Владимир Высоцкий

Охота на волков

Песни

ТАТУИРОВКА

Не делили мы тебя и не ласкали,

А что любили – так это позади, —

Я ношу в душе твой светлый образ, Валя,

А Леша выколол твой образ на груди.

И в тот день, когда прощались на вокзале,

Я тебя до гроба помнить обещал, —

Я сказал: «Я не забуду в жизни Вали!»

«А я – тем более!» – мне Леша отвечал.

И теперь реши, кому из нас с ним хуже,

И кому трудней – попробуй разбери:

У него – твой профиль выколот снаружи,

А у меня – душа исколота снутри.

И когда мне так уж тошно, хоть на плаху, —

Пусть слова мои тебя не оскорбят, —

Я прошу, чтоб Леша расстегнул рубаху,

И гляжу, гляжу часами на тебя.

Но недавно мой товарищ, друг хороший,

Он беду мою искусством поборол:

Он скопировал тебя с груди у Леши

И на грудь мою твой профиль наколол.

Знаю я, своих друзей чернить неловко,

Но ты мне ближе и роднее оттого,

Что моя – верней, твоя – татуировка

Много лучше и красивше, чем его!

1961

Я БЫЛ ДУШОЙ ДУРНОГО ОБЩЕСТВА

Я был душой дурного общества,

И я могу сказать тебе:

Мою фамилью-имя-отчество

Прекрасно знали в КГБ.

В меня влюблялася вся улица

И весь Савеловский вокзал.

Я знал, что мной интересуются,

Но все равно пренебрегал.

Свой человек я был у ско́карей,

Свой человек – у щипачей, —

И гражданин начальник Токарев

Из-за меня не спал ночей.

Ни разу в жизни я не мучился

И не скучал без крупных дел, —

Но кто-то там однажды скурвился, ссучился —

Шепнул, навел – и я сгорел.

Начальник вел себя не въедливо,

Но на допросы вызывал, —

А я всегда ему приветливо

И очень скромно отвечал:

«Не брал я на душу покойников

И не испытывал судьбу, —

И я, начальник, спал спокойненько

И весь ваш МУР видал в гробу!»

И дело не было отложено,

И огласили приговор, —

И дали всё, что мне положено,

Плюс пять мне сделал прокурор.

Мой адвокат хотел по совести

За мой такой веселый нрав, —

А прокурор просил всей строгости —

И был, по-моему, не прав.

С тех пор заглохло мое творчество,

Я стал скучающий субъект, —

Зачем мне быть душою общества,

Когда души в нем вовсе нет!

1961

ЛЕНИНГРАДСКАЯ БЛОКАДА

Я вырос в ленинградскую блокаду,

Но я тогда не пил и не гулял.

Я видел, как горят огнем Бадаевские склады,

В очередях за хлебушком стоял.

Граждане смелые,

а что ж тогда вы делали,

Когда наш город счет не вел смертям?

Ели хлеб с икоркою, —

а я считал махоркою

Окурок с-под платформы черт-те с чем напополам.

От стужи даже птицы не летали,

И вору было нечего украсть.

Родителей моих в ту зиму ангелы прибрали,

А я боялся – только б не упасть!

Было здесь до́ фига

голодных и дистрофиков —

Все голодали, даже прокурор, —

А вы в эвакуации

читали информации

И слушали по радио «От Совинформбюро».

Блокада затянулась, даже слишком,

Но наш народ врагов своих разбил, —

И можно жить как у Христа за пазухой, под мышкой,

Но только вот мешает бригадмил.

Я скажу вам ласково,

граждане с повязками,

В душу ко мне лапою не лезь!

Про жизню вашу личную

и непатриотичную

Знают уже органы и ВЦСПС!

1961

СЕРЕБРЯНЫЕ СТРУНЫ

У меня гитара есть – расступитесь, стены!

Век свободы не видать из-за злой фортуны!

Перережьте горло мне, перережьте вены —

Только не порвите серебряные струны!

Я зароюсь в землю, сгину в одночасье —

Кто бы заступился за мой возраст юный!

Влезли ко мне в душу, рвут ее на части —

Только б не порвали серебряные струны!

Но гитару унесли, с нею – и свободу, —

Упирался я, кричал: «Сволочи, паскуды!

Вы втопчите меня в грязь, бросьте меня в воду —

Только не порвите серебряные струны!»

Что же это, братцы! Не видать мне, что ли,

Ни денечков светлых, ни ночей безлунных?!

Загубили душу мне, отобрали волю, —

А теперь порвали серебряные струны…

1962

ЛЕЖИТ КАМЕНЬ В СТЕПИ

Артуру Макарову

Лежит камень в степи,

А под него вода течет,

А на камне написано слово:

«Кто направо пойдет —

Ничего не найдет,

А кто прямо пойдет —

Никуда не придет,

Кто налево пойдет —

Ничего не поймет

И ни за грош пропадет».

Перед камнем стоят

Без коней и без мечей

И решают: идти или не надо.

Был один из них зол —

Он направо пошел,

В одиночку пошел, —

Ничего не нашел —

Ни деревни, ни сел, —

И обратно пришел.

Прямо нету пути —

Никуда не прийти,

Но один не поверил в заклятья

И, подобравши подол,

Напрямую пошел, —

Сколько он ни бродил —

Никуда не добрел, —

Он вернулся и пил,

Он обратно пришел.

Ну а третий – был дурак,

Ничего не знал и так,

И пошел без опаски налево.

Долго ль, коротко ль шагал

И совсем не страдал,

Пил, гулял и отдыхал,

Ничего не понимал, —

Ничего не понимал,

Так всю жизнь и прошагал —

И не сгинул, и не пропал.

<1962>

БОЛЬШОЙ КАРЕТНЫЙ

Левону Кочаряну

Где твои семнадцать лет?

На Большом Каретном.

Где твои семнадцать бед?

На Большом Каретном.

Где твой черный пистолет?

На Большом Каретном.

А где тебя сегодня нет?

На Большом Каретном.

Помнишь ли, товарищ, этот дом?

Нет, не забываешь ты о нем.

Я скажу, что тот полжизни потерял,

Кто в Большом Каретном не бывал.

Еще бы, ведь

Где твои семнадцать лет?

На Большом Каретном.

Где твои семнадцать бед?

На Большом Каретном.

Где твой черный пистолет?

На Большом Каретном.

А где тебя сегодня нет?

На Большом Каретном.

Переименован он теперь,

Стало все по новой там, верь не верь.

И все же, где б ты ни был, где ты ни бредешь,

Нет-нет да по Каретному пройдешь.

Еще бы, ведь

Где твои семнадцать лет?

На Большом Каретном.

Где твои семнадцать бед?

На Большом Каретном.

Где твой черный пистолет?

На Большом Каретном.

А где тебя сегодня нет?

На Большом Каретном.

1962

* * *

За меня невеста отрыдает честно,

За меня ребята отдадут долги,

За меня другие отпоют все песни,

И, быть может, выпьют за меня враги.

Не дают мне больше интересных книжек,

И моя гитара – без струны.

И нельзя мне выше, и нельзя мне ниже,

И нельзя мне солнца, и нельзя луны.

Мне нельзя на волю – не имею права, —

Можно лишь – от двери до стены.

Мне нельзя налево, мне нельзя направо —

Можно только неба кусок, можно только сны.

Сны – про то, как выйду, как замок мой снимут,

Как мою гитару отдадут,

Кто меня там встретит, как меня обнимут

И какие песни мне споют.

1963

ШТРАФНЫЕ БАТАЛЬОНЫ

Всего лишь час дают на артобстрел —

Всего лишь час пехоте передышки,

Всего лишь час до самых главных дел:

Кому – до ордена, ну а кому – до «вышки».

За этот час не пишем ни строки —

Молись богам войны артиллеристам!

Ведь мы ж не просто так – мы штрафники, —

Нам не писать: «…считайте коммунистом».

Перед атакой – водку, – вот мура!

Свое отпили мы еще в гражданку,

Поэтому мы не кричим «ура» —

Со смертью мы играемся в молчанку.

У штрафников один закон, один конец:

Коли, руби фашистского бродягу,

И если не поймаешь в грудь свинец —

Медаль на грудь поймаешь за отвагу.

Ты бей штыком, а лучше – бей рукой:

Оно надежней, да оно и тише, —

И ежели останешься живой —

Гуляй, рванина, от рубля и выше!

Считает враг: морально мы слабы, —

За ним и лес, и города сожжены.

Вы лучше лес рубите на гробы —

В прорыв идут штрафные батальоны!

Вот шесть ноль-ноль – и вот сейчас обстрел, —

Ну, бог войны, давай без передышки!

Всего лишь час до самых главных дел:

Кому – до ордена, а большинству – до «вышки»…

1964

АНТИСЕМИТЫ

Зачем мне считаться шпаной и бандитом —

Не лучше ль податься мне в антисемиты:

На их стороне хоть и нету законов, —

Поддержка и энтузиазм миллионов.

Решил я – и значит, кому-то быть битым.

Но надо ж узнать, кто такие семиты, —

А вдруг это очень приличные люди,

А вдруг из-за них мне чего-нибудь будет!

Но друг и учитель – алкаш в бакалее —

Сказал, что семиты – простые евреи.

Да это ж такое везение, братцы, —

Теперь я спокоен – чего мне бояться!

Я долго крепился, ведь благоговейно

Всегда относился к Альберту Эйнштейну.

Народ мне простит, но спрошу я невольно:

Куда отнести мне Абрама Линко́льна?

Средь них – пострадавший от Сталина Каплер,

Средь них – уважаемый мной Чарли Чаплин,

Мой друг Рабинович и жертвы фашизма,

И даже основоположник марксизма.

Но тот же алкаш мне сказал после дельца,

Что пьют они кровь христианских младенцев;

И как-то в пивной мне ребята сказали,

Что очень давно они Бога распяли!

Им кровушки надо – они по запарке

Замучили, гады, слона в зоопарке!

Украли, я знаю, они у народа

Весь хлеб урожая минувшего года!

По Курской, Казанской железной дороге

Построили дачи – живут там как боги…

На всё я готов – на разбой и насилье, —

И бью я жидов – и спасаю Россию!

1964

ПЕСНЯ ПРО УГОЛОВНЫЙ КОДЕКС

Нам ни к чему сюжеты и интриги:

Про всё мы знаем, про всё, чего ни дашь.

Я, например, на свете лучшей книгой

Считаю Кодекс уголовный наш.

И если мне неймется и не спится

Или с похмелья нет на мне лица —

Открою Кодекс на любой странице,

И не могу – читаю до конца.

Я не давал товарищам советы,

Но знаю я – разбой у них в чести, —

Вот только что я прочитал про это:

Не ниже трех, не свыше десяти.

Вы вдумайтесь в простые эти строки, —

Что нам романы всех времен и стран! —

В них есть бараки, длинные как сроки,

Скандалы, драки, карты и обман…

Сто лет бы мне не видеть этих строчек! —

За каждой вижу чью-нибудь судьбу, —

И радуюсь, когда статья – не очень:

Ведь все же повезет кому-нибудь!

И сердце бьется раненою птицей,

Когда начну свою статью читать,

И кровь в висках так ломится-стучится, —

Как мусора́, когда приходят брать.

1964

ПЕСНЯ О ГОСПИТАЛЕ

Жил я с матерью и батей

На Арбате – здесь бы так! —

А теперь я в медсанбате —

На кровати, весь в бинтах…

Что нам слава, что нам Клава —

Медсестра – и белый свет!..

Помер мой сосед, что справа,

Тот, что слева, – еще нет.

И однажды, как в угаре,

Тот сосед, что слева, мне

Вдруг сказал: «Послушай, парень,

У тебя ноги-то нет».

Как же так? Неправда, братцы, —

Он, наверно, пошутил!

«Мы отрежем только пальцы» —

Так мне доктор говорил.

Но сосед, который слева,

Все смеялся, все шутил,

Даже если ночью бредил —

Все про ногу говорил.

Издевался: мол, не встанешь,

Не увидишь, мол, жены!..

Поглядел бы ты́, товарищ,

На себя со стороны!

Если б был я не калека

И слезал с кровати вниз —

Я б тому, который слева,

Просто глотку перегрыз!

Умолял сестричку Клаву

Показать, какой я стал…

Был бы жив сосед, что справа, —

Он бы правду мне сказал!..

1964

ВСЕ УШЛИ НА ФРОНТ

Все срока уже закончены,

А у лагерных ворот,

Что крест-накрест заколочены, —

Надпись: «Все ушли на фронт».

За грехи за наши нас простят,

Ведь у нас такой народ:

Если Родина в опасности —

Значит, всем идти на фронт.

Там год – за три, если бог хранит, —

Как и в лагере зачет.

Нынче мы на равных с вохрами —

Нынче всем идти на фронт.

У начальника Березкина —

Ох и гонор, ох и понт! —

И душа – крест-накрест досками, —

Но и он пошел на фронт.

Лучше было – сразу в тыл его:

Только с нами был он смел, —

Высшей мерой наградил его

Трибунал за самострел.

Ну а мы – всё оправдали мы, —

Наградили нас потом:

Кто живые, тех – медалями,

А кто мертвые – крестом.

И другие заключенные

Пусть читают у ворот

Нашу память застекленную —

Надпись: «Все ушли на фронт»…

1964

* * *

Я любил и женщин и проказы:

Что ни день, то новая была, —

И ходили устные рассказы

Про мои любовные дела.

И однажды как-то на дороге

Рядом с морем – с этим не шути —

Встретил я одну из очень многих

На моем на жизненном пути.

А у ней – широкая натура,

А у ней – открытая душа,

А у ней – отличная фигура, —

А у меня в кармане – ни гроша.

Ну а ей – в подарок нужно кольца;

Кабаки, духи из первых рук, —

А взамен – немного удовольствий

От ее сомнительных услуг.

«Я тебе, – она сказала, – Вася,

Дорогое самое отдам!..»

Я сказал: «За сто рублей согласен, —

Если больше – с другом пополам!»

Женщины – как очень злые кони:

Захрипит, закусит удила!..

Может, я чего-нибудь не понял,

Но она обиделась – ушла.

…Через месяц улеглись волненья —

Через месяц вновь пришла она, —

У меня такое ощущенье,

Что ее устроила цена!

1964

ПЕСНЯ ПРО СТУКАЧА

В наш тесный круг не каждый попадал,

И я однажды – про́клятая дата —

Его привел с собою и сказал:

«Со мною он – нальем ему, ребята!»

Он пил как все и был как будто рад,

А мы – его мы встретили как брата…

А он назавтра продал всех подряд, —

Ошибся я – простите мне, ребята!

Суда не помню – было мне невмочь,

Потом – барак, холодный как могила, —

Казалось мне – кругом сплошная ночь,

Тем более что так оно и было.

Я сохраню хотя б остаток сил, —

Он думает – отсюда нет возврата,

Он слишком рано нас похоронил, —

Ошибся он – поверьте мне, ребята!

И день наступит – ночь не на года, —

Я попрошу, когда придет расплата:

«Ведь это я привел его тогда —

И вы его отдайте мне, ребята!..»

1964

ПЕСНЯ О ЗВЕЗДАХ

Мне этот бой не забыть нипочем —

Смертью пропитан воздух, —

А с небосклона бесшумным дождем

Падали звезды.

Снова упала – и я загадал:

Выйти живым из боя, —

Так свою жизнь я поспешно связал

С глупой звездою.

Я уж решил: миновала беда

И удалось отвертеться, —

С неба свалилась шальная звезда —

Прямо под сердце.

Нам говорили: «Нужна высота!»

И «Не жалеть патроны!»…

Вон покатилась вторая звезда —

Вам на погоны.

Звезд этих в небе – как рыбы в прудах, —

Хватит на всех с лихвою.

Если б не насмерть, ходил бы тогда

Тоже – Героем.

Я бы Звезду эту сыну отдал,

Просто – на память…

В небе висит, пропадает звезда —

Некуда падать.

1964

БАЛ-МАСКАРАД

Сегодня в нашей комплексной бригаде

Прошел слушок о бале-маскараде, —

Раздали маски кроликов,

Слонов и алкоголиков,

Назначили всё это – в зоосаде.

«Зачем идти при полном при параде —

Скажи мне, моя радость, христа ради?»

Она мне: «Одевайся!» —

Мол, я тебя стесняюся,

Не то, мол, как всегда, пойдешь ты сзади.

«Я платье, – говорит, – взяла у Нади —

Я буду нынче как Марина Влади

И проведу, хоть тресну я,

Часы свои воскресные

Хоть с пьяной твоей мордой, но в наряде!»

…Зачем же я себя утюжил, гладил? —

Меня поймали тут же, в зоосаде, —

Ведь массовик наш Колька

Дал мне маску алкоголика —

И на троих зазвали меня дяди.

Я снова очутился в зоосаде:

Глядь – две жены, – ну две Марины Влади! —

Одетые животными,

С двумя же бегемотами, —

Я тоже озверел – и стал в засаде.

Наутро дали премию в бригаде,

Сказав мне, что на бале-маскараде

Я будто бы не только

Сыграл им алкоголика,

А был у бегемотов я в ограде.

1964

БРАТСКИЕ МОГИЛЫ

На братских могилах не ставят крестов,

И вдовы на них не рыдают, —

К ним кто-то приносит букеты цветов,

И Вечный огонь зажигают.

Здесь раньше вставала земля на дыбы,

А нынче – гранитные плиты.

Здесь нет ни одной персональной судьбы —

Все судьбы в единую слиты.

А в Вечном огне – видишь вспыхнувший танк,

Горящие русские хаты,

Горящий Смоленск и горящий рейхстаг,

Горящее сердце солдата.

У братских могил нет заплаканных вдов —

Сюда ходят люди покрепче,

На братских могилах не ставят крестов…

Но разве от этого легче?!

1964

* * *

В этом доме большом раньше пьянка была

Много дней, много дней,

Ведь в Каретном ряду первый дом от угла —

Для друзей, для друзей.

За пьянками, гулянками,

За банками, полбанками,

За спорами, за ссорами, раздорами

Ты стой на том,

Что этот дом —

Пусть ночью, днем —

Всегда твой дом,

И здесь не смотрят на тебя с укорами.

И пускай иногда недовольна жена —

Но бог с ней, но бог с ней! —

Есть у нас что-то больше, чем рюмка вина, —

У друзей, у друзей.

За пьянками, гулянками,

За банками, полбанками,

За спорами, за ссорами, раздорами

Ты стой на том,

Что этот дом —

Пусть ночью, днем —

Всегда твой дом,

И здесь не смотрят на тебя с укорами.

1964

* * *

Передо мной любой факир – ну просто карлик,

Я их держу за самых мелких фрайеров, —

Возьмите мне один билет до Монте-Карло —

Я потревожу ихних шулеров!

Не соблазнят меня ни ихние красотки,

А на рулетку – только б мне взглянуть, —

Их банкометы мине вылижут подметки,

А я на поезд – и в обратный путь.

Играть я буду и на красных и на черных,

И в Монте-Карло я облажу все углы, —

Останутся у них в домах игорных

Одни хваленые зеленые столы.

Я привезу с собою массу впечатлений:

Попью коктейли, послушаю джаз-банд, —

Я привезу с собою кучу ихних денег —

И всю валюту сдам в советский банк.

Я говорю про все про это без уха́рства —

Шутить мне некогда: мне «вышка» на носу, —

Но пользу нашему родному государству

Наверняка я этим принесу!

1964

ПЕСНЯ СТУДЕНТОВ-АРХЕОЛОГОВ

Наш Федя с детства связан был с землею —

Домой таскал и щебень и гранит…

Однажды он домой принес такое,

Что папа с мамой плакали навзрыд.

Студентом Федя очень был настроен

Поднять археологию на щит, —

Он в институт притаскивал такое,

Что мы кругом все плакали навзрыд.

Привез он как-то с практики

Два ржавых экспонатика

И утверждал, что это – древний клад, —

Потом однажды в Э́листе

Нашел вставные челюсти

Размером с самогонный аппарат.

Диплом писал про древние святыни,

О скифах, о языческих богах.

При этом так ругался по-латыни,

Что скифы эти корчились в гробах.

Он древние строения

Искал с остервенением

И часто диким голосом кричал,

Что есть еще пока тропа,

Где встретишь питекантропа, —

И в грудь себя при этом ударял.

Он жизнь решил закончить холостую

И стал бороться за семейный быт.

«Я, – говорил, – жену найду такую —

От зависти заплачете навзрыд!»

Он все углы облазил – и

В Европе был, и в Азии —

И вскоре раскопал свой идеал.

Но идеал связать не мог

В археологии двух строк, —

И Федя его снова закопал.

1964

МАРШ СТУДЕНТОВ-ФИЗИКОВ

Тропы еще в антимир не протоптаны, —

Но как на фронте держись ты!

Бомбардируем мы ядра протонами,

Значит, мы – антиллеристы.

Нам тайны нераскрытые раскрыть пора —

Лежат без пользы тайны, как в копилке, —

Мы тайны эти с корнем вырвем у ядра —

На волю пустим джинна из бутылки!

Тесно сплотились коварные атомы —

Ну-ка, попробуй прорвись ты!

Живо по ко́ням – в погоню за квантами!

Значит, мы – кванталеристы.

Нам тайны нераскрытые раскрыть пора —

Лежат без пользы тайны, как в копилке, —

Мы тайны эти с корнем вырвем у ядра —

На волю пустим джинна из бутылки!

Пусть не поймаешь нейтрино за бороду

И не посадишь в пробирку, —

Но было бы здорово, чтоб Понтекорво

Взял его крепче за шкирку.

Нам тайны нераскрытые раскрыть пора —

Лежат без пользы тайны, как в копилке, —

Мы тайны эти с корнем вырвем у ядра —

На волю пустим джинна из бутылки!

Жидкие, твердые, газообразные —

Просто, понятно, вольготно!

А с этою плазмой дойдешь до маразма, и

Это довольно почетно.

Нам тайны нераскрытые раскрыть пора —

Лежат без пользы тайны, как в копилке, —

Мы тайны эти с корнем вырвем у ядра —

На волю пустим джинна из бутылки!

Молодо-зелено. Древность – в историю!

Дряхлость – в архивах пылиться!

Даешь эту общую эту теорию

Элементарных частиц нам!

Нам тайны нераскрытые раскрыть пора —

Лежат без пользы тайны, как в копилке, —

Мы тайны эти скоро вырвем у ядра —

И вволю выпьем джина из бутылки!

1964

* * *

Ну о чем с тобою говорить!

Все равно ты порешь ахинею, —

Лучше я пойду к ребятам пить —

У ребят есть мысли поважнее.

У ребят серьезный разговор —

Например, о том, кто пьет сильнее.

У ребят широкий кругозор —

От ларька до нашей бакалеи.

Разговор у нас и прям и груб —

Две проблемы мы решаем глоткой:

Где достать недостающий рупь

И – кому потом бежать за водкой.

Ты даешь мне утром хлебный квас —

Что тебе придумать в оправданье!

Интеллекты разные у нас, —

Повышай свое образованье!

1964

ПЕСНЯ БЕЛЫХ ОФИЦЕРОВ

В куски

Разлетелася корона,

Нет державы, нету трона, —

Жизнь, Россия и законы —

Всё к чертям!

И мы —

Словно загнанные в норы,

Словно пойманные воры, —

Только – кровь одна с позором

Пополам.

И нам

Ни черта не разобраться,

С кем порвать и с кем остаться,

Кто за нас, кого бояться,

Где пути, куда податься, —

Не понять!

Где дух? Где честь? Где стыд?!

Где свои, а где чужие,

Как до этого дожили,

Неужели на Россию

Нам плевать?!

Позор

Всем, кому покой дороже,

Всем, кого сомненье гложет —

Может он или не может

Убивать!

Сигнал! —

И по-волчьи, и по-бычьи,

И – как коршун на добычу, —

Только воронов покличем

Пировать.

Эй, вы!

Где былая ваша твердость?

Где былая наша гордость?

Отдыхать сегодня – подлость!

Пистолет сжимает твердая рука.

Конец! Всему конец!

Всё разбилось, поломалось, —

Нам осталась только малость —

Только выстрелить в висок иль во врага.

1965

СОЛДАТЫ ГРУППЫ «ЦЕНТР»

Солдат всегда здоров,

Солдат на всё готов, —

И пыль, как из ковров,

Мы выбиваем из дорог.

И не остановиться,

И не сменить ноги, —

Сияют наши лица,

Сверкают сапоги!

По выжженной равнине —

За метром метр —

Идут по Украине

Солдаты группы «Центр».

На «первый-второй» рассчитайсь!

Первый-второй…

Первый, шаг вперед! – и в рай.

Первый – второй…

А каждый второй – тоже герой, —

В рай попадет вслед за тобой.

Первый-второй,

Первый-второй,

Первый-второй…

А перед нами всё цветет,

За нами всё горит.

Не надо думать – с нами тот,

Кто всё за нас решит.

Веселые – не хмурые —

Вернемся по домам, —

Невесты белокурые

Наградой будут нам!

Всё впереди, а ныне —

За метром метр —

Идут по Украине

Солдаты группы «Центр».

На «первый-второй» рассчитайсь!

Первый-второй…

Первый, шаг вперед! – и в рай.

Первый-второй…

А каждый второй – тоже герой, —

В рай попадет вслед за тобой.

Первый-второй,

Первый-второй,

Первый-второй…

1965

ПЕСНЯ О НЕЙТРАЛЬНОЙ ПОЛОСЕ

На границе с Турцией или с Пакистаном —

Полоса нейтральная; а справа, где кусты, —

Наши пограничники с нашим капитаном, —

А на левой стороне – ихние посты.

А на нейтральной полосе – цветы

Необычайной красоты!

Капитанова невеста жить решила вместе —

Прикатила, говорит: «Милый!..» – то да сё.

Надо ж хоть букет цветов подарить невесте:

Что за свадьба без цветов! – пьянка, да и всё.

А на нейтральной полосе – цветы

Необычайной красоты!

К ихнему начальнику, точно по повестке,

Тоже баба прикатила – налетела блажь, —

Тоже «милый» говорит, только по-турецки,

Будет свадьба, говорит, свадьба – и шабаш!

А на нейтральной полосе – цветы

Необычайной красоты!

Наши пограничники – храбрые ребята, —

Трое вызвались идти, а с ними капитан, —

Разве ж знать они могли про то, что азиаты

Порешили в ту же ночь вдарить по цветам!

Ведь на нейтральной полосе – цветы

Необычайной красоты!

Пьян от запаха цветов капитан мертвецки,

Ну и ихний капитан тоже в доску пьян, —

Повалился он в цветы, охнув по-турецки,

И, по-русски крикнув «…мать!», рухнул капитан.

А на нейтральной полосе – цветы

Необычайной красоты!

Спит капитан – и ему снится,

Что открыли границу как ворота в Кремле, —

Ему и на фиг не нужна была чужая заграница —

Он пройтиться хотел по ничейной земле.

Почему же нельзя? Ведь земля-то – ничья,

Ведь она – нейтральная!..

А на нейтральной полосе – цветы

Необычайной красоты!

1965

* * *

Сыт я по горло, до подбородка —

Даже от песен стал уставать, —

Лечь бы на дно, как подводная лодка,

Чтоб не могли запеленговать!

Друг подавал мне водку в стакане,

Друг говорил, что это пройдет,

Друг познакомил с Веркой по пьяне:

Верка поможет, а водка спасет.

Не помогли ни Верка, ни водка:

С водки – похмелье, а с Верки – что взять!

Лечь бы на дно, как подводная лодка, —

И позывных не передавать!..

Сыт я по горло, сыт я по глотку —

Ох, надоело петь и играть, —

Лечь бы на дно, как подводная лодка,

Чтоб не могли запеленговать!

1965

* * *

Игорю Кохановскому

Мой друг уедет в Магадан —

Снимите шляпу, снимите шляпу!

Уедет сам, уедет сам —

Не по этапу, не по этапу.

Не то чтоб другу не везло,

Не чтоб кому-нибудь назло,

Не для молвы: что, мол, – чудак, —

А просто так.

Быть может, кто-то скажет: «Зря!

Как так решиться – всего лишиться!

Ведь там – сплошные лагеря,

А в них – убийцы, а в них – убийцы…»

Ответит он: «Не верь молве —

Их там не больше, чем в Москве!»

Потом уложит чемодан

И – в Магадан!

Не то чтоб мне – не по годам, —

Я б прыгнул ночью из электрички, —

Но я не еду в Магадан,

Забыв привычки, закрыв кавычки.

Я буду петь под струнный звон

Про то, что будет видеть он,

Про то, что в жизни не видал, —

Про Магадан.

Мой друг поедет сам собой —

С него довольно, с него довольно, —

Его не будет бить конвой —

Он добровольно, он добровольно.

А мне удел от Бога дан…

А может, тоже – в Магадан?

Уехать с другом заодно —

И лечь на дно!..

1965

* * *

В холода, в холода

От насиженных мест

Нас другие зовут города, —

Будь то Минск, будь то Брест, —

В холода, в холода…

Неспроста, неспроста

От родных тополей

Нас суровые манят места —

Будто там веселей, —

Неспроста, неспроста…

Как нас дома ни грей —

Не хватает всегда

Новых встреч нам и новых друзей, —

Будто с нами беда,

Будто с ними теплей…

Как бы ни было нам

Хорошо иногда —

Возвращаемся мы по домам.

Где же наша звезда?

Может – здесь, может – там…

1965

ВЫСОТА

Вцепились они в высоту как в свое.

Огонь минометный, шквальный…

А мы всё лезли толпой на нее,

Как на буфет вокзальный.

И крики «ура» застывали во рту,

Когда мы пули глотали.

Семь раз занимали мы ту высоту —

Семь раз мы ее оставляли.

И снова в атаку не хочется всем,

Земля – как горелая каша…

В восьмой раз возьмем мы ее насовсем —

Свое возьмем, кровное, наше!

А можно ее стороной обойти, —

И что мы к ней прицепились?!

Но, видно, уж точно – все судьбы-пути

На этой высотке скрестились.

1965

ПЕСНЯ ПРО СНАЙПЕРА, КОТОРЫЙ ЧЕРЕЗ 15 ЛЕТ ПОСЛЕ ВОЙНЫ СПИЛСЯ И СИДИТ В РЕСТОРАНЕ

А ну-ка, пей-ка,

Кому не лень!

Вам жисть – копейка,

А мне – мишень.

