ГРЕГОРИ Сюзанна

Чума на оба ваши дома

Сюзанна Грегори

ЧУМА НА ОБА ВАШИ ДОМА

Susanna Gregory

A PLAGUE ON BOTH YOUR HOUSES

1996

Пролог

Кембридж, 1348

Человек в черной университетской мантии, затаив дыхание, ждал в густой тени деревьев на церковном дворе, чтобы ночная стража шерифа прошла мимо. Двое караульных остановились так близко, что он мог бы протянуть руку и дотронуться до них. Несколько минут они стояли, прислонившись к стене, которой был обнесен двор, и разглядывали пустую дорогу. Человек старался не дышать, пока у него не перехватило горло. Нельзя допустить, чтобы его обнаружили: слишком много поставлено на кон.

Наконец караул ушел, и человек несколько раз судорожно вздохнул. Он заставлял себя оставаться в спасительной тени, пока не удостоверился, что стражи удалились. Большущий кот прошествовал мимо его укрытия, окинул человека мимолетным взглядом настороженных желтых глаз, и тот вздрогнул от неожиданности. Кот на миг уселся посреди дороги, потом скрылся в темном проулке.

Человек подобрал полы просторного плаща, чтобы не споткнуться о них, и выскользнул из-за деревьев на дорогу. Было почти полнолуние, и вдоль главной улицы пролегла зловещая дорожка белого света. Человек внимательно поглядел в обе стороны, убедился, что никто его не видит, и крадучись зашагал по улице к дому.

Парадные ворота колледжа были заперты, но человек позаботился о том, чтобы задняя калитка, которой пользовались не часто, осталась открытой. С Хай-стрит он свернул на Сент-Майкл-лейн и почти уже добрался до места, когда замер в ужасе, обнаружив, что в переулке он не один: на него двигался другой человек, также нарушивший устав колледжа, предписывавший проводить ночь в его стенах. С гулко бухающим сердцем он юркнул в заросли высокой крапивы и бурьяна на обочине, надеясь, что бесшумные движения и темный плащ помогут ему скрыться. Шаги раздавались ближе и ближе. Кровь грохотала в ушах. Он ощутил, что его бьет неукротимая дрожь. Шаги почти поравнялись с ним. Вот сейчас его обнаружат и вытащат из убежища!

Он едва не вскрикнул от облегчения, когда еще один нарушитель устава прошел мимо и шаги его стихли – коллега свернул на Хай-стрит. Какое-то время человек стоял, дрожа и не замечая, что крапива жалит голые руки, потом бросился к входу. Очутившись внутри, он запер калитку трясущимися руками и двинулся к кухне. Ослабев от чувства облегчения, человек опустился рядом с теплящимся очагом и сидел, пока не унялась дрожь. Прежде чем собраться с духом и вернуться к себе в комнату, чтобы погрузиться в сон, он спросил себя, сколько еще подобных вылазок успеет совершить, пока его не заметят.

Несколько часов спустя мельник епископской мельницы выбрался из постели, натянул башмаки и пошел работать. Черное небо на востоке уже начинало серебриться, и мельник поежился от предутреннего холодка. Он отпер входную дверь и отправился задать корма разжиревшему пони, на котором возили в город муку.

Неподалеку мерно поскрипывало и плескало водяное колесо, которое приводилось в движение быстрым потоком в канале, отведенном от реки. Мельник так свыкся с этим шумом, что совершенно его не замечал, разве только если что-то было не так. А сегодня утром что-то определенно было не так. К ритму примешивался посторонний звук.

Мельник досадливо крякнул. Не далее как на прошлой неделе ему пришлось звать на помощь соседей, чтобы вытащить застрявший в колесе сук, и мельнику очень не хотелось злоупотреблять соседской добротой. Он подбросил в кормушку пони овса, вытер руки о рубаху и отправился глянуть, в чем дело. Подходя ближе, он хмурился со все большим недоумением. Судя по звуку, застряла не ветка, а что-то более намокшее и менее неподатливое. Он завернул за угол и подошел к громадному колесу, со скрипом и грохотом вращавшемуся под напором ревущей воды.

Когда он увидел, что застряло в колесе, ноги у него подкосились, и он рухнул на траву, не в силах отвести взгляд. Между лопастями болталось тело человека, черные одеяния влажно вспухали вокруг трупа, когда колесо раз за разом затягивало его под воду. Колесо вздымало мертвеца, и одна его рука взлетала вверх в жуткой пародии на приветственный взмах и не опускалась до тех пор, пока тело вновь не погружалось в воду ногами вперед на следующем кругу. Утопленник трижды отсалютовал потрясенному мельнику, прежде чем тот нашел в себе силы подняться на ноги и бежать в город, призывая на помощь.

I

Лишь глухой цокот конских копыт да негромкий стук дождя о деревянную крышку гроба нарушали рассветную тишину. Облаченные в черные одеяния ученые гуськом тянулись по Хай-стрит за похоронными дрогами к городским воротам – за ними лежали поля, где телу их мастера,[1] сэра Джона Бабингтона, предстояло обрести свой последний приют. Мэттью Бартоломью услышал, как позади раздался приглушенный смех кого-то из студентов. Он обернулся и недовольно посмотрел в ту сторону, откуда донесся оскорбительный звук. «Нервы сдают, без сомнения», – подумал он. Ведь не каждый день колледж хоронит мастера, который покончил с собой столь экстравагантным способом.

Заспанные стражники, открывшие погребальной процессии ворота, сгрудились у двери караулки, чтобы поглазеть. Один украдкой подтолкнул соседа, и оба осклабились. Бартоломью двинулся было к ним, но почувствовал на своем плече сдерживающую руку брата Майкла. Майкл прав: негоже затевать на похоронах сэра Джона свару. Бартоломью овладел собой. Сэр Джон был одним из немногих людей в университете, кого горожане любили, но они же немедленно отвернулись от него, едва только стали известны обстоятельства его кончины. Умри сэр Джон своей смертью, его похоронили бы на маленьком кладбище при церкви Святого Михаила со всеми почестями. Вместо этого церковные законы предписывали хоронить его как самоубийцу на неосвященной земле и без какой бы то ни было религиозной церемонии. Потому в первых серых проблесках дня коллеги и студенты провожали сэра Джона в последний путь, к месту его упокоения на заболоченном лугу за церковью Святого Петра за Трампингтонскими воротами.

Лошадь, тянувшая дроги, на которых стоял гроб, поскользнулась в грязи, и повозка опасно накренилась. Бартоломью бросился поддержать ее и с удивлением увидел, что Томас Уилсон, наиболее вероятный преемник сэра Джона, сделал то же самое. Глаза двоих на миг встретились, и Уилсон удостоил Бартоломью одной из своих ханжеских улыбочек. Бартоломью отвел глаза. Ограниченный и самодовольный Уилсон и Джон Бабингтон на дух не переносили друг друга, и Бартоломью невыносимо было видеть, как Уилсон распоряжается на скромных похоронах мастера. Он сделал глубокий вдох и попытался не думать о том, насколько сильно ему будет недоставать мягкого юмора и разумного правления сэра Джона.

Уилсон повелительно взмахнул пухлой белой рукой, и Кинрик ап Хьювид, слуга Бартоломью, поспешил помочь конюху свести лошадь с дороги и провести по ухабам к месту последнего пристанища сэра Джона. Дроги покачнулись, наклонились, и гроб, подскочив, приземлился с глухим стуком. Уилсон сердито схватил Кинрика за плечо и выбранил его за нерадивость громким пронзительным шепотом.

Бартоломью не выдержал. Сделав знак другим профессорам, он сдвинул гроб с телом сэра Джона с дрог, и они вместе подняли его на плечи. Началось долгое шествие по полю к тому месту, где в кольце толстых дубов уже была вырыта могила. Бартоломью выбрал это место, потому что знал – в летнюю пору сэр Джон любил читать в сени этих деревьев. Но он начал сомневаться в правильности выбора, когда тяжелый гроб стал врезаться ему в плечо и у него заныли руки. Несколько минут спустя он почувствовал, как его отстранили, и благодарно улыбнулся студентам, подошедшим сменить его.

Уилсон прошествовал вперед и остановился на краю могилы со склоненной головой и по-монашески сложенными руками. Студенты поставили свою ношу на землю и вопросительно посмотрели на Бартоломью. Тот приготовил веревки, и гроб опустили в яму. Бартоломью кивнул. Кинрик и другие помощники принялись зарывать могилу, а он, бросив последний взгляд, развернулся и двинулся к дому.

– Друзья и коллеги, – начал Уилсон звучным напыщенным голосом, – мы собрались здесь, дабы проводить в последний путь нашего досточтимого мастера, сэра Джона Бабингтона.

Бартоломью остановился как вкопанный. Накануне вечером профессора сошлись на том, что никаких речей не будет: все чувствовали, что они не нужны – что можно сказать о необычном самоубийстве сэра Джона? Было решено, что профессора и студенты проводят сэра Джона к месту его упокоения в молчании и в молчании же вернутся обратно в колледж – в знак уважения. Сэр Джон немало сделал для того, чтобы установить хотя бы худой мир у себя в колледже – в городе, где ученые без конца враждовали друг с другом и горожанами. Кое-какие взгляды сэра Джона ввергли его в немилость у университетского начальства, в особенности у тех, кто считал учение уделом богатых.

– Сэра Джона, – разливался Уилсон, – очень любили мы все.

Бартоломью не верил ушам. Уилсон сопротивлялся почти каждому начинанию сэра Джона и не раз покидал обеденный зал, багровый от бессильной злобы, когда тот играючи сокрушал любые его доводы своей спокойной логикой.

– Это тяжкая утрата для нас, – продолжал Уилсон, скорбно глядя на то, как Кинрик зарывает могилу.

– Только не для тебя! – пробормотал новый преподаватель философии Жиль Абиньи так тихо, что лишь Бартоломью расслышал его. – Слишком много ты можешь получить теперь.

– Да помилует Господь его душу, – продолжал Уилсон, – и да простит ему его заблуждения.

Бартоломью почувствовал, что закипает от гнева. Он спрятал стиснутые кулаки под коротким плащом, чтобы не выдать студентам своей ярости, и обернулся посмотреть на реакцию остальных профессоров. Взгляд Абиньи был исполнен неприкрытой злости, а брат Майкл наблюдал за происходящим с сардонической усмешкой. Остальные богословы, отец Уильям и отец Элфрит, сохраняли непроницаемый вид. Бартоломью знал, что Элфрит недолюбливает Уилсона, но слишком благоразумен, чтобы открыто выказывать неприязнь. Уильям, который неоднократно поддерживал Уилсона в его противостоянии с сэром Джоном, невозмутимо слушал оратора. Последние два профессора, Роджер Элкот и Роберт Суинфорд, преподававшие предметы квадривиума,[2] при словах Уилсона кивнули.

Слуги почти закончили зарывать могилу. Пронизывающий ветер с изморосью завывал в деревьях, где-то свиристела одинокая птица. Уилсон продолжал разливаться в расхожих похвалах, славя человека, которого никогда не любил и не уважал. Бартоломью круто развернулся и зашагал прочь. За спиной у него Уилсон на миг запнулся, однако тут же продолжил еще громче прежнего, чтобы ветер донес его словеса до уходящего Бартоломью.

– Да не оставит Господь наш колледж своею милостью и да направит нас во всех наших делах.

Бартоломью позволил себе с отвращением фыркнуть. Надо полагать, в представлении Уилсона божественная десница, направляющая их во всех делах, должна была сделать его, Уилсона, следующим мастером. За спиной Бартоломью послышались торопливые шаги, и он не удивился, увидев, что Жиль Абиньи последовал его примеру и покинул собрание.

– Нам несдобровать, Мэтт, – ухмыльнулся он в сторону Бартоломью. – Уйти в самый разгар тщательно отрепетированной речи мастера Уилсона!

– Пока еще не мастера, – возразил Бартоломью. – Хотя, надо думать, этого осталось ждать не больше недели.

Они выбрались на дорогу и остановились счистить с башмаков липкую грязь. Дождь усилился, и Бартоломью чувствовал, как по спине у него течет вода. Он оглянулся на поле и увидел, что Уилсон ведет процессию обратно в колледж. Абиньи взял его за руку.

– Я вымок и продрог. Может, Хью Стэплтон из пансиона[3] Бенета[4] угостит нас завтраком? Что мне сейчас нужно, так это горячий очаг и стаканчик крепкого вина. – Он склонился ближе. – Наша жизнь в Майкл-хаузе скоро переменится так, как нам и не снилось – если нас вообще там оставят. Давай в полной мере насладимся волей, пока мы ее не потеряли.

Он потянул Бартоломью за рукав, увлекая его по Хай-стрит к пансиону Бенета. Тот на миг задумался, прежде чем последовать за коллегой. Позади них процессия с Уилсоном во главе тянулась сквозь городские ворота обратно в Майкл-хауз. При виде того, как Бартоломью с Абиньи исчезли за дверями пансиона, Уилсон поджал губы: он был не из тех, кто забывает о своей оскорбленной гордости.

В полном согласии с предсказанием Бартоломью, не прошло и недели после похорон сэра Джона, и Уилсон был назначен на должность нового мастера колледжа Святого Михаила – Майкл-хауза. Студенты, коммонеры и слуги собрались посмотреть, как восемь профессоров один за другим входят в зал, чтобы начать процедуру избрания нового мастера. Согласно уставу колледжа, мастера утверждал канцлер,[5] который выбирал из двух кандидатов, предложенных профессорами. Бартоломью сидел за длинным столом, лениво вертя в пальцах щепку, пока его коллеги спорили. За Уилсона выступали Элкот, Суинфорд и отец Уильям. Бартоломью, брат Майкл и Абиньи хотели, чтобы вторым кандидатом стал отец Элфрит, но Бартоломью знал, кого из двоих выберет канцлер, и не хотел ввязываться в спор, в котором заведомо не мог победить. В конце концов Элфрит, понимая, что противостояние приведет колледж к расколу, исцелить который будет не под силу ни Уилсону, ни ему самому, снял свою кандидатуру. Элкот предложил себя на его место, но ни одна сторона его не поддержала.

Канцлер выбрал Уилсона, и тот немедленно принялся проводить свою линию: «исключил» троих студентов за игру в кости в воскресенье, уволил пивовара за пьянство и постановил, что все профессора, коммонеры и студенты по воскресеньям обязаны носить исключительно черное. Бартоломью вынужден был ссудить нескольким самым бедным своим ученикам деньги, чтобы те смогли обзавестись черными костюмами, поскольку собственная их одежда была сшита из дешевой бурой домотканой шерсти, более ноской и менее маркой, нежели элегантная черная.

Утро вступления Уилсона в должность выдалось ясное и погожее, хотя, судя по шуму и взволнованным голосам в кухне, большинство слуг всю ночь провели на ногах. Бартоломью встал на заре и облачился в церемониальную алую мантию доктора университета. После этого он снова уселся на кровать и стал невесело смотреть на двор за окном. Триместр еще не начался, и студентов в колледже жило всего пятнадцать, но свою малочисленность они компенсировали возбужденными возгласами и беготней. Сквозь изящные арочные окна напротив он видел отца Уильяма и отца Элфрита, которые пытались их утихомирить. Бартоломью неохотно вышел на утоптанный земляной двор и направился в зал на завтрак, который наспех подали и без того явно сбивавшиеся с ног слуги.

Сама церемония введения в должность была пышной и помпезной. Облаченный в роскошную мантию из пурпурного бархата, отороченную мехом, и свой черный плащ поверх нее, Уилсон торжествующе прошествовал по Кембриджу, щедро оделяя горожан мелкими монетками. Стайка чумазых сорванцов увязалась за процессией, выкрикивая насмешки, а кое-кто из горожан с отвращением плевался. Уилсон не обращал внимания ни на тех, ни на других, и на протяжении всей нескончаемой церемонии в Майкл-хаузе, которая велась на латыни и на которой он клялся соблюдать устав и правила колледжа, он едва сдерживал самодовольную радость, от которой так и расплывалось его лицо.

Присутствовали многие влиятельные лица как от университета, так и от города. Епископ Илийский[6] наблюдал за церемонией с безразлично-скучающим видом, а канцлер и шериф время от времени перешептывались. Они держались вместе, щеголяя яркими красками и дороговизной нарядов. Бартоломью заметил Томаса Экстона, самого известного городского врача, облаченного в мантию из плотного голубого шелка, в окружении несметного выводка своих отпрысков. Рядом с ним стоял зять Бартоломью, сэр Освальд Стэнмор, который владел поместьем к югу от Кембриджа и сколотил состояние на торговле шерстью. По сторонам от него расположились его младший брат Стивен и сестра Бартоломью, Эдит.

Жиль Абиньи присутствовать отказался, сославшись на то, что им с Хью Стэплтоном, принципалом[7] пансиона Бенета, нужно подготовиться к диспуту.[8] Брат Майкл выказывал свое неодобрительное отношение к Уилсону, громко бурча на протяжении всей церемонии и заливаясь кашлем, по всей видимости неудержимым, в те моменты, когда надлежало соблюдать тишину. Бартоломью делал все, что было положено, но без энтузиазма, мысли его то и дело возвращались обратно к сэру Джону.

Бартоломью посмотрел на пышно наряженного Уилсона, восседавшего в громадном деревянном кресле во главе высокого стола в зале Майкл-хауза, и внезапно его охватила злость на сэра Джона. Мастер так много сделал, чтобы положить конец давнишним распрям между городом и университетом, а его слава блестящего адвоката и вдохновенного преподавателя привлекла в колледж лучших студентов. Делом всей его жизни была книга, разъясняющая студентам многочисленные тонкости английского права, – книга, которая так и осталась лежать неоконченной в его покоях. Дела сэра Джона и вверенного его попечению колледжа обстояли вполне благополучно, так почему же он покончил с собой?

Бартоломью, отец Элфрит и Роберт Суинфорд обедали с сэром Джоном вечером накануне его смерти. Он пребывал в превосходном расположении духа, рвался приступить к следующему разделу своей книги и с нетерпением ожидал проповеди, которую он был приглашен прочитать в университетской церкви. Примерно в восемь Бартоломью и остальные гости покинули сэра Джона. Кинрик заметил, как почти сразу же после этого мастер вышел из колледжа; он стал последним, кто видел сэра Джона живым. На следующее утро тело сэра Джона обнаружили в водяном колесе.

Как практикующего врача и магистра медицины колледжа, Бартоломью вызвали на берег реки, где бледный как смерть мельник старался держаться как можно дальше от трупа. При воспоминании о том утре и о теле сэра Джона Бартоломью бросило в дрожь. Он попытался сосредоточиться на латинской скороговорке отца Уильяма и на церемонии, которой предстояло сделать Томаса Уилсона новым мастером колледжа Святого Михаила.

Наконец отец Уильям кивнул Кинрику, и тот затрезвонил в колокол, провозглашая, что церемония окончена. Студенты с гомоном высыпали из зала, за ними куда более степенно последовали профессора и коммонеры, и все двинулись к церкви Святого Михаила, где предстояло испросить Божьего благословения для назначения Уилсона. Бартоломью задержался, чтобы предложить руку Августу Илийскому, одному из коммонеров, который почти сорок лет преподавал в университете право, пока рассудок его не помутился от старости, и сэр Джон даровал ему право до конца дней жить и столоваться при колледже. Коммонеров в Майкл-хаузе насчитывалось десять: шестеро стариков, как и Август, посвятивших всю свою жизнь университету, а остальные – приходящие ученые, которые пользовались гостеприимством Майкл-хауза на краткие периоды научных изысканий.

Август устремил на Бартоломью взгляд молочно-голубых глаз и беззубо ухмылялся, пока тот бережно вел его из полутемного зала на залитый ярким августовским солнцем двор.

– Невеселый сегодня день для колледжа, – громко заявил он Бартоломью, чем навлек на себя недовольные взгляды кое-кого из преподавателей.

– Тише, Август. – Бартоломью похлопал по перевитой венами старческой руке. – Что было, то прошло, надо смотреть в будущее.

– Но подобный грех нельзя оставлять безнаказанным, – не унимался старик. – О нет. Нельзя забывать.

Бартоломью терпеливо кивнул. После смерти сэра Джона рассудок Августа помутился еще больше.

– Он не будет забыт, – заверил Бартоломью. – Все будет хорошо.

– Глупец! – Август вырвал у него свою руку, и Бартоломью изумленно заморгал. – Затевается зло, оно набирает силу и поразит всех нас, в особенности неосторожных. – Старик отступил на шаг и попытался распрямить согбенные члены. – Подобный грех нельзя оставлять безнаказанным, – повторил он твердо. – Сэр Джон намеревался проследить за этим.

– О чем это вы? – спросил озадаченный Бартоломью.

– Сэр Джон начал догадываться, – ответил Август, его выцветшие голубые глаза буравили Бартоломью. – И видишь, что произошло.

– Старик выжил из ума. – Зычный голос Роберта Суинфорда, раздавшийся прямо над ухом, заставил Бартоломью подскочить от неожиданности. Август принялся раскачиваться взад-вперед и напевать себе под нос какой-то гимн. – Видите? Он не ведает, что несет. – Он положил руку Августу на плечо и махнул Александру, управляющему, чтобы тот отвел старика обратно в его комнату. Август шарахнулся от прикосновения.

– Я уведу его, – сказал Бартоломью, заметив смятение старика. – Хватит с него на сегодня. Я приготовлю ему поссет, это его успокоит.

– Да, вся эта пышность и долгая церемония помрачили его рассудок еще больше обычного, – сказал Суинфорд, с отвращением глядя на Августа. – Упаси нас Господь от безмозглого дурака.

– Упаси нас Господь быть безмозглыми дураками! – рявкнул Бартоломью, выведенный из себя нетерпимостью Суинфорда.

Собственная резкость удивила его. Обычно он не грубил коллегам. С неохотой он признался себе, что введение Уилсона в должность и слова старого Августа растревожили его.

– Да ну, Мэтт, – сказал Суинфорд, отбрасывая свою обычную грубоватую манеру. – Нам всем пришлось несладко. Не надо позволять бредням старого безумца разрушать наши надежды на новое начало. С тех пор как умер сэр Джон, рассудок старика совсем помутился. Ты же сам вчера это говорил.

Бартоломью кивнул. Позапрошлой ночью Август переполошил весь колледж – заперся в своей комнате и кричал, будто черти собираются сжечь его заживо. Он попытался вылезти в раскрытое окно. У Бартоломью ушло несколько часов на то, чтобы успокоить старика, а потом он вынужден был пообещать, что проведет остаток ночи в комнате Августа, дабы черти не смогли вернуться. Утром разгневанный Август растолкал его и осведомился, что это Бартоломью делает у него в комнате без приглашения.

Старик прекратил раскачиваться и уставился на Бартоломью с лукавой улыбкой на лице.

– Только смотри, Джон Бабингтон, спрячь ее хорошенько.

Суинфорд досадливо крякнул.

– Уложи его в постель, Александр, и прикажи кому-нибудь из слуг посидеть с ним. Бедняга последнего ума лишился.

Управляющий бережно повел Августа к северному крылу колледжа, где жили коммонеры. До Бартоломью донесся голос Августа, который уверял Александра, что не хочет ужинать, поскольку только что закусил жирной крысой, которую поймал на выходе из зала.

Суинфорд положил руку на плечо Бартоломью и повернул его к церкви Святого Михаила.

– Зайдете к нему потом, Мэтт. Нам пора в церковь.

Бартоломью подчинился, и они вдвоем зашагали по Сент-Майкл-лейн к Хай-стрит. Церковь осаждали толпы людей, привлеченных, вне всякого сомнения, надеждой на новую раздачу монет.

Они прокладывали дорогу сквозь толпу, то и дело ловя на себе враждебные взгляды собравшихся. Не прошло еще и месяца с последней стычки между университетскими и горожанами, после чего повесили двоих молодых подмастерьев, зарезавших студента.[9] Страсти до сих пор не улеглись, и Бартоломью вздохнул с облегчением, когда добрался до церковных дверей.

Отец Уильям уже начал служить мессу, тараторя слова со скоростью, которой Бартоломью никогда не уставал поражаться. Монах взглянул на опоздавших, поспешивших занять места у алтарной преграды, но никаких признаков недовольства не выказал. Брат Майкл, несмотря на воркотню во время церемонии в колледже, отлично вымуштровал свой хор, и даже шум толпы, собравшейся снаружи, поутих, когда ангельские голоса взмыли к церковным сводам.

Бартоломью улыбнулся. Сэр Джон любил хор и нередко давал ребятишкам монетку-другую, чтобы они пели во время обеда в колледже. Интересно, у нового мастера найдется несколько лишних пенни на музыку, которая скрасит долгие зимние вечера? Он украдкой бросил взгляд на Уилсона: как ему пение? Коленопреклоненный Уилсон склонил голову, но глаза его были открыты, а взгляд устремлен на руки. Бартоломью пригляделся – и едва не расхохотался в голос. Уилсон подсчитывал что-то, загибая пухлые, унизанные кольцами пальцы. Мысли его были столь же далеки от музыки Майкла и мессы Уильяма, как, должно быть, и мысли Августа.

В церкви становилось душно от множества набившегося в нее народу. Начали расползаться самые разнообразные ароматы: резкий запах сукна, пота, ладана, немытых ног и, как обычно, затхлый дух с реки, пробивающийся сквозь все прочие запахи. Время от времени сквозь какое-нибудь незастекленное окно тянуло прохладным ветерком, который приносил собравшимся секундное облегчение. Несмотря на скороговорку отца Уильяма, церемониальная месса была долгой и почти невыносимой для горожан, не знавших латыни. Люди заскучали: сначала они переминались с ноги на ногу, пытаясь дать отдых ноющим от долгого стояния ступням, потом принялись возбужденно шушукаться.

Наконец месса закончилась, и Уилсон первым двинулся из церкви в колледж на праздничный обед. Небо, почти весь день ярко-голубое, начало хмуриться. Бартоломью поежился: после духоты внутри на свежем воздухе показалось зябко.

Толпа горожан за стенами церкви разрослась, привлеченная великолепием и роскошью. Бартоломью видел, что они недовольны и возмущены богатством, о котором кричали мантии многих ученых, и их мнимым превосходством. Пока процессия с Уилсоном во главе тянулась из дверей, Бартоломью расслышал сказанные вполголоса слова, что бездельники ученые-де обдирают город как липку. Эти замечания звучали громче и громче по мере того, как толпа набиралась уверенности.

Сознавая, что нарочитая демонстрация богатства колледжа Святого Михаила может отвратить от него горожан, Уилсон приказал одарить бедных мелкими монетами в честь избрания его на новую должность. Кинрика вместе с другими слугами, которым велели раздавать маленькие кожаные мешочки с мелочью, едва не затоптали, когда толпа нахлынула на них. Всякое подобие порядка немедленно исчезло. Те, у кого доставало сил пробиться вперед, пригоршнями хватали деньги. Замелькали кулаки, и слуги поспешно отступили, оставив толпу драться из-за монет.

Бартоломью увидел, что студенты начинают сбиваться в кучки. Некоторые были вооружены палками и небольшими ножами. Он торопливо велел им расходиться по своим колледжам и пансионам. Спровоцировать городскую драку ничего не стоило. Один вид группы вооруженных и рвущихся в бой студентов мог дать повод для полномасштабного побоища.

Большинство забияк разошлись, многие – с недовольным видом, но Бартоломью заметил, что два студента из Майкл-хауза, братья Оливеры, еще снуют туда-сюда. За считанные минуты они сколотили группу из по меньшей мере тридцати облаченных в черные мантии школяров. Кто-то из них был из Майкл-хауза, но основная часть училась в других колледжах и пансионах.

Бартоломью застонал про себя. Он сильно подозревал, что братья Оливеры были среди зачинщиков последней стычки с горожанами. И почему бы им сейчас не затеять новую? Горожане уже собрались, многие злы на то, что денег Уилсона им не досталось, возмущение из-за двух повешенных подмастерьев еще не улеглось. Достаточно какому-нибудь студенту выкрикнуть оскорбление в адрес горожанина – и пошло-поехало. Одни пустят в ход кулаки, другие, в особенности братья Оливеры, не побрезгуют ножами и заостренными палками, и тогда ранения, как и в прошлый раз, будут ужасны. У Бартоломью в голове не укладывалось, зачем кому-то нужны подобные стычки, но кое-кто из студентов уже украдкой делился с товарищами запрещенным оружием, припрятанным под мантиями.

Кинрик стоял у него за спиной.

– Кинрик! Беги за проктором, предупреди его, что могут начаться беспорядки, – велел Бартоломью.

– Я мигом, – прошептал Кинрик, ухватив Бартоломью за рукав, – только вы сами поберегитесь. Не нравится мне все это.

Когда Бартоломью обернулся, слуга уже стремительно уходил, то скрываясь среди сгущающихся теней, то выныривая оттуда, как крадущийся кот.

Быстро смеркалось, и различать лица становилось трудно. Однако не узнать братьев Оливеров было невозможно и в сумерках. Высоченные, шести с лишним футов ростом, они оба были обладателями длинных, до плеч, белокурых волос и славились своими яркими нарядами. Даже в сумерках Бартоломью видел золотую нить, блестевшую на мантии Элиаса – старшего из двоицы.

– Все студенты Майкл-хауза приглашены присутствовать на обеде в честь мастера Уилсона, – любезно сказал юноше Бартоломью. – Это будет незабываемый вечер. Уверен, вам понравится.

Оливеры были племянниками влиятельной аббатисы монастыря Святой Радегунды. Их взяли на учебу в Майкл-хауз, соблазнившись небольшим домиком на Фаул-лейн. Прилежанием к наукам они не отличались: Элиас едва умел читать и писать, хотя его младший брат демонстрировал природную живость ума, который можно было бы развить в занятиях, проявляй он хотя бы малейшую тягу к знаниям.

– Мы обещали сегодня навестить тетушку.

Генри Оливер подошел незаметно. Туповатый Элиас бросил на него признательный взгляд, и Бартоломью в который раз восхитился находчивостью младшего Оливера. Разве может преподаватель колледжа Святого Михаила запретить любящему племяннику навестить почтенную аббатису монастыря Святой Радегунды?

– Сегодняшний день очень важен для нашего нового мастера, – не сдавался Бартоломью. – Я уверен, что он будет признателен, если вы оба разделите это с ним.

Генри Оливер прищурился.

– Но мы дали слово тетушке, – протянул он притворно жалобным тоном. – Я не переживу, если эта достойная дама огорчится.

– Уверен, она не огорчится, – настаивал Бартоломью, – когда вы все ей объясните.

Скрывая свое раздражение уловками братьев – ведь аббатиса монастыря Святой Радегунды была не дряхлой старухой, живущей от одного визита своих родственников до другого, а здоровой и полной сил женщиной средних лет, – он крепко взял Оливера за локоть и зашагал к Сент-Майкл-лейн. Студенты за спиной у них принялись вполголоса переговариваться, но, лишенные своего вожака, нехотя стали расходиться. Те из них, кто был из Майкл-хауза, потянулись за Бартоломью с Генри.

Бартоломью скорее ощутил, чем увидел, град небольших камешков, полетевших им вслед. Генри замедлил шаг и попытался обернуться, но Бартоломью затащил его за угол Сент-Майкл-лейн и прибавил ходу, насколько это было возможно, чтобы не перейти на бег. Украдкой он оглянулся через плечо и увидел, что большая часть толпы от церкви последовала за ними и Бартоломью со студентами уступают им в численности по меньшей мере впятеро.

– Надо было держаться всем вместе, – прошипел Генри Оливер, пытаясь вывернуться из рук Бартоломью. – Какие у нас теперь шансы?

– Все шансы, если не станем отвечать им, – парировал Бартоломью, однако непрекращающийся град камешков, который обрушивался на них, все же действовал ему на нервы.

Они приближались к воротам колледжа, и Бартоломью задался вопросом, удастся ли оставшимся студентам уйти от толпы. Он отпустил Генри и подтолкнул его к воротам.

– Давай, живо, – сказал он не допускающим возражения тоном. – И проследи, чтобы ворота можно было запереть, как только все студенты окажутся внутри.

Повторять не пришлось; Генри был не дурак и знал, когда спорить глупо. Он зашагал по переулку, его товарищи тянулись за ним. Бартоломью заметил, что группка из четверых школяров, среди которых был и Элиас Оливер, замешкалась, и теперь их толкают и задирают те, кто оказался в передних рядах надвигающейся толпы. Дюжий малый в кузнечном фартуке дал Элиасу сильного тычка, от которого тот едва не растянулся на земле. Студент вскинул кулаки, лицо его исказилось, как маска гнева. Один из спутников потащил его вперед: Бартоломью молча делал им знаки не отвечать.

Первый из четверки бросился бежать. Он добрался до ворот, и те, кто уже был в безопасности, втащили его внутрь. Бартоломью заметил, что Генри почти закрыл крепкие дубовые створки, оставив лишь щелку, чтобы впустить отставших, прежде чем захлопнуть ворота перед носом толпы.

Элиас поравнялся с Бартоломью, когда кузнец вытащил из фартука грозного вида нож и яростно взмахнул им. Бартоломью выдернул Элиаса из-под удара смертоносного лезвия и, отбросив показное спокойствие, заорал оставшимся трем студентам, чтобы бежали что есть духу. Белые как мел, они повиновались, но лишь чуть-чуть опережали толпу, хлынувшую за ними. На последнем дыхании троица, замыкаемая Бартоломью, юркнула в приоткрытые ворота, которые тут же захлопнули. Тяжелые засовы запирали, когда в них уже ломилась толпа.

Бартоломью услышал крики и ругань и понял, что задние напирают на передних. Какой-то студент рухнул наземь: из-за высоких стен продолжали лететь камни. Из зала, окруженный профессорами и гостями, выскочил Уилсон – посмотреть, что за шум, – и остановился как вкопанный перед булыжниками, градом сыпавшимися из-за стен.

– Достойное завершение прискорбного дня.

Бартоломью обернулся и увидел Жиля Абиньи – тот помогал удерживать ворота под напором налегавших снаружи. Створки сотряс особенно сильный удар, и Жиль поморщился. Оставив свое место, которое тут же заняли студенты, высыпавшие из дортуаров на шум – большинство из них уже успели переодеться к обеду в самые чистые свои плащи, – он кивком указал Бартоломью на дверь, где можно было поговорить без чужих ушей. Лицо его было необычайно серьезно.

– Нам следует более тщательно отбирать учеников, Мэтт. Младшенький Оливер готов был захлопнуть ворота, не дожидаясь тебя, и сделал бы это, если б я не оказался рядом.

Бартоломью не поверил своим ушам.

– Ты, должно быть, ошибаешься, он…

– Это не ошибка, Мэтт. Я слышал, как он говорил этому твоему прыщавому студенту – ну, из Фен-Диттона…[10] ну, который вечно простужен…

– Фрэнсису Элтему?

– Ему самому. Я слышал, как он подбивал Элтема захлопнуть ворота у тебя перед носом. Я позаботился о том, чтобы створки остались открытыми, но Оливер был в ярости. Только погляди на него.

Бартоломью без труда различил в гуще студентов братьев Оливеров – они были на голову выше остальных. Теперь, когда непосредственная опасность миновала, школяры воспрянули духом и выкрикивали колкости в адрес горожан. Генри Оливер не присоединился к ним. Он метался в ярости, лицо его искажал гнев. Бартоломью видел, как он замахнулся кулаком и Элтем шарахнулся от него. Словно почувствовав на себе взгляды, младший Оливер медленно повернул голову и уставился на смотрящих. От злобы, которой был исполнен его взгляд, по спине Бартоломью побежали мурашки. Внезапно Оливер развернулся и зашагал к себе в комнату.

– Чем это ты заслужил такое? – поинтересовался Абиньи, которому стало не по себе от столь неприкрытой ненависти.

– Тем, что не дал ему устроить побоище, я полагаю, – отозвался Бартоломью. – Я и не представлял, что ему так по душе затевать беспорядки.

Крики за воротами стали громче, затем стихли. Бартоломью услышал цокот конских копыт и понял, что это подъехал шериф со своим отрядом и начал разгонять толпу. Колотить в ворота колледжа перестали. Слышались лишь голоса людей шерифа, которые приказывали горожанам расходиться по домам или отправляться ночевать в замок, да стоны тех, кого придавили к воротам.

– Эй, в Майкл-хаузе!

Бартоломью узнал голос шерифа и пошел открывать ворота.

Шерифу уже не раз приходилось поднимать гарнизон на разгон стычек между университетом и горожанами, и это порядком ему надоело. Поскольку избавиться от горожан вряд ли представлялось возможным, его нередко охватывало желание избавиться от университета вместе со всеми его склоками и враждующими группировками. Студенты из Норфолка, Суффолка и Хантингдоншира враждовали со школярами из Йоркшира и с севера, и все вместе – со студентами из Уэльса и Ирландии. Преподаватели и студенты, которые были священниками или монахами, вечно вздорили с теми, которые не были священниками или монахами. Как-то раз даже произошла ссора между религиозными орденами – многочисленными францисканцами, доминиканцами, августинцами и кармелитами, которые жили подаянием, в отличие от богатых бенедиктинцев, и августинскими канониками, ведавшими больницей Святого Иоанна.

Когда ворота распахнулись, шериф хмуро посмотрел на собравшихся, но не сделал попытки войти. Главный проктор, в обязанности которого входило поддерживать в университете закон и порядок, стоял рядом с шерифом, а позади него маячили педели – университетские констебли. Мастер Уилсон поспешил вперед. Великолепная пурпурная мантия развевалась за его спиной.

– Милорд шериф, мастер проктор, – начал он, – городские напали на нас без всякого повода!

– Восхищаюсь людьми, которые столь тщательно доискиваются истины, прежде чем заговорить, – вполголоса заметил Бартоломью. Кроме всего прочего, высказывание Уилсона было крайне неосмотрительным, учитывая, сколько горожан было среди его гостей.

Абиньи с омерзением фыркнул.

– Он должен был подумать, когда сегодня решил раздавать деньги. Можно было представить, что тут начнется.

– Я предлагал поручить священникам раздать их на воскресной мессе, – отозвался Бартоломью. Он с отвращением наблюдал за тем, как Уилсон сетует шерифу на горожан, напавших на колледж исключительно по злому умыслу.

– Но тогда какая-то часть славы могла достаться священникам, а не ему, – саркастически отозвался Абиньи. Он махнул рукой в сторону ворот. – Займитесь своими пациентами, лекарь.

Бартоломью вспомнил стоны и крики, которые неслись из-за стен Майкл-хауза, когда туда нахлынула толпа, и выругал себя за то, что не сообразил взглянуть на раненых раньше. Педель стоял у ворот рядом с двумя распростертыми телами, дальше по переулку его товарищи склонились над другими лежащими людьми.

– Эти готовы, доктор, – сказал педель, узнав Бартоломью.

Тот присел осмотреть мертвецов. Оба оказались совсем молоденькими, на одном была куртка подмастерья. Бартоломью нажал на грудь, под руками у него что-то хлюпнуло – это означало, что ребра сломаны, а внутренние органы раздавлены. У второго была сломана шея и голова повернута под невозможным углом. Оба должны были умереть мгновенно. Бартоломью перекрестился, задержался у ворот и крикнул брату Майклу, чтобы тот сделал все, что может, для этих не получивших отпущения грехов душ.

Остальные педели отступили, и Бартоломью стал осматривать раненых. Каким-то чудом их оказалось всего четверо. Бартоломью был уверен, что остальных отвели по домам друзья. Ни одному из четверых гибель не грозила. У одного мужчины средних лет была неглубокая рана на голове, тем не менее вызвавшая обильное кровотечение. Бартоломью дал ему чистую тряпицу, чтобы унять кровь, и перешел к следующей пострадавшей. Женщина, похоже, не была ранена, но находилась в глубоком шоке. Ее широко раскрытые глаза ничего не выражали, все тело била неудержимая дрожь.

– Вон ее сын.

Это сказал тот самый кузнец – он лежал у стены с неловко вывернутой ногой. Бартоломью взглянул в сторону, куда кивнул кузнец, и понял, что тот имел в виду одного из погибших. Он обернулся к женщине и сжал ее влажные ледяные руки в своих.

– Где ее муж? Можно послать за кем-нибудь, кто отвел бы ее домой?

– Муж ее той зимой умер от лихорадки. Парнишка один у нее был. Помрет теперь с голоду, как пить дать.

– Как ее зовут? – спросил Бартоломью, чувствуя себя совершенно беспомощным.

– Рэйчел Аткин, – отозвался кузнец. – А тебе-то что?

Бартоломью вздохнул. Таких, как Рэйчел, он видел почти каждый день – стариков и женщин с детьми, оставшихся без кормильцев. Даже давая им деньги – что он делал иногда, – он лишь на время облегчал их судьбу. Вид бедности был одной из тех особенностей профессии врача, которые он находил наиболее тягостными. Нередко он брался за лечение раны или болезни, а затем узнавал, что его пациент умер от недоедания или попросту замерз.

Он выпустил руки женщины и подошел взглянуть на ногу кузнеца. У того оказался аккуратный перелом, кожа была цела. Требовалось лишь сложить кость, а время и покой довершат все остальное. Пока он осторожно мял и ощупывал ногу в поисках осколков кости, кузнец склонился к нему. Бартоломью сообразил, что это благодаря элю, парами которого кузнец обдал его, тот, вероятно, и не кричал, как это сделали бы многие пациенты во время осмотра сломанной ноги. По той же самой причине следовало как можно скорее наложить лубок.

– Зачем ты влез? – заплетающимся языком выговорил кузнец.

Бартоломью, словно не слыша, отправился к последнему раненому: мужчине, который жаловался на боль в спине.

– Все шло как по маслу, – продолжал кузнец. – Мы знали, что делаем.

– Я уверен в этом, – рассеянно отозвался Бартоломью, водя руками по спине раненого. Потом распрямился. – Это просто ушибы, – сказал он мужчине, – идите домой и полежите, и через несколько дней все пройдет. – Он обернулся к кузнецу. – Я могу сложить вам ногу прямо сейчас, или идите к хирургу. Мне все равно, как вы решите.

На лице кузнеца промелькнуло сомнение, он прищурился.

– Я слыхал о тебе, лекарь. Ты говоришь другим докторам, что не нужно ставить пиявок…

Со стороны слушающих педелей донесся сдавленный смешок, и Бартоломью резко оборвал кузнеца, поднялся и собрался уходить. У него не было никакого желания затевать с этим человеком медицинский спор. Он знал, что многие относятся к его воззрениям с недоверием, если не со страхом, но никто не мог отрицать, что больные Бартоломью умирали реже, чем у других врачей. Его успех там, где другие терпели неудачи, нередко приводил к нему отчаявшихся, а те, кого он излечивал, обычно вставали на его защиту, когда другие подвергали его методы сомнению или порицанию.

– И сколько ты с меня за это возьмешь? – с усмешкой осведомился кузнец и ухватил Бартоломью за край мантии, чтобы не дать ему уйти.

Тот взглянул на него сверху вниз.

– Саван и могильщика для сына этой женщины.

Кузнец встретился с ним взглядом, всмотрелся в глаза в поисках подвоха. После недолгого раздумья он кивнул и поднял руки, чтобы педели помогли ему добраться до Майкл-хауза, где у Бартоломью была небольшая приемная.

Бартоломью быстро перевязал первому мужчине голову и отправил его домой. Женщина все так же сидела на земле и смотрела перед собой. Педели переложили тела юношей на дроги, чтобы отвезти их к церкви Святого Михаила, а брат Майкл дочитал молитвы и направился обратно в колледж. Бартоломью решительно наклонился, взял женщину за руку и поставил ее на ноги. Не обращая внимания на недоуменные взгляды привратников у ворот, он зашагал к кухне, ведя за собой Рэйчел Аткин.

Все слуги колледжа сбивались с ног, готовясь к обеду в честь мастера Уилсона. Бартоломью проложил себе дорогу сквозь кухню к помещениям, где жила прислуга. Там сидела Агата – необъятных размеров прачка. Она складывала салфетки. Когда они вошли, Агата подняла глаза, и ее кустистые седые брови сошлись на переносице при виде женщины.

– Ну, что еще? – осведомилась она, с усилием поднимая свое грузное тело навстречу Бартоломью. – С чем пожаловали на сей раз, юный пройдоха?

Бартоломью улыбнулся. Обычно колледжи не брали в услужение женщин, но Агата была исключением. Сэр Джон нанял ее, как только появился в Майкл-хаузе, мгновенно оценив ее организаторские способности и деловитость. Постепенно она утвердилась в положении бесспорной главы всей прислуги колледжа. Своим размеренным и практически бесконфликтным существованием Майкл-хауз был обязан Агате.

– Вы вечно твердите, что вам нужна помощница, – сказал он с улыбкой. – Не могли бы вы взять эту женщину хотя бы на несколько дней?

– Да она же не в своем уме! – рявкнула Агата, с подозрением вглядываясь в лицо Рэйчел Аткин.

– Нет, она в своем уме, просто горюет по сыну, – мягко ответил Бартоломью. Рэйчел принялась с отсутствующим видом оглядываться по сторонам. – Вы дадите ей шанс? Не сегодня – ей надо поспать. Но может быть, на несколько дней?

– Вы спятили? – бушевала Агата. – Что скажет этот пустомеля Уилсон, когда прознает, что вы притащили в колледж женщину? Он и меня-то только потому терпит, что в глубине души понимает: я стою двух таких мужиков, как он. Да он вас с потрохами съест, мастер Мэттью! Я слышала, он собирается потребовать, чтобы все профессора приняли духовный сан, как Майкл и францисканцы. Уж он найдет что сказать о женщинах в колледже, будьте покойны!

– Это всего на несколько дней, пока я не придумаю что-нибудь еще. Пожалуйста, Агата!

Прачка подавила улыбку и уперла кулаки в пышные бедра. Она питала слабость к темноволосому врачу с тех самых пор, как четыре года тому назад он появился в колледже, чтобы преподавать медицину, и излечил ее от болезненной опухоли на ноге. Тогда она отнеслась к его врачеванию с недоверием, поскольку он не прибегал ни к одному из обычных средств своего ремесла: ни к пиявкам, ни к звездным картам, ни к проверке мочи – и даже был замечен в занятиях хирургией, которую обыкновенно отдавали на откуп цирюльникам. Но лечение помогло, а Агата была не из тех женщин, которые ставят под сомнение то, что столь разительно улучшило их жизнь.

Она невозмутимо оглядела женщину, отметила ее поношенное, но чистое платье и аккуратные заплатки.

– И речи быть не может! Эдак вы дойдете до того, что потребуете от меня пустить ее к себе в комнату!

– Нет, я… – начал Бартоломью, но умолк, когда Агата оттолкнула его с дороги и повела Рэйчел в одну из маленьких комнатушек, в которых ночевали слуги. Можно было не продолжать. Рэйчел Аткин оказалась в надежных руках, и Бартоломью не сомневался, что вдвоем с Агатой они потом придумают что-нибудь получше.

Он покинул охваченную кипучей деятельностью кухню и через двор прошел в свою комнату. Шериф и Уилсон уже удалились, но вокруг кишели студенты и слуги: только что прозвенел колокол, возвещавший, что обед вот-вот начнется.

Кузнец лежал на тюфяке в крохотной каморке, где Бартоломью держал свои снадобья и где, прикованные к стене цепями, хранились три бесценные книги по медицине, принадлежащие колледжу.[11] Позвав на помощь двух крепких привратников, Бартоломью тянул сломанную ногу и поворачивал ее до тех пор, пока не убедился, что кости сложены правильно. Каморку огласил скрежет, и привратники обменялись гримасами отвращения. Однако кузнец явно от души приложился к кувшину с вином, который стоял на столе, и к тому времени, когда Бартоломью взялся за него, уже был практически без сознания. Он разве что замычал пару раз и на протяжении всей процедуры лежал неподвижно. Бартоломью крепко привязал ногу между двух деревяшек и проверил, нет ли у пациента признаков шока или лихорадки.

Привратники ушли, Бартоломью прикрыл кузнеца его плащом и оставил спать. Утром его заберут родные. Сам врач отправился в комнату, которую делил с Абиньи, и упал на кровать, внезапно почувствовав себя обессиленным. Ну и денек! Он высидел нескончаемую процедуру утверждения Уилсона, в самую последнюю секунду предотвратил потасовку, едва не оказался за воротами колледжа один на один с разъяренной толпой, оказал помощь четырем пациентам и сложил сломанную ногу.

Он привалился к стене и закрыл глаза, чувствуя, как все тело окутывает теплая сонливость. Приятно было бы вздремнуть. Шум во дворе почти утих, и лишь приглушенный гул голосов доносился из зала, где шел пир. Место за высоким столом будет пустовать, и его хватятся. Надо идти, не то Уилсон воспримет отсутствие как личное оскорбление и устроит ему веселую жизнь. Бартоломью несколько минут посидел неподвижно, потом заставил себя подняться. Надо высидеть только до конца речей. Речи! Он едва не упал обратно на кровать при мысли о напыщенных разглагольствованиях мастера Уилсона, но во рту у него с самого утра не было ни крошки, а запахи с кухни неслись упоительные.

Он поспешно стряхнул пыль и грязь, налипшие на его лучший плащ, и одернул свое черное одеяние. Потом пересек двор и по пути заглянул проведать Августа. Коммонеры занимали большой дортуар на верхнем этаже южного крыла, но, поскольку Август разговаривал сам с собой и не давал остальным спать, ему отвели маленькую отдельную комнатушку – привилегия, необычная для члена коллегии, а для коммонера в особенности. В спальне коммонеров и в клетушке Августа было темно, но Бартоломью различил силуэт Августа, лежавшего в постели, и расслышал его медленное мерное дыхание. В главном дортуаре брат Пол – еще один коммонер, слишком дряхлый, чтобы присутствовать на пиру, – влажно закашлялся и что-то пробормотал во сне.

Успокоенный, Бартоломью прошел в зал и попытался незамеченным проскользнуть к своему месту за высоким столом на возвышении. Уилсон подался вперед и метнул на него неприветливый взгляд. Сосед Бартоломью Жиль Абиньи уже успел перебрать вина и теперь потчевал брата Майкла рассказом о том, как он развлекался в Лондоне с какой-то проституткой. Майкл слушал с совершенно не подобающим монаху интересом. С другой стороны от Бартоломью два францисканца, Элфрит и Уильям, с головой погрузились в дискуссию относительно природы первородного греха. Уилсон, Элкот и Суинфорд сбились в кучку и что-то затевали. Бартоломью медленно прожевал кусочек пряной оленины и понял: он так привык к простой университетской пище, что обильно приправленные яства и пикантные соусы стали для него тяжеловаты. Интересно, много ли собравшихся объедятся и заболеют? Перед братом Майклом прямо на глазах росла кучка обглоданных костей, и забрызганный жиром стол свидетельствовал о том, что уж его-то подобные сомнения не смущают.

Взрыв хохота за студенческим столом оторвал Бартоломью от размышлений. На тех немногочисленных трапезах, где дозволялись разговоры, члены колледжа обычно говорили на латыни, а изредка – на придворном французском, и, как правило, беседа носила ученый характер. Однако сегодня, в знак уважения к городским гостям, Уилсон постановил, что беседовать можно на любом языке. Бартоломью оглядел зал и отметил, что стены украшали цветастые гобелены, выпрошенные и одолженные по такому случаю у других колледжей. В обычные дни стены были голыми, дабы не отвлекать студентов от занятий, а скамьи, сейчас затянутые богатыми тканями, из простого дерева. Одежды городских гостей цветными мазками выделялись на фоне черных студенческих мантий. Повсюду сновали слуги, разносили пузатые кувшины с вином и блюда с угощениями, оставлявшие за собой дорожки пролитого жира. В закутке, где обычно сидел студент, читавший Библию,[12] небольшая группка музыкантов силилась пением перекрыть гул разговоров.

Чуть дальше за столом брат Майкл с немонашеским восторгом прыснул, зачарованно внимая рассказу Абиньи. К счастью, его опрометчивый смешок утонул в новом взрыве хохота студентов и не был замечен строгими профессорами-францисканцами.

Братья Оливеры находились в центре внимания, вокруг них сбилась кучка восхищенных студентов помладше. До Бартоломью донеслись слова Элиаса, повествовавшего о том, как он до последнего не входил за ворота, дабы удостовериться, что все остальные благополучно очутились внутри. В этот миг Генри поднял глаза на высокий стол и уставился на Бартоломью; голубые глаза полыхнули ненавистью. Мгновение Бартоломью и Оливер сверлили друг друга взглядами, прежде чем студент с ухмылкой отвел взгляд.

Бартоломью недоумевал. Он почти не имел дела с братьями – они не входили в число его студентов, и ему ни разу не приходилось выговаривать им за нарушение дисциплины. Он с трудом верил, что причина ненависти, которую Генри вложил в этот взгляд, – их стычка у церкви. Настроение толпы было угрожающим, и Бартоломью предотвратил возможное побоище. Так чем же он заслужил подобное отношение?

Бартоломью попытался отделаться от этих мыслей. Он устал и, возможно, видел во взгляде Генри Оливера лишнее. Он сделал глоток превосходного французского вина, которым Уилсон угощал гостей, чтоб они выпили за его будущей успех в должности мастера, и облокотился на стол. Абиньи закончил свой рассказ и хлопнул Бартоломью по спине.

– Я слышал, ты спрятал в колледже какую-то женщину…

У Абиньи был громкий голос, и кое-кто из студентов с любопытством уставился на него. Брат Майкл вскинул брови, в его зеленых глазках-щелочках блеснуло изумление. Францисканцы прервали ученый спор и с неодобрением воззрились на Бартоломью.

– Тише! – шикнул тот на Абиньи. – Она находится на попечении Агаты, и никуда я ее не прятал.

Абиньи расхохотался и положил руку на плечо Бартоломью. Тот отстранился – лицо его обдало винными парами.

– Эх, жаль, я философ, а не врач. Можно ли придумать лучшее оправдание своему пребыванию в будуаре женщины, нежели необходимость сделать ей кровопускание?

– Я не делаю кровопусканий, – раздраженно отозвался Бартоломью. Этот разговор завязывался уже не впервые. Абиньи обожал подтрунивать над нестандартными методами своего друга. Бартоломью учился медицине в Парижском университете под руководством наставника-араба, и учитель не раз говорил, что кровопускания – для шарлатанов, которым лень искать лекарство.

Абиньи снова рассмеялся, на щеках у него горел хмельной румянец; потом он склонился к Бартоломью.

– Только нам с тобой, может быть, недолго осталось наслаждаться привольной жизнью, если наш новый мастер скажет свое слово. Он заставит нас принять сан, как собирается поступить сам, а за ним – вон те два его лизоблюда.

– Осторожнее, Жиль, – нервно сказал Бартоломью.

Он услышал, что разговор студентов за соседним столом прекратился, а ему было известно, что кое-кто из школяров не гнушается наушничать начальству в обмен на снисхождение в диспуте или на устном экзамене.

– И кем же ты станешь, Мэтт? – не унимался Абиньи, презрев призыв друга к осмотрительности. – Примкнешь к августинским каноникам и станешь работать в больнице Святого Иоанна? Или предпочтешь стать толстым богатым бенедиктинцем вроде нашего брата Майкла?

Майкл поджал губы, но в глазах у него плясали смешинки. Как и Бартоломью, он нередко становился объектом насмешек Абиньи и не видел в этом ничего необычного.

Абиньи продолжал балагурить.

– Но, друг мой, мне бы очень не хотелось, чтобы ты вступил в орден кармелитов, как добрый мастер Уилсон. Я скорее убью тебя, чем позволю такому случиться. Я…

– Хватит, Жиль! – резко оборвал его Бартоломью. – Если не можешь держать язык за зубами, не пей так много. Возьми себя в руки.

Отповедь заставила Абиньи расхохотаться; он сделал изрядный глоток из своего кубка, но ничего не сказал. Временами поведение философа удивляло Бартоломью. Белокурый и румяный Абиньи производил впечатление деревенского увальня. Но за мальчишеской внешностью крылся острый, как бритва, ум, и Бартоломью не сомневался, что если бы его друг посвятил себя учению, он мог бы стать одним из первых лиц университета. Но Жиль был слишком ленив и слишком любил радости жизни.

Бартоломью задумался над словами Абиньи. Большинство кембриджских магистров, включая и самого Бартоломью, получали низшие церковные чины для того, чтобы подчиняться церковным, а не светским законам. Некоторые, например брат Майкл и францисканцы, были монахами и приняли священный сан. Это значило, что они не могли жениться или вступать в отношения с женщинами; впрочем, не все монахи в университете соблюдали эти обеты так ревностно, как могли бы.

Мальчишкой Бартоломью воспитывался в большом бенедиктинском монастыре в Питерборо, и предполагалось, что он, как один из наиболее выдающихся учеников, примет сан и станет монахом. Сестра Бартоломью и ее муж, которые были ему in loco parentis,[13] имели совершенно иные намерения на его счет и подготовили брак, который пошел бы на пользу их торговле сукном. Бартоломью, однако, оставил с носом тех и других – сбежал сначала в Оксфорд, а оттуда в Париж, изучать медицину. Покинув Питерборо, Бартоломью ни разу не задумался о духовном поприще, разве что принял низший церковный сан, который защищал его от строгостей светского права. Пожалуй, еще несколько месяцев назад перспектива никогда не вступать в отношения с женщиной ничего бы для него не значила, но теперь Бартоломью познакомился с Филиппой Абиньи – сестрой Жиля – и совсем не был уверен, что обет целомудрия – это то, чего он хочет.

Вечер шел своим чередом, звучали речи, свечи постепенно оплывали в серебряных подсвечниках. Гости начали расходиться. Первым отбыл епископ. Он выплыл из зала в своих роскошных одеяниях в сопровождении неизменной свиты молчаливых, облаченных в черные сутаны священнослужителей. Канцлер и шериф ушли вместе, и Бартоломью задался вопросом: что они замышляли весь вечер? Эдит, сестра Бартоломью, удостоилась злобного взгляда Уилсона, когда поцеловала брата в щеку и шепотом пригласила его пообедать завтра с ней и сэром Освальдом.

Чем больше гости, в особенности студенты и коммонеры, пили вина, тем более шумно становилось в зале. Бартоломью начал клевать носом и мечтать о том, чтобы Уилсон ушел с обеда и можно было отправиться в постель. Если бы профессор вышел из-за высокого стола раньше мастера, это сочли бы невежливым, и Бартоломью ждал, борясь со слипающимися глазами и силясь не упасть лицом в тарелку подобно Фрэнсису Элтему.

Он смотрел, как управляющий колледжа Александр направляется к Уилсону, и надеялся, что какое-нибудь неотложное дело колледжа заставит нового мастера отлучиться из зала и профессора смогут уйти. Уилсон обернулся в кресле и потрясенно уставился на Александра. Потом перевел взгляд на Бартоломью и что-то зашептал управляющему на ухо. Тот кивнул и направился к врачу.

– Прошу прощения, сэр, – начал он негромко, – но с мастером Августом беда. Мне кажется, он мертв.

II

Бартоломью смотрел на Александра, не веря ушам. Он заподозрил было очередной розыгрыш Абиньи, но понял, что даже его чувство юмора, порой невыносимое, не могло бы опуститься до подобной выходки.

– Что случилось? – спросил он хрипло.

Александр пожал плечами; лицо его было бледно.

– Я пошел отнести им с братом Полом вина, раз уж мастер Уилсон решил, что они слишком больны, чтобы присутствовать на обеде. – Бартоломью поморщился. Уилсон не хотел видеть Августа на пиру из опасения, как бы бессвязная болтовня старика не поставила его в неудобное положение. – Сначала я пошел к брату Полу, но тот уже уснул. Тогда я отправился к Августу. Он лежал на постели, и мне показалось, что он мертв.

Бартоломью поднялся и сделал знак брату Майклу идти за ним. Если Август мертв, Майкл миропомажет тело и помолится о его душе, как сделал для двух юношей у стен колледжа. Хотя Майкл не принадлежал к нищенствующему ордену и при обычных обстоятельствах не имел права отправлять требы, епископ Илийский даровал ему особое разрешение отпевать усопших и принимать исповеди. Объяснялось это тем, что в отличие от многочисленных францисканцев и доминиканцев бенедиктинцы в Кембридже были редки и епископ не хотел, чтобы немногие монахи братства Святого Бенедикта признавались в своих грехах членам соперничающих орденов.

– Что происходит? – пропыхтел Майкл, едва поспевая за Бартоломью. Достойный монах любил покушать, не следовал советам Бартоломью умерять свой аппетит и отличался изрядной тучностью. Поскольку они стремительно покинули зал, это стоило ему напряжения, от которого на лице его блестела испарина и гладкие темные волосы взмокли от пота.

– Александр говорит, Август умер, – коротко отозвался Бартоломью.

Майкл остановился как вкопанный и схватил его за руку.

– Не может быть!

Сквозь темноту, которая стояла на дворе, Бартоломью пригляделся к Майклу. Лицо монаха так побледнело, что почти светилось, глаза округлились от ужаса.

– Я заходил проведать его, когда закончил с этими городскими малыми, – продолжил Майкл. – Он, как обычно, заговаривался, и я пообещал приберечь для него вина с обеда.

Бартоломью подтолкнул Майкла к комнате Августа.

– Я видел его после тебя, по пути в зал. Он крепко спал.

Они вдвоем поднялись по узенькой деревянной лесенке, ведущей в крохотную каморку Августа. Александр ждал у двери с лампой, которую он передал Бартоломью. Монах вслед за врачом подошел к постели, где лежал Август. Лампа и огонь в маленьком очаге отбрасывали на стены причудливые тени. Бартоломью отчего-то решил, что Август мирно умер во сне, и был поражен при виде того, что глаза старика открыты, а губы обнажают длинные пожелтевшие зубы в оскале, выдающем крайний ужас. Смерть настигла Августа не во сне. Майкл ахнул, зашелестели одеяния – он торопливо перекрестился.

Бартоломью поставил лампу на подоконник, присел на краешек кровати и наклонился щекой к самому рту Августа, чтобы проверить, дышит ли тот – хотя и так знал, что не дышит. Потом осторожно прикоснулся к широко раскрытому глазу, проверяя реакцию. Ее не последовало. Брат Майкл опустился на колени и на своей безупречной латыни затянул заупокойную молитву; он закрыл глаза, чтобы не смотреть на лицо Августа. Александра послали за елеем для миропомазания.

У Бартоломью сложилось впечатление, что с Августом случилось нечто вроде припадка; быть может, его напугал дурной сон или какое-то видение его больного воображения – как в тот раз, когда позавчера ночью он пытался выскочить из окна. Грустно было думать, что Август умер от страха: три поколения студентов выросли под его терпеливым наставничеством, и он был добр к молодому Бартоломью, только пришедшему в колледж Святого Михаила. Когда сэр Джон выбил для врача профессорскую должность, не все члены коллегии его поддержали. Однако Август, как и сэр Джон, видел в лице Бартоломью возможность улучшить напряженные отношения между колледжем и городом: сэр Джон благословил его намерение лечить бедняков, а не просто носиться с пустяковыми болячками богачей.

Резкий звук вернул его в настоящее – Майкл прочистил горло. Сэр Джон мертв, а теперь и Август тоже. Майкл дочитал молитву и подошел к постели, чтобы помазать глаза, губы и руки усопшего елеем из небольшого пузырька, который принес Александр. Проделал он это поспешно, сосредоточившись на словах молитвы, чтобы не смотреть на искаженное ужасом мертвое лицо. Бартоломью не раз приходилось видеть это выражение прежде: его учитель-араб во Франции как-то раз взял его с собой на место сражения, и они прочесали поле битвы в поисках раненых среди мертвых и умиравших. Поэтому лицо Августа не наводило на него такую жуть, как на Майкла.

Дожидаясь, пока Майкл закончит, Бартоломью обвел комнатушку взглядом. После позавчерашнего переполоха Уилсон распорядился, чтобы в каморке Августа на ночь не разводили огонь. Он не без основания утверждал, что это опасно и нельзя рисковать жизнями всех остальных, оставляя безумца наедине с открытым пламенем.

Бартоломью подозревал, что Уилсон в данном случае заботился и о расходах: он неоднократно подступал к сэру Джону с разговорами о том, необходимо ли разводить в комнатах коммонеров огонь в июле и августе. Майкл-хауз был построен из камня, и Бартоломью знал, что Август не единственный, кто жаловался на холод даже в разгар лета. Однако в маленьком очаге весело потрескивал огонь, значит, какой-то мягкосердечный слуга предпочел ослушаться приказа Уилсона и дать старику понежиться в тепле.

– Идем, Мэтт. Мы сделали все, что могли.

Бартоломью взглянул на Майкла. Блестящее от испарины лицо монаха почти отливало зеленью. Елей в маленьком пузырьке дрожал в его трясущихся руках, и смотрел он куда угодно, только не на Бартоломью и не на Августа.

– Что с тобой? – спросил озадаченный Бартоломью. Монах нередко сопровождал его к пациентам, помочь которым уже не удавалось, и повидал немало смертей. С Августом они никогда не были особенно близки, поэтому объяснить такое поведение горем невозможно.

Майкл ухватил Бартоломью за мантию и потащил к выходу.

– Идем отсюда. Оставим его здесь и идем обратно в зал.

Бартоломью уперся, и пузырек выпал из пальцев Майкла на пол.

– Возьми себя в руки, дружище, – посоветовал рассерженный Бартоломью и нагнулся поднять флакончик – он закатился под кровать. Когда он распрямился, то с изумлением увидел, как край монашеских одеяний скрылся за дверью. Майкл в прямом смысле слова сбежал.

Бартоломью обернулся к Александру, вид у которого был столь же озадаченный, как, должно быть, и у самого Бартоломью.

– Возвращайтесь на обед, – сказал он, видя волнение управляющего. – Без вас там не справятся. Я позабочусь об Августе.

Александр вышел, закрыв за собой дверь, и до Бартоломью донесся скрип ступеней и стук захлопнувшейся входной двери. Он недоуменно прикусил губу. Что на Майкла нашло? Они были знакомы с тех самых пор, как Бартоломью стал профессором, и ни разу еще Мэттью не видел его в таком состоянии. Обыкновенно тучный монах вполне владел собой и редко позволял себе растеряться до такой степени, когда у него не находилось колкого замечания или язвительного ответа.

Бартоломью поставил пузырек с елеем на подоконник и только теперь заметил, что пробка вывалилась и руки его испачканы пахучим маслом. Он обтер их о салфетку, которая лежала на столе у окна, взял лампу и опустился на четвереньки, чтобы найти крышечку. Она закатилась в самый дальний угол под кроватью, и Бартоломью пришлось растянуться на полу, чтобы добраться до нее. Поднимаясь, он заметил на одежде какие-то крохотные черные чешуйки. Озадаченный, он принялся внимательно разглядывать соринки, приставшие к рукаву. Они походили на частицы сгоревшего пергамента. Бартоломью стряхнул их; должно быть, они вылетели из очага. Он уже почти уходил, когда его внимание привлек край постели. На светло-зеленом одеяле рыжела бледная подпалина. Охваченный любопытством, он оглядел все покрывало и обнаружил точно такую же отметину в углу.

В ушах у него зазвучали вопли Августа двухдневной давности. Старик твердил, что черти приходили сжечь его заживо! Бартоломью покачал головой. Смех, да и только. Должно быть, Агата прожгла одеяло, когда гладила; спрашивать ее об этом что-то не хотелось. Тем не менее он взял лампу и, улегшись на спину, осмотрел деревянные доски, из которых была сколочена кровать. У него перехватило дыхание. Дерево оказалось опалено, а в одном месте даже обуглилось. Августу ничего не померещилось. Под его кроватью на самом деле горел огонь.

Все так же лежа на спине, Бартоломью задумался о позавчерашних событиях. Август поднял крик глубокой ночью, в час или в два. Разбуженный Бартоломью накинул халат и бросился в дортуар коммонеров, расположенный по диагонали через двор от его собственной спальни. Когда он прибежал, перед каморкой уже толпились Элкот, Александр, отец Уильям, а также слуга Уилсона Гилберт и соседние коммонеры. Элкот и Уильям сказали, что вместе работали в комнате Уильяма над материалами к открытому диспуту, который должны были проводить на следующий день, а поскольку спальня Уильяма располагалась прямо под каморкой Августа, подоспели первыми. Гилберт, вечно вынюхивающий сведения и слухи для Уилсона, появился как из-под земли, а Александр, похоже, не спал вообще никогда.

Бартоломью прищурился. Ведь до него туда пришел еще один человек – брат Майкл, растрепанный, как и Бартоломью, поскольку его тоже разбудили. Однако комната Майкла находится над комнатой Бартоломью, следовательно, он должен был передвигаться с необычайной быстротой, чтобы успеть первым. Если только он уже там не находился. Бартоломью осенила непрошеная мысль. Майкл был растрепан. Неужели это он напал на Августа и поджег кровать? Неужели это его Август принял за черта? Но дверь Августа была заперта изнутри, Майкл помогал Бартоломью высадить ее.

Что-то не вязалось. Зачем Майклу желать зла Августу? Майкл – бенедиктинец, редкая птица в университете, где других монахов и священников множество, а бенедиктинца встретишь нечасто. Бартоломью протянул руку к подпалине, ковырнул ее ногтем. Дерево не просто было слегка опалено – оно обгорело, а значит, поджигатель не шутил. Бартоломью снова задумался. В комнате, помнится, стоял ужасный дым, у него даже глаза заслезились, но окна были распахнуты, и сквозняком дым затягивало из дымохода обратно в комнату. Он вспомнил, как попросил Александра погасить огонь, чтобы можно стало проветрить. Любые признаки дыма из-под кровати при этом были бы незаметны.

Его взяла злость на самого себя. Он ведь ни на секунду не усомнился, что в истории Августа нет и доли истины. А если и в других словах старика крылась правда? А его сегодняшнее заявление? Что же он сказал? Что-то относительно того, что затевается зло, что оно поразит всех и каждого, в особенности неосторожных, что сэр Джон начал догадываться, и вот что с ним случилось…

У Бартоломью кровь застыла в жилах. Внезапная кончина сэра Джона стала неожиданностью для всех; вечером накануне его смерти ничто, на взгляд Бартоломью, не выдавало его намерения покончить с собой. А если он не совершал самоубийства? Если старческие бредни Августа таят в себе истину и сэр Джон действительно что-то заподозрил? Но что? В Майкл-хаузе существовали мелкие интриги и борьба за власть, как, без сомнения, и в любом другом колледже или пансионе университета. Но Бартоломью с трудом мог поверить, что дело приняло настолько серьезный оборот, чтоб дойти до смертоубийства. Да и в любом случае, Майкл и Бартоломью видели Августа живым перед началом обеда, а никто из профессоров, коммонеров и студентов не покидал зала до того, как Александр вызвал Бартоломью.

Он во второй раз выбрался из-под кровати и отряхнулся от пыли. Взглянул на распростертое тело Августа, на выражение ужаса на его лице. Присев на кровать, он принялся скрупулезно осматривать тело. Понюхал губы в поисках признаков отравления, пальцами пробежал по покрытой старческим пушком голове, проверяя, не ударили ли старика, приподнял ночную рубаху и осмотрел тело на предмет следов от укола или синяков и в заключение оглядел руки. Не обнаружилось ничего, даже волокон под ногтями. На теле не было ни царапины, ни малейшего следа крови. Понимая, что елей мог перебить запах яда, Бартоломью снова раскрыл рот покойника, тщательно осмотрел, нет ли красноты и не распухли ли язык или десны. Безрезультатно.

Он почувствовал себя дураком. День выдался длинный, и он устал. Попытка Генри Оливера оставить его на расправу толпе горожан, должно быть, расстроила его сильнее, чем он осознавал, и вид мерзкого Уилсона, самодовольно восседавшего в кресле сэра Джона, был ему неприятен. «Я ничем не лучше старины Августа с его больным воображением», – подумал он. Старый коммонер, скорее всего, сам поджег свою кровать, не понимая, что делает.

Бартоломью уложил руки и ноги Августа ровно, натянул ночную рубаху на дряхлые колени и благопристойно прикрыл его одеялом. Затем разворошил и затоптал огонь, запер ставни и с лампой в руке вышел из комнаты. Он собирался попросить отца Элфрита провести ночь в бдениях рядом с телом. Было поздно, и обед, должно быть, уже почти закончился.

Когда он спускался по лесенке, ему показалось, что в дверях промелькнула тень, и сердце у него на миг екнуло. Но во дворе он никого не увидел.

После его ухода обед, похоже, превратился в балаган, все было усеяно объедками и залито вином. На одном из студенческих столов возвышался Абиньи, декламируя разухабистые стишки под бурю свистков и одобрительных выкриков; оба францисканца смотрели на него с осуждением. Брат Майкл успел вернуться на свое место и встретил Бартоломью слабой улыбкой. Элкот и Суинфорд не видели ничего, кроме своих бокалов, да и Уилсон тоже раскраснелся – впрочем, Бартоломью не мог утверждать наверняка, от вина это или от жары в зале.

– Вас не было черт знает сколько! – напустился Уилсон на Бартоломью, едва тот приблизился. – Что со старым Августом? Как он?

– Он мертв, – без обиняков ответил врач, глядя на самодовольное лицо в ожидании какой-либо реакции. Не последовало ничего, даже проблеска волнения.

– Что ж, это к лучшему. Старик прожил свой срок. Что вас задержало?

Внезапно Бартоломью почувствовал на себе сверлящий взгляд спрятанных за набрякшими веками глаз нового мастера. Он ответил тем же, надеясь, что неприязнь, которую он питал к этому человеку, не отражается у него на лице.

– Мне нужно было провести осмотр, – ответил он.

Глаза за обманчиво сонными веками блеснули, и Уилсон коршуном накинулся на него.

– Что еще за осмотр? – осведомился он резко. – Что вы мелете? Майкл вернулся сто лет назад. Что вы там делали?

– Ничего такого, что заслуживало бы вашего внимания, мастер Уилсон, – отрезал Бартоломью. Подобный допрос его возмутил. Может, он навещал больного, а это совершенно Уилсона не касалось.

– Все, что происходит в колледже, заслуживает моего внимания, доктор Бартоломью. Возможно, Бабингтон и проявлял к вам излишнюю снисходительность, но теперь вы подчиняетесь мне. Еще раз спрашиваю: что за осмотр?

Руки у Бартоломью так и чесались нахлобучить Уилсону на голову ближайший кувшин с вином и выйти вон, но у него не было ни малейшего желания потерять должность из-за неприязни мастера. Он проглотил несколько колких ответов, которых не постеснялся бы находчивый брат Майкл, и ответил спокойно:

– Август умер не во сне, как я думал поначалу. Глаза у него были открыты, а лицо казалось испуганным. В мои обязанности входит проверять, наступила ли смерть естественным путем.

– «Наступила ли смерть естественным путем», – насмешливо протянул Уилсон. – И как? Что вы обнаружили?

– Ничего.

– Ну разумеется, вы ничего не обнаружили, – процедил Уилсон. – Август, верно, до смерти перепугался очередного видения. А вы чего ожидали?

Он обернулся к Суинфорду с одной из своих снисходительных улыбочек, как будто утверждая превосходство собственного здравого смысла над врачебным искусством.

– Причины могли быть самые разные, мастер Уилсон, – сказал Бартоломью, скрывая гнев за ледяной любезностью. – А если бы он умер от чумы, которая, говорят, надвигается на нас с запада? Уверен, вы пожелали бы узнать об этом первым.

При виде того, как побледнел Уилсон при упоминании чумы, Бартоломью почувствовал себя отмщенным. «Прекрасно, – подумал он с несвойственным ему злорадством, – теперь я знаю, где слабое место у этого заносчивого индюка».

Уилсон быстро взял себя в руки.

– Надеюсь, вы не настолько плохой доктор, чтобы спутать чуму со старостью, – заявил он, облокотившись на стол и сложив пухлые руки, которые блестели от жирных кушаний.

Бартоломью улыбнулся.

– Будем надеяться, ради нашего же общего блага, – отозвался он. – Засим, господа, желаю всем спокойной ночи.

Он с легким поклоном удалился. Если Уилсон и впрямь сомневается в его способностях, пусть проведет несколько бессонных ночей, гадая, не грозит ли ему чума, которая, по слухам, свирепствовала на западе страны.

Он остановился, чтобы попросить Элфрита провести ночь в бдениях над телом Августа. Пока Бартоломью излагал свою новость, монах смотрел прямо перед собой, потом поднялся и без единого слова вышел из зала.

Бартоломью прошел мимо брата Майкла, и монах вышел вслед за ним в ночную прохладу.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросил Бартоломью, стараясь говорить небрежным тоном.

– Уже да. Не знаю, что на меня нашло. Наверное, подействовало выражение лица старика. Прости, что я так поспешно выскочил, но мне показалось, меня вырвет.

Вид у Майкла в каморке и впрямь был не блестящий. Наверное, переел на обеде. Чрезмерная жадность до еды и вина уже не впервые служила монаху дурную службу.

– Думаю, завтра утром многие из студентов, судя по их теперешнему виду, будут жаловаться на нездоровье, – сказал Бартоломью с улыбкой. – Готов биться об заклад, в шесть утра ни один из них не явится на твою лекцию.

– Как и я сам, – заметил Майкл. – Наш замечательный новый мастер дал всем школярам и преподавателям выходной. Так-то он намеревается продолжать академические традиции Майкл-хауза.

– Майкл! – рассмеялся Бартоломью. – Ты слишком беспечен. Осторожней со словами: у теней бывает острый слух.

Лицо брата Майкла внезапно посерьезнело.

– Куда более, чем нам кажется. Следи за собственными речами!

С этими словами он торопливо взбежал по лестнице в свою спальню, оставив Бартоломью в одиночестве во дворе.

На следующее утро, проснувшись с первыми серыми проблесками зари, Бартоломью обнаружил, что небольшая компания студентов все еще смакует вино Уилсона – их пение доносилось из зала. Многие разошлись спать часа два или три назад, в их числе и Абиньи. Когда Бартоломью отправился на поиски завтрака, философ лежал на спине, разметавшись, и заливисто храпел.

Шагая через двор, Бартоломью дышал полной грудью. Воздух был холодным и свежим, не то что днем, когда жгучее солнце поднимет тучи мух над зловонными канавами, пересекавшими Кембридж.

Он не спеша шел по вымощенной булыжником дорожке вокруг двора, наслаждаясь ранним утром и в который раз любуясь великолепным зданием, представлявшим собой ядро Майкл-хауза. Северное крыло, в котором жил Бартоломью, было самой новой его частью – два этажа из желтого камня с изящными арочными окнами. Вдоль всего фасада через равные промежутки располагались три двери, ведущие каждая на свое крыльцо с цилиндрическим сводом. С каждого крыльца открывался проход в две комнаты на первом этаже и к деревянной лестнице, ведущей в еще две комнаты на втором. Комнатушки были крохотные и тесные, к тому же на всех их не хватало, и Бартоломью радовался, что делит спальню с Абиньи, а не с тремя студентами, как отец Уильям.

Старейшая часть Майкл-хауза – южное крыло, где жили коммонеры, Уильям, Суинфорд и Элфрит, – была, по мнению Бартоломью, самым величественным зданием. Его тоже выстроили вокруг трех лестниц, и оно содержало двенадцать комнат разного размера на двух этажах. Изначально там были простые арочные окна, но не так давно их заменили более широкими, сквозь которые в комнаты студентов лился свет. Над каждым окном в каменной стене был высечен искусный узор, куда вплетались инициалы «ХС» в честь основателя Майкл-хауза Херви де Стэнтона, канцлера казначейства при Эдуарде II. В отличие от северного крыла, в южном лестницы были каменные, с украшенными яркой росписью сводчатыми потолками.

К обоим крыльям примыкало строение, в прошлом дом одного богатого торговца, который завещал его вновь учрежденному колледжу. Он поражал воображение своим прекрасным парадным входом, увенчанным голубым с золотом гербом Херви де Стэнтона. В нижнем этаже был великолепный вестибюль с широкой винтовой лестницей, ведущей в зал верхнего этажа, и кухня с помещениями для прислуги, укрытая от гостей резной дубовой ширмой. Верхний этаж являл собой длинную череду арочных окон, откуда в зал проникал свет, и небольшую комнату советов, или профессорскую, в самом конце. Стены зала были сложены из светлого камня медового оттенка, который выглядел по-разному в зависимости от освещения: на закате он рдел густым розовым сиянием, тогда как в полдень нередко казался почти белым.

Краем глаза Бартоломью заметил свет, пробивавшийся сквозь запертые ставни второго этажа в южном крыле, и вспомнил, что Элфрит бдит над усопшим. Он подумал, что надо бы подменить монаха, и зашагал обратно. Тихо открыл дверь внизу лестницы, чтобы не разбудить кого-нибудь из тех, кто уснул совсем недавно. Ступеньки были каменные, и Бартоломью взошел по ним почти бесшумно. На темной лестнице ему пришлось придерживаться за стену, чтобы не упасть. Добравшись до крохотной каморки Августа, он открыл дверь и остолбенел.

Элфрит сидел на корточках посреди комнаты, спиной к Бартоломью, и при свете единственной свечи энергично взламывал половицы. Тело Августа лежало рядом с ним посреди смятых простынь и разбросанных обрывков пергамента. В тусклом свете Бартоломью разглядел, что штукатурка, покрывающая стены, местами отколота.

Бартоломью шагнул вперед, но потрясение сделало его движения неловкими, и он врезался в дверь. Элфрит вскочил и метнулся ему навстречу. Бартоломью четко видел лишь его темные одеяния: свет был слишком скудным, чтобы разглядеть выражение лица, скрытого под объемистым капюшоном.

– Элфрит! – ошеломленным шепотом воскликнул Бартоломью. – Что вы делаете?

Тот указал куда-то, а потом, прежде чем Бартоломью успел отреагировать, бросился вперед и с разбегу впечатал врача в дверь. Бартоломью задохнулся, принялся тщетно цепляться за развевающиеся одеяния, а Элфрит ухватил его за волосы. Бартоломью, онемев от растерянности, увидел, что в другой руке монаха блеснуло что-то острое. Это вывело его из остолбенения, он вывернулся из хватки Элфрита, и лезвие, не причинив вреда, чиркнуло по стене.

Бартоломью перехватил руку с ножом, и на несколько секунд противники застыли, ни один не мог одержать верх. Потом Элфрит, которому, очевидно, паника придала сил, толкнул Бартоломью так, что тот полетел с лестницы навзничь. Какое-то время мир вокруг него вращался во всех направлениях, пока острая боль в вывихнутом во время падения колене не привела его в чувство. Он смутно слышал чьи-то шаги, хотя и не соображал, откуда они доносятся. Потом медленно поднялся, морщась от боли в ноге. Падая, он перегородил дверь – значит, Элфрит не мог выбраться из здания.

Он осторожно поковылял вверх по лестнице, стараясь производить как можно меньше шума. Дверь в каморку Августа до сих пор была распахнута, и тело лежало на полу, замотанное в простыни. Дверь в спальню коммонеров тоже была приоткрыта. Бартоломью проглотил вставший в горле ком и начал медленно продвигаться вперед. Элфрит должен быть в дортуаре коммонеров: другого выхода из здания, кроме того, который перекрыл своим телом Бартоломью, нет. Он толкнул дверь так, что она грохнула об стену, и, прижимаясь к ней спиной, проник в комнату.

В спальне коммонеров было светлее, чем в клетушке Августа, поскольку все ставни оставили раскрытыми в душную летнюю ночь. Коммонеры спали на соломенных тюфяках, которые днем можно было сложить друг на друга, чтобы освободить место. Бартоломью видел, что все обитатели комнаты на своих местах и все спят. Было достаточно света, чтобы разглядеть лица и тела и с уверенностью сказать, что среди них нет Элфрита. В комнате не имелось ни ниш, ни уборных, где можно было бы спрятаться. Элфрит пропал.

Бартоломью попятился назад и очутился в комнате Августа. Он был совершенно сбит с толку. Спрятаться францисканцу здесь негде, а выйти из здания, не пройдя мимо лежавшего на ступенях Бартоломью, он не мог. Мэттью прислонился к стене. Теперь, когда первая опасность, по всей видимости, миновала, его начало колотить от потрясения и боль в колене казалась невыносимой. С трясущимися ногами он плюхнулся на постель.

Сердце у него едва не выскочило из груди, когда Август издал негромкий протяжный стон. Бартоломью в ужасе воззрился на распростертую на полу фигуру. Он медленно протянул дрожащую руку и стащил обмотанные вокруг тела простыни, чтобы открыть лицо.

И отпрянул в смятении при виде характерной щетинистой тонзуры Элфрита, показавшейся из-под скомканных простыней. Несколько секунд Бартоломью сидел совершенно ошарашенный и остолбенело смотрел на неподвижное тело на полу. Если это Элфрит, кто же тогда напал на него? И более насущный вопрос: где Август?

Он присел рядом с распростертым на полу человеком. Аккуратно повернул его на бок, отметив глубокую рану у виска. Веки Элфрита дрогнули и поднялись, и Бартоломью помог ему усесться. Несколько минут монах лишь сжимал голову в руках и стонал. Бартоломью доковылял до стола, смочил полотенце водой из кувшина на ночном столике и приложил его к шишке. Наконец францисканец поднял на него сощуренные глаза.

– Что случилось? – просипел он. Бартоломью смотрел на него, пытаясь разобраться в событиях последних нескольких минут.

– Это вы мне расскажите, – проговорил он, опускаясь обратно на постель. – Где Август?

Элфрит резко повернул голову, чтобы взглянуть на кровать, и поморщился от слишком стремительного движения. Он посмотрел на опустевшую постель, заглянул под нее. Потом снова взглянул на Бартоломью, и глаза у него потрясенно расширились.

– Где Август? – переспросил он.

Бартоломью смотрел, как Элфрит с усилием поднялся на ноги и распахнул ставни. Стало светлее, и они оба принялись оглядываться по сторонам в маленькой комнатке. Все было перевернуто вверх дном. Скудные пожитки Августа разбросаны, запасная одежда вытряхнута с полки и свалена на полу, небольшую шкатулку на столе перерыли снизу доверху, и теперь повсюду валялись обрывки пергамента. Бартоломью вспомнил, что нападавший на него человек что-то делал посередине комнаты, и, наклонившись, увидел, что половицы местами отстают. Острый нож, который едва не прикончил Бартоломью, очевидно, использовался для того, чтобы отковыривать штукатурку со стен – вся комната была усеяна пылью и камешками.

– Расскажите мне, что произошло, – попросил Бартоломью.

Элфрит покачал головой и тяжело опустился на постель рядом с ним.

– Не знаю. Я стоял на коленях перед распятием у окна, когда послышался какой-то звук. Я решил, что это брат Пол. В последнее время он сильно сдал, и я пошел проверить, не проснулся ли он. Он свернулся под одеялом и крепко спал, так что я вернулся сюда. Потом я снова опустился на колени и больше ничего не помню. Очнулся я, когда ты помогал мне встать, и оказалось, что Август пропал. – Внезапно он повернулся и сжал локоть Бартоломью. – Мэттью, ты уверен, что Август был… – Он замялся.

Бартоломью кивнул, вспоминая тщательный осмотр, который он провел. Август был не просто мертв – он уже начал коченеть, и никакой яд или зелье, сколь угодно изощренное, не способны произвести подобный эффект.

– Но кто это сделал? – недоумевал Элфрит. – Что могло кому-то понадобиться от бедного старины Августа? И где человек, который напал на меня?

Бартоломью снова привалился к стене и закрыл глаза. Он думал о словах Августа, об обугленной кровати, о неожиданной смерти сэра Джона, о странном поведении брата Майкла и о реакции других преподавателей – Уилсон воспринял новость о смерти совершенно бесстрастно, Суинфорд не принимал его всерьез и считал выжившим из ума стариком, и даже Элфрит не выказал особого волнения.

У него засосало под ложечкой. Все подозрения прошлой ночи разом одолели его вновь. Слишком много вопросов, слишком много необъяснимых мелочей. Внезапно у него не осталось сомнений в истинности утверждений Августа и в том, что именно из-за этого кто-то решил убрать старика. Но кто? И почему? И самый важный вопрос: где тело? Зачем кому-то уносить тело старика?

– Мэттью? – Бартоломью открыл глаза. Перед ним было суровое лицо отца Элфрита: глаза смотрели серьезно, обычно аккуратно причесанные седые волосы стояли вокруг тонзуры торчком. – Посмотрим в комнате коммонеров, не перетащили ли Августа туда, потом глянем на лестнице…

Бартоломью вздохнул.

– Тот, кто напал на вас, напал и на меня. Я падал с лестницы, и я знаю, что Августа там нет. И в спальне коммонеров я смотрел, там его тоже нет. Мы еще раз проверим все вдвоем, но тот, кто напал на нас, похоже, забрал Августа с собой.

– Это не обязательно так, сын мой, – возразил Элфрит. – У тебя нет никаких доказательств этого утверждения.

Бартоломью скорчил гримасу. Элфрит, один из лучших университетских преподавателей логики, рассуждал правильно, но нападения на них и исчезновение тела Августа произошли в комнате старика или поблизости от нее, и если даже это сделали разные люди, оба происшествия должны быть связаны друг с другом.

– Надо позвать мастера Уилсона, – сказал Бартоломью. – Он должен решить, что делать.

– Да. Позовем, – ответил Элфрит. – Но сначала я хочу найти Августа. Не может он быть далеко. Мы поищем вместе и, несомненно, обнаружим, что его перенесли по какой-то совершенно логичной причине.

Элфрит поднялся, снова заглянул под кровать. Чтобы быть до конца уверенным, Бартоломью последовал его примеру, но ничего не нашел, даже подпалин на дереве, которые разглядывал вчера ночью. Он присмотрелся повнимательнее. Пыль, которая собралась под кроватью, исчезла. Такое впечатление, что кто-то тщательно ее подмел. Бартоломью взглянул на пол под маленьким столиком и увидел, что там тоже подмели.

– Там ты его точно не найдешь, Мэттью, – с легким раздражением заметил Элфрит и направился в спальню коммонеров. Бартоломью последовал за ним, косясь на щербину в стене, которую оставил предназначавшийся ему нож.

Оба остановились на пороге, глядя на девятерых спящих коммонеров. Вдоль дальней стены продолговатой комнаты находились тесные кабинки для занятий, расположенные так, чтобы можно было работать при дневном свете из окон. У кабинок были высокие деревянные стены, так что сидящий за столом не мог видеть своих соседей; уединение во время занятий считалось куда большей ценностью, чем уединение для сна. Сейчас все кабинки пустовали, в некоторых на столах лежали бумаги, в одной-двух – бесценные книги из скромной библиотеки Майкл-хауза.

Бартоломью медленно обошел комнату, оглядывая каждого коммонера. Пятеро из них, в том числе и Пол, были стариками, доживавшими свои дни в колледже из милости, в награду за верную службу. Человек, напавший на Бартоломью, казался сильным и высоким, примерно как сам Бартоломью, который отличался ростом выше среднего и крепким сложением. Кроме того, он был сильнее и здоровее большинства преподавателей, поскольку посвящал много времени обходам пациентов и не гнушался физическими упражнениями. Нападение не мог совершить старик; следовательно, оставались четверо.

Из них Роджер Элингтон был ростом с Бартоломью, но одна его рука висела сухой бесполезной плетью, а у того, кто боролся с врачом, были две сильные руки. Итак, число подозреваемых сократилось до трех. Отец Джером был на три с лишним дюйма выше Бартоломью, но отличался болезненной худобой и постоянно заходился сухим лающим кашлем. Бартоломью подозревал у него тяжелый недуг, но Джером наотрез отказывался принимать лекарства. Ему явно не хватило бы сил бросить вызов человеку комплекции Бартоломью. Итого, оставались двое: француз Анри д'Эвен и грубоватый йоркширец Джослин Рипонский. Д'Эвен был худощав, и, хотя теоретически он мог напасть на Бартоломью, представлялось сомнительным, чтобы француз сумел побороть его. Джослин появился в Майкл-хаузе недавно, по приглашению Суинфорда. Это был крупный мужчина с румяным лицом и блестящей лысиной. С самого дня приезда Бартоломью ни разу не видел Джослина трезвым, и сэр Джон не единожды выговаривал ему за драчливость, когда члены коллегии собирались по вечерам в профессорской, спасаясь от скуки. У этого определенно хватило бы сил побороть Бартоломью.

Бартоломью стоял и смотрел на него. Джослин хмурился даже во сне. Мог йоркширец напасть на врача? Бартоломью склонился к нему и уловил запах перегара. От того человека вином не пахло. Конечно, это вполне могло оказаться уловкой – ничто не мешало ему после осушить стакан вина, чтобы отвести от себя подозрения. Д'Эвен лежал на соседнем с ним тюфячке, свернувшись калачиком, словно ребенок.

Бартоломью выпрямился и на цыпочках вышел из спальни, морщась от боли в ушибленном колене. Элфрит все так же стоял на пороге и с посеревшим лицом осторожно ощупывал рану на голове.

– Долго вы уже пробыли в комнате, прежде чем на вас напали? – спросил монаха Бартоломью.

Тот глубоко задумался.

– Точно не знаю. После моего ухода в зале стало очень шумно. Полагаю, остальные профессора покинули его вскоре после нас: негоже продолжать попойку, когда один из коллег мертв. Хотя студенты должны были остаться и вволю насладиться свободой и вином. Впрочем, ни один из коммонеров тогда еще не вернулся, – добавил он внезапно. – Не каждый день их угощают такими яствами и вином, и они, как и студенты, намеревались выжать из пира все удовольствие до последней капли.

– Значит, вы, Пол и Август были в этой части здания одни? – спросил Бартоломью. – А остальные оставались в зале?

– Не могу утверждать, что они были в зале, – отозвался логик, – но здесь их не было. В зале, как я уже сказал, стало шумно, и это отвлекало меня от молитвы. Я поднялся – пожалуй, было чуть за полночь, – чтобы закрыть дверь в комнату, потом продолжил молиться. Возможно, я слегка задремал, – признался он, – но проснулся бы, если б вернулись коммонеры.

– Вы не слышали никаких звуков, кроме шума из зала?

– Никаких, – твердо ответил Элфрит. – А ты? Как ты оказался в спальне коммонеров в такую рань?

– Я проснулся в то же время, как и обычно, – сказал Бартоломью, – и увидел в комнате Августа свет. Я подумал, что вас, наверное, надо подменить, и пришел.

Элфрит кивком поблагодарил его.

– Прошу, продолжай, – сказал он.

– Я поднялся по лестнице как можно тише, чтобы никого не разбудить, открыл дверь и застал вас, как я подумал, за взломом половиц. Тот, кого я принял за Августа, лежал на полу. Когда я вошел, человек, которого я принял за вас, вскочил на ноги и бросился на меня, прежде чем я успел что-то сделать. У него был нож, и мы сцепились. Потом он столкнул меня с лестницы, и я услышал шаги. По лестнице он не спускался, потому что я упал перед дверью, и он не мог бы открыть ее, не оттащив меня. Я поднялся по лестнице обратно, но не нашел и следа нападавшего ни в каморке Августа, ни в дортуаре. Тут вы пришли в себя, и я понял, что Август пропал.

Элфрит нахмурился.

– Что-то слишком крепко спят наши коммонеры, – заметил он. – Меня ударили по голове, да и ты, верно, наделал шуму, когда падал. Вы дрались буквально на площадке перед их дверью, но ни один из них не проснулся. Сейчас мы с тобой стоим здесь и разговариваем, и хоть бы кто шелохнулся. Любопытно, ты не находишь?

Он прошел в центр дортуара и громко хлопнул в ладоши. Храп Джослина на миг прекратился, затем послышался вновь. Элфрит взял со стола оловянное блюдо, смахнул с него несколько сморщенных яблок и что было силы грохнул им о стену. Грохот раздался неимоверный. Джослин простонал и перевернулся на бок. Д'Эвен и Джером зашевелились, но не проснулись.

Тревожный холодок под ложечкой, который Бартоломью уже чувствовал прежде, вернулся. Он присел рядом с Элингтоном и приложил руку к его шее. Пульс был лихорадочный и прерывистый. Он оттянул веки, отметил, что зрачки медленно отреагировали на свет. Потом перешел к одному из стариков и повторил процедуру.

Он поднял глаза на Элфрита.

– Их опоили, – сказал он. – Ну конечно! Как еще пришелец смог бы обшарить комнату и похитить тело?

Элфрит ответил ему изумленным взглядом.

– Боже правый! – прошептал он. – Какое зло творится у нас в колледже! Что могло толкнуть кого-то на подобное деяние?

Бартоломью вспомнились слова, сказанные накануне Августом: «Затевается зло, оно набирает силу и поразит всех нас, в особенности неосторожных».

– Что? – переспросил Элфрит, и Бартоломью понял, что произнес эти слова вслух.

Он почти начал рассказывать, когда что-то вдруг остановило его. Он был озадачен. События последних нескольких часов казались совершенно необъяснимыми, и яркий день внезапно потускнел, отравленный подозрением и недоверием, которые поселились в его сознании.

– Так, просто цитата, – пробормотал он с деланой небрежностью, поднимаясь, чтобы осмотреть остальных.

– Ага! – воскликнул Элфрит. Бартоломью стремительно обернулся. – Похоже, вот оно!

В руках он держал пузатый оловянный кувшин вроде тех, в каких подавали вино за обедом. Бартоломью осторожно взял его. На дне плескались остатки вина и несколько зубчиков гвоздики. По всей видимости, на определенном этапе пира хорошее вино мастера Уилсона заменили напитком похуже, требовавшим добавления пряностей. Но это было не все. В жидкости колыхались и оседали на стенках кувшина крупинки серовато-белого порошка. Бартоломью осторожно понюхал его и узнал сильный запах опия. Коммонеры, верно, были изрядно пьяны, если не заметили его, а от такой дозы в сочетании со всем выпитым за ночь они должны были проспать не меньше чем до полудня.

Он передал кувшин обратно Элфриту.

– Сонное зелье, – пояснил он, – и притом сильнодействующее. Надеюсь только, что не слишком сильнодействующее для стариков.

Он продолжил обход, укладывая погруженных в сон коммонеров на бок, чтобы они не задохнулись, и проверяя пульс. Его беспокоил крошечный человечек с искривленной спиной, которого звали просто Монфише – по названию замка, в котором он появился на свет. Пульс у Монфише бешено частил, кожа была холодной и липкой на ощупь.

– Интересно, они пили его здесь или в зале? – задумчиво спросил Элфрит. – Выясним, когда они очнутся. Долго еще ждать, как считаешь?

– Можете попытаться разбудить Джослина прямо сейчас, – ответил Бартоломью. – Подозреваю, что он более устойчив к крепким напиткам, чем остальные, и он почти проснулся, когда вы грохнули блюдом.

Бартоломью подошел к брату Полу. Тот не присутствовал на пиру, и если его тоже опоили – значит, вино прислали в дортуар коммонеров, чтобы они выпили его здесь. Бартоломью приложил руку к шее Пола, проверяя пульс, но мысли его были заняты загадочными событиями, происходящими вокруг него. Внезапно он насторожился, быстро сдернул с тюфяка толстое одеяло и остолбенел от ужаса. За плечом у него остановился Элфрит.

– Господи Иисусе, – ахнул Элфрит. Перекрестившись, он попятился назад. – Боже, Мэттью, да что здесь происходит? Прошлой ночью в Майкл-хаузе побывал дьявол!

Бартоломью не мог отвести глаз от окровавленной простыни, на которой лежал Пол. Нож, убивший его, так и остался торчать из живота, пальцы слабо сжимали рукоятку. Бартоломью взялся за него – длинный смертоносный валлийский кинжал вроде тех, что он видел у Кинрика и солдат в замке.

– Снова самоубийство? – прошептал Элфрит, увидев руку Пола на рукояти.

– Не думаю, святой отец. Нож вонзили Полу в живот с такой силой, что он застрял в позвоночнике. Мне никак его не вытащить. У Пола не хватило бы сил для такого удара. И я полагаю, что его смерть не была мгновенной. Скорей всего, он умер через несколько минут после ранения. Видите, обе руки у него в крови, и простыня тоже перепачкана. Наверное, он пытался вытащить нож, а убийца дождался, когда он умрет, и потом накрыл его так, чтобы никто не заметил мертвеца до самого утра. К тому времени, – сказал он, поворачиваясь к Элфриту, – дело, которое происходило прошлой ночью, уже должно было завершиться.

– И завершилось бы, – сказал Элфрит, – если бы ты не был ранней пташкой, равнодушной к выпивке! – Он содрогнулся, глядя на тщедушное тело брата Пола. – Несчастный! Сегодня же утром отслужу мессу по нему и по Августу. Но сейчас мы должны известить мастера. Ты оставайся здесь, а я схожу за ним.

Пока Элфрит ходил, Бартоломью осмотрел Пола. Тело уже остыло, и кровь успела свернуться. Элфрит сказал, что до него донесся какой-то шум и он пошел взглянуть на Пола. Был ли старик мертв уже тогда? Или Элфрит слышал убийцу? Сам Бартоломью слышал кашель Пола, когда заглядывал к Августу перед пиром. Значит, старик погиб уже после этого. Может, Пол увидел что-нибудь и стал звать на помощь? Или от него избавились на всякий случай, чтобы оставить в тайне странные события прошедшего вечера?

Бартоломью сжал голову руками. Два убийства в колледже. А сэр Джон? У Бартоломью появились серьезные подозрения, что это не было самоубийство. Он склонялся к мысли, что и мастера убили за что-то такое, что тот знал или вот-вот мог узнать. И похоже, Августа тоже убили за то, что ему было известно, или кто-то считал, будто ему что-то известно. А бедного, не обидевшего и мухи брата Пола убили, потому что он был слишком болен, чтобы присутствовать на треклятом обеде в честь Уилсона! Бартоломью подошел взглянуть на Монфише. Не исключено, что к исходу дня убитых будет четверо, ибо тщедушный человечек не выказывал никаких признаков улучшения, а губы у него уже начали синеть.

III

Со двора донесся голос Уилсона. Сегодня ему предстояло перебраться в более просторную комнату сэра Джона, и слуги суетились, чтобы подготовить ее в соответствии с изощренными требованиями нового мастера. Значит, прошлую ночь он провел в своей старой комнате, которую делил с Роджером Элкотом. Бартоломью выглянул из окна и увидел, как Элкот несется по двору впереди Уилсона, а Элфрит разбудил еще и отца Уильяма. Майкл, спавший очень чутко, выглянул из окна и пытался понять, что происходит, а Гилберта, очевидно, отправили за Робертом Суинфордом и Жилем Абиньи.

Уилсон важно проплыл мимо Бартоломью, на минутку заглянул в перевернутую вверх дном каморку Августа и остановился при виде тела брата Пола. Бартоломью оставил его точно в том же виде, в каком нашел, с торчащим в животе ножом, и это зрелище заставило Уилсона побледнеть.

– Да прикройте же его, черт побери! – рявкнул он на Бартоломью. – Оставьте несчастному немного достоинства.

Бартоломью закрыл тело Пола покрывалом, пока Уилсон с презрением оглядывал коммонеров.

– Да они все пьяны! – провозгласил он. – Мы не потерпим здесь подобного непотребства, пока я мастер!

Бартоломью едва удержался от заявления, что если они и пьяны, то это случилось из-за обилия вина, которое мастер сам и выставил прошлой ночью, и что подобного «непотребства» уж точно не потерпели бы при сэре Джоне.

– Ну, – продолжил Уилсон, смахивая чью-то одежду со скамьи и усаживаясь, – расскажите мне, что произошло.

Бартоломью взглянул на Элфрита. Как старший по должности, право первого слова имел он. Монах сокрушенно покачал головой.

– Я даже приблизительно не могу сказать, какое злодеяние совершилось в этих комнатах, – начал он. Элкот и Суинфорд в предвкушении пространного объяснения последовали примеру Уилсона и уселись на скамью. Отец Уильям встал рядом с Элфритом, предлагая молчаливую поддержку, а брат Майкл в сбившихся на сторону одеяниях прислонился к двери. Абиньи, вид у которого оказался куда менее помятый, чем ожидал Бартоломью, бесшумно прошмыгнул в дортуар и остановился рядом с врачом. Все профессора были в сборе.

Уилсон сложил руки на солидном брюшке и с царственным видом ждал.

– Ну? – подстегнул он.

– Это сложно… – начал Элфрит.

Бартоломью подобрался поближе к Монфише, отчасти для того, чтобы приглядывать за стариком, отчасти – чтобы иметь возможность видеть лица всех собравшихся преподавателей. Не исключено, что кто-нибудь из них совершил нечто ужасное, и ему хотелось понаблюдать за ними повнимательнее. Его терзал стыд: ведь они были его коллегами, а некоторые – например, Майкл и Абиньи – его друзьями, он знал их уже много лет. Ни один из них в жизни не совершал насилия, насколько ему было известно. Он подумал о сэре Джоне, о его обезображенном теле, посмотрел на прикрытый одеялом труп Пола и собрался с духом. Они ему не друзья, если убили сэра Джона и брата Пола!

– Вот что, по моему разумению, произошло, – продолжал Элфрит. Он взглянул на Бартоломью. – Дополняй, если считаешь, что я что-нибудь пропустил. Август умер во время обеда, и Мэттью пошел осмотреть его тело по просьбе мастера Уилсона. Он объявил Августа мертвым, и брат Майкл пришел помолиться за его душу. Майкл вернулся в зал первым, а Мэттью подошел позже.

Уилсон фыркнул, глаза его сверлили Бартоломью. Врач и не подозревал, что все преподаватели так заинтересовались, почему он задержался в каморке Августа намного дольше Майкла. Нет, он определенно не намеревался делиться с ними своими подозрениями относительно того, что Августа убили. Элфрит продолжал:

– Он доложился мастеру и попросил меня провести ночь в бдениях над телом Августа. Я отправился в каморку старика и читал молитвы, пока кто-то не напал на меня сзади и не оглушил. В доказательство могу показать рану. Когда я пришел в себя, Мэттью помогал мне подняться. Тело Августа исчезло, а его комната была перерыта. Причины того и другого не укладываются у меня в голове. Мы с Мэттью наскоро осмотрели эту часть здания в поисках Августа и нападавшего. Именно тогда Мэттью обнаружил, что коммонеров, которые все это время были поразительно глухи к происходящему, опоили. Он стал осматривать их и обнаружил, что брат Пол, упокой Господь его душу, убит. Это все, что мне известно.

Завершив рассказ, францисканец застыл со склоненной головой и скрещенными на груди руками.

Профессора сначала молчали, потом вопросы посыпались как из рога изобилия. Уилсон попытался восстановить порядок: сначала замахал в воздухе пухлой рукой, потом прикрикнул. Бартоломью заметил, что один-два опоенных коммонера зашевелились, и наклонился взглянуть на Монфише.

– Ну, доктор Бартоломью, – неприветливо осведомился Уилсон, – что вы скажете в свое оправдание? Вы проводите довольно долгое время наедине с Августом, прежде чем вернуться в зал, вы стоите над отцом Элфритом, когда он приходит в чувство после того, как незамеченный им нападавший оглушил его ударом по голове; вы обнаруживаете, что коммонеров опоили, и вы находите тело бедного брата Пола. И что вы на это скажете?

Бартоломью ушам своим не верил. Мастер считает, что врач имеет какое-то отношение к зловещим событиям этой ночи, и это обвинение произвело впечатление на других профессоров, которым явно стало не по себе.

Он сделал глубокий вдох и начал подробно излагать историю в том виде, в каком рассказал ее Элфриту, не упуская ничего, за исключением собственных подозрений и догадок. Когда он упомянул о драке на лестничной площадке, Элкот подошел взглянуть на след от ножа на штукатурке.

Пока Бартоломью рассказывал свою версию событий, Уилсон не сводил с него глаз. От его немигающего взгляда Бартоломью стало не по себе, и он задался вопросом, не эту ли тактику применяют юристы к своим жертвам в суде. Все остальные слушали с одновременно потрясенным и завороженным видом, хотя на их лицам Бартоломью не мог ясно прочитать ничего, кроме ужаса.

Когда он закончил, Уилсон еще некоторое время наблюдал за ним.

– Вы рассказали нам все? – спросил он. – Ничего не утаили?

Бартоломью понадеялся, что ничем не выдал своего замешательства.

– Я рассказал вам все, что мне известно. И все, что я рассказал, правда, – добавил он.

Бартоломью чувствовал себя последним лжецом, но в его ответе Уилсону не было ни слова лжи. Он рассказал новому мастеру то, о чем знал наверняка, и умолчал единственно о своих крепнущих подозрениях. Да и как мог он поступить иначе? У него не было никаких вещественных доказательств, лишь множество совпадений да предположения. Но, пообещал он себе, очень скоро у него будет кое-что получше беспочвенных подозрений.

– Это смешно! – воскликнул Абиньи. – Исчезающие трупы, перевернутые вверх дном комнаты безумцев, драки в темноте! Господи, это же колледж, а не лондонский бордель! Тела не исчезают просто так. Должно быть какое-нибудь разумное объяснение.

– Например? – спросил Уильям.

– Например, – с раздражением ответил Абиньи, – потайной выход! Какая-то дверь, неизвестная никому из нас, через которую убийца смог бежать или скрыться.

Он начал озираться по сторонам, будто подобная дверь могла внезапно появиться из ниоткуда.

– Не смешите меня! – заявил Уилсон воинственно. – Потайная дверь! Где? Это же не замок. Стены здесь меньше фута толщиной. Где здесь быть вашей двери?

– Я не знаю! – отрезал Абиньи. Голос его звенел все громче. – Это всего лишь предположение. Может, Август не умер и сейчас бродит себе где-нибудь. Может, какой-то грабитель забрался в колледж, напал на Мэтта и отца Элфрита и скрылся через окно.

– Попробуй сам выскочить из здешнего окна, – сказал Майкл. – Надо быть очень шустрым. И, – добавил он, с грустью глядя на свое объемистое брюшко, – очень стройным. Во всех окнах каменные перекладины, между ними не протиснешься, а высота такая, что того и гляди переломаешь ноги. Может, Августу или грабителю и удалось бы выбраться наружу, но приземлиться без потерь у них бы не вышло.

Уилсон ухватился за предположение Абиньи, как утопающий за соломинку.

– Ну конечно! Август не умер, и он напал на отца Элфрита и доктора Бартоломью в темноте. Это все объясняет.

Он обвел профессоров торжествующим взглядом, считая загадку разрешенной. И, всем своим видом давая понять, что дело окончено, поднялся, чтобы уйти.

– Август был мертв! – твердо заявил Бартоломью. – И у него совершенно определенно не хватило бы сил, чтобы столкнуть меня с лестницы. Человек, с которым я дрался, был примерно с меня ростом. Кроме того, это не объясняет убийства Пола и того, что других коммонеров опоили.

– Нет, объясняет, – отрезал Уилсон. – Август выжил из ума, мы все это знаем. Он притворился мертвым, а потом ударил отца Элфрита по голове, когда тот пришел читать молитвы. Потом в безумии отправился в спальню коммонеров и убил Пола. Не надо забывать, что он был сумасшедший, – продолжал он, глядя на каждого из профессоров по очереди. – Возможно, он оставил отравленное вино, чтобы остальные выпили его, когда вернутся, возможно, их вовсе никто не опаивал, а они сами напились до бесчувствия. – С этими словами Уилсон бросил уничижительный взгляд на объятых сном коммонеров, по-прежнему лежавших без движения на своих тюфяках. – Как бы там ни было, он вернулся в свою каморку и затеял эти дурацкие поиски бог знает чего. Когда доктор застал его врасплох, он напал на него, припадок безумия придал ему силы. Потом понял, что песенка спета, выскочил из окна и сбежал.

– Куда сбежал? – поинтересовался Бартоломью. – Ворота все еще заперты.

– Значит, он прячется в колледже, – сказал Уилсон. – Я прикажу тщательно обыскать здание. – Он оглянулся через плечо, зная, что там топчется Гилберт, и вскинул брови. Тот мгновенно исчез, и профессора услышали, как он созывает слуг. – Не беспокойтесь, – пообещал Уилсон преподавателям, – Август будет найден и предан правосудию. Смерть Пола не останется неотмщенной. – Он повернулся к Бартоломью. – Надеюсь, он-то точно мертв, лекарь? – добавил он с усмешкой.

Бартоломью пожал плечами.

– Проверьте сами, – предложил он. – И беднягу Монфише заодно.

– Что?

Апломб Уилсона в один миг как рукой сняло. Преподаватели сгрудились вокруг тюфяка Монфише. Лицо того приобрело голубоватый оттенок, из уголка губ сочилась тонкая струйка крови. Бартоломью бережно опустил его полуоткрытые веки. Уилсон грубо отпихнул его локтем, чтобы посмотреть собственными глазами.

– Мертв! – провозгласил он. – На совести Августа уже два убийства!

За дверью слуги с топотом и грохотом носились по лестницам и заглядывали в комнаты, обыскивая колледж.

– А теперь, – начал Уилсон, овладевая положением, – можете прибегнуть к помощи нашего досточтимого магистра медицины, отец Элфрит, если не боитесь, что он и вас объявит мертвым. Разумеется, я прекрасно пойму ваше желание обратиться к другому врачу.

Бартоломью закатил глаза. Теперь, когда Уилсон вбил себе в голову эту теорию, он ни за что на свете от нее не откажется и при малейшей возможности будет порочить медицинские познания Бартоломью, чтобы придать ей больше правдоподобия.

– Доктор Бартоломью позаботится обо мне, – спокойно ответил Элфрит. – Не вижу необходимости прибегать к услугам другого врача.

– Дело ваше, святой отец, – пренебрежительно проронил Уилсон таким тоном, что всем немедленно стало ясно – уж он-то без раздумий обратился бы за помощью к другому лекарю.

Бартоломью старательно избегал взгляда Уилсона, опасаясь, что не сможет разговаривать учтиво. Он отчетливо понимал, что многочисленные возражения, которые Уилсон приводил против его назначения четыре года назад, теперь будут повторены вслух; более того, они будут использоваться против него при первой возможности, и не исключено, что Уилсону удастся добиться его увольнения из колледжа. Мастер некоторое время сверлил Бартоломью враждебным взглядом, прежде чем продолжить.

– Отец Уильям, вы не позаботитесь о том, чтобы тела перенесли в церковь? Потом вы с братом Майклом сделаете все, что нужно для их душ. Мастер Элкот, я хотел бы, чтобы вы известили епископа, ибо нам понадобятся его услуги, когда убийца будет пойман. – Как и большинство преподавателей университета, Август был церковным служителем, и за любое преступление, в каком бы его ни обвинили, он должен отвечать по церковным, а не светским законам. – Мастер Суинфорд, мастер Абиньи, может быть, вы проследите за поисками? Убедитесь, что ни один закоулок и ни одна щелка не пропущены. Августа нужно найти!

Профессора поспешили исполнять поручения. Бартоломью с Элфритом вместе спустились по лестнице и направились в комнату Бартоломью. Во дворе Бартоломью подошел взглянуть на землю под окном Августа. Если кто-то ухитрился протиснуться через окно второго этажа и спрыгнуть, остались бы какие-нибудь следы, но ничего видно не было. По стене взбирались несколько побегов вьюнка: если бы кто-нибудь выскочил из окна, растительность была бы примята или сдвинута. Однако Бартоломью не заметил ничего указывающего на то, что кто-то совершил побег через окно Августа.

Он медленно распрямился, морщась от боли в колене. Уилсон, который вышел из здания, бросил на него холодный взгляд, догадавшись, чем он занят, и не одобряя этого. Бартоломью понимал, что Уилсон расценивает его действия как открытый вызов своей власти. Врач был обеспокоен той готовностью, с какой мастер ухватился за первое попавшееся объяснение и отверг все факты, ему противоречившие.

Элфрит ждал, сложив на груди руки в широких рукавах своего монашеского одеяния.

– Похоже, наш новый мастер недолюбливает тебя, сын мой, – сказал он.

Бартоломью пожал плечами и похромал к своей комнате. Элфрит нагнал его и предложил опереться на свое плечо. Высокий монах оказался на удивление сильным, и Бартоломью с благодарностью принял его помощь.

Они добрались до тесной каморки, в которой Бартоломью держал лекарства. Раньше в ней хранили дрова, но сэр Джон приказал освободить ее для Бартоломью, считая, что спать в комнате, где пахнет лекарствами, вредно для здоровья.

Кузнец все еще оглушительно храпел на тюфяке. Бартоломью совсем забыл о нем. Придется послать Кинрика, чтобы попросил родных кузнеца прийти за ним. Элфрит с отвращением наморщил нос от запаха перегара и скрылся в комнате Бартоломью по соседству. Перед уходом Жиль распахнул ставни, и помещение залил яркий солнечный свет. И у Бартоломью, и у Абиньи вещей имелось немного – кое-какая одежда, письменные принадлежности, а еще у Бартоломью была книга, которую подарил ему учитель-араб по окончании ученья. Все это было укрыто подальше от глаз в большом сундуке, который стоял в конце комнаты.

Элфрит обвел вокруг одобрительным взглядом. Комнатка была чистенькая, пол устлан свежим тростником и травами,[14] слуга уже вывесил постели проветриваться за окно. Бартоломью учили, что грязь и болезни ходят рука об руку, – его пристрастие к чистоте было еще одной причиной, по которой он прослыл чудаком.

Бартоломью опустился на скамеечку. Он не подозревал, как сильно вывихнул колено, и теперь понял, что придется поберечь его несколько дней. И тут же вскочил, вспомнив, что ему надо заняться головой Элфрита. Тот решительно усадил его обратно.

– Скажи мне, что тебе понадобится, Мэттью, и я все принесу. Уверен, ты с тем же успехом сможешь перевязать меня сидя, как и стоя.

Пока монах ходил за водой, тряпицами и целебной мазью, Бартоломью размышлял об Августе, Поле и Монфише. Он очень тепло относился к Полу, и потрясение от его гибели лишь сейчас дало о себе знать. Он судорожно вздохнул и сморгнул слезы.

Элфрит поставил рядом с ним вторую скамеечку и сочувственно положил руку ему на плечо. Бартоломью слабо улыбнулся и занялся раной на голове монаха. Она оказалась довольно глубокой; неудивительно, что францисканец потерял сознание. Он вполне мог пролежать без чувств несколько часов. Элфрит, как и Бартоломью, выказывал признаки запоздалого шока: руки у него тряслись, накатила усталость.

Бартоломью осмотрел рваные края раны, аккуратно ощупал ее, проверяя, не осталось ли внутри чего-то, способного загноиться. С удовлетворением отметив, что все чисто, он тщательно промыл рану и наложил вокруг выбритой макушки аккуратную повязку. Элфрит поднялся, чтобы уходить. Он высунулся из окна, поглядел в обе стороны и закрыл ставни и дверь.

– Я еще не до конца отошел от удара, чтобы думать, – сказал он вполголоса, – но меня ужасает злодейство, которое свершилось в этой обители учености. Наш мастер заблуждается в своих объяснениях, и я, как и ты, знаю, что прошлой ночью Август был мертв. Я полагаю, что здесь творится что-то недоброе. Подозреваю, ты считаешь так же. Сейчас я не скажу больше ни слова, но мы с тобой встретимся и поговорим позже, когда оба придем в себя.

Его спокойные серые глаза, не дрогнув, встретили взгляд Бартоломью. Кровь у Мэттью застыла в жилах, и внезапно он почувствовал неимоверную усталость. Он, врач, давший обет исцелять, оказался втянутым в какую-то гнусную интригу, где чужая жизнь, похоже, не считалась чем-то особенно важным. Элфрит, видимо, понял чувства Бартоломью: он улыбнулся одной из редких своих улыбок, и глаза его потеплели.

– Отдыхай, Мэттью. Мы справимся с этим вдвоем, я и ты.

Не успел Бартоломью ответить, как монах уже ушел. Бартоломью приложил к колену холодную примочку и поковылял к кровати. За закрытыми ставнями в комнате было сумрачно, но ему не хотелось подниматься, чтобы снова раскрыть их. Он подумал об усыпленных коммонерах. Их надо проведать. И посмотреть кузнецову ногу. И Агата, должно быть, голову ломает, что делать с женщиной, которую он привел к ней вчера ночью. А еще он обещал сестре навестить ее. С этими мыслями, крутящимися у него в голове, Бартоломью впал в беспокойную дрему.

Проснулся он от солнца, которое светило ему в лицо, под бой колокола, возвещавшего, что в зале вот-вот подадут еду. Как в большинстве колледжей и пансионов, основная трапеза в Майкл-хаузе приходилась на время между десятью и одиннадцатью утра, вторая, менее обильная, – примерно часа на четыре, а вечером любой желающий мог подкрепиться хлебом и элем.

Бартоломью не сразу сообразил, который час: днем он спал не часто. Потом утренние события нахлынули на него, и в голове слегка прояснилось. Абиньи уже вернулся и открыл ставни. Теперь сидел за столом и что-то писал. Услышав, что Бартоломью зашевелился, он с озабоченным видом обернулся.

– Ну, наконец-то! – воскликнул он. – Ни разу еще не видел, чтобы ты проспал целый день. Ты не захворал?

Бартоломью покачал головой. Колено после сна болело уже не так сильно. Он немного посидел молча под скрип пера Абиньи, пока тот заканчивал свою работу, и под топот брата Майкла в комнате этажом выше. Тучный монах делил комнату с двумя студентами-бенедиктинцами, но шаги Майкла отличались от остальных из-за его грузности. Вскоре он шумно стал спускаться по лестнице, стремясь первым успеть к еде. Бартоломью слышал, как он отдувается, торопливо шагая по двору.

Оставшиеся наверху студенты ступали куда тише, их обутые в сандалии ноги почти не производили шума. Внезапно в голове у Бартоломью что-то щелкнуло. Когда ночью он скатился по лестнице, то услышал шаги, принадлежавшие, вероятно, тому, кто на него напал. Он не мог сказать, откуда они доносились, но слышались они совершенно отчетливо. Южное крыло, в котором размещались коммонеры, было построено лучше северного, где жил Бартоломью, – в то утро он поднялся по лестнице без единого звука, потому и застал убийцу врасплох. Хотя Бартоломью обычно слышал звуки, которые доносились из комнат верхнего этажа в северном крыле, он заметил, что в южном крыле было куда тише и обитателей первого этажа редко тревожили соседи сверху.

Как же тогда он услышал шаги? Неужели ему почудилось? У Бартоломью было ощущение, что если он сможет понять, почему эти шаги не дают ему покоя, то окажется куда ближе к решению загадки. Пока что ответ ускользал от него, и он сказал себе, что загадочные шаги – самая мелкая из забот по сравнению с убийством.

Он заставил себя подняться, кое-как умылся, попытался привести в порядок свои непокорные черные волосы и двинулся к выходу. Абиньи наблюдал за ним.

– Да, выглядишь ты не лучшим образом, – заметил он. – Никаких сегодня свиданий, лекарь. А я-то как раз собирался позвать тебя с собой в монастырь проведать сестру!

Бартоломью метнул на него сердитый взгляд. Сестру Абиньи поручили заботам монахинь монастыря Святой Радегунды год назад, после смерти ее отца. Очень скоро Жиль заметил, что его хорошенькая белокурая сестрица и его ученый приятель отнюдь не скучают в обществе друг друга. Филиппа изводила брата всякий раз, когда тот появлялся без Бартоломью, хотя Абиньи, убей бог, не мог взять в толк, что у его сестры, которая большую часть жизни воспитывалась в монастырях, может быть общего с немало повидавшим на своем веку Бартоломью.

– Что ж, пожалуй, стоит пригласить ее в Майкл-хауз, – продолжал он шутливо. – Ты ведь вчера притащил сюда женщину. Надо будет рассказать Филиппе об этом; уверен, ее это позабавит.

Бартоломью метнул на него еще один испепеляющий взгляд.

– Уже ухожу, – весело сказал Абиньи и помахал сложенным листом пергамента. – Единственное преимущество, которое философ имеет перед врачом, – умение писать пристойные любовные стихи. Так что я удаляюсь, чтобы вручить этот маленький шедевр властительнице моих грез!

– На какой несчастной ты намерен испытать свои чары на сей раз? – сухо осведомился Бартоломью.

Невинный мальчишеский облик Абиньи стоил доброго имени уже не одной девушке, а тот порхал от одной интрижки к другой с ошеломляющей беззаботностью. Это была игра с огнем: заподозри Уилсон хоть на миг, чем занимается Абиньи, философ был бы вынужден отказаться от должности и едва ли сумел бы в будущем устроиться куда-нибудь учителем.

– На милашке из «Смеющегося поросенка» в Трампингтоне, – ответил Абиньи и весело хлопнул Бартоломью по плечу. – Ну же, не делай такое лицо! Я познакомился с ней в доме твоей родной сестры, значит, она должна быть женщиной с безукоризненной репутацией.

– У Эдит? – переспросил Бартоломью.

Большое хозяйство Эдит в деревушке Трампингтон в двух милях от Кембриджа велось с шиком и размахом, приличествующим благосостоянию и положению ее мужа. Бартоломью не мог и представить, каким образом Абиньи познакомился там с подавальщицей из трактира.

– Три недели тому назад, на прощальном обеде, который она давала в честь отъезда юного Ричарда в Оксфорд, – сказал Абиньи, видя замешательство друга. – Я встретил мою красавицу на кухне, она принесла яйца. Ну, она и пригласила меня отведать превосходного эля, который сама варит.

– Жиль, осторожней! Если заметят, что ты зачастил в питейные заведения, Уилсон накинется на тебя как коршун. От тебя он жаждет избавиться лишь немногим меньше, чем от меня.

– Ай, полно вам, лекарь! – рассмеялся Абиньи. – Не надо мрачных пророчеств в столь прекрасный день. Солнышко светит, птички поют, а я влюблен!

Бартоломью с сомнением глянул на кусок пергамента в руках Абиньи.

– Твоя подавальщица умеет читать? – поинтересовался он.

Абиньи снова рассмеялся.

– Конечно нет! Поэтому она никогда не узнает, что эти строки на самом деле – список книг, который я сделал для моих студентов в прошлом триместре, украшенный для пущей внушительности несколькими затейливыми заглавными буквами. Пергамент нынче недешев!

Бартоломью заметил, что его друг нарядился в лучшую свою мантию и чулки, и это наводило на мысль, что его намерения в отношении девицы серьезны, пусть и не слишком благородны. Абиньи ушел, беспечно помахав шляпой на прощание. Миг спустя он снова просунул голову в дверь.

– Кстати, – сообщил он, – твой вонючий пациент ушел. Я отправил Кинрика передать его домочадцам, чтобы пришли и забрали его. Я бы не вынес, если бы он пролежал здесь целый день! Он просил передать тебе, что сдержит свое слово. Не знаю уж, о чем это он.

Не успел Бартоломью ничего ответить, как Абиньи уже исчез во второй раз. Бартоломью увидел Элкота – тот вышел из своей комнаты на соседней лестнице и, поскольку ставни у него тоже были открыты, скорее всего, слышал весь их разговор. Из всех преподавателей Элкот неодобрительней других относился к идее присутствия женщин в колледже. Бартоломью задавался вопросом, не был ли тот когда-нибудь женат, и собственному ли опыту он обязан такими крайними взглядами. Элкот был маленький суетливый человечек, напоминавший Бартоломью курицу. Он не терпел не слишком способных школяров, и большинство его студентов жили в постоянном страхе перед его ядовитыми замечаниями.

Бартоломью медленно шагал по двору, а Элкот молча шел рядом с ним.

– Тело Августа не нашли? – спросил Бартоломью.

Элкот пристально взглянул на него.

– Августа еще не нашли, – ответил он. – Мы не прекратим поисков и предадим его в руки правосудия, будьте покойны. Он никак не мог выбраться за пределы колледжа. Привратники у главных ворот не спали всю ночь из-за шума, который студенты подняли в зале, и они утверждают, что мимо них никто не проходил. А ваша женщина всю ночь не давала мистрис Агате сомкнуть глаз своими рыданиями, и та тоже говорит, что из потайной калитки никто не выходил.

– А коммонеры как?

Элкот злорадно улыбнулся.

– Маются головами и животами, и поделом им, – заявил он. – Будут знать, как предаваться греху чревоугодия.

Бартоломью остановился и схватил Элкота за запястье.

– Им в самом деле плохо? Почему никто не разбудил меня? Может, я смогу чем-то облегчить их состояние.

Элкот вырвал руку.

– Вы ничем им не поможете. Переживут.

К ним присоединился Элфрит.

– Как ваша голова? – спросил Бартоломью.

– Должно быть, долгие годы учения наградили меня крепким черепом, – с улыбкой ответил Элфрит. – Я не ощущаю совершенно никаких пагубных последствий.

Они добрались до главного здания и по широкой винтовой лестнице поднялись в зал. Одолженные гобелены, украшавшие стены прошлой ночью, убрали, но о вчерашних празднествах живо напоминали объедки, усеивавшие покрытый тростником пол, и запах пролитого вина.

– Мастер Абиньи? – спросил Уилсон, и его голос громко прозвучал в тишине зала.

– Отправился навестить сестру, – отозвался брат Майкл.

Эта отговорка уже стала традиционной. Сэра Джона не слишком занимал вопрос, питаются его профессора в колледже или в других местах, но, судя по тому, как губы Уилсона застыли в гримасе неодобрения, отныне всем профессорам вменялось в обязанность во время трапезы присутствовать в зале.

Элкот прошептал на ухо Уилсону что-то такое, отчего глаза мастера гневно сверкнули. Бартоломью не сомневался, что Элкот пересказывает ему подслушанный разговор. «Вот злобный коротышка», – подумал врач и, обернувшись, увидел, как Майкл закатил глаза, к немалому удовольствию студентов в конце стола.

– А ну, тихо! – Уилсон грохнул по столу оловянным кубком, отчего все подскочили от неожиданности и студенческие смешки немедленно прекратились. Уилсон обвел вокруг себя грозным взглядом. – Двое наших коллег злодейски умерщвлены, – сказал он. – Не время веселиться.

Кое-кто из студентов повесил голову. Кроткого Пола будет недоставать. Летом он частенько сиживал на солнышке во дворе и всегда рад был скоротать время в дискуссии со студентами, чтобы дать им возможность поупражняться в красноречии, или терпеливо разъяснял вопросы грамматики, риторики и логики тем, кто остался в колледже, чтобы наверстать пропущенное.

Уилсон затянул длинную молитву на латыни, потом кивнул студенту, чтобы начинал чтение библии, длившееся на протяжении всей трапезы. Сэр Джон поощрял ученые споры и сам председательствовал на некоторых весьма оживленных диспутах, направленных на то, чтобы упрочить и приумножить непревзойденную научную славу колледжа. Уилсон придерживался более традиционных взглядов и считал, что школярам пристало слушать за едой отрывки из Священного Писания, дабы укрепить свои духовные устои.

Бартоломью разглядывал коллег. Справа от него брат Майкл склонился над подносом, жадно заталкивая в рот куски мяса. Бартоломью предложил ему блюдо с томленными в масле овощами и получил в ответ, как обычно, отвергающий взгляд. Майкл был твердо убежден, что овощи повредят его пищеварению, и питался практически исключительно мясом, рыбой и хлебом в огромных количествах. Бартоломью вспомнилось странное поведение бенедиктинца прошлой ночью. Объяснялось ли оно недомоганием, на которое тот сослался, или ему что-то было известно о смерти Августа? Бартоломью никогда еще не видел тучного монаха в таком состоянии, однако, что бы его ни расстроило, это определенно никак не отразилось на его аппетите.

Элфрит сидел между Бартоломью и отцом Уильямом. Когда за едой дозволялись разговоры, францисканцы обыкновенно беседовали о богословии на латыни. Бартоломью сравнивал двух монахов. Элфрит был высокий и худой, с землистым лицом и серыми глазами, которые часто принимали отсутствующее выражение. По мнению Бартоломью, ему недоставало душевной теплоты, но он был сострадателен, втихомолку помогая многим самым бедным пациентам, и предан своему делу. Отец Уильям был того же роста, но куда плотнее. Как и Элфриту, ему было под пятьдесят, но волосы у него оставались густыми и каштановыми. Глаза его часто горели фанатичным огнем, и Бартоломью мог поверить слухам, будто когда-то его орден поручил ему разыскивать еретиков, а в Кембридж его отправили за то, что он переусердствовал.

Уилсон был среди профессоров самым старшим. Ему, пожалуй, было чуть за пятьдесят, и он отличался необыкновенно отталкивающей внешностью. С его сухих темных волос постоянно сыпалась перхоть, которая усеивала мантию, болезненно красное лицо украшала россыпь прыщей, не пощадивших и самого последнего из его многочисленных подбородков. К нему склонился, что-то нашептывая, Суинфорд. Этот профессор приходился дальним родственником семейству могущественного герцога Норфолкского и имел значительный вес в университетских кругах. В местах, где колледжи зависели от старшинства и авторитета профессоров и мастера, Майкл-хауз своей влиятельностью во многом был обязан именно Суинфорду. Уилсону придется всячески умасливать его. Суинфорд был благообразным мужчиной примерно того же возраста, что и францисканцы, но выправка у него была военная, а не монашеская, и вел он себя самоуверенно и с апломбом. Его густые седые волосы всегда были аккуратно причесаны, бородка выглядела холеной. Он – единственный из преподавателей, исключая мастера, кому дозволялась роскошь иметь отдельную комнату и собственного слугу, и за эту привилегию он щедро платил колледжу. Рядом с его внушительной фигурой Элкот казался маленькой пичужкой.

Бартоломью насадил на кончик ножа ломтик репы и принялся задумчиво его жевать. Элкот сказал, привратники и Агата готовы поклясться, что никто, кроме гостей, не покидал колледжа с той минуты, как ворота были закрыты после попытки братьев Оливеров спровоцировать побоище. Это означало – если только кто-нибудь не проник в колледж до начала празднеств и не оставался внутри до тех пор, когда ворота открыли на следующее утро, – что убийцу следовало искать среди членов коллегии. Мест, где можно спрятаться, в Майкл-хаузе нашлось бы немного: комнаты заняты студентами, преподавателями, коммонерами или прислугой, и все, кроме Суинфорда, делили жилье по меньшей мере с еще одним лицом. Трудно спрятаться в тесном помещении, где уже спят два человека, а то и больше. В зале и профессорской всю ночь находились студенты – значит, и там никто спрятаться не мог, а в кухне и других служебных помещениях слуги ничего предосудительного не заметили.

Чем больше Бартоломью обо всем этом думал, тем настойчивей интуиция подсказывала ему, что убийца – один из них, человек, которому известны привычки и распорядок дня его коллег. Если это так, то кто же убил Пола, Августа и, возможно, сэра Джона, напал на него самого и на Элфрита? Судя по комплекции, это не мог быть ни Элкот, ни Абиньи – слишком маленькие. Брат Майкл чересчур тучен, а поскольку он не утруждал себя никакими физическими упражнениями, Бартоломью казалось маловероятным, чтобы бенедиктинец одолел его в схватке, хотя это и было возможно. Следовательно, оставались Уильям, Уилсон и Суинфорд, каждый из которых был достаточно высок и, вероятно, силен. И еще коммонеры – Анри д'Эвен и Джослин Рипонский.

Единственный способ сократить этот список – установить, кто и когда, где и с кем находился. Майкл и Бартоломью видели Августа живым перед началом обеда; значит, он умер в промежутке между тем моментом, когда от него ушел Бартоломью, и тем, когда его нашел Александр. Все профессора и коммонеры находились на трапезе, пока Бартоломью был там. Между залом и профессорской располагались уборные, так что выходить из зала по нужде ни у кого не было необходимости.

Бартоломью потер глаза. Убили Августа или нет? Он потратил столько времени, разыскивая доказательства того, что старика все-таки убили, но так ничего и не нашел. Но слишком уж много было совпадений – Август умирает в ту же ночь, когда закалывают Пола и опаивают других коммонеров. И что искал нападавший?

А Пол? Когда он погиб? Допустим, Элфрит говорит правду. Тогда Пола, вероятно, убили примерно в то же время, когда францисканец получил по голове. Бартоломью вспомнил, что кровь Пола уже успела немного свернуться, а тело остыло и начало коченеть. Если все профессора отправились спать примерно одновременно с Бартоломью, кто угодно из них мог прокрасться в южное крыло, убить Пола и подсыпать коммонерам в вино опия.

Но зачем? Что было так важно, вплоть до убийства? Почему перерыли каморку Августа? И куда делось тело? Зачем кому-то понадобилось забрать его? И как все это связано со смертью сэра Джона? Чем больше Бартоломью обо всем этом думал, тем более запутанным и необъяснимым казалось дело.

Еда затянулась дольше обычного, поскольку часть слуг до сих пор была задействована в поисках Августа. Студент, читавший Библию, продолжал бубнить, и Бартоломью начал ерзать на месте. Ему надо было расспросить коммонеров об отравленном вине и навестить Агату и мистрис Аткин. К тому же он на время выпросил у коллеги-врача Грегори Колета свиток с сочинением великого врача Диоскорида,[15] и ему не терпелось засесть за чтение. Хотя Кембридж и являлся центром науки, переписанные от руки книги и научные труды были здесь большой редкостью, и каждый экземпляр берегли как зеницу ока. Колет не станет долго ждать и потребует вернуть свиток. Если студенты хотели успешно участвовать в диспуте, они обязаны были знать составленный Диоскоридом список лекарственных растений. Но простого знания для Бартоломью было недостаточно: он хотел, чтобы его студенты понимали свойства используемых снадобий, их пагубные и благотворные эффекты и как они могут воздействовать на пациента, если принимать их длительное время. Однако прежде чем начать учить их этому, он хотел освежить собственную память.

Наконец с едой было покончено, и все поднялись на благодарственную молитву. Потом преподаватели столпились вокруг Уилсона, который только что выслушал Гилберта.

– Пока ничего, – сообщил он коллегам. – Но я предупредил привратников, чтобы караулили Августа у обоих ворот, и мы тоже будем искать целый день, если потребуется. Его нужно найти. Сегодня вечером здесь будет епископ, и я передам это прискорбное дело ему, как велит мой долг. Вне всякого сомнения, он захочет собрать нас всех, когда прибудет.

Бартоломью был счастлив выйти из зала на свежий воздух. До полудня было еще далеко, но солнце уже припекало. Он на минуту прислонился к стене и закрыл глаза, наслаждаясь теплыми лучами. Воздух во дворе был неподвижный и влажный, и Бартоломью остро чувствовал зловоние, исходившее от сточных канав на западе от колледжа. Ему вспомнился один из его пациентов – Том Пайк, который жил у пристани на реке и страдал от легочного недуга. В такую погоду жизнь его становилась невыносимой. Поблизости от реки и Королевского рва запах и насекомые всегда донимали сильнее, чем в других частях города. Бартоломью задался вопросом, не миазмы ли и дурной воздух виноваты в распространении чумы, которая опустошала Европу.

Он увидел коммонеров Джослина Рипонского и д'Эвена, вместе выходивших из зала, и подозвал их.

– Ну, вам лучше? – спросил он, внимательно глядя на круги у них под глазами и на то, как они морщатся от яркого солнца.

– Голова раскалывается, – буркнул Джослин. – Мастер Суинфорд сказал, что в вино, возможно, что-то подсыпали, и скажу я вам, доктор Бартоломью: я совсем не удивлюсь, если так оно и было. Такого ужасного похмелья я не припомню с тех пор, как мне сравнялось десять!

Бартоломью вполне поверил этому высказыванию грубоватого человека, который так много пил. Д'Эвен опасливо кашлянул.

– В жизни не возьму больше в рот французского вина, – сделал он слабую попытку пошутить.

– Вы помните, в какой из кувшинов с вином подсыпали сонное зелье? – спросил Бартоломью.

Джослин недоуменно уставился на него.

– Конечно нет! – сказал он. – Думаете, стал бы я его пить, если бы знал, что оно отравлено?

Бартоломью улыбнулся, признавая нелепость своего вопроса.

– Я припоминаю, – подал голос д'Эвен. – Я питаю естественное отвращение к вину – у меня от него ужасно болит голова – и потому стараюсь, когда возможно, пить не вино, а эль. Вчера ночью, некоторое время спустя после того, как преподаватели ушли, а все коммонеры веселились и наслаждались едой и питьем, бедняга Монфише начал жаловаться на недомогание. Мы не обращали на него внимания, пока ему и впрямь не стало плохо, что заставило каждого из нас оценить состояние наших собственных желудков. Мы решили уйти и вместе отправились в нашу комнату. Когда мы были уже там, перед тем как ложиться, кто-то сказал, что правильно будет выпить за мастера Уилсона и его новую должность. Мы с Монфише отказывались от вина, но остальные сказали, что это невежливо и мы непременно должны выпить за здоровье мастера Уилсона. К тому времени я выпил уже немало эля и потому позволил уговорить себя, хотя следовало бы отказаться. И Монфише тоже. Понятия не имею, как вино попало из зала в нашу спальню, но тем не менее каким-то образом оно там оказалось.

– Да, черт возьми! – Джослин посмотрел на д'Эвена. – Кувшин с вином. Я разливал его. Это мне в голову пришла идея выпить за здоровье мастера. Я не помню, откуда оно взялось в нашей комнате. Оно просто было там, и я проследил, чтобы всем досталось поровну.

– Когда вы начали ощущать последствия?

– Сложно сказать, – пожал плечами д'Эвен. – Наверное, через полчаса. Те, кто постарше, уже уснули, но Джером, Роджер Элингтон, Джослин и я еще болтали. Мы были навеселе, и, думаю, никто из нас не заподозрил, что внезапная сонливость – нечто большее, нежели обычный результат изрядного количества выпитого. Впрочем, быть может, несчастный Монфише думал иначе.

Бартоломью переговорил с Элингтоном, отцом Джеромом и двумя стариками. Никто из них не смог рассказать ничего нового, хотя все божились, что в спальню возвращались вместе.

Бартоломью снова присел, прижавшись спиной к бледно-абрикосовому камню, запрокинул голову и подставил зажмуренные глаза ярким солнечным лучам. Чья-то тень упала на него, и он прищурился.

– Нам необходимо поговорить, Мэттью, только не здесь. Встретимся в саду.

С этими словами Элфрит, украдкой оглянувшись по сторонам, удалился в направлении своей комнаты.

– Помоги мне подняться, брат, – попросил Бартоломью Майкла, который последним вышел из зала, что-то дожевывая. Майкл протянул ему руку и рывком поднял на ноги. Бартоломью поразился его силе. Он-то всегда считал тучного монаха слабым и немощным, однако тот вздернул его на ноги без малейшего усилия.

– Я сегодня иду в Барнуэлльское аббатство, – сказал Майкл, утирая рукавом рот. – Не хочешь со мной? Можно по пути заглянуть к Святой Радегунде.

Он совершенно не по-монашески осклабился. Неужели Абиньи растрезвонил об интересе Бартоломью к его сестре?

– Не могу, брат. Мне надо поговорить с Элфритом.

Майкл как-то странно на него посмотрел.

– О чем?

– Полагаю, это как-то связано с Августом, – ответил Бартоломью. – Ты мне веришь, Майкл? Как ты считаешь, вчера ночью старик был мертв?

– Ну конечно, – горячо подтвердил бенедиктинец. – Август был мертв. Я видел, как ты все проверил, и его я видел собственными глазами. Послушай, Мэтт, – произнес он внезапно, сжав запястье Бартоломью холодными липкими пальцами, – ты должен быть осторожен. – Он украдкой огляделся по сторонам, точно так же как до него Элфрит. – Я не понимаю, что происходит, но мне страшно. Страшно за себя и за тебя.

– Чего ты боишься? – спросил Бартоломью вполголоса.

– Не знаю, – сказал Майкл раздраженно и еще сильнее сжал руку Бартоломью. – Может, это происки дьявола. Август так считал, и теперь его тело исчезло.

– Полно, святой брат, – попытался урезонить его Бартоломью. – Не можешь же ты верить в это. Не ты ли сам всегда говорил мне, что единственный дьявол – сам человек? И что ты хочешь сказать про Августа и дьявола?

Майкл покачал головой.

– Не знаю. Он говорил об этом перед самой смертью.

– Когда именно?

Майкл снова покачал головой и выпустил руку Бартоломью.

– Не помню. Но ты должен быть осторожен. Отправляйся на встречу с Элфритом, но помни мои слова.

Он поспешил прочь и скрылся в темноте за своей дверью. Бартоломью задумчиво смотрел ему вслед. Что тревожит Майкла? Что происходит в колледже?

IV

Когда Бартоломью вернулся в комнату, его ожидала записка от одного из богатых торговцев сукном с Милн-стрит с просьбой зайти. Он взглянул на солнце, пытаясь определить, хватит ли у него времени до встречи с Элфритом. После секундного колебания он все же отправился в путь, перекинув через плечо тяжелую сумку со снадобьями и инструментами и напомнив себе, что должен идти медленно, иначе разболится колено. Этот купец никогда не обращался к нему прежде; должно быть, муж сестры Бартоломью рекомендовал зятя.

Он отыскал дом – бестолковое строение, сверкающее свежей побелкой, – и постучал в дверь. Слуга провел его по лестнице в роскошную комнату, обитую голубой с золотом тканью. Окна даже были застеклены, и солнечный свет, сочившийся сквозь стекла, причудливым узором ложился на дощатый пол. Бартоломью представился и присел на постель, чтобы выслушать жалобы нового пациента. Очень скоро ему стало понятно, что прояви Натаниэл Фламандец побольше умеренности и не переусердствуй с вином на вчерашнем обеде в Майкл-хаузе, не лежал бы он сейчас в постели и не страдал от головной боли и желудочных колик. Бартоломью с серьезным видом выслушал весь перечень жалоб больного и прописал большое количество разбавленного эля и холодный компресс на голову. Натаниэл был явно ошеломлен.

– Но вы же не посоветовались со звездами. И пиявки вы разве не будете ставить?

Бартоломью покачал головой.

– В пиявках нет никакой нужды, и мне не нужно спрашивать звезды, чтобы уяснить себе характер вашего… недуга.

Он поднялся, чтобы уйти.

– Погодите! – С живостью, заставившей его поморщиться, Натаниэл ухватил Бартоломью за руку. – Освальд Стэнмор уверил меня, что вы лучший врач в Кембридже. Разбавленный эль и мокрая тряпка – это все, что вы предписываете? Как вы узнали о состоянии моих жизненных соков?

Бартоломью подавил вспышку раздражения.

– Разумеется, я могу убить весь день на то, чтобы советоваться со звездами и изучать ваши «жизненные соки». Но в итоге мой совет вам будет тем же самым: побольше пить и прикладывать холодную тряпку, чтобы унять боль в голове. Остальное довершит время.

Натаниэл приподнялся на постели.

– Но этого недостаточно! Какой же вы врач, если не желаете прибегать к средствам вашего ремесла?

– Я честный врач, мастер Натаниэл, – парировал Бартоломью. – Я не пытаюсь содрать с вас деньги за услуги, в которых вы не нуждаетесь.

– Но откуда вы знаете? – уперся Натаниэл. – И я чувствую необходимость в кровопускании.

– Тут я вам ничем помочь не могу, – отрезал Бартоломью и двинулся к выходу.

– Тогда я пошлю за мастером Колетом, – заявил Натаниэл. – Уж он-то знает толк в пиявках. Можете больше обо мне не беспокоиться.

Бартоломью вышел, с трудом подавив желание сказать Натаниэлу, что он болван. Сбегая по роскошной лестнице купеческого дома, он услышал, как хозяин приказывает слуге позвать Колета. С досадой сжимая кулаки, Бартоломью спросил себя – а может, следовало исполнить просьбу Натаниэла? Приставить пиявки к его руке, чтобы удалить избыток жизненных соков, и посоветоваться со звездами, чтобы узнать, какое лечение они могут предложить. Но у этого человека было обычное похмелье! Зачем тратить время на лечение, в котором нет необходимости? И зачем Натаниэлу за него платить? Пока он возвращался домой, гнев и досада улеглись. В который раз он упустил богатого пациента из-за того, что пытался назначить ему то лечение, которое считал наилучшим, вместо того, что пациент ожидал от него получить. Сэр Джон проявил мудрость, поощряя стремление Бартоломью работать среди бедных – они-то редко ставили под сомнение его искусство, даже если не всегда следовали его советам.

Он заскочил на кухню чего-нибудь попить, и к тому времени, когда он доковылял до сада, Элфрит уже ждал его. В сени деревьев, окутанных густым ароматом спелых яблок, было так славно. Бартоломью направился к стволу векового дерева, лежащему у стены, который бессчетные студенты использовали для того, чтобы позаниматься в одиночестве или вздремнуть на солнышке.

– Я убедился, что мы здесь одни, – сказал Элфрит. – Не хочу, чтобы кто-нибудь нас подслушал.

Бартоломью настороженно смотрел на него; предостережение Майкла звучало у него в ушах. Элфрит глубоко вздохнул.

– В колледже творится зло, – сказал он, – и мы должны попытаться искоренить его.

– Что это за зло и как нам его искоренить? – спросил Бартоломью. – И к чему вся эта таинственность?

Элфрит пристально вгляделся в глаза Бартоломью, будто что-то искал в них.

– Мне не хочется говорить тебе об этом, – начал он. – До вчерашней ночи я бы сказал, что лучше тебе этого и не знать. Но теперь все изменилось, и я получил указания открыть тебе все ради твоего же блага.

Он замолчал и прищурился, глядя куда-то в яблоневую листву, как будто в душе его происходила борьба.

– Затевается зло, которое грозит не только нашему колледжу, но и всему университету, а может быть, и всей Англии, – сказал он. Бартоломью наблюдал за ним. Монах был сильно чем-то взволнован, на лице его выступили бисеринки пота. – Сатана пытается уничтожить нас.

– Бросьте, святой отец, – сказал Бартоломью; терпение его начинало истощаться. – Вы ведь не за этим меня сюда позвали. Вы говорите как Август!

Элфрит резко повернул голову и устремил на него взгляд.

– Вот именно, – прошептал он. – Август видел, но он лишился разума и не мог хранить тайну. Видишь, что с ним случилось?

– И что же с ним случилось, святой отец? – поинтересовался Бартоломью. Он никому не говорил о своем подозрении, что Августа убили. Возможно, сейчас он услышит подтверждение.

– Августа унес дьявол! – прошептал Элфрит. Бартоломью постарался не выказать раздражения. Он лично разделял мнение Майкла, что все дьявольские козни существуют единственно в душе самого человека, и всегда считал Элфрита выше расхожих суеверий про чертей и демонов.

– Это все? – спросил Бартоломью, поднимаясь на ноги.

Элфрит потянул его назад.

– Нет, не все, – ответил он холодно. – Наберись терпения. Мне сейчас крайне нелегко. – Он стиснул руки и пробормотал какую-то молитву, пытаясь собраться с духом. Бартоломью поднял с земли упавшее яблоко и принялся его грызть. Оно оказалось кислое и недозрелое.

– История запутанная, так что наберись терпения. Не забывай, я рассказываю тебе обо всем потому, что это может оказаться необходимым для твоей собственной безопасности, а не потому, что хочу тебя поразвлечь.

Бартоломью кивнул, против воли заинтригованный.

– Чуть более года назад умер мастер Кингз-холла.[16] Ты, верно, помнишь. Говорят, он повесился, хотя официально было объявлено, что он упал с лестницы и сломал себе шею.

Бартоломью хорошо помнил тот случай и слышал толки, что смерть на самом деле была самоубийством. Но будь слухи правдой, мастера Кингз-холла не стали бы хоронить на освященной земле, как это произошло с сэром Джоном. Однако он умер в стенах своего колледжа, и подчиненные сумели скрыть обстоятельства его смерти от посторонних глаз. Поэтому прах его покоился в величественной алебастровой гробнице церкви Всех Святых. Сэр Джон предпочел свести счеты с жизнью в общественном месте, и сколь бы сильно большинство членов коллегии ни желали скрыть подробности его смерти, через несколько часов они стали известны всем и каждому.

– В течение нескольких недель еще двое преподавателей из Кингз-холла умерли от лихорадки. Эти три смерти взволновали весь Кингз-холл, однако был избран новый мастер, и жизнь вошла в нормальное русло. Примерно в то же самое время один из деканов Питер-хауза был найден мертвым в пруду. Решили, что он спьяну свалился в воду и утонул.

Бартоломью гадал, куда Элфрит клонит.

– Тот декан был мне близким другом, францисканцем, как и я сам. Он не любил хмельного, говорил, оно затуманивает разум. Я не верю, чтобы он когда-нибудь позволил себе напиться до того, чтобы утонуть в пруду! Через несколько дней после декана умирают еще два профессора из Клера.[17] Отравление несвежей едой.

Бартоломью помнил двух умерших из Клера. Его позвал на помощь Грегори Колет, преподаватель медицины в пансионе Радда, который в тот вечер гостил у мастера Клер-колледжа. Тот случай поставил их с Колетом в тупик. Двое профессоров отведали устриц, присланных благодарными родителями одного успешного студента. Другие, включая Колета, тоже ели этих устриц, но, хотя кое-кто жаловался на дурноту, умерли лишь эти два молодых человека. Колет и Бартоломью беспомощно стояли рядом и смотрели, как они умирают.

– В последующие несколько месяцев смертей не было, однако несколько недель назад двух преподавателей Валенс-Мария-холла,[18] основанного не далее как в прошлом году, унесла лихорадка. Да, мне не хуже твоего известно, что смерть от лихорадки и несчастных случаев – событие в Кембридже нередкое. Но добавь все эти смерти к нашим четырем в Майкл-хаузе, и цифра получится неестественно высокой: двенадцать человек в колледжах за последний год.

– И что вы пытаетесь мне сказать? – спросил Бартоломью. Дурное предчувствие, преследовавшее его в комнате Августа прошлой ночью, появилось вновь.

– Что не все эти смерти были естественны и что некоторые из них связаны друг с другом.

Дурное предчувствие усилилось.

– Но почему?

– Не все хотят, чтобы университет процветал, – сказал Элфрит. – Кое-кто желает получить над ним власть или вообще уничтожить. Ты знаешь, что случилось с университетом в Стэмфорде четырнадцать лет назад, в тридцать четвертом. Он стал соперничать с Оксфордом и Кембриджем, и король перекрыл ему воздух. Он закрыл все пансионы и запретил магистрам преподавать там. Многие пытались вернуться в Оксфорд или Кембридж, но обнаружили, что им не дают лицензию на преподавание. Если ты хорошо учил историю, то вспомнишь, что Генрих III поступил точно так же с Нортгемптонским университетом в тысяча двести шестьдесят пятом году. Оксфордский университет больше, старше и сильнее, чем Кембридж, но Кембридж растет и набирает вес…

– Вы хотите сказать, что это оксфордцы убивают наших преподавателей? – Бартоломью не верил своим ушам. – В жизни не слыхивал большей нелепицы! Простите, святой отец, какой ерунды вы наслушались?

– Это не ерунда, и у нас есть доказательства! – парировал Элфрит. – Послушай же меня! Преподаватели, которые погибли, все до единого учились в свое время в Оксфорде.

– Это не доказательство, святой отец, это совпадение. Я сам учился в Оксфорде, и вы тоже!

– Вот почему я перед тобой и распинаюсь, – ответил Элфрит, с трудом овладевая собой. – Примерно тридцать лет назад король Эдуард Второй основал Кингз-холл. Он пожаловал ему деньги и здания, отправил туда ученых и мальчиков, которым предстояло стать самыми могущественными людьми Англии. Многие ученые в Оксфорде расценили это как жестокое оскорбление – королю следовало основать столь важное учреждение в Оксфорде, а не в Кембридже. Но Оксфорд отказался помогать, скажем так, другу Эдуарда – Пьеру Гавестону,[19] когда его заключили в тюрьму, и впоследствии этот человек был убит. У Эдуарда не было причин любить Оксфорд. Нынешний король тоже не обделяет Кингз-холл деньгами и своими милостями, и чем больше растет его престиж и власть, тем больше растет Кембриджский университет. Кингз-холл – самый большой и самый влиятельный из всех колледжей и пансионов Кембриджа.

– Многие считают, что существует тайное общество оксфордцев, которые проникли в Кембридж, чтобы попытаться ниспровергнуть колледжи, а когда падут колледжи, вместе с ними погибнет и университет.

– Перестаньте, святой отец! – сказал Бартоломью недоверчиво. – Университет не погибнет без колледжей! Без пансионов – может быть, ведь их больше, и именно в них живет большинство магистров и ученых.

– Задумайтесь, молодой человек! – воскликнул Элфрит; он снова разволновался. – Самые громкие голоса, которые мы чаще всего слышим в университете, раздаются не из пансионов – они принадлежат профессорам пяти колледжей. У колледжей есть собственные здания и собственные земли, а у пансионов – нет. Пансионы зависят от милости города. Стоит владельцу дома заявить, что он желает получить пансион обратно, потому что хочет сам в нем жить, – и пансиону конец, ученые и магистры – не более чем бездомные бродяги. Ходят слухи, что Эдмунд Гонвилл[20] скоро учредит еще один колледж, и епископ Нориджский тоже может это сделать. Колледжи набирают вес в университете, за ними будущее, и чем крепче стоят на ногах колледжи, тем сильнее университет.

– Но студентов хватит и Оксфорду, и Кембриджу, они стекаются со всей страны! – возразил Бартоломью.

Элфрит нетерпеливо покачал головой и продолжил свое повествование:

– Ты слышал россказни о том, что надвигается ужасный мор. Он идет уже семь лет из стран Дальнего Востока и из Европы. Многие утверждали, что он не преодолеет вод, которые отделяют нас от Франции, но он уже добрался до западных земель. Говорят, что вымрут целые деревни, и это знак: Господь карает за грехи рода человеческого. Говорят также, что Господь особенно разгневан на священников и монахов и многие из нас умрут за наши грехи.

– И не без оснований, – пробормотал Бартоломью, вспомнив богатые монастыри и непомерные подати, которыми церковь обложила бедноту.

– Ты не понимаешь сути! – рассердился Элфрит. – Если число духовных лиц катастрофически сократится, наши университеты будут соперничать за студентов. А кто станет их учить, если мы потеряем большую часть преподавателей? Очень многие как в Оксфорде, так и в Кембридже полагают, что к исходу года университетам придется бороться за свое существование. Кембридж меньше и потому более уязвим. Чем слабее Кембридж, тем больше шансов выжить у Оксфорда. Ergo,[21] кое-кто из оксфордцев ведет против нас тайную войну, предвосхищая грядущие события.

– И вы действительно в это верите? – спросил Бартоломью с сомнением в голосе.

– Да, верю. И тебе советую. Я говорил о доказательствах. У нас тоже есть свои шпионы, и мы располагаем бумагами оксфордцев, из которых их намерения следуют весьма ясно.

– Вы говорите «мы», – заметил Бартоломью. – Кому еще об этом известно?

– Я не могу этого открыть, – ответил Элфрит, – потому что мы не знаем, кто в Кембридже заслуживает доверия, а кто может оказаться агентом Оксфорда. Могу лишь сказать, что семеро из профессоров, о смерти которых я упомянул ранее, придерживались того же мнения, что и я, включая сэра Джона и тех двух молодых людей, которым ты пытался помочь в Клере. Эта шпионская сеть не нова – по сути своей, нет ничего плохого в том, чтобы приглядывать за противником, и люди обмениваются сведениями столько же времени, сколько существует университет. Но никаких попыток насилия, не говоря уж об убийствах, у нас не бывало никогда. Несчастный Август знал об угрозе, и его, должно быть, убили из-за подозрения, будто ему стало известно нечто такое, чего, по мнению некоторых, ему знать не следовало.

– Но кто это сделал? Оксфордцы, чтобы ослабить колледжи, или кембриджцы, чтобы он не выдал их секреты?

– В этом-то и загвоздка, Мэттью. Я не знаю.

Бартоломью прищурился.

– С хорошими же людьми вы водите знакомство, святой отец, если считаете их способными на убийство.

Элфрит смятенно вскочил и принялся расхаживать взад-вперед. Бартоломью заметил, что в глазах у него блестят слезы, и пожалел о своем замечании. Элфрит был человек достойный, и Бартоломью не сомневался, что он позволил вовлечь себя в грязный мир политики по благороднейшей из причин и, вероятно, ради того, что он считал благом для университета.

– Ты видел каморку Августа, – некоторое время спустя сказал монах. – Кто-то в ней что-то искал. Тот, кто напал на нас, отбил со стен неплотно прилегающую штукатурку и попытался отковырять половицы. У меня есть одна мысль относительно того, что он мог искать.

– Чем можно оправдать убийство двух стариков?

Элфрит улыбнулся.

– Ты хороший человек, Мэттью, но ты ведь живешь в этом мире, и уж кому-кому, а тебе не следовало бы задавать подобных вопросов. Жизни двух стариков не стоят ничего в глазах тех, с кем мы имеем дело – с обеих сторон. – Он прекратил расхаживать и снова присел рядом с Бартоломью. – Шпионы в своих посланиях используют шифр. Мы имеем дело с лучшими умами Англии, и шифры используются весьма замысловатые и сложные. Все зашифрованные письма помечают условным знаком, печатью, чтобы удостоверить их подлинность. Каждое такое письмо должно быть скреплено печатью. Ты вряд ли знал, что сэр Джон многие годы был доверенным лицом короля. По сути, его задача заключалась в том, чтобы быть связующим звеном, передавать сведения туда и обратно по цепочке. У каждого агента был свой знак, известный только ему самому и сэру Джону, – это гарантировало, что лишь подлинные сведения пойдут дальше. Примерно с год назад, в то же самое время, когда произошли первые смерти в Кингз-холле, один из агентов сэра Джона сообщил о группе ученых из Оксфорда, вознамерившихся добиться падения нашего университета. Знак, который сэр Джон использовал в письмах к этому агенту, – затейливый витой узор, высеченный на печатке золотого перстня. У каждого их них, у мастера и его агента, была своя печатка – точная копия другого перстня до мельчайших подробностей. Когда приходило послание, сэру Джону нужно было лишь сравнить свой узор с оттиском на письме, чтобы удостовериться, что оно подлинное. Узор на печатке исключительно сложный, и сэр Джон увидел бы, если послание скреплено поддельной печатью. Этот перстень всегда был у него при себе, он носил его на толстом шнурке на шее. Когда сэр Джон умер, печать, которой он скреплял послания, исчезла.

Бартоломью только кивал и слушал пространное повествование с нетерпением. Он видел перстень, о котором говорил Элфрит. Он неизменно висел на шее сэра Джона на крепком кожаном шнурке. Как-то раз Бартоломью спросил мастера о нем, и сэр Джон отвечал в том духе, что это безделушка, не имеющая особой ценности, но по некоторым причинам очень важная. В свете фактов, которые только что открыл Элфрит, Бартоломью решил, что сэр Джон тогда сказал ему правду.

– Вечером накануне своей смерти сэр Джон навещал Августа и мог спрятать печать в его каморке. Я не сомневаюсь, сэра Джона убили потому, что кто-то хотел похитить печать, но я уверен также и в том, что ее не было на нем, когда его нашли.

– Почему вы так в этом уверены?

– В силу обстоятельств его гибели. Говорят, что он бросился в мельничный ручей, чтобы мельничное колесо или раздавило, или утопило его.

Бартоломью сглотнул ком в горле и отвел взгляд. Элфрит продолжал:

– В смерти сэра Джона есть два странных обстоятельства. Во-первых, когда мы с тобой и Суинфордом ужинали с ним вечером накануне его гибели, он не производил впечатления человека, решившего свести счеты с жизнью. Ты так не считаешь?

Бартоломью согласился. Эта мысль не шла у него из головы, усиливая ощущение беспомощности, которое преследовало его после гибели сэра Джона. Если бы мастер казался больным или угнетенным, Бартоломью мог бы предложить ему свою дружбу и поддержку.

– Во-вторых, одежда, в которой его нашли. Ну-ну, – Элфрит поднял руку, заглушая возражения Бартоломью, – я не собираюсь говорить ничего такого, что еще больше повредило бы доброму имени сэра Джона. На нем была ряса бенедиктинки. Так?

Бартоломью отказывался смотреть на Элфрита. Данное обстоятельство наиболее смущало всех. Если состояние души мастера побудило его броситься под мельничное колесо, это само по себе было скверно. Но тот факт, что собственных одежд сэра Джона нигде не оказалось, а облачен он был в рясу монашки, вызвал немало пересудов относительно здравости рассудка и личной жизни покойного.

– Не думаю, чтобы сэр Джон сам переоделся в это платье, как предполагают, – продолжал Элфрит. – Вероятнее, его одежду украли, чтобы без помех тщательно проверить ее в поисках печати. Я считаю, что его убили – возможно, ударили по голове, – а одежду сняли после того, как он умер. Рясу монахини избрали для этой цели намеренно, чтобы бросить тень на репутацию Майкл-хауза. Подумать только, его мастер переодевается в рясу монахини, чтобы совершить самоубийство на мельнице! План удался: горожане до сих пор подталкивают друг друга и ухмыляются при упоминании Майкл-хауза, а оксфордцы божатся, что уж их-то преподаватели – мужчины в мужской одежде.

Бартоломью поморщился, но ничего не сказал. Элфрит заметил его смущение и поспешно сменил тему.

– Однако тот, кто убил сэра Джона, не нашел печати и отправился в каморку Августа, решив, что сэр Джон спрятал ее там, потому что это было единственное место, куда мастер заходил между ужином с нами и уходом из колледжа. Меня оглушили, Пола закололи, а коммонеров опоили, чтобы успеть спокойно все обыскать. Ты явился в разгар поисков, и на тебя напали.

Бартоломью уже собрался отвергнуть объяснение Элфрита как никуда не годное, как вдруг вспомнил слова Августа в день утверждения Уилсона в должности. Он говорил о зле, которое «поразит всех нас», но было там и еще кое-что. «Только смотри, Джон Бабингтон, спрячь ее хорошенько». Мысли в голове у Бартоломью закрутились. Может быть, Элфрит прав и сэр Джон впрямь спрятал печать у Августа, а тот наблюдал за ним? Выходит, старика убили, чтобы обнаружение печати осталось в секрете? Или за то, что он отказался открыть, где она спрятана? Но Бартоломью не заметил на теле Августа никаких следов, которые подтверждали бы предположение, что его вынудили что-то сказать.

– Однако это не объясняет, что же произошло с телом Августа, – заметил он.

У него появилась надежда, что причудливые обстоятельства смерти сэра Джона могут проясниться и доброе имя будет восстановлено.

Элфрит вздохнул.

– Я знаю. Но в одном из последних писем, которые сэр Джон получил из Оксфорда, говорилось, что наши противники вступили в союз с ведьмами и колдунами, – сказал он. – Думаю, мы никогда больше не увидим нашего брата Августа.

Бартоломью не мог с этим согласиться.

– Тела не исчезают сами собой, святой отец, – сказал он. – Оно найдется, особенно если его спрятали в такую жару!

Элфрит брезгливо поджал губы.

– Вот это-то и беспокоит меня больше всего, – сказал он. – Я полагаю, что исчезновение тела Августа – дело рук самого дьявола и у дьявола есть приспешник в нашем колледже!

Бартоломью был удивлен, что Элфрит с такой готовностью принял колдовство в качестве объяснения.

Брат Майкл удивлял его тем же. Слишком уж удобный это был ответ.

– И кто, по вашему мнению, напал на нас и убил Пола и Монфише? – спросил он, чтобы замять этот разговор. Бартоломью несложно было поверить, что у дьявола в колледже имеется приспешник и этот приспешник совершает убийства и крадет тела, но смириться с мыслью, что в ответе за это дьявол, он не мог. Он чувствовал, что тут они с монахом не сойдутся, а если он будет возражать дальше, они с Элфритом просидят в саду до скончания века, обсуждая это с точки зрения богословия.

– Приспешник дьявола, – повторил Элфрит, отвечая на вопрос. Он повернулся к Бартоломью. – Я рассказал тебе все это, чтобы ты был начеку – ради собственной жизни и ради безопасности университета.

– А остальные профессора знают обо всем? – поинтересовался Бартоломью.

– Мастер Уилсон знает. Он считает, что шпион – ты, потому что у тебя оксфордский диплом, потому что по делам тебе приходится много бывать за стенами колледжа и потому что у него вызывали подозрения твои отношения с сэром Джоном. Он не раз предостерегал сэра Джона, чтобы тот не имел с тобой никаких дел. Он тебя недолюбливает, а теперь, став мастером, без сомнения, попытается выжить тебя из коллегии.

То, что Уилсон придерживается о нем самого дурного мнения и хочет выставить его из Майкл-хауза, не стало для Бартоломью откровением.

– Кто еще знает? – спросил он.

– Похоже, что-то знает Майкл, хотя узнал он не от меня. Уильям и Элкот знают. Это Уильям велел мне предупредить тебя. Элкот заодно с Уилсоном, он тоже думает, что ты шпион. Они оба считают, что ты искал печать, когда так долго возился с Августом.

– А вы как считаете, святой отец?

– Я считаю, что ты ни в чем этом не замешан и должен и впредь оставаться в стороне. Кроме того, я полагаю, что ты слишком глубоко скорбишь по сэру Джону, чтобы хоть как-то быть причастным к его гибели, и что ты остался его другом, когда большинство отвернулось от него.

Бартоломью сощурился, глядя на яблони. Эх, был бы здесь сейчас сэр Джон, он помог бы разобраться в хитросплетениях этих интриг.

– А остальные? Суинфорд, Абиньи?

– Суинфорд знает о существовании оксфордского заговора, но отказывается в нем участвовать. Человек сэра Джона уже сообщил, что Суинфорд отверг предложение оксфордцев, когда они пытались привлечь его на свою сторону. У Абиньи едва ли нашлось бы время для столь серьезных дел в промежутках между интрижками, да и в любом случае, я не могу полагаться на его здравый смысл и благоразумие. Как бы то ни было, с Оксфордом его ничто не связывает, и шпион из него вышел бы никудышный. Он вращается не в тех кругах и вряд ли может представлять для них интерес, разве что оксфордцев заинтересует болтовня завсегдатаев таверн.

Бартоломью улыбнулся. Ветреный Абиньи был совершенно из другого мира, нежели суровые францисканцы, и они никогда не сходились во взглядах. Но Элфрит прав. Абиньи поразительно взбалмошен и едва ли мог бы продержаться трезвым достаточное время, чтобы представлять собой ценность как шпион. Элфрит поднялся.

– Если в голову тебе придет любая мелочь, способная пролить свет на это гнусное дело, дай мне знать, ладно?

Бартоломью кивнул.

– Конечно, хотя я уже не раз думал обо всем этом и ни до чего ценного не додумался. Скорей всего, из меня получился бы шпион не лучше, чем из Жиля!

Элфрит протянул руку, коснулся плеча Бартоломью – нечастое со стороны угрюмого монаха проявление чувств – и зашагал к выходу из сада.

Бартоломью посидел еще немного, раздумывая над тем, что сказал ему Элфрит. Ему до сих пор с трудом верилось, что ученые из Оксфорда и Кембриджа могут играть в такие опасные игры, и он ни за что не согласился бы с тем, что тело Августа унес дьявол. Солнышко припекало, и он вернулся мыслями к словам Элфрита. Тела не исчезают сами по себе, значит, тело Августа должны были либо спрятать, либо похоронить. Если его спрятали, на жаре оно очень скоро даст о себе знать; если же оно похоронено, возможно, его не найдут никогда.

Зазвонил колокол, сзывая к обедне в церкви Святого Михаила, и Бартоломью решил пойти помолиться за души своих умерших друзей.

Бартоломью медленно возвращался из церкви по Сент-Майкл-лейн. Днем к берегу пристала баржа из Голландии, и на всех улочках и в переулках, ведущих от реки к домам торговцев на Милн-стрит, было оживленно.

У реки царила еще большая суматоха. Капитан-фламандец с берега на ужасном французском выкрикивал команды своему разношерстному экипажу, который отвечал ему на смеси разнообразных языков. По меньшей мере двое, судя по их черным кудрям и серьгам в ушах, были откуда-то из Средиземноморья, еще у одного на голове красовался диковинный тюрбан. Выше по реке рыбаки шумно выгружали корзины с угрями, и на ленивых волнах покачивались выброшенные головы и хвосты. Чайки с резкими криками пикировали на добычу и дрались друг с другом, усугубляя шум.

За пристанью ютились рыбацкие домишки – нестройная вереница хлипких деревянных лачуг, которые протекали, когда шел дождь, и нередко разваливались, когда поднимался ветер. Бартоломью заметил, как из одной хижины выскочила громадная крыса и юркнула в заросли у берега реки, где плескались ребятишки.

– Мэтт! – Бартоломью с улыбкой обернулся на голос зятя. Сэр Освальд Стэнмор направлялся к нему. – Мы тревожились за тебя. Что происходит в Майкл-хаузе?

Бартоломью развел руками.

– Не знаю. Церковники твердят о нечистой силе, которая бродит по колледжу, а Уилсон считает, что это был всего лишь Август.

Стэнмор закатил глаза.

– Уилсон – осел. Слышал бы ты, как он поучал нас вчера вечером. Разглагольствовал о торговле шерстью и французском сукне. Да он не отличит французское сукно от домотканого! Но до нас дошли ужасные слухи о Майкл-хаузе. Сколько же вы все выпили вчера ночью?

Неизменно прагматичный Стэнмор списал все на хмель – предположение не столь уж и необоснованное, учитывая, что вино лилось рекой.

– Натаниэл Фламандец, похоже, тоже хватил лишку, – заметил Бартоломью, обернувшись на особенно пронзительный вскрик, который издал кто-то из купающихся ребятишек.

Стэнмор захохотал.

– Говорил я ему вчера вечером, что наутро понадобятся твои услуги. Он посылал за тобой?

Бартоломью кивнул и рассказал, чем все закончилось. Стэнмор в отчаянии всплеснул руками.

– Господи, помилуй нас, Мэтт! Я залучил тебе в пациенты одного из самых богатых людей города, а ты не можешь придержать свои нетрадиционные взгляды при себе даже на то время, пока его лечишь. Я знаю, – добавил он поспешно, поднимая руку, чтобы предупредить возражения, – о твоих взглядах и понимаю, даже одобряю твои побуждения. Но ради всего святого, неужели ты не мог хоть попытаться умаслить Натаниэла? Теперь, когда Уилсон стал мастером, нужно вести себя намного осмотрительнее, Мэтт. Даже ребенок заметит, что он терпеть тебя не может. У тебя больше нет благосклонного покровительства сэра Джона, а если бы ты заполучил такого пациента, как Натаниэл, это могло бы помочь на какое-то время умерить неприязнь Уилсона.

Бартоломью понимал, что зять прав. Он удрученно улыбнулся.

– Эдит наказала мне заглянуть к тебе сегодня и убедиться, что ты цел и невредим, – продолжал Стэнмор. – Что ты сделал со своей ногой? Это вы так разгулялись на пиру после того, как избавились от сдерживающего присутствия городских гостей?

Он улыбался, но глаза его были серьезны.

– Скажи Эдит, у меня все замечательно. Но я не понимаю, что происходит в Майкл-хаузе. Сегодня должен прибыть епископ и взять дело в свои руки.

Стэнмор прикусил нижнюю губу.

– Не нравится мне это, Мэтт, и Эдит тоже не понравится. Поживи у нас несколько дней, пока все не уляжется. Эдит скучает по Ричарду; если ты приедешь, это немного ее отвлечет.

Ричард, их единственный сын, несколько дней назад уехал учиться в Оксфорд, и в доме, должно быть, без него стало непривычно пусто. Бартоломью любил сестру и ее мужа, и провести несколько дней вдали от проблем Майкл-хауза было бы славно. Но его ждала работа: студенты, которые вернулись до начала Михайлова триместра,[22] чтобы позаниматься дополнительно, и пациенты, которых надо навещать. К тому же, если он сейчас покинет колледж, Уилсон, чего доброго, расценит это как бегство с места преступления и обвинит его в убийствах. Он с сожалением покачал головой.

– Я бы с радостью, честное слово. Но не могу. Я должен остаться. – Он сжал локоть Стэнмора. – Пожалуйста, не пересказывай Эдит всего, что слышишь. Она только разволнуется.

Стэнмор понимающе улыбнулся.

– Приходи к нам поскорее, как сможешь, и поговори с ней сам. – Он оглянулся на громкие крики, которые слышались от компании подмастерьев, потом раздался плеск – кто-то упал в реку. – Надо идти, пока они опять не подрались. Береги себя, Мэтт. Я скажу Эдит, что ты зайдешь к нам в ближайшее время.

Возвращаясь по переулку обратно, Бартоломью увидел небольшую кавалькаду, рысью проскакавшую во двор Майкл-хауза, и понял, что прибыл епископ. Слуги со всех ног бросились к лошадям, чтоб отвести их в стойла, другие подносили прибывшим холодный эль и предлагали почистить дорожные плащи от пыли. Уилсон поспешил из своей новой комнаты навстречу епископу, благоразумно облеченный в простую, хотя и дорогую, черную мантию.

Они немного поговорили, а студенты, коммонеры и профессора глазели на них из незастекленных окон. Потом Уилсон провел гостей в главное здание, через зал и в маленькую уединенную профессорскую за ним. Александра отправили за вином и бисквитами, и колледж замер в ожидании.

Сначала послали за слугами. Затем настал черед студентов, следом за ними – коммонеров. Близилось время вечерней трапезы, когда вызвали профессоров. Епископ восседал в кресле мастера, которое принесли из зала, а писцы и помощники расселись на скамьях по обеим сторонам от него. Уилсон сидел прямо напротив, и, судя по его бледности и покрытым испариной щекам, ему пришлось несладко.

Когда профессора вошли, епископ поднялся и сделал им знак сесть на скамью рядом с Уилсоном. Бартоломью уже доводилось встречаться с епископом – человеком, не чуждым телесных радостей, но, однако, истинно справедливым и столь же сострадательным. Он славился своей нетерпимостью к дуракам, строгостью к тем, кто пытался ему лгать, и не имел дела со склонными потворствовать своим слабостям. Хотя Бартоломью предполагал, что вечер в обществе епископа едва ли может доставить удовольствие, он тем не менее уважал прелата за трезвость суждений и прямоту.

Профессора расселись по обе стороны от Уилсона, Бартоломью устроился в самом конце, где можно было распрямить ушибленное колено. У него было ощущение, будто он на суде. Епископ заговорил:

– Мастер Уилсон и профессора Майкл-хауза, – начал он церемонно. – Как епископ этого диоцеза, я имею право расследовать странные события прошлой ночи. Должен вам сказать, что я отнюдь не удовлетворен теми объяснениями, которые сейчас получил. – Он помолчал, разглядывая свой перстень с печатью. – Грядут трудные времена для святой церкви и для университета. Смертоносный мор опустошает страну, и еще прежде Рождества он может быть здесь, а отношения между церковью и народом далеки от идеальных. Ни университет, ни колледж не могут позволить себе быть замешанными в скандалы. Злополучная смерть мастера Бабингтона и без того уже нанесла урон и тому, и другому. Нельзя допустить еще одного неприятного происшествия, если вы хотите, чтобы ваш колледж удержался на плаву. Итак, два члена коллегии были убиты – возможно, кем-то из своих, хотя я не желаю гадать, кто мог совершить это гнусное преступление. Колледж обыскали, но ничего не нашли. У всех коммонеров, студентов и слуг имеются алиби – если предположить, что брат Пол был убит во время обеда или после него. Коммонеры находились все вместе, и каждый может поручиться за остальных. Поскольку регулярные занятия еще не начались, студентов в колледже пока всего пятнадцать, и все они, как и коммонеры, могут подтвердить алиби друг друга. Слуги трудились всю ночь напролет, и любая недостающая пара рук была бы немедленно замечена. После пира все они, усталые, отправились спать, и достойная мистрис Агата, которой не давала сомкнуть глаз горюющая горожанка, клянется, что из комнат прислуги никто не выходил до самого утра, пока их не разбудил управляющий. Значит, остаются только профессора. Пожалуйста, поймите, я никого не обвиняю, но каждому из вас придется рассказать мне, где и с кем вы были прошлой ночью. Мастер Уилсон, может быть, вы подадите пример и начнете первым?

– Я? – опешил Уилсон. – Но я же мастер, я…

– Ваши перемещения, мастер Уилсон, – произнес епископ холодно.

Уилсон некоторое время сопел, а епископ ждал, точно змея, обвившая свою жертву тугими кольцами, когда он начнет.

– После того как доктор Бартоломью сообщил нам, что Август мертв, я счел неподобающим долее присутствовать на пиру. Отец Уильям, мастер Элкот и мастер Суинфорд ушли вместе со мной. Бартоломью с братом Майклом удалились ранее, а мастер Абиньи остался, несмотря на мое неодобрение. – Глаза Уилсона сверкнули злорадством от возможности выразить свое осуждение в присутствии епископа.

– Напротив, мастер Уилсон, – вкрадчиво вмешался епископ. – Надеюсь, что вы одобрили этот поступок. Ведь вы, по всей видимости, намеревались оставить студентов в зале наедине с неограниченным количеством вина, притом что ранее в тот же день едва не разгорелись беспорядки. Я счел бы намерение оставить профессора приглядывать за студентами проявлением дальновидности. Почему вы не прервали обед?

Бартоломью подавил улыбку. Он знал, что многие студенты недолюбливают Уилсона, и обилием вина тот пытался завоевать их расположение. Он не захотел потерять его, закончив пир, когда студенты еще гуляли вовсю.

Мастер несколько раз открывал и закрывал рот, пока не вмешался Суинфорд.

– Мы обсуждали такую возможность, ваше преосвященство. И решили, что Август не желал бы, чтобы столь радостный праздник преждевременно завершился из-за него.

Епископ внимательно посмотрел на Суинфорда, прежде чем вновь обратиться к Уилсону.

– И что же вы делали после того, как покинули зал, мастер Уилсон? – продолжил он.

– Я отправился вместе с мастером Элкотом в нашу комнату. Я только сегодня перебрался в комнату мастера; прошлую ночь я провел в своей старой комнате. Мы немного поговорили об Августе, а потом отошли ко сну.

– Вы подтвердите слова мастера Уилсона? – спросил епископ Элкота.

Суетливый маленький человечек кивнул; в этот миг он походил на курицу еще больше обычного.

– Да, мы говорили, пока не догорела свеча, а потом легли спать. Ни один из нас не выходил и не просыпался до следующего утра.

– Отец Элфрит?

– Я вышел из зала и направился прямиком в комнату Августа, где оставался всю ночь. В какой-то миг я услышал шум и вышел взглянуть на брата Пола – он был болен. Он спал, а все остальные коммонеры еще не пришли. Я вернулся к своим молитвам, потом меня ударили по голове сзади. Я ничего не слышал и не видел. Следующее, что я помню, – как мне помогает подняться доктор Бартоломью.

– Мастер Суинфорд?

– Я вышел из зала с отцом Уильямом, мастером Элкотом и Уилсоном. По пути я видел брата Майкла и доктора Бартоломью; они шли по двору к своему крыльцу. Я отправился к себе и улегся спать. Боюсь, алиби у меня нет, потому что я живу один в комнате, – заключил он с виноватой улыбкой.

– Кто еще живет на одной лестнице с вами? – осведомился епископ.

– Отец Уильям этажом ниже.

– Святой отец, расскажите мне о своих передвижениях.

– Я покинул зал и пошел прямо в свою комнату. Немного погодя я увидел, как мастер Суинфорд поднялся мимо меня к себе. Я делю комнату еще с тремя братьями по ордену, студентами, которые ушли с обеда в одно время со мной. Мы вчетвером всю ночь молились за душу Августа, как и отец Элфрит.

– Если бы мастер Суинфорд ночью выходил из своей комнаты, вы бы услышали?

– Думаю, да, ваше преосвященство, – отвечал Уильям после мимолетного размышления. – Ночью было очень жарко. Мы не хотели, чтобы наши голоса потревожили чей-нибудь сон, и потому ставни у нас были закрыты, но дверь мы оставили открытой, чтобы было не так душно. Уверен, мы услышали бы, если мастер Суинфорд спускался по лестнице.

– Вот вам и алиби, мастер Суинфорд, – заметил епископ. – Доктор Бартоломью, а вы где были?

– Я вернулся в свою комнату, заглянул к кузнецу… Он сломал ногу в давке у ворот, – торопливо добавил врач, видя, как поползли вверх брови епископа. – Мне хотелось спать, и я сразу заснул. Когда вернулся Жиль, не знаю. Проснулся я еще затемно, заметил свет в комнате Августа и пошел предложить отцу Элфриту сменить его. Кто-то напал на меня и столкнул с лестницы. Когда я стал искать его, то не нашел никаких следов, а потом обнаружил, что тело, которое лежало на полу и которое я принял за тело Августа, на самом деле принадлежит отцу Элфриту. Август исчез.

– Значит, никто не может подтвердить, где вы были всю ночь? – спросил епископ.

Бартоломью покачал головой и увидел, как Уилсон и Элкот обменялись самодовольными взглядами.

– Брат Майкл? – спросил епископ.

Майкл пожал плечами.

– У меня, как и у нашего врача, нет алиби. К крыльцу мы подошли вместе. Я видел, как он заглянул к тому отвратительному человеку со сломанной ногой, а потом ушел к себе в комнату. Я поднялся наверх. Мои соседи наслаждались превосходным вином мастера Уилсона в зале, и сегодняшний рассвет застал их все там же. Эту ночь я провел один.

– Ну и вы, мастер Абиньи. Что вы нам скажете?

– Я оставался в компании двух соседей Майкла и остальных студентов, пока не напился и не заснул, – жизнерадостно заявил Абиньи, не замечая разъяренного взгляда Уилсона. – Эти самые два бенедиктинца оторвались от возлияний и отвели меня в комнату, а потом я ничего не помню до тех пор, пока меня не разбудил Александр с историей о пропадающих телах и убийствах.

Он лениво развалился на скамье, и Бартоломью понял, что это представление было тщательно разыграно с таким расчетом, чтобы разозлить Уилсона как можно сильнее.

– Давайте подведем итоги, – заключил епископ, словно не заметив выходки Абиньи. – Действия всех членов коллегии можно подтвердить, за исключением Бартоломью, Элфрита и Майкла. Элфрит не мог сам себя ударить по голове сзади, а Бартоломью видел его лежащим на полу до того, как на него напали.

– Итак, у нас остается загадка. Нет сомнения, что было совершено злодеяние и два человека погибли. Мне с трудом верится, чтобы доктор Бартоломью мог принять живого человека за мертвеца, но такое случается, в особенности если учесть обилие превосходных вин. – Он поднял руку, предупреждая возражения, которые Бартоломью уже собрался высказать. Накануне вечером он почти ничего не пил – главным образом, потому что не считал воцарение Уилсона на месте сэра Джона хорошим поводом для празднества. – Август, живой или мертвый, пропал. Возможно, мы так никогда и не узнаем, виновен он в убийстве или нет. С этим делом во что бы то ни стало необходимо покончить как можно быстрее. Ни ваш колледж, ни университет не могут позволить себе, чтобы распространялись толки о пропадающих трупах и убийствах. Вы знаете, что может произойти: состоятельные семьи откажутся посылать сюда своих сыновей, и в конечном итоге университет прекратит свое существование.

Бартоломью бросил взгляд на Элфрита, который сидел рядом с ним; в памяти всплыли отголоски их недавнего разговора. Возможно, Элфрит прав и все это – происки конкурентов, пытающихся подорвать устои университета.

Прежде чем продолжать, епископ по очереди обвел взглядом всех профессоров.

– Ни у кого из вас нет выбора в этом деле. Я уже переговорил с канцлером, и он согласен со мной относительно мер, которые необходимо предпринять. Повторюсь, в этом деле у вас нет выбора. Послезавтра состоится заупокойная служба по Августу. Будет объявлено, что его тело нашли в саду, где он скрывался. Церемония введения в должность так сильно взволновала его, что он повредился в уме. Я полагаю, существуют состояния, при которых живой человек производит впечатление умершего. Такой недуг поразил Августа, и врач колледжа признал его мертвым. Потом Август очнулся от транса и ударил Элфрита сзади, когда тот молился. Затем он сбежал по лестнице и прошмыгнул мимо зданий колледжа в сад, где позже скончался. Брат Пол, удрученный своим недугом, покончил с собой. Другой коммонер… – Епископ нетерпеливо взмахнул рукой.

– Монфише, – подсказал Уилсон тонким голосом; чудовищность того, о чем их просили, сбила с него обычную спесь.

– Да, Монфише. Так вот, Монфише умер из-за собственной невоздержанности. Коммонеры уже подтвердили это. Он ночь напролет объедался, несмотря на боли в животе, вызванные таким обжорством. Именно так, господа, и будет поведано миру о том, что здесь произошло. Никаких слухов о злодеяниях в колледже, – сказал он, в упор глядя на францисканцев, – и никаких россказней о мертвецах, которые по ночам ходят и убивают своих коллег.

Он снова сел, давая понять, что закончил. В комнате царила полная тишина, профессора осмысливали его слова. Писцы, обыкновенно лихорадочно строчившие, когда епископ говорил, сидели пугающе неподвижно. На этом собрании протоколы не велись.

Бартоломью потрясенно смотрел на епископа. Значит, церковь и университет готовы замять дело, скрыть правду под толстыми покрывалами лжи.

– Нет! – воскликнул он, вскакивая на ноги и морщась от боли, которая прострелила ушибленное колено. – Это несправедливо! Брат Пол был хороший человек, вы не можете обречь его покоиться в неосвященной земле и позволить тому, кто убил его и Монфише, разгуливать на свободе!

Епископ поднялся. Глаза его потемнели от гнева, хотя лицо оставалось бесстрастным.

– Брат Пол будет похоронен на церковном дворе, доктор, – сказал он. – Я дам специальное разрешение ввиду его преклонных лет и состояния духа.

– Но как же убийца? – не сдавался Бартоломью.

– Никакого убийцы не было, – мягко произнес прелат. – Вы же слышали, что я сказал. Одно самоубийство и две смерти от несчастного случая.

– Слуги знают, что Пола убили! Они видели тело! А по городу уже ходят слухи.

– Значит, вам придется позаботиться о том, чтобы этим слухам никто не поверил. Давите на людское сочувствие: несчастный старик лежит в одиночестве и слушает, как все остальные веселятся в зале. Он решается вручить свою душу Господу, чтобы не быть больше обузой колледжу. Мастер Уилсон подсказывает мне, что в руке Пола нашли записку, в которой именно так и говорится.

Бартоломью ошеломленно уставился на Уилсона. С каждой секундой замысел становился все изощренней. Уилсон избегал встречаться взглядом с Бартоломью и принялся крутить перстни, унизывавшие его пухлые пальцы.

– Я согласен с Бартоломью, – вскочив на ноги, произнес Суинфорд. – Этот план не просто безрассуден, он опасен. Если правда выплывет наружу, мы все отправимся на виселицу!

– Вы отправитесь на виселицу за измену, если не подчинитесь, – проронил епископ, снова усаживаясь. – Я уже объяснил вам, что университет не может допустить скандала. В Кингз-холле немало таких, кто пользуется покровительством короля и сочтет любое инакомыслие в этом вопросе умышленным неповиновением короне.

Суинфорд поспешно сел. Он достаточно тесно был связан с влиятельными лицами университета, чтобы понимать – это не пустая угроза. Бартоломью вспомнились слова Элфрита. И нынешний король, и его отец способствовали укреплению богатства и влияния Кингз-холла; любое ослабление университета неизбежно затронет и подопечное им учреждение, а ни один король не обрадуется, когда узнает, что неудачно выбрал объект для покровительства.

– А если тело Августа обнаружат после того, как мы «погребем» его? – с беспокойством спросил Бартоломью. В голове у него крутились тысячи возможностей, при которых ложь могла открыться и профессора Майкл-хауза будут изобличены.

– Август не вернется, доктор Бартоломью, – сказал епископ вкрадчиво. – Уверен, в этом вопросе я могу положиться на вас.

Бартоломью сглотнул тугой ком.

– Но это против законов церкви и государства, и я не пойду на такое, – сказал он тихо.

– Против законов церкви и государства? – повторил епископ задумчиво. – А кто, по вашему мнению, создает эти законы? – От слов его повеяло холодом. – Король создает законы государства, а епископ создает законы церкви. У вас нет выбора.

– Я скорее уйду в отставку, – стоял на своем Бартоломью, – чем стану участвовать во всем этом.

– Никаких отставок, – отрезал епископ. – Мы не можем допустить скандала. Необходимо прийти к соглашению. Мастер Уилсон подсказывает мне, что вы изъявляли желание получить более просторное помещение для приема ваших больных и повышение жалованья…

– Вы не подкупите меня! – возмутился Бартоломью.

Лицо прелата побелело от гнева, и врач понял, что слова задели его за живое. Епископ поднялся и приблизился к Бартоломью.

– Вы, я вижу, повредили ногу, доктор. Быть может, вы хотите вернуться вместе со мной в Или, чтобы мой хирург-цирюльник мог посмотреть ее? Возможно, там нам удастся убедить вас избрать более благоразумный образ действий.

Он одарил Бартоломью одной из самых ледяных улыбок, какие тому когда-либо приходилось видеть, и толкнул его обратно на скамью.

Пока епископ возвращался к своему креслу, Уильям ухватил Бартоломью за руку.

– Бога ради, Мэтт! – прошипел он. – Епископ более чем снисходителен! Он мог бы повесить вас за измену прямо сейчас, и если вы вынудите его увезти вас с собой в Или, вы уже не вернетесь оттуда прежним человеком, можете быть уверены!

Элфрит горячо кивнул.

– Вспомни, что я тебе говорил, – прошептал он. – Здесь действуют силы, о которых ты и представления не имеешь. Если не подчинишься, твоя жизнь не будет стоить и ломаного гроша.

– А теперь, – продолжил прелат, овладев собой, – я потребую от всех присутствующих здесь дать клятву, что вы будете вести себя так, как я посоветовал. Мастер Уилсон?

Епископ протянул руку, и Уилсон медленно встал со скамьи. Он опустился на колени и взял протянутую руку.

– Клянусь всем, что для меня свято, сделать все возможное, чтобы спасти колледж, университет и доброе имя короля от бесчестия. Я никому не расскажу о событиях прошлой ночи ни слова, кроме того, что советуете вы.

Он поцеловал печатку епископского перстня, поклонился и, не оглядываясь, вышел из зала. Впервые за время их знакомства Бартоломью стало жалко Уилсона. На мастера вполне очевидно ложилась вся ответственность за события прошлой ночи и труднейшая задача сделать так, чтобы нагромождение епископских измышлений было проглочено за пределами колледжа.

Епископ впился взглядом в Суинфорда, тот поднялся и принес точно такую же клятву. В голове у Бартоломью царил полнейший сумбур. Как может он дать подобное обещание? Это стало бы предательством сэра Джона, Августа, Пола и Монфише. Расписаться в том, что он, один из самых сведущих врачей в стране, не сумел отличить живого человека от мертвеца! Бартоломью увидел, как Суинфорд отошел и на его место кинулся Элкот. Что он в силах сделать? Быть может, он уже подписал себе смертный приговор у епископа или у какой-то из тех сил, о которых предостерегал его Элфрит.

Элкот отошел, и вперед выступил Уильям. Элфрит сжал его локоть.

– Ты должен принести эту клятву! А не то не доживешь до конца дня! Сделай это ради колледжа, ради сэра Джона!

Он умолк – епископ дал ему знак приблизиться. Майкл придвинулся к Бартоломью, глаза на пухлом лице были испуганные.

– Ради бога, Мэтт! Никому из нас это не нравится, но ты подвергаешь опасности всех нас. Ты что, хочешь, чтобы тебя сначала повесили, потом утопили, а потом четвертовали в Смитфилде?[23] Да дай ты эту несчастную клятву! Больше от тебя никто ничего не требует. Ты можешь уехать, пока эта заваруха не уляжется.

Вперед выступил Абиньи. Пальцы Майкла причиняли боль.

– Отказ будет равнозначен измене, Мэтт. Я понимаю твою точку зрения, но она будет стоить тебе жизни, если станешь упорствовать!

Он поднялся, повинуясь знаку епископа, произнес клятву и вышел. Бартоломью размышлял над тем, что все его коллеги, похоже, страстно желали, чтобы он дал епископу клятву. Интересно, это беспокойство о нем или же у них есть другие, более зловещие причины желать его молчания о смертях в Майкл-хаузе? В профессорской было тихо. Епископ и Бартоломью смотрели друг на друга.

Внезапно епископ щелкнул пальцами, и в единый миг пергамент был убран, чернильницы закупорены, а перья спрятаны. Писцы безмолвно удалились, оставив епископа наедине с врачом.

Бартоломью ждал – и изумился, когда прелат тяжело опустился за один из столов и обхватил голову руками. Немного погодя он поднял глаза – лицо у него было в морщинах, посеревшее от забот – и сделал Бартоломью знак сесть рядом.

– Я так погрузился в интересы церкви и закона, что упустил одну вещь, – сказал он. – Я знаю: то, о чем я вас прошу, с одной стороны, неправильно, и все же с другой – совершенно правильно. Все крутится вокруг мора. Вы слышали новости? В Авиньоне Папе пришлось освятить Рону, потому что на кладбищах уже не хватает места. В Париже мертвые лежат, источая зловоние, в своих домах и на улицах, потому что хоронить их некому. Деревни по всей Европе обезлюдели. Многие крупные аббатства и монастыри потеряли больше половины своих братьев.

Кое-кто утверждает, что это Божья кара, и, возможно, они правы. Людям понадобится вера, чтобы пережить эту ужасную напасть, и они нуждаются в служителях Божьих, которые могли бы укрепить их. Если с Англией произойдет то же, что уже произошло с Францией, священников будет отчаянно не хватать и нам понадобится каждая семинария и каждый университет, чтобы обучить новых. Неужели вы не понимаете, Мэттью? Мы должны приготовиться и собраться с силами. Мы не можем допустить, чтобы университет пошел ко дну, ведь он будет нужен народу, как никогда прежде. Возможно, вам говорили, что кое-кто из оксфордцев весьма желал бы видеть падение Кембриджа, чтобы заполучить всех студентов и магистров. Вполне возможно, но я не могу этого позволить. У нас должно быть столько учебных заведений, сколько необходимо для подготовки образованных священников, которые служили бы людям. Сегодня вы разозлили меня, и я сожалею об этом. Мне пришлось пригрозить вам, чтобы ваше упрямство не поколебало остальных. Я не стану вынуждать вас давать клятву, потому что я уверен – вы никогда не захотите, чтобы народ пострадал от недостатка духовного утешения, когда разразится чума и в те годы, которые за ней последуют. Я слышал, что вы предпочли работать среди бедных, хотя легко могли бы разбогатеть, врачуя богатых. Я уверен, вы понимаете, почему я вынужден был просить остальных защитить университет.

Из величественного прелата в пурпурной мантии, въезжавшего в ворота колледжа, епископ превратился в обычного человека, который силился примирить свои поступки со своей совестью. Гнев Бартоломью еще не улегся окончательно, к тому же среди его пациентов было немало хитрецов, так что он представлял, как виртуозно люди умеют лгать.

– И к чему вы это все говорите? – спросил он подозрительно.

– К тому, что все теперь в ваших руках, Мэттью, – сказал епископ. – Если вы не хотите давать непосвященным объяснения, которые предложил я, не говорите вообще ничего. Все равно через несколько недель это, возможно, уже не будет иметь никакого значения, а мы с вами будем мертвы.

Епископ со вздохом поднялся.

– Идите с миром, Мэттью, – произнес он и сделал в воздухе над головой Бартоломью жест благословения. – Продолжайте трудиться во имя Господа на своем поприще, а я буду трудиться на своем, и да станет пример каждого наукой другому.

Епископ вышел из профессорской и, когда Бартоломью дохромал до окна, чтобы проводить его взглядом, уже вновь обрел свою царственную осанку. С прямой спиной он уселся в седло и поскакал со двора, сопровождаемый свитой писцов и монахов.

Дверь профессорской распахнулась, и внутрь ввалился брат Майкл. Грудь его ходуном ходила от напряжения.

– Ох, слава Господу! – выдохнул он, истово перекрестившись. – Я ожидал найти тебя с ножом под ребрами! – Эти слова всколыхнули воспоминание о брате Поле, и Майкл заметно побледнел. – Господи, – простонал он, плюхнувшись в кресло Уилсона, – нам и впрямь придется быть осторожными!

V

Декабрь, 1348

Брат Пол, Август и Монфише были преданы земле на скромном кладбище за церковью Святого Михаила спустя два дня после визита епископа. Всем любопытствующим были даны официальные объяснения их смерти, и хотя толки не утихали несколько недель, настойчивое повторение всеми профессорами одной и той же истории начало приносить плоды. Бартоломью, когда его спрашивали в лоб, отвечал, что ничего не знает, хотя при любой возможности уклонялся от обсуждения этой темы. В конце концов страсти улеглись, и происшествие стало забываться. В октябре начались занятия, и, несмотря на то что из-за надвигающейся чумы студентов было меньше обычного, жизнь профессоров Майкл-хауза вошла в обычную колею: лекции, диспуты и чтения.

Бартоломью пытался забыть о потрясениях августа; даже если бы он что-нибудь и обнаружил, что он смог бы сделать? Он подумывал о том, чтобы поделиться своими соображениями с зятем, но боялся, что если он посвятит в это дело Стэнмора, то навлечет на него опасность. По той же самой причине он не желал впутывать никого из друзей.

Рэйчел Аткин оправилась после смерти сына. Кроме особняка в Трампингтоне сэр Освальд Стэнмор владел большим домом по соседству с его конторой на Милн-стрит; там жил его брат Стивен с семейством. Бартоломью убедил Стивена взять Рэйчел к себе прачкой, и она, похоже, неплохо прижилась в его хозяйстве.

Братья Оливеры по-прежнему оставались для всех головной болью. На лекции они являлись нечасто, и Уилсон выгнал бы их обоих, если бы привилегия обладания собственностью на Фаул-лейн не зависела от их успеваемости. Время от времени Бартоломью ловил на себе злобный взгляд младшего, Генри, но так свыкся с этим, что в конце концов перестал замечать.

Последние дни перед началом триместра он немало времени проводил в обществе Филиппы Абиньи. Они катались верхом по густым лугам Гранчестера и наблюдали за состязаниями лучников в Бартоне, иногда вдвоем, но чаще в компании Жиля и какой-нибудь очередной его пассии. Время от времени в качестве дуэньи выступали брат Майкл или Грегори Колет. Они благоразумно ускользали по своим делам, едва оказывались вне надзора бдительных монашек, благодаря чему Бартоломью и Филиппа оставались наедине. Роль дуэньи исполняла и Эдит, которая с превеликой радостью поощряла младшего брата в его ухаживаниях. Не один год она уговаривала его найти себе жену и остепениться. Бартоломью с Филиппой часто гуляли в живописных окрестностях монастыря Святой Радегунды, тщательно следя за тем, чтобы ненароком не коснуться друг друга, ибо им было известно: за изящными арками монастырских окон ястребиное око аббатисы не дремлет.

Несколько раз они отправлялись на шумную Стаурбриджскую ярмарку, которая длилась большую часть сентября и привлекала к себе толпы народа со всей округи. Они смотрели представления огнеглотателей из Испании, циркачей из Голландии и менестрелей из Франции, воспевавших героические деяния. Торговки и торговцы продавали с лотков пирожки, сладости, яблочный сидр, грубые деревянные флейты, наряды и ленты всевозможных цветов. Аромат жареного мяса смешивался с запахом отсыревшей соломы и конского навоза. Животные кричали и блеяли, ребятишки визжали от восторга, рыцари бряцали оружием, и повсюду одинокий голос выкрикивал предостережения о чудовищном море, который свирепствует в Европе и вскоре унесет всех, чьи деяния Бог сочтет нечестивыми.

Угроза надвигающейся чумы мрачной тенью легла на их жизнь. До Кембриджа доходили жуткие истории о селениях вроде Тилгарсли в Оксфордшире, обитатели которой умерли, оставив деревню безлюдной. Поговаривали, что в Бристоле население сократилось на треть, а в октябре первые случаи заболевания появились в Лондоне. Бартоломью часами обсуждал с коллегами-врачами и хирургами, как действовать, когда мор дойдет и до них, хотя правда заключалась в том, что на самом деле никто этого не знал. Городские чиновники пытались как-то установить контроль за теми, кто прибывал в город, в попытке предотвратить распространение болезни, но проследить за всеми было невозможно, и те, кого не пропускали в ворота, просто-напросто перебирались через рвы, переправлялись через реку вплавь или нанимали лодку.

Первый снег выпал раньше обычного, покрыв землю белой порошей еще до исхода ноября, и Бартоломью с каждым днем принимал все больше пожилых пациентов с грудными хворями, приключившимися из-за простуды. Потом, под самый конец триместра, он столкнулся с первым случаем чумы.

Утро было холодное, с болот дул пронизывающий ветер, вновь предвещая надоедливую морось, которая досаждала кембриджцам вот уже три дня. Бартоломью поднялся в пять, еще затемно, и отправился на короткую мессу отца Уильяма. Лекции начались в шесть, и его студенты, предчувствуя, наверное, какую роль им вскоре придется играть, забрасывали его вопросами. Даже Фрэнсис Элтем, из которого, по мнению Бартоломью, никогда не вышло бы врача, присоединился к бурному обсуждению.

Около девяти лекции закончились, еду подали в половине одиннадцатого. Была пятница, поэтому обед состоял из рыбы, свежего хлеба и овощей. Бартоломью перестал слышать голос студента, читавшего Библию, и задумался о дискуссии, которую он только что провел со студентами. Его мучил вопрос: как убедить их, что в том, как распространяются инфекционные заболевания, существует закономерность и что недуги эти – не просто наказание свыше. Если он будет разубеждать студентов, что заразными болезнями «поражает Бог», то рискует навлечь на себя гнев церковников. Нет уж, пусть сами головой поработают. «Бог поразил» – слишком удобный предлог для того, чтобы не доискиваться истинных причин.

После еды всем членам коллегии надлежало присутствовать на обедне в церкви Святого Михаила. Бартоломью возвращался в колледж с Майклом, который брюзжал по поводу холода.

– Верно! Я убегаю, – сказал Абиньи, который нагнал их сзади и хлопнул обоих по плечам. – В этом колледже чертовская холодрыга. Пойду к Святой Радегунде, у них там разводят огонь, чтобы погреть хорошенькие ножки. – Он вопросительно вскинул бровь, обращаясь к Бартоломью: – Пойдешь? Филиппа особо наказывала мне пригласить тебя.

Бартоломью улыбнулся.

– Скажи ей, что я приду попозже. Мне еще нужно навестить двоих пациентов.

Абиньи хмыкнул.

– Но станет ли она ждать, лекарь? Мне на ее месте не захотелось бы обнимать тебя после того, как ты побывал в жалких лачугах, куда так любишь наведываться.

– В таком случае, хорошо, что тебе никогда не представится этой возможности, философ, – парировал Бартоломью.

Майкл ткнул его.

– Иди, приятель. Больные подождут, а вот любимая может и не дождаться.

Бартоломью пропустил их шуточки мимо ушей и отправился к себе за кожаным мешком с лекарствами и инструментами. Направляясь к Трампингтонским воротам, он пребывал в отличном расположении духа, несмотря на пронизывающий ветер и собирающийся дождь. Первый вызов у него был от семьи лудильщика, которая жила неподалеку от реки; второй – с Бридж-стрит, у церкви Святой Троицы, от одного из бесчисленных родственников Агаты. Оттуда можно будет пойти прямиком в аббатство и навестить Филиппу, пока Абиньи все еще там, поскольку монашки не позволяли Бартоломью видеться с девушкой наедине.

Дождь уже накрапывал, когда он добрался до дома лудильщика. Стайка ребятишек ожидала его, стоя босиком в грязи. Он последовал за ними внутрь обветшалого нагромождения веток и глиняных кирпичей, которое представляло собой их жилище. Там было холодно, несмотря на огонь в очаге, чадивший так, что Бартоломью едва мог что-либо разглядеть. Он присел на утоптанный земляной пол рядом с ребенком, закутанным в грязные одеяла, и начал осмотр. Малышка была явно перепугана, и Бартоломью принялся болтать о пустяках, чтобы отвлечь ее. Остальные дети столпились вокруг, хихикая над его добродушными шутками.

Девочке было лет шесть, и, насколько понял Бартоломью, она страдала от обезвоживания, вызванного жестоким поносом. Он показал матери, как поить ее разведенным кипяченой водой молоком, и дал строгие указания, в каком количестве его давать. Как оказалось, два дня назад малышка упала в реку, и Бартоломью подозревал, что она нахлебалась грязной воды.

Пока он шагал обратно по Хай-стрит к Шумейкер-роу, дождь зарядил не на шутку, и, когда показалась церковь Святой Троицы, Бартоломью успел вымокнуть до нитки. За неделю он промокал уже третий раз, и у него кончалась сухая одежда. В колледже Уилсон позволял разводить огонь только в кухне, а в очень холодные дни – еще и в профессорской, и сушить одежду было негде. Бартоломью начал обдумывать возможность накалить в очаге камни, чтобы потом обернуть вокруг них мокрые вещи.

Дом родственницы Агаты, мистрис Боумен, представлял собой маленькое каменное строение с деревянными балками, беленными известкой стенами и чистым тростником на полах. Мистрис Боумен робко провела его внутрь.

– Сын у меня занемог, доктор. Не знаю, что с ним такое, весь горит как в огне. Похоже, и меня не узнает!

Она проглотила рыдание.

– Давно он болеет? – спросил Бартоломью, отдавая ей вымокший плащ.

– Да со вчерашнего дня. Все так быстро случилось. Понимаете, он в Лондоне был, – произнесла она с гордостью. – Он у меня отличный стрелодел, мастерит стрелы для королевской армии во Франции.[24]

– Понятно, – проговорил Бартоломью, пристально глядя на нее, – и когда он вернулся из Лондона?

– Два дня тому назад, – ответила мистрис Боумен.

Бартоломью собрался с духом и по крутой деревянной лесенке стал подниматься в комнатку наверху. Затрудненное дыхание больного он услышал еще на полпути. Мистрис Боумен следовала за ним со свечой в руке: в окнах не было стекол, и ставни были закрыты, чтобы не проник холод, потому в комнатке было темно. Бартоломью взял у женщины свечу и склонился над кроватью больного. Сначала ему показалось, что его ужасные подозрения оказались беспочвенными и у сына почтенной женщины обычная лихорадка. Потом он протянул руку и нащупал под мышками пациента шишки, твердые, как неспелые яблоки.

Он с ужасом воззрился на больного. Значит, все-таки чума! Бартоломью сглотнул вставший в горле ком. Он ведь прикоснулся к этому человеку, и что же, теперь сам падет жертвой страшной болезни? Бартоломью подавил невероятно сильное желание уйти, бросить больного, бежать из этого дома прочь и вернуться в Майкл-хауз. Но он же не раз обсуждал этот вопрос с коллегой-врачом Грегори Колетом, и оба пришли к одному и тому же заключению, основанному на немногочисленных фактах, которые им удалось извлечь из россказней и слухов: риск заразиться чумой велик вне зависимости от того, будут они навещать больных или нет. Бартоломью предполагал, что некоторые люди, похоже, обладают естественной устойчивостью к ней – а те, у кого такой устойчивости нет, заразятся в любом случае, будет ли их контакт с больным мимолетным или тесным.

Неужели теперь он умрет – только потому, что прикоснулся к человеку, который сейчас мечется и стонет в горячечном бреду? Раз так, то от него уже ничего не зависит, и он, по совести говоря, не может бросить страдающих ужасной болезнью на произвол судьбы. Колет разделял это мнение. Когда по всей стране врачи бежали из городов и деревень в уединенные домишки в сельской местности, Бартоломью и Колет решили стоять до конца. Бартоломью в любом случае бежать было некуда – все его родные и друзья жили в Кембридже.

Он взял себя в руки и закончил осмотр. Кроме опухолей под мышками такие же шишки размером с небольшое яйцо обнаружились в паху и чуть поменьше – на шее. Кроме того, больной горел в лихорадке и дико закричал и забился, когда Бартоломью осторожно ощупал бубоны.

Бартоломью присел на корточки. Мистрис Боумен беспокойно переминалась у него за спиной.

– Что с ним, доктор? – прошептала она.

Бартоломью не знал, как сказать ей.

– Он ездил один? – спросил он.

– Нет-нет. Трое их было. И вернулись они все вместе.

У Бартоломью ухнуло сердце.

– Где живут остальные? – спросил он.

Мистрис Боумен не сводила с него глаз.

– Это чума, – прошептала она, глядя на разметавшегося сына со смесью ужаса и жалости. – Мой сын заразился чумой.

Бартоломью должен был убедиться во всем, прежде чем делать официальные заявления и прежде чем люди поднимут панику. Он поднялся.

– Я не знаю, мистрис, – сказал он мягко. – Я никогда раньше не видел больных чумой, нужно взглянуть на его попутчиков, а потом решать.

Мистрис Боумен вцепилась в его рукав.

– Он умрет? – заплакала она. – Мой мальчик умрет?

Бартоломью высвободил рукав и крепко сжал ее руки в своих. Так он стоял до тех пор, пока ее не перестало колотить.

– Я не знаю, мистрис. Но вы ничем не поможете ему, если начнете рвать на себе волосы. А теперь принесите чистой воды и какую-нибудь ветошь: нужно обтереть его, чтобы унять лихорадку.

Женщина боязливо кивнула и отправилась исполнять его поручение. Бартоломью снова осмотрел юношу. Тому, похоже, с каждой минутой становилось хуже. Бартоломью понял, что вскоре будет видеть эти страдания десятки раз в день, быть может, даже у своих близких, и ничем не сможет помочь.

Мистрис Боумен вернулась с водой, Бартоломью дал ей указания и заставил повторить их.

– Не хочу вас пугать, – сказал он, – но мы должны быть осторожны. Никого не впускайте в дом и не выходите сами, пока я не вернусь.

Занявшись делом, женщина собралась с духом и твердо кивнула, чем вдруг напомнила ему Агату.

Он вышел из дома и направился к церкви Святой Троицы. Там он попросил священника одолжить ему перо и кусочек пергамента и торопливо нацарапал записку Грегори Колету в пансион Радда – поделился своими подозрениями и попросил встретиться с ним в час дня у Круглой церкви. Выйдя на улицу, он бросил оборванному мальчишке монетку и велел отнести записку Колету, пообещав, что тот даст гонцу еще одну монетку. Сорванец бросился бежать со всех ног, а Бартоломью побрел к дому одного из спутников сына мистрис Боумен.

Едва он подошел ближе, как понял, что все его попытки обуздать мор тщетны. Из дома неслись вопли и причитания, внутри толпился народ. Бартоломью проложил себе дорогу сквозь скопище людей и приблизился к мужчине, лежавшему на постели. Хватило одного взгляда, чтобы понять – конец несчастного уже близок. Он едва дышал, руки его были раздвинуты в стороны из-за огромных нарывов под мышками. Один нарыв лопнул, и оттуда исходило такое зловоние, что кое-кто из набившихся в комнату зевак зажимал нос.

– Давно он болен? – спросил Бартоломью старуху, которая плакала в уголке. Та даже не взглянула на него и продолжала причитать, раскачиваясь назад и вперед.

– Гнев Божий обрушился на нас! – выла она. – Он поразит всех, у кого черные грешные души!

И еще много кого, подумал Бартоломью. Они с Колетом внимательнейшим образом выслушивали все россказни о чуме, ходившие по Кембриджу, в надежде разузнать о болезни как можно больше. Многие месяцы люди не говорили почти ни о чем ином. Сначала думали, что мор не дойдет до Англии – ведь губительные ветры, которые разносят заразу, не могут преодолеть воды Ла-Манша. Но они все-таки его преодолели, и в августе в дорсетширском порту от чумы умер матрос, а через несколько дней мертвых уже исчисляли сотнями.

Когда мор добрался до Бристоля, чиновники попытались отгородить порт от прилегающей округи, чтобы помешать распространению заболевания. Но волна смертей не улеглась. Вскоре она докатилась до Оксфорда, а там и до Лондона. Бартоломью и его коллеги тогда проспорили полночи. Разносит ли заразу ветер? Правда ли, что сильнейшее землетрясение вскрыло древние захоронения и чума распространилась от обнажившихся трупов? Действительно ли это кара свыше? Что делать, если она доберется до Кембриджа? Колет утверждал, что тех, кто имел сношения с зачумленными, следует держать отдельно от тех, кто таких сношений не имел. Но в ту же секунду, как эти слова Колета зазвучали у Бартоломью в ушах, врач понял, что подобная мера совершенно бесполезна. В толпе он заметил слугу из Майкл-хауза. Даже если Бартоломью постарается держаться подальше от коллег, слуга все равно будет крутиться среди них. А те, кто уже сбежал?

Томас Экстон, главный городской врач, объявил, что никто не умрет, если все соберутся в церквях и будут молиться. Колет предположил, что если приставить пиявок к черным нарывам, которые, как говорили, выскакивали под мышками и в паху, они смогут высосать яд изнутри. Он сказал, что намерен применять пиявок, пока его коллеги-врачи не обнаружат какое-то другое средство. Бартоломью возразил, что сами пиявки будут разносить заразу, однако согласился попробовать, если Колет сумеет доказать, что они помогают.

Бартоломью очнулся от размышлений и громко ударил по двери, разом заглушив и причитания, и шепот.

– Давно он болеет? – повторил он свой вопрос.

В ответ раздался нестройный хор голосов, и Бартоломью склонился к женщине в сером платье.

– Он пришел домой позапрошлой ночью уже больной, – сказала та. – Пил в таверне «Королевская голова», и друзья привели его, когда он был уже в лихорадке.

Бартоломью закрыл глаза в отчаянии. «Королевская голова» – одна из самых людных таверн в городе. Если слухи были верны и заразу разносит ветер, то всем тем, кто контактировал с тремя молодыми людьми, уже грозит опасность. Грохот в дверь заставил гомон улечься, и сквозь толпу протолкнулся коренастый мужчина в засаленном фартуке.

– Уилл и его мать больны! – крикнул он. – И один из малышей мистрис Барнет почернел!

Немедленно вспыхнула паника. Люди принялись креститься, распахивать ставни, кое-кто выскакивал наружу с криками: «Чума!» Очень скоро в доме остались лишь больной, Бартоломью и женщина в сером платье. Бартоломью пристально присмотрелся к ней и заметил блестящее от испарины лицо. Он подвел ее к свету и ощупал под челюстью. Как он и ожидал, на шее у нее обнаружились небольшие припухлости; она успела заразиться.

Он помог женщине подняться по лесенке в комнату с большой кроватью, укрыл одеялами и оставил рядом кувшин с водой – она жаловалась на сильную жажду. По пути он заглянул к больному мужчине внизу и увидел, что тот уже мертв; лицо у него было фиолетовое, глаза слепо смотрели вверх. Белая рубаха под мышками была испачкана кровью и черно-желтым гноем. Стояло невыносимое зловоние.

Бартоломью вышел из дома. На улице было необычайно тихо, когда он шел к Круглой церкви Гроба Господня, где его с тревогой ожидал Грегори Колет.

– Мэтт? – шагнул он навстречу коллеге; глаза его были полны страха.

Бартоломью вскинул руку, не давая подойти ближе.

– Она пришла, Грегори, – сказал он негромко. – Чума пришла в Кембридж.

Последующие несколько недель промчались для Бартоломью словно вихрь. Сначала больных было совсем немного, а один из них даже выздоровел. Через пять дней Бартоломью стал надеяться, что мор обошел их стороной, что обитателям Кембриджа посчастливилось избежать наихудших тягот болезни или же она выдохлась. Потом неожиданно в один день слегли четыре человека, на следующий день – еще семь, через день – тринадцать. Люди начали умирать, и Бартоломью обнаружил, что получает больше просьб о помощи, чем он в силах удовлетворить.

Колет созвал срочное собрание врачей и хирургов, и Бартоломью описал симптомы, которые видел собственными глазами, стоя на галерее церкви Святой Марии, как можно дальше от собравшихся. Сделать предстояло немало. Необходимо было найти могильщиков и тех, кто станет собирать умерших. Желающих нашлось немного, и между медиками и шерифом возник спор, кто должен отстегивать кругленькие суммы, за которые люди могли бы соблазниться этой работой.

Число заболевших катастрофически возрастало. Некоторые умирали через несколько часов после того, как почувствовали недомогание, другие мучились несколько дней. Третьи, казалось, шли на поправку, но умирали, стоило родным отпраздновать их выздоровление. Бартоломью не мог уловить никакой закономерности в том, кто выживал, а кто погибал, и уже начал сомневаться в своем основополагающем убеждении, что все болезни обусловлены физическими причинами, которые можно установить и устранить. Они с Колетом спорили об этом до хрипоты, и Колет утверждал, что куда больше преуспел со своими пиявками, чем Бартоломью с его настойчивыми утверждениями о необходимости чистой воды и постели и с применением различных трав. В некоторой степени это соответствовало действительности, но пациенты Колета были богаче пациентов Бартоломью, болели и умирали в теплых жилищах, не страдали от недоедания. Сравнение не казалось Бартоломью справедливым. Он обнаружил, что в некоторых случаях может облегчить причиняемую бубонами боль, вскрывая их и выпуская гной, и что приблизительно один из четырех его пациентов выживает.

Занятия в университете были немедленно прекращены, и школяры, которые обыкновенно оставались в Кембридже на рождественские каникулы, запрудили дороги, ведущие на север; некоторые уносили с собой чуму. Бартоломью хватался за голову: многие врачи тоже покидали город, оставляя десятки больных на попечение горстки докторов.

Колет рассказал Бартоломью, что лейб-медик мастер Гаддесден также покинул Лондон и вместе с королевским семейством отправился в замок Элтем. Чума не относилась к разряду болезней, способствующих обогащению врачевателей: лекарства от нее, по всей видимости, не существовало, а риск был очень велик. В Кембридже она уже унесла троих врачей, включая преподавателя медицины из Питер-хауза и Томаса Экстона – того самого, который заявлял, что молебны избавят народ от чумы.

Мор, похоже, принес с собой нескончаемые дожди. Бартоломью бродил по грязным улочкам вечно промокший, голова его была словно в тумане от усталости, он переходил от дома к дому и глядел, как умирают люди. Филиппе он послал записку с настоятельной просьбой оставаться в стенах монастыря. По всей видимости, этому совету последовали и монахини: у ложа больных не было замечено ни одной из них. Монахи Барнуэлльского аббатства и монастыря Святого Эдмунда исполняли свои обязанности, соборуя умирающих, и вскоре они тоже начали заболевать.

Жизнь колледжа круто переменилась. Оставшиеся студенты и преподаватели собирались вместе в церкви, чтобы служить заупокойные мессы и молиться об избавлении, но в каждом взгляде была подозрительность. Кто контактировал с больными? Кто свалится следующим? Регулярные собрания за общим столом прекратились, и еду оставляли в зале, откуда все уносили ее к себе, чтобы съесть в одиночестве. Бартоломью задавался вопросом, не гнилой ли тростник на полу и разбросанные объедки в комнатах виноваты в появлении расплодившихся полчищ крыс, которые он замечал вокруг колледжа. Мастер Уилсон полностью устранился от дел и проводил дни в своей комнате, время от времени высовываясь из окна, чтобы отдать очередной приказ.

Суинфорд уехал к какому-то родственнику в деревню, а Элкот последовал примеру Уилсона, хотя Бартоломью время от времени видел, как глухой ночью, когда остальные уже спали, тот шныряет по колледжу. Три монаха не увиливали от своих религиозных обязанностей и без устали соборовали умирающих и отпевали мертвых.

Абиньи вынудил Бартоломью перебраться из их общей комнаты в кладовку, где он теперь спал на тюфячке.

– Извини, Мэтт, – заявил он, прикрывая лицо краем мантии, – но с тобой нынче водить дружбу опасно, ты ведь не вылезаешь от больных. И потом, ты же не хочешь, чтобы я навещал Филиппу после того, как побывал рядом с черной смертью.

Бартоломью слишком вымотался, чтобы возражать. Мастер Уилсон попытался изолировать колледж так, чтобы никто извне не мог войти туда. Кладовые ломятся от припасов, сообщил он из окна собравшимся во дворе членам коллегии, вода в колодце чистая. Им ничто не грозит.

Словно опровергая его слова, один из студентов внезапно рухнул на землю. Подбежавший Бартоломью с отчаянием отметил знакомые симптомы. Ставни Уилсона резко захлопнулись, и о его плане больше не вспоминали.

Члены коллегии начали умирать один за другим. Как ни странно, дряхлые коммонеры, которые, по предположению Бартоломью, должны были слечь первыми, заразились последними. Француз Анри д'Эвен скончался накануне своего отъезда во Францию. Он старался не дотрагиваться ни до чего, к чему могли прикоснуться зачумленные, воду из колодца набирал сам и почти не ел приготовленного на кухне. С помощью подкупа он убедил Александра позволить ему занять комнату Суинфорда, пока тот находился в отлучке: окна ее выходили на север, а по слухам, обитатели таких комнат могли не опасаться чумы.

Однако когда колокол зазвонил к вечерне, Бартоломью услышал жуткий вопль француза. Он взбежал по лестнице и забарабанил в дверь.

Д'Эвен открыл ему; лицо его было белее мела. Он стоял без рубахи, и Бартоломью увидел у него под мышками нарывы, уже наливающиеся смертоносной чернотой. Врач подхватил юношу, чуть не упавшего ему на руки, и уложил в постель. Два дня д'Эвен метался в жестокой лихорадке, и Бартоломью проводил у него каждую свободную минуту. На заре третьего дня француз испустил дух после мучительной агонии.

Бартоломью подметил, что нарывы под мышками имели два вида. Когда они были твердые и сухие, гноя после вскрытия вытекало не много, и больной мог остаться в живых, если у него хватало сил перенести лихорадку и боль. Когда же нарывы были мягкими и содержали много жидкости, пациент неизменно умирал, вне зависимости от того, вскрывали их или нет.

Бартоломью с Колетом приходилось не только ходить за больными, но и надзирать за вывозом тел из домов и с улиц. Оба понимали – если трупы не убрать как можно быстрее, улицы превратятся в рассадники заразы и люди начнут умирать от других заболеваний. Первые немногочисленные добровольцы, которые брались за вредную для здоровья, но хорошо оплачиваемую работу по уборке трупов, очень быстро заражались чумой и умирали. Становилось все трудней искать людей, готовых пойти на такой риск. Однажды ночью Бартоломью, который брел вдоль пристани после обхода больных в рыбацких хижинах, услышал на одном из маленьких пирсов звуки какой-то возни и бормотание. Он отправился посмотреть, в чем дело, и обнаружил двух сборщиков трупов, которые сбрасывали свой улов в реку – им не хотелось в темноте ехать на кладбище.

Бартоломью смотрел, как мертвые тела, подхваченные течением, покачиваются на волнах.

– Вы опустили их в неосвященную могилу, – прошептал он. Сборщики мертвых неловко заерзали. – Теперь их тела могут занести черную смерть в деревни ниже по течению.

– Она уже там, – принялся оправдываться один из сборщиков, – уже в Или. Там пятнадцать монахов умерли.

Когда они ушли, он отправился на церковный двор и заглянул в чумную яму. Скоро она будет полна доверху. Бартоломью и Колет просили выкопать другую, побольше, за Трампингтонскими воротами, потому что кладбища приходских церквей были слишком малы и не могли вместить всех мертвых, к тому же не хватало рук, чтобы рыть отдельные могилы. Поскольку никто не знал, каким образом распространяется чума, Бартоломью не хотел, чтобы зараза проникла из тел в реку, откуда некоторые люди, вопреки его предостережениям, брали питьевую воду. За воротами простирались поля, достаточно далеко от реки и рвов, равно как и от домов.

Когда Бартоломью подошел к воротам Майкл-хауза, привратник с опаской приветствовал его, прижав ко рту гигантских размеров ароматический мешочек, набитый травами.[25]

– Брат Майкл просит вас зайти к нему, если можете, – сказал он, стараясь держаться от Бартоломью как можно дальше.

Врач кивнул. Он не обижался на этого человека. Вполне вероятно, сам Бартоломью приносил больше вреда, чем пользы, навещая больных в их домах. Быть может, он помогал распространению смерти, разнося ее на одежде и в частицах воздуха, окружавших его.

Он медленно поднялся по лестнице в комнату Майкла и толкнул дверь. Бенедиктинец стоял на коленях перед ложем отца Элфрита – для того явно настал последний час.

– Ох, нет! – Бартоломью упал на скамеечку и подождал, пока Майкл закончит молиться. – Когда?

– Еще сегодня утром он был совершенно здоров, но свалился во дворе, как раз когда я вернулся, – сказал Майкл вполголоса.

Бартоломью подошел к постели и положил руку Элфриту на лоб. Францисканец едва дышал, но, похоже, избежал мучительной агонии, которая выпадала на долю некоторых несчастных. Посещать больных и соборовать умирающих было рискованно, и врачи и священники прекрасно понимали, что могут пасть жертвами болезни. Вид Элфрита, конец которого был совсем близок, снова напомнил Бартоломью о том, что и сам он смертен. Мысли его перескочили на Филиппу, которой, как он надеялся, в монастыре ничего не грозило, и на воспоминания об их недолгом призрачном счастье на исходе лета.

– Схожу еще разок, посмотрю, не появился ли Уильям, – сказал Майкл, украдкой утирая глаза руками.

Бартоломью попытался устроить умирающего поудобнее. Он обнаружил, что если развести руки, это помогает уменьшить давление на бубоны, и они причиняют больному меньше боли. Однако, к его изумлению, у Элфрита под мышками нарывов не оказалось. Он пригляделся пристальнее, проверил шею и пах. Нигде не было ни малейшей припухлости и ни намека на черные пятна, покрывавшие тела некоторых жертв, хотя все свидетельствовало о том, что Элфрит серьезно болен. Бартоломью понадеялся, что это не новая разновидность чумы.

Ресницы Элфрита затрепетали. Он увидел врача и попытался что-то сказать. Бартоломью склонился над ним, силясь расслышать голос, походивший на еле слышный шелест.

– Не чума, – прошептал монах. – Яд. Уилсон.

Обессиленный, он закрыл глаза. Бартоломью задался вопросом, не горячечный ли это бред. Элфрит слабо взмахнул рукой в воздухе. Бартоломью взял ее и сжал в своей. Рука была холодная и сухая. Глаза монаха с мольбой устремились на врача, и тот снова наклонился к умирающему.

– Уилсон, – прошептал францисканец снова.

До Бартоломью, отупевшего от горя и усталости, дошло не сразу.

– Вы хотите сказать, что Уилсон отравил вас? – переспросил он.

Губы Элфрита обнажили зубы в жуткой пародии на улыбку. Он умер. Бартоломью наклонился и обнюхал губы покойного. И отшатнулся. В нос ему ударил едкий мерзкий запах, и он заметил, что язык у Элфрита распух и покрыт пузырями. Его все-таки отравили! Уилсон? Но это невозможно – мастер уже много дней не покидал своей комнаты. Временами Бартоломью видел, как тот следит за происходящим во дворе из своего окна, но стоило Бартоломью или одному из монахов бросить взгляд в его сторону, и он немедленно захлопывал ставни.

Едва он начал осознавать значение смерти Элфрита, из него словно разом выпустили весь воздух. Еще одно убийство! И именно сейчас, в такое время! Он-то думал, что чума положит конец опасным политическим играм, которые начались летом. А что Элфрит делал в комнате Майкла? Неужели это бенедиктинец отравил его? Бартоломью принялся оглядываться по сторонам в поисках кубка с вином или еды, которую Майкл мог вынудить Элфрита съесть, но ничего не обнаружил.

Когда дверь распахнулась и на пороге показался Майкл с отцом Уильямом, Бартоломью едва не подскочил.

– Боже правый, опоздали! – простонал Майкл, явно упав духом.

– Куда опоздали? – спросил Бартоломью довольно резко из-за только что пережитого страха.

– Отец Уильям опоздал причастить его! – сказал Майкл.

– Я думал, ты уже причастил, – удивился Бартоломью.

Ведь не мог же Майкл отравить облатку, которую дают при причастии? Ему не видать спасения, если он избрал подобный способ умертвить одного из служителей Господних.

– Я же бенедиктинец, Мэтт, – пояснил Майкл терпеливо. – Он хотел принять последнее причастие от собрата по ордену. Я искал Уильяма, но не смог его найти. Я соборовал Элфрита, потому что он быстро слабел. Я боялся, как бы он не умер раньше, чем вернется Уильям.

Бартоломью снова устремил взгляд на Элфрита. Может, он несправедлив к Майклу? Ему вспомнилось, как бенедиктинец отреагировал на смерть Августа. Неужели он принадлежит к числу тех, кто настолько озабочен будущим Кембриджа, что готов ради этого пойти на убийство? Или, напротив, он из тех, кто жаждет увидеть падение Кембриджа, чтобы Оксфорд превратился в главный центр учености? Или это Уилсон в темноте выскользнул из своей комнаты и отравил Элфрита? Может, францисканец просил его пойти к Уилсону и сообщить, что его отравили?

Бартоломью слишком устал, чтобы думать. Должен ли он пойти к Уилсону? Или этот ненормальный решит, что Бартоломью пытается заразить его чумой? Мэттью не мог винить людей вроде Уилсона, Суинфорда и Элкота, которые запирались от всех, чтобы спастись. Не будь он врачом, вполне мог бы и сам поступить таким образом. Коллегия разделилась ровно пополам: четверо ее членов помогали зачумленным и делали что могли, еще четверо отсиживались в одиночестве. В других колледжах положение было примерно таким же.

Мысли Бартоломью начали разбегаться. Как ему быть? Рассказать Майклу и Уильяму, что отец Элфрит умер не от чумы, а от яда? И что потом? У епископа и так хлопот полон рот с умирающими монахами, чтобы возиться с расследованием еще одного убийства. Да он, возможно, и не станет расследовать его. Прикажет замять дело, как и все предыдущие. Что ж, значит, избавим епископа от лишних трудов, устало подумал Бартоломью. Он ничего никому не скажет. Попозже он попытается увидеться с Уилсоном и осторожно расспросит Майкла. Он ломал себе голову, зачем кому-то утруждать себя убийством сейчас, когда на следующее утро никого из них, возможно, уже не будет в живых.

Пока Бартоломью раздумывал, Майкл с Уильямом завернули Элфрита в простыню и понесли вниз по лестнице. Бартоломью последовал за ними. И что делать с похоронами? Элфрит умер не от чумы, поэтому нет никаких причин хоронить его в чумной яме. Он решил, что попросит Кинрика помочь ему вырыть могилу на кладбище за церковью Святого Михаила.

Конюшню на время превратили в покойницкую, где тела членов коллегии ожидали приезда чумной телеги. Бартоломью увидел, что там уже лежат два трупа, и в отчаянии закрыл глаза.

– Ричард Нориджский и Фрэнсис Элтем, – пояснил Майкл.

– Нет! Только не Фрэнсис! – воскликнул Бартоломью. – Он был так осторожен!

Элтем, подобно Уилсону, заперся в своей комнате. Его соседи бежали из Кембриджа, и он остался один.

– Выходит, недостаточно осторожен, – пожал плечами бенедиктинец. – Черная смерть косит всех без разбору.

Отец Уильям вздохнул.

– Мне нужно на Шумейкер-роу. Болезнь в доме сестры Александра, они меня ждут.

Он растворился в ночи, оставив Майкла с Бартоломью вдвоем. Бартоломью был слишком вымотан, чтобы тревожиться о возможных преступных наклонностях Майкла, и слишком устал, чтобы говорить с толстяком о предсмертных словах Элфрита. Он пожалел, что так и не обсудил с францисканцем свои подозрения, но монах относился к данной епископу клятве очень серьезно и ни разу не затронул эту тему в разговоре с Бартоломью.

Майкл громко сопел, отвернувшись от Бартоломью. Некоторое время они стояли молча, погруженные в свои раздумья, пока бенедиктинец не испустил тяжкий вздох.

– Я с утра ничего не ел, Мэтт. Представляешь – чтобы я позволил такому случиться? – слабо попытался он пошутить.

Он взял Бартоломью под руку и повел его на кухню. Там Майкл зажег свечу, и они огляделись по сторонам. В просторном помещении было безлюдно, огромный очаг потух. Многие слуги покинули колледж, чтобы быть со своими семьями, или бежали на север в попытке обогнать неукротимое наступление чумы. Горшки были брошены немытыми, каменные плиты пола усеяны отбросами. Бартоломью с отвращением сморщил нос при виде жирной крысы, которая нагло прошествовала в самый центр кухни.

На глазах у Майкла с Бартоломью она задрожала и забилась в конвульсиях. С пронзительным писком зверек ткнулся носом в лужу черной крови, которая хлынула из-за его стиснутых зубов.

– Теперь даже крысы болеют чумой, – сказал Майкл; желания искать в кухне еду у него заметно поубавилось.

– Интересно, за какие такие грехи Бог вдруг покарал крыс? – насмешливо осведомился Бартоломью. – И почему не угрей, свиней или птиц?

Майкл толкнул его.

– Может, он и их покарал, лекарь. Когда у тебя в последний раз находилось время понаблюдать за птицами или рыбами?

Бартоломью слабо улыбнулся и уселся за большой стол, а Майкл принялся шарить в кладовых. Несколько минут спустя он вернулся с бутылкой вина, несколькими яблоками и солониной.

– Это сойдет, – сказал он, устраиваясь рядом с Бартоломью. – Тут бутылка лучшего кларета мастера Уилсона. Впервые в жизни мне удалось добраться до него, пока не пронюхал Гилберт.

Бартоломью покосился на него.

– Таскаешь вино нашего мастера? До чего еще ты докатишься, святой брат?

– Не таскаю, – поправил Майкл, откупоривая бутылку и от души прикладываясь к ней. – Я пробую его вместо мастера. В конце концов, откуда нам знать, не передается ли чума через кларет?

«А откуда нам знать, не этим ли кларетом отравился Элфрит?» – подумал Бартоломью. Он обхватил голову руками. Майкл ему нравился, и он надеялся, что бенедиктинец не относится к числу тех фанатиков, против которых предостерегал Элфрит. Ему вдруг стало очень одиноко. Он что угодно отдал бы сейчас, только бы оказаться на несколько секунд наедине с Филиппой.

– Тебе нужно поесть, – мягко заметил Майкл, – а не то не будет толку ни тебе самому, ни твоим пациентам. Выпей-ка винца, а потом отведай этой солонины Клянусь, Мэтт, ей не больше восьми месяцев от роду, да и душок почти не чувствуется.

Бартоломью улыбнулся. Майкл пытался развеселить его. Он принял протянутый ему ломоть солонины и через силу проглотил кусочек. Поковырялся в яблоках, выбирая не слишком изъеденное червяками. Отыскав одно, он торжественно вручил его Майклу, который с не меньшей серьезностью принял яблоко и разрезал пополам.

– Чтобы никто не посмел утверждать, будто ученые Майкл-хауза не делятся друг с другом своим счастьем, – сказал он, протягивая половинку Бартоломью. – Когда, ты думаешь, все это кончится? – спросил он внезапно.

– Чума или убийства? – отозвался Бартоломью. Крепкое вино, выпитое на голодный желудок, заставило его сболтнуть не подумав.

Майкл уставился на него.

– Убийства? – переспросил он ошарашенно. Потом в его глазах забрезжило понимание.

– Ох, нет, Мэтт! Опять ты за свое! Мы же дали клятву!

Бартоломью кивнул. Он никому, даже сестре и Филиппе не рассказывал о своем разговоре с епископом, хотя Уилсон, Элкот и Майкл пытались, с разной степенью коварства, вызвать его на разговор.

– Но мы ведь знаем правду, – сказал он спокойно.

Майкл ужаснулся.

– Нет! Нет, мы ее не знаем! – возразил он. – И не узнаем никогда. Мы не должны об этом говорить!

Он оглянулся через плечо, будто ожидал увидеть там епископа.

Бартоломью поднялся, подошел к окну и встал там, глядя на темный двор.

– Однако убийство есть убийство, брат, – проговорил он негромко. И обернулся к Майклу, с лица которого еще не успело сойти изумленное выражение.

– Может, и так, – нервозно отозвался бенедиктинец, – но это дело прошлое.

Бартоломью вскинул бровь.

– Неужели? – осведомился он мягко, не сводя глаз с Майкла, чтобы не пропустить ни малейшей реакции, которая могла бы выдать его вину.

– Ну разумеется! – отрезал тот. – Прошлое!

Бартоломью снова отвернулся к окну. Майкл всегда любил запутанные дела колледжа и находил странное удовольствие в играх за власть. Время от времени его нескончаемые измышления надоедали Бартоломью с Абиньи, и они старались избегать его общества. Интересно, задумался Бартоломью, теперешний отказ обсуждать это дело означал, что монах принял клятву епископу близко к сердцу и впрямь полагал, что с убийствами покончено, или у него есть другие причины хранить молчание? Известно ли ему, что Элфрита убили? Бартоломью решил, что дальнейшими расспросами ничего не добьется, только возбудит подозрения. Если Майклу известно не больше, чем он говорит, глупо было бы высказывать свои подозрения.

Майкл уселся в большое кресло у очага, откуда Агата обычно правила подвластным ей хозяйством. Он поерзал, устраиваясь удобнее, и вытянул ноги, словно в очаге пылал огонь. Бартоломью вернулся к скамейке и растянулся на ней во весь рост, сложив руки на животе и уставившись взглядом в затянутый паутиной потолок. Он немножко полежит, а потом отправится в постель.

– Я не только пропустил все трапезы, – заявил Майкл, – я был так занят, что не успел пожаловаться на отмерзшие ноги!

– Пропущенная трапеза пойдет тебе на пользу, мой толстый монашек, – сквозь полудрему отозвался Бартоломью.

В кухне стоял холод, а оба они вымокли, целый день расхаживая по улице под дождем. Вместо того чтобы дрогнуть в ледяной кухне, следовало бы разойтись по комнатам и уснуть в тепле.

– Когда все это кончится? – снова спросил Майкл; голос у него был отрешенный, будто мысли его занимало что-то другое.

«Он о чуме или об убийствах в колледже?» – во второй раз задался вопросом Бартоломью; мысли в усталом мозгу вновь заметались. Он спросил себя, почему он лежит в холодной кухне в обществе человека, который, как подозревал Бартоломью, мог знать больше, чем следовало бы, по меньшей мере об одном убийстве.

– Почему Элфрит оказался в твоей комнате? – сонно поинтересовался Бартоломью. Он постепенно расслабился впервые за много дней; ощущение было приятное, и он почувствовал, что его клонит в сон.

– Хм? – переспросил Майкл. – А, это я отвел его туда. Он упал во дворе. Его комната была заперта, и я отвел его к себе.

– Заперта? – повторил Бартоломью; теперь он уже боролся с дремотой.

– Ну да, – сказал Майкл отрешенным голосом. – Мне это тоже показалось странным. Но дверь была закрыта, и я не смог попасть внутрь. Наверное, один из студентов увидел, как он упал, и не захотел, чтобы его несли к ним в комнату.

Бартоломью задумался. Такое было вполне возможно. Врач знал, что три послушника-францисканца, с которыми Элфрит делил комнату, очень беспокоились, как бы их наставник, каждый день имевший дело с зачумленными, не принес им заразу.

– А ты как думаешь, когда кончится чума? – спросил он, чуть потянувшись, чтобы унять ноющую боль в спине.

– Когда Всевышний сочтет, что мы усвоили урок, – отвечал Майкл.

– Господи, какой еще урок? – спросил Бартоломью, снова устраиваясь на скамье. – Если так пойдет и дальше, не останется никого, кто мог бы что-то усвоить.

– Может, и не останется, – сказал Майкл, – но если бы Он хотел, чтобы мы все погибли, Он не стал бы утруждаться и посылать нам знаки.

– Какие знаки?

Бартоломью почувствовал, что глаза у него начинают слипаться, как бы он ни силился удержать их открытыми. Он попытался вспомнить, когда в последний раз спал, – вроде бы перехватил пару часов позапрошлой ночью?

– Когда чума впервые появилась на Дальнем Востоке, было три знака, – начал Майкл. Бартоломью оставил попытки разлепить веки и просто слушал.

– В первый день выпал дождь из змей и лягушек. На второй день ударил гром такой силы, что слышавшие его сходили с ума, и полыхнула молния, подобная полотну огня. На третий день над землей встала непроглядная пелена черного дыма, застлавшая солнце и свет. На четвертый день разразилась чума… Были и другие знаки, – продолжил Майкл мгновение спустя. – Во Франции над дворцом Папы в Авиньоне видели исполинский столб пламени. Огненный шар повис над Парижем. Когда чума добралась до Италии, она принесла с собой чудовищное землетрясение, от которого по всей округе начались вредоносные испарения, погубившие все всходы. Люди гибли не только от чумы, но и от голода.

– У нас здесь не было никаких знаков, брат, – проговорил Бартоломью почти сквозь сон. – Может быть, мы не настолько дурны, как французы или итальянцы.

– Может, и так, – ответил Майкл. – А может, Господь не желает попусту тратить знаки на тех, кому не будет искупления.

Проснулся Бартоломью, как от толчка. Он совершенно окоченел от холода и все так же лежал на скамье. Морщась, он поднялся, дивясь, почему не отправился спать в теплую и удобную постель. В окно лился дневной свет, в очаге потрескивали дрова. Он огляделся.

– Ну что, вы проснулись, лежебока? Это ж надо – уснуть в кухне! Мастер Уилсон вас не похвалит.

С прошлого вечера на кухне успели убраться: огрызки были выметены, дохлая крыса исчезла. Один из очагов был вычищен, и на месте остывшей золы весело пылал огонь. Бартоломью неловко подошел и уселся перед ним на скамеечке, наслаждаясь запахом овсяных лепешек, которые пеклись в круглой печи у огня. Брат Майкл все еще спал в Агатином кресле; глаза его были обведены темными кругами, рот приоткрылся. Собственные подозрения вчерашнего вечера показались Бартоломью невероятными. Даже если Майкл и имел какое-то отношение к смерти Элфрита, он все равно явно не желал никакого зла Бартоломью – ведь никто не мешал бенедиктинцу расправиться с ним, пока он спал на скамье.

Бартоломью потянулся и, улучив минутку, когда Агата не смотрела, стащил лепешку. Его внезапное движение разбудило Майкла – он уселся и принялся бестолково озираться по сторонам.

– Который час? – спросил он, потирая замерзшие руки друг о друга.

– Без малого восемь, я бы сказала, – отозвалась Агата. – А теперь садитесь-ка, – продолжала она, усаживая Майкла обратно в кресло. – Я напекла вам лепешек – если только этот ненасытный докторишка не уплел их все.

– Но я проспал заутреню! – ужаснулся Майкл. – И не прочитал ночные и утренние похвалы.

– Должно быть, твой желудок еще не проснулся, – заметил Бартоломью, – если ты вспомнил о молитвах раньше, чем о завтраке.

– Я всегда читаю молитвы до завтрака, – отрезал Майкл, но потом смягчился. – Прости, Мэтт. Я не могу ковыряться в нарывах и лечить лихорадку, как ты. Мой вклад в борьбу с чудовищным мором – читать молитвы, что бы ни случилось. Надеюсь, это поможет что-то изменить. – Вид у него стал удрученный. – С тех пор как все это началось, я впервые так осрамился.

– Я вчера как раз думал, что от священников сейчас куда больше толку, чем от врачей, – сказал Бартоломью, тронутый признанием Майкла. – Не относись к себе слишком сурово, брат. Или, как ты сам сказал мне вчера вечером, от тебя не будет никакого толку ни тебе, ни твоим пациентам. – Он так похоже изобразил высокопарный тон Майкла, что Агата залилась хохотом.

Майкл тоже рассмеялся, больше над реакцией Агаты, чем над жалкой попыткой Бартоломью пошутить.

– Боже, Мэттью, – сказал он. – Я уж думал, мы никогда больше не засмеемся. Дайте мне лепешек, мистрис Агата. Со вчерашнего вечера у меня во рту ни крошки не было, кроме червивых яблок.

Агата вытащила лепешки из печи и плюхнулась на скамеечку рядом с Бартоломью.

– Стоит мне только взять три дня выходных, чтобы позаботиться о родне, как в колледже все идет наперекосяк, – проворчала она. – В кухне грязища, в комнатах крысы, еда вся вышла.

Майкл закашлялся с полным ртом свежих теплых лепешек.

– Слуги почти все разбежались, – сказал он. – А этот кусок сала в комнате мастера и пальцем не пошевелит, чтобы исполнить свои обязанности, так что в колледже царит хаос.

– Больше не царит, – величественно провозгласила Агата. – Я вернулась. И не обольщайтесь, молодые люди, меня никакой мор не возьмет! Я три дня ходила из дома в дом, глядела, как умирают мои родные, и ничего мне не сделалось. Кое-кто из нас не поддается!

Бартоломью с Майклом воззрились на нее с изумлением.

– Возможно, вы и правы. Мы с Грегори Колетом думали, не обладают ли некоторые люди естественной устойчивостью к чуме.

– Это не устойчивость, мастер Бартоломью, – гордо возразила прачка. – Я одна из тех, кто избран Богом. – Она важно поправила свои пышные юбки. – Он поражает тех, кто гневит его, и щадит тех, кого любит.

– Этого не может быть, мистрис, – сказал Бартоломью. – За что Богу поражать детей? А монахи, которые рискуют жизнью, чтобы поддержать людей?

– Монахи! – фыркнула Агата. – Видала я, какую жизнь они ведут: богатство, жирная еда, женщины и дорогая одежда! Да Господь их первых в ад отправит!

– Спасибо на добром слове, мистрис, – со скорбным видом сказал Майкл. – И долго еще, по-вашему, мне ждать, пока Господь не отправит меня в ад?

Прачка невинно усмехнулась.

– А я и не утверждала, что он вас заберет. Но по какой еще причине одни умирают, а другие остаются в живых? Врачи не ведают. Грегори Колет сказал, что, может быть, я и права, и священники считают, что одним уготовано жить, а другим – умереть.

– Возможно, некоторые люди обладают такой пропорцией жизненных соков, которая позволяет им сопротивляться чуме, – задумчиво произнес Бартоломью и взял еще одну лепешку.

– А ты сравнивал жизненные соки тех, кто выжил, и тех, кто умер? – спросил Майкл.

Бартоломью кивнул, раздосадованный.

– Но пока что не нашел никакой закономерности. Майкл похлопал его по плечу.

– Ну, быть может, эта пропорция слишком хитрая, чтобы ее можно было с легкостью разглядеть, – сказал он. – Но я не хочу знать, верна ли твоя теория, ибо это означает, что я обречен жить или умереть, как продиктует мое тело, и что бы я ни делал – как бы ни молился и ни пытался вести праведную жизнь, – это ничего не изменит. И это лишило бы меня надежды и Бога.

Бартоломью вскинул руки.

– Я не об этом, – сказал он. – Я хочу знать, как излечить эту гнусную болезнь, а не как предсказать, умрет человек или останется жить.

Майкл поднялся и затолкал остатки лепешек в котомку, на потом.

– С вами, конечно, хорошо, но если я буду рассиживаться здесь и обсуждать причины смерти с двумя людьми, которые знают о них не больше моего, пользы это никому не принесет. Мне нужно прочитать молитвы и навестить людей.

Майкл вышел из кухни, и до Бартоломью донесся его мощный баритон: направляясь к домику привратника, он затянул псалом. В окне мелькнуло белое лицо Уилсона – тот обозревал вотчину, которой не осмеливался управлять.

– Можете посидеть здесь, если вам не мешает грохот, – сказала Агата.

Бартоломью воспринял это предложение как редкостную похвалу: бездельников на кухне Агата не терпела. Она уже начала воссоздавать порядок из хаоса; поварята из подсобной комнаты мыли полы, а Кинрик с Александром собирали белье с постелей умерших, чтобы отнести его в стирку.

– Спасибо, мистрис, но мне нужно повидаться с Грегори Колетом, договориться, чтобы вырыли новую яму.

Он оставил Агату заниматься делами и отправился к колодцу за водой. Вернувшись в каморку, где хранились его снадобья, он быстро вымылся ледяной водой и переоделся. Чистая одежда еще не просохла до конца, но это не важно, опять будет дождь, подумал он. Выходя из комнаты, он заметил отца Уильяма и окликнул его. Вид у францисканца был усталый, глаза покраснели.

– У Натаниэла Фламандца чума, – сказал он. – Меня позвали причастить его.

– А почему бы не поставить пиявок? – спросил Бартоломью; усталость притупила все его чувства.

Уильям покосился на него.

– Доктор Колет ставил ему пиявок, но зараза слишком глубоко засела в теле. – Он протянул к Бартоломью мясистую руку. – Что с Элфритом? Вы проследите, чтобы его бросили в чумную яму?

Бартоломью взглянул на бледно-голубое небо. Уильям все знает? Стоит ли рассказать ему? А вдруг Уильям и Уилсон заодно и вдвоем отравили Элфрита? Бартоломью взглянул на лицо монаха, серое от усталости, и вспомнил, что два францисканца были близкими друзьями.

– Может, лучше похоронить его на церковном дворе? – спросил он, чтобы выиграть время на размышления.

Уильям поразился.

– А можно? Ведь для живых будет безопаснее, если его похоронить в извести в чумной яме.

– Не вижу никаких причин, – ответил Бартоломью, внимательно глядя на Уильяма. – Хоронили же мы других на кладбище, пока чума не разыгралась не на шутку.

Уильям поджал губы.

– Я все думаю об этом. Быть может, это их гниющая плоть, лежащая в освященной земле, способствует распространению заразы. Возможно, если выкопать их и перезахоронить в чумных ямах, смерть остановится.

Настала очередь Бартоломью поражаться. С подобной теорией он прежде не сталкивался. Он бегло обдумал ее, не желая упускать ни единой возможности обуздать чуму, сколь бы неправдоподобной такая возможность ни казалась на первый взгляд. И покачал головой.

– Подозреваю, что это лишь подвергнет риску заболеть тех, кто будет производить перезахоронение, – если не чумой, так другими недугами. И мне не кажется, что мертвые представляют какую-либо опасность для живых.

Уильям посмотрел на него с сомнением.

– Значит, вы похороните Элфрита на церковном дворе?

Бартоломью кивнул, потом заколебался. Если Уильям причастен к убийству Элфрита, то неосмотрительными вопросами врач лишь ставит под угрозу свою жизнь, а если нет, то открытие ляжет дополнительным бременем на и без того изнуренного монаха.

– Вы не… не удивились, когда он заболел? – спросил Бартоломью и тотчас же сообразил, как глупо звучит его вопрос.

Уильям, похоже, опешил.

– Еще за обедом он был жив и здоров, – отозвался он. – Устал, конечно, как и все мы, и был опечален, потому что выслушал предсмертную исповедь владельца пансиона Всех Святых. Да, коль уж вы об этом заговорили, бедный Элфрит отмучился слишком быстро. Хорошо, что брат Майкл оказался рядом, а не то умер бы без покаяния.

Монах зашагал прочь, оставив Бартоломью в полном недоумении относительно того, причастен тот к случившемуся или нет. Были ли его действия, его слова действиями и словами убийцы? А Уилсон? Какова его роль в гибели Элфрита?

Прежде чем уходить, Бартоломью решил заглянуть к Абиньи. Он медленно приоткрыл дверь, и в тот же миг у его ног приземлился перелетевший через всю комнату башмак. Бартоломью толкнул дверь и заглянул в комнату.

– А, это ты, Мэтт. Я думал, там опять чертова крыса. Видал ее? Здоровущая, как собака! – Абиньи выбрался из постели. – Ах, какую ночь я провел вчера, лекарь. Какие наслаждения изведал! Ни одна из юных прелестниц не желает предстать перед создателем, не познав радостей любви, и я только рад помочь им в этом. Эх, знал бы ты только!

– Жиль, если ты наслаждался радостями любви с таким количеством несчастных, как утверждаешь, надеюсь, ты не собираешься навещать Филиппу, – встревожился Бартоломью. – Пожалуйста, не ходи к ней, если имеешь дело с людьми, которые могут быть заражены.

– Вздор! Она умрет, когда придет ее срок, – отмахнулся Абиньи, облачаясь в самый яркий свой наряд. Бартоломью прекрасно понимал: это значило, что его друг собрался вскружить голову очередной подружке.

– А вот ты умрешь раньше срока, если заразишь ее! – негромко пригрозил он.

Абиньи всегда казался ему пустоватым и эгоистичным, хотя временами с ним бывало забавно. Однако он никогда не сомневался в том, что философ искренне привязан к своей сестре. На протяжении этих черных недель лишь образ Филиппы давал Бартоломью силы продолжать его безрадостный труд. Невыносимо было думать, что и она может стать жертвой отвратительной болезни.

Абиньи прекратил прихорашиваться и взглянул на Бартоломью.

– Прости, Мэттью, – искренне извинился он. – Неужели ты мог подумать, что я способен навредить Филиппе? У меня нет чумы… – Он вскинул руку, преграждая Бартоломью путь в комнату. – Хью Стэплтон умер вчера ночью.

Бартоломью прислонился к двери. Стэплтон управлял пансионом Святого Бенета и был близким другом Абиньи. Жиль проводил в пансионе куда больше времени, чем в Майкл-хаузе, и регулярно там обедал.

– Мне очень жаль, Жиль, – сказал Бартоломью.

За последние несколько дней он повидал столько смертей, включая смерть Элфрита, что произнести это убедительно ему было нелегко. Он задался вопросом, не утратит ли он всякое сострадание к тому времени, когда чума закончит собирать плоды своей жатвы.

Абиньи кивнул.

– Я ухожу предаваться земным радостям и не стану видеться с Филиппой, – сообщил он. – Я был с Хью, когда он умирал, и он велел мне наслаждаться жизнью, пока она у меня есть. Именно этим я и намерен заняться.

Он набросил на плечи свой лучший красный плащ и беспечно вышел со двора. Бартоломью проводил его до конюшни, где лежало тело отца Элфрита. Пока Абиньи наслаждался жизнью, Бартоломью предстояло похоронить коллегу. Он поднял глаза и увидел Уилсона, торчащего у окна. Он или не он убил Элфрита?

– Отец Элфрит умер, – крикнул Бартоломью, привлекая внимание нескольких студентов, которые шли по двору в зал. – Вы придете на его похороны, мастер Уилсон?

Смутный силуэт за окном исчез. Бартоломью взял из конюшни лопату и отправился на кладбище за церковью Святого Михаила.

VI

Рождество в Кембридже обыкновенно было порой празднеств и послаблений в распорядке, которому подчинялась жизнь универсантов. В профессорской разводили огонь, студенты с профессорами собирались вокруг него и рассказывали друг другу истории или даже играли в карты. Поскольку к четырем часам дня уже смеркалось, вечер у огня в освещенной свечами профессорской вносил приятное разнообразие в обыденный ритуал ежевечернего расхождения по темным нетопленым комнатам.

Но на это Рождество в Кембридже все еще свирепствовала чума, и праздничное настроение было у немногих. Группки чумазых ребятишек стояли под падающим снегом и за мелкие монетки пели рождественские гимны. Еды не хватало, потому что многих фермеров, которые выращивали зимние овощи или ходили за скотом, сразила чума. А немало тех, кто оставался на ногах, не желали рисковать, выезжая в город, где они могли наткнуться на зараженных людей.

Телега, объезжающая улицы, чтобы собрать мертвых, стала обыденным зрелищем. Старухи, потерявшие всех родных, повсюду следовали за ней, предлагая помолиться за умерших за деньги или за еду. Многие дома опустели, и по ночам, после того как колокол возвещал об окончании дня, а поредевшие обессиленные дозоры из университетских педелей и людей шерифа засыпали, небольшие шайки бродяг и воришек обчищали дома мертвых и больных. Вскоре воры осмелели и начали приходить из окрестных деревень и даже нападать среди бела дня.

Вдобавок ко всему зима выдалась студеная. По голой равнине гулял ветер, гнал поземку. В ясные дни и ночи мороз стоял такой, что больные вынуждены были выбираться на улицу в поисках веток, чтобы развести огонь и растопить лед для питья.

Монахи Барнуэлльского аббатства потеряли треть своей братии. Обители Святой Радегунды повезло больше: там заболели всего три монахини. В крупных монастырях Или и Нориджа чума унесла более половины монахов, и Бартоломью начал понимать епископа, видя, как все больше и больше людей умирают без причастия. Одним было все безразлично – лишь бы прекратились их мучения, другие умирали в ужасе перед тем, что отправляются прямиком в ад в наказание за разные мелкие прегрешения. Стены церквей украшали многочисленные изображения демонов, пожирающих грешников в аду, и Бартоломью не удивлялся тому, что люди испытывали страх.

Невозможно было сказать, сколько потерял университет. Многие покинули город при первых признаках чумы и так и не вернулись. Когда число смертей возросло, задерганные клерки начали сбиваться со счету, и многие умершие оказывались в чумной яме без каких-либо записей. К январю Кингз-холл лишился десяти своих членов, а Майкл-хауз – одиннадцати. Бартоломью думал, что универсанты могли оказаться в лучшем положении, нежели горожане, потому что они были моложе, крепче и, как правило, лучше питались. Однако чума косила всех без разбору, и к Рождеству дряхлые коммонеры были еще живы и здоровы, а несколько молодых и здоровых студентов умерли.

Сколько бы Бартоломью ни думал, ни читал и ни работал, он не мог понять, почему одни умирают, а другие выздоравливают и почему в некоторых семьях кто-то заболевает, а кто-то остается здоровым даже после того, как контактировал с больными. Бартоломью и Колет регулярно обменивались опытом и без конца спорили, так и не придя ни к какому выводу. Колет прекратил приставлять к бубонам пиявок и стал вскрывать их, когда это было возможно, как и Бартоломью. Но он все так же верил, что лечение пиявками после того, как бубоны вскрыты, способствовало выздоровлению пациентов. Бартоломью полагал, что разгадка – отдых, теплая постель и чистая вода. Поскольку ни один из них не преуспел в лечении больше коллеги, каждый отказывался перенимать методы другого. Но пациенты Колета в массе своей были людьми состоятельными и могли позволить себе теплый дом и чистую постель. Бартоломью же лечил бедняков, и тепло и чистота для них далеко не всегда были достижимы.

Он продолжал свои обходы, вскрывая черные нарывы всякий раз, когда полагал, что это облегчит страдания больного. Еще два врача умерли, другие два – бежали, так что в Кембридже оставались лишь Бартоломью, Колет и Саймон Роупер из пансиона Святого Бенета. Они обнаружили, что не могут полагаться на городских чиновников, не выполняющих их рекомендаций, и вынуждены были сами присматривать буквально за всем, начиная от рытья чумных ям и использования извести и заканчивая уборкой с городских улиц дохлых крыс и скапливающихся отбросов.

Бартоломью, вернувшегося домой на рассвете после того, как он провел ночь в доме, где умерли пятеро из семи детей, очень скоро разбудил стук в дверь. Он устало поплелся открывать. На пороге стоял молодой человек с буйными длинными волосами, которые совершенно не вязались с аккуратной студенческой накидкой.

– Я думал, вы давным-давно встали, – бесцеремонно заявил юнец.

– Что вам нужно? – хрипло спросил Бартоломью; он так устал, что едва ворочал языком.

– Меня послали за вами из монастыря Святой Радегунды.

Бартоломью похолодел и мгновенно проснулся.

– Зачем, что случилось? – спросил он шепотом, страшась этого вопроса. – Что-то с Филиппой Абиньи?

– О нет, – ответил студент. – Вас зовет какой-то мужчина. Но вам лучше бы поторопиться, а не то будет слишком поздно, так он сказал.

Бартоломью торопливо натянул одежду. Когда он спустился, лохматый юнец болтал с привратником, подпирая стену. Бартоломью прошел мимо него и быстрым шагом направился по Сент-Майкл-лейн. Позади послышались шаги, молодой человек нагнал его и попытался не отставать.

– Если вы хотите успеть, почему не поехали верхом? – спросил он, шумно отдуваясь.

– У меня нет лошади, – ответил Бартоломью. – Кто меня звал? Жиль Абиньи?

Страх, который охватил его с самого начала, вернулся. Он надеялся, что Абиньи не заболел и не отправился в монастырь за помощью. До сих пор монахини счастливо избежали худшего – возможно, потому, что настоятельница установила политику строгой изоляции и в монастырь не допускали никого; деньги за провизию, которую им привозили, они оставляли за воротами в горшке с уксусом. Бартоломью надеялся, что настоятельнице удалось продолжить в том же духе, и не только из-за Филиппы, но и потому, что он хотел знать, можно ли предотвратить чуму таким способом.

– У вас нет лошади? – поразился студент и сбился с шага. – У врача?

– Кто меня звал? – снова спросил Бартоломью. Он уже чувствовал раздражение.

– Не знаю, какой-то мужчина. Я всего лишь гонец.

Бартоломью прибавил ходу, и пыхтящий студент быстро остался позади. Через считаные минуты в утренней мгле перед врачом выросли стены монастыря. Он забарабанил в дверь, прислонившись к стене, чтобы перевести дух; ноги не держали его после стремительной прогулки на пустой желудок в ожидании худшего.

Маленькая решетка в двери приоткрылась.

– Что вам нужно? – послышался резкий голос.

– Это Мэттью Бартоломью. За мной посылали, – выдохнул он.

– Мы ни за кем не посылали.

Решетка захлопнулась.

Бартоломью застонал и снова грохнул в дверь. Безрезультатно.

– Теперь вы вряд ли получите ответ.

Бартоломью обернулся, и студент в один миг оказался схваченным за горло и прижатым к стене.

– Эй! Я всего лишь гонец! – прохрипел тот с вытаращенными глазами.

Бартоломью смягчился и ослабил хватку, впрочем, совсем ненамного.

– Кто посылал за мной? – снова спросил он опасно спокойным тоном.

– Я не знаю имени. Придется показать его вам, – сказал студент, пытаясь оторвать руки Бартоломью от своей шеи. Апломба у него заметно поубавилось.

Он повел Бартоломью вдоль стены к монастырскому саду.

– Меня зовут Сэмюел Грей, – представился он. Бартоломью будто и не слышал. – Я изучаю медицину в пансионе Бенета.

Бартоломью понял, что они направляются к небольшой хибарке, в которой держали садовую утварь. Как-то раз они с Филиппой укрывались там от летней грозы, когда гуляли среди фруктовых деревьев. Это было всего несколько месяцев тому назад, а Бартоломью казалось – прошла целая жизнь. Студент добрался до хижины первым и толкнул дверь. Бартоломью переступил порог и вгляделся в темноту, пытаясь различить, что там внутри.

– Филиппа!

Девушка стояла на коленях в углу рядом с распростертой на полу фигурой.

– Мэтт!

Она вскочила на ноги, и не успел Бартоломью остановить ее, как она бросилась ему на шею. Первым его побуждением было отстранить ее на случай, если вдруг он несет заразу на своих одеждах, но в хижине уже стоял зловещий запах чумы, так что смысла в этом было мало. Он отогнал все другие мысли и полностью отдался радости от первой встречи с Филиппой с тех пор, как началась эпидемия.

Внезапно Филиппа оттолкнула его.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она. – Кто просил тебя приходить?

Бартоломью недоуменно смотрел на нее. Потом оглянулся на Грея, который стоял на пороге с тем же изумленным видом, что и сам Бартоломью.

– Я не знаю, – сказал студент. – Один мужчина. Он велел мне привести вас сюда и сказал, что будет ждать.

Бартоломью снова посмотрел на Филиппу.

– Я ничего не знаю ни о каком мужчине, – сказала она. – Я здесь с рассвета. Мне прислали записку с просьбой прийти, и я нашла сестру Клемент. У нее чума.

– Но кто попросил тебя прийти? И как ты вышла? Я думал, монастырь закрыт на все замки.

– Не знаю – что касается твоего первого вопроса. Записку нацарапали на клочке пергамента и подсунули мне под дверь. Я тотчас же пришла сюда… Что же касается ответа на твой второй вопрос, то рядом с кухней есть калитка, которая всегда не заперта, хотя известно об этом не многим. Сестра Клемент постоянно пользовалась ею, когда хотела выскользнуть наружу и отправиться помогать беднякам.

Голос у нее прервался, и Бартоломью снова обнял ее.

Он не произнес ни слова, пока она тихонько плакала, а Грей переминался с ноги на ногу на пороге. Сестра Клемент на полу едва дышала; ее конец был уже близок. Филиппа взглянула на монахиню и с мольбой подняла глаза на Бартоломью.

– Ты можешь ей помочь?

Бартоломью покачал головой. За последние несколько недель он повидал множество подобных случаев, и ему не нужно было даже осматривать несчастную, чтобы понять: здесь он бессилен. Даже вскрытие бубонов не принесло бы ей ничего, кроме лишних страданий.

– Но ведь ты врач! Ты должен что-нибудь сделать!

Бартоломью вздрогнул, как от удара. Эти слова он слышал каждый день, но они ранили по-прежнему. Он подошел взглянуть на пожилую женщину и сложил ее руки так, чтобы ослабить давление на нарывы под мышками. Бубоны у нее в паху лопнули, испуская зловоние, которое стало для Бартоломью привычным, но не перестало вызывать отвращение. Он послал Грея за священником, который причастил бы умирающую, и остался беспомощно сидеть на месте. Филиппа у него за спиной тихонько плакала. Он взял ее за руку и вывел наружу, на свежий утренний воздух.

– Почему ты пришел, Мэтт? – спросила Филиппа.

– Явился тот студент и сказал, что я нужен в монастыре. Похоже, он сам не знает кому.

– Сначала записку с просьбой подойти сюда получаю я, потом ты. Что происходит? Кому понадобилось, чтобы мы вместе оказались здесь?

Филиппа обвела вокруг себя взглядом, будто надеялась, что неизвестный вот-вот покажется из кустов.

– Друг или враг? – рассеянно вопросил Бартоломью.

Он очень боялся, что это все-таки враг, который хотел, чтобы Филиппа оказалась рядом с зачумленной, а Бартоломью об этом узнал. Его охватил внезапный гнев. Кому понадобилось устраивать такое? Что они сделали плохого?

– Теперь, когда я вырвалась из этого ужасного места, я ни за что не вернусь обратно, – заявила Филиппа с неожиданной горячей решимостью. – Я решила. Я могу жить с тобой и Жилем. Буду спать в твоей кладовке.

– В колледже чума, Филиппа, – возразил Бартоломью. – Там небезопасно.

– Здесь тоже чума! – пылко сказала Филиппа, махнув в сторону хижины. – И вообще, – продолжала она, – я не одобряю монахинь, которые отсиживаются за монастырскими стенами. Сестра Клемент единственная вела себя достойно.

– Ты хочешь такой смерти? – спросил Бартоломью, кивнув на хижину, где умирала пожилая женщина.

– А ты? – парировала Филиппа. – Ты ведь каждый день имеешь дело с зачумленными, и ничего. И Грегори Колет тоже. Не каждый, кто соприкасается со смертью, заражается ею.

Бартоломью не знал, как быть. О том, чтобы забрать Филиппу в Майкл-хауз, не могло быть и речи. Хотя мастер Уилсон и не в состоянии как-то воспрепятствовать этому, церковники стали бы возражать. Ставни не закрывались должным образом, не было отдельных уборных, которыми она могла бы пользоваться. Оставалось одно – отвести девушку к Эдит. Его сестра не прислушалась к его совету запереться в доме, да и Стэнмор тоже пытался продолжать вести торговлю. У них Филиппа не так надежно защищена от чумы, как в монастыре, но ничего лучшего в голову Бартоломью не приходило.

Вернулся Грей, ведя с собой августинского каноника из Барнуэлла, которого он отловил. До них донеслось бормотание: монах соборовал умирающую. Несколько минут спустя он вышел, сообщил им, что сестра Клемент скончалась, и отправился по своим делам. Для него это была первая за сегодня заупокойная молитва в длинной череде, и кто знает, суждено ли ему было увидеть день завтрашний?

Бартоломью взял Филиппу за руку, и они вместе зашагали по Барнуэлльской дороге. Грей следовал за ними по пятам.

Бартоломью решил отправиться в Трампингтон, домой к Эдит, незамедлительно. Предстояло проделать весь путь пешком: он не знал, где можно взять лошадей. Повсюду свирепствовала чума, и лошади без присмотра паслись на полях. Бартоломью обернулся к Грею.

– Вы можете что-нибудь рассказать о человеке, который передал вам записку? Как он выглядел?

Тот пожал плечами.

– На нем была ряса доминиканца, капюшон закрывал лицо. Впрочем, пальцы у него были в чернилах, и он запутался в полах своего одеяния, когда уходил.

Пальцы в чернилах. Это мог быть клерк или студент, настолько непривычный к длинной монашеской рясе, что спотыкался на ходу. Неужели фанатичные заговорщики теперь ополчились на него? Было ли это предостережением, что он уязвим из-за Филиппы, ошибочно считая, что она надежно укрыта от опасности в своем монастыре? Он никак не мог взять в толк, ради чего такие хлопоты. Нынче никто из тех, кто видел новый рассвет, не был уверен, что доживет до заката. Достаточно просто подождать. Зачем понадобилось трудиться и травить Элфрита? В голове Бартоломью снова закрутились мысли об убийстве, и он крепче сжал руку Филиппы, радуясь ощущению теплоты и поддержки. Она улыбнулась ему, и они зашагали к Трампингтону.

Эдит обрадовалась Бартоломью и удивилась Филиппе. Она немедленно захлопотала вокруг обоих и отвела Филиппе небольшую комнатку в мансарде, где никто не нарушал бы ее уединения. Освальд Стэнмор как раз заканчивал поздний завтрак в гостиной и занял шурина разговором, а Эдит увела гостью.

– Жена будет рада компании, – сказал Освальд, ткнув большим пальцем в сторону лестницы, по которой поднялась Эдит. – Она тревожится о Ричарде. Мы не получали никаких вестей с тех пор, как разразилась чума. Я все твержу ей, что надо воспринимать неопределенность как добрый знак; другое могло бы означать, что его уже похоронили.

Бартоломью ничего не ответил. Ему не хотелось напоминать Стэнмору о десятках безымянных тел, которые у него на глазах сваливали в ямы. Нередко люди умирали прямо на улицах, чумная телега подбирала тела, а имена их так и оставались неизвестными. Бартоломью был уверен: Стэнмор не мог не видеть этого, когда ему приходилось по делам бывать в городе, но он старался не думать о таком. Ему не хотелось верить, что Ричарда сбросили в какую-нибудь яму в Оксфорде и родные не найдут даже его следов.

– Что нового? – поинтересовался Стэнмор.

– Вчера еще пятнадцать человек умерли, восемь из них – дети, – сказал Бартоломью. – Я утратил счет потерям, а клерк, который должен отмечать число тел, отправляющихся в ямы, почти всегда пьян. Мы, вероятно, никогда не узнаем, сколько народу погибло в Кембридже.

– У тебя измученный вид, Мэтт. Поживи несколько дней у нас, отдохни. Долго ты так не выдержишь.

– Чума не продлится вечно, – сказал Бартоломью. – И потом, разве я могу бросить все на Колета и Роупера?

– Саймон Роупер умер сегодня утром, – произнес Стэнмор. И лишь потом заметил потрясение Бартоломью. – Прости, дружище. Я думал, ты уже знаешь.

Теперь остались только Бартоломью и Колет да еще Робин Гранчестерский, городской хирург, чьим методам и чистоплотности Бартоломью никогда не доверял. Как же они справятся? Бывали случаи, когда после прокола черных нарывов пациент выживал, и Бартоломью хотел, чтобы как можно больше народу обрело хотя бы эту крошечную надежду на жизнь. Чем меньше врачей и хирургов, тем меньше людей получат лечение, и чума унесет тех, кто мог бы остаться в живых.

– Побудь здесь вместе с Филиппой, – еще настойчивей сказал Стэнмор. – Она тоже нуждается в тебе.

Бартоломью дрогнул. Славно было бы провести несколько часов с Филиппой и забыть всю грязь последних недель. Но врач понимал, что есть люди, которым он нужен, и среди них могут быть даже его друзья. Он не простит себе, если кто-нибудь из них умрет, а он не попытается их спасти. Бартоломью покачал головой.

– Мне нужно возвращаться в колледж. Вчера вечером Александру нездоровилось. Нужно заглянуть к нему, потом я должен удостовериться, что чумные ямы как следует засыпаны известью, а не то мы никогда не избавимся от этой гнусной болезни.

Он встал и потянулся.

– Тогда поехали со мной, – предложил Стэнмор, сгребая со стола свитки с аккуратными колонками цифр и складывая их в сумку. – Кто-нибудь из подмастерьев вечером приведет лошадь обратно.

Пришла Эдит и рассказала им, что Филиппа отдыхает. По всей видимости, кончина старой монахини потрясла ее больше, чем показалось Бартоломью. Он сам привык к смерти и полагал, что и все остальные привыкли тоже, поэтому не подумал, что Филиппа будет так горевать.

Эдит обняла брата.

– Береги себя, – прошептала она. – Не рискуй понапрасну. Я не переживу, если потеряю тебя.

Она отвернулась, чтобы он не увидел слезы на ее глазах, и захлопотала у камина. Бартоломью протянул руку и легонько коснулся ее плеча, прежде чем последовать за зятем во двор. Снова повалил снег, и ветер пронизывал до костей. Грязное месиво на дороге, ведущей в Кембридж, подмерзло, и снежный покров таил ловушки для путника. Обе лошади несколько раз спотыкались, а пурга мела так, что они едва разбирали дорогу.

Несколько минут спустя Стэнмор натянул поводья.

– Это безумие, Мэтт. Надо возвращаться. Можно отправиться попозже.

– Возвращайся. Мне надо ехать, – отозвался Бартоломью.

– Одумайся! Мы едва видим, куда направляемся. Вернись со мной домой.

– Но я волнуюсь за Александра. И я пообещал мельнику, что загляну к его сынишке.

– Поезжай, раз уж тебе так приспичило, но я считаю, что ты сошел с ума. Возьми лошадь. Только, пожалуйста, не оставляй несчастную скотину в Майкл-хаузе, а отведи к Стивену. Он знает, как обращаться с лошадьми, не то что ваш кошмарный привратник.

Бартоломью кивнул, дернул поводья и вывел лошадь обратно на дорогу, а Стэнмор повернул назад. Снег, казалось, летел параллельно земле, и Бартоломью быстро окутал безмолвный кокон клубящейся белизны. Даже конские копыта не издавали почти ни звука. Замерзший и усталый, Бартоломью все-таки не мог не восхищаться красотой и безмятежностью сельской местности. Пушистая и искрящаяся белая гладь простиралась во всех направлениях и казалась такой далекой от зловонных черных бубонов и кровавой рвоты зачумленных. Он остановил коня, чтобы полюбоваться тишиной и покоем.

Хрустнувший за спиной прутик вспугнул его. Он резко обернулся в седле и увидел тень, мелькнувшую между деревьями. Он понадеялся, что это не грабители; обидно было бы стать жертвой нападения из-за нескольких жалких пенни, которые были у него в кармане. Он всадил пятки в бока лошади, чтобы сдвинуться с места, и пустил ее крупной рысью. Бартоломью то и дело оглядывался через плечо, но не заметил ничего, кроме заснеженных деревьев и следа копыт своего коня на дороге.

Он миновал аббатство Святого Эдмунда, едва различимое в снежной мгле, и двинулся к Смолл-Бриджес-стрит. Мельник уже ждал его, с беспокойством вглядываясь в даль сквозь пургу. Едва Бартоломью спешился, как тот бросился ему навстречу.

– Ему полегчало, доктор, он жив! Вы спасли его! Вы сказали, что у него есть надежда, и оказались правы. Он очнулся и просит воды.

Бартоломью скупо улыбнулся и отправился взглянуть на маленького пациента. Его мать умерла от чумы тремя днями ранее, за ней последовала одна из сестер. Мальчуган, судя по всему, шел на поправку, а все остальное семейство казалось вполне здоровым. Дав на прощание строгий наказ не пить воду из реки, когда колодец замерз, Бартоломью вскочил на коня и направился к Майкл-хаузу; на душе у него немного повеселело. Он обернулся, чтобы помахать рукой мельнику, и ему померещилась какая-то тень, метнувшаяся в высокую траву на берегу ручья. Движение было мимолетным, и как он ни вглядывался, так и не смог разглядеть ничего больше.

Бартоломью отвел лошадь во двор к Стивену Стэнмору на Милн-стрит и задержался выпить стаканчик подогретого вина с пряностями. Усталый и измотанный Стивен рассказал, что чума унесла троих его подмастерьев. Рэйчел Аткин, взятая им в услужение благодаря Бартоломью, оказалась неоценимой помощницей в уходе за больными.

Когда Бартоломью вернулся в колледж, Александр уже умер, и брат Майкл помогал Агате зашить его в покрывало. Кинрик тоже слег – его била лихорадка, и он что-то бормотал по-валлийски. Бартоломью сидел с ним, пока не начало смеркаться, а потом отправился проверить чумные ямы.

Кинрик был ему скорее другом, чем слугой. Они встретились в Оксфорде, где оказались по разные стороны в одной из многочисленных стычек городских с университетскими. Они побили друг друга до крови, однако вместо того, чтобы продолжать, Бартоломью, который уже был по горло сыт подобными глупостями, предложил купить приземистому валлийцу эля. Кинрик подозрительно прищурился, но пошел с Бартоломью, и остаток дня они провели за разговорами, наблюдая за тем, как арестовывают их товарищей-забияк. Затем Бартоломью пристроил бездомного Кинрика на работу в пансион, где тогда учился, а потом позвал за собой в Кембридж. Официально Кинрик считался работником, прислуживающим Бартоломью, хотя выполнял в колледже и другие задания и пользовался значительной свободой.

Бартоломью вновь миновал Хай-стрит и вышел к пятачку земли, который наспех освятили, чтобы можно было хоронить жертв чумы. В сгущающихся сумерках он заглянул в яму и приказал сборщикам мертвых не жалеть извести.

Когда он возвращался в колледж, снег все еще валил. Местами сугробы были глубиной по колено, и идти по ним оказалось нелегкой задачей. Бартоломью стало жарко, и он остановился утереть пот со лба. К тому же у него кружилась голова. Наверное, это от усталости, подумал он нетерпеливо и попытался быстрее пробраться сквозь завалы снега, чтобы вернуться к Кинрику. Двигаться становилось все тяжелее, и Бартоломью с трудом переводил дух. Он обрадовался, увидев впереди Майкл-хауз, и наконец добрел до двора. Надо немного полежать, решил он, прежде чем возвращаться к Кинрику.

Бартоломью добрался до своей комнаты и толкнул дверь. И остановился как вкопанный при виде Сэмюела Грея, неторопливо поднявшегося с его постели. Судя по слипающимся глазам и взъерошенным волосам, тот спал.

Бартоломью отчаянно хотелось прилечь, все тело у него одеревенело и ныло. Должно быть, это от непривычной езды верхом. Он шагнул вперед, и Грей опасливо отступил.

– Я ждал вас, – сказал студент.

Бартоломью сглотнул. В горле у него пересохло и саднило.

– Зачем? Опять какие-нибудь записки?

– Нет-нет, ничего подобного, – заверил Грей.

Бартоломью почувствовал, что ноги его больше не держат. Он стал валиться вперед, на руки изумленному студенту, и понял, что стал жертвой чумы.

Пришло и осталось позади Крещение. Брат Майкл и отец Уильям с жалкой горсткой студентов отслужили мессу. Когда в церкви появились несколько прихожан, Элкот ускользнул в притвор и принялся нервозно переходить от колонны к колонне. Услышав, что один из пришедших закашлялся, он поспешно ретировался к себе в комнату. Уилсон даже не показался.

Кинрик два дня лежал в горячке, а на третье утро очнулся и заявил, что совершенно здоров. Агата, которая все это время ходила за ним, вздохнула с облегчением и вернулась к своим обязанностям, еще раз укрепившись в своем убеждении, что неуязвима. Когда в колледже появился бродячий торговец с грубо выструганными из дерева позолоченными львами, которые, как он уверял, должны были защитить от чумы, она взашей выгнала его с крепкой бранью, долго еще стоявшей у визитера в ушах.

Сборщики мертвых не приехали забрать Александра, и Агата с неохотной помощью Гилберта погрузила тело на одну из принадлежащих колледжу телег и сама отвезла его к чумной яме. До нее дошел слух, что Грегори Колет, раздавленный смертью Саймона Роупера и болезнью Бартоломью, прекратил навещать новых жертв чумы и больше не следил за тем, чтобы чумные ямы засыпали известью, а улицы убирали.

Почти все сборщики мертвых умирали, и стало почти невозможно найти им замену. Несколько монахов и каноников из больницы предложили свои услуги, но их было мало, и уже вскоре тела дожидались погребения в домах и на улицах по два-три дня.

Многие верили, что близится конец света, а чума – кара за людские грехи. Говорили, что вымерли целые деревни, а население городов сократилось больше чем наполовину. Торговля практически заглохла, в городах и селах вспыхивали волнения.

Бартоломью мало что запомнил из тех дней, когда был болен. Наконец сознание у него прояснилось настолько, что он стал слышать приглушенные голоса и звон колокола, созывавшего членов коллегии к трапезе и на церковные службы. Нарывы на шее, под мышками и в паху причиняли ему острую боль, и, кроме нее, он почти ничего не ощущал.

Пять дней спустя он различил зыбкий огонек свечи на полке под окном. Какое-то время он смотрел на него, гадая, почему закрыты окна и горит свеча, когда он видит дневной свет, сочащийся в щель под дверью. Он попытался повернуть голову, и жгучая боль в шее немедленно напомнила ему обо всем. Он вспомнил, как возвратился после похода к чумной яме и обнаружил нахального студента спящим на своей кровати, и в памяти его встала встреча с Филиппой в хижине за монастырским садом.

– Филиппа! – позвал он; с его губ сорвался еле слышный шепот.

– Она жива, она беспокоится о вас, и ваша сестра тоже. – Появился студент и склонился над ним; под глазами его залегли темные тени, волосы были всклокочены еще больше, чем помнил Бартоломью.

– Что вы здесь делаете? – прохрипел Бартоломью.

– Тс-с, хозяин! Парнишка не отходил от вас ни днем, ни ночью. Проявите хоть каплю благодарности.

Бартоломью слабо ухмыльнулся.

– Кинрик! Слава богу! Я уж думал, тебе конец.

Он потянулся к руке Кинрика – убедиться, что все это не игра воображения.

Кинрик, глубоко растроганный, сказал грубовато:

– А ну лежите смирно, а не то разрезы снова начнут кровоточить.

– Какие разрезы? Что, приходил Грегори Колет?

– Мастер Колет удалился от мира и целыми днями простаивает на коленях вместе с монахами. Это юный Сэмюел ухаживал за вами.

Бартоломью испуганно поморщился, попытавшись пошевелить руками, чтобы пощупать те места, где должны были быть нарывы на шее.

– Такое ощущение, будто меня искусала собака, – пожаловался он. – Что он со мной сотворил?

– Он надрезал бубоны, чтобы выпустить гной. В точности так, как вы поступали с другими, мастер. Теперь вы знаете, каково это, – сказал Кинрик, потирая следы от ланцета на своей собственной шее.

Бартоломью взглянул на студента.

– Кто вы такой? – спросил он, недоумевая, с чего это вдруг здоровый молодой человек захотел заботиться о зачумленном, которого он и не знал толком.

– Сэмюел Грей, – немедленно ответствовал тот.

– Да, из пансиона Бенета. Но я не об этом. Что вам от меня нужно?

Грей уставился в пол.

– Я увязался за вами в Трампингтон, а потом по сугробам обратно. Когда вы вернулись от мельника, я пошел сюда, а вы отправились взглянуть на Кинрика. Я вас ждал-ждал, но вы не появлялись так долго, что я уснул. – Он поднял глаза и встретился взглядом с Бартоломью. – Я был студентом у мастера Роупера, но он умер, и я хотел бы учиться у вас.

Он закончил свою речь и попытался сделать вид, будто ему решительно все равно и ответ Бартоломью совсем ничего для него не значит. Но лицо его во время затянувшегося молчания было встревоженным, и он не сводил с Бартоломью глаз.

– Ясно.

Врач внезапно почувствовал огромную усталость; глаза у него неодолимо слипались. Его тряхнули, вырывая из дремы.

– Вы возьмете меня? – спросил настырный студент.

Бартоломью попытался вырваться из рук Грея, но был слабее котенка.

– Почему именно я? Чем я заслужил такую честь? – осведомился он тягучим от навалившейся сонливости голосом.

Грей пристально посмотрел на него, пытаясь определить, не скрыто ли в этом вопросе оскорбление.

– Не так-то много вас осталось, – сказал он грубо.

Бартоломью услышал, как расхохотался Кинрик.

Самого его затягивало в глубокий спокойный сон. Голос студента вновь заставил его пробудиться.

– Так вы возьмете меня? У меня хорошая степень, можете Хью Стэплтона спросить… Ой… – Он запнулся. Стэплтон был мертв. – Мастер Абиньи! – воскликнул он торжествующе. – Можете спросить его, он меня знает!

Он еще раз осторожно тряхнул Бартоломью.

Тот протянул руку и, ухватив Грея за край рубахи, потянул его вниз.

– Ты никогда не станешь хорошим врачом, если не усвоишь, когда надо оставить больного в покое, – прошептал он, – и никогда не станешь хорошим студентом, если не усвоишь, что нельзя так обращаться со своим учителем.

Отпустив Грея, он закрыл глаза и мгновенно уснул. Грей взглянул на Кинрика.

– Это было «да» или «нет»? – спросил он.

Кинрик все с той же улыбкой покачал головой и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. Грей несколько минут стоял и смотрел на Бартоломью, потом поправил постель и задул свечу. Он улегся на тюфячок, которым снабдил его Кинрик, и уставился в темноту. Он знал, что теперь Бартоломью будет жить – как только отдохнет и восстановит силы.

Тот закашлялся во сне, и Грей приподнялся на локте, чтобы взглянуть на больного. Он полагал, что ничем не рискует, ухаживая за Бартоломью, поскольку слег с чумой одним из первых в Кембридже и остался в живых. Он считал, что во второй раз не заразится, и заработал немало денег, нанимаясь ходить за зачумленными в домах богатых купцов. Но все это не шло ни в какое сравнение с тем, что он мог получить, ухаживая за Бартоломью. Он был наслышан об идеях и методах молодого врача и загорелся желанием учиться у него еще в самом начале учебы, но у Бартоломью и без него студентов было предостаточно.

Грей в точности знал, чего хочет от жизни. Он собирался стать хорошим врачом для очень состоятельных пациентов. Быть может, ему даже удастся заделаться личным лекарем какого-нибудь аристократа. В любом случае, он намерен был найти такое место, которое принесет ему благосостояние и достаточно свободного времени, чтобы этим благосостоянием наслаждаться. Он знал, что Бартоломью работает среди бедноты, но для Грея это означало одно: так он сможет получить гораздо больше опыта в лечении болезней, чем под руководством врача, имеющего дело только с богатыми. Он с радостью станет лечить бедняков, пока учится, но потом уедет и попытает счастья в Йорке или Бристоле, а то и в самом Лондоне.

Грей улыбнулся про себя и снова улегся, закинув руки за голову. Пять суток они с Кинриком неотлучно находились при Бартоломью, и несколько раз им начинало казаться, что все их усилия тщетны. Брат Майкл уже соборовал Бартоломью, но жар вдруг спал.

После того как Бартоломью почти сутки проспал беспробудным сном, он стремительно пошел на поправку. Через день он встал с постели и на нетвердых ногах выбрался во двор, а через три – снова приступил к работе. Майкл, Кинрик и Грей уговаривали его отдохнуть побольше, но Бартоломью утверждал, что, ворочаясь с боку на бок в постели, устает сильнее чем от работы. Он решил собрать всех больных в колледже в одну комнату, чтобы они находились под постоянным присмотром. Бывшую спальню коммонеров превратили в лазарет, а нескольких оставшихся в живых ее обитателей переселили в другие помещения. Соседи Майкла, бенедиктинцы, с готовностью предложили свои услуги, и Бартоломью надеялся, что эта мера поможет снизить риск для остальных.

Как только Бартоломью достаточно окреп, он отправился навестить Грегори Колета. Он шел по мокрым улицам в пансион Радда и возмущался грудами мусора и трупами животных, которые усеивали их. У входа в церковь Святого Михаила лежали три завернутые в грязную дерюгу тела, которые, прикинул Бартоломью, пролежали здесь уже несколько дней. Вокруг валялись дохлые и умирающие крысы, наполовину заваленные грязью и отбросами.

Рядом с Бартоломью шагал брат Майкл; он низко натянул на лицо свой капюшон, пытаясь защититься от вони.

– Что здесь произошло, Майкл?

Бартоломью глазам своим не верил. Он смотрел, как стайка оборванных ребятишек играет на огромной куче кухонных отбросов за пансионом Гаррета, время от времени прерываясь, чтобы сунуть в рот какой-нибудь кусочек, который казался им съедобным. С другой стороны улицы две довольные, жирные свиньи рылись в точно такой же куче мусора.

Майкл пожал плечами.

– Некому этим заниматься. Теперь, когда Колет все бросил, ты и Робин Гранчестерский – единственные лекари. Все остальные умерли или разбежались.

– А клирики? Разве они не видят, что улицы нужно вычистить, а трупы убрать?

Майкл невесело рассмеялся.

– Мы занимаемся спасением душ, – сказал он, – не тел. К тому же столько священников умерло, что живые едва успевают соборовать умирающих. Ты знаешь, что осталось всего три доминиканца?

Бартоломью ошарашенно уставился на него. Многочисленная доминиканская община продолжила работать среди бедноты после того, как разразилась чума, и, похоже, именно верность своим обетам привела их к гибели.

В комнате в пансионе Радда Грегори Колета не оказалось. Привратник сказал, что он в какой-нибудь церкви, скорее всего у Святого Ботолфа. Бартоломью всегда восхищался церковью Святого Ботолфа с ее аспидно-серыми стенами и окнами, облицованными кремовым тесаным камнем, но когда Майкл толкнул величественную дубовую дверь и первым вступил под своды, внутри их окружили холод и сырость. Витражи, о каких можно было только мечтать для церкви Святого Михаила, казалось, больше не окрашивали зал мягким светом, а придавали ему мрачность. Безотрадное ощущение усиливалось приглушенными звуками песнопений. В алтаре горели свечи, и с полдюжины монахов из различных орденов стояли в ряд на коленях перед ним. Колет сидел сбоку, прислонившись спиной к колонне, и не сводил глаз с мерцающих свечей. Один из монахов увидел Бартоломью с Майклом и двинулся по проходу им навстречу.

Майкл представил его Бартоломью как брата Дунстана из Или. Дунстан выразил радость, что Бартоломью снова здоров.

– Бог свидетель, как сильно вы сейчас нам нужны, – сказал он; взгляд его переместился на Колета.

– Что с ним такое? – спросил Бартоломью.

Дунстан покрутил пальцем у виска.

– Ума лишился. Услышал, что Роупер умер, а вы слегли, и сломался. Сидит здесь или в какой-нибудь другой церкви днями напролет, домой только поспать уходит. Боюсь, как бы он не решил наложить на себя руки.

Майкл быстро перекрестился, а Бартоломью воззрился на Дунстана с ужасом.

– Нет! Ведь столько сейчас умирает тех, кто хочет жить!

Дунстан вздохнул.

– Это лишь мои подозрения. Мне надо идти. Нужно отслужить столько поминальных месс, столько сделать…

Майкл вслед за Дунстаном подошел к алтарной преграде, оставив Бартоломью смотреть на Колета, который все с тем же отсутствующим видом таращился на свечи. Бартоломью присел и коснулся плеча Колета. Тот неохотно перевел взгляд на друга. На губах его затрепетала тень улыбки.

– Мэтт! Ты избежал смерти!

Он снова повернулся к свечам, и Бартоломью сжал его плечо.

– Что с тобой, Грегори? Мне нужна твоя помощь.

Колет покачал головой.

– Слишком поздно. Мы с тобой не можем больше ничего сделать. – Он разволновался. – Бросай это дело, Мэттью, и отправляйся в деревню. Кембридж скоро станет мертвым городом.

– Нет! – горячо возразил Бартоломью. – Ничего еще не кончено. Есть выздоровевшие и те, кто не заразился. Ты не можешь бросить их на произвол судьбы. Они нуждаются в тебе, и я тоже!

Колет стряхнул руку Бартоломью, его возбуждение быстро сменилось мрачной апатией.

– Я не могу больше, – произнес он еле слышно.

– Ты должен! – умолял Бартоломью. – На улицах грязно, тела умерших не убирали несколько дней. Одному мне со всем не справиться, Грегори. Пожалуйста!

Потухшие глаза Колета безучастно воззрились на Бартоломью, потом он снова отвернулся и стал смотреть на свечи.

– Бросай это дело, – прошептал он. – Все кончено.

Бартоломью немного посидел, придавленный тяжестью ноши, которая теперь легла на него одного. Робин Гранчестерский может помочь, но он ничего не делает бесплатно, а денег у Бартоломью очень мало. Он поднял глаза и увидел, что Майкл и Дунстан наблюдают за ним.

– Вы ничем ему не поможете, – мягко проговорил Дунстан, с жалостью глядя на Колета. – Лучше всего оставить его в покое.

Удрученный состоянием духа Колета, Бартоломью проглотил свой скудный обед в холодном зале Майкл-хауза, а затем решил наведаться в контору, где Стэнмор вел дела. Стивен тепло поприветствовал Бартоломью; он так походил на своего старшего брата, что Бартоломью едва не обознался. Гостя провели в дом и усадили у весело потрескивающего огня, а жена Стивена тем временем приготовила вина с пряностями. Стивен заверил врача, что в Трампингтоне все в порядке, но какая-то недосказанность в его голосе заставила Бартоломью насторожиться.

– Точно все в порядке? – переспросил он.

– Да-да, Мэттью. Не тревожься, – отозвался Стивен, взбалтывая вино в кубке и старательно отводя глаза.

Бартоломью подался вперед и стиснул его запястье.

– Там кто-то заболел чумой? Это Филиппа ее принесла?

Стивен вздохнул.

– Меня просили не говорить тебе, потому что не хотели, чтобы ты со всех ног кинулся туда, пока окончательно не выздоровеешь. Да. Чума разразилась после того, как ты привел Филиппу. Она заболела, едва ты вышел за порог. Потом слегли Эдит и трое слуг. Слуги умерли, но Филиппа и Эдит выкарабкались, – быстро добавил он, когда Бартоломью вскочил на ноги. – Сядь и дослушай. Они болели не так долго, как ты. У них были не только эти отвратительные нарывы, как и у всех остальных, но еще и черные пятна по всему телу.

Он умолк, и сердце у Бартоломью ушло в пятки.

– Теперь они здоровы, – заговорил Стивен снова, – но…

Он не докончил.

– Но что? – спросил Бартоломью.

Голос его прозвучал спокойно и ровно, но ему пришлось спрятать руки в складках мантии, чтобы Стивен не увидел, как они дрожат.

– У Эдит пятна прошли без следа, а у мистрис Филиппы остались рубцы.

Бартоломью откинулся на спинку кресла. И только-то? Вид у него был озадаченный, и Стивен попытался объяснить.

– У нее рубцы на лице. Она не хочет, чтобы кто-нибудь их увидел, и отказывается с кем-либо говорить. Она постоянно носит покрывало, а еду ей приходится оставлять под дверью… Куда ты?

Бартоломью, уже на пороге, накинул на голову капюшон.

– Можешь одолжить мне лошадь? – попросил он.

Стивен схватил его за руку.

– Мне нелегко это говорить, Мэтт, но она особенно просила, чтобы к ней не пускали тебя. Она никого не хочет видеть.

Бартоломью отмахнулся от него.

– Я врач. Может быть, я смогу ей помочь.

Стивен снова поймал его руку.

– Она не хочет, чтобы ты приходил, Мэтт. Она оставила записку, чтобы ты не приходил. За последнюю неделю никто ее не видел. Оставь ее в покое. Со временем она придет в себя.

– Можешь одолжить мне лошадь? – вновь повторил Бартоломью.

– Нет, – ответил Стивен, не ослабляя хватки.

– Тогда я пойду пешком, – сказал Бартоломью и, отпихнув его, вышел на двор. Стивен вздохнул и крикнул подмастерью, чтобы тот оседлал его кобылу. Бартоломью молча ждал, а Стивен взволнованно болтал.

– Ричард вернулся, – сказал он.

Бартоломью немного смягчился и улыбнулся Стивену.

– Слава богу, – сказал он негромко. – Эдит, должно быть, счастлива.

– Как монах в борделе! – ухмыльнулся Стивен.

Подмастерье подвел лошадь, и Бартоломью вскочил в седло. Стивен бросился в дом и вернулся с длинным синим плащом.

– Надень, а не то окоченеешь.

Бартоломью с благодарностью принял плащ. Наклонившись, он легонько коснулся плеча Стивена и тронулся в путь, пустив лошадь галопом, который на этих узких улочках был далеко не безопасен.

За городом ему пришлось замедлить скачку, чтоб не повредить кобыле Стивена. Дорога на Трампингтон была сильно наезженная, и снег размесили в непролазную жижу. Погода стояла более теплая, чем перед Рождеством, смерзшаяся грязь подтаяла и превратилась в холодную топкую кашу. Копыта у лошади скользили и разъезжались, и ее приходилось непрерывно понукать. Бартоломью уже начал думать, что придется вести ее в поводу, когда дорога расширилась, позволяя обходить особенно большие топи кругом.

Он старался не думать о том, что его ожидает в доме Эдит. Вместо этого он вспоминал, как удивился Грей, узнав, что у врача нет лошади. И снова, в который раз со времени своего выздоровления, Бартоломью задался вопросом, хочется ли ему учить такого человека, как Грей.

Бартоломью понимал, что обязан студенту жизнью. Вряд ли он выздоровел бы без неуклюжего врачевания и неусыпной заботы Грея. Студент сильно рисковал, взявшись за вскрытие нарывов; прежде он никогда сам этим не занимался, только видел однажды, как мастер Роупер это делал. Следы неопытности Грея останутся теперь у Бартоломью на всю жизнь.

Однако Бартоломью не был до конца уверен в юноше. Его смущало воспоминание о том, что именно Грей принес злополучную записку, которая привела его к Филиппе, и ощущение, что он теперь в долгу перед этим бесцеремонным юнцом. В сущности, его смущал сам Грей. Он был самоуверен, если не сказать – заносчив, и постоянно сравнивал плату, запрошенную Бартоломью, с тем, сколько пациент должен был заплатить. Сумма, которую называл Бартоломью, обыкновенно не покрывала даже стоимости лекарств, и он постоянно ощущал молчаливое неодобрение Грея. Словно он повсюду водил с собой Уилсона.

Наконец он добрался до деревни и дома Эдит. Племянник кинулся ему навстречу, и его восторженные объятия едва не сбили Бартоломью с ног. Ричарду было всего семнадцать, но ростом он уже почти сравнялся с дядюшкой. Юноша немедленно принялся возбужденно болтать, позабыв о подобающем студенту Оксфорда достоинстве, которое он усердно пытался сохранять. Бартоломью слушал, и рассказы Ричарда возрождали в его памяти яркие картины собственного оксфордского прошлого.

Эдит поспешила ему навстречу из кухни, на ходу вытирая руки о фартук, прежде чем обнять его, а Стэнмор подошел, чтобы хлопнуть зятя по плечу.

– Мэтт, ты отощал и побледнел, – заметила Эдит, отстраняя его, чтобы разглядеть как следует. Потом снова обняла брата. – Это было ужасно, – прошептала она так тихо, чтобы услышал он один. – Мы знали, что ты болен, и ничего не могли поделать. Я так за тебя боялась.

– Ну, теперь я здоров. Но ты ведь тоже болела?

Эдит пренебрежительно отмахнулась.

– Полежала пару дней в постели, и все. Но тебе не нужно было приходить. – Лицо ее стало испуганным, и она вцепилась в его руку. – Мы просили Стивена ничего тебе не говорить, – сказала она.

– Боже правый, Мэтт! Что ты сотворил с кобылкой Стивена? – Стэнмор, питавший слабость к лошадям, с ужасом смотрел на перепачканную в грязи кобылу.

Бартоломью простонал. Он не отдавал себе отчета, в каком состоянии находится животное.

– Стивен шкуру с меня спустит. Ты можешь ее почистить?

Ричард отправился приглядеть за мальчишкой-конюхом, а Бартоломью двинулся в дом вслед за сестрой и ее мужем. Как только юноша скрылся, все трое сразу посерьезнели. Эдит рассказала, что она пошла к Филиппе, едва Бартоломью ушел, и обнаружила у той жар. В ту же ночь свалилась и сама Эдит, на следующий день – еще трое слуг. Они болели не так тяжело, как некоторые жертвы чумы, но у них была черная сыпь. Эдит показала Бартоломью бледно-розовый след на руке.

У Филиппы черные пятна высыпали в основном на лице. Она попросила Эдит дать ей покрывало, а потом заперлась у себя в комнате. Это произошло семь дней назад. Эдит не один час провела, уговаривая ее открыть дверь, но девушка отказалась даже разговаривать с ней.

Бартоломью поднялся.

– Она не пустит тебя, Мэтт, – сказала Эдит. – Она написала записку, где говорилось, что ты в особенности не должен приходить. Бедная девочка. Представить не могу, что она так страшно изуродована.

Бартоломью тоже не мог себе этого представить. Во всяком случае, не мог представить ничего, что могло бы изуродовать Филиппу настолько, чтобы она стала нежеланной для него. Ему вспомнился Колет. Что этот мор творит с человеческим рассудком! Он еле заметно улыбнулся сестре, прежде чем подняться в комнату Филиппы. Эдит не пыталась остановить его: она слишком хорошо знала брата. В глубине души она надеялась, что звук его голоса может вытащить Филиппу из ее отчаяния.

Он немного постоял перед дверью, потом постучал. Внутри послышался какой-то шорох, и все затихло.

– Филиппа? – позвал он негромко. – Это Мэттью. Пожалуйста, открой дверь. Не нужно бояться.

Было по-прежнему тихо. Он постучал еще раз.

– Филиппа. Если ты откроешь дверь и поговоришь со мной, даю слово, что не попытаюсь прикоснуться к тебе или увидеть тебя, – произнес он. – Просто позволь мне немного побыть с тобой.

Ответа не последовало. Бартоломью присел на сундук, который стоял в коридоре, и задумался. В обычных обстоятельствах ему и в голову не пришло бы покуситься на чье-то уединение, но сейчас он боялся, что состояние рассудка Филиппы, пострадавшего от болезни, может сделать ее неспособной позаботиться о себе. Если это и впрямь так, ей нужна помощь, пусть даже сама она этого не понимает.

Эдит в восемнадцать лет вышла замуж за Стэнмора и переехала в Трампингтон. Бартоломью тогда было восемь, и всякий раз, когда его отпускали из монастырской школы в Питерборо, он приезжал погостить в беспорядочно построенном доме сестры. Он изучил здесь каждую щелочку, каждый закоулок и знал, что замок на двери, за которой скрывалась Филиппа, неисправен. Стоит вставить острую щепку в определенном месте – и дверь в мгновение ока откроется. Мальчишкой он не раз играл с этим замком в дождливые дни.

Он решил сделать еще одну попытку.

– Филиппа. Почему ты не отвечаешь? Позволь поговорить с тобой всего несколько минут, и я обещаю, что уйду по первому твоему слову.

В ответ ему не раздалось ни звука, ни даже шороха. Бартоломью встревожился; он решил, что дело гораздо серьезней, чем несколько шрамов. Вооружившись заточенной железкой, которую он носил с собой среди прочих инструментов врачебного ремесла, Бартоломью вогнал ее в замочную скважину, как много лет подряд проделывал со щепкой. Навыка он не утратил, и дверь с легкостью подалась.

Филиппа сильно вздрогнула, когда он сделал к ней шаг, и Бартоломью остановился. Она съежилась на кровати, кутаясь в плащ, который он дал ей по пути из монастыря в Трампингтон. На ткани до сих пор темнела засохшая грязь. Лицо девушки было обращено к нему, но за длинной вуалью он не мог различить ее черты. Она горбилась, словно древняя старуха, над какой-то вышивкой.

При виде этой картины у Бартоломью перехватило дыхание. Филиппа терпеть не могла шитье и согласилась бы на все, лишь бы не заниматься им. И уж совершенно определенно она не села бы за вышивание по доброй воле. Он пригляделся повнимательней. Что-то было не так: держалась девушка как-то неестественно, и ступни у нее были больше, чем помнилось Бартоломью.

– Я же просила тебя не приходить.

Эти слова были произнесены еле слышным шепотом, специально для того, чтобы ввести его в заблуждение.

– Кто вы? Где Филиппа? – осведомился Бартоломью.

Женщина поняла, что раскрыта, голова ее резко вскинулась, и Бартоломью заметил сверкнувшие из-под густой вуали глаза. Он шагнул вперед, чтобы сорвать покрывало, но остановился: незнакомка смахнула вышивку с колен, и в грудь ему нацелился арбалет. Бартоломью отступил на шаг. Какая насмешка судьбы, подумалось ему: пережить чуму и погибнуть от стрелы.

Незнакомка поманила Бартоломью к себе, угрожающе мотнув арбалетом, когда он не подчинился.

– Кто вы? – повторил Бартоломью. Он спрашивал себя, успеет ли узнать ответ или раньше умрет, хватит ли у женщины решимости застрелить его?

– Никаких вопросов, поворачивайся, только медленно, – проговорила она своим жутким шепотом.

– Где Филиппа? – не сдавался Бартоломью; тревога толкала его на безрассудство.

– Еще один вопрос, и я пристрелю тебя. Поворачивайся.

В ее шепоте слышалась угроза, от которой стыла кровь, и Бартоломью не сомневался, что это не пустые слова. Он медленно развернулся, понимая, что произойдет дальше, и готовя себя к этому.

Он не ошибся. Зашелестели юбки, и арбалет обрушился ему на голову. Он успел увернуться, и удар пришелся вкось, однако его все же оглушило на несколько роковых секунд. Женщина выскочила из комнаты и рванула к лестнице. Бартоломью кое-как поднялся на ноги и шатаясь двинулся за ней. Она бросилась через двор к тому месту, где Ричард разговаривал с мальчишкой-конюхом. Там стояла лошадь Стивена, вычищенная, но еще под седлом. Бартоломью понял, что сейчас произойдет.

– Остановите ее! – закричал он.

Сам он находился слишком далеко, чтобы перехватить женщину, и бросился к массивным дубовым воротам, намереваясь закрыть их, чтобы отрезать незнакомке дорогу к отступлению.

Ричард с конюхом разинули рты при виде Филиппы, несущейся по двору с арбалетом наперевес, и Ричард опомнился лишь в последнюю минуту. Он бросился на беглянку.

Бартоломью тем временем изо всех сил налегал на ворота. Судя по буйно разросшимся вокруг сорнякам, Стэнмор запирал их нечасто, и створки застряли намертво. Он увидел, как Ричард полетел на землю, а женщина подскочила к лошади. В один миг она взлетела в седло и рывком, от которого у бедного парня вывернуло руки, выхватила у конюха поводья. Бартоломью почувствовал, что ворота подаются, и навалился на них всем телом. Женщина на ходу развернула кобылу, пытаясь помешать ей встать на дыбы и направляя ее к закрывающимся воротам.

Ворота снова сдвинулись, и Бартоломью ощутил, как бухает в висках кровь. Женщина укротила лошадь и погнала ее к выходу. Створка подалась еще на дюйм, но Бартоломью понял, что этого недостаточно. Железные подковы лошади высекали искры из булыжной мостовой, всадница мчалась к воротам.

Когда цокот копыт раздавался уже совсем близко, Бартоломью оставил усилия. Он сделал тщетную попытку схватить беглянку, но полетел на кучу сырой соломы. Женщина на миг потеряла равновесие. Когда она оглянулась назад, ветер взметнул вуаль, и Бартоломью явственно разглядел ее лицо. Ричард выбежал за ворота и какое-то время преследовал ее, пока не понял, что эта затея безнадежна. Всадница завернула за поворот и исчезла из виду.

– За ней! – крикнул Стэнмор, и его двор загудел, словно улей: конюхи седлали лошадей, надежных людей торопливо отряжали в погоню.

Бартоломью понимал, что, когда Стэнмор будет готов, птичка уже упорхнет. И все же оставалась надежда, что лошадь запнется и сбросит наездницу, в особенности эта жалкая кляча. Он поднялся с кучи соломы; к нему спешила Эдит.

– Что случилось? Что ты ей наговорил? – закричала она.

– Ты цел, дядя Мэтт? Прости. Он оказался слишком силен для меня.

Вид у Ричарда был несчастный и виноватый. Бартоломью похлопал его по плечу.

– Для меня тоже, – со смущенной улыбкой признал он.

Эдит переводила взгляд с одного на другого.

– Что вы такое говорите? – поразилась она. – «Он»?

Бартоломью взглянул на Ричарда.

– Ты видел его в лицо? – спросил он.

Тот кивнул.

– Да, но как он здесь оказался? Где Филиппа?

– Кто же это был, если не Филиппа? – недоуменно спросила Эдит.

– Жиль Абиньи, – ответили Бартоломью и Ричард в один голос.

VII

Бартоломью выглядывал в окно уже по меньшей мере десятый раз с тех пор, как Стэнмор со своими людьми пустился в погоню за Абиньи.

– Может, это с самого начала был Жиль, а ты просто перепутал его с Филиппой? – предположил Ричард.

– Я целовал ее, – сказал Бартоломью. Увидев, как брови племянника поползли вверх, быстро добавил: – И это была Филиппа, поверь мне.

Ричард не спешил сдаваться.

– Но ты мог обознаться, ты ведь не выспался, и потом…

– У Жиля растет борода, – пояснил Бартоломью терпеливо, что далось ему нелегко. – Поверь мне, Ричард, я бы заметил разницу.

– Ладно. Но тогда что, по-твоему, происходит? – осведомился Ричард. – Я тут голову сломал в поисках ответов, а ты на все отвечаешь, что это ерунда.

– Я не знаю, – сказал Бартоломью, глядя в огонь.

Он видел, что Ричард наблюдает за ним, и пытался взять себя в руки. Он попросил племянника рассказать ему обо всем, что произошло с тех пор, когда десять дней назад он оставил Филиппу у Стэнморов, – для того, чтобы привлечь мальчишку к делу и чтобы четко уяснить последовательность событий.

Филиппа заболела практически сразу же после его ухода, и две ночи, что она лежала в жару, при ней безотлучно находилась либо Эдит, либо кто-то из прислуги. На утро третьего дня болезнь отступила, хотя девушка, разумеется, была еще очень слаба. Вечером она попросила вуаль и заперлась в комнате, а на следующий день ограничила все сообщение с внешним миром записками. Эдит не сохранила ни одной из них, поэтому Бартоломью не мог судить, были они написаны рукой Филиппы или ее брата. Никто не знал наверняка, кто жил в доме Эдит по меньшей мере семь последних дней – Филиппа или Жиль.

Ричард с беззастенчивым юношеским любопытством спрятался за сундуком в коридоре, чтобы хоть одним глазком поглядеть на девушку, когда она выйдет забрать поднос с едой, который ей оставляли у двери. Даже сейчас он не мог сказать, кем был тот человек, плотно закутанный в плащ и вуаль, – мужчиной или женщиной.

Повествование Ричарда ввергло Бартоломью в задумчивость. Что происходит? Жиль вел себя странно с тех самых пор, как умер Хью Стэплтон. Неужели он совершенно обезумел и затеял какой-то дьявольский план, чтобы лишить Филиппу возможного счастья из-за того, что он лишился своего? Неужели он где-то спрятал ее, полагая, что с ним она будет в большей безопасности? Или он желал ей зла?

Ричард с Бартоломью тщательнейшим образом обыскали чердачную комнатку, но не обнаружили ничего, что могло бы дать им хоть какой-то ключ к разгадке. Нашлись несколько предметов одежды, одолженных девушке Эдит, и вышивка – и все. При комнатке имелась собственная уборная, сообщавшаяся непосредственно со рвом, но не было ничего, что указало бы, давно ли Жиль притворялся Филиппой.

Бартоломью напряженно думал. Не было никакой надежды на то, что Абиньи вернется в колледж, если существует возможность встретить там Бартоломью. Он будет скрываться где-нибудь в другом месте, так что Бартоломью придется обойти все излюбленные местечки Абиньи – задача, учитывая его разгульную жизнь, пугающая. У Абиньи была уйма друзей и знакомых, его знали буквально в каждой кембриджской таверне, несмотря на тот факт, что университетским преподавателям не разрешалось часто бывать в подобных заведениях. Компанию Абиньи составляли люди не того рода, какие могли бы прельстить самого Бартоломью – шлюхи и самые отъявленные буяны города. Пожалуй, лучше всего расспросить о подобных местах Грея, цинично подумал Бартоломью; в конце концов, он сам говорил, что знает Абиньи.

Шум во дворе заставил Бартоломью вновь вскочить на ноги. Ричард бросился из дома навстречу отцу; Бартоломью и Эдит последовали за ним.

– И след простыл, – с досадой сказал Стэнмор. – Мы встретили торговца индульгенциями, который ехал из Грейт-Черстерфорда. Он сказал, что видел всадника на серой кобыле, который несся к лондонскому тракту, будто за ним гнались черти. Мы еще несколько миль проехали, но сейчас он должен быть уже далеко. Даже если его лошадь захромает или устанет, он может сменить ее по дороге. Прости, Мэтт. Он ушел.

Бартоломью ничего другого и не ожидал, но все же расстроился. Он хлопнул Стэнмора по плечу.

– Все равно спасибо тебе за попытку, – поблагодарил он.

– Бедный Стивен, – сказал Стэнмор, поручая своего скакуна конюху. – Он был привязан к этой кобылке. Да еще и лучший его плащ увели! Думаю, придется одолжить ему один из моих, пока он не обзаведется новым.

Бартоломью медленно вернулся в дом. Стэнмор был прав. Абиньи выиграл время и уже удалился на безопасное расстояние. Если он наймет свежую лошадь, изменит маскировку и присоединится к группе путников, как это делалось обычно, вряд ли Бартоломью сможет когда-либо отыскать его следы. Лондон – огромный котел домов и людей, выслеживать там Абиньи – все равно что искать иголку в стоге сена.

Эдит положила руку ему на локоть.

– Ничего не поделаешь, – сказала она. – Переночуй сегодня здесь, а завтра Освальд отвезет тебя в город.

Бартоломью покачал головой, пытаясь не сравнивать теплый и уютный дом сестры со своей холодной каморкой в Майкл-хаузе.

– Мне нужно вернуться к вечеру. Колет повредился умом, и мне надо многое сделать.

– Тогда выпей хотя бы подогретого вина перед уходом, – предложил Стэнмор.

Не успел Бартоломью возразить, как зять ухватил его за руку и повел по каменной лестнице в гостиную. Ричард двинулся следом. В камине ровно горел огонь, шерстяные половики, расстеленные на полу, приглушали их шаги. Внезапный порыв ветра хлопнул ставнями, и Бартоломью поежился.

– Тебе понадобится помощь в городе, – сказал Стэнмор. – Оставайся у нас на ночь, потолкуем, что нужно сделать.

Бартоломью улыбнулся этой уловке зятя. Все знали, что он перенапрягся в свой первый день на ногах. Он сам крайне неодобрительно отнесся бы к подобному поведению любого своего пациента, и Эдит была права, когда говорила, что сегодня ночью он уже ничем не сможет помочь Филиппе. Он уселся перед огнем и кочергой поворошил дрова в камине. Ричард подтащил свою скамеечку поближе, а Стэнмор опустился в большое дубовое кресло, покрытое подушками и шкурами. Некоторое время никто не произносил ни слова.

– Как в Трампингтоне обстоит дело с болезнью? – поинтересовался Бартоломью после паузы, протягивая руки к огню.

– Двадцать три умерших, – отозвался Стэнмор, – и еще двое, скорее всего, к ним добавятся. В воскресенье умер наш священник, и один из гилбертинских каноников живет здесь, пока ему не найдут замену. – Он устало покачал головой. – Что происходит, Мэтт? Священники говорят, что это кара Божья, но они сами мрут точно так же, как и те, кого они обвиняют в грехах. Врачи ничего не в силах поделать. Когда Эдит и Филиппа заболели, я послал за Грегори Колетом, поскольку ты тоже был болен. Он велел мне засунуть им в рот раскаленные щипцы, чтобы вытащить бесов. Когда я попросил его сделать это, потому что так беспокоился за Эдит, что согласился бы на что угодно, он отказался – сказал, мол, боится, что бесы могут овладеть им. Что это за медицина?

Бартоломью не сводил глаз с огня.

– Колет сошел с ума. Наверное, он повидал столько мертвых, что это его подкосило.

– Колет? – недоверчиво воскликнул Ричард. – Ну, нет! Он всегда казался таким… циничным.

– Может, именно поэтому ему и пришлось особенно тяжело, – сказал Бартоломью мрачно. – Я не могу его понять. И с чумой ничего не понимаю. Агата каждый день ходит среди зачумленных – и здорова; Фрэнсис Элтем и Анри д'Эвен заперлись в своих комнатах – и заболели. Старые и немощные цепляются за жизнь, а молодые и крепкие умирают за считаные часы. Одни выздоравливают, другие нет.

– Тогда, может быть, священники правы, – сказал Стэнмор. – Но почему они тоже умирают? Взять хоть Элфрита. Я слыхал, что он умер, а такого праведника поискать было.

– Он умер не от чумы, – сказал Бартоломью и тут же прикусил язык.

– То есть как? – удивился Стэнмор. – Майкл сказал, его унесла чума.

Бартоломью заколебался. Было бы огромным облегчением рассказать Стэнмору все, что ему известно, – о сэре Джоне, Элфрите, Августе, Поле и Монфише, о заговоре с целью ослабить Кембридж. Но были убиты люди, и, вероятно, на этом жертвы не кончатся: чума не предотвратила убийства Элфрита. Бартоломью не мог рисковать безопасностью Стэнмора из-за того, что ему захотелось поделиться с кем-то своими мыслями.

В зал вошла Эдит в сопровождении слуги с кувшином дымящегося вина. Она встала рядом с мужем, и Бартоломью укрепился в своей решимости. Нет у него права рисковать жизнью Стэнмора и счастьем Эдит. Ведь убийца уже отнял у него пятерых друзей и коллег, еще множество взяла чума, Колета – безумие, а Жиля и, возможно, Филиппу – что-то такое, чего он пока не понимал. У него остались только его родные. Он переменил тему и стал расспрашивать Стэнмора о его соображениях относительно того, как справиться с чумой в городе.

К тому времени, когда Стэнмор закончил обрисовывать свои планы очистки улиц от мертвых тел, было уже слишком поздно, чтобы даже думать о возвращении в Майкл-хауз, – как Стэнмор и рассчитывал. Ночевал Бартоломью в каминной, завернувшись в теплые толстые покрывала и наслаждаясь такой редкостной роскошью, как огонь.

На следующее утро Бартоломью проснулся заметно окрепшим. В Кембридж его отвез Стэнмор, который вызвался сообщить Стивену весть о краже его кобылы. Бартоломью спешился у церкви Святого Ботолфа и отправился проведать Колета. Ему пришлось перешагнуть через два тела, сваленных прямо у порога, где они дожидались приезда чумной телеги. Бартоломью прикрыл нос и рот краем плаща, чтобы не чувствовать запаха, и проскользнул в полутемную церковь.

Монахи все еще были там, уже другие, не те, что в прошлый раз. Они молились за избавление от чумы и служили мессы по усопшим. Колет тоже был там. Он сидел на скамье, завернувшись в одеяло, чтобы защититься от сырости и холода, и лениво поигрывал резным позолоченным львом, который висел у него на шее на длинной цепи.

– Взгляни, Мэтт, – сказал он, обращая лицо с блуждающей бессмысленной улыбкой к Бартоломью. – Разве не прелесть? Он защитит меня от чумы.

Бартоломью присел рядом и взглянул на амулет. Он видел подобные талисманы у других людей и слышал от Агаты, что какой-то мошенник торговал ими в городе, божась, что они защищают от мора.

– Он не поможет, Грегори, – сказал Бартоломью. – Нужно быстрее убирать улицы и хоронить мертвых.

Колет уставился на него, и из его рта на одеяло потекла тонкая струйка слюны.

– Мы не должны так делать. Это кара Господня, и мы не должны противиться Его воле, пытаясь уменьшить последствия.

Бартоломью ужаснулся.

– Где ты набрался таких мыслей? Не может быть, чтобы ты верил в подобные бредни.

– Но это правда, правда, – запел Колет себе под нос, раскачиваясь взад-вперед.

– В таком случае, – резко заметил Бартоломью, – что же ты цепляешься за дурацкого льва?

И тотчас же пожалел о своих словах. Колет прекратил раскачиваться и заплакал. Бартоломью крепко сжал его плечи.

– Помоги мне! Я не справлюсь в одиночку. Видел, что творится на улицах? Повсюду кучи мусора, мертвые лежат неубранными несколько дней.

Колет засопел в свое одеяло.

– Если ты останешься со мной, я дам тебе моего льва.

Бартоломью закрыл глаза и привалился к стене. Бедный Колет. Он был одним из лучших врачей в Кембридже, а теперь пускает слюни. Он приобрел широкий круг богатых пациентов, включая кое-кого из наиболее влиятельных лиц города, и преподавал в пансионе Радда. Благодаря этому он нажил себе состояние и имя его было на слуху у многих могущественных людей. Одним словом, перспективы перед ним открывались самые радужные.

Бартоломью сделал последнюю попытку.

– Идем со мной. Поможешь мне с больными.

Колет вжался в колонну, лицо исказилось от страха.

– Нет, мастер Роупер, я не могу пойти туда с вами. Я слышал, в городе чума!

Он снова принялся крутить в пальцах льва, невидящими глазами глядя на ряд коленопреклоненных монахов. Похоже, он вообще забыл о Бартоломью.

Бартоломью вернулся в Майкл-хауз. После мимолетного колебания он открыл сундук, в котором Абиньи держал свои пожитки, и принялся рыться в нем. С виду ничего не пропало; похоже, философ не собирался в спешке покидать колледж. Какое-то время Бартоломью стоял, глядя из окна на двор, и думал, с чего начать. Внутренний голос подсказывал ему бросить все и обходить таверны и пансионы в поисках Абиньи. Он с неохотой подавил это побуждение; первым делом сейчас было организовать сбор тел и уборку улиц.

Стэнмор уже пообещал объявить, что любой, кто возьмется очистить улицы от мусора, получит хорошие деньги. Поскольку множество людей после смерти хозяев остались без работы, Бартоломью полагал, что желающие найдутся. Даже если это не остановит распространение чумы, то поможет предотвратить другие, ничуть не менее опасные заболевания.

На Бартоломью легла задача улучшить организацию сбора мертвых. После того как он заболел, количество смертей, похоже, уменьшилось, хотя это и не значило, что чума отступила от города. Он отправился в замок к шерифу – тот, бледный от горя, оплакивал жену и безропотно согласился со всеми требованиями. Бартоломью задался вопросом, не произошло ли с ним то же, что и с Колетом. Он оставил шерифа мрачно начищать шлем и повторил его указания толковому на вид сержанту. Тот тяжело вздохнул.

– Мы не можем собирать мертвых, – сказал он. – Мы уже потеряли треть наших людей, некому даже охранять город от грабителей, где уж там собирать тела. Мы не можем вам помочь. Слыхали, что в маленькой деревеньке у Всех-Святых-у-Замка все умерли? Ни одной живой души не осталось. Люди боятся подходить к этому месту, говорят, там полно привидений. Даже если бы у меня были свободные люди, они, наверное, скорее пошли бы на виселицу, чем стали собирать мертвых.

Удрученный Бартоломью ушел. Он отправился в деревушку, о которой рассказал сержант, и прошелся среди жалких лачуг, где когда-то жили люди. Сержант был прав: не осталось ни одной живой души. Бартоломью быстро покинул это место, еле сдерживая тошноту от запаха разложения.

На Бридж-стрит тел стало еще больше, хотя вокруг больницы Святого Иоанна было сравнительно чисто благодаря августинским каноникам. Бартоломью побеседовал с августинцами, и они согласились, пусть и с неохотой, подбирать тела, которые встретятся им по дороге к чумным ямам, когда они будут свозить туда своих мертвых. Затем он наведался в аббатство Святого Эдмунда и договорился о том же, вкупе с обещанием, что кто-нибудь из послушников станет надзирать за заполнением чумных ям.

Планы Бартоломью по избавлению города от зачумленных тел начинали продвигаться. Еще нужно было набрать добровольцев, которые согласились бы каждый день править чумными телегами и собирать мертвых. Он понимал, что риск заражения очень велик, но эту работу должен был кто-то делать.

Бартоломью стоял и смотрел на чумную яму, которую по указанию его и Колета вырыли почти две недели назад. Она была полна доверху, так что не оставалось даже места, чтобы засыпать последний слой трупов известью, не говоря уж о том, чтобы потом покрыть землей. Он поежился. Место было безлюдное, хотя до городских ворот отсюда было рукой подать. У ямы ветер казался пронзительней, он негромко свистел в чахлых деревьях и кустах, которые частично скрывали погребение от дороги. Бартоломью направился в близлежащую таверну и предложил угостить элем любого, кто согласится помочь ему вырыть новую яму. Сначала желающих не нашлось. Потом поднялся один малый, который заявил, что поставит эль любому, кто выкопает яму быстрее и глубже, чем он. Вызов был встречен свистом и улюлюканьем, человек вышел из таверны, на ходу засучивая рукава, а за ним потянулись и другие.

Очень скоро была вырыта новая яма, больше предыдущей и почти в два раза ее глубже. Мужчины копали наперегонки, чтобы похвалиться своей силой, а женщины и даже ребятишки помогали, перенося камни из ямы к растущей куче земли сбоку от нее. Бартоломью копал и оттаскивал большие валуны наравне с остальными. Когда выдалась короткая передышка, он подошел к человеку, который стал вдохновителем соревнования.

– Спасибо, мастер кузнец, – сказал он. – Я уж решил, что придется мне рыть яму в одиночку.

Тот ухмыльнулся, показывая исчерна-желтые зубы, которые Бартоломью помнил с той ночи, когда у ворот Майкл-хауза едва не разразилось побоище.

– С вас эль, – напомнил кузнец.

Когда яма была выкопана, помощники Бартоломью начали расходиться. Он отдал все свои деньги, чтобы расплатиться за обещанный эль, и был приятно удивлен, когда половину ему вернули с неловким бормотанием, что это слишком много. На дно ямы он засыпал известь, глядя, как она шипит и пенится в выступившей воде. Кузнец помог ему опустить вниз первые тела: жалкую шеренгу из десяти наспех зашитых в дерюгу мертвецов. Бартоломью насыпал поверх еще извести и оперся на черенок лопаты, утирая вспотевший лоб.

Кузнец подошел и встал рядом с ним.

– Я был неправ, – сказал он и вложил что-то в руку Бартоломью.

Тот недоуменно взглянул на засаленный черный кошель на ладони, потом снова на кузнеца. Тот круто повернулся и зашагал к таверне. Бартоломью нагнал его и развернул к себе.

– Что это такое?

Кузнец упорно отказывался смотреть Бартоломью в глаза.

– Я не хотел. Я сказал им, что это было нехорошо, – пробормотал он и дернулся в сторону таверны.

Бартоломью держал его крепко.

– Что было нехорошо? О чем вы говорите? Мне не нужны ваши деньги.

Кузнец поднял глаза на низкие облака, плывущие по темнеющему небу.

– Эти деньги я получил за то, что устроил ту бучу, – сказал он. – И с тех пор они лежат у меня. Потратил немного, чтобы подпоить моих ребят, иначе они струсили бы тогда вечером. И еще чуток, чтобы похоронить сына мистрис Аткин. Это иудины деньги, не хочу я их.

Бартоломью недоуменно помотал головой.

– Да что вы говорите? – сказал он. – Кто-то заплатил вам, чтобы вы затеяли беспорядки?

Кузнец взглянул собеседнику прямо в лицо, глаза у Бартоломью сделались круглые.

– Да, они заплатили мне, чтобы я подогрел кое-кого из ребят. Вы же помните, как все было, – этот спесивый индюк похвалялся своим богатством, а мы, бедняки, стояли, смотрели и ждали объедков с барского стола, как собаки. – Он сплюнул. – Похоже, они знали, как все будет, и заплатили мне, чтобы уж наверняка началась заваруха. А как только разгорелась бы драка, я должен был отыскать вас и посоветовать держаться подальше.

Он умолк и вгляделся в лицо врача, жадно ловя какой-либо отклик на свое признание. Бартоломью вспомнил события того дня – как он в последний миг успел скрыться за стенами колледжа от разъяренной толпы и как Абиньи рассказал ему, что Генри Оливер приказал Фрэнсису Элтему захлопнуть ворота у него перед носом. Бартоломью потрясенно покачал головой. Чем он заслужил такую ненависть? Он напрягал память в поисках пациентов, которых он не смог вылечить, гадал, не показалось ли кому-нибудь из родственников, что его нетрадиционные методы убили больного, тогда как пиявки могли бы спасти ему жизнь, но так и не сумел припомнить ничего. Перед глазами у него вдруг встало доброе лицо сэра Джона. А в чем сэр Джон или Август с Элфритом провинились перед убийцами? Он вспомнил полные ненависти взгляды, которые Генри Оливер бросал на него с того дня всякий раз, когда они случайно сталкивались.

Кузнец, глядя на сведенные в раздумье брови Бартоломью, продолжал:

– Поначалу-то я решил, что это легкий способ заработать неплохие деньжата, а дела у меня из-за слухов о черной смерти шли туговато. Ну, я потрудился на славу, настроил народ против Майкл-хауза. Но все пошло наперекосяк. Толпа разбушевалась не на шутку. Я ничего не успел сделать, и двое ребят погибли. Потом вы помогли Рэйчел Аткин и сложили мне ногу. С тех самых пор мне было не по себе, вот почему я не тратил эти деньги. Сломанная нога – это меня Бог наказал за мои дела. Те люди, которые дали мне деньги, потом приходили ко мне, когда еще нога не успела срастись. Я сказал им, что передал вам все, как они велели, чтобы они отвязались от меня.

– Кто – они? – спросил Бартоломью, голова у него шла кругом.

Кузнец пожал плечами.

– Знал бы, так сказал бы. Недобрые они люди, так что будьте начеку.

– Где они к вам подошли?

Кузнец кивнул в сторону таверны.

– Там. Я тихонько пил себе, и мне принесли записку, что если я выйду на улицу, то могу стать богатым человеком. Я вышел; там ждали двое. Они велели устроить заварушку на церемонии того толстяка, а потом отозвать вас в сторонку и предупредить.

– Что именно они сказали?

Кузнец закрыл глаза и нахмурился, силясь припомнить точные слова.

– Они велели передать вам, чтобы вы держались подальше. Вот этими самыми словами и сказали! – воскликнул он торжествующе, гордясь своей памятью.

– Как выглядели эти люди?

– Вот этого не скажу. Говорил все время один, но голоса его я не вспомню. Рослый такой, с вас ростом, пожалуй. Другой поменьше, но на обоих были плотные плащи с капюшонами, так что лиц я не разглядел.

Бартоломью и кузнец некоторое время стояли бок о бок в темноте, потом кузнец снова заговорил.

– Если б я знал, кто они такие, я б вам сказал. Единственное, что приходит мне на ум, – кошелек, который они мне дали, не простой. Видите?

Бартоломью сделал несколько шагов к таверне, где можно было рассмотреть кошелек в слабом свете из окон. Когда-то этот кошелек был изящным, но недели, проведенные в грязных руках кузнеца, оставили на мягкой коже черные отпечатки и почти стерли вензель, золотом вышитый на его боку. Бартоломью присмотрелся более внимательно, поворачивая вещицу то в одну, то в другую сторону, чтобы на золотую нить упал свет. Это ему удалось, и вензель вдруг отчетливо блеснул в луче света. «ПБ». Пансион Бенета! Он видел почти такой же кошелек в руках Хью Стэплтона, когда как-то раз был там с Абиньи.

Бартоломью высыпал деньги из кошелька на ладонь. Примерно пять марок, для кузнеца сумма огромная. Он снова обернулся.

– Оставьте их себе, – сказал он, протягивая деньги кузнецу, а пустой кошелек пряча за пояс. – Что сделано, то сделано. Спасибо, что рассказали мне обо всем. Я и не представлял, что у меня такие могущественные враги.

Кузнец издал невеселый смешок.

– О, могущества им не занимать. Мне хватило того, как они со мной говорили. Эти люди привыкли раздавать приказы. – Он опустил испачканную в земле руку на плечо Бартоломью. – Жаль, я не рассказал вам всего этого раньше, но вы, похоже, и так неплохо справляетесь. А деньги эти мне не нужны. Я попаду в ад, если оставлю их у себя, зная, за что они были получены. Ведь в наши дни не каждому выпадает шанс исповедаться перед смертью.

Он с отвращением взглянул на серебряные монеты на своей загрубелой ладони.

Не успел Бартоломью остановить его, как он размахнулся и зашвырнул деньги в яму. Бартоломью увидел, как они поблескивают в ее дымящейся глубине. Кузнец улыбнулся.

– Вот теперь все в порядке, – сказал он негромко. – Там этим проклятущим деньгам самое место.

Бартоломью еще раз поблагодарил его и пошел домой. Он надеялся, что все монеты погрузились в негашеную известь. Ему не хотелось даже думать о том, что кто-то может сунуться за ними в яму.

Бартоломью медленно шел, вдыхая холодный ночной воздух, и пытался унять сумбур в мыслях. Он был в совершенном замешательстве. Кто-то пытался предостеречь его, чтобы он «держался подальше», в тот же вечер, когда были убиты Август, Пол и Монфише. Но держаться подальше от чего? Исходило ли это предостережение от Хью Стэплтона? Или есть и другие обладатели кошельков с вензелем «ПБ»? Может, это Абиньи нанял кузнеца, ведь он был частым гостем в пансионе Бенета и явно замешан в чем-то, что вынудило его притворяться Филиппой? Но Майкл своими глазами видел, как Абиньи не давал Фрэнсису Элтему закрыть ворота, пока Бартоломью не оказался в безопасности. Грей тоже имеет отношение к пансиону Бенета. И он замешан? Все это просто не укладывалось в голове. Эх, были бы живы сэр Джон и Элфрит! Он рассказал бы им об этой безумной путанице, а они помогли бы во всем разобраться. Он уже решил не посвящать ни во что своих родных, но кому еще можно доверять? Майклу? Бартоломью не понимал ни роли монаха в убийстве Августа, ни его места в гнусном оксфордском заговоре. У Абиньи явно рыльце в пушку, и он сбежал. Неприязнь, которую врач питал к Уилсону, явно взаимна, да и как он может доверять человеку, который спрятался в своей комнате и бросил колледж на произвол судьбы, когда так нужна сильная рука? Он задумался о канцлере или епископе. Но что он им скажет? Он ничем не может подкрепить утверждение, что Элфрита отравили, а Август был мертв, когда исчез. К тому же канцлер и епископ едва ли поймут, если он приведет им в качестве свидетеля кузнеца, который, по его же собственному признанию, подстрекал толпу к беспорядкам и вообще прославился пристрастием к выпивке. Тяжело вздохнув, Бартоломью сделал то же самое заключение, к какому он уже пришел в доме Стэнмора: посоветоваться ему не с кем и продираться сквозь путаницу фактов придется в одиночку.

Дойдя до церкви Святого Михаила, Бартоломью свернул на церковный двор и остановился у холмика земли, который обозначал могилу Элфрита.

– За что? – прошептал он в темноту. – Я не понимаю.

Сидя на корточках в высоком голом кустарнике, которым заросла могила монаха, он вновь вспомнил слова кузнеца. Не было причин подозревать, что тот обманул Бартоломью. Может быть, загадочные люди из таверны имели в виду, чтобы он держался подальше от Августа? Кузнец предположил, что один из двоих хорошо образован и привык раздавать приказы. Возможно, это был Уилсон, который заподозрил, что должно случиться с Августом, и решил замять все дело еще до того, как оно произошло? Ведь потом он явно хотел скрыть правду.

Бартоломью поднялся и размял затекшие члены. День выдался долгий, и чем больше он думал, тем больше видел неувязок и тем темнее казалось ему это дело. Он устал и хотел сосредоточиться на поисках Филиппы. Возможно, ей грозит опасность и его жалкие попытки распутать университетские интриги здесь не помогут. Он устало шагал по переулку к Майкл-хаузу, собираясь попросить Грея обойти вместе с ним таверны, чтобы узнать, нет ли каких-нибудь вестей от Абиньи.

Когда он добрался до своей комнаты, Грея нигде не было видно, а Бартоломью плохо представлял себе, как начать расспросы в тавернах. Он понимал, что неверный вопрос не просто не принесет ему нужных сведений, но может оказаться опасным. Наверху заскрипели половицы, и в голове у него родилась идея. Исчезновение Филиппы ни для кого не секрет, и будет вполне естественно, если он станет разыскивать ее. Почему бы не заручиться помощью Майкла? Он не станет рассказывать ничего о мнимом оксфордском заговоре, скажет лишь, что хочет найти Филиппу.

Радуясь, что займется чем-то полезным, Бартоломью вышел из комнаты и поднялся наверх в каморку Майкла. Он толкнул дверь и увидел, что постель монаха пуста. Два бенедиктинца, делившие с ним комнату, спали, один из них то и дело вздрагивал, будто ему снился кошмар. Разочарованный Мэттью развернулся, чтобы уйти.

Когда он уже закрывал дверь, на пол с одной из высоких полок спорхнул клочок пергамента, подхваченный внезапным сквозняком от двери внизу. Бартоломью подобрал его и пригляделся, пытаясь впотьмах разобрать слова. Они были написаны твердым округлым почерком Майкла явно наспех – неровные буквы расползались в разные стороны. «Печать, должно быть, еще в колледже. Поищу в комнате Уилсона».

Бартоломью уставился на записку. Очевидно, Майкл написал ее, но не смог передать адресату, или его потревожили, когда он писал. В любом случае, она не оставляла ни тени сомнения в том, что Майкл имеет самое прямое отношение к данному запутанному делу. У Бартоломью затряслись руки. Майкл вполне мог быть тем самым человеком, который заплатил кузнецу, чтобы тот предостерег его.

Записку вдруг выхватили у него из рук, и он ахнул от неожиданности. Он так погрузился в свои мысли, что не услышал, как из комнаты напротив вышел Майкл. Его лицо белело в темноте коридора. Оно было искажено яростью, и монах с трудом сдерживался. Бартоломью не знал, что сказать. Он ведь не рылся в комнате Майкла, не выискивал этот клочок пергамента, но у Майкла не было никаких оснований ему верить.

Все объяснения были бессмысленны: что тут скажешь? Бартоломью протиснулся мимо Майкла в коридор. Из комнаты напротив доносились приглушенные голоса троих студентов, которые там жили. Должно быть, один из них заболел и звал на помощь. Бартоломью заглянул в дверь и увидел, что больной корчится на своем соломенном тюфячке, а его соседи с опаской смотрят на него в дрожащем свете сальной свечи. Бартоломью пощупал лоб юноши и велел двум другим перенести его в спальню коммонеров.

Потом он спустился к себе и закрыл дверь. Руки у него до сих пор тряслись от испуга, который он пережил, когда Майкл выхватил у него записку. Надо ли удивляться всему этому, учитывая крайне странное поведение Майкла в вечер смерти Августа? Во время неприятного разговора с епископом выяснилось, что у Майкла нет никакого алиби. Может, это он заколол несчастного Пола и опоил коммонеров?

И что теперь делать? Рассказать Уилсону? Или канцлеру? Но что им сказать? У Бартоломью нет никаких доказательств, кроме записки, да и от той уже, без сомнения, осталась лишь горстка пепла.

Дверь медленно отворилась, и на пороге показался брат Майкл с потрескивающей свечой в руке; Бартоломью остолбенел. Огонек свечи отбрасывал по стенам мятущиеся тени, и монах в своих просторных одеждах казался еще больше, чем обычно. Некоторое время он стоял на пороге молча. Бартоломью почувствовал, как под ложечкой у него начинает холодеть от страха.

Все так же безмолвно Майкл закрыл дверь и приблизился к Бартоломью. Тот стоял, сжав кулаки, и готовился отразить нападение. Бенедиктинец странно улыбнулся и коснулся руки Бартоломью холодными и влажными мягкими пальцами. Бартоломью шарахнулся; ему почудилось, что Майкл слышит, как в тишине комнаты колотится его сердце.

– Я же предостерегал тебя, Мэттью, – произнес Майкл шепотом, от которого по коже у Бартоломью побежали мурашки.

Он сглотнул. Не это ли предупреждение должен был передать ему кузнец? Или Майкл имел в виду слова, которые говорил ему на лестнице в ночь убийства Августа и во дворе на следующий день?

– Ты вмешался не в свое дело и тем самым подверг себя опасности, – продолжал Майкл все тем же леденящим тоном.

– И что ты собираешься делать?

Бартоломью удивился, как спокойно прозвучали его слова.

– А что я, по-твоему, должен делать?

Бартоломью не знал, как на это ответить. Он попытался подавить страх. Это ведь Майкл! Возможно, тучный монах грузнее и сильнее, зато Бартоломью проворнее и лучше тренирован, а поскольку ни один из них не вооружен, Бартоломью не сомневался, что сможет выскочить из окна раньше, чем Майкл успеет перехватить его. Он решил, что воинственная поза сыграет ему на руку.

– Во что ты ввязался? – осведомился он. – Что вы сделали с Филиппой?

– С Филиппой? – Сардоническое выражение лица бенедиктинца сменилось неподдельным изумлением. Однако он быстро овладел собой. – Тут, друг мой, я грешил лишь в моих мыслях. Вопрос в том, во что ввязался ты?

Они стояли друг против друга. Бартоломью, напряженный как струна, готов был оказать сопротивление при первом же враждебном движении Майкла.

Внезапно дверь распахнулась, и в комнату ворвался Грей сам не свой от волнения – это было видно даже в свете свечи.

– Доктор Бартоломью! Слава богу, вы здесь! И вы тоже, брат Майкл. Идемте скорее. В комнате мастера Уилсона что-то творится.

Он подскочил к окну и, ухватив наставника за рукав, потащил его к двери. Бартоломью с Майклом успели обменяться взглядами, в которых явственно читалось недоумение. Они бросились за студентом через двор, и брат Майкл немедленно начал тяжело отдуваться от напряжения.

– Ни слова больше, – вполголоса предупредил он Бартоломью. – Ты никому не скажешь, что прочитал в этой записке, а я никому не скажу, что ты прочитал ее. – Он остановился и вцепился в рубаху Бартоломью. – Даешь слово чести?

Бартоломью чувствовал, что голова у него вот-вот лопнет, столько вопросов разом в ней крутилось.

– Тебе известно что-нибудь о Филиппе? – спросил он.

Пухлое лицо Майкла сморщилось от досады на столь неуместный, по его мнению, вопрос.

– Я ничего не знаю ни о ней, ни о ее бездельнике братце, – сказал он. – Даешь слово?

– Я дам слово, если ты поклянешься, что ничего не знаешь об исчезновении Филиппы, а если услышишь что-нибудь – сколь бы незначительным это тебе ни казалось, сразу расскажешь мне.

К ним снова подскочил Грей.

– Давайте же! Скорее! – воскликнул он.

– Ой, ладно, клянусь, – раздраженно сказал Майкл. Бартоломью двинулся за студентом, но монах не пустил его. – Мы ведь друзья, – сказал он, – и я пытался оградить тебя от всего. Ты должен забыть то, что видел, иначе за твою жизнь, да и за мою тоже, никто не даст и ломаного гроша.

Бартоломью оттолкнул потную руку бенедиктинца.

– В какие игры ты играешь, Майкл? Если ты живешь в таком страхе, зачем вообще в этом участвуешь?

– Это тебя не касается, – прошипел тот. – А теперь клянись!

Бартоломью поднял руку в насмешливой пародии на присягу.

– Клянусь, о настырный монах! – саркастически произнес он.

Майкл явно разозлился.

– Видишь? По-твоему, это шуточки! Так вот, ты очень скоро узнаешь, с чем имеешь дело, если не поостережешься. Как и все остальные!

Он развернулся и поспешил к входу на лестницу Уилсона, где Грей уже извелся от нетерпения. Бартоломью остался ломать голову над тем, во что такое ввязался тучный монах, если оно смогло перепугать его едва ли не до безумия.

– Давайте же, давайте! – позвал студент, едва не подпрыгивая от нетерпения.

Бартоломью вбежал вслед за Майклом и Греем по лестнице, и все трое очутились в небольшом коридорчике перед комнатой мастера. Бартоломью держался подальше от монаха, не до конца уверенный, что это не какой-то план, состряпанный Майклом и Греем ему во вред.

– Что там? – прошептал бенедиктинец.

Студент сделал ему знак молчать. Бартоломью не поднимался по этой лестнице с тех самых пор, как умер сэр Джон, и его охватило странное чувство – он притаился здесь в темноте подобно вору. Грей приложил ухо к двери и сделал спутникам знак последовать его примеру. Сначала Бартоломью ничего не слышал, потом различил негромкое поскуливание, точно за дверью находилось раненое животное. Затем он услышал бормотание и треск, будто что-то разрывали. Он отодвинулся, уступая место Майклу, почти готовый уйти и оставить этих двоих здесь. Ему было не по себе оттого, что он вот так подслушивает у двери; какую бы гнусность Уилсон ни затевал в своей комнате, это его личное дело, и Бартоломью не желал ничего об этом знать.

За дверью раздался оглушительный грохот, и все трое подскочили. Майкл прислонился к стене, прижимая руку к груди и хватая ртом воздух. Грей таращился на дверь. Внезапно Бартоломью почувствовал что-то еще. Он приник к щели под дверью и тщательно ее исследовал. Сомнений быть не могло. В комнате Уилсона что-то горело!

Он с криком навалился на дверь, и в тот же миг изнутри понеслись обезумевшие вопли. Брат Майкл налег на дверь всем своим весом, и кожаные петли с жалобным скрипом поддались. Дверь распахнулась внутрь, и Бартоломью ввалился в комнату. Он схватил с сундука кувшин с водой и выплеснул ее на фигуру, корчащуюся на полу. Майкл с Греем срывали со стен гобелены, чтобы сбить огонь, языки которого пожирали половицы. Бартоломью краем роскошного шерстяного ковра загасил пламя, лизавшее Уилсона.

В считаные секунды все было кончено. Пожар, похоже, едва начался и потому не успел набрать полную силу. Грей обходил комнату, тщательно заливая вином и элем из запасов Уилсона пятачки, которые еще дотлевали. Они предотвратили то, что могло закончиться непоправимой бедой.

Бартоломью аккуратно развернул ковер. Одежда на Уилсоне в одном или двух местах еще дымилась, но огонь погас. Майкл помог Бартоломью взгромоздить мастера на кровать, и Мэттью начал осматривать его. Монах тем временем бродил по комнате, поднимал клочки обугленного пергамента, смотрел, как они рассыпаются у него в руках, и бормотал что-то о счетах колледжа.

Все остальные сбежались на шум посмотреть, что случилось. Первым появился Элкот, за ним Джослин Рипонский, отец Джером, Роджер Элингтон и незаболевшие коммонеры. При виде мастера, лежащего на постели в обгорелой мантии, и склонившегося над ним Бартоломью они остановились как вкопанные.

– Что вы натворили? – набросился на него Элкот.

Вмешался Грей, и Бартоломью восхитился его уверенностью и самообладанием.

– Я возвращался из пансиона Бенета и увидел в комнате мастера какое-то мерцание. Я испугался, что это пожар, и поднялся по лестнице, чтобы послушать у двери. Дымом не пахло, но я услышал чей-то плач. В этом плаче было столько боли, что невыносимо было слушать. Я побежал за доктором Бартоломью, поскольку подумал – вдруг мастер потерял рассудок, как бедный Грегори Колет, а доктор сможет ему помочь. Брат Майкл был с ним, поэтому он тоже пришел.

Бенедиктинец перехватил инициативу.

– Я не слышал плача, – сказал он, – только стоны. Потом что-то грохнуло – должно быть, мастер перевернул стол, а на столе стояла лампа. Хорошо, мы вовремя успели погасить огонь. Похоже, мастер жег документы. – Он протянул Элкоту горсть обугленных обрывков.

Тот с подозрением вступил в комнату. Пол был залит элем и вином, повсюду валялись горелые лохмотья пергамента.

– Зачем он стал жечь документы? – осведомился он. – Зачем перевернул стол? Он же тяжелый. Это не так-то просто.

– Возможно, мастер Уилсон упал на него, – сказал Бартоломью, поднимая глаза. – У него чума.

Элкот ахнул и выскочил из комнаты, на ходу прикрывая рот и нос краем одеяния.

– Чума? Но это невозможно! Он с самого начала был в своей комнате, до него никто даже не дотрагивался!

Бартоломью пожал плечами.

– И тем не менее у него чума. Сами посмотрите.

Элкот шарахнулся и растворился в группе студентов, которые сгрудились у порога. Бартоломью разогнулся.

– Все кончилось, – сказал он зевакам. – Был пожар, но теперь он потушен. Возвращайтесь в свои постели.

Он кивнул Грею, чтобы тот разогнал их. Элингтон и Джером с ужасом смотрели на обожженную ступню Уилсона, которая свисала с края кровати. Джослин нагнулся и поднял обгорелый клочок пергамента.

– Я слышал, от чумы сходят с ума. Бедняга. Он сжег счета колледжа!

Джослин взял под руки своих товарищей-коммонеров и мягко повел их прочь. Бартоломью подумалось, не был ли Джослин в прошлом солдатом, ибо пугающий вид торчащей ступни, красной и покрытой волдырями, оставил его на удивление невозмутимым.

Майкл закрыл дверь и встал за плечом Бартоломью.

– Как он? – спросил монах.

Бартоломью снова склонился, чтобы послушать сердце Уилсона. Оно билось все так же сильно, но раны были ужасны. Огонь перекинулся на край мантии и быстро добрался до пояса, прежде чем Бартоломью успел загасить его. Ноги Уилсона превратились в массу бесформенной почерневшей плоти и сочащихся сукровицей волдырей, а пальцы до сих пор были горячими на ощупь. В довершение всего у Уилсона обнаружились огромные нарывы под мышками, на шее и в паху. Один из них лопнул, и по обожженным ногам сочилась струйка гноя вперемешку с кровью.

– Он будет жить? – спросил Майкл, старательно отводя глаза от ног мастера.

Бартоломью отошел в сторонку на случай, если Уилсон в сознании и может его услышать.

– Нет, – сказал он. – Он умрет до исхода ночи.

Майкл взглянул на неподвижное тело Уилсона.

– Зачем он жег счета колледжа? – спросил он.

– Доказательства платежей людям, которых ему не хотелось выдавать? – пробормотал Бартоломью, не задумываясь о смысле.

– Подобные платежи нигде не записывают, – ехидно заметил Майкл. – Их производят с отдельных счетов, записи о которых любой здравомыслящий мастер держит лишь у себя в голове. Эти счета, – добавил он, взмахивая стопкой обгорелых пергаментов в воздухе, отчего на пол посыпался пепел, – ерунда. Здесь только записи о денежных делах колледжа. Ничего такого, что стоило бы жечь!

Бартоломью пожал плечами и снова занялся пациентом. Он полагал, что Майкл рассчитывал найти какие-то документы, относящиеся к злосчастному университетскому заговору. Уилсон лежал тихо, и Бартоломью смочил ему губы несколькими каплями воды, оставшимися на донышке кувшина. Обожженные ноги умирающего он накрыл чистой тряпицей, но не видел смысла в болезненном лечении, когда жить тому все равно оставалось несколько часов. Если он придет в сознание, можно будет дать ему снадобье, которое притупит боль.

Поскольку Грей все еще разгонял любопытных школяров, в кладовку за снадобьем Бартоломью отправился сам. В последнее время ему нечасто приходилось прибегать к столь сильным средствам – у больных чумой они чаще всего вызывали рвоту. Все подобные лекарства он держал в запертом сундучке в укромном углу каморки, а ключ обыкновенно носил на поясе. Сейчас он снял его и нетерпеливо склонился к замочной скважине. Но ключ не подошел. Он развернул сундучок к свету и оторопел.

Замок был взломан. Кто-то полностью сорвал его. С тошнотворным ощущением страха Бартоломью открыл ларец и заглянул внутрь. Он вел очень тщательный письменный учет этих средств – с датами, временем и количеством израсходованного снадобья. Все было на месте, за одним пугающим исключением. Бартоломью потрясенно смотрел на почти опустевший флакончик, где раньше был концентрированный опиат. Неужели это им отравили Элфрита? Недостающего количества определенно хватило бы, чтобы убить.

Бартоломью, помертвев, склонился над сундучком. Неужели это никогда не кончится? Может, Уилсон под покровом ночи прокрался в каморку Бартоломью и украл яд, чтобы убить Элфрита? Если убийца – Уилсон, недолго же он ждал расплаты. Пораженный бессмысленностью происходящего, Мэттью переложил несколько уцелевших крупинок белого порошка в пустой флакончик, сделал пометку в специальной книжечке и вернулся к мастеру.

Он велел Грею найти другой сундучок, чтобы переложить в него снадобья, и присел на постель Уилсона. Майкл отправился за всем необходимым, чтобы соборовать умирающего.

Бартоломью смочил тряпицу водой и протер лицо Уилсона. Ему бросилось в глаза, что даже на смертном одре тот умудрился сохранить напыщенный вид. Бартоломью отогнал эти жестокие мысли и еще раз обтер лицо больного; к его изумлению, мастер открыл глаза.

– Лежите спокойно, мастер Уилсон, – сказал врач, стараясь не думать о том, что этот человек, возможно, убил Элфрита. – Попытайтесь уснуть.

– Скоро я усну навсегда, – последовал еле слышный ответ. – Не пытайся обмануть меня, лекарь. Я знаю, что мне осталось совсем недолго.

Бартоломью не стал спорить. Он смочил пересохшие губы умирающего и протянул руку к снадобью, которое могло принести облегчение. Белая рука Уилсона жалко заколыхалась.

– Нет! Мне не нужны ваши зелья! – проскрипел он. – Я должен кое-что рассказать.

– Брат Майкл скоро придет, – сказал Бартоломью, снова затыкая флакончик пробкой. – Вы исповедуетесь ему.

– Я не хочу говорить с ним, – сказал Уилсон. Голос его окреп. – То, что я хочу сказать, я скажу вам одному.

По спине у Бартоломью побежали мурашки, и он задался вопросом, не собирается ли мастер признаться в убийстве. Рука Уилсона снова дернулась и накрыла руку Бартоломью. Того охватило отвращение, но руки он не отнял.

– Это был я, – сказал Уилсон. – Это я дрался с вами в темноте той ночью, когда умер Август. Это я столкнул вас с лестницы.

Бартоломью выхватил руку.

– Значит, вы убили брата Пола! – воскликнул он. – Бедный брат Пол! Убить его, беззащитного, на тюфячке!

Уилсон скривился в жуткой гримасе, которую Бартоломью счел улыбкой.

– Нет! Вы ошибаетесь, лекарь. Вы всегда были не в ладах с логикой. Выслушайте меня и узнаете.

Бартоломью стиснул зубы, чтобы не выказать своего отвращения.

Уилсон продолжал, хрипло дыша:

– После праздничного обеда я вернулся в комнату, которую делил с Элкотом. Мы немного поговорили и улеглись, как и сказали епископу на следующий день. Но я не спал. Элкот столько выпил, что уснул мертвым сном. Несложно было выскользнуть из комнаты, лишь он зашелся пьяным храпом. Он проснулся только после того, как Александр пришел за нами, когда вы подняли тревогу, а к тому времени я уже успел вернуться в постель. Это было мое алиби!

Он замолчал и немного полежал с закрытыми глазами, тяжело дыша. Некоторое время спустя Уилсон снова открыл глаза и впился в Бартоломью неприятным взглядом.

– В ту ночь я ждал довольно долго, прежде чем отправиться в комнату Августа, – продолжал он слабеющим голосом. – Я собирался отослать Элфрита и предложить помолиться за Августа до рассвета. Я поднялся по лестнице, но увидел, что комната перерыта, а старик исчез. Элфрит лежал на полу без сознания. Ставни были открыты, и при свете луны я увидел, что с деревянным полом что-то не так. Сомневаюсь, чтобы я заметил это при обычном освещении. Я закрыл ставни и приподнял половицу, и тут появились вы. Мы сцепились, и я столкнул вас с лестницы.

Уилсон умолк и слабо закашлялся. Бартоломью вытер тонкую струйку крови, которая показалась из его рта, и вернулся мыслями к той драке. Уилсон, как и Майкл, был пухл и щедро наделен подбородками, но это не значило, что он слабак. Бартоломью вполне верил, что подхлестываемый паникой и отчаянием Уилсон мог одолеть его.

– Полагаю, в комнату Августа вас привело не желание помолиться? – спросил Бартоломью.

Уилсон ощерился.

– Ну уж нет! Я хотел найти печать. Уверен – тот, кто убил сэра Джона, не нашел ее на его теле.

Бартоломью затаил дыхание.

– Вы хотите сказать, что сэра Джона убили?

Уилсон снова ощерился.

– Разумеется! Его убили из-за перстня с печаткой, который он всегда носил при себе. Без печати от его человека в Оксфорде не пришло бы больше ни одного письма. Мне любой ценой необходимо было найти эту печать. Я видел ее у него на шее, когда вечером накануне своей смерти он шел на обед. Вид, в каком его нашли, говорит о том, что ее на нем не было, когда он умер, иначе убийцы не стали бы трудиться переодевать его – они просто бросили бы тело в мельничный ручей. Ни один убийца не задерживается на месте преступления дольше необходимого, – пояснил он со снисходительной улыбкой.

– Единственное место, куда сэр Джон заглядывал между обедом и тем моментом, когда он покинул колледж, это каморка Августа, – продолжал Уилсон. – Значит, печать должна была находиться там. Когда вы сказали мне, что Август мертв, я решил поискать ее, пока кто-нибудь меня не опередил.

– Но вы не нашли ее, – сказал Бартоломью.

Он вспомнил, как днем перед пиром Август бессвязно лопотал что-то, уговаривая Джона Бабингтона «спрятать ее хорошенько». Если бы сэр Джон спрятал злополучную печать не так хорошо, как это, по-видимому, ему удалось, Август, Пол и Монфише могли бы сейчас быть живы.

– Нет, не нашел, – подтвердил Уилсон. – Когда вы так некстати появились, я как раз нащупал небольшое углубление под половицей. Однако, – продолжал он, стискивая запястье Бартоломью холодной, но потной рукой, – я не оглушал Элфрита, я не подсыпал сонное зелье в вино, и я не убивал Пола. – Он взглянул на Бартоломью. – И я не знаю, что случилось с Августом, хотя и не думаю, что на нем лежит вина за события той ночи. Несчастный старый осел был слишком безумен, чтобы провернуть столь продуманный план.

– Продуманный? – переспросил Бартоломью с отвращением. – Вы называете убийство Пола и Монфише продуманным?

Уилсон не ответил на его вопрос и некоторое время лежал молча.

– И как же вы скрылись? – спросил Бартоломью чуть погодя. – Вы не проходили мимо меня по лестнице.

– А вы наблюдательны, мастер Бартоломью, – едко заметил Уилсон. – Если бы вы смотрели не вниз, а вверх, то могли бы заметить мое укрытие. Впрочем, я в этом сомневаюсь, ибо оно весьма искусно замаскировано. Южное крыло Майкл-хауза построено так, что в потолке второго этажа имеются два люка. Этот секрет передается от мастера к мастеру на тот случай, если у него возникнет нужда подслушать, не замышляют ли профессора какие-нибудь козни.

– Сэр Джон умер до того, как вы стали мастером. Откуда вы все это узнали?

– В тот день, когда канцлер объявил, что я стану мастером, он передал мне документы, запертые в шкатулке. Мне пришлось вернуть эти документы ему сразу же после того, как я прочитал их, – на случай, если бы я умер, не успев передать сведения моему преемнику. Среди них было и упоминание о потайных дверцах, с оговоркой, что лишь мастерам надлежит знать об их существовании. Я немедленно отправился в каморку Августа и отыскал одну из них. Он видел меня, но не понял, что я делаю.

– Кому еще известно о потайных дверцах?

– Если вы узнаете это, то узнаете имя убийцы.

Мозг Бартоломью лихорадочно заработал. То, что Уилсон так небрежно сбросил Августа со счетов, вероятно, стоило старику жизни. Вполне возможно, что бедняга по своему старческому слабоумию сболтнул кому-то о потайной дверце, которую у него на глазах открывал Уилсон, и тем самым обрек себя на гибель. И кому же он мог это сказать? Очевидно, не Элфриту, иначе тот догадался бы, куда спрятался нападавший, и не искал бы его вместе с Бартоломью. Может, Майклу? Или какому-то другому профессору?

Врач силился разобраться в этой путанице, а Уилсон смотрел на него с самодовольным видом, словно Бартоломью был одним из его студентов и пытался разрешить юридический вопрос, не имеющий решения. Мастер заговорил снова:

– После того как я столкнул вас с лестницы, мне оставалось только забраться на подоконник и протиснуться в люк. Я слышал, как вы искали меня, и знал, что вам никогда не обнаружить дверцу, особенно в тусклом свете. Тот, кто убил Пола и забрал Августа, явно знал о люках.

Бартоломью отклонился назад и задумался. Объяснение звучало логично. Пока Элфрит молился у тела Августа, убийца выбрался из люка – или даже что-то сбросил на монаха сверху – и оглушил его. В вино подсыпали сонного зелья, а Пола убили, чтобы коммонеры не узнали, что происходит. Комнату обыскали, но, не найдя печати и, возможно, заслышав шаги Уилсона, убийца засунул тело Августа в люк, чтобы спрятать его.

– Но зачем уносить тело? – спросил Бартоломью, когда его попытки разобраться провалились.

– Вы неисправимы, доктор. Обыскать труп – дело недолгое, так что ответ очевиден. Август был жив, и его забрали затем, чтобы он рассказал убийце, где спрятана печать!

Бартоломью покачал головой.

– Август был мертв, мастер Уилсон. Вероятно, его тоже убили.

– Вздор, – непререкаемым тоном отозвался Уилсон. – Он был жив. Зачем кому-то понадобится красть труп? Подумайте головой! Предположение, что Август был мертв, нелогично.

Он лежал на подушке, весь красный от напряжения. Бартоломью снова обтер ему лицо, переваривая услышанное. Уилсон прав. Со стороны убийцы вполне логично захватить с собой живого человека, чтобы выведать у него нужные сведения, но не мертвеца. Однако Бартоломью знал, что Август был мертв! Он прикасался к его глазам и тщательно осмотрел тело. Тем не менее рассказ Уилсона пролил немного света на эту историю и объяснил, почему мастер согласился выдать епископские измышления за действительность. Епископ, скорее всего, в точности знал, что Уилсон делал в комнате Августа, и одобрял это.

Дверь качнулась на сорванных петлях, и появился Майкл со всем необходимым, чтобы соборовать и исповедовать Уилсона.

– Убирайся! – прошипел Уилсон, отрывая голову от подушки. – Убирайся, пока я не позову.

Вид у Майкла был раздосадованный, но он беспрекословно вышел из комнаты. Уилсон дождался, пока не послышались его шаги по ступеням вниз.

– Зачем вам понадобилась эта печать? – спросил Бартоломью.

Уилсон не открывал глаз. Усилие, которое понадобилось умирающему, чтобы выгнать Майкла, утомило его. Когда он наконец заговорил, его голос был немногим громче шепота.

– Затем, что нашему университету грозит опасность со стороны оксфордцев, – сказал он. – Печать Бабингтона дала бы нам возможность продолжать получать сообщения об их деятельности от его агента. С тех пор как печать пропала, мы ничего не получали, и это лишает нас жизненно важных сведений. Я должен был найти ее и не мог допустить, чтобы мне помешали!

– Даже ценой убийства? – спросил Бартоломью мягко.

– Заверяю вас, я никого не убивал, – устало сказал Уилсон. – Хотя и попытался убить вас, когда вы застали меня в комнате Августа. Вы мне не нравитесь, мастер Бартоломью. Мне не нравится, что вы позорите ученых общением с той рванью, которую вы зовете своими пациентами. Мне не нравится, что ваша жизнь и привязанности поделены между колледжем и городом. И мне не нравилось, что Бабингтон поощрял такое поведение.

Бартоломью так и подмывало сообщить Уилсону, что чувства их взаимны, но толку от подобных сообщений сейчас не было никакого.

– Вам известно что-нибудь о смерти Элфрита? – спросил он вместо этого. Уилсон быстро угасал, а у Мэттью оставалась масса вопросов, на которые хотелось узнать ответы.

– Нет, а что? Этот болван умер от чумы, как и все остальные. А чего он ожидал?

– Его тоже убили. Отравили сильнодействующим средством из моего сундучка с ядами. Его последние слова были «яд» и «Уилсон». Вы что-нибудь понимаете?

Умирающий впился налитыми кровью глазами в Бартоломью.

– Чушь, – отрезал он некоторое время спустя. – Вы ослышались. Элфриту сказали о печати, но он был простофиля, которому никогда не следовало открывать этот секрет. Слишком уж он… хорошо думал о людях. Не сочиняйте загадок, Бартоломью. У вас и без того хлопот полон рот с уже имеющимися.

– Что вы делали, когда на вас загорелась одежда? – спросил Бартоломью.

Он не был до конца уверен, действительно ли Уилсон ничего не знал об убийстве Элфрита и потому с ходу отверг саму возможность такого, или же мастер знал очень много, но отказывался рассказывать об этом. Бартоломью пришлось склониться поближе, чтобы расслышать его слова. Врач пытался скрыть отвращение от зловонного дыхания умирающего.

– Я жег документы колледжа, – сказал он. – Моим преемником, скорее всего, станет Суинфорд, и я не намерен облегчить ему жизнь, преподнеся на блюдечке счета и цифры. Нет уж! Пусть сам потрудится! Я собирался сжечь все документы, а потом послать за вами, но у меня закружилась голова, и я, должно быть, перевернул стол, на котором стояла лампа.

Значит, Уилсон жег счета исключительно по злобе, а Майкл ошибался, приписывая ему более зловещие сложные мотивы. Бартоломью с жалостью посмотрел на Уилсона. Как может человек, знающий, что он скоро умрет, тратить последние силы на мелкие гадости? Бартоломью подумал о других смертях, которые видел на этой неделе, о том, сколько его пациентов умерло, умоляя его позаботиться о каком-нибудь родственнике или передать какой-либо пустяк другу, с которым умирающий не успел попрощаться. Бартоломью тошнило от университета с его грязными играми и в особенности от Уилсона с его мелочной мстительностью.

Он отстранился. У него оставался еще один вопрос, который имел значение скорее для него лично, чем для всех остальных. Задать его следовало как можно небрежнее, потому что Бартоломью чувствовал: если Уилсон догадается, насколько вопрос важен для Мэттью, то может и не ответить.

– Имеет ли все это какое-то отношение к Жилю или Филиппе Абиньи? – спросил он, глядя на дверь, болтающуюся на сорванных петлях.

Уилсон издал гаденький хриплый смешок.

– К вашей даме сердца? Вполне допускаю. С некоторого времени я склоняюсь к мысли, что Абиньи может быть одним из оксфордских шпионов. Слишком уж много времени он проводит за стенами колледжа, никогда не знаешь, где его искать. Может быть, это он нашел печать. Я слышал, что ваша пассия пропала. Зря она не осталась в монастыре. Небось, сбежала с каким-нибудь красавчиком, который обеспечит ей более спокойную и счастливую жизнь, чем вы, доктор.

Бартоломью подавил желание обеими руками стиснуть горло Уилсона и хорошенько его придушить. Значит, не исключено, что Абиньи – один из оксфордских шпионов. Не потому ли он под чужой личиной прятался в доме Эдит? Но это не объясняло исчезновения Филиппы. Бартоломью не видел другого выхода, кроме как с головой погрузиться в бурлящий котел интриг и шпионских страстей и выяснить, что за роль играет здесь Абиньи.

– Вы точно знаете, что Филиппа сбежала с мужчиной? – спросил Бартоломью, стараясь сохранять спокойствие.

Уилсон издал еще один хриплый квохчущий смешок.

– Меня так и подмывает сказать «да», чтобы посмотреть на ваше лицо, – сказал он. – Но ответ – нет. Я понятия не имею, где находится ваша зазноба, и мне решительно ничего не известно о ее исчезновении. А жаль, потому что мне нужно, чтобы вы исполнили две мои просьбы, и я хотел бы, чтобы вы чувствовали себя обязанным исполнить их в обмен на эти сведения.

Бартоломью поморщился. Он не мог понять, почему Уилсон избрал своим душеприказчиком именно его.

– Что это за просьбы?

Губы Уилсона растянулись в жуткой ухмылке.

– Во-первых, я хочу, чтобы вы отыскали печать.

Бартоломью беспомощно развел руками.

– Но как же я ее найду, если вам это оказалось не под силу? И почему я, а не кто-то другой?

– Суинфорд сбежал, да и в любом случае, я ему не доверяю; Элфрит мертв. Отец Уильям слишком несдержан и возьмется за это дело с таким рвением, что непременно все провалит. Брату Майклу известно больше, чем он говорит, а я не верю, что он на нашей стороне. То же самое относится и к Абиньи; впрочем, эта пташка все равно упорхнула. Элкот слишком глуп. Так что остаетесь лишь вы, мой проницательный лекарь! У вас хватит ума раскусить эту загадку, а Элфрит перед смертью заверил меня, что вы ни в чем не замешаны.

Уилсон приподнял голову и потянулся к руке Бартоломью.

– Вы должны найти ее и передать канцлеру. Он позаботится о том, чтобы вы были щедро вознаграждены.

Он отпустил руку Бартоломью и упал на подушки.

Выходило, Уилсон считает, что любой из оставшихся в живых профессоров может быть замешан в заговоре, хотя Уильяма и Элкота подозревает меньше других. Абиньи и Майкл определенно имели отношение к интриге. Но это дело кажется таким надуманным, в особенности сейчас, когда чума выкашивала целые города и деревни. Зачем оксфордцам тратить время и силы на заговоры, когда через несколько недель, возможно, никого не останется в живых?

– Все это так ничтожно! – вырвалось у него. – Сейчас есть куда более важные вопросы, и ученым следовало бы посвятить свое внимание им.

Уилсон снова ощерился.

– Что может быть важнее, чем выживание колледжа и университета! Даже вы должны понимать, что это превыше всего! Вы должны любить науку, иначе не променяли бы негу и достаток на суровую и полную лишений жизнь ученого. Ваше высокомерие помешало вам заметить, что и другие тоже любят мир знаний и пойдут на все, чтобы защитить его. Я пожертвовал благополучной судьбой торговца сукном ради того, чтобы стать ученым, потому что верю – нашему университету суждено сыграть важнейшую роль в будущем нашей страны. Вы не единственный, кто жертвует собой ради любви к познанию и науке.

Бартоломью смотрел на оплывающую свечу.

– Но Оксфордский университет сильнее, больше и старше Кембриджского. Чего им опасаться?

Уилсон нетерпеливо хмыкнул и медленно покачал головой.

– Я вижу, вас не убедить. Элфрит тоже так говорил. Но рано или поздно вы сами увидите. В любом случае, важны не причины, по которым вы согласитесь найти печать, а ваше согласие ее найти. Можете считать, что печать выведет вас к вашей зазнобе. Или что таким образом вы отомстите за смерть Бабингтона. Только найдите ее.

Он закрыл глаза; лицо его было мертвенно-бледным.

– А вторая просьба? Вы сказали, что хотите попросить меня о двух вещах.

– Проследите за тем, чтобы меня не бросили в одну из ваших омерзительных чумных ям. Я хочу, чтобы меня похоронили в церкви у престола, и еще надгробный камень из черного мрамора с моим портретом. Я избрал для этого вас, потому что знаю – вы сейчас заведуете погребениями, и еще потому, что вы уже переболели чумой и можете протянуть дольше других. Любой другой может заразиться, и я не уверен, что они исполнят мою волю. Деньги на надгробие возьмете в моем кошельке в казне колледжа.

Бартоломью ошеломленно посмотрел на него и едва не рассмеялся. Уилсон был неисправим! Даже на смертном одре он думал о блеске и мишуре. Бартоломью тянуло сказать, что он бы с огромным удовольствием посмотрел на то, как жирный труп мастера сбросят в чумную яму, но Бартоломью не был Уилсоном и потому просто ответил, что сделает все возможное.

Теперь, когда все вопросы были улажены, мастер угасал на глазах. На коже выступила испарина, и Бартоломью заметил, что один из бубонов на шее Уилсона лопнул – должно быть, когда тот шевелил головой. К счастью, он, похоже, не страдал от боли. Возможно, шок от ожогов лишил его тело чувствительности, или Уилсон был способен отодвинуть боль на задворки сознания на то время, пока он завершал свои земные дела.

– Позовите Майкла, – прошептал он. – С вами я закончил.

Характерным повелительным взмахом пухлой руки, который всегда раздражал университетских служителей, Уилсон отпустил Бартоломью. Врач подошел к двери и подозвал монаха. Бенедиктинец с пыхтением поднялся по лестнице и разложил свои принадлежности, все еще явно возмущенный тем, как с ним обошелся Уилсон.

Бартоломью вышел, чтобы мастер мог исповедаться без посторонних, и отправился взглянуть на других больных в дортуаре коммонеров. Всего несколько минут спустя Майкл позвал его обратно.

– Мастеру почти ни в чем не пришлось каяться, – сказал бенедиктинец с насмешливым изумлением в голосе. – Он говорит, что прожил праведную жизнь и не делал зла никому, кто этого не заслуживал. Бог ты мой, Мэтт! – Майкл в недоумении покачал головой. – Это к лучшему, что он попросил тебя не хоронить его в чумной яме. В отдельной могиле дьявол доберется до него быстрее!

VIII

Очень скоро после отпущения грехов Уилсон умер. Бартоломью помог Кинрику зашить тело в один из опаленных гобеленов, которыми Майкл с Греем тушили пожар. Бартоломью не хотел, чтобы тело оставалось в колледже или лежало в церкви, где оно могло заразить других. Единственным выходом было вырыть временную могилу, откуда его потом можно было бы выкопать, когда будет готово надгробие.

Грей отправился покупать гроб по грабительской цене (гробы стали товаром редкостным), и на заре Кинрик с Греем выкопали глубокую могилу за церковью. Агата, Кинрик и Грей издали наблюдали, как Бартоломью с Майклом опускают мастера в землю под заупокойную мессу, которую с удивительной скоростью отбарабанил Уильям.

Когда все было кончено, они отправились в церковь к заутрене, а потом обратно в колледж, на завтрак. В зале было холодно и тоскливо, и Бартоломью предложил поесть на кухне, где тепло, да и Кинрику не пришлось бы так далеко таскать еду. С тех пор как разразилась чума, люди предпочитали готовить завтрак у себя в комнатах, чтобы лишний раз ни с кем не сталкиваться.

Уильям перекусил хлебом с разбавленным вином и отправился передать весть о смерти Уилсона канцлеру. Агата посмотрела ему вслед.

– Это не по-христиански – радоваться тому, что напыщенный старый индюк умер? – спросила она Майкла.

– Да, – ответствовал Майкл; в руках он держал цыпленка, и его лицо было перемазано жиром.

– Что ж, – не смутилась Агата, – вы уже знаете, что я скажу на исповеди. Колледжу без него лучше. Что теперь будет?

Майкл проглотил набитую за щеки еду и едва не поперхнулся. Бартоломью похлопал его по спине.

– Профессора изберут из своего числа двоих, а канцлер утвердит одного из них, – сказал Майкл сквозь кашель. Едва он прекратил кашлять, как снова набросился на цыпленка.

– И кого же вы изберете? – спросила Агата, принимаясь убирать со стола.

Майкл снова с усилием проглотил еду; по щекам у него струились слезы.

– Цыпленок сухой, – заметил он, вызвав смех у Бартоломью. – Первым, полагаю, будет Суинфорд. А вторым я бы хотел видеть тебя, Мэтт.

– Я не соглашусь. – Бартоломью даже рот открыл от изумления. – Мне некогда.

– А кто тогда? – спросил Майкл.

– Ты, Суинфорд, Уильям, Элкот. Любой из вас подойдет.

Бартоломью задумался о том, кто из них будет поддерживать дело университета, а кто может оказаться шпионом Оксфорда. Он поднялся и ополоснул руки в тазу с водой, стоявшем у очага. За спиной у него послышался хруст костей – Майкл догрызал цыпленка. Грей быстро макнул пальцы в холодную воду и обтер их о свою мантию. Он не понимал, зачем Бартоломью вечно намывает руки; все равно они пачкались опять, в особенности в убогих лачугах, где его наставник был частым гостем.

Первым делом Бартоломью отправился осмотреть Элингтона и еще пятерых студентов в лазарете. Он вскрыл нарывы, которые на вид собирались лопнуть, и оставил указания соседям Майкла, бенедиктинцам, как устроить больных поудобнее. Закончив с этим, он навестил троих пациентов в рыбацких хижинах у причала.

Грей переходил вслед за ним из дома в дом с тяжелой сумкой, где лежали инструменты и лекарства. Бартоломью чувствовал неодобрение студента всякий раз, когда входил в очередную лачугу, состоявшую из одной каморки, в которой ютилось семейство из десятка человек. Единственной пациенткой, не вызвавшей неодобрения Грея, оказалась жена торговца. Она была одной из тех немногих больных, с которыми Бартоломью добился успеха. Она лежала на кровати, устланной дорогими покрывалами, обессиленная, но живая. Благодарный торговец сунул в руку врача несколько золотых монет. Бартоломью принялся прикидывать, хватит ли их, чтобы найти желающих править телегами, собирающими мертвых.

Как только с неотложными делами было покончено, Бартоломью обернулся к Грею.

– Я должен узнать, что случилось с Филиппой, – сказал он. – Хочу попытаться разведать что-нибудь о местонахождении Жиля Абиньи.

Лицо студента расплылось в улыбке.

– Вы хотите сказать, что собираетесь пройтись по его излюбленным местам? – спросил он радостно. – Ух ты, здорово. Лучше, чем бродить по этим кошмарным лачугам. Откуда начнем?

Бартоломью обрадовался, что Грей так легко согласился помочь.

– С «Королевской головы», – брякнул он наобум.

Юноша нахмурился.

– Не стоит, – сказал он. – Лучше зайдем туда под вечер, когда соберется побольше народу. Идемте сначала к Бенету – там он бывал чаще всего. Брат Хью Стэплтона Седрик болен, а после смерти мастера Роупера врача у них нет. Можем сначала зайти к нему, а там, глядишь, и пообедать пригласят.

Бартоломью понял, что ему еще предстоит научиться многому на непростом поприще розыска. В сопровождении Грея он пошел по Хай-стрит к Бенет-стрит. Студент беззаботно вошел в пансион Бенета, и в голове у Бартоломью мелькнула мысль: как бы здешние обитатели не решили, что это он переманил от них Грея. Юнец с таким напором насел на Бартоломью, что тому и в голову не пришло поинтересоваться, получил ли студент разрешение принципала – кто бы ни замещал его после смерти Хью Стэплтона.

Пансион представлял собой просторный дом, одну комнату которого расширили и превратили в зал. Бартоломью предположил, что зал использовали как для коллективных трапез, так и для чтения лекций. В пансионе было куда теплее, чем в холодных каменных стенах Майкл-хауза, пахло вареной капустой, одежда была развешана на просушку, и вообще все было проникнуто духом сдерживаемого, но мирного хаоса. Не удивительно, что Абиньи чувствовал себя здесь куда лучше, чем в суровом порядке Майкл-хауза.

Грей направился в небольшой зал на втором этаже. Он остановился поговорить с маленьким седовласым человеком, потом обернулся к Бартоломью.

– Это мастер Барвелл, помощник принципала, – сказал он. – Он благодарит вас за предложение осмотреть Седрика Стэплтона.

Бартоломью последовал за Барвеллом по узкой деревянной лесенке на чердак.

– Давно мастер Стэплтон болеет? – спросил он.

– Со вчерашнего утра. Я уверен, вы тут ничем не поможете, доктор, но мы очень признательны вам за предложение помощи. – Оглянувшись, Барвелл улыбнулся Бартоломью и распахнул дверь в миленькую комнатку под скатом крыши с двумя слуховыми окнами. Окна были застеклены, в очаге горел огонь, и в комнате было восхитительно тепло. Бартоломью переступил порог и подошел к лежащему на постели мужчине. Рядом с ним стоял на коленях монах-доминиканец, время от времени прерывавший молитву для того, чтобы промокнуть лицо больного салфеткой. Бартоломью присел рядом, чтобы в который уже раз взглянуть на знакомые симптомы.

Он взял нож и быстро сделал крестообразные надрезы на бубонах под мышками и в паху Стэплтона. По комнате немедленно распространился отвратительный запах, и монах шарахнулся, вскрикнув от омерзения. Бартоломью попросил горячей воды и принялся чистить нарывы. Похоже, эта нехитрая операция принесла Стэплтону некоторое облегчение: дыхание его стало не таким затрудненным, а руки и ноги немного расслабились.

Бартоломью немного посидел у постели больного, потом отправился на поиски Грея. Студента он обнаружил в зале в окружении слушателей, которым тот вдохновенно рассказывал какую-то байку о том, как он продал одному торговцу индульгенциями подкрашенную воду в качестве средства от желудочных колик и как неделю спустя торговец разыскал его и сообщил, что чудодейственное средство помогло.

Бартоломью уселся на край скамьи рядом с Барвеллом. Тот вопросительно поднял брови.

– Пока еще рано что-то говорить, – сказал Бартоломью. – К ночи будет видно.

Барвелл отвел глаза.

– Мы потеряли пятерых магистров и двенадцать студентов, – сказал он. – А как обстоят дела в Майкл-хаузе?

– Шестнадцать студентов, трое коммонеров и двое профессоров. Сегодня ночью умер мастер.

– Уилсон? – ахнул Барвелл. – Я думал, он заперся у себя в комнате, чтобы не заразиться.

– Он так и поступил, – сказал Бартоломью. – Но чума добралась до него.

Мэттью ломал голову, как бы перевести разговор на Абиньи, чтобы это не показалось слишком очевидным, когда Барвелл сам заговорил о нем.

– Мы слышали о Жиле Абиньи, – сказал он. – Стивен Стэнмор рассказал, что он скрывался на чердаке у вашей сестры, а потом сбежал вместе с лошадью Стэнмора.

– Вы догадываетесь, где Жиль может находиться? – спросил Бартоломью.

Барвелл покачал головой.

– Я никогда не понимал, что творится у этого малого в голове. Странная смесь невероятной ограниченности и поразительной учености. Я не знаю, где он может быть.

– Когда вы в последний раз его видели? – спросил Бартоломью.

Барвелл глубоко задумался.

– Смерть Хью очень его потрясла. После нее он словно с цепи сорвался: старался выжать каждую унцию удовольствия из жизни, которая, как он думал, может кончиться не сегодня-завтра. В таком духе он продолжал, наверное, неделю. Потом, казалось, немного угомонился, и мы стали реже его видеть. Недели две назад, вернувшись из «Королевской головы», он ошарашил нас жуткой историей о том, как он сплутовал в кости и ободрал как липку половину замкового гарнизона. При нем оказалась уйма денег, так что, возможно, в его словах была доля правды. Ушел он тогда от нас довольно поздно, и больше я его не видел.

Бартоломью попытался скрыть разочарование. Рассказ о событиях двухнедельной давности не слишком ему помог. Он поднялся, чтобы уходить, и махнул рукой Грею.

– Пожалуйста, пошлите кого-нибудь за мной в Майкл-хауз, если я смогу еще чем-то помочь Седрику, – сказал он Барвеллу. – И спасибо вам еще раз за рассказ о Жиле.

Барвелл снова улыбнулся и проводил гостей до двери. Он смотрел, как они идут по Бенет-стрит, и улыбка медленно сползала с его лица. Он поманил к себе студента и что-то прошептал ему на ухо. Через несколько секунд студент вышел из пансиона и торопливо зашагал к Милн-стрит, кутаясь в плащ от зимнего холода.

Бартоломью и Грей потеряли еще два часа, расспрашивая об Абиньи в городских тавернах. Им не удалось разузнать больше ничего, кроме того, что уже рассказал Барвелл, если не считать открытия, что привычки Абиньи, оказывается, хорошо известны горожанам.

Бартоломью уже готов был сдаться и отправиться спать, когда Грей в приступе бурной активности, заставившей его наставника задуматься, не он ли побывал в кладовке с лекарствами, предложил прогуляться до Трампингтона и заглянуть в «Смеющегося поросенка».

– Лучше всего зайти туда ночью, – сказал он. – Там будет больше народу, они успеют накачаться элем, и языки у них развяжутся.

И они отправились в Трампингтон. Хотя путь до селения составлял всего две мили, у Бартоломью было ощущение, будто он идет на край света. Пронзительный ветер хлестал прямо в лицо, пробивался сквозь одежду. Ночь стояла ясная, и они слышали хруст и потрескивание воды, замерзающей в колдобинах и лужах на дороге по мере того, как холодало все больше.

Когда показался «Смеющийся поросенок», Бартоломью вздохнул с облегчением. Через несколько минут они уже сидели в большом зале с белеными стенами, и перед каждым в большой кружке пенился эль. В таверне толпились люди, в очаге посреди комнаты потрескивал огонь, наполняя ее не только теплом, но и дымом. Пол был земляной: так поддерживать его в чистоте было легче, чем постоянно менять тростник.

Бартоломью в Трампингтоне хорошо знали, и несколько человек дружески кивнули ему. Он завязал разговор с румяным здоровяком, который весной ловил угрей, а все остальное время пас коров у Стэнмора. Тот немедленно принялся пересказывать слухи об исчезновении Филиппы. Бартоломью был обеспокоен, но не удивлен тем, что ее бегство стало предметом деревенских сплетен – вне всякого сомнения, не без участия компании конюхов Стэнмора, которые пытались догнать сбежавшего Абиньи.

Расслышав, о чем идет речь, к разговору присоединились еще несколько человек, включая и здешнюю служанку – ту самую, в которую Абиньи, по его уверениям, был влюблен летом. Девушка присела на краешек стола и поминутно бросала боязливые взгляды через плечо, чтобы хозяин не застукал ее за праздными посиделками.

– Как вы думаете, долго Жиль Абиньи изображал свою сестру? – небрежно спросил Бартоломью в одно из редких мгновений затишья.

Все разом загомонили, противореча друг другу. У каждого имелись на этот счет собственные соображения и теории. Но Бартоломью уже понял, что теориями все и ограничивается. Он перестал слушать и отхлебнул кислого эля.

– Жиль уже давно был какой-то странный, – шепнула служанка, оказавшаяся, как Абиньи и говорил, очень хорошенькой. Она взглянула на соседний стол, который обслуживал сам хозяин, и сделала вид, что вытирает стол рядом с Бартоломью. – В последний раз я его встретила в церкви в позапрошлую пятницу. Он прятался за колонной. Я решила, что он дурачится, и цапнула его сзади, а он так перепугался! Выскочил на улицу, и больше я его не видала.

В позапрошлую пятницу. Это было через три дня после того, как Филиппа заболела. Значит, Абиньи заменил ее не раньше пятницы.

– Вы не знаете, куда он убежал? – спросил Бартоломью.

Служанка покачала головой.

– Я побежала за ним, но не догнала.

Хозяин прикрикнул на нее, чтобы занялась другими посетителями, и девушка отошла. Бартоломью задумался над тем, что она рассказала: Абиньи прятался в церкви в Трампингтоне и был чем-то напуган.

Он попытался навести разговор на то, какие причины прятаться могли быть у Абиньи, но предположения звучали совершенно дико, и он понял, что серьезных фактов нет ни у кого. Бартоломью с Греем еще немного потолковали с местными и решили переночевать у Эдит. Быть может, завтра утром им больше повезет в поисках.

Когда Бартоломью проснулся, Грей был уже на ногах и любовался лошадьми в конюшне Стэнмора. Врач открыл ставни и стал смотреть на деревенскую церковь за аккуратными огородами. На паперти стоял гилбертинский каноник и беседовал с ранними пташками, которые пришли к заутрене. Светило бессильное зимнее солнце, его лучи искрились на инее, который укрыл все вокруг белым газовым покрывалом. Бартоломью полной грудью вдохнул чистый свежий воздух. Он понимал, почему Стэнмор не хотел жить в своем доме на Милн-стрит, рядом с вонючими рвами и канавами Кембриджа.

Он подошел к умывальному столику и сломал корочку льда в тазу с водой. Дрожа и ругаясь себе под нос, он поспешно умылся и побрился, после чего позаимствовал одну из чистых рубашек Стэнмора из стопки на полке в углу. Потом спустился в кухню, где пылал огонь, и вместе с Эдит, усевшись на скамейку, принялся обсуждать исчезновение Филиппы. Похоже, в «Поросенка» он мог и не ходить – его сестра все это время по крупицам выведывала, что известно ее соседям.

Она тоже разговаривала со служанкой из таверны, а еще расспросила каноника. Тот рассказал ей, что после появления Филиппы Абиньи зачастил в церковь. Вид у него был тревожный и взволнованный, а один раз он сильно испугался каноника, внезапно поднявшегося со своего места у алтаря, где он молился. Абиньи так побледнел, что добрый каноник искренне обеспокоился его здоровьем. Через день молодой человек пропал. Каноник предполагал, что Абиньи приходил сюда, пока Филиппа болела, а когда она выздоровела, вернулся в Майкл-хауз.

– Выходит, – подытожила Эдит, – Жиль мог появиться у нас в доме не раньше того дня, как у Филиппы спал жар, поскольку это был последний день, когда видели их обоих. Не понимаю, почему он просто не пришел к нам. Он ведь уже жил здесь прежде.

Бартоломью согласно кивнул.

– Конечно, – продолжала она, – поскольку никто из нас толком не видел Филиппу с того дня, как она пошла на поправку, нет никаких причин считать, что она была в комнате одна.

Бартоломью захлопал глазами.

– Как это? – спросил он.

– Не исключено, что, как только смерть перестала грозить Филиппе, брат через окно пробрался в комнату, чтобы быть с ней. Возможно, некоторое время в комнате жили два человека, а не один. Я еще подумала, что у нее волчий аппетит: она до крошки съедала все, что мы оставляли на подносе у двери, и мы приносили все большие и большие порции. Я думала, она так много ест из-за болезни или от скуки.

– Понимаешь, что это значит? – после недолгого молчания продолжала Эдит. – Это значит, что некоторое время он, скорее всего, ухаживал за ней сам, а потом она ушла, и он занял ее место. То есть ее похитили не тогда, когда она была совсем слаба, а после того, как она немного окрепла. Выходит, она сбежала по доброй воле.

Бартоломью не мог решить, хорошо это или плохо.

– Но зачем ее похищать? Почему она не осталась здесь? Для чего Абиньи понадобилось устраивать этот маскарад? И почему Филиппа и Жиль не захотели довериться нам и рассказать, что происходит?

Эдит похлопала его по руке.

– Странные нынче времена, Мэтт, – сказала она. – Освальд сказал мне, что один его подмастерье повесился два дня назад, потому что случайно прикоснулся к зачумленному. Он так боялся заразиться, что предпочел сам наложить на себя руки. Не задавай слишком много вопросов. Я уверена, в конце концов ты найдешь Филиппу. И Жиля тоже.

Но даже если это произойдет, подумал Бартоломью, уже никогда не будет так, как прежде. Если Эдит права и Филиппа ушла из их дома по своей воле – значит, она не доверяет ему и поэтому не может открыть причину своего поступка. То же самое можно сказать и о Жиле.

Эдит поднялась.

– Мне нужно сделать кое-какие дела, – сказала она. – Ты знаешь, что у нас на сеновале живут деревенские ребятишки, которые остались без родителей? Там тепло и сухо, и мы можем проследить, чтобы они были сыты. Те, что постарше, помогают нам в огороде, а с малышами я вожусь здесь. Нам не хватает людей, Мэтт. Мы умрем с голоду, если не будем работать в поле.

Бартоломью не удивляла ни практичность сестры, ни ее тщательно скрываемая благотворительность. Она не хотела ранить достоинство детей, предоставляя им еду и кров просто так, и потому давала им разнообразные мелкие поручения, чтобы у них создавалось впечатление, будто они отрабатывают свое пропитание.

Стэнмор отправился в Кембридж на небольшой повозке, чтобы Бартоломью с Греем не пришлось идти пешком. Ричард тоже присоединился к ним. Он сидел сзади и расспрашивал Грея о жизни студентов в Кембридже, сравнивая ее со своими впечатлениями об Оксфорде.

Бартоломью сошел у церкви Святого Ботолфа, чтобы повидать Колета, а остальные поехали дальше на Милн-стрит.

Коленопреклоненные монахи выстроились в ряд перед алтарем, и Бартоломью отметил, что их стало меньше прежнего. Однако Колета там не оказалось. Бартоломью отправился в пансион Радда на поиски, но привратник сказал ему, что тот куда-то ушел спозаранку и до сих пор не вернулся. Бартоломью слегка воспрял духом. Может быть, Колет пришел в себя и снова стал навещать больных?

Привратник при виде выражения надежды на лице Бартоломью покачал головой.

– Нет, он как был помешанный, так и остался. Натянул капюшон прямо на лицо и сказал, что идет за черникой. В такую-то пору! В последнее время он каждый день так говорит. Потом вернется и сидит в церкви, слюни пускает.

Бартоломью поблагодарил его и зашагал обратно в Майкл-хауз. По пути ему встретился мастер Барвелл и поинтересовался, нет ли каких-нибудь вестей от Абиньи. Бартоломью покачал головой и спросил, не казалось ли Барвеллу в последнее время, что Жиль чем-то испуган. Тот почесал голову.

– Да-да. Теперь припоминаю. В пансионе шумно, и он вечно вздрагивал и озирался. Я думал, он чумы боится. Несколько наших студентов в таком же состоянии, да и мастер Колет, я слышал, не в своем уме.

– Ничего особенного не случалось?

Барвелл снова задумался.

– Да ничего такого. Он просто нервничал. Бартоломью поинтересовался здоровьем Седрика Стэплтона, после чего они разошлись, и Бартоломью вернулся к себе в комнату. Он тщательно огляделся по сторонам, чтобы понять, не побывал ли здесь Абиньи, но мелкие кусочки тростника, которые он тайком разложил в вещах Жиля, остались на месте. В комнату ворвался Грей, полный энтузиазма, которого заметно поубавилось, когда Бартоломью отправил студента купить различных трав и снадобий у городского торговца травами. После одного несчастного случая того прозвали в округе Джонасом-отравителем – он перепутал и неверно подписал пузырьки со своими зельями.

Затем Бартоломью отправился взглянуть на пациентов в спальне коммонеров и обнаружил, что за ночь трое из них умерли. Роджеру Элингтону не полегчало, но не стало и хуже. Дряхлый отец Джером утром начал жаловаться на жар и теперь метался на тюфячке рядом с Элингтоном. Бартоломью не знал, хватит ли у старика сил и воли сопротивляться недугу.

Пока больные спали, Бартоломью отправился в каморку, которая раньше принадлежала Августу, а теперь использовалась для хранения чистого белья и одеял. Он тщательно закрыл за собой дверь. Ставни были затворены, но за много лет дерево разбухло и покоробилось, и плохо прилегающие створки пропускали внутрь достаточно света.

Бартоломью забрался на подоконник и принялся разглядывать потолок. Прежде он никогда не обращал внимания на потолок в южном крыле. А он оказался очень красивым, с затейливой резьбой, украшавшей панели темного дуба. Как бы внимательно Бартоломью ни приглядывался, никаких признаков люка не находил. Неужели Уилсон солгал? Бартоломью спрыгнул с подоконника и зажег свечу, прихваченную из зала для лазарета. Забравшись обратно на подоконник, он поднял свечу и снова пригляделся. Однако так ничего и не заметил.

Тогда он положил на потолок ладонь и легонько надавил – и с удивлением почувствовал, как дерево подалось. Он поднажал еще, и вся панель осталась у него в руках. Ему пришлось бросить свечу, чтобы удержать тяжелую дубовую доску, иначе она огрела бы его по голове. Бартоломью осторожно опустил панель на пол чердака, вновь зажег свечу и осторожно просунул голову в люк.

Сначала он ничего не мог разглядеть, потом мало-помалу понял, что за люком, как его назвал Уилсон, скрывалось не что иное, как лаз на чердак. Он сам не очень представлял, что ожидал увидеть – наверное, узкий потайной ход с пыльными ответвлениями. Не выпуская свечи, он подтянулся и с изумлением понял, что Уилсон, выходит, оказался способен проделать то же самое.

Он не мог выпрямиться в полный рост, поэтому передвигался пригнувшись. Огонек свечи был слишком слаб, чтобы осветить весь чердак, и углы его тонули в глубоком мраке. Вдобавок ко всему в воздухе стоял неприятный запах, как будто целые поколения мелких зверьков находили сюда дорогу, но не могли выбраться назад и погибали. Бартоломью одернул себя. У него разыгралось воображение. Чердак был практически пуст; деревянный пол покрывал толстый слой пыли, там и сям потревоженный недавними посетителями. Бартоломью осторожно двинулся вдоль южного крыла. Сквозь небольшие отверстия в полу просачивался свет, но предназначались ли они для освещения или для того, чтобы подглядывать за обитателями нижнего этажа, сказать он не мог. Над спальней коммонеров он явственно различил голос бенедиктинца – тот шепотом утешал Элингтона, а в глазок над комнатой, которую некогда занимал Суинфорд и где умер д'Эвен, он сумел даже прочитать слова в открытой книге, которая лежала на столе. В самом конце чердака он обнаружил второй люк. Бартоломью заметил его благодаря массивному металлическому кольцу. Когда он потянул за кольцо, под люком оказалась дальняя лестница. Уилсон с легкостью мог забраться на чердак, пройти до второй дверцы и, спустившись вниз, скрыться у себя в комнате. Равно как и убийца Пола, Монфише и Августа.

Бартоломью закрыл люк и вернулся обратно, тщательно оглядывая пол в поисках каких-то еще входов и выходов. Таковых не обнаружилось, но в дальнем конце, где южное крыло примыкало к залу, он заметил крошечный лаз. Бартоломью протиснулся в него и очутился в тесном проходе, где было так пыльно и затхло, что он едва мог дышать. Проход изгибался, и за поворотом Бартоломью уперся в глухую стену. Он ковырнул камни и известку ногтем. Они были старыми – ход замуровали много лет назад. Бартоломью склонился, чтобы взглянуть, нет ли на кладке следов недавнего вмешательства, но ничего не обнаружил. Ход, должно быть, когда-то шел сквозь толщу западной стены зала и выводил, возможно, на галерею сзади. Он смутно припомнил, как сэр Джон жаловался, что старинную дверь переделали в нынешнее уродливое окно, так что, возможно, потайной ход замуровали именно тогда. Как бы то ни было, крепкая стена, перекрывавшая проход, была построена давно и не могла иметь отношения к загадкам дня сегодняшнего.

Он развернулся и принялся протискиваться по узкому проходу обратно. Добравшись до того места, где ход поворачивал, он заметил, что на уровне его колен один из камней вынут, а в образовавшуюся выемку что-то втиснуто. Он осторожно склонился и извлек находку. Там оказалось ужасающе грязное зеленое одеяло, от которого исходил столь мерзкий запах, что Бартоломью инстинктивно отбросил тряпку прочь. Когда одеяло оказалось на полу, что-то привлекло взгляд врача. Это была подпалина размером с его ладонь.

С бешено бьющимся сердцем Бартоломью поднял одеяло за краешек и вытащил его на чердак, где расстелил на полу. Это было то самое одеяло, которое Бартоломью осматривал в ночь смерти Августа. На нем были подпалины, которые навели Бартоломью на мысль, что Августу ничего не померещилось, когда он жаловался, будто кто-то пытался поджечь его постель. Однако на одеяле были и другие отметины – черные заскорузлые пятна широкой полосой тянулись от одного края до середины. Бартоломью хватило одного взгляда, чтобы узнать запекшуюся кровь, и от мысли о том, что это значит, его затошнило.

Должно быть, перед тем как Уилсон устроил тайный обыск в каморке Августа, тело старика вытащили через люк и спрятали на чердаке. Может быть, убийца наблюдал за Уилсоном через глазок, а может быть, спрятал труп Августа в узком ходе, так что Уилсон не заметил его, когда сам спасался бегством. Если мастер уже обследовал чердак, как он говорил, то он должен был знать, что узкий ход кончается тупиком, и не стал бы сворачивать туда.

А что потом? Когда Уилсон ушел? Август был мертв, и ничьи утверждения не заставят Бартоломью усомниться в том, что говорили ему его знания. Может быть, убийца думал, что Август еще жив, и наносил удары мертвецу, завернутому в одеяло? Или Уилсон сказал неправду, а на самом деле вернулся и избил многострадальное тело? И вне зависимости от того, какое предположение верно, где Август сейчас?

Бартоломью вернулся обратно, тщательно оглядывая каждый закоулок и каждую щелочку чердака, надеясь и одновременно страшась, что найдет Августа. Но напрасно: тела там не оказалось. Бартоломью возвратился обратно к узкому ходу. В пыли остались следы, и не только от его недавнего вторжения. Скорее всего, Августа прятали здесь до тех пор, пока не улегся шум, вызванный его смертью и исчезновением.

Свеча уже догорала, и Бартоломью чувствовал, что больше он не найдет на чердаке ничего интересного. В последнюю минуту он затолкал одеяло обратно в дыру в стене. Нельзя допустить, чтобы убийца, если он вдруг вернется, узнал об уликах, найденных Бартоломью.

Бартоломью спустился через люк обратно в каморку Августа и приладил деревянную панель. Она без труда встала на прежнее место, и Бартоломью вновь восхитился искусством мастера, сделавшего потайной лаз практически невидимым – даже когда знаешь, где искать. Он тщательно отряхнулся и подобрал клочья пыли, которые осыпались с его одежды. Ему не хотелось, чтобы кто-нибудь догадался, чем он занимался. Он приложил ухо к двери, потом бесшумно выскользнул за порог.

Он заглянул к своим больным и спустился вниз. Небо с самого утра было затянуто тучами, и уже накрапывал дождь. Бартоломью постоял на крыльце, глядя на двор. Именно сюда он свалился, когда Уилсон столкнул его с лестницы. Он закрыл глаза и вспомнил шаги, которые слышал, лежа у двери. Должно быть, это Уилсон спасался бегством через чердак. В спешке он, очевидно, позабыл про необходимость двигаться тихо, и до Бартоломью донесся его топот.

Врач вспомнил ту ночь, когда Август заявил, что у него в комнате черти и они хотят сжечь его заживо. Теперь все стало ясно: кто-то пробрался в каморку Августа через люк, запер дверь и попытался поджечь кровать. Когда Бартоломью с Майклом высадили дверь, злоумышленник сбежал тем же путем. Но это не значило, что Майкл тут ни при чем. Он вполне мог выбраться с чердака через второй люк и, бегом бросившись к лестнице Августа, подоспеть как раз вовремя, чтобы помочь Бартоломью выбить дверь. Это объяснило бы и тот факт, что бенедиктинец оказался почти полностью одет посреди ночи.

Кинрик носил еду из кухни в зал – близилась главная трапеза дня. Бартоломью быстро прошел в дверь и поднялся по лестнице в зал. Там было холодно и мрачно. Кинрик зажег свечи, но они лишь усугубляли ощущение холода и мрака, мерцая и трепеща под порывами холодного ветра из окон.

Бартоломью налил себе из котла супа из лука-порея и уселся рядом с Джослином Рипонским, скорее ради компании, чем по дружбе. Джослин потеснился и принялся рассказывать ему, что землевладельцы вынуждены платить работникам бешеные деньги, лишь бы зазвать их к себе на ферму. Чума унесла стольких, что оставшиеся в живых были нарасхват и могли заламывать любые цены.

Джослин злорадно потирал руки, описывая бедственное положение богатых землевладельцев. Потом принялся излагать свой план собирать людей в артели и продавать их труд оптом. Так работники получат неплохую власть над землевладельцами и смогут добиться лучшей оплаты и условий труда. Если один землевладелец будет обращаться с ними нечестно, они перейдут к другому, который предложит лучшие условия. Себе Джослин отводил роль посредника для этих артелей. Бартоломью цинично задался вопросом, какую долю заработка предприимчивый Джослин потребует себе за труды. И попытался сменить тему.

– Вы не собираетесь возвращаться обратно в Рипон?

– Пока можно заработать здесь, нет, – отвечал Джослин.

Бартоломью сделал еще одну попытку.

– Что побудило вас приехать в Кембридж? – спросил он, выбирая ломтик солонины, не слишком отливающий зеленью плесени.

Джослин, явно раздосадованный тем, что его уводят от темы, щедро плеснул себе еще вина – оно ведь принадлежало колледжу.

– Я списался с мастером Суинфордом. Мы с ним дальние родственники, и я поступил сюда, потому что собираюсь открыть грамматическую школу в Рипоне и хотел подучиться, как это лучше всего сделать. У меня есть дом, который можно пустить в дело, а поскольку это будет единственная грамматическая школа на многие мили вокруг, я не сомневаюсь, что преуспею.

Бартоломью кивнул. Все это он знал от Суинфорда, когда тот спрашивал членов коллегии, нельзя ли его родственнику пожить в Майкл-хаузе в обмен на преподавание грамматики. На словах план Джослина звучал благородно, но, познакомившись с ним лично, Бартоломью пришел к убеждению, что школа открывается исключительно ради извлечения прибыли и едва ли будет иметь отношение к распространению идеалов просвещения.

Обязанностью Бартоломью, как самого старшего из присутствующих членов коллегии, было чтение благодарственной молитвы, которая венчала каждую трапезу в колледже. Покончив с этим, он удалился к себе в комнату.

Грею не удалось купить все лекарства, которые были необходимы Бартоломью, и у него не оставалось другого выбора, кроме как пешком отправиться в Барнуэлльское аббатство и посмотреть, нельзя ли позаимствовать что-нибудь у тамошнего лекаря. Бартоломью подождал, пока студент поест, потом собрался в дорогу под дождем.

– Можешь не ходить, – сказал Бартоломью, когда Грей начал ворчать. – Оставайся в колледже, поможешь в лазарете.

– Я не против того, чтоб побывать в аббатстве, и мне хотелось бы побольше узнать о лекарствах. Просто мне не нравится все время ходить пешком. Вчера ночью, сегодня опять. Почему бы вам не завести лошадь?

Бартоломью вздохнул.

– Только не начинай, Сэмюел! У меня нет лошади, потому что она мне не нужна. К тому времени, когда она будет под седлом и готова тронуться в путь, я уже дойду, куда мне надо.

– Да, а как же ваши прогулки в Трампингтон? – дерзко поинтересовался студент.

Бартоломью почувствовал, что его нетерпение перерастает в раздражение.

– Я обычно одалживаю лошадь у кого-нибудь или нанимаю.

– Но сейчас вы не можете ничего нанять, ведь все конюхи умерли от чумы. А Стивен Стэнмор ни за что в жизни не одолжит вам лошадь после того, что случилось с прошлой.

Бартоломью стремительно обернулся и ухватил Грея за грудки.

– Послушай! Тебе не нравится ходить пешком. Тебе не нравятся мои пациенты. Ты не одобряешь того, сколько я с них беру. Может, найдешь себе другого учителя, раз я тебя не устраиваю?

Он отпустил студента и пошел дальше. Через несколько шагов он услышал, что Грей следует за ним. Он оглянулся, и юноша ответил ему недовольным взглядом исподлобья, точно избалованный ребенок. Дулся он всю дорогу до аббатства, пока разговор, который Бартоломью завел с тамошним лекарем о чуме, не отвлек его от мрачных мыслей. Мэттью сожалел о своей вспышке; в конце концов, парень спас ему жизнь. Он сделал попытку вовлечь Грея в обсуждение и постарался сделать так, чтобы студент понял, какие лекарства он берет у лекаря и каково их назначение.

Потом Бартоломью и лекарь оставили Грея складывать травы и снадобья в сумку, а сами вышли под дождик.

– Много монахов вы потеряли? – спросил Бартоломью.

Лекарь склонил голову.

– Больше половины, а вчера умер отец настоятель. Наверное, наш открытый образ жизни способствует распространению болезни. Вы слышали, что все доминиканцы мертвы? Но что мы должны делать? Отступить от устава и затвориться, как отшельники?

На этот вопрос у Бартоломью ответа не нашлось.

Когда Грей закончил, они распрощались с лекарем и пошли по мощеной дороге к городу. Дурное настроение юноши развеялось без следа, и он принялся болтать о том, что собирается делать, когда закончит учение. Слушая его, Бартоломью впал в уныние. Неужели люди думают только о том, как обогатиться?

Внезапно Грей потянул его за край плаща.

– Надо сходить к Святой Радегунде! – сказал он.

– Зачем это? Они нас не впустят.

– А вдруг Филиппа вернулась туда, когда ушла от вашей сестры?

Бартоломью уставился на него. Грей был прав! Почему он не подумал об этом раньше? Студент зашагал по дороге, и Бартоломью нагнал его, когда тот уже барабанил в ворота монастыря. Пока они ждали ответа, Бартоломью не находил себе места, нетерпеливо вытирая с лица капли дождя. Грей перескакивал с ноги на ногу, пытаясь согреться. Бартоломью взглянул на дверь и, несмотря на всю свою озабоченность, отметил, что ворота уже начинают зарастать сорняками. Монахини всерьез оберегали свое уединение.

Небольшая решетка в дверном оконце с грохотом упала.

– Чего вам? – послышался неприветливый голос.

– Мне нужно поговорить с аббатисой, – сказал Бартоломью.

Голос его звучал спокойно, но в голове поднялась смута. Если сейчас он найдет Филиппу, целую и невредимую, в монастыре, всем его тревогам конец.

– Кто вы такой? – снова послышался голос.

– Мэттью Бартоломью из Майкл-хауза.

Раздался звон: решетку с силой захлопнули. Они немного подождали, но более ничего не последовало.

На лице Грея отразилось точно такое же разочарование, какое чувствовал Бартоломью.

– Ну ладно. Ничего не поделаешь, – сказал он. Внезапно решетка распахнулась снова, и на этот раз Бартоломью увидел за ней два лица.

– Ну? – раздался первый голос, нетерпеливый и враждебный.

Бартоломью был ошеломлен тем, что аббатиса сама подошла к воротам, и на миг утратил дар речи.

– Что-то с Генри?

Голос у аббатисы был низкий для женщины, и из-за высокого роста ей пришлось нагнуться, чтобы посмотреть через решетку. Внезапно причина, побудившая ее прийти, стала ясна Бартоломью. Она решила, что он принес новости о ее племянниках, братьях Оливер.

– С Генри все благополучно, матушка, – ответил Бартоломью.

Он придвинулся поближе к дверце, чтобы лучше видеть ее.

– Не подходите! – произнесла она сухо и неприветливо. – Я слышала, что вы возитесь с зачумленными. Я не желаю, чтобы вы занесли сюда заразу. Что вам от меня нужно?

Бартоломью опешил от ее враждебности, но ему не впервой было встречать подобный прием из-за того, что он имел дело с жертвами чумы, и этот раз, без сомнения, был не последний.

– Я пришел спросить вас, не получали ли вы вестей о Филиппе Абиньи, – внимательно глядя на красивое, но холодное лицо аббатисы, спросил он.

Ледяные голубые глаза сверкнули гневом.

– Как смеете вы являться сюда с этим вопросом после того, как сами похитили ее от нас? Своими действиями вы погубили ее репутацию!

Он ожидал подобной отповеди, хотя и не думал, что она будет источать такую злобу. Однако ему не хотелось спорить с аббатисой о том, запятнал ли он репутацию Филиппы, и он попытался держаться по-прежнему учтиво.

– Мне жаль, что вы так думаете, – сказал он, – но вы не ответили на мой вопрос.

– Полагаете, у меня хватит глупости на него ответить? – буквально выплюнула аббатиса ему в лицо. – Вы уже один раз похитили ее. Если я скажу, что она здесь, вы попытаетесь сделать это опять.

Бартоломью покачал головой.

– Вы неверно истолковываете мои намерения. Она пошла со мной по своей воле, хотя я желал, чтобы она вернулась туда, где ей не грозила чума. Я лишь хочу знать, что она в безопасности.

– Тогда можете продолжать терзаться неопределенностью, – сказала аббатиса. – Потому что я не расскажу вам ни о вестях, которые я получила, ни о ее местонахождении.

– Значит, вам известно, где она? – воскликнул Бартоломью.

Аббатиса отступила от решетки и улыбнулась столь холодной улыбкой, что Бартоломью поежился. Внезапно ему вспомнились полные ненависти взгляды, которые бросал на него Генри. Ну и семейка, воплощенная злоба и неприязнь! Он увидел, как аббатису накрыла большая тень. Она обернулась, вся ее холодность испарилась на глазах. Бартоломью заметил края великолепно расшитого черного плаща и понял, что это Элиас Оливер.

– Где она? – крикнул Бартоломью.

Аббатиса зашагала прочь, статная и величественная, улыбаясь высокому мужчине рядом с ней и не замечая Бартоломью. Врач бессильно замолотил в дверь кулаками, но решетку уже захлопнули, и никакие крики и стук теперь не могли заставить монахинь открыть ее снова.

Бартоломью обреченно привалился к стене. Грей присел рядом с ним.

– Не переживайте так, – сказал он. – У меня есть идея.

Бартоломью старался взять себя в руки. Неужели эта гнусная баба знает, где Филиппа? Или она просто водит его за нос, чтобы отомстить за «похищение»? Он почти не имел дела с монахинями Святой Радегунды. Они вели уединенную жизнь в своих кельях, и даже когда Мэттью приходил навестить Филиппу, он толком не видел ни аббатства, ни его обитательниц.

Грей поднялся и зашагал вдоль стены монастыря. Бартоломью последовал за ним, и в памяти у него отчетливо встали события, которые произошли, когда он в прошлый раз пошел вслед за студентом вдоль этой стены. Юноша то исчезал за деревьями, то вновь выныривал из-за них, пока не очутился в том месте, где стены совершенно утопали в густом подлеске. Он без колебаний двинулся по узкой тропке, которая привела их к дверце в стене. Грей негромко стукнул в нее два раза.

Бартоломью с изумлением смотрел, как дверца отворилась и из нее выглянула молоденькая женщина в монашеском одеянии. Она узнала Грея, убедилась, что никто ее не видит, и вышла к ним, тщательно закрыв за собой дверь.

– Это моя кузина – сестра Имельда, – сказал Грей, обращаясь к Бартоломью.

Женщина застенчиво улыбнулась ему, потом посмотрела на Грея.

– Я знала, что ты придешь! Но я не могу задерживаться, иначе меня хватятся.

Она огляделась вокруг, словно ожидала увидеть призрак аббатисы. Грей кивнул и передал ей какой-то сверток. Имельда быстро взяла его и спрятала в складках одеяния. Потом поднялась на цыпочки и торопливо поцеловала его в щеку.

– Спасибо! – прошептала она…..

Грей покраснел.

– Доктор хочет кое о чем тебя спросить, – сказал он, скрывая смущение.

Имельда снова улыбнулась Бартоломью.

– Я помню вас еще с тех пор, как вы ухаживали за Филиппой. Бедняжка Филиппа! Здешняя жизнь была ей ненавистна, особенно в зимнюю пору, а когда вы перестали приходить – еще больше.

– Она сейчас здесь? – спросил он.

Имельда покачала головой.

– Нет. Ее нет с тех пор, как вы увели ее. Если бы она была здесь, я бы знала, потому что на мне вся стряпня, а еду распределяют очень строго. Я поняла бы, что у нас появился лишний рот.

– Вы не получали от нее никаких вестей?

И снова она покачала головой.

– Вы не знаете, аббатисе что-нибудь известно о местонахождении Филиппы?

– Ничего ей не известно! Вот она и бесится. – Имельда хихикнула. – В такой маленькой общине трудно хранить тайны, и я знаю, что мерзкие племяннички по тетушкиному наказу пытаются выяснить, где Филиппа. Надеюсь, вы успеете найти ее первым.

В монастыре зазвонил колокол.

– Третий час,[26] – спохватилась Имельда. – Мне пора.

Она улыбнулась обоим мужчинам и быстро скрылась за дверцей.

Грей повел Бартоломью через подлесок обратно на дорогу. Того распирало от вопросов.

– Это та самая дверца, о которой упоминала Филиппа, – ею пользовалась сестра Клемент, когда уходила помогать больным. Откуда ты узнал о ней? – осведомился он. – И почему ты никогда не говорил мне, что у тебя в монастыре кузина? Что в свертке, который ты ей передал?

Грей поднял руку, чтобы замедлить поток вопросов, чем неприятно напомнил Бартоломью Уилсона.

– Имельду отправили в монастырь Святой Радегунды, когда мы были еще детьми. Это она рассказала мне о калитке. Вам я о ней не рассказывал, потому что вы никогда не расспрашивали меня о моих родных. А что я ей передал, это мое дело.

Грей понял, что перегнул палку, еще до того, как Бартоломью раскрыл рот.

– Простите, простите, – пробормотал он. – Я расскажу, но вам придется пообещать, что вы не будете сердиться.

– Этого обещания я не дам, – холодно отрезал Бартоломью.

Грей вздохнул.

– Ладно, – сдался он. – Там лекарство для моей матери. Она тоже в монастыре. Когда я вырос настолько, что смог заботиться о себе сам, она приняла постриг. Но теперь она тяжело больна, и каждую неделю я приношу лекарство, чтобы облегчить ее страдания.

Он вызывающе взглянул на Бартоломью, прежде чем продолжить.

– Это одна из причин, по которым я должен был пробиться к вам в ученики. Я зарабатывал уйму денег, ухаживая за больными чумой богатеями, но Джонас отказывался продавать мне лекарство. Я воровал его у Роупера, пока учился у него, а теперь ворую у вас.

Он остановился и воинственно посмотрел на Бартоломью, ожидая его ответа. Бартоломью тоже остановился и вгляделся в лицо этого странного юноши.

– Почему ты просто не попросил меня? – спросил он мягко.

– Потому что вы вечно заняты и потому что моя мать в богатом монастыре. Я думал, что вы предпочтете отдать лекарство какому-нибудь бедняку.

Бартоломью был потрясен. Неужели в глазах студента он был настолько бесчувственным?

– Я никогда не отказывал в лекарствах никому, будь он богат или беден, – сказал он.

Внезапно Грей утратил всю свою воинственность и уставился в землю.

– Я знаю. Простите меня, – проговорил он дрожащим голосом. – Просто мне было легче украсть, чем попросить.

Бартоломью понял, что именно поэтому Грей убедил его сходить в монастырь Святой Радегунды – не ради того, чтобы расспросить о Филиппе, а чтобы передать лекарство матери. Может быть, из-за недуга матери он так ужасно вел себя утром.

– Может, мне посмотреть ее? – предложил он.

Грей поморщился.

– Я был бы только рад, но эта старая мегера аббатиса никого не впустит и не выпустит, а моя мать слишком больна, чтобы можно было ее перенести. Это лекарство единственное, которое помогает.

– А что за лекарство? – спросил Бартоломью.

Грей ответил.

– Господи, парень! – вспылил Бартоломью. – Концентрированные опиаты могут быть сильнодействующим ядом! Не удивительно, что Джонас отказался продавать его тебе! Оно действительно обладает болеутоляющим действием, но, если принять слишком много, она может умереть!

Грей вздрогнул и отступил на шаг.

– Я понимаю, – сказал он виновато, – но я знаю, сколько ей можно. Я видел, как Роупер давал это лекарство своему сыну, когда он страдал такой же болезнью. Я отмеряю порошок и раскладываю по маленьким пакетикам, чтобы Имельда могла давать его матери.

– Боже правый! – простонал Бартоломью. – Чем я заслужил такое наказание? – Он поглядел на Грея. – Полагаю, тебе известно, что мои запасы подходят к концу и я ломал голову, пытаясь понять, куда они подевались. Поэтому ты решил мне открыться?

Студент опустил голову, чтобы спрятать глаза.

Бартоломью зашагал дальше. Юноша поплелся следом. С одной стороны, Бартоломью вздохнул с облегчением – значит, не его лекарства стали причиной смерти Элфрита. С другой стороны, его тревожило, что Грей стащил у него сильнодействующее средство и кому-то его прописал.

– Ты бесчестный негодяй, Грей. Ты лжешь и воруешь, и я не могу тебе доверять. Сейчас мы вдвоем пойдем к Джонасу и пополним запасы этого злосчастного снадобья. Потом я сам отмерю его для больной, и мы вместе сходим и обсудим с Имельдой, что еще можно предпринять, чтобы помочь твоей матери. Есть множество других способов добиться излечения или облегчить проявления болезни.

Смекнув, что сейчас последует лекция, Грей вприпрыжку бросился нагонять Бартоломью, чтобы ничего не упустить. Ему придется немало потрудиться, чтобы вернуть себе доверие наставника, но он, по крайней мере, знал, что тот согласен дать ему эту попытку.

Бартоломью меж тем поглядывал на идущего рядом Грея – лжеца и воришку. Скорее всего, полагаться на студента было нельзя. За исключением родных, в целом мире не было ни одной живой души, которой Мэттью мог бы довериться.

В Майкл-хауз Бартоломью с Греем вернулись уже в сумерках. Дождь превратил утоптанную землю двора в трясину, а медового цвета камни, из которых были сложены стены зданий, в меркнущем свете казались грязными и унылыми. Они похожи на черепа, внезапно подумалось Бартоломью, – с пустыми глазницами-окнами и сломанными зубами-дверями. Он сурово одернул себя, пораженный столь мрачными мыслями. Он стал слишком часто думать о смерти.

Как нарочно, на крыльце лестницы, ведущей в лазарет, появился отец Уильям. Он тащил какой-то длинный предмет, зашитый в одеяло. Бартоломью подошел помочь.

– Кто там? – спросил он, берясь за угол одеяла и помогая Уильяму перетащить ношу через грязь. Интересно, что сказал бы он о подобном обращении с телом коллеги до того, как разразилась чума и он свыкся с такими вещами?

– Гилберт, – коротко отвечал Уильям, словно не замечая грязных луж, по которым они волокли тело. – Как и хозяина, изоляция не спасла его от смерти.

В конюшне, превращенной в покойницкую, стоял густой дух смерти и разложения, и Уильям бросился на воздух так поспешно, что упал. Бартоломью помог ему подняться.

– Матерь Божья! – воскликнул монах, поднимаясь на ноги; к носу он плотно прижимал широкий рукав рясы. – Слава Господу, что у нас нет лошадей! Они бы пали от этой вони! – Он торопливо зашагал прочь, на ходу обернулся и крикнул Бартоломью: – Избавьтесь от трупов, доктор! Займитесь своей работой!

Бартоломью вернулся в конюшню, прикрывая нос и рот плащом. Уильям был прав: запах стоял невыносимый. Подошел привратник, который слышал крик монаха. Он сказал, что телеги не приезжали за телами уже несколько дней; ничего удивительного, что трупы начали попахивать. Бартоломью вытряхнул из тачки тростник, чтобы можно было погрузить на нее покойников. Им придется самим отвезти тела коллег к чумной яме, раз официальные телеги не приезжают.

Подошедший помочь Грей то и дело давился и стонал, и Бартоломью велел ему подождать на улице. То, что он делал, вызывало у него отвращение. Эти неподатливые тюки, плотно зашитые в грубые казенные одеяла, были людьми, которых он хорошо знал. Пятеро студентов, двое коммонеров, а теперь еще и Гилберт. Восемь человек, которые были его друзьями и коллегами.

Однако завернутых в саваны тел оказалось девять. Он нахмурился и пересчитал еще раз, по одному называя имена умерших. Должно быть, он кого-то забыл.

Он взял первого покойника за ноги и потащил его во двор, где у пустой тачки ждал Грей.

– Кто из наших умер после того, как мы похоронили Уилсона? – спросил Бартоломью.

Вопрос, похоже, застал студента врасплох.

– Я думал, вы ведете учет, – сказал он. Заметив недовольное выражение, которое промелькнуло на лице Бартоломью, Грей принялся перечислять имена.

– Восемь, – подытожил Мэттью. – Кто умер перед Уилсоном?

Грей назвал всех остальных – в общей сложности девятнадцать человек. Он решил, что это камешек в его огород, и начал отпираться:

– Вы велели мне отвезти их к чумной яме, я и отвез. Спросите Кинрика. Он помогал мне. Мы отвезли всех до единого!

Бартоломью поднял руку, чтобы положить конец возражениям студента.

– Я тебе верю, – сказал он. – Но у нас, похоже, обнаружилось лишнее тело.

Грей взглянул на то, которое Бартоломью все еще держал за ноги.

– Наверное, кто-нибудь из горожан подбросил его нам, чтобы мы отвезли его в яму вместе с остальными, – предположил он.

– Вряд ли, – усомнился Бартоломью. – Разве что вдобавок он еще и украл одно из наших одеял.

Грей и Бартоломью переглянулись, потом уставились на конюшню. Бартоломью поволок тело назад.

– Лучше сделать это в укромном месте, – через плечо бросил он Грею. – Не хочу, чтобы кто-нибудь увидел, что я делаю. Ты не принесешь лампу?

Грей умчался и через миг вернулся с лампой, прихватив иглу с нитью. Он зажег огонь и закрыл двери от любопытных глаз.

– Вы режьте, а я буду зашивать, – сказал он, с трудом сдерживая подступающую к горлу тошноту и собираясь с духом перед неприятным делом.

Бартоломью хлопнул его по плечу и сделал короткий надрез по шву первого савана. Там оказался Гилберт. Бартоломью немного посидел, глядя на мертвое лицо, более умиротворенное, чем у большинства пациентов, но все равно почерневшее от чумы. Грей, стоявший рядом на коленях, подтолкнул его локтем.

– Скорее, – подстегнул он учителя, – а не то кто-нибудь придет и спросит, чем это мы заняты.

Он принялся зашивать одеяло, а Бартоломью перешел ко второму телу. Это оказался один из студентов-юристов, которые учились у Уилсона. Бартоломью пытался не думать об очередном покойнике, чье лицо виднелось из-под грубых саванов-одеял, и сосредоточиться на деле. Третьим опять был студент, а четвертым – один из пожилых коммонеров. На пятом он замешкался. Одеяло было точно такое же, как и у других, но тело под ним казалось странным на ощупь – хотя он не мог сказать, чем именно. Чутье говорило ему, что это и есть подкидыш.

Он осторожно распорол стежки на боку одеяла, отметив, что они сделаны менее аккуратно, чем у остальных. Потом отвернул края – и вскрикнул от ужаса, шарахнувшись и едва не перевернув лампу.

– Что? Что там? – прошептал Грей, испуганный бледностью наставника. Он подошел посмотреть на тело, но Бартоломью уже завернул его обратно, чтобы студент ничего не увидел.

Они вышли на улицу подышать свежим воздухом, подальше от зловонных тел. Немного погодя Бартоломью начал отходить от ощущения нереальности, которое охватило его, когда он взглянул в разложившееся лицо Августа, и обтер о мантию липкие холодные руки. Грей с тревогой ждал.

Вдохнув полной грудью свежий воздух, Бартоломью обернулся к студенту.

– Это Август, – сказал он.

Грей озадаченно нахмурился, потом лицо его просветлело.

– А-а. Коммонер, который пропал после того, как вы объявили его мертвым! – Он оглянулся на конюшню. – Теперь он мертв, да?

– Он и тогда был мертв, – отрезал Бартоломью, пытаясь унять дрожь в руках. – А теперь и вовсе мертвее некуда.

Бартоломью повел Грея обратно в конюшню, отметив, что опасливый взгляд студента все время притягивается к тюку, в котором спрятано тело Августа.

– Ты не должен никому об этом рассказывать, – сказал Бартоломью. – Я не понимаю, что происходит, почему его тело подкинули сюда спустя столько времени. Но я считаю, что его убили и убийца до сих пор жив, иначе тело Августа так и не нашлось бы. Нам нужно быть очень осторожными.

Грей кивнул; его всегда веселое лицо помрачнело.

– Просто зашьем его обратно. На случай, если кто-то следит за нами, будем делать вид, что мы не заметили лишнего тела, – сказал Бартоломью и подошел к двери, пытаясь разглядеть что-то сквозь щели в дереве.

Возможно, уже слишком поздно, подумал Бартоломью, – если убийца видел, как они затаскивали тело Гилберта обратно в конюшню, когда поняли, что дело нечисто. Он собрался с мыслями. Непонятно, почему появилось тело Августа. Ни для кого не было секретом, что Уилсон перед смертью довольно долго разговаривал с Бартоломью с глазу на глаз. Убийца вполне справедливо предположил, что Уилсон расскажет ему о лазе на чердак – где, возможно, и лежал Август с тех пор, как его тело похитили. Это объясняет неприятный запах, который чувствовался там. Если, как предполагал Бартоломью, тело спрятали в узком проходе, Уилсон едва ли наткнулся бы на него: у мастера не было причин заглядывать в проход, который – как было ему известно – заканчивался тупиком. Если только, подумал врач, Уилсон не знал обо всем и не рассказал Бартоломью о лазе нарочно, чтобы он нашел там Августа. Что именно говорил Уилсон? «Узнайте, кто в колледже знает о потайном ходе, и вы найдете убийцу».

Бартоломью провел рукой по лицу. Он понимал: как только убийца узнал, что Бартоломью стало известно о лазе, и как только он понял, что врач собирается обыскать чердак, ему пришлось избавляться от трупа, пролежавшего там несколько месяцев. Момент представился почти идеальный. Трудно ли избавиться от трупа, если вокруг такое множество других неубранных тел? Если бы Уильям не пожаловался, покойники ждали бы завтрашнего приезда чумной телеги, и никто так бы и не узнал, что один из них умер вовсе не от чумы.

Выходит, тот, кто принес тело Августа в конюшню, и тот, кто убил его, – одно лицо. Это не Элфрит, который давным-давно мертв. Это не Уилсон, поскольку тело Августа появилось в конюшне после его смерти – а Бартоломью не сомневался, что Грей не обманул его и в самом деле вывез все предыдущие тела. Неужели Абиньи? Неужели он вернулся оттуда, где скрывался, когда услышал, что Бартоломью узнал о существовании потайного хода? А не мог это быть Суинфорд, возвратившийся из своего не тронутого чумой убежища? Или Майкл, так странно отреагировавший на смерть Августа? Или Уильям, который вообще-то и побудил Бартоломью заняться телами? Или Элкот, затворившийся в своей комнате?

Грей протянул Мэттью иголку с ниткой, чтобы он зашил саван Августа обратно. Но у Бартоломью было еще одно дело.

– Начинай перетаскивать остальных на тачку, – велел он. – Мне нужно посмотреть получше.

Глаза Грея расширились от ужаса, но он послушно принялся перетаскивать тела на улицу, как сказал его наставник. Бартоломью опустился на колени рядом с Августом и, распоров весь шов, откинул одеяло; показалось серое высохшее тело. Август до сих пор был в ночной рубахе, которая была на нем, когда Бартоломью последний раз видел его. Однако одеяние было разорвано до пояса, открывая ужасающую картину. Бартоломью почувствовал, как внутри у него все заклокотало от гнева. Тот, кто похитил тело, располосовал его, вытащил внутренности и перерезал шею и горло.

При виде этого в голову Бартоломью пришло только одно – Август каким-то образом заставил своего убийцу поверить, будто проглотил злосчастный перстень сэра Джона, и убийца надругался над телом, чтобы найти печатку. Бартоломью стало тошно. Почерневшие и высохшие внутренности были кое-как затолканы обратно с полнейшим пренебрежением к достоинству мертвого. Кошмарное зрелище заставило Бартоломью усомниться в том, что убийца сумел отыскать кольцо.

Он увидел достаточно. Бартоломью принялся поспешно зашивать одеяло, чтобы убрать страшно искалеченное тело от глаз и своих, и Грея, который осмелел и подобрался поближе. Бартоломью взглянул на лицо мертвого старика. От пребывания на жарком чердаке под нагретой летним солнцем крышей влага, должно быть, испарилась из тела, потому что лицо было высохшим и сморщенным, а не разложившимся. Губы усохли, обнажив зубы, глаза запали, но это, несомненно, был Август.

Бартоломью прикрыл лицо одеялом и прошептал слова прощания. В памяти у него промелькнули сентябрьские похороны Августа, когда гроб, наполненный мешками с песком, со всеми почестями опустили в землю на церковном дворе. Мэттью присел на корточки, глядя на бесформенный тюк и гадая, в самом ли деле слова заупокойной мессы, которую отслужил по старику Элфрит, упокоили его душу. Бартоломью частенько смотрел на скромный деревянный крест на кладбище и ломал голову над тем, где же находится тело, которому следовало лежать здесь. Что ж, по крайней мере, в чумной яме старик будет покоиться в освященной земле, и никто больше не придет, чтобы надругаться над его телом.

IX

Февраль, 1349

Январь завершился чередой метелей, которые укутали все белым покрывалом. В феврале наступила более сырая и теплая погода, превратившая снег в ледяную коричневую кашу, которая просачивалась в башмаки, и от нее мерзли ноги. Бартоломью все так же обходил дома зачумленных, вскрывал бубоны, где мог, но чаще просто смотрел, как люди умирают. Они с Греем посетили последние из известных им притонов Абиньи, потом по второму разу наведались в самые любимые из них, но так ничего и не разузнали. Филиппа и Жиль как сквозь землю провалились.

До Бартоломью дошли слухи, что старшая сестра Стэнмора вместе с мужем и все их семеро детей умерли, а в Майкл-хаузе похоронили Роджера Элингтона, еще двоих студентов и четверых слуг. Колет все так же дни напролет просиживал в церкви Святого Ботолфа и пускал слюни. Как-то раз Бартоломью подкараулил его и потащил с собой к пациентам в надежде, что шок вернет ему рассудок. Но больные смущались, а Колет пришел в такое расстройство, что Бартоломью вынужден был отвести его домой.

День был в самом разгаре, но небо застилали облака и уже начинало темнеть, когда Бартоломью с Греем по пути домой наткнулись на мастера Барвелла. Тот попросил их заглянуть к одному его студенту, который был при смерти. Бартоломью сделал все, что мог, но молодой человек умер, так и не придя в сознание. Еще трое студентов в пансионе Бенета заболели, и Бартоломью помог Барвеллу обустроить отдельную комнату, в которой за ними можно было бы присматривать. Эта комната была заметно просторнее остальных, и Джейкоб Яксли, магистр права, который после смерти своих соседей занимал ее единолично, явно остался недоволен необходимостью переезжать. Он брюзжал и ворчал, пока его студенты помогали ему перенести книги и бумаги в другую каморку.

По пути обратно в колледж Бартоломью показалось, что одно тело, завернутое в саван, пошевелилось, и он пошел взглянуть, в чем дело. Вытащив нож, он распорол грубое покрывало. Женщина внутри оказалась еще жива, хотя едва дышала. Ее сосед крикнул из своего окна, что женщина сама зашила себя в саван, когда поняла, что больна чумой, потому что в живых не осталось никого, кто смог бы сделать это после ее смерти.

– А вы? – крикнул Бартоломью.

Сосед поспешно перекрестился и захлопнул окно. Женщина бессвязно бормотала что-то, пока Бартоломью нес ее обратно в дом. От Майкла он слышал, что некоторые люди, пережившие всех своих родных, из последних сил готовились к собственным похоронам. Но он не поверил монаху, решив, что это очередная досужая выдумка, которыми люди стращали друг друга в такие дни. Он присел на корточки, рассеянно похлопывая больную по руке, не в силах заставить себя не думать об ужасающих исходах подобных действий: а если бы телега добралась до ямы, когда женщина была еще жива, и она задохнулась бы под землей или ее бы разъела негашеная известь? Не исключено, что кого-то постигла такая судьба. Пока он думал об этом, женщина тихо скончалась, они с Греем зашили саван и снова положили ее на пороге.

Когда они вернулись в Майкл-хауз, уже стемнело. Бартоломью отправился взглянуть на своих пациентов в спальне коммонеров. Джером выздоровел после чумы, но болезнь подточила его силы, и он медленно умирал от изнурительной болезни легких. Едва переступив порог, Бартоломью увидел отца Уильяма – тот помогал одному из послушников-бенедиктинцев зашивать чье-то тело в одеяло. Быстрый взгляд на комнату сказал ему, что это Николас, в свои пятнадцать лет самый младший из студентов в Майкл-хаузе. А ведь еще утром он, казалось, пошел на поправку… Бартоломью тяжело опустился на скамейку.

– Он умер так быстро, что мы не успели послать за вами, – сказал Уильям. Фанатичный огонь, который обычно горел в его глазах, угас, и вид у него был измученный. – Я выслушал столько чудовищных признаний, что в аду скоро не хватит места.

Бартоломью не мог решить, шутит францисканец или нет, но в лице его не было ни намека на веселье.

– Тогда, может быть, грешников станут принимать в рай, – отозвался врач, поднимаясь.

Уильям схватил его за рукав и потянул вниз. В ухо Бартоломью полился сердитый шепот.

– Это ересь, доктор, и я советую вам воздержаться от столь странных замечаний!

– Ваше убеждение, что в аду место ограничено, тоже странное, – парировал Бартоломью. Ему вспомнились слухи, которые ходили, когда Уильям только что появился в Майкл-хаузе, – будто бы он был инквизитором.

Уильям выпустил рукав Бартоломью.

– Не беспокойтесь, – сказал он, и врач увидел, как в глубине глаз монаха, пока тот обдумывал смысл его слов, снова вспыхнул огонь. – Я не стану вовлекать вас в богословский спор. Но мне недостает общества Элфрита. Он был человеком большого ума!

Бартоломью согласился и пожалел, что Элфрита нет в живых и некому поведать свои мысли и переживания. Элфриту, в отличие от Уильяма, Элкота или Майкла, Бартоломью мог бы доверить тревоги относительно чумы и колледжа. Кстати, раз уж он вспомнил о Майкле – Бартоломью не видел его со вчерашнего дня. Он поинтересовался, видел ли бенедиктинца Уильям.

На лице Уильяма промелькнуло любопытное выражение.

– Нет, – отозвался францисканец, – он куда-то ушел. Взвалил на меня ту еще работенку, сами видите.

Бартоломью показалось странным, что Майкл никому не сказал, куда идет, но он отбросил эту мысль. Он поднялся со скамеечки, размял ноющие члены и помог Уильяму снести Николаса вниз, через двор на конюшню. Они оставили тело у двери и поскорее удалились. Бартоломью знал: никогда больше он не войдет в конюшню без того, чтобы не вспомнить об Августе.

На следующий день, возвращаясь домой по Хай-стрит вместе с Греем, Бартоломью ощутил на лице первые крупные капли дождя: все утро собиралась гроза. Грей окликнул знакомого студента, и тот пригласил их в пансион Марии переждать ливень. Как и в пансионе Бенета, здесь тоже было тепло и пахло вареными овощами. Студент принес им вина с пряностями, и Бартоломью расслабился, согревшись и немного захмелев.

Он почти засыпал, когда вдруг понял, что Грей кому-то его представляет. Смущенный, он вскочил на ноги и поклонился ученому, который стоял перед ним. Из слов Грея он понял, что это новый глава пансиона Марии – Невилл Стейн. Бартоломью хорошо знал прошлого принципала, но тот умер от чумы еще до Рождества. Его преемник оказался мужчиной за сорок, с копной необычайно жестких черных волос, которые, казалось, стремились держаться как можно дальше от черепа.

Стейн жестом предложил ему садиться и, устроившись на скамеечке неподалеку, принялся расспрашивать о положении дел с чумой в городе. Некоторое время спустя он перевел разговор на Жиля Абиньи, который, похоже, немало времени проводил и в пансионе Марии. Здешние обитатели тревожились за него.

– У вас есть какие-нибудь соображения, где он может быть? – спросил Бартоломью, ожидая услышать в ответ тот же набор домыслов и беспочвенных слухов, которыми его потчевали в других местах.

Огонь в очаге затрещал и рассыпался искрами, и Стейн, прежде чем ответить, некоторое время смотрел на него.

– Не знаю, где он находится сейчас, но полагаю, что позапрошлой ночью я видел его в Кембридже.

У Бартоломью похолодело под ложечкой.

– Где? Как это случилось?

– Ну, по-моему, я видел, как он выходил из пивной у доминиканского монастыря. Я слышал, что он куда-то увез свою сестру, поэтому эта встреча засела у меня в памяти. – Стейн откинулся назад и прикрыл глаза, пытаясь вспомнить, что именно он видел. – На нем был плотный плащ, и он обернулся, когда я окликнул его по имени. Потом он быстро зашагал прочь, завернул за угол, а я бросился за ним, но, когда добежал, улица оказалась пустынна. – Он пожал плечами. – Боюсь, это все. Если бы меня попросили поклясться под присягой, я не стал бы утверждать, что это точно был Жиль. Но он определенно походил на него и бросился бежать, когда я назвал его по имени. Выводы делайте сами.

Как только дождь чуть поутих, Бартоломью с Греем откланялись. Стейн закрыл за ними дверь и немного подождал. Из небольшой каморки сбоку от коридора показался Барвелл. Стейн и Барвелл немного поговорили о чем-то вполголоса, потом Барвелл ушел, и вид у него был мрачный.

Неподалеку от доминиканского монастыря имелась пара пивных, но ни в одной из них никто не смог вспомнить Жиля Абиньи. Когда Бартоломью пустился в описания, толстяк хозяин покачал головой.

– Мы стоим на тракте, и дела у нас идут отлично, несмотря на чуму. Я не могу упомнить каждого, кто покупает у меня эль. Может, он здесь и был, но я не поручусь.

Хозяин второй пивной знал Абиньи и потому оказался более полезен, но он сказал, что позапрошлой ночью Жиля у них совершенно точно не было. Он сокрушенно улыбнулся и сообщил, что однажды Абиньи поймали на мошенничестве в игре в кости с двумя местными, после чего тот не осмеливался показаться здесь снова из опасения за свою шкуру.

Они вернулись обратно в Майкл-хауз, и после трапезы Бартоломью отправился проведать больных. Тусклый свет пасмурного зимнего дня навевал уныние, и Бартоломью развел огонь. Он был уверен, что Уилсон пришел бы в ужас от такой расточительности – тратить дрова на умирающих. Бартоломью улыбнулся про себя, представив, как Уилсон в аду призывает дьявола не изводить дрова на костры. Кто-то прикоснулся к плечу врача. Он поднял глаза и увидел, что над ним склонился Уильям. Ему стало немного не по себе. Может, бывший инквизитор читает его мысли и видит еретические фантазии у него в голове?

Монах поманил его за дверь и остановился в холодном коридорчике перед каморкой Августа.

– Мы наконец получили послание от канцлера, – сказал он. – Он избрал на должность нашего нового мастера Роберта Суинфорда.

– Это не удивительно, да и мастер из него получится что надо, – сказал Бартоломью. – Он вернется из деревни?

Уильям покачал головой.

– Роберт тоже прислал письмо; в доме его родственников чума, и большинство мужчин умерли. Он просит нас проявить снисходительность и позволить ему остаться там еще на несколько недель, пока он не убедится, что женщины надлежащим образом устроены. До того времени он попросил Элкота исполнять его обязанности.

Бартоломью задался вопросом, не рискованный ли это шаг со стороны Суинфорда – отдавать колледж на попечение человека, который по его милости только что лишился должности. Потом вспомнил о непринужденности и уверенности Роберта Суинфорда и понял, что тот без малейшего труда вернет себе временно отданную власть.

– Но Элкот носа не показывает из своей комнаты, как когда-то Уилсон, – сказал Бартоломью. – Как он может управлять колледжем?

– Полагаю, Суинфорду об этом не сообщили, – отозвался Уильям. – Элкот потребовал, чтобы ему доставили различные документы, так что, похоже, он будет по меньшей мере приглядывать за делами.

Бартоломью вышел на улицу подышать воздухом и поразмяться после целого дня, проведенного у постелей больных. Дождь перестал, и небо начало проясняться. При виде его привратник выбрался из своей сторожки, но остановился в добрых десяти футах от Бартоломью, прижимая к лицу большой ароматический мешочек с целебными травами. Бартоломью сообразил, что не видел его лица с того самого дня, как вернулся из дома родственницы Агаты и объявил в Майкл-хаузе, что пришла чума. В руке у привратника была записка, которую он положил на землю, чтобы не приближаться к Бартоломью больше необходимого. Когда он убедился, что врач поднял ее, то поспешил обратно в сторожку. Бартоломью взглянул на захлопнутую дверь. Может, привратник прав и Бартоломью впрямь разносит опасные миазмы? Он чувствовал себя вполне хорошо, но как знать, вдруг он переносит заразу в своем дыхании, в своих одеждах? Он тяжело вздохнул и принялся разглядывать обрывок пергамента, на котором очень неразборчивым почерком было написано, что его ждут в домике лудильщика на берегу реки.

Бартоломью захватил плащ и сумку с лекарствами и пустился в путь. Ветер крепчал, и с каждым мигом становилось все холоднее. Бартоломью задумался, замерзнет ли река, как это было в прошлом году. Поначалу он радовался этому, потому что уменьшился запах. Но потом люди начали бросать мусор прямо на лед, и очень скоро вонь стала еще сильнее, чем была до того, как вода замерзла.

Он дошел до реки и свернул к хижинам, в которых ютились здешние жители. Ему вспомнилось, что последней его пациенткой до того, как разразилась чума, была маленькая дочка лудильщика – он видел ее тело в одной из первых выкопанных чумных ям. Лудильщику принадлежала последняя лачуга в ряду, и на этот раз на пороге врача встретил всего один мальчик.

Войдя в комнату, Бартоломью подошел к служившему постелью вороху тряпок в углу и присел, чтобы взглянуть на лежавшего там человека. Он увидел вполне здоровую женщину, и это стало для него приятным сюрпризом.

Похоже, она не ожидала гостя и обменялась недоуменным взглядом с сыном, который вошел следом.

– Вы посылали за мной, – сказал Бартоломью, становясь на колени на земляной пол. – Чем могу помочь?

Женщина обменялась с сыном еще одним взглядом, потом покачала головой.

– Я не стала бы посылать за вами ради этого, доктор, – сказала она. – Я рожаю. Повитуха умерла, и мне пришлось послать моего парнишку за какой-нибудь женщиной на подмогу. Мне не нужен врач.

Бартоломью ответил ей взглядом не менее недоуменным.

– Но вы ведь послали мне записку…

Он умолк: тело женщины скрутила схватка. Когда ее отпустило, она выдохнула:

– Ничего я не посылала. Я не умею писать, и мои дети тоже. Мне не нужен врач.

«И не по карману заплатить ему», – повисло в воздухе невысказанное продолжение фразы. Бартоломью пожал плечами.

– Но раз уж я все равно здесь и раз уж подошел ваш срок, может быть, я смогу помочь. Денег я не возьму, – добавил он быстро, видя, как по лицу женщины промелькнула тревога.

Бартоломью послал мальчика за водой и тряпками и явно успел вовремя: уже показалась головка младенца. Между схватками жена лудильщика рассказала, что все остальные женщины, жившие по соседству, либо умерли, либо больны, поэтому она послала сына в Гаслингфилд за помощью. Но туда было несколько миль пути, и она понимала, что помощь может не успеть. Обыкновенно врачи предоставляли принимать роды повитухам, и Бартоломью звали лишь в случае серьезных затруднений – как правило, когда было уже слишком поздно и он не мог ничего поделать. Он не удивился, поймав себя на том, что радуется возможности сделать что-то иное, нежели облегчение страданий больного чумой. Когда младенец наконец-то выскользнул ему на руки, крича во всю мощь здоровых легких, Бартоломью торжествовал больше, чем измученная мать и ее дочь, которая смотрела на происходящее круглыми глазами.

– У вас очаровательная девчушка, – сказал он, передавая малышку матери, – отлично развитая и совершенно здоровая. – Он откинул край пеленки, чтобы взглянуть на личико, и обменялся улыбкой с матерью. Потом взял крошечную ручку. – Только поглядите, какие у нее ноготки! – воскликнул он.

Жена лудильщика рассмеялась.

– Ну, доктор, вас послушать, так новорожденный младенец – это бог весть что такое! – сказала она. – Поглядела бы я, как бы вы запели, если бы это был ваш девятый за двенадцать лет!

Бартоломью рассмеялся вместе с ней.

– Буду рад принять всех до одного следующих ваших малышей, мистрис Тинкер, – сказал он, – и почту за честь, если меня об этом попросят.

Бартоломью вышел на улицу в отличном настроении впервые с тех пор, как разразилась чума. Он пошел назад вдоль реки, негромко насвистывая. Когда он завернул за угол, из тени перед ним выступил человек, вооруженный, судя по всему, тяжелой дубиной.

Бартоломью остановился как вкопанный и оглянулся через плечо, кляня себя за глупость. Позади стояли еще две темные фигуры, вооруженные точно так же. Записка! Это была ловушка! Он сглотнул, в памяти всплыло обезображенное тело Августа. В животе сжался холодный ком страха. У него был небольшой ножик, который он использовал в медицинских целях, но против троих человек с палками толку от такого оружия было не много. Он намотал ремень сумки на руку и внезапно бросился вперед, замахиваясь сумкой на того, кто стоял перед ним. Почувствовал, что попал, и услышал, как тот охнул, падая. Бартоломью не замедлил бега, слыша за спиной топот преследователей.

Четвертая фигура выскочила наперерез откуда-то из кустов, врезалась в него, и он тяжело упал. Потом перевернулся и увидел, что один из преследователей занес дубину, готовясь к удару, который раскроил бы череп врача, словно яичную скорлупу. Мэттью пнул нападавшего по ногам и увидел, как тот потерял равновесие. Бартоломью попытался подняться на ноги, но тут кто-то еще ухватил его за плащ и стал душить. Бартоломью яростно отбивался, размахивая руками и ногами, – и, судя по брани и воплям, многие его удары достигали цели.

Одному из обидчиков он с размаху всадил колено в пах, но вечно держать оборону против четверых было невозможно. Он поднял глаза и во второй уже раз увидел занесенную дубину, вырисовывающуюся на фоне темного неба. Теперь он был прижат к земле и не мог вырваться. Он зажмурился в ожидании удара, который определенно должен был стать последним в его жизни.

Удара так и не последовало. Вместо этого нападавший упал на него, хватаясь за грудь, и Бартоломью почувствовал, как его заливает теплая кровь. Он выбрался из-под неподвижного тела и ухватил за плащ одного из нападавших, который уже обратился в бегство. Тот принялся яростно лягаться, и Бартоломью вынужден был отпустить его. Он слышал, как их шаги затихают вдали, а чьи-то другие – приближаются.

Он вытащил нож, понимая, что у него не хватит сил убежать во второй раз, и приготовился задорого продать свою жизнь, если на него нападут снова. И зажмурился, когда под нос ему сунули фонарь.

– Мэтт! – Бартоломью почувствовал, как его поднимают на ноги, и увидел перед собой взволнованное лицо Освальда Стэнмора. – Что произошло? Кто это такой? – Он указал на тело, которое лежало у них под ногами.

Бартоломью увидел, что зятя сопровождает его управляющий Хью с арбалетом в руках. Стэнмор то и дело оглядывался по сторонам, словно ожидал, что нападающие вернутся.

– Я получил записку, что меня ждет пациентка, которая живет у реки, – пояснил Бартоломью, пытаясь отдышаться, – а эти люди на меня напали.

– Тебе следовало бы поостеречься ходить на реку в темноте, – сказал Стэнмор. – Только на прошлой неделе шериф поймал там троих грабителей из тех, что держат в страхе город. Без сомнения, их еще осталось немало. – Он оглянулся по сторонам. – Кто послал тебе записку? Ты, конечно, видишь связь между этой запиской и нападением?

Бартоломью показал ему помятый клочок пергамента.

– Лудильщик этого не писал, – сказал он.

Стэнмор взял записку и рассмотрел ее.

– Лудильщик этого определенно не писал, – подтвердил он, – потому что он уже месяц как умер. Я слышал, из восьмерых его ребятишек в живых осталось двое, а жена ждет девятого, бедняжка.

Бартоломью склонился посмотреть на того, кто лежал на земле. Человек был мертв; стрела вонзилась ему глубоко в грудь. Бартоломью поспешно обыскал его в надежде найти что-нибудь, что помогло бы установить личность нападавшего. Он обнаружил простой кошель, набитый серебряными монетами, и ничего более.

Бартоломью тряхнул кошельком перед Стэнмором.

– Ему заплатили, чтобы он напал на меня, – сказал он.

Он подумал о новорожденной дочке лудильщика: эти деньги стали бы прекрасным подарком к ее крестинам.

Стэнмор осторожно двинулся вперед по переулку к Майкл-хаузу. Бартоломью на ходу потянул его за рукав.

– Что ты здесь делал? – спросил он, не сводя настороженного взгляда с деревьев по сторонам переулка.

Стэнмор поднял фонарь и вгляделся во мрак на задворках Майкл-хауза.

– Сегодня пришла барка, – сказал он, – и я засиделся с капитаном, толковал о ценах на следующую партию товара. – Он кивнул управляющему. – Когда я иду на пристань в потемках, то всегда велю Хью захватить свой арбалет. Никогда не знаешь, на кого можно наткнуться в этих местах.

Бартоломью хлопнул Стэнмора по плечу.

– Я не поблагодарил тебя, – сказал он. – Опоздай вы на секунду, и пришлось бы спасать мой труп!

Они добрались до Майкл-хауза, и Стэнмор вместе с Бартоломью отправились в зал выпить по стаканчику вина с пряностями, а Хью поручили рассказать новость шерифу. В зале был и отец Уильям – пытался читать при свечах, а несколько студентов вполголоса переговаривались в другом углу.

Стэнмор протянул ноги к маленькому очагу.

– Эти грабители наглеют на глазах, – сказал он. – До сих пор они обирали только мертвых и умирающих. В первый раз слышу, чтобы нападали на здоровых.

Бартоломью выложил на стол кошель. Он быстро рассказал Стэнмору о кузнеце и о том, как ему заплатили, чтобы он припугнул Бартоломью в день вступления Уилсона в должность. Стэнмор слушал, разинув рот от ужаса.

– Ради всего святого, Мэтт! Во что ты ввязался? Сначала кузнец, потом Филиппа, а теперь еще это!

Вид у Бартоломью был точно такой же озадаченный, как и у его зятя.

Вернулся Хью, и Стэнмор поднялся, отклонив предложение Бартоломью остаться на ночлег.

– Нет уж, спасибо! – сказал он, обводя взглядом колледж. – Зачем мне ночевать в таком холодном и унылом месте, когда у Стивена меня ждет теплый очаг и ярко освещенные комнаты?

Бартоломью вернулся к себе и разделся. Мыться и развешивать одежду ему пришлось в темноте: свечей универсантам не полагалось. Это считалось расточительством, ведь можно было пользоваться общими в зале или, что случалось чаще, в профессорской. Бартоломью как мог прибрал комнату и улегся на скрипучую кровать, с силой растирая ступни друг о друга в тщетной попытке согреть их. Стэнмор прав: в Майкл-хаузе холодно и мрачно. Он попытался улечься поудобнее и поморщился, когда деревяшка впилась в то место, куда один из нападавших пнул его.

Кто же все-таки покушался на него? И кузнец, и сегодняшний убитый получили примерно по пять марок серебром в кожаном кошельке. Связаны ли эти два случая? Наверняка: едва ли нашлась бы еще одна группа людей, готовых заплатить за его голову! Бартоломью тревожно заворочался. Из комнаты наверху доносились псалмы, которые пели соседи Майкла, бенедиктинцы. Потом где-то в переулке дважды гавкнула собака. Налетевший ветер громыхнул ставнями, по ним забарабанили капли дождя. Бартоломью свернулся калачиком и попытался закутать в одеяло ледяные ноги. Он силился сосредоточиться, но мысли путались. А потом внезапно настало утро.

Было пасмурно и сыро. Бартоломью пошел к мессе, но оказался единственным присутствующим в церкви, не считая самого отца Уильяма. Францисканец тараторил латинские слова с такой скоростью, что Бартоломью едва разбирал их. Он задался вопросом, может ли Уильям быть искренним при таком-то темпе, или он полагает, что Господу угодны короткие молитвы, дабы Он успевал заняться другими делами. Бартоломью спросил бы самого монаха, но ему не хотелось втягиваться в продолжительный спор.

Помня о данном Уилсону слове, Бартоломью подошел взглянуть на место, которое тот выбрал для своего пышного надгробия. Он уже попросил одного из каменщиков из замка заказать плиту черного мрамора, хотя и не представлял себе, когда сможет нанять кого-то, чтобы высечь из него надгробие. Мастер каменщиков умер от чумы, а оставшиеся в живых камнетесы были загружены ремонтными работами, необходимыми для содержания замка. Глядя на нишу для могилы мастера, он подумал: как несправедливо, что хорошие люди вроде Августа и Николаса должны лежать в общей яме, а память об Уилсоне увековечит роскошное надгробие.

Бартоломью вышел из церкви на улицу. Он натянул капюшон, чтобы защититься от дождя, и отправился проверить чумные ямы. По пути ему встретился Барвелл, который поприветствовал его улыбкой и сказал, что в пансионе Бенета уже два дня нет новых случаев чумы.

Пока они говорили, к ним приблизился нищий с ужасающими язвами на лице, прося милостыню. Бартоломью знал, что этот попрошайка каждое утро изображал свои «язвы» при помощи смеси мела, грязи и свиной крови. Внезапно нищий узнал под капюшоном врача и испуганно попятился, а Бартоломью перехватил руку Барвелла, уже приготовившегося расстаться с деньгами.

Он обернулся, чтобы объяснить положение дел Барвеллу, и увидел кошелек, который тот держал в руке. Он был сшит из тонкой кожи, а на боку у него красовалась вышитая золотой нитью монограмма «ПБ», в точности такая же, как и на том кошельке, что лежал сейчас в кармане Бартоломью. К горлу врача подступила тошнота. Хотя отчего бы помощнику принципала пансиона Бенета не иметь при себе кошелек с его эмблемой? Барвелл с любопытством посмотрел на него.

– Доктор? – сказал он.

– Язвы он рисует себе каждый день заново, – промямлил Бартоломью, надеясь, что Барвелл не заметил его реакции, а если и заметил, то не догадался о причинах.

Церковный колокол пробил час. Барвелл поднял глаза и натянул капюшон на голову.

– Ладно, мне пора за дело, да и вы, я уверен, заняты. – Он зашагал прочь, потом остановился. – Когда вы в следующий раз увидите этого негодника Сэмюела Грея, не могли бы вы передать ему, что он до сих пор должен нам плату за последний триместр?

Бартоломью немного рассердился на Грея. Следовало бы рассчитаться со своими долгами перед пансионом, прежде чем переходить к другому наставнику. Это был еще один пример двойной жизни, которую тот, похоже, вел. Бартоломью задался вопросом, что еще утаил от него студент.

По пути Мэттью заглянул в церковь Святого Ботолфа проведать Колета. Тот сидел на своем обычном месте, таращась на свечи и крутя в пальцах позолоченного льва. Когда Бартоломью попытался заговорить с ним, Колет уставился на него отсутствующим взглядом, и у врача не осталось сомнений, что бывший коллега не узнал его. Борода у того заскорузла от засохшей слюны, одежда была грязной. Бартоломью задумался: может быть, он должен попытаться помочь несчастному, но Колет, похоже, не испытывал никаких неудобств. Мэттью решил подождать день-другой и подумать.

Он вышел из церкви и зашагал по Хай-стрит дальше. Когда он поравнялся с «Королевской головой», показался Генри Оливер и одарил его взглядом, полным такой неприкрытой враждебности, что Бартоломью остановился как вкопанный. Оливер двинулся к нему. Бартоломью ждал, вынув из сумки маленький ножичек и пряча его под плащом, чтобы Оливер не увидел.

– Ну как, нашли свою даму, доктор? – осведомился студент. Голос его звучал как шипение.

Бартоломью хотелось макнуть Оливера в каменное корыто за его спиной, откуда поили лошадей.

– Почему вы спрашиваете? – сказал он так спокойно, как будто в душе у него не кипел гнев.

Оливер равнодушно пожал плечами, на губах у него заиграла холодная улыбочка.

– Да так, любопытно, где же она от вас скрывается.

Бартоломью улыбнулся в ответ.

– Она все еще от меня прячется, – сказал он, ломая голову над тем, что Оливер надеялся получить от этой игры в кошки-мышки. – А теперь, если позволите, как ни приятно мне с вами беседовать, но чумная яма зовет.

Он зашагал прочь, ломая голову, в чем же дело с этим юнцом. В конце концов он решил потолковать о нем с Суинфордом, когда тот вернется в колледж. Это недоразумение затянулось слишком надолго.

Когда он приблизился к чумной яме, какой-то сорванец подлетел к нему и что-то пробормотал, прежде чем развернуться и броситься бежать. Бартоломью быстрее молнии ухватил его и не выпускал, хотя парнишка отчаянно сопротивлялся и норовил пнуть обидчика босой ногой. Бартоломью дождался, когда он угомонится, и мягко заговорил:

– Я не расслышал, что ты сказал. Повтори еще раз.

– Один доброжелатель хочет кой-чего вам рассказать, ежели вы придете сюда в десять вечера, – запинаясь проговорил мальчуган, глядя на Бартоломью огромными перепуганными глазами. – Только приходите в одиночку.

Бартоломью впился в него взглядом. Неужели это еще одна уловка, чтобы заманить его туда, где от него можно будет избавиться – что почти удалось его врагам прошлой ночью?

– Кто велел тебе передать это мне?

Мальчуган снова начал брыкаться.

– Не знаю я. Он был весь закутанный. Спросил, знаю ли я вас, – вы к мамке моей ходили, когда она хворала, – ну, я и сказал, что да, тогда он велел мне передать вам эти слова, а потом давать деру. Он мне пенни дал.

Он протянул руку и показал монетку. Бартоломью отпустил мальчишку, и тот понесся по уличной грязи.

«И что теперь?» – подумал врач. Словно чумы, колледжа и Филиппы ему недостаточно!

За день дождь немного поутих, а с наступлением сумерек на небе появились голубые просветы. Но к тому времени, когда Бартоломью вернулся в Майкл-хауз после обхода больных, было так поздно, что большинство коллег уже улеглись спать.

Он прошел в кухню, где Кинрик клевал носом у догорающего очага, пошарил в кладовке, нашел остатки каравая и черствый сыр. Пока он ел, Кинрик раздул огонь и поставил подогреваться вино для них обоих. Бартоломью раздумывал, стоит ли идти на встречу с «доброжелателем» к чумной яме. Выбор места свидания казался странным, зато разговор точно будет с глазу на глаз: ни один человек в здравом уме не сунется в эту обитель скорби и отчаяния в глухую полночь. Он бросил взгляд на часовую свечу, по которой определяли время. Решать необходимо было быстро – до назначенной встречи оставалось меньше часа.

Возможно, загадочный незнакомец и впрямь желает ему добра и располагает сведениями о Филиппе. Бартоломью попытался мыслить логически. Люди, которые напали на него, едва ли могут рассчитывать, что он дважды попадется на один и тот же крючок и согласится встретиться неизвестно с кем в темноте, в глухом месте да еще и после того, что случилось накануне. Следовательно, «доброжелателем» должен быть человек, которому ничего не известно о нападении. Конечно, недруги Бартоломью могли использовать ту же самую цепочку рассуждений. Он смотрел на огонь и барабанил пальцами по столу, а в голове у него происходила борьба.

Бартоломью резко поднялся. Он пойдет. Только на этот раз, в отличие от прошлого, вооружится и будет начеку, помня о возможной опасности. Он часами просиживал в тавернах и пансионах, пытаясь узнать хоть что-нибудь об исчезновении Жиля и Филиппы; быть может, этот «доброжелатель» располагает нужными сведениями, и Мэттью не желает упустить эту возможность из-за излишней осторожности.

Кинрик сонно взглянул на него.

– Опять уходите? – спросил он.

Глаза его резко распахнулись при виде того, как Бартоломью снял с крюка на стене и сунул под плащ большой обоюдоострый мясницкий нож.

– Эй, а это зачем? – спросил Кинрик. Он выпрямился в кресле Агаты, оживляясь. – Никак, собрались всласть погулять в городе?

– У меня встреча, – сказал Бартоломью.

Он не видел никаких причин не говорить Кинрику, куда собирается. По крайней мере, если на него нападут, Кинрик сможет рассказать шерифу, что все было подстроено, а не стало результатом случайного столкновения с грабителями – как явно решил вчера Стэнмор.

Валлиец подхватил с пола небрежно брошенный плащ.

– В такую-то пору? После всего, что случилось вчера? Пожалуй, пойду-ка я с вами, от греха.

– Нет, – сказал Бартоломью, вспомнив слова мальчишки. Ему велели приходить одному, и он не хотел спугнуть возможного обладателя сведений.

Кинрик накинул плащ на плечи и встал рядом с Бартоломью.

– Мы с вами давно знакомы, – сказал он спокойно, – и я вижу: с тех пор как умер сэр Джон, с вами творится что-то неладное. Может быть, я смогу помочь. Я знаю, что вы тревожитесь о леди Филиппе. Эта встреча связана с ней?

Бартоломью невольно улыбнулся. Он и забыл, каким проницательным может быть маленький валлиец. Кивнув, он сказал:

– Но мне велели прийти в одиночку.

Кинрик пренебрежительно отмахнулся.

– День, когда кто-то увидит Кинрика ап Хьювида против его воли, станет его последним днем. Не тревожьтесь, хозяин, я буду там, но об этом не узнает никто, кроме вас. И куда же мы идем?

Бартоломью сдался. Его не покидали опасения относительно предстоящей встречи, и присутствие Кинрика было бы успокоительно. По крайней мере, будет кому сбегать за подмогой, если дело примет дурной оборот.

– Только осторожно, – сказал он вслух. – Я представления не имею ни с кем мы встречаемся, ни что им нужно. Если начнется заваруха, беги за помощью. Не встревай сам, а то можешь пострадать.

Кинрик бросил на него полный недоверия взгляд.

– Да за кого вы меня принимаете? Плохо же вы знаете Кинрика. Меня кое-чему научили в горах Уэльса.

– Извини. Просто в колледже и так уже столько народу погибло до срока, что я не хочу потерять кого-то еще.

– То есть Август, Пол и Монфише, вы хотите сказать? – переспросил Кинрик.

Бартоломью искоса взглянул на него.

– Если у меня нет ученой степени, как у ваших коллег, это не значит, что я совсем бестолковый, – заметил Кинрик. – Я знаю, что их убили, несмотря на все те россказни, которые распространил Уилсон. Но я буду держать рот на замке, – добавил он поспешно, видя тревогу на лице Бартоломью. – Ведь молчал же я до сих пор. Но вам нужно знать, что вы не один.

Для Кинрика это была необычайно длинная речь, и он дал понять, что разговор окончен, загасив свечи и выбрав себе нож.

Бартоломью выскользнул из кухни и пересек двор. Он быстро прошел по Сент-Майкл-лейн и свернул на Хай-стрит. Идти в темноте было нелегко. Ночь выдалась туманная. Лунный свет не проникал сквозь плотную белую пелену, и почти невозможно было разглядеть колдобины и мусор, пока не наступишь на них. В одном месте Бартоломью провалился в рытвину, полную вонючей воды, которая оказалась ему по колено. Морщась от запаха мочи и нечистот, исходившего оттуда, он выбрался и зашагал дальше. Кинрик не выдавал себя ни звуком, но Бартоломью знал, что он рядом.

Наконец он очутился на поле, где были выкопаны чумные ямы. Их огородили грубой деревянной изгородью, чтобы бродячие псы не заходили и не тревожили мертвых. Бартоломью перелез через забор и огляделся по сторонам. Кучи земли от двух заполненных доверху ям возвышались над вытоптанной травой, словно древние языческие курганы. Еще одна яма зияла, словно исполинский черный рот, и Бартоломью различил более светлый слой там, где последние сброшенные тела были засыпаны негашеной известью.

Он попытался разглядеть, не прячется ли кто-нибудь в кустах по краям поля, но ничто не шелохнулось. Какой-то звук за спиной заставил его стремительно обернуться, и он едва не потерял равновесие. Сердце у него бешено заколотилось, ноги стали ватными. Одной рукой он ухватился за изгородь, другой нащупывал длинный нож за поясом.

За забором стоял человек, закутанный в плотный плащ с капюшоном. Он не сделал никакой попытки перелезть через изгородь, а когда Бартоломью сделал шаг вперед, вскинул руку.

– Стойте!

Голос был женский. У Бартоломью екнуло сердце.

– Филиппа! – воскликнул он.

Женщина на миг застыла, потом покачала головой.

– Это не Филиппа. Простите.

Она снова огляделась и оперлась на изгородь, чтобы не говорить так громко.

– Завтра в пансионе Бенета будет собрание. Я не могу сказать зачем, но вы должны попытаться выяснить это, потому что, мне кажется, оно имеет отношение к вам. Лучше всего обойти дом сзади и забраться на окно зала. Там широкий подоконник, и сквозь ставни вы сможете расслышать, что там говорят. Будьте предельно осторожны, эти люди опасны. Но мне кажется, вам лучше узнать об их планах, а не оставаться в неведении.

Бартоломью был совершенно озадачен.

– Это связано с Филиппой? – спросил он.

Незнакомка отступила на шаг.

– Не могу сказать. Вам придется выслушать и выяснить все самому.

– Но кто вы? – спросил Бартоломью.

Женщина отступила еще на шаг.

– Прошу вас! Я потеряю все, если кто-нибудь узнает, что я встречалась с вами. А теперь мне пора. Пожалуйста, не преследуйте меня. Я прошу вас об этом, потому что ради вас мне пришлось пойти на риск.

Бартоломью согласился.

– Я могу что-нибудь для вас сделать?

Женщина остановилась, и он почувствовал на себе ее взгляд из-под капюшона.

– Вы и так сделали достаточно, – сказала она негромко и скрылась в тумане.

Бартоломью смотрел ей вслед, совершенно сбитый с толку. Что это за собрание в пансионе Бенета, которое может иметь отношение к нему? И как он будет лезть по стене дома и подслушивать, точно шпион? Может, это хитроумный план, чтобы бросить тень на него, заманить в какое-то чудовищно компрометирующее положение, чтобы его выгнали из университета? Неужели это интриги оксфордцев? Уилсон с Элфритом, скорее всего, именно так и решили бы, но в идее оксфордского заговора было нечто, что вызывало у Бартоломью неприятие. Он понимал, почему Уилсон и Элфрит поверили в интригу, но ему самому казалось, что это дело куда важнее для Кембриджа, нежели для Оксфорда, и что оксфордцы не стали бы тратить время на такое.

Перед ним словно из-под земли вырос Кинрик, заставив его вздрогнуть почти столь же сильно, как и при появлении женщины. Валлиец положил руку ему на плечо.

– Спокойно, хозяин. Экий вы нервный. Проследить за ней?

Бартоломью вцепился ногтями в изгородь, глубоко дыша, чтобы успокоиться. Эта женщина пошла на риск, сообщив ему сведения, которые считала важными, и попросила не подвергать ее еще большей опасности и не ходить за ней.

– Не надо, Кинрик, – ответил он. – Пускай идет.

– Кто она такая? – поинтересовался валлиец с разочарованием в голосе. У Бартоломью было ощущение, что его слуга наслаждается ночной вылазкой.

– Не знаю, но мне кажется, что она не желает нам зла, – сказал он, неторопливо перебираясь через ограду.

– Чего она хотела?

Бартоломью немного помолчал, прежде чем пересказать Кинрику их разговор.

Валлиец весело потер руки.

– Вряд ли это будет трудно сделать, – сказал он. Потом задумчиво потер глаза. – Да. По задней стене пансиона Бенета возможно взобраться. Она вся увита плющом, который ни разу не удосужились подстричь. Там выбрасывают мусор на задний двор, и туда же выходит сток одной из уборных. Лишний раз никто не сунется, потому как там ужасная грязища, так что, думаю, у нас не возникнет трудностей.

– У нас? – тревожно перебил Бартоломью. – Я не могу втягивать тебя в это…

– Вы не можете удержать меня в стороне от этого! И вообще, в таких делах я разбираюсь получше вашего.

Бартоломью вынужден был признать, что слуга прав, но ему становилось неуютно при мысли, что он вовлекает Кинрика во что-то нехорошее и опасное. Он двинулся сквозь туман в том же направлении, куда ушла женщина. Белая пелена на миг поредела, и Бартоломью увидел напротив «Королевскую голову».

Вдруг откуда-то показался человек. Бартоломью насторожился. Человек походил на Освальда Стэнмора. Врач моргнул, и фигура исчезла. Бартоломью встряхнулся. Ну вот, ему уже мерещится. Стэнмор, небось, сейчас видит десятый сон в своей постели в Трампингтоне, и в такой клоаке, как «Королевская голова», ему нечего делать. Бартоломью явно устал, у него разыгралось воображение. Он ухватил Кинрика за рукав и потянул, кивая в сторону дома.

Валлиец уже строил планы, как они на следующую ночь проникнут на задний двор пансиона Бенета, и при виде возбужденного блеска в его глазах у Бартоломью не хватило духу запретить ему идти. Он даже не был уверен, что сам хочет ввязываться в это. Туман льнул к их одеждам и, казалось, приглушал все обычные ночные звуки. Откуда-то издалека донесся вой. Чума принесла еще одну смерть? Или это кошка охотится среди куч мусора? Бартоломью вздохнул с облегчением, когда из тумана проступили стены Майкл-хауза: он слишком устал, чтобы дальше раздумывать о намерениях его доброжелательницы. Он рухнул на постель прямо в одежде и заснул под мерное дыхание Грея на соседней кровати.

На следующее утро Бартоломью спозаранку получил записку от хирурга-цирюльника Робина Гранчестерского, в которой говорилось, что он назначил встречу с представителями города. Предстояло решить, что делать с селением Всех-Святых-у-Замка, все обитатели которого умерли много недель назад. Ходили слухи, будто мертвецы по ночам разгуливают по Кембриджу и разносят заразу. Настроение собравшихся было ожесточенное, и вопрос о том, что же делать с деревушкой за замком, обходили, пока Бартоломью не грохнул по столу рукоятью кинжала Стэнмора, чтобы унять гомон.

– Все, кто жил в селении за замком, умерли или ушли оттуда, – произнес он. – Тела гниют буквально в каждом доме, я видел. И хотя я не верю, что они ходят по городу по ночам, деревню следует очистить из соображений гигиены. Предлагаю сжечь ее.

К нему обернулись потрясенные лица с разинутыми ртами.

– Вместе с телами? – прошептал Стивен Стэнмор.

– Ну, если ты хочешь пойти и забрать их оттуда – пожалуйста, – сказал Бартоломью.

– Но это же святотатство! – ужаснулся отец Уильям. – Этих людей нужно похоронить по-человечески.

– Тогда заберите их, а после мы сожжем дома.

Повисла тишина. Потом собравшиеся забормотали, против воли соглашаясь. И клирики, и медики признавали, что другого безопасного способа справиться с задачей нет, но предложить столь непопулярные меры никто не решался.

Бартоломью наспех перекусил вместе с Уильямом и двинулся к замку. Двое послушников вызвались помочь, и люди выходили из домов, чтобы посмотреть им вслед. Сожжение деревни не заняло много времени: лачуги были хлипкие и, несмотря на дожди, которые мочили их последние несколько недель, загорелись с легкостью.

Когда пламя улеглось, Бартоломью обнаружил, что его колотит. Врач спрашивал себя: неужели он и в самом деле обрек души людей на вечные муки, как утверждал священник церкви Святого Клемента? Уильям окроплял пожарище святой водой, и над еще не остывшими пепелищами домов с шипением закурились дымки. Бартоломью знал, что никогда больше не ступит в эту часть города.

– Гнусная работенка, – заметил Уильям, когда они возвращались в Майкл-хауз. – Но это нужно было сделать. Священник ошибается: души этих людей отправятся туда, куда им суждено, и то, что вы сделали сегодня, ничего не изменит. Выбросьте это из головы и думайте о другом.

Бартоломью благодарно улыбнулся. Уильям определенно не принадлежал к числу людей, способных солгать ради чужого спокойствия, скорее уж наоборот, и от его слов на душе у Бартоломью полегчало.

– Я слышал, вы принимали очередного младенца мистрис Тинкер, – сказал Уильям.

Бартоломью снова почувствовал радость, охватившую его, когда он принял на руки новорожденную девочку. Он вспомнил о кошельке, который хотел отдать ей, и спросил францисканца, не передаст ли тот деньги матери, когда будет крестить малышку. Уильям вскинул брови.

– Это ведь не ваш ребенок, нет? – поинтересовался он.

Бартоломью опешил. До чего же испорченные в университете люди! Что заставляет их видеть дурные побуждения в самых невинных действиях? Уильям заметил выражение его лица и переменил тему.

– Вы не видели сегодня брата Майкла?

Бартоломью не встречал толстого бенедиктинца несколько дней и уже начинал беспокоиться. Утром он даже заглянул на чердак – убедиться, что убийца не вернулся снова. Он уже готов был поделиться тревогой с Уильямом, когда увидел Колета, которого выводили из церкви Святого Ботолфа два монаха. Бывший врач неудержимо хохотал и пускал слюни сильнее обычного. Глаза его, прежде пустые, горели безумием и едва не вылезали из орбит.

– Что случилось? – с жалостью спросил Бартоломью под хриплый хохот Колета.

– В эту пору дня он так себя и ведет, – пояснил один из монахов, – так что нам приходится отводить его домой. Он лишился рассудка. Вы тут ничем не поможете, доктор.

Агата не пустила Бартоломью и на порог кухни, заявив, что он пропах «кострами смерти». Она забрала его одежду в стирку, а самого заставила тщательно вымыться в воде, в которую щедрой рукой насыпала трав, чтобы отбить запах. Вода была холодной, но, избавившись от запаха гари, Бартоломью почувствовал себя гораздо лучше. Дрожа, он уселся у очага и взялся за окаменевшие марципаны.

Кинрик придвинул к нему свою скамеечку. Он оглянулся через плечо, чтобы удостовериться, что Агата его не услышит, но прачка уговаривала Уильяма последовать примеру Бартоломью и едва ли была способна отвлечься на что-то другое до тех пор, пока францисканец не покорится ее воле.

– Я выходил осмотреться, – проговорил Кинрик вполголоса. – Управляющего пансиона Бенета отпустили на сегодняшний вечер, сказали, что он может навестить свою матушку. Кроме того, у них кончаются свечи, и помощник принципала предложил, чтобы в восемь часов гасили все огни, пока они не пополнят запасы. Смекаете, к чему все идет?

Бартоломью догадывался. Управляющему предложили переночевать в другом месте, а студенты, оставшись без света, скорее всего, отправятся спать, поскольку заниматься чем-либо другим в темноте затруднительно. Все это наводило на мысль, что его доброжелательница права и сегодня ночью в пансионе Бенета состоится тайное собрание. В течение дня ему не выдалось случая поразмыслить об этом, голова была занята другими делами, но сейчас следовало принять какое-то решение.

Через черный ход он выскользнул из кухни в сад, вспомнив, что последний раз проделывал это для разговора с Элфритом. Сейчас на дворе стоял лютый холод, а коричнево-серые ветви деревьев были голые. Бартоломью немного посидел с закрытыми глазами, пытаясь сосредоточиться на безмолвии сада и выкинуть из головы воспоминания о беспощадных языках пламени. Мало-помалу он начал прикидывать, стоит ли ему идти в пансион Бенета. Может быть, там ловушка? Кто эта женщина, которая утверждала, будто желает ему добра? Мэттью провел рукой по волосам и поднялся, пряча ладони под мышками, чтобы не замерзли. Но при мысли о Филиппе он понял, что пойдет на это собрание. В конце концов, рядом будет Кинрик, и уж если кому под силу приходить и уходить незамеченным, так это маленькому валлийцу.

Бартоломью медленно зашагал к колледжу, направляясь к себе в комнату, но его перехватил запыхавшийся слуга.

– Вот вы где! – с ноткой обвинения в голосе выдохнул он. – Давайте-ка поторопитесь. Здесь Генри Оливер, и у него ужасная чума.

X

Едва Бартоломью и Кинрик переступили порог Майкл-хауза, как услышали разъяренные крики Генри Оливера, несущиеся из спальни коммонеров. Кинрик поведал хозяину, что два студента нашли его лежащим у таверны «Королевская голова» и принесли сюда, чтобы о нем могли позаботиться в чумной палате. Оливер, похоже, имел на этот счет иное мнение и брыкался из последних скудных сил, требуя отнести его в собственную комнату.

Бенедиктинцы никак не могли утихомирить больного, и его крики и брань мешали другим. Один из монахов едва не лежал поверх него, пытаясь удержать в постели. Когда Оливер увидел на пороге Бартоломью, он забился еще сильнее.

– Не подпускайте его ко мне! – завопил студент. – Он убьет меня!

Бартоломью медленно приблизился к постели и осторожно положил руку на голову юноши. Оливер шарахнулся, отодвинулся как можно дальше в угол.

– Ну-ну, Генри, успокойтесь, – негромко сказал Бартоломью. – Никто вас не обидит. Вы больны и нуждаетесь в помощи, а лучше, чем здесь, вам ее не окажут нигде.

– Нет! – взвизгнул Оливер; взгляд его отчаянно заметался по комнате. – Здесь вы меня прикончите!

– Ну и зачем мне это делать? – поинтересовался Бартоломью и протянул руку, чтобы аккуратно повернуть голову Оливера – осмотреть нарывы на шее.

Студент судорожно, прерывисто задышал.

– Мастер так сказал, – прошептал он, не сводя с Бартоломью полных ужаса глаз.

– Суинфорд? – изумился Бартоломью. – Суинфорд сказал вам, что я вас убью?

Оливер покачал головой.

– Мастер Уилсон. Он сказал, что вы убьете его. Вы и убили!

Он снова вжался в угол, обессиленный. Бартоломью ошеломленно глядел на него, а монах встал на колени и принялся стаскивать с Оливера сырую одежду.

Бенедиктинец скупо улыбнулся врачу.

– Бредит, – сказал он. – В бреду они чего только не говорят. Бедняга Джером вон все твердит, что это он виноват в убийстве Монфише!

Бартоломью простонал. Он не поспевал за событиями. Значит, Джером в горячечном бреду признался, что убийца – он? И почему Уилсон сказал Оливеру, будто Бартоломью собирается убить его?

Оливер выдохся, перестал сопротивляться и позволил Бартоломью с бенедиктинцем уложить себя в постель. Когда врач стал его осматривать, он снова начал извиваться и отбиваться, но без прежней горячности. Нарывы под мышками и в паху были мягкие, как гнилые яблоки, и Бартоломью знал, что даже если их вскрыть, это не принесет облегчения. Пока монахи занимались остальными пациентами, он попытался заставить студента выпить воды.

Оливер выплюнул воду и вывернулся из рук врача.

– Отравитель! – прошипел он с блестящими от жара глазами.

Бартоломью сам отхлебнул из чашки и снова протянул ее Оливеру; тот принял воду с неохотой, но выпил жадно.

– А теперь, – сказал Бартоломью, – вам нужно отдохнуть.

Он поднялся, но Оливер схватил его за край рукава.

– Мастер Уилсон говорил, что боится умереть от вашей руки, лекарь, – сказал он. – Моя тетка полагает, что вы убили его.

Бартоломью был сыт Оливером и его гнусными обвинениями по горло.

– Ну, так вот: она ошибается, – отрезал он. – Да и откуда ей об этом знать, если Уилсон ни разу не вышел из своей комнаты, чтобы с кем-то поговорить, а ваша тетка носу не кажет из аббатства?

Оливер ощерился и сплюнул на пол.

– Он приходил к ней, – сказал он.

– Уилсон навещал вашу тетку?

– Ну да! – Голос Оливера источал презрение. – Почти каждый день между повечерием и утреней.

– Посреди ночи? – опешил Бартоломью. – Уилсон навещал вашу тетку посреди ночи?

– Они были любовниками, – заявил Оливер, – хотя я никогда не понимал, что она нашла в этом жирном борове.

– Он ведь собирался принять сан, – недоуменно сказал Бартоломью, – дать обет безбрачия…

– Моя тетка уже дала такой обет, – коротко хохотнул Оливер, – и что?

Бартоломью воззрился на студента. Тот ответил ему злобным взглядом, и врач в который уже раз задался вопросом, чем он заслужил столь жгучую неприязнь. Больной, однако, быстро терял силы, и Бартоломью не хотелось еще более утомлять его расспросами. Он подошел посидеть с Джеромом – старик все еще сражался с недугом, демонстрируя силу духа, какой Бартоломью никогда в нем не подозревал. Костлявые пальцы Джерома обхватили его руку.

– Это я, – пробормотал он. – Я убил Монфише. Я заставил его выпить вина, хотя он говорил, что ему достаточно. Мы с Джослином заставили его выпить за здоровье мастера, и он умер. Его смерть на моей совести.

– Вы знали, что вино отравлено? – спросил Бартоломью.

Старик медленно покачал головой; в глазах у него стояли слезы.

– Нет, не знал. Но это не извиняет меня, – прошептал он.

Бартоломью поднялся.

– Я позову к вам отца Уильяма, – сказал он. – Он отпустит ваши грехи.

Его охватило внезапное желание бросить Майкл-хауз и Кембридж и уехать в Йорк или Линкольн, чтобы спокойно лечить людей, подальше от грязных университетских интриг и дрязг. Даже отец Джером, который, наверное, в своей жизни и мухи не обидел, оказался затянутым в эту липкую паутину и теперь умирает, считая себя виновным в преступлении, невольным соучастником которого он стал.

Бартоломью вышел из спальни коммонеров и вернулся обратно в кухню, все это время раздумывая над словами Оливера. Студент сказал, что Уилсон выходил из колледжа почти каждую ночь, чтобы наведаться к своей любовнице аббатисе. Это, конечно, объясняло, каким образом он заразился чумой, когда на глазах всех остальных заперся от внешнего мира. Бартоломью с Кинриком прошлой ночью ускользнули из колледжа незамеченными и точно так же вернулись, так почему Уилсон не мог сделать то же самое?

И все же в этом не было никакого смысла. Бартоломью уже установил, что Уилсон не был убийцей – ведь тело Августа появилось в конюшне уже после того, как мастера похоронили. Неужели Уилсон полагал, что убийца – Бартоломью? И затеял этот предсмертный разговор с ним в надежде, что он попадется в какую-то ловушку и выдаст себя? Но это тоже бессмысленно, ведь если Уилсон считал Бартоломью способным на столь тяжкий грех, как убийство, зачем тогда он назначил врача своим душеприказчиком? Почему не Майкла или Уильяма?

Бартоломью притулился у очага, потеснив Кинрика, чтобы места в тепле хватило обоим. Нельзя было рисковать и являться слишком рано – их могли заметить. Бартоломью дремал, пока Кинрик не объявил, что пора идти. Валлиец заставил хозяина переодеть белую рубаху и избавиться от плаща и мантии: в них карабкаться по стене было бы затруднительно. Оба облачились в шерстяные чулки и темные накидки, чтобы не замерзнуть. Удостоверившись, что они готовы к долгому ожиданию на узком подоконнике, Кинрик двинулся к выходу из колледжа.

Бартоломью только диву давался, как юркий валлиец умеет сливаться с тенями, и по сравнению с ним чувствовал себя нескладным и неуклюжим. Когда они добрались до пансиона Бенета, темнота была хоть глаз выколи, но Кинрик настоял на том, чтобы они постояли и осмотрелись, пока он не уверился, что все спокойно. Валлиец прошмыгнул по узкому проходу, словно кот, Бартоломью последовал его примеру так тихо, как мог. В прошлом этот закоулок вел прямо к заднему двору пансиона, но когда двор превратился в мусорную кучу, его перегородили стеной.

При строительстве стены использовались не самые лучшие материалы, и Бартоломью не составило большого труда отыскать опоры для рук и ног там, где известка искрошилась, и добраться до верха. Кинрик толкнул его обратно в тень, где они снова остановились и убедились, что двигаться дальше безопасно. Наконец слуга сделал знак, что можно спрыгнуть вниз, во двор. Бартоломью был привычен к неприятным запахам, но от вони, которая исходила от покрывавшей двор слизи, заслезились глаза даже у него. Кинрик быстро направился к ряду ощипанных кустов возле стены пансиона.

Бартоломью поскользнулся на чем-то и выругался себе под нос, едва не упав. Кинрик подхватил его под руку, и они затаились в звенящей тишине, пока не удостоверились, что никто их не слышал. Вскоре они добрались до кустов, где можно было не опасаться, что кто-нибудь заметит их из окна. Бартоломью едва удержался, чтобы не вскрикнуть от отвращения, когда его вытянутая рука наткнулась на гнилой кусок мяса, который кто-то туда выбросил.

Кинрик продирался сквозь кусты, пока они не добрались до плюща, который вился по стене дома. Плющ был старый и крепкий, и Бартоломью кивнул в знак того, что без труда сможет по нему взобраться. Они решили, что Бартоломью заберется на подоконник, а Кинрик останется сторожить на проходе от стены, чтобы вовремя предупредить, если доброжелательница все же заманила их в ловушку. В таком случае они смогут спастись бегством – взберутся по плющу и уйдут по крышам.

Бартоломью осторожно поставил ногу на стебель и начал подниматься. Сточный желоб, по всей видимости, располагался прямо наверху, поскольку плющ оказался предательски слизким, а в ветвях его попадались самые разнообразные отбросы. Бартоломью пытался не думать об этом и упорно продолжал подъем. Он посмотрел вниз, но Кинрика не увидел. Должно быть, слуга уже занял наблюдательную позицию в тени на вершине стены.

Из отверстия желоба донеслось негромкое пение. Только бы это не оказался поваренок, который выплеснет помои прямо ему на голову, взмолился Бартоломью. Он осторожно взобрался немного повыше, отметив, что язык у поющего заплетается, а сам он фальшивит. Должно быть, один из студентов, которому не по душе ранний отбой, прокрался в кладовку, чтобы угоститься вином и элем. Судя по голосу, его насторожил бы только удар грома, но не человек, осторожно взбирающийся по стене снаружи.

Бартоломью карабкался вверх, пока голова его не очутилась на уровне стрельчатых окон зала. На один жуткий миг ему показалось, что женщина обманула его, потому что он не видел ни одного окна с широким подоконником, на котором можно было бы стоять. Но потом он сообразил, что отклонился слишком далеко в сторону и нужно взять вправо. Эта задача оказалась куда сложнее, чем он ожидал, и ему пришлось спуститься вниз до кухонного желоба, прежде чем нашелся достаточно толстый стебель плюща, способный выдержать вес Мэттью.

Наконец Бартоломью увидел над головой подоконник, сумел уцепиться за него обеими руками и подтянуться. Ставни были плотно затворены, но из-под них пробивались тонюсенькие полосочки света, указывая на то, что там кто-то есть. Бартоломью едва не упал, когда стебель, за который он держался, неожиданно оборвался у него в руке. Он затаил дыхание, ожидая, что ставни вот-вот распахнутся и его укрытие будет обнаружено, но изнутри не доносилось ни звука, и мало-помалу он успокоился.

Он пристроился на краю подоконника, упираясь спиной в резной каменный проем. Немного пригнувшись, он мог сквозь щели в деревянной ставне разглядеть край главного стола в большом зале. Несмотря на то что горела одна из драгоценных свечей помощника принципала, похоже, оценить этот щедрый жест было некому. Собрание явно еще не началось. Бартоломью попытался устроиться удобнее. Поднимался пронизывающий ветер, и, хотя небо оставалось ясным, а дождь казался маловероятным, было понятно, что, несмотря на все предосторожности Кинрика, домой он попадет совершенно окоченевшим.

Часы на башне церкви пробили еще дважды, но в зале ничего не изменилось. Бартоломью начал задумываться, не обвели ли его вокруг пальца, и уже очень хотел бросить эту затею. На подоконнике было страшно холодно, пронзительный ветер забирался под одежду. Мэттью казалось, что если он не спустится по лозе в самое ближайшее время, то так окоченеет здесь, что попросту не сможет этого сделать.

Внезапно он понял: что-то происходит. Наклонившись и приникнув к щели, он увидел, что по залу расхаживает мастер Барвелл и отдает какие-то распоряжения Джейкобу Яксли, которого выселили из комнаты, чтобы разместить в ней чумную палату. Яксли зажигал новые свечи и сметал остатки ужина со стола на тростник на полу. Барвелл показался в поле зрения Бартоломью; похоже, он говорил с кем-то еще. Ветер хлопнул створкой ставни, и Бартоломью чертыхнулся про себя. Если так пойдет дальше, он не услышит, что делается на собрании. Он осторожно оторвал кусок стебля и подсунул под отошедшую створку. Ветер налетел снова, и Бартоломью с удовлетворением отметил, что хотя бы с этой напастью он справился.

Снова пробили часы, и за окном закипела лихорадочная деятельность. Гул голосов становился все громче, в зал один за другим стекались люди. Бартоломью был удивлен: он ожидал небольшого собрания из четырех-пяти человек, а уже пришли по меньшей мере пятнадцать и явно должны были появиться еще.

Кто-то негромко постучал по столу, призывая к порядку.

– Господа. Я не стал бы собирать вас здесь таким образом, если бы не одна важная причина, – начал Барвелл. – Боюсь, наше дело потерпело тяжкое поражение.

Раздался гул встревоженных голосов, и оратор дождался, когда они затихнут, прежде чем продолжать.

– Мы узнали, что исполняющий обязанности мастера Майкл-хауза вступил в сношения с Оксфордом.

На этот раз голоса прозвучали громче, среди них слышались вопросы.

Барвелл поднял руку.

– Вам не нужно объяснять последствия этого шага, господа. Мы не были уверены в том, на чьей стороне мастер Элкот, и оказались правы в своих сомнениях. Наши агенты перехватили его письма, где говорится, какие пансионы наиболее уязвимы и скорее других падут под нажимом. Теперь Оксфорд окажет на них давление, и университет будет ослаблен, когда они падут.

В комнате опять поднялся шум, и Барвелл вынужден был забарабанить по столу, чтобы вновь водворилось спокойствие.

– Что вы предлагаете делать? – спросил один из собравшихся. Хотя он стоял спиной к Бартоломью, тот узнал эти жесткие черные волосы – это был принципал пансиона Марии Невилл Стейн.

Барвелл вздохнул.

– Можно было бы исключить Элкота из уравнения, – сказал он. Бартоломью увидел, как Стейн одобрительно кивнул головой, однако послышались и возражения.

– Кто станет его преемником? Как бы не вышло еще хуже, – раздался еще один голос, который Бартоломью не узнал.

– Вероятнее всего, вернется Суинфорд, – ответил Барвелл. – Для нас он величина неизвестная, и мы не знаем, на чьей он стороне, но коль скоро он не льет воду на мельницу Оксфорда так явно, как Элкот, возможно, нам удастся поговорить с ним и донести до него нашу точку зрения.

Бартоломью увидел, как Стейн снова кивнул.

– Но как мы избавимся от руководства Элкота? – спросил еще кто-то.

Барвелл развел руками.

– Существуют средства и способы, – сказал он просто.

– Меня беспокоит врач, – заметил Стейн, резко меняя тему. – Он расспрашивает об Абиньи.

– Мы договорились, что его трогать не станем, – твердо сказал кто-то. Бартоломью узнал голос своего зятя Освальда Стэнмора, и его затошнило. Он попытался устроиться так, чтобы лучше видеть сидящих за столом, и разглядел голубой рукав, расшитый серебряной нитью, который, без сомнений, принадлежал Стэнмору. От потрясения он забыл об осторожности и сильнее, чем хотел, стукнулся спиной об оконный проем.

– Что это было?

Стейн вскочил на ноги и подозрительно взглянул в сторону окна. Барвелл присоединился к нему, и они вдвоем подошли к окну. От Бартоломью их отделяли считаные дюймы. Он затаил дыхание. Стэнмор тоже подошел и, к ужасу его шурина, принялся открывать ставни. Сейчас его обнаружат! Стэнмор выругался – створку заклинило. Бартоломью опустил глаза и увидел, что стебель плюща, который он подсунул под ставню, чтобы она не громыхала, не дает открыть окно.

– Не открывается, – донеслись до Бартоломью слова зятя.

Неожиданный порыв ветра хлопнул второй створкой.

– Это ветер, – сказал Барвелл с облегчением в голосе. – Мы так перенервничали, что боимся даже ветра. Вернемся за стол.

Бартоломью увидел, как он положил руку на плечо Стэнмора и повел его обратно на место. Врач судорожно вздохнул и попытался сосредоточиться на том, что говорили в зале.

– Бартоломью не будет причинено никакого вреда, – твердо повторил Стэнмор, – иначе мы выходим из игры. Ваш университет может катиться к черту.

– Тише, тише, – умиротворяюще проговорил Барвелл. – Мы предоставим вам сделать так, чтобы он не путался у нас под ногами. Но вы должны понять: мы не можем позволить ему подвергнуть риску общественную стабильность нашей страны. А именно к этому приведет его любопытство, если он разоблачит нас и университет падет.

– Я поговорю с ним, – промямлил Стэнмор. – Можно попросить его присоединиться к нам.

Стейн недовольно прищелкнул языком.

– Он не согласится! Полагаю, он винит нас в смерти Бабингтона. Он не присоединится к нам, а даже если и присоединится, я ему не доверяю.

– Давайте не будем спешить с выводами, – мягко вклинился в разговор Барвелл. – Пусть Стэнмор поговорит с шурином, на этом и остановимся. Пока, – добавил он зловеще.

У Бартоломью было ощущение, будто он присутствует на приготовлениях к собственному убийству. Несмотря на холод, его бросило в пот. Выходит, соратники Барвелла заплатили кузнецу и тем людям из переулка, чтобы они убили его? Но как Стэнмор может быть причастен ко всему этому? Он ведь не имеет никакого отношения к университету. Бартоломью усилием воли подавил холодное сосущее ощущение под ложечкой и сосредоточился на происходящем.

– Наша главная забота – не Бартоломью, – продолжал Барвелл, – а Майкл-хауз. Там происходит что-то такое, о чем нам ничего не известно. Я слышал, Уилсон не высовывал носа из своей комнаты – почему же он заразился чумой? Каким образом в Майкл-хаузе устроили так, чтобы его похоронили на кладбище, а не в чумной яме? А слухи об умерших коммонерах, которые столь твердо были пресечены прошлым летом? И наконец, – добавил он, – я до сих пор не верю, что Бабингтон покончил с собой. Точно так же считали отец Элфрит и мастер Уилсон, когда я расспрашивал их. Я думаю, что Майкл-хауз – паршивая овца в стаде, и чем скорее он развалится и зачахнет, тем лучше для всех нас.

Послышались возгласы одобрения, и собравшиеся стали обсуждать разнообразные обрывочные сведения, которые удалось раздобыть благодаря сети осведомителей: в Бернард-холле в Оксфорде собирались настроенные против Кембриджа ученые; одного из кембриджских шпионов убили в городской стычке; в Оксфорде учредили два новых пансиона, или холла, как их там именовали, а в Кембридже – ни одного.

– Мы не должны позволить им настолько разрастись, – заявил Яксли. – Чем сильнее они становятся, тем легче им уничтожить нас.

– Мы дожимаем вдовушку, которая живет у церкви Святого Николая, чтобы она завещала нам дом, – сказал Барвелл. – Он станет пансионом Святого Николая. Кроме того, мы сейчас перестраиваем здание у Трампингтонских ворот. Через несколько недель оно будет готово принять новых людей.

Все закивали в знак согласия, послышались одобрительные возгласы. Бартоломью увидел, как Стейн взглянул на часовую свечу.

– Уже поздно, – заметил он, – пора закругляться. Итак, все мы продолжаем высматривать дома, которые можно превратить в пансионы; Стэнмор разберется со своим шурином. Что же касается Майкл-хауза, будем действовать или пусть сам погрязнет в собственной скверне?

– Не вижу, что еще мы можем предпринять, кроме как спокойно смотреть, – сказал Барвелл. – Нам известно, что отец Уильям более или менее сочувствует нам, а Элкот с Бартоломью – нет. Нам неизвестно, на чьей стороне Суинфорд и бенедиктинец, а этот взбалмошный мальчишка Абиньи, по всей видимости, исчез. Предлагаю подождать и посмотреть. В особенности – на Элкота и его действия. Мне бы хотелось, чтобы все собравшиеся поняли: это первоочередное дело.

Люди начали расходиться. Сквозь щель в створке Бартоломью отчетливо разглядел Стэнмора и видел, как тот покинул зал в сопровождении Ричарда со Стивеном. Последний был невесел и крутил в пальцах серебряную застежку на плаще, который Стэнмор одолжил ему взамен украденного Абиньи. Ричард сохранял серьезность, но Бартоломью видел в глазах племянника возбуждение от того, что ему позволили присутствовать на таком собрании.

Бартоломью закрыл глаза в отчаянии. Он-то пытался сохранить свои тревоги в тайне от Стэнмора и родных, полагая, что тем самым убережет их от беды, хотя изнемогал от одиночества и отчаянного желания выговориться. А теперь выходит, что он принял верное решение, но из совершенно ошибочных побуждений. Замешаны все, даже его юный племянник.

Сквозь щель в ставне он наблюдал, как Яксли и Барвелл торопливо заметают следы тайного собрания. Стебли тростника были утоптаны, мебель возвращена на свои места, оплывший воск со свечей счищен. Наконец они закончили и отправились спать, погасив все огни. Бартоломью с облегчением вздохнул и принялся разминать онемевшее тело. Он так замерз и окоченел, что некоторое время не решался спуститься из опасения сорваться и тем самым выдать себя. Несколько минут он энергично растирал руки и ноги, чтобы согреться, потом начал спуск. Дважды он едва не поскользнулся и обнаружил, что вверх по осклизлым стеблям карабкаться куда легче, чем вниз. Почти у самой земли он потерял опору и с треском приземлился в кусты.

Кинрик был начеку и помог ему подняться.

– Вы мертвого переполошите! – шикнул он недовольно. – Постарайтесь потише.

Бартоломью двинулся вслед за ним по омерзительному двору, теперь ставшему еще более скользким – морозный ночной воздух обратил часть грязи в лед. Перебраться через стену оказалось нелегко, поскольку Бартоломью почти не чувствовал пальцев и не мог держаться за камни. Но это им все же удалось, и Кинрик по-прежнему безмолвно пустился в обратный путь к Майкл-хаузу. Главные ворота были на замке, но валлиец со свойственной ему предусмотрительностью оставил незапертой заднюю калитку. Огородами, мимо прачечной, они пробрались в сам колледж. Бартоломью пришло в голову, что Уилсон, должно быть, той же дорогой возвращался от любовницы-аббатисы.

На кухне Бартоломью блаженно рухнул в кресло Агаты. Колени у него до сих пор дрожали от потрясения, которое он испытал, когда выяснилось, что его родные причастны к университетскому заговору и что есть люди, открыто желающие от него избавиться. Как это он ухитрился попасть в такое положение, совершенно один против ополчившихся на него родных и друзей? Он вовсе не желает видеть страну лишенной ученого духовенства и образованных людей, могущих служить своему народу, и не хочет, чтобы общественный строй Англии рухнул из-за того, что останется всего один университет, способный дать необходимое образование. Пожалуй, справедливо было бы сказать, что он, в сущности, одобряет цели тайной группы Барвелла. Но во всем этом деле тем не менее оставалось нечто странное, недоброе, что Бартоломью затруднялся выразить словами.

Кинрик попытался возродить потухшие угли к жизни, и скоро они оба уже протягивали руки к слабому огоньку. Бартоломью отправился в кладовую и вернулся с одной из уилсоновских бутылок вина. Кинрик зубами выдернул из нее пробку. Он от души приложился к вину, потом передал хозяину.

Тот последовал примеру слуги, морщась от крепости напитка. Кинрик с ухмылкой забрал у него бутылку.

– Гилберт говорил, оно самое лучшее, – сказал он, разглядывая наклейку в тусклом свете от очага. – Вот эта самая бутылка стоит шесть марок; Уилсон приберегал ее к приезду епископа.

Бартоломью взял бутылку и оглядел. На пергаменте, обернутом вокруг нее, значилось, что вино сделано во французском Средиземноморье, то есть куда дороже английского или того, что происходило с севера Франции. Врач отхлебнул еще глоток. У напитка был терпкий привкус, который понравился Бартоломью. Он сделал третий глоток и передал бутылку обратно Кинрику. Тот вскинул ее в воздух в шутливом тосте.

– За мастера Уилсона, за то, что он оставил нам это вино. И за то, что он сам оставил нас. – Он рассмеялся и выпил. – А теперь, – продолжил он, – что вы разузнали?

Бартоломью принялся пересказывать то, что услышал, и смутился, когда голос у него сорвался при упоминании о причастности к заговору его родственников. Кинрик сидел молча, не перебивал. Бартоломью замялся и умолк. Что еще мог он сказать? Он начал было говорить Кинрику, что потолкует с зятем и обсудит с ним университетское дело, но на первых же словах осекся. Получается, Стэнмор будет вынужден убить его, чтобы убрать с дороги, как убили сэра Джона и Элфрита? Или эту обязанность возложат на Стивена или Ричарда?

Бартоломью яростно потер глаза: под веки словно песка насыпали. Он зашел в тупик и не понимал, что ему делать. Тем временем здоровенная крыса нахально умывала усы посреди кухни. Насторожившись, зверек вскинулся на задние лапки и принялся нюхать воздух, потом юркнул в нору в углу. В тот же миг из распахнувшейся двери потянуло сквозняком.

– Мэтт? – негромко произнесла Филиппа, подошла к нему и опустилась на колени рядом с его креслом. Она сжала его руку в своих. – У тебя усталый и несчастный вид. Расскажи мне, что случилось.

Бартоломью с изумлением воззрился поверх ее белокурой головки на Абиньи, стоящего на пороге.

– Когда мы виделись в последний раз, на тебе было платье, – ледяным тоном заметил он, пытаясь обуздать тошнотворную дрожь под ложечкой.

– Из меня вышла отличная женщина! – с гордостью заявил Абиньи. – Почти четыре дня водил твоих родных за нос. И дальше бы водил, если бы ты не оказался столь невоспитанным и не вломился в будуар дамы без предупреждения.

Бартоломью приподнялся в кресле, отнял руку у Филиппы, но потом снова сел, не зная толком, что делать. Абиньи непринужденно устроился на одной из скамеек.

– Мы должны все тебе объяснить, – сказал он.

Бартоломью взглянул на него с опаской.

– Да уж, пожалуй, – согласился он, пытаясь придать своему голосу твердость.

Когда он осмелился снова взглянуть на Филиппу, она улыбнулась ему – ласково, но без малейшего раскаяния во взгляде.

– Да ну, Мэтт! – Она игриво толкнула его. – Брось дуться. Ты ведь знал, почему я убежала!

– Я ничего не знаю! – с неожиданной горячностью заявил он. – Я оставляю тебя у Эдит, потом ты под каким-то немыслимым предлогом отказываешься меня видеть, потом оказывается, что Жиль бог знает сколько времени притворялся тобой, а потом вы оба исчезаете!

– Что? – переспросила она, и личико ее нахмурилось. – Нет! Жиль все тебе объяснил. Ты же знаешь, что я никогда не дала бы тебе повода беспокоиться! – Она обернулась к брату. – Ты ведь рассказал ему? Ты говорил, что рассказал!

В ее голосе зазвенело обвинение, и Абиньи встал и попятился, вскидывая руки в умиротворяющем жесте.

– Я решил, что не стоит. Думал, так будет лучше. Ты не знаешь его – он попытался бы увидеться с тобой, и вы оба оказались бы в опасности! Я поступил так, как считал правильным.

Филиппа прекратила наступление на брата и оглянулась на Бартоломью с забавной смесью стыда и смирения на лице.

– Да, – сказала она тонким голоском. – Мы действительно должны все объяснить Мэтту.

Осторожно, не спуская глаз с сестры, Абиньи примостился на краю стола. Филиппа осталась на месте, поодаль от обоих. Жиль набрал в грудь побольше воздуха и заговорил:

– Чтобы ты понял, как я поступил и зачем, придется начать с самого начала. Когда Филиппа была совсем еще малышкой, ее выдали замуж. Брак был законный, хотя, разумеется, так никогда и не вступил в силу. Ее муж вскоре после этого умер, и Филиппа унаследовала довольно большое имение в Линкольне. Перед тем как наш отец умер, он устроил ее в монастырь Святой Радегунды, где ей надлежало находиться до тех пор, пока она не решит выйти замуж или принять постриг. Аббатиса, разумеется, мечтала, чтобы Филиппа стала монахиней, поскольку тогда все ее имущество отошло бы монастырю.

Он поерзал на столе. Филиппа, очень бледная, не сводила с него взгляда.

– Твое неприкрытое внимание едва ли могло склонить ее к отказу от мирской жизни, и аббатиса, да сгноит Господь ее душу, решила отделаться от тебя: она полагала, что, если ты прекратишь свои ухаживания, Филиппа с горя решит податься в монашки и все ее мирское имущество достанется монастырю. Она подговорила своих кошмарных племянничков, братьев Оливеров, затеять беспорядки, а кузнецу заплатили, чтобы он передал тебе предупреждение – «держаться подальше». Похоже, предупреждение показалось тебе слишком туманным, потому что ты продолжал навещать Филиппу. Когда Оливеры приперли кузнеца к стенке, тот поклялся, что все тебе передал. Потом разразилась чума, и аббатиса смогла запереть Филиппу в монастыре под предлогом изоляции.

– Как бы то ни было, мне удалось узнать о действиях аббатисы – я подслушивал под дверями и болтал с монашками, которые рассказали мне, что настоятельница наседает на Филиппу и заставляет ее принять постриг.

Филиппа кивнула в знак согласия.

– Она сказала, что принять постриг – мой долг, ведь столько святых братьев и сестер умирает от чумы. Что некому даже служить заупокойные мессы и с моей стороны бессовестно отказываться от монашеской жизни, когда на кону стоят души стольких людей.

Абиньи некоторое время смотрел на нее, прежде чем продолжить.

– Я начал опасаться, что аббатиса может воспользоваться смертью к собственной выгоде и, например, убить Филиппу из-за ее имущества, а вину свалить на чуму. И я решил забрать сестру оттуда. Поэтому я послал тебе записку с тем нахальным студентом, а его кузина, сестра Имельда, согласилась передать записку Филиппе. Вы должны были встретиться в сарае, броситься друг к другу в объятия, пожениться и жить долго и счастливо. Но бедная сестра Клемент решила умереть именно в этом сарае, и ты, разумеется, – он поклонился Бартоломью, – заподозрил нечистую игру и отвел Филиппу в дом своей сестры.

С минуту он молчал, прикусив ноготь.

– Оставаться там Филиппе было небезопасно. Аббатиса могла проведать, где она, и забрать обратно в монастырь И я был уверен, что на этот раз она бы уж точно убила Филиппу. Ты спутал мне все карты. Вместо того чтобы укрыть мою сестру в надежной гавани брака, ты оставил ее в исключительно ненадежной гавани Трампингтона – и вдобавок ко всему она заболела чумой. Я был страшно зол на тебя, – сказал он с вызовом.

Бартоломью перебил его, сложив воедино рассказ Абиньи с тем, что ему удалось разузнать самому.

– Значит, ты болтался в окрестностях Трампингтона, пока она не пошла на поправку, и попался на глаза монаху-гилбертинцу и служанке из «Смеющегося поросенка», – сказал он холодно. – Потом ты несколько дней оставался вместе с Филиппой, делая вид, что Филиппа не в себе из-за рубцов на лице, чтобы бедная Эдит не догадалось, что вас там двое.

Служанка из таверны говорила, что Абиньи был чем-то перепуган. Была ли виной тому аббатиса? Или философ боялся более опасного врага – оксфордцев или даже кембриджских заговорщиков?

– Примерно так, – подтвердил Абиньи, не смущенный враждебностью Бартоломью. Он взглянул на сестру, которая неподвижно стояла у двери. – Я отвез ее в дом Хью Стэплтона в Фен-Диттоне, где ей ничто не грозило, а сам занял ее место в доме Эдит, ожидая, не появятся ли братья Оливеры. Нелегкое это было ожидание, скажу я тебе. Я почти обрадовался, когда появился ты и при столь драматических обстоятельствах раскрыл мой обман, тем самым избавив меня от дальнейшего пребывания в столь напряженном состоянии. С тех самых пор мы оба были в Фен-Диттоне.

– Ты использовал мою сестру! – опасно спокойным тоном проговорил Бартоломью. Внезапно он встал и развернулся лицом к Абиньи; тот побледнел, но не дрогнул. – Откуда ты знал, что аббатиса и братья Оливеры не причинят ей зла, пока ты трусливо прячешься в ее доме?

– Я рассудил логически. Я позаботился о том, чтобы новость о моем бегстве стала общим достоянием. Аббатиса едва ли сунулась бы туда, зная, что Филиппа исчезла.

– Но ты находился там почти неделю! – вспылил Бартоломью. – Они могли прийти тогда.

– А кто привел туда Филиппу? – заорал Абиньи, давая волю гневу. – Это уж точно на твоей совести!

Кинрик, предупреждая стычку, поднялся и вклинился между ними, но девушка опередила его.

– Пожалуйста, – попросила она. – Дослушай Жиля.

Абиньи не без труда взял себя в руки и продолжил объяснение. Бартоломью слушал, бледный от гнева.

– Я полагал, что тебя аббатиса не тронет. Зачем ты ей нужен после исчезновения Филиппы? Должен признать, я ошибся. Она возложила на тебя ответственность за бегство Филиппы, а наш мастер, ее любовник, заявил, что ты злоумышляешь против него. Через несколько дней Уилсон был мертв, обгорел до смерти в собственной комнате, а ты очень кстати подоспел туда первым. Сестра Имельда рассказала мне, что случайно оказалась рядом, когда аббатиса обсуждала с Генри Оливером, как подослали нанятых головорезов убить тебя. Аббатиса была в ярости, что твой зять так вовремя проходил мимо. В довершение всего деньги, которые она заплатила убийце, были украдены! Она отправила Элиаса Оливера забрать их у убитого; он нашел тело, но кошелька при нем не оказалось.

Бартоломью заскрежетал зубами, пытаясь обуздать ярость пополам с облегчением, наполнившим его. Если бы предупреждение, которое было поручено передать кузнецу, оказалось более внятным, некоторых событий не произошло бы. Филиппа подошла и встала рядом с ним.

– Несколько часов назад приехал сын Хью Стэплтона и рассказал, что аббатиса мертва, – сказала она. – Очевидно, Генри Оливер заболел в монастыре и заразил ее. Мы немедленно отправились к сестре Имельде и узнали правду. И первым же делом пошли к тебе.

Бартоломью глубоко вздохнул и поднял глаза к потолку, чувствуя, как силы покидают его. Он упал обратно в кресло и попытался разложить по полочкам услышанное. Посмотрел на Филиппу – лицо ее было мертвенно-бледным. Потом бросил оценивающий взгляд на Абиньи. Можно ли верить этой истории? У Генри Оливера определенно была чума, и он вполне мог заразить ей свою драгоценную тетушку. По словам Генри, Уилсон считал, что Бартоломью намеревается убить его. Да и суть истории совпадала с известными фактами. Но не скрывалось ли за этим что-нибудь еще? Можно ли доверять объяснениям Абиньи? Может ли он быть уверен, что они не связаны как-то с университетским заговором и убийством его друзей? Бартоломью казалось, что Абиньи неспроста укрылся в доме Хью Стэплтона – покойного принципала пансиона Бенета, где так недавно Бартоломью стал свидетелем того, как его собственные родственники обсуждают его убийство.

За окнами забрезжил рассвет. Филиппа поднялась.

– Похоже, произошло недоразумение, – спокойно сказала она, переводя взгляд с Бартоломью на Абиньи, – и мне жаль, что пострадали люди. Но мне не жаль, что я осталась жива, и я сомневаюсь, что мне бы это удалось, если бы Жиль вел себя иначе. – Она обернулась к брату. – Я никогда не прощу тебе то, что ты обманул меня, хотя и понимаю, что ты действовал из лучших побуждений.

Она бросилась прочь из кухни, прежде чем Бартоломью успел что-либо ответить. Брат рванулся за ней, и со двора донесся его голос: он пытался образумить сестру. В душе у Бартоломью бушевала настоящая буря – гнев, горе, обида, облегчение. Все зашло слишком далеко. Многие недели он терзался беспокойством за Филиппу и испытал много душевных мук, не желая подвергнуть опасности своих родных, когда ему было необходимо кому-то довериться. Теперь же в течение нескольких часов его вера в родных и в Филиппу пошатнулась. Мало-помалу, по мере того как он осмысливал все услышанное, его смятение оборачивалось холодным гневом. Он решительно поднялся и протянул руку к плащу. Кинрик наблюдал за хозяином с тревогой.

– Я иду к Освальду, – сказал Бартоломью. – Быть может, там я узнаю правду.

– Нет! – сорвался со своего места маленький валлиец. – Не делайте глупостей из-за того, что вас расстроила женщина. Вы же знаете, что сэр Освальд причастен к этому. Чего вы добьетесь стычкой с ним?

На лице Бартоломью заиграла свирепая улыбка, от которой Кинрик попятился.

– Стычка – единственный способ вернуть себе покой. Это гнусное дело лишило меня друзей, родных, а теперь, похоже, и всего того, что было у нас с Филиппой.

Он круто развернулся и вышел, оставив слугу ломать голову над тем, что же ему делать.

Зевающий подмастерье отворил ворота городской конторы Стэнмора. Он сообщил, что все еще спят, и предложил гостю подождать на кухне. Бартоломью и ухом не повел и направился в каминную. Эта просторная комната, расположенная за залом на втором этаже, служила Стэнмору кабинетом, где хранились все его записи о купле и продаже, а также мелкая наличность. Как Бартоломью и ожидал, дверь оказалась заперта, но он знал, что запасной ключ хранится в потайном кармашке за одним из гобеленов, которыми задрапирована стена зала. Он отыскал его, отпер дверь и вошел.

Стэнмор был крайне скрупулезен в ведении дел, и записи обо всех сделках аккуратно хранились в пронумерованных свитках на полках. Бартоломью принялся проглядывать их, одни кидая на пол, другие сваливая на столе. Он и сам не знал точно, что ищет, но врач успел изучить зятя достаточно хорошо, чтобы быть уверенным – если тот вел какие-то дела с людьми из университета, о них должны остаться записи.

– Мэтт! Что ты делаешь?

На пороге стоял Стивен Стэнмор в ночной рубахе. Наверное, подмастерье разбудил хозяина и сказал, что его ждут. Бартоломью не обратил на него никакого внимания и продолжил обыск. Он обнаружил, что два года назад пансион Бенета приобрел у Стэнмора партию одеял, за которые расплатился не скупясь. Стивен некоторое время смотрел на него, затем исчез. Вернулся он вместе с Освальдом Стэнмором, а следом показался заспанный Ричард – впрочем, весь сон слетел с юноши, едва он увидел, что его дядя переворачивает вверх дном отцовский кабинет. Должно быть, они решили не возвращаться в Трампингтон по темноте и остались ночевать у Стивена.

– Мэтт? – изумился старший Стэнмор. – Что тебе нужно? Может быть, я могу тебе помочь?

Бартоломью помахал свитком у него перед носом.

– Я ищу записи о делишках, которые ты крутишь с людьми из пансиона Бенета, – проскрежетал он. – Улики, которые доказывают, что ты причастен к убийству моих друзей и коллег.

Стивен побелел, а Ричард разинул рот. Стэнмор шагнул к нему.

– Мэтт! О чем ты?

Бартоломью сверкнул глазами.

– Довольно лжи! Где они, Освальд? Где документы, в которых написано, за сколько ты продался?

Стэнмор остановился как вкопанный, и на его лице забрезжило понимание.

– Я не знаю, о чем ты, – проговорил он, но голосу его недоставало убедительности.

Бартоломью угрожающе двинулся на него.

– Позапрошлой ночью я подумал, что ты подоспел мне на выручку очень вовремя! Ты знал о нападении, потому что твои сообщники из пансиона Бенета готовили его вместе с аббатисой монастыря Святой Радегунды! Зачем же ты утруждал себя, Освальд? Или совесть не позволяет убивать родственников?

Дверь распахнулась, и на пороге вырос Хью с арбалетом наперевес. Он увидел, что Бартоломью угрожающе надвигается на хозяина, чернее тучи от гнева, и без колебаний спустил тетиву. В тот же миг Ричард закричал, а Стэнмор бросился вперед и толкнул управляющего, так что стрела, не причинив никакого вреда, впилась в потолок. Хью принялся перезаряжать арбалет, пока Бартоломью потрясенно хлопал глазами. Он знал управляющего с самого детства, и все же тот без размышлений выстрелил в него. Неужели чума и университетский заговор так изменили их жизни?

– Не надо, Хью, – сказал Стэнмор, пытаясь сделать вид, что владеет положением. – Пожалуйста, оставь нас.

Хью явно собирался возразить, но Стивен грубо взял его за плечо, вытолкал из комнаты и закрыл дверь. Ричард не сводил глаз со стрелы, которая засела в деревянном потолке и все еще дрожала. Стэнмор утратил свою обычную уверенную манеру держаться и упал в кресло, а Ричард со Стивеном подошли и встали за спинкой. Бартоломью внезапно обратил внимание на сходство этих троих. Освальд и Стивен всегда были на одно лицо, а Ричард походил на более молодую их копию, без седеющей бороды.

Не сводя взгляда со Стэнмора, сидевшего в кресле повесив голову, Бартоломью осторожно отступил в другой конец комнаты, откуда мог видеть всех троих сразу.

Молчание нарушил Ричард.

– Ты ошибаешься, – сказал он прерывающимся голосом. – Отец никогда не позволил бы им причинить тебе зло. Он всегда твердо давал им это понять.

Стэнмор, похоже, взял себя в руки. Он сделал шурину знак сесть рядом с ним. Бартоломью отказался и ждал стоя, напряженный и настороженный. Стэнмор глубоко вздохнул и заговорил, временами так тихо, что Бартоломью приходилось напрягать слух, чтобы расслышать.

– Все началось примерно год назад, – сказал он. – Тебе известно, что я содержу в городе собственную сеть осведомителей? В общем, до меня дошли сведения, что оксфордцы предприняли некоторые шаги, чтобы ослабить здешний университет, но я решил, что это просто заевшиеся ученые от безделья маются дурью. Может быть, так оно и начиналось, но за год положение, похоже, стало более серьезным. Пошли разнообразные слухи о шпионах, тайных посланиях и прочем в том же духе. Потом начали умирать люди: те двое, что отравились устрицами, потом мастер Кингз-холла, всего трое. В общем, стало ясно, что зреет какой-то заговор, который должен нанести удар по университету через самых его влиятельных членов – профессоров и мастеров колледжей.

Он умолк и принялся разглядывать свои ногти. Бартоломью нетерпеливо ждал.

– Прошлой весной ко мне пришел Барвелл и сказал, что пансионы основали секретный комитет для расследования этого вопроса. Смерти в колледжах продолжались, и в пансионах предполагали, что колледжи кишат шпионами Оксфорда. Представители пансионов считали, что Оксфорд своими нападками на колледжи может вынудить возможных жертвователей – например, епископа Нориджского и Эдмунда Гонвиля – отказать Кембриджу в деньгах, когда у них создастся впечатление, будто колледжи погрязли в скверне. В группу представителей пансионов не входило ни одного человека из колледжей, потому что они не знали, кто честный человек, а кто шпион. Понимаешь?

Бартоломью тревожно кивнул.

– Представители пансионов решили также принять некоторых заслуживающих доверия горожан. Пансионы бедны, в отличие от колледжей, которые существуют на пожертвования и пользуются поддержкой короля, а чтобы организовать сеть шпионов, нужны деньги. Меня вместе с еще пятерыми купцами включили в группу потому, что мы ведем много дел с университетом и его благополучие – в наших интересах. В общем, мы снабжали их деньгами, а они заботились о том, чтобы у нас была клиентура. Невинные отношения.

– Они оказались не столь невинными для Августа, сэра Джона и Элфрита, – холодно ответил Бартоломью.

Стэнмор вскинулся.

– Для отца Элфрита? Он умер от чумы.

– Его отравили, – без обиняков сказал Бартоломью.

Во взгляде Стэнмора отразилось недоверие.

– Я не знал, – произнес он. – Но я не договорил, Мэтт. Некоторое время казалось, что наша агентурная сеть действует довольно успешно, потому что смерти прекратились. Затем, без предупреждения, все началось сначала. Умерли двое профессоров из Валенс-Мария-холла, сэр Джон совершил самоубийство, потом поползли слухи о коммонерах, которых убили из-за его печати. Мы регулярно устраивали тайные собрания, чтобы выяснить, что происходит. В последние несколько месяцев самые серьезные опасения нам внушал Майкл-хауз. Там происходит нечто такое, чего никто из нас не понимает. Возможно, заговор против университета исходит от вашего колледжа.

Он взглянул на Стивена; тот кивнул в знак согласия. Бартоломью сохранял безучастный вид, хотя в мыслях у него царил полнейший сумбур. Элфрит рассказывал ему, что смерти были в Кингз-холле, Клере и Питер-хаузе, а затем, после долгого перерыва, в Валенс-Мария-холле и Майкл-хаузе. Сказанное Стэнмором совпадало с тем, что говорил Элфрит; быть может, намерения его зятя все же были чисты?

– Университет закупает сукно у меня, а не у других торговцев, – продолжал Стэнмор. – Я, в свою очередь, снабжаю их деньгами, на которые они содержат сеть осведомителей. Но я ни за что в жизни не замарал бы себя убийством и никогда не делал ничего, что могло бы повредить тебе. Это было одним из условий, на которых я вступил в группу: если что-то могло затронуть тебя, мне должны были сначала сообщить об этом, чтобы я мог тебя уберечь.

– А как же ваш план избавиться от Элкота? – поинтересовался Бартоломью.

Стэнмор потрясенно взглянул на него.

– Откуда ты знаешь об этом? – Он снова схватился за голову. – О боже, нет! И в наших рядах шпион! Только не говори, что о группе известно в Майкл-хаузе. Если так, – сказал он, поднимая глаза на шурина, – нам всем грозит опасность. – Он обернулся к Ричарду. – И зачем только я втравил тебя во все это? – воскликнул он горестно.

Сын твердо встретил его взгляд.

– Это не ты, отец. Ко мне обратились независимо от тебя. – Он взглянул на Бартоломью. – В Оксфорде я могу слушать и учиться, но могу еще и поставлять сведения, которые, возможно, помогут положить конец этому дурацкому заговору.

Бартоломью словно не слышал.

– Ты не ответил на мой вопрос, – сказал он Стэнмору. – Как же план… как это было сформулировано? – «исключить Элкота из уравнения».

– Это был ты! – внезапно воскликнул Стивен. – Шум, который послышался из-за окна. Ты подслушивал!

Бартоломью не отводил взгляда от глаз Стэнмора.

– Так как? – повторил он.

– Это не то, что ты думаешь, – проговорил его зять устало. – Наша группа не потворствовала убийству. Существуют иные способы. Шепнуть канцлеру словечко, что видели, будто ранним утром из его комнаты выходят женщины. Или даже мальчики. Пустить слух, что он слишком много пьет или что в его колледже зреет недовольство. Не обязательно убивать, чтобы сместить человека с должности. К тому же если Элкот шпионит на Оксфорд, как говорят наши сведения, ему в любом случае не следует управлять вашим колледжем, ты не находишь?

– Но кто вы такие, чтобы судить? – спокойно спросил Бартоломью.

Он обвел взглядом всех троих, и внезапно ему стало тошно. Он двинулся к выходу. Племянник преградил ему путь. Бартоломью не хотелось применять силу, и он остановился.

– Мы не сделали ничего дурного, – с достоинством сказал Ричард, – только пытались разобраться с этим неприятным делом, чтобы не было больше смертей. Я поступил бы точно так же снова. И еще я хочу, чтобы ты знал вот что: отец через сеть шпионов пытался выяснить для тебя хоть что-то о Филиппе. Он потратил уйму денег и убил немало времени, двигаясь по ложным следам и задавая вопросы от твоего имени. Как и мы все. Позапрошлую ночь мы с отцом просидели в этой мерзкой «Королевской голове», потому что кто-то сказал нам, что там будет путник, который мог видеть Абиньи на лондонском тракте.

Перед глазами Бартоломью промелькнуло воспоминание. После того как он встретился со своей доброжелательницей у чумной ямы, ему почудилось, будто он видел Стэнмора, выходившего из «Королевской головы». Значит, глаза его не подвели.

– Прости, – сказал Стэнмор. – Мы отыскали того путника, но он ничего не смог поведать нам об Абиньи.

Пристыженный, Бартоломью смутился. Он так запутался во всей этой лжи, так привык подозревать коллег в интригах, что невольно подошел с той же меркой и к своим родным. Возможно, подобным же образом он заблуждался насчет Филиппы и Абиньи. В аккуратном кабинете Стэнмора царил теперь полный разгром, повсюду были разбросаны свитки, из потолка торчала арбалетная стрела. Бартоломью упал на скамью, не понимая, что именно лишило его сил: то ли открытие, что явная причастность его родных к заговору оказалась совершенно безобидной, то ли потрясение, которому его чувства подверглись за последние несколько часов.

– Мне страшно даже представить, что скажет Эдит, если узнает, что ее любимого брата едва не застрелили в кабинете ее мужа, – срывающимся голосом сказал Стэнмор.

– Твой управляющий, похоже, сначала стреляет, а потом думает, – сказал Бартоломью, и голос у него тоже дрогнул, когда он вспомнил, как быстрая реакция зятя спасла ему жизнь. – Напомни мне никогда не спорить о цене на сукно в твоем кабинете.

– Мы заигрались в опасную игру, Мэтт, – продолжал Стэнмор. – На тебя напали у реки; Жиль Абиньи занимается какими-то странными делами под моей собственной крышей, а на нас с Ричардом той ночью напали разбойники. Хью спас нам жизнь, как и тебе тогда на реке. Без сомнения, ответственность начинает сказываться на нем. За тридцать лет службы ему ни разу не доводилось пускать в ход свой арбалет, а тут за считаные дни пришлось стрелять трижды.

Бартоломью потрясенно переводил взгляд с племянника на зятя.

– Напали?

Ричард закивал головой.

– Когда мы выходили из «Королевской головы». Четыре человека поджидали нас в засаде прямо за воротами. Хью пристрелил одного, а другого взял в плен.

– Это были фермеры с шелфордской дороги, – сказал Стэнмор. – Наслушались, как просто стало красть в Кембридже, когда столько народу умерло от чумы, и надумали сами попробовать. Конечно, мертвого или умирающего обокрасть проще простого, но эти четверо постеснялись и решили обокрасть живого.

– Шерифу следовало бы отдать приказ стрелять в любого, кто покажется на улице после наступления темноты, – заметил Стивен. – Его небрежение – причина всех безобразий.

– А если бы вас застукали, когда вы вчера возвращались из пансиона Бенета? – парировал Бартоломью. – За мной больные нередко посылают по ночам, и я не обрадовался бы, если бы меня подстрелили, не дав возможности объясниться.

– Да, Стивен, вчера ночью мы не смогли бы объяснить, что делаем на улице, – согласился Стэнмор. – Мы дали клятву хранить тайну и не смогли бы раскрыть караульным, где были и что делали.

Стивен кивком выразил согласие, и повисла тишина. Взгляды всех четверых словно магнитом тянуло к стреле в потолке.

– Что скажет мама? – проговорил Ричард, повторяя отцовские слова.

– А зачем ей об этом знать? – слабо улыбнулся Бартоломью.

– Что ж, хвала Господу, все разъяснилось! – искренне воскликнул Ричард, и его природная жизнерадостность взяла свое. – Мне ужасно тяжело было таиться от тебя, дядя Мэтт. Мы все хотели рассказать тебе, но боялись, как бы это не подвергло тебя опасности – ведь ты живешь в Майкл-хаузе. Мы пытались вытащить тебя оттуда, но там все-таки твой дом.

Бартоломью улыбнулся племяннику. Ричард мог делать поразительно зрелые наблюдения, но высказывания его порой звучали по-детски наивно. По всей видимости, юноша искренне полагал, что сцена, разыгравшаяся в отцовском кабинете, не нанесла никому серьезного вреда, и был счастлив продолжать жить в точности так же, как и до нее.

– Я велю кухарке приготовить нам чего-нибудь на завтрак, – сказал он и вышел из комнаты.

– Ты и впрямь позволяешь ему шпионить в Оксфорде? – спросил зятя Бартоломью, когда племянник скрылся за дверью.

Стэнмор бросил на него косой взгляд.

– Разумеется, нет, Мэтт. За кого ты меня принимаешь? Он умница и умеет слушать, но сведения, которые он присылает нам, ничего не значат. Ему приятно думать, что он помогает, а я не хочу его расстраивать.

– Полагаю, я должен извиниться перед тобой, – сказал Бартоломью.

– А я – перед тобой. Мы должны были обо всем тебе рассказать. Мы хотели, но искренне считали, что для тебя безопаснее будет оставаться в неведении.

Я решил, что расскажу тебе все, если ты спросишь, но ты никогда ни о чем со мной не заговаривал. И я не хотел расстраивать тебя разговорами о том, что сэра Джона, по моему мнению, убили. В особенности потому, что сделать ты ничего не мог, а я боялся, что ты затеешь самостоятельное расследование, которое подвергнет тебя опасности.

Он негромко рассмеялся.

– Мы используем детей вроде Ричарда, а тебя держим в неведении. Как глупо, наверное, это выглядит!

– Прости, – сказал Бартоломью, протирая рукой глаза. – Все эти заговоры вкупе с чумой, должно быть, повредили мой рассудок, как у Колета. Я ошибался в вас.

Стэнморы отмахнулись от его слов, нетерпеливо покачав головами. Стивен неожиданно наградил его резким тычком в грудь.

– Ты лишил меня моей лучшей кобылы, а теперь переворачиваешь вверх дном нашу контору. Держись подальше от моих собак и соколов, – с напускной строгостью сказал он.

Бартоломью улыбнулся и вслед за Стивеном спустился вниз. Ричард уже кричал, что завтрак готов. Хью притулился в закутке у очага и с беспокойством поглядывал на Бартоломью. Стэнмор что-то прошептал ему на ухо, и управляющий ухмыльнулся Мэттью, прежде чем выйти из комнаты.

– Как ты ему объяснил? – поинтересовался Бартоломью.

– А, я просто сказал, что ты всю ночь дегустировал лучшее вино мастера Уилсона.

– Ты сказал ему, что я пьян? – поразился Бартоломью.

Стэнмор кивнул как ни в чем не бывало.

– Он терпеть не мог Уилсона, и мысль, что ты пил его вино, доставит бедняге большое удовольствие. Винный погреб вашего мастера – предмет зависти всех горожан, ты не знал?

Бартоломью и не подозревал об этом, и некоторое время они беседовали со Стэнморами, пока тех не позвали дела. Бартоломью прикорнул в гостиной и проснулся, лишь когда по двору разнесся цокот конских копыт. Он сел и потянулся, протирая глаза и думая о том, что предстоит сделать. Потом выглянул из окна и принялся мрачно смотреть на дождевые капли, падающие в грязь. Он не мог понять, отчего на душе у него скребут кошки, хотя Филиппе теперь ничто не грозило, а его родные не причастны к злодействам, творящимся в университете.

Но университет все еще оставался в центре происходящего. Несмотря на все, что он узнал за последние несколько часов, часть вопросов так и осталась без ответа. Например, кто убил сэра Джона. Бартоломью знал причину злодейства, но не продвинулся ни на йоту вперед в расследовании того, кто это сделал. Было ли убийство сэра Джона, отравление Элфрита и похищение тела Августа делом рук одного и того же человека? Бартоломью поскреб подбородок. Кто убил сэра Джона ради печати, тот убил Августа и надругался над его телом – также ради печати. Но почему Элфрит на смертном одре назвал имя Уилсона? Бартоломью знал, что покойный мастер не убивал Августа, а раз так, он не убивал и сэра Джона.

Мог ли это быть Элкот? Судя по сведениям пансионов, именно он был шпионом в их рядах. Но был ли он убийцей? По словам Уилсона, в ночь его вступления в должность Элкот был так пьян, что не заметил, как мастер выскользнул из их общей комнаты, чтобы обыскать каморку Августа. Однако предположим, что Элкот был не пьян, а просто притворялся. Тогда он тоже мог встать и бродить по колледжу. Но Уилсон сказал, что Августа уже не было в каморке, когда он добрался до нее, а до тех пор Уилсон с Элкотом находились вдвоем.

Конечно, подумал Бартоломью, эти его заключения справедливы при условии, что все говорили правду. Не исключено, что Уилсон и Элкот оба были замешаны в деле и солгали, чтобы выгородить друг друга. Интересно, знал ли Элкот о ночных визитах Уилсона к аббатисе и одобрял ли их? Бартоломью ломал голову, стоит ли предупредить Элкота, что его письма перехватили. Он не сомневался, что братья Стэнморы искренне верят, будто Элкота просто дискредитируют, чтобы сместить с должности. Но, помня о сэре Джоне, Августе, Поле, Монфише и Элфрите, сам он не мог быть в этом столь уверен.

Он думал об Элкоте – тщедушном, суетливом и мелочном. Хватило бы у него сил так глубоко вонзить нож в грудь Пола? Мог бы он одолеть сэра Джона? Бартоломью вспомнил, как Уилсон должен был подтянуться, чтобы пробраться в люк на потолке, и о той неожиданной силе, с какой Майкл поднял его на ноги. Быть может, он слишком много времени проводил со слабыми и умирающими и стал недооценивать здоровых, чьи силы может подхлестнуть страх или отчаяние.

Чем больше Бартоломью думал, тем меньше понимал. Несмотря на все, что ему удалось выведать путем подслушивания, из разговора с Филиппой и Абиньи и стычки со Стэнморами, он до сих пор пребывал в недоумении. Вместо того чтобы снять камень с его души, это заставило его беспокоиться о безопасности родных еще сильнее. Абиньи ни на миг не задумался, что подвергает опасности Эдит, когда пытался помочь Филиппе. Бартоломью подумал о том, что рассказал ему Стэнмор об оксфордском заговоре, и задался вопросом: может ли благополучие университета быть достаточной причиной для таких, как Яксли, Стейн и Барвелл, чтобы принять участие в заговоре? Стэнмор уверял, что ничего не знал об убийстве, и Бартоломью ему верил. Уилсон на смертном одре признался, что есть такие, кто пылко ему предан и готов отдать за него жизнь. Пошли бы они на то, чтобы отобрать чужую?

И снова Бартоломью оказывался перед тем же самым вопросом: кто он, убийца из Майкл-хауза? В ночь смерти Августа у всех профессоров были алиби – выходит, убийца посторонний? И где Майкл? Бежал ли он от чумы, как многие другие, или тоже лежит где-нибудь бездыханный? Бартоломью еще некоторое время постоял, глядя на дождь, но потом мысли его начали повторяться. Что же делать? Он был слишком обессилен морально, чтобы предстать перед Филиппой, Абиньи или кем-то из комитета пансионов, но оставались еще больные. Бартоломью неохотно покинул теплый дом Стивена и приготовился возвратиться в Майкл-хауз.

XI

Не успел Бартоломью вернуться в колледж, как появился гонец с запиской от Эдит – она поранила руку. Сестра писала, что ей очень больно, и просила прийти как можно скорее. Он вскинул голову на крик из окна коммонеров.

– Отец Джером умирает! – крикнул бенедиктинец. – Просит позвать вас.

Бартоломью разрывался на части. Идти к умирающему или к сестре? Словно ответ на его молитвы, во двор неторопливой походкой вошел Грей. Бартоломью с облегчением бросился к нему. К Эдит можно отправить студента; рана на руке – дело не слишком серьезное.

Грей, в глубине души польщенный, что наставник доверил ему лечить свою сестру, внимательно выслушал указания Бартоломью: ни в коем случае не пытаться сложить руку, если она сломана; убедиться, что рана чистая, прежде чем перевязывать ее; воду использовать только свежую, из родника; необходимо также проверить, нет ли у Эдит других ранений и жара. Кроме того, он может дать ей одну, всего одну – тут Грей удостоился сурового взгляда наставника – дозу сонного зелья, если она будет жаловаться на сильную боль.

С гордостью неся сумку учителя с медикаментами, Грей беспечной походкой зашагал к Хай-стрит, а Бартоломью поспешил обратно в спальню коммонеров.

Отец Джером и впрямь умирал. Его уже соборовали, и дыхание его было лишь немногим громче легкого шелеста. Бартоломью поразился, что после столь долгой и упорной борьбы конец его оказался таким скорым. Почти как у Генри Оливера, который умер несколько часов назад.

Подошел Уильям, и Джером признался в том, что заставил Монфише выпить вино, которое кто-то оставил в спальне коммонеров в ночь убийства Августа, хотя тот твердил, что уже выпил достаточно. Если бы не Джером, Монфише мог бы остаться жив. Бартоломью подумал, что, скорее всего, с Монфише расправились бы точно так же, как с братом Полом, но оставил свои соображения при себе. Наконец Джером с умиротворенным видом откинулся на подушки и стал ждать смерти. Он попросил Бартоломью побыть с ним до самого конца. Тот согласился в надежде, что с Эдит дело обстоит не слишком серьезно и Грей не станет браться за то, чего не умеет.

Менее чем через два часа все было кончено, и Бартоломью помог монахам зашить Джерома в одеяло. Он разрывался между горем и бессильным гневом на собственную неспособность сделать что-то большее, нежели просто сидеть у постели умирающего. Он аккуратно уложил Джерома в конюшне рядом с Генри Оливером и пошел в церковь. Все вокруг казалось ему серым. Небо было сизое, хотя дождь не шел, дома и улицы казались мрачными и убогими. От города исходила вонь, и уличная грязь была перемешана с гниющими отбросами и нечистотами. Бартоломью добрался до церкви Святого Михаила и некоторое время расхаживал вокруг нее, пытаясь овладеть собой.

В конце концов он успокоился и начал думать о Филиппе. Ей ничто не угрожало – он отчаянно надеялся на это с тех самых пор, как Абиньи сбежал из дома Эдит. И снова Бартоломью задался вопросом, не слишком ли он поторопился вчера ночью и не следовало ли ему проявить больше понимания к точке зрения Абиньи. Но разведывательная вылазка по холоду слишком вымотала его, а открытие причастности к заговору братьев Стэнморов – слишком потрясло. Он задумался, куда делась Филиппа, и ощутил внезапное желание поговорить с ней, получить ответ на вопросы об ее исчезновении, которые до сих пор не давали ему покоя. Проще всего отыскать ее через брата – наверняка тот станет искать временный кров в пансионе Бенета, пока не решит, что возвращаться к себе в комнату безопасно.

Бартоломью зашагал по Хай-стрит. В голове у него роились вопросы, оставшиеся без ответов. Он приблизился к пансиону Бенета и поежился, вспомнив о часах, которые провел на подоконнике над грязным двором. Не успел он постучать в дверь, как ему отворил студент с сальными рыжими волосами. Студент сказал, что Абиньи вышел и неизвестно когда вернется, но предложил подождать. Бартоломью неохотно согласился: ему неприятно было находиться здесь, но желание увидеть Филиппу пересиливало неудовольствие. Он ждал, что его проводят в зал, но взгляд сквозь притворенную дверь показал, что студенты с головой поглощены запрещенной игрой в кости и не обрадуются, если он будет стоять у них над душой. Его провели в тесную и холодную комнатушку на верхнем этаже и оставили там, с жизнерадостными уверениями, что Абиньи не заставит себя ждать.

Он уже начал задумываться, не оставить ли Жилю записку с просьбой заглянуть в Майкл-хауз, когда услышал, что дверь открылась и снова захлопнулась. Он выскочил из каморки и выглянул с лестницы вниз.

Но по ступенькам поднимался не Абиньи, а Стивен, впереди которого шагал Барвелл. Бартоломью уже совсем было собрался обнаружить свое присутствие, когда услышал собственное имя, промелькнувшее в разговоре. Он замер, перегнувшись через перила, все его тело вдруг необъяснимо напряглось.

– …он слишком близко подобрался к правде, – говорил Стивен, – и не верит в оксфордский заговор. Я по глазам видел, что он сомневается.

– Проклятье! – выругался Барвелл, останавливаясь и оборачиваясь к Стивену. – И что нам теперь делать?

– Убить его, – раздался третий голос, показавшийся Бартоломью странно знакомым. – Это несложно. Послать еще одну записку якобы от Эдит и устроить засаду на Трампингтонской дороге.

С бешено колотящимся сердцем Бартоломью нырнул обратно в промозглую клетушку; Барвелл добрался до верхней площадки. Незачем устраивать засаду: они могут убить его сейчас, в пансионе Бенета. К горлу подступила тошнота, руки стали липкими и холодными. К безмерному облегчению Бартоломью, все трое вошли в соседнюю комнату и плотно закрыли за собой двери. На миг уткнувшись лбом в холодную стену, чтобы успокоиться, Бартоломью выскользнул из своего укрытия и прокрался по коридору, чтобы послушать. Старая дверь была сделана на совесть, и ему пришлось напрягать слух, чтобы разобрать, что за ней говорилось.

– Еще одна смерть в Майкл-хаузе может показаться подозрительной, – говорил Стивен.

– Напротив, – возразил третий голос, ровный и убедительный. – Она может оказать неоценимую поддержку нашему делу. Мы заронили зерна идеи в умы этих легковерных людей, заставили их поверить, что Майкл-хауз – паршивая овца в стаде. Существует ли лучший способ заставить эту идею укорениться, нежели еще одна безвременная смерть в его стенах? Какие семьи станут посылать своих сыновей в Майкл-хауз, где профессора мрут со столь пугающей регулярностью? Тогда наш оксфордский заговор станет казаться все более реальным и все более ужасающим.

Бартоломью силился преодолеть слабость в коленях и пытался привести смятенные мысли в порядок. Выходит, он все это время был прав в своих сомнениях относительно оксфордского заговора? Он никогда до конца не соглашался с этой гипотезой, как Элфрит, Уилсон и даже сэр Джон. Может, существует еще заговор внутри заговора? Представители пансионов обратились к Стэнмору и обманули его россказнями о плане, который якобы вынашивают оксфордцы, чтобы ниспровергнуть Кембридж. Или нет? И что здесь делает Стивен? И кто этот третий человек, чей голос показался таким знакомым? Это не Стэнмор и не Ричард. Какой-то профессор из Майкл-хауза? Бартоломью ломал голову, стараясь вспомнить эту плавную интонацию, но мысль ускользала от него.

– А что с Освальдом? – продолжал Стивен.

– Вот это настоящая загвоздка, – послышался тот самый знакомый голос. – У Невилла Стейна хватило глупости упомянуть о Бартоломью в присутствии Освальда. Теперь, если с ним что-нибудь случится, это немедленно возбудит подозрения, и все наши труды пойдут прахом.

– Мы не можем этого допустить после всего, что сделали! – решительно воскликнул Стивен. – Пять человек из Майкл-хауза умерли ради осуществления нашего плана, и мы заботливо взрастили столько слухов. На это ушли месяцы!

– Спокойно, – послышался уверенный голос Барвелла. – Мы не позволим твоему братцу и его настырному шурину путаться у нас под ногами. Слишком многое поставлено на кон.

Стивен, похоже, согласился с доводами Барвелла, поскольку никаких замечаний с его стороны больше не последовало. Третий продолжил говорить и в общих чертах обрисовал план, как заманить в ловушку разом Бартоломью и Стэнмора. Мэттью сжимал кулаки, его подмывало пинком распахнуть дверь и стиснуть жалкое лживое горло Стивена, выдавить из него жизнь. Но это не привело бы ни к чему хорошему – лишь дало бы Барвеллу и третьему возможность убить Бартоломью. А потом они без помех умертвят Стэнмора.

Его переполняло такое отвращение к Стивену, что он едва не пропустил шаги, приближающиеся к двери. Он метнулся обратно в каморку, в спешке вышиб свечу из подсвечника, поморщился… Троица, однако, ничего не услышала и остановилась на пороге, переговариваясь вполголоса.

– Значит, сегодня, – послышался знакомый голос.

Бартоломью отважился немного приоткрыть дверь, чтобы взглянуть на лицо этого человека, но тот уже зашагал вниз по лестнице, и Бартоломью увидел лишь край плаща.

Ему не терпелось уйти отсюда и предупредить Стэнмора об угрозе, нависшей над их жизнями, но Стивен и Барвелл, как назло, медлили на лестничной площадке, толкуя о возможности поднять плату за комнаты в пансионе. Бартоломью безмолвно умолял их завершить свою нудную беседу, чтобы он мог выйти. В голову ему вдруг пришла ужасная мысль. А вдруг появится Абиньи и обнаружит его? Тогда его смерть будет мгновенной, они не отпустят его после того, что он слышал. Абиньи, должно быть, тоже замешан в этом деле, подумал Бартоломью, ведь не мог же он проводить столько времени в пансионе Бенета и оставаться в неведении относительно происходящего.

– Держи.

Послышался звон – монеты перешли от Барвелла к Стивену, затем шуршание – Стивен спрятал их в своем плаще.

– Это важно для тебя, – сказал вдруг Барвелл. – Больше, чем просто богатство.

Бартоломью отважился взглянуть на них сквозь щелку в двери. Стивен кивнул, но Бартоломью заметил, что в глаза Барвеллу он не смотрит.

– Я гнул спину на брата всю свою жизнь, – сказал он, – но когда он умрет, все достанется не мне, а Ричарду. И что тогда? Что станет с моими детьми? Черная смерть вынудила меня задуматься о других источниках дохода.

Барвелл явно удивился.

– Но я думал, юный Ричард жаждет пойти по стопам дядюшки и стать лекарем.

Стивен на миг заколебался.

– Люди меняются, – сказал он. – А я не хочу, не могу до конца своих дней полагаться на милость племянника. А вдруг и меня тоже унесет мор? Я должен оставить какие-то средства, чтобы обеспечить будущее своих детей. Нынче нельзя надеяться на родных и друзей. Только это не подведет. – Он зажал между большим и указательным пальцем золотую монету и показал ее Барвеллу.

– И ты пожертвуешь ради золота своим братом? – задумчиво произнес Барвелл.

Бартоломью в полумраке каморки закрыл глаза и уткнулся головой в стену.

– Да, – ответил Стивен тихо, – потому что завтра в это самое время я могу оказаться в чумной яме. А вдруг мы с Освальдом умрем, и Ричард тоже? Разве смогут женщины вести торговлю? Даже если бы им и позволили попробовать свои силы, что само по себе невероятно, гильдии этого не допустят – они стали бы легкой добычей для разнообразных мошенников. И месяца не пройдет, как они окажутся под забором. – Он обернулся к Барвеллу. – Мне не по душе то, как я собираюсь поступить, но мое будущее и будущее моих детей важнее Освальда.

Голоса отдалились. Бартоломью весь извелся. Куда делся третий, пока Стивен болтал с Барвеллом? Может, Освальд уже в беде? Двое снова остановились поговорить перед входной дверью, прежде чем окончательно распрощаться. Бартоломью заставил себя выждать еще несколько минут, прежде чем кинулся вниз по лестнице. На Хай-стрит он увидел, что к нему направляется Абиньи. Бартоломью сделал вид, что не заметил его, и бросился в противоположном направлении – к лавке зятя.

Бартоломью ввалился во двор к Стэнмору, едва не поскользнувшись на подмерзшей грязи. Он совсем уже собрался отправиться в дом на поиски Освальда, но увидел, как тот входит в конюшню в сопровождении высокого мужчины, который показался Бартоломью очень знакомым. Это был Роберт Суинфорд.

Бартоломью испытал безмерное облегчение. Прекрасно. Суинфорд вернулся, он встанет во главе колледжа, и Элкот избежит оговора или, того хуже, расправы со стороны представителей пансионов. Запыхавшись, он подбежал к конюшне, распахнул дверь и влетел внутрь. Стэнмор стоял у порога спиной к входу, но обернулся на грохот. У Бартоломью оборвалось сердце: это не Стэнмор, а Стивен. На нем все еще был плащ брата, и Бартоломью в душе выругал себя за глупость. Стивен и Суинфорд при виде Бартоломью, похоже, испытали точно такое же замешательство, как и он сам при виде Стивена, но Суинфорд мгновенно нашелся и пожал Бартоломью руку. Он проговорил, как рад вернуться в город, и спрашивал о делах в колледже.

Бартоломью с вежливой улыбкой попятился из конюшни, но Стивен оказался проворней. Его рука сделала стремительное движение, и в грудь Бартоломью нацелилось острие кинжала. Мэттью в панике взглянул на него, потом попытался как-то выкрутиться – ведь Стивен не знал, что врач слышал его разговор с Барвеллом и с тем третьим в пансионе Бенета.

– Ты что? Где Освальд?

– В Трампингтоне, с Эдит. Где следовало бы находиться и тебе, – холодно проговорил Стивен. – Почему ты не пришел?

– Я должен был остаться с отцом Джеромом. Я послал Грея, – отозвался сбитый с толку Бартоломью.

Стивен невесело рассмеялся.

– Ты путался у нас под ногами на каждом шагу. Я очень старался выгородить тебя, но ты поразительно несговорчив!

Кинжал описал дугу в пугающей близости от Бартоломью. Мэттью попытался отодвинуться, но с одной стороны путь к отступлению ему закрывали стены, а с другой – Суинфорд и Стивен.

– Я думал, сегодня утром мы договорились быть честными друг с другом, – сказал Бартоломью, переводя взгляд с одного на другого.

Острие описало еще одну дугу, и Бартоломью почувствовал, как оно задело его мантию. Он с ужасом воззрился на Стивена.

– Так это ты? – прошептал он. – Это ты убил сэра Джона и всех остальных?

Стивен гадко ухмыльнулся и взглянул на Суинфорда; тот не сводил с Бартоломью бесстрастных глаз.

– Мы не должны позволить ему и дальше вмешиваться в наши дела, – сказал Суинфорд. – Слишком многое мы можем потерять.

Стивен кивнул, и Бартоломью задался вопросом, убьют ли его здесь и сейчас, в конюшне. Стивен явно намеревался поступить именно так: он сделал шаг по направлению к Бартоломью, стискивая рукоять кинжала.

– Не здесь! – рявкнул Суинфорд. – Что скажет твой брат, если обнаружит в своей конюшне кровь и узнает, что родственничек пропал? Веди его вниз.

– Вниз? – переспросил Стивен, замахиваясь на Бартоломью, который сделал слабую попытку уклониться. – Ты серьезно?

– Там есть комнаты с крепкими дверями, – сказал Суинфорд. – Надо тщательно обдумать, как его прикончить, а не то епископ может найти в своей трусливой душонке остатки мужества и затеять расследование.

Бартоломью растерялся. Суинфорд – убийца? Он бросил отчаянный взгляд на дверь конюшни, но Стивен догадался, что у него на уме, и больно ткнул его кинжалом.

– Зря ты не пошел к Эдит, – сказал он, тесня Бартоломью в конец конюшни. – Освальд с Ричардом уехали и не будут путаться под ногами до конца нашего свидания.

Стивен толкнул свояка к стенке, а Суинфорд раздвинул солому на полу и знаком велел пленнику открыть люк, который обнаружился под ней. Бартоломью не сдвинулся с места. Стивен пошел на него, угрожающе размахивая ножом, но Бартоломью не шелохнулся.

– Открывай, – нетерпеливо сказал Суинфорд.

– Сами открывайте, – ответил Бартоломью.

Если они не хотят, чтобы Освальд Стэнмор обнаружил кровь на земле у себя в конюшне, что ему бояться кинжала Стивена?

– Я не хочу убивать тебя здесь, – сказал Суинфорд, и его холодные безжалостные глаза сверкнули, – но сделаю это, если будет необходимо. Кровь можно затереть, а рану от удара ножом – скрыть среди других ран, как это, если ты догадался, было с сэром Джоном. А теперь, коли не хочешь, чтобы твоя смерть была долгой и мучительной, открывай люк.

Бартоломью медленно наклонился и поднял крышку люка. В детстве Стэнмор показывал ему небольшие кладовые и подземные ходы под конюшней. Их соорудил бывший хозяин, чтобы прятать добро от королевских сборщиков податей. Насколько было известно Мэттью, Стэнмор никогда не пользовался подполом, и помещение долгие годы пустовало.

Крышка была каменная, тяжелая. Бартоломью дернул за нее и отступил; крышка упала с грохотом, который разнесся по всему двору. Стивен с Суинфордом переглянулись.

– Это ты напрасно, – сказал Суинфорд. – Еще одна подобная выходка, и я убью тебя собственными руками.

Он взял с полки фонарь и зажег его. Потом жестом велел Бартоломью первым спускаться по деревянным ступеням, тонущим в темноте внизу. Мэттью осторожно полез в подпол, спрашивая себя, станет ли это путешествие его последним. Суинфорд спускался следом, а Стивен замыкал шествие.

Бартоломью втолкнули в один из пахнущих плесенью ходов и велели открыть дверь в самую большую камеру. К его удивлению, там горели свечи и находились люди. Резкий тычок в спину вытолкнул его в середину комнаты.

– У нас тут в некотором роде затруднение, господа, – сообщил Суинфорд спокойно.

– Зачем вы привели его сюда?

Бартоломью не удивился, увидев Барвелла и Яксли рядом с Невиллом Стейном из пансиона Марии. Присутствовал и Джослин Рипонский с его неизменно хмурым выражением лица.

– А что нам, по-вашему, было делать? – огрызнулся Стивен. – Отправить его домой? Мы сделали все, что могли, чтобы избавиться от него. Не наша вина, что он не отозвался на призыв о помощи для своей родной сестры!

– И как нам теперь с ним быть? – спросил Барвелл.

– Будем держать здесь, пока я не придумаю способ избавиться от него так, чтобы следы не привели к нам, – ответил Суинфорд. – Мы проделывали это прежде и еще раз сможем.

– Значит, это вы убили сэра Джона и отравили Элфрита! – воскликнул Бартоломью.

– Нет. Это сделал я.

Тот самый голос, который Мэттью слышал в пансионе Бенета, но не смог узнать. Бартоломью стремительно обернулся и очутился лицом к лицу с Грегори Колетом.

Лишившись дара речи, он мог лишь стоять и глупо смотреть, как Колет неторопливо прошелся по комнате и присел на краешек стола. Ошарашенный вид Бартоломью заставил его рассмеяться.

– Что, убедительно я пускал слюни, да? – сказал он, скрестив ноги и глядя на коллегу. – Впрочем, ты вымотал мне всю душу. Тебе непременно нужно было являться, когда у меня было полно других дел. И я вынужден был ходить в этом отрепье. – Он с отвращением оттянул свой грязный балахон. – Я рассчитывал, что ты оставишь безумца в покое.

– Зачем? – прошептал Бартоломью, глядя на друга. – Что довело тебя до такого?

Суинфорд нетерпеливо щелкнул пальцами.

– Довольно! У нас есть другие дела, кроме как удовлетворять любопытство этого настырного дурака.

Яксли, Джослин и еще один человек, которого Бартоломью видел в пансионе Гаррета, торопливо вытолкнули его из комнаты и запихнули в длинную камеру дальше по коридору. Они заставили его сесть на пол в самом конце и попятились к выходу, после чего захлопнули за собой дверь. До Бартоломью донесся скрежет засовов. Он остался сидеть в темноте, пытаясь осмыслить все, что с ним произошло. Стивен и Колет, которых он считал своими друзьями, оказались так глубоко замешаны в гнусные дела, творившиеся в университете, что готовы были убить его ради них. А Колет убил сэра Джона и Элфрита!

Он прижался затылком к стене и попытался мыслить логически. Но пустые размышления сейчас ничем не могли ему помочь. Следовало придумать какой-то способ выбраться. В комнате без единого окна было темно, хоть глаз выколи. Бартоломью ощупал стены, пытаясь найти возможные выходы или хоть какое-нибудь оружие. Ничего. Он обнаружил несколько больших ящиков, но, за этим исключением, комната была пуста. Бартоломью изо всех сил налег на дверь, но она была крепкая, дубовая и обита железом. По своим детским вылазкам в подпол он помнил, что снаружи она запирается на два здоровенных засова и накрепко заложена брусом.

Пленник удрученно вздохнул. Перед глазами появился непрошеный образ Филиппы. Неужели она тоже причастна? Неужели это она предложила сделать так, чтобы его смерть выглядела как несчастный случай? Он снова уткнулся затылком в стену и закрыл глаза. Из комнаты дальше по коридору доносились сердитые голоса. Он радовался, что они спорят друг с другом: столь гнусному союзу не обойтись без разногласий и раздоров. Собрание не слишком затянулось – не прошло и получаса, как все было кончено и заговорщики начали расходиться.

Тяжелую каменную крышку с глухим стуком водворили на место, и в тюрьме Бартоломью стало темно и тихо, как в могиле. Сначала ему было непривычно, потом стало не по себе. Днем в Майкл-хаузе обычно стоял шум, профессора и студенты сновали туда-сюда, и даже по ночам колледж никогда до конца не затихал – студенты вполголоса вели дискуссии, сквозь открытые ставни доносился чей-то храп или шаги по вымощенным дорожкам, ведущим в кухню или в уборные. Бартоломью остро ощущал, что не слышит даже звона колоколов, сзывавших прихожан в церковь, а универсантов на лекцию или трапезу. Охваченный внезапным приступом паники, он бросился на дверь и с криком замолотил по ней, пока не разбил кулаки и не сорвал себе голос.

Тогда он заставил себя ходить по комнате в попытке успокоиться, считал шаги и исследовал малейшие неровности в земляных стенах. В одном из ящиков обнаружились какие-то тюки с материей, и Бартоломью завернулся в нее, чтобы не замерзнуть. Когда ему показалось, что он победил панику, он пристроился на сундуке, поджал под себя ноги и принялся перебирать в уме все известные факты. По крайней мере, он не встретит смерть в неведении.

Ему были известны действующие лица: Колет, Барвелл, Яксли, Стейн, Джослин, еще один человек из пансиона Гаррета, Стивен и Суинфорд. Последний явно заправлял делами: даже Колет повиновался его приказаниям. Джослин определенно не имел намерения основать в Рипоне грамматическую школу, а был внедрен в Майкл-хауз своим родственником, чтобы помочь строить козни. Роль Стивена, вероятно, заключалась в том, чтобы убеждать Стэнмора и других торговцев не прекращать поддержку созданной для отвода глаз группы представителей пансионов, а денежки их тем временем прикарманивал Суинфорд. Бартоломью вздрогнул, вспомнив о том, как Барвелл рассказал ему, что слышал о бегстве Филиппы от Стивена, хотя этим двоим не с чего было общаться друг с другом настолько близко, чтобы обмениваться сплетнями. А Колет? Именно он, по собственному признанию, убил сэра Джона и Элфрита. Но он ли убил Пола с Августом и опоил коммонеров? И какое отношение ко всему этому имела настоятельница монастыря Святой Радегунды? Рассказ Абиньи не был лишен правдоподобия, но кузнецу, который должен был предостеречь Бартоломью, заплатили кошельком с монограммой пансиона Бенета.

Бартоломью крепче обхватил себя, спасаясь от холода, и продолжал рассуждать. Пожалуй, убить сэра Джона было несложно. Кинрик видел, как тот выходил из колледжа после обеда с Элфритом и Бартоломью; предположительно он направлялся на встречу, связанную с мнимым оксфордским заговором. Бартоломью и Стэнмор получили подложные записки от Суинфорда и его шайки; вероятно, Колет послал подобную записку и сэру Джону. Покойный мастер, однако, заподозрил подвох и на всякий случай оставил печать в колледже. Он отправился на встречу у мельницы, куда не многие отваживались ходить после наступления темноты, и там его убил Колет. Суинфорд обмолвился, что смертельную рану скрыли повреждения, которые тело сэра Джона получило в мельничном колесе. Колету не удалось найти печать, и ему пришлось переодеть сэра Джона в другой наряд – возможно, тот, который для маскировки надел он сам, отправляясь на встречу с сэром Джоном с намерением убить его.

Но если оксфордский заговор выдуман для отвода глаз, к чему Колету печать? Бартоломью с силой потер ладони одна о другую, пытаясь отогреть их. Наверное, для того, чтобы придать мнимому заговору правдоподобие – будто дело настолько серьезное, что ради него могут убить. Интересно, что думают обо всем этом оксфордцы? Бартоломью не сомневался: слухи дошли и до Оксфорда, и тамошние ученые, должно быть, пребывают в том же недоумении, что и кембриджцы. Быть может, они даже затеяли собственное расследование. Рассказы о нем просочатся обратно в Кембридж, и Суинфорд воспользуется ими, чтобы еще настойчивее подчеркнуть: происходит что-то недоброе.

И когда же это все началось? Бартоломью вспомнил, как Элфрит рассказал ему о том, как пугающе много профессоров погибло в колледжах за прошедший год: друг Элфрита, который утонул в пруду Питер-хауза якобы спьяну; мастер Кингз-холла, который, как говорили, свалился с лестницы; те двое, которые отравились насмерть, и еще четыре случая летней лихорадки. Выходит, предположения Элфрита были верны и профессора погибли от рук Суинфорда со товарищи, которые хотели распустить слухи, порочащие колледжи, и обвинить в смертях оксфордцев. Друга Элфрита утопили, мастера Кингз-холла повесили, а других, вероятно, отравили. Он вспомнил, как пытался помочь двоим умирающим, которые отравились несвежими устрицами. И закрыл глаза, припомнив, кто был тогда с ним. Колет. В тот вечер он обедал в Клер и сам послал за Бартоломью, чтобы казалось, будто он сделал все возможное для спасения жизней больных. Хитрый Колет воспользовался Бартоломью как прикрытием, чтобы никто не мог обвинить в этих смертях его. И конечно же, кому, как не врачу, иметь доступ к коварным ядам и уметь их применять?

Тех смертей, похоже, оказалось достаточно, чтобы заставить торговцев действовать. Стэнмор сказал, что, когда была образована так называемая «группа представителей пансионов», смерти прекратились. Должно быть, торговцы решили, что их финансовая поддержка идет на пользу. Но зачем убивать сэра Джона и всех остальных, если торговцы поверили в заговор и исправно отстегивали деньги? Бартоломью перебирал в уме все возможности. Торговцы, должно быть, стали слишком самонадеянными в своей уверенности, что они много сделали для города. Возможно, весть о чуме заставила их позабыть об университете. Смерти в Майкл-хаузе должны были показать им, что дело еще далеко от завершения.

Но при чем здесь Август? Кто убил его? Причина была ясна: Уилсон упомянул, что сэр Джон заглянул к Августу перед тем, как отправиться на роковую встречу, которую – теперь Бартоломью это знал – назначил Колет, и почти все подозревали, что мастер спрятал печать в комнате старика. Первое покушение на жизнь Августа провалилось, и убийца вернулся тремя ночами позже. Бартоломью полагал, что обыскать комнату Августа в присутствии хозяина едва ли представлялось возможным, поэтому его пришлось убить, чтобы не поднимал шуму. Бедняга дал убийце повод думать, будто он проглотил печать. Злодей, должно быть, скрывался на чердаке, когда Александр принес Августу с Полом вино. Убийца наблюдал за Бартоломью из своего укрытия, пока тот осматривал тело Августа и шарил под кроватью.

Когда Элфрит пришел читать молитвы, несложно было оглушить его ударом по голове и затащить мертвого Августа на чердак. Потом появился Уилсон и начал свои поиски, а когда его застукали, тоже скрылся на чердаке, предварительно спустив Бартоломью с лестницы. Да, там им должно было быть тесновато: убийца, Уилсон и тело Августа.

Но кто же на самом деле убил старика? И как? Бартоломью не обнаружил никаких признаков отравления или насилия, но выражение полного ужаса на мертвом лице подтверждало, что несчастный умер не своей смертью. У всех профессоров и коммонеров были алиби – значит, Августа убил чужак. Тот, кто искромсал тело на куски, чтобы исследовать внутренности, обладал навыками хирурга. Разрез был сделан грубо и безжалостно, но для того, чтобы копаться в потрохах трупа, требовались медицинские познания и, пожалуй, выдержка и крепкий желудок врача.

Выходит, Колет решил при помощи Суинфорда и, возможно, Джослина поискать в комнате Августа неуловимую печать, пока все обитатели Майкл-хауза пировали у Уилсона. Несчастный брат Пол был слишком болен, чтобы присутствовать на обеде, – этого убийца, возможно, не предусмотрел. Беднягу прикончили, чтобы не поднял крика. Бартоломью задумчиво прищурился. Когда он заходил взглянуть на Августа, то слышал резкий стариковский кашель Пола, но теперь он не был в этом уверен – возможно, Колет изобразил его, чтобы Бартоломью не пошел проведать и Пола тоже. Но даже если бы он заглянул к старику, он нашел бы в точности то, что увидел на следующее утро, – Пол, плотно укутанный в одеяло, которое скрывало его лицо, пятна крови и нож под ребрами.

Вино с подсыпанным снадобьем оставили в спальне коммонеров на случай, если бы они вернулись с пира слишком рано. Джослин сказал Бартоломью, что это ему пришла в голову мысль выпить за здоровье Уилсона вина, которое он нашел на столике. Должно быть, он знал, что зелье отравлено, а все остальные были слишком пьяны и не удивились, каким образом кувшин так удачно оказался у них в комнате. Наверное, Джослин радовался той легкости, с которой исполнил свою часть плана. Монфише не хотел пить, ему нездоровилось, но, к счастью для Джослина, отец Джером уговорил приятеля, став невольным виновником его гибели. Д'Эвена, который плохо переносил вино, тоже убедили выпить.

Бартоломью поднялся и начал прыгать на месте, пытаясь согреть окоченевшие ноги. Чем больше он размышлял над фактами, тем яснее становилась картина того, как действовал Колет. Должно быть, он затаился в комнате Суинфорда. Из всех профессоров тот единственный жил без соседей, так что никто не видел Колета после того, как он в предпраздничной суматохе прошмыгнул в колледж. Затем через вторую потайную дверцу в потолке коридора он мог пробраться на чердак, а оттуда – в комнату Августа.

Но откуда Колет узнал о потайных дверцах? Уилсон сказал, что этот секрет передавался от мастера к мастеру. Сам Уилсон не знал о них, пока не прочитал в бумагах из шкатулки канцлера.

Как ни ломал Бартоломью голову, он не смог придумать ни одной причины, по которой Суинфорд или Колет могли знать об этом, и у него появилось ощущение, что его тщательно построенная теория начинает рушиться. Он не мог представить себе, чтобы сэр Джон нарушил клятву и рассказал о потайных дверцах Суинфорду, а предыдущего мастера тот еще не застал. Утомленный размышлениями и всеми событиями дня, Бартоломью в конце концов впал в тревожное забытье, свернувшись калачиком в углу.

Бартоломью уже утратил счет времени, которое провел в подземном склепе. Один раз дверь чуть приоткрылась, и в его темницу впихнули хлеб, солонину и разбавленный эль; но все произошло так быстро, что не успел Бартоломью сообразить, в чем дело, как дверь уже захлопнулась, и он снова остался в одиночестве. Он подозрительно обнюхал еду, опасаясь, не хочет ли Колет отравить и его, но голод и жажда одержали верх над осторожностью.

Он задумался о том, что может означать его смерть. В пансионе Бенета Колет сказал, что она как нельзя лучше впишется в их план и укрепит горожан во мнении, будто в Майкл-хаузе творится неладное. А что будет со Стэнмором? Он никогда не смирится с убийством Бартоломью, как бы искусно его ни замаскировали. Он будет искать убийцу шурина, противостоять членам комитета представителей пансионов и создавать проблемы, пока и его тоже не прикончат. Потом Ричард сообразит, что произошло что-то нехорошее и, пожалуй, затеет собственное неуклюжее и неумелое расследование. И чем все закончится? Не покажутся ли коллегам Стэнмора три несчастных случая в одной семье странными? И не начнут ли они тоже копать?

Бартоломью с грустью вспомнил, почему оказался в плену – потому что попытался предупредить Стэнмора, что Стивен с Барвеллом намереваются убить его. И снова он выругал себя за неосмотрительность. Он ведь уже видел Стивена в этом плаще. Но чем больше он обо всем этом думал, тем тверже убеждался – Стэнмору ничего не грозит до тех пор, пока не найдут труп самого Бартоломью. У Стэнмора не было причин беспокоиться об исчезновении шурина: с тех пор как разразилась чума, размеренный порядок жизни врача совершенно нарушился и никто не знал наверняка, где его можно найти. А пансионы согласятся потерять такой источник финансирования, как Стэнмор, только если этого совсем никак нельзя будет избежать.

Бартоломью дремал в уголке, когда его темницу внезапно наполнил свет, резанувший по глазам. Он сопровождался шумом – криками и перебранкой. Сквозь прищуренные веки Мэттью различил в дверях силуэт Суинфорда, а сбоку от него – дюжего привратника из пансиона Радда, вооруженного заряженным арбалетом. Бартоломью вдруг ни с того ни с сего вспомнил, как Колет рассказывал ему, что этот привратник был ветераном королевских войн во Франции, но потом променял солдатскую службу на более спокойную жизнь и стал поддерживать порядок в одном из самых шумных заведений университета.

Суинфорд поднял факел, и на Бартоломью упал свет. Он зажмурился, гадая, не пришел ли его конец. Потом поднялся на ноги, оцепенелый и неловкий, но готовый дорого продать свою жизнь. Суинфорд скользнул по пленнику равнодушным взглядом и махнул кому-то за дверью. Бартоломью узнал брата Майкла, которого крепко держали Джослин с Колетом. Монаха бросили в темницу.

– Вот тебе компания, лекарь, – сказал Суинфорд. – Будет с кем обсудить наши дела.

Он двинулся к выходу. Бартоломью, который после долгого одиночества наслаждался звуком голосов, чувствовал странное нежелание отпускать их. Мысли его лихорадочно заработали, ища повод задержать гостей.

– Грегори! – крикнул он, пытаясь отцепиться от Майкла, который налетел на него. – Это ты убил Августа с Полом?

– И да, и нет, – ровно отозвался Колет, не обращая внимания на неодобрительный взгляд Суинфорда. – Я убил Пола. Он все время просил, чтобы кто-нибудь принес ему воды. Это было некстати, пришлось заставить его заткнуться. Но Августа я не убивал, он сам себя убил.

– Как это? – спросил Бартоломью. – На нем не было следов насилия.

– Так вот что ты делал с его телом, – протянул Колет. – А я-то ломал голову, что ты задумал. Я собирался убить старого дурака, всадить нож ему под ребра. Но он проснулся, когда я вошел в его комнату, и я увидел, как он что-то проглотил. На мне был черный плащ с капюшоном, и он, похоже, решил, что это смерть пришла за ним. Он повалился на спину и умер со страху.

Бартоломью вспомнил пренебрежение, с которым Уилсон встретил его слова о том, что он пытался определить причину смерти Августа. «Август, верно, до смерти перепугался очередного своего видения», – сказал тогда Уилсон и был совершенно прав. Но даже если Колет не пустил в ход оружие, перепугать старика так, чтобы у него остановилось сердце, было равноценно убийству. Колет, похоже, собрался продолжить, и по его тону Бартоломью понял, что он рад поговорить о своих деяниях и похвастаться хитростью, которая помогла ему избежать подозрений. Но Суинфорд грубо ухватил его за руку и утащил прочь. Дверь захлопнулась, снаружи послышался скрежет засовов и грохот опускаемого бруса. Комната вновь погрузилась в непроницаемую черноту. Бартоломью услышал, как Майкл возится в темноте, и подошел к нему. Тучный монах весь взмок и дрожал всем телом.

– Как ты здесь очутился? – спросил Бартоломью, подводя бенедиктинца к ящику, расположение которого успел запомнить за время своих блужданий впотьмах.

– А ты как? – сердито парировал Майкл, дернулся из рук Бартоломью и немедленно наткнулся на сундук. – Говорили, что ты отправился в Питерборо по зову своего старого наставника-аббата.

Бартоломью немедля признал, что со стороны Суинфорда очень умным ходом было распустить слух, будто он уехал в Питерборо. Никого не удивило, что Бартоломью отозвался на призыв о помощи от монахов аббатства, где он учился в школе. Не будь в Кембридже чумы, он без колебаний отправился бы туда. Но Суинфорд с Колетом знали его не настолько хорошо, как им казалось.

– Я никуда не уехал бы, – сказал Бартоломью, – когда здесь некому помогать больным, кроме меня и Робина Гранчестерского. И аббат не мог не понимать, что я не покину своих пациентов, и никогда не попросил бы меня приехать.

Майкл хмыкнул.

– Пожалуй, это кажется разумным. Но ты до сих пор не объяснил, как очутился здесь.

– Освальд! – внезапно воскликнул Бартоломью. – Как он?

– Был жив-здоров, когда я видел его сегодня утром. А что?

Бартоломью выдохнул с облегчением. Он рассуждал верно, и Стэнмор все еще был цел и невредим.

– Я подслушал, как Колет замышлял убить его, – сказал он. – Шел предупредить Освальда, сдуру нарвался на Стивена с Суинфордом – и вот сижу здесь с самой среды.

– Именно в среду, по их словам, ты и уехал в Питерборо, – сказал Майкл.

Послышался металлический звук – бенедиктинец ударил по кремню огнивом, и Бартоломью помог ему разбить один из ящиков, чтобы разжечь лучину. Огонек еле теплился и едко чадил, но Бартоломью был счастлив, что может видеть, пускай и смутно.

Майкл поднес горящую лучину к самому лицу Бартоломью и внимательно вгляделся в него.

– Боже, Мэтт! У тебя ужасный вид. Не следовало тебе влезать во все это. Я же предупреждал.

– То же самое можно сказать и о тебе, – возразил Бартоломью, – ведь мы оба, похоже, сели в одну и ту же лужу, каковы бы ни были наши побуждения.

– Это не важно, – сказал Майкл. – Надо выбираться. Помоги мне осмотреться.

– Выхода отсюда нет, – сказал Бартоломью. – Поверь мне, я проверял.

Он наблюдал за тем, как Майкл проделывает то же самое, что уже проделал он; сколько же времени прошло с тех пор? Монах барабанил в дверь и налегал на нее, стучал по потолку палкой, тыкал в стены. В конце концов, признавая свое поражение, он подошел и уселся рядом с Бартоломью.

– Я был в Или с его преосвященством епископом, – сказал Майкл. – Мы пересматривали все сведения, которые он получил за последние несколько месяцев об оксфордском заговоре.

– Нет никакого заговора, – покачал головой Бартоломью.

Майкл с любопытством взглянул на него.

– Мы тоже пришли к такому заключению, – сказал он. – Здесь не найдется чего-нибудь поесть? Я пропустил обед.

Бартоломью махнул в сторону нескольких хлебных корок, которые он приберег, и кувшина с остатками воды. Майкл взглянул на них с содроганием и продолжил рассказ.

– Я вернулся вчера ночью, а сейчас вечер пятницы. Ты, наверное, в этой злополучной дыре потерял счет времени.

– Ты видел Филиппу? – перебил Бартоломью, вспомнив о причине, которая заставила его отправиться в пансион Бенета.

– Нет, – отозвался Майкл, – зато я видел Жиля Абиньи, и он поведал мне свою историю. Знаешь, он ни в чем не замешан. Я полагаю, ты нечаянно вышел на оксфордский заговор, когда разыскивал сведения о Филиппе. Но я могу с полной уверенностью сказать тебе, что Абиньи с сестрой тут совершенно ни при чем.

– Правда? Тебе не кажется подозрительным это совпадение – все случилось одновременно, пансион Бенета и замешан в заговоре, и служит Абиньи приютом? К тому же принципалом пансиона Бенета был Хью Стэплтон, в доме которого скрывались Жиль и Филиппа.

– Нет, не кажется, – сказал Майкл. – Я понимаю, откуда твои подозрения, но оксфордское дело тянется уже больше года. А Филиппа с Жилем провернули свое дельце за последние несколько недель. И я на твоем месте подозревал бы Жиля, если бы не был уверен, что Хью и Седрик Стэплтон тоже ни в чем не виновны. Хью заподозрил, что в его пансионе что-то затевается, и обратился к епископу. Он посылал доклады обо всем, что происходило, а Седрик продолжил его дело после смерти брата. Хью и Седрик были ненадежными и легкомысленными людьми вроде Жиля, Суинфорду такие не подходили. Их даже не взяли в мнимый комитет представителей пансионов, в котором подвизался твой зять.

– Ты об этом знаешь? – поразился Бартоломью. – Что еще тебе известно?

– Я рассказывал тебе об этом, – с высокомерным видом заметил Майкл, – но ты перебил меня вопросом о Филиппе. Кстати, коль скоро речь зашла о ней: она приняла твое предполагаемое путешествие в Питерборо очень близко к сердцу. Абиньи говорит, она то злится, то горюет и не в состоянии думать ни о чем больше. Как ты мог усомниться в ней, Мэтт?

Бартоломью покачал головой. Выходит, он ошибался и Филиппа с Абиньи ни в чем не виноваты. Раз Филиппа вела себя так, как сказал Майкл, то она не могла знать, что его держат пленником в темнице Стивена. Но это все равно не имеет никакого значения, если планы Суинфорда осуществятся. Больше всего Бартоломью сожалел о том, что не сможет сказать Филиппе о своей ошибке и она будет ненавидеть его за это.

Майкл разжег еще одну лучину, закашлялся, подавившись удушливым сероватым дымом.

– Как я уже сказал, я просматривал донесения, которые епископ получал весь прошлый год. Думаю, теперь я разобрался в том, что происходит, и знаю правду.

– Как же тогда ты попался в руки Суинфорду? – спросил Бартоломью.

– По неосторожности, – сказал Майкл. – Я доложил о своих выводах епископу, он велел мне вернуться в Майкл-хауз и ничего не предпринимать. Но в моих сведениях были кое-какие пробелы, и я не смог сопротивляться искушению восполнить их. Я решил расспросить Барвелла, а потом Стейна. Они, очевидно, что-то заподозрили, и я получил записку от Стэнмора с просьбой зайти к нему. Я пошел, но обнаружил не Освальда, а его младшего брата. Я прикинулся дурачком, стал задавать простодушные вопросы и сделал вид, что убежден в реальности оксфордского заговора, но все было напрасно. Колет и Суинфорд выросли как из-под земли, и меня бросили сюда.

– Записку, – с горечью повторил Бартоломью. – Сколько раз Суинфорд с Колетом воспользовались этой уловкой? Они послали подобную записку сэру Джону и выманили его на встречу, на которой его убили, я получил записку с просьбой прийти к больной, после чего на меня напали, нам с Освальдом передали записки якобы от Эдит, чтобы убрать нас с дороги и дать возможность Суинфорду провести здесь свое собрание.

– Похоже, мы влипли в историю, – сказал Майкл. Его пухлое лицо было серьезным. – Нас убьют?

– Попытаются, – ответил Бартоломью.

Майкл слабо улыбнулся.

– Это им не поможет. Епископу известно все, что известно мне, за исключением твоей роли в этом деле и непричастности Абиньи – об этом я узнал совсем недавно.

– Может, нас спасут? – с надеждой спросил Бартоломью. – Ты сказал кому-нибудь, куда уходишь?

Майкл сокрушенно улыбнулся.

– В записке, которую якобы написал Освальд, меня просили никому не говорить о встрече.

– Но как же епископ? Неужели твое исчезновение не вызовет у него подозрений?

– Без сомнения, вызовет. Но если кто-нибудь из этой шайки не проговорится, что мы здесь, епископ вряд ли наткнется на нас по чистой случайности.

Бартоломью вспомнил хитро замаскированный вход в подземелье и согласился. Стэнмор и Ричард знали о нем, но им и в голову не придет, что Стивен воспользовался им, чтобы заточить их шурина и дядю. Вполне возможно, они не спустятся в подземные кладовые еще долгие годы.

– А ты? – спросил Майкл. – Кинрика не удивит твое неожиданное исчезновение?

– Думаю, если бы удивило, меня бы уже спасли, – сказал Бартоломью. – Он, наверное, считает, что я уехал в Питерборо, ты ведь тоже так подумал. Даже если он что-то и заподозрит, обвинит Освальда, а не Стивена.

Они некоторое время молчали, поглощенные своими мыслями. Лучина в руке Майкла затрещала и погасла.

– Я думал, ты в этом участвуешь, – отстраненно проговорил Майкл, разжигая новую щепку. – Ты разговаривал в саду с Элфритом, но не рассказал мне, что вы обсуждали. После смерти Августа ты долго торчал у него в комнате, и я решил, что ты идешь искать. Уилсон пожелал поговорить с тобой наедине на смертном одре. У тебя не было алиби на то время, когда убили Августа и Пола. И откуда мне было знать, не сам ли ты скатился с лестницы в ту ночь, чтобы ввести нас в заблуждение? Кроме того, ты рылся в моей комнате, и я застал тебя за чтением моей записки к епископу.

– К епископу! – поразился Бартоломью. Так вот кому писал Майкл. Он протянул руку и сжал локоть Майкла. – Я не рылся в твоей комнате. Записка сама упала на пол, когда я открывал дверь, чтобы найти тебя.

– В общем, – сказал Майкл, – временами я был уверен, что убийца – ты, временами колебался. Я ужасно рисковал, когда согласился не рассказывать никому, что ты читал мою записку. Пожалуй, я не смог заставить себя поверить, что ты был способен причинить зло Августу и Полу. К тому же считаю тебя хорошим врачом, и ты не ошибся бы в дозе гнусного зелья, которым опоили коммонеров. Но самое главное – сэр Джон был тебе близким другом, и у меня в голове не укладывалось, чтобы ты мог причинить ему какое-то зло.

– Когда я прочитал ту записку, то решил, что убийцей был ты, – заметил Бартоломью.

– Я? – ужаснулся Майкл. – На каком основании? Я не сделал ровным счетом ничего подозрительного!

– После первого покушения на жизнь Августа ты появился у его двери одним из первых. Элфрит, которого отравили, умер в твоей комнате. И ты в высшей степени странно вел себя над телом Августа. Ты отказался даже взглянуть на него.

– Ах, да, – сказал Майкл, пытаясь разжечь еще одну щепку. – Август.

Он печально покачал головой. Бартоломью ждал продолжения.

– Знаешь, его убили из-за печати сэра Джона. Ты знал о печати? – Бартоломью кивнул, и Майкл продолжал. – Перед смертью Август заявил, что в его комнате были черти. Помнишь? Так вот, перед тем как все это случилось, он рассказал мне, что кто-то попытается убить его. В ту ночь он долго не давал мне уснуть своими россказнями. Потом я решил, что он успокоился, и вышел на кухню перекусить. Через несколько минут он снова завопил. Я бросился на крик, и мы с тобой вдвоем высадили дверь. В комнате было полно дыма, а старик обезумел от страха. Я понял, что я не единственный, кто догадался о том, что комната Августа – единственное место, где сэр Джон мог перед смертью спрятать печать. Ты появился сразу же после меня.

Бартоломью прекрасно помнил события того вечера. Он еще удивился тогда, что Майкл успел добежать до комнаты Августа раньше него. Но если бенедиктинец совершал набег на кухню, все вставало на свои места.

– Ты предложил остаться с Августом до утра, и я понял, что ему ничего не грозит, если даже кто-то и впрямь пытался убить его, чтобы найти печать. Еще пару дней я присматривал за ним и заглянул проведать его перед праздничным обедом Уилсона в честь вступления в должность. Я был в полном ужасе, когда услышал, что во время обеда его и убили. Ведь на бедного старика уже совершили одно покушение. В общем, я никогда прежде не видел убитого человека, и, боюсь, это зрелище лишило меня присутствия духа сильнее, чем я ожидал. Я боялся смотреть на его лицо, потому что слышал, будто облик убийцы навсегда запечатлевается в глазах жертвы. Еще я слышал, будто тело жертвы начинает кровоточить в присутствии убийцы, и я боялся, что тело Августа начнет истекать кровью при мне, потому что я не сумел спасти его, хотя знал, что его жизни грозит опасность.

Он умолк и со слабой улыбкой взглянул на Бартоломью.

– Все это глупости, разумеется, и в обычных обстоятельствах я не опустился бы до подобных суеверий. Но в тот день все было как во сне: эти церемонии Уилсона, вино рекой, горожане в колледже, беспорядки, попытка братьев Оливеров оставить тебя за воротами и в довершение всего – смерть Августа. Это было уже слишком. Я был глубоко потрясен, ведь я только что видел его живым. Это объясняет мое поведение?

Бартоломью пожал плечами.

– Пожалуй, да, но обычно ты не впадаешь в панику с такой легкостью.

– Ну, было и еще кое-что, – сказал бенедиктинец. – В тот день епископ говорил со мной. Он сказал, что хочет сделать меня своим доверенным лицом в Майкл-хаузе. Он рассказал о смертях профессоров в других колледжах и добавил, что Элфрит уже шпионит на него. Он хотел, чтобы я действовал независимо от Элфрита – в этом случае, если одна ниточка разорвется, другая останется целой. Срок на размышления, согласен я или нет, он дал мне до следующего дня. Когда Август умер, я по-настоящему осознал, во что меня просят ввязаться, и, откровенно говоря, ужаснулся. Но на следующий день я переговорил с епископом и пообещал, что возьмусь за дело – ради колледжа и ради университета.

Он снова помолчал.

– С тех самых пор я действую по поручению епископа. Я пытался предупредить тебя, чтобы ты держался подальше от интриг, Мэтт. Я думал, ты не осознаешь, во что можешь вляпаться, а убийство Августа показало: все это больше не глупая игра, которую со скуки затеяли ученые с живыми умами и переизбытком досуга, а нечто куда более опасное.

Лучина затрещала и догорела, и Бартоломью не в первый уже раз осознал, как он заблуждался. Он встал и осторожно потянулся. Потом уселся и принял решение. Он начал рассказывать Майклу все, что знал и о чем догадался сам.

XII

Майкл перестал жечь щепки и большую часть истории Бартоломью поведал во мраке. Он пробыл в темноте и одиночестве так долго, что время от времени начинал сомневаться, не примерещился ли ему Майкл, и несколько раз протягивал руку, чтобы прикоснуться к нему, или задавал ненужные вопросы, только чтобы услышать его голос. Бенедиктинец дополнял его повествование крупицами своих сведений, и, когда рассказ был окончен, у Бартоломью наконец-то сложилось впечатление, что он понимает большую часть событий. Майкл вздохнул в темноте.

– Колледжи станут в университете могущественной силой, Мэтт. Сейчас их пять, а на будущий год планируется основать еще два. Это означает, что будет семь учреждений, к которым относятся профессора и которым принадлежит собственность. Профессора будут больше уверены в будущем, чем преподаватели в пансионах, – чем дольше они остаются в колледжах, тем крепче их власть. У пансионов нет собственности, вследствие чего они по природе своей неустойчивы, и со временем их место займут колледжи. Уже сейчас самые влиятельные люди в университете – профессора колледжей, а не преподаватели из пансионов. Суинфорд, должно быть, решил, что надо положить конец росту колледжей, потому что вскоре их могущество настолько возрастет, что они станут независимы от университета и подомнут под себя пансионы.

– Но зачем? – удивился Бартоломью. – Суинфорд – профессор, обладающий весом в университете, и он мастер Майкл-хауза.

– В документах епископа значится, что ему принадлежат многие здания, в которых расположены пансионы, – сказал бенедиктинец. – Арендная плата сделала его богатым. Он не захочет расставаться с таким источником дохода.

– И в этом все дело? – поразился Бартоломью. – В деньгах? Как со Стивеном?

Майкл негромко рассмеялся в темноте.

– Мэтт! Ты что, с луны свалился? Неужели ты не знаешь, что почти все преступления в стране совершаются с намерением обогатиться? Конечно, есть еще старая добрая страсть, она тоже частенько играет свою роль. Но основное человеческое чувство – это алчность.

Они какое-то время сидели в темноте, потом Бартоломью заговорил – скорее ради того, чтобы услышать голос Майкла, чем ради возобновления дискуссии.

– Интересно, зачем Суинфорду столько денег? Кажется, будто он задумал что-то определенное.

– Может, и так, – сказал Майкл. – Завладеть еще одним пансионом, может быть? Или должностью?

– Должностью? – переспросил Бартоломью. – Что за должность он собрался покупать?

Майкл пожал плечами.

– Не знаю. Должность мэра? Положение при дворе? Епархию?

– Епархию? – воскликнул Бартоломью. – Нельзя стать епископом за деньги!

– Еще как можно, Мэтт. Возможно, не напрямую, однако кругленькая сумма, пожертвованная в королевскую казну, вполне обеспечит ему нужное положение. – Внезапно он ударил кулаком по ладони. – Ну конечно! Как же я не догадался! Епископ Линкольнский стареет, и на праздничном обеде в честь Уилсона Суинфорд интересовался у нашего епископа, кто будет преемником. Я сам слышал! Суинфорд копит деньги, чтобы стать епископом! Из него бы получился епископ – он образован, благородного происхождения и человек весьма уважаемый.

– Да уж, уважаемый, – заметил Бартоломью. – Убийца, взяточник, мошенник. Таланты, заслуживающие всяческого уважения.

Майкл ничего не ответил, но Бартоломью слышал, как он заерзал, пытаясь устроиться поудобнее на своем ящике.

– Итак, давай подведем итоги, – сказал Майкл. – Примерно год назад Суинфорд решил уничтожить колледжи, чтобы укрепить пансионы. Вместе с группой избранных приспешников он распустил слухи, которые сваливали всю вину на Оксфорд, и даже убил профессоров из Кингз-холла, Питер-хауза и Клера, чтобы придать серьезности происходящему. Заговорщики убеждали торговцев жертвовать им деньги под предлогом, что, если университет потерпит крах, те потеряют большую часть клиентов. Сэр Джон невольно поспособствовал им в этом, потому что они воспользовались шпионской сетью, которая не имела ничего общего с университетами, но в которой сэр Джон по приказу короля играл незначительную роль. Когда сэр Джон что-то заподозрил, его убили, а смерть обставили как самоубийство. Доброе имя Майкл-хауза было запятнано, потому что его тело обнаружили… в чужой одежде. Вскоре после этого Суинфорд с Колетом решили добавить мнимому заговору правдоподобия и устроили поиски печати сэра Джона. Они убили Августа и Пола, а Монфише погиб случайно. Печать они не нашли даже после того, как распороли Августу живот. Уилсон по поручению канцлера ночью тоже отправился на поиски, но ничего не добился. Майкл-хаузу был нанесен урон, хотя печать так и не нашли. Епископ, понимая, что на кону стоит нечто большее, нежели репутация Майкл-хауза, заставил членов коллегии отрицать очевидное. Может быть, Колет и его дружки поняли, что они зашли слишком далеко, или их больше заботила надвигающаяся черная смерть, но они не делали больше попыток отыскать печать. Они отравили Элфрита, когда расспросы подвели его слишком близко к истине.

– Ну разумеется! – Бартоломью вскочил на ноги и принялся расхаживать в темноте. – Уильям, не отдавая себе отчета, давным-давно рассказал мне, почему убили Элфрита. Только я не понимал этого. Он рассказал, что перед смертью Элфрит выглядел подавленным, выслушав исповедь принципала пансиона Всех Святых. Должно быть, этот принципал тоже был причастен к делу! Видимо, весть об исповеди вышла наружу и Элфрита убили на случай, если он услышал что-то опасное.

– Элфрит чтил тайну исповеди, – сказал Майкл. – Даже если умирающий принципал и признался ему в чем-то предосудительном, Элфрит никогда и никому не рассказал бы об этом.

– Стивен готов ради выгоды убить родного брата, – сказал Бартоломью, – и остальные, похоже, такие же фанатики. Убить на всякий случай монаха – для них пустяк.

– Как ни печально, думаю, ты прав, – сказал Майкл. – Но продолжим. Уилсон рассказал тебе о чердаке, возможно, для того, чтобы ты мог попытаться восстановить справедливость по отношению к несчастным жертвам, чья гибель по их с епископом милости осталась неотмщенной. Ни для кого не было секретом, что Уилсон долго разговаривал с тобой перед смертью. Не надо быть гением, чтобы предположить, что Уилсон рассказал тебе о чердаке, где все еще лежало тело Августа. Полагаю, либо Колет, либо Джослин перенесли тело в конюшню в надежде, что чумная телега увезет его незамеченным.

Он снова умолк и шмыгнул носом.

– Боже, здесь холодно, как в могиле.

– Уместное сравнение, – пробормотал Бартоломью под впечатлением от паутины интриг, которую они с Майклом распутывали.

Майкл продолжал:

– Мор погубил некоторых участников заговора – как, например, принципала пансиона Всех Святых. Полагаю, сейчас как раз удобный момент, чтобы нанести удар по колледжам, пока мы ослаблены и ничего не подозреваем. Они интриговали против Элкота, нападки на которого никак не отразятся на Суинфорде, а наоборот, могут даже упрочить его репутацию человека достойного, который возвращается, оказав помощь беззащитным родственницам, в бесплодной, но благородной попытке спасти колледж от упадка. Мы с тобой тоже предоставили им удобный случай убить нас таким способом, который еще больше укрепит дурную славу Майкл-хауза. Надо же мне было сунуться к ним с расспросами!

– Думаешь, все пансионы замешаны? – после недолгого молчания спросил Бартоломью.

– Сомневаюсь, чтобы им удалось действовать тайно и успешно столь долгое время, если бы были вовлечены все пансионы. Документы епископа указывают, что отдельные люди явно замешаны: Джон Рид, принципал пансиона Танстеда, – он умер от чумы; Джослин и Суинфорд из Майкл-хауза, Барвелл и Яксли из пансиона Бенета, Стейн из пансиона Марии, принципал пансионов Мартина и Всех Святых – впрочем, их тоже унесла чума; Колет из пансиона Радда, а также Кэкстон и Грин из пансиона Гаррета, но Грин мертв.

Бартоломью прислонился к сырой стене и сложил руки на груди.

– Тебе известно, кто из торговцев к этому причастен?

– Никто, – ответил Майкл. – О настоящем заговоре знали только представители пансионов. Но в плане Суинфорда торговцы играли существенную роль. Без них ничего бы не вышло. Он не хотел бороться с колледжами ни за свой собственный счет, ни за счет коллег. Торговцы вносили щедрые пожертвования, считая, что спасают университет от происков оксфордцев, тогда как на самом деле их деньги шли на то, чтобы ослаблять колледжи.

Ложь, ответная ложь и снова ложь, думал Бартоломью. А в итоге ни в чем не повинные люди лишились жизни.

– Они не думают о том, что нужно защищать оба университета, чтобы было два места для обучения новых клириков, когда мы оправимся от последствий чумы? – спросил он.

– Чума им только на руку. Чем больше клириков удастся приманить в университет, тем лучше. Они будут жить в пансионах, которые принадлежат Суинфорду, а их денежки рекой потекут в его сундуки. Епископ считает, что черная смерть унесет половину нашего духовенства, и стране отчаянно нужно выучить новых священников, если мы хотим сохранить наш общественный строй. Когда народ останется без священников, начнутся бунты и кровопролитие. Пансионы Суинфорда окажут Англии жизненно важную услугу.

По крайней мере, подумал Бартоломью, деньги Стэнмора были растрачены не впустую, если они помогут добиться хоть какой-то общественной устойчивости, когда чума прекратит свирепствовать.

– Как думаешь, зачем Колет ввязался в эту затею? – спросил Майкл. – Я всегда считал, что у него блестящая будущность как у врача – куда более блестящая, чем у тебя, поскольку его методы менее спорны, чем твои.

– Не знаю. Может быть, из-за чумы? Во-первых, добрая часть его состоятельных пациентов должна была умереть, таким образом, его доходы сокращались. Во-вторых, чума – недуг, невыгодный для врача: риск заражения огромен, а шансы на успех ничтожны. Мы обсуждали это ad nauseam[27] еще до того, как она разразилась, и он не хуже моего знал, что врачи, вероятно, станут изгоями: те, кому посчастливилось не заразиться, будут нас избегать, а кому не посчастливилось – презирать, поскольку мы не в силах их исцелить. Пиявки, которые он ставил от зубной боли и похмелья, не слишком действенное средство от черной смерти. Вероятно, он решил принять меры против превратностей судьбы, как Стивен.

Бартоломью смотрел в темноту и думал о Колете. Тот прекратил обходить пациентов, когда заболел Бартоломью и умер Роупер. Однако примерно в то же время скончался богатый торговец Пер Гольдем, который был самым состоятельным из его пациентов. Колет, должно быть, решил, что помогать Бартоломью в трущобах и возиться с чумными ямами – не для него. Как удачно отвертеться от постоянных просьб о помощи, если не разыграть безумие? В церкви Колет был в относительной безопасности от зачумленных, а его приспешники без труда могли с ним видеться. Его прогулки и походы за черникой были лишь прикрытием для того, чтобы отправиться по своим делам.

Бартоломью переполняло отвращение. Ведь Колет ему нравился. Хороший же вышел из Мэттью знаток человеческих душ – Филиппу, Стэнмора и Майкла он считал виновными, а Колета даже не заподозрил.

Больше говорить было не о чем, и собеседники погрузились в раздумья.

Время в темнице тянулось невыносимо медленно, но очень скоро они услышали, как крышку подпола снова открыли. Майкл ахнул – очевидно, бенедиктинец, как и Бартоломью, решил, что им конец. Раздался грохот – монах, попятившись, сбил сундук. Бартоломью устроился у двери. Засовы с мучительной неторопливостью были отодвинуты, и он ощутил, как на затылке у него выступил пот.

Дверь медленно распахнулась, и сквозь щель пролегла косая полоска ослепительного света.

– Отойди, – велел Колет. – У мастера Джослина при себе арбалет, и он не колеблясь всадит в тебя стрелу, если попробуешь выкинуть какую-нибудь глупость.

Бартоломью медленно попятился, щурясь от слепящего света. За дверью стоял Джослин с нацеленным в грудь Бартоломью арбалетом. Привратник из пансиона Радда тоже был там, с мечом наготове. Колет явно не хотел рисковать.

– Что тебе надо? – спросил Бартоломью с напускной храбростью, которой не ощущал.

– Экий ты неблагодарный, Мэтт, – сказал Колет, и Бартоломью подивился, что он никогда прежде не замечал в голосе друга этой неприятной гладкости. – Я принес тебе еды и вина. Я подумал, что ты, должно быть, успел проголодаться, а твой толстый приятель и вовсе никогда не бывает сыт.

Он кивнул, и привратник ногой втолкнул в комнату поднос. Там лежали сморщенные яблоки, хлеб и еще что-то, накрытое тряпицей. От толчка красное вино выплеснулось через край кувшина.

– Что ж, – сказал Колет, – вы, должно быть, успели побеседовать.

Бартоломью и Майкл ничего не ответили, и Колет продолжал злорадным голосом:

– Ну, теперь вы все понимаете? Что мы делаем и зачем?

И снова Бартоломью с Майклом промолчали, и самообладание слегка изменило Колету.

– Как? Вы ни о чем не спрашиваете? Неужели мы оказались настолько беспечны, что не осталось ни одной загадки, которую вам не удалось бы раскусить?

Майкл с невозмутимым видом уселся на сундуке, который он сшиб.

– Доктор Бартоломью утратил вкус к вопросам, когда ответы столь неприятны, – сказал он. – Но должен признаться, две вещи все еще ставят меня в тупик. Во-первых, каким образом вы убили Элфрита? Нам известно, что вы использовали яд. Но мы так и не поняли, как вы заставили его поверить, что убийцей был Уилсон.

– Я не желаю этого знать, – с отвращением сказал Бартоломью. – Вы убили хорошего человека, притом с помощью орудия столь низкого, как яд, и для меня этого более чем достаточно.

– О, неужели? – рассмеялся Колет. – Где же твое любопытство и любознательность? Никогда не подумал бы, что ты откажешься узнать что-то новое – и это после всех наших споров и совместных опытов.

– Тогда мы были другими людьми, – с неприкрытой неприязнью отрезал Бартоломью.

– Пожалуй, – согласился Колет. – Но брат Майкл задал мне вопрос, и я чувствую себя обязанным ответить на него. Элфрит слишком близко подобрался к правде. От монахов монастыря Святого Ботолфа я слышал, что по пятницам Элфрит исповедовал Уилсона. Поэтому я послал Элфриту небольшую бутылочку меда с запиской от имени мастера: я-де благодарю его за понимание и шлю этот мед, чтобы он мог отдохнуть душой после трудов в городе. Записку, разумеется, написал я, а мед был отравлен. Бутылку с остатками меда я забрал в ту же ночь, как он умер, чтобы ты ее не нашел.

Он рассеянно улыбнулся.

– Я ведь чуть не попался. Яд оказался более медленным, чем я рассчитывал. Элфрит был еще жив и корчился, когда я пришел за бутылкой. Вы, брат, попытались помочь ему вернуться в комнату, и я едва успел запереть дверь. Вы отвели Элфрита умирать куда-то в другое место, а я отделался легким испугом.

Бартоломью помнил, Майкл рассказывал ему, что дверь в комнату Элфрита оказалась заперта, и он предположил, будто соседи францисканца заперли ее из страха перед зачумленным. Оказывается, там прятался Колет с орудием убийства в руках.

– Значит, ты убиваешь исподтишка, – с горечью проговорил Бартоломью. – Так, я уверен, ты поступил и с сэром Джоном, потому что в честной борьбе ты бы ни за что его не победил.

– Верно, – признал Колет, – я и не думал пытаться. В ту ночь я был не один. Меня сопровождали мастер Яксли и мастер Барвелл.

– К чему столько хлопот ради какой-то печати? – спросил Майкл. – После смерти сэра Джона вам от нее не было бы никакого толку.

– Вы правы, печать тут ни при чем, – сказал Колет. – Как только королевские шпионы проведали о смерти сэра Джона, печать утратила свою ценность и никогда больше не могла быть использована по назначению. Но в наши планы входило создать видимость того, будто есть люди, готовые ради печати на все. Если печать настолько важна, что ради нее можно пойти на убийство, значит, сведения, которые сэр Джон получал от его осведомителя – наши послания, – тоже имеют огромное значение.

– Вы или Суинфорд пытались посреди ночи устроить пожар в комнате бедняги Августа? – спросил Майкл.

– Ну, это не я и не он. Мы не собирались ни устраивать пожар у него в каморке, ни сжигать его вместе с постелью. Это привлекло бы внимание к комнате, которую мы пытались обыскать. Мы намерены были сделать так, чтобы он задохнулся от дыма.

– Ясно, – с сарказмом заметил Бартоломью. – И как же вы умудрились полностью провалить столь несложное дело?

Колет пробуравил Бартоломью злобным взглядом.

– Джослин решил, что огонь разгорается слишком медленно, и поджег кровать снизу, чтобы ускорить процесс. Но вместо дыма получился пожар, и старик проснулся. – Он с отвращением оглянулся на Джослина; тот презрительно скривил губы. – К счастью, он был слишком сбит с толку, чтобы узнать Джослина, и нашему поджигателю удалось затушить огонь и бежать через потайную дверцу, прежде чем появились вы и высадили дверь. Потом вернулся я, чтобы исправить то, что напортачил Джослин, и постарался уничтожить все следы огня.

Бартоломью вспомнил пепел, приставший к его мантии, когда он распластался на полу и доставал из-под кровати пробку от пузырька, которую уронил Майкл. На следующее утро следы пепла исчезли.

– Ты мне омерзителен, Колет, – негромко сказал Бартоломью. – Ты ведь врач, ты давал клятву исцелять. Даже если вы не использовали никакого оружия, перепугать старика до смерти – это убийство.

– Вообще-то ты меня чуть не застукал, – невозмутимо продолжал Колет, и Бартоломью понял, что все это для него не более чем забава. – Я выбрался через вторую потайную дверцу и спрятался в комнате Суинфорда, поскольку не знал точно, известно ли тебе о дверце в каморке Августа и не полезешь ли ты искать меня. Но ты не полез, и я вернулся на чердак, готовый продолжать поиски.

В голове у Бартоломью вдруг всплыло отчетливое воспоминание о тени, мелькнувшей по двери, когда он спускался по лестнице после того, как осмотрел тело Августа. Если бы он только был внимательнее, все могло кончиться еще там и тогда.

Колет улыбнулся.

– Не так-то просто было протащить его сквозь люк. Но еще тяжелее мне пришлось, когда этот жирный слизняк Уилсон попытался взгромоздиться на чердак. Ты, Мэтт, должно быть, очень напугал его, когда застал за расковыриванием половиц, потому что в нормальном состоянии он непременно заметил бы кровь на полу и Августову ногу, которая торчала из прохода. Но он ничего не заметил, и нам обоим удалось улизнуть.

– Ты не просто нарушил клятву исцелять, но еще и надругался над мертвым телом, – сурово сказал Бартоломью.

– Это крайне неприятно, – согласился Колет, – но это нужно было сделать. Я никогда не был так искусен в хирургии, как ты, Мэтт, и, боюсь, это мне не очень-то удалось. Я уже говорил: я увидел, как Август проглотил что-то. Что еще это могло быть, если не печать? Закончив осмотр внутренностей, я завернул его и спрятал в замурованном проходе.

– Значит, ты ничего не нашел, – заметил Бартоломью.

– Вовсе нет, – возразил Колет. – Я нашел вот это.

Он протянул Бартоломью какую-то вещицу. На ладони у него, поблескивая в скудном свете, лежал позолоченный лев. Бартоломью стало тошно. Колет, очевидно, был настоящим чудовищем, раз смог распороть человеку живот и сохранить на память жалкую безделушку, которую там обнаружил.

– Это подводит меня ко второму моменту, которого я не понимаю, – сказал Майкл. – Откуда вы узнали о потайных дверях? Этот секрет должен передаваться от мастера к мастеру.

– Бедняга Август сболтнул о них Суинфорду. Он ведь когда-то был мастером Майкл-хауза, если помните. Это существенно облегчило нам задачу, но мы обошлись бы и без дверей. Просто организовали бы все иначе.

Он вытащил позолоченного льва из кармана и принялся крутить его в пальцах. И вздрогнул, услышав из коридора чьи-то голоса. Это Суинфорд. Бартоломью вспомнил, какой неодобрительный вид у него был, когда Колет разговаривал с ним в прошлый раз, и не удивился поспешности, с которой тот покинул темницу.

Во мраке Бартоломью услышал, как Майкл двинулся к принесенной Колетом еде.

– Интересно, какой яд они применили, – произнес он и мрачно улыбнулся, когда Майкл выронил блюдо.

– Черт бы тебя побрал, Мэтт, – буркнул бенедиктинец. – Интересно, мы умрем с голоду или от яда?

– Выбирать, вероятно, тебе, – отозвался Бартоломью.

И снова бесконечно тянулось время. Бартоломью и Майкл еще немного обсудили то, что сказал им Колет, но он не открыл им почти ничего нового, только объяснил, почему Элфрит решил, будто его убил Уилсон, и откуда Суинфорд узнал о потайной дверце в каморке Августа. Бартоломью предположил, что комнаты в подполе у Стэнморов использовались для тайных собраний только по ночам, когда Освальд отправлялся домой в Трампингтон и контора оставалась в полном распоряжении Стивена.

Вдруг за дверью кто-то заскребся, и Бартоломью сначала решил, что у него разыгралось воображение или Майкл завозился в темноте. Но звук не прекращался, и Бартоломью показалось, что он заметил под порогом проблеск света. Все, подумал он. Суинфорд замыслил очередной дьявольский план, и их с Майклом убьют, как всех остальных, кто угрожал его целям. Мэттью растолкал монаха и зажал ему рот рукой, чтобы не шумел.

Дверь очень медленно приоткрылась, и в темницу скользнули два человека. Один из них прикрывал ладонью зажженный огарок свечи. Второй закрыл за собой дверь, и они остановились, вглядываясь в полутьму.

– Майкл! Мэтт! – послышался настойчивый шепот.

Бартоломью собирался с духом, готовясь прыгнуть на пришельцев и попытаться одолеть его, но огонек свечи вспыхнул и озарил мальчишеское лицо Абиньи, напряженное и озабоченное.

– Слава богу! Вы целы! – прошептал Жиль, расплываясь в улыбке и хлопая Бартоломью по спине.

– Жиль! – воскликнул изумленный Бартоломью. – Как?..

– Все вопросы потом, – перебил его философ. – Идем.

Второй человек у двери настойчиво кивнул, и Абиньи повел небольшую процессию из темницы по коридору. Они торопливо поднялись по деревянной лестнице, Абиньи закрыл крышку люка и забросал ее соломой. Его спутник задул свечу, и все в полной темноте двинулись к выходу в другом конце конюшни.

Какой-то шум во дворе заставил их замереть. Абиньи поспешно затолкал всех в стойло к древней пегой кляче, надеясь, что она не выдаст незваных гостей. В конюшню вошел Стивен с фонарем, а снаружи послышались голоса работников – они переговаривались и смеялись. Младший Стэнмор поставил фонарь на пол, подошел к вороному красавцу мерину и принялся любовно похлопывать и оглаживать его. Этого коня Стивену купил Освальд взамен того, которого украл Абиньи.

Ноги у Бартоломью были словно ватные, и, судя по тому, как дрожал рядом с ним Майкл, толстый монах испытывал сходные чувства. К ужасу Мэттью, бенедиктинец сдавленно чихнул. Сено! Майкл не раз жаловался, что от сена на него нападает кашель. Бартоломью зажал Майклу нос, чтобы он не чихнул еще раз. Стивен оторвался от коня и поднял глаза.

– Кто здесь?

Он взял фонарь и осветил конюшню. Пегая кобылка рядом с ними беспокойно переступила с ноги на ногу; под копытами зашуршало сено. Стивен прищелкнул языком и вновь занялся вороным. Он в последний раз погладил его и вышел, тщательно закрыв за собой дверь конюшни. Голоса Стивена и работников отдалились – они двинулись через двор к дому.

– Надо как можно скорее уносить ноги, – сказал Абиньи. – Кинрик караулит снаружи.

Он чуть приоткрыл дверь и выглянул во двор.

– Они ушли в дом, – прошептал он, – и погасили свечи. Идем.

Ночь была ясная, и двор заливал яркий лунный свет. Бартоломью от души надеялся, что псы Стивена не поднимут лай, поскольку из окон дома беглецы были видны как на ладони. Словно из-под земли появился Кинрик и сделал им знак следовать за ним. Он передвигался в темноте как кот. По сравнению с Кинриком Абиньи, Майкл и сам врач казались Бартоломью стадом топочущих кабанов, и он то и дело оглядывался в полной уверенности, что кто-то смотрит из окна, привлеченный шумом.

Наконец они добрались до огромных ворот, где спутник Жиля вышел вперед и ключом отпер замок. Кинрик толкнул створку, и все пятеро выскользнули на улицу.

Спутник Жиля повернулся, намереваясь нырнуть обратно во двор, и на его лицо упал лунный свет.

– Рэйчел Аткин! – изумился Бартоломью.

– Тише! – шикнула женщина, испуганно озираясь по сторонам. – Ступайте, и побыстрее. Мне нужно возвращаться, пока никто не хватился.

– Так это вы были моей доброжелательницей! – осенило его вдруг. – Вы, наверное, подслушали, как Стивен говорил…

Она прикрыла ему рот ладонью.

– Ступайте, – повторила она снова. – Мастер Абиньи все объяснит.

Не успел он ничего сказать, как она уже проскользнула обратно во двор, и изнутри донесся скрежет замка.

Кинрик провел их по темным улицам в Майкл-хауз, где Бартоломью блаженно упал в Агатино кресло.

Майкл тяжело опустился на скамеечку рядом с ним, утирая пот со лба, и перехватил бутылку, которую Кинрик протягивал Бартоломью.

– Мне она нужна больше, чем тебе, лекарь, – сказал он, первым же глотком осушив добрую четверть бутылки.

Бартоломью откинулся в кресле и попросил у Кинрика воды. Несмотря на искушение выхлебать всю кружку сразу, он тянул воду медленно, по глоточку, поскольку знал, что после столь долгого пребывания без питья от холодной воды у него случатся желудочные колики.

Он подался вперед и коснулся руки Абиньи.

– Спасибо тебе, – сказал он. – И Кинрику тоже. Как вы узнали?

Валлиец закрыл ставни на окнах и присел рядом с Бартоломью, чтобы поворошить угли. Майкл еще раз от души приложился к бутылке – позаимствованной из того же запаса мастера Уилсона, как подметил Бартоломью.

– От твоего друга, – сказал Абиньи. – От Рэйчел.

Бартоломью поразился. После того как он устроил потерявшую сына женщину работать у Стивена, он едва ли вспоминал о ней. Лишь несколько раз видел ее в доме Стэнмора и слышал, что она привыкает к новой жизни.

Кинрик взял объяснения на себя.

– Она благодарна вам за то, что вы для нее сделали, когда погиб ее сын, – у нее ведь не было денег, чтобы похоронить его по-человечески, а вы позаботились об этом да еще подыскали ей работу и кров. Она молчунья, таких люди очень скоро перестают замечать.

Кинрик помолчал, и Бартоломью задался вопросом, не напомнила ли эта женщина его слуге самого себя.

– Она случайно услышала, как Стэнморы назначали тайное собрание, а ей было известно, что вы пытаетесь разузнать о Филиппе. Они упомянули ваше имя, и она решила, что вы можете выведать что-то полезное, если подслушаете. Ее с сыном изредка нанимали чистить двор в пансионе Бенета, когда вонь становилась слишком невыносимой, и потому она знала, как все там устроено. Остальное вам известно: вы встретились с ней у чумных ям, а потом подслушали, о чем шел разговор на собрании.

Абиньи продолжил:

– Когда в среду вечером ты не вернулся, Кинрик встревожился. Он все еще беспокоился, что Стэнморы могут оказаться вовлечены в заговор. В свете событий, пережитых накануне ночью, он считал, что ты не уехал бы в Питерборо, не предупредив его. Тогда он сделал единственное, что пришло ему в голову: подкараулил мистрис Аткин по пути на рынок. Она уже знала, что тайные собрания проходят в подполе под конюшней, когда Освальд в отлучке, и решила, что тебя могут держать там.

– Кроме того, я видел, как в четверг Майклу передали записку, и проследил за ним до конторы Стэнмора, – вмешался Кинрик. – Он тоже не вернулся.

– За неимением другого человека, кому можно было бы довериться, Кинрик попросил о помощи меня, – заключил Абиньи.

– И сколько же мы просидели в этом злосчастном месте? – спросил Бартоломью и наклонился растереть окоченевшие ступни.

– Сейчас уже почти утро субботы. Когда Грей вернулся вместе с твоим зятем и рассказал, что их одурачили якобы больной рукой Эдит, Кинрик заподозрил, что заговорщики что-то затеяли.

Абиньи так и распирало от любопытства, и, несмотря на усталость, Бартоломью полагал, что они с Кинриком заслужили право услышать ответы на свои вопросы. Майкл пустился в пространные и подробные объяснения, пока Бартоломью задремал в тепле у очага, а Абиньи с Кинриком слушали как завороженные. Наконец бенедиктинец поднялся и прервал дрему Бартоломью.

– Боюсь, нам придется пережить все это еще раз, – сказал он. – Утром приезжает епископ.

Бартоломью простонал.

– Мы и так целыми днями только и делаем, что говорим.

Майкл погрозил ему пухлым белым пальцем.

– Это куда лучше того, что готовили тебе Суинфорд и Колет.

Майкл, бесспорно, был прав. Они немного постояли перед входом в кухню. Бартоломью наслаждался свежим бодрящим запахом ночи и любовался небом, которое уже не чаял увидеть вновь.

Кинрик зевнул во весь рот.

– Пожалуй, пойду-ка я спать. Через пару часов начнется университетский диспут, и меня пригласили за шиллинг поработать помощником педеля – приглядывать за воришками-карманниками в толпе. Если, конечно, вы не хотите, чтобы я остался с вами, – добавил он, с тревогой глядя на Бартоломью.

Бартоломью покачал головой, улыбаясь.

– Иди на диспут, это развлечет тебя, – сказал он. Потом поднял глаза на небо, и в голову ему пришла одна мысль. – Я думал, диспут отменили из-за чумы.

Майкл фыркнул.

– Это важное событие, люди за много миль едут послушать. С чего бы городу упускать такой случай заработать? Что нам черная смерть, когда можно сбыть товары, заработать деньги за ночлег и заключить сделки?

Проснулся Бартоломью в темноте. Сначала ему почудилось, что он все еще в подвале, но ему было тепло и удобно, и он понял, что лежит в своей постели в Майкл-хаузе. Но ведь перед сном он оставил ставни открытыми – он так долго пробыл в темноте, что попытка отгородиться от солнечного света казалась непростительным кощунством. А сейчас ставни были закрыты. Бартоломью закутался в одеяло. Может быть, Абиньи закрыл их, когда врач уснул; наверное, он проспал целый день, и снова настала ночь.

Внезапно он вскинулся. В комнате был кто-то еще.

– Жиль? Майкл? – позвал он, приподнимаясь на локте.

Послышался скрежет, и ставня распахнулась. Бартоломью застыл в ужасе при виде торжествующих улыбок Суинфорда и Стивена; в руках у обоих были обнаженные мечи.

– Мы пришли за тобой, – ласково проговорил Суинфорд. – Решение о твоей смерти принято, и мы явились исполнить его. Твой побег и возвращение ничего не изменили, мы все равно собирались убить тебя здесь. Ты просто избавил нас от необходимости тащить тебя сюда.

Бартоломью напряженно прислушался. День был в самом разгаре, но в колледже царила странная тишина. Ветер донес откуда-то издалека крики. Суинфорд тоже услышал их и склонил голову набок.

– Университетский диспут в церкви Святой Марии, – сказал он. – Шумное мероприятие. Весь колледж там, включая и твоего преданного слугу-валлийца. В этом году Жиль Абиньи – один из главных участников. Большая честь для Майкл-хауза, ты не находишь? А брат Майкл между тем получил письмо с просьбой встретить епископа в монастыре кармелитов в Ньюнхеме и как хороший лакей со всех ног помчался туда. Мастер Яксли уже готовит ему сюрприз. А я предложил Элкоту дать слугам выходной. Ведь все на диспуте, так зачем здесь слуги?

Безжалостная деловитость этих людей уже не в первый раз ошеломила Бартоломью.

– Все ученые и слуги ушли, – повторил Суинфорд еще раз. – Все, кроме тебя и того, кто тебя убьет. Епископ подоспеет точно вовремя, чтобы попытаться прикрыть все дело очередной паутиной лжи. Разумеется, во второй раз все будет сложнее, и вопросы возникнут у всех.

Бартоломью непонимающе посмотрел на него.

– Элкот! – нетерпеливо сказал Суинфорд. – Он так и не вышел из своей комнаты, хотя до сих пор исполняет обязанности мастера. Убьем двух зайцев одним ударом. Ссора между профессорами, которая переросла в поножовщину. В борьбе будет сбита лампа, и Майкл-хауз сгорит. Эту идею мне подал Уилсон, – добавил он словоохотливо. – Вы с Элкотом сгорите заживо, а также твои пациенты в чумной палате вместе с монахами, которые за ними ухаживают.

Бартоломью отбросил одеяло и выбрался из постели, не сводя с Суинфорда и Стивена настороженных глаз.

– Не стоит ждать, что тебя спасут во второй раз, – сказал Суинфорд. – Джослин по доброте душевной недавно отнес твоим пациентам большой кувшин вина. Он должен был позаботиться, чтобы все выпили, включая и бенедиктинцев, которые за ними присматривают. Сейчас они уже, должно быть, мирно спят. В прошлый раз получилось так удачно, что мы не могли не поддаться искушению прибегнуть к этому методу еще раз. На тот случай, если они проснутся, он запер дверь в их комнату, чтобы никто не помешал нам.

Бартоломью взглянул на них с отвращением и потянулся за мантией. Суинфорд ткнул его в руку мечом.

– Она тебе не понадобится, – сказал он. – Рубахи и чулок вполне довольно.

Он наградил Бартоломью резким тычком, чтобы заставить его выйти из комнаты во двор. Суинфорд не солгал. Вокруг не было ни души.

Стивен стиснул локоть Бартоломью, чтобы пленник не убежал, и кольнул в бок острием короткого меча.

– Я без сожаления пущу его в ход, если будешь рыпаться, – прошипел он. – Ты уже и так попортил нам достаточно крови.

Бартоломью провели по двору и заставили подняться по ступеням в зал. Колет ждал там, держа на прицеле арбалета оцепеневшего Элкота. При виде Суинфорда на лице Элкота промелькнуло жалкое выражение облегчения.

– Этот безумец притащил меня сюда, – начал он, но остановился на полуслове, когда увидел, что в руках у Суинфорда меч и что нацелен он на Бартоломью. Он закрыл лицо руками и безмолвно зарыдал.

– Это Роберт, – простонал он негромко. – Роберт всех убил.

Суинфорд принялся создавать в зале обстановку борьбы. Он перевернул скамейки, разбросал по полу блюда и кубки, разодрал пару-тройку настенных гобеленов. Удовлетворившись, он повернулся к своим жертвам.

– Ну вот, – сказал он, потирая руки. – Дайте-ка подумать.

– В вашем плане есть одна роковая ошибка, – сказал Бартоломью.

Ручки, потиравшие одна другую, замерли.

– Вздор, – бросил Суинфорд, но в голосе его прозвучала неуверенность.

– Элкоту никогда и в голову бы не пришло затеять со мной драку. Посмотрите на него! Никто не поверит, что он стал бы бороться со мной.

– Верно, – признал Суинфорд. – Схватка была бы неравной. Вероятно, сначала он ранил тебя из арбалета, – сказал он, кивнув Колету. Тот поднял оружие и прицелился в Бартоломью.

– Никуда не годится, – сказал Бартоломью. – Всем известно, что Элкот понятия не имеет, с какой стороны подходят к оружию, и уж точно не сумел бы взвести тетиву и выпустить стрелу до того, как я одолею его.

– Ну, тогда он, наверное, дал тебе по башке чем-нибудь тяжелым, – сказал Суинфорд в отчаянии.

– И чем же? – Бартоломью обвел зал рукой. – Оловянной кружкой? Рыбиной?

– Это не имеет никакого значения, Роб, – вмешался Колет. – Пускай все это выглядит как изощренный план, каковым и является. Любой, кто догадается, что произошло здесь на самом деле, поверит нам, если мы скажем, что все это происки совсем обнаглевших оксфордцев. Какой же грозной силой они должны обладать, чтобы пробраться в самое сердце колледжа и средь бела дня убить двух профессоров!

Лицо Суинфорда медленно расплылось в улыбке, и он кивнул.

– Давай покончим с этим и будем уходить, – сказал Колет.

Он снял со стола лампу и швырнул ее на пол. Стебли тростника занялись мгновенно, и Элкот завопил, когда пламя полыхнуло в его сторону. Бартоломью внезапно извернулся и резко засадил локтем Стивену под дых. Тот ахнул и упал на колени. Бартоломью пинком выбил у него из руки меч и вскочил на стол, чтобы избежать удара Суинфорда. Колет стремительно обернулся и прицелился. Бартоломью помчался по столу; стрела просвистела мимо, разорвав на нем рубаху.

Колет принялся перезаряжать арбалет, а Бартоломью уклонился от меча Суинфорда, схватил один из железных противней Агаты и что было сил запустил им в Колета. Противень угодил тому в висок, да так, что Колет выронил арбалет. Суинфорд снова замахнулся мечом, метя в ноги Бартоломью.

Бартоломью споткнулся, потерял равновесие, полетел со стола и грузно рухнул на пол. Суинфорд перескочил через стол и бросился на Мэттью, бешено размахивая мечом. Языки пламени подбирались все ближе, но Суинфорд, казалось, не видел ничего, кроме своего врага. Меч устремился сверху, Бартоломью отдернул голову и услышал, как металлический клинок лязгнул о каменный пол. Врач принялся яростно отбиваться, сшиб Суинфорда с ног и заполз под стол. Суинфорд ухватил его за ногу и потащил назад; Бартоломью изо всех сил цеплялся ногтями за плиты пола.

Он снова вывернулся и наугад лягнул ногой. Хватка Суинфорда на миг ослабла, и Бартоломью снова бросился под стол, выскочил с другой его стороны, но на него тут же налетел Элкот и снова сбил с ног.

– Что вы делаете, черт побери? – рявкнул он и умолк при виде Суинфорда, который шатался, держась за живот.

– Проклятье!

Колет уже перезаряжал арбалет, не обращая внимания на все более громкие крики Суинфорда, который корчился от боли.

В тот же миг Стивен, видя, что Колет застрелил Суинфорда, метнулся по горящему тростнику к двери. Прямо в руки брата Майкла.

– Берегись Колета! – крикнул Бартоломью. Колет краем глаза заметил какое-то движение и услышал испуганный вскрик Стивена. Он стремительно обернулся и прицелился в Майкла. Бартоломью перескочил через Элкота и бросился Колету под ноги. Тот упал, и арбалет полетел на пол. Колет отчаянно пытался дотянуться до оружия, а Бартоломью старался удержать его.

В руке Колета вдруг блеснул нож, его острие понеслось вниз по грозной дуге и выкололо бы Бартоломью глаз, если бы он не выпустил своего бывшего друга и не отшатнулся. Колет отскочил и кинулся к буфетной. Бартоломью бросился за ним, смутно отметив, что в зал через главный вход стекаются люди. Колет развернулся с искаженным яростью лицом и метнул нож в Бартоломью. Им руководило отчаяние, и бросок даже близко не достиг своей цели. Бартоломью прыгнул на Колета, увлекая его за собой на пол.

Почти немедленно он ощутил, что его тянут вверх. Он решил, что это Суинфорд, и отчаянно замолотил кулаками.

– А ну, полегче! Полегче!

Бартоломью пришел в себя, и его ярость померкла так же быстро, как и накатила. Колет, уже под охраной двух дюжих педелей, с опаской поглядывал на Бартоломью; лицо у него было в синяках и в кровоподтеках. Бартоломью держали под руки Майкл и еще один бенедиктинец.

Громкий треск отвлек их внимание от Колета и Бартоломью.

– Пожар! – закричал Майкл, выпуская руку Бартоломью. – Тушите пожар!

Тростники пылали, и пламя уже пожирало гобелены. Бартоломью бросился стаскивать их, пока огонь не перекинулся на деревянный потолок. Снаружи кто-то затрезвонил в колокол, и зал заполнился студентами, которые принялись своими черными мантиями сбивать пламя.

Кто-то из студентов закричал, и резная деревянная ширма за буфетной со стоном пошатнулась и рухнула на пол, рассыпавшись снопом языков пламени и искр. В зал хлынули новые люди, некоторые из Майкл-хауза, но многие из других колледжей и пансионов. Бартоломью и Майкл быстро выстроили их в живую цепь, по которой стали передавать разнообразные сосуды, наполненные водой из колодца.

Бартоломью крикнул Элкоту, безрезультатно пытавшемуся своей мантией затушить пылающие стебли тростника, чтобы он выводил больных из спальни коммонеров. Мэттью понимал, что, как только загорится деревянный потолок, огонь очень быстро перекинется на другие помещения. Повсюду клубился густой дым, и Бартоломью увидел, как один студент упал на пол, хватаясь за горло. Он вытащил беднягу на двор, где тот прокашлялся. Бартоломью поднял глаза. Из окон вырывались языки пламени, двор застилала плотная пелена черного дыма.

Зачумленных вынесли во двор и уложили у конюшни, где вокруг них принялись хлопотать соседи Майкла по комнате, бенедиктинцы, один из которых до сих пор не оправился от воздействия отравленного вина. Элкот повис на колоколе, ученые и прохожие стали сбегаться на помощь.

Бартоломью бросился по лестнице обратно в зал.

Уильям и Майкл привязали канаты к перилам деревянной галереи, и люди дружно тянули за них. Бартоломью понял их замысел. Если галерею разрушить, огонь вряд ли доберется до деревянного потолка, и пожар можно будет обуздать. Он занял пустующее место у одного из канатов и потянул за него вместе с остальными.

Галерея, вырванная из стены, со скрипом ломающегося дерева накренилась и полетела на каменные плиты пола. Мужчины и женщины бросились вперед, чтобы сбить пламя. Горящее дерево шипело в потоках воды, и постепенно потрескивание огня стало утихать. Наконец все потухло, и люди, прибежавшие на звон колокола, оглядели пожарище.

– Все равно тростник на полу пора было менять, – произнес Бартоломью. Это замечание предназначалось для ушей Майкла, но в тишине слова прозвучали очень громко. Напряженная атмосфера разрядилась, все засмеялись. Беду удалось предотвратить.

Агата, работавшая наравне с остальными, раздала людям щетки и приказала выкидывать из окон обугленные стебли тростника, столы, скамьи и гобелены. По предложению Бартоломью Кинрик вытащил то, что осталось от превосходной коллекции вин Уилсона, и универсанты наравне с горожанами подкрепились винами, которые стоили больше, чем многие из них зарабатывали за год.

В суматохе пожара Бартоломью почти позабыл о Колете, Стивене и Суинфорде. Он подошел к небольшой кучке людей, обступивших лежащую на полу фигуру. Уильям стоял на коленях рядом с Суинфордом, соборовал его и скороговоркой произносил слова ритуала отпущения грехов. Глаза умирающего были закрыты, на посиневших губах пузырилась кровь.

Он открыл глаза, когда Уильям договорил.

– Третий мастер, меньше чем за год, – прошептал он.

Потом обвел взглядом собравшихся и нашел Бартоломью.

– Ты все еще жив, – сказал он. – Я не был уверен, что Колет справится с тобой. На этот раз ты действительно смешал мне все карты. Еще несколько месяцев, и я стал бы епископом – и ноги моей не было бы в этом проклятом городишке…

Он смежил веки, потом снова разлепил их.

Колета и Стивена уже увели в замок, когда Бартоломью отыскал Освальд Стэнмор, белый от волнения.

– Господи, Мэтт, – сказал он, – что случилось?

Бартоломью не знал, что сказать. Усадив зятя на одну из не слишком обгоревших скамей, Мэттью дал ему кубок с вином. Ричард присел рядом; лицо у него было заплаканное.

Стэнмор обхватил кубок трясущимися руками и глотнул вина.

– Он дурачил меня, Мэтт, – сказал он. – Тянул из меня деньги, заставил поверить в выдумки Суинфорда, а теперь еще пытался убить тебя. И это мой родной брат!

Бартоломью положил руку ему на плечо.

– Что будет с его женой и детьми?

– Стивен и его жена уже довольно давно отдалились друг от друга, – сказал Стэнмор. – Она жаловалась на его ночные отлучки. Зря я ее не слушал. Ричард предложил ей пожить немного в доме на Милн-стрит. Места там хватает, так что ей с детьми нет нужды куда-то уходить. Да и Эдит будет помогать, чем сможет.

– Я тоже буду помогать, – сказал Бартоломью.

Стэнмор кивнул.

– Я знаю, что будешь. Что с ним сделают, Мэтт?

Бартоломью не знал. Он подозревал, что состоится суд, и улик хватает, чтобы отправить всех на виселицу. Майкл рассказал, что Стивен, несмотря на угрозы Колета, начал каяться еще до того, как его вывели из ворот колледжа. Опираясь на его показания, шериф с проктором задержат всех, кто еще причастен к делу.

– Прости, Мэтт, – вздохнул Стэнмор. – Это гнусное дело.

– Все закончилось, – сказал Бартоломью. – Мы оба должны оставить его в прошлом и смотреть в будущее.

– Да, наверное, – согласился Стэнмор.

Они с Ричардом отправились по своим делам. Для Освальда дело еще далеко не закончилось: ему предстояло ответить на множество вопросов и объясниться относительно множества счетов, прежде чем все останется позади.

В гостиной брат Майкл с головой погрузился в беседу с епископом. Когда Стэнмор ушел, бенедиктинец просунул голову в дверь и поманил к себе Бартоломью. На епископе было простое коричневое одеяние, разительно не похожее на пышный наряд во время прошлого визита. Прелат взглянул на ободранные руки Бартоломью.

– Я слышал, вы пытались воздать мастеру Колету по заслугам, – заметил он.

Бартоломью взглянул на Майкла.

– Меня прервали до того, как я начал.

– Это к лучшему, – заметил епископ. – В вашем колледже уже произошло столько убийств, что хватит на целый век.

– Что случилось? – спросил Бартоломью у Майкла. – Как вам удалось подоспеть вовремя? Как ты спасся от Яксли?

– Я получил записку, якобы от епископа, – сказал Майкл, – в которой он просил меня встретиться с ним в монастыре кармелитов в Ньюнхеме. Я не увидел в этом ничего странного и решил, что его преосвященство хочет узнать подробности того, что мне удалось выведать, прежде чем он прибудет в Майкл-хауз. По пути я услышал, как звонит колокол в церкви Святой Марии, созывая ученых на диспут, и понял, что совершил чудовищную ошибку. Мы уже обсуждали пристрастие Суинфорда к подложным запискам, но я никогда не думал, что он осмелится послать мне еще одну. Дело обрело ужасающую ясность. Меня убрали с дороги, возможно, заманили в ловушку, а все члены коллегии на диспуте. Ты и в лучшие-то времена спишь как убитый, и я понял, что колокол тебя не разбудит. Колет неплохо тебя знает, и он тоже должен был предположить, что ты не услышишь колокол. Я понял, что он попытается подобраться к тебе, пока ты в одиночестве спишь в колледже. Ну, я и помчался обратно со всех ног, а по пути забежал в церковь Святой Марии и поднял тревогу. Канцлер был не слишком доволен, когда я своими криками прервал его на полуслове, но твой Грей собрал студентов. Когда мы приблизились к колледжу, я увидел, что из одного окна идет дым. Я решил, что мы опоздали, и бросился по лестнице. Колет как раз по ошибке выстрелил в Суинфорда, а потом попытался убить меня.

Он пихнул Бартоломью локтем.

– Я видел, что ты сделал, – сказал он.

– Ты о чем? – осторожно спросил Бартоломью.

– Ты спас меня от стрелы Колета. С такого расстояния он бы не промахнулся. Я видел, как ты сбил его с ног.

Бартоломью издал негромкий смешок.

– Элкот оказал мне ту же услугу. Стрела, которая убила Суинфорда, предназначалась мне, а он оттолкнул меня.

Епископ развел руками.

– Вот как, – сказал он. – Профессора Майкл-хауза рискуют жизнью, чтобы спасти друг друга. Не все так страшно, раз теперь вы знаете, кому можно доверять.

«Наконец-то», – подумал Бартоломью, глядя из окна на ясное голубое небо.

Епископ поднялся.

– Эти люди совершили измену и будут заключены в Тауэр, где предстанут перед судом. Готовность Стивена каяться в тщетной попытке обелить себя поможет повязать всех, и тогда университет – и пансионы, и колледжи – сможет начать жизнь сначала. Полагаю, канцлеру придется нанести визит в Оксфорд и объяснить, что произошло, а также принести оксфордцам свои нижайшие извинения за то, что мы винили их в преступлениях, о которых они ни сном ни духом не ведали. – Он возложил руку на голову Бартоломью. – На этот раз не будет никаких тайн, – проговорил он негромко. – Вся правда выйдет наружу, начиная с убийства мастера Кингз-холла год с лишним назад и заканчивая злодеяниями дня сегодняшнего.

Он подошел к двери и обернулся.

– Сэр Джон Бабингтон, – сказал он, – не совершал самоубийства и потому по праву может быть похоронен в церкви. Отдать такое распоряжение?

Бартоломью подумал об отвратительном черном надгробии, которое пообещал сделать Уилсону, и покачал головой.

– Сэр Джон предпочел бы остаться там, где он лежит – среди деревьев и как можно дальше от роскошной могилы Уилсона.

Епископ улыбнулся.

– Думаю, вы правы.

С этими словами он вышел.

Бартоломью и Майкл немного посидели в уютном молчании, думая о событиях последних нескольких дней.

Майкл подошел к окну и выглянул на улицу.

– Черная смерть еще здесь, – сказал он негромко. – Несмотря на все, что произошло, она еще здесь.

Бартоломью подошел к нему.

– Я до сих пор не разгадал ее, – сказал он. – Я до сих пор не знаю, почему одни выживают, а другие умирают, и до сих пор ни на йоту не приблизился к пониманию того, как она распространяется.

– Возможно, здесь нечего и понимать, – сказал Майкл, глядя, как проктор собирает во дворе своих педелей, чтобы идти арестовывать заговорщиков в пансионах. – Возможно, мы все обречены.

– Нет, брат. Есть те, кто не болеет, как ты или Агата, и есть те, кто выздоровел. Мы выстоим.

Он поежился и подумал, не попросить ли Кинрика развести огонь. Потом взглянул сквозь открытую дверь в зал, где Грей в компании нескольких трудолюбивых студентов собирал с пола обломки, и решил, что на сегодня огня с него достаточно.

– Мэтт! – В гостиную ворвалась Филиппа, а следом за ней более степенно шествовал Абиньи. – Слава богу, ты цел! Мы увидели дым над Майкл-хаузом, и я подумала…

Бартоломью потер лицо руками, оставляя черные разводы.

– Я должен извиниться перед тобой и Жилем, – сказал он. – Я был несправедлив к вам обоим, а Жиль спас мне жизнь.

– Да. Я была с ним, когда Кинрик пришел к нему со своей дилеммой. Я сказала им, что ответ довольно простой, – ответила Филиппа. – Я посоветовала им заручиться помощью Рэйчел Аткин и посмотреть, не держат ли вас в заточении в подвале у Стивена, как она подозревала. Они раздумывали, не отложить ли им вылазку до ночи, но я настояла, чтобы шли немедленно. Я бы и сама пошла, но я не такая дура и не стала бы рисковать успехом предприятия исключительно ради того, чтобы удовлетворить свое любопытство.

Бартоломью с удивлением поглядел на Филиппу и обнял ее – сначала легонько, потом крепче. Она засмеялась, пытаясь перевести дух, и он вспомнил, как беспечны были они летом.

Абиньи и Майкл взирали на все происходящее с явным удовольствием, и Бартоломью смутился. Одной рукой обнимая Филиппу, он сказал Абиньи:

– Еще раз спасибо тебе за вчерашнее.

– Пустяки, – жизнерадостно отмахнулся Абиньи. – Для философа в этом нет ничего необычного. – Он снова посерьезнел. – По пути сюда я говорил с Элиасом Оливером. Он оплакивает кончину брата и тетки и более чем готов облегчить душу. Он говорит, что те беспорядки затеял Генри, и он же пытался убить тебя тогда в переулке. Кроме того, Элиас говорит, что аббатису навещали и Уилсон, и мастер Яксли из пансиона Бенета, хотя ни один из них не знал о сопернике.

– Правда? – с веселым удивлением присвистнул Майкл. – Чего только не бывает!

Так вот почему кузнец получил свои деньги в кошельке с монограммой пансиона Бенета, подумал Бартоломью. Должно быть, он принадлежал Яксли, хотя со стороны Генри неосмотрительно было отдать кузнецу кошелек с вензелем. Возможно, он не одобрял незаконную связь своей тетки и надеялся, что Бартоломью заподозрит Яксли. Он припомнил, как кузнец налетел на Элиаса Оливера и едва не заколол его. Неудивительно, что братья Оливеры так злобствовали – они ведь едва не стали жертвами собственных козней.

– Еще Элиас сказал, что однажды ночью Уилсон появился в монастыре в совершенной панике и стал говорить, что врач его пугает, – сказал Абиньи. – Аббатиса с двумя ее драгоценными племянничками решили, что он говорит о тебе и ты собираешься его убить. Однако Уилсон, должно быть, имел в виду Колета, а вовсе не тебя.

– А ты не имел никакого отношения к этому заговору? – спросил Бартоломью.

Абиньи посмотрел на него, как на сумасшедшего.

– Я? Влезать в толпу расчетливых, рвущихся к власти безумцев? – поразился он. – Нет уж! У меня достаточно своего ума, и, если честно сказать, Мэтт, я считал, что и у тебя тоже. У меня в голове не укладывается, как ты позволил втянуть себя в эти грязные игры.

– Одним из ключевых моментов во всей истории было наличие потайной дверцы. Если помнишь, когда мы нашли тело Пола, именно ты предположил, что в колледже может быть потайная дверь…

Абиньи рассмеялся.

– Это лишний раз доказывает, лекарь, что для решения загадок нужен философ! Видишь, я немедленно пролил свет на суть вопроса, не так ли? Это мой выдающийся ум. – Он горделиво приосанился. – На самом деле я даже не помню, чтобы я это говорил, – признался он. – Я просто высказывал идеи и пытался мыслить логически. Я и понятия не имел, что в нашем колледже имеются подобные штуки, а если и упомянул об этом, то исключительно благодаря логике.

Бартоломью вздохнул. Ну, наконец-то. Все неувязки разъяснились. Самой глупой его ошибкой было допущение, что исчезновение Филиппы каким-то образом связано с университетским делом, тогда как в действительности они не имели друг к другу никакого отношения. Конечно, с натяжкой кое-что общее найти можно – Уилсон и Яксли, пользующиеся благосклонностью аббатисы, или тот факт, что Абиньи частенько бывал в пансионе Бенета, – но этим все и ограничивалось.

Он протянул руку Филиппе, девушка взяла ее и прижалась к ней губами. Он улыбнулся при виде черных пятен, которые его рука оставила на ее белой коже, и попытался стереть их, но только еще больше размазал грязь. Филиппа засмеялась, и Бартоломью увидел, как Абиньи вытолкал из комнаты разинувшего рот Майкла и закрыл за собой дверь, оставив их с сестрой наедине.

– Почему ты не рассказывала мне, что в детстве тебя выдали замуж? – спросил он, вспомнив рассказ Абиньи.

– Я боялась – вдруг ты не захочешь жениться на мне, если узнаешь, что я богатая вдова, – сказала она.

Бартоломью смотрел на нее во все глаза.

– Ты серьезно?

Она кивнула.

– Ты столько раз говорил, что не хочешь лечить богатых пациентов за деньги, вот я и подумала: может быть, ты хочешь бедную жену. Самое смешное в этой глупой истории то, что я все равно собиралась пожертвовать свое имущество монастырю, – призналась она. – Чтобы сделать тебе приятное.

Бартоломью застонал.

– Ты никогда не поверишь, сколько всего случилось из-за моей неспособности понять, как много деньги значат для людей.

Филиппа пристроилась на скамеечке у окна рядом с ним.

– Так расскажи мне, – попросила она.

Эпилог

На дворе стоял март. Хотя чума все еще свирепствовала и количество смертей по-прежнему оставалось устрашающим, Бартоломью чувствовал, что ее власть над Кембриджем потихоньку ослабевает. Число умерших по сравнению с январем и февралем уменьшилось, и с наступлением весны многие вновь обрели надежду.

Колет, Стивен, Джослин, Яксли, Барвелл, Стейн и еще пятеро человек предстали перед судом в Тауэре. Их обвинили в государственной измене за попытку ослабить университет, в особенности Кингз-холл, который содержался на деньги королевской казны. Все они были казнены в Смитфилде, хотя весть об их смерти дошла до Кембриджа лишь три недели спустя. Освальд Стэнмор ездил в Лондон на суд и рассказал Бартоломью, что Стивен полностью раскаялся в своих злодеяниях. Про Колета так сказать было нельзя; он передал Бартоломью сверток. Внутри оказался позолоченный лев. Когда Бартоломью объяснил его значение Филиппе, та с отвращением отшвырнула амулет и ушла. Мэттью некоторое время смотрел на льва, потом зашагал за ней. В тот же день какой-то ребенок нашел его в грязи на Хай-стрит и продал проезжему путнику за пенни.

Университетская жизнь понемногу возвращалась в прежнее русло. Хотя официально университет был закрыт из-за чумы, оставались студенты, желающие учиться, и преподаватели, желающие учить. У Бартоломью, как обычно, не было ни одной свободной минутки: он преподавал, лечил больных, пытался воспитывать Грея и навещал Филиппу, которая теперь жила у жены Стивена на Милн-стрит.

Однажды погожим днем, когда воздух полнился свежими запахами весны, перебивающими даже вонь от реки, Бартоломью с Майклом направлялись в Ньюнхем – Бартоломью собирался навестить больного с тяжелым кашлем, а Майкл хотел убедить ребятишек вступить в его поредевший хор. Светило солнце, и по лугам весело скакали первые ягнята, появившиеся на свет в этом году. Майкл и Бартоломью завершили дела и двинулись в обратный путь. Они шагали в молчании, наслаждаясь свежим воздухом и ласковыми солнечными лучами, пригревающими через одежду.

Они дошли до небольшого мостика, и Бартоломью остановился и заглянул в стремительный поток под ним. Майкл встал рядом с ним, положив пухлые руки на перила.

– Печать сэра Джона стоила жизни стольким людям, а оказалась никому не нужной, – сказал Бартоломью.

Майкл взглянул на него искоса.

– С чего это ты вдруг о ней заговорил? – спросил он. Чуть погодя, глядя, как Бартоломью бросает травинки в воду, он добавил: – Печать тут ни при чем. Ее мог использовать только сэр Джон по поручению короля, а как только он умер, она стала бесполезной. Дурные люди раздули ее важность в дурных целях. Сэр Джон пришел бы в ужас, знай он, какие беды это принесло.

Бартоломью вытащил руку из кармана и что-то протянул Майклу. Глаза бенедиктинца потрясенно расшились.

– Где ты ее взял? – поразился монах, подставляя затейливую печатку сэра Джона солнцу, чтобы получше ее разглядеть.

– Сэр Джон оставил ее мне в ночь своей смерти, – сказал Бартоломью, – хотя тогда я об этом еще не знал.

Майкл ошарашенно смотрел на друга.

– Как? – только и выговорил он.

– Должно быть, он сунул ее в рукав моей мантии, – сказал Бартоломью. – Ты ведь знаешь, какие рукава у нас, не у клириков? Внизу они зашиты, а посередине проделаны прорези для рук. Перстень довольно долго пролежал там, пока я догадался заглянуть в рукав.

– Но что навело тебя на мысль сделать это?

Бартоломью оглядел луг, обрамленный бледно-желтым кружевом примулы.

– Сэр Джон не оставлял печать у Августа, и ее не нашли на теле, когда мастера убили. Однако она была при нем, когда мы ужинали. Висела на шнурке на его шее, я сам видел. Единственный логический вывод, который из этого следовал, – он должен был передать печать Суинфорду или Элфриту после ужина. Элфриту сэр Джон не отдал бы ее, потому что Элфрит уже ввязался в это дело и был очевидной мишенью. К Суинфорду мастер всегда относился слегка настороженно. Он часто недоумевал, зачем человеку со связями и богатством Суинфорда понадобилось становиться ничтожным преподавателем в университете. Тогда я задумался, не оставил ли сэр Джон ее у меня. Я обыскал всю свою одежду, и пожалуйста – перстень оказался в моем рукаве.

– А Уилсон еще обвинял тебя в слабости логики! – с улыбкой покачал головой Майкл. – Пожалуй, если задуматься, это единственный очевидный ответ. Сэр Джон доверял тебе больше, чем всем остальным профессорам, и скорее отдал бы перстень тебе, нежели кому-то еще. Слава богу, больше никто до этого не додумался, а не то ты мог бы разделить участь Августа!

– Должно быть, сэр Джон почувствовал неладное, когда отправлялся на встречу, и решил оставить печать дома.

– К несчастью, дурное предчувствие оказалось недостаточно сильным, – с грустью заметил Майкл. – Иначе он никогда не пошел бы на это свидание и уж точно не стал бы подвергать тебя опасности и прятать у тебя печать. И ни за что не зашел бы к Августу, если бы мог предвидеть последствия. Полагаю, он намеревался забрать перстень по возвращении.

Бартоломью носком башмака столкнул с мостика несколько мелких камешков и глядел, как они уходят под воду с негромким плеском.

– Думаю, сэр Джон мог подумать, что цель того ночного свидания – выманить его из колледжа и без помех обыскать его комнату, а не убить его. Наверно, он понимал: человек, с которым он собирался встретиться, догадается, что мастер не потащит с собой печать. Слишком уж необычными были обстоятельства – ночь, глухое место… Подозреваю, сэр Джон считал, что сумеет забрать у меня перстень раньше, чем кто-нибудь успеет понять, где он его прятал.

– Когда ты это выяснил? – спросил Майкл.

– Когда Уилсон велел мне отыскать печать, – ответил Бартоломью. – Я никому не говорил, потому что не знал, кому можно доверять, и не хотел, чтобы кто-то еще погиб из-за нее. Вот я и молчал.

Майкл расхохотался, с изумлением глядя на перстень.

– А ты темная лошадка, Мэтт! Столько народу искало злосчастную печать, а она все это время была у тебя! Почему ты решил рассказать мне о ней именно сейчас?

Бартоломью пожал плечами, глядя на солнечную рябь на воде.

– Я никому не говорил, даже Филиппе. – Он обернулся к Майклу. – Наверное, потому что подумал – ты хотел бы об этом знать.

Майкл сжал перстень между большим и указательным пальцами и внимательно посмотрел на него.

– Кому бы пришло в голову, что такая крохотная вещица может причинить столько зла?

– Нет, – возразил Бартоломью, – это не печать виновата. Виноваты люди, которые ею пользовались.

Майкл немного помолчал, не отрывая взгляда от маленького золотого перстня с затейливой вязью.

– И что же ты собираешься с ней сделать? – спросил он.

Бартоломью вздохнул и подставил лицо с закрытыми глазами солнцу.

– Отдам тебе, для твоего епископа.

– Мне? – воскликнул Майкл.

Он еще немного посмотрел на перстень, потом дернул Бартоломью за руку, чтобы тот открыл глаза.

– Смотри.

Он размахнулся и швырнул перстень в стремительный поток так далеко, как только смог. Золотая искорка вспыхнула в лучах солнца, прежде чем беззвучно погрузиться в воду, и потухла.

Они немного постояли, глядя на то место, куда упала печать, и думая о людях, в чьей жизни она оставила свой след. Бартоломью еще раз протяжно вздохнул и взглянул на Майкла. Бенедиктинец ответил ему таким же взглядом. Уголки губ монаха начали подрагивать, в глазах заплясали смешинки.

– Идем, дружище, – потянул он Бартоломью за рукав, – а не то из-за тебя я останусь без обеда.

ПРИМЕЧАНИЯ

1

Мастер – должность главы колледжа. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Квадривиум – лат. quadvirium (буквально – пересечение четырех дорог), повышенный курс светского образования в средневековой школе, состоявший из 4-х предметов: музыки, арифметики, геометрии и астрономии. Вместе с начальным курсом тривиумом квадривиум составлял так называемые «семь свободных искусств».

3

Занятия в средневековых английских университетах проводились как в колледжах (коллегиях), так и в пансионах-общежитиях. Колледжи учреждались и содержались на пожертвования богатых благотворителей – прелатов, дворян, иногда королей – и предназначались в основном для бедных студентов и магистров, часто остававшихся пожизненными членами коллегии. Коллегии предоставляли им жилье и питание. Пансионы же содержали частные лица, и за проживание и питание в них надо было платить.

4

Бенет – святой Бенедикт.

5

Канцлер – глава университета.

6

Или – город неподалеку от Кембриджа.

7

Принципал (устар.) – глава, хозяин.

8

Университетское преподавание складывалось из чтения лекций, на которых профессор зачитывал вслух по главам и объяснял какую-либо известную книгу, и диспутов, на которых требовалось точно установить, обосновать и защитить церковное вероучение или известные научные положения.

9

Вольные нравы, царившие в университетской среде, нередко были не по вкусу горожанам, на которых к тому же лежала обязанность обеспечивать университет. Это приводило к частым стычкам между университетами и городскими жителями.

10

Фен-Диттон – деревушка неподалеку от Кембриджа.

11

Книги в средние века представляли собой немалую ценность – настолько, что могли использоваться в качестве поручительства при возобновлении аренды университетских зданий или залога, под который колледжи могли взять заем в так называемой университетской заемной кассе.

12

В средние века в столовых колледжей Кембриджа во время обеда специально назначенный студент читал вслух отрывки из Библии.

13

Вместо родителей (лат.).

14

В средневековой Англии до того, как в обиход вошли ковры, каменные полы застилали стеблями тростника, который сменяли по мере высыхания.

15

Диоскорид – греческий военный врач и натуралист I века нашей эры. Его сочинение «О лекарственных веществах» было очень популярно в средние века. В течение полутора тысяч лет труд Диоскорида считался наиболее авторитетным источником по ботанике и фармакологии и оказал значительное влияние на науку последующего времени.

16

Кингз-холл (Королевский колледж) – один из старейших колледжей Кембриджского университета.

17

Клер (Клер-колледж) – один из колледжей Кембриджского университета.

18

Валенс-Мария-холл, впоследствии Пембрук-колледж, – один из колледжей Кембриджского университета.

19

Пьер Гавестон – гасконский дворянин, фаворит Эдуарда II, убитый восставшими баронами в 1312 году.

20

Эдмунд Гонвилл – священник из Норфолка. В 1348 году, будучи генеральным викарием Илийской епархии, основал в Кембридже колледж, первоначально названный Гонвилл-холл. С 1558 года известен под именем колледжа Гонвилла и Кейса.

21

Следовательно (лат.).

22

Михайлов триместр – первый триместр учебного года, начинавшийся в октябре (после Михайлова дня, 29 сентября) и заканчивавшийся перед Рождеством.

23

Смитфилд – район на северо-западе лондонского Сити; использовался как место для проведения рыцарских турниров и публичных казней.

24

В описываемое время шла Столетняя война между Англией и Францией (1337–1453).

25

В средние века подобные мешочки использовали в качестве средства против заразы.

26

Имеется в виду третий канонический (богослужебный) час, приблизительно соответствующий девяти часам утра.

27

До отвращения (лат.)

Content

ГРЕГОРИ Сюзанна Чума на оба ваши дома

Сюзанна Грегори ЧУМА НА ОБА ВАШИ ДОМА Susanna Gregory A PLAGUE ON BOTH YOUR HOUSES 1996

Пролог Кембридж, 1348

I

II

III

IV

V Декабрь, 1348

VI

VII

VIII

IX Февраль, 1349

X

XI

XII

Эпилог

ПРИМЕЧАНИЯ