в том году не было. Потом зарядили дожди, и дни все стали одинаковые, серые, а если и происходило что-то, то страшное. Как-то утром в воде у набережной всплыл утопленник. Мальчишки бегали смотреть, а Руслан с матерью не нарочно проходили как раз мимо. Страшен был мертвец, весь в лохмотьях и водорослях, лицо изъедено так, что не поймешь, мужик или женщина, но волосы длинные, белые… Мать прижала голову Руслана к себе, чтобы он не смотрел, и Руслан чувствовал, как она вздрагивает, словно от холода.

Потом приехала милиция, и труп увезли. Так и не дознались, кто был этот несчастный.

– Приезжий какой-нибудь, – говорили люди.

Снова пришлось рано вставать, ходить в школу, давиться завтраком – оладьи и какао, бурые расплывчатые пятна на скатерти. Такие же пятна появились у матери на щеках, но она была все такой же красивой, все так же загадочно и равнодушно улыбалась. Потом выпал снег. В холодной прихожей стоял бочонок с квашеной капустой, и в течение дня мать пять-шесть раз подходила к нему, замотав голову бабушкиным шерстяным платком. Она ела капусту, вынимая ее горстями из бочонка, ела и смаргивала подступавшие слезы, а пробегающие мимо кумушки-соседки беззлобно подшучивали над ней: «Соли, Алевтинка, покруче!» В городке теперь к ней относились на диво доброжелательно, словно «положение» сделало ее проще и понятней людям.

В феврале мать родила маленькую, слабую девочку, которой долго не могла подобрать имя. Мать вернулась домой одна, малышка оставалась в больнице.

– Как мы ее будем звать? – допытывался Руслан, косясь в угол дальней темной спаленки, где стояла старая кроватка, еще он сам в ней спал.

– Не знаю. Может быть, Анечкой. Или Катей, – отвечала мать.

– А можно Эльвирой?

Мать удивилась, ее усталые глаза вдруг стали ярче.

– Эльвирой? Почему же Эльвирой? Где ты слышал это имя?

Но это было не важно, не важно. Диковинное имя казалось Руслану памятью о невозможном, счастливом мире, который был рядом, но оказался вдруг потерян.

– Пожалуй, и Эльвирой, – согласилась мать. – А ты будешь ее любить?

– Да, – сказал он.

– Люби ее очень сильно.

Девочка пошла на поправку.

Когда из роддома принесли Эльку, мальчик был сильно простужен и не ходил в школу. Его заставили нацепить дурацкий марлевый намордник и пустили посмотреть на сестренку. Она была очень складненькая, глаза смышленые, и улыбалась, как мать, ямочками на щеках. Пожалуй, ее можно было любить.

Глава 2

Девочка росла на руках у брата и бабушки – мать была странно равнодушна к новорожденной, может быть, потому, что не кормила ее грудью. В кухне появились коробки молочной смеси – щекастый ребенок в кружевном нагрудничке смотрел с коробки бессмысленно-счастливым взором. Еще Элю кормили из бутылочек, за которыми Руслан ездил по утрам на молочную кухню, ездил на велосипеде. Бутылочки весело позвякивали в корзинке, привязанной к багажнику. Порой он сам и кормил сестру, никогда не отказывался. Приятно было держать на руках толстенькую девочку, чувствовать, как старательно она причмокивает. Иногда она начинала сосать медленнее – уставала или задремывала, и тогда нужно было потянуть пузырек к себе, и Элька, опомнившись либо испугавшись, что бутылочку сейчас заберут вовсе, снова принималась причмокивать. Да, а потом малышку нужно было поставить столбиком и погладить по спине, и, когда из нее почти музыкальным раскатом выходил проглоченный воздух, Руслан сам ощущал облегчение.

Понемногу все попечение о малышке легло на него. Мать вышла на работу, а бабушка много болела, но Руслан не роптал на свою участь. Он любил играть с Элей, любил с ней гулять. Очень ловко научился одевать ее, осилил и шнурки на крохотных пинетках, и завязки шапочки. Элька радостно гукала в красной импортной колясочке, била ручонками по погремушкам – такие маленькие ручки у нее были, что удивительно!

По вечерам, придя с работы, мать даже не подходила к девочке – сидела на кухне, слушала радио и пила кофе, добавляя в него по капельке жгучего яда из фигурной бутылки. Она любила макать в кофе тяжелое, маслянистое печенье «курабье», которое Руслан покупал в гастрономе на углу.

Гастроном был облицован понизу синим кафелем, кудрявая мороженщица всегда стояла на углу (зимой она торговала жареными пирожками), дорога в скверик, куда они с Элькой ходили гулять, пролегала как раз мимо. В кронах пирамидальных тополей сидели грачи, и все тополя были в грачиных гнездах. На свежем воздухе Эля быстро засыпала, и тогда Руслан садился на скамейку, сплошь облепленную круглыми бумажками от мороженого и грачиными блямбами. Из-за пазухи он доставал томик собрания «Библиотеки фантастики». Эти книжки в шершавых переплетах, бывшие по тем временам редкостью, давал ему читать одноклассник Димка, у которого тоже была сестра, но который в отличие от Руслана сестренку свою не любил, да что там, – терпеть не мог.

– Плакса, вредина, жадюга, чуть что – бежит матери жаловаться, а сама еще и говорить толком не умеет, только пык да мык! А твоя ничего – не ноет.

Элька никогда не ныла. Она не плакала даже тогда, когда училась ходить и падала, даже когда Руслан, играя с ней, приложил ее затылком о подлокотник дивана. Она не плакала в детской поликлинике, куда ее водил тоже Руслан. Их участковый педиатр, добрая, очень близорукая женщина, встречала детей с искренней приветливостью, угощала «аскорбинками», но порой ей все же приходилось делать Эле укол, и та не плакала, только держалась за руку брата. Его мальчишеская рука с цыпками, с обломанными и не очень чистыми ногтями казалась очень большой по сравнению с Элькиными крохотными пальчиками.

Эля не заревела, даже когда старший брат вывернул ее с санок в сугроб, да не заметил и пробежал сгоряча еще метров двадцать. Тогда Эля просто стояла в снегу по пояс и ждала, когда брат вернется за ней. Она была уверена – он вернется. Он ее не бросит. На него можно положиться. И когда Руслан обернулся, изумленный и растерянный, он прочитал на ее детской мордашке все эти чувства так, будто Эля сама поведала о них брату. Как если бы Элька сказала:

– Ты мой старший брат, самый главный, самый важный и самый лучший человек в мире. Все, что ты делаешь, – прекрасно и неоспоримо, все во благо мне и тебе. Ты всецело принадлежишь мне, как я – тебе, и никто не в силах этого изменить. Пусть только попробуют.

И попробовали.

Гром грянул в тот день, когда классная руководительница Руслана Любовь Ивановна ни с того ни с сего вызвала в школу мать. Так и сказала:

– Обухов, скажи матери, чтобы пришла в школу, мне нужно с ней поговорить. В дневник тебе не пишу, знаю, что ты и так передашь. – И посмотрела значительно.

Любовь Ивановна была еще не старой, полной женщиной. Она всегда носила, меняя, два трикотажных костюма белорусской швейной фабрики, кирпично-красный и зеленый. От нее исходил кислый дрожжевой запашок.

У Руслана был соблазн злоупотребить доверием «класснухи» и ничего матери не передавать, тем более что ему неясно было, зачем все это? Не водилось за ним особых прегрешений. А-а, пусть взрослые сами разбираются, ему некогда ломать голову, он обещал Эльке дочитать «Айболита» и расчесать ее на ночь. Волосы у Эли выросли роскошные, волнистые, темно-русые, и Руслан на-учился заплетать косички, а куда деваться? Матери некогда, а бабушка нещадно дерет ей волосы, но Эля все равно не плачет, а только шипит сквозь зубы, словно котенок.

– Натворил что-нибудь? – без упрека спросила мать, услышав весточку от «класснухи». – Учительница твоя от безделья мается, у нее даже кошки нет, вот и фантазирует в свое удовольствие…

Но все равно пошла. И Руслан пошел – тайком.

Элька угомонилась рано. Руслан дождался, когда мать выйдет из дома, и дворами пошел за ней.

Занятия у второй смены закончились, в школьных коридорах еще отзывалось многоголосое эхо. Пахло мелом и хлоркой, угрюмая техничка возила по линолеуму грязнющую тряпку и бубнила себе под нос, словно бранилась с кем-то. Руслан боялся, что уборщица прогонит его взашей – не топчи, мол, вымытого пола, нечего тебе тут делать! – но та словно и не заметила его, продолжала возить и бубнить, бубнить и возить тряпкой по полу. Замирая от звука собственных шагов, Руслан дошел до своего класса и уже на подходе услышал хорошо поставленный голос «класснухи»:

– Нельзя так, Алевтина Васильевна. Мальчишка у вас умненький, способный. А вы его в няньку превратили, в домашнюю прислугу. На собраниях вы не бываете. В родительском комитете участия не принимаете. Между тем мальчик невнимателен в классе, учителям дерзит. Учительница литературы, например, отказывается вести урок в его присутствии. Она у нас только из института, молоденькая совсем, а он ей вопросы заковыристые подкидывает. Только Наталья Николаевна за него горой, так ведь английский – это еще не все!

Мать отвечала что-то – слишком тихо, чтобы расслышать, но Руслан примерно знал, что она говорит. Например, что учительницы, даже вчерашние студентки, должны знать свой предмет лучше учеников; что в родительском комитете и без нее довольно активисток; что мальчик сам любит возиться с сестрой…

– Да что ж, что ему нравится! – звонко воскликнула Любовь Ивановна, подтвердив догадки Руслана. – Мало ли! Вы сами должны заниматься малышкой, а также и вашим старшим сыном! Все работают. А у вас еще не самая тяжелая служба, да! Другие матери вон на стройках работают, а не то…

Руслан так и не узнал, что хотела сказать учительница. Судя по грохоту, мать резко встала, уронив, должно быть, стул, бросила злым шепотом пару слов (Руслану послышалось «пошла ты», но, может, она сказала, «ухожу я»?) и вышла, едва не засветив ему по лбу дверью. Руслан отскочил в сторону, ожидая гневного окрика матери, но та не обратила на него внимания, поспешила к выходу – высокие каблуки ее сапожек звонко застучали по кафельному полу. Вслед за матерью из кабинета вылетела «класснуха». У нее горело лицо, и химические кудельки над толстым пористым лбом стояли дыбом.

– Нахалка! – прокричала она тем истерическим голосом, какой у нее появлялся, когда ее доводили ученики. – Дрянь!

Ее нога в тупоносой туфле ступила на тряпку, забытую у порога техничкой, тряпка сочно жвакнула, поползла по кафелю. Любовь Ивановна ахнула и засеменила, пытаясь сохранить равновесие, но не удержалась и рухнула навзничь.

Некоторое время она лежала, не двигаясь, и Руслан тоже застыл от ужаса – он решил, что «училка» разбила голову или сломала позвоночник о порог.

– Ох, ох, – завела Любовь Ивановна, пытаясь сесть, и у Руслана отлегло от сердца. – Ох…

Она сказала несколько слов, которых педагогу знать и употреблять не полагалось, и села. По лицу у нее текла кровь – при падении она задела щекой торчащий из двери ключ.

– У-у, – промычала Любовь Ивановна и достала из кармана клетчатый носовой платок.

Она сказала еще одно слово, которого Руслан не разобрал. Он решил, что пора ретироваться. Ему удалось выбраться из школы незамеченным и незамеченным вернуться домой. Мать еще не приходила. Он включил маленькую лампочку над письменным столом и сел за учебники, но сосредоточиться не мог. Мысли не давали ему покоя, и мысли все такие дурацкие! Он думал: что за слово сказала «класснуха»? Только ночью, во сне, это слово пришло к нему и заставило содрогнуться…

На следующий день он чувствовал себя вялым и разбитым.

И еще узнал, что за ночь мать не только успокоилась, но и приняла кое-какое решение.

Эля будет ходить в детский сад на пятидневку.

Руслан даже сначала не понял масштаба катастрофы, слово «пятидневка» он слышал впервые.

А потом выяснилось, что это значит, – Эля будет приходить домой только на выходные. А все остальное время станет жить в детском саду, как будто у нее нет ни дома, ни мамы с бабушкой, ни старшего брата.

– Тогда уж лучше сразу отдать ее в детский дом насовсем, – высказал свое мнение Руслан и тут же получил жгучую, наотмашь, пощечину. У матери, как видно, чесались руки с того момента, как она вышла из кабинета «класснухи». Отвесив сыну оплеуху, мать сама же заплакала, и бабушка тоже запричитала:

– Да что ж ты на мальчишку-то руку поднимаешь! А ты чего, оголец, суесси куда не просят? Походит девчонка на пятидневку, не прынцесса, небось!

«Не принцесса»! Это звучало как приговор, как смертельный диагноз, и Эля в темной спаленке беспокойно заворочалась во сне, и Руслан поспешил к ней, проглотив горчайшую из обид.

Но следующее утро принесло другие новые горести.

Было воскресенье, мать никуда не пошла из дому, а сказала, что теперь они все вместе, всей семьей пойдут по магазинам. Руслан обрадовался, и вчерашний разговор показался ему не таким пугающим. А потом, ведь всего через месяц будет Новый год, каникулы! Ему вспомнился хоккейный набор в витрине магазина «Спорттовары»: клюшка, шайба и оранжевый шлем с утеплителем. Быть может, если намекнуть матери, ему раз в жизни повезет, и он получит этот набор в подарок?

Намекнуть-то он намекнул, и ему даже показалось, что мать вроде незаметно кивнула, но порадоваться Руслан не успел. Первым делом они пошли в «Детский мир», где мать долго выбирала для Эли ботинки, тапочки, а потом заставила примерять платьица, совсем некрасивые.

– Зачем такие, мам? – решился спросить Руслан. – Ей еще это голубое как раз и то, в розовую клетку…

– Эти немаркие, дурачок, – снисходительно засмеялась мама. – А еще, видишь, у них застежки спереди. Эле легче будет самой одеваться и раздеваться.

У Руслана тревожно ухнуло сердце. Значит, все сказанное вчера осталось в силе и сияющее снегом и солнцем воскресное утро ничего не отменило!

Кроме платьев, мать купила какие-то немаркие фартучки, имевшие вот уж в самом деле совершенно сиротский вид, но на этом неприятности не кончились. Все втроем пошли они в районную парикмахерскую. Стричься всегда было неприятно – холодные брызги из пульверизатора, чужие неприветливые пальцы, лязг ножниц под ухом. А сегодня пытка была двойной – стоявшая за соседним креслом неприветливая тетка одним махом отхватила Эле роскошную русую косу, в которую Руслан вплел синюю ленту всего несколько часов назад. На лбу у сестренки появилась дурацкая жидкая челочка, прическа «под горшок» ее вовсе не украсила…

Но у этой девчонки был характер. Эля все равно не плакала.

Зато плакал Руслан.

Он плакал, таясь от всех, не глазами, не голосом, а душой, горько плакал всю ночь напролет и утром, когда мать с Элей пошли в поликлинику, а потом записываться в соседний детский садик на страшную пятидневку. Он плакал целый день на уроках в школе, и учителя не вызывали его, и приятели не задирали, словно они слышали этот плач… Он плакал, когда получал табель с отличными оценками за четверть. Он плакал даже в новогоднюю ночь!

Элька, обаятельно шепелявя, рассказывала ему, какой в саду был утренник.

– Был кукольный театр, взаправдашний, там утенок потерялся, и все его искали. А потом загорелась елочка, и пришел Дед Мороз, и одна девочка, ее зовут Маша, испугалась, даже кое-кто из мальчишек испугались, а я не боялась и читала стишок, и Дедушка Мороз мне дал из мешка вот чего…

«Вот чего» был синий пластмассовый осел с вращающимися глазами, но Эле он нравился, она носилась с этим уродом и пеленала его, и целовала между длинных ушей, а Руслан изнемогал от ревности. Он уже не был для Эльки единственным в мире, помимо брата у нее были утенок, который потерялся, и Дед Мороз, и девочка Маша, и пластмассовое ушастое чудище! Правда, на пятидневку ее больше не отдали, не было уже никакой пятидневки, Эля просто ходила в детский сад, в среднюю группу…

Утром под елкой Руслан нашел хоккейный набор.

И пока он обматывал крюк клюшки черной изоляционной лентой, как диктовала строгая дворовая мода, он немного утешился.

И совершенно утешился после того, как его взяли в юношескую хоккейную сборную города. Это случилось в последний день зимних каникул.

Из-под коньков вылетели искры. Руслан считал этот финт своей коронкой – он резко набирал скорость и, когда защитник уже был готов достать его, неожиданно тормозил, молниеносно выдвигая обе ноги вперед. Соперник пролетал мимо, а Руслан оставался один на один с вратарем. И тут уже все решала пауза. После ложного замаха вратарь рушился, как рыцарь во время Ледового побоища, на искусственный лед, и неуловимым движением кисти нужно было лишь перебросить через него, уже совершенно беспомощного, шайбу. Но сегодня защитники были особенно упорны и никак не желали поддаваться на его уловку. Еще бы! Ведь за матчем наблюдал главный тренер юношеской хоккейной сборной области. А еще на трибуне сидела мать с Элькой. Эля во все глаза смотрела на лед, а мама, правда, просматривала какой-то яркий журнал, но это уже было не важно, не важно!

«Кристалл» против «Энергии». Руслан с товарищами против пятерки неуступчивых соперников, обороняющихся изо всех сил. Вот Руслан получил шайбу, развернул одного защитника, ловко ускользнул от другого, теперь нужно бы тормозить, чтобы освободиться от погони, тяжело дышащей в спину. Но тут – резкий боковой удар, это один из «шкафов» применил силовой прием. Руслан на спине катился по льду. Судья в полосатой майке только развел руками: мол, игра корпусом в корпус, все по правилам.

Тренер усадил Руслана на скамейку запасных.

– Отдохни, отдышись, подумай! – крикнул он ему в самое лицо. – «Десятка» тебя делает, сбоку заходит, а ты спишь. Про пас-то забыл, почему не играешь на партнеров? Глаза на спине должны быть. На спине! Вспомни наш разворот на тренировке. Если он еще сунется, отвечай, а не зажимайся, как девчонка! И не тяни с броском. Ну, пошел!

И снова Руслан понесся к воротам, и снова вратарь ощетинился своими доспехами, и снова «десятка» противника поперла на Руслана сбоку, и… Он и сам не понял, что произошло. До ворот оставалось еще очень далеко, синяя – до чего же синяя! – линия мелькнула ледяной змеей у него под коньками. Бросать было рано, сбоку несся соперник, он был уже совсем рядом, настолько рядом, что Руслан даже успел заметить, как искривлено от решимости и усердия под защитной решеткой его лицо… Но столкновения не последовало. «Десятка» врезалась со всего размаху в борт, а Руслан оказался вдруг перед самым вратарем, почти машинально он сделал ложный маневр коньками, «уложил» вратаря и изящно отправил шайбу в «девятку». Как на замедленном повторе, сетка ворот трепыхнулась (в ту пору еще подвешивали к каркасу ворот маленькую сеточку, чтобы шайба не вылетала), вратарь от досады ударил клюшкой об лед, а Руслан все не мог понять, что же произошло. И чувствовал он себя как-то странно: его охватила слабость, как после ангины. Он машинально вскинул руки (какие они стали тяжелые!), и тут только до него донесся звук, словно бы догоняющий, настигающий его защитник.

– «Кри-сталл», «Кри-сталл», – скандировали школьники на трибунке. – Мо-лод-цы! Мо-лод-цы! О-бу-хов! О-бу-хов!

Руслан не заметил, как к нему подкатила «десятка» «Энергии».

– Ты чего, – крикнул его соперник. – Ты… ну ты даешь! Так не честно! Что это было-то?

Но Руслан только смеялся.

– Рот не разевай! – напутствовал он «десятку». Внутри у него, казалось, сыплют разноцветными искрами бенгальские огни. – Давай играй, дубина!

Он ликовал. Он сам не знал, что случилось.

Ему словно промыли водой глаза, и он стал лучше, намного лучше видеть и осознавать себя в этом мире так, как никогда раньше. Кто-то на диво слепил его позвоночник, наделил суставы гибкостью, кто-то трудился над ювелирно-тонким строением глаз. Кто-то вложил в него душу, которая, как огонек свечи, была незаметна при свете дня, но так же несомненна! И все в Руслане, и все в этом мире было налажено с удивительной точностью, все соответствовало какому-то высокому и прекрасному замыслу… Задыхаясь от восторга, он огляделся – оказывается, каждый человек точно так же чудесно устроен, и в каждом трепещет бессмертная душа!

Нет. Не каждый. На трибунах, рядом с тем местом, где сидела Эля, клубился черный огонь. Искаженное то ли смехом, то ли мукой, бесконечно изменяющееся, уродливое лицо полыхало в нем. Это был не человек, это не могло быть человеком, скорее, это походило на паука – но Эля доверчиво обращалась к нему, поворачивая свое наивное личико к лицу чудовища…

Руслана толкнули, и наваждение сгинуло. Он увидел только, как мать встала, приложив ладонь козырьком ко лбу. Встревожилась, наверное, что он застыл, как столб, а игра-то идет… Но миновала только одна секунда, и что-то ведь случилось с ним за эту секунду? Об этом он успеет подумать потом.

Но никакого «потом» не было. Он никогда больше не вспомнил о том, что видел. Осталось только смутное впечатление, безотносительное, редко всплывающее из глубин памяти… Да и сборная вскоре перестала существовать – за недостатком финансирования.

Эля ходила в садик год, но потом он закрылся. Девчонка осталась дома, с бабушкой. Нельзя сказать, что это было очень хорошей идеей – за последний год старуха сильно сдала. Если Эля шла гулять, бабушка могла только смотреть на нее в окно и время от времени покрикивать в форточку:

– Элечка, детка, не трогай руками песок, туда кошки гадят! Играй в мячик!

У бабушки случился инсульт, после которого у нее отнялись ноги – она не могла ходить и целыми днями сидела в своей комнате, которую теперь делила с внучкой, сидела в кресле у окна и обсуждала сама с собой (и с теми, кто соглашался ее слушать) незначительные события, происходящие на улице. Но в ней явились и другие перемены, помимо отнявшихся ног. Она сделалась вспыльчива, сварлива, всех бранила, всеми была недовольна и слова при этом употребляла грубые и даже непристойные, а самое большее недовольство вызывала в ней, как ни странно, мать, в которой она раньше души не чаяла. Раздор выяснился в первый же день, когда старуху привезли из больницы. Мать приготовила хороший обед, и все сели за стол, но бабушка морщилась и никак не хотела попробовать курицу, начиненную рисом.

– Пахнет плохо, – сказала она по-детски, беспомощно.

Все принюхались, но не поняли, что она имела в виду. Курица пахла курицей, то есть не то чтобы благоухала. На местной птицефабрике испокон веков кур кормили мукой из рыбьих костей, отчего мясо птички приобретало специфический привкус.

– Обыкновенно пахнет. Ешь, – сказала мать.

– Это ведь ты смердишь, Алевтина, – вдруг ляпнула старуха, уставившись в пространство мутно-голубыми слезящимися глазами.

– Что?! – Мать уронила вилку.

– Нутро твое смердит, – проговорила бабушка. – Сгнила ты вся изнутри-то.

– Это обыкновенные явления, – поведал матери позже доктор, приходивший к бабушке. – Старайтесь не противоречить ей, чтобы она понапрасну не возражала – разумеется, в том, что касается идей, так сказать, безобидных. Пытайтесь заинтересовать ее чем-нибудь, находите для нее легкую домашнюю работу. Рассказать внучке сказку на ночь… Пусть почувствует себя полезной, нужной.

– Но, доктор, у нее же ноги…

– А вприсядку никто сказок не рассказывает, – отрезал тот. – А на слова ее внимания не обращайте и не показывайте, что они вам обидны. Такое бывает. Помните, это говорит ее болезнь. Возможно, она восстановится…

Но бабушка не восстановилась. Напротив, у нее появились новые причуды. Она не желала разговаривать с матерью, не отвечала на ее вопросы. Потом она перестала ложиться на ночь в кровать, оставалась спать в кресле.

– В постели-то она меня скорее достанет, – рассуждала старуха сама с собой. – Ой, поздно я тебя поняла, Алевтина, ой как поздно! Раньше-то, когда силы у меня были… – И она поднимала сухие свои руки со скрюченными пальцами.

Бабушка спала в кресле и на ночь непременно снимала со стены тяжелую икону в деревенском окладе из фольги и бумажных гвоздик. Она не ела ничего, что готовила мать, и старалась встречаться с ней как можно реже. К слову, мать и сама не очень стремилась видеть старуху. Бабушку кормила Эля – носила ей из кухни в комнату куски хлеба, вымазанные маргарином с вареньем, и чай.

Зато найти ей дело оказалось легче легкого. Чего там – пусть присматривает за внучкой! Бабка и присматривала, докучая внучке своими наставлениями, не подпуская ее к матери. Она даже несколько раз прикалывала Эльку к своей юбке большой английской булавкой. Такое воспитание сказалось на характере ребенка – Эля теперь вела себя совсем тихо, старалась быть максимально незаметной, чтобы не раздражать старуху. Пару раз случалось так, что, войдя в комнату, Руслан не замечал Эли, и лишь через несколько минут с удивлением обнаруживал ее: она то сидела на низеньком стульчике за приоткрытой дверцей шкафа, то на подоконнике за занавеской или просто лежала в кровати, но…

Из-за щуплого тельца и отрешенного, мечтательного выражения лица она словно бы становилась недоступной взгляду, будто бы отгораживалась от мира радужной пеленой, точно жила внутри мыльного пузыря. Она освоила искусство быть незаметной, невидимой, недосягаемой.

Со временем Руслан понял, что его сестренка не просто развита не по годам, но еще и имеет богатое воображение, может придумать себе игру из ничего, на пустом месте. Ей, как и ему в ее возрасте, нравились книги про животных с картинками, но с равным интересом она изучала и его учебник по геометрии. Крутила его так и сяк, изучая тетраэдры и октаэдры, шептала что-то себе под нос. Руслану порой казалось, что она произносит заклинания. Читать Эля выучилась самостоятельно, по его учебнику астрономии, ведь ей так хотелось знать, что изображено на этих красивых картинках, где мириады звезд плывут в вечной тьме Вселенной! «Астрономия» разочаровала ее, подписи под чудными картинками оказались скучными и сухими, и тогда она переключилась на растрепанный томик «Русские песни и романсы».

Когда Эле захотелось узнать, как звучат стихи из сборника, Руслан достал для нее кассету. Пела, говорили, эмигрантка, голос у нее был низкий и красивый, и больше всего Эле понравился безумный романс, написанный безумным поэтом. Слушать этот романс было все равно что смотреть в черную, непроглядную воду лесного озерца и обнаруживать вдруг, что вода эта чиста и прозрачна и в ней отражается ее собственное лицо, а упавший на дно желтый лист сияет, будто он из чистого золота…

Все васильки, васильки,

Сколько их выросло в поле…

Помню, у самой реки

Мы собирали их с Олей…[1]

Однажды Руслан из коридора услышал, как Эля напевает этот романс, и – вот странно! – наравне с бабушкиным заливистым храпом ему послышался еще чей-то нежный голос, направлявший неуверенный Элькин голосок.

– Ты с кем там поешь? – спросил Руслан походя, и так же походя ответила ему застигнутая врасплох сестренка:

– С мамой!

Руслан помотал головой, отгоняя наваждение, но понял все и дал себе слово уделять сестре побольше времени – ей явно не хватало материнского внимания.

Но Руслан не сдержал слова, у него было слишком много своих дел.

Он быстро взрослел. Высокий, с густыми темными волосами, Руслан выглядел старше своих лет и нравился сверстницам. Такой красавчик да к тому же еще и умница – учится на одни пятерки, занимается спортом, сотрудничает в городской газете, помогает матери. Короткие заметочки о жизни молодежи в период перестройки за подписью «Р. Обухов» удовлетворяли тщеславие, однако же совершенно не приносили дохода. Но летом Руслану удалось неплохо подзаработать. В составе бригады халтурщиков он отделывал дачу директору консервного завода. У директора земля горела под ногами, но в преддверии нерадостных перемен он стремился хапнуть напоследок как можно больше. Дача, а вернее, целый особняк о двух этажах в лесопарковой зоне, за двухметровым забором, после ремонта явила собой полноценный образчик державной советской роскоши. Впрочем, стиль был подпорчен новейшими вкраплениями. Руслан клал в ванных и туалетах кафельную плитку – дорогущий итальянский кафель. На розовом фоне каждой плитки кривлялась развязная красотка. Все девицы были трех типов. Брюнетка в бикини с такими пышными бедрами, которых и не видано было на белом свете, яркогубая блондинка а-ля Мерилин Монро в короткой вздувшейся юбчонке – и только! И наконец, валькирия, для которой художник не пожалел ни оранжевой краски на волосы, ни белой – на роскошную грудь. Несмотря на досаду из-за того, что такими глупыми картинками испорчена замечательная плитка, Руслан не мог не любоваться рыжеволосой красавицей, ему нравились ее веснушки, ее крошечные ручки с перламутровыми ноготками, которыми она удерживала полотенце, ее ускользающая улыбка и прищуренные глаза. О, он был искушен в женской красоте, видел уже не только плохо переснятую колоду карт, но и яркие иностранные журнальчики, и даже кое-какие фильмы крутил ему одноклассник из богатой семьи, но ни одна из обнаженных «звездочек» так его не волновала. Даже особенно не таясь, Руслан спрятал одну из плиток к себе в карман. Хозяин пропажи не заметил. И хорошо, ведь этой плиточке уготована была долгая жизнь – в ящике письменного стола, среди старых тетрадей Руслана. В отличие от ее товарок, которые уже через год были безжалостно сколоты со стен! Директора консервного завода арестовали и сослали на край света, особняк конфисковали и передали под детский санаторий. Новые хозяева сразу сбили плитку – негоже больным детишкам смотреть на такую похабщину! Осколки выбросили на свалку, оттуда их растаскали местные дачники… Долго еще на лесных дорожках грибники обнаруживали розовые осколки и со смущением различали на них то карминовый сосок, то соблазнительный изгиб бедра.

Но унесенной из особняка кафельной плиточке еще предстояло сыграть в жизни Руслана некоторую роль.

Работа у директора консервного завода была закончена, с халтурщиками тот расплатился сполна. Впервые в жизни Руслан держал в руках большие деньги. Разумеется, он полагал, их нужно отдать матери, но та, небрежно потрепав его по волосам, велела оставить деньги себе.

Как раз на этот период пришлось его знакомство с Людмилой.

Собственно, они были знакомы и раньше. До восьмого класса Людмила, неприметная девочка в дурно сшитом форменном платье, училась в той же школе, что и Руслан, в параллельном классе, а потом поступила в училище. Учиться на модельера, как она кокетливо сообщила ему при первой же встрече. Неизвестно, каковы были ее успехи в учебе, однако, на посторонний взгляд, Людмила научилась лишь шикарно курить, доводить рыжеватые волосы до огненно-яркого цвета и весьма свободно вести себя с противоположным полом. Встреча эта, к слову сказать, произошла на обледеневшей трамвайной остановке. Руслан только что побывал в музыкальном магазинчике, и очень удачно – прикупил два диска, за которыми давно охотился. Зима была ранняя, и Руслан замерз в своей щегольской, но жиденькой курточке. Приплясывая на месте и проворачивая в уме кое-какие прибыльные комбинации, он, вытягивая шею, смотрел вдаль, не идет ли трамвай. Рядом хихикали девчонки, причем хихикали явно над ним. Он уже приготовился сказать что-нибудь эдакое, как вдруг над их головами вспыхнул фонарь, и слова застряли у Руслана в горле. Одна девчонка была так себе, толстушка, но вторая…

Она показалась ему идеальной копией мечты, как если бы служила моделью для той самой красотки с кафельной плитки. Рыжие распущенные волосы, вздернутый носик, забрызганный веснушками, фигуру трудно было различить под нелепой дутой курткой, но общие женственные очертания все же угадывались.

Девушка отвечала на его взгляды, не смущаясь, и он решился подойти, познакомиться, проводить ее до дома. Они начали встречаться – и часто. Мать могла и не заметить, что сына по вечерам частенько не бывает дома, но маленький город есть маленький город. Насплетничали-таки! Дескать, нашел Руслан свою Людмилу!

– Смотри, Руслан, не наделай глупостей, – сказала ему мать как-то после ужина, когда он засобирался куда-то, приглаживал у зеркала в прихожей волосы.

– Что?..

– Взрослый уже мальчик, понимаешь меня. Я ж тебе не запрещаю, ты не красная девка. Гулять гуляй, но с умом. Людка эта будет стараться тебя окрутить, а ты не давайся. Она тебе не пара, так что ты будь умным. – И мать снова взъерошила ему волосы – очень нежным жестом. – Мужчи-ина, – протянула она насмешливо.

У Руслана вдруг побежали мурашки по спине. Он мало что понял, но одно понял хорошо – мать, пожалуй, не против того, что в сыне рано пробудились мужские страсти.

Свидания Руслана с Людмилой всегда проходили по одному расписанию. Сначала прогулка по оживленным центральным улицам, посидеть в убогой кондитерской, сходить в кино. Говорили… Да ни о чем они не говорили! Люда не читала тех книг, которые читал Руслан, она любила эстрадную музыку и мороженое с шоколадным сиропом. Рассказывала она в основном о себе. О том, что в училище – самая красивая, а в жизни ее окружают толпы поклонников.

Еще рассказывала она о платьице, которое сошьет к весне – выкройку взяла из «Бурды моден», о французских духах, которые ей обещал подарить один… ухажер! В общем, разговаривать с ней было неинтересно, и Руслан с нетерпением ждал, когда наконец они окажутся вдвоем – в кинозале или в подъезде Людмилиного дома, где имеется такой удобный закуток на втором этаже, за почтовыми ящиками… Там они будут целоваться до одури, до болезненной чувствительности губ. Он прижмет Людмилу к стене и станет шептать ей слова, не имеющие смысла, ценные только тоном и интонацией первой неутоленной страсти… И все равно наступит тот момент, когда она отвернется, наморщив носик, и скажет обыденным тоном:

– Дурацкий фильм. Я так и не поняла, они что, не поженились…

Или:

– Посмотри, я спину не обтерла? А то мамка будет ругаться…

Ее мать относилась к Руслану так ласково, что ему временами бывало неловко. Отец Людмилы был сумрачно-спокойный, высокий мужчина, который много времени проводил в гараже, «возился с машиной», как сообщила Людмила, насмешливо прищурившись. Руслану нравился этот человек, и он немного завидовал подружке, что у нее есть отец, а у него его никогда не было. Как-то раз они даже поссорились с Людмилой после того, как она пренебрежительно высказалась о своем отце.

– Вот папанька мой – рабочая лошадка, всю жизнь вкалывал, как папа Карло, ничего не нажил, кроме гордости, что честно жил, а ведь есть же люди…

Руслан, внезапно вспылив, обозвал ее дурой, она удивленно посмотрела на него и заплакала.

Но, несмотря на ее непроходимую глупость и поверхностность, несмотря на то, что она беззастенчиво выпрашивала подарки, а в его объятиях оставалась рассудочно холодна – от свиданий с ней все же Руслан отказаться не мог. Быть может, худшие опасения Алевтины в конце концов сбылись, и дети наделали бы глупостей… А может, и нет – Людочка была слишком испорчена для того, чтобы сделать ошибку по неведению, да и какая ей корысть в школьнике? Да что уж теперь – роман Руслана и Людмилы оборвался в тот день и час, когда он повел подругу в местный универмаг накануне ее дня рождения выбирать подарок.

Людмила заранее заявила, что к сюрпризам относится плохо, что цветы и конфеты – это не подарок, а приложение к таковому и что ей давно уже не дает покоя модная сумочка… Ах, что она там стоит, какие-то пустяки! Продается на «Чистом рынке».

На «Чистом рынке», несмотря на название, было грязно и шумно. «Чистым» рынок прозвали только в противовес другому рынку, блошиному, развернувшемуся на привокзальной площади. Там торговали совсем уж немудрящим скарбом прямо с рук, с земли, с расстеленных газет – а на «Чистом» были и прилавки, и павильоны, и туалеты, и лотки с хот-догами. Вся эта роскошь расположилась на стадионе, где Руслан когда-то забил решающую шайбу. Да, такие пришли времена. Помнится, что-то еще было связано с этим стадионом и шайбой, неприятное, даже страшное… Но что – он не мог вспомнить, пока вел Людмилу между рядами, галантно придерживая за локоток и оборачиваясь на крики торговцев. Им предлагали куртки из кожзама, зелено-лиловые пуховики, свитера и капоры из ангорской пряжи. Вещи диких цветов и дикой красоты окружали их, однако Людмила головой по сторонам не крутила и мягко и настойчиво тянула кавалера к прилавку с сумками, кошельками и перчатками.

– Вот она! Правда, прелесть? – шепотом высказалась Людочка, театральным жестом указав Руслану на вожделенный аксессуар. Он посмотрел. Вещица была в ее стиле – лакированная кожа, сверкающая фурнитура.

– Шик, блеск, – подтвердила мысли Руслана продавщица. – Отделка под питона. Есть еще под крокодила. Самый писк моды.

Лицо продавщицы показалось Руслану знакомым, да и она тоже посматривала на Руслана так, словно хотела его узнать – и не могла. Она справилась первой.

– Обухов!

– Я, – покорно согласился Руслан. – А вы, извините?..

– Не признал, – констатировала продавщица. – А я Любовь Ивановна. Твой классный руководитель и учитель математики.

– Вот это да, – сказал Руслан непроизвольно, и бывшая математичка захохотала.

Она очень похудела. Ее лицо, казавшееся раньше вылепленным из сырого теста, покрылось загаром и, несмотря на появившиеся возле глаз морщинки, выглядело более молодым. Волосы, которые раньше стояли вокруг лица вздыбленными химическими кудряшками, теперь свободно лежали по плечам, и одета она была свободно, молодо – в джинсы и ярко-оранжевую куртку, отороченную мехом. И уж тем более раньше она никогда не хохотала во весь голос, показывая хорошие зубы, и пахло от нее раньше мокрой тряпкой и мелом, а теперь – духами и сигаретами.

– Вижу, вижу, ты шокирован, – кивала Любовь Ивановна. – Да, мальчик, всем иногда приходится менять свою жизнь. И мне ведь еще грех жаловаться. Кстати, ведь это твоя матушка меня уму-разуму научила. Что ты, говорит, дурища, тут юбку просиживаешь, шла бы делом заниматься! Я и пошла, и вот видишь – другую жизнь узнала. А как ты-то вырос! Пришел купить своей девушке подарок? Отлично. Я тебе по знакомству сделаю скидку.

И она назвала цену – по мнению Руслана, все равно несколько… неадекватную. Эта маленькая сумочка, похожая на лакированный сундучок, могла бы стоить и дешевле… Но он рассчитывал, что она может стоить дороже, думал, что придется потратить все деньги или ему денег не хватит. Посмотрел искоса на Людмилу. Глаза у девушки горели, она облизывала пересохшие губы остреньким язычком, под косметическим румянцем пробивался естественный… Алчность красила ее, как не могли украсить его поцелуи. На каком-то птичьем языке она заговорила с Любовью Ивановной, и та прекрасно поняла ее и ответила на все вопросы. Они в четыре руки щелкали звонкими замочками, выворачивали шелковые подкладки, разматывали змеиные кольца ремешков.

Руслан заскучал и стал смотреть в сторону.

Девочка в коротком не по росту пальто чинно шла по проходу между прилавками, крутила головенкой, словно высматривала нужный товар. «Элька! Что она здесь делает? Наверное, заметила нас на улице и увязалась. Неловко будет при ней покупать Людмиле сумку. Фу, какое глупое положение», – только и успел подумать Руслан до того, как случилось нечто, что уж впрямь ни в какие ворота! Эля спокойно, не оборачиваясь на продавщиц, ничуть не озабочиваясь их щебетливым присутствием, потянула с витрины рукавички – белые на меху рукавички, вышитые синей и белой шерстью.

Руслан забыл, как дышать. Его сестра, его любимая младшая сестренка ворует вещи, не конфетки, не горячие булочки, а серьезные, дорогие вещи, за такое по головке не погладят! Он покосился на Людмилу, та ответила ему недоуменно-веселым взглядом.

– Подожди меня, хорошо? – шепнул он ей.

Пожалуй, все еще можно исправить, если удача будет на его стороне, подумал он. Сейчас нужно незаметно вывести Эльку с рынка и прогнать домой. А там, глядишь, и до сумочки очередь дойдет, если уж она так мила Людмилиному сердцу. Но сначала – обязанности старшего брата.

– Эля! – громким шепотом окликнул он сестренку.

Та не услышала его, продолжая крутиться у прилавков. Наглый ребенок, ничего не боится! Но потом вдруг подняла глаза и уставилась на него удивленно.

– Руслик? – прошептала она. А потом спросила еще что-то, но понизив уж голос так, что он едва расслышал: – Ты что, меня видишь?

– Разумеется, я тебя вижу! – прошипел он сквозь зубы. – И те две тетеньки тебя тоже вот-вот увидят, если ты оттуда не выйдешь! Верни вещи немедленно, и убираемся отсюда! Брысь!

Эля хмыкнула, бросила на прилавок рукавички и подошла к Руслану. Внезапно он уловил движение позади себя, похолодев, оглянулся, но это была не продавщица и не милиционер, а Людмила. Она отвлеклась от осмотра сумок или решила, что спонсор покупки должен находиться рядом с ней неотвязно. На Элю она даже не взглянула, посмотрела сначала на Руслана, потом на рукавички.

– Ты это выбрал мне в подарок? – пролепетала она, словно сроду ничего краше не видела. – Кла-асс!

– Валя! Валя! Ты посмотри, что там у нас творится! Наглая какая! Это она, я ее узнала! Она давно у нас ворует!

– Свет, ты крикни Ахмеда, он там кофе пьет. Они с этим парнем у сумок терлись, скажи Любке, может, они у ней чего сперли!

– Подождите, подождите! – надрывался, пытаясь их перекричать, Руслан. – Мы ничего не хотели украсть! Она взяла эти варежки просто посмотреть! Мы можем показать карманы, у нас ничего вашего нет!

– Да как это посмотреть, как это посмотреть, когда они вон где лежат, и булавками все пристегнуты!

Людмила только глазками хлопала.

А Эльку крикуньи – вот диво! – не замечали.

Как будто ее там и не было. Как будто она не стояла рядом с Русланом, держась за полу его куртки.

– Да подождите вы, клушки! – Голос у Любови Ивановны оставался все такой же звонкий, но вот лексика явно изменилась. – Какие же они воры? Это ученик мой, хороший мальчик. Просто взяли посмотреть, а вы уж и развопились!

А на Элю все так же никто не обращал внимания. Впрочем, это было нормально. Как можно заподозрить в воровстве несессера маленькую девочку, такую хорошенькую, с русыми кудряшками, с круглыми наивными глазами? Да это сущий ангел!

Ангел, между прочим, так и унес с прилавка белые замшевые рукавички на меху, вышитые синими и красными нитками.

– Я домой, – сухо сообщила Людмила, едва они вышли с рынка, подставив колючему ветерку свои горящие лица. – И провожать меня не надо. Спасибо. Нечего сказать, зашибись получилась прогулочка перед днем рождения! Хорошо еще не поколотили!

– Да в чем я-то виноват? – растерялся Руслан, хотя про себя прекрасно знал, в чем именно.

– Пошел ты! – отрезала Людмила. – Как обжиматься, так это он как пионер, всегда готов, а как подарок купить или заступиться за девушку, так это фиг с два! Козел стоялый!

– Ты чего? Обалдела? При ребенке-то? – только и нашелся сказать ей Руслан.

– При каком ребенке? – завопила Людмила.

– Так…

Но она уже уходила быстрыми шагами и, только обернувшись, покрутила пальцем у виска. Руслан проводил ее взглядом и мысленно махнул рукой. Ну, скатертью дорожка. Не очень-то и хотелось.

– Теперь ты, красавица, – грозно обратился он к Эльке, которая преспокойно, прямо у ворот рынка, примеряла краденые рукавички. – Тоже мне криминальный талант! Как тебе такое в голову пришло? И давно ты у нас этим промышляешь?

– Ты только маме не говори, – не попросила даже, а как бы посоветовала Элька. – Я не боюсь, но… Всем только хуже будет.

С этим трудно было не согласиться.

Руслан присел на корточки и обнял Эльку, привлек к себе. Внезапно он почувствовал, что ее пальтишко слишком тонко для такого холодного дня, что оно слишком уж стиснуло ее узкие плечи и плечики эти дрожат.

– Эля, ну зачем тебе все это? Однажды тебя поймают, и поверь, у мамы будут очень серьезные неприятности. Ее заставят вернуть деньги за все вещи, что ты укра… взяла. И может быть, даже посадят в тюрьму. И я правда не понимаю… Тебе не хватает чего-то?

– Разумеется, – кивнула Эля. – Мне нужны были варежки. Рукам очень холодно. Я сказала маме, а она говорит, скажи бабушке, пусть свяжет. Я сказала бабушке, а она говорит – свяжу. Но связала почему-то носки. А в носках не очень удобно, – засмеялась Элька, а у Руслана почему-то застыло сердце.

– Как же ты не боишься, что мама заметит у тебя рукавички или что там еще?

– Еще куклу и кукольную посуду, резиновые сапожки. Потом пластилин – в садике велели принести. И костюм для гимнастики. И печенье бабушке. Она расстраивается, когда в доме нет ничего сладенького, ругается. Руслик, мама не заметит. Она замечает только то, чего нет. А если есть – тогда чего беспокоиться? Понимаешь?

– Как ни странно, я это понимаю, – согласился Руслан. – Не понимаю только того, как тебя до сих пор не поймали.

– Они меня не замечают, – поделилась Эля. – А что такого? Ведь и ты меня обычно не замечаешь. И мама. А бабушка – только когда меня надо покормить или отругать.

– Так ведь… – попытался возразить Руслан.

Но Эля покрепче обняла его за шею и прошептала, щекоча ухо горячим дыханием:

– Просто я – девочка-невидимка. И ты за меня не бойся.

Он вспомнил ее удивительный дар – пропадать даже в их не отличавшейся большими размерами квартире, даже в дворике, что из окон был виден как на ладони, и вдруг успокоился. Нет, умом-то он понимал, что поступает девчонка дурно, что следует ей выдать по первое число, чтобы зареклась воровать. Но на душу Руслану снизошло спокойствие, и еще было жалко сестру, и мучительно стыдно за себя. Забыл, забросил, занялся крашеной дурой! И он дал себе слово больше времени уделять Эле, но обещания своего опять не выполнил, хотя с Людмилой встречаться перестал.

До наступления Нового года случилось еще кое-что. Умерла бабушка. Руслан вернулся домой с уроков, а бабушка с внучкой сидят, как часто сиживали, старуха дремлет в кресле, у ног ее, на маленькой скамеечке Эля читает какую-то книгу. Пришпиленная к бабушкиному переднику английской булавкой в палец длиной, она шелохнуться не смела и на вошедшего брата даже шикнула, прижав указательный палец к губам…

Но Руслан все же вошел в комнату, собираясь дать Эльке свободу, и не услышал бабушкиного сонного дыхания.

Глава 3

В том году случилось еще много чего: все предприятия промышленной отрасли перешли на хозрасчет; последние советские воинские части покинули Афганистан; бунтовали Тбилиси, Фергана и Баку; неспокойно было в Нагорном Карабахе; забастовали шахтеры; Любовь Ивановна, бывшая учительница, впоследствии торговка шмотками, была убита в собственной квартире, как говорили, за долги. А Руслан Обухов окончил школу, получив вполне заслуженную золотую медаль, и подался в Москву поступать в МГУ на журналистский факультет.

Никто не верил, что он поступит, но он поступил и вернулся в город победителем. Сестра одна гуляла во дворе, мать была на работе. Руслан с Элькой пошли в стройконтору.

– Не дурил бы ты, – заметила мать, узнав о его успехе. – Куда тебя несет, такие страшные времена… Где родился, там и сгодился, так люди-то говорят. Ну ладно, давай поосторожнее там…

Тут только Элька поняла, что брат при-ехал ненадолго, и уголки ее рта скорбно поникли. Пока мать с Русланом разговаривали у дверей, она гуляла по заброшенному газону, собирала сорные цветочки. Потом она неслышно подошла к брату и сунула ему в руку полуувядший букетик. Одуванчики и цикорий, стебельки обернуты ленточкой из фольги, концы ленты закручены спиральками. У этой девчушки и тогда был вкус. Он так ее и запомнил – не по годам высокую, голенастую, с голубой заколкой-бабочкой на затылке. А вот в чем была одета и как выглядела мать, он не запомнил.

* * *

Новая жизнь захлестнула Руслана Обухова с головой. Он даже ни разу не выбрался домой приехать на каникулы, как-то не сложилось. Зато он посылал матери деньги со всех своих невеликих заработков и иногда писал письма. Звал в гости, показать Эльке Москву – впрочем, без особого энтузиазма. Времена тогда были трудные, нагрянь к нему гости, не знал бы, куда уложить, чем угостить… Жил в общежитии. Порой было очень голодно. Вьетнамские студенты жарили соленую селедку, русские пробавлялись макаронами «с пустом». Однажды в общежитие принесли посылку из какого-то международного общества – гуманитарную помощь. В ящике были те же обрыдшие макароны, соевое мясо и еще какая-то субстанция в пакетиках. Расшифровав надписи, выяснили, что это кокосовая маниока, но как ее есть – все равно никто не знал. Все это Руслан с большим юмором описал в письме домой. Нужно же было чем-то заполнить обязательные две страницы.

Ответные письма всегда были гораздо более длинными, и в каждой строчке крючком торчал вопросительный знак. Мать интересовало все – где сын работает, как развлекается, с кем дружит. Мелким, четким почерком были заполнены вырванные из школьной тетради странички. В конце, словно ей необходимо было взять разгон, чтобы коснуться этой темы, мать обращалась к «женскому вопросу». В деликатных, но весьма решительных выражениях умоляла Руслана не связываться с дурными женщинами, предупреждала о возможных последствиях. Тут вопросительные знаки сменялись восклицательными, острыми, размахнувшимися на несколько строчек. И только в конце приписка – о сестренке. Эля не болеет, но учится плохо, троечница, ну да для девочки учеба не так важна. «Целую, твоя Аля». Она иногда подписывалась так, а иногда «мама», ведь Руслан в детстве звал ее и так, и сяк. Теперь он уже не чувствовал того, что связывало их когда-то. Нить была оборвана. И только запах… Мать писала письма на листах желтоватой бумаги, пачка которой всегда лежала в ящике кухонного шкафчика – для хозяйственных нужд, и бумага пропахла травами, которые она собирала и сушила для своих надобностей, этот острый горьковатый запах беспокоил Руслана и навевал странные мысли…

Порой ему писала Эля, и Руслан привычно-равнодушно умилялся тому, какой взрослый почерк у такой малявки, один в один как у матери, и ошибки она делает точно такие же, а запятых вообще не признает. От ее писем не пахло травами, они были написаны на вырванных из тетрадей листочках в клеточку и пахли чернилами и первым снегом. Сестра казалась ему все той же девочкой с голубой бабочкой в волосах, и он писал ей дидактические письма – мол, учись хорошо, слушайся маму…

Потом он отучился, нашел работу и начал свою жизнь в столице. Как и тысячи приезжих, Руслан снимал себе жилье, но теперь получил возможность звать к себе в гости мать и сестру с большей степенью настойчивости и искренности. И мать приехала. Одна. Руслан неприятно удивился – в общем-то он и тогда, раньше, звал мать приехать в Москву ради сестры. Думал показать девочке столицу, сводить в Кремль, в Третьяковскую галерею. Но мать приехала одна, оставив Элю на попечение соседки. Впрочем, они неплохо проводили время – мать, если хотела, могла быть замечательной спутницей и прекрасным собеседником. Они гуляли, катались на карусели в парке и кормили булкой китайских рыб в «Аптекарском дворике». Мать даже починила ему продырявленные носки. Это было очень смешно, потому что если бы даже кто-то теперь и носил штопаные носки, то эти надеть не было возможности, так дурно она их зачинила – всё какими-то узлами, шишками… Какая она была уютная, как по-девичьи щурилась, продевая нитку в иголку, и как улыбалась сыну, поднимая голову и снова опуская ее над шитьем, показывая тонкий пробор во вьющихся волосах! Носки эти Руслан долго потом хранил, и все же они потерялись при очередном переезде…

И все было хорошо вплоть до того вечера, когда зазвонил телефон. Тогдашнюю подружку Руслана звали Ляля. Это было не сокращение от имени, имя ее было Татьяна, а прозвище. Она всех знакомых ласково-фамильярно называла лялями и лялечками. Ляля напомнила Обухову, что нынче они приглашены на именины общего знакомого. Руслан начал отказываться, мямлил, искал резоны, но мать, слышавшая звонок, быстро и беззвучно отменила Лялечкино горе забавной пантомимой. Она приложила палец к губам, а потом замахала изгоняюще руками и посмотрела на сына грозно и весело. Обухов понял – она не против, что он уйдет. И он ушел. А потом пожалел об этом.

Пафосный клуб, где праздновался день рождения, был так скучен, что Обухову пришлось выпить шесть текил подряд. Только проклятая кактусовая водка была виной тому, что после вечеринки он отвез Лялю, как обычно, к себе, а не к ней домой, как того требовали обстоятельства. Очнулся Руслан только в подъезде. Пожалуй, еще можно было дать задний ход, стряхнуть с себя нежно-расслабленную Лялю и вызвать такси, но… Вечно какое-то «но»! В общем, после короткого объяснения он впустил Лялю в квартиру. И она конечно же сразу нарушила инструкцию номер один – не шуметь. Руслан еще надеялся, что все обойдется и ему удастся тихонько уложить Ляльку в своей комнате, а утром пораньше выставить. Но девица, пьяно качнувшись, наткнулась на стойку для обуви, сказала «упс» и захихикала – предприняла все, чтобы мать проснулась, если она еще спала, и выглянула в коридор. Мать была в длинной ночной рубашке, на плечах – шаль, волосы заплетены в косу.

– Руслан! – обрадовалась она. – Ой, а что же ты не предупредил, что у нас гости! Я сейчас чайник подогрею, и пирожные еще есть…

– Мам, не надо. Мам, мы сыты, только что ужинали, – пробормотал Руслан, прикидывая, пора ли уже представить ей Ляльку или, может, обойдется.

– А как зовут твою милую спутницу? Очень приятно, Ляля, я Алевтина Васильевна. Руслан, не держи девушку в коридоре, проходите хотя бы в кухню. Сейчас я накину халат и выйду к вам. Как раз собиралась выпить чашку чая.

– Какая у тебя молодая мама, – с уважением шепнула Ляля. – И красивая. Правда, ты на нее совсем не похож.

– Спасибо за комплимент! – усмехнулся Руслан.

Мать вышла принаряженная, в новом шелковом халатике, который Обухов купил ей вчера – маленький знак внимания. Она разливала чай, хлопала дверцей холодильника, выслушивала вялый отчет о вечеринке и так хорошо слушала, так весело ахала и блестела глазами, что Руслану вдруг показалось – все хорошо. Вот собралась за столом семья, и Лялька, эта пустоватая, суетная Лялька, в самом деле «милая спутница», и чай с пирожными – самое лучшее, что можно придумать в половине первого ночи, когда за окнами идет дождь и блестит асфальт. Но тут мать взглянула на часы и ахнула:

– Как поздно! Ляленька, как же вы теперь доберетесь? Вы далеко живете? Думаю, вам не стоит рисковать. Оставайтесь-ка у нас. В моей комнате стоит кресло-кровать, мы его сейчас разложим…

Кресло-кровать Руслан купил, когда думал, что мать приедет вместе с сестрой.

– Не стоит, – пробормотал он, пряча глаза. В самом деле, мать могла бы не проявлять столько заботы, не разыгрывать наивность. – Мам, ты ложись. И правда, поздно. Нам и так стыдно, что мы тебя подняли.

– Ухожу-ухожу, – покладисто согласилась она. – Спокойной ночи, милый. Спокойной ночи, Лялечка.

И ушла так быстро, словно не хотела, чтобы сын увидел ее лицо.

Лялька еще долго не могла угомониться – напевала под душем, зачем-то причесывалась, курила в форточку… Наконец пришла к Руслану под бочок – пахнущая сладкой свежестью и табаком, положила голову ему на плечо и завозилась, захихикала. Впервые Руслан обнаружил, что его диван совершенно неприлично, истошно скрипит. В тихой квартире отчетливо было слышно урчание сливного бачка, гул лифта за стеной – возвращался домой запоздалый гуляка, в соседней квартире кого-то бомбили, гнусавый голос отдавал команды, вдруг он сменился голосом женским, радостно расхваливающим шампунь. Судя по всему, сосед, страдающий бессонницей, смотрел по TV какой-то боевик. За окном шумел дождь. Лялька совсем распоясалась, и Руслан уже готов был уступить под ее нежным напором, мерное поскрипывание дивана стало вплетаться в ночную симфонию, как вдруг из комнаты, где спала мать, донеслись странные звуки, и Руслан замер. Мать плакала, плакала в одиночестве, в темноте. Руслан стряхнул с себя подругу, та удивилась, но вскоре завернулась в одеяло, как гусеница, и засопела. Он еще долго лежал в темноте, холодея от внезапно подступившей тоски. Наконец заснул и он.

Утром Лялька проснулась раньше всех и убежала до завтрака, а Руслан с матерью долго и вкусно пили кофе. Ни слова о ночном инциденте не было произнесено, но мать решила уехать домой на три дня раньше, чем планировала, – придумала какие-то безыскусные объяснения и обменяла билет, а Руслан из трусости не стал возражать. С тех пор они не виделись, и он все не мог понять, о чем плакала она тогда ночью? Оплакивала свое долгое женское одиночество? Ревновала сына – дневная кукушка к ночной? Или, быть может, предвидела, что Ляльке, этой глупенькой подружке Руслана, предстоит сыграть еще одну, трагическую роль в ее жизни? И не мог он забыть о том, как вернулся в пустую съемную квартиру, увидел шелковый халатик матери, который та то ли случайно, то ли нарочно оставила на спинке стула, и вдруг ему захотелось включить духовку, а спички не зажигать. Странное желание, которое быстро ушло.

Время бежало. Надеяться обзавестись в будущем собственной квартирой было глупо. Руслан прилично зарабатывал, но цены на жилье росли быстрее его заработков. Вышло так, что он все же нашел себе настоящий дом и человека, заменившего ему отца. Отца, которого он никогда не знал. Вернее, дом сам нашел Обухова. Позвонил бывший однокурсник.

– Ты еще не купил квартиру?

– С тем же успехом ты мог бы меня спросить, не стал ли я зятем Билла Гейтса, – попытался сострить Обухов.

– Не знал, что у него есть дочь, – удивился однокурсник и сменил тему: – Значит, жилищный вопрос все еще стоит?

– У тебя бы так, – пожелал ему Руслан. Солдатский юмор до приятеля дошел, он захохотал и предложил Обухову пожить в роскошной квартире в центре Москвы.

– Цена? – спросил Руслан. – Копчиком чувствую подвох!

Цена оказалась приемлемой. Копчик продолжал сигнализировать, требуя основательно подумать над предложенным вариантом.

– Видишь ты, там хозяин живет…

– У-у, это не мой вариант, – быстро открестился Обухов. – Хватит с меня алкашей, безумцев и сутенеров.

– Остынь, – велел ему однокурсник. – Названные тобою типы канули в прошлое. Кто спился, кто сел, а кого черные риелторы вывезли в деревню Дальнее Кукуево. Слышал про такую? Хозяин нормальный. Пожилой человек, в прошлом военный. Фронтовик, награды имеются. Он не без причуд, конечно.

– Не от его ли причуд ты оттуда съезжаешь?

– Именно. Он, видишь ты, убежденный холостяк. Не переносит в доме женского духа. То есть переносит, если этот дух появляется от случая к случаю, переночевать. Но сдавать квартиру молодой семье с детьми или без таковых не хочет.

– В принципе его можно понять.

– А то! Ну, а мы с Инесской решили съехаться.

– Поздравляю…

Поздравлять-то, собственно, было не с чем – Инесса, дама сердца его приятеля, не казалась Руслану бог весть каким приобретением. Есть женщины, чья красота и обаяние так велики, что с избытком покрывают недостатки их умов и душ. Красота же Инессы, усредненная, салонная, была, фигурально выражаясь, слишком узка и коротка, и из-под нее то и дело выглядывали малосимпатичные качества – эгоизм, жадность и ограниченность. Впрочем, ведь было что-то хорошее в Инессе, если мужчина, перебравший в свое время целую галерею красоток, остановился именно на ней?

Руслан пошел по адресу, который дал ему приятель, и встретился с хозяином. Это был высокий старик с военной выправкой. Он назвался: «Василий Семенович Семенец, полковник в отставке», осмотрел Руслана с головы до ног и, кажется, остался доволен увиденным. Во всяком случае, без лишних разговоров и по разумной цене сдал ему лучшую в доме комнату, окна которой выходили в тихий зеленый дворик.

Квартира была большая, запущенная, обставленная тяжелой старинной мебелью. Комната, сданная Руслану, когда-то служила супружеской спальней – в ней находилась сверхъестественных размеров кровать, платяной шкаф и туалетный столик с потускневшим от времени зеркалом в резной деревянной раме. Толстопятые купидоны держали букеты роз и гирлянды бантов. До Руслана в этой комнате несколько месяцев жил его однокурсник, но признаков его пребывания в комнате не осталось – ни яркого конвертика, завалившегося за матрац монументального ложа, ни забытого носка в шкафу, ни компьютерного журнала в тумбочке. Зато он нашел другие следы – из шкафа едва ощутимо веяло духами, в расписной фарфоровой баночке, пылившейся на подзеркальнике, обнаружились остатки пудры, а в туалетном столике нашелся скомканный носовой платок, когда-то завалившийся между ящиком и задней стенкой. Носовой платок был обшит кружевами, и Руслан почему-то не отдал его хозяину, а запихнул на прежнее место. Комната хранила память о прежней хозяйке, рано умершей супруге полковника, и старомодный аромат женственности, оставшийся в ней, смущал в первое время Руслана. Он нарочно не заглядывал в альбом с фотографиями, чтобы не дать действительности сломать хрупкий образ. Жена полковника могла оказаться расфуфыренной хабалкой, либо дородной дамой с сальным вавилоном на голове, либо елейно-добродетельной, незаметной офицерской женой, по профессии непременно учительницей… Но потом Руслан все же не выдержал и заглянул в альбом и был благодарен этой давно ушедшей женщине за то, что когда-то она жила на свете и у нее были большие черные глаза, нежная кожа и прекрасная улыбка. На одной любительской, но дивной фотографии жена полковника была запечатлена в украинском наряде – вышитая рубашка, широкая юбка, на голове венок. Коса перекинута через плечо, босые ступни твердо стоят на тропинке, такие крошечные и трогательные, а вокруг, словно наяву, шелестит и переливается листва. И вдруг Руслан понял, почему полковник предпочел продолжительное вдовство новой женитьбе…

Руслану все понравилось в этой квартире, и не только занимаемая им комната. В кухне обнаружилась добротная чугунная посуда и первое издание книги о вкусной и здоровой пище, с пометками на полях. Шутки ради Руслан попробовал себя в поварском искусстве, получилось неплохо, и он решил начать питаться только вкусной и здоровой пищей собственного приготовления. И вообще как-то упорядочить свою жизнь, ложиться спать вовремя, что ли… Девушки у него тогда не было, друзья не приходили, время студенческих вечеринок на дому давно миновало (а как, бывало, бесновались соседи и квартирные хозяева!). К Руслану никто не ходил, а вот у полковника бывали гости. По неизвестной причине заглядывали они всегда ближе к ночи, когда Обухов, верный своему режиму, уже лежал в постели. Из коридора доносились голоса, Руслан слышал шаги, но не видел поздних визитеров хозяина.

Семенец первое время квартиранта, скажем так, дичился. Он редко выходил из своей дальней комнаты, когда Руслан бывал дома, – быть может, проявляя своеобразную деликатность, не желая его стеснять. При случайных столкновениях в холле он подчеркнуто вежливо раскланивался, но первое же приготовленное Русланом блюдо – плов – пробил брешь в бастионе. Питался Василий Семенович кое-как, в его раритетном холодильнике было пустовато, лежала только подозрительно розовая колбаса и условные салатики из ближайшей кулинарии. Убедившись в том, что кушанье удалось, Руслан накрыл стол и пригласил полковника:

– Василий Семенович! Кушать подано! Не откажитесь, так сказать, разделить трапезу…

– Я, собственно, уж обедал, – промямлил хозяин, однако присел к столу и стал есть с завидным аппетитом. – А что же мы… по рюмочке? Плов требует.

– Не отказался бы, но…

– У меня есть на донышке, – оповестил полковник, удалился в свою комнату и принес бутылку «Перцовки». Выпили. Василий Семенович ел плов красиво, с большим удовольствием. Утолив первый голод, налили по второй, и тут полковник пустился в воспоминания:

– Был я как-то командирован по служебным делам в Самарканд, и там в течение нескольких лет съел этого плова невероятное количество. Не в обиду вам, друг дорогой, скажу, плов тот был не чета вашему…

– Да я и не претендую. Проба пера, так сказать…

– Вот-вот, вы меня понимаете, и не обидитесь на старика. У вас все правильно приготовлено, и баранинка и барбарис, и чесночка в меру. Но тот, видите ли, благоухал, что ли, по-особенному, или я тогда был моложе и обонял лучше… И полагалось там плов есть руками, иначе хозяин обидится на тебя.

– Не оттого ли он таким вкусным был?

– Может, и по этой причине. Этакий бай в ватном халате – а жара-то под пятьдесят в тени! а этих халатов на нем штук пять наверчено! – жрет плов, а руки об халат вытирает, об грудь. С временем халат на груди начинает лосниться и блестеть, а баю того и надобно. Он его не стирает, ни-ни, очень им гордится. Вот, мол, каждый день жирный плов ем! И вот раз случился со мной забавный анекдот… Давайте выпьем, и я расскажу…

Налили еще по одной, выпили, и полковник пустился в воспоминания.

Руслан и его хозяин подружились. В сущности, они оба были одиноки. Руслан не знал отца, Семенычу его жена не родила детей. И потом, квартирант соглашался слушать его рассказы, которых у старика был неиссякаемый запас. И выпивал с ним порой – полковнику иной раз хотелось выпить, а без компании он не мог, точнее, мог, но удовольствия большого не было. На Василия Семеновича алкоголь почти не действовал. Старик просто становился чуть более словоохотлив, а его истории – чуть более невероятными. Пили всегда перцовую настойку, которую он сам и изготавливал, покупая по знакомству в аптеке медицинский спирт, выбирая на рынке особой жгучести перчики, красные, как бы лакированные…

– Вам бы, Василий Семеныч, книгу написать, – говорил ему Руслан.

– Глупости, – отмахивался полковник. – Это тебе кажется, – не спорь! – что все мои байки суть только байки, игра стариковского ума с посвящением господину Альцгеймеру… А это правда, самая настоящая, хотя и невероятная правда, вернее, даже не вся правда, а лишь часть ее. Случись же тебе узнать мою правду целиком, ты бы, быть может, сошел с ума, прежде чем умереть…

– А от чего бы такого я умер, полковник? – дурачился Обухов.

– От несварения мозгов, друг дорогой, – охотно отвечал Василий Семенович. – Так вот, все, что я тебе рассказываю, – пусть не вполне святая, но самая истинная правда. Мне бы даже не стоило так болтать, я ведь тебе государственные тайны выбалтываю! Большим числом, правда, тайны эти сданы в архив навечно, но ты все же помалкивай, не повторяй нигде моей чепухи, а то чем черт не шутит… Помалкивай да мотай на ус, а я тебе свою хибарку откажу за то, что уважил меня на старости…

– Бросьте вы эти разговоры, Василий Семенович, живите сто лет, – отвечал ему Руслан. – У меня, кроме вас, никого нет.

Он говорил вполне искренне, хотя прекрасно помнил, что в Верхневолжске у него живут мать и сестра. Порой звонил им – просто так. Порой звонила мать. Иногда она попадала на полковника, и тот звал Руслана к телефону с едва ли не испуганным лицом – вот насколько человек женщин не терпел! Как-то в телефонном разговоре Руслан спросил у матери напоследок, ходит ли еще трамвай под окнами дома? Она сухо ответила, что этот маршрут давно отменили. Обухов понял, что она ждала от сына каких-то иных слов, быть может, надеялась, что он пригласит ее в гости, но Руслан не мог и не хотел этого делать. Слишком был памятен ее первый и единственный визит.

С Лялькой они, кстати, тогда расстались. Поводом стала пустячная размолвка. Но вновь встретились через год, уже когда Руслан квартировал у полковника.

Она совсем не изменилась, была все такой же легкомысленной и нежной, и Руслан не устоял. Чтобы закрепить примирение, он предложил ей прокатиться вместе в Грецию. Как оказалось, зря и еще раз зря. С самого начала все не заладилось. Во-первых, Лялька сочла необходимым принять образ девицы избалованной и пресыщенной и все припоминала Гоа, куда ее якобы прошлым летом возил один знакомый. Эта наивная ложь почему-то очень действовала Обухову на нервы, а заглянув при случае в Лялькин паспорт, он обнаружил и еще пару случаев так называемого вранья. Лет ей было не двадцать три, как она утверждала, а поболе, да и коренной москвичкой Ляля не могла считаться – родилась она в Челябинске. И Обухов мог бы простить ей эту мишурную ложь, если бы не ее надменный вид, не манера скучающе осматривать накрытый к завтраку стол, не брезгливая улыбочка, которой она встречала незамысловатые шуточки аниматора. А ведь Лялька могла быть очень милой, если хотела, они могли бы вместе плескаться в море, радоваться греческой кухне и любить друг друга под крупными южными звездами…

Недаром говорится – дурака и в алтаре бьют. Неправильную Ляля выбрала тактику, переморозила, испортила отдых и себе, и Обухову, поэтому он был только рад вернуться домой. Представлялось ему уютное одиночество – оставалась еще неделя отпуска; затянутое облаками московское небо, прохладный пол в квартире, холостяцкие ужины и неспешные беседы с полковником… Но как только он включил мобильный, тот взорвался нервной трелью, и сразу стало ясно – что-то случилось.

– Сестра твоя звонила, – сказал Василий Семенович – раньше у него не было такой одышки! – Говорит, матушка ваша вчера скончалась. Я…

– Еду, – сказал Руслан, но дорога показалась ему очень долгой, а совсем скоро день превратился в ночь.

Что ему было делать? На похороны он все равно опоздал. Даже если бы сразу бросился в аэропорт… Как бы он поехал туда? В выгоревших джинсовых шортах, с полной сумкой попугайской расцветки футболок, раковин, песка, солнца?.. Все равно, уже было поздно, а день клонится к вечеру. Вдруг Обухов вспомнил, как плакала мать, когда у него заночевала Лялька. Быть может, то была не просто ревность? Вдруг она непостижимым чутьем дозналась, что в смертный ее час сын будет рядом не с ней, а с той же Лялькой!

Полковник деликатно оставил Руслана одного. Тот чувствовал, что надо бы позвонить Эле, но не смог этого сделать, а когда пересилил себя и набрал номер, – ему никто не ответил. Бесцельно ходил Руслан по комнатам, смотрел в окна. Отыскал папку, где хранил старые письма матери и сестры, нашел единственную старую фотографию. Первый раз в первый класс, на заднем фоне – фасад школы. Эля, очень серьезная, с букетом гладиолусов, мать стоит рядом. Руслан подумал, что день, верно, был теплый и солнечный, но ветреный, нет, не подумал – почувствовал лицом теплые прикосновения солнечных лучей и дуновение ветра, который вспушил волосы матери. Одна прядь упала ей на лицо, она подняла руку, чтобы отвести ее, и в этот момент незадачливый фотограф сделал снимок. На секунду Руслану показалось, что он чудесным образом преодолел пространство и время, оказался там и тогда, и вот сейчас они, все втроем, мама, он и сестра, пойдут домой. Мать повяжет вокруг талии кухонное полотенце и затеет пирожки – с капустой, с картошкой и самые вкусные – с грибами. Нежно запоет на столе электрический самовар, расписанный под гжель, его они доставали из буфета только в особые дни, а по дому поплывет теплый дух печеного теста…

Руслан смотрел на фотографию, пока не перестал различать лиц – удивительно быстро стемнело, разве такое бывает летом? Почему-то оказалось, что он сидит так очень давно, несколько часов, ноги затекли, в ушах стучат молоточки. Он пошел на кухню и включил свет, собираясь выпить чаю. Но чай пить не стал. Картина маленького семейного праздника, с пирожками и гжельским самоваром, никак не оставляла его. Необычайно яркая, она словно отпечаталась у него в голове. Неужели он обречен видеть ее вечно? – подумал Обухов. – И тем более что не было у них никогда расписанного под гжель самовара и не пекла мать пирожков, вообще готовить не любила…

Спешить было некуда, но он не мог больше ждать. Руслан собрался и поехал в аэропорт, где и промыкался, ожидая самолета, полночи, а за полдень уже был в родном городе. Веселый таксист довез его по адресу, но в первый момент Руслан дома не узнал и решил, что доставили его не туда, напутали. Узкий переулок, посреди – лужа, в луже и вокруг нее толкутся толстые сизари. Трамвайные пути заросли травой – трамваи не ходили давно, а рельсы убрать городские власти не удосужились. Да и сам дом изменился. Он стал маленький, ссутулился, ушел в землю, подслеповатыми окошками смотрел на мир. Лестница, крашенная в яично-желтый цвет, скрипела под ногами, порскали в темноте тощие кошки. Обухов поднял руку, чтобы позвонить у двери, но кнопка звонка отсутствовала, вместо нее на стене остался светлый кружок да пара дырочек от гвоздей. Внутри у Руслана все дрожало. Он тихо постучал, но никто не откликнулся, тогда он толкнул дверь и вошел.

Яркий солнечный свет ослепил его после темной лестницы. Руслан стоял на пороге крошечной прихожей, из которой вели две двери – одна в комнаты, другая в кухню. Эта последняя была распахнута, из нее лился свет, и Руслан увидел мать. Она сидела за столом и что-то ела, завтракала, должно быть, и он моментально ощутил невиданное облегчение. Что-то перепутали, полковник совсем выжил из ума, заврался. Она не умерла, да и как она могла умереть, такая молодая?

Обухов сделал шаг вперед, угол зрения изменился, и он увидел, что за столом сидит не мать, а Эля. Она стала очень на нее похожа, хотя в детстве совершенно на нее не походила. У нее даже глаза стали как у матери – очень светлые, будто серебристые глаза с огромным, засасывающим, словно воронка, зрачком, опушенные стрельчатыми ресницами… Руслан представлял себе Элю совсем ребенком, но она сильно выросла и превратилась во вполне сложившуюся девушку. Одета, правда, была нелепо. Ради похорон она, что ли, взяла у кого-то это черное платье, которое было ей широко и смотрелось на ней по-сиротски…

– Элька! – позвал Руслан шепотом, ощущая, что голоса вдруг не стало.

Эля встала и пошла ко нему. Она шла, опустив голову и странно сведя плечи, и Руслану вдруг показалось, что сестра хочет его ударить. Но она не ударила, а, подойдя (их разделяло не больше пяти шагов, хотя ему показалось, что идет она целую вечность), положила голову ему на грудь.

Обухов читал о таком жесте в книгах, но никогда не видел наяву. Это было необыкновенно, трогательно, старомодно и целомудренно. Сестра подошла, взяла его руки в свои и, наклонив голову, прижалась виском к груди брата, к тому месту, где гулко бухало сердце. Сердце, обожженное виной. И в ту минуту Обухов понял, что чувства вины хватит ему на целый век, что теперь всю жизнь он будет оправдываться перед сестрой и матерью…

Он обнимал Элю за худые плечи и поверх ее макушки видел кухонный стол, покрытый клеенкой. На столе стояла миска. А что там, в миске, что ела Элька до его прихода? Кутья. Вареный сладкий рис с изюмом. Должно быть, с поминок осталась.

И от вида то ли кутьи, то ли нехитрой сервировки стола Руслану стало совсем плохо, в груди уже не дрожало, а прямо-таки вибрировало, и ноги стали словно из песка. Эля и тут сдюжила – поддержала его, ловко пристроилась под мышкой и помогла дойти до дивана. Так однажды сделала мать, когда Руслан, здоровенный уже парень, свалился с велосипеда и разбил лицо в кровь…

– Что ты… Ну, что ты, бедненький мой… – бормотала Эля. – Воды? Нашатыря? Валерьянки? Может, водки тебе дать? Осталось еще.

– Не надо мне водки. Сядь, посиди со мной. Скажи, отчего она умерла?

– Инсульт. У нее было повышенное давление. Мы же тебе писали. Ты забыл?

Писали они, как же! «У мамы голова болит» – вот что один раз написала Эля. И в другой раз сказала в телефонном разговоре – «маму хотят класть в больницу на обследование, но она противится»! Вот и все.

– Ты забыл, – с упреком сказала Эля. – А теперь уже все. Это была одна секунда – она оступилась и упала. Рядом была только я. Я наклонилась над ней, она вздохнула два раза, и все. Все.

Лицо Эльки исказилось, и она не то заплакала, не то засмеялась – истерика. Теперь уже Руслан ее утешал и успокаивал, подносил валерьяновые капли и воду. Но сестра перестала плакать, вытерла лицо кухонным полотенцем и строго сказала:

– Ну, вот что. Мне надо в колледж.

– В колледж? Ты?..

– Я закончила колледж. У меня, между прочим, сегодня выпускной. Надо взять диплом. А ты пока устраивайся, прими душ, позавтракай. Вернусь, пойдем к маме на могилку.

И ушла.

Руслан походил по комнатам, теперь казавшимся очень маленькими, точно они усохли. Почти вся мебель дешевенькая, но новая. На подоконниках горшки с искусственными цветами. У матери никогда не росли цветы в горшках, все время вяли – но, может, им просто не хватало света в их квартирке? На диване лежала подушка-думочка, на ней вышита сцена из басни «Волк и ягненок».

На исподе столешницы письменного стола Руслан когда-то вырезал ножом свое имя, думал, что мать не заметит, но она заметила. Правда, не ругалась, сказала только, мол, спасибо, что не сверху. Нижний ящик открывался всегда туго, с мучительным скрипом, и, если открыть его, там наткнешься взглядом на жестяную банку, битком набитую пуговицами. В детстве Руслан любил перебирать их и рассматривать. Там были старинные – медные с эмблемой неизвестного ведомства (посох и змея), пожелтевшие костяные пуговицы, пуговица из коралла и пуговица из янтаря, и любимая, из синего стекла необыкновенно глубокого оттенка. А на банке нарисован трактор и написано: «Манна».

Обухов выдвинул туго скрипнувший ящик. Банка была там. Трактор стал совсем неразличим из-за трещин, покрывших желтоватую эмаль. Отчего-то Руслана охватил страх. Эля не изменила в комнате ничего, не внесла ни капли своей индивидуальности, как будто была случайной гостьей, бродяжкой, которую пустили переночевать из милости. Да и вещи в ее шкафу висели неказистые, все какие-то выцветшие – джинсики, одноразовые кофточки вьетнамского производства. Кстати, платья, полагающегося каждой выпускнице, Руслан в шкафу не обнаружил…

Он вернулся в кухню. Сестра велела ему позавтракать? Что ж, он позавтракает. Подпоясавшись полотенцем, Руслан начал хозяйничать – поставил чайник на плиту, достал тяжелую чугунную сковородку. Хорошо бы сейчас кофе со сгущенкой и яичницу с ветчиной, с лучком, с зеленым горошком.

Обухов распахнул холодильник, но, увы, мечте его не суждено быть сбыться. Ни яиц, ни ветчины он не нашел. Стояли аккуратные коробочки йогурта. Кучерявился салатный кустик. Застенчиво розовели щеками томаты. В пакетике обнаружилась еще какая-то бурая комковатая масса, видом похожая на овечьи орешки. «Отруби», – прочел он на этикетке. Тьфу ты, что едят!

Руслан вспомнил вдруг Грецию. За завтраком – шведский стол. «Из пятидесяти шести блюд», как хвастливо указывал проспект отеля. Обед они заказывали в номер, Лялька довольствовалась фруктами, но зато съедала целый поднос, особенно неравнодушна она была к крупному сине-сизому винограду. Ужинали они в ресторанчике у моря. Руслану нравилось рагу из баранины с помидорами и баклажанами. Ляля же, сделав равнодушное лицо, ковыряла ножичком морского гада.

А тут – отруби и однопроцентный кефир недельной давности!

И тут Руслан решил сбежать. Только чайник успел снять с плиты, а полотенце сорвал уже на улице, когда заметил, что на него как-то странно смотрят прохожие. Чтобы отвлечься и забыться, он направился на рынок, где купил мяса, овощей, дорогих конфет, раннюю клубнику в пластиковой ванночке. А после рынка ноги сами принесли его к колледжу. Он пришел как раз вовремя.

Эля стояла на крыльце. Возле нее крутился какой-то парень. Он что-то энергично говорил ей, наступая, а она пятилась, и улыбалась, и мотала густой челкой, как лошадка. Вдруг Элин ухажер решительно протянул руку и обнял ее пониже талии, за что тут же схлопотал не пощечину, а основательный тычок в грудь и отлетел сразу же на приличное расстояние. Обухов усмехнулся. Ай да сестренка, молодец, не дает себя в обиду!

– Ты чего? – взвился парень и добавил несколько бранных слов. – Раньше-то тебе нравилось, а?

Руслан почувствовал, что пришла пора вмешаться, однако Элька повернулась и быстро пошла ему навстречу, жестом показывая: стой, мол, на месте. Отвергнутый поклонник что-то пробурчал ей в спину, но уже не так активно.

– Ты что здесь делаешь? – спросила Эля. – И что у тебя в сумках?

Пакеты с рыночной снедью шелестели у Руслана в руках.

– Так, купил кое-что.

– Кое-что?

– Клубнику, например.

– А-а. Это вкусно.

– В холодильнике-то у вас мышь повесилась.

– Мама сидела на диете, – объяснила сестра.

– А ты?

– И я за компанию.

– Тебе надо хорошо питаться, – сказал Обухов, перехватил все пакеты в одну руку и взял Элю за локоть. – Пошли домой. Поговорить надо. Кстати, кто это там с тобой беседовал?

– А-а… Это… Как его… Васька. Ухажер. Бойфренд.

– Круто ты с ним.

– Заслужил.

– А раньше дружили?

– Дура была, – коротко ответила Эля.

Разговор, собственно, вышел короткий. Пока Эля лакомилась клубникой, Руслан выложил ей свой план: она должна уехать с ним в Москву. Он больше не оставит ее, никогда. Она подготовится к поступлению в институт, он ей поможет.

– Это вряд ли, – заметила как бы между прочим Эля. – Я не семи пядей во лбу, знаешь ли.

– Ну, я же поступил в МГУ. И закончил эту же школу, кстати…

– Своей головы ты мне не приставишь, – пожала плечами сестра. – Я… неспособная, Руслан. Ни к чему. Мама мне всегда говорила: «Стыдись, Руслан университет закончил, а ты не можешь запомнить значения числа Пи!»

– У тебя же вполне приличный аттестат, Элька!

– Это потому, что учителям самим невыгодно плохие оценки ставить. А какие деньжищи сейчас надо за учебу выложить, ты подумал. Лучше я работать пойду.

Руслан был уверен, что Эля преуменьшает свои способности. В аттестате у нее были тройки по точным предметам, но по гуманитарным дисциплинам она преуспела. Не иначе, сестра просто не хотела его разорять, хотела поскорее сама начать зарабатывать.

Квартира вскоре была продана, день отъезда назначен. В полупустую дорожную сумку Обухова уместилось все, что Эля решила взять с собой. Презрев свои невидные шмотки, она зачем-то стала упаковывать мамины платья.

– Эля, зачем? Оставь их здесь, подари кому-нибудь. Я куплю тебе новые, все новое.

– Их же можно перекроить, перешить, – бормотала сестра, проявляя странную в столь юной девушке хозяйственность. – Ну а шубу-то? Шубу я не оставлю.

Шуба была и впрямь красивая, норка цвета кофе с молоком. Но и она не могла быть Эльке как раз.

– Скорняк перешьет.

Шубу Руслан взять согласился. Эля достала из шкатулки мамины драгоценности, торопясь и чертыхаясь, вынула из своих ушей серебряные колечки, вдела старинные сережки с изумрудами, надела кольцо и браслет. Принесла серебряные ложки.

– Бога ради, Элька, зачем ты кладешь ножницы? Они такие старые и тяжелые!

– Вот именно, – отвечала она Руслану. – Теперь таких уж не делают, все китайские – однодневки, их даже поточить нельзя! Да и не бросать же новым жильцам, им и так слишком многое досталось!

– Я тоже кое-что возьму, – сказал Руслан ей. «Кое-что» оказалось коробкой с пуговицами.

Посадили в корзину толстую полосатую кошку Глашку. Такая же была, когда Руслан был маленьким. Он даже на секунду подумал, что это та самая кошка. Но они ведь столько не живут?

– Мы возьмем ее с собой?

– Конечно, Элечка, все, что хочешь.

И еще Эля решила забрать мамино зеркало, квадратное, в грубой деревянной раме. Они упаковали зеркало в бумагу, завернули в старый плед и перевязали веревками, однако Руслан все равно не надеялся довезти его в сохранности.

Таким же тяжелым был ключ от входной двери, которым Эля долго-долго крутила в скважине, запирая дверь. Наконец хрястнуло, брякнуло – замок сработал. Ключ походил на реликтовую рыбу, на чудесную щуку, выглянувшую из проруби. Этот ключ Обухов когда-то давно носил на шее, на тесемке. Под рубашкой он согревался и ласково клевал под ложечку при ходьбе. Два комплекта ключей отошли новым жильцам, а этот Руслан взял себе – на память.

– Тебе не жалко дома? – неизвестно зачем спросил Руслан сестру.

– Чего жалеть-то. Конечно, вещей много осталось, их жаль.

Но у Руслана было беспокойно на сердце. Вдруг ему показалось, что хорошо бы было остаться жить здесь, в покосившемся, но таком родном и надежном доме… Запела в сердце под сурдинку скрипочка тревоги и смолкла.

– Поедем, Элечка, такси ждет…

И только в машине он вспомнил про хозяина московской квартиры. Василий Семенович, помнится, ратовал за холостяцкий быт и не желал видеть в своей квартире женщин на сколько-нибудь длительный период. Совсем у Руслана это из головы вылетело! Но, если рассудить, Обухов везет не женщину. Он везет сестру, ребенка, вчерашнюю школьницу, у которой, кроме брата, никого нет на свете, о которой надо заботиться… А если полковник намекнет, что ее присутствие нежелательно, – что ж… Придется взять ипотеку. Чтобы собственный угол был. Давно пора!

Как умел, Руслан объяснил Эле проблемы своего быта. Она слушала внимательно, кивала, и он не переставал дивиться – как по-взрослому сестра держится, какая спокойная, уверенная и сдержанная! Впервые Руслан подумал, что мать всегда была несправедлива к ней. Даже если не брать в расчет дешевые, унылые, без любви выбранные наряды сестры – чем можно было объяснить постоянные жалобы матери на подростковую неуправляемость дочери, на ее непредсказуемый нрав: обиды, истерики, уходы из дома. У девочки подозрительные компании, она курит, даже не очень скрываясь, от нее часто пахнет вином… Или мать была несправедлива к ней, или нежданное сиротство изменило Эльку в один день, переломив ее «трудный» характер?

Да, а полковник был потрясен. Он приготовился к встрече квартиранта, чуть не хлеб-соль припас, во всяком случае, тяжелая, как граната, литровая бутыль водки зябла в холодильнике. Настроился Семеныч на суровые мужские посиделки-поминки с разговорами за жизнь, а тут такая оказия! Он окаменел. Он не мог отвести от Эли взгляда. Вдруг Обухов увидел, что полковник очень стар, очень одинок, а теперь еще и чем-то испуган.

– Семеныч, поговорить надо, – решился Руслан. Эля ушла в ванную вымыться с дороги. Ровный шум льющейся воды гарантировал секретность. – Я понимаю, все это неожиданно, но не мог же я ее там бросить, она ребенок совсем!

– Ребенок? – удивился Семеныч, глядя на квартиранта так, словно в первый раз видел. – Конечно, конечно…

– Вы если не хотите нас здесь видеть, то так и скажите. Я другую квартиру найду, неделю прошу, не больше…

– Да что ты, что ты, – замахал руками полковник. – Живите на здоровье. Тесновато нам будет только. Да вот пока тебя не было, я ездил на дачу свою…

– У вас и дача есть? – удивился Обухов. – Не знал.

– А ты еще много чего обо мне не знаешь, и не только обо мне… Скажем, даже и не дача, а дом загородный. Так я думаю: не переехать ли мне туда? Там летом благодать. И лес рядом. Буду за грибами ходить, мне прогулки полезны.

– Василий Семенович, мне неловко…

– Н-ну, еще чего удумал!

Полковник, кажется, был готов к отъезду – во всяком случае, Руслан не видел, чтобы тот собирал свои чемоданы, сумки и вещмешки. По особой тяжести приготовленного багажа Руслан понял, что набит он книгами и бумагами.

На другой же день после их с Элей приезда, с утра, за полковником пришла машина.

– Я помогу вам, только умоюсь, – сказал Руслан, высунувшись из своей комнаты.

– Да ты не спеши, помощники-то у меня имеются…

И когда Обухов выскочил, вещи уже были погружены.

– Василий Семенович, можно мне с вами?

– Садись, раз хочешь. Дорогу знать тебе не помешает.

По дороге молчали. Полковник только пару раз обмолвился словечком с бородатым человеком за рулем, которого называл Казиком. Казик, кстати, за всю дорогу не снял темных очков, хотя день был, скорее, пасмурный, и не ответил на радушное приветствие Руслана.

Он готовил себя к тому, что предстояло увидеть. Дача-развалюха в полузаброшенном поселке, с одного бока уже подступает новая жизнь в виде щегольских коттеджей нуворишей. Мокрые заборы, бродячие собаки с репьями на боках, старуха дезабилье копается в огороде.

Но место, куда они приехали, больше напоминало хорошо охраняемую военную базу, чем бедный дачный поселок. Насколько хватало глаз, тянулся высокий металлический забор. Ворота были снабжены электрическим замком, рядом с воротами – вышка. Обухову даже показалось, что у дежурного было в руках ружье. Или… автомат? В загоне бесновались два кавказца, каждый с молодого медведя размером. За воротами начинался все тот же асфальт, но выглядел он как-то иначе. Участки были огромные, дома стояли в глубине, и разглядеть их не было возможности. Через несколько минут машина остановилась. Полковник вышел, потянулся, сладко зевнул:

– Воздух-то тут какой, а? Вылезай, Руслан, дохни.

Воздух в самом деле был сладок и свеж. Мрачный Казик принялся носить в спрятавшийся за деревьями дом чемоданы и пакеты.

– Да, хорошо тут у вас. Я и не представлял…

– Дача-то ведомственная, друг дорогой. Не обижали меня в прежние времена, не забывают и сейчас, по заслугам моим. Так что не волнуйся за меня. Я ведь видел, как ты на меня смотришь. Думаешь, наверное: была у лисички избушка ледяная, а у зайки лубяная, так? Оставь. Я ж тебе обещал квартиру отдарить, вот и принимай. Дарственную-то я уж оформил, как полагается. А сам здесь поживу, это мне для здоровья полезнее будет. Только помни, – тут полковник приблизился так, что Руслан ощутил его старческое дыхание: – Помни, если что – сразу ко мне!

– В каком роде?

– А вот в таком… Не хочу я сейчас тебе об этом говорить, да и не поверишь ты мне сейчас…

– Конечно, – промямлил Руслан. – Да и вы тоже, если что понадобится, позвоните мне. Я для вас…

– Что надо – мне Казик привезет. А ты обещай, слышишь, обещай! Если вдруг такое что-то случится, чего ты сам понять не сможешь, то ко мне мухой, ладно?

– Ладно, – согласился Обухов. Старик-то, очевидно, стал заговариваться от возбуждения. Такое с ним и раньше бывало.

– Все готово, полковник, – вмешался в беседу Казик. – Можно ехать?

– Поезжай, Казик, спасибо тебе, что не покидаешь старика…

– А этого куда? – Казик кивнул в сторону Обухова. – Как обычно, мешок на голову – и в пруд?

Полковник с Казиком посмотрели друг на друга, потом на Руслана и обидно засмеялись.

– Не обижайся на него, Руслан. Черный юмор, – пояснил полковник. – Казик, отвези моего друга туда, откуда взял. И дай ему свою визитку. Если захочет меня навестить, пусть позвонит тебе, а ты уж будь добренький, привези его ко мне. А то станет тут блукать, вопросы ненужные задавать…

На обратном пути ехали мимо пруда, в котором добрый Казик предполагал Обухова утопить. Это был маленький водоем, чьи берега густо поросли осокой. В зарослях самозабвенно вопили полчища лягушек. Воды пруда отчего-то имели зловещий красноватый оттенок. Да, и вот что странно, в них как-то ничего не отражалось, словно ни ивина на берегу, ни пролетающая по своим делам птица не хотели глядеться в это замутненное зеркало – необычно пустое.

Казик что-то сказал, Обухов вздрогнул и переспросил.

– Говорю, глина. Здесь большие залежи красной глины. Она и придает воде этот оттенок.

– А, понятно, – отозвался Руслан, но все равно ему было не по себе.

Казик довез Обухова до дому. Выходя из машины, Руслан увидел Элю. Она стояла как ни в чем не бывало, помахивала ярким пакетиком.

– А я тебя жду, жду, – пожаловалась она. – У тебя чего, кофе дома нет?

– Может, и нет.

– Так я схожу.

– Давай лучше я.

– Мороженого еще купи! – крикнула сестра вслед Руслану.

Он оглянулся, кивнул и увидел, что Казик, высунувшись из окна автомобиля почти по пояс, что-то говорит Эле. Руслан насторожился, но Казик тут же втянулся в машину и дал по газам.

– Что тебе говорил Казик?

– Какой? А… Так, шутил.

Глава 4

Обухов думал – сестра будет первое время чувствовать себя как не в своей тарелке, затоскует по дому, по своим друзьям-по-дружкам, потребует, чтобы ее развлекали. Но Эля освоилась сразу же и принялась наводить порядок. Она купила новый холодильник, сшила на все окна занавески, даже стала поговаривать о ремонте и в скором времени этот самый ремонт затеяла. Как Руслан ни сопротивлялся.

– Элечка, мы же, в сущности, в чужой квартире. Вдруг полковнику дороги эти обои с райскими птицами…

– Так позвони ему и спроси, – упорствовала Эля.

Обухов пошел и позвонил. Полковник не возражал.

– Это твой дом, друг дорогой. Как тебе там живется?

– Все в порядке, – ответил Руслан, и они тепло попрощались.

Только потом ему пришло в голову, что полковник не спросил его о сестре, не задал самого формального вопроса: как она? Осваивается? Для Семеныча, видимо, женского пола не существовало в принципе.

Ремонт начался и продолжался невероятно долго – как известно, ремонт нельзя закончить, его можно только прекратить. Эля вселилась в комнату, где до этого жил Руслан, а еще раньше – черноглазая, нежная и смешливая полковница. Эле понравилась новая комната, и она почти ничего в ней не изменила, только положила новое покрывало на кровать, повесила шторы, да на туалетном столике прибавилось косметики. Руслану казалось, сестра должна бы обожать мягкие игрушки, она ведь маленькая совсем – он помнил, как Лялька, много старше Эли, часто шептала на прогулках: «Ой, смотри, какой котик (песик, зайка, бегемотик), какая пуся, давай купим, а?» Приходилось весь вечер таскать с собой эту пахнущую пылью пусю, и в кафе сажать за столик третьим и смотреть, как Лялька с наигранной ребячливостью чмокает громаду в носик.

Руслан подарил Эле громадного игрушечного сенбернара, в самом деле очень хорошо и подробно сделанного. Он лежал, положив голову на толстые передние лапы, и морда у него была добрая и виноватая, а глаза блестели, как живые. Ему было жаль, что он не мог подарить такую игрушку сестре, когда та была школьницей. Руслану вспомнился вдруг какой-то бесформенный желтый урод с китайскими глазами, которого Элька повсюду таскала за собой и с которым даже разговаривала. Он забыл, как урода звали.

Он подарил сестре собаку, но Эля не умилилась и не завизжала, а поблагодарила, чмокнула в щечку и посадила пса в изножье кровати.

– Слушай, а как звали твою любимую игрушку?

– Какую еще… Я не помню.

– Ну, он был такой желтый, то ли лис, то ли заяц… Уши длинные.

– Длинные уши… Я потом вспомню, ладно?

Тут было нечего возразить.

И только ночью Обухов вспомнил, имя этого загадочного зверька прикатилось из темноты, как ярко раскрашенный, звонко подпрыгивающий мячик – Пикачу, Пикачу! Конечно же его звали Пикачу! Нет, но как Элька могла об этом забыть, ведь он-то до сих пор помнит всех своих солдатиков и индейцев?

Она мало интересовалась не только игрушками, но и прочие радости, предназначенные молодым девушкам, ее не волновали. Концерт? Зачем? Клуб? Глупости все это. Убедившись, очевидно, в том, что голодная смерть ей не грозит, Эля приоделась. У нее был вкус и чувство стиля, но одежду она выбирала такую, чтобы в ней казалась старше своих лет. Вскоре она устроилась на работу.

– Я думал, ты станешь работать по специальности. Ты ведь парикмахер…

– Да какой из меня парикмахер, – отмахнулась сестра.

Она стала секретаршей, и Руслан вспомнил, что мать тоже всю жизнь проработала в какой-то стройконторе секретарем. Похоже, ей нравилось. Руслан терялся – сестра делала карьеру в Москве легко и непринужденно. Все, казалось, было ей на руку – уравновешенность, умение разговаривать с людьми на их языке, даже сдержанная манера одеваться. Правда, с компьютером у нее возникли трудности.

– Как ты умудрилась не освоить этой премудрости?

– У меня же не было компьютера, – спокойно сказала Эля. Она не обвиняла, но у Руслана загорелись уши. – И потом, не то чтобы я совсем ничего не знаю. Я ходила к девчонкам. К своим однокурсницам. Они, кстати, когда звонят, всегда о тебе спрашивают. Спрашивают, не собираешься ли ты жениться… Ты не собираешься? – Эля шутя ткнула его пальцем в бок.

– Я никогда не женюсь. Мы всегда будем вместе, только ты и я, брат и сестра, – ответил Руслан.

Сестра не часто бывала в веселом расположении духа, но тот день ему хорошо запомнился. Еще и тем, что он купил Эльке смешной розовый ноутбук.

Пожалуй, им было хорошо вместе. Руслан не мог уделять сестре достаточно внимания – много работал. Но он старался компенсировать, как мог, – дарил ей подарки и каждый год отправлял в какое-нибудь экзотическое путешествие. С Элей было легко. У нее было чувство юмора, она заботилась о нем и умела принимать заботу. Были у нее и недостатки. Характер у нее был в точности как у матери. Она была ревнива. Она замыкалась, если видела рядом с Русланом девушку. Она не любила, когда кто-то посторонний ночевал в их квартире. Однажды Эля полчаса отмывала ванну с помощью различных едких средств, да так, что руки ее опухли и покраснели, а все потому, что утром подружка Руслана принимала душ. А когда он посоветовал Эле выстирать кислотой и то полотенце, которым девушка вытиралась, чувство юмора вдруг отказало сестре, и она заплакала.

Вскоре Руслан избавился от всех подруг. На них-то и так почти не было времени.

В общем, получалось так, что он как бы женат. Только без супружеских отношений.

Как-то Руслан встретил приятеля, того самого, который когда-то уступил ему комнату в квартире полковника. Тот был уже женат на Инессе, нарастил небольшое брюшко и завел в бумажнике фотографию мордатенького младенца.

– Ты хотя бы понимаешь, что это ненормально?

Они сидели в баре полчаса. За это время Инесса позвонила ему четыре раза.

– Думаешь, это более нормально? – ответил Руслан вопросом на вопрос, указывая на телефон.

– Разумеется. Все так делают.

– Ну и что хорошего?

– Между прочим, твоя сестра мне вообще не нравится. Какая-то она неживая.

– Между прочим, твое мнение меня мало волнует.

– Нет, серьезно.

– В зубы хочешь? – ласково спросил его Руслан.

– Не хочу.

– Вот и молчи. И помни, что речь идет не о моей девушке – тут я кое-как бы тебя выслушал! – а о моей сестре. Сестер не выбирают.

– Ты уверен, что она тебе родная?

– У нас разные отцы. Это называется – единоутробная.

– Слово-то какое, – поморщился приятель.

Его телефон завибрировал, поехал по столешнице и запел сладеньким голосом. Руслан быстро простился и ушел. Не хотел больше слышать его приторных сюсюканий с Инессочкой. Видеть его больше не желал.

* * *

Двадцать шестого апреля Руслан провожал Элю в аэропорт. Стоя на пороге квартиры, захлестывая вокруг щиколотки серебристый ремешок туфельки, она давала ему последние инструкции:

– Значит, так: сколько бы ни было работы – старайся лечь спать до полуночи. Лучше пораньше встать, чем попозже лечь. В постели не кури. Спиртного много не пей, а лучше не пей вообще. Не ешь всухомятку…

– Тут наблюдается явное противоречие, – заметил он, потому что ему нравилось дразнить ее, не по годам серьезную сестру.

– Никакого противоречия. Без бутербродов, понятно? Утром вари себе овсянку и яйцо. Борща я наготовила, на неделю тебе хватит. Не грей всю кастрюлю, налей в ковшик, не ленись. Ковшик вымой сразу. И вообще, мой посуду, чтобы я не возвращалась к заросшим плесенью курганам и барханам!

– Я всегда мою посуду! Ты еще пешком под стол ходила, а я уже ее мыл!

– Не возражай. Помни: кофе на ночь – вредно. И чай – вредно. Лучше стакан теплого молока.

– Или клюквенного киселика!

– Не ерничай! Будь серьезней.

– Слушаюсь, мон колонель. Мы не опоздаем на самолет? Сейчас везде пробки.

– Ох… И правда, опоздаем. Дай мне сумку.

– Ты ничего не забыла? Подзарядку от мобильника? Косметику? Купальник?

– Я никогда ничего не забываю.

– Да уж… Ну присядем на дорожку?

Конечно же они забыли – ключи от машины. Пришлось вернуться. Обухов хотел вернуться один, но Эля настояла. Вдвоем потащились пешком (лифт не работал) на шестой этаж, дружелюбно переругиваясь. Взяли ключи с подзеркальной полочки, суеверно посмотрелись в зеркало. Они были почти одного роста, но этим сходство ограничивалось. На первый взгляд они были так мало похожи, что со стороны ни за что не скажешь – брат и сестра. Но какая-то общность в них все же была, неочевидное, не бросающееся в глаза, но подспудное сходство, общее выражение глаз, у него – светло-карих, у нее – бледно-голубых. У него в темных волосах пробивалась ранняя седина, Эля недавно стала пепельной блондинкой. У Руслана на лбу пролегли три глубокие морщины, желтизна на висках и синева под глазами, у нее – фарфоровое личико, аккуратно и незаметно подкрашенное. Он курил крепкие сигареты, Эля обожала духи, но рядом с братом ее волосы пропитывались табачным дымом, а на его одежде оставались незримые метки ее ароматов, но у них была одинаковая осанка и пластика, общая манера улыбаться одним уголком рта, один и тот же насмешливо-ласковый взгляд.

– Постарайся загореть там, ты такая бледненькая… – сказал Обухов.

– Загар теперь неактуален. А вот тебе и в самом деле стоило бы отдохнуть. Знаешь, ты какой-то желтый.

– Желтый?

– И даже синий. Пей поменьше, пожалуйста. А лучше совсем не пей, ты ведь за рулем. И постригись. Весь оброс.

Она убрала прядь волос с его лба, Руслан перехватил ее руку и коснулся губами запястья. Теплый ванильный вкус, быстрое тиканье пульса.

– Не буду. Постригусь. Идем. Не хватало опоздать.

Они не опоздали, но прибыли впритык, регистрация уже заканчивалась, служащая за стойкой, увидев Элю, замахала руками, словно надеясь провентилировать душноватое помещение аэропорта. Система кондиционирования у них полетела? Обухов смотрел, как Эля уходит – пряменькая такая, в черных джинсах и серебристый ремешок сумки через плечо. Независимо помахивает по спине блондинистый хвост, как маятник между худенькими лопатками – вправо-влево, вправо-влево. На нее оборачивались мужчины. Руслан в который раз заметил, что сестра умеет удивительно грациозно передвигаться в сверхпереполненном пространстве мегаполиса. Никаких столкновений, даже мимолетных соприкосновений локтями. Людской поток словно огибал ее с двух сторон, и Эля двигалась в невидимом коконе – недосягаемая для мира, для человеческих эманаций, для шума, для запахов… Руслан невольно сделал шаг вперед – какой-то торопыга, спешивший на посадку, тяжело вооруженный спортивной сумкой, едва не влетел в узенькую спину Эли. Но она только обернулась на звук его шагов, и тот остановился, как будто наткнувшись на невидимую преграду, потом бестолково затоптался на месте, присел на корточки, зачем-то подергал хорошо завязанные шнурки на кроссовках. А Эля пошла дальше как ни в чем не бывало.

«То-то, знай наших», – с гордостью подумал Руслан, и сестра, словно услышав его мысли, подняла руку в прощальном приветствии. Пошевелила в воздухе наманикюренными пальчиками, как Лайза Минелли в «Кабаре». Это Руслан как-то сказал Эле – вот, мол, самый шикарный, самый женственный и самый печальный жест во всем кинематографе. Она запомнила. Она схватывает на лету, впитывает, как губка, но ум ее очень избирателен, невозможно уследить за его логикой… Странная, милая, – с чем, с чем, а с сестрой ему здорово повезло.

Так думал Руслан, еще не зная, что вскоре его везение кончится. Не зная, что не пройдет и месяца, как он проснется за полночь, один в пустой квартире, обмирая от ужаса и тоски, прислушиваясь к звукам непонятного происхождения.

С Маргаритой он познакомился в аэропорту, когда провожал Элю. Вернее, они встретились еще раньше. Маргарита работала менеджером в туристической фирме, где Руслан купил Эле путевку. Быть может, ему и в самом деле стоило поехать вместе с ней? Она так просила его, словно без него и Бали – не Бали, и Индийский океан – просто теплая лужица с бензиновой радугой! Но нет, он был, видите ли, слишком занят, к тому же две путевки пробили бы брешь в их общем бюджете. Эля округлила глаза, услышав в агентстве, во что им обойдется путевка, и смешно потащила Руслана за руку со стула, а он упирался, и тогда она с пафосом указала на плакат на стене.

«Автобусом к Черному морю! Самые дешевые туры! Все включено, роскошный сервис! Всего 6999 рублей!» – гласил плакат. Эля тянула Руслана за руку и шепотом вопрошала, почему бы ей не отдохнуть, например, в поселке Лазаревском – вон как дешево, а там все то же самое – и солнце, и море, и воздух! Руслан смеялся над ее ужасом и только было собрался объяснить, какой именно роскошный сервис она поимеет за эти неискренние 6999 российских рублей, как сотрудники туристического агентства наконец-то сообразили, что клиент вот-вот уплывет из рук, и взялись за дело. Три сладкоголосые сирены в одинаковых поддельно-скромных блузочках окружили их и завели песнь. Говорилось в той чарующей песне о городе Джимбаран, о лучшем азиатском СПА-курорте, который назывался не то «Риц», не то «Карлтон», не то и так и этак, этого Руслан не понял, а Эля поняла и разрумянилась от удовольствия. Говорилось в той песне и об общепонятных удовольствиях – о дайвинге и сноркелинге, о конных прогулках на закате по кромке океана, о храмах, рисовых террасах и горных озерах. А морепродукты! Это вам не замороженные креветки пополам со снегом и со всякой несъедобной дрянью! Их ловят в океане, тут же, на берегу, жарят на углях из кокосового ореха и подают вам с пылу с жару! Эля была очарована, обезоружена и наконец согласилась.

В качестве тяжелой артиллерии «сирены» подтянули начальство рангом повыше. Из кабинета вышла худенькая женщина в безупречном белом костюме. У нее были большие глаза, медные волосы и веснушки на вздернутом носике.

– Там настоящий рай, – сказала она. – Я отправляю в этот же тур свою маму. Ну так что? Решено?

– Решено. – Ей нельзя было не улыбнуться в ответ. На правой руке этой ухоженной женщины не было обручального кольца, и Руслан вдруг подумал, что было бы неплохо увидеть ее еще раз.

– Какой вы заботливый брат! – хором пропели славу «сирены», и Обухов чуть не лопнул от удовольствия.

Он уже третий год подряд отправлял Элю в экзотический тур и твердо решил делать это каждый год. Это было то, в чем он сам себе поклялся. Он чувствовал вину перед сестрой и хотел ее искупить во что бы то ни стало. Но так устроен мир, что одна вина всегда влечет за собой другую.

Самолет поднялся в воздух. Обухову не хотелось уезжать. Ему уже звонили с работы несчетное количество раз. Наконец он украдкой отключил телефон и пошел в бар, где было тихо и прохладно. Уговаривая себя, что, мол, не замечаю, куда иду, так, иду куда глаза глядят, он дошел до ресторана – там было прохладно и пусто. Сел за столик, заказал салат и коньяк и тут же вспомнил, что обещал Эле не пить, особенно за рулем. Пришлось довольствоваться апельсиновым фрешем.

– Извините? – сказал кто-то рядом с вопросительной интонацией.

«Наверное, официантка решила, что пора сменить пепельницу, или хочет предложить что-нибудь посущественнее сока», – подумал Руслан. Но рядом со столиком стояла та милая женщина из туристического агентства. Руслан сразу вспомнил, что видел ее у стойки регистрации, но не узнал. Когда он видел ее в первый раз, на ней был строгий деловой костюм, и волосы были гладко зачесаны. Теперь она была одета в платье, а медно-рыжие волосы рассыпались по плечам легкими волнами. Такой она понравилась Обухову еще больше.

– А, это вы, – сказала она натянуто.

Она подошла неслучайно – тоже, должно быть, узнала его в очереди и теперь решила познакомиться получше. Вокруг было сколько угодно пустых столиков, но она-то подсела к нему. Это что-то да значило.

– Проводили маму?

– Что? Да. Надеюсь, все будет хорошо. Очень волнуюсь.

– Может быть, выпьем чего-нибудь? Для снятия стресса?

– Хорошо бы «Мартини».

Быть может, тому виной был так называемый синдром попутчика, но они сразу, если можно так выразиться, включили третью скорость. Маргарита охотно говорила о себе, как могут делать очень открытые и искренние люди: она москвичка, живет с мамой. Была замужем, но развелась и не думает, что когда-нибудь еще раз выйдет. Мама больна, проблемы с позвоночником.

– Когда есть о ком заботиться, жизнь приобретает смысл, правда?

Люди часто говорят подобные банальности, потому что им от этого легче. Но на этот раз Руслан согласился.

– А вы… заботитесь о своей сестре?

Это было плохо замаскированное любопытство, и Руслан рассмеялся.

– Она сама в состоянии о себе позаботиться. Но я отправляю ее на отдых. Что-то вроде традиции. – И, чтобы она не трудилась, изобретая новые намеки, продолжил: – У меня больше нет никого родных. Только Эля. И женат я не был, и детьми пока не обзавелся, так что заботиться мне больше не о ком. Но я с вами согласен – это придает жизни смысл.

Они поговорили еще немного, а потом Маргарита вдруг спохватилась:

– Слушайте, что же это! Я болтаю, болтаю, а мне ведь необходимо ехать на работу!

– Там без вас, конечно, все пойдет кувырком, – с усмешкой заметил Руслан.

– Нет, но все же… И я еще выпила! Как я сяду за руль? Нет, вы определенно плохо на меня влияете!

– Это я еще не старался, – ухмыльнулся Руслан. – Вопрос решаем. Давайте я вас отвезу. Я-то не предавался безудержному пьянству посреди бела дня.

– Нахал! – Она кинула в него салфеткой.

Все, что у другой получилось бы глупо и вульгарно, выглядело уместно и мило в исполнении этой маленькой женщины. И Руслан не мог бы поверить, что она никогда не садилась за руль после пятидесяти граммов «Мартини». Тем лучше.

– Я отвезу вас на вашей машине. А за своей приеду потом. Устраивает такой вариант?

– Какая жертва! Я этого не забуду, обещаю.

Маргарита сдержала свое обещание.

И потом, ночью, когда Руслан целовал ее тонкие ключицы, ее прохладную грудь и теплую впадинку под горлом, она все отстраняла его голову, все глядела весело и вопрошающе, точно хотела спросить – как все это вышло? Почему они здесь вместе, почему ее дыхание так же горячо, как и его? Но ему нечего было ей ответить, и он просто закрыл глаза. А когда открыл их, за окном вспыхивали красные, зеленые, синие цветы – где-то пускали фейерверки. Искры и всполохи отражались в глазах Маргариты. Упругое «бам-м» доносилось до слуха спустя секунду, тут действовал тот же непреложный закон, что и во время грозы. И, должно быть, согласно тому же закону Руслан проснулся на рассвете, обливаясь ледяным потом, томясь знанием какой-то уже свершившейся, неисправимой, ужасной беды, и это было не обычное явление грустного зверя. Через несколько минут зазвонил телефон, зазвонили сразу два телефона, его и Маргариты, и им сообщили то, что Обухов уже знал самым дном души, – самолет потерпел крушение при заходе на посадку, зловещий фейерверк расцвел над океаном, все пассажиры погибли.

* * *

Когда у человека горе, горе огромное, неподъемное, ему лучше быть в каком-то незнакомом краю, иначе все предметы, вещи, даже сам воздух станут ему врагами и будут безжалостно напоминать об утрате. И лучше всего человеку быть тогда рядом с чужими людьми, не готовыми к участию, чтобы они не дали ему почувствовать всего значения его потери… В этом смысле некое место, куда привезли Обухова с Маргаритой, представлялось идеальным, хотя на самом-то деле место было препаршивейшее, чего там. Какой-то большой холл, слишком ярко освещенный, по которому беспорядочно были расставлены стулья, скамьи и какие-то офисные щегольские кресла – Руслан увидел мужчину, сидевшего в таком кресле, мужчина мучительно рыдал, мял руками лицо, как тесто, а кресло медленно вращалось вместе с ним… На это было невозможно смотреть. В одном углу был импровизированный медпункт, оттуда разило валерьянкой, нашатырем и еще какой-то дрянью. Люди тихо разговаривали друг с другом, то тут, то там слышались рыдания, и во всех углах разом видели высокую женщину. Она подходила к людям, трогала их понурые плечи пухлой, в перстнях, рукой и что-то тихонько спрашивала. Очевидно, это был психолог, говорят же в выпусках новостей, посвященных таким же трагедиям, что, мол, с родственниками жертв работают психологи… Но Руслану совсем не хотелось, чтобы с ним «работала» эта женщина с красивым сдобным лицом, с профессионально мягкими жестами! Единственный человек, с которым он мог бы, пожалуй, сейчас говорить, была Маргарита, но она, едва услышав страшную новость, стала подобна Лотовой жене, глаза ее остекленели, губы подернулись пленкой, а на щеках застыли белесые дорожки – от пролитых слез. Едва же они вошли, Маргариту обнял за плечи и увел от Руслана какой-то человек, и по тому, как привычно она ответила на его объятие, как свободно зарыдала, уткнувшись ему в грудь, Руслан понял, что это ее бывший муж. Став лишним ей, Обухов непостижимым образом стал лишним самому себе.

Вести, которые доносили до них корректные люди в синих формах, были самые противоречивые. То и дело повторялось одно и то же словосочетание «международный авиационный комитет». Сначала утверждали, что вот-вот поступят какие-то списки то ли выживших, то ли погибших. Руслан не верил в существование таких списков, потому что не верил в то, что кто-то выжил, такие трагедии уносят всех и, быть может, только родившаяся в сорочке стюардесса будет прятаться, обезумев, в хвостовой части. Затем говорили, что «родственников пострадавших» немедленно отправят на место трагедии. Потом выяснилось, что трагедия произошла над океаном, и вот именно сейчас никого туда отвезти не представляется возможным, так что если гипотетическая стюардесса и существовала, то дела ее были плохи. Наконец всем стало ясно, что сегодня никуда не отправят и пора разъезжаться по домам.

Руслан плохо помнил, как оказался в своей квартире. Кажется, он еще пытался выпить чаю, но в чайнике не было воды, а он забыл, где в кухне кран. Он пытался накормить кошку, но кошка не стала есть, забилась под стол и шипела оттуда – так она себя не вела никогда.

Потом Руслан оказался в постели, но постель пахла Маргаритой, и с потолка на него сыпались какие-то сухие иголки. Руслан ушел в спальню Эли. Там он заснул, но проснулся через несколько секунд, потому что ему приснились слова: «Международный авиационный комитет», и он вспомнил, что у него больше нет сестры. Тогда ему удалось заплакать.

Глава 5

Руслан проснулся, словно от толчка; нет, он был совершенно уверен, что кто-то сию секунду толкнул его в грудь, мягко, но настойчиво. Он заснул, хотя спать ему совсем не хотелось. Ему казалось, что он сомкнул глаза только на несколько минут, чтобы переждать рекламную паузу, но фильм уже закончился, на экране метались полуголые певички, мяукали что-то тоненькими голосочками. Часы внизу экрана показывали полночь – четыре мерцающих ноля. Вдруг они изменились на один ноль, и Руслан понял, что это температура. Пять нолей. В этом было что-то угрожающее. Он нащупал в складках простыни пульт, убрал звук и принялся переключать каналы, задерживаясь на каждом не более чем на секунду-другую. Это всегда успокаивало его, но не сейчас.

«Я не могу найти точку отсчета, – говорил он себе. – Слишком много произошло с тех пор, как моя хорошо устроенная, благополучная жизнь сорвалась с петель, а за ней оказалась космическая пустота, воющая, безумная пустота, не вмещающаяся в дверной проем. Она всегда была со мной, стояла у меня за спиной, усмехаясь, когда я благодушествовал в своем зажиточном покое, с самого рождения она нашептывала мне на ухо свои страшные колыбельные, но впервые я столкнулся с ней двадцать шестого апреля».

Никто не мог прикоснуться к нему. Руслан был в квартире один, если не считать спокойной кошки, которая спала на подоконнике. Но иллюзия присутствия оставалась. Ему казалось даже, что он слышит чьи-то шаги. Разумеется, эти звуки могли раздаваться из соседних квартир. Все же он затаил дыхание. Глаза его наблюдали за сменяющимися на экране картинками, но слух предельно обострился. Эти звуки могли и казаться ему, но, даже будучи воображаемыми, они имели вполне определенный источник. Они шли из комнаты, которая принадлежала раньше Эле.

«Нервы, нервы. Нарушение психического равновесия, последствия шока. Меня ведь предупреждали об этом, так? – думал Руслан. – Доктор с неприятно пытливыми глазами утверждал, что это может случиться с каждым, кто потерял близкого человека. Он выписал мне таблетки, я принимал их недели две, а потом выбросил в унитаз. От тех таблеток я чувствовал себя так, будто был зомби, ожившим благодаря магии Вуду. Тогда я пил валерьянку, как истеричная первокурсница. Вот и теперь мне не помешала бы хорошая порция. Это было бы тем более кстати, что валерьянку добрые фармацевты готовят на семидесятипроцентном спирту. Пожалуй, хорошая порция настойки мне сейчас не повредит. Быть может, я даже снова засну. А утром все будет иначе».

Рассохшийся паркет под его ногами истошно скрипел, когда Руслан шел по коридору в кухню – за жгучим глотком спокойствия. Путь его лежал мимо двери в комнату Эли. Он запер ее, а потом еще и завесил ковром, так что этой комнаты в квартире как бы не было вовсе. Не то чтобы Руслан хотел сохранить ее в неприкосновенности и устроить из нее мемориал памяти сестры, он ничего такого не имел в виду. Просто ему нечего было там делать. Он бы запер и гостиную, не будь она проходной. Меньше было бы уборки.

И все же в комнате сестры кто-то был. Это уже не могло сойти за шуточки работающего воображения. Едва поравнявшись с ковром, закрывавшим дверь, Руслан услышал тихий шорох и скрип. По этим полам невозможно было передвигаться бесшумно. Потом раздался скрип другой тональности и стук – как будто кто-то открыл и закрыл дверцу шкафа. Сердце у Руслана колотилось прямо в горле, ведь он, что греха таить, никогда не отличался храбростью.

Внезапно он понял, что происходит. Догадка была так очевидна, что Руслан даже улыбнулся. В его дом пробрался вор. Квартира находилась на втором этаже. Однажды, потеряв ключ, он сам проник в дом через окно. По трубе поднялся на козырек подъезда, шагнул на карниз, сунул руку в открытую форточку и отодвинул щеколду. Он тогда попал в кухню, но, если пройти по карнизу чуть дальше, точно так же можно проникнуть и в комнату Эли. А там есть что пограбить. Там остались все ее вещи, и смешной розовый лэптоп, и украшения, и бриллиантовые серьги, которые Руслан подарил ей на день рождения. Он помнил, как выбирал их, как молоденькая продавщица «консультировала» его, а на самом деле только таращилась, хихикала и прикладывала сережки к собственным розовым ушкам, чтобы покупатель мог «оценить, как они в деле».

– В каком деле? – поинтересовался он, вызвав взрыв льстивого веселья.

Эле выбранные братом сережки шли больше, чем всем продавщицам, вместе взятым.

И вот теперь, быть может, эти камни, эти стрелы и искры попали в грязные лапы квартирного воришки? Ну уж нет!

Опрометью Руслан кинулся в свою комнату. Хорошо, что у него была привычка каждой вещи отводить свое место. Ключ от комнаты лежал в посудной горке. Руслан торопился, поднял какое-то хрустальное блюдо, оно оказалось очень тяжелым, билось и скользило во вспотевших руках, словно зеркальный карп. Фужеры перешептывались, касаясь друг друга тонкими боками. Руслан схватил ключ и сейчас же сообразил, что необходимо вооружиться. В доме не водилось охотничьих винтовок и бейсбольных бит, но там же, в горке, в нижнем отделении, стояла тяжелая каменная ступка с таким же пестиком.

Он откинул пыльный ковер, с первого раза попал ключом в замочную скважину и ворвался в комнату.

Там никого не было.

«Разумеется, – подумал Руслан с облегчением. – Я так страшно возился, топал, звенел посудой, – злоумышленник не стал дожидаться, когда я начну бороться за собственность, и улизнул, как и пришел, через окно».

Ага. И запер за собой шпингалеты. Да еще и шторы задернул.

В шкафу что-то зашуршало.

Руслан поднял пестик над головой и спросил, стараясь, чтобы голос не очень дрожал:

– Есть там кто?

Звук собственного голоса внушил ему уверенность. Рывком он распахнул дверцы шкафа. Там никого не было. В ряд висели платья Эли, слабо поблескивал в луче света, проникающем из коридора, рукав ее шубки. Пахло цветочными духами и слегка плесенью. Этот запах напомнил Руслану о похоронах.

«Все же не зря я запер комнату сестры. Мне здесь не по себе, и дело даже не в звуках».

Сам воздух комнаты был неприятен, словно его молекулы пришли в движение, потревожен чьим-то присутствием, в нем ощущалась вибрация. Руслан затворил шкаф, и зеркало, висящее на внутренней стороне одной из дверец, пришло во взаимодействие с зеркалом туалетного столика. Там дрогнул и отразился луч света, и ему показалось…

«Мне показалось. Мне все просто показалось».

Тем не менее Руслан прикладывал все возможные усилия, чтобы не заорать и не броситься наутек из этой комнаты, из этой квартиры, из этого дома, чтобы не заблудиться в темных улицах и не потерять там остатки рассудка.

Ему просто некуда было идти.

В городе еще вовсю кипела ночная жизнь, еще танцевали в клубах девушки, в ресторанах раскалялись печи, в казино метали банк. Нехитрое изобилие, но все же изобилие – и все равно Руслану Обухову некуда было деться. Можно было поехать к Маргарите, но видеть кого-то, кто знал о его беде, а уж тем более кого-то, с кем его связывала общая беда…

За прошедший месяц они виделись всего два раза, но каждый день говорили по телефону. Рита всегда звонила Руслану первой. Еще Обухову почему-то звонил Валерий, тот самый мужчина, который рыдал, сидя в вертящемся кресле. В той катастрофе у него погибла молодая жена. Валерий спрашивал у Руслана, нет ли каких новостей о расследовании, которое явно зашло в тупик. Черный ящик был найден, записи расшифрованы, но по-прежнему родственникам погибших не сказали ничего существенного. Непонятно, почему Валерий полагал, что у Обухова могут быть какие-то сведения…

Можно было не надеяться уснуть. Даже валерьянка Руслану теперь не помогла бы. Если бы те таблетки, что он отправил в водоворот унитаза… Но что сделано, то сделано. Руслан сел на стул и вроде бы задремал, но его разбудил фейерверк – в честь неведомого праздника кто-то устроил за окном серию вспышек и взрывов, и он проснулся.

Фейерверк был не за окном. Огненное шоу разворачивалось в зеркале. Зеркало в грубой дубовой раме когда-то было маминым, потом Эля перевезла его из Верхневолжска в Москву и повесила в своей комнате. Теперь оно преобразилось. В зеленоватой зеркальной глади Руслан не видел своего отражения, но видел океан – он сразу понял, что это океан, по закипающему окоему и тому особому чувству глубины, которое, как и чувство высоты, возникает где-то в позвоночнике. В темном небе над океаном метались грозовые всполохи. Руслан видел самолет.

Он видел самолет, он чувствовал смятение, владевшее огромной, мощной машиной, чувствовал ужас, захвативший души людей, запертых в самолете. И его сестра была среди них.

Она теперь смотрела на него в упор. Ее губы шевелились, она что-то говорила, но слов Руслан не слышал – ведь их разделяло стекло. Руслан хотел его разбить, но понял, что, уничтожив зеркало, он уничтожит и эту странную связь. Стекло затуманилось, словно от дыхания. Это могло быть только дыхание Руслана, но вдруг он увидел, как на стекле появляются буквы – с той, с другой стороны, зеркально отраженные буквы писала пальцем его сестра, торопясь, озираясь, словно боясь быть застигнутой кем-то или чем-то. «Поезжай» – понял он, потом «в»… Дальше непонятно – «И»? «Т»? Нет, это «Ш». «Поезжай в Шмелево», – понял Руслан и закивал, а потом опять проснулся, уже в своей постели.

Он все же пошел на кухню и поставил чайник, и, пока тот закипал, думал о своем сне. В нем не было ничего удивительного, разумеется, весь он был оправдан предыдущим днем. И недаром всплыло название поселка Шмелево – поселка, куда уехал жить полковник. Говорил же Семенец на прощание: мол, если что случится… А ведь Руслан давно его не видал, полковника-то. Только по телефону с ним разговаривал. И сейчас он набрал его номер. Половина четвертого. Самая глухая пора. Час смерти. Но полковник ответил сразу же, как будто ждал звонка.

– Василий Семенович, у меня…

– Я знаю, Руслан. Нам нужно встретиться. Сейчас я пришлю за тобой машину. Палантир[2] захвати с собой.

– Что? – удивился Обухов.

– Ты что, Толкина не читал?

– Читал. Давно. В юности. Я вас понял, Василий Семенович.

– Ну, то-то.

Теперь оставалось только ждать. Чайник вскипел, и вдруг Руслан почувствовал, что в квартире очень холодно. Зябкий мрак таился по углам, тянулся по полу… Это заставило его задуматься – а было ли увиденное сном? Никогда раньше не интересовался он подобными вещами, но краем уха слышал, что потусторонним явлением всегда сопутствует понижение температуры. Нет, глупости, глупости… Это был сон, сон объяснимый, только одно в нем казалось непонятным – Эля в этом сне была подростком, а не той красивой, уверенной в себе молодой женщиной, которую Обухов проводил в аэропорт. Что бы это могло значить?

Руслан выпил чаю и вспомнил, что уже очень давно ничего не ел. Следовало подкрепиться. Соорудил себе какой-то бутерброд, но он показался Руслану совершенно безвкусным. К тому же у Обухова ныли все зубы разом, как будто он их долго и сильно стискивал. Скорее всего, так оно и было, просто он этого не замечал. Поэтому хлеб и сыр Руслан брал одними губами и катал во рту. Вдруг ему вспомнилось, как много лет назад видел беззубую обезьяну, и она точно так же ела банан.

Уже почти рассвело, когда в дверь позвонили. Руслан думал, что это пришли от полковника, поэтому открыл сразу. Но на пороге стояла Маргарита. Видно было, что она спала в одежде, да так и пришла. Глаза у нее сухо, горячечно блестели, щеки горели румянцем. Она не поздоровалась.

– Ты что? – спросил Обухов, посторонившись и впустив ее. Она упала в кресло, как будто очень устала, но тут же вскочила:

– Они живы.

– Что? – удивился Руслан.

– Они все живы. Мама… Она смогла мне позвонить. Мама… и другие голоса я тоже слышала. Поэтому все было так странно. От нас что-то скрывают. Поэтому нас не повезли на место катастрофы, хотя собирались, поэтому мы не опознавали тела. Самолет не упал. Его, вероятно, захватили террористы.

Маргарита была вне себя, и Руслан принес ей воды. Она взяла стакан и выпила залпом.

– Давай сначала. Кто тебе звонил? Когда? И, прошу тебя, передай дословно все, что сказала тебе твоя мать.

– Это было вчера… Нет, сегодня. Часа в три ночи. Я приняла лекарство и заснула. И вдруг зазвонил мой телефон. Я насилу проснулась. Я не хотела отвечать, но подумала – вдруг что-то стало известно о них? Смотрю, звонок идет с маминого телефона. Что за ерунда, думаю. И ответила. И со мной заговорила мама. Она сказала, что не понимает, что происходит…

– Что дословно она сказала? Рита, прошу тебя. Говори в подробностях.

– Хорошо. Она сказала: «Маргоша, ты меня слышишь? Я не понимаю, что происходит». Тут я закричала: «Мама, где ты? Ты жива?» А она мне с таким удивлением: «Господи, конечно, жива. Просто я, наверное, заболела. Все вокруг какое-то серое, и я не могу понять, что происходит. Такое странное место…» Я закричала: «Мамочка, возвращайся домой!» А она сказала что-то в том роде, что и рада бы, но… А что «но» – я уже не услышала. Связь прервалась. Я пыталась перезванивать. Просто пустота. Ни гудка, ничего.

– Дай твой телефон, – попросил Руслан. – Последний номер?

– Да.

Только воображение человека, находящегося под воздействием стресса, могло бы увидеть телефонный номер в этом хаотичном наборе символов. Руслан даже не понимал, что это – шумерская клинопись? Египетские иероглифы? Этрусские руны?

Он нажал кнопку вызова, ни на что особенно не рассчитывая. Разумеется, не послышалось даже гудков – ведь такого номера не было, не могло существовать, если только на другой планете, в иной цивилизации. Но если Руслан ждал ответа, любого ответа, то он его получил. Сначала послышался отдаленный шум турбин, затем раздались голоса, слитный гул голосов. В них звучал страх, боль, мольба. Гул нарастал, и внезапно Русланом овладела паника. У него было чувство, что он слышит звуки, доносящиеся из самого ада – ада, где была сейчас и его сестра, которую он любил. Но более всего его ужаснуло то, что поверх человеческих голосов, поверх шума летящего самолета он услышал еще один звук, еще один голос, такой звучный и низкий, что было понятно – он не мог бы принадлежать человеку. Он говорил, словно декламируя, речь его, в которой Руслан не понимал ни слова, была ритмически организована, странно привлекательна и… отвратительна. Словно кто-то рассказывал на чужом языке о чудовищных извращениях, жестоких пытках, о страхе, о смерти, о наслаждении.

И кому бы ни принадлежал этот голос, Руслан уже слышал его раньше. Черная волна паники захлестнула его с головой, и он отбросил телефон в сторону, как ядовитое насекомое.

– Что ты наделал… – прошептала Маргарита.

Хрупкая вещица разлетелась на несколько частей. Но вот странно – в интонациях Маргариты не было упрека…

– Ты тоже это слышала? – спросил Руслан.

Она подняла на Обухова измученные, воспаленные глаза:

– Да. Руслан, что это? Я… Я не верю…

Ее рука взметнулась вверх, нащупала крестик. Золотой изящный крестик на цепочке, больше похожий на украшение, чем на предмет культа…

– …не верю. Не верю в бога. В дьявола. В привидения. В потусторонний мир. Всего этого нет, правда?

Руслан не знал, что ей сказать, и только пожал плечами. В дверь позвонили, и оба вздрогнули от неожиданности, а потом переглянулись и истерически рассмеялись – сказывалось напряжение.

– Не заперто! – крикнул Руслан.

– Веселитесь? – Дверь мягко отворилась, на пороге стоял Казик. – Собирайтесь, поехали.

Он ничего не спросил о Маргарите и совсем не удивился, когда Руслан начал снимать со стены зеркало. Только спросил:

– Подсобить?

– Справлюсь, спасибо, – ответил Обухов.

Упакованное в плед зеркало положили на заднее сиденье, рядом уместилась Маргарита, и Руслан видел, как она на него с опаской косится. Потом она, откинув голову на спинку сиденья, заснула и спала всю дорогу, приоткрыв рот. Казик опять молчал, только насвистывал.

Полковник изменился. Обухов ожидал увидеть его сильно постаревшим, но он, напротив, приободрился и даже помолодел. Что-то новое появилось в его осанке и движениях – раньше он был прям, сух и точен, как и подобает военному, теперь же в его фигуре появилась какая-то вибрация, он даже пританцовывал на ходу. Впрочем, Руслан обратил на это внимание не сразу – так удивил его дом, хорошо и небрежно обставленный. Маргарита тоже озиралась, мало что соображая спросонок. А вот Казик, видимо, был тут своим человеком – он сразу прошел в глубь дома, очевидно, на кухню. Вскоре из нее донесся аромат свежесваренного кофе.

– Проходите, проходите сюда, – бормотал полковник, принимая Маргариту под локоток. – Не желаете прилечь? Тут диван. Давайте я накрою вам ноги. Не беспокойтесь. Вам удобно?

Ого, а полковник-то не такой уж женоненавистник!

– А ты, друг мой, что стоишь, как не родной? Поставь зеркало в угол и присаживайся. Казик сейчас даст нам кофе, и мы поговорим.

– Как вы это угадали? – удивился Руслан, пристроив, куда было велено, завернутое в плед зеркало.

– А, да какая разница. Потом объясню. Ну-с, пришла беда, откуда не ждали?

Невидимая рука сдавила Руслану горло, и он почувствовал, что вот-вот разрыдается. Его выручила Маргарита. С того самого момента, как ее разбудили и все вошли в дом, она была странно притихшая, Руслан думал – еще не проснулась, но у нее были совершенно не сонные глаза, и она смотрела на полковника едва ли не влюбленно, и исполняла все его мягкие указания, и сжимала его руку.

– Ах, как хорошо! – тихо сказала она. – Мне было холодно, а теперь тепло. Мы пришли в нужное место. Вы нам поможете, да?

– Да, – ответил полковник и провел рукой над лицом Маргариты, как будто смахивая невидимую паутину, и она улыбнулась ему слабо и благодарно, как никогда не улыбалась Руслану ни одна женщина. У него снова защипало глаза, словно в них бросили песок, и Обухов отвернулся, сделав вид, что интересуется шахматной доской на столике. Фигурки были замечательные – выполнены в виде египетских богов. Незаконченная партия, когда он изучил ее внимательнее, зазвучала как древняя, таинственная, непостижимая мелодия… И вдруг Руслан понял, что для этих шахмат нужно четыре игрока.

– Енохианские шахматы, – заметил вошедший с подносом Казик.

– Что?

– Енохианские шахматы. Это как чатуранга[3]. Только двое из игроков должны быть духами. Вот этими, желтыми и красными, играли наши… гости.

– Кажется, красные выигрывают, – оценил ситуацию на доске Руслан.

– Еще бы, – обиженно хмыкнул Казик. – Это же Билли Йейтс[4]! Знакомы его стихи:

Вотще, вотще! терзает темноту

Ожог свечи, и водопад гремит;

В камеи глаз укрыв свою мечту,

Отец наш Розенкрейц в могиле спит.

– Знаю, – кивнул Руслан.

Удивляться не было сил. Он взял чашку с кофе и отошел к стене рассмотреть фотографии.

На них, во всяком случае, духов не было. Группа мужчин, одна дама, с искусственной непринужденностью расположившаяся в высокой траве. Руслан сразу узнал полковника. На фото он был совсем молодым человеком. Остальные на первый взгляд показались ему незнакомыми, но, приглядевшись, он понял, что мужчина с раскосыми глазами и длинной седой бородой, похожий одновременно на китайского мандарина и на злого колдуна, не кто иной, как Николай Рерих.

– Узнаешь кого-нибудь? – негромко спросил полковник.

– Вас узнал, Василий Семеныч. Рериха узнал. Это Луначарский, так? А этот, бритый, с толстым носом, кажется, Яков Блюмкин?

– Молодец. Женщина в белом – жена Луначарского. Наталья Луначарская, сиречь баронесса Розанель. Интереснейшая история приключилась у меня с ея покойным супругом, бароном Розанелем. Напомни, потом расскажу. А вот этот типчик тебе знаком?

«Типчик» был красив – с тонкими чертами смуглого лица, с ясным взором, во френче и какой-то непонятной черной шапочке.

– Не знаешь? То-то. Это, друг, Глеб Бокий. Глебушка. Мой непосредственный начальник был. Глава спецотдела ОГПУ. Самой могущественной силой был этот отдел в иные времена, так-то, друг… А вот его узнаешь?

На этом снимке Семенец стоял за спинкой кресла, а в кресле сидел старик не старик, поп не поп – борода веником, косоворотка, безумные бельма глаз…

– Неужели Распутин?

– В точку, парень. Необыкновенный был человек. Правда, общаться с ним было сложно. Мыться он уж очень не любил.

И тогда Руслан задал вопрос, который стоило задать уже давно:

– Да кто вы такой, полковник? И сколько вам, черт возьми, лет?

Рассказ Василия Семеновича Семенца

– Я нетвердо помню, в каком году родился, – кое-какие обстоятельства, о которых я, быть может, расскажу позже, вынудили меня лгать, скрывая дату своего рождения, приближая ее, так что я и сам забыл, какой тогда стоял год. Я был первым ребенком в семье богатого сахарозаводчика Семенихина. Десять лет брака моих родителей были бездетны. Старая нянька Анисьюшка, которая растила еще мою мать, рассказала мне, что та обращалась к разным докторам, собирала консилиумы, ездила на курорты, но никто и нигде не объяснил ей причины ее бесплодия. Пожалуй, не нужно было быть врачом, чтобы видеть эти причины. Моя мать была на пять лет старше отца. Ее внешность была непримечательна, а он был красавец. Она была богата, все наши имения, деньги и заводы принесла она с собой в приданое, а он был из обедневшего и опального дворянского рода. Он был ученым, а она – едва образованной. Он, вероятно, женился на ней по расчету, а она шла за него по страстной любви. Она была вдова. Первый ее муж, костный и жестокий старик, бил и тиранил ее.

«Папеньку твоего она в театрах увидела, – вещала, точно во сне, Анисьюшка. – Всего-то раз в год, о Масленую неделю, ее тот-то зверь из дому и выпускал. Вот увидела она его, красавчика такого писаного, и сердце в ней зашлось. А тот заметил и понял, умен был, злыдень, потому столько капиталу и нажил. Вот приехали они домой, и почал он ее бить. До самого свету бил, аж по́том залился. Послал меня на погреб за квасом. А я возьми и напехтай в кувшин лёду да снегу, – чтоб ты, думаю, подавился, изверг! Похвалил он меня еще – ишь, стара, холодненького раздобыла! Выкушал квасу и лег спать, а как проснулся – жар у него и кашель. Прохворал две недели и преставился, а матушка твоя осталась вдовой, да при капитале, да сама себе хозяйка, вот только недолго она похозяйствовала…»

Кажется, ребенок был нужен только матери. Мой отец, женившись и получив возможность не думать о хлебе насущном, занялся наукой. Вместе с ним в их доме стала жить сестра отца, Валентина. Это была молоденькая девушка, только что из института. Ну, вроде синего чулка – о замужестве не помышляла, окончила медицинские курсы и увлеклась фармакологией. Она была очень умна. К ней на дом ходили университетские профессора – сначала чтобы учить ее, потом чтобы учиться у нее. Я слышал, что именно ей принадлежала идея использовать азотистые иприты как противоопухолевые средства при химиотерапии.

Легко понять, что мать невзлюбила золовку – слишком умна, слишком хороша собой, привлекала слишком много внимания. Допускаю, что она ревновала к ней отца – тот был очень привязан к сестре. Когда мать, наконец, забеременела, она совершенно перестала терпеть Валентину и стала выживать ее из дому. Наконец Валентина объявила, что ей необходимо переехать в город Дерпт – при тамошнем университете была создана лаборатория экспериментальной фармакологии. Она списалась с доктором Бугхеймом и вскоре собралась в дорогу. Мой отец поехал провожать ее в Дерпт. Когда он был уже на обратном пути, у матери начались преждевременные роды, и когда он приехал, то застал ее умирающей.

Меня вырастила нянька Анисья, старуха не без странностей. Она была дикая и темная, боялась людей, но ежедневно общалась с миром потусторонним. Анисьюшка запросто беседовала с Господом, побивала кочергой чертей, высовывающихся из печки, и просила у лесной нечисти побольше грибов, до которых была великая охотница. Она вообще ела только хлеб, грибы да какую-то невероятную похлебку, куда крошила все, что подворачивалось под руку, – лук, вареную картошку, огурцы, репу, и заливала все квасом. Анисья звала это месиво мурцовочкой и страшно гордилась тем, что уж и забыла, когда пробовала скоромное. Ее все считали постницей и почти святой, и однажды Анисьюшка оправдала свою репутацию. По причине какого-то очередного химического опыта, произведенного моим отцом (он был упорным, но невезучим ученым), первый этаж нашего дома запылал. Нянька Анисья спала со мной, годовалым, на втором этаже. Пробудилась она от запаха дыма и сразу убедилась, что огонь уже застил все пути к бегству. Тогда Анисьюшка, нимало не сомневаясь, закутала меня в одеяло и с молодой прытью сиганула в окно. Этаж был высок, а под окнами дома не располагалось ничего, что могло бы смягчить падение, но каким-то чудом мы уцелели, не получив даже царапины, в то время как моя кормилица, отказавшись последовать примеру сумасшедшей няньки, погибла, задохнувшись в дыму.

«Это ангели мне сказали: «Подь, Анисьюшка, к окошку, небось, не поломаесси», – объявила моя нянька. – И на крылушках вниз снесли. Не вру я, чего мне, старухе, врать? Так вот и снесли на крылушках!»

В другой раз Анисья показала мне домового, который под крыльцом кушал из блюдечка свежие сливки. Хозяин отнесся ко мне вполне благосклонно, только заметил: «Ишь, брат, какие ты себе щеки наел!» Впрочем, он и сам был непомерно толст и лохмат.

«Смотри зорко, милый, – говорила мне Анисья. – Глазки у тебя хорошие, мно-ого видят твои глазки. Доброе в душе храни, злое прогоняй».

И в самом деле, я видел многое. Я дружил с маленькой зеленой лесовичкой, что жила в черемуховом дупле, и боялся банницы-чеганашки. Косматая, перемазанная сажей, в сумерках она выглядывала из предбанника и манила меня, тряслась, хихикая – верткая, мертвая. Она приходилась сродни русалке и могла защекотить меня до смерти, попадись я ей в лапы.

Потом ко мне наняли учителя, человека с пустыми глазами. Он ничего не знал о лесовичках и банницах, но каждый день задавал арифметические задачи и латинские переводы. Он спал в соседней с детской комнате и чудовищно храпел, как будто его режут. Порой я не мог заснуть и убегал к няньке – Анисьюшка отправилась доживать в дальнюю каморку, где стояли сундуки с разным тряпьем и свернутые в рулоны ковры. Я часто навещал ее там, слушал ее, ну, как бы это сказать, осенний таинственный шелест, вот и засыпал в ее постели. Но однажды она собрала свои пожитки в узелок, трижды мелко перекрестила меня, поцеловала в лоб и тихонько пошла со двора, мягко переступая ногами в обрезанных валенках с новенькими посверкивающими галошами.

«Куда ты, Анисьюшка?» – окликали ее.

«Пора мне, люди добрые, – отвечала она, истово кланяясь на все четыре стороны. – Ухожу. Время мое, значит, пришло. Простите, коль что не так было».

Шел мелкий дождик. Кончалось лето. Так она и ушла – растворилась в сыром, прозрачном воздухе моей родины. А осенью произошло сразу два события. Меня отвезли в город и отдали в гимназию. И еще – в наш дом вернулась моя тетка, сестра отца.

Трудно было домашнему мальчику встраивать все свое уютное, изнеженное «я» в новый мир! Три года меня учили дома, и вот – грубые шутки товарищей, ирония усталых учителей, грубое сукно шинели, немилосердно натиравшее шею, баллы, запах мела и пота, по-солдатски жесткая кровать, ледяная вода в умывальнике, тяжелая пища… И видения тут были другие – страшные. Я видел людей, которых не видел никто. Помню один случай. У нас в пансионе застрелился дядька Михайлов, добрый, но запойно пьющий человек. Стрелялся он ночью, на лестнице – сел на ступеньку, разулся, вставил дуло винтовки в рот и большим пальцем ноги спустил курок. Утром толпа пансионеров толпилась на лестнице, с болезненным любопытством рассматривая замытый, едва заметный розовый след на белом мраморе лестницы. И в этой возбужденной толпе мальчишек я увидел дядьку Михайлова. Он был очень бледный и растерянный. На одной ноге у него был сапог, другая же осталась босой, и пальцы ее с черными заскорузлыми ногтями шевелились, как жуки. Вместо затылка у дядьки Михайлова было красное месиво, из которого торчали осколки черепа и какие-то белые нитки. Он заметил меня, понял, что и я вижу его, и стал пробираться ко мне ближе, причем толпа расступалась, точно бы бессознательно давала ему дорогу. В панике я бежал. Потом я видел его еще несколько раз, но он уж не делал попыток подойти ко мне, только страдальчески усмехался, будто извиняясь за свой пугающий вид. Добрый человек был дядька Михайлов, хоть и пил горькую…

Я замечал и других – живых, но невидимых, тех, кто не хотел, чтобы их видели… Но об этом потом.

Да… Я протомился свой первый гимназический год, как чижик, посаженный в клетку деревенским мальчишкой, но все же попривык. Мне даже не хотелось ехать в родной дом на летнюю вакацию. Я отвык от отца и боялся его, а няньки, единственного мне близкого человека, в Шмелеве уже не было…

Но там была тетка. Она оказалась маленькой и тоненькой, как девочка. Она всегда носила черное, ходила бесшумно, говорила тихо и всем улыбалась. Только глаза у нее не улыбались. Глаза у нее были очень большие, светлые, серебристые. Страшные глаза. Их как будто у мертвеца взяли и ей приставили. При встрече тетка поцеловала меня в лоб ледяными губами и улыбнулась так, словно знала обо мне все. У нее была своя горничная, глухонемая и уродливая девушка. Вся прислуга обожала новую барыню и боялась ее до паники, и недаром. Тем зрением, что было во мне с детства, я увидел в ней – что? Этому еще не было имени в моем детском словаре.

Не просто плохое. Самое плохое.

Что случилось с ней, с этой женщиной, родной сестрой моего отца?

Была ли она с самого рождения сосудом зла? Или стала такой однажды?

Лично я склоняюсь к последнему. Думаю, было так: в своих странствиях она встретила кого-то или что-то, несущее зло. И, руководствуясь тягой к познанию, уступила ему, позволила занять большую часть своей души и получила нечто взамен. Об условиях этой сделки мне еще только предстояло узнать, хотя я предпочитал бы об этом не знать никогда.

В доме и вокруг него затихла всякая жизнь – даже скворцы, которых у нас в саду всегда было множество, улетели. Даже собаки, живущие на заднем дворе, околели по очереди от неведомой болезни – сначала они отказывались от еды, потом мучительно-утробно выли по ночам, а в конце концов перегрызли друг другу глотки. Оставшаяся в живых по причине своей лютости сучка Звона сдохла странным и неприличным для собаки образом – сиганула через забор и повисла на своей цепи. Так и нашли ее утром, удавленную, с высунутым черно-сизым языком. Я сам слышал, как тетка смеялась, когда Звону несли мимо ее окон закапывать на пустырь.

К Валентине стали ходить бабы из деревни, а потом приезжать и городские жительницы. Она слыла «знающей» женщиной, которой были открыты многие тайны. Посетительницы приходили всегда на ночь глядя и смиренно ждали за воротами им одним ведомого сигнала. Кто прибывал в собственном экипаже, кто приходил пешком, но ожидание и сумерки делали их неотличимо похожими – ссутуленные фигуры с неизменными узелками и свертками в руках.

Тетка гадала на картах, предсказывала будущее всеми известными способами и соглашалась «помочь беде». Она охотно наказывала обидчиков, возвращала блудных возлюбленных и карала разлучниц. Врачевать не бралась, а вот извести соглашалась. Не раз и не два подслушивал я, холодея от ужаса, у дверей и убеждался в том, что тетка творит дела самые страшные. И всегда брала она за свою «помощь» награду, хоть большую, хоть малую. Крестьянка, которой требовалось отправить на тот свет злобную золовку, принесла ей десяток яиц в пестром платке – Валентина взяла и не побрезговала. Купчиха, у которой муж загулял с певичкой из оперетты, презентовала бриллиантовые серьги – тоже взяла. Золовка через неделю свалилась в погреб и сломала шею, а муж вернулся к своей бриллиантовой купчихе, но тоже что-то долго не прожил. Визитерши боялись и обожали ее. Краем души я проникал в их суеверные шепотки. О тетке ходили самые невероятные слухи. Уверяли, что она бывшая монашка, покинувшая лесные тайные обители, схимница, пожелавшая вернуться к людям, и не только говорит с мертвыми, но и подчиняет себе чертей. Ее звали Сестра Боли. Не знаю, что означало это прозвище, но оно шло ей.

Деньги тетка, к слову, не брала, да и не было у нас в них надобности – несмотря на рассеянное хозяйствование отца, мы все еще были чрезвычайно богаты. Понимаю, что принимала она визитеров не ради их подношений, но ради того, чтобы помощью своей возможно больше людей обратить ко злу, чтобы черный-черный грех, покрывающий, как деготь, ее самое, запятнал возможно больше душ… Этим она занималась ночью, а днем поспешала по хозяйству. В минуты отдыха она музицировала на фортепьянах, либо валялась на диване, покуривая пахитоски, либо читала всегда одну и ту же толстую книгу, в которую я ни разу не посмел заглянуть – из суеверного ужаса…

Ко мне она, впрочем, была внимательна – всегда заказывала к обеду мои любимые блюда, подарила мне к именинам низкорослого монгольского конька и научила лихо свистеть в кулак. Иной раз мне даже казалось, что она настоящая, как бывают люди, что она добрая и веселая маленькая женщина, приехавшая откуда-то издалека, чтобы заменить мне мать и стать хорошим другом, я готов был уже обожать ее… Так действовали темные чары Сестры Боли, и остальные, те, кто не наделен был моим зрением, охотно и радостно подчинялись им. Я же неизменно уклонялся от ее руки, когда она хотела приласкать меня, но она только смеялась:

– Ах ты, мальчуган!

В числе очарованных ею был и мой отец. Человек умный и просвещенный, он в обыденности проявлялся двумя основными качествами – неприспособленностью и наивностью. Он вдохновенно преподавал мне науки, но ни разу не поговорил по душам, только для сестры у него и был разговор. Водились между ними секреты, и свои шуточки, и шепотки…

Однажды ночью я проснулся словно бы от толчка. В комнате было темно, и только в щель между неплотно задернутыми шторами проникал лунный свет, жидкий и крупитчатый, как толокно. В неверном луче я заметил темную фигуру, стоявшую в углу, и отчего-то сразу узнал свою старую няню, Анисьюшку.

«Пришла, нянька?» – тихонько спросил я ее, подавив первый порыв броситься к ней и обнять. Отчего-то я знал, что эту Анисьюшку, вернувшуюся из своего дальнего странствования, трогать руками не следует, да и вряд ли это возможно – прикоснуться к ней.

«Ах ты, мой глазастый! – засмеялась Анисьюшка. – Пришла вот остеречь тебя. Нельзя тебе тут оставаться, милый. Худо здесь, а вскоре еще хуже будет. Собирайся-ка, а я ужо тебя выведу со двора…»

Я не стал ей прекословить – соскочил с кровати и, зевая, принялся одеваться.

«Вот и хорошо, пойдем-пойдем, голубочек, – шептала она, когда мы – я впереди, она сзади, – спускались по лестнице. – Ну-ка, стой…»

Портрет моей матери в детстве висел прямо над моей головой. Он висел здесь всегда, сколько я себя помнил. Сестра Боли изгнала из дома все воспоминания о ней – сняла портреты, выбросила безделушки, комнату, где я родился и где мать умерла, переделала в курительную комнату. Теперь там стояли низенькие восточные диваны, и шахматные столики, и кальяны… Но определить ненавистную невестку в младенце с льняными локончиками, с розой в пухлой ручонке, тетка не смогла, и портрет остался, где висел.

И вот теперь Анисьюшка своими бесплотными руками отодвинула портрет в сторону. Тьма за ним сгущалась плотнее.

«Достань-ка, не бойсь, – услышал я и протянул руку. В прохладной тьме, в узкой щели, что скрывалась за картиной, я нащупал что-то и потянул. Это был тяжелый мешочек, в нем позвякивало. – Бери, бери. Это я припрятала для тебя. Вот и сгодилось…»

Позже, уже в поезде, я рассмотрел клад, врученный мне Анисьюшкой. Это был мешочек синего бархата, горловину которого затягивал витой шнурок. Он был вышит цветным золотом, но истинное золото таилось внутри – тускло поблескивающие, тяжелые кругляши червонцев. Тень моей старой няньки оставила меня на перроне, едва я купил билет до большого приморского города. Его мне продали без лишних вопросов, только попросили предъявить гимназический билет. В купе первого класса, кроме меня, ехала еще женщина с двумя маленькими девочками. Она, разумеется, поинтересовалась, куда направляется господин гимназист, и я преподнес ей искусно состряпанную историю о том, что отец мой женился во второй раз, что мачеха «гадина» и что я отправляюсь жить в Одессу к своей бабушке.

Не все в этом рассказе было ложью. Пока мы с Анисьюшкой спускались по темной лестнице, я успел заметить свет, пробивающийся из-за неплотно прикрытой двери отцовского кабинета. Как во сне, вспоминал я увиденное, но непонятое – ворох белоснежных простыней на кровати, смуглая узкая спина, по которой волной пробегала дрожь, ниспадающие локоны, перламутровое колено, стон, шепот, смех… И запрокинутое лицо отца, искаженное до неузнаваемости, очень белое в кружеве разбросанных подушек…

Добросердечная попутчица разахалась, обняла «сиротку» мягкими, пахнущими сдобой руками и всю дорогу кормила и поила меня, по ночам вставала, чтобы укрыть пледом, а я за то играл с ее толстенькими дочками в фантики и рассказывал им сказки из Анисьюшкиного репертуара. Так мы и не заметили, как доехали, как в окнах вагона простерлась невероятная синь – от края и до края, и сердце мое дрогнуло, и я понял, что вижу море. Море! Мечта тысяч мальчишек Российской империи! Сколько из них убегало из дома, надеясь устроиться юнгой на корабль, хлебнуть морского воздуха, повидать дальние страны и вернуться домой с разноцветным попугаем на плече!

А повезло мне одному. Не знаю, что увидел во мне помощник капитана, показался ли я ему похожим на его сынишку, но я был принят на борт в должности помощника кока и прислуги за все.

О судьбе своего несчастного отца я узнал из газет, вернее, из газеты – безымянная страница неведомым образом попала ко мне под подушку. В ту же ночь, когда я покинул родной дом, дом этот сгорел – как предполагалось, из-за неудачного химического опыта хозяина.

«Погоды стояли сухие, и дом сгорел дотла еще до прибытия отважной пожарной бригады. На пепелище было обнаружено тело хозяина дома, богатого промышленника г-на Н. Чудом спаслась из горящего дома сестра хозяина, девица, которая теперь и объявлена наследницей всего состояния наравне с несовершеннолетним сыном покойного, которого, однако, покамест найти не удалось. Предполагаем, что он погиб при пожаре либо, испугавшись пожара, сбежал из дома. Знающих место его пребывания просим…»

Вот как – чудом, значит.

Там была и фотография – кажется, ее сделал знакомый отца в первый день моего приезда на летнюю вакацию. На крыльце дома, теперь пеплом расточившегося по ветру, сидели мы с отцом, Валентина примостилась на перилах. Она снялась в профиль, на ней белое платье, белая шляпа с гроздью сирени. Сирень вышла плохо – просто грязный комок. Фотография была плохая, вся залитая белым светом…

Какое яростное солнце шпарило в тот день, как пахла ранняя клубника на блюде перед самоваром! Как смотрел на Валентину заезжий гость, а она все смеялась, блестела белыми зубами, коротко взглядывала из-под широких полей шляпы. Но под вечер гость стал хвататься за сердце, ночью в доме сильно запахло ландышевыми каплями, а наутро он уехал и увез в своей фотографической камере стеклянный негатив. Меня узнать на снимке было невозможно, как мне казалось, солнце засветило мое лицо, превратив его в плоский блин с двумя провалами глаз, но ведь кто-то из моих новых товарищей узнал, сообразил, что речь идет именно обо мне, и подкинул эту заметку?

И была еще одна встреча – через несколько месяцев, в Италии.

В Италии!

Мы стояли на рейде напротив Мессины. Это был прекрасный город, весь утопавший в апельсиновых и оливковых рощах. На берег сошли двое, я и матрос по фамилии Гречка. За фруктами мы туда и отправились – разнообразить скудный рацион команды. На улицах было пустынно, жители города попрятались от палящего полуденного солнца. Пахло кофе, анисовой водкой, жареной рыбой, фруктовой гнилью. Помню громкоголосую усатую итальянку, продавшую нам пару ящиков апельсинов. Она была такой толстой, что едва умещалась в своей лавчонке, прилепившейся к глухой стене какого-то храма, откуда неслись томительные звуки органа. Среди коралловых бус на обширной груди торговки висел медальон – горячо торгуясь, она постукивала по нему пальцем, призывая святого Кристофора в свидетели своей честности. И вдруг тем зрением, что было подарено мне с рождения, я увидел: неотвратимая опасность угрожает этой женщине, и ей не поможет ни сомнительный святой, ни близость храма. Опасность была разлита в воздухе, она угрожала не только людям, но и домам, деревьям, самой земле, сладко дремлющей под жарким одеялом сицилийского полудня…

Не сговариваясь, мы с Гречкой прекратили торг, отдали деньги очень довольной толстухе, подхватили ящики и пошли восвояси, постепенно ускоряя шаг.

«Тьфу ты, это ж надо», – высказался Гречка в свойственной ему манере.

«Что?»

«Да сам не знаю. Жуть какая-то напала…»

Я похолодел. Если уж и этот рябой, толстощекий, недалекий парень чувствует приближающуюся беду, то нам несдобровать. Мне хотелось идти еще быстрее, но ящик с круглыми мессинскими апельсинами был очень тяжел, струйки пота катились у меня по лицу, заливали глаза, и пришлось остановиться, хотя б утереть пот. Гречка витиевато выругался, но он тоже не прочь был передохнуть. Мы поставили ношу на землю и прислонились к какому-то заборчику, чтобы перевести дух. Внезапно я услышал русскую речь – обрывок фразы, произнесенной очень знакомым голосом: «…и ты упакуй тот синий, а портплед…»

Голос доносился сверху. Я поднял голову и в открытом окне второго этажа увидел женщину. На ней было белое платье, не скрывавшее тяжело круглившегося живота. Она тоже смотрела на меня не отрываясь, но продолжала свою речь, обращенную, очевидно, к горничной, которую я не мог разглядеть за ее спиной. Я сдвинул на затылок шапку, утер со лба пот и тут же узнал Сестру Боли. И она узнала меня. По лицу ее скользнуло веселое недоумение, и она захохотала. Она хохотала, закинув голову, раздувая горло, она хохотала, держась за огромный живот, и я никогда в жизни не слышал ничего отвратительнее этого смеха. Как будто сотни ножей вонзались в мое тело, и эти ножи резали, кромсали, вскрывали меня, оставляя рваные раны.

И еще мне вдруг, сказать даже как не знаю, мне вдруг, слышь, земли под ногами мало стало, тяну будто ногу за землей, а она все дальше, все ниже, съеживается точно, уходит… Плавно так, медленно. И на душе зыбко-зыбко сделалось, перед штормом словно… И смех этот…

Как ни странно, матрос Гречка, стоявший рядом, видевший и слышавший то же, что и я, этим смехом совершенно не впечатлился.

«Ишь, гогочет… Корова стельная…» – сказал он с досадой и сплюнул.

Смех оборвался. Сестра Боли все так же держалась за живот. Вдруг она раскрыла рот, словно ей не хватало воздуха. Лицо ее исказилось. Она вскрикнула низким голосом и отступила внутрь комнаты, и в ту же секунду земля содрогнулась. Из самых сокровенных недр ее до меня донесся глухой стон и скрежет.

И земля разверзлась, и день превратился в ночь, и если был где-то ад, то в тот день был он на земле, в городе Мессина.

Это было знаменитое мессинское землетрясение, да знаете, конечно, разрушившее город целиком и унесшее десятки тысяч жизней…

Глава 6

– Подождите, полковник, – Руслан тряс головой, словно это нехитрое действие могло помочь информации усвоиться. – Ценю вашу откровенность… Вы ведь о себе сейчас рассказывали? Или вы на досуге балуетесь беллетристикой и решили протестировать на нас главу своего романа? Могу сразу сказать: женские образы вам особенно удаются. Только…

– Никакой беллетристики, – вздохнул полковник. – Все так и было, дорогой. Предчувствуя твой следующий вопрос, скажу: мой рассказ имеет непосредственное отношение к тебе и к твоей спутнице. Ибо ваши родные стали заложниками не банальных террористов, но этого самого женского образа, который, к сожалению, отнюдь не является порождением моей буйной фантазии.

– Я совершенно запуталась, – вяло произнесла Маргарита. – Кто это – она? Сестра Боли? Она… ваша родственница?

– Скажем так, была моей родственницей. Или, вернее, тело моей родственницы служило вместилищем для того существа, которое мы называем Сестрой Боли. Но оставим тонкости. Сейчас ее, скорее, можно считать родственницей вот этого достойного мужа.

И полковник указал на Руслана.

– Что?

Руслану казалось, что он сохраняет вид невозмутимый и непроницаемый, но полковник и Маргарита смотрели на него со странной смесью жалости и страха. С лицом у Руслана явно было что-то не так. Он почувствовал, что у него странно сводит рот, как у малыша, который собирается разреветься.

– Что? – переспросил Руслан.

– Твоя сестра – не твоя сестра. И вообще не человек. Это Сестра Боли. Быть может, то, что осталось от твоей сестры, еще таится в уголке ее души… Или что у нее там вместо души? Не будем вдаваться в такие неаппетитные подробности. Я узнал ее, как только она переступила порог моего дома. Но я и раньше чувствовал ее приближение, видел ее печать на тебе… Я изгонял ее дважды, я научился определять ее приближение заранее, хотя каждый раз надеялся, что она не вернется. Кто-то снова освободил ее.

У Руслана кружилась голова. Ему казалось, что он видит кошмар, который рассеется, как только он проснется, но именно проснуться-то ему и не удавалось. Близко, слишком близко от себя Руслан видел лицо полковника, видел даже лопнувшие сосудики на белках его не по-старчески ярких глаз и вдруг почувствовал такую к нему ненависть, что жизнь его утратила все, что делало ее жизнью, и мир вокруг померк.

И полковник знал, что Руслан к нему чувствует. Знал, хотя сидел, отвернувшись от него, с преувеличенным интересом рассматривая Маргариту.

– Ты должен спасти сестру, – тихо сказал полковник. – Освободить ее. Представь, что она – принцесса, заключенная в башне. И ее охраняет дракон. А ты – рыцарь на белом коне.

– Господи, какая сентиментальная чепуха! Мечта девочек младшего школьного возраста, – засмеялся Руслан, хотя ему было вовсе не весело.

– Вот в этом ты не прав. Сейчас девочки, даже младшего среднего возраста, смотрят «Дом-2» и мечтают о совершенно иных вещах. Так что старинный треугольник: принц, она и дракон – остается нам, пожилым мечтателям. К сожалению, в нашем треугольнике излишне многолюдно. В нем заключены все те, кто летел на самолете. И Сестра Боли держит их в заложниках. Как террорист, ты меня понимаешь?

Обухов пока мало что понимал, но на всякий случай кивнул.

– Террористы обычно выдвигают требования, – осторожно заметил он. В его душе все еще теплилась бледная надежда на то, что он сошел с ума, а полковник просто потворствует опасной мании квартиранта, тянет время до приезда врачей.

– И не надейся. – Полковник явно отвечал не на слова Обухова, а на мысли! – Тем более что врач уже здесь. Я Казика имею в виду.

– Ах, он врач, – зачем-то переспросил Руслан. – Так что насчет требований?

– Тебе лично она уже их высказала. Кстати, ты мне так и не сказал, что именно ты видел в палантире.

– Элю. Она приказала мне ехать к вам, сюда. Только она выглядела не так… Не так, как в последние годы. А так, будто она была еще девочка, подросток.

– Понятно! – Полковник нервно хохотнул. – Это же превосходно. Поздравляю: это была именно твоя сестра. Знаешь ли ты, что ни один из тех, кто летел в самолете, не обрел покоя?

– Я не знаю. Но вы, вы-то откуда это знаете?

– Мамочка, – прошептала во сне Маргарита, которую снова незаметно сморил сон. – Мамочка, не надо…

– Вот, – сказал полковник, кивнув на нее. – Вот откуда. И поверь мне, она не одна. Сейчас. Сейчас…

Он потянулся к журнальному столику, достал толстую папку, старомодную картонную папку со шнурками, и передал ее Руслану.

На самом верху лежала газета, одна из тех «желтых» газет, которые обычно покупают… Да кто же знает, кто обычно покупает эти газеты! В основном объявления и весьма специфичная реклама.

«Госпожа Клара вернет ушедшего мужа»; «Потомственная гадалка баба Аня предскажет прошлое, настоящее и будущее»; «Леди Ровена вышлет совершенно бесплатно талисман счастья»…

Кому они нужны? Кому придет в голову читать о том, что в Тюменской области обнаружена скважина, ведущая прямо в ад, или про девочку-рентген, или про людей, похищенных инопланетянами?

«ЖЕНЩИНА УВЕРЕНА, ЧТО ЕЕ МУЖ ПОХИЩЕН ИНОПЛАНЕТЯНАМИ! Мария С., 49 лет, жительница г. Москва, потеряла мужа. Известный бизнесмен Аскольд С. отправился на отдых печально известным рейсом 563, который потерпел крушение при посадке. Каково же было удивление скорбящей вдовы, когда ее муж вернулся к ней! Проснувшись ночью, она увидела у своей постели странное свечение. Присмотревшись, Мария увидела своего мужа в виде духа. Его окружал как бы ореол из электрических разрядов. Женщина испугалась, но муж говорил с ней ласково и утешал ее. Он сказал ей, что его и всех пассажиров рейса похитили инопланетяне. Их держат в некоем месте, не дают ни есть, ни пить и проводят чудовищные эксперименты с их сознанием, причиняя им ужасные муки. На вопрос женщины, где именно находится это место и как оно выглядит, дух ответил, что этого нельзя описать человеческими словами. Он принес супруге извинения за то, что обманул ее и поехал на курорт с любовницей, Алиной М., 22 лет. Также он просил жену о помощи. По его словам, вызволить пассажиров рейса мог только один человек. Дух назвал имя и адрес этого человека, который мы, по понятным соображениям, не приводим».

Эта статья была написана чудовищно суконным языком и снабжена иллюстрацией – над условными квадратиками домов парило чайное блюдце. Впрочем, Руслан не разглядывал картинок, он смотрел на полковника.

– Черт его знает, как эти журналисты все узнают, – пожал тот плечами. – Впрочем, кажется, племянница этой самой Марии С. подрабатывает в этом, с позволения сказать, издании. Она уже здесь была – не племянница, конечно, а сама Мария.

* * *

К слову, в статейке-то действительность была порядком приукрашена. Супруг «скорбящей вдовы» и в земном бытии обладал вздорным нравом, и никогда в жизни он жену не утешал и не извинялся перед ней. Жил он в свое удовольствие и менял любовниц даже не как перчатки, потому что перчатки он менял гораздо реже. Скажем, как носки он менял подруг, раз от раза становившихся все моложе и моложе. Супруга помалкивала. Она с молодости не разделяла сексуальных аппетитов супруга и решительно закрывала глаза на то, что он тратит свой чрезмерный пыл на стороне. Тем более что Аскольд, нагулявшись, неизменно возвращался к семейному очагу. Жену он привычно держал в страхе, не терпел слез, объяснений и возражений, в редкие минуты доброго расположения духа звал ее «моя кувалда», критиковал ее манеру одеваться, ее кулинарные способности и интеллектуальный потенциал. Но он считал своим долгом обеспечивать супругу всем необходимым и сверх того, а еще помогал сыновьям, которые давно выросли и обзавелись собственными семьями.

Когда он погиб в авиакатастрофе, жена поплакала. Мария привыкла к мужу, но сердце ее разбито не было. Вскоре ей показалось, что вдовья доля не так уж и плоха. Она осталась при хороших деньгах, которых при самых щедрых тратах хватило бы ей до конца жизни с лишком, бизнес взяли в свои руки сыновья. Никто рядом не матерился, не обдавал женщину перегаром, не ковырялся в зубах, не храпел ночью в постели. Еще и сорока дней не успели справить, а вдова уже посвежела и приободрилась. Но рано она расслабилась, ох рано!

Явление супруга с того света напугало Марию, но не очень удивило. Чего-то в этом роде она ожидала от благоверного. Во времена повального возрождения духовности Аскольд остался воинствующим атеистом. Икон в доме он не терпел, требовал «вынести эту поповскую чепуху вон», смеялся над женой, когда та собиралась в храм. Он отпускал язвительные шуточки насчет непорочного зачатия, Троицы, божественного причастия и прочих догматов. По мнению Марии, супруг ее должен был непременно угодить в ад, а посланцы оттуда навещают землю гораздо чаще, чем пленники небес. Это и понятно. И вот однажды ночью женщина увидела у изголовья кровати фигуру мужа. Он был как статуя, высеченная изо льда, самое уродливое в мире изваяние! Призрак требовал от нее чего-то, чего – Мария толком не разобрала, но была уверена, что поняла положение покойника достаточно хорошо. Она побежала в церковь, заказала молебен, долго беседовала со своим духовником, и тот завещал ей больше молиться об упокоении души супруга и освятить квартиру – тогда никакая нечисть не посмеет к ней сунуться. Марии позвонила племянница, спросить, как дела у тетки. Мария поведала ей историю ночного явления. Сыновьям-то она говорить не хотела, но чувствовала необходимость с кем-нибудь поделиться. Племянница выслушала, но, кажется, близко к сердцу не приняла. Сказала, что Марии все это показалось, посоветовала принимать снотворное.

Но, как выяснилось в следующую ночь, ни молебен, ни освящение квартиры, ни приличная сумма, пожертвованная вдовицей на нужды храма, не помогли безбожнику. Снотворное помогло еще меньше. В следующую же ночь призрак тут как тут стоял у кровати и был еще более разгневан. Он увеличился в росте, голова его доходила почти до потолка, редкие волосы вздымались над черепом, глаза мерцали, как гнилушки. Призрак грозил женщине кулаком и вдобавок к угрозам предыдущей страшной ночи еще выругал дрожащую вдовицу за то, что она тратит его потом и кровью заработанные денежки на «толстых попов, которым только подавай»! Судя по всему, после смерти характер у Аскольда совершенно испортился.

Мало того, он пришел не один. Будучи живым, Аскольд ни одну любовницу не приводил в свой дом, это противоречило его своеобразным понятиям о порядочности. Теперь же с ним рядом стоял призрак девушки в белом одеянии, с длинными волосами, распущенными по плечам. Мария, превозмогая страх, тайком сняла призраков-любовников на камеру мобильного телефона. Пусть потом племянница не намекает, что испытания заставили рассудок Марии пошатнуться!

Плача, девушка шепотом умоляла Марию о чем-то, но о чем? Это женщина поняла уже утром, когда обнаружила на своей подушке записную книжку Аскольда. Она была раскрыта, а на странице телефон и имя «Алина». Больше ничего. Мария возблагодарила несовременную привычку Аскольда дублировать телефонные номера в записную книжку и набрала номер. Ей ответил голос, очень похожий на ее собственный, такой же заполошно-испуганный. После короткого разговора выяснилось, что позвонила Мария матери последней пассии Аскольда. Ее звали Анна Степановна. Женщины договорились о встрече.

Девушку звали не Алина, а Лена. До своей гибели в авиакатастрофе она жила в Подмосковье. У нее была больная мама и двухлетняя дочка. Подъезжая к дому Лены и ловко паркуя машину, Мария подумала, что понимает, отчего девушка связалась с таким тяжелым и неприятным человеком, как ее покойный муж. Домишко был жалкий, в нем царила та чистенькая бедность, которой несколько шагов осталось до неприкрытой нищеты. Впрочем, имелись и кое-какие хорошие вещи, явно купленные на деньги Аскольда. Марию встретила заплаканная пожилая женщина. От нее сильно пахло корвалолом. Девочка играла тихонько на диване. Марии показалось, что у нее глазки как у Аскольда. Но, как оказалось, он не признал ее своей, хотя продолжал время от времени встречаться с любовницей и помогал ей финансово. Лена, насколько Мария могла судить по фотографиям, была необыкновенной красавицей.

– Умница, отличница, чистая душенька, – проливая слезы, шептала Анна Степановна. – В институте училась. Да вот как я заболела, пришлось бросить. Нашла работу, там и встретила вашего… этого… Вы меня простите…

– Ничего, ничего, – понимающе кивала Мария.

– Связалась она с ним, а я ведь знала, что хорошего не будет! Вы уж на нее зла-то не держите. Несчастная она была, вот и после смерти нет ей покоя…

Анна Степановна страдала болезнью сердца. Пока дочь была жива, она сетовала на свою болезнь только в том смысле, что вот, мол, бог смерти не посылает. Похоронила бы ее дочь, поплакала и стала бы жить дальше без обузы. Глядишь, нашла бы свое счастье. Но вышло по-другому. Лены не стало, и Анна Степановна больше не могла позволить себе такой роскоши, как смерть. Ей надо было поднимать внучку, которая, оставшись сиротой, неминуемо попала бы на черствые государственные хлеба, проще говоря, в детский дом. Органы опеки и так уже интересовались девочкой, оставшейся на руках у бабушки-инвалида.

Теперь Анна Степановна боялась умереть и отчего-то больше всего боялась умереть во сне. Она почти перестала спать по ночам, отдыхала днем, когда укладывала внучку, – очевидно, считала, что днем старуха с косой не выходит на жатву. Ночами женщина укладывала ребенка рядом с собой и включала телевизор. Смотрела что придется – телемагазин, эротику, музыкальные клипы. Время от времени задремывала. Но накануне ночью, переключая каналы, она наткнулась на странную кинокартину, которая на первых порах ей даже понравилась. Вроде бы сначала в ней шла речь о маленьком мальчике, который не догадывается, что его мать – ведьма. Анна Степановна расслабилась и отошла в объ-ятия Морфея, а когда открыла глаза, увидела на экране лицо своей дочери – крупным планом. Женщина подумала было, что идут новости, потом – что в эфир выпустили передачу, уже показанную раньше. Бесстыжие журналисты лезли в души заплаканным родственникам, требовали свеженьких подробностей и норовили перетряхнуть биографии погибших. Стервятники!

Леночка смотрела прямо в лицо матери. Губы ее шевелились, но звук не шел. Анна Степановна прибавила звук до максимума, – зеленая дорожка-лесенка поспешно протянулась от одного до другого края телеэкрана, – но сначала все оставалось по-прежнему, а потом… потом голос дочери ударил по ушам с невероятной силой.

– Мама, прошу тебя, умоляю… Мама, сделай это!

– Что, доченька? – переспросила Анна Степановна, решив, что ей снится сон. Но и в сне неплохо было бы узнать посмертную волю дочери.

– Поезжай в Шмелево. Там живет человек, который может меня спасти. Мне тут страшно, мама! Он должен меня отсюда вытащить! Его фамилия…

– Мамочка! – закричала проснувшаяся Ульянка и заплакала.

Тогда Анна Степановна поняла, что это было не во сне. Но на экране телевизора кривлялись аж четыре бесстыдницы, сверкающими губищами совались в камеру, выпевали несложное «ту-ла-ла». Леночка исчезла, а мать не смогла расслышать фамилию человека, к которому ей нужно поехать, чтобы спасти дочь!

Что нужно поехать, Анна Степановна не сомневалась. Она была суеверна, как и многие пожилые женщины из народа, равно верящие в бога, домовых, инопланетян, газету «ЗОЖ» и Геннадия Малахова. Всю ночь она проплакала, а утром ей позвонила Мария. Анна Степановна была напугана настойчивым желанием Марии навестить ее. Она представляла себе жену Аскольда высокой, холеной и наглой девкой, вроде как одной из тех, что увидела ночью в телевизоре. Но Мария оказалась полноватой женщиной, круглолицей и курносой, ненамного моложе самой Анны Степановны. Она была такая понимающая, так жалостливо смотрела на Ульянку, что Анне Степановне почудилось – это ее давняя подруга, хорошая, добрая баба…

Решили ехать прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик.

– На машине-то чего не ехать, – суетилась Анна Степановна, собирая по комнате свои лекарства. – Вот только Ульянку соседке сдам… Не очень-то она довольна будет, сама еле ходит…

– Не надо, – решительно воспротивилась Мария. – С собой возьмем. У меня в машине детское кресло есть. Для внука держу.

Всю дорогу женщины переживали – как же они в этом поселке найдут человека, фамилию которого не знают? Анна Степановна припомнила, что первый слог был вроде «сем…». Перебирали: Семечкин? Семечев? Семеницкий? Может, Семенюк?

Ульянка спала, зажав в кулачишке длинную полосатую конфету – их Мария тоже возила в машине. Для внука.

Но опасения их оказались напрасными. Хоть тут повезло. В поселок так просто было не проехать – забор, ворота, охранник на воротах. Но он почему-то совсем не удивился, выслушал женщин, наперебой толковавших ему что-то невнятное, точно семечки пересыпавших, вошел в свою будочку, поднял трубку и сказал:

– Василий Семенович Семенец? Это Вадим. Кажется, опять к вам приехали.

– Точно! Семенец! – вскрикнула Анна Степановна.

Ворота медленно открылись перед ними.

– Спасибо тебе, Мария. Не бросила ты нас, – сказала Анна Степановна, пока машина ехала к дому, на который указал им охранник.

– Я вас теперь никогда не брошу.

* * *

Снимки были большие, плохого качества, но отчетливо можно было видеть две проступающие из мрака фигуры. Они показались Руслану много выше обычного человеческого роста и очень худыми – словно под их широкими белыми одеяниями ничего не было, только кости да кожа. Их волосы вздымались, будто наэлектризованные. У девушки было лицо с правильными чертами, пустое и равнодушное, глаза лишены выражения. Мужчина – широкоплечий, с бычьей шеей, казался воплощением силы, и недоброй силы. У него на физиономии застыло выражение ненависти и страдания, глаза были навыкате, лютые. Фигуры не просвечивали, но Руслану казалось, что они бесплотны, что коснуться их – это как коснуться паутины, растянутой в углу трудолюбивым и страшным пауком.

– Бр-р, – невольно содрогнулся он.

– То-то и оно. А ты представь – ребенок и пожилая женщина, еще в себя не пришли…

– Завтракать будете? – Казик вырос в дверях так внезапно, что Руслан едва не заорал. – Там есть овсянка, ветчина и кофе. Я сейчас должен уехать, но часам к трем вернусь. Владимир Семенович, вам что-нибудь нужно?

– Спасибо, дорогой, пока нет. Ты делай свои дела и возвращайся.

– А вы не налегайте на кофе. У вас сердце.

– У всех сердце, – проворчал полковник. – До свидания, дорогой.

– До свидания, Казимир, – сказал и Руслан.

Казик фыркнул и ушел.

– Ты не называй его Казимиром, – посоветовал Руслану полковник, поднимаясь и хрустя суставами. – Его фамилия – Казимиров, а Казик – прозвище. На правах старого знакомого, так сказать. Тебе не советую.

– Вы же мне его не представили, – промямлил Руслан.

– Мое упущение, – согласился полковник. – Станислав его зовут. Пожалуйте завтракать.

– А можно мне в ванную?

Это проснулась Маргарита.

– Конечно. Пойдем, я тебе покажу, где тут что устроено. А ты пока иди в кухню. Нам всем стоит перекусить.

Руслан был голоден, и овсянка вдруг показалась очень вкусной. Вернувшаяся из ванной Маргарита тоже принялась есть с аппетитом свою кашу. В волосах у нее сверкали капельки воды. И она выглядела посвежевшей. Обухов подумал, что полковник что-то сделал с ними, каким-то образом улучшил их состояние. Но как?

– Все в свое время, – заметил полковник, уловив его взгляд. – После завтрака у нас есть еще дело. Нужно посмотреть диск. Там, в папке, есть еще диск.

– Маргарита, мы…

– Я знаю, – кивнула она и взглянула на Руслана безмятежно. – Я не спала. Я все слышала. Я не все видела… Но мне кажется, это к лучшему. Ты должен доверять полковнику, – сказала она. Искры зажглись в ее бронзовых волосах, и вдруг до боли в груди Руслан ощутил, как она стала дорога ему. – Я это знаю. Но не знаю почему. Вы идите. А я помою посуду, ладно?

– Спасибо, – серьезно сказал полковник, и Руслан понял, что его слова относились не к мытью посуды.

Увиденное на диске потрясло Руслана, но уже не напугало. Оказывается, можно привыкнуть даже к страху. Камера бесстрастно и со многими ненужными подробностями зафиксировала явление призрака. Сначала несколько минут показывали комнату, пустую и вполне обычную. Потом посреди комнаты образовалось какое-то мерцание. Сначала Руслан даже решил, что это погрешности записи, диск, что ли, поцарапан. Но мерцание становилось все активнее и, если можно так выразиться, агрессивнее. Постепенно в нем проявилась фигура человека – сначала бледная, потому все более и более яркая, так что Руслан даже зажмурился, боясь обжечь сетчатку этим неприятным, пронзительно-голубым, как грозовая вспышка, светом. А когда через долю секунды он открыл глаза, посреди комнаты уже стояла молодая женщина. Контуры ее фигуры становились все более четкими, они все еще светились, но уже гораздо слабее. Камера не записала звуков, но Руслану показалось, что он слышит слабое, сухое электрическое посверкивание и видит искры вокруг силуэта женщины, такое бывает, если в темной комнате снимаешь через голову синтетический свитер.

– Электричество? – пробормотал Руслан.

– Смотри, – велел полковник.

Он смотрел. Женщина подошла к шкафу и открыла дверцу. Это напомнило Руслану, как он сам нынешней ночью искал в собственном шкафу притаившегося там воришку. Быть может, вор все же там оказался? Выскочил, дал ему в лоб, и теперь его тело лежит где-нибудь в реанимации, а сознание смотрит кино? И увы, в главной роли даже не он сам!

Призрак открыл шкаф и достал платье, белое платье. Руслан был небольшой специалист в этой области, но мог понять, что это платье было свадебным и очень красивым, с россыпью жемчужинок на шлейфе. Женщина приложила платье к себе и посмотрелась в зеркало. Но в зеркале отражалось только платье, словно само по себе висевшее в воздухе. Очевидно, женщина увидела то же самое, потому что лицо ее выразило бессильный гнев. По ее впалым щекам покатились крупные слезы. А потом она открыла рот, и Руслан снова порадовался, что звуки не были записаны. Судя по всему, женщина кричала от ярости, кричала изо всех сил – на шее у нее надулись жилы, лицо собралось в складки и глаза совсем исчезли. Крик исходил от нее незримым потоком. Не прекращая кричать, она обернулась и посмотрела Руслану прямо в глаза. Его обдал холод. Призрак увидел камеру, но Руслану показалось – женщина увидела его, это на него не нашедший упокоения дух несется, несется по воздуху, оставляя за собой целый ряд постепенно бледнеющих отражений. Руслан отчетливо видел, что бледные ступни женщины не касаются пола, а в следующую секунду мог различить только ее открытый в немом крике рот, ровные зубы, белесое небо, вздрагивающий язык. Он видел полость тела, разорванного взрывом, раскромсанного металлом, брошенного в бушующий океан и обреченного стать его частью… Руслану показалось, что он увидел в черной дыре исходящего воплем рта кораллы и анемоны, рыб, шмыгающих в межзубные щели, а в самой глубине – кишащий клубок червей, или это щупальца притаившегося там осьминога?

Он отстранился так далеко, как мог, вжался в спинку кресла…

Полковник поспешно протянул руку с пультом. Изображение исчезло.

– Вот, друг дорогой, какая история. Этому мужичку, быть может, крепче всех не повезло. Решил он, понимаешь ты, жениться. Вернее, за него решили. Была у него женщина, они давно… гм… дружили. Вроде и пора бы. Стали готовиться к свадьбе, заявление подали, банкет заказали, ну, как это там делается… А мужичок наш вдруг перед самой свадьбой на попятный пошел. Расхотелось ему жениться. Не пожелал расставаться со спокойной холостяцкой жизнью. Бывает такое. Невеста и плакала, и скандалила, ни в какую. Уперся как баран. Та, чтобы ему отомстить, уехала в свадебное путешествие одна. Чего ж, мол, если уплочено? А вот видишь, как повернулось… Не довелось мужику спокойной холостяцкой жизнью наслаждаться. Ну-с, все остальное в том же роде. Если любопытно, ты можешь просмотреть другие документы, но…

– Я вам верю, – поспешил согласиться Руслан. Ему не хотелось смотреть «другие документы». – Пожалуй, на сегодня с меня хватит. Я и фильмы-то ужасов никогда не смотрел, и сейчас у меня передозировка.

– Знаю, друг дорогой, поэтому и не настаиваю. Но в зеркало тебе все же придется заглянуть, хочешь ты этого или нет. Этот путь нужно пройти до конца, Руслан.

Тот бросил быстрый взгляд в угол, где стояло упакованное зеркало.

– Нет, не в это, – заметил полковник. – Тут сложно… Ты ведь понимаешь, что зеркало – это вовсе не зеркало? Да, вот так у нас: и зеркало не зеркало, и сестра не та, кем кажется… Но не сейчас. Потом. А сейчас… Но прежде – ты готов мне довериться?

– Да, – ответил Руслан, чувствуя, что сейчас произойдет что-то немыслимое, но не имея сил этому противиться. – Да, доверяюсь.

– Что ж…

И полковник наклонился к уху его и сказал несколько слов на древнем, мертвом языке, знакомом теперь только избранным. Но и те, кто не был избран, понимают его, потому что постигают его не разумом, но душой, а для души все языки едины…

…Он слышал барабанный бой, дальние барабаны выпевали незнакомый, нездешний, но притягательный ритм. Заслышав этот ритм, бежали и прятались непосвященные, и сидели в своих скрывищах, затаившись, шикая на детей. Под этот ритм танцевали юные жрицы, их точеные тела блестели на яростном солнце, будто облитые маслом, и корчился в мистическом трансе старый колдун. Знанием полнился раскаленный воздух, и трепетали живые в своих хижинах, и трепетали мертвецы в своих могилах. Знание, горячее, как африканское солнце, жгучее, как яд рыбы-крылатки, вливалось в души, отравляло и терзало их.

Теперь и он был поражен этим знанием, как жалом. Зрачки его расширились. Теперь глаза его видели прошлое – но совсем иным, чем он полагал раньше.

Он вспомнил свою мать – не только то, что она заставляла его запомнить, и не только такой, какой она была, когда светлая сторона ее души, та сторона, которая, в сущности, и была его матерью, брала верх над Сестрой Боли.

Он вспомнил, как Сестра Боли распоряжалась своей новой жизнью – и его жизнью тоже! Он вспомнил, как к ней приходили по ночам женщины. Они приходили, каждая со своей бедой, и несли ей, что могли, а она помогала им, но помощь эта была худшей бедой, чем измена, потеря, смерть, потому что кончалась чаще всего как раз этим самым. Ведьма была еще слаба, новое возрождение из мертвых далось ей нелегко, и она опустилась до деревенской магии, но душа ее, преданная дьяволу, жаждала великих преступлений, способных потрясти мир и уничтожить сотни, тысячи человек. Она бы отыгралась на семье, но семьи-то у нее было – суеверная старуха да мальчишка! Старуха еще годилась для домашних работ, а мальчишка… Он мог пригодиться в будущем, ибо настоящий колдун может быть рожден только от кровосмесительной связи…

Потом произошло что-то, встревожившее Сестру Боли. Быть может, ее враг, заклятый, давний враг, уже дважды одерживавший верх, пролетел в самолете над городом, где она нашла пристанище? Но тревога овладела ею. Она решила родить ребенка, девочку, чтобы та всегда была рядом с ней. Сестра Боли владела способностью переселяться в любое существо, которое было бы рядом с ней в минуту ее смерти. Но в мужском теле ей было тесно и воняло козлом, старики быстро умирали, как и животные. Она любила быть женщиной, молодой и красивой, и следовало произвести сосуд, в будущем готовый принять ее черную душу.

Отца своей дочери она убила после совокупления – убила вполне равнодушно, как самка паука убивает самца после того, как он оплодотворит ее. Он молод, здоров и силен, он сделал свое дело, оставил жизнеспособное потомство, так зачем ему жить дальше? Он мог только помешать. Вернувшись домой, она застирывала бурые пятна на своей одежде и вычищала из-под ногтей засохшую кровь, прислушивалась к тому, что происходило у нее внутри, и убеждалась, что – удалось.

Тело самца она сбросила в реку, и он всплыл только осенью, изменившийся до неузнаваемости. Сестра Боли видела жалкое, полуразложившееся тело и смеялась про себя. Как он изменился, красавец, циркач, любимец женщин! Как жалок он был!

И Сестра Боли смеялась затаенным смехом. Руслан вспомнил и это.

Он вспомнил, как умерла бабушка. Перед беспомощной, прикованной к креслу старухой Сестра Боли больше не считала нужным притворяться, считая ее бесполезной рухлядью. И постепенно пелена спала с сознания пожилой женщины, и она увидела истинное лицо той, которую столько лет считала своей дочерью, пусть непутевой, странноватой, но любимой и родной! Все вокруг полагали, что бабушка впала в старческую деменцию, на деле же окружающие были безумцами, а она – нормальна. Не находя иной защиты, она день и ночь не выпускала из рук икону. Старинный образ привезла она когда-то из родной деревни. Целый век он провисел на бревенчатой стене избы заволжских крестьян, целый век взирал на жизнь людей из своего оклада самоварного золота, наблюдал рождение, жизнь, смерть, тяжелый повседневный труд, радости и беды большой семьи, и со временем святой лик совершенно скрылся под слоем копоти. Но вот чудо – с того момента, как бабка взяла образ в руки и стала ежедневно, ежечасно огораживаться им от Сестры Боли, лик снова стал проступать на доске. Прежде всего проступила рука с крестным знамением, затем скорбно сжатый рот и наконец – исполненные праведного гнева глаза неизвестного святого, глаза столь искусно выписанные талантливым мастером, что казались живыми. Взгляда этих грозных глаз не выдержала Сестра Боли и, опасаясь совершать сатанинское волхвование под взглядом иконы, она задушила старуху подушкой – а рядом спала девочка, дочь. А потом аккуратно отряхнула подушку-думочку – на ней были вышиты волк и ягненок у ручья – и положила ее обратно на диван. «Ты виноват уж в том, что хочется мне кушать». Так-то.

Сестре Боли льстило обожание мальчишки. Она ревновала его к Эле, но не выказывала своих чувств. Быть может, когда-нибудь эта девчонка станет сосудом, прибежищем для Сестры, и тем лучше, тем выгоднее любовь Руслана к ней. Но в остальном Сестра Боли обращалась с дочерью пренебрежительно. Оберегая плоть ее, она травила дух. Не все ли равно? Душе ее все равно придется скитаться изгнанницей по безлюдным пустошам, неевклидовым пространствам, по иным, искривленным, искаженным, непознанным мирам… Значит, не стоит ее жалеть.

Она все предугадала, все рассчитала правильно. Час ее смерти настал слишком рано, но она была к нему готова. Девчонка находилась рядом и восприняла дух Сестры Боли раньше, чем успела что-либо понять. Но всего предусмотреть не удалось. Душа девчонки упорно не желала вытесняться из тела. За короткое время своего земного бытия бок о бок с величайшей ведьмой девчонка успела чему-то научиться, изменить свою смертную, ничтожную природу! Сестра Боли только загнала ее подальше, в самый дальний и темный угол, но расправиться с ней не смогла.

И Руслан вспомнил, как шла навстречу ему Эля и как содрогнулся он, на секунду узнав в ней мать, ведь у Эли никогда не было таких серебристо-голубых, очень светлых, почти белых глаз!

Еще многое вспомнил он, чего не хотел бы помнить, и узнал то, чего не хотел бы знать. Но так уж устроен мир, и давно уже один мудрец заметил, что «во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь»[5].

– Так вот что это было! – вскрикнул он, оглядывая все вокруг себя этими новыми глазами. – Вот что!

И встал, и встал обновленным. Все наносное, ложное, все застившее ему жизнь вдруг расточилось, было растворено жгучим, древним ядом. Ядовитое знание выжгло из его души чужую магию, заблуждения и иллюзии, ни к чему не ведущие надежды и безосновательное чувство вины.

Глава 7

Тот, кого Руслан Обухов знал под именем полковника Семенца, которому он желал жить сто лет, давно справил столетний юбилей. Он жил на свете давно, так давно, что забыл некоторые свои воплощения – те, которые прошли без чрезвычайных происшествий.

Он очень устал, но жил – может быть, потому, что был силен. Может быть, потому, что ему хватало сил радоваться жизни и удивляться ей. А еще потому, что когда-то ему было обещано, что он до тех пор не умрет, пока сам не захочет этого. А еще…

Еще полковник любил доводить начатое дело до конца. Слишком многие дела ему мешали завершить как люди, так и вмешательство сил потусторонних. Иной раз даже трудно было отличить, какого рода обстоятельства сыграли свою роль. Несколько раз его убивали – последний раз в кровавом тридцать восьмом году. Тогда ему прочитали приговор… а через несколько секунд он уже лежал на полу с пулей в затылке.

Он был рад тому, что успел предпринять кое-какие шаги, чтобы воспрепятствовать уничтожению тела. Он опасался, что не сможет вернуться без физического тела и тогда его практически вечная жизнь не имела бы смысла, вот какая ирония… И во время чтения приговора он боялся не смерти, а мясорубки. Многие бездумно произносят словосочетание «мясорубка НКВД», не подозревая, что мясорубка эта существовала и долгие годы работала, перемалывая тела расстрелянных в кровавый фарш, который потом спускали в канализационные трубы. Пройдя через мясорубку, нечего было рассчитывать на воскресение – только труба архангела помогла бы Безымянному.

Тогда он носил фамилию Безымянный, и тогда уже это были не настоящее его имя и не настоящая фамилия. Настоящую он потерял и сам забыл когда.

Через Мессинский пролив, через Тирренское море корабль шел к Неаполю. Ваське нездоровилось. У него кружилась голова, болел живот, и во рту то и дело скапливалась горькая, как полынь, слюна. Все же он сошел на берег. От ярких красок итальянского полудня болели глаза. Он шел, сам не зная куда, смутно он осознавал, что надо бы вернуться на корабль, но все равно шел, как будто кто-то звал его. Ему хотелось пить, и он зашел в маленькую тратторию. Мрачноватый хозяин с темными, словно углем подведенными глазами подал ему стакан ледяной воды пополам с вином. Василий выпил, и у него заломило лоб. Он еще долго шел, а потом присел на каких-то ступеньках и не то потерял сознание, не то заснул, привалившись к стене. На стене была фреска, изображающая собаку, держащую в зубах факел[6]. В бреду ему казалось, что пес лижет ему лицо – прохладным, влажным языком.

Когда Василий проснулся, то обнаружил себя лежащим в кровати, на грубых, но чистых простынях. Человек в белых одеждах обтирал ему лицо влажным платком. Платок пах уксусом. Васька чихнул, и человек в белом приветствовал его трескучей итальянской скороговоркой, абсолютно непонятной. Хорошо, что Василий преуспевал в языках и по латыни был первым учеником. Кое-как собрав известные ему слова, он объяснил, кто он и откуда. Человек в белом все понял и ответил тоже на латыни, на этот раз он говорил медленно, и Васька все понял. Он заболел. Его нашли монахи и приютили здесь, в гостеприимной обители. На корабль дали знать, но срочный фрахт не позволил команде ждать выздоровления помощника кока. Капитан обещал забрать его на обратном пути, а пока что препоручил заботам братьев-доминиканцев. Очевидно, они заботились о мальчике хорошо, и те пряно пахнущие отвары, что давали ему по утрам, тоже сделали свое дело, и через неделю Васька совсем оправился, а еще через неделю заговорил на итальянском. Это оказалось очень легко. Все же он был, несмотря на все испытания, совсем ребенком и порядком докучал монахам – иначе зачем бы они начали учить его, распределив между собой обязанности педагогов? Математику ему преподавал брат Винсент, фанатик с бешеными глазами инквизитора; в искусствах наставлял брат Себастьян, юный и нежный, как девушка, сам талантливый поэт; географии обучал брат Чезаре, обезноженный параличом толстяк, в прошлом сам объездивший весь мир, несший свет Христов языческим племенам. Брату Сальваторе полагалось читать воспитаннику курс богословия, но остановились они на пяти доказательствах[7], а вслед за тем перешли на изучение иных наук, к богословию имеющих отношение косвенное. Мальчик привязался к брату Сальваторе, его старое, словно выдубленное лицо, сухие, как у мумии, руки и нездешний свет на дне черных глаз внушили ему доверие, и он рассказал ему все о себе. Брат Сальваторе не только поверил, но и обрадовался:

– Бог привел тебя сюда, дитя мое. Отложим Кампанеллу и Экхарта, я научу тебя всему, что знаю сам. Тебе пригодится это горькое, тайное знание, ведь вся твоя жизнь будет борьбой со злом. Знаешь, нынче многие полагают, что дьявол существует только лишь в человеческих душах, что черную суть его составляем, словно мозаику, своими грехами мы все. Старые и молодые, дети и женщины, праведники и грешники… Я не вижу конца этому заблуждению и имею основания предполагать, что далее оно лишь укоренится и – увы! – слишком дорого обойдется человечеству! Чаю не дожить до этого момента…

Мальчик не ошибся в выборе. Брата Сальваторе в монастыре считали чудаком, почти еретиком, почти сумасшедшим. Но все прощалось ему – отчасти из-за преклонных лет, отчасти из-за того, что он был сказочно богат, и все его состояние со временем должно было отойти ордену. Вот каков был новый наставник послушника!

Монах-доминиканец, гордившийся древностью своего рода, учил его тому же, что и темная русская старуха Анисьюшка. Он огранил данный мальчику с рождения дар видеть, он научил его, как жить с этим, чтобы не сойти с ума и, самое главное, чтобы люди не сочли его безумцем. Потому что там, за стенами обители доминиканцев, шла другая жизнь и властвовали иные законы… Здесь же была тишина, нарушаемая порой глубокими аккордами органа, доносящимися из храма. По кельям таились шорохи и тени, из углов тянуло прелой сыростью. Монастырь наполнен был мрачноватыми тайнами и пронизан духом Средневековья. Обширный подвал, наполовину занятый под винное хранилище, наполовину заброшенный, таил свои неприятные секреты – то тут, то там виднелись вделанные в потолок и стену кольца и крюки. К ним приковывали кого-то? Или располагались здесь приспособления для пыток? Об этом знать не хотелось. Впрочем, узнав о страхах ученика, брат Сальваторе только рассмеялся.

– Некогда там хранили колбасы, окорока и сыры – дабы до них не добрались крысы, – а вовсе не подвешивали несчастных узников.

И все же, когда мальчик спускался в подвал, ему чудилось, что он увидит в каком-нибудь закутке прикованный к стене скелет. А череп, должно быть, лежит в сторонке и смотрит на мир черными провалами глаз – укоризненно и печально.

А одну монастырскую легенду Василий развенчал самолично.

В трапезной якобы водилось привидение. По ночам там порой так выло и стонало, мучительно-надрывно – такие звуки могла издавать только оплакивающие свои грехи душа, и ходил слух, что мается в трапезной не кто иной, как монах по прозвищу брат Поварешка, преставившийся не менее тридцати лет назад. Обстоятельства его гибели были трагичны. Толстяк, подверженный греху пьянства, угостившись без меры граппой stravecchia, нырнул головой в самую большую свою кастрюлю, полную кипящего бараньего бульона. Должно быть, привратник Петр не пустил его в царствие небесное, не узнав верного служителя Господа в обваренном пьянчужке. С тех пор, говорят, в иные ночи можно увидеть брата Поварешку в трапезной – он плачет и жалуется на свою горькую участь.

Но те, кто жили в монастыре дольше, уверяли, мол, стоны и вопли начались еще при жизни брата Поварешки, с самого момента воздвижения монастыря, и упоминаются даже в старых книгах. Всегда находился какой-нибудь неудачливый монах, закончивший путь земной не в своей постели, так что сомнительная честь завывать в трапезной переходила от одного покойника к другому. Но мальчик знал, что никакого привидения нет, что брат Поварешка был узнан привратником и допущен к престолу Господа, а занятия физикой помогли ему и доискаться причин. Заметил он, что явления призрака происходили только в те ночи, когда задувал сирокко. Огненный африканский ветер хлестал прямо в окна трапезной, попадал в ниши, невесть для каких целей сделанные затейником-архитектором, и не мог оттуда выбраться и завывал, беснуясь от собственной слабости.

А настоящего призрака, обитающего в замке, никто не мог видеть и слышать, потому что он сам не хотел этого. Его присутствие выдавало только понижение температуры, неочевидное, но все же заметное. В местах, где он появлялся, монахи чувствовали себя неуютно и начинали шептать молитвы, а их четки постукивали, как кости. Вероятно, при жизни он был богатым и знатным человеком, и мальчик рассказал о нем брату Сальваторе. Тот кивнул:

– Я знал о нем, но не видел. С возрастом мое зрение, истинное зрение, начинает слабеть. И не могу сказать, что это меня сильно огорчает. Некоторых вещей лучше не видеть – они не предназначены для человека. Как он выглядит, ты говоришь?

Васька описал призрака, как мог. На нем были красные, шитые золотом одежды, и кровавые пятна на красном были почти незаметны. У него было смуглое и бледное лицо. Мальчик уже знал, что призраки бывают либо злы и свирепы, либо печальны и словно бы смущены. Смущает их, вероятно, непонятная необходимость оставаться в этом мире после смерти и пугать живых, смущает неопределенность собственного положения… Но этот был не таков, он не гневался и не печалился. Он был слишком горд для этого – именно гордость выражало породистое лицо, плоть которого давно уже истлела в земле и стала землею. Этот призрак мог бы показаться падшим ангелом.

– Посмотри, не он ли?

Да, это был он. Те же надменно полуприкрытые глаза, сухое лицо. Старинная пожелтевшая гравюра.

– Это кардинал Чезаре Борджиа, казненный инквизицией. Ты знаешь, что такое инквизиция, мой мальчик?

Он, конечно, знал. Об инквизиции ему говорили на уроке Закона Божьего, в гимназии. Помнится, как сейчас: отец Филарет, холеный, красивый, русая борода вьется кольцами – идет вдоль рядов, шурша фиолетовой рясой, прикасается к головам детей. Руки у него очень белые, пухлые, пахнут тонкими английскими духами.

– Благодарение Богу, что христианская Церковь избавилась от такого порока!

Брат Сальваторе, выслушав ученика, грустно заметил:

– Дела ее ужасали современников и будут прокляты в веках. Над землей гремят войны, целые народы уничтожаются ради тщеславия других народов, и инквизицией все так же пугают людей, как неразумного ребенка нянька пугает волком! Мало кто знает, и мало кто хочет знать, что подавляющее число приговоров о ведьмах вынесли светские суды. Хотя инквизиция действительно преследовала ведьм, точно так же поступало и практически любое светское правительство, а к концу шестнадцатого века римские инквизиторы начали выражать серьезные сомнения в большинстве случаев обвинения в ведовстве. Инквизиция преследовала иудеев? Да, такое было, но уже в году… О, память моя! Но уже в году тысяча четыреста пятьдесят первом папа Николай V передал римской инквизиции дела о еврейских погромах. Инквизиция должна была не только сурово наказывать погромщиков, но и действовать превентивно, предупреждать и отвращать насилие! Кроме того, не стоит путать инквизицию доминиканскую и испанскую. Испанская и в самом деле отличалась чрезвычайной жестокостью. Ты знаешь имя Торквемады? Это он изгнал иудеев из Испании…

Старый монах закрывал глаза. Его веки были тонки, как папиросная бумага, так тонки, что ученику казалось – даже закрыв глаза, он продолжает видеть. Он говорил, и тогда мальчик закрывал глаза и тоже видел, видел картины прошлого, далекого и недавнего, великолепного и ужасающего…

…В прекрасном цветущем саду, на каменной скамье, сидят двое – мужчина и женщина. Оба богато и неудобно одеты – в жесткие, вышитые золотом одежды. У нее одутловатое лицо святоши, она затянута в корсет, набелена до свинцовой синевы, надушена мускусом – Василий наяву чувствовал этот острый запашок, от которого трепетали ноздри левреток, лежащих у ног дамы. Мужчина выглядит моложе, у него сладкие и наглые глаза, капризно приподнятая верхняя губа показывает белые и острые зубы. Он похож на мелкого, но опасного хищного зверя. В его руках трепещет веер.

– Так что же?

– Война с маврами истощила наш бюджет, – говорит он вкрадчиво. – Гранада пала, но победа далась нелегко.

– Зато теперь вся наша страна может быть обращена к католичеству, – отвечает она, провожая глазами лепесток, падающий с гранатового дерева. Медленно, медленно, ведь нет ни ветерка, ни дуновения, опускается лепесток на воду, соприкасаясь со своим отражением, на секунду становясь им.

– Да, ангел мой, вы правы, как всегда. Но послушайте… Сегодня утром…

– Я давно жду, когда вы мне расскажете…

– Прибыла депутация от наших любезных подданных. – В голосе мужчины звучит ирония. – От иудеев.

Мерные движения веера замирают. Королева Изабелла Кастильская смотрит на мужа. Месяцем раньше, тридцать первого марта, они подписали указ об изгнании иудеев из Испании – всех иудеев, не желающих принять крещения.

– Вы хотите принять их теперь?

Фердинанд кивает.

– И вы конечно же знаете, о чем пойдет речь?

Он снова наклоняет голову – покорно и насмешливо. Его королева, его некрасивая жена, смотрит на него пристально, словно пытаясь прочесть его мысли. Она никогда не может понять, что у него на уме, – она, проницательнейшая из королев! Что скрывает маслянистый блеск этих глаз?

Одна из левреток принимается рычать, и Изабелла слегка пинает ее тупоносой туфелькой со сверкающей алмазной пряжкой. Рычание переходит в визг. Между деревьями видны люди. Они приближаются не спеша, словно желая напоследок обсудить между собой что-то важное, и Изабелла приходит в раздражение. Но она ничем не выдает своего состояния и принимает положенные по церемониалу поклоны, спокойно рассматривая депутатов. Их четверо – трое мужчин и девушка. На камзоле одного из мужчин нашита алая отметина, такая же – на платье девушки. Она некрасива, у нее длинный костистый нос, впалая грудь и лицо изможденное. Изабелла думает, что явившиеся иудеи нарочно взяли с собой такую уродину, памятуя о том, что королева дурна собой. Недовольство Изабеллы Кастильской растет, и на лицо ее ложится тень. Она чуть заметно кивает, и Фердинанд понимает этот сигнал.

– Говорите, – приказывает он.

– Ваше величество, мы жили в Испании испокон веков. Мы строили дома, сажали сады, умножали свои богатства и семьи и в конечном счете способствовали процветанию государства, – начинает старший, высокий мужчина с черной бородой. Изабелла знает его. Это Алонсо де лас Касас, обращенный иудей, занимающий высокий государственный пост в Севилье. Молодой маран рядом с ним – его сын. – Мы готовы жить в мире со всеми оппонентами, но…

Изабелла вздрагивает, по лицу ее пробегает легкая рябь – это начало нервного тика, которому она подвержена. Дальше можно не слушать. Она и сама все знает. Христиане и иудеи всегда соседствовали на этой земле, это правда. Христиане ненавидели евреев за распятие Христа, иудеи презирали секту, которая создала новую религию на теле древней. Они были естественными противниками, при этом иудеи действительно готовы были жить в мире, ведь их мало что интересовало, кроме их семей и денег. Христиане же горели желанием приобщить всех к своей вере. К тому же скромность не входила в число добродетелей иудейских. Они носили богатые пестрые одежды и украшения из драгоценных камней. Поэтому к ненависти христиан из-за убийства Христа добавлялась и зависть тех, кто не был столь удачлив. А зависть может быть еще более опасна, чем открытая ненависть. Иудеям было приказано жить в гетто, отдельно от христиан. Им следовало носить опознавательные знаки на одежде, им запрещалось ездить верхом и именоваться титулом «дон», они не имели права жениться на христианках, занимать государственные должности, а также быть аптекарями и врачами. Но при крещении все эти ограничения снимались. Имела значение не раса иудеев, а их религия. Неудивительно, что иудеи принимали крещение десятками тысяч. Мараны получали все права: становились обычно самой богатой частью населения, занимали важные должности и проникали в ряды духовенства. Но вскоре благоденствие кончилось. Юной Изабелле, тогда еще только сестре короля, рассказали о весьма благочестивом монахе-доминиканце. Его звали Томас Торквемада. Кастильская инфанта пожелала видеть его в качестве своего духовника. Он способствовал ее браку с Фердинандом Арагонским и возведению ее на трон. Ему она доверялась беззаветно, ему она обещала: если станет королевой, то учредит в Испании инквизицию. Только потом она узнала за своим духовным отцом качество, далекое от святости. Его ненависть к иудеям, более фанатичная, чем даже к протестантам и морискам, испанским мусульманам, обращенным в христианство, казалась порой даже загадочной. Торквемада получил прозвище Бич Иудеев, он преследовал их с особым рвением – не потому ли, что в нем самом была четверть еврейской крови? Лас Касас даже не рискует произнести имени великого инквизитора – очевидно, боится его, как огня, как огненного аутодафе…

– Иудеи носят на одежде красные опознавательные знаки, не покидают гетто после захода солнца. Многие мараны решили бежать, но вскоре поняли, что сделали глупость. Инквизиторы заявили, что, если люди решили бежать, значит, они виновны. Подозрение тогда являлось достаточным основанием для осуждения. Все, считающие себя виновными в ереси или отступничестве, должны были публично покаяться в установленный срок; им дали понять, что иначе не стоит рассчитывать на снисхождение. Двадцать тысяч маранов, боясь наказания, признались, что они исполняли иудейские обряды. Им было сказано, что покаяние должно быть искренним, а в их искренность поверят только тогда, когда они сообщат о том, кто из их знакомых был виновен в таком же грехе. Под угрозой костра и позора, и нищеты для детей эти люди должны были выдать своих друзей. Многие из них так и поступили. Издали еще один указ, предписывавший всем гражданам искать среди новообращенных евреев тех, кто тайно отправлял иудейские ритуалы, и сообщать о них инквизиции. Им было предписано следить за тем, празднует ли кто-нибудь иудейскую субботу, зажигает ли огни в ночь на субботу, воздерживается ли в субботу от труда. Следовало проверять, едят ли новообращенные мясо во время Великого поста, соблюдают ли иудейские посты и празднуют ли иудейские праздники, обрезают ли младенцев, не поворачивают ли умирающих лицом к стене… Ваше величество, ваш народ переживает страшные времена! Не доверяют друг другу ни соседи, ни друзья, ни даже родные. Поощряются доносы детей на родителей и супругов друг на друга. На Табладских полях, что ни месяц, полыхает пламя! Даже останки тех, кто признан еретиком, выбрасывают из могил, чтобы подвергнуть огненной казни!

Речи выкреста становятся невозможно смелыми. Изабелла Кастильская смотрит изумленно, шея ее, тонувшая в пышном плоеном воротнике, раздулась, бледный рот приоткрылся – точь-в-точь ворона, сейчас каркнет.

– Чего же вы хотите? Мы желаем не столько изгнания иудеев, сколько их обращения. Крестившиеся иудеи получают право остаться в Испании.

– Остаться? И жить под вечным страхом инквизиции, так как новообращенных, вы знаете, всегда подозревают в тайном исповедовании старой религии? Ваше величество, мы покорно просим вас отменить указ. Со своей же стороны предлагаем собрать тридцать тысяч дукатов…

Фердинанд шумно вздыхает.

– …в качестве компенсации военных расходов, – заканчивает молодой иудей, тот, на чьем камзоле алеет позорная метина его веры.

Девушка стоит за его плечом, незримые токи соединяют их. У Изабеллы дергается щека. Королева чувствует приближение приступа гнева, но тут до нее доносится некое успокаивающее дуновение – между деревьев мелькает белая ряса, ближе, ближе… Как сладко дрожит в груди, как слабеют колени… Кровь приливает к лицу, дряблые щеки Изабеллы слегка розовеют, глаза подергиваются влагой. В эту минуту она почти красива – женщина, предвкушающая встречу с возлюбленным, с властителем ее дум, с хозяином ее души… Добрая супруга, она не властна над своими чувствами.

Супруг королевы стоит за ее правым плечом, Томас Торквемада – за левым. Ему хватает мгновения, чтобы вникнуть в смысл происходящего.

– Иуда Искариот продал Учителя за тридцать сребреников, – провозглашает Торквемада глубоким голосом, от которого у Изабеллы все внутри трепещет, – а ваши величества готовы продать его за тридцать тысяч! – Он выступает вперед и снимает со своей шеи тяжелое распятие. С глухим бряцанием крест падает на мраморную поверхность столика, за ним тихо шелестя, падает цепочка. – Вот Он, перед вами. Возьмите и продайте Его. Но не думайте, что я приму участие в столь позорной сделке!

В глазах Фердинанда тает маслянистый блеск золота. Королева во всем покорна своему духовнику, не видать королю еврейских дукатов! Ну что ж, он получит их потом. В спешке иудеи станут продавать свои дома и сады – по дешевке. Самые упорные из них будут уничтожены, и треть их имущества опять же отойдет казне. А имущество у них немалое – не зря же предложили они тридцать тысяч, видно, для них это мелочь…

Понурившись, уходят иудеи из сада, из страны, из жизни. Они похожи на отступающее в беспорядке войско. У иных остались лошади или ослы, но многие идут пешком, как некогда из Египта… Часть изгнанных иудеев отправится в Португалию – король Хуан II за определенную плату разрешит им безопасный проезд в Африку. Другая часть направилась в Неаполь, и во время этого путешествия среди них многие заразятся чумой и умрут – среди них и эта некрасивая еврейская девушка, так преданно глядящая на своего жениха. Она умрет у него на руках, а он доберется до Генуи, где, впрочем, ему нельзя будет задерживаться. По закону ни один иудей не должен там оставаться больше трех дней. Поистине печальной будет участь этих людей, смело решивших сохранить веру отцов и отправившихся в путешествие к новым землям. В Кадисе они будут ожидать, что море расступится перед ними, подобно тому как это случилось во время великого Исхода их предков. Повезет только тем иудеям, которые попадут в Рим, поскольку старый грешник Борджиа, папа Александр, даст им убежище, не столько по доброте, сколько из мудрости.

И воистину удивительна будет судьба Бартоломе, сына Алонсо де лас Касаса. Вместе с отцом он эмигрирует на карибский остров Эспаньола и вступит в орден доминиканцев. Бартоломе станет миссионером и писателем, автором труда «История Индий», редактором судового журнала Колумба, но делом своей жизни сделает он защиту индейцев от геноцида. Он откроет миру глаза на зверства конквистадоров в Перу, поставит под сомнение право собственности Испании на сокровища из выкупа, уплаченного за освобождение вождя инков Атахуальпы, а также на ценности, найденные и взятые в местах захоронений коренного населения, благодаря ему будут, пусть временно, отменены правила энкомьенда, устанавливавшие рабский труд в испанской Америке, и благодаря ему же будут приняты новые законы в защиту индейцев в колониях…

– Что ж, только за это стоит благодарить Томаса Торквемаду, Великого Инквизитора! Ступай, дитя мое, предайся забавам, свойственным твоему возрасту, но думай и помни. Мы продолжим завтра…

От этих бесед у Василия оставалось странное послевкусие – брат Сальваторе к чему-то готовил его, но вот к чему? Для чего он говорил ученику все это?

– В особую вину римской инквизиции ставят суд над Галилеем. Дитя мое, я читал старинные документы, и они немало позабавили меня. Ты думаешь, Галилей был беззащитным старым ученым, у которого под пытками вырвали отречение? О нет! У него были весьма могущественные покровители – папа Урбан Седьмой писал в его честь стихотворные оды, ему симпатизировал ватиканский секретарь Чиамполи, а великий герцог тосканский Фердинанд Второй почитал его как своего учителя. Благодаря их вмешательству Галилей провел в заключении всего восемнадцать дней, и тюремной камерой служил ему комфортный кабинет в здании инквизиционного трибунала. После вынесения приговора Галилея поселили на одной из вилл Медичи, откуда он был переведен во дворец своего друга, архиепископа Пикколомини. Там он провел остаток жизни – ему запрещалось только лишь выезжать в другие города, но и на этот запрет инквизиция смотрела сквозь пальцы. А Джордано Бруно? Ведь ореол ученого придала ему лишь огненная казнь! А при этом Бруно не был ни физиком, ни астрономом. Его идеи нельзя назвать научными не только с позиций современного знания, но и по меркам науки прошлого века. Бруно не занимался научными исследованиями и пострадал не за свои научные взгляды и открытия – просто у него их не было! Исследование работ Джордано Бруно, в которых он излагает взгляды Коперника, показывает, что Бруно совершенно не разбирался в предмете. Eго работы – нагромождение бессмыслиц. Для Бруно Коперник был лишь провозвестником возрождения древней философии Гермеса Трисмегиста. Идею множества миров он использует как метафору для рассмотрения взглядов протестантов и католиков как сходных по смыслу – дескать, звезды имеют одинаковый статус, но их много! К тому же по переписке Бруно можно судить о том, что у него был отвратительный характер, он нетерпимо относился к оппонентам и тем нажил себе немало врагов.

– Нельзя же казнить человека за дурной нрав, – осторожно заметил Василий.

– Мой остроумный бамбино! – рассмеялся монах. – Разумеется, нельзя! Его казнь определилась политическими мотивами, а при иных обстоятельствах он отделался бы легче, чем Галилей. И знаешь еще что? Я думаю, не проклинать надо инквизицию, а восхвалять. Нашли чем попрекать – инквизиция тормозила прогресс! А кому он нужен, этот ваш прогресс? Такое ли он благо? Я читал о летательных аппаратах Лилиенталя – тех, что тяжелее воздуха, и о тех аппаратах, что ездят по земле с удивительной быстротой. Я видел движущиеся картины через фантаскоп. Я знаю о невидимых лучах, которые испускают некоторые металлы. Поверь, ни одно из этих открытий не сделает мир лучше, не соединит разлученных возлюбленных, не вылечит смертельно больного, не остановит кровопролития, не поспособствует рождению нового человека! Напротив, очень скоро мы увидим, что все эти изобретения станут служить войне, служить Сатане и отнимут столько жизней, сколько и не снилось Торквемаде! Ведь знаешь, что многие жители сами предпочитали представать перед инквизиционным судом. Инквизиция, в отличие от светских институтов, использовала пытки только в крайних случаях и только собрав конкретную документацию. Их использовали в тех случаях, когда обвиняемый противоречил сам себе. Пытки производились таким образом, чтобы не причинить постоянный ущерб организму, и применялись в присутствии врача, проверяющего, в состоянии ли заключенный их вынести. Запрещалось пытать пожилых людей, детей, беременных женщин и больных. Необходимо отметить, что все виды пыток могли продолжаться не более пяти минут, если подсудимый не признавал свою вину, то он считался полностью невинным и отпускался на свободу. А смертная казнь, в пропорции от всех приговоров, составляла два процента!

Помимо же этого, стоит помнить – инквизиция порой преследовала невинных, но боролась и с истинными ведьмами и колдунами… Скажи я сейчас это кому – меня поднимут на смех и, пожалуй, самого обвинят в ереси. Но ты-то, дитя мое, знаешь, что я говорю правду? Кому же и знать, как не тебе, ведь так? В те темные времена магия ходила по земле, и у людей не было иной защиты, чем Господь и мы, верные псы Его. В те времена мы были сильны не только праведной жизнью и молитвами… Знаешь ли ты, что такое молот ведьм, мой мальчик?

Василий вздрогнул, словно гусь прошелся по месту, где суждено было быть его могиле. Старинный экземпляр запретного трактата хранился в монастырской библиотеке – в той секции, что была заперта на замок. Ему позволили только один раз подержать в руках книгу. Большие черные буквы, кроваво-красные литеры повергли юного послушника в страх.

Оказалось, речь идет не об этом. Оказывается, название трактата имело потаенный смысл, и назван был сей кровавый труд в честь некоего таинственного артефакта. О нем шла речь в двух последних главах опуса Шпренгера и Инститориса. Во всех изданиях, кроме самого первого, эти главы были изъяты, а само первое издание уничтожено подчистую… Почти подчистую.

В первой из уничтоженных глав шла речь о доминиканце-инквизиторе Вальтере. Сей достойный монах, говорилось там, столкнулся с беспримерным случаем волхования – несколько провинций трепетали перед неизвестным колдуном и были поражены всеми мыслимыми бедами. Урожай уничтожала внезапно налетевшая саранча, то и дело выпадал град величиной с куриное яйцо, земля сотрясалась и давала трещины, из которых шел ядовитый, зловонный дым… Помимо вышесказанных бед, жители той немалой местности часто бывали больны, и все такими хворями, которые никто до сих пор не знал и лечить не умел. Происходили там вещи и вовсе богопротивные, растолковать которые авторам трактата мешала скромность. Несомненно, что виной всем бедам была могущественная ведьма, заключившая договор с самим дьяволом – об этом говорили многочисленные свидетели и пострадавшие от злодеяний колдуньи люди. Но все они: и несчастная мать, у которой ведьма забрала новорожденное дитя; юная девушка, накануне конфирмации принужденная сатанинскими чарами выбежать нагой на улицу и предлагать себя прохожим; молодая пара, оказавшаяся неспособной к любовному акту, – все они описывали внешность ведьмы по-разному. И даже те, кто подвергался допросу с пристрастием, даже те, кто сознавался в связи с ведьмой, расходились в показаниях о личности неуловимой чертовки. Так, один пожилой человек, г-н Х., состоятельный и солидный, воспылал любовью к некоей девице. Он не мог на ней жениться, поскольку давно уже был женат, и не мог удовлетворить свою страсть иным образом, так как девица происходила из строгой и набожной семьи. Несомненно, все его предложения, задевающие семейную честь, были бы с негодованием отвергнуты. Тогда кто-то посоветовал любо-страстнику обратиться к колдунье, которая навела на юную особу чары распутства. Девочка, которой едва исполнилось двенадцать лет… Впрочем, все уже слышали о конфирмантке, предлагавшей себя прохожим? Так это была она. Во время допроса господин Х. сознался в том, что прибегал к помощи ведьмы. По его словам, она была отвратительной старухой и жила в местечке Гонтвилль, в доме булочника Р. После допроса господин Х. был отпущен, так как сама влюбленность его была признана наваждением, делом рук ведьмы. Но в доме булочника жил только он сам и двое его сыновей, а в той комнате, где, по словам господина Х., приняла его ведьма, было устроено отхожее место.

Другая допрошенная, служанка с фермы, созналась в том, что завидовала своей хозяйке и мечтала извести ее, чтобы потом занять ее место. Она пошла к ведьме, и ведьма, плюнув в платок, дала его ей. Платок нужно было положить в изголовье постели, и тогда хозяйка занемогла и умерла бы. Служанка не довела до конца своего преступного замысла: испугавшись, платок она выбросила в помойную яму. Ее также оправдали. Служанка указала на хижину в лесу и уверяла, что ведьма – женщина одних с нею лет, неприметной наружности. Лес прочесали вдоль и поперек, но описанной хижины не нашли.

И много было противоречивых свидетельств, но ни одно из них не вывело инквизицию к ведьме. Вероятно, она была очень могущественна, она ускользала из рук преследователей, она осмеливалась дразнить их, как будто не боялась ничего.

Даже смерти она не боялась. Молва говорила, что ее уже убивали несколько раз. Один мужчина утверждал, что самолично заколол ведьму шилом. Это был почтенный ремесленник, вышивавший золотом и разноцветными шелками церковные облачения: ризы, митры, хоругви. Однажды к его дому подъ-ехала в богатом экипаже дама. Она пожелала, чтобы мастер вышил цветным золотом полное убранство для ее спальни – шторы и экраны, обивку для мебели, полог и покрывало для кровати. Но вышивальщик не мог принять заказа, он трудился над драпировкой для городского собора. Кроме того, ему претила мысль, что его высокое искусство послужит не церкви, но женщине, пусть даже порядочной и знатной, его пугала мысль о том, что роскошное убранство спальни будет предназначаться для утоления суетного тщеславия, а быть может, для разжигания плотских страстей – в конечном счете способствовать греху.

Ремесленник в подобающих выражениях извинился перед посетительницей, объяснил свой отказ чрезвычайной занятостью и назвал ей имя другого мастера, не столь щепетильного, который, быть может, соблазнится высокой платой и примет ее заказ. Но дама не оставила своих притязаний. Через несколько дней она явилась снова. Это была замечательно красивая женщина с гибким телом, нежным лицом. Глаза ее были как прозрачные изумруды, а волосы горели на солнце, как чистое золото. Но, услышав отказ, она стала почти уродливой – глаза потемнели от гнева, лицо исказилось.

– Ты об этом пожалеешь, – сказала она так, что услышали все, кто был рядом.

У богобоязненного ремесленника было шестеро детей, но на следующее же утро осталось только пятеро. На рассвете мужчина проснулся от страшного вопля своей жены – их новорожденный ребенок, еще не отлученный от материнской груди, лежал в своей колыбельке мертвым. Его смерть сочли естественной, ведь он родился прежде времени и был очень слаб. Но следующий месяц принес новую потерю – в тот же день и час скончался еще один ребенок, девочка. К зиме у ремесленника осталось двое детей – любимая дочь, кроткое и набожное дитя, и старший сын, уже юноша, сам в скором времени намеревавшийся жениться. К роковому дню они подготовились заранее, постились, причащались, запаслись святой водой и освященной солью, узнали от священника и некоторые сокровенные средства. Ночью они затаились у постели отроковицы и увидели, как ведьма вошла и склонилась над спящей девочкой. Тогда отец с сыном бросились на ведьму и убили с помощью освященного шила, нанеся не меньше дюжины ударов. Тело они закопали на пустоши.

Но когда инквизиторы, прознавшие об этом происшествии, приказали разрыть могилу, они не нашли там ничего, что было когда-то живым. Сначала им действительно показалось, что в земле лежит тело женщины, но потом обнаружилось, что это всего лишь грубо сделанная кукла, чучело, свернутое из тряпок.

И еще некоторые люди утверждали, что убили своими руками ведьму, но тела ее найдено не было, и чудовищные злодеяния продолжались.

И тогда инквизитор Вальтер затворился от мира и стал молиться. Он молился сорок дней и сорок ночей, а перед рассветом сорок первого дня небеса разверзлись, вспыхнуло пламя и раздался страшный гул, которого не могло выдержать человеческое ухо, – вероятно, то был Глас Божий. С неба упала звезда, и звезда упала в самый сад дома, где поселился инквизитор. Когда рассвело, и он сам, и хозяин дома, и домочадцы его вышли во двор и увидели, что сада нет, а на месте его глубокая яма с обожженными краями, на дне же лежит небольшая звезда – слиток неизвестного металла. Она погасла, но не остыла, и, едва подойдя к ней, Вальтер ощутил ровную волну жара. Инквизитор понял, что просьбы его были услышаны. С величайшей бережностью звезду перенесли в кузницу, и там с молитвой отковали молот. С этим молотом Вальтер пустился в путь. Он не знал, как будет работать обретенная им святыня, но надеялся на Господа. И так он объехал все селения, обошел все дома, но ведьму найти не мог. Он не вошел в один только дом – дом, где жили его родители и вдовеющая сестра. Когда же он переступил порог, сестра его затрепетала и заплакала. Она порывалась убежать, но Вальтер преградил ей путь. Молот в его руках потеплел, и инквизитор, сам не зная, что делает, легонько ударил им в грудь сестры. Она страшно закричала и упала навзничь. В эту секунду все узрели ее истинное лицо, лицо отвратительного демона, чей удел – проклятие, чей дом – ад, чьи дела – зло. А вслед за этим тело ведьмы рассыпалось в прах, и с тех пор в той местности никто не слышал о богопротивных деяниях ее.

Во второй же главе содержались сведения о так называемых истинных ведьмах. Авторы оговаривались – неловко им, дескать, применять высокое понятие истины к такому отвратительному явлению, как ведьмы, но именуют их так лишь потому, что почти не действуют на них святая вода, святая соль и не сходят чары с околдованных ими после причастия, не помогают им сакралии, экзорцизм не спасает их. Огненная казнь не берет их, и никакое земное оружие не в силах нанести им урон. Убить истинную ведьму можно только истинным оружием, каковым является молот ведьм.

По сведениям Шпренгера и Инститориса, молот этот был как бы невидим и являлся сам к тому, кто собирался объявить войну истинной ведьме. По крайней мере, этот тезис объяснял, кто и зачем изъял две главы из их трактата. Похоже, остальные иквизиторы, которым артефакт не явился, были не на шутку обижены этим обстоятельством.

…Через год Василия нашел старый знакомый – поверенный по делам отца, сдержанный и замкнутый человек по фамилии Арьев, который когда-то, тысячу лет назад, приходил в гости и играл с отцом в шахматы, а потом показывал ему какой-нибудь чудесный фокус. Они никогда не повторялись, и непонятно было, откуда этот сухарь в безукоризненных костюмах может знать столько фокусов? Это казалось настоящим чудом, наравне с теми чудесами, которые он видел каждый день.

– Не хочу! Не поеду! – Васька сознавал, что не стоит говорить так громко, но крики его все равно глохли в низких сводах кельи.

– Никто вас не неволит, – отвечал Арьев. – Вам следует только выбрать, с позволения сказать, опекуна в России, который бы принял на себя заботы о вашем состоянии. Это могла бы быть тетушка ваша, но она сама пребывает в отлучке, и адрес ее мне пока неизвестен.

Монастырь содрогнулся, по нему пронесся отдаленный гул. Арьев оглянулся, передернулся, промокнул платком лоб.

– Какая жара, – пробормотал он, хотя в келье было, скорее, прохладно.

– А вы, Иван Андреевич, не можете? – нашелся мальчик.

– Что?

– Вот… Заботы о состоянии.

– Конечно, могу, думаю, это было бы лучшим выходом из сложившейся ситуации, – с заметным облегчением кивнул Арьев. – Вам только нужно будет подписать кое-какие бумаги…

– Иван Андреевич! – Василий окликнул поверенного, когда тот уже шел к дверям. – А помните, как вы мне показывали фокусы?

– Разумеется, помню. А почему вы спрашиваете?

– Откуда вы знаете столько фокусов?

Лицо поверенного немного смягчилось.

– А я их и не знаю. Я учил их по книге.

– Но для чего?

– Чтобы показать вам. Вы так искренне радовались, а я… человек одинокий.

И Арьев повернулся к дверям, но выйти не успел – в келью заглянул брат Себастьян и сказал, что статуя святого Януария, уже двести лет стоявшая на своем месте, выпала из ниши и у нее откололась голова. Это казалось тем более угрожающим знамением, что святой умер как раз подобным образом – жестокий император Диоклетиан повелел отсечь ему голову.

Несмотря на дурное предвестие, братья были рады, что воспитанник остается у них, тем более что теперь пребывание ученика в монастыре щедро оплачивалось. Василий получил доступ к той части библиотеки, что была заперта, и за короткий срок прочитал трактат Шпренгера и Инститориса, труды Реджинальда Скотта «Выявление колдовства» и «Демонология», ужасающий «Пандемониум» Ричарда Бовита, «О чудесах» Христиана Германа, «Проклятых» Петруса Тиреуса… Читал он и «Magia Posthuma» Чарльза Фердинанда де Шерца, изданную в Кельне в одна тысяча шестьсот шестьдесят шестом году. После этих книг Василий не мог спать несколько ночей, лихорадка вернулась, и монастырская братия молилась о мальчике…

Попадались ему в руки свеженькие работы – «Физический феномен» Герберта Герстона и «Призрак живых» Генриха Дюрвилля. Последний волюм Василия порадовал – французский ясновидящий, оказывается, видел то, что видел и он.

Вероятно, монахи рассчитывали на то, что воспитанник захочет стать одним из них. Но напрасно. Через несколько лет брат Сальваторе скончался, сказав на прощание воспитаннику:

– Мне не страшна смерть – я старался быть верным псом Господним. Но я боюсь за тебя, мой мальчик. При всей силе видеть невидимое и знать непознанное, ты не вершитель, но всего лишь наблюдатель. Тем не менее ты должен вернуться в мир… Чтобы спасти его или погибнуть самому. Не бойся – там ты всегда найдешь людей, которые будут выполнять твою волю, по собственному желанию или вопреки ему. Помни, чему я учил тебя.

Василий провел в Италии еще несколько лет – и помнил. Поступил на медицинский факультет, был учеником самого Чезаре Ломброзо. И помнил. Только эта память заставила его вернуться в Россию, хотя люди разумные отговаривали его.

Но он помнил. Он знал – его место там.

Глава 8

По крупицам собирал Семенец древние знания. Разыскивал артефакты, даже обломки артефактов или упоминания о них. Он продолжал видеть незримое для простых смертных – каждый день. Изнанка мира населена была невероятными существами. Некоторые из них испокон веков жили бок о бок с людьми: дети земли, воды, воздуха. Некоторые были слишком древними, слишком устали, чтобы давать о себе знать, чтобы хоть как-то действовать: старые, забытые боги, которым давно никто не поклонялся. Иные, порождения тьмы, считали людей за еду, эти чаще всего были нетребовательны, но докучливы, как таежный гнус. Некоторым даже не нужно было убивать человека, чтобы питаться им, и таким мог противостоять самый обычный человек, вооруженный кое-какими знаниями.

Но были и худшие, значительно худшие. Сестра Боли, порождение Тьмы. Самая сильная ведьма, дочь дьявола, ошибка Творца. Она была самой большой проблемой Семенца. Его первоочередной задачей. Достойным противником, само наличие которого могло внушить уважение. О ней мало говорилось в древних манускриптах, словно писавшие их боялись даже упоминать о ведьме или сведения о ней находились под запретом. Только одно казалось достоверным – есть человек, который знает, что она такое и как с ней управиться, и этот человек рано или поздно встретится с Семенцом. Но как именно произойдет эта встреча, рано это будет или поздно – он не мог даже догадываться. Оставалось смиренно ждать. Но думал он о ней неотступно.

Постепенно Сестра Боли стала его судьбой, и он смирился с этим. Нельзя сказать, чтобы существам с изнанки мира полковник противостоял один. Ему приходилось встречать себе подобных – и не раз. Они притягивались к нему, как железные стружки к магниту. Больше всего отчего-то было спиритов, тех, кто мог видеть мертвых и говорить с ними. Некоторое время это было модно – в тренде, как сейчас говорят. Бездельные дамы и господа собирались на квартирах, раскладывали на столе импровизированную доску Уиджи, брались за руки. Спирит вещал утробным голосом от имени покойных. Иногда покойные и в самом деле были не против пообщаться с живыми. Чаще других приходил на вызов Распутин – старец и при жизни был не дурак потрепаться. Порой явившийся покойник – или и не покойник вовсе, а мелкий бес, протиснувшийся в приоткрытую дверь, – не хотел уходить, принимался буянить. Тогда хозяевам требовалась срочная помощь экзорциста.

Экзорцисты знали и умели чуть больше спиритов. Способности к изгнанию нечистой силы наследовались, и среди экзорцистов много было духовных лиц, священников различных конфессий и монахов.

Над спиритами и экзорцистами стояли просвещенные. Это были маги, горние колдуны, могущественные и таинственные создания. В каждом из них Семенец видел своего учителя.

Сначала это был Низьер Вешаль, который предпочитал, чтобы его звали «магистр Филипп». У себя на родине он считался шарлатаном и преследовался полицией за незаконную медицинскую практику, а приехав в Россию, попал прямо с корабля на бал – ко двору государя императора. Он был представлен царской чете «черногорками» – великими княгинями Милицей и Анастасией. Французский посланник предостерегал русское правительство от происков сладкоглазого иностранца. Он писал министру внутренних дел Сипягину: «Низьер Вешаль, именующий себя Филиппом, прожженный мер завец, который судом Лиона уже не раз привлекался к уголовной ответственности за мошенничества и подлоги. Он выдает себя за врача, но на самом деле по справке из Франции он всего-навсего ученик мясника. Его профессия – делать колбасы и шпиговать сосиски».

Но суеверные царь и царица придерживались другого мнения. Вкрадчивое красноречие и мягкое обаяние магистра Филиппа достигло цели. У него были почетные дипломы «за медицинские и гуманитарные заслуги»: от университета Цинциннати американского штата Огайо, от марсельской Академии Христофора Колумба, от Королевской академии в Риме, а итальянский город Акри сделал Филиппа своим почетным гражданином, после того как он излечил от смертельного недуга градоначальника. Он утверждал, что обладает силой внушения, которая может оказать влияние даже на пол развивающегося в утробе матери ребенка. Он не прописывал никаких лекарств, которые могли бы быть проверены придворными медиками. Секрет его искусства заключался в сериях гипнотических пассов. По слухам, вера в чудодейственную силу магистра доходила до того, что он возлежал на супружеской кровати рядом с царствующими особами, «дабы обеспечить правильность зарождения наследника». Императрица немедленно поделилась с придворным чародеем заветным желанием родить мальчика, наследника. Вешаль взялся за дело и после двух месяцев лечения объявил, что императрица находится в ожидании ребенка. Все придворные празднества были отменены. Европейские газеты писали о приближении великого события в семье русского государя. Прошло полгода. Императрица вдруг заболела острым нервным расстройством, и, несмотря на упорные протесты магистра Филиппа, к постели больной были приглашены настоящие врачи, не имеющие отношения к сосискам. Они быстро постановили однозначный диагноз; они не нашли и следов беременности у Александры Федоровны. Доктор Филипп был в гневе. Он уверял окружающих, что грубые доктора своими неумелыми действиями и нелепыми вопросами спугнули духов, вмешались в тончайший процесс и высшие силы забрали у императрицы плод. Доктора украдкой смеялись, а императрица рыдала – она верила чародею, сулила ему деньги и милости, просила прощения.

Но тот уложил свои чемоданы и уехал в Париж. Напоследок подарил в знак своей любви императрице икону с колокольчиками, которые должны были сами собой зазвонить, ежели к Александре Федоровне приблизится дурной человек. Неизвестно, зазвонили ли колокольчики хоть раз, но достоверно известно, что императрица писала августейшему супругу: не надо, мол, душенька, давать конституции, а то месье Филипп сказал, что это будет гибелью России и твоей…

Потом при дворе появился Папюс, самый могущественный оккультист Европы, маг и целитель. Этого трудно было упрекнуть происхождением, как «колбасника» Вешаля. Жерар, сын французского химика Луи Анкосса и испанской цыганки, известной своими гаданиями на картах, он уже в шестнадцать лет всерьез заинтересовался каббалой, магией и таро. В самом нежном возрасте он стал членом весьма могущественного ордена мартинистов и получил имя Папюс, что означало «врач». Папюс закончил медицинский факультет, он был амбициозен и обладал неплохим даром внушения. На очередном собрании мартинистов он сообщил, что обнаружил тайные рукописи самого де Паскуалли с секретом его знаменитых ритуалов посвящения. Это было очень веское заявление: согласно учению, тот, кто знает эти ритуалы, считавшиеся безнадежно утерянными, обладает истинно магической силой и способен одарять ею других. Блефовал ли он? Может быть, и нет.

Папюс был плодовитым автором. Из-под его пера один за другим выходили внушительные тома по оккультизму и магии: «Методологические вопросы магии», «Каббала», «Основы оккультного учения». Благодаря теоретическим трудам о нем вскоре распространилась слава как о маститом оккультисте и маге, чьи возможности поистине безграничны. Однажды к Папюсу в закрытой карете привезли министра колоний Антуана Гийена инкогнито. Месье Гийену грозила отставка, помешать которой было способно лишь чудо. Папюс прежде всего предложил гостю вступить в орден, объяснив, что без этого не в состоянии помочь. Гийен хмыкнул, но согласился, и магистр проводил его в темную комнату, где размещался алтарь. Пять часов кряду министр простоял навытяжку перед алтарем, слушая, как Папюс завывает клятву подчинения духов. Бедняга Антуан хотел есть, пить и сожалел, что не зашел по пути в отхожее место. Он проклинал всех духов и ненавидел всех магистров, но вынес ритуал, потому что привык доводить все до конца – недаром он был министром колоний!

Гийену пришлось взять свои проклятия обратно и с тех пор с большим трепетом относиться к мартинистам. На очередном заседании кабинета доклад министра произвел фурор, и его позиции укрепились. С тех пор к Папюсу зачастили чиновники. Он посвятил в мартинисты министра иностранных дел Делкасса и сурового лидера социалистов Жореса.

А вот с врачебной практикой у Папюса как-то не задалось. Его ближайший друг и собрат по ложе Станислав Гюайат несколько переборщил с кокаином и собрался отдать богу душу – ну или куда там идут души кокаинистов и наркоманов? В общем, он находился на грани смерти, помочь ему могли только духи, и Папюс принялся чертить пентаграммы, рисовать защитные символы и обращаться к ангелам, но все усилия пропали втуне. Через пару дней Станислав скончался в жесточайших мучениях. А так как сам он почитался серьезным черным магом и обладал большой компанией друзей, сторонников и последователей, у Папюса были основания опасаться мести. Тем более что у него началась полоса невезения: то кони понесут и карета перевернется, то красавица-жена покроется коростой, то почтальон принесет дохлую крысу в посылке.

Не дожидаясь новых неприятностей, Папюс отправился в Россию, дабы способствовать там распространению мартинизма. Он преуспел: посвятил в братство военного атташе в Париже Валериана Валериановича Муравьева-Амурского и актрису Мусину-Пушкину. Атташе представил чародея императору.

Насколько Александра Федоровна была очарована магистром Филиппом, настолько Николай очаровался Папюсом. В императорской семье наметился раскол. Царю претили постоянные разговоры о болезнях, и в Папюсе он нашел тонкого, понимающего собеседника. Двое друзей проводили много времени в уединенных беседах – Папюс убеждал Николая вступить в мартинистскую ложу, мол, это окажет мощное защитное воздействие на царствующий дом и дела государства. Николай согласился принять посвящение, за ним последовали вдовствующая императрица Мария Федоровна, великие князья Николай Николаевич и Петр Николаевич, а также многие представители высшей аристократии, так что во дворце повернуться нельзя было, чтобы не наткнуться на мартиниста. Они основали собственную ложу «Роза и крест», проводили бесконечные собрания, приветствовали друг друга особыми жестами и совершенно забыли о своих прямых обязанностях.

Но к императрице Папюс оказался не вхож – там место прочно занял магистр Филипп. Из уст в уста передавались слухи – бесподобный, неподражаемый месье Филипп вылечил одну из великих княжон от оспы, а саму Александру Федоровну избавил от почечных камней. Дворцовому библиотекарю г-ну Леману коновалы-доктора собирались ампутировать ногу, а месье Филипп навестил беднягу накануне операции, посидел рядом, посмотрел на него и сказал: «Не грусти, мой друг, операции не будет». На следующий день лечащий врач с изумлением обнаружил, что гангрена пошла на спад.

Папюс лишь недоверчиво пожимал плечами. Он завидовал славе Филиппа.

Однажды императрица все же заговорила с ним.

– Не согласитесь ли вы, господин мартинист, вместе с магистром Филиппом пройти небольшое испытание? Это было бы хорошим уроком тем маловерам, что сомневаются в вашей силе, – любезно улыбаясь, сказала Александра Федоровна.

Императрица, когда хотела, могла быть очень милой. Папюс согласился, о чем впоследствии горячо пожалел. Небольшое испытание оказалось настоящим экзаменом. Комиссия ведущих петербургских врачей – в их число, например, вошел известный доктор Бехтерев и молодой психиатр Василий Семенец – вместе с магами отправилась в военный госпиталь.

На узких казенных койках лежали больные. Маги подходили по очереди к каждому – магистр Филипп, своей крадущейся кошачьей походкой, и Папюс, косолапя и переваливаясь с боку на бок, как ученый медведь. С коек на них смотрели страдающие глаза. Раненые не очень хорошо понимали, к чему сюда привели этих разряженных господ, что за разговоры ведутся на французском и какой еще мукой это может кончиться. Маги оглашали свои диагнозы. Доктора сверялись с историями болезни. Магистр Филипп не ошибся ни разу и в дополнение сказал, что из осмотренных им двадцати больных шестнадцать человек выздоровеют, а беспременно четверо умрут. Его предсказание в точности сбылось. Папюс же ошибся в десяти случаях из двенадцати. А ведь знал же он, что медицина ему не дается! Огорченный, чувствуя себя опозоренным, Папюс уехал из России. Семенец сочувствовал ему. У парня были отличные задатки, но он слишком уж гнался за славой. Добра не будет от этого…

И все же Папюсу суждено было еще раз вернуться в Россию. И в этот раз все было иначе. Все изменилось. И не в лучшую сторону. Обозленные, голодные, галдящие толпы на улицах… Серое, низкое небо… выстрелы по ночам… В Царском Селе, напротив, было гнетуще тихо. Не играли на роялях княжны, императрица хворала, император ходил по дворцу, словно тень отца Гамлета, и желания у него были соответствующие – так, просил он, чтобы чародей вызвал дух Александра III. Убедившись в неспособности управлять Россией самостоятельно, государь ждал от предка совета, поддержки, хотя бы сочувствия.

…В удаленных покоях Царскосельского дворца собрались пятеро: Николай с Александрин, адъютант императора Мандрыка, Василий Семенец и Папюс. В напряженной тишине Папюс чертил на полу магические знаки и произносил заклинания. Вдруг он закатил глаза и рухнул на пол. Потом произнес мертвенным, отстраненным голосом, обращаясь к императору: «Ты должен во что бы то ни стало подавить начинающуюся революцию. Бодрись, сын мой. Не прекращай борьбы».

Государь был потрясен, Александра Федоровна рыдала в платочек, Мандрыка побледнел, и только Семенец был спокоен. Он не чувствовал в комнате никакого потустороннего присутствия. Император Александр III не явился на зов чародея. Возможно, он был слишком далеко или его не интересовали дела Российской империи.

И все же Семенец видел – Папюс напуган. И не только тем, что обманул императорскую чету. В его страхе был ядовитый привкус. Что-то все же явилось на зов. Кого-то он видел…

Когда Василий Семенец постучался в комнату заезжего мага, было уже за полночь. Но Папюс не спал. Он сидел на краю постели в одной рубашке и рассматривал свои жилистые ноги. Папюс был косолап, и Семенец вдруг ощутил к нему острую жалость.

– Я ждал вас, – сказал он дрогнувшим голосом.

Семенец понял – Папюс почувствовал. Он знал. Но он не сможет помочь. Или сможет, но не вполне.

– Я видел этого монстра. Как страшно, друг мой… После стольких лет, стольких мистических опытов увидеть такое… Я обуздывал демонов, но она сильнее многих демонов. И ведь она еще дитя, еще только набирает силу. Несчастная страна… Она была так близко. Она отравила меня своим дыханием. Я заглянул в ее глаза и увидел в них свою смерть, я увидел огни святого Эльма, я увидел всадников Апокалипсиса… Бедный друг мой, я постараюсь что-нибудь сделать для вас, пусть это даже будет стоить мне жизни. Но последняя битва будет только вашей.

Семенец кивнул. Четыре дня, запершись в покоях, отведенных Папюсу, они вычерчивали каббалистические таблицы. Лакеи оставляли под дверью подносы с едой. Наутро пятого дня тучи разошлись, и вышло солнце. Сестру Боли удалось сдержать силой Папюса – но только до физической его смерти.

– Впрочем, я жду ее не раньше чем через десять лет, – объявил чародей.

Папюс получил вознаграждение и подарок – украшенную драгоценными каменьями золотую братину.

– Возьмите это для ваших бедных пациентов, – сказал Папюс своему новому приятелю. – Ничего не хочу увозить из России. Ничего не хочу оставлять себе на память о том, что увидел. Даже на границе переменю все платье и обувь.

Увы, эти меры не помогли доктору. Вскоре занемог его единственный сын. Мальчишка всего-то занозил палец, но рана загноилась, и не помогали ни магия, ни официальная медицина.

– Отдай его мне, и проживешь еще десять лет, – сказала паучиха в коже женщины, явившись ему в зеркале.

– Ты не получишь моего сына, – ответил чародей.

Мог ли Семенец винить его? Тот выбрал жизнь своего ребенка вместо того, чтобы на десять лет отсрочить выполнение Семенцом своего долга. Папюс выбрал сына и умер после недолгой болезни. Доктора, к которым обратилась его семья, уверяли, что легкие Папюса разложились, словно под воздействием каких-то едких испарений.

Семенец знал – это было дыхание Сестры Боли.

Папюс был единственным, кто помог. Кто пытался помочь.

Все остальные – не могли или не хотели. А их было много.

Надутый и важный венский знахарь Шенк.

Митенька Коляба-Козельский, в неизвестной передряге потерявший руки до локтей и ноги до колен, не умевший сказать ни одного членораздельного слова, он бегал на четвереньках, мычал и хрюкал, а при нем состоял специальный толкователь этих «пророчеств», он в свое время и доставил юродивого во дворец прямо из толпы нищих. Почти четыре месяца Коляба-Козельский издевался над всеми как хотел: испражнялся в коридорах, хватал прислугу за ноги, жевал пищу, потом сплевывал отвратительную кашицу и совал ее в рот императрице. Кроме того, у него бывали эпилептические припадки, которые впечатлительная императрица переняла. После этого Семенец провел украдкой стандартный обряд изгнания демона, блаженненький Митя лег бревном, и его увезли куда-то в богадельню. Демон сидел в нем гадкий, мелкий.

Потом была юродивая Паша, которая отличалась от Мити только тем, что умела говорить, но вот было ли это преимуществом? Пашенька материла всех, кто попадался ей на глаза, но в ней хотя бы демон не сидел, обычная была русская дурочка.

Потом был Жамсаран Бадмаев, потомок Чингисхана в восьмом колене. Маленький, желтолицый, очень умный и уравновешенный, он получил солидное образование, окончил Санкт-Петербургский университет по факультету восточных языков и Медико-хирургическую академию. Он лечил рак травами, пользовал страдающего гемофилией цесаревича тибетскими порошками и уверял, что те не борются с болезнью, а помогают укрепить организм. Бадмаев не обещал чуда, не имел обыкновения бегать на четвереньках и кликушествовать, потому не пришелся ко двору в Царском Селе. Он знал о Сестре Боли, но относился к факту ее существования с восточным фатализмом. Семенец знал, что знахарь Бадмаев не может помочь ему, но тем не менее сохранил в своем сердце благодарность к этому доброму и скромному человеку, чуждому честолюбия, гордости и стремления к власти. Бадмаев попал в опалу у императора, уехал в Тибет, вернулся, когда к власти пришло Временное правительство, был посажен в тюрьму Свеаборг, был выпущен группой вооруженных матросов, был выслан за границу, потом призван обратно. Япония предлагала ему подданство, японский посол гарантировал беспрепятственный вызов, но Бадмаев остался верен России. Потом он сидел на Шпалерной, в Военной тюрьме, в Крестах, в Чесменском лагере, где переболел тифом. Всякий раз его освобождал какой-нибудь его пациент из большевистского правительства, но неуживчивого бурята немедленно арестовывали снова. Наконец он умер, больной, усталый, но не сломленный.

И наконец, Распутин. Пророк. Чудотворец. Целитель. Крестьянин из тобольской деревушки, уверявший, что видел Богородицу. Ученик Иоанна Кронштадтского.

Первый раз Василий Семенец услышал о нем из уст своей приятельницы – актрисы Сонечки.

– Ты уже видел нового царского друга? – спросила Сонечка. – Хочешь, приходи завтра на премьеру, а после обедать к Марье Александровне Шуваловой. Он там будет. Потом ко мне, если хочешь.

Семенец согласился. Не из-за Распутина – он ничего не ждал от «нового царского друга». Но страшно было отпустить Сонечку одну. Семенец был влюблен и в нее, и во весь театральный мир, во всех этих глянцевых синелицых франтов с подведенными от голода животами, в томных див с наклеенными у ротиков мушками. Они завтракали в шесть часов вечера, обедали в час ночи, их украшения то появлялись, то снова исчезали в недрах ломбарда, от них пахло пороком – безопасным, наивным пороком.

Но у Марьи Александровны атмосфера была иная. Неприятная и беспокойная. Собрались отчего-то только дамы. Среди них была одна фрейлина и одна знаменитая писательница. Сама хозяйка, нестарая еще, полная дама, была сверх меры декольтирована. Пухлые плечи вываливались из платья, словно тесто из квашни, и, как тесто же мукой, были припорошены пудрой. Платье было розовое, и розовый же бант торчал в высоко взбитых пегих волосах. Марья Александровна была искусно подкрашена, но выражение ее лица портило все дело. Выражение было не то испуганное, не то заискивающее. И она ни секунды не могла усидеть на месте, не могла сказать ни с кем больше двух слов – вскакивала и шла куда-то, словно по делу, но по дороге забывала куда и застывала на месте. Потом спохватывалась и снова начинала изображать радушную хозяйку.

– Что это сегодня Шувалова вроде как не в себе? – спросил Семенец у Сонечки.

– Ах да. Видишь ли, ее мужа обошли по службе. И чуть ли не собираются услать в провинцию по делам. К слову сказать, он, по-моему, совершенный дурак, так что и правильно сделали. Но Марья Александровна так не думает. Вот и решила просить у Григория Ефимовича заступничества.

– У какого Григория Ефимовича?

– Да у Распутина же!

Семенец удивился.

– Разве он может поспособствовать?

– Распутин-то? Вы что, шутите? Конечно, может. Он все может. Он, если хочет человеку помочь, берет и пишет записку кому угодно, хоть главе департамента, хоть самому министру. На трактирном счете может написать, горелой спичкой. И пишет корявым почерком, с жуткими ошибками, вроде: «Милай, дарагой, выполни прозьбу подателя сего писмеца, а у меня ф долгу не останесси. Григорий».

– И что же? Выполняют?

– Разумеется, – подняла Сонечка подмазанные бровки. – Кому ж надо с Распутиным ссориться?

Семенец усмехнулся. Все это, в общем, было занимательно, но совершенно не объясняло, почему так расфуфырилась и дергается Марья Александровна. Должно быть, Сонечка все же что-то напутала.

Сели за стол. Стол накрыт был странно. На том конце, где сидел Семенец, стояли все закуски и вина вполне обычные, ничем не замечательные. А на другом конце, где пустовало одно место, стояла селедка, густо присыпанная луком, ломти соленого свиного сала и бутылка мадеры. Должно быть, любимые кушанья для Распутина, который что-то запаздывал.

Только и услышал Семенец, как дамы хором тихонько ахнули, – Распутин зашел и остановился в дверях. Он стоял, картинно подбоченившись, видимо, наслаждаясь произведенным эффектом. Распутин и в самом деле выглядел эффектно – высокий, сухой мужик в русских сапогах, портках навыпуск, в яркой розовой рубашке с золотой вышивкой, перепоясанный золотым же витым шнуром. Волосы были расчесаны на прямой пробор и сильно намаслены. Лицо у чародея было, впрочем, обычное, русское костистое лицо с длинным носом, рта не видать из-за бороды, а вот глаза были совсем замечательные. Они так сильно блестели, что невозможно было понять, какого они цвета. Серые? Синие?

Распутин повел головой вместо поклона – Семенец знал этот жест. Так гипнотизер проверяет обстановку, нащупывает, кто податлив, кто сопротивляется его магнетизму. Впрочем, может, это просто так ведут себя тобольские мужики в обществе? Но когда на нем остановился взгляд сверкающих, колючих глаз, Семенец понял, что не ошибся. Вечер принял не очень приятное направление. Все старались угодить Распутину, привлечь его внимание, сказать ему что-то приятное или лестное. Но тот никого не слушал, а только ел, быстро и некрасиво. Руки вытирал о бороду и о скатерть. Пил он мало, зато все время подливал вина соседкам и через стол покрикивал:

– Что ты не пьешь, рыженькая? Греха боишься? Ты пей. Я помолюсь, и Бог простит тебе грехи.

Это он к Сонечке так обращался. А та и краснела, и глазки опускала, словно не деревенский мужик в розовой рубашке к ней обращался, а блестящий кавалер.

– Небось этот рыжий тебе не велит? А ты его не слушай, красавица. Ты меня слушай.

Было противно, тошно, душно. Семенец хотел встать и уйти, но неловко было перед хозяйкой, да и Сонечка выглядела так, словно собиралась с минуты на минуту упасть в обморок. Вдруг подруга показалась ему совсем некрасивой – маленькое малиновое ухо… следы дурно смытого грима на шее… пористая кожа на носу…

Он не сразу понял, что это и есть магнетическое воздействие, но когда понял – поставил такой блок, что Распутин отпрянул, и даже зашипел сквозь зубы, словно ушибившись. В сущности, он и ушибся, только не тело зашиб, а душу – собственной гипнотической атакой.

«Значит, гипнотизер. И видимо, сильный», – подумал Семенец. Даже если это и не тот человек, что ему нужен, заручиться поддержкой такого мощного инвольтиста может оказаться совсем не лишним. И Семенец остался до конца ужина. После все пошли в чайную – Распутин не пил кофе, ему всегда накрывали стол с самоваром, с простонародными сладостями, пряниками, орехами.

– Эти конфекты… – вдруг сказала Сонечка, как во сне. Семенец украдкой покосился на нее – зрачки расширены, дышит глубоко редко. Она в трансе. – Свадебные…

Семенец покосился на стол. В самом деле, такие конфекты в кружевных бумажках подают обычно на свадьбах.

– Какая ему понравится – той дает конфету… И она той же ночью к нему приходит и ложится с ним.

– Зачем? – удивился Семенец.

– А вот так, Васенька. Не может не прийти. Страшно мне.

– Не бойся, – велел ей Семенец, но из транса выводить не стал.

Такая Сонечка не доставляла много хлопот, и он мог в любой момент перехватить контроль над ней, в то время как Сонечка незагипнотизированная способна была наделать дел своей строптивостью и темпераментом.

Распутин меж тем совсем распоясался. От еды и вина он вспотел, но не раскраснелся, а, наоборот, побледнел. Дамам он теперь всем говорил «ты», подзывал к себе, хлопал по задним местам, ощупывал, оглаживал. Вдруг, приблизившись, ткнул Семенца в плечо сложенными щепотью пальцами и тут же отступил, скривился – магнетический посыл не был принят, гипнотизеру прилетело обратно, ударило по нервам, по обнаженной душе – словно электричеством. Семенец знал эту боль и ощутил даже что-то вроде сочувствия.

– Видишь рубашку? Это мне Сашка сурприз сделала. Сама вышила, своими белыми ручками, – вдруг сказал ему Распутин. Трогать он его больше не рисковал.

– Какая Сашка? – машинально переспросил Василий и вдруг сообразил, что речь идет о царице.

Распутин засмеялся – сухим смешком, невеселым.

– Ты зна-аешь, умник. Ты все-о знаешь. Помощи у меня просить пришел? А ты поклонись мне, тогда помогу. Невозможного-то для меня нет.

Семенец улыбнулся и щедро отмахнул царскому другу поклон, как полагается, коснувшись кончиками пальцев пола. Спина-то не переломится.

– Э-э, нет, умник. Хочешь, покажу тебе, как мне кланяются? Машка! Вареньицем не угостить ли тебя?

– Угости, батюшка, – прерывающимся от счастья голосом прошептала Марья Александровна.

Распутин зачерпнул из вазы ложку варенья – темно-красного, как венозная кровь, с еще более темными сгустками вишен, – и опрокинул себе на квадратный носок сапога. Вальяжно забросил ногу на ногу:

– Кушай, милая.

Марья Александровна торопливо опустилась на колени. Голые плечи ее жалко задрожали. Низко наклонившись, она стала быстро, жадно слизывать варенье с сапога, как кошка, лакающая сметану. Семенец передернулся. С него хватит. Он встал и пошел к дверям. Никто даже не посмотрел на него.

В темной прихожей, между горами шуб, сидела старая нянька с двумя детьми. Это были дети Марьи Александровны, которая сейчас угощалась вареньем с мужицкого сапога. Сонным голосом нянька рассказывала сказку:

– И вот пошел один вовшебник к другому, и грит ему: помоги мне, вовшебник, ведьмачку одолеть. А тот ему: да как же я помогу тебе, коли у меня башка конская…

Холодом окатило спину. Скрипнула дверь. Семенец обернулся. На пороге стоял Распутин и манил его пальцем.

– Поди, поди сюда. Сказать чего хочу.

Он больше не пытался гипнотизировать его. Сейчас Распутин был самим собой – деревенским мужичком-хлыстом, умным и хитрым. И с таким Семенец, пожалуй, мог поговорить.

Они прошли рука об руку в столовую, где не было ни души. Со стола уже убрали, открыли окна. Было свежо, хорошо пахло талым снегом.

– Рассердился на меня, Вася? А ты не сердись. Да, знаю, знаю я, как тебя зовут. Хорошее у тебя имя. Я ведь, Вася, за всем наблюдаю, ты не гляди, что дурачком иной раз прикидываюсь. Вот и тебе не все бы умником ходить, иногда в глупых-то безопаснее. Сила в тебе, Вася, большая, а все же пришел ты ко мне за помощью. Теперь говори, не бойся. Чего тебе надо? Денег? Чести? Или на бабу разгорелось сердечко? Так это…

– На бабу, – подтвердил Семенец. – Сестра Боли имя ей. Слыхали о такой, Григорий Ефимыч?

Смуглое лицо Распутина залилось белизной.

Он слыхал.

– Вот оно что, – пробормотал он. – Ну, тут ты уж прости меня, Вася. Я тебе не помощник.

– Почему? Боитесь?

– Боюсь? Нет, я не боюсь. Мне бояться-то нечего, Васенька. Я всю свою судьбу знаю, и судьба России мне тоже ведома. Потому и говорю тебе сейчас – отступись. Никого тебе не спасти. И мне никого не спасти. Знаю я это, оттого и дурю так страшно. Сердце во мне сгорело от моих же пророчеств.

– У царевича гемофилия. Эта болезнь неизлечима, рано или поздно она убьет ребенка. И тем не менее вы помогаете ему. Почему же не помочь мне? Не помочь России?

– Я радость ему помогаю получить, – покачал головой Распутин. – Ты прав – не жить сему отпрыску. И не болезнь его убьет, а злые люди. Но об этом – тш-ш! Ни слова. Дай-ка мне бутылочку, вон ту…

Семенец взял бутылку мадеры, налил Распутину, помедлив – себе. Выпил.

Мадера отдавала пробкой и щипала язык. Вдруг Василию захотелось плакать.

– Ну-ну, ты не убивайся. Просто смирись. Погибла Россия. Надо только дать ей повеселиться напоследок, отвести душеньку. Сделать мы ничего не сможем. Давай вот, пей со мной вино. А хочешь – музыкантов позовем? Плясать будем. В пляске-то отчаянье расточается. А отчаянье – страшный грех, Вася…

Он не успел отказаться, да и незваными вошли музыканты, скучные парни в красных рубахах, похожие на трактирных служек, с гитарами, гармонями, с бубном. Стали вдоль стены и вдарили плясовую, и в ту же секунду Распутин вскочил из глубокого кресла и вдруг заплясал. Колени у него были острые, и сверкали сапоги, мелко тряслась борода. Он плясал не в такт, и лицо у него свело судорогой.

– Гопа! Гопа! Гопа! – приговаривал он.

И задрожало, мелко затряслось сердце в груди – так захотелось пуститься вместе с ним в пляс, скакать козлом, пока рубаха не прилипнет к спине. Может быть, тогда все забудется, все боли и страхи уйдут, расточатся в этой нечеловеческой пляске.

– Гопа! Гопа! Гопа! – повторял Распутин.

И вдруг остановился как вкопанный. Музыканты, точно знали, что нужно делать, оборвали плясовую и тихонько, гуськом вышли из комнаты. Глаза теперь у Распутина не блестели, они угасли, глубже ушли в орбиты, мокрые волосы облепили голову, челюсть отвалилась.

– Иди теперь. Завтра я к тебе на квартеру бумажки свои пришлю. Почитаешь. Больше ничем помочь не могу. Прости меня, Вася.

Наутро Семенец, уже смирившийся с фатализмом своих соратников по магическому цеху, получил с курьером большой пакет. Это было то, что Распутин назвал «бумажки», на деле же – его дневники, которые старец вел в конторских книгах. Вопреки тому, что Сонечка рассказывала, записки велись аккуратным, убористым почерком и без грамматических ошибок. Впрочем, подумал Семенец, у Распутина мог быть секретарь, и дневник велся под диктовку.

«…Я вижу стольких людей, огромные людские толпы и горы трупов. Среди них много великих князей и графов. И кровь их обагрит воды Невы… Не будет покоя живым и не будет покоя мертвым. Через три луны после моей смерти я снова увижу свет, и свет станет огнем. Вот тогда-то смерть будет вольно парить в небесах и падет даже на правящее семейство…»

«…Люди идут к катастрофе. Самые удачливые будут править повозкой и в России, и во Франции, и в Италии… Человечество будет раздавлено поступью безумцев и негодяев. Мудрость закуют в цепи… А потом большая часть людей поверит власть имущим, но разуверится в Боге… Кара Божья будет не скора, но ужасна. А случится это до конца нашего века. Затем, наконец, мудрость будет освобождена от цепей, и человек вновь полностью доверится Богу… Под знаком Тельца будет Западная Европа. А под знаком Орла будет Святая Русь…»

«…На Петербург опустится мгла. Когда его имя будет изменено, тогда кончится империя. А когда его имя будет вновь изменено, над всей Европой разразится гнев Божий. Петербург возвратится тогда, когда солнце перестанет плакать, а Казанской Божьей Матери не будет более. Петербург будет столицей новой России, и из ее утробы будет извлечено сокровище, кое разнесется по всей земле…»

«…Нам грозит катастрофа. Приближаются великие несчастия. Лик Богоматери стал темен, и дух возмущен в тишине ночи. Но эта тишина долго не продлится. Ужасен будет гнев. И куда нам тогда бежать? В Писании сказано: «О дне же том и часе никто не знает». Для нашей страны час настал. Будут литься слезы и кровь. Во мраке страданий я ничего не могу различить. Мой час скоро пробьет. Я не страшусь, но знаю, что расставание будет горьким. Одному Богу известны пути нашего страдания. Погибнет бесчисленное множество людей. Многие станут мучениками. Земля содрогнется…»

Описание страшных катастроф весьма занимало Распутина. Он предсказывал наступление «вечных снегов», время ветра, тридцатидневный туман «из дыма и боли», землетрясения, «часть земли дымится, треть семян сгорит». Исчезновение солнца на три дня. Купающиеся в крови чудовища, три молнии и три голодные змеи в Европе, соленая вода по всей Земле, наступающий на города потоп, заболачивание и опустынивание полей и, наконец, приходящее «с Полярной звезды» время счастья!..

Семенец отослал дневники обратно хозяину с благодарностью. Увы. Распутин не мог ему помочь. Мощнейший маг, он был совершенно безумен, и это делало бесполезным его силу. Был ли он от рождения таким или сходил с ума по мере развития своего чародейского дара? А то, может, безумие его было делом рук Сестры Боли, которая устраняла возможных врагов?

Увы, Семенец увидел Распутина еще раз – ему пришлось присутствовать при медицинской экспертизе его изуродованного, обгоревшего тела и изучать материалы дела, в котором было много несообразностей. Почему убийцы путались в том, как была одета жертва? Пуришкевич утверждал, что Распутин одет был в белую рубашку, а Юсупов – что в голубую, вышитую золотыми колосьями… путаются убийцы и в том, как топили колдуна: Пуришкевич говорит, мол, обернули труп гардиной, связали и с моста кинули в Невку, а за ним отправили его шубу. Юсупов же уверяет, что топили прямо в шубе, толкали в полынью, а шуба надувалась пузырем. Юсупов уверял, что выстрелил Распутину прямо в сердце и тот умер, а Пуришкевич говорил, что вскоре убитый будто бы ожил и кинулся бежать, после чего Пуришкевич добил его выстрелами в спину и в голову. Зачем они топили Распутина, когда он и так был мертв? Зачем связали ему руки и ноги? Не-ужели он, простреленный и отравленный цианидом, внушал им такой ужас? Почему тело так старались спрятать, утопить, сжечь?

Был только один ответ. Убийство Распутина было ритуальным. Он все еще внушал кому-то страх. Даже безумный, погрязший в разврате, пьянстве и дворцовых интригах, он все еще был силен. И Пуришкевич с Юсуповым, запуганные, взяли на себя чужую вину… Ну, или были оружием в чужих руках.

Семенец продолжал искать. Встретился ему Яков Яров, скромный почтовый чиновник, могущественный чародей. Но он предпочитал не раскрывать своего инкогнито – во-первых, сохранил пренеприятные воспоминания о том, как жгли его на костре в родном Симбирске, а во-вторых, очень стеснялся того, что являлся прямым предком лидера большевиков. Потомок, к слову, унаследовал кое-какие фамильные черты и на митингах так удачно гипнотизировал массы своими бессмысленными лозунгами, что сам удивился результату.

Куда милей рафинированных столичных посвященных были Семенцу деревенские маги и ведуньи. Эти умудрялись угодить и вашим, и нашим, помогали людям и жили в мире с мелкой деревенской нечистью, перекидывались иногда для собственного развлечения в коней либо в кошек и выше всего почитали природу. Многие из них хранили драгоценные знания и даже соглашались поделиться – если к ним найти подход, конечно. А в глухой провинции таились истинно знающие люди. Поговаривали даже, что в самой глуши, близ Печоры, проживает некто старец Савин, который бьет бесов, как мышей, и вообще после Богородицы первый заступник роду людскому. Семенец все думал поехать навестить старца, да все собраться не мог…

Глава 9

…До того самого дня, как увидел Сестру рядом с пресловутым лидером большевиков.

Стояла она, незабываемая и неузнаваемо изменившаяся, снежная крупка сеялась на каштановые кудри, нежно алели щеки, крыжовенной зеленью отливали глаза. А какое котиковое пальтишко было на ней, какая парижская шляпка, как нежно, словно испуганные зверьки, стояли в снегу меховые ботики – красотка, да и все тут! И только Семенец, быть может, видел под лощеной оболочкой – истинный облик Сестры. Он, да еще ледащая старушонка из толпы, которая, только глянув на дамочку, заохала и обмерла, под руки вынесли ее дюжие мастеровые. Небольшой переполох привлек внимание Сестры – или она знала, что Семенец стоит там, в толпе, и смотрит на нее? Она подняла руку в кожаной перчатке и помахала ему, и улыбнулась ямочками на щеках, и тогда он, холодея, понял, что все так же безоружен перед ней, как в отрочестве своем, и теперь не только родовая усадьба отдана на волю ведьмы – но вся Россия, огромная, измученная, усталая страна, припорошенная ранним снегом…

И тогда он поехал на край земли – в город Пустозерск.

Впрочем, и города-то уже не было, одно название. Так, деревушка, рубленые дома. Впрочем, из домов шел сытный печеный дух, а собаки во дворах были гладкие и лоснящиеся. Верный признак благополучия. Из-за занавесок на гостя смотрели настороженные глаза – кто таков?

Но видимо, жители были не из опасливых. Вылезали на улочки спокойные мужики, румяные бабы, ребятишки кидались в складчатые юбки. Полушубки на всех были крепкие. Показывали дорогу еще до вопроса: знали, кто и зачем идет. Видно, старец предупредил односельчан о госте.

Самого старца Семенец нашел в бане. Крошечная банька тулилась к обрыву, топилась по-черному. Только Семенец зашел – из-за обитой войлоком двери высунулась прилизанная седая башка и старец гаркнул:

– Чего стоишь? Раздевайся и поди!

Семенец не стал упорствовать. Ехал долго, без малейшего комфорта, все тело зудело, просило горячей воды. Разоблачился и бросился в парную, где было темно, только алели раскаленные камни. Жар стоял неимоверный. Старец поддал на камни мятного квасу, и стало вовсе ничего не видать.

– Яви-ился, – бормотал старец, охаживая себя веником. – Нагулялся по басурмании? Чего ж так быстро? Еще годочек бы поездил, тогда бы как раз поспел Рассею спасти…

– Так ведь я, дедушка, – начал оправдываться Семенец.

– Нашелся внучек! – окоротил его старец. – Мойся давай! Боюсь я, что занесешь мне вошь тифозную, а мне мои люди дороги!

Послушавшись, Семенец стал мыться. Мыло у старца было душистое, фабрики «Брокар». Когда, упарившись, вышли в предбанник, Семенец своей одежды не обнаружил, зато нашел новое исподнее и бараний полушубок.

– Бабы постирают твою хурду, – пояснил старец. – Сейчас мундирчик тебе без надобности, чай пить будем.

После бани старец слегка подобрел. Не чай был накрыт в чистой, просторной избе, а целый пиршественный стол с закусками, соленьями, копченьями, пирогами, блинами и прочей снедью. И никого, словно все попрятались. Впрочем, Савин только корочку от рыбника отломил, зато уж кипятку напился от души.

– Ну что, внучек? За наукой пришел? Видать, без Савина-то никак? Не пособили тебе чародеи да колдуны. А с чего бы им тебе помогать, дружочек? Они ведь с нею, считай, одного поля ягоды, только что дым пожиже. Ладно, научу я тебя, чего да как, не все тебе у итальянцев перенимать… Ныне отдыхай пока, а завтра с утра за науку. Акулинушка! Постели-ка ему, голубушка, на топчанчике. У него уж и глаза слипаются.

Круглая молодуха выкатилась из-за цветастой занавески, стала взбивать подушки, все молча, но с приветливой улыбкой. Хотел возразить: да вовсе я, мол, не сплю, как вдруг потянуло в теплые объятия постели, и сил не было противиться. Старец все сидел за столом, посмеивался:

– Ишь, спит-то как, совсем бесстрашной. Таковы ли мы раньше были? Вот я-то – с тридцати лет весь поседел, и сердце во мне истосковалось. Сила-то нечистая как меня долила! Ни пить, ни есть я не мог, батюшки! А этот напихал утробу пирогами и знай дрыхнуть!

Семенец спал.

Среди ночи проснулся от тишины – даже собаки не лаяли. Зима, глухая зима стояла над Пустозерском, и вдруг все – и дорога, и встреча со старцем, и даже поджаристый рыбник – все показалось сном. И вдруг увидел лампадку в углу. Старец не спал, то ли молился на коленях, то ли так и заснул, уткнувшись лбом в чисто скобленный пол. Продрал мороз по хребту. Что может старец против ведьминой силы? Вон он какой слабенький, на молитве засыпает. А все же в глазах у него есть этакое…

Да нет, прочь дурные мысли.

Не такой этот старец, как все встречавшиеся ему раньше «знающие» люди. Не чародей, не волхв, а все он знает, все видит, со всем справиться может.

Пожалуй, насчет последнего Семенец лгал самому себе, выдавал желаемое за действительное. Он видел, что длинная жизнь старца подходит к концу, и именно потому, что он явился в Пустозерск. Именно потому было так чисто и тихо в деревне, и везде пироги пекли, да и сам Савин был светел и радостен, смотрел именинником, хоть и давал себе вид, будто сердится.

– Вставай, внучек, – приветствовал его Савин, едва в мерзлых окошках забрезжил свет. – Пора тебе урок свой выполнять.

– Какой урок?

– А вот я тебе скажу…

Урок был – чинить сети в просторных сенях. Старые-расстарые, разлезающиеся в руках, хрупкие от мороза. Скоро застыли руки, костяной челнок стал то и дело падать на утоптанный земляной пол. От полутьмы ли, от пристального внимания – кружилась голова. Или это от монотонного голоса старца, произносившего настойчивые, ледяными иглами вонзающиеся в сознание слова?

– Она ведь от самого демона и зародилась. Был такой мастер иноземный, руки золотые, а душа в гордыне закосневшая. То ли враг его искусил, то ли сам он ко злу уж стал склоняться, только возьми он и сделай зеркало, всем бабенкам на погибель. Поймал одного демона, колдовством запер в зеркале, раму резную изготовил. Как бабенка посмотрится – почнет демон ее искушать всеми смертными грехами и уж к какому-нибудь да склонит. Если баба на передок слаба – в блуд ввергнет, если лакомиться любит – в чревоугодие. Да это еще полбеды, есть и страшнее грехи, которая гневлива, та и до убийства дойдет, а ежели у ней власть есть? Плохое это дело – злонравная жена у власти, большие беды могут от такой произойти. Вот и подруга твоя. Поддалась зеркальному демону, пустилась во все тяжкие. Власти ее было хоть и немного, а все же хватило, и так она отличилась, что именем ее малых детей пугали. Да не только маленьких, а и мужики в летах ее трепетали. Сто тридцать восемь человек она смертью казнила, да такой лютой, что сам демон удивился: ишь сколько в бабе зла!

Рано ли, поздно, а дошли вести о злодеяниях ее до царицы-матушки. Повелела она бабенку ту взять, и допросить, и пытать, ежели запираться будет. А потом всяких званий ее лишили и повезли на черной телеге через всю Москву, в Иоаннов монастырь, на вечное заключение. Бросили в сырую темницу, холодную, наполовину в землю вросшую. Никто не входил к узнице, а пищу ей на лопате подавали, как в зверинце дикому льву. Ничего ей не полагалось больше, ни стола, ни лежаночки, ни баньки. Жрала с земли, спала на соломе, а про мыться и вовсе забыла. Даже свечки ей не давали, даже лучиночки, а так и жила – при зарешеченном оконце вполсвета. И у того оконца толпился всякий день народ. Это потому, что слух по Москве прошел – кто плюнет, да узнице в лицо попадет, тому счастье прибудет. Вот и плевали все, и попадали многие. Что морщишься, внучек? Это не все еще. Тринадцать лет плевала в нее вся Москва, и палками тыкали, и дрянью всякой кидали – а все же не раскаялась узница, не очистилась, и все так же душа ее во грехах коснела. Поносила она публику, и скалилась, как медведица на тюремщиков, и никто не видел слезинки в ее запселых глазах, когда по большим праздникам выводили ее на цепи – на купола церковные посмотреть только. А к алтарю ей дорога была заказана, да и сама она не имела охоты туда идти. И через тринадцать лет воззвала она к Сатане, и Сатана сквозь тьму посмотрел на слугу свою верную, и прислушался к ее словам. Стала баба вроде мученицы, только мученицы есть от Бога, а это была от самого Дьявола…

– Что ты говоришь, отче! – передернул плечами Семенец. Сонный, убаюкивающий дурман спал с него, снова стал ощущаться колючий холод, только не в пальцах, а в груди – ближе, ближе, ледяное острие коснулось сердца, сначала осторожно, словно пробуя, а потом на всю глубину. Это была невероятная боль, которой тесно стало в теле, и она искала выхода: тогда он, постыдно обмочившись, потерял сознание.

– Ты челночок-то мне отдай, милый, не сжимай так крепко, поранишься. Вот так, вот так. Да ты не стыдись, такое ли я видел. Чистенький ты, значит, весь изнутри, как скобленый, если о делах этих ужасных и слышать не можешь. Уж прости меня, олуха, – давно живу, нахватался скверного, вот и огорошил тебя. Твоя правда – не для людей это. Да только ты и выходишь не просто человек, а вроде как Божий солдат, служивый ему, значит. Вот и послужи. Сам дреми, а сам дослушай, чего я тебе говорить-то буду. Если с души станет воротить – проснись, да вот кваску отхлебни. Такой уж квасок моя Акулинушка ставит, что не то что живого в чувство приведет, а и умирающий с постели встанет и в пляс пустится.

Семенец лежал на топчане, в чистом исподнем, накрытый пахучим тулупом. Невзирая на это, его трясло, колотило мелкой, мутной дрожью, и ноги были как кисель, а в голове стоял плотный туман.

– Ты бы дал ему по-людски-то поспать, Батистыч, – шепнула Акулина, глядя на Семенца с жалостью из-под низко повязанного голубенького платка. – Ишь, он аж с лица спал, болезный.

– Не мешайся, не кудахтай, клушка, – беззлобно отмахнулся протопоп. – Некогда ему спать, он и так, ровно Илья Муромец, тридцать лет на печи пролежал, силушку копил.

– Ну, инда как сам знаешь.

– Кваску-то нам принеси.

– Сейчас, батюшка.

– Я слушаю, – с усилием произнес Семенец, пробиваясь сквозь туман, и с удивлением услышал свой голос, как чужой. Смешной, тоненький, прерывистый, он звучал словно издалека.

– Вот и молодец. Так вот, значит… Дремлющий на своем посту, возле узницы, сторож встал навытяжку, услышав шаги. Осмотрелся удивленно – что за оказия, вроде и шел кто-то, и дверь хлопнула, а нет никого. Протер глаза: то ли спит он еще, то ли грезит наяву? На ступенях ровно как марево знойное колыхалось, вот как бывает в сильную жару над дорогой. «А хорошо летом там, где нет ни домов, ни людей, только поля, только дорога, только ласковая пыль под ногами, – подумал он. – Бросить бы все, пойти пешком по монастырям, по богомольным местам…» Не успел. Метнулось к нему дрожащее, струящееся знойное марево, синим пламенем забило дыхание, только не жарко было от того пламени, а холодно, так холодно! Вонзилось в мозг ледяное острие, алой болью заволокло глаза – сторож упал на колени, съежился, сжался в мерзлый ком ветоши… А когда встал и распрямился – был уже не человек. Глаза у него были как лед, а лицо почернело и сделалось прекрасным.

И он раскрыл дверь и вошел к ней…

В сыром полумраке, в непереносимой вони, раскинувшись на куче гнилой соломы, ждала его невеста, прекрасней которой не было на свете. Возлюбленная, чья кожа была липкой, лицо – распухшим, тело – корявым. Но не за внешнюю красоту была она любима и почитаема, а за черную, смрадную душу, отданную навеки хозяину своему и господину. И хозяин лег к рабе, и совокупился с ней, и она вопила от боли и наслаждения, и выкрикивала имена своих жертв: «Хрисанф! Марья! Анисим! Фекла! Никифор! Степанида и младенец ея Фрол! Лукьян! Отроковица Катерина!»

И так до конца, пока он не вбрызнул в нее семя, жгучее, как яд.

И понесла она от того семени.

Баюкала чрево на руках, посмеивалась тихим, безумным смехом. Знала, чего ждет от нее враг рода человеческого. Разрешится она сыном, и станет тот Антихристом, и будет белому свету конец, наступит царство Дьявола, тогда-то уж будет она вознаграждена и воссядет на троне рядом со своим супругом.

Только и надежды у нее было. Но и той не суждено было сбыться, не допустил Господь, дал детям своим еще один шанс. Узница разрешилась от бремени – одна, без повитух, без докторов, без сочувствия людского. Корчилась от боли на сыром полу. Ребенок разрывал ее тело. Прерывающимся голосом бормотала роженица слова древнего заклятья: «Встану я, младая, не помолясь, пойду не перекрестясь, из дверей в двери, из ворот в ворота, до черного моста, до гнилого погоста. Встану на досточки, потревожу мертвые косточки. Вставайте, вероотступники, разбудите самоубийц. Вставайте, самоубийцы, разбудите душегубов. Вставайте, душегубы, разбудите скоморохов. Вставайте, скоморохи, разбудите непрощеных. Вставайте, непрощеные, разбудите некрещеных. Вставайте, младенчики некрещеные, отвалите горюч-камень алатырь. В шуице огонь, в деснице смоль, лежит там сестра моя боль. Уж сестра ты сестра, ты не тронь меня. Пойди с гнилого погоста, до черного моста, из ворот в ворота, из дверей в двери. Пойди в люди…»

Тонкой горячей струей вышла из узницы вся кровь, но хватило сил еще взять на руки дитя и перегрызть пуповину. Увидела – девочка. Усмехнулась запекшимися губами и умерла.

Когда с утра принесли еду узнице – ребенок лежал у нее на обнаженной груди и сосал мертвое молоко…

Семенец словно слышал крики и ребячий плач…

– Добрым-то людям бы спохватиться вовремя, голыми руками удушить ублюдка, – продолжал старик, – но попустил Господь, род людской испытать снова решил. Взяли отродье и отвезли в воспитательный дом, из рожка выкормили. Обычные детишечки сотнями там мерли, но не эта тварь… А матушка-то ее, должно быть, воссела все же на адовом троне рядом со своим супругом, да только жжет ее этот трон… Очнулся, голубчик? Вот и славно. Голова гудет?

– Ничего. – Семенец с трудом сел на топчане, потянулся. Казалось, он много часов пролежал неподвижно, слушая речь старца. – А ведь ты, отче, гипнотизер.

– Это у вас в столицах гипнотизеры, – нахмурился Савин. – А мы квасок на особых грибочках настаиваем.

Семенец посмотрел на него и захохотал.

А ведь веселого было мало.

Сестра Боли стала приходить на землю каждый век. Раз в сто лет. Она всегда появлялась на свет в России и, путешествуя по миру, неизменно возвращалась на родину – о нет, ее родиной были неисповедимые глубины ада; а несчастная страна была местом, где она питалась.

Сто тридцать восемь душ норовила она забрать себе. Сто тридцать восемь душ, по числу жертв своей матери-садистки. Это была ее дань с человечества, души, которые не обретут ни рая, ни ада, ни радости, ни покоя, ни наказания. А ведь умные люди знают: даже наказание может принести покой и радость, если оно заслужено и ожидаемо. Они же попадали в непостижимое место, в прореху между мирами, где не было времени, где не было надежды, откуда их бледные тени являлись порой в мир живых, сетовать порой на свою горестную участь.

А страну настигали тяжелые испытания.

Первую свою жизнь Сестра Боли начала вполне по-человечески – в собственном, прирожденном теле, и теле прелестном.

Еще младенцем она хороша была так, что глаз отвести невозможно: настоящий купидон, как рисуют на картинах. Необычайно красивого ребенка заметила богатая купеческая вдова. Она давно присматривала сиротку, чтобы взять к себе на воспитание. Своих детей у вдовы не было, и к замужеству она имела отвращение, так что посвятила девочке, которую назвала Анной, всю свою жизнь и отдала ей весь нерастраченный пыл своего сердца. Баюкала ее в лебяжьих перинах, горячим дыханием согревала белые ручки. Анна ни в чем не знала отказа: платье так платье, ленты так ленты, а потом и бриллиантики появились у сиротки, из воспитательного дома взятой в одной дырявой рубашонке. Девочка украсила жизнь вдовы и наполнила ее смыслом, а что в доме никогда больше не было свежего молока, что вяли на окнах цветы и дохли канарейки – так то беда невелика. И без молока обойтись можно, а цветы да птички эка невидаль!

Четырнадцати лет Анна была прекрасна, как день, одета как картинка из парижского журнала, пела ангельским голосом, вкус имела самый изысканный, а характер самый несносный: то есть была бесполезна для человека простого и работящего. Впрочем, ее приемная мать никак этим не огорчалась: она уверяла всех вокруг, что Анна замуж не пойдет, а останется навеки в своем доме, чтобы нежить покой матушки.

– С ума спятила баба, – говорили соседи. – Испортила девку своей любовью, кому она теперь нужна, такая балованная? И вековать не станет, жди. Вон глаза-то как блестят… Удержишь такую, пойдет хвостом крутить и пропадет совсем!

Но Анна никуда не ходила, сидела себе у окошка, лепила из воска цветы. Там, у окна, ее и присмотрел жених. И не посмотрел, что мещанка, и родных не послушал. Моей знатности на двоих хватит: так сказал. Целовал вдове ручку: это купчихе-то толстопятой! Каждый день таскался, надарил конфект, духов, безделушек, торопил со свадьбой, глаз не мог от невесты отвести. Так втюрился. И настоял все же на своем: окрутился, едва Аннушке успели платье подвенечное из Парижа прислать. Как картинка она была на своей свадьбе, вдова обмирала от гордости, только жаль было, что свадьба недостаточно пышна, ох уж эти дворяне! Думают не о том, чтоб богаче, а о том, чтобы «прилично»! Да какое уж там приличие, если дитятке не дали во всей пышности покрасоваться, сватья, змеища высушенная, поджав губы достала какие-то кукишные эмалевые сережки из ларчика: талдычила, сама, мол, в них выходила. Да по мне ты хоть в затрапезе перед алтарем стой, а моя доченька пускай в бриллиантах, чтобы в нос всем бросилось. Нет, не умеют жить дворяне. И поезд постельный не пускают, чтобы все добрым людям показать невестино приданое, чтобы объявить: не голая-босая девка из дома-то идет. А как ее саму за покойника выдавали, что за роскошь была в прежние времена? Пять подвод по Москве ехали: на первой икону благословенную везли, всю в золоте и каменьях, да самовар, а рядом сидел мальчик-блюдник и в руках держал поднос серебряный, а на том подносе чай в шелковом мешке и сахарная голова, вся в шелковых лентах! На второй подводе посуду фарфоровую везли и крестная матушка ехала, важная, дородная, поперек себя шире в лисьей шубе, а в руках бережно солоночку держала, золотую. На третьей подводе постель везли, все сундуки раскрыты были: подходите, смотрите, простыни все батистовые, наволочки с кружевами, а перины на чистом пуху, ни перышка не сыщешь, хотя бы вся Москва искала! На четвертой – мебеля да ковры везли, и какие ковры, как огнем горели! В последней, пятой подводе ехала сваха, пьяная, нарумяненная, живую индюшку в руках держала, и тетушка там же была – и при ней полная опись всего, что в приданом имелось. Свекровушка поезд встречала с лаской, с поклоном, сваха ей индюшку дарила, да шаль кружевную, да аксамиту на платье. Сейчас-то уж и тканей таких нет, и обычаи эти не в ходу, все хотят скорей, скорей, да тишком, словно со стыда. А чего нам стыдиться? Небось не злодействами богатство нажили!

Так думала несчастная вдова перед свадьбой.

А после свадьбы, когда вместо пышного бала молодые, едва губы омочив вином, уехали в свое имение, она затосковала.

Ходила по комнатам, смотрела на Анечкины вещички, оставленные ею впопыхах. Находила под кроватью поясок с ее утреннего пеньюара. Булавки на туалетном столике. Восковые цветы на подоконнике.

Присмотрелась – нет, не цветы. Месиво из воска, красно-белое, и из этого месива проглянуло вдруг словно бы лицо, даже не лицо – глаза. Выпученные, словно от удушья. Пошатнулась вдова. Вспомнилось вдруг – когда венчалась Аннинька, вдруг ветер по собору пронесся, все свечи загасил. Черная старуха заплакала вдруг рядом, зашептала что-то. Откуда бы взяться такой старухе, черной, страшной на дворянской свадебке? И что она шептала такое?

Улыбнулась вдова. Поняла. Все поняла – и старухин шепот, и выпученные глаза, из воска на нее глянувшие. Взяла Аннинькин поясок, захлестнула за люстру.

Задрожала, потянулась. Закатились глаза. Упали со ступней атласные туфельки.

Нехорошо умерла вдова. Самоубийц в храме божьем не отпевают, на кладбище не хоронят, и молиться за них нельзя, нельзя записку на поминанье подать. Не вынет за него часточку из просфоры священник, служащий Литургию. Дозволено келейно молиться, но кто так делает, с ума сойти может, и сам той же дорожкой пойдет. Страшно! Самоубийство – тяжелейший грех. Недаром же говорят: самоубийца – черту баран. А еще: самоубийца – черту кочерга. На том свете черт на самоубийцах верхом катается или мешает ими, как кочергой, уголья в геенне огненной. На могилу самоубийцы надо пшеничных зерен насыпать. Если птицы станут клевать, то можно поминать покойника, а если нет – то и думать забудь. Одни вот так не насыпали зерен, помянули сродственника в Дмитриеву субботу, а он им возьми да и явись. Страшный, синий, язык набок. Не поминайте меня, говорит, я оттого еще глубже в ад опускаюсь. Нас шестеро, говорит, носят Сатану на головах, и копыта его поганые лижем. А про попа слыхали? Поп-от шел со свадьбы, три дня гулял. Был хмелен, да приустал. Сел на обочине, пот со лба отер, да и молвил в недобрый час: хоть бы черт какой подвез меня. Только что промолвил, подлетает коляска, вороной кобылой запряженная, и кучер кричит: садись, отче! Сел да и понесся, как ветер. Попу боязно, а кучер знай кобылу нахлестывает и кричит: «А ну, попадья, поддай жару!» Поп дрожит, а деваться некуда. Домчался в одну минуту, заходит в дом, а там попадья повесилась. Так вот, значит, на ей-то он и ехал, а кучер сам черт был. Вот ведь – и попадья, а не было ей прощения на том свете! Ну, вдове и подавно не будет, та и при жизни много нагрешила – из приемной дочки кумира сотворила, пуще Бога ей поклонялась!

И точно – стала вдова после смерти пошаливать. Стали в ее покоях свет по ночам видеть, мертвенные такие огоньки, вроде как на кладбище либо на болоте бывают. И шажки слышны, тихие: туп-туп… туп-туп… Жильцы волноваться стали. Аннинька приехала, слушала жалобы, ни жилка не дрогнула на фарфоровом личике. Велела звать попа, освятить квартиру. Все сделали как надо, да только не помогло это. Только хуже стало: совсем разбушевалась вдовушка. Раньше-то только огоньки жгла и ходила, а теперь рыдать принялась, в стены стучать, из печей горящие уголья на пол выбрасывать. У одних мамка ребенка кипятком из горшка окатила и оправдывалась потом, что вдова ее под руку толкнула; у других молодая девка ревмя ревела и говорила, что в зеркало на нее ведьма глядит; третий жилец-чиновник экономку свою зарезал. Ребенок умер, няньку прогнали, девка жизнь и без зеркала проживет – беда-то небольшая; чиновника на каторгу услали, а экономку, известное дело, схоронили, что с ней еще делать. Так и не осталось никого жильцов, все из дома убежали. Аннинька, точно так и надо, даже продать убыточную недвижимость не попыталась. Так и остался дом стоять, ветшать и разрушаться, и только припозднившийся прохожий видел иной раз в окнах голубые огоньки. В сентябре дом сгорел, как сгорела и вся почти Москва. В октябре молодой Аннинькин муж погиб в бою под Тарутином. В ноябре в ее имение пригнали пятерых пленных французов и разместили их во флигеле. Намерзшиеся, голодные, смертельно усталые, французы вели себя смирно, съедали все, что им давали, и все время благодарили. Казалось, они даже рады такому повороту дела. Тем не менее боль поражения терзала, видимо, их души, потому что стали они помирать, и смерти их были самые что ни на есть безвременные и несообразные – так, один пошел за водой и утонул в ручье, где курице было бы сложно напиться. Другой, отправившись на променад, замерз насмерть у самой околицы, в двух шагах от домов. Третий, по званию доктор, принял вместо какого-то порошка хорошую дозу мышьяка, два дня кричал криком, а после почернел и помер. Эта смерть вызвала волнения в дворне. Может быть, оттого, что доктора все успели полюбить, потому что был он добр и весел и потому что уж очень ловко он рвал зубы. А может быть, и не потому вовсе. Может быть, потому, что кривой Тришка, самый хитрый и ушлый мужичишка во всей дворне, уверял, будто своими глазами видел, как барыня залучила доктора в свою опочивальню и там соблазнила на плотский грех.

– Как принялись они за дело – я уж уходить хотел, чего там не видел. Вдруг сморгнул как-то – ан тело у нее, вот ей-богу же, не человечье вовсе, а вроде как у медведки, мохнатое. И клешни вместо рук, как у медведки, ими она доктора за виски держит, а другой парой рук за плечи, а третье…

– Тю ты, дурашный! Да сколько ж у нее рук-то? Ты счет-то знаешь али нет?

– Вот и знаю. Шесть рук у ней, только и не руки это вовсе, а лапы паучьи с когтями на концах. И рыло у ней страшенное, кувшином, она им в рот французишки так и впиявилась. Да что рук, у нее и зенок не счесть, и так и ворочаются по сторонам, вот те святой истинный крест!

– Глупости говоришь, – махнула на Трифона горничная Марфа, за которой он ухлестывал да ничего не добился. – Я сама видела, нет у ней ни клешней, ни шерсти. Барыня как барыня, как следовает. Всем хороша, только уж больно тоща.

И Марфа торжествующе огладила свои круглые бока.

– Ишь ты! – заворочался Трифон и хотел что-то еще сказать, но его обсмеяли.

А зря, потому что вскоре Тришка пропал и велено было числить беглым, а во флигеле случился пожар, и еще один француз сгорел заживо, а второй выбрался чудом. Бравый гренадер стал худой, словно щепка, сед, как лунь, все время трясся и говорить о том, что случилось, не хотел, только очень просил увезти его отсюда. Пожар свалили на Трифона, а оставшегося пленного увезли на подводе по этапу. Причем спятивший француз, едва отъехали, выбросил из подводы все припасы, заботливо увязанные ему в дорогу барыней, выбросил даже тулупчик и валенки. Что же взять с безумца? Пришлось ему весь долгий путь жить милостынькой поселян и хилым казенным довольствием. Как пошли места, куда Наполеон не добрался, многие хотели французика у себя оставить, даже и дворяне, едва не хлеб-соль выносили: оставайся, батюшка, учи наших детишек по-французски, да танцевать, да изящным манерам. Но того словно черт стегал: вези да вези меня куда подальше, на край света вези!

Так и попал он в Пустозерск. Самый край света, куда уж дальше?

Но и там не обрел покоя.

Более того, едва попав в Пустозерск, он понял, зачем ехал, зачем проделал весь этот путь, терзаясь голодом, холодом и кошмарами. Человек, который встретил его там, словно только его всю жизнь и ждал…

Впрочем, так оно и было.

– Фамилия его была Кондратьев. Все звали его Петрович. У него была жена, славная женщина Марковна, которая приняла меня, как родного сына.

– Погоди, отче… Я чего-то, видно, не понимаю…

– Все ты понимаешь. Он и был, да. Яко феникс восстал из пламени опальный протопоп Аввакум. А я и есть тот француз, гренадер наполеоновской пехоты, Жан-Батист Савен. Фамилию мою в Савина переделали, Иваном в православную веру окрестили, а звать стали Батистыч. Учил меня Аввакум, строго на-уку внушал. Так бы и тебе внушить, да больно долго ты ехал ко мне, голубчик. Остается тебе главное сказать, а дальше сам сумеешь.

– Так что же главное? – усиливался понять Семенец.

– А главное, что ты сам есть.

– И что же такое я есть?

– То же самое, что и я в свое время был. Суть орудие святой Инквизиции, потомки императора Фридриха Барбароссы, сей орден учредившего, владельцы Молота Ведьм.

– Молот Ведьм… Но я читал… Инквизитор Вальтер, огонь с небес…

– Вальтеру надо было что-то сказать, когда у него сей артефакт объявился. А может, так оно и было, кто знает. Молот к каждому приходит своим путем, более того тебе скажу – он и выглядит всякий раз иначе. Даже не стану говорить, как именно я нашел Молот у себя, иначе твои ожидания будут обмануты… Что ухмыляешься? Думаешь, молот – прямо молот и есть? Наивен ты еще, юноша…

Семенец поверил ему, потому что поверил ему во всем. И в тот же день он обрел Молот. Обошлось без молнии небесной, без песнопений ангельских. Он просто достал его из кармана – тускло блеснувший, тяжелый наган. И замер. У него был наган, но тот остался дома, в Москве, запертым в ящик письменного стола, и вряд ли мог оказаться в кармане порток, которые даже и Семенцу-то не принадлежали!

– Вот он чем обернулся, – сказал старец. – Чего ж, теперь сказать могу. У меня шпага была. Наша, пехотная. Не очень-то удобно. Ну да, что кому привычно, видать. А теперь попробую я тебе рассказать, что делать-то надо…

Глава 10

Руслан слушал сквозь дрему. Тревожная ночь давала о себе знать. Его собственные сны весьма органично вплетались в ткань повествования полковника – впрочем, и без того пестрящую самыми фантасмагоричными подробностями. Во сне складывалась перспектива из снов – сон во сне, сон во сне, сон во сне; и в каждом сне была ведьма, которую надо было остановить; старец, наставляющий молодого воина; молодой воин во власти страха и сомнения.

– Так вы сделали это, полковник? Вы заставили ее уйти?

– Да. Но я опоздал. Она не ушла, но не вернула забранные души. И мое вмешательство не спасло Россию от грядущих потрясений. Мне всю жизнь суждено опаздывать, Руслан. Я опоздал тогда – потому что не спешил вернуться в Россию. И опоздал сейчас – мне нужно было открыть тебе глаза на то, чем является твоя сестра, еще когда вы появились на пороге моего дома. Но разве ты поверил бы? Нет. И мне пришлось ждать. До тех пор, пока не стало совсем поздно. Мы не знаем, скольких еще она погубила, помимо пассажиров самолета. Быть может, она уже собрала свою дань и снова готова заснуть. И тогда…

– Послушайте, полковник, – дремоты как не бывало. – Я намерен изгнать эту тварь и вернуть Элю. Я сделаю это.

– Руслан. Это невозможно. Твоя сестра… Она может только получить покой. Как и все остальные.

– Мне. Не нужна. Покойная. Сестра, – произнес Обухов, словно откусывая каждое слово. – Я обещал Эле заботиться о ней. И я сдержу свое обещание. Я верну ее. И всех остальных, если получится. Говорите, что надо делать. Где она сейчас?

– В другом мире. Но ты можешь туда попасть. У тебя мало шансов, Руслан. У меня и то было больше. Потому что у меня было истинное зеркало, дверь прямо к ней. Но оно утрачено. Я потерял его и искал, многие годы я искал его. Обещай, что продолжишь мои поиски.

– Обещаю. Но откуда вы знаете, что зеркало уцелело? Оно могло разбиться, в конце концов… И как я его…

– Поверь мне, дорогой, это зеркало невозможно разбить. И ты поймешь, что именно перед тобой, когда увидишь. Только не прекращай поисков.

– Ладно, – согласился Руслан. – Но как я тогда попаду… туда… если двери нет?

– Пойдем окольным путем, – криво ухмыльнулся полковник. – Одно-то зеркало у нас есть. В какое зеркало ведьма заглянула – то всегда будет к ней вести. Только не дверь это, а вроде как вход в лабиринт. Тебе надо в этом лабиринте разобраться.

– Что ж, разберемся в лабиринте, – обреченно согласился Руслан и вдруг спохватился: – Постой, а как же, вот это…

– Что?

– Да оружие же!

– Совсем у меня это из головы вон, – развел руками полковник. – Ты посмотри, вдруг у тебя в кармане завалялось…

Руслану вдруг показалось, что Семенец посмеивается над ним. В такое-то время? Быть не может.

Он сунул руку в нагрудный карман. В кармане лежала зажигалка. В кармане джинсов лежал носовой платок. Эля обожала покупать носовые платки, гладить, брызгать туалетной водой и раскладывать брату по карманам. Внезапно он понял, что это была не Эля. Или… Она? Что-то, что осталось от его сестры, вынуждало ее поступать именно так?

Он стиснул платок и сунул руку в другой карман. Он помнил, что лежало там. Ключ. Тяжелый ключ с резной бородкой, когда-то открывавший дверь в дом в маленьком городе, в дом на берегу большой реки, в дом, где когда-то давно жил маленький мальчик с матерью и бабушкой… Дом был старый, с резными ставнями, с флюгером на трубе, с густо заросшей черемухой палисадником. По ночам дом оживал – ворочался, вздыхал, беспокойно скрипел досками и ежился, словно от страха и тоски. Рядом с домом пролегали трамвайные пути, и бывало так, что первый трамвай разрушал сон мальчика, наполняя комнату звенящим, таинственным свечением. Он просыпался, и всегда просыпался в страхе. По тускло освещенной комнате метались тени, спросонок глаза находили в них очертания фигур – порой человеческих, порой звериных, а иной раз и так и сяк. Странные существа являлись тогда воображению мальчика – люди-рыбы, люди-птицы, гадкие оборотни и прекрасные крылатые существа, чудовища и рыцари с мечами…

То, что он достал из кармана, не было мечом. Вероятно, Руслан просто плохо себе представлял мечи – видел-то только в кино и только в детстве.

Но это уже не был ключ.

Скорее, нож, только странный, трехгранный, без режущей кромки.

– Это… Это… Стилет?

– Мизерикорд, – подсказал Семенец.

– Что?

– Ты ж в университете учился. Прогуливал историю?

– Слушайте, полковник, – завелся Руслан. – Вот сейчас как-то не время обсуждать мою успеваемость. Растолкуйте мне, что это за фигня…

– Э-э, поделикатней высказывайся о своем оружии…

– …и как ею пользоваться.

– Мизерикорд. Кинжал милосердия. Итальянская штучка.

– Явно сказалось ваше влияние.

– Не без этого. Предназначен он, если тебе интересно, для добивания поверженного противника. Особенно в том случае, когда противник в доспехах. Видишь ли, он такой узкий, что вполне может проникнуть под чешую кольчуги… Ну, или в глазницу шлема, в крайнем случае.

– Я понял, – перебил полковника Руслан.

– И вот что еще у меня есть для тебя.

Полковник вышел в кухню, а потом вернулся, держа на руках толстую полосатую кошку. Он держал ее неловко, под живот, но кошка не протестовала, а висела в его руках покорно, и морда у нее была довольная.

– Глашка? – удивился Руслан. – Она-то как здесь оказалась?

Он помнил, что, уходя из дома, положил кошке корм в мисочку, а она вроде бы крутилась у ног. Кажется, помнил.

– Не думаешь же ты, мой дорогой, что это просто кошка?

– А… кто?

– Тебе не стоит про это знать, – заметил полковник.

Руслан не стал спорить. Для одного дня он и так получил довольно информации.

– Что же теперь?

– Теперь Казик отвезет тебя домой. Разберись с делами – если у тебя есть какие-то неоконченные дела. Может быть, что ты оттуда не вернешься. Потом ложись спать. И постарайся выспаться.

– Я думал…

– Сначала выспись, – с нажимом сказал полковник.

* * *

Какие дела нужно закончить человеку перед лицом вероятной смерти, если у него нет ни жены, ни детей, никаких других родственников – во всяком случае, в мире живых; если он не владеет недвижимостью; если последний раз виделся с друзьями полгода назад; если выбирал такую работу, чтобы ее можно было делать дома? Что ему необходимо сделать? Закончить проект? Увы, он закончен, нового нет. Сжечь свой дневник? Но у Руслана не было дневника, было несколько страничек в социальных сетях, и как-то отмечать на них свой уход казалось ему глупым – напыщенный жест. Пристроить домашнее животное? Глаша уже была пристроена, да и не кошка это вовсе, как сказал полковник… А кто тогда?

Чтобы избавиться от ненужных мыслей, Руслан вымыл повсюду полы, помылся сам, сходил в парикмахерскую и постригся. А потом лег спать. Уверен был, что не уснет, но заснул мгновенно, не иначе Семенец задал ему программу своим напряженным тоном.

Ему снилась Эля. Ей было семь лет, на затылке у нее была синяя заколка-бабочка. Когда он потянулся, чтобы погладить сестру по голове, бабочка сорвалась и улетела.

* * *

– Я не могу сказать, чем будет для тебя лабиринт. Я не знал лично никого, кто вошел бы туда… И никого, кто вышел, естественно. Но такие люди были, я слышал о них. Чаще всего это были маленькие девочки. Это неудивительно. Ведь они больше всего любят вертеться перед зеркалом. Разумеется, тех, кто не выбирался из лабиринта, числили без вести пропавшими. А тех, кто выбрался, зачастую долго лечили. Но были и те, которые встретили понимающих людей. Их истории стали известны многим… Одну девочку по имени Алиса…

– Я понял, полковник. Я понял.

Руслан еще не был в этой комнате – дача полковника была больше изнутри, чем казалась снаружи. Высокий сводчатый зал. Окна до половины утоплены в землю, в них заглядывает цветущий шиповник, льется сладко пахнущий ветерок, и не верится, что там, за окнами, обыденная жизнь, субботнее утро, лай собак, детский смех, вскрики девушек, играющих на дорожке в бадминтон… А здесь пустая огромная комната, эхо катается стеклянным шариком из угла в угол, и к стене прислонено зеркало, когда-то принадлежавшее матери Руслана. Перед зеркалом развалилась на полу Глашка, блаженствует, вылизывает пушистое пузо. Напротив, на каменном – действительно каменном! – столе разложены какие-то неприятные инструменты и нарисованы неочевидные знаки. Руслан только покосился, но отвернулся быстро. Если он останется жив – у него еще будет время вникнуть во всю эту мистическую лабуду.

Даже слишком много времени, насколько он понял.

– Ну, приступим, – мягко сказал Семенец. – Хорошо было бы, знаешь, выпить немного. Но я подожду, пока ты не вернешься. И потом… У меня есть коньяк. Ему больше ста лет. Интересно, сколько звездочек на нем наросло? В общем, когда ты вернешься, мы выпьем. А теперь смотри в зеркало. Не на меня.

Руслан послушался.

Полковник начал говорить.

Голос его был глубок и мелодичен.

Он произносил слова, которые не звучали много лет. Не так много осталось на свете людей, которые знали эти слова, еще меньше – тех, кто мог бы произнести их без ошибки. Но он – мог. И ему даже не нужна была книга. Тексты девятнадцати енохианских ключей, открывающих дверь в потустороннее, были словно вытатуированы у него на внутренней стороне век, он видел их всегда, когда закрывал глаза – пламенеющими в темноте, как «мене, текел, фарес» царя Валтасара. Он закрыл глаза и читал, а когда открыл, Руслана уже не было в комнате.

И кошки не было.

Они ушли.

Руслан полагал, что его уход в потусторонний мир будет сопровождаться невероятными эффектами – грянет гром, ударит молния, может, каркнет ворон, а из зеркала посмотрит на него Воландеморт.

Но ничего этого не произошло, даже освещение не изменилось, даже зеркальная поверхность не покрылась рябью, и шиповник благоухал по-прежнему, когда вдруг раздался тихий скрип, и встрепенулась задремавшая в луче света кошка, и, встав, потянувшись, попробовала лапой угол зеркала – так она всегда открывала двери, даже дверцу холодильника умела открыть. Убедительный и умелый был жест, и зеркало вдруг приотворилось, словно не было приставлено к стене, а висело на невидимых петлях. И за дверью оказался коридор – чистый, ярко освещенный офисный коридор, в который выходили по меньшей мере двадцать дверей. Ни одного окна. И кошка, по-змеиному вильнув полосатой спиной, просочилась в щель и побежала по коридору.

Руслан Обухов не стал оглядываться. Не потому, что был отважен и сломя голову бросался навстречу неизвестности. Напротив. Он боялся, что если обернется и увидит еще раз цветущую ветку шиповника – у него не хватит духа. Он струсит. Он вернется в свою обычную жизнь, постарается забыть обо всем произошедшем. Он женится на Маргарите, будет работать в офисе, обзаведется детьми.

Вот только по ночам его будут беспокоить кошмары.

Но разве это чрезмерная цена?

И чтобы больше не сомневаться, Руслан сделал шаг.

Дверь-зеркало закрылась за ним. Он не сомневался, что на том месте, где была дверь, осталась только гладкая стена. Поэтому – опять же – не стал оборачиваться. Он пошел вперед.

– Глашка, Глашка, – позвал он кошку.

Но ее нигде не было видно.

В этом месте странно распространялся звук, голос раскатывался эхом, шаги отпечатывались в тишине так, словно он шел по пещере, что ли. Впрочем, в пещерах Руслану бывать не доводилось.

Он дошел до конца, но никакого конца у коридора не было. Он плавно и как-то тошнотворно загибался, а дальше было все то же – яркий хирургический свет, ламинат под ногами, одинаковые двери без табличек.

Ах нет, появилось кое-что новое. Между дверями стоял кулер.

Внезапно Руслан захотел пить. Утром он сварил себе кофе, но даже не притронулся к нему.

Кулер приветливо бормотнул. Руслан завороженно сделал шаг. Протянул руку, достал упруго прогнувшийся в руке стаканчик. Прижал к синему крану. Ощутил холод и тяжесть наливающейся воды. Подумал – вода слишком холодная. Заболит горло. Может ли в потусторонности схватить ангину? С его-то везением – пожалуй. Стоит разбавить горячей водой.

Он прижал стакан к красному крану.

– Вы новый сотрудник? – прозвучал за его спиной женский голос.

Неожиданно. Руслан выронил всклянь наполненный стакан и обернулся.

Это была девушка. Такая офисная штучка – прическа волосок к волоску, белая блузка с жабо, черная юбка-карандаш, лакированные туфли на каблуках. Лицо ее показалось Руслану знакомым. Впрочем, скрытое под толстым слоем тонального крема, оно было очень типичным.

– Нет. Извините.

– Тогда из синего крана можете пить. Это живая вода. Вам она не повредит… И вообще ничего не изменит. Вы ведь живы, я не ошиблась?

Руслан кивнул.

– Тогда не очень понимаю, что вы здесь делаете. Вам тут нельзя, между прочим. Так вот, а в красном – вода мертвая. Думаю, сами догадаетесь, чем для вас закончится дегустация. Если же смешать воду, как это только что сделали вы, – останетесь тут навсегда. Станете принадлежать этому месту. Кстати, не скажу, что тут так уж плохо. Приличный оклад после испытательного срока. Хорошие условия в офисе. Приличная столовая. Кофе-пойнт, чат-зона, зимний сад, спортивный зал, корпоративный дух, отпуск…

– Отпуск? – заинтересовался Руслан. – Вы ездили в отпуск? Куда?

– В последний раз никуда, – гордо и печально ответила девица. – Работы было много… Но мне выплатили отличные сверхурочные. И у нас при офисе прекрасный солярий. Видите, какой у меня золотистый оттенок загара?

«Она же со мной флиртует», – вдруг с содроганием подумал Руслан. Вот так влип. Неизвестно еще, кто это… Что это такое. Может, это и не девушка вовсе. Может, это ктулху. Или сама Сестра Боли. Может, она его сожрать собралась. Завлечет разговорами и слопает.

– Вообще я больше всего люблю Прагу, – мечтательно сказала девица. – Эти узкие улочки, старинные дома… Но в Прагу я и так все время мотаюсь в командировку. Особенно в сезон, когда наплыв туристов. Они такие доверчивые, всего-то и надо принарядиться в белое и помотаться по какому-нибудь замку. Местных этим не проймешь… Извините, я что-то заболталась с вами. Мне пора на рабочее место.

– А мне теперь куда? – глупо спросил Руслан.

– Кулер перед вами. Выбирайте.

Офисная штучка отправилась по коридору, Руслан пошел за ней.

– А можно еще один вопрос?

– Конечно.

– Там же одна бутыль. А вода, вы говорите, разная.

– Ну… да. А вас это удивляет?

Она потянула на себя дверь и вошла. Руслан остался один в коридоре. Теперь, когда он убедился в том, что здесь есть люди, тишина перестала казаться ему абсолютной. За дверями стрекотали принтеры и ксероксы, цокали клавиатуры компьютеров и даже доносилась музыка – саундтрек из фильма «Привидение». Этот фильм ему никогда не нравился. Тогда он решительно постучал в первую попавшуюся дверь.

– Войдите! – раздался крик.

Руслан открыл дверь… И быстро закрыл.

– Так, – сказал он, – зря я это.

У человека, сидевшего за столом, не было головы. Вернее, она была, но лежала тут же, на столе, на файлах с бумагами, выполняя роль жутковатого пресс-папье. Человек же неудобств не испытывал, правая рука зависла над клавиатурой, левая переворачивала страницы книги. Срез шеи слегка кровоточил, но на идеальной рубашке не было заметно ни капли, ни пятнышка крови.

– Чего вы там замялись? Проходите! Вы по какому вопросу? – раздался голос.

Пришлось снова открыть дверь. Картина не изменилась. Голова лежала на столе и смотрела на Руслана с неприятным интересом.

– А-а, я все понял. Желаете на ту сторону. Какая модель интересует?

– А какие есть? – с легкостью вступил в беседу Руслан.

– Традиционный набор. Психофагная модель – ну, скандинавская мифология, древнеиндийская. Мировой змей Ёрмундгад, пожирающий наши души. Есть любители. Но это, вижу, вас не заинтересовало. Так, идем дальше. Традиционная для ислама и православия бинарная модель, с контрадикцией рая и ада, а также добра и зла. Многие берут, но я вам не советую. Никакого саспенса, и все ужасно серьезно. То ли дело метемпсихоз, переселение душ. Проснетесь тарантулом или богом – никакой возможности угадать. Настоящее развлечение для туристов. И наконец, для пресыщенных ощущениями господ у нас имеется иудейская модель – полная и окончательная смерть. Покой от всего. Я, как вы можете догадаться, ха-ха, – никогда не выбрал себе такого отдыха, но многие…

– Я, собственно, не на отдых. Я в командировку, так сказать.

– А! – Голова поскучнела, и даже тело махнуло безнадежно на Руслана рукой. – Так бы сразу и говорили. Тогда оформляю вам бинарную модель.

Тело некоторое время сосредоточенно тюкало по клавиатуре, потом тихо загудел принтер, из него полезла бумажка. Тело резво вскочило из-за стола, попыталось вытащить из принтера готовый документ, но потеряло ориентацию.

– Куда! Куда! – надрывалась голова, как курица, снесшая яйцо. – Сядь на место! Да чего ж я ору-то… Уши все равно при мне. Слушайте, сделайте милость, помогите мне.

Преодолевая отвращение, Руслан приблизился, взял тело за локоть и помог ему сесть обратно в кресло. К его удивлению, это оказалось вовсе не неприятно – тело было теплое и вообще не ощущалось мертвым.

– Спасибо, – искренне сказала голова. – Рефлексы, понимаете, остались. А теперь возьмите документ.

Руслан взял бумагу, просмотрел, но ничего не понял – она была составлена на совершенно непонятном языке. Но у него сложилось впечатление, что именно на этом языке полковник читал заклинания, провожая его.

– А теперь…

– Ступайте, ступайте, – прикрикнула голова. – Не видите, я занят?

И что же ему теперь делать?

Решение пришло немедленно и само собой.

Он вернулся к кулеру, снова взял стаканчик, налил воды из красного крана и выпил залпом, чтобы не дать себе времени задуматься.

Вода была вовсе не горячей – наоборот, прохладной, чуть сладковатой.

Потом у него подкосились ноги, подступило головокружение, и он упал на колени, уткнулся лбом в пол, преодолевая приступ дурноты.

А когда поднял голову – вокруг уже все было другое.

Глава 11

Был холм, покрытый серебряным ковылем. Жаркий день, солнце в зените. С холма змеилась тропинка, и как раз к дому. Странно было смотреть на одинокий домик на границе леса, как будто в сказке это или во сне.

«Ах да. Не в сказке. Не во сне. Просто умер я. Мертвая вода из офисного кулера. Как глупо…»

Вперед в невысокой траве мелькнул полосатый хвост. Глашка бежала по тропинке к избе. Бежала так деловито и уверенно, словно каждый вечер мышковала там на сеновале и получала по утрам плошку парного молока в благодарность за службу. Домишко был неказистый, покосившийся, крылечко подгнило, но в послеповатых оконцах блестели чистые стекла, огород был вскопан и поделен на грядки, а из трубы шел дымок. И вряд ли там Баба-яга, у той, помнится, избушка на курьих ногах стоит.

– Иду-иду, – отозвались в избе, когда Руслан постучал в окошко. Дребезжащий, старушечий голос. – Ахти, и бадик-то не найду…

И что он сейчас скажет? Простите, бабуля, я тут заблудился в лабиринте? Ищу ведьму? И свою сестру? Да – и они могут быть две в одном? Невероятно…

Бабка была под стать своей избенке – крошечная, сухенькая, пополам согнутая старостью. Белый платок повязан низко, из-под него блестят глаза – не мутные, старческие, а бойкие, разумные. Она опиралась на тяжелую суковатую палку, и как только двигать-то ее может, такая немощная? У Руслана вдруг что-то сжалось в груди – он вспомнил собственную бабушку, когда та еще была жива, бодра, деятельна, когда инсульт еще не превратил в скулящего от страха зверька. И на этой бабуське был такой же ситцевый халат, великоватый для нее, голубой в белую ромашку, новый и, судя по виду, еще даже ни разу не стиранный. Халат Руслана успокоил – кто-то ведь подарил его ей, привез с городского базара…

Какой город? Какой базар? Да тут на сотни километров вокруг ни души!

Ни души! Загробный же мир!

Хозяйка меж тем совершенно не удивилась неожиданному визиту.

– Проходи, милок, проходи, в избу, не стой на пороге, – пригласила она приветливо.

Руслан ступил на крыльцо, и тут подгнившая ступенька хрустнула и мягко подалась под ногой.

– У вас крыльцо сломалось, – неизвестно зачем сказал Руслан.

– Сломалось, да. А починить некому.

– Давайте я починю, – вызвался Руслан.

– Да ты сумеешь ли?

– Сумею.

– Ну дак инструменты возьми. И дощечка у меня припасена. Вон там, в мазанке за огородом. Сходишь сам?

– Схожу.

– Овечки там у меня еще. Ты их не пугайся, овечек-то. Они смирные. – И вдруг лихо подмигнула Руслану.

«Овечки, – думал он, шагая по заросшей кислицей тропинке к сараю. – Вот оно что – овечки». А ведь рассказывала ему бабушка сказку о мальчике по имени Покати Горошек. Горошку надо было на тот свет зачем-то. И вот он пошел в сарай, где было две овцы. Надо было выбрать одну, закрыв глаза. Черная отвезла бы его в ад. Белая – в рай. Развилка лабиринта.

Руслан миновал огород, посмотрел на грядки. Поймал себя на мысли, что не может сообразить, какое тут время года, – капустные кочаны были круглые, развалистые, как невесты в кринолинах, такое вроде бы в сентябре наблюдается? И в то же время в малиннике алели ягодки – лето? И блаженно-сладко пахла цветущая черемуха – весна?

В мазанке нашелся плотницкий ящик и доски стояли, прислоненные к стене. Пахло разогретой солнцем глиной, свежей стружкой, сеном, шерстью, навозом. За невысокой перегородкой возилось, переступало, вздыхало.

Руслан заглянул в пахнущую сеном, шерстью, навозом тьму. Там возилось, переступало – там явно кто-то был.

Да, как и следовало ожидать, в хлеву милой старушки стояли две овечки – черная и белая. Вот к чему подмигивала хозяйка. Белая жевала сено у кормушки, смешно дергала хвостом. Черная стояла рядом, смотрела на Руслана как бы вопросительно. Вообще-то, если уж вдаваться в детали, это был баран.

Руслан протянул левую руку – правая была занята плотницким ящиком. Крепко, до цветных шаров и спиралей перед глазами, он зажмурился и нащупал растопыренными пальцами мягкую шерсть. Земля разверзлась у него под ногами. На секунду только он ощутил невесомость, как в ухнувшем вниз лифте, и все, готово – не бабкин хлев перед ним, а черные скалы, между которыми, лепеча, бежит ручей. Вот только вода в нем черна и пахнет раскаленным металлом, небо черное, а скалы плюются огнем. Сомнений нет. Он в аду. В геенне огненной.

Черный баран, издевательски блея, отбежал от Руслана в сторону, немедленно отыскал какие-то бесцветные былинки в расщелинах и принялся жадно жевать, точно не игнорировал секундой раньше полную кормушку зерна.

– Ну и ладно, – сказал ему Руслан. – Жди тут. Мне нужно идти дальше. Мне нужно искать…

В аду. Ну да, а где же ей еще быть? Она должна хотеть вернуться сюда. Ведь тут ее настоящий дом. Ее, с позволения сказать, родина. Ее папаша. Дьявол.

«Вот интересно, как он выглядит, – подумал вдруг весело Руслан. – Помнится, разные источники утверждают разное, от хрестоматийного «ликом черен и прекрасен» до весьма вольных голливудских трактовок. Вот и поглядим».

Идти было тяжело. Он еле переставлял ноги, но двигался очень быстро, словно земное притяжение с каждой секундой становилось слабее, отпускало. Даже плотницкий ящик, который Руслан тащил с собой, стал вдруг намного легче. Руслан двигался все быстрее, словно его подталкивала в спину огромная горячая рука. По сторонам не смотрел, по сторонам тут оглядываться не стоило. Скалы эти были не просто скалы – оказывается, они спрессованы из людей, из их искореженных, расплавленных тел. Бесчисленные тела, иногда голые, иногда прикрытые ветошью, вплетались в кромешную тьму леденящим душу узором, образуя орнамент муки – чудовищный и беспощадный к грешникам. Рука душителя с далеко отстоящим большим пальцем, раздутая багровая шея вора в обрывках галстука, вставные и все же окровавленные челюсти генерала, когда-то пославшего своих солдат на верную смерть, похотливый зрачок старого растлителя… Вдруг глаз моргнул, и Руслану окончательно расхотелось изучать достопримечательности. Ему вполне хватало и звукоряда – скалы стонали, хрипели, скрипели. Воздух стал густым и раскаленным. Вдруг он почувствовал, что теряет над собой контроль. Хотелось закричать. Хотелось потерять остаток рассудка. Хотелось стать частью искаженной страданиями тысячеликой, тысячеглазой толпы. Он почти забыл свое имя и о себе вспоминал только самые плохие, самые унизительные и отвратительные вещи. Он уже забыл, куда идет и зачем, и помнил только одно – надо все время двигаться вперед.

И он пришел. За его спиной что-то с силой сомкнулось, будто сошлись железные когти. А Руслан оказался в маленьком кафе.

Интерьер в псевдояпонском стиле. Тихая музыка. Входя, Руслан задел головой гроздь полых трубочек, те нежно зазвенели. За одним из столиков сидела женщина в красном. Перед ней стоял ноутбук и поднос с японским фастфудом: суши, роллы. Дамочка макала палочки в соевый соус и мечтательно улыбалась монитору. Руслану показалось что она похожа на Лиз Хёрли[8].

– Руслан! Привет. Рада тебя видеть, дорогой. Заходи, садись. Суши? Роллы? Выпьешь саке? Или пива? Пиво тут отличное!

– Спасибо, я…

Перед ним появилась бутылка пива, его любимого – пльзеньский «Гамбринус», светлый. И стул, как-то ловко извернувшись, подсек его под коленки, так что Руслан волей-неволей плюхнулся на плетеное сиденье.

– Кушай. Или что, не уважаешь роллы? Зря. Отличная штука. Это я ввела их в моду, – похвасталась «Хёрли».

– Вот уж спасибо, – пробормотал Руслан. Ни к селу ни к городу он припомнил, что Лялька обожала роллы. А он все не мог понять – как может нравиться сочетание недоваренного риса, сырой рыбы и морской капусты! Нет и нет – тогда не ел, сейчас и подавно не будет.

– А чего ты тогда пришел? – словно бы обиделась «Лиз».

– Мне нужна Сестра Боли. И моя сестра Эля. Вы видели их?

– Неоднократно, – кивнула «Лиз». – Мне кажется, они некоторое время… как бы тебе сказать, чтобы не обидеть… они же некоторое время были вместе? Плоть едина, так сказать?

– Именно, – согласился Руслан. От этой мысли его тошнило, но во имя истины он готов был и потерпеть.

– Вот так дела, – протянула «Лиз». – И ты пошел сестрицу искать? Ох, какой же ты няшечка! Какой, не побоюсь этого слова, мимимишечка! И тебе так идет этот ящик с инструментами! Так и вижу тебя настоящим мужиком – построил дом, посадил дерево, вырастил сына! Как-то так…

И она лихо щелкнула пальцами.

Стены кафе растворились, в лицо ударил прохладный ветер. Судя по всему, ад остался далеко позади. Скалы, возвышавшиеся перед Русланом, подавляли своим величием, но не пугали до истерики. Более того, он стоял перед прекрасным в своей простоте домом. На лужайке перед ним росло деревце, все в бело-розовых цветах, и запускал воздушного змея ребенок, мальчишка в джинсовом комбинезончике.

– Нравится? – спросила у Руслана Эля.

Она стояла рядом, такая родная, такая похожая на себя – и непохожая, потому что Руслан никогда не знал ее настоящую. На ней было то же красное платье, что и на том существе, которое Руслан привык называть про себя «Лиз». Даже не очень-то маскировалась.

– Нравится, – согласился он.

– Хочешь, останься тут? Навсегда. Насо-всем. Со мной. И с ним. Хочешь?

– Нет. Это все ненастоящее.

– Ты забудешь. Люди забывают то, что хотят забыть. Это идеальная копия одного местечка в Швейцарии, я обожаю там бывать. Давай, парень. Соглашайся.

– Извини, – сказал Руслан, решив для себя быть вежливым ради Эли. – Но я не могу.

– Зато я могу, – прошептала «Лиз», по-прежнему пребывающая в облике Эли. – Знаешь, я могу сделать для тебя то, чего не могла она…

– Но…

Эля нетерпеливо двинула плечом и вдруг поцеловала его.

Губы у нее были горячие и нежные. А глаза черные – зрачок расширился так, что поглотил радужку, только по краю остался ободок лазури. Она прерывисто дышала ему в рот и трепетала, как бабочка в кулаке. Она была создана словно по его мерке – грудь в грудь, губы в губы, глаза в глаза.

И ему потребовалась бы вся сила воли, чтобы взять ее за плечи и отстранить от себя рывком, отлепить, как пластырь, чтобы сразу и навсегда.

– Мы будем счастливы. Я знаю, что ты чувствуешь. Я видела твои сны. Я видела то, что ты скрываешь даже от себя самого. Я видела дно твоей души, и там…

– Замолчи, – велел ей Руслан.

– Ладно. – Личина Эли стала стекать с лица его собеседницы каплями горячего воска. – Тогда уходим. Ну, задом наперед, все наоборот!

Они снова оказались в помещении – теперь это был ресторан. Видимо, дорогой ресторан. Музыка тут звучала тягуче-сладкая, за столиками сидели люди, в основном парочки, а между столиками сновали официанты, похожие в своих фраках на королевских пингвинов. На «Лиз» было вечернее платье, бриллиантовое ожерелье вспыхивало вокруг нежной шеи. Руслану вдруг стало неловко за свой внешний облик. Черная футболка, джинсы, кроссовки… Краем глаза он увидел себя в зеркале – нет, «Лиз» и об этом позаботилась. На нем был костюм в тонкую полоску, туфли из мягкой кожи. Запах денег витал в зале ресторана.

– Дорогой, не беспокойся. Глазеют не на тебя, а на меня. Я же звезда. Сам понимаешь.

– Кто ты? – спросил Руслан.

Официант налил ему шампанского, и теперь он мог спокойно смотреть, как в фужере вскипают бурунчики пузырьков.

Впрочем, ничего ведь этого нет. Ни шампанского, ни пузырьков.

– Ты знаешь.

– Нет.

– Знаешь. Я Люцифер. Светоносец. Утренняя звезда. Денница. Ты пришел ко мне, чтобы остаться со мной.

– Я не по этому ведомству, – заявил Руслан. – Я хочу сказать – ты же на самом деле мужчина, так?

– О! – завел глаза «Лиз»-Люцифер. – Нет. Не совсем. Видишь ли, у херувимов – а я, как ты, может быть, знаешь, херувим – вообще нет пола. Так что я могу быть тем, кем захочу. Или тем, кем захочешь ты, мой мальчик. Мы такая красивая пара… Не правда ли?

– Нет, – говорит Руслан. – Извини.

– Ты разбиваешь мне сердце, – вздохнул Люцифер и, закурив, пустил клубы дыма. – Боюсь я, ты явился ко мне, руководимый не любовью, но корыстью. Тебе от меня что-то нужно? Не так ли?

– Да. Сестра Боли. Скажи, как мне найти ее?

Люцифер пощелкал языком:

– Скажи, Руслик, ты привязан к своей сестре? Знаю, что привязан. Сама видела. Кстати, ты…

– Мы не будем об этом говорить, – перебил Люцифера Руслан.

– У, противный. Ладно, как хочешь. Так вот, я тоже некоторым образом привязана к своей сестре. Пусть она всего лишь сводная сестра – думаешь, женской дружбы не существует? Знаешь, она забавная. За ней интересно наблюдать. То, что она делает с людьми, с их жалкими душонками, – воистину удивительно! Понимаешь, мы тут все следим за ее похождениями, как вы, люди, следите за развитием событий в сериале. Но ради тебя я готова ее сдать, разумеется. Оставайся со мной, и я найду способ ее остановить. Женская дружба – вещь хорошая, но всегда разбивается о мужчину.

Руслан подумал:

– А какие у меня гарантии?

– Никаких, – обаятельно улыбнулся Люцифер. – Придется поверить мне на слово. Дорогой, мы должны учиться доверять друг другу, если хотим провести вместе вечность.

– А если я тебя обману?

– Вот это уж чепуха. – Люцифер отпил глоток шампанского. – Обмануть ты меня не сможешь. Ну-ка, сунь руку в карман. Где там твое заколдованное оружие?

Руслан сунул руку в карман ветровки.

Стилета там не было. Пальцы нащупали что-то другое. Маленькое, округлое…

Люцифер издал восторженный вопль. Это было кольцо с большим грушевидным камнем бледно-зеленого цвета.

– Милый! Какой ты внимательный! Это же дрезденский зеленый бриллиант! Знаешь, по цене равняется постройке Дрезденского собора. С девятнадцатого века до этого момента хранился в королевской сокровищнице.

– До этого момента, – вздохнул Руслан и сунул кольцо обратно в карман.

– Ты передумал? – горестно изогнул брови Люцифер. – Слушай, Руслик, я же и обидеться могу. Ты мне, конечно, очень понравился. К тому же я тут так одинока. Совершенно нет нормальных парней. А с тобой мне весело. Ты такой затейник… Ну, ну, я же обещала не поднимать этой темы. Поможешь мне тут управляться. Вечно останешься молодым, полным сил.

– Извини. Мне пора.

Руслан нашарил под столом ящик с инструментами и встал.

– Фи, мальчик, я предлагаю тебе такие замечательные вещи, а ты что выбираешь? Ну допустим, ты сладишь с Сестрицей. Хотя я знаю ее много лет, и у меня есть большие сомнения насчет возможного исхода вашей встречи. Но – допускаю. И что потом? Земное счастье? Женишься на этой конопатой дурочке, Маргарите. Между прочим, ты ей не так уж сильно нравишься. Она, скажу тебе по секрету, подумывает вернуть своего бывшего. Она его всегда любила, просто их матушка, старая ведьма, не дала молодым жизни, все полагала, зять на московскую квартиру зарится. А теперь, когда матушка исчезла, у них все может наладиться, поверь. Ну неважно, женишься на ком-нибудь. Жена – толстуха, дети – спиногрызы, друзья – придурки. Работа в офисе, в сорок пять – геморрой, в пятьдесят пять – печень… мне продолжать? А потом все равно, Руслик, все равно сюда, вниз, ко мне. Только тогда я, прости, иначе тебя встречу. Не будет швейцарских шале и французских ресторанов, а будет яма, полная огня, и пилы, и крючья, и ножи. Быть может, благодарности человечества, которого ты избавишь от ведьмы, и донесутся до тебя… Но только ты не услышишь их из-за собственных криков…

– Ну вот, – упрекнул Руслан. – Мы еще даже не поженились, а уже пошли упреки, оскорбления! Недаром я не хотел жениться.

Черный баран сварливо заблеял, когда увидел Руслана. Вероятно, он сжевал уже всю траву и соскучился по дому.

– Едем, едем, голубчик…

Солнце все так же стояло в зените. Видимо, тут времени прошло совсем немного. Что ж, у Руслана было время прокатиться еще и на белой овце и починить старухе крыльцо.

На этот раз он не стал закрывать глаз. Еще не хватало снова вцепиться в барана и навестить Люцифера. Тогда точно не миновать на ней жениться. Белая овца сама подошла к нему, ткнула кудрявым лбом в ладонь…

И они полетели.

Они летели из яркого света полудня сквозь сырой туман облаков и выше, к раскаленным лучам солнца. И еще выше – в перемежающихся, то теплых, то холодных слоях воздуха. И вдруг… Что это? Упругое сопротивление, будто разрывается невидимая пленка, и вот Руслан увидел близко, прямо рядом с собой, мириады звезд. Он восхитился крылами Лебедя и поежился под кровавым взглядом единственного глаза Скорпиона – Антареса. У него на глазах рождались, жили и умирали бесчисленные миры, загорались новые солнца, отправлялись в одинокое странствие кометы, разверзались черные дыры и вращались галактики. Он почувствовал себя очень старым. Очень усталым. Он подумал, что хочет, в сущности, одного – лететь весь остаток жизни, утопая в этом сиянии, забыв о ничтожных человеческих делах, о своих проблемах и страданиях, забыв о тленной земной красоте…

После таких возвышенных мечтаний посадка показалась жесткой. Овца встала как вкопанная, Руслан кувырком полетел через ее голову и упал лицом во что-то очень колючее и хрустящее. Хотел заорать, рот забило. Сено. Целая копна сена. И…

Руслан перевернулся на спину, посмотрел в небо. Небо синее, и в нем вращаются созвездия, как в планетарии. Странно, что он не посмотрел на небо в аду. Разве оно там могло быть? Теперь и не узнаешь. Ни за что. Ну и пусть.

Это был сад. Это был лучший сад в мире – вообще лучшее, что могло было быть в мире. Он цвел и плодоносил одновременно. В нем пели крошечные радужные птицы и летали огромные радужные бабочки.

– Куда? Куда это ты? И откуда ты взялась такая? У нас таких и не было. Давай, пошла! Пошла!

Белая овечка, почувствовав свободу, забралась в сад и уже обгладывала низкорослый кустик, на котором блестели глянцевые розовые плоды. Ее прогонял прутиком высокий парень, полуобнаженный, загорелый. На голове у него набекрень сидела кепка с эмблемой московского «Спартака», а на ногах – такие же кроссовки, как у самого Руслана.

– Парень, твоя скотина? Чего ж ты не глядишь за ней?

Овца чуть не вспрыгнула Руслану на руки, ища у него заступничества. Впрочем, морда у нее была веселая и лукавая. Она явно не боялась садовника и придурялась только для виду.

– Мое. Извините, я непривычен обращаться с животными. У меня есть кошка, но ее здесь нет.

– Оно и видно, – вздохнул садовник и протянул Руслану руку. – Адам.

– Руслан.

Рука у Адама была узкая, но твердая и шершавая.

– Идем-ка привяжем ее на поляне, а сами пока поговорим. Всегда приятно потрепаться со свежим человеком. Я все равно хотел перекусить.

Под раскидистым персиком накрыт был стол: на льняном полотенце ломти козьего сыра, зелень, вино и хлеб.

– Я тебя видел, – сказал Адам, когда выпили по первой. Вино было молодое, щипало язык и отзывалось рубиновым счастьем где-то в области солнечного сплетения. – Только ты сюда зря пришел. Нет ее здесь. И быть не может.

– А моя сестра? – робко спросил Руслан.

– И твоей сестры здесь нет. Хотя она-то должна здесь быть… Впрочем, об этом не мне судить. Я же только садовник. Кстати, не хочешь мне помочь? Я вижу – ты плотник. Но, может, и вскопать сможешь? Это легко.

Окапывали неизвестные деревья с мелкими лакированными листочками. Заступ вонзался в жирную, блестящую землю, легко выворачивал пласты, обнажая белые ниточки корней. Адам был прав – весело и легко работалось в дышащем свежестью саду. Приятно было копать, сладко ныла спина от усилий, ветерок быстро сушил пот, и птицы, словно нарочно, вдохновенно пели прямо над головой. А какие птицы-то – розовые, голубые, радужные!

– Хочешь, оставайся. Я вижу, ты устал. Молодой, а смотришь стариком. А я, видишь, напротив. Старый, а все молодым выглядываю. Это от хорошей работы.

Руслан оперся на рукоятку заступа.

– Меня уж просили остаться.

Адам застыл.

– Она?

Руслан кивнул.

– И что же ты?

– Отмазался. Так вцепилась – еле ноги унес.

– Она такая. – Адам покрутил головой, выражая то ли неодобрение, то ли восхищение. – Красивая? Да?

Руслан не знал, что видел Адам. Но кивнул.

– Очень красивая.

После работы они легли на спины в траву и долго смотрели в небо. Безоблачное оно было, прозрачное совсем, и померещились вдруг Руслану в бездонной синеве чьи-то глаза, смотрящие ласково, с великим пониманием и любовью. А может, и не показалось?

– Хорошо тут у тебя, но мне пора.

– Уже? Что ж, если надо… У всех своя работа, вот и мне на виноградник пора. Я за тебя, друг, беспокоюсь во как. Только помочь ничем не могу. И взять ты отсюда ничего не сможешь. Ну, хоть воздухом нашим подышал, и то на пользу пошло. А как наживешься, нарадуешься – приходи ко мне. Хорошо копал. Иди теперь лугом. Увидишь Еву, она там овец пасет – скажи ей, что на подой пора. Давай, помощник.

Ева оказалась маленькой, крепкотелой, до черноты загорелой женщиной. Волосы ее выгорели почти добела, маленькие ступни крепко стояли на земле, утопая в траве. Она вызвала в Руслане какое-то томительно нежное чувство… Ева улыбнулась, выслушав сообщение, и хлопнула по задку одну из овечек.

– Твоя. Норовистая.

Овца не хотела уходить, упиралась и шевелила розовым носом. И Руслану не хотелось.

Но пришлось.

– Где ты шлялся-то, окаянный! – шепотом ругала его бабка, но у нее не обидно получалось. Точно так же ругала Руслана его родная бабушка, когда он возвращался домой, вдоволь накатавшись с горки – в штанах, облепленных ледяными катышками, с покрасневшим носом и насквозь мокрыми варежками, со снегом за шиворотом. – Понесла тебя нелегкая! Дан же был тебе проводник, сказано: за проводником ступай. А проводник-то твой вон – на печурке дрыхнет. И крылечко мне пообещал поправить, а сам едва инструмент не растерял…

– Не растерял же, – весело ответил Руслан и за наглость был награжден тычком в плечо.

Черты родной бабушки все сильней и сильней проступали сквозь лицо чужой старухи. Солнце все так же стояло в зените. Руслан отмерил дощечку, отпилил, приколотил, попробовал – держится. Да заодно и три другие заменил: когда сюда еще кто забредет, а крыльцо на ладан дышит. Старушка смотрела на него с любованием и даже вынесла стакан прохладного молока.

– Вот это подарок так подарок! Да ведь говорят, мол, не подарок дорог, а внимание. Ну дак разува-ажил! Заходи, милый, перекуси, чем бог послал, расскажи мне, зачем пришел сюда.

И он рассказал ей все.

Сидя в чистенькой горнице за круглым столом, накрытым самовязанной скатертью, он говорил, не решаясь взглянуть в лицо старухе, потому смотрел в окно. Там погасал бесконечный день. Да и она не стремилась смотреть на гостя, возилась у печки, доставляла на стол вкусные деревенские кушанья: яичницу с луком, томленные в сметане грибы, вареную картошку. Глашка вилась у ног старушки, как будто и всю жизнь тут была.

– Кошка-то вас признала, – сказал Руслан неизвестно зачем.

– Все кошки меня знают, – уклончиво ответила хозяйка. – Сложное твое дело, голубчик. А оружие-то у тебя есть? Дадено?

– Дадено, – согласился Руслан и вытащил из кармана мизерикорд.

– Ишь! – Она приняла стилет в раскрытые ладошки. – Вот он нынче какой. Подойдет, пожалуй. Нет, голубчик, теперь я тебе его уж не верну. Не по руке он тебе. А вот мне – в самый разочек…

Она взяла свою кривоватую палку и ловко приладила стилет к ее навершию. Лезвие данного Руслану оружия удлинилось, истончилось, изогнулось, словно повинуясь чужой настойчивой воле – и теперь в руках у старухи была остро наточенная коса. И сама старуха распрямилась, стала выше ростом, лицо ее заострилось, глаза ввалились…

И Руслан узнал ее. И он понял, почему она казалась Руслану похожей на его бабушку, – в лице бабушки он впервые заметил ее.

Смерть.

– Узнал, – не спрашивая, но утверждая, сказала старуха. – Молодец. Всем молодец. Теперь я за тебя всю работу сделаю. Другие-то слишком горды были, чтобы мне, старой, поклониться да крылечко починить. Самим приходилось справляться. Теперь идем. Дай одеться только…

Бедному одеться – только подпоясаться. Поверх веселенького голубого халатика с ромашками старуха накинула то ли плащ, то ли халат белый, больничный. Взяла косу и вышла на крыльцо, с удовольствием потопталась по новенькой ступеньке.

– Ну, красавица, выходи, – сказала звучным голосом. – Сама знаешь – никто не может моему зову противиться. И ты от меня не спрячешься.

Они появились на холме, у околицы леса, откуда пришел сам Руслан. Их было много – толпа людей, вполне живых, весьма настоящих, но с отрешенными, ничего не выражающими лицами.

А впереди шла худенькая девушка лет шестнадцати. И рядом с ней столбом вилось черно-красное облако.

Воплощение зла. Луч тьмы.

– Что же это будет? – прошептал Руслан.

– Трудно будет. Но ты не теряйся, – почти не шевеля губами, сказала ему старуха. Она стала еще выше ростом. Теперь Руслан уже не мог понять, как она казалась ему похожей на бабушку и вообще на женщину. Это сухое, скуластое лицо могло принадлежать и мужчине, средневековому рыцарю, отправляющемуся в Крестовый поход; монаху-подвижнику в убежище людоедов; капитану корабля, отправляющемуся открывать неизвестные земли.

Он так загляделся на свою хозяйку, что забыл смотреть вперед.

А они уже были здесь.

Бледные, потерянные, усталые. И Эля впереди – совсем юная, совсем девчонка. Она даже попыталась улыбнуться ему, и у него сжалось сердце.

– Эля, – начал он, но одновременно старуха положила ему на плечо руку, не старческую сухую ладонь, а тяжелую руку, и немудрено, ведь она уже была намного выше его ростом. И Эля приложила палец к губам и вздохнула виновато.

Руслан понял. Она не могла говорить. Или ей было запрещено.

– Ты знаешь правила, – раздалось шипение Сестры Боли, – ты знаешь правила, хозяйка. Ты не можешь упокоить меня, пока я не воплощена. Надо мной вне плоти – твоей власти нет. Так пусть же твой гость выберет, в кого мне воплотиться. Я верю, что он сделает правильный выбор. Сейчас он не хочет меня узнавать, а ведь мы были так близки. О, эти мальчишки только и норовят разбить материнское сердце!

– Ты не моя мать, – сказал Руслан, хоть и понимал, что не следует этого говорить.

Отвратительный смех Сестры Боли был ему ответом. Она и в самом деле омерзительно смеялась, неудивительно, что эти звуки способны вызвать природные катаклизмы.

– Мальчик! Оставим этот пустой спор. Я ближе тебе, чем мать. Я буду с тобой до конца. Так давай же, выбирай. Если бы ты хотел знать мое мнение, мне всегда нравилась твоя сестра. Я сшила ее себе по мерке. Ну? Кого мне взять? Не тяни. Я устала. Мне пора заснуть.

В глазах Эли, устремленных на брата, показались слезы. И он вдруг осознал, что носить в себе Сестру Боли – страшная боль, невероятная мука. Пусть даже это всего несколько секунд.

Испуганные, смятенные, толпились перед домом люди. Их было много. Руслан не знал никого из них. И мог выбрать кого угодно. Ни жалости, ни любви он не испытывал к этим существам. Он хотел одного – забрать сестру и уйти отсюда. Но не мог.

Под блестящим от слез, печальным и полным надежд взглядом Эли – не мог.

– Меня, – сказал он. – Возьми меня.

По толпе пронесся шепот. Черно-красное облако стало немного бледнее.

– Ты слышала, – сказала Смерть. – Он сделал выбор. Подчиняйся. Ты должна.

И Сестра Боли приблизилась к нему.

Он ожидал, что будет больно, но не представлял, что настолько. Как будто жидкий огонь вливали ему в горло, в вены, в мельчайшие капилляры. Тело, принимавшее в себя древнее зло, тряслось от ужаса, сердце хотело забиться поглубже в клетку ребер, мозг норовил воспламениться. Руслану казалось, что он кричит во всю глотку, но на самом деле он не издал ни звука. Он думал, что кричит одно слово: зачем? Зачем? Зачем? Зачем я согласился, зачем я это сказал, я ведь не хотел, на самом деле не хотел, господи, какая боль, какая постыдная, невероятная боль, так же нельзя, это против всех законов, божьих и человеческих, пусть она перестанет, мамочка, пожалуйста…

И когда она вошла целиком и заполнила собой все клетки его тела – почти все, – и когда он ощутил, что такое ее воля, ее ярость, ее голод, он обрадовался своему решению. Тем, что еще являлось им, он ощутил радость и гордость, что упокоит такое омерзительное существо.

И в лице Эли он увидел то же самое – радость и гордость.

И Смерть посмотрела на него так, словно гордилась им.

– Скорее, – попросил он ее. Голоса все так же не было, но он знал – она услышит. Смерть всегда слышит, когда ее торопят.

Она занесла косу. Острый клюв мизерикорда метил ему в глаз. И он даже не закрыл глаза.

Он слишком много перенес, чтобы испугаться его.

И в следующую секунду все кончилось.

Он все так же стоял на крыльце, перед ним стояла сестра – худенькая девушка-подросток с узкими плечами, плачущая и радостная. Рядом с ними стояла Смерть, хозяйка дома, затерянного в холмах, – сухонькая старушка в голубом халате с узловатым бадиком. А больше никого не было.

И Сестры Боли не было.

Ни в нем. Ни рядом. Нигде.

– Что это было? – спросил Руслан.

– А что? – удивилась Смерть. – Что-то не так, голубчик?

– Я… жив?

– Похоже на то.

– Но я ведь…

– Пожертвовал собой, да. Это слабое место Сестры Боли. Это слабое место любого зла, мальчик. Любое из них пасует перед самопожертвованием. И ты сделал ход конем. Ты принес себя в жертву, и нам удалось упокоить ведьму. Мало того – нам удалось заставить ее отпустить все собранные души. Ну? Ты рад?

– А Эля? Она… Жива.

– Она останется с тобой. Считай это моим подарком тебе. Но… ты видишь. Ей слишком долго причиняли боль. Ее душа страдала. Ее душа ходила такими путями, по таким пространствам, о которых тебе не надо думать, ни одному человеку не надо знать. Возможно, она никогда не оправится. Но если ты возьмешь ее с собой и будешь хорошо заботиться о ней – она сможет жить и быть счастливой.

– И теперь…

– Теперь вы можете возвращаться. Твоя миссия окончена. Попробуйте жить дальше. Странно слышать такое от меня? Но поверь, это хороший совет.

Из избушки вылезла заспанная кошка – казалось, она за время этого путешествия стала еще толще.

– Глаша проводит, – сказала хозяйка. – Бывайте, дорогие мои. Не поминайте лихом.

Руслан взял Элю за руку. И они пошли.

Они сделали всего пару шагов по тропинке, когда Смерть окликнула их.

– Возьми-ка, голубчик.

В руках у нее была пластиковая бутылка. Смерть заставила Руслана наклониться и прошептала ему на ухо пару слов. Тот выслушал, кивнул и поцеловал старуху в морщинистую, но румяную щеку.

– Ишь! – с удовольствием засмеялась Смерть и погрозила ему пальцем. – Помни – один глоток! Не больше!

Руслан кивнул.

Он не понял, как они оказались в коридоре – просто вдруг перенеслись и стояли у кулера, издававшего все то же приветливое бормотание. Сняв крышку с бутылки, Руслан наполнил ее живой водой. Отпил сам глоток, дал отпить Эле. С удовольствием смотрел, как розовеет ее лицо, как в глазах появляется осмысленное выражение. Кошка уже терлась у двери, смотрела вопросительно.

И они вернулись.

Эпилог

У полковника, лежавшего в гробу, было очень спокойное лицо. На похороны пришло много людей. Руслан с удивлением узнал нескольких политиков. Выяснилось, что когда-то да и не так давно Семенец был практикующим психоаналитиком. Многим помог своими необычными методами. Еще выяснилось, что у него было много наград, в том числе и самых невероятных – например, сербский орден Святого Саввы. А военный оркестр играл нечто невероятное – от «Прощания Славянки» до Lets my people go Армстронга. Плакали навзрыд две девушки – двойняшки. Стоял у гроба навытяжку, как в почетном карауле, мрачно красивый мужчина, известный пластический хирург и рядом с ним, держась за его локоть, худенькая женщина, его жена, знаменитая балерина. Приходила и Маргарита, прижимала ко рту скомканный платок. Потом отозвала Руслана в сторону и извинялась, что подводит его в этот нелегкий час. Руслан долго не мог понять, что именно она хочет ему сказать, и едва не засмеялся, когда догадался – Маргарита собирается бросить его и вернуться к мужу. Он одобрительно похлопал Маргариту по плечу, и та, кажется, даже немного обиделась.

Люцифер был прав, это неприятно. Но вообще нет ничего дурного в том, что женщина обрела счастье, которого он, Руслан Обухов, не мог ей дать. Он слишком занят был заботой о сестре. Эля все еще не пришла в себя. Она совсем не говорила, забывала поесть, плакала по ночам и иногда днем, когда слышала звук летящего самолета, когда видела из окна женщину, когда… Да почти постоянно.

Но живая вода действовала. Каждый день Руслан подливал сестре в кофе чайную ложку волшебной жидкости. Еще лучше дела пошли, когда из московской квартиры они переехали в дом полковника, доставшийся Руслану по завещанию. Руслан слышал, что многие знакомые завидовали ему. Но стали бы они завидовать, если бы знали, как обстоят дела на самом деле? Что ему пришлось сделать, чтобы заслужить этот дар? Что ему придется сделать еще?

Днем он уезжал на работу, Эля оставалась на хозяйстве. Иногда приезжал Казик. Скоро брат и сестра привыкли к его безмолвной помощи, к его суровому присутствию. Он словно перешел им по наследству, как и дом. По вечерам Руслан читал книги полковника, мучительно пытаясь разобраться в иносказаниях, тайнах, обрывочных сведениях умерших наук, хитросплетениях древних языков. Эля упорно не уходила в комнату, спала на диване.

– Не бросай меня, – услышал он как-то, засидевшись над «Практической магией».

Сначала он не поверил своим ушам.

Встал и пошел на цыпочках к дивану.

– Не бросай меня, – с тоской сказала Эля. – Руслан… Пожалуйста.

Он прикоснулся рукой к ее голове – волосы отросли, их искусственный белокурый оттенок сменился на натуральный русый. Легкое дыхание, шелк волос, теплый оттенок кожи… Он ощутил жалость, нежность, печаль…

– Никогда, – сказал он. – Никогда.

Он не сказал ей того, что знал сам. Не он ее – она покинет его, рано или поздно. Он переживет ее и будет жить дальше, забытый часовой в разрушенной башне, в ожидании, когда снова явится на землю древнее зло, когда придет кто-то, кого он должен будет на-учить всему, что узнает сам, и кто сменит его на этом посту…

Но пока они будут счастливы, счастливей многих смертных и бессмертных. Они будут читать книги, и сажать сад, и путешествовать вместе. А вернувшись домой, сидя в креслах на веранде, станут говорить о горах, на которые поднялись, о морях, в которые окунулись, о времени и вечности, о том, что как бы ни была трудна, коротка и печальна жизнь, а все же она прекрасна.

Примечания

1

Стихи А. Н. Апухтина.

2

Палантиры – в легендариуме Дж. Р. Р. Толкина видящие камни, с помощью которых можно было увидеть то, что происходит в настоящее время в другом месте.

3

Чатуранга – древнеиндийская игра, которую считают прародительницей шахмат. Название переводится как «четырехсоставная».

4

Уильям Батлер Йейтс – ирландский поэт, лауреат Нобелевской премии, увлекавшийся оккультизмом.

5

Книга Екклесиаста, 1, 18.

6

Пес, несущий в зубах факел, – герб католического монашеского ордена доминиканцев, символизирующий двойное назначение ордена: охранять церковь от ереси и просвещать мир проповедью истины. Отсюда неофициальное название ордена – Псы Господни.

7

Имеются в виду пять доказательств бытия Бога, сформулированных Фомой Аквинским, философом и теологом, членом ордена доминиканцев.

8

Хёрли Элизабет – английская актриса, сыгравшая дьявола в фильме «Ослепленный желаниями».

Content

Наталия Ломовская
Сестра моя Боль

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Эпилог

Примечания