Который в фетрах,

Давай на спор:

Я – на сто метров,

А ты – в упор.

Не та раскладка,

Но я не трус.

Итак, десятка —

Бубновый туз…

Ведь ты же на спор

Стрелял в упор, —

Но я ведь – снайпер,

А ты – тапер.

Куда вам деться!

Мой выстрел – хлоп!

Девятка в сердце,

Десятка – в лоб…

И черной точкой

На белый лист —

Легла та ночка

На мою жисть!

1965

ПЕСНЯ ЗАВИСТНИКА

Мой сосед объездил весь Союз —

Что-то ищет, а чего – не видно, —

Я в дела чужие не суюсь,

Но мне очень больно и обидно.

У него на окнах – плюш и шелк,

Баба его шастает в халате, —

Я б в Москве с киркой уран нашел

При такой повышенной зарплате!

И сдается мне, что люди врут, —

Он нарочно ничего не ищет:

Для чего? – ведь денежки идут —

Ох, какие крупные деньжищи!

А вчера на кухне ихний сын

Головой упал у нашей двери —

И разбил нарочно мой графин, —

Я – мамаше счет в тройном размере.

Ему, значит, – рупь, а мне – пятак?!

Пусть теперь мне платит неустойку!

Я ведь не из зависти, я так —

Ради справедливости, и только.

…Ничего, я им создам уют —

Живо он квартиру обменяет, —

У них денег – куры не клюют,

А у нас – на водку не хватает!

1965

* * *

Перед выездом в загранку

Заполняешь кучу бланков —

Это еще не беда, —

Но в составе делегаций

С вами ездит личность в штатском —

Просто завсегда.

А за месяц до вояжа

Инструктаж проходишь даже —

Как там проводить все дни:

Чтоб поменьше безобразий,

А потусторонних связей

Чтобы – ни-ни-ни!

…Личность в штатском – парень рыжий —

Мне представился в Париже:

«Будем с вами жить, я – Никодим.

Вел нагрузки, жил в Бобруйске,

Папа – русский, сам я – русский,

Даже не судим».

Исполнительный на редкость,

Соблюдал свою секретность

И во всем старался мне помочь:

Он теперь по роду службы

Дорожил моею дружбой

Просто день и ночь.

На экскурсию по Риму

Я решил – без Никодиму:

Он всю ночь писал – и вот уснул, —

Но личность в штатском, оказалось,

Раньше боксом увлекалась,

Так что – не рискнул.

Со мной он завтракал, обедал,

Он везде – за мною следом, —

Будто у него нет дел.

Я однажды для порядку

Заглянул в его тетрадку —

Просто обалдел!

Он писал – такая стерьва! —

Что в Париже я на мэра

С кулаками нападал,

Что я к женщинам несдержан

И влияниям подвержен

Будто Запада…

Значит, личность может даже

Заподозрить в шпионаже!..

Вы прикиньте – что тогда?

Это значит – не увижу

Я ни Риму, ни Парижу

Больше никогда!..

1965

* * *

Есть на земле предостаточно рас —

Просто цветная палитра, —

Воздуху каждый вдыхает за раз

Два с половиною литра!

Если так дальше, то – полный привет —

Скоро конец нашей эры:

Эти китайцы за несколько лет

Землю лишат атмосферы!

Сон мне тут снился неделю подряд —

Сон с пробужденьем кошмарным:

Будто – я в дом, а на кухне сидят

Мао Цзедун с Ли Сын Маном!

И что – разделился наш маленький шар

На три огромные части:

Нас – миллиард, их – миллиард,

А остальное – китайцы.

И что – подают мне какой-то листок:

На, мол, подписывай – ну же, —

Очень нам нужен ваш Дальний Восток —

Ох как ужасно нам нужен!..

Только об этом я сне вспоминал,

Только о нем я и думал, —

Я сослуживца недавно назвал

Мао – простите – Цзедуном!

Но вскорости мы на Луну полетим, —

И что нам с Америкой драться:

Левую – нам, правую – им,

А остальное – китайцам.

1965

ПЕСНЯ О СУМАСШЕДШЕМ ДОМЕ

Сказал себе я: брось писать, —

но руки сами просятся.

Ох, мама моя ро́дная, друзья любимые!

Лежу в палате – ко́сятся,

не сплю: боюсь – набросятся, —

Ведь рядом психи тихие, неизлечимые.

Бывают психи разные —

не буйные, но грязные, —

Их лечат, мо́рят голодом, их санитары бьют.

И вот что удивительно:

все ходят без смирительных

И то, что мне приносится, всё психи эти жрут.

Куда там Достоевскому

с «Записками» известными, —

Увидел бы, покойничек, как бьют об двери лбы!

И рассказать бы Гоголю

про нашу жизнь убогую, —

Ей-богу, этот Гоголь бы нам не поверил бы.

Вот это му́ка, – плюй на них! —

они ж ведь, суки, буйные:

Всё норовят меня лизнуть, – ей-богу, нету сил!

Вчера в палате номер семь

один свихнулся насовсем —

Кричал: «Даешь Америку!» – и санитаров бил.

Я не желаю славы, и

пока я в полном здравии —

Рассудок не померк еще, но это впереди, —

Вот главврачиха – женщина —

пусть тихо, но помешана, —

Я говорю: «Сойду с ума!» – она мне: «Подожди!»

Я жду, но чувствую – уже

хожу по лезвию ноже:

Забыл алфа́вит, падежей припомнил только два…

И я прошу моих друзья,

чтоб кто бы их бы ни был я,

Забрать его, ему, меня отсюдова!

1966

ПРО ЧЕРТА

У меня запой от одиночества —

По ночам я слышу голоса…

Слышу – вдруг зовут меня по отчеству, —

Глянул – черт, – вот это чудеса!

Черт мне корчил рожи и моргал, —

А я ему тихонечко сказал:

«Я, брат, коньяком напился вот уж как!

Ну, ты, наверно, пьешь денатурат…

Слушай, черт-чертяка-чертик-чертушка,

Сядь со мной – я очень буду рад…

Да неужели, черт возьми, ты трус?!

Слезь с плеча, а то перекрещусь!»

Черт сказал, что он знаком с Борисовым —

Это наш запойный управдом, —

Черт за обе щёки хлеб уписывал,

Брезговать не стал и коньяком.

Кончился коньяк – не пропадем, —

Съездим к трем вокзалам и возьмем.

Я уснул, к вокзалам черт мой съездил сам…

Просыпаюсь – снова черт, – боюсь:

Или он по новой мне пригрезился,

Или это я ему кажусь.

Черт ругнулся матом, а потом

Целоваться лез, вилял хвостом.

Насмеялся я над ним до коликов

И спросил: «Как там у вас в аду

Отношенье к нашим алкоголикам —

Говорят, их жарят на спирту?!»

Черт опять ругнулся и сказал:

«И там не тот товарищ правит бал!»

…Всё кончилось, светлее стало в комнате, —

Черта я хотел опохмелять.

Но растворился черт как будто в омуте…

Я все жду – когда придет опять…

Я не то чтоб чокнутый какой,

Но лучше – с чертом, чем с самим собой.

1966

ПЕСНЯ-СКАЗКА О СТАРОМ ДОМЕ НА НОВОМ АРБАТЕ

Стоял тот дом, всем жителям знакомый, —

Его еще Наполеон застал, —

Но вот его назначили для слома,

Жильцы давно уехали из дома,

Но дом пока стоял…

Холодно, холодно, холодно в доме.

Парадное давно не открывалось,

Мальчишки окна выбили уже,

И штукатурка всюду осыпалась, —

Но что-то в этом доме оставалось

На третьем этаже…

Ахало, охало, ухало в доме.

И дети часто жаловались маме

И обходили дом тот стороной, —

Объединясь с соседними дворами,

Вооружась лопатами, ломами,

Вошли туда гурьбой

Дворники, дворники, дворники тихо.

Они стоят и недоумевают,

Назад спешат, боязни не тая:

Вдруг там Наполеонов дух витает!

А может, это просто слуховая

Галлюцинация?..

Боязно, боязно, боязно дворникам.

Но наконец приказ о доме вышел,

И вот рабочий – тот, что дом ломал, —

Ударил с маху гирею по крыше,

А после клялся, будто бы услышал,

Как кто-то застонал

Жалобно, жалобно, жалобно в доме.

…От страха дети больше не трясутся:

Нет дома, что два века простоял,

И скоро здесь по плану реконструкций

Ввысь этажей десятки вознесутся —

Бетон, стекло, металл…

Весело, здорово, красочно будет…

1966

ПЕСНЯ О СЕНТИМЕНТАЛЬНОМ БОКСЕРЕ

Удар, удар… Еще удар…

Опять удар – и вот

Борис Буткеев (Краснодар)

Проводит апперкот.

Вот он прижал меня в углу,

Вот я едва ушел…

Вот апперкот – я на полу,

И мне нехорошо!

И думал Буткеев, мне челюсть кроша:

И жить хорошо, и жизнь хороша!

При счете семь я все лежу —

Рыдают землячки́.

Встаю, ныряю, ухожу —

И мне идут очки.

Неправда, будто бы к концу

Я силы берегу, —

Бить человека по лицу

Я с детства не могу.

Но думал Буткеев, мне ребра круша:

И жить хорошо, и жизнь хороша!

В трибунах свист, в трибунах вой:

«Ату его, он трус!»

Буткеев лезет в ближний бой —

А я к канатам жмусь.

Но он пролез – он сибиряк,

Настырные они, —

И я сказал ему: «Чудак!

Устал ведь – отдохни!»

Но он не услышал – он думал, дыша,

Что жить хорошо и жизнь хороша!

А он все бьет – здоровый, черт! —

Я вижу – быть беде.

Ведь бокс не драка – это спорт

Отважных и т. д.

Вот он ударил – раз, два, три —

И… сам лишился сил, —

Мне руку поднял рефери́,

Которой я не бил.

Лежал он и думал, что жизнь хороша.

Кому хороша, а кому – ни шиша!

1966

ПЕСНЯ О КОНЬКОБЕЖЦЕ НА КОРОТКИЕ ДИСТАНЦИИ, КОТОРОГО ЗАСТАВИЛИ БЕЖАТЬ НА ДЛИННУЮ

Десять тысяч – и всего один забег

остался.

В это время наш Бескудников Олег

зазнался:

Я, говорит, болен, бюллетеню, нету сил —

и сгинул.

Вот наш тренер мне тогда и предложил:

беги, мол.

Я ж на длинной на дистанции помру —

не охну, —

Пробегу, быть может, только первый круг —

и сдохну!

Но сурово эдак тренер мне: мол,

надо, Федя, —

Главное дело – чтобы воля, говорит, была

к победе.

Воля волей, если сил невпроворот, —

а я увлекся:

Я на десять тыщ рванул как на пятьсот —

и спёкся!

Подвела меня – ведь я предупреждал! —

дыхалка:

Пробежал всего два круга – и упал, —

а жалко!

И наш тренер, экс– и вице-чемпион

ОРУДа,

Не пускать меня велел на стадион —

иуда!

Ведь вчера мы только брали с ним с тоски

по банке —

А сегодня он кричит: «Меняй коньки

на санки!»

Жалко тренера – он тренер неплохой, —

ну бог с ним!

Я ведь нынче занимаюся борьбой

и боксом, —

Не имею больше я на счет на свой

сомнений:

Все вдруг стали очень вежливы со мной,

и – тренер…

1966

ПЕСНЯ КОСМИЧЕСКИХ НЕГОДЯЕВ

Вы мне не поверите и просто не поймете:

В космосе страшней, чем даже в дантовском аду, —

По пространству-времени мы прём на звездолете,

Как с горы на собственном заду.

От Земли до Беты – восемь дён,

Ну а до планеты Эпсилон —

Не считаем мы, чтоб не сойти с ума.

Вечность и тоска – ох, влипли как!

Наизусть читаем Киплинга,

А кругом – космическая тьма.

На Земле читали в фантастических романах

Про возможность встречи с иноземным существом, —

Мы на Земле забыли десять заповедей рваных —

Нам все встречи с ближним нипочем!

От Земли до Беты – восемь дён,

Ну а до планеты Эпсилон —

Не считаем мы, чтоб не сойти с ума.

Вечность и тоска – игрушки нам!

Наизусть читаем Пушкина,

А кругом – космическая тьма.

Нам прививки сделаны от слез и грез дешевых,

От дурных болезней и от бешеных зверей, —

Нам плевать из космоса на взрывы всех сверхновых —

На Земле бывало веселей!

От Земли до Беты – восемь дён,

Ну а до планеты Эпсилон —

Не считаем мы, чтоб не сойти с ума.

Вечность и тоска – ох, влипли как!

Наизусть читаем Киплинга,

А кругом – космическая тьма.

Прежнего, земного не увидим небосклона,

Если верить россказням ученых чудаков, —

Ведь, когда вернемся мы, по всем по их законам

На Земле пройдет семьсот веков!

То-то есть смеяться отчего:

На Земле бояться нечего —

На Земле нет больше тюрем и дворцов.

На Бога уповали бедного,

Но теперь узнали: нет его —

Ныне, присно и вовек веков!

1966

В ДАЛЕКОМ СОЗВЕЗДИИ ТАУ КИТА

В далеком созвездии Тау Кита

Всё стало для нас непонятно, —

Сигнал посылаем: «Вы что это там?» —

А нас посылают обратно.

На Тау Ките

Живут в тесноте —

Живут, между прочим, по-разному —

Товарищи наши по разуму.

Вот, двигаясь по световому лучу

Без помощи, но при посредстве,

Я к Тау Кита этой самой лечу,

Чтоб с ней разобраться на месте.

На Тау Кита

Чегой-то не так —

Там таукитайская братия

Свихнулась, – по нашим понятиям.

Покамест я в анабиозе лежу,

Те таукитяне буянят, —

Все реже я с ними на связь выхожу:

Уж очень они хулиганят.

У таукитов

В алфа́вите слов —

Немного, и строй – буржуазный,

И юмор у них – безобразный.

Корабль посадил я как собственный зад,

Слегка покривив отражатель.

Я крикнул по-таукитянски: «Виват!» —

Что значит по-нашему – «Здрасьте!»

У таукитян

Вся внешность – обман, —

Тут с ними нельзя состязаться:

То явятся, то растворятся…

Мне таукитянин – как вам папуас, —

Мне вкратце об них намекнули.

Я крикнул: «Галактике стыдно за вас!» —

В ответ они чем-то мигнули.

На Тау Ките

Условья не те:

Тут нет атмосферы, тут душно, —

Но таукитяне радушны.

В запале я крикнул им: мать вашу, мол!..

Но кибернетический гид мой

Настолько буквально меня перевел,

Что мне за себя стало стыдно.

Но таукиты —

Такие скоты —

Наверно, успели набраться:

То явятся, то растворятся…

«Вы, братья по полу, – кричу, – мужики!

Ну что…» – тут мой голос сорвался.

Я таукитянку схватил за грудки́:

«А ну, – говорю, – признавайся!..»

Она мне: «Уйди!» —

Мол, мы впереди —

Не хочем с мужчинами знаться, —

А будем теперь почковаться!

Не помню, как поднял я свой звездолет, —

Лечу в настроенье питейном:

Земля ведь ушла лет на триста вперед

По гнусной теорьи Эйнштейна!

Что, если и там,

Как на Тау Кита,

Ужасно повысилось знанье, —

Что, если и там – почкованье?!

1966

ПРО ДИКОГО ВЕПРЯ

В королевстве, где всё тихо и складно,

Где ни войн, ни катаклизмов, ни бурь,

Появился дикий вепрь огромадный —

То ли буйвол, то ли бык, то ли тур.

Сам король страдал желудком и астмой,

Только кашлем сильный страх наводил, —

А тем временем зверюга ужасный

Коих ел, а коих в лес волочил.

И король тотчас издал три декрета:

«Зверя надо одолеть наконец!

Вот кто отчается на это, на это,

Тот принцессу поведет под венец».

А в отчаявшемся том государстве —

Как войдешь, так прямо наискосок —

В бесшабашной жил тоске и гусарстве

Бывший лучший, но опальный стрелок.

На полу лежали люди и шкуры,

Пели песни, пили мёды – и тут

Протрубили во дворе трубадуры,

Хвать стрелка – и во дворец волокут.

И король ему прокашлял: «Не буду

Я читать тебе морали, юнец, —

Но если завтра победишь чуду-юду,

То принцессу поведешь под венец».

А стрелок: «Да это что за награда?!

Мне бы – выкатить портвейну бадью!»

Мол, принцессу мне и даром не надо, —

Чуду-юду я и так победю!

А король: «Возьмешь принцессу – и точка!

А не то тебя раз-два – и в тюрьму!

Ведь это все же королевская дочка!..»

А стрелок: «Ну хоть убей – не возьму!»

И пока король с им так препирался,

Съел уже почти всех женщин и кур

И возле самого дворца ошивался

Этот самый то ли бык, то ли тур.

Делать нечего – портвейн он отспорил, —

Чуду-юду уложил – и убег…

Вот так принцессу с королем опозорил

Бывший лучший, но опальный стрелок.

1966

ПЕСНЯ О ДРУГЕ

Если друг

оказался вдруг

И не друг, и не враг,

а так,

Если сразу не разберешь,

Плох он или хорош, —

Парня в горы тяни —

рискни! —

Не бросай одного

его:

Пусть он в связке в одной

с тобой —

Там поймешь, кто такой.

Если парень в горах —

не ах,

Если сразу раскис —

и вниз,

Шаг ступил на ледник —

и сник,

Оступился – и в крик, —

Значит, рядом с тобой —

чужой,

Ты его не брани —

гони:

Вверх таких не берут

и тут

Про таких не поют.

Если ж он не скулил,

не ныл,

Пусть он хмур был и зол,

но шел,

А когда ты упал

со скал,

Он стонал,

но держал:

Если шел он с тобой

как в бой,

На вершине стоял – хмельной, —

Значит, как на себя самого

Положись на него!

1966

ЗДЕСЬ ВАМ НЕ РАВНИНА

Здесь вам не равнина, здесь климат иной —

Идут лавины одна за одной,

И здесь за камнепадом ревет камнепад, —

И можно свернуть, обрыв обогнуть, —

Но мы выбираем трудный путь,

Опасный, как военная тропа.

Кто здесь не бывал, кто не рисковал —

Тот сам себя не испытал,

Пусть даже внизу он звезды хватал с небес:

Внизу не встретишь, как ни тянись,

За всю свою счастливую жизнь

Десятой доли таких красот и чудес.

Нет алых роз и траурных лент,

И не похож на монумент

Тот камень, что покой тебе подарил, —

Как Вечным огнем, сверкает днем

Вершина изумрудным льдом —

Которую ты так и не покорил.

И пусть говорят, да, пусть говорят,

Но – нет, никто не гибнет зря!

Так лучше – чем от водки и от простуд.

Другие придут, сменив уют

На риск и непомерный труд, —

Пройдут тобой не пройденный маршрут.

Отвесные стены… А ну – не зевай!

Ты здесь на везение не уповай —

В горах не надежны ни камень, ни лед,

ни скала, —

Надеемся только на крепость рук,

На руки друга и вбитый крюк —

И молимся, чтобы страховка не подвела.

Мы рубим ступени… Ни шагу назад!

И от напряженья колени дрожат,

И сердце готово к вершине бежать из груди.

Весь мир на ладони – ты счастлив и нем

И только немного завидуешь тем,

Другим – у которых вершина еще впереди.

1966

ВОЕННАЯ ПЕСНЯ

Мерцал закат, как сталь клинка.

Свою добычу смерть считала.

Бой будет завтра, а пока

Взвод зарывался в облака

И уходил по перевалу.

Отставить разговоры!

Вперед и вверх, а там…

Ведь это наши горы —

Они помогут нам!

А до войны – вот этот склон

Немецкий парень брал с тобою,

Он падал вниз, но был спасен, —

А вот сейчас, быть может, он

Свой автомат готовит к бою.

Отставить разговоры!

Вперед и вверх, а там…

Ведь это наши горы —

Они помогут нам!

Ты снова здесь, ты собран весь —

Ты ждешь заветного сигнала.

И парень тот – он тоже здесь,

Среди стрелков из «Эдельвейс», —

Их надо сбросить с перевала!

Отставить разговоры!

Вперед и вверх, а там…

Ведь это наши горы —

Они помогут нам!

Взвод лезет вверх, а у реки —

Тот, с кем ходил ты раньше в паре.

Мы ждем атаки до тоски,

А вот альпийские стрелки

Сегодня что-то не в ударе…

Отставить разговоры!

Вперед и вверх, а там…

Ведь это наши горы —

Они помогут нам!

1966

СКАЛОЛАЗКА

Я спросил тебя: «Зачем идете в гору вы? —

А ты к вершине шла, а ты рвалася в бой. —

Ведь Эльбрус и с самолета видно здорово…»

Рассмеялась ты – и взяла с собой.

И с тех пор ты стала близкая и ласковая,

Альпинистка моя, скалолазка моя, —

Первый раз меня из трещины вытаскивая,

Улыбалась ты, скалолазка моя!

А потом за эти про́клятые трещины,

Когда ужин твой я нахваливал,

Получил я две короткие затрещины —

Но не обиделся, а приговаривал:

«Ох, какая же ты близкая и ласковая,

Альпинистка моя, скалолазка моя!..»

Каждый раз меня по трещинам выискивая,

Ты бранила меня, альпинистка моя!

А потом на каждом нашем восхождении —

Ну почему ты ко мне недоверчивая?! —

Страховала ты меня с наслаждением,

Альпинистка моя гуттаперчевая!

Ох, какая ж ты не близкая, не ласковая,

Альпинистка моя, скалолазка моя!

Каждый раз меня из пропасти вытаскивая,

Ты ругала меня, скалолазка моя.

За тобой тянулся из последней силы я —

До тебя уже мне рукой подать, —

Вот долезу и скажу: «Довольно, милая!»

Тут сорвался вниз, но успел сказать:

«Ох, какая же ты близкая и ласковая,

Альпинистка моя скалоласковая!..»

Мы теперь с тобою одной веревкой связаны —

Стали оба мы скалолазами!

1966

ПРОЩАНИЕ С ГОРАМИ

В суету городов и в потоки машин

Возвращаемся мы – просто некуда деться! —

И спускаемся вниз с покоренных вершин,

Оставляя в горах свое сердце.

Так оставьте ненужные споры —

Я себе уже всё доказал:

Лучше гор могут быть только горы,

На которых еще не бывал.

Кто захочет в беде оставаться один,

Кто захочет уйти, зову сердца не внемля?!

Но спускаемся мы с покоренных вершин, —

Что же делать – и боги спускались на землю.

Так оставьте ненужные споры —

Я себе уже всё доказал:

Лучше гор могут быть только горы,

На которых еще не бывал.

Сколько слов и надежд, сколько песен и тем

Горы будят у нас – и зовут нас остаться! —

Но спускаемся мы – кто на год, кто совсем, —

Потому что всегда мы должны возвращаться.

Так оставьте ненужные споры —

Я себе уже всё доказал:

Лучше гор могут быть только горы,

На которых никто не бывал!

1966

* * *

Свои обиды каждый человек —

Проходит время – и забывает.

А моя печаль – как вечный снег:

Не тает, не тает.

Не тает она и летом

В полуденный зной, —

И знаю я: печаль-тоску мне эту

Век носить с собой.

1966

ОНА БЫЛА В ПАРИЖЕ

Наверно, я погиб: глаза закрою – вижу.

Наверно, я погиб: робею, а потом —

Куда мне до нее – она была в Париже,

И я вчера узнал – не только в ём одном!

Какие песни пел я ей про Север дальний! —

Я думал: вот чуть-чуть – и будем мы на ты, —

Но я напрасно пел о полосе нейтральной —

Ей глубоко плевать, какие там цветы.

Я спел тогда еще – я думал, это ближе —

«Про счетчик», «Про того, кто раньше с нею был»…

Но что́ ей до меня – она была в Париже, —

Ей сам Марсель Марсо чевой-то говорил!

Я бросил свой завод – хоть, в общем, был не вправе, —

Засел за словари на совесть и на страх…

Но что ей от того – она уже в Варшаве, —

Мы снова говорим на разных языках…

Приедет – я скажу по-польски: «Про́шу, пани,

Прими таким как есть, не буду больше петь…»

Но что́ ей до меня – она уже в Иране, —

Я понял: мне за ней, конечно, не успеть!

Она сегодня здесь, а завтра будет в О́сле, —

Да, я попал впросак, да, я попал в беду!..

Кто раньше с нею был, и тот, кто будет после, —

Пусть пробуют они – я лучше пережду!

1966

О ВКУСАХ НЕ СПОРЯТ

О вкусах не спорят: есть тысяча мнений —

Я этот закон на себе испытал, —

Ведь даже Эйнштейн, физический гений,

Весьма относительно всё понимал.

Оделся по моде, как требует век, —

Вы скажете сами:

«Да это же просто другой человек!»

А я – тот же самый.

Вот уж действительно

Всё относительно, —

Всё-всё, всё.

Набедренный пояс из шкуры пантеры, —

О да, неприлично, согласен, ей-ей,

Но так одевались все до нашей эры,

А до нашей эры – им было видней.

Оделся по моде как в каменный век —

Вы скажете сами:

«Да это же просто другой человек!»

А я – тот же самый.

Вот уж действительно

Всё относительно, —

Всё-всё, всё.

Оденусь как рыцарь я после турнира —

Знакомые вряд ли узнают меня, —

И крикну, как Ричард я в драме Шекспира:

«Коня мне! Полцарства даю за коня!»

Но вот усмехнется и скажет сквозь смех

Ценитель упрямый:

«Да это же просто другой человек!»

А я – тот же самый.

Вот уж действительно

Всё относительно, —

Всё-всё, всё.

Вот трость, канотье – я из нэпа, – похоже?

Не надо оваций – к чему лишний шум?

Ах, в этом костюме узнали, – ну что же,

Тогда я одену последний костюм.

Долой канотье, вместо тросточки – стек, —

И шепчутся дамы:

«Да это же просто другой человек!»

А я – тот же самый.

Будьте же бдительны:

Всё относительно, —

Всё-всё, всё!

1966

ГОЛОЛЕД

Гололед на Земле, гололед —

Целый год напролет гололед.

Будто нет ни весны, ни лета —

В саван белый одета планета —

Люди, падая, бьются об лед.

Гололед на Земле, гололед —

Целый год напролет гололед.

Гололед, гололед, гололед —

Целый год напролет, целый год.

Даже если всю Землю – в облет,

Не касаясь планеты ногами, —

Не один, так другой упадет

На поверхность, а там – гололед! —

И затопчут его сапогами.

Гололед на Земле, гололед —

Целый год напролет гололед.

Гололед, гололед, гололед —

Целый год напролет, целый год.

Только – лед, словно зеркало, лед,

Но на детский каток не похоже, —

Может – зверь не упавши пройдет…

Гололед! – и двуногий встает

На четыре конечности тоже.

Гололед на Земле, гололед —

Целый год напролет гололед.

Гололед, гололед, гололед —

Целый год напролет, целый год.

1966, ред. <1973>

* * *

Корабли постоят – и ложатся на курс, —

Но они возвращаются сквозь непогоды…

Не пройдет и полгода – и я появлюсь, —

Чтобы снова уйти на полгода.

Возвращаются все – кроме лучших друзей,

Кроме самых любимых и преданных женщин.

Возвращаются все – кроме тех, кто нужней, —

Я не верю судьбе, а себе – еще меньше.

Но мне хочется верить, что это не так,

Что сжигать корабли скоро выйдет из моды.

Я, конечно, вернусь – весь в друзьях и в делах —

Я, конечно, спою – не пройдет и полгода.

Я, конечно, вернусь – весь в друзьях и в мечтах, —

Я, конечно, спою – не пройдет и полгода.

Зима 1966/67

* * *

Вот – главный вход, но только вот

Упрашивать – я лучше сдохну, —

Вхожу я через черный ход,

А выходить стараюсь в окна.

Не вгоняю я в гроб никого,

Но вчера меня, тепленького —

Хоть бываю и хуже я сам, —

Оскорбили до ужаса.

И, плюнув в пьяное мурло

И обвязав лицо портьерой,

Я вышел прямо сквозь стекло —

В объятья к милиционеру.

И меня – окровавленного,

Всенародно прославленного,

Прям как был я – в амбиции

Довели до милиции.

И, кулаками покарав

И попинав меня ногами,

Мне присудили крупный штраф —

За то, что я нахулиганил.

А потом – перевязанному,

Несправедливо наказанному —

Сердобольные мальчики

Дали спать на диванчике.

Проснулся я – еще темно, —

Успел поспать и отдохнуть я, —

Встаю и, как всегда, – в окно,

Но на окне – стальные прутья!

И меня – патентованного,

Ко всему подготовленного, —

Эти прутья печальные

Ввергли в бездну отчаянья.

А рано утром – верь не верь —

Я встал, от слабости шатаясь, —

И вышел в дверь – я вышел в дверь! —

С тех пор в себе я сомневаюсь.

В мире – тишь и безветрие,

Чистота и симметрия, —

На душе моей – тягостно,

И живу я безрадостно.

Зима 1966/67

ПЕСНЯ-СКАЗКА О НЕЧИСТИ

В заповедных и дремучих

страшных Муромских лесах

Всяка нечисть бродит тучей

и в проезжих сеет страх:

Воет воем, что твои упокойники,

Если есть там соловьи – то разбойники.

Страшно, аж жуть!

В заколдованных болотах

там кикиморы живут, —

Защекочут до икоты

и на дно уволокут.

Будь ты пеший, будь ты конный —

заграбастают,

А уж лешие – так по́ лесу и шастают.

Страшно, аж жуть!

А мужик, купец и воин —

попадал в дремучий лес, —

Кто зачем: кто с перепою,

а кто сдуру в чащу лез.

По причине попадали, без причины ли, —

Только всех их и видали – словно сгинули.

Страшно, аж жуть!

Из заморского из лесу,

где и вовсе сущий ад,

Где такие злые бесы —

чуть друг друга не едят, —

Чтоб творить им совместное зло потом,

Поделиться приехали опытом.

Страшно, аж жуть!

Соловей-разбойник главный

им устроил буйный пир,

А от их был Змей трехглавый

и слуга его – Вампир, —

Пили зелье в черепах, ели бульники,

Танцевали на гробах, богохульники!

Страшно, аж жуть!

Змей Горыныч взмыл на древо,

ну – раскачивать его:

«Выводи, Разбойник, девок, —

пусть покажут кой-чего!

Пусть нам лешие попляшут, попоют!

А не то я, матерь вашу, всех сгною!»

Страшно, аж жуть!

Все взревели, как медведи:

«Натерпелись – сколько лет!

Ведьмы мы али не ведьмы,

патриотки али нет?!

На́лил бельма, ишь ты, клещ, – отоварился!

А еще на наших женщин позарился!..»

Страшно, аж жуть!

Соловей-разбойник тоже

был не только лыком шит, —

Гикнул, свистнул, крикнул: «Рожа,

ты, заморский паразит!

Убирайся без бою, уматывай

И Вампира с собою прихватывай!»

Страшно, аж жуть!

…А теперь седые люди

помнят прежние дела:

Билась нечисть грудью в груди

и друг друга извела, —

Прекратилося навек безобразие —

Ходит в лес человек безбоязненно.

И не страшно ничуть!

Зима 1966/67

ПЕСНЯ О НОВОМ ВРЕМЕНИ

Как призывный набат, прозвучали в ночи тяжело шаги, —

Значит, скоро и нам – уходить и прощаться без слов.

По нехоженым тропам протопали лошади, лошади,

Неизвестно к какому концу унося седоков.

Наше время иное, лихое, но счастье, как встарь, ищи!

И в погоню летим мы за ним, убегающим, вслед.

Только вот в этой скачке теряем мы лучших товарищей,

На скаку не заметив, что рядом – товарищей нет.

И еще будем долго огни принимать за пожары мы,

Будет долго зловещим казаться нам скрип сапогов,

О войне будут детские игры с названьями старыми,

И людей будем долго делить на своих и врагов.

А когда отгрохочет, когда отгорит и отплачется,

И когда наши кони устанут под нами скакать,

И когда наши девушки сменят шинели на платьица, —

Не забыть бы тогда, не простить бы и не потерять!..

<1966 или 1967>

СЛУЧАЙ В РЕСТОРАНЕ

В ресторане по стенкам висят тут и там —

«Три медведя», «Заколотый витязь»…

За столом одиноко сидит капитан.

«Разрешите?» – спросил я. «Садитесь!

…Закури!» – «Извините, «Казбек» не курю…»

«Ладно, выпей, – давай-ка посуду!..

Да пока принесут… Пей, кому говорю!

Будь здоров!» – «Обязательно буду!»

«Ну так что же, – сказал, захмелев, капитан, —

Водку пьешь ты красиво, однако.

А видал ты вблизи пулемет или танк?

А ходил ли ты, скажем, в атаку?

В сорок третьем под Курском я был старшиной, —

За моею спиной – такое…

Много всякого, брат, за моею спиной,

Чтоб жилось тебе, парень, спокойно!»

Он ругался и пил, он спросил про отца,

И кричал он, уставясь на блюдо:

«Я полжизни отдал за тебя, подлеца, —

А ты жизнь прожигаешь, иуда!

А винтовку тебе, а послать тебя в бой?!

А ты водку тут хлещешь со мною!..»

Я сидел как в окопе под Курской дугой —

Там, где был капитан старшиною.

Он все больше хмелел, я – за ним по пятам, —

Только в самом конце разговора

Я обидел его – я сказал: «Капитан,

Никогда ты не будешь майором!..»

1967

ПАРУС

Песня беспокойства

А у дельфина

Взрезано брюхо винтом!

Выстрела в спину

Не ожидает никто.

На батарее

Нету снарядов уже.

Надо быстрее

На вираже!

Парус! Порвали парус!

Каюсь! Каюсь! Каюсь!

Даже в дозоре

Можешь не встретить врага.

Это не горе —

Если болит нога.

Петли дверные

Многим скрипят, многим поют:

Кто вы такие?

Вас здесь не ждут!

Парус! Порвали парус!

Каюсь! Каюсь! Каюсь!

Многие лета —

Всем, кто поет во сне!

Все части света

Могут лежать на дне,

Все континенты

Могут гореть в огне, —

Только всё это —

Не по мне!

Парус! Порвали парус!

Каюсь! Каюсь! Каюсь!

1967

ПАРОДИЯ НА ПЛОХОЙ ДЕТЕКТИВ

Опасаясь контрразведки,

избегая жизни светской,

Под английским псевдонимом «мистер Джон

Ланкастер Пек»,

Вечно в кожаных перчатках —

чтоб не делать отпечатков, —

Жил в гостинице «Советской» несоветский человек.

Джон Ланкастер в одиночку,

преимущественно ночью,

Щелкал носом – в ём был спрятан инфракрасный

объектив, —

А потом в нормальном свете

представало в черном цвете

То, что ценим мы и любим, чем гордится коллектив.

Клуб на улице Нагорной —

стал общественной уборной,

Наш родной Центральный рынок – стал похож

на грязный склад,

Искаженный микропленкой,

ГУМ – стал маленькой избенкой,

И уж вспомнить неприлично, чем предстал театр МХАТ.

Но работать без подручных —

может, грустно, а может, скучно, —

Враг подумал – враг был дока, – написал фиктивный чек,

И где-то в дебрях ресторана

гражданина Епифана

Сбил с пути и с панталыку несоветский человек.

Епифан казался жадным,

хитрым, умным, плотоядным,

Меры в женщинах и в пиве он не знал и не хотел.

В общем так: подручный Джона

был находкой для шпиона, —

Так случиться может с каждым – если пьян и мягкотел!

«Вот и первое заданье:

в три пятнадцать возле бани —

Может, раньше, а может, позже – остановится такси, —

Надо сесть, связать шофера,

разыграть простого вора, —

А потом про этот случай раструбят по «Би-би-си».

И еще. Побрейтесь свеже,

и на выставке в Манеже

К вам приблизится мужчина с чемоданом – скажет он:

«Не хотите ли черешни?»

Вы ответите: «Конечно», —

Он вам даст батон с взрывчаткой – принесете мне батон.

А за это, друг мой пьяный, —

говорил он Епифану, —

Будут деньги, дом в Чикаго, много женщин и машин!»

…Враг не ведал, дурачина:

тот, кому всё поручил он,

Был – чекист, майор разведки и прекрасный семьянин.

Да, до этих штучек мастер

этот самый Джон Ланкастер!..

Но жестоко просчитался пресловутый мистер Пек —

Обезврежен он, и даже

он пострижен и посажен, —

А в гостинице «Советской» поселился мирный грек.

1967

ПРОФЕССИОНАЛЫ

Профессионалам —

зарплата навалом, —

Плевать, что на лед они зубы плюют.

Им платят деньжищи —

огромные тыщи, —

И даже за проигрыш, и за ничью.

Игрок хитер – пусть

берет на корпус,

Бьет в зуб ногой и – ни в зуб ногой, —

А сам в итоге

калечит ноги —

И вместо клюшки идет с клюкой.

Профессионалам,

отчаянным малым,

Игра – лотерея, – кому повезет.

Играют с партнером —

как бык с матадором, —

Хоть, кажется, принято – наоборот.

Как будто мертвый

лежит партнер твой, —

И ладно, черт с ним – пускай лежит.

Не оплошай, бык, —

бог хочет шайбы,

Бог на трибуне – он не простит!

Профессионалам

судья криминалом

Ни бокс не считает, ни злой мордобой, —

И с ними лет двадцать

кто мог потягаться —

Как школьнику драться с отборной шпаной?!

Но вот недавно

их козырь главный —

Уже не козырь, а так – пустяк, —

И их оружьем

теперь не хуже

Их бьют, к тому же – на скоростях.

Профессионалы

в своем Монреале

Пускай разбивают друг другу носы, —

Но их представитель

(хотите – спросите!)

Недавно заклеен был в две полосы.

Сперва распластан,

а после – пластырь…

А ихний пастор – ну как назло! —

Он перед боем

знал, что слабо́ им, —

Молились строем – не помогло.

Профессионалам

по всяким каналам —

То много, то мало – на банковский счет, —

А наши ребята

за ту же зарплату

Уже пятикратно уходят вперед!

Пусть в высшей лиге

плетут интриги,

И пусть канадским зовут хоккей —

За нами слово, —

до встречи снова!

А футболисты – до лучших дней…

1967

ПЕСЕНКА ПРО ЙОГОВ

Чем славится индийская культура?

Ну, скажем, – Шива – многорук, клыкаст…

Еще артиста знаем – Радж Капюра,

И касту йогов – странную из каст.

Говорят, что раньше йог

мог

Ни черта не брамши в рот —

год, —

А теперь они рекорд

бьют:

Всё едят и целый год

пьют!

А что же мы? И мы не хуже многих —

Мы тоже можем много выпивать, —

И бродят многочисленные йоги —

Их, правда, очень трудно распознать.

Очень много может йог

штук:

Вот один недавно лег

вдруг —

Третий день уже летит, —

стыд! —

Ну а йог себе лежит

спит.

Я знаю, что у них секретов много, —

Поговорить бы с йогом тет-на-тет, —

Ведь даже яд не действует на йога:

На яды у него иммунитет.

Под водой не дышит час —

раз,

Не обидчив на слова —

два,

Если чует, что старик

вдруг —

Скажет «стоп!», и в тот же миг —

труп!

Я попросил подвыпимшего йога

(Он бритвы, гвозди ел как колбасу):

«Послушай, друг, откройся мне – ей-бога,

С собой в могилу тайну унесу!»

Был ответ на мой вопрос

прост,

Но поссорились мы с ним

в дым, —

Я бы мог открыть ответ

тот,

Но йог велел хранить секрет,

вот…

1967

ПЕСНЯ-СКАЗКА ПРО ДЖИННА

У вина достоинства, говорят, целебные, —

Я решил попробовать – бутылку взял, открыл…

Вдруг оттуда вылезло чтой-то непотребное:

Может быть, зеленый змий, а может – крокодил!

Если я чего решил – я выпью обязательно, —

Но к этим шуткам отношусь очень отрицательно!

А оно – зеленое, пахучее, противное —

Прыгало по комнате, ходило ходуном, —

А потом послышалось пенье заунывное —

И виденье оказалось грубым мужуком!

Если я чего решил – я выпью обязательно, —

Но к этим шуткам отношусь очень отрицательно!

Если б было у меня времени хотя бы час —

Я бы дворников позвал с метлами, а тут

Вспомнил детский детектив – «старика Хоттабыча» —

И спросил: «Товарищ ибн, как тебя зовут?»

Если я чего решил – я выпью обязательно, —

Но к этим шуткам отношусь очень отрицательно!

«Так что хитрость, – говорю, – брось свою иудину —

Прямо, значит, отвечай: кто тебя послал,

Кто загнал тебя сюда, в винную посудину,

От кого скрывался ты и чего скрывал?»

Тут мужик поклоны бьет, отвечает вежливо:

«Я не вор, я не шпион, я вообще-то – дух, —

За свободу за мою – захотите ежли вы —

Изобью для вас любого, можно даже двух!»

Тут я понял: это – джинн, – он ведь может многое —

Он же может мне сказать «Враз озолочу!»…

«Ваше предложение, – говорю, – убогое.

Морды будем после бить – я вина хочу!

Ну а после – чудеса по такому случаю:

До небес дворец хочу – ты на то и бес!..»

А он мне: «Мы таким делам вовсе не обучены, —

Кроме мордобитиев – никаких чудес!»

«Врешь!» – кричу. «Шалишь!» – кричу. Но и дух —

в амбицию, —

Стукнул раз – специалист! – видно по нему.

Я, конечно, побежал – позвонил в милицию.

«Убивают, – говорю, – прямо на дому!»

Вот они подъехали – показали аспиду!

Супротив милиции он ничего не смог:

Вывели болезного, руки ему – за́ спину

И с размаху кинули в черный воронок.

…Что с ним стало? Может быть, он в тюряге мается, —

Чем в бутылке, лучше уж в Бутырке посидеть!

Ну а может, он теперь боксом занимается, —

Если будет выступать – я пойду смотреть!

1967

ПЕСНЯ О ВЕЩЕМ ОЛЕГЕ

Как ныне сбирается вещий Олег

Щита прибивать на ворота,

Как вдруг подбегает к нему человек —

И ну шепелявить чего-то.

«Эх, князь, – говорит ни с того ни с сего, —

Ведь примешь ты смерть от коня своего!»

Но только собрался идти он на вы —

Отмщать неразумным хазарам,

Как вдруг прибежали седые волхвы,

К тому же разя перегаром, —

И говорят ни с того ни с сего,

Что примет он смерть от коня своего.

«Да кто вы такие, откуда взялись?! —

Дружина взялась за нагайки. —

Напился, старик, – так пойди похмелись,

И неча рассказывать байки

И говорить ни с того ни с сего,

Что примет он смерть от коня своего!»

Ну, в общем, они не сносили голов, —

Шутить не могите с князьями! —

И долго дружина топтала волхвов

Своими гнедыми конями:

Ишь, говорят ни с того ни с сего,

Что примет он смерть от коня своего!

А вещий Олег свою линию гнул,

Да так, что никто и не пикнул, —

Он только однажды волхвов вспомянул,

И то – саркастически хмыкнул:

Ну надо ж болтать ни с того ни с сего,

Что примет он смерть от коня своего!

«А вот он, мой конь – на века опочил, —

Один только череп остался!..» —

Олег преспокойно стопу возложил —

И тут же на месте скончался:

Злая гадюка кусила его —

И принял он смерть от коня своего.

…Каждый волхвов покарать норовит, —

А нет бы – послушаться, правда?

Олег бы послушал – еще один щит

Прибил бы к вратам Цареграда.

Волхвы-то сказали с того и с сего,

Что примет он смерть от коня своего!

1967

ДВА ПИСЬМА

I

Здравствуй, Коля, милый мой, друг мой ненаглядный!

Во первы́х строках письма шлю тебе привет.

Вот вернешься ты, боюсь, занятой, нарядный —

Не заглянешь и домой, – сразу в сельсовет.

Как уехал ты – я в крик, – бабы прибежали:

«Ой, разлуки, – говорят, – ей не перенесть».

Так скучала за тобой, что меня держали, —

Хоть причина не скучать очень даже есть.

Тута Пашка приходил – кум твой окаянный, —

Еле-еле не далась – даже щас дрожу.

Он три дня уж, почитай, ходит злой и пьяный —

Перед тем как приставать, пьет для куражу.

Ты, болтают, получил премию большую;

Будто Борька, наш бугай, – первый чемпион…

К злыдню этому быку я тебя ревную

И люблю тебя сильней, нежели чем он.

Ты приснился мне во сне – пьяный, злой, угрюмый, —

Если думаешь чего – так не мучь себя:

С агрономом я прошлась, – только ты не думай —

Говорили мы весь час только про тебя.

Я-то ладно, а вот ты – страшно за тебя-то:

Тут недавно приезжал очень важный чин, —

Так в столице, говорит, всякие развраты,

Да и женщин, говорит, больше, чем мужчин.

Ты уж, Коля, там не пей – потерпи до дому, —

Дома можешь хоть чего: можешь – хоть в запой!

Мне не надо никого – даже агроному, —

Хоть культурный человек – не сравню с тобой.

Наш амбар в дожди течет – прохудился, верно, —

Без тебя невмоготу – кто создаст уют?!

Хоть какой, но приезжай – жду тебя безмерно!

Если можешь, напиши – что там продают.

1967

II

Не пиши мне про любовь – не поверю я:

Мне вот тут уже дела твои прошлые.

Слушай лучше: тут – с лавсаном материя, —

Если хочешь, я куплю – вещь хорошая.

Водки я пока не пил – ну ни стопочки!

Экономлю и не ем даже супу я, —

Потому что я куплю тебе кофточку,

Потому что я люблю тебя, глупая.

Был в балете, – мужики девок лапают.

Девки – все как на подбор – в белых тапочках.

Вот пишу, а слезы душат и капают:

Не давай себя хватать, моя лапочка!

Наш бугай – один из первых на выставке.

А сперва кричали – будто бракованный, —

Но очухались – и вот дали приз таки:

Весь в медалях он лежит, запакованный.

Председателю скажи, пусть избу мою

Кроют нынче же, и пусть травку выкосют, —

А не то я тёлок крыть – не подумаю:

Рекордсмена портить мне – накось, выкуси!

Пусть починют наш амбар – ведь не гнить зерну!

Будет Пашка приставать – с им как с предателем!

С агрономом не гуляй, – ноги выдерну, —

Можешь раза два пройтись с председателем!

До свидания, я – в ГУМ, за покупками:

Это – вроде наш лабаз, но – со стеклами…

Ты мне можешь надоесть с полушубками,

В сером платьице с узорами блеклыми.

…Тут стоит культурный парк по-над речкою,

В ём гуляю – и плюю только в урны я.

Но ты, конечно, не поймешь – там, за печкою, —

Потому – ты темнота некультурная.

1966

ПЕСНЯ О ВЕЩЕЙ КАССАНДРЕ

Долго Троя в положении осадном

Оставалась неприступною твердыней,

Но троянцы не поверили Кассандре, —

Троя, может быть, стояла б и поныне.

Без умолку безумная девица

Кричала: «Ясно вижу Трою павшей в прах!»

Но ясновидцев – впрочем, как и очевидцев —

Во все века сжигали люди на кострах.

И в ночь, когда из чрева лошади на Трою

Спустилась смерть, как и положено, крылата,

Над избиваемой безумною толпою

Кто-то крикнул: «Это ведьма виновата!»

Без умолку безумная девица

Кричала: «Ясно вижу Трою павшей в прах!»

Но ясновидцев – впрочем, как и очевидцев —

Во все века сжигали люди на кострах.

И в эту ночь, и в эту смерть, и в эту смуту,

Когда сбылись все предсказания на славу,

Толпа нашла бы подходящую минуту,

Чтоб учинить свою привычную расправу.

Без устали безумная девица

Кричала: «Ясно вижу Трою павшей в прах!»

Но ясновидцев – впрочем, как и очевидцев —

Во все века сжигали люди на кострах.

Конец простой – хоть не обычный, но досадный:

Какой-то грек нашел Кассандрину обитель, —

И начал пользоваться ей не как Кассандрой,

А как простой и ненасытный победитель.

Без умолку безумная девица

Кричала: «Ясно вижу Трою павшей в прах!»

Но ясновидцев – впрочем, как и очевидцев —

Во все века сжигали люди на кострах.

1967

ПЕСНЯ ПРО ПРАВОГО ИНСАЙДА

Мяч затаился в стриженой траве.

Секунда паузы на поле и в эфире…

Они играют по системе «дубль-ве», —

А нам плевать, у нас – «четыре-два-четыре».

Ох инсайд! Для него – что футбол, что балет,

И всегда он играет по правому краю, —

Справедливости в мире и на́ поле нет —

Потому я всегда только слева играю.

Мяч затаился в стриженой траве.

Секунда паузы на поле и в эфире…

Они играют по системе «дубль-ве», —

А нам плевать, у нас – «четыре-два-четыре».

Вот инсайд гол забил, получив точный пас.

Я хочу, чтоб он встретился мне на дороге, —

Не могу: меня тренер поставил в запас,

А ему сходят с рук перебитые ноги.

Мяч затаился в стриженой траве.

Секунда паузы на поле и в эфире…

Они играют по системе «дубль-ве», —

А нам плевать, у нас – «четыре-два-четыре».

Ничего! Я немножечко повременю,

И пускай не дают от команды квартиру —

Догоню, я сегодня его догоню, —

Пусть меня не заявят на первенство миру.

Мяч затаился в стриженой траве.

Секунда паузы на поле и в эфире…

Они играют по системе «дубль-ве», —

А нам плевать, у нас – «четыре-два-четыре».

Ничего! После матча его подожду —

И тогда побеседуем с ним без судьи мы, —

Пропаду, чует сердце мое – попаду

Со скамьи запасных на скамью подсудимых.

Мяч затаился в стриженой траве.

Секунда паузы на поле и в эфире…

Они играют по системе «дубль-ве», —

А нам плевать, у нас – «четыре-два-четыре».

1967, ред. 1968

АИСТЫ

Небо этого дня —

ясное,

Но теперь в нем – броня

лязгает.

А по нашей земле —

гул стоит,

И деревья в смоле —

грустно им.

Дым и пепел встают

как кресты,

Гнезд по крышам не вьют

аисты.

Колос – в цвет янтаря, —

успеем ли?

Нет! Выходит, мы зря

сеяли.

Что ж там, цветом в янтарь,

светится?

Это в поле пожар

мечется.

Разбрелись все от бед

в стороны…

Певчих птиц больше нет —

во́роны!

И деревья в пыли

к осени.

Те, что песни могли, —

бросили.

И любовь не для нас, —

верно ведь,

Что нужнее сейчас

ненависть?

Дым и пепел встают

как кресты,

Гнезд по крышам не вьют

аисты.

Лес шумит, как всегда,

кронами,

А земля и вода —

стонами.

Но нельзя без чудес —

аукает

Довоенными лес

звуками.

Побрели все от бед

на восток,

Певчих птиц больше нет,

нет аистов.

Воздух звуки хранит

разные,

Но теперь в нем – гремит,

лязгает.

Даже цокот копыт —

топотом,

Если кто закричит —

шепотом.

Побрели все от бед

на восток, —

И над крышами нет

аистов…

1967

ЛУКОМОРЬЯ БОЛЬШЕ НЕТ

Антисказка

Лукоморья больше нет,

От дубов простыл и след, —

Дуб годится на паркет —

так ведь нет:

Выходили из избы

Здоровенные жлобы —

Порубили все дубы

на гробы.

Ты уймись, уймись, тоска,

У меня в груди!

Это – только присказка,

Сказка – впереди.

Распрекрасно жить в домах

На куриных на ногах,

Но явился всем на страх

вертопрах, —

Добрый молодец он был —

Бабку Ведьму подпоил,

Ратный подвиг совершил,

дом спалил.

Тридцать три богатыря

Порешили, что зазря

Берегли они царя

и моря, —

Кажный взял себе надел —

Кур завел – и в ём сидел,

Охраняя свой удел

не у дел.

Ободрав зеленый дуб,

Дядька ихний сделал сруб,

С окружающими туп

стал и груб, —

И ругался день-деньской

Бывший дядька их морской,

Хоть имел участок свой

под Москвой.

Здесь и вправду ходит Кот, —

Как направо – так поет,

Как налево – так загнет

анекдот, —

Но, ученый сукин сын,

Цепь златую снес в торгсин

И на выручку – один —

в магазин.

Как-то раз за божий дар

Получил он гонорар, —

В Лукоморье перегар —

на гектар!

Но хватил его удар, —

Чтоб избегнуть божьих кар,

Кот диктует про татар

мемуар.

И Русалка – вот дела! —

Честь недолго берегла —

И однажды, как смогла,

родила, —

Тридцать три же мужука

Не желают знать сынка, —

Пусть считается пока —

сын полка.

Как-то раз один Колдун —

Врун, болтун и хохотун —

Предложил ей как знаток

дамских струн:

Мол, Русалка, всё пойму

И с дитем тебя возьму, —

И пошла она к ему

как в тюрьму.

Бородатый Черномор —

Лукоморский первый вор —

Он давно Людмилу спер, —

ох, хитер!

Ловко пользуется, тать,

Тем, что может он летать:

Зазеваешься – он хвать! —

и тикать.

А коверный самолет

Сдан в музей в запрошлый год —

Любознательный народ

так и прет!

Без опаски старый хрыч

Баб ворует, хнычь не хнычь, —

Ох, скорей ему накличь

паралич!

Нету мочи, нету сил, —

Леший как-то недопил —

Лешачиху свою бил

и вопил:

«Дай рубля, прибью а то, —

Я добытчик али кто?!

А не дашь – тады пропью

долото!»

«Я ли ягод не носил?! —

Снова Леший голосил. —

А коры по скольку кил

приносил!

Надрывался – издаля,

Всё твоей забавы для, —

Ты ж жалеешь мне рубля —

ах ты тля!»

И невиданных зверей,

Дичи всякой – нету ей:

Понаехало за ей

егерей…

В общем, значит, не секрет:

Лукоморья больше нет, —

Всё, про что писал поэт,

это – бред.

Ты уймись, уймись, тоска, —

Душу мне не рань!

Раз уж это присказка —

Значит, сказка – дрянь.

1967

СКАЗКА О НЕСЧАСТНЫХ СКАЗОЧНЫХ ПЕРСОНАЖАХ

На краю края земли, где небо ясное

Как бы вроде даже сходит за кордон,

На горе стояло здание ужасное,

Издаля напоминавшее ООН.

Всё сверкает как зарница —

Красота, – но только вот

В этом здании царица

В заточении живет.

И Кощей Бессмертный грубую животную

Это здание поставил охранять, —

Но по-своему несчастное и кроткое,

Может, было то животное – как знать!

От большой тоски по маме

Вечно чудище в слезах, —

Ведь оно с семью главами,

О пятнадцати глазах.

Сам Кощей (он мог бы раньше – врукопашную)

От любви к царице высох и увял —

Стал по-своему несчастным старикашкою, —

Ну а зверь – его к царице не пускал.

«Пропусти меня, чего там,

Я ж от страсти трепещу!..»

«Хочь снимай меня с работы —

Ни за что не пропущу!»

Добрый молодец Иван решил попасть туда:

Мол, видали мы кощеев, так-растак!

Он все время: где чего – так сразу шасть туда, —

Он по-своему несчастный был – дурак!

То ли выпь захохотала,

То ли филин заикал, —

На душе тоскливо стало

У Ивана-дурака.

Началися его подвиги напрасные,

С баб-ягами никчемушная борьба, —

Тоже ведь она по-своему несчастная —

Эта самая лесная голытьба.

Сколько ведьмочков пришипнул! —

Двух молоденьких, в соку, —

Как увидел утром – всхлипнул:

Жалко стало, дураку!

Но, однако же, приблизился, дремотное

Состоянье превозмог свое Иван, —

В уголку лежало бедное животное,

Все главы свои склонившее в фонтан.

Тут Иван к нему сигает —

Рубит головы спеша, —

И к Кощею подступает,

Кладенцом своим маша.

И грозит он старику двухтыщелетнему:

«Щас, – говорит, – бороду-то мигом обстригу!

Так умри ты, сгинь, Кощей!» А тот в ответ ему:

«Я бы – рад, но я бессмертный – не могу!»

Но Иван себя не помнит:

«Ах ты, гнусный фабрикант!

Вон настроил сколько комнат, —

Девку спрятал, интриган!

Я закончу дело, взявши обязательство!..» —

И от этих-то неслыханных речей

Умер сам Кощей, без всякого вмешательства, —

Он неграмотный, отсталый был Кощей.

А Иван, от гнева красный, —

Пнул Кощея, плюнул в пол —

И к по-своему несчастной

Бедной узнице взошел!..

1967

СПАСИТЕ НАШИ ДУШИ

Уходим под воду

В нейтральной воде.

Мы можем по году

Плевать на погоду, —

А если накроют —

Локаторы взвоют

О нашей беде.

Спасите наши души!

Мы бредим от удушья.

Спасите наши души!

Спешите к нам!

Услышьте нас на суше —

Наш SOS все глуше, глуше, —

И ужас режет души

Напополам…

И рвутся аорты,

Но наверх – не сметь!

Там слева по борту,

Там справа по борту,

Там прямо по ходу —

Мешает проходу

Рогатая смерть!

Спасите наши души!

Мы бредим от удушья.

Спасите наши души!

Спешите к нам!

Услышьте нас на суше —

Наш SOS все глуше, глуше, —

И ужас режет души

Напополам…

Но здесь мы – на воле, —

Ведь это наш мир!

Свихнулись мы, что ли, —

Всплывать в минном поле!

«А ну, без истерик!

Мы врежемся в берег», —

Сказал командир.

Спасите наши души!

Мы бредим от удушья.

Спасите наши души!

Спешите к нам!

Услышьте нас на суше —

Наш SOS все глуше, глуше, —

И ужас режет души

Напополам…

Всплывем на рассвете —

Приказ есть приказ!

Погибнуть во цвете —

Уж лучше при свете!

Наш путь не отмечен…

Нам нечем… Нам нечем!..

Но помните нас!

Спасите наши души!

Мы бредим от удушья.

Спасите наши души!

Спешите к нам!

Услышьте нас на суше —

Наш SOS все глуше, глуше, —

И ужас режет души

Напополам…

Вот вышли наверх мы.

Но выхода нет!

Вот – полный на верфи!

Натянуты нервы.

Конец всем печалям,

Концам и началам —

Мы рвемся к причалам

Заместо торпед!

Спасите наши души!

Мы бредим от удушья.

Спасите наши души!

Спешите к нам!

Услышьте нас на суше —

Наш SOS все глуше, глуше, —

И ужас режет души

Напополам…

Спасите наши души!

Спасите наши души…

1967

ДОМ ХРУСТАЛЬНЫЙ

Если я богат, как царь морской,

Крикни только мне: «Лови блесну!» —

Мир подводный и надводный свой,

Не задумываясь, выплесну!

Дом хрустальный на горе – для нее,

Сам, как пес бы, так и рос – в цепи.

Родники мои серебряные,

Золотые мои россыпи!

Если беден я, как пес – один,

И в дому моем – шаром кати, —

Ведь поможешь ты мне, Господи,

Не позволишь жизнь скомкати!

Дом хрустальный на горе – для нее,

Сам, как пес бы, так и рос – в цепи.

Родники мои серебряные,

Золотые мои россыпи!

Не сравнил бы я любую с тобой —

Хоть казни меня, расстреливай.

Посмотри, как я любуюсь тобой, —

Как мадонной Рафаэлевой!

Дом хрустальный на горе – для нее,

Сам, как пес бы, так и рос – в цепи.

Родники мои серебряные,

Золотые мои россыпи!

1967

* * *

Мао Цзедун —

большой шалун —

Он до сих пор не прочь кого-нибудь потискать, —

Заметив слабину,

меняет враз жену, —

И вот недавно докатился до артистки.

Он маху дал —

он похудал:

У ней открылся темперамент слишком бурный, —

Не баба – зверь, —

она теперь

Вершит делами «революции культурной».

А ну-ка встань, Цин Цзянь,

а ну талмуд достань, —

Уже трепещут мужнины враги!

Уже видать концы —

жена Лю Шаоци

Сломала две свои собачие ноги.

А кто не чтит цитат,

тот – ренегат и гад, —

Тому на задницы наклеим дацзыбао!

Кто с Мао вступит в спор,

тому дадут отпор

Его супруга вместе с другом Линем Бяо.

А кто не верит нам,

тот – негодяй и хам,

А кто не верит нам, тот – прихвостень и плакса.

Марксизм для нас – азы,

ведь Маркс не плыл в Янцзы, —

Китаец Мао раздолбал еврея Маркса!

1967

* * *

От скушных шаба́шей

Смертельно уставши,

Две ведьмы идут и беседу ведут:

«Ну что ты, брат-ведьма,

Пойтить посмотреть бы,

Как в городе наши живут!

Как всё изменилось!

Уже развалилось

Подножие Лысой горы.

И молодцы вроде

Давно не заходят —

Остались одни упыри…»

Спросил у них леший:

«Вы камо грядеши?»

«Намылились в город – у нас ведь тоска».

«Ах, гнусные бабы!

Да взяли хотя бы

С собою меня, старика».

Ругая друг дружку,

Взошли на опушку.

Навстречу попался им враг-вурдалак.

Он скверно ругался,

Он к им увязался,

Кричал, будто знает, что как.

Те к лешему: как он?

«Возьмем вурдалака!

Но кровь не сосать и прилично вести!»

Тот малость покрякал,

Клыки свои спрятал —

Красавчиком стал, – хочь крести.

Освоились быстро, —

Под видом туристов

Поели-попили в кафе «Гранд-отель».

Но леший поганил

Своими ногами —

И их попросили оттель.

Пока леший брился,

Упырь испарился, —

И леший доверчивость проклял свою.

И ведьмы пошлялись —

И тоже смотались,

Освоившись в этом раю.

И наверняка ведь

Прельстили бега́ ведьм:

Там много орут, и азарт на бегах, —

И там проиграли

Ни много ни мало —

Три тысячи в новых деньгах.

Намокший, поблекший,

Насупился леший,

Но вспомнил, что здесь его друг, домовой, —

Он начал стучаться:

«Где друг, домочадцы?!»

А те отвечают: «Запой».

Пока ведьмы выли

И всё просадили,

Пока леший пил-надирался в кафе, —

Найдя себе вдовушку,

Выпив ей кровушку,

Спал вурдалак на софе.

1967

НЕВИДИМКА

Сижу ли я, пишу ли я, пью кофе или чай,

Приходит ли знакомая блондинка —

Я чувствую, что на меня глядит соглядата́й,

Но только не простой, а – невидимка.

Иногда срываюсь с места

Будто тронутый я,

До сих пор моя невеста —

Мной не тронутая!

Про погоду мы с невестой

Ночью диспуты ведем,

Ну а что другое если —

Мы стесняемся при ём.

Обидно мне,

Досадно мне, —

Ну ладно!

Однажды выпиваю – да и кто сейчас не пьет! —

Нейдет она: как рюмка – так в отрыжку, —

Я чувствую – сидит, подлец, и выпитому счет

Ведет в свою невидимую книжку.

Иногда срываюсь с места

Как напудренный я,

До сих пор моя невеста —

Целомудренная!

Про погоду мы с невестой

Ночью диспуты ведем,

Ну а что другое если —

Мы стесняемся при ём.

Обидно мне,

Досадно мне, —

Ну ладно!

Я дергался, я нервничал – на выдумки пошел:

Вот лягу спать и подымаю храп; ну,

Коньяк открытый ставлю и – закусочки на стол, —

Вот сядет он – тут я его и хапну!

Иногда срываюсь с места

Будто тронутый я,

До сих пор моя невеста —

Мной не тронутая!

Про погоду мы с невестой

Ночью диспуты ведем,

Ну а что другое если —

Мы стесняемся при ём.

Обидно мне,

Досадно мне, —

Ну ладно!

К тому ж он мне вредит, – да вот не дале как вчера —

Поймаю, так убью его на месте! —

Сижу, а мой партнер подряд играет «мизера́»,

А у меня «гора» – три тыщи двести.

Побледнев, срываюсь с места

Как напудренный я,

До сих пор моя невеста —

Целомудренная!

Про погоду мы с невестой

Ночью диспуты ведем,

Ну а что другое если —

Мы стесняемся при ём.

Обидно мне,

Досадно мне, —

Ну ладно!

А вот он мне недавно на работу написал

Чудовищно тупую анонимку, —

Начальник прочитал, мне показал, – а я узнал

По почерку – родную невидимку.

Оказалась невидимкой —

Нет, не тронутый я —

Эта самая блондинка,

Мной не тронутая!

Эта самая блондинка…

У меня весь лоб горит!

Я спросил: «Зачем ты, Нинка?»

«Чтоб женился», – говорит.

Обидно мне,

Досадно мне, —

Ну ладно!

1967

ПЕСНЯ ПРО ПЛОТНИКА ИОСИФА, ДЕВУ МАРИЮ, СВЯТОГО ДУХА И НЕПОРОЧНОЕ ЗАЧАТЬЕ

Возвращаюся с работы,

Рашпиль ставлю у стены, —

Вдруг в окно порхает кто-то

Из постели от жены!

Я, конечно, вопрошаю:

«Кто такой?»

А она мне отвечает:

«Дух Святой!»

Ох, я встречу того Духа —

Ох, отмечу его в ухо!

Дух он тоже Духу рознь:

Коль Святой – так Машку брось!

Хочь ты – кровь голубая,

Хочь ты – белая кость, —

Вот родится Он, и знаю —

Не пожалует Христос!

Машка – вредная натура —

Так и лезет на скандал, —

Разобиделася, дура:

Вроде, значит, помешал!

Я сперва-сначала с лаской:

То да сё…

А она – к стене с опаской:

«Нет, и всё!»

Я тогда цежу сквозь зубы,

Но уже, конечно, грубо:

«Хочь он возрастом и древний,

Хочь годов ему тыщ шесть, —

У него в любой деревне

Две-три бабы точно есть!»

Я – к Марии с предложеньем, —

Я на выдумки мастак! —

Мол, в другое воскресенье

Ты, Мария, сделай так:

Я потопаю под утро —

Мол, пошел, —

А ты прими его как будто,

Хорошо?

Ты накрой его периной —

И запой, – тут я с дубиной!

Он – крылом, а я – колом,

Он – псалом, а я – кайлом!

Тут, конечно, он сдается —

Честь Марии спасена, —

Потому что, мне сдается,

Этот Ангел – Сатана!

…Вот влетаю с криком, с древом,

Весь в надежде на испуг…

Машка плачет, «Машка, где он?»

«Улетел, желанный Дух!»

«Как же это, я не знаю,

Как успел?»

«Да вот так вот, – отвечает, —

Улетел!

Он псалом мне прочитал

И крылом пощекотал…»

«Ты шутить с живым-то мужем!

Ах ты скверная жена!..»

Я взмахнул своим оружьем…

Смейся, смейся, Сатана!

1967

УТРЕННЯЯ ГИМНАСТИКА

Вдох глубокий, руки шире,

Не спешите – три-четыре! —

Бодрость духа, грация и пластика!

Общеукрепляющая,

Утром отрезвляющая,

Если жив пока еще, —

гимнастика!

Если вы в своей квартире, —

Лягте на пол – три-четыре! —

Выполняйте правильно движения!

Прочь влияние извне —

Привыкайте к новизне, —

Вдох глубокий до изне —

можения!

Очень вырос в целом мире

Гриппа вирус – три-четыре! —

Ширится, растет заболевание.

Если хилый – сразу в гроб!

Сохранить здоровье чтоб —

Применяйте, люди, об —

тирание!

Если вы уже устали —

Сели-встали, сели-встали, —

Не страшны вам Арктика с Антарктикой!

Главный академик Иоффе

Доказал: коньяк и кофе

Вам заменит спорта профи —

лактика!

Разговаривать не надо —

Приседайте до упада,

Да не будьте мрачными и хмурыми!

Если очень вам неймется —

Обтирайтесь чем придется,

Водными займитесь проце —

дурами!

Не страшны дурные вести —

Мы в ответ бежим на месте, —

В выигрыше даже начинающий.

Красота – среди бегущих

Первых нет и отстающих, —

Бег на месте общеприми —

ряющий!

1968

МАРШ АКВАЛАНГИСТОВ

Нас тянет на дно как балласты.

Мы цепки, легки как фаланги,

А ноги закованы в ласты,

А наши тела – в акваланги.

В пучину не просто полезли,

Сжимаем до судорог скулы,

Боимся кессонной болезни

И, может, немного – акулы.

Замучила жажда – воды бы!

Красиво здесь – все это сказки, —

Здесь лишь пучеглазые рыбы

Глядят удивленно нам в маски.

Понять ли лежащим в постели,

Изведать ли ищущим брода?!

Нам нужно добраться до цели,

Где третий наш без кислорода!

Мы плачем – пускай мы мужчины:

Застрял он в пещере кораллов, —

Как истинный рыцарь пучины,

Он умер с открытым забралом.

Пусть рок оказался живучей, —

Он сделал что мог и что должен.

Победу отпраздновал случай, —

Ну что же, мы завтра продолжим!

1968

* * *

Сколько чудес за туманами кроется —

Ни подойти, ни увидеть, ни взять, —

Дважды пытались, но бог любит троицу —

Глупо опять поворачивать вспять.

Выучи намертво, не забывай

И повторяй как заклинанье:

«Не потеряй веру в тумане,

Да и себя не потеряй!»

Было когда-то – тревожили беды нас, —

Многих туман укрывал от врагов.

Нынче, туман, не нужна твоя преданность —

Хватит тайгу запирать на засов!

Выучи намертво, не забывай

И повторяй как заклинанье:

«Не потеряй веру в тумане,

Да и себя не потеряй!»

Тайной покрыто, молчанием сколото —

Заколдовала природа-шаман.

Черное золото, белое золото

Сторож седой охраняет – туман.

Только ты выучи, не забывай

И повторяй как заклинанье:

«Не потеряй веру в тумане,

Да и себя не потеряй!»

Что же выходит – и пробовать нечего,

Перед туманом ничто человек?

Но от тепла, от тепла человечьего

Даже туман поднимается вверх!

Выучи, вызубри, не забывай

И повторяй как заклинанье:

«Не потеряй веру в тумане,

Да и себя не потеряй!»

1968

Я УЕХАЛ В МАГАДАН

Ты думаешь, что мне – не по годам,

Я очень редко раскрываю душу, —

Я расскажу тебе про Магадан —

Слушай!

Как я видел Нагайскую бухту

да тракты, —

Улетел я туда не с бухты —

барахты.

Однажды я уехал в Магадан —

Я от себя бежал как от чахотки.

Я сразу там напился вдрабадан

Водки!

Но я видел Нагайскую бухту

да тракты, —

Улетел я туда не с бухты —

барахты.

За мной летели слухи по следам,

Опережая самолет и вьюгу, —

Я все-таки уехал в Магадан

К другу!

И я видел Нагайскую бухту

да тракты, —

Улетел я туда не с бухты —

барахты.

Я повода врагам своим не дал —

Не взрезал вены, не порвал аорту, —

Я взял да как уехал в Магадан,

К черту!

Я увидел Нагайскую бухту

да тракты, —

Улетел я туда не с бухты —

барахты.

Я, правда, здесь оставил много дам, —

Писали мне: «Все ваши дамы биты!» —

Ну что ж – а я уехал в Магадан, —

Квиты!

И я видел Нагайскую бухту

да тракты, —

Улетел я туда не с бухты —

барахты.

Когда подходит дело к холодам, —

Пусть это далеко, да и накладно, —

Могу уехать к другу в Магадан —

Ладно!

Ты не видел Нагайскую бухту —

дурак ты!

Улетел я туда не с бухты —

барахты.

1968

* * *

Жил-был добрый дурачина-простофиля.

Куда только его черти не носили!

Но однажды, как назло,

Повезло —

И в совсем чужое царство занесло.

Слезы градом – так и надо

Простофиле:

Не усаживайся задом

На кобыле,

Ду-ра-чи-на!

Посреди большого поля – глядь – три стула,

Дурачину в область печени кольнуло, —

Сверху – надпись: «Для гостей»,

«Для князей»,

А на третьем – «Стул для царских кровей».

Вот на первый стул уселся

Простофиля,

Потому что он у сердца

Обессилел,

Ду-ра-чи-на!

Только к стулу примостился дурачина —

Сразу слуги принесли хмельные вина,

Дурачина ощутил

Много сил —

Элегантно ел, кутил и шутил.

Погляди-ка, поглазей —

В буйной силе

Взлез на стул для князей

Простофиля,

Ду-ра-чи-на!

И сейчас же бывший добрый дурачина

Ощутил, что он – ответственный мужчина, —

Стал советы отдавать,

Крикнул рать,

И почти уже решил воевать.

Дальше – больше руки грей,

Ежли в силе! —

Взлез на стул для королей

Простофиля,

Ду-ра-чи-на!

Сразу руки потянулися к печати,

Сразу топать стал ногами и кричати:

«Будь ты князь, будь ты хоть

Сам Господь —

Вот возьму и прикажу запороть!»

Если б люди в сей момент

Рядом были —

Не сказали б комплимент

Простофиле,

Ду-ра-чи-не!

Но был добрый этот самый простофиля —

Захотел издать Указ про изобилье…

Только стул подобных дел

Не терпел:

Как тряхнет – и, ясно, тот не усидел…

И очнулся добрый малый

Простофиля

У себя на сеновале

В чем родили, —

Ду-ра-чи-на!

1968

* * *

Вот и разошлись пути-дороги вдруг:

Один – на север, другой – на запад, —

Грустно мне, когда уходит друг

Внезапно, внезапно.

Ушел, – невелика потеря

Для многих людей.

Не знаю, как другие, а я верю,

Верю в друзей.

Наступило время неудач,

Следы и души заносит вьюга,

Всё из рук вон плохо – плачь не плачь, —

Нет друга, нет друга.

Ушел, – невелика потеря

Для многих людей.

Не знаю, как другие, а я верю,

Верю в друзей.

А когда вернется друг назад

И скажет: «Ссора была ошибкой»,

Бросим на минувшее мы взгляд,

С улыбкой, с улыбкой.

Ушло, – невелика потеря

Для многих людей…

Не знаю, как другие, а я верю,

Верю в друзей.

1968

ДВЕ ПЕСНИ ОБ ОДНОМ ВОЗДУШНОМ БОЕ

I. Песня летчика

Их восемь – нас двое, – расклад перед боем

Не наш, но мы будем играть!

Сережа, держись! Нам не светит с тобою,

Но козыри надо равнять.

Я этот небесный квадрат не покину —

Мне цифры сейчас не важны:

Сегодня мой друг защищает мне спину,

А значит – и шансы равны.

Мне в хвост вышел «мессер», но вот задымил он,

Надсадно завыли винты, —

Им даже не надо крестов на могилы —

Сойдут и на крыльях кресты!

Я – «Первый», я – «Первый», – они под тобою!

Я вышел им наперерез!

Сбей пламя, уйди в облака – я прикрою!

В бою не бывает чудес.

Сергей, ты горишь! Уповай, человече,

Теперь на надежность строп!

Нет, поздно – и мне вышел «мессер» навстречу, —

Прощай, я приму его в лоб!..

Я знаю – другие сведут с ними счеты, —

Но, по облакам скользя,

Взлетят наши души, как два самолета, —

Ведь им друг без друга нельзя.

Архангел нам скажет: «В раю будет туго!»

Но только ворота – щелк, —

Мы Бога попросим: «Впишите нас с другом

В какой-нибудь ангельский полк!»

И я попрошу Бога, Духа и Сына, —

Чтоб выполнил волю мою:

Пусть вечно мой друг защищает мне спину,

Как в этом последнем бою!

Мы крылья и стрелы попросим у Бога, —

Ведь нужен им ангел-ас, —

А если у них истребителей много —

Пусть пишут в хранители нас!

Хранить – это дело почетное тоже, —

Удачу нести на крыле

Таким, как при жизни мы были с Сережей

И в воздухе и на земле.

II. Песня самолета-истребителя

Я – «ЯК», истребитель, – мотор мой звенит,

Небо – моя обитель, —

А тот, который во мне сидит,

Считает, что – он истребитель.

В этом бою мною «юнкерс» сбит —

Я сделал с ним, что хотел, —

А тот, который во мне сидит,

Изрядно мне надоел!

Я в прошлом бою навылет прошит,

Меня механик заштопал, —

А тот, который во мне сидит,

Опять заставляет – в штопор!

Из бомбардировщика бомба несет

Смерть аэродрому, —

А кажется – стабилизатор поет:

«Мир вашему дому!»

Вот сзади заходит ко мне «мессершмитт», —

Уйду – я устал от ран!..

Но тот, который во мне сидит,

Я вижу, решил – на таран!

Что делает он?! Вот сейчас будет взрыв!..

Но мне не гореть на песке, —

Запреты и скорости все перекрыв,

Я выхожу из пике!

Я – главный, а сзади… Ну чтоб я сгорел! —

Где же он, мой ведомый?

Вот он задымился, кивнул – и запел:

«Мир вашему дому!»

И тот, который в моем черепке,

Остался один – и влип, —

Меня в заблужденье он ввел – и в пике

Прямо из мертвой петли.

Он рвет на себя – и нагрузки вдвойне, —

Эх, тоже мне – летчик-ас!..

Но снова приходится слушаться мне, —

И это – в последний раз!

Я больше не буду покорным – клянусь! —

Уж лучше лежать на земле…

Ну что ж он не слышит, как бесится пульс:

Бензин – моя кровь – на нуле!

Терпенью машины бывает предел.

И время его истекло, —

И тот, который во мне сидел,

Вдруг ткнулся лицом в стекло.

Убит! Наконец-то лечу налегке.

Последние силы жгу…

Но что это, что?! Я – в глубоком пике. —

И выйти никак не могу!

Досадно, что сам я не много успел, —

Но пусть повезет другому!

Выходит, и я напоследок спел:

«Мир вашему дому!»

1968

ПЕСЕНКА НИ ПРО ЧТО, ИЛИ ЧТО СЛУЧИЛОСЬ В АФРИКЕ

Одна семейная хроника

В желтой жаркой Африке,

В центральной ее части,

Как-то вдруг вне графика

Случилося несчастье, —

Слон сказал, не разобрав:

«Видно, быть потопу!..»

В общем, так: один Жираф

Влюбился в Антилопу!

Поднялся́ галдеж и лай, —

Только старый Попугай

Громко крикнул из ветвей:

«Жираф большой – ему видней!»

«Что же что рога у ней, —

Кричал Жираф любовно, —

Нынче в нашей фауне

Равны все пороговно!

Если вся моя родня

Будет ей не рада —

Не пеняйте на меня, —

Я уйду из стада!»

Поднялся́ галдеж и лай, —

Только старый Попугай

Громко крикнул из ветвей:

«Жираф большой – ему видней!»

Папе Антилопьему

Зачем такого сына:

Все равно – что в лоб ему,

Что по́ лбу – все едино!

И Жирафов зять брюзжит:

«Видали остолопа?!»

И ушли к Бизонам жить

С Жирафом Антилопа.

Поднялся́ галдеж и лай, —

Только старый Попугай

Громко крикнул из ветвей:

«Жираф большой – ему видней!»

В желтой жаркой Африке

Не видать идиллий —

Льют Жираф с Жирафихой

Слезы крокодильи, —

Только горю не помочь —

Нет теперь закона:

У Жирафов вышла дочь

Замуж – за Бизона!

…Пусть Жираф был не прав, —

Но виновен не Жираф,

А тот, кто крикнул из ветвей:

«Жираф большой – ему видней!»

1968

ПЕСНЯ РЯБОГО

На реке ль, на озере —

Работал на бульдозере,

Весь в комбинезоне и в пыли, —

Вкалывал я до́ зари,

Считал, что черви – козыри,

Из грунта выколачивал рубли.

Не судьба меня манила,

И не золотая жила, —

А широкая моя кость

И природная моя злость.

Мне ты не подставь щеки:

Не ангелы мы – сплавщики, —

Недоступны заповеди нам…

Будь ты хоть сам бог Аллах,

Зато я знаю толк в стволах

И весело хожу по штабелям.

Не судьба меня манила,

И не золотая жила, —

А широкая моя кость

И природная моя злость.

1968

КУПЛЕТЫ БЕНГАЛЬСКОГО

Дамы, господа! Других не вижу здесь.

Блеск, изы́ск и общество – прелестно!

Сотвори Господь хоть пятьдесят Одесс —

Все равно в Одессе будет тесно.

Говорят, что здесь бывала

Королева из Непала

И какой-то крупный лорд из Эдинбурга,

И отсюда много ближе

До Берлина и Парижа,

Чем из даже самого́ Санкт-Петербурга.

Вот приехал в город меценат и крез —

Весь в деньгах, с задатками повесы, —

Если был он с гонором, так будет – без,

Шаг ступив по улицам Одессы.

Из подробностей пикантных —

Две: мужчин столь элегантных

В целом свете вряд ли встретить бы смогли вы,

Ну а женщины Одессы —

Все скромны, все – поэтессы,

Все умны, а в крайнем случае – красивы.

Грузчики в порту, которым равных нет,

Отдыхают с баснями Крылова.

Если вы чуть-чуть художник и поэт —

Вас поймут в Одессе с полуслова.

Нет прохода здесь, клянусь вам,

От любителей искусства,

И об этом много раз писали в прессе.

Если в Англии и в Штатах

Недостаток в меценатах —

Пусть приедут, позаимствуют в Одессе.

Дамы, господа! Я восхищен и смят.

Мадам, месьё! Я счастлив, что таиться!

Леди, джентльмены! Я готов стократ

Умереть и снова здесь родиться.

Всё в Одессе – море, песни,

Порт, бульвар и много лестниц,

Крабы, устрицы, акации, мезон шанте, —

Да, наш город процветает,

Но в Одессе не хватает

Самой малости – театра-варьете!

1968

РОМАНС

Было так – я любил и страдал.

Было так – я о ней лишь мечтал.

Я ее видел тайно во сне

Амазонкой на белом коне.

Что мне была вся мудрость скучных книг,

Когда к следам ее губами мог припасть я!

Что с вами было, королева грез моих?

Что с вами стало, мое призрачное счастье?

Наши души купались в весне,

Плыли головы наши в огне.

И печаль, с ней и боль – далеки,

И казалось – не будет тоски.

Ну а теперь – хоть саван ей готовь, —

Смеюсь сквозь слезы я и плачу без причины.

Вам вечным холодом и льдом сковало кровь

От страха жить и от предчувствия кончины.

Понял я – больше песен не петь,

Понял я – больше снов не смотреть.

Дни тянулись с ней нитями лжи,

С нею были одни миражи.

Я жгу остатки праздничных одежд,

Я струны рву, освобождаясь от дурмана, —

Мне не служить рабом у призрачных надежд,

Не поклоняться больше идолам обмана!

1968

БАНЬКА ПО-БЕЛОМУ

Протопи ты мне баньку, хозяюшка, —

Раскалю я себя, распалю,

На полоке, у самого краюшка,

Я сомненья в себе истреблю.

Разомлею я до неприличности,

Ковш холодной – и всё позади, —

И наколка времен культа личности

Засинеет на левой груди.

Протопи ты мне баньку по-белому, —

Я от белого свету отвык, —

Угорю я – и мне, угорелому,

Пар горячий развяжет язык.

Сколько веры и лесу повалено,

Сколь изведано горя и трасс!

А на левой груди – профиль Сталина,

А на правой – Маринка анфас.

Эх, за веру мою беззаветную

Сколько лет отдыхал я в раю!

Променял я на жизнь беспросветную

Несусветную глупость мою.

Протопи ты мне баньку по-белому, —

Я от белого свету отвык, —

Угорю я – и мне, угорелому,

Пар горячий развяжет язык.

Вспоминаю, как утречком раненько

Брату крикнуть успел: «Пособи!» —

И меня два красивых охранника

Повезли из Сибири в Сибирь.

А потом на карьере ли, в топи ли,

Наглотавшись слезы и сырца,

Ближе к сердцу кололи мы профили,

Чтоб он слышал, как рвутся сердца.

Не топи ты мне баньку по-белому, —

Я от белого свету отвык, —

Угорю я – и мне, угорелому,

Пар горячий развяжет язык.

Ох, знобит от рассказа дотошного!

Пар мне мысли прогнал от ума.

Из тумана холодного прошлого

Окунаюсь в горячий туман.

Застучали мне мысли под темечком:

Получилось – я зря им клеймен, —

И хлещу я березовым веничком

По наследию мрачных времен.

Протопи ты мне баньку по-белому, —

Чтоб я к белому свету привык, —

Угорю я – и мне, угорелому,

Ковш холодной развяжет язык.

Протопи!..

Не топи!..

Протопи!..

1968

ПЕСНЯ О ДВУХ КРАСИВЫХ АВТОМОБИЛЯХ

Без запретов и следов,

Об асфальт сжигая шины,

Из кошмара городов

Рвутся за́ город машины, —

И громоздкие, как танки,

«Форды», «Линкольны», «Селены»,

Элегантные «Мустанги»,

«Мерседесы», «Ситроены».

Будто знают – игра стоит свеч, —

Это будет как кровная месть городам!

Поскорей – только б свечи не сжечь,

Карбюратор… и что у них есть еще там…

И не видно полотна —

Лимузины, лимузины…

Среди них – как два пятна

Две красивые машины, —

Будто связанные тросом

(А где тонко, там и рвется).

Аксельраторам, подсосам

Больше дела не найдется.

Будто знают – игра стоит свеч, —

Только б вырваться – выплатят всё по счетам!

Ну а может, он скажет ей речь

На клаксоне… и что у них есть еще там…

Это скопище машин

На тебя таит обиду, —

Светло-серый лимузин,

Не теряй ее из виду!

Впереди, гляди, разъезд, —

Больше риска, больше веры!

Опоздаешь!.. Так и есть —

Ты промедлил, светло-серый!

Они знали – игра стоит свеч, —

А теперь – что ж сигналить рекламным щитам?!

Ну а может, гора ему с плеч, —

Иль с капота… и что у них есть еще там…

Нет, развилка – как беда:

Стрелки врозь – и вот не здесь ты!

Неужели никогда

Не сближают нас разъезды?

Этот – сходится, один! —

И, врубив седьмую скорость,

Светло-серый лимузин

Позабыл нажать на тормоз…

Что ж, съезжаться – пустые мечты?

Или это есть кровная месть городам?..

Покатились колеса, мосты, —

И сердца… или что у них есть еще там…

1968

* * *

Мне каждый вечер зажигают свечи,

И образ твой окуривает дым, —

И не хочу я знать, что время лечит,

Что всё проходит вместе с ним.

Я больше не избавлюсь от покоя:

Ведь всё, что было на душе на год вперед,

Не ведая, она взяла с собою —

Сначала в порт, а после – в самолет.

Мне каждый вечер зажигают свечи,

И образ твой окуривает дым, —

И не хочу я знать, что время лечит,

Что всё проходит вместе с ним.

В душе моей – пустынная пустыня, —

Ну что стоите над пустой моей душой!

Обрывки песен там и паутина, —

А остальное всё она взяла с собой.

Теперь мне вечер зажигает свечи,

И образ твой окуривает дым, —

И не хочу я знать, что время лечит,

Что всё проходит вместе с ним.

В душе моей – всё цели без дороги, —

Поройтесь в ней – и вы найдете лишь

Две полуфразы, полудиалоги, —

А остальное – Франция, Париж…

И пусть мне вечер зажигает свечи,

И образ твой окуривает дым, —

Но не хочу я знать, что время лечит,

Что всё проходит вместе с ним.

1968

ПОЕЗДКА В ГОРОД

Я – самый непьющий из всех мужуков:

Во мне есть моральная сила, —

И наша семья большинством голосов,

Снабдив меня списком на восемь листов,

В столицу меня снарядила.

Чтобы я привез снохе

с ейным мужем по дохе,

Чтобы брату с бабой – кофе растворимый,

Двум невесткам – по ковру,

зятю – черную икру,

Тестю – что-нибудь армянского разлива.

Я ранен, контужен – я малость боюсь

Забыть, что кому по порядку, —

Я список вещей заучил наизусть,

А деньги зашил за подкладку.

Значит, брату – две дохи,

сестрин муж – ему духи,

Тесть сказал: «Давай бери что попадется!»

Двум невесткам – по ковру,

зятю – заячью икру,

Куму – водки литра два, – пущай зальется!

Я тыкался в спины, блуждал по ногам,

Шел грудью к плащам и рубахам.

Чтоб список вещей не достался врагам,

Его проглотил я без страха.

Помню: шубу просит брат,

куму с бабой – всё подряд,

Тестю – водки ереванского разлива,

Двум невесткам – по ковру,

зятю – заячью нору,

А сестре – плевать чего, но чтоб – красиво!

Да что ж мне – пустым возвращаться назад?!

Но вот я набрел на товары.

«Какая валюта у вас?» – говорят.

«Не бойсь, – говорю, – не долла́ры!»

Растворимой мне махры,

зять – подохнет без икры,

Тестю, мол, даешь духи для опохмелки!

Двум невесткам – все равно,

мужу сестрину – вино,

Ну а мне – вот это желтое в тарелке!

Не помню про фунты, про стервинги слов,

Сраженный ужасной загадкой:

Зачем я тогда проливал свою кровь,

Зачем ел тот список на восемь листов,

Зачем мне рубли за подкладкой?!

Где же все же взять доху,

зятю – кофе на меху?

Тестю – хрен, а кум и пивом обойдется.

Где мне взять коньяк в пуху,

растворимую сноху?

Ну а брат и с самогоном перебьется!

1969

НОЛЬ СЕМЬ

Для меня эта ночь – вне закона.

Я пишу – по ночам больше тем.

Я хватаюсь за диск телефона,

Набираю вечное ноль семь.

«Девушка, здравствуйте! Как вас звать?» – «Тома».

«Семьдесят вторая! Жду дыханье затая…

Быть не может, повторите, я уверен – дома!..

Вот уже ответили.

Ну здравствуй, это я!»

Эта ночь для меня вне закона,

Я не сплю – я кричу: «Поскорей!..»

Почему мне в кредит, по талону

Предлагают любимых людей!

«Девушка, слушайте! Семьдесят вторая!

Не могу дождаться, и часы мои стоят…

К дьяволу все линии – я завтра улетаю!..

Вот уже ответили.

Ну здравствуй, это я!»

Телефон для меня – как икона,

Телефонная книга – трипти́х,

Стала телефонистка мадонной,

Расстоянье на миг сократив.

«Девушка, милая! Я прошу – продлите!

Вы теперь как ангел – не сходите ж с алтаря!

Самое главное – впереди, поймите…

Вот уже ответили.

Ну здравствуй, это я!»

Что, опять поврежденье на трассе?

Что, реле там с ячейкой шалят?

Мне плевать – буду ждать, – я согласен

Начинать каждый вечер с нуля!

«Ноль семь, здравствуйте! Снова я». – «Да что вам?»

«Нет, уже не нужно, – нужен город Магадан.

Не даю вам слова, что звонить не буду снова, —

Просто друг один – узнать, как он, бедняга, там…»

Эта ночь для меня вне закона,

Ночи все у меня не для сна, —

А усну – мне приснится мадонна,

На кого-то похожа она.

«Девушка, милая! Снова я, Тома!

Не могу дождаться – жду дыханье затая…

Да, меня!.. Конечно, я!.. Да, я! Конечно, дома!»

«Вызываю… Отвечайте…» – «Здравствуй, это я!»

1969

ПЕСЕНКА О ПЕРЕСЕЛЕНИИ ДУШ

Кто верит в Магомета, кто – в Аллаха, кто – в Исуса,

Кто ни во что не верит – даже в черта, на́зло всем, —

Хорошую религию придумали индусы:

Что мы, отдав концы, не умираем насовсем.

Стремилась ввысь душа твоя —

Родишься вновь с мечтою,

Но если жил ты как свинья —

Останешься свиньею.

Пусть косо смотрят на тебя – привыкни к укоризне, —

Досадно – что ж, родишься вновь на колкости горазд.

А если видел смерть врага еще при этой жизни —

В другой тебе дарован будет верный зоркий глаз.

Живи себе нормальненько —

Есть повод веселиться:

Ведь, может быть, в начальника

Душа твоя вселится.

Пускай живешь ты дворником – родишься вновь

прорабом,

А после из прораба до министра дорастешь, —

Но если туп как дерево – родишься баобабом

И будешь баобабом тыщу лет, пока помрешь.

Досадно попугаем жить,

Гадюкой с длинным веком, —

Не лучше ли при жизни быть

Приличным человеком?!

Так кто есть кто, так кто был кем? – мы никогда не знаем.

Кто был никем, тот станет всем, – задумайся о том!

Быть может, тот облезлый кот – был раньше негодяем,

А этот милый человек – был раньше добрым псом.

Я от восторга прыгаю,

Я обхожу искусы, —

Удобную религию

Придумали индусы!

1969

Я НЕ ЛЮБЛЮ

Я не люблю фатального исхода,

От жизни никогда не устаю.

Я не люблю любое время года,

Когда веселых песен не пою.

Я не люблю холодного цинизма,

В восторженность не верю, и еще —

Когда чужой мои читает письма,

Заглядывая мне через плечо.

Я не люблю, когда – наполовину

Или когда прервали разговор.

Я не люблю, когда стреляют в спину,

Я также против выстрелов в упор.

Я ненавижу сплетни в виде версий,

Червей сомненья, почестей иглу,

Или – когда все время против шерсти

Или – когда железом по стеклу.

Я не люблю уверенности сытой, —

Уж лучше пусть откажут тормоза.

Досадно мне, что слово «честь» забыто

И что в чести наветы за глаза.

Когда я вижу сломанные крылья —

Нет жалости во мне, и неспроста:

Я не люблю насилье и бессилье, —

Вот только жаль распятого Христа.

Я не люблю себя, когда я трушу,

Досадно мне, когда невинных бьют.

Я не люблю, когда мне лезут в душу,

Тем более – когда в нее плюют.

Я не люблю манежи и арены:

На них мильон меняют по рублю.

Пусть впереди большие перемены —

Я это никогда не полюблю!

1969

* * *

Ну вот, исчезла дрожь в руках,

Теперь – наверх!

Ну вот, сорвался в пропасть страх

Навек, навек, —

Для остановки нет причин —

Иду, скользя…

И в мире нет таких вершин,

Что взять нельзя!

Среди нехоженых путей

Один – пусть мой!

Среди невзятых рубежей

Один – за мной!

А имена тех, кто здесь лег,

Снега таят…

Среди непройденных дорог

Одна – моя!

Здесь голубым сияньем льдов

Весь склон облит,

И тайну чьих-нибудь следов

Гранит хранит…

И я гляжу в свою мечту

Поверх голов

И свято верю в чистоту

Снегов и слов!

И пусть пройдет немалый срок —

Мне не забыть,

Что здесь сомнения я смог

В себе убить.

В тот день шептала мне вода:

Удач – всегда!..

А день… какой был день тогда?

Ах да – среда!..

1969

ПЕСЕНКА О СЛУХАХ

Сколько слухов наши уши поражает,

Сколько сплетен разъедает, словно моль!

Ходят слухи, будто всё подорожает —

абсолютно, —

А особенно – штаны и алкоголь!

Словно мухи, тут и там

Ходят слухи по домам,

А беззубые старухи

Их разносят по умам!

– Слушай, слышал? Под землею город строют, —

Говорят – на случай ядерной войны!

– Вы слыхали? Скоро бани все закроют —

повсеместно —

Навсегда, – и эти сведенья верны!

Словно мухи, тут и там

Ходят слухи по домам,

А беззубые старухи

Их разносят по умам!

– А вы знаете? Мамыкина снимают —

За разврат его, за пьянство, за дебош!

– Кстати, вашего соседа забирают,

негодяя, —

Потому что он на Берию похож!

Словно мухи, тут и там

Ходят слухи по домам,

А беззубые старухи

Их разносят по умам!

– Ой, что деется! Вчерась траншею рыли —

Откопали две коньячные струи!

– Говорят, шпионы воду отравили

самогоном,

Ну а хлеб теперь – из рыбной чешуи!

Словно мухи, тут и там

Ходят слухи по домам,

А беззубые старухи

Их разносят по умам!

Закаленные во многих заварухах,

Слухи ширятся, не ведая преград, —

Ходят сплетни, что не будет больше слухов

абсолютно,

Ходят слухи, будто сплетни запретят!

Словно мухи, тут и там

Ходят слухи по домам,

А беззубые старухи

Их разносят по умам!

1969

* * *

«Рядовой Борисов!» – «Я!» – «Давай, как было дело!»

«Я держался из последних сил:

Дождь хлестал, потом устал, потом уже стемнело…

Только я его предупредил!

На первый окрик «Кто идет?» он стал шутить,

На выстрел в воздух закричал: «Кончай дурить!»

Я чуть замешкался и, не вступая в спор,

Чинарик выплюнул – и выстрелил в упор».

«Бросьте, рядовой, давайте правду, – вам же лучше!

Вы б его узнали за версту…»

«Был туман – узнать не мог – темно, на небе тучи, —

Кто-то шел – я крикнул в темноту.

На первый окрик «Кто идет?» он стал шутить,

На выстрел в воздух закричал: «Кончай дурить!»

Я чуть замешкался и, не вступая в спор,

Чинарик выплюнул – и выстрелил в упор».

«Рядовой Борисов, – снова следователь мучил, —

Попадете вы под трибунал!»

«Я был на посту – был дождь, туман, и были тучи, —

Снова я устало повторял. —

На первый окрик «Кто идет?» он стал шутить,

На выстрел в воздух закричал: «Кончай дурить!»

Я чуть замешкался и, не вступая в спор,

Чинарик выплюнул – и выстрелил в упор».

…Год назад – а я обид не забываю скоро —

В шахте мы повздорили чуток, —

Правда, по душам не получилось разговора:

Нам мешал отбойный молоток.

На крик души «Оставь ее!» он стал шутить,

На мой удар он закричал: «Кончай дурить!»

Я чуть замешкался – я был обижен, зол, —

Чинарик выплюнул, нож бросил и ушел.

Счастие мое, что оказался он живучим!..

Ну а я – я долг свой выполнял.

Правда ведь, – был дождь, туман, по небу плыли тучи…

По уставу – правильно стрелял!

На первый окрик «Кто идет?» он стал шутить,

На выстрел в воздух закричал: «Кончай дурить!»

Я чуть замешкался и, не вступая в спор,

Чинарик выплюнул – и выстрелил в упор.

1969

* * *

Подумаешь – с женой не очень ладно,

Подумаешь – неважно с головой,

Подумаешь – ограбили в парадном, —

Скажи еще спасибо, что – живой!

Ну что ж такого – мучает саркома,

Ну что ж такого – начался запой,

Ну что ж такого – выгнали из дома,

Скажи еще спасибо, что – живой!

Плевать – партнер по покеру дал дуба,

Плевать, что снится ночью домовой,

Плевать – в «Софии» выбили два зуба,

Скажи еще спасибо, что – живой!

Да ладно – ну уснул вчера в опилках,

Да ладно – в челюсть врезали ногой,

Да ладно – потащили на носилках, —

Скажи еще спасибо, что – живой!

Да, правда – тот, кто хочет, тот и может,

Да, правда – сам виновен, бог со мной,

Да, правда, – но одно меня тревожит:

Кому сказать спасибо, что – живой!

1969

ПОСЕЩЕНИЕ МУЗЫ, ИЛИ ПЕСЕНКА ПЛАГИАТОРА

Я щас взорвусь, как триста тонн тротила, —

Во мне заряд нетворческого зла:

Меня сегодня Муза посетила, —

Немного посидела и ушла!

У ней имелись веские причины —

Я не имею права на нытье, —

Представьте: Муза… ночью… у мужчины! —

Бог весть что люди скажут про нее.

И всё же мне досадно, одиноко:

Ведь эта Муза – люди подтвердят! —

Засиживалась сутками у Блока,

У Пушкина жила не выходя.

Я бросился к столу, весь нетерпенье,

Но – господи помилуй и спаси —

Она ушла, – исчезло вдохновенье

И – три рубля: должно быть, на такси.

Я в бешенстве мечусь, как зверь, по дому,

Но бог с ней, с Музой, – я ее простил.

Она ушла к кому-нибудь другому:

Я, видно, ее плохо угостил.

Огромный торт, утыканный свечами,

Засох от горя, да и я иссяк,

С соседями я допил, сволочами,

Для Музы предназначенный коньяк.

…Ушли года, как люди в черном списке, —

Всё в прошлом, я зеваю от тоски.

Она ушла безмолвно, по-английски,

Но от нее остались две строки.

Вот две строки – я гений, прочь сомненья,

Даешь восторги, лавры и цветы:

«Я помню это чудное мгновенье,

Когда передо мной явилась ты!»

1969

ОН НЕ ВЕРНУЛСЯ ИЗ БОЯ

Почему всё не так? Вроде – всё как всегда:

То же небо – опять голубое,

Тот же лес, тот же воздух и та же вода…

Только – он не вернулся из боя.

Мне теперь не понять, кто же прав был из нас

В наших спорах без сна и покоя.

Мне не стало хватать его только сейчас —

Когда он не вернулся из боя.

Он молчал невпопад и не в такт подпевал,

Он всегда говорил про другое,

Он мне спать не давал, он с восходом вставал, —

А вчера не вернулся из боя.

То, что пусто теперь, – не про то разговор:

Вдруг заметил я – нас было двое…

Для меня – будто ветром задуло костер,

Когда он не вернулся из боя.

Нынче вырвалась, словно из плена, весна.

По ошибке окликнул его я:

«Друг, оставь покурить!» – а в ответ – тишина…

Он вчера не вернулся из боя.

Наши мертвые нас не оставят в беде,

Наши павшие – как часовые…

Отражается небо в лесу, как в воде, —

И деревья стоят голубые.

Нам и места в землянке хватало вполне,

Нам и время текло – для обоих…

Всё теперь – одному, – только кажется мне —

Это я не вернулся из боя.

1969

ПЕСНЯ О ЗЕМЛЕ

Кто сказал: «Всё сгорело дотла,

Больше в землю не бросите семя!»?

Кто сказал, что Земля умерла?

Нет, она затаилась на время!

Материнства не взять у Земли,

Не отнять, как не вычерпать моря.

Кто поверил, что Землю сожгли?

Нет, она почернела от горя.

Как разрезы, траншеи легли,

И воронки – как раны зияют.

Обнаженные нервы Земли

Неземное страдание знают.

Она вынесет всё, переждет, —

Не записывай Землю в калеки!

Кто сказал, что Земля не поет,

Что она замолчала навеки?!

Нет! Звенит она, стоны глуша,

Изо всех своих ран, из отдушин,

Ведь Земля – это наша душа, —

Сапогами не вытоптать душу!

Кто поверил, что Землю сожгли?!

Нет, она затаилась на время…

1969

СЫНОВЬЯ УХОДЯТ В БОЙ

Сегодня не слышно биенье сердец —

Оно для аллей и беседок.

Я падаю, грудью хватая свинец,

Подумать успев напоследок:

«На этот раз мне не вернуться,

Я ухожу – придет другой».

Мы не успели оглянуться —

А сыновья уходят в бой!

Вот кто-то, решив: после нас – хоть потоп,

Как в пропасть шагнул из окопа.

А я для того свой покинул окоп,

Чтоб не было вовсе потопа.

Сейчас глаза мои сомкнутся,

Я крепко обнимусь с землей.

Мы не успели оглянуться —

А сыновья уходят в бой!

Кто сменит меня, кто в атаку пойдет?

Кто выйдет к заветному мо́сту?

И мне захотелось – пусть будет вон тот,

Одетый во всё не по росту.

Я успеваю улыбнуться,

Я видел, кто придет за мной.

Мы не успели оглянуться —

А сыновья уходят в бой!

Разрывы глушили биенье сердец,

Мое же – мне громко стучало,

Что всё же конец мой – еще не конец:

Конец – это чье-то начало.

Сейчас глаза мои сомкнутся,

Я крепко обнимусь с землей.

Мы не успели оглянуться —

А сыновья уходят в бой!

1969

ТЕМНОТА

Темнота впереди – подожди!

Там – стеною закаты багровые,

Встречный ветер, косые дожди

И дороги неровные.

Там – чужие слова, там – дурная молва,

Там ненужные встречи случаются,

Там сгорела, пожухла трава

И следы не читаются, —

В темноте.

Там проверка на прочность – бои,

И закаты, и ветры с прибоями, —

Сердце путает ритмы свои

И стучит с перебоями.

Там – чужие слова, там – дурная молва,

Там ненужные встречи случаются,

Там сгорела, пожухла трава

И следы не читаются, —

В темноте.

Там и звуки и краски – не те,

Только мне выбирать не приходится —

Видно, нужен я там, в темноте, —

Ничего – распогодится!

Там – чужие слова, там – дурная молва,

Там ненужные встречи случаются,

Там сгорела, пожухла трава

И следы не читаются, —

В темноте.

1969

ПРО ЛЮБОВЬ В КАМЕННОМ ВЕКЕ

А ну отдай мой каменный топор!

И шкур моих набедренных не тронь!

Молчи, не вижу я тебя в упор, —

Сиди вон и поддерживай огонь!

Выгадывать не смей на мелочах,

Не опошляй семейный наш уклад!

Не убрана пещера и очаг, —

Разбаловалась ты в матриархат!

Придержи свое мнение:

Я – глава, и мужчина – я!

Соблюдай отношения

Первобытнообщинныя!

Там мамонта убьют – поднимут вой,

Начнут добычу поровну делить…

Я не могу весь век сидеть с тобой —

Мне надо хоть кого-нибудь убить!

Старейшины сейчас придут ко мне, —

Смотри еще – не выйди голой к ним!

В век каменный – и не достать камней, —

Мне стыдно перед племенем моим!

Пять бы жен мне – наверное,

Разобрался бы с вами я!

Но дела мои – скверные,

Потому – моногамия.

А всё – твоя проклятая родня!

Мой дядя, что достался кабану,

Когда был жив, предупреждал меня:

Нельзя из людоедок брать жену!

Не ссорь меня с общиной – это ложь,

Что будто к тебе ктой-то пристает, —

Не клевещи на нашу молодежь,

Она – надежда наша и оплот!

Ну что глядишь – тебя пока не бьют, —

Отдай топор – добром тебя прошу!

И шкуры – где? Ведь люди засмеют!..

До трех считаю, после – задушу!

1969

СЕМЕЙНЫЕ ДЕЛА В ДРЕВНЕМ РИМЕ

Как-то вечером патриции

Собрались у Капитолия

Новостями поделиться и

Выпить малость алкоголия.

Не вести ж бесед тверёзыми!

Марк-патриций не мытарился —

Пил нектар большими дозами

И ужасно нанектарился.

И под древней под колонною

Он исторг из уст проклятия:

«Эх, с почтенною матрёною

Разойдусь я скоро, братия!

Она спуталась с поэтами,

Помешалась на театрах —

Так и шастает с билетами

На приезжих гладиаторов!

«Я, – кричит, – от бескультурия

Скоро стану истеричкою!» —

В общем, злобствует как фурия,

Поощряема сестричкою!

Только цыкают и шикают…

Ох, налейте снова мне «двойных»!

Мне ж – рабы в лицо хихикают.

На войну бы мне, да нет войны!

Я нарушу все традиции —

Мне не справиться с обеими, —

Опускаюсь я, патриции,

Дую горькую с плебеями!

Я ей дом оставлю в Персии —

Пусть берет сестру-мегерочку, —

На отцовские сестерции

Заведу себе гетерочку.

У гетер хотя безнравственней,

Но они не обезумели.

У гетеры пусть всё явственней,

Зато родственники умерли.

Там сумею исцелиться и

Из запоя скоро выйду я!»

…И пошли домой патриции,

Марку пьяному завидуя.

1969

ПРО ЛЮБОВЬ В СРЕДНИЕ ВЕКА

Сто сарацинов я убил во славу ей —

Прекрасной даме посвятил я сто смертей, —

Но сам король – лукавый сир —

затеял рыцарский турнир, —

Я ненавижу всех известных королей!

Вот мой соперник – рыцарь Круглого стола, —

Чужую грудь мне под копье король послал.

Но в сердце нежное ее

мое направлено копье, —

Мне наплевать на королевские дела!

Герб на груди его – там плаха и петля,

Но будет дырка там, как в днище корабля.

Он – самый первый фаворит,

к нему король благоволит, —

Но мне сегодня наплевать на короля!

Король сказал: «Он с вами справится шаля! —

И пошутил: – Пусть будет пухом вам земля!»

Я буду пищей для червей —

тогда он женится на ней, —

Простит мне Бог, я презираю короля!

Вот подан знак – друг друга взглядом пепеля,

Коней мы гоним, задыхаясь и пыля.

Забрало поднято – изволь!

Ах, как волнуется король!..

Но мне, ей-богу, наплевать на короля!

Ну вот всё кончено – пусть отдохнут поля, —

Вот льется кровь его на стебли ковыля.

Король от бешенства дрожит,

но мне она принадлежит —

Мне так сегодня наплевать на короля!

…Но в замке счастливо мы не пожили с ней:

Король в поход послал на сотни долгих дней, —

Не ждет меня мой идеал,

ведь он – король, а я – вассал, —

И рано, видимо, плевать на королей!

1969

ПРО ЛЮБОВЬ В ЭПОХУ ВОЗРОЖДЕНИЯ

Может быть, выпив поллитру,

Некий художник от бед

Встретил чужую палитру

И посторонний мольберт.

Дело теперь за немногим —

Нужно натуры живой, —

Глядь – симпатичные ноги

С гордой идут головой.

Он подбегает к Венере:

«Знаешь ли ты, говорят,

Данте к своей – Алигьери —

Запросто шастает в ад!

Ада с тобой нам не надо —

Холодно в царстве теней…

Кличут меня Леонардо.

Так раздевайся скорей!

Я тебя – даже нагую —

Действием не оскорблю, —

Дай я тебя нарисую

Или из глины слеплю!»

Но отвечала сестричка:

«Как же вам не ай-яй-яй!

Честная я католичка —

И несогласная я!

Вот испохабились нынче —

Так и таскают в постель!

Ишь – Леонардо да Винчи —

Тоже какой Рафаэль!

Я не привыкла без чувства —

Не соглашуся ни в жисть!

Мало что ты – для искусства, —

Спе́рва давай-ка женись!

Там и разденемся в спальной —

Как у людей повелось…

Мало что ты – гениальный! —

Мы не глупее небось!»

«Так у меня ж – вдохновенье. —

Можно сказать, что экстаз!» —

Крикнул художник в волненье…

Свадьбу сыграли на раз.

…Женщину с самого низа

Встретил я раз в темноте, —

Это была Мона Лиза —

В точности как на холсте.

Бывшим подругам в Сорренто

Хвасталась эта змея:

«Ловко я интеллигента

Заполучила в мужья!..»

Вкалывал он больше года —

Весь этот длительный срок

Все улыбалась Джоконда:

Мол, дурачок, дурачок!

…В песне разгадка дается

Тайны улыбки, а в ней —

Женское племя смеется

Над простодушьем мужей!

1969

ОХОТА НА КАБАНОВ

Грязь сегодня еще непролазней,

С неба мразь, словно бог без штанов, —

К черту дождь – у охотников праздник:

Им сегодня стрелять кабанов.

Били в ведра и гнали к болоту,

Вытирали промокшие лбы,

Презирали лесов позолоту,

Поклоняясь азарту пальбы.

Егерей за кровожадность не пинайте,

Вы охотников носите на руках, —

Любим мы кабанье мясо в карбонате,

Обожаем кабанов в окороках.

Кабанов не тревожила дума:

Почему и за что, как в плену, —

Кабаны убегали от шума,

Чтоб навек обрести тишину.

Вылетали из ружей жаканы,

Без разбору разя, наугад, —

Будто радостно бил в барабаны

Боевой пионерский отряд.

Егерей за кровожадность не пинайте,

Вы охотников носите на руках, —

Любим мы кабанье мясо в карбонате,

Обожаем кабанов в окороках.

Шум, костер, и тушенка из банок,

И «охотничья» водка – на стол.

Только полз присмиревший подранок,

Завороженно глядя на ствол.

А потом – спирт плескался в канистре,

Спал азарт, будто выигран бой:

Снес подранку полчерепа выстрел —

И рога протрубили отбой.

Егерей за кровожадность не пинайте,

Вы охотников носите на руках, —

Любим мы кабанье мясо в карбонате

Обожаем кабанов в окороках.

Мне сказали они про охоту,

Над угольями тушу вертя:

«Стосковались мы, видно, по фронту, —

По атакам, да и по смертям.

Это вроде мы снова в пехоте,

Это вроде мы снова – в штыки,

Это душу отводят в охоте

Уцелевшие фронтовики…»

Егерей за кровожадность не пинайте,

Вы охотников носите на руках, —

Любим мы кабанье мясо в карбонате,

Обожаем кабанов в окороках.

1969

ПЕСНЯ О НОТАХ

Я изучил все ноты от и до,

Но кто мне на вопрос ответит прямо? —

Ведь начинают гаммы с ноты до

И ею же заканчивают гаммы.

Пляшут ноты врозь и с толком,

Ждут до, ре, ми, фа, соль, ля и си, пока

Разбросает их по полкам

Чья-то дерзкая рука.

Известно музыкальной детворе —

Я впасть в тенденциозность не рискую, —

Что занимает место нота ре

На целый такт и на одну восьмую.

Какую ты тональность ни возьми —

Неравенством от звуков так и пышет:

Одна и та же нота – скажем, ми, —

Одна внизу, другая – рангом выше.

Пляшут ноты врозь и с толком,

Ждут до, ре, ми, фа, соль, ля и си, пока

Разбросает их по полкам

Чья-то дерзкая рука.

За строфами всегда идет строфа —

Как прежние, проходит перед взглядом, —

А вот бывает, скажем, нота фа

Звучит сильней, чем та же нота рядом.

Вдруг затесался где-нибудь бемоль —

И в тот же миг, как влез он беспардонно,

Внушавшая доверье нота соль

Себе же изменяет на полтона.

Пляшут ноты врозь и с толком,

Ждут до, ре, ми, фа, соль, ля и си, пока

Разбросает их по полкам

Чья-то дерзкая рука.

Сел композитор, жажду утоля,

И грубым зна́ком музыку прорезал, —

И нежная как бархат нота ля

Вдруг голос повышает до диеза.

И наконец – Бетховена спроси —

Без ноты си нет ни игры, ни пенья, —

Возносится над всеми нота си

И с высоты взирает положенья.

Пляшут ноты врозь и с толком,

Ждут до, ре, ми, фа, соль, ля и си, пока

Разбросает их по полкам

Чья-то дерзкая рука.

Напрасно затевать о нотах спор:

Есть и у них тузы и секретарши,

Считается, что в си-бемоль минор

Звучат прекрасно траурные марши.

А кроме этих подневольных нот

Еще бывают ноты-паразиты, —

Кто их сыграет, кто их пропоет?..

Но с нами – Бог, а с ними – композитор!

Пляшут ноты врозь и с толком,

Ждут до, ре, ми, фа, соль, ля и си, пока

Разбросает их по полкам

Чья-то дерзкая рука.

1969

ЧЕЛОВЕК ЗА БОРТОМ

Анатолию Гарагуле

Был шторм – канаты рвали кожу с рук,

И якорная цепь визжала чертом,

Пел ветер песню грубую, – и вдруг

Раздался голос: «Человек за бортом!»

И сразу – «Полный назад! Стоп машина!

На воду шлюпки, помочь —

Вытащить сукина сына

Или, там, сукину дочь!»

Я пожалел, что обречен шагать

По суше, – значит, мне не ждать подмоги —

Никто меня не бросится спасать,

И не объявят шлюпочной тревоги.

А скажут: «Полный вперед! Ветер в спину!

Будем в порту по часам.

Так ему, сукину сыну, —

Пусть выбирается сам!»

И мой корабль от меня уйдет —

На нем, должно быть, люди выше сортом.

Впередсмотрящий смотрит лишь вперед —

Не видит он, что человек за бортом.

Я вижу – мимо суда проплывают,

Ждет их приветливый порт, —

Мало ли кто выпадает

С главной дороги за борт!

Пусть в море меня вынесет, а там —

Шторм девять баллов новыми деньгами, —

За мною спустит шлюпку капитан —

И обрету я почву под ногами.

Они зацепят меня за одежду, —

Значит, падать одетому – плюс, —

В шлюпочный борт, как в надежду,

Мертвою хваткой вцеплюсь.

Я на борту – курс прежний, прежний путь —

Мне тянут руки, души, папиросы, —

И я уверен: если что-нибудь —

Мне бросят круг спасательный матросы.

Правда, с качкой у них перебор там,

В штормы от вахт не вздохнуть, —

Но человеку за бортом

Здесь не дадут утонуть!

1969

ПИРАТСКАЯ

На судне бунт, над нами чайки реют!

Вчера из-за дублонов золотых

Двух негодяев вздернули на рею, —

Но мало – нужно было четверых.

Ловите ветер всеми парусами!

К чему гадать, любой корабль – враг!

Удача – миф, но эту веру сами

Мы создали, поднявши черный флаг!

Катился ком по кораблю от бака,

Забыто всё – и честь, и кутежи, —

И, подвывая, может быть от страха,

Они достали длинные ножи.

Ловите ветер всеми парусами!

К чему гадать, любой корабль – враг!

Удача – миф, но эту веру сами

Мы создали, поднявши черный флаг!

Вот двое в капитана пальцем тычут:

Достать его – и им не страшен черт!

Но капитан вчерашнюю добычу

При всей команде выбросил за борт.

Ловите ветер всеми парусами!

К чему гадать, любой корабль – враг!

Удача – миф, но эту веру сами

Мы создали, поднявши черный флаг!

И вот волна, подобная надгробью,

Всё смыла, с горла сброшена рука…

Бросайте ж за борт всё, что пахнет кровью, —

Поверьте, что цена невысока!

Ловите ветер всеми парусами!

К чему гадать, любой корабль – враг!

Удача – здесь, и эту веру сами

Мы создали, поднявши черный флаг!

1969

ЦУНАМИ

Пословица звучит витиевато:

Не восхищайся прошлогодним небом, —

Не возвращайся – где был рай когда-то,

И брось дурить – иди туда, где не был!

Там что творит одна природа с нами!

Туда добраться трудно и молве.

Там каждый встречный – что ему цунами! —

Со штормами в душе и в голове!

Покой здесь, правда, ни за что не купишь —

Но ты вернешься, говорят ребята,

Наперекор пословице поступишь —

Придешь туда, где встретил их когда-то!

Здесь что творит одна природа с нами!

Сюда добраться трудно и молве.

Здесь иногда рождаются цунами

И рушат всё в душе и в голове!

На море штиль, но в мире нет покоя —

Локатор ищет цель за облаками.

Тревога – если что-нибудь такое —

Или сигнал: внимание – цунами!

Я нынче поднимаю тост с друзьями!

Цунами – равнодушная волна.

Бывают беды пострашней цунами

И – радости сильнее, чем она!

1969

ВЕСЕЛАЯ ПОКОЙНИЦКАЯ

Едешь ли в поезде, в автомобиле

Или гуляешь, хлебнувши винца, —

При современном машинном обилье

Трудно по жизни пройти до конца.

Вот вам авария: в Замоскворечье

Трое везли хоронить одного, —

Все, и шофер, получили увечья,

Только который в гробу – ничего.

Бабы по найму рыдали сквозь зубы,

Дьякон – и тот верхней ноты не брал,

Громко фальшивили медные трубы, —

Только который в гробу – не соврал.

Бывший начальник – и тайный разбойник —

В лоб лобызал и брезгливо плевал,

Все приложились, – а скромный покойник

Так никого и не поцеловал.

Но грянул гром – ничего не попишешь,

Силам природы на речи плевать, —

Все разбежались под плиты и крыши, —

Только покойник не стал убегать.

Что ему дождь – от него не убудет, —

Вот у живущих – закалка не та.

Ну а покойники, бывшие люди, —

Смелые люди и нам не чета.

Как ни спеши, тебя опережает

Клейкий ярлык, как отметка на лбу, —

А ничего тебе не угрожает,

Только когда ты в дубовом гробу.

Можно в отдельный, а можно и в общий —

Мертвых квартирный вопрос не берет, —

Вот молодец этот самый – усопший —

Вовсе не требует лишних хлопот.

В царстве теней – в этом обществе строгом —

Нет ни опасностей, нет ни тревог, —

Ну а у нас – все мы ходим под богом,

Только которым в гробу – ничего.

Слышу упрек: «Он покойников славит!»

Нет, – я в обиде на злую судьбу:

Всех нас когда-нибудь ктой-то задавит, —

За исключением тех, кто в гробу.

1970

РАЗВЕДКА БОЕМ

Я стою́, стою спиною к строю, —

Только добровольцы – шаг вперед!

Нужно провести разведку боем, —

Для чего – да кто ж там разберет…

Кто со мной? С кем идти?

Так, Борисов… Так, Леонов…

И еще этот тип

Из второго батальона!

Мы ползем, к ромашкам припадая, —

Ну-ка, старшина, не отставай!

Ведь на фронте два передних края:

Наш, а вот он – их передний край.

Кто со мной? С кем идти?

Так, Борисов… Так, Леонов…

Да, еще этот тип

Из второго батальона!

Проволоку грызли без опаски:

Ночь – темно, и не видать ни зги.

В двадцати шагах – чужие каски, —

С той же целью – защитить мозги.

Кто со мной? С кем идти?

Так, Борисов… Так, Леонов…

Ой!.. Еще этот тип

Из второго батальона.

Скоро будет «Надя с шоколадом» —

В шесть они подавят нас огнем, —

Хорошо, нам этого и надо —

С богом, потихонечку начнем!

С кем обратно идти?

Так, Борисов… Где Леонов?!

Эй ты, жив? Эй ты, тип

Из второго батальона!

Пулю для себя не оставляю.

Дзот накрыт и рассекречен дот…

А этот тип, которого не знаю,

Очень хорошо себя ведет.

С кем в другой раз идти?

Где Борисов? Где Леонов?

Правда, жив этот тип

Из второго батальона.

…Я стою спокойно перед строем —

В этот раз стою к нему лицом, —

Кажется, чего-то удостоен,

Награжден и назван молодцом.

С кем в другой раз ползти?

Где Борисов? Где Леонов?

И парнишка затих

Из второго батальона…

1970

СТРАННАЯ СКАЗКА

В Тридевятом государстве

(Трижды девять – двадцать семь)

Всё держалось на коварстве —

Без проблем и без систем.

Нет того чтобы сам – воевать, —

Стал король втихаря попивать,

Расплевался с королевой,

Дочь оставил старой девой, —

А наследник пошел воровать.

В Тридесятом королевстве

(Трижды десять – тридцать, что ль?)

В добром дружеском соседстве

Жил еще один король.

Тишь да гладь, да спокойствие там, —

Хоть король был отъявленный хам,

Он прогнал министров с кресел,

Оппозицию повесил —

И скучал от тоски по делам.

В Триодиннадцатом царстве

(То бишь – в царстве Тридцать три)

Царь держался на лекарстве:

Воспалились пузыри.

Был он – милитарист и вандал, —

Двух соседей зазря оскорблял —

Слал им каждую субботу

Оскорбительную ноту, —

Шел на международный скандал.

В Тридцать третьем царь сказился:

Не хватает, мол, земли, —

На соседей покусился —

И взбесились короли:

«Обуздать его, смять!» – только глядь —

Нечем в Двадцать седьмом воевать,

А в Тридцатом – полководцы

Все утоплены в колодце

И вассалы восстать норовят…

1970

ПЕСЕНКА КИНОАКТЕРА

Словно в сказке, на экране —

И не нужен чародей —

В новом фильме вдруг крестьяне

Превращаются в князей!

То купец – то неимущий,

То добряк – а то злодей, —

В жизни же – почти непьющий

И отец восьми детей.

Мальчишки, мальчишки бегут по дворам,

Загадочны и голосисты.

Скорее! Спешите! Приехали к вам

Живые киноартисты!

Но для нашего для брата,

Откровенно говоря,

Иногда сыграть солдата

Интересней, чем царя.

В жизни всё без изменений,

А в кино: то бог – то вор, —

Много взлетов и падений

Испытал киноактер.

Мальчишки, мальчишки бегут по дворам,

Загадочны и голосисты.

Скорее! Спешите! Приехали к вам

Живые киноартисты!

Сколько версий, сколько спора

Возникает тут и там!

Знают про киноактера

Даже больше, чем он сам.

И повсюду обсуждают,

И со знаньем говорят —

Сколько в месяц получает

И в который раз женат.

Мальчишки, мальчишки – не нужно реклам —

Загадочны и голосисты.

Спешите! Скорее! Приехали к вам

Живые киноартисты!

Хватит споров и догадок —

Дело поважнее есть.

Тем, кто до сенсаций падок,

Вряд ли интересно здесь.

Знаете, в кино эпоха

Может пролететь за миг.

Люди видят нас, но – плохо

То, что мы не видим их.

Вот мы и спешим к незнакомым друзьям —

И к взрослым и к детям, —

На вас посмотреть, – всё, что хочется вам,

Спросите – ответим!

1970

ПЕСЕНКА ПРО ПРЫГУНА В ВЫСОТУ

Разбег, толчок… И стыдно подыматься:

Во рту опилки, слезы из-под век, —

На рубеже проклятом два двенадцать

Мне планка преградила путь наверх.

Я признаюсь вам как на духу:

Такова вся спортивная жизнь, —

Лишь мгновение ты наверху —

И стремительно падаешь вниз.

Но съем плоды запретные с древа я,

И за хвост подергаю славу я.

У кого толчковая – левая,

А у меня толчковая – правая!

Разбег, толчок… Свидетели паденья

Свистят и тянут за ноги ко дну.

Мне тренер мой сказал без сожаленья:

«Да ты же, парень, прыгаешь в длину!

У тебя – растяженье в паху;

Прыгать с правой – дурацкий каприз, —

Не удержишься ты наверху —

Ты стремительно падаешь вниз».

Но, задыхаясь словно от гнева я,

Объяснил толково я: главное,

Что у них толчковая – левая,

А у меня толчковая – правая!

Разбег, толчок… Мне не догнать канадца —

Он мне в лицо смеется на лету!

Я снова планку сбил на два двенадцать —

И тренер мне сказал напрямоту,

Что – начальство в десятом ряду,

И что мне прополощут мозги,

Если враз, в сей же час не сойду

Я с неправильной правой ноги.

Но лучше выпью зелье с отравою,

Я над собою что-нибудь сделаю —

Но свою неправую правую

Я не сменю на правую левую!

Трибуны дружно начали смеяться —

Но пыл мой от насмешек не ослаб:

Разбег, толчок, полет… И два двенадцать —

Теперь уже мой пройденный этап!

Пусть болит моя травма в паху,

Пусть допрыгался до хромоты, —

Но я все-таки был наверху —

И меня не спихнуть с высоты!

Я им всем показал «ху из ху», —

Жаль, жена подложила сюрприз:

Пока я был на самом верху —

Она с кем-то спустилася вниз…

Но съел плоды запретные с древа я,

И за хвост подергал всё же славу я, —

Пусть у них толчковая – левая,

Но моя толчковая – правая!

1970

БЕГ ИНОХОДЦА

Я скачу, но я скачу иначе, —

По камням, по лужам, по росе, —

Бег мой назван иноходью – значит:

По-другому, то есть – не как все.

Мне набили раны на спине,

Я дрожу боками у воды.

Я согласен бегать в табуне —

Но не под седлом и без узды!

Мне сегодня предстоит бороться, —

Ска́чки! – я сегодня фаворит.

Знаю, ставят все на иноходца, —

Но не я – жокей на мне хрипит!

Он вонзает шпоры в ребра мне,

Зубоскалят первые ряды…

Я согласен бегать в табуне —

Но не под седлом и без узды!

Нет, не будут золотыми горы —

Я последним цель пересеку:

Я ему припомню эти шпоры —

Засбою, отстану на скаку!..

Колокол! Жокей мой «на коне» —

Он смеется в предвкушенье мзды.

Ох, как я бы бегал в табуне, —

Но не под седлом и без узды!

Что со мной, что делаю, как смею —

Потакаю своему врагу!

Я собою просто не владею —

Я прийти не первым не могу!

Что же делать? Остается мне —

Вышвырнуть жокея моего

И бежать, как будто в табуне, —

Под седлом, в узде, но – без него!

Я пришел, а он в хвосте плетется —

По камням, по лужам, по росе…

Я впервые не был иноходцем —

Я стремился выиграть, как все!

1970

* * *

Я несла свою Беду

по весеннему по льду, —

Обломился лед – душа оборва́лася —

Камнем по́д воду пошла, —

а Беда – хоть тяжела,

А за острые края задержалася.

И Беда с того вот дня

ищет по́ свету меня, —

Слухи ходят – вместе с ней – с Кривотолками.

А что я не умерла —

знала голая ветла

И еще – перепела с перепелками.

Кто ж из них сказал ему,

господину моему, —

Только – выдали меня, проболталися, —

И, от страсти сам не свой,

он отправился за мной,

Ну а с ним – Беда с Молвой увязалися.

Он настиг меня, догнал —

обнял, на руки поднял, —

Рядом с ним в седле Беда ухмылялася.

Но остаться он не мог —

был всего один денек, —

А Беда – на вечный срок задержалася…

1970

БАНЬКА ПО-ЧЕРНОМУ

Копи!

Ладно, мысли свои вздорные

копи!

Топи!

Ладно, баню мне по-черному

топи!

Вопи!

Все равно меня утопишь,

но – вопи!..

Топи!

Только баню мне как хочешь

натопи.

Ох, сегодня я отмаюсь,

эх, освоюсь!

Но сомневаюсь,

что отмоюсь!

Не спи!

Где рубаху мне по пояс

добыла?!

Топи!

Ох, сегодня я отмоюсь

добела!

Кропи!

В бане стены закопченные

кропи!

Топи!

Слышишь, баню мне по-черному

топи!

Ох, сегодня я отмаюсь,

эх, освоюсь!

Но сомневаюсь,

что отмоюсь!

Кричи!

Загнан в угол зельем, словно

гончей – лось.

Молчи!

У меня давно похмелье

кончилось.

Терпи!

Ты ж сама по дури

про́дала меня!

Топи!

Чтоб я чист был, как щенок,

к исходу дня!

Ох, сегодня я отмаюсь,

эх, освоюсь!

Но сомневаюсь,

что отмоюсь!

Купи!

Хоть кого-то из охранников

купи!

Топи!

Слышишь, баню ты мне раненько

топи!

Вопи!

Все равно меня утопишь,

но – вопи!..

Топи!

Эту баню мне как хочешь,

но – топи!

Ох, сегодня я отмаюсь,

эх, освоюсь!

Но сомневаюсь,

что отмоюсь!

<1970>

МАРШ ШАХТЕРОВ

Не космос – метры грунта надо мной,

И в шахте не до праздничных процессий, —

Но мы владеем тоже внеземной —

И самою земною из профессий!

Любой из нас – ну чем не чародей?!

Из преисподней наверх уголь мечем.

Мы топливо отнимем у чертей —

Свои котлы топить им будет нечем!

Взорвано, уложено, сколото

Черное надежное золото.

Да, сами мы – как дьяволы – в пыли,

Зато наш поезд не уйдет порожний.

Терзаем чрево матушки-Земли —

Но на земле теплее и надежней.

Вот вагонетки, душу веселя,

Проносятся как в фильме о погонях, —

И шуточку «Даешь стране угля!»

Мы чувствуем на собственных ладонях.

Взорвано, уложено, сколото

Черное надежное золото.

Воро́нками изрытые поля

Не позабудь – и оглянись во гневе, —

Но нас, благословенная Земля,

Прости за то, что роемся во чреве.

Не бойся заблудиться в темноте

И захлебнуться пылью – не один ты!

Вперед и вниз! Мы будем на щите —

Мы сами рыли эти лабиринты!

Взорвано, уложено, сколото

Черное надежное золото.

Зима 1970/71

* * *

Здесь лапы у елей дрожат на весу,

Здесь птицы щебечут тревожно —

Живешь в заколдованном диком лесу,

Откуда уйти невозможно.

Пусть черемухи сохнут бельем на ветру,

Пусть дождем опадают сирени, —

Все равно я отсюда тебя заберу

Во дворец, где играют свирели!

Твой мир колдунами на тысячи лет

Укрыт от меня и от света, —

И думаешь ты, что прекраснее нет,

Чем лес заколдованный этот.

Пусть на листьях не будет росы поутру,

Пусть луна с небом пасмурным в ссоре, —

Все равно я отсюда тебя заберу

В светлый терем с балконом на море!

В какой день недели, в котором часу

Ты выйдешь ко мне осторожно,

Когда я тебя на руках унесу

Туда, где найти невозможно?

Украду, если кража тебе по душе, —

Зря ли я столько сил разбазарил?!

Соглашайся хотя бы на рай в шалаше,

Если терем с дворцом кто-то занял!

1970

* * *

Я все вопросы освещу сполна —

Дам любопытству удовлетворенье!

Да, у меня француженка жена —

Но русского она происхожденья.

Нет, у меня сейчас любовниц нет.

А будут ли? Пока что не намерен.

Не пью примерно около двух лет.

Запью ли вновь? Не знаю, не уверен.

Да нет, живу не возле «Сокола»…

В Париж пока что не проник.

Да что вы всё вокруг да около —

Да спрашивайте напрямик!

Я все вопросы освещу сполна —

Как на духу попу в исповедальне!

В блокноты ваши капает слюна —

Вопросы будут, видимо, о спальне…

Да, так и есть! Вот густо покраснел

Интервьюер: «Вы изменяли женам?» —

Как будто за портьеру подсмотрел

Иль под кровать залег с магнитофоном.

Да нет, живу не возле «Сокола»…

В Париж пока что не проник.

Да что вы всё вокруг да около —

Да спрашивайте напрямик!

Теперь я к основному перейду.

Один, стоявший скромно в уголочке,

Спросил: «А что имели вы в виду

В такой-то песне и в такой-то строчке?»

Ответ: во мне Эзоп не воскресал,

В кармане фиги нет – не суетитесь, —

А что имел в виду – то написал, —

Вот – вывернул карманы – убедитесь!

Да нет, живу не возле «Сокола»…

В Париж пока что не проник.

Да что вы всё вокруг да около —

Да спрашивайте напрямик!

Зима 1970/71

* * *

Я теперь в дураках – не уйти мне с земли —

Мне расставила суша капканы:

Не заметивши сходней, на берег сошли —

И навечно – мои капитаны.

И теперь в моих песнях сплошные нули,

В них всё больше прорехи и раны:

Из своих кителей капитанских ушли,

Как из кожи, мои капитаны.

Мне теперь не выйти в море

И не встретить их в порту.

Ах, мой вечный санаторий —

Как оскомина во рту!

Капитаны мне скажут: «Давай не скули!»

Ну а я не скулю – волком вою:

Вы ж не просто с собой мои песни везли —

Вы везли мою душу с собою.

Вас встречали в порту толпы верных друзей,

И я с вами делил ваши лавры, —

Мне казалось, я тоже сходил с кораблей

В эти Токио, Гамбурги, Гавры…

Вам теперь не выйти в море,

Мне не встретить вас в порту.

Ах, мой вечный санаторий —

Как оскомина во рту!

Я надеюсь, что море сильней площадей

И прочнее домов из бетона,

Море лучший колдун, чем земной чародей, —

И я встречу вас из Лиссабона.

Я механиков вижу во сне, шкиперов —

Вижу я, что не бесятся с жира, —

Капитаны по сходням идут с танкеров,

С сухогрузов, да и с «пассажиров»…

Нет, я снова выйду в море

Или встречу их в порту, —

К черту вечный санаторий

И оскомину во рту!

1971

БАЛЛАДА О БРОШЕННОМ КОРАБЛЕ

Капитана в тот день называли на «ты»,

Шкипер с юнгой сравнялись в талантах;

Распрямляя хребты и срывая бинты,

Бесновались матросы на вантах.

Двери наших мозгов

Посрывало с петель

В миражи берегов,

В покрывала земель,

Этих обетованных, желанных —

И колумбовых, и магелланных.

Только мне берегов

Не видать и земель —

С хода в девять узлов

Сел по горло на мель!

А у всех молодцов —

Благородная цель…

И в конце-то концов —

Я ведь сам сел на мель.

И ушли корабли – мои братья, мой флот, —

Кто чувствительней – брызги сглотнули.

Без меня продолжался великий поход,

На меня ж парусами махнули.

И погоду и случай

Безбожно кляня,

Мои пасынки кучей

Бросали меня.

Вот со шлюпок два залпа – и ладно! —

От Колумба и от Магеллана.

Я пью пену – волна

Не доходит до рта,

И от палуб до дна

Обнажились борта,

А бока мои грязны —

Таи не таи, —

Так любуйтесь на язвы

И раны мои!

Вот дыра у ребра – это след от ядра,

Вот рубцы от тарана, и даже

Видно шрамы от крючьев – какой-то пират

Мне хребет перебил в абордаже.

Киль – как старый неровный

Гитаровый гриф:

Это брюхо вспорол мне

Коралловый риф.

Задыхаюсь, гнию – так бывает:

И просоленное загнивает.

Ветры кровь мою пьют

И сквозь щели снуют

Прямо с бака на ют, —

Меня ветры добьют:

Я под ними стою

От утра до утра, —

Гвозди в душу мою

Забивают ветра.

И гулякой шальным всё швыряют вверх дном

Эти ветры – незваные гости, —

Захлебнуться бы им в моих трюмах вином

Или – с мели сорвать меня в злости!

Я уверовал в это,

Как загнанный зверь,

Но не злобные ветры

Нужны мне теперь.

Мои мачты – как дряблые руки,

Паруса – словно груди старухи.

Будет чудо восьмое —

И добрый прибой

Мое тело омоет

Живою водой,

Моря божья роса

С меня снимет табу —

Вздует мне паруса,

Будто жилы на лбу.

Догоню я своих, догоню и прощу

Позабывшую помнить армаду.

И команду свою я обратно пущу:

Я ведь зла не держу на команду.

Только, кажется, нет

Больше места в строю.

Плохо шутишь, корвет,

Потеснись, – раскрою́!

Как же так – я ваш брат,

Я ушел от беды…

Полевее, фрегат, —

Всем нам хватит воды!

До чего ж вы дошли:

Значит, что – мне уйти?!

Если был на мели —

Дальше нету пути?!

Разомкните ряды,

Всё же мы – корабли, —

Всем нам хватит воды,

Всем нам хватит земли,

Этой обетованной, желанной —

И колумбовой, и магелланной!

1971

ПЕСЕНКА ПРО ПРЫГУНА В ДЛИНУ

Что случилось, почему кричат?

Почему мой тренер завопил?

Просто – восемь сорок результат, —

Правда, за черту переступил.

Ой, приходится до дна ее испить —

Чашу с ядом вместо кубка я беру, —

Стоит только за черту переступить —

Превращаюсь в человека-кенгуру.

Что случилось, почему кричат?

Почему соперник завопил?

Просто – ровно восемь шестьдесят, —

Правда, за черту переступил.

Что же делать мне, как быть, кого винить —

Если мне черта́ совсем не по нутру?

Видно, негру мне придется уступить

Этот титул человека-кенгуру.

Что случилось, почему кричат?

Стадион в единстве завопил…

Восемь девяносто, говорят, —

Правда, за черту переступил.

Посоветуйте, вы все, ну как мне быть?

Так и есть, что негр титул мой забрал.

Если б ту черту да к чёрту отменить —

Я б Америку догнал и перегнал!

Что случилось, почему молчат?

Комментатор даже приуныл.

Восемь пять – который раз подряд, —

Значит – за черту не заступил.

1971

МАРАФОН

Я бегу, топчу, скользя

По гаревой дорожке, —

Мне есть нельзя, мне пить нельзя,

Мне спать нельзя – ни крошки.

А может, я гулять хочу

У Гурьева Тимошки, —

Так нет: бегу, бегу, топчу

По гаревой дорожке.

А гвинеец Сэм Брук

Обошел меня на круг, —

А вчера все вокруг

Говорили: «Сэм – друг!

Сэм – наш гвинейский друг!»

Друг гвинеец так и прет —

Всё больше отставанье, —

Ну, я надеюсь, что придет

Второе мне дыханье.

Третее за ним ищу,

Четвертое дыханье, —

Ну, я на пятом сокращу

С гвинейцем расстоянье!

Тоже мне – хорош друг, —

Обошел меня на круг!

А вчера все вокруг

Говорили: «Сэм – друг!

Сэм – наш гвинейский друг!»

Гвоздь программы – марафон,

А градусов – все тридцать, —

Но к жаре привыкший он —

Вот он и мастерится.

Я поглядел бы на него,

Когда бы – минус тридцать!

Ну а теперь – достань его, —

Осталось – материться!

Тоже мне – хорош друг, —

Обошел на третий круг!

Нужен мне такой друг, —

Как его – забыл… Сэм Брук!

Сэм – наш гвинейский Брут!

1971

* * *

Зарыты в нашу память на века

И даты, и события, и лица,

А память – как колодец глубока:

Попробуй заглянуть – наверняка

Лицо, и то неясно отразится.

Разглядеть, что истинно, что ложно,

Может только беспристрастный суд:

Осторожно с прошлым, осторожно —

Не разбейте глиняный сосуд!

До сих пор иногда вспоминается

Из войны много фраз —

Например, что сапер ошибается

Только раз.

Одни его лениво ворошат,

Другие неохотно вспоминают,

А третьи – даже помнить не хотят, —

И прошлое лежит как старый клад,

Который никогда не раскопают.

И поток годов унес с границы

Стрелки – указатели пути, —

Очень просто в прошлом заблудиться —

И назад дороги не найти.

До сих пор иногда вспоминается

Из войны пара фраз —

Например, что сапер ошибается

Только раз.

С налета не вини – повремени:

Есть у людей на всё свои причины —

Не скрыть, а позабыть хотят они, —

Ведь в толще лет еще лежат в тени

И часа ждут заржавленные мины.

В минном поле прошлого копаться —

Лучше без ошибок, – потому

Что на минном поле ошибаться

Просто абсолютно ни к чему.

Иногда как-то вдруг вспоминается

Из войны пара фраз —

Например, что сапер ошибается

Только раз.

Один толчок – и стрелки побегут, —

А нервы у людей не из каната, —

И будет взрыв, и перетрется жгут…

Но, может, мину вовремя найдут

И извлекут до взрыва детонатор!

Спит земля спокойно под цветами,

Но еще находят мины в ней, —

Их берут умелыми руками

И взрывают дальше от людей.

До сих пор из войны вспоминается

Пара фраз, пара фраз —

Например, что сапер ошибается

Только раз.

1971

МАСКИ

Смеюсь навзрыд – как у кривых зеркал, —

Меня, должно быть, ловко разыграли:

Крючки носов и до ушей оскал —

Как на венецианском карнавале!

Вокруг меня смыкается кольцо —

Меня хватают, вовлекают в пляску, —

Так-так, мое нормальное лицо

Все, вероятно, приняли за маску.

Петарды, конфетти… Но всё не так, —

И маски на меня глядят с укором, —

Они кричат, что я опять – не в такт,

Что наступаю на ноги партнерам.

Что делать мне – бежать, да поскорей?

А может, вместе с ними веселиться?..

Надеюсь я – под масками зверей

Бывают человеческие лица.

Все в масках, в париках – все как один, —

Кто – сказочен, а кто – литературен…

Сосед мой слева – грустный арлекин,

Другой – палач, а каждый третий – дурень.

Один себя старался обелить,

Другой – лицо скрывает от огласки,

А кто – уже не в силах отличить

Свое лицо от непременной маски.

Я в хоровод вступаю, хохоча, —

И все-таки мне неспокойно с ними:

А вдруг кому-то маска палача

Понравится – и он ее не снимет?

Вдруг арлекин навеки загрустит,

Любуясь сам своим лицом печальным;

Что, если дурень свой дурацкий вид

Так и забудет на лице нормальном?!

Как доброго лица не прозевать,

Как честных отличить наверняка мне? —

Все научились маски надевать,

Чтоб не разбить свое лицо о камни.

Я в тайну масок все-таки проник, —

Уверен я, что мой анализ точен:

Что маски равнодушья у иных —

Защита от плевков и от пощечин.

1971

ПЕСНЯ ПРО ПЕРВЫЕ РЯДЫ

Была пора – я рвался в первый ряд,

И это всё от недопониманья, —

Но с некоторых пор сажусь назад:

Там, впереди, как в спину автомат —

Тяжелый взгляд, недоброе дыханье.

Может, сзади и не так красиво,

Но – намного шире кругозор,

Больше и разбег, и перспектива,

И еще – надежность и обзор.

Стволы глазищ – числом до десяти —

Как дула на мишень, но на живую, —

Затылок мой от взглядов не спасти,

И сзади так удобно нанести

Обиду или рану ножевую.

Может, сзади и не так красиво.

Но – намного шире кругозор,

Больше и разбег, и перспектива,

И еще – надежность и обзор.

Мне вреден первый ряд, и говорят —

От мыслей этих я в ненастье ною.

Уж лучше – где темней – в последний ряд:

Отсюда больше нет пути назад,

И за спиной стоит стена стеною.

Может, сзади и не так красиво,

Но – намного шире кругозор,

Больше и разбег, и перспектива,

И еще – надежность и обзор.

И пусть хоть реки утекут воды,

Пусть будут в пух засалены перины, —

До лысин, до седин, до бороды

Не выходите в первые ряды

И не стремитесь в примы-балерины.

Может, сзади и не так красиво,

Но – намного шире кругозор,

Больше и разбег, и перспектива,

И еще – надежность и обзор.

Надежно сзади, но бывают дни —

Я говорю себе, что выйду червой:

Не стоит вечно пребывать в тени —

С последним рядом долго не тяни,

А постепенно пробирайся в первый.

Может, сзади и не так красиво,

Но – намного шире кругозор,

Больше и разбег, и перспектива,

И еще – надежность и обзор.

1971

I. ПЕВЕЦ У МИКРОФОНА

Я весь в свету, доступен всем глазам, —

Я приступил к привычной процедуре:

Я к микрофону встал как к образам…

Нет-нет, сегодня точно – к амбразуре.

И микрофону я не по нутру —

Да, голос мой любому опостылит, —

Уверен, если где-то я совру —

Он ложь мою безжалостно усилит.

Бьют лучи от рампы мне под ребра,

Светят фонари в лицо недобро,

И слепя́т с боков прожектора,

И – жара!.. Жара!.. Жара!..

Сегодня я особенно хриплю,

Но изменить тональность не рискую, —

Ведь если я душою покривлю —

Он ни за что не выпрямит кривую.

Он, бестия, потоньше острия —

Слух безотказен, слышит фальшь до йоты, —

Ему плевать, что не в ударе я, —

Но пусть я верно выпеваю ноты!

Бьют лучи от рампы мне под ребра,

Светят фонари в лица недобро,

И слепя́т с боков прожектора,

И – жара!.. Жара!.. Жара!..

На шее гибкой этот микрофон

Своей змеиной головою вертит:

Лишь только замолчу – ужалит он, —

Я должен петь – до одури, до смерти.

Не шевелись, не двигайся, не смей!

Я видел жало – ты змея, я знаю!

И я – как будто заклинатель змей:

Я не пою – я кобру заклинаю!

Бьют лучи от рампы мне под ребра,

Светят фонари в лицо недобро,

И слепя́т с боков прожектора,

И – жара!.. Жара!.. Жара!..

Прожорлив он, и с жадностью птенца

Он изо рта выхватывает звуки,

Он в лоб мне влепит девять грамм свинца, —

Рук не поднять – гитара вяжет руки!

Опять не будет этому конца!

Что есть мой микрофон – кто мне ответит?

Теперь он – как лампада у лица,

Но я не свят, и микрофон не светит.

Мелодии мои попроще гамм,

Но лишь сбиваюсь с искреннего тона —

Мне сразу больно хлещет по щекам

Недвижимая тень от микрофона.

Бьют лучи от рампы мне под ребра,

Светят фонари в лицо недобро,

И слепя́т с боков прожектора,

И – жара!.. Жара!..

II. ПЕСНЯ МИКРОФОНА

Я оглох от ударов ладоней,

Я ослеп от улыбок певиц, —

Сколько лет я страдал от симфоний,

Потакал подражателям птиц!

Сквозь меня многократно просеясь,

Чистый звук в ваши души летел.

Стоп! Вот – тот, на кого я надеюсь,

Для кого я все муки стерпел.

Сколько раз в меня шептали про луну,

Кто-то весело орал про тишину,

На пиле один играл – шею спиливал, —

А я усиливал,

усиливал,

усиливал…

На «низах» его голос утробен,

На «верхах» он подобен ножу, —

Он покажет, на что он способен, —

Но и я кое-что покажу!

Он поет задыхаясь, с натугой —

Он устал, как солдат на плацу, —

Я тянусь своей шеей упругой

К золотому от пота лицу.

Сколько раз в меня шептали про луну,

Кто-то весело орал про тишину,

На пиле один играл – шею спиливал, —

А я усиливал,

усиливал,

усиливал…

Только вдруг: «Человече, опомнись, —

Что поешь?! Отдохни – ты устал.

Это – патока, сладкая помесь!

Зал, скажи, чтобы он перестал!..»

Всё напрасно – чудес не бывает, —

Я качаюсь, я еле стою, —

Он бальзамом мне горечь вливает

В микрофонную глотку мою.

Сколько лет в меня шептали про луну,

Кто-то весело орал про тишину,

На пиле один играл – шею спиливал, —

А я усиливал,

усиливал,

усиливал…

В чем угодно меня обвините —

Только против себя не пойдешь:

По профессии я – усилитель, —

Я страдал – но усиливал ложь.

Застонал я – динамики взвыли, —

Он сдавил мое горло рукой…

Отвернули меня, умертвили —

Заменили меня на другой.

Тот, другой, – он всё стерпит и примет, —

Он навинчен на шею мою.

Нас всегда заменяют другими,

Чтобы мы не мешали вранью.

…Мы в чехле очень тесно лежали —

Я, штатив и другой микрофон, —

И они мне, смеясь, рассказали,

Как он рад был, что я заменен.

1971

ОДНА НАУЧНАЯ ЗАГАДКА, ИЛИ ПОЧЕМУ АБОРИГЕНЫ СЪЕЛИ КУКА

Не хватайтесь за чужие талии,

Вырвавшись из рук своих подруг!

Вспомните, как к берегам Австралии

Подплывал покойный ныне Кук,

Как, в кружок усевшись под азалии,

Поедом – с восхода до зари —

Ели в этой солнечной Австралии

Друга дружку злые дикари.

Но почему аборигены съели Кука,

За что – неясно, молчит наука.

Мне представляется совсем простая штука:

Хотели кушать – и съели Кука!

Есть вариант, что ихний вождь – Большая Бука —

Сказал, что – очень вкусный кок на судне Кука…

Ошибка вышла – вот о чем молчит наука:

Хотели – кока, а съели – Кука!

И вовсе не было подвоха или трюка —

Вошли без стука, почти без звука, —

Пустили в действие дубинку из бамбука —

Тюк! прямо в темя – и нету Кука!

Но есть, однако же, еще предположенье,

Что Кука съели из большого уваженья, —

Что всех науськивал колдун – хитрец и злюка:

«Ату, ребята, хватайте Кука!

Кто уплетет его без соли и без лука,

Тот сильным, смелым, добрым будет – вроде Кука!»

Комуй-то под руку попался каменюка —

Метнул, гадюка, – и нету Кука!

А дикари теперь заламывают руки,

Ломают копья, ломают луки,

Сожгли и бросили дубинки из бамбука —

Переживают, что съели Кука!

1971, ред. 1979

* * *

Александру Назаренко и экипажу теплохода «Шота Руставели»

Лошадей двадцать тысяч в машины зажаты —

И хрипят табуны, стервенея, внизу.

На глазах от натуги худеют канаты,

Из себя на причал выжимая слезу.

И команды короткие, злые

Быстрый ветер уносит во тьму:

«Кранцы за борт!», «Отдать носовые!»

И – «Буксир, подработать корму!»

Капитан, чуть улыбаясь, —

Всё, мол, верно – молодцы, —

От земли освобождаясь,

Приказал рубить концы.

Только снова назад обращаются взоры —

Цепко держит земля, всё и так и не так:

Почему слишком долго не сходятся створы,

Почему слишком часто моргает маяк?!

Всё в порядке, конец всем вопросам.

Кроме вахтенных, все – отдыхать!

Но пустуют каюты – матросам

К той свободе еще привыкать.

Капитан, чуть улыбаясь,

Бросил только: «Молодцы!»

От земли освобождаясь,

Нелегко рубить концы.

Переход – двадцать дней, – рассыхаются шлюпки,

Нынче утром последний отстал альбатрос…

Хоть бы – шторм! Или лучше – чтоб в радиорубке

Обалдевший радист принял чей-нибудь SOS.

Так и есть: трое – месяц в корыте,

Яхту вдребезги кит разобрал…

Да за что вы нас благодарите —

Ва́м спасибо за этот аврал!

Капитан, чуть улыбаясь,

Бросил только: «Молодцы!» —

Тем, кто, с жизнью расставаясь,

Не хотел рубить концы.

И опять будут Фиджи, и порт Кюрасао,

И еще чёрта в ступе и бог знает что,

И красивейший в мире фиорд Мильфорсаун —

Всё, куда я ногой не ступал, но зато —

Пришвартуетесь вы на Таити

И прокрутите запись мою, —

Через самый большой усилитель

Я про вас на Таити спою.

Скажет мастер, улыбаясь

Мне и песне: «Молодцы!»

Так, на суше оставаясь,

Я везде креплю концы.

И опять продвигается, словно на ринге,

По воде осторожная тень корабля.

В напряженье матросы, ослаблены шпринги…

Руль полборта налево – и в прошлом земля!

1971

БАЛЛАДА О БАНЕ

Благодать или благословенье

Ниспошли на подручных твоих —

Дай нам, Бог, совершить омовенье,

Окунаясь в святая святых!

Исцеленьем от язв и уродства

Будет душ из живительных вод, —

Это – словно возврат первородства,

Или нет – осушенье болот.

Все пороки, грехи и печали,

Равнодушье, согласье и спор —

Пар, который вот только наддали,

Вышибает, как пули, из пор.

Всё, что мучит тебя, – испарится

И поднимется вверх, к небесам, —

Ты ж, очистившись, должен спуститься —

Пар с грехами расправится сам.

Не стремись прежде времени к душу,

Не равняй с очищеньем мытье, —

Нужно выпороть веником душу,

Нужно выпарить смрад из нее.

Здесь нет голых – стесняться не надо,

Что кривая рука да нога.

Здесь – подобие райского сада, —

Пропуск тем, кто раздет донага.

И в предбаннике сбросивши вещи,

Всю одетость свою позабудь —

Одинаково веничек хлещет,

Так что зря не выпячивай грудь!

Все равны здесь единым богатством,

Все легко переносят жару, —

Здесь свободу и равенство с братством

Ощущаешь в кромешном пару.

Загоняй по коленья в парную

И крещенье принять убеди, —

Лей на нас свою воду святую —

И от варварства освободи!

1971

О ФАТАЛЬНЫХ ДАТАХ И ЦИФРАХ

Моим друзьям – поэтам

Кто кончил жизнь трагически, тот – истинный поэт,

А если в точный срок, так – в полной мере:

На цифре 26 один шагнул под пистолет,

Другой же – в петлю слазил в «Англетере».

А в 33 Христу – он был поэт, он говорил:

«Да ни убий!» Убьешь – везде найду, мол.

Но – гвозди ему в руки, чтоб чего не сотворил,

Чтоб не писал и чтобы меньше думал.

С меня при цифре 37 в момент слетает хмель, —

Вот и сейчас – как холодом подуло:

Под эту цифру Пушкин подгадал себе дуэль

И Маяковский лег виском на дуло.

Задержимся на цифре 37! Коварен Бог —

Ребром вопрос поставил: или – или!

На этом рубеже легли и Байрон, и Рембо, —

А нынешние – как-то проскочили.

Дуэль не состоялась или – перенесена,

А в 33 распяли, но – не сильно,

А в 37 – не кровь, да что там кровь! – и седина

Испачкала виски не так обильно.

«Слабо́ стреляться?! В пятки, мол, давно ушла душа!»

Терпенье, психопаты и кликуши!

Поэты ходят пятками по лезвию ножа —

И режут в кровь свои босые души!

На слово «длинношеее» в конце пришлось три «е», —

Укоротить поэта! – вывод ясен, —

И нож в него! – но счастлив он висеть на острие,

Зарезанный за то, что был опасен!

Жалею вас, приверженцы фатальных дат и цифр, —

Томитесь, как наложницы в гареме!

Срок жизни увеличился – и, может быть, концы

Поэтов отодвинулись на время!

1971

О МОЕМ СТАРШИНЕ

Я помню райвоенкомат:

«В десант не годен – так-то, брат, —

Таким, как ты, – там невпротык…» И дальше – смех:

Мол, из тебя какой солдат?

Тебя – хоть сразу в медсанбат!..

А из меня – такой солдат, как изо всех.

А на войне как на войне,

А мне – и вовсе, мне – вдвойне, —

Присохла к телу гимнастерка на спине.

Я отставал, сбоил в строю, —

Но как-то раз в одном бою —

Не знаю чем – я приглянулся старшине.

…Шумит окопная братва:

«Студент, а сколько дважды два?

Эй, холостой, а правда – графом был Толстой?

А кто евоная жена?..»

Но тут встревал мой старшина:

«Иди поспи – ты ж не святой, а утром – бой».

И только раз, когда я встал

Во весь свой рост, он мне сказал:

«Ложись!.. – и дальше пару слов без падежей. —

К чему две дырки в голове!»

И вдруг спросил: «А что в Москве,

Неужто вправду есть дома в пять этажей?..»

Над нами – шквал, – он застонал —

И в нем осколок остывал, —

И на вопрос его ответить я не смог.

Он в землю лег – за пять шагов,

За пять ночей и за́ пять снов —

Лицом на запад и ногами на восток.

1971

МОИ ПОХОРОНА, ИЛИ СТРАШНЫЙ СОН ОЧЕНЬ СМЕЛОГО ЧЕЛОВЕКА

Сон мне снится – вот те на:

Гроб среди квартиры,

На мои похорона

Съехались вампиры, —

Стали речи говорить —

Всё про долголетие, —

Кровь сосать решили погодить:

Вкусное – на третие.

В гроб вогнали кое-как,

А самый сильный вурдалак

Всё втискивал, и всовывал,

И плотно утрамбовывал, —

Сопел с натуги, сплевывал

И желтый клык высовывал.

Очень бойкий упырек

Стукнул по колену,

Подогнал – и под шумок

Надкусил мне вену.

А умудренный кровосос

Встал у изголовия

И очень вдохновенно произнес

Речь про полнокровие.

И почетный караул

Для приличия всплакнул, —

Но я чую взглядов серию

На сонную мою артерию:

А если кто пронзит артерию —

Мне это сна грозит потерею.

Погодите, спрячьте крюк!

Да куда же, черт, вы!

Я же слышу, что́ вокруг, —

Значит, я не мертвый!

Яду капнули в вино,

Ну а мы набросились, —

Опоить меня хотели, но

Опростоволосились.

Тот, кто в зелье губы клал, —

В самом деле дуба дал, —

Ну а на меня – как рвотное

То зелье приворотное:

Здоровье у меня добротное,

И закусил отраву плотно я.

Так почему же я лежу,

Дурака валяю, —

Ну почему, к примеру, не заржу —

Их не напугаю?!

Я ж их мог прогнать давно

Выходкою смелою —

Мне бы взять пошевелиться, но

Глупостей не делаю.

Безопасный как червяк,

Я лежу, а вурдалак

Со стаканом носится —

Сейчас наверняка набросится, —

Еще один на шею косится —

Ну, гад, он у меня допросится!

Кровожадно вопия,

Высунули жалы —

И кровиночка моя

Полилась в бокалы.

Погодите – сам налью, —

Знаю, знаю – вкусная!..

Ну нате, пейте кровь мою,

Кровососы гнусные!

А сам – и мышцы не напряг,

И не попытался сжать кулак, —

Потому что кто не напрягается,

Тот никогда не просыпается,

Тот много меньше подвергается

И много дольше сохраняется.

Вот мурашки по спине

Смертные крадутся…

А всего делов-то мне

Было, что – проснуться!

…Что, сказать, чего боюсь

(А сновиденья – тянутся)?

Да того, что я проснусь —

А они останутся!..

1971

ПЕСЕНКА ПРО МАНГУСТОВ

«Змеи, змеи кругом – будь им пусто!» —

Человек в исступленье кричал —

И позвал на подмогу мангуста,

Чтобы, значит, мангуст выручал.

И мангусты взялись за работу,

Не щадя ни себя, ни родных, —

Выходили они на охоту

Без отгулов и без выходных.

И в пустынях, в степях и в пампасах

Даже дали наказ патрулям —

Игнорировать змей безопасных

И сводить ядовитых к нулям.

Приготовьтесь – сейчас будет грустно:

Человек появился тайком —

И поставил силки на мангуста,

Объявив его вредным зверьком.

Он наутро пришел – с ним собака —

И мангуста упрятал в мешок, —

А мангуст отбивался и плакал,

И кричал: «Я – полезный зверек!»

Но зверьков в переломах и ранах

Всё швыряли в мешок, как грибы, —

Одуревших от боли в капканах

Ну и от поворота судьбы.

И гадали они: в чем же дело —

Почему нас несут на убой?

И сказал им мангуст престарелый

С перебитой передней ногой:

«Козы в Бельгии съели капусту,

Воробьи – рис в Китае с полей,

А в Австралии злые мангусты

Истребили полезнейших змей.

Вот за это им вышла награда

От расчетливых этих людей, —

Видно, люди не могут без яда,

Ну а значит – не могут без змей…»

И снова:

«Змеи, змеи кругом – будь им пусто!» —

Человек в исступленье кричал —

И позвал на подмогу…

Ну, и так далее —

как «Сказка про Белого Бычка».

1971

МИЛИЦЕЙСКИЙ ПРОТОКОЛ

Считай по-нашему, мы выпили не много —

Не вру, ей-бога, – скажи, Серега!

И если б водку гнать не из опилок,

То чё б нам было с пяти бутылок!

…Вторую пили близ прилавка в закуточке, —

Но это были еще цветочки, —

Потом – в скверу, где детские грибочки,

Потом – не помню, – дошел до точки.

Я пил из горлышка, с устатку и не евши,

Но – как стекло был, – остекленевший.

А уж когда коляска подкатила,

Тогда в нас было – семьсот на рыло!

Мы, правда, третьего насильно затащили, —

Ну, тут промашка – переборщили.

А что очки товарищу разбили —

Так то портвейном усугубили.

Товарищ первый нам сказал, что, мол, уймитесь,

Что – не буяньте, что – разойдитесь.

На «разойтись» я сразу ж согласился —

И разошелся, – и расходился!

Но если я кого ругал – карайте строго!

Но это вряд ли, – скажи, Серега!

А что упал – так то от помутненья,

Орал не с горя – от отупенья.

…Теперь дозвольте пару слов без протокола.

Чему нас учит семья и школа?

Что жизнь сама таких накажет строго.

Тут мы согласны, – скажи, Серега!

Вот он проснется утром – протрезвеет – скажет:

Пусть жизнь осудит, пусть жизнь накажет!

Так отпусти́те – вам же легче будет:

Чего возиться, раз жизнь осудит!

Вы не глядите, что Сережа всё кивает, —

Он соображает, всё понимает!

А что молчит – так это от волненья,

От осознанья и просветленья.

Не запирайте, люди, – плачут дома детки, —

Ему же – в Химки, а мне – в Медведки!..

Да, всё равно: автобусы не ходят,

Метро закрыто, в такси не содят.

Приятно все-таки, что нас тут уважают:

Гляди – подвозят, гляди – сажают!

Разбудит утром не петух, прокукарекав, —

Сержант подымет – как человеков!

Нас чуть не с музыкой проводят, как проспимся.

Я рупь заначил, – опохмелимся!

И все же, брат, трудна у нас дорога!

Эх, бедолага! Ну спи, Серега!

1971

* * *

Целуя знамя в пропыленный шелк

И выплюнув в отчаянье протезы,

Фельдмаршал звал: «Вперед, мой славный полк!

Презрейте смерть, мои головорезы!»

Измятыми знаменами горды,

Воспалены талантливою речью, —

Расталкивая спины и зады,

Одни стремились в первые ряды —

И первыми ложились под картечью.

Хитрец – и тот, который не был смел, —

Не пожелав платить такую цену,

Полз в задний ряд – но там не уцелел:

Его свои же брали на прицел —

И в спину убивали за измену.

Сегодня каждый третий – без сапог,

Но после битвы – заживут как крезы, —

Прекрасный полк, надежный, верный полк —

Отборные в полку головорезы!

А третии – средь битвы и беды

Старались сохранить и грудь и спину, —

Не выходя ни в первые ряды,

Ни в задние, – но как из-за еды

Дрались за золотую середину.

Они напишут толстые труды

И будут гибнуть в рамах, на картине, —

Те, кто не вышли в первые ряды,

Но не были и сзади – и горды,

Что честно прозябали в середине.

Уже трубач без почестей умолк,

Не слышно меди, тише звон железа, —

Разбит и смят надежный, верный полк,

В котором сплошь одни головорезы.

Но нет, им честь знамен не запятнать.

Дышал фельдмаршал весело и ровно, —

Чтоб их в глазах потомков оправдать,

Он молвил: «Кто-то должен умирать —

А кто-то должен выжить, – безусловно!»

Пусть нет звезды тусклее, чем у них, —

Уверенно дотянут до кончины —

Скрываясь за отчаянных и злых,

Последний ряд оставив для других —

Умеренные люди середины.

В грязь втоптаны знамена, смятый шелк,

Фельдмаршальские жезлы и протезы.

Ах, славный полк!.. Да был ли славный полк,

В котором сплошь одни головорезы?!

1971

* * *

Так дымно, что в зеркале нет отраженья

И даже напротив не видно лица,

И пары успели устать от круженья, —

И все-таки я допою до конца!

Все нужные ноты давно

сыграли,

Сгорело, погасло вино

в бокале,

Минутный порыв говорить —

пропал, —

И лучше мне молча допить

бокал…

Полгода не балует солнцем погода,

И души застыли под коркою льда, —

И, видно, напрасно я жду ледохода,

И память не может согреть в холода.

Все нужные ноты давно

сыграли,

Сгорело, погасло вино

в бокале,

Минутный порыв говорить —

пропал, —

И лучше мне молча допить

бокал…

В оркестре играют устало, сбиваясь,

Смыкается круг – не порвать мне кольца…

Спокойно! Мне лучше уйти улыбаясь, —

И все-таки я допою до конца!

Все нужные ноты давно

сыграли,

Сгорело, погасло вино

в бокале,

Тусклей, равнодушней оскал

зеркал…

И лучше мне просто разбить

бокал!

1971

КОНИ ПРИВЕРЕДЛИВЫЕ

Вдоль обрыва, по-над пропастью, по самому по краю

Я коней своих нагайкою стегаю, погоняю…

Что-то воздуху мне мало – ветер пью, туман глотаю, —

Чую с гибельным восторгом: пропадаю, пропадаю!

Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!

Вы тугую не слушайте плеть!

Но что-то кони мне попались привередливые —

И дожить не успел, мне допеть не успеть.

Я коней напою,

я куплет допою —

Хоть мгновенье еще постою

на краю…

Сгину я – меня пушинкой ураган сметет с ладони,

И в санях меня галопом повлекут по снегу утром, —

Вы на шаг неторопливый перейдите, мои кони,

Хоть немного, но продлите путь к последнему приюту!

Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!

Не указчики вам кнут и плеть.

Но что-то кони мне попались привередливые —

И дожить не успел, мне допеть не успеть.

Я коней напою,

я куплет допою —

Хоть мгновенье еще постою

на краю…

Мы успели: в гости к Богу не бывает опозданий, —

Что ж там ангелы поют такими злыми голосами?!

Или это колокольчик весь зашелся от рыданий,

Или я кричу коням, чтоб не несли так быстро сани?!

Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!

Умоляю вас вскачь не лететь!

Но что-то кони мне попались привередливые —

Коль дожить не успел, так хотя бы – допеть!

Я коней напою,

я куплет допою —

Хоть мгновенье еще постою

на краю…

1972

БЕЛОЕ БЕЗМОЛВИЕ

Все года, и века, и эпохи подряд

Всё стремится к теплу от морозов и вьюг, —

Почему ж эти птицы на север летят,

Если птицам положено – только на юг?

Слава им не нужна – и величие,

Вот под крыльями кончится лед —

И найдут они счастие птичее

Как награду за дерзкий полет!

Что же нам не жилось, что же нам не спалось?

Что нас выгнало в путь по высокой волне?

Нам сиянье пока наблюдать не пришлось, —

Это редко бывает – сиянья в цене!

Тишина… Только чайки – как молнии, —

Пустотой мы их кормим из рук.

Но наградою нам за безмолвие

Обязательно будет звук!

Как давно снятся нам только белые сны —

Все иные оттенки снега занесли, —

Мы ослепли – темно от такой белизны, —

Но прозреем от черной полоски земли.

Наше горло отпустит молчание,

Наша слабость растает как тень, —

И наградой за ночи отчаянья

Будет вечный полярный день!

Север, воля, надежда – страна без границ,

Снег без грязи – как долгая жизнь без вранья.

Воронье нам не выклюет глаз из глазниц —

Потому что не водится здесь воронья.

Кто не верил в дурные пророчества,

В снег не лег ни на миг отдохнуть —

Тем наградою за одиночество

Должен встретиться кто-нибудь!

1972

ПЕСНЯ ПРО БЕЛОГО СЛОНА

Жили-были в Индии с самой старины

Дикие огромные серые слоны —

Слоны слонялись в джунглях без маршрута, —

Один из них был белый почему-то.

Добрым глазом, тихим нравом отличался он,

И умом, и мастью благородной, —

Средь своих собратьев серых – белый слон

Был, конечно, белою вороной.

И владыка Индии – были времена —

Мне из уважения подарил слона.

«Зачем мне слон?» – спросил я иноверца,

А он сказал: «В слоне – большое сердце…»

Слон мне сделал реверанс, а я ему – поклон,

Речь моя была незлой и тихой, —

Потому что этот самый – белый слон

Был к тому же белою слонихой.

Я прекрасно выглядел, сидя на слоне,

Ездил я по Индии – сказочной стране, —

Ах, где мы только вместе не скитались!

И в тесноте отлично уживались.

И бывало, шли мы петь под чей-нибудь балкон, —

Дамы так и прыгали из спален…

Надо вам сказать, что этот белый слон

Был необычайно музыкален.

Карту мира видели вы наверняка —

Знаете, что в Индии тоже есть река, —

Мой слон и я питались соком манго,

И как-то потерялись в дебрях Ганга.

Я метался по реке, забыв еду и сон,

Безвозвратно подорвал здоровье…

А потом сказали мне: «Твой белый слон

Встретил стадо белое слоновье…»

Долго был в обиде я, только – вот те на! —

Мне владыка Индии вновь прислал слона:

В виде украшения для трости —

Белый слон, но из слоновой кости.

Говорят, что семь слонов иметь – хороший тон, —

На шкафу, как средство от напастей…

Пусть гуляет лучше в белом стаде белый слон —

Пусть он лучше не приносит счастья!

1972

ЧЕСТЬ ШАХМАТНОЙ КОРОНЫ

I. Подготовка

Я кричал: «Вы что ж там, обалдели? —

Уронили шахматный престиж!»

Мне сказали в нашем спортотделе:

«Ага, прекрасно – ты и защитишь!

Но учти, что Фишер очень ярок, —

Даже спит с доскою – сила в ём,

Он играет чисто, без помарок…»

Ничего, я тоже не подарок, —

У меня в запасе – ход конем.

Ох вы мускулы стальные,

Пальцы цепкие мои!

Эх, резные, расписные

Деревянные ладьи!

Друг мой, футболист, учил: «Не бойся, —

Он к таким партнерам не привык.

За тылы и центр не беспокойся,

А играй по краю – напрямик!..»

Я налег на бег, на стометровки,

В бане вес согнал, отлично сплю,

Были по хоккею тренировки…

В общем, после этой подготовки —

Я его без мата задавлю!

Ох вы сильные ладони,

Мышцы крепкие спины!

Эх вы кони мои, кони,

Ох вы милые слоны!

«Не спеши и, главное, не горбись, —

Так боксер беседовал со мной. —

В ближний бой не лезь, работай в корпус,

Помни, что коронный твой – прямой».

Честь короны шахматной – на карте, —

Он от пораженья не уйдет:

Мы сыграли с Талем десять партий —

В преферанс, в очко и на бильярде, —

Таль сказал: «Такой не подведет!»

Ох, рельеф мускулатуры!

Дельтовидные – сильны!

Что мне легкие фигуры,

Эти кони да слоны!

И в буфете, для других закрытом,

Повар успокоил: «Не робей!

Ты с таким прекрасным аппетитом —

Враз проглотишь всех его коней!

Ты присядь перед дорогой дальней —

И бери с питанием рюкзак.

На двоих готовь пирог пасхальный:

Этот Шифер – хоть и гениальный, —

А небось покушать не дурак!»

Ох мы – крепкие орешки!

Мы корону – привезем!

Спать ложусь я – вроде пешки,

Просыпаюся – ферзем!

II. Игра

Только прилетели – сразу сели.

Фишки все заранее стоят.

Фоторепортеры налетели —

И слепят, и с толку сбить хотят.

Но меня и дома – кто положит?

Репортерам с ног меня не сбить!..

Мне же неумение поможет:

Этот Шифер ни за что не сможет

Угадать, чем буду я ходить.

Выпало ходить ему, задире, —

Говорят, он белыми мастак! —

Сделал ход с е2 на е4…

Чтой-то мне знакомое… Так-так!

Ход за мной – что делать?! Надо, Сева, —

Наугад, как ночью по тайге…

Помню – всех главнее королева:

Ходит взад-вперед и вправо-влево, —

Ну а кони вроде – буквой «Г».

Эх, спасибо заводскому другу —

Научил, как ходят, как сдают…

Выяснилось позже – я с испугу

Разыграл классический дебют!

Всё следил, чтоб не было промашки,

Вспоминал все повара в тоске.

Эх, сменить бы пешки на рюмашки —

Живо б прояснилось на доске!

Вижу, он нацеливает вилку —

Хочет есть, – и я бы съел ферзя…

Под такой бы закусь – да бутылку!

Но во время матча пить нельзя.

Я голодный, посудите сами:

Здесь у них лишь кофе да омлет, —

Клетки – как круги перед глазами,

Королей я путаю с тузами

И с дебютом путаю дуплет.

Есть примета – вот я и рискую:

В первый раз должно мне повезти.

Я его замучу, зашахую —

Мне дай только дамку провести!

Не мычу не те́люсь, весь – как вата.

Надо что-то бить – уже пора!

Чем же бить? Ладьею – страшновато,

Справа в челюсть – вроде рановато,

Неудобно – первая игра.

…Он мою защиту разрушает —

Старую индийскую – в момент, —

Это смутно мне напоминает

Индо-пакистанский инцидент.

Только зря он шутит с нашим братом —

У меня есть мера, даже две:

Если он меня прикончит матом,

Я его – через бедро с захватом,

Или – ход конем – по голове!

Я еще чуток добавил прыти —

Всё не так уж сумрачно вблизи:

В мире шахмат пешка может выйти —

Если тренируется – в ферзи!

Шифер стал на хитрости пускаться:

Встанет, пробежится и – назад;

Предложил тура́ми поменяться, —

Ну еще б ему меня не опасаться —

Когда я лежа жму сто пятьдесят!

Я его фигурку смерил оком,

И когда он объявил мне шах —

Обнажил я бицепс ненароком,

Даже снял для верности пиджак.

И мгновенно в зале стало тише,

Он заметил, что я привстаю…

Видно, ему стало не до фишек —

И хваленый пресловутый Фишер

Тут же согласился на ничью.

1972

* * *

Так случилось – мужчины ушли,

Побросали посевы до срока, —

Вот их больше не видно из окон —

Растворились в дорожной пыли.

Вытекают из колоса зерна —

Эти слезы несжатых полей,

И холодные ветры проворно

Потекли из щелей.

Мы вас ждем – торопите коней!

В добрый час, в добрый час, в добрый час!

Пусть попутные ветры не бьют, а ласкают вам спины…

А потом возвращайтесь скорей:

Ивы плачут по вас,

И без ваших улыбок бледнеют и сохнут рябины.

Мы в высоких живем теремах —

Входа нет никому в эти зданья:

Одиночество и ожиданье

Вместо вас поселились в домах.

Потеряла и свежесть и прелесть

Белизна ненадетых рубах,

Да и старые песни приелись

И навязли в зубах.

Мы вас ждем – торопите коней!

В добрый час, в добрый час, в добрый час!

Пусть попутные ветры не бьют, а ласкают вам спины…

А потом возвращайтесь скорей:

Ивы плачут по вас,

И без ваших улыбок бледнеют и сохнут рябины.

Всё единою болью болит,

И звучит с каждым днем непрестанней

Вековечный надрыв причитаний

Отголоском старинных молитв.

Мы вас встретим и пеших, и конных,

Утомленных, нецелых – любых, —

Только б не пустота похоронных,

Не предчувствие их!

Мы вас ждем – торопите коней!

В добрый час, в добрый час, в добрый час!

Пусть попутные ветры не бьют, а ласкают вам спины…

А потом возвращайтесь скорей,

Ибо плачут по вас,

И без ваших улыбок бледнеют и сохнут рябины.

1972

* * *

Проложите, проложите

Хоть туннель по дну реки

И без страха приходите

На вино и шашлыки.

И гитару приносите,

Подтянув на ней колки, —

Но не забудьте – затупите

Ваши острые клыки.

А когда сообразите —

Все пути приводят в Рим, —

Вот тогда и приходите,

Вот тогда поговорим.

Нож забросьте, камень выньте

Из-за пазухи своей

И перебросьте, перекиньте

Вы хоть жердь через ручей.

За посев ли, за покос ли —

Надо взяться, поспешать, —

А прохлопав, сами после

Локти будете кусать.

Сами будете не рады,

Утром вставши, – вот те раз! —

Все мосты через преграды

Переброшены без нас.

Так проложите, проложите

Хоть туннель по дну реки!

Но не забудьте – затупите

Ваши острые клыки!

1972

ЖЕРТВА ТЕЛЕВИДЕНЬЯ

Есть телевизор – подайте трибуну, —

Так проору – разнесется на мили!

Он – не окно, я в окно и не плюну, —

Мне будто дверь в целый мир прорубили.

Всё на дому – самый полный обзор:

Отдых в Крыму, ураган и Кобзон.

Фильм, часть седьмая – тут можно поесть:

Я не видал предыдущие шесть.

Врубаю первую – а там ныряют, —

Ну, это так себе, а с двадцати —

«А ну-ка, девушки!» – что вытворяют!

И все – в передничках, – с ума сойти!

Есть телевизор – мне дом не квартира, —

Я всею скорбью скорблю мировою,

Грудью дышу я всем воздухом мира,

Никсона вижу с его госпожою.

Вот тебе раз! Иностранный глава —

Прямо глаз в глаз, к голове голова, —

Чуть пододвинул ногой табурет —

И оказался с главой тет-на-тет.

Потом – ударники в хлебопекарне, —

Дают про выпечку до десяти.

И вот любимая – «А ну-ка, парни!» —

Стреляют, прыгают, – с ума сойти!

Если не смотришь – ну пусть не болван ты,

Но уж, по крайности, богом убитый:

Ты же не знаешь, что ищут таланты,

Ты же не ведаешь, кто даровитый!

Как убедить мне упрямую Настю?! —

Настя желает в кино – как суббота, —

Настя твердит, что проникся я страстью

К глупому ящику для идиота.

Да, я проникся – в квартиру зайду,

Глядь – дома Никсон и Жорж Помпиду!

Вот хорошо – я бутылочку взял, —

Жорж – посошок, Ричард, правда, не стал.

Ну а действительность еще кошмарней, —

Врубил четвертую – и на балкон:

«А ну-ка, девушки!» «А ну-ка, па́рням!»

Вручают премию в О-О-ООН!

…Ну а потом, на Канатчиковой даче,

Где, к сожаленью, навязчивый сервис,

Я и в бреду всё смотрел передачи,

Всё заступался за Анджелу Дэвис.

Слышу: не плачь – всё в порядке в тайге,

Выигран матч СССР – ФРГ,

Сто негодяев захвачены в плен,

И Магомаев поет в КВН.

Ну а действительность еще шикарней —

Два телевизора – крути-верти:

«А ну-ка, девушки!» – «А ну-ка, парни!», —

За них не боязно с ума сойти!

1972

* * *

Оплавляются свечи

На старинный паркет,

И стекает на плечи

Серебро с эполет.

Как в агонии бродит

Золотое вино…

Всё былое уходит, —

Что придет – всё равно.

И, в предсмертном томленье

Озираясь назад,

Убегают олени,

Нарываясь на залп.

Кто-то дуло наводит

На невинную грудь…

Всё былое уходит, —

Пусть придет что-нибудь.

Кто-то злой и умелый,

Веселясь, наугад

Мечет острые стрелы

В воспаленный закат.

Слышно в буре мелодий

Повторение нот…

Пусть былое уходит, —

Пусть придет что придет.

1972

ТЮМЕНСКАЯ НЕФТЬ

Один чудак из партии геологов

Сказал мне, вылив грязь из сапога:

«Послал же бог на головы нам олухов!

Откуда нефть – когда кругом тайга?

И деньги вам отпущены – на тыщи те

Построить детский сад на берегу:

Вы ничего в Тюмени не отыщете —

В болото вы вгоняете деньгу!»

И шлю депеши в центр из Тюмени я:

Дела идут, всё боле-менее!..

Мне отвечают, что у них такое мнение,

Что меньше «более» у нас, а больше «менее».

А мой рюкзак

Пустой на треть.

«А с нефтью как?»

«Да будет нефть!»

Давно прошли открытий эпидемии,

И с лихорадкой поисков – борьба, —

И дали заключенье в Академии:

В Тюмени с нефтью полная труба!

Нет бога нефти здесь – перекочую я:

Раз бога нет – не будет короля!..

Но только вот нутром и носом чую я,

Что подо мной не мертвая земля!

И шлю депеши в центр из Тюмени я:

Дела идут, всё боле-менее!..

Мне отвечают, что у них сложилось мнение,

Что меньше «более» у нас, а больше «менее».

Пустой рюкзак —

Исчезла снедь…

«А с нефтью как?»

«Да будет нефть!»

И нефть пошла! Мы, по болотам рыская,

Не на пол-литра выиграли спор —

Тюмень, Сибирь, земля ханты-мансийская

Сквозила нефтью из открытых пор.

Моряк, с которым столько переругано, —

Не помню уж, с какого корабля, —

Всё перепутал и кричал испуганно:

«Земля! Глядите, братики, – земля!»

И шлю депеши в центр из Тюмени я:

Дела идут, всё боле-менее,

Что – прочь сомнение, что – есть месторождение,

Что – больше «более» у нас и меньше «менее»…

Так я узнал —

Бог нефти есть, —

И он сказал:

«Бурите здесь!»

И бил фонтан и рассыпа́лся искрами,

При свете их я Бога увидал:

По пояс голый, он с двумя канистрами

Холодный душ из нефти принимал.

И ожила земля, и помню ночью я

На той земле танцующих людей…

Я счастлив, что, превысив полномочия,

Мы взяли риск – и вскрыли вены ей!

1972

ТОВАРИЩИ УЧЕНЫЕ

Товарищи ученые, доценты с кандидатами!

Замучились вы с иксами, запутались в нулях,

Сидите, разлагаете молекулы на атомы,

Забыв, что разлагается картофель на полях.

Из гнили да из плесени бальзам извлечь пытаетесь

И корни извлекаете по десять раз на дню, —

Ох, вы там добалуетесь, ох, вы доизвлекаетесь,

Пока сгниет, запле́сневеет картофель на корню!

Автобусом до Сходни доезжаем,

А там – рысцой, и не стонать!

Небось картошку все мы уважаем, —

Когда с сольцой ее намять.

Вы можете прославиться почти на всю Европу, коль

С лопатами проявите здесь свой патриотизм, —

А то вы всем кагалом там набросились на опухоль,

Собак ножами режете, а это – бандитизм!

Товарищи ученые, кончайте поножовщину,

Бросайте ваши опыты, гидрид и ангидрид:

Садитеся в полуторки, валяйте к нам в Тамбовщину, —

А гамма-излучение денек повременит.

Полуторкой к Тамбову подъезжаем,

А там – рысцой, и не стонать!

Небось картошку все мы уважаем, —

Когда с сольцой ее намять.

К нам можно даже с семьями, с друзьями и знакомыми —

Мы славно тут разме́стимся, и скажете потом,

Что бог, мол, с ними, с генами, бог с ними, с хромосомами,

Мы славно поработали и славно отдохнем!

Товарищи ученые, Эйнштейны драгоценные,

Ньюто́ны ненаглядные, любимые до слез!

Ведь лягут в землю общую остатки наши бренные, —

Земле – ей всё едино: апатиты и навоз.

Так приезжайте, милые, – рядами и колоннами!

Хотя вы все там химики и нет на вас креста,

Но вы ж ведь там задо́хнетесь за синхрофазотронами, —

А тут места отличные – воздушные места!

Товарищи ученые, не сумлевайтесь, милые:

Коль что у вас не ладится, – ну, там, не тот аффект, —

Мы мигом к вам заявимся с лопатами и с вилами,

Денечек покумекаем – и выправим дефект!

1972

МЫ ВРАЩАЕМ ЗЕМЛЮ

От границы мы Землю вертели назад —

Было дело сначала, —

Но обратно ее закрутил наш комбат,

Оттолкнувшись ногой от Урала.

Наконец-то нам дали приказ наступать,

Отбирать наши пяди и крохи, —

Но мы помним, как солнце отправилось вспять

И едва не зашло на востоке.

Мы не меряем Землю шагами,

Понапрасну цветы теребя, —

Мы толкаем ее сапогами —

От себя, от себя!

И от ветра с востока пригнулись стога,

Жмется к скалам отара.

Ось земную мы сдвинули без рычага,

Изменив направленье удара.

Не пугайтесь, когда не на месте закат, —

Судный день – это сказки для старших, —

Просто Землю вращают куда захотят

Наши сменные роты на марше.

Мы ползем, бугорки обнимаем,

Кочки тискаем – зло, не любя,

И коленями Землю толкаем —

От себя, от себя!

Здесь никто б не нашел, даже если б хотел,

Руки кверху поднявших.

Всем живым ощутимая польза от тел:

Как прикрытье используем павших.

Этот глупый свинец всех ли сразу найдет,

Где настигнет – в упор или с тыла?

Кто-то там впереди навалился на дот —

И Земля на мгновенье застыла.

Я ступни свои сзади оставил,

Мимоходом по мертвым скорбя, —

Шар земной я вращаю локтями —

От себя, от себя!

Кто-то встал в полный рост и, отвесив поклон,

Принял пулю на вдохе, —

Но на запад, на запад ползет батальон,

Чтобы солнце взошло на востоке.

Животом – по грязи́, дышим смрадом болот,

Но глаза закрываем на запах.

Нынче по́ небу солнце нормально идет,

Потому что мы рвемся на запад.

Руки, ноги – на месте ли, нет ли, —

Как на свадьбе росу пригубя,

Землю тянем зубами за стебли —

На себя! От себя!

1972

I. ПЕСНЯ АВТОЗАВИСТНИКА

Произошел необъяснимый катаклизм:

Я шел домой по тихой улице своей —

Глядь, мне навстречу нагло прет капитализм,

Звериный лик свой скрыв под маской «Жигулей»!

Я по подземным переходам не пойду:

Визг тормозов мне – как романс о трех рублях, —

За то ль я гиб и мер в семнадцатом году,

Чтоб частный собственник глумился в «Жигулях»!

Он мне не друг и не родственник,

Он мне – заклятый враг, —

Очкастый частный собственник

В зеленых, серых, белых «Жигулях»!

Но ничего, я к старой тактике пришел:

Ушел в подполье – пусть ругают за прогул!

Сегодня ночью я три шины пропорол, —

Так полегчало – без снотворного уснул!

Дверь проломить – купил отбойный молоток,

Электродрель, – попробуй крышу пропили!

Не дам порочить наш совейский городок,

Где пиво варят золотое «Жигули»!

Он мне не друг и не родственник,

Он мне – заклятый враг, —

Очкастый частный собственник

В зеленых, серых, белых «Жигулях»!

Мне за грехи мои не будет ничего:

Я в психбольнице все права завоевал.

И я б их к стенке ставил через одного

И направлял на них груженый самосвал!

Но вскоре я машину сделаю свою —

Все части есть, – а от владения уволь:

Отполирую – и с разгону разобью

Ее под окнами отеля «Метрополь».

Нет, чтой-то ёкнуло – ведь части-то свои! —

Недосыпал, недоедал, пил только чай…

Всё, – еду, еду регистрировать в ГАИ!..

Ах, черт! – «Москвич» меня забрызгал, негодяй!

Он мне не друг и не родственник,

Он мне – заклятый враг, —

Очкастый частный собственник

В зеленых, серых, белых «Москвичах»!

1971

II. ПЕСНЯ АВТОМОБИЛИСТА

Отбросив прочь свой деревянный посох,

Упав на снег и полежав ничком,

Я встал – и сел в «погибель на колесах»,

Презрев передвижение пешком.

Я не предполагал играть с судьбою,

Не собирался спирт в огонь подлить, —

Я просто этой быстрою ездою

Намеревался жизнь себе продлить.

Подошвами своих спортивных «чешек»

Топтал я прежде тропы и полы —

И был неуязвим я для насмешек,

И был недосягаем для хулы.

Но я в другие перешел разряды —

Меня не примут в общую кадриль,

Я еду, я ловлю косые взгляды

И на меня, и на автомобиль.

Прервав общенье и рукопожатья,

Отворотилась прочь моя среда, —

Но кончилось глухое неприятье —

И началась открытая вражда.

Я в мир вкатился, чуждый нам по духу,

Все правила движения поправ, —

Орудовцы мне робко жали руку,

Вручая две квитанции на штраф.

Я во вражду включился постепенно,

Я утром зрел плоды ночных атак:

Морским узлом завязана антенна…

То был намек: с тобою будет так!

Прокравшись огородами, полями,

Вонзали шило в шины, как кинжал, —

Я ж отбивался целый день рублями —

И не сдавался, и в боях мужал.

Безлунными ночами я нередко

Противника в засаде поджидал, —

Но у него поставлена разведка —

И он в засаду мне не попадал.

И вот – как «языка» – бесшумно сняли

Передний мост и унесли во тьму.

Передний мост!.. Казалось бы – детали, —

Но без него и задний ни к чему.

Я доставал мосты, рули, колеса, —

Не за глаза красивые – за мзду.

Но понял я: не одолеть колосса, —

Назад – пока машина на ходу!

Назад, к моим нетленным пешеходам!

Пусти назад, о отворись, сезам!

Назад в метро, к подземным переходам!

Разгон, руль влево и – по тормозам!

…Восстану я из праха, вновь обыден,

И улыбнусь, выплевывая пыль:

Теперь народом я не ненавидим

За то, что у меня автомобиль!

1972

ТОТ, КОТОРЫЙ НЕ СТРЕЛЯЛ

Я вам мозги не пудрю —

Уже не тот завод:

В меня стрелял поу́тру

Из ружей целый взвод.

За что мне эта злая,

Нелепая стезя —

Не то чтобы не знаю, —

Рассказывать нельзя.

Мой командир меня почти что спас,

Но кто-то на расстреле настоял…

И взвод отлично выполнил приказ, —

Но был один, который не стрелял.

Судьба моя лихая

Давно наперекос:

Однажды языка я

Добыл, да не донес, —

И особист Суэтин,

Неутомимый наш,

Еще тогда приметил

И взял на карандаш.

Он выволок на свет и приволок

Подколотый, подшитый матерьял…

Никто поделать ничего не смог.

Нет – смог один, который не стрелял.

Рука упала в пропасть

С дурацким звуком «Пли!» —

И залп мне выдал пропуск

В ту сторону земли.

Но слышу: «Жив, зараза, —

Тащите в медсанбат.

Расстреливать два раза

Уставы не велят».

А врач потом всё цокал языком

И, удивляясь, пули удалял, —

А я в бреду беседовал тайком

С тем пареньком, который не стрелял.

Я раны, как собака, —

Лизал, а не лечил;

В госпиталях, однако, —

В большом почете был.

Ходил в меня влюбленный

Весь слабый женский пол:

«Эй ты, недострелённый,

Давай-ка на укол!»

Наш батальон геройствовал в Крыму,

И я туда глюкозу посылал —

Чтоб было слаще воевать ему.

Кому? Тому, который не стрелял.

Я пил чаек из блюдца,

Со спиртиком бывал…

Мне не пришлось загнуться,

И я довоевал.

В свой полк определили, —

«Воюй! – сказал комбат. —

А что недострелили —

Так я не виноват».

Я очень рад был – но, присев у пня,

Я выл белугой и судьбину клял:

Немецкий снайпер дострелил меня, —

Убив того, который не стрелял.

1972

ЧУЖАЯ КОЛЕЯ

Сам виноват – и слезы лью,

и охаю:

Попал в чужую колею

глубокую.

Я цели намечал свои

на выбор сам —

А вот теперь из колеи

не выбраться.

Крутые скользкие края

Имеет эта колея.

Я кляну проложивших ее —

Скоро лопнет терпенье мое —

И склоняю, как школьник плохой:

Колею, в колее, с колеёй…

Но почему неймется мне —

нахальный я, —

Условья, в общем, в колее

нормальные:

Никто не стукнет, не притрет —

не жалуйся, —

Желаешь двигаться вперед —

пожалуйста!

Отказа нет в еде-питье

В уютной этой колее —

И я живо себя убедил:

Не один я в нее угодил, —

Так держать – колесо в колесе! —

И доеду туда, куда все.

Вот кто-то крикнул сам не свой:

«А ну пусти!» —

И начал спорить с колеей

по глупости.

Он в споре сжег запас до дна

тепла души —

И полетели клапана́

и вкладыши.

Но покорежил он края —

И шире стала колея.

Вдруг его обрывается след…

Чудака оттащили в кювет,

Чтоб не мог он нам, задним, мешать

По чужой колее проезжать.

Вот и ко мне пришла беда —

стартёр заел, —

Теперь уж это не езда,

а ёрзанье.

И надо б выйти, подтолкнуть —

но прыти нет, —

Авось подъедет кто-нибудь

и вытянет.

Напрасно жду подмоги я —

Чужая эта колея.

Расплеваться бы глиной и ржой

С колеей этой самой – чужой, —

Тем, что я ее сам углубил,

Я у задних надежду убил.

Прошиб меня холодный пот

до косточки,

И я прошелся чуть вперед

по досточке, —

Гляжу – размыли край ручьи

весенние,

Там выезд есть из колеи —

спасение!

Я грязью из-под шин плюю

В чужую эту колею.

Эй вы, задние, делай как я!

Это значит – не надо за мной,

Колея эта – только моя,

Выбирайтесь своей колеей!

1973

ЗАТЯЖНОЙ ПРЫЖОК

Хорошо, что за ревом не слышалось звука,

Что с позором своим был один на один:

Я замешкался возле открытого люка —

И забыл пристегнуть карабин.

Мне инструктор помог – и коленом пинок —

Перейти этой слабости грань:

За обычное наше «Смелее, сынок!»

Принял я его сонную брань.

И оборвали крик мой,

И обожгли мне щеки

Холодной острой бритвой

Восходящие потоки.

И звук обратно в печень мне

Вогнали вновь на вдохе

Веселые, беспечные

Воздушные потоки.

Я попал к ним в умелые, цепкие руки:

Мнут, швыряют меня – что хотят, то творят!

И с готовностью я сумасшедшие трюки

Выполняю шутя – все подряд.

Есть ли в этом паденье какой-то резон,

Я узнаю потом, а пока —

То валился в лицо мне земной горизонт,

То шарахались вниз облака.

И обрывали крик мой,

И выбривали щеки

Холодной острой бритвой

Восходящие потоки.

И кровь вгоняли в печень мне,

Упруги и жестоки,

Невидимые встречные

Воздушные потоки.

Но рванул я кольцо на одном вдохновенье,

Как рубаху от ворота или чеку.

Это было в случайном свободном паденье —

Восемнадцать недолгих секунд.

…А теперь – некрасив я, горбат с двух сторон,

В каждом горбе – спасительный шелк.

Я на цель устремлен и влюблен, и влюблен

В затяжной неслучайный прыжок!

И обрывают крик мой,

И выбривают щеки

Холодной острой бритвой

Восходящие потоки.

И проникают в печень мне

На выдохе и вдохе

Бездушные и вечные

Воздушные потоки.

Беспримерный прыжок из глубин стратосферы —

По сигналу «Пошел!» я шагнул в никуда, —

За невидимой тенью безликой химеры,

За свободным паденьем – айда!

Я пробьюсь сквозь воздушную ватную тьму,

Хоть условья паденья не те.

Но и падать свободно нельзя – потому,

Что мы падаем не в пустоте.

И обрывают крик мой,

И выбривают щеки

Холодной острой бритвой

Восходящие потоки.

На мне мешки заплечные,

Встречаю – руки в боки —

Прямые, безупречные

Воздушные потоки.

Ветер в уши сочится и шепчет скабрезно:

«Не тяни за кольцо – скоро легкость придет…»

До земли триста метров – сейчас будет поздно!

Ветер врет, обязательно врет!

Стропы рвут меня вверх, выстрел купола – стоп!

И – как не было этих минут.

Нет свободных падений с высот, но зато —

Есть свобода раскрыть парашют!

Мне охлаждают щеки

И открывают веки

Исполнены потоки

Забот о человеке!

Глазею ввысь печально я —

Там звезды одиноки —

И пью горизонтальные

Воздушные потоки.

1973

ПАМЯТНИК

Я при жизни был рослым и стройным,

Не боялся ни слова, ни пули

И в привычные рамки не лез, —

Но с тех пор, как считаюсь покойным,

Охромили меня и согнули,

К пьедесталу прибив ахиллес.

Не стряхнуть мне гранитного мяса

И не вытащить из постамента

Ахиллесову эту пяту,

И железные ребра каркаса

Мертво схвачены слоем цемента, —

Только судороги по хребту.

Я хвалился косою саженью —

Нате смерьте! —

Я не знал, что подвергнусь суженью

После смерти, —

Но в обычные рамки я всажен —

На́ спор вбили,

А косую неровную сажень —

Распрямили.

И с меня, когда взял я да умер,

Живо маску посмертную сняли

Расторопные члены семьи, —

И не знаю, кто их надоумил, —

Только с гипса вчистую стесали

Азиатские скулы мои.

Мне такое не мнилось, не снилось,

И считал я, что мне не грозило

Оказаться всех мертвых мертвей, —

Но поверхность на слепке лоснилась,

И могильною скукой сквозило

Из беззубой улыбки моей.

Я при жизни не клал тем, кто хищный,

В пасти палец,

Подходившие с меркой обычной —

Отступались, —

Но по снятии маски посмертной —

Тут же в ванной —

Гробовщик подошел ко мне с меркой

Деревянной…

А потом, по прошествии года, —

Как венец моего исправленья —

Крепко сбитый литой монумент

При огромном скопленье народа

Открывали под бодрое пенье, —

Под мое – с намагниченных лент.

Тишина надо мной раскололась —

Из динамиков хлынули звуки,

С крыш ударил направленный свет, —

Мой отчаяньем сорванный голос

Современные средства науки

Превратили в приятный фальцет.

Я немел, в покрывало упрятан, —

Все там будем! —

Я орал в то же время кастратом

В уши людям.

Саван сдернули – как я обужен, —

Нате смерьте! —

Неужели такой я вам нужен

После смерти?!

Командора шаги злы и гулки.

Я решил: как во времени оном —

Не пройтись ли, по плитам звеня? —

И шарахнулись толпы в проулки,

Когда вырвал я ногу со стоном

И осыпались камни с меня.

Накренился я – гол, безобразен, —

Но и падая – вылез из кожи,

Дотянулся железной клюкой, —

И, когда уже грохнулся наземь,

Из разодранных рупоров всё же

Прохрипел я похоже: «Живой!»

1973

ДИАЛОГ У ТЕЛЕВИЗОРА

– Ой, Вань, гляди, какие клоуны!

Рот – хочь завязочки пришей…

Ой, до чего, Вань, размалеваны,

И голос – как у алкашей!

А тот похож – нет, правда, Вань, —

На шурина – такая ж пьянь.

Ну нет, ты глянь, нет-нет, ты глянь, —

Я – правду, Вань!

– Послушай, Зин, не трогай шурина:

Какой ни есть, а он – родня, —

Сама намазана, прокурена —

Гляди, дождешься у меня!

А чем болтать – взяла бы, Зин,

В антракт сгоняла в магазин…

Что, не пойдешь? Ну, я – один, —

Подвинься, Зин!..

– Ой, Вань, гляди, какие карлики!

В джерси одеты, не в шевьёт, —

На нашей Пятой швейной фабрике

Такое вряд ли кто пошьет.

А у тебя, ей-богу, Вань,

Ну все друзья – такая рвань

И пьют всегда в такую рань

Такую дрянь!

– Мои друзья – хоть не в болонии,

Зато не тащут из семьи, —

А гадость пьют – из экономии:

Хоть поутру – да на свои!

А у тебя самой-то, Зин,

Приятель был с завода шин,

Так тот – вообще хлебал бензин, —

Ты вспомни, Зин!..

– Ой, Вань, гляди-кось – попугайчики!

Нет, я, ей-богу, закричу!..

А это кто в короткой маечке?

Я, Вань, такую же хочу.

В конце квартала – правда, Вань, —

Ты мне такую же сваргань…

Ну что «отстань», опять «отстань», —

Обидно, Вань!

– Уж ты б, Зин, лучше помолчала бы —

Накрылась премия в квартал!

Кто мне писал на службу жалобы?

Не ты?! Да я же их читал!

К тому же эту майку, Зин,

Тебе напяль – позор один.

Тебе шитья пойдет аршин —

Где деньги, Зин?..

– Ой, Вань, умру от акробатиков!

Смотри, как вертится, нахал!

Завцеха наш – товарищ Сатиков —

Недавно в клубе так скакал.

А ты придешь домой, Иван,

Поешь и сразу – на диван,

Иль, вон, кричишь, когда не пьян…

Ты что, Иван?

– Ты, Зин, на грубость нарываешься,

Всё, Зин, обидеть норовишь!

Тут за день так накувыркаешься…

Придешь домой – там ты сидишь!

Ну, и меня, конечно, Зин,

Всё время тянет в магазин, —

А там – друзья… Ведь я же, Зин,

Не пью один!

1973

ПЕСЕНКА ПРО КОЗЛА ОТПУЩЕНИЯ

В заповеднике (вот в каком – забыл)

Жил да был Козел – роги длинные, —

Хоть с волками жил – не по-волчьи выл —

Блеял песенки всё козлиные.

И пощипывал он травку, и нагуливал бока,

Не услышишь от него худого слова, —

Толку было с него, правда, как с козла молока,

Но вреда, однако, тоже – никакого.

Жил на выпасе, возле о́зерка, —

Не вторгаясь в чужие владения, —

Но заметили скромного Козлика

И избрали в козлы отпущения!

Например, Медведь – баламут и плут —

Обхамит кого-нибудь по-медвежьему, —

Враз Козла найдут, приведут и бьют:

По рогам ему и промеж ему…

Не противился он, серенький, насилию со злом,

А сносил побои весело и гордо.

Сам Медведь сказал: «Робяты, я горжусь Козлом —

Героическая личность, козья морда!»

Берегли Козла как наследника, —

Вышло даже в лесу запрещение

С территории заповедника

Отпускать Козла отпущения.

А Козел себе всё скакал козлом,

Но пошаливать он стал втихомолочку:

Как-то бороду завязал узлом —

Из кустов назвал Волка сволочью.

А когда очередное отпущенье получал —

Всё за то, что волки лишку откусили, —

Он, как будто бы случайно, по-медвежьи зарычал, —

Но внимания тогда не обратили.

Пока хищники меж собой дрались,

В заповеднике крепло мнение,

Что дороже всех медведей и лис —

Дорогой Козел отпущения!

Услыхал Козел – да и стал таков:

«Эй вы, бурые, – кричит, – эй вы, пегие!

Отниму у вас рацион волков

И медвежие привилегии!

Покажу вам «козью морду» настоящую в лесу,

Распишу туда-сюда по трафарету, —

Всех на роги намотаю и по кочкам разнесу,

И ославлю по всему по белу свету!

Не один из вас будет землю жрать,

Все подохнете без прощения, —

Отпускать грехи кому – это мне решать:

Это я – Козел отпущения!»

…В заповеднике (вот в каком – забыл)

Правит бал Козел не по-прежнему:

Он с волками жил – и по-волчьи взвыл, —

И рычит теперь по-медвежьему.

1973

БАЛЛАДА О МАЛЕНЬКОМ ЧЕЛОВЕКЕ

Погода славная,

а это главное,

И мне на ум пришла идейка презабавная, —

Но не о Господе

и не о космосе —

Все эти новости уже обрыдли до́ смерти.

Сказку, миф, фантасмагорию

Пропою вам с хором ли, один ли, —

Слушайте забавную историю

Некоего мистера Мак-Кинли —

Не супермена, не ковбоя, не хавбека,

А просто маленького, просто человека.

Кто он такой – герой ли, сукин сын ли —

Наш симпатичный господин Мак-Кинли, —

Валяйте выводы, составьте мнение

В конце рассказа в меру разумения.

Ну что, договорились? Если так —

Привет! Буэнос диас! Гутен таг!

Ночуешь в спаленках

в обоях аленьких

И телевиденье глядишь для самых маленьких.

С утра полчасика

займет гимнастика —

Прыжки, гримасы, отжимание от пластика.

И трясешься ты в автобусе,

На педали жмешь, гремя костями, —

Сколько вас на нашем тесном глобусе

Весело работает локтями!

Как наркоманы – кокаин и как больные,

В заторах нюхаешь ты газы выхлопные.

Но строен ты – от суеты худеют,

Бодреют духом, телом здоровеют.

Через собратьев ты переступаешь,

Но успеваешь, все же успеваешь

Знакомым огрызнуться на ходу:

«Салют! День добрый! Хау ду ю ду!»

Для созидания

в коробки-здания

Ты заползаешь, как в загоны на заклание.

В поту и рвении,

в самозабвении

Ты создаешь, творишь и рушишь в озарении.

Люди, власти не имущие!

Кто-то вас со злого перепою,

Маленькие, но и всемогущие,

Окрестил безликою толпою.

Будь вы на поле, у станка, в конторе, в классе, —

Но вы причислены к какой-то серой массе.

И в перерыв – в час подлинной свободы —

Вы наскоро жуете бутерброды, —

Что ж, эти сэндвичи – предметы сбыта.

Итак, приятного вам аппетита!

Нелегкий век стоит перед тобой,

И все же – гутен морген, дорогой!

Дела семейные,

платки нашейные,

И пояса, и чудеса галантерейные, —

Цена кусается,

жена ласкается, —

Махнуть рукою – да рука не подымается.

Цену вежливо и тоненько

Пропищит волшебник-трикотажник, —

Ты с невозмутимостью покойника

Наизнанку вывернешь бумажник.

Все ваши будни да и праздники – морозны,

И вы с женою, как на кладбище, серьезны.

С холодных стен с огромного плаката

На вас глядят веселые ребята,

И улыбаются во всех витринах

Отцы семейств в штанах и лимузинах.

Откормленные люди на щитах

Приветствуют по-братски – гутен таг!

Откуда денежка?

Куда ты денешься?

Тебе полвека, друг, а ты еще надеешься?

Не жди от ближнего —

моли всевышнего, —

Уж он всегда тебе пошлет ребенка лишнего!

Трое, четверо и шестеро…

Вы, конечно, любите сыночков!

Мировое детское нашествие

Бестий, сорванцов и ангелочков!

Ты улыбаешься обложкам и нарядам,

Но твердо веришь: удивительное рядом.

Не верь, старик, что мы за все в ответе,

Что где-то дети гибнут – те, не эти:

Чуть-чуть задуматься – хоть вниз с обрыва, —

А жить-то надо, надо жить красиво!

Передохни, расслабься – перекур!

Гуд дэй, дружище! Пламенный бонжур!

Ах, люди странные,

пустокарманные,

Вы, постоянные клиенты ресторанные, —

Мошны бездонные,

стомиллионные —

Вы наполняете, вы, то́лпы стадионные!

И ничто без вас не крутится —

Армии, правители и судьи.

Но у сильных в горле, словно устрица,

Вы скользите, маленькие люди!

И так о маленьком пекутся человеке,

Что забывают лишний ноль вписать на чеке.

Ваш кандидат – а в прошлом он лабазник —

Вам иногда устраивает праздник, —

И не безлики вы, и вы – не тени,

Коль надо в урны бросить бюллетени!

А «маленький!» – хорошее словцо, —

Кто скажет так – ты плюнь ему в лицо, —

Пусть это слово будет не в ходу!

Привет, Мак-Кинли! Хау ду ю ду!

1973

ПРЕРВАННЫЙ ПОЛЕТ

Кто-то высмотрел плод, что неспел, —

Потрусили за ствол – он упал…

Вот вам песня о том, кто не спел

И что голос имел – не узнал.

Может, были с судьбой нелады

И со случаем плохи дела,

А тугая струна на лады

С незаметным изъяном легла.

Он начал робко с ноты до,

Но не допел ее, не до…

Не дозвучал его аккорд

И никого не вдохновил.

Собака лаяла, а кот —

Мышей ловил.

Смешно, не правда ли, смешно!

А он шутил – недошутил,

Недораспробовал вино,

И даже недопригубил.

Он пока лишь затеивал спор,

Неуверенно и не спеша, —

Словно капельки пота из пор,

Из-под кожи сочилась душа.

Только начал дуэль на ковре —

Еле-еле, едва приступил,

Лишь чуть-чуть осмотрелся в игре,

И судья еще счет не открыл.

Он знать хотел всё от и до,

Но не добрался он, не до…

Ни до догадки, ни до дна,

Не докопался до глубин

И ту, которая одна, —

Недолюбил.

Смешно, не правда ли, смешно!

А он спешил – недоспешил, —

Осталось недорешено

Всё то, что он недорешил.

Ни единою буквой не лгу —

Он был чистого слога слуга,

И писал ей стихи на снегу…

К сожалению, тают снега!

Но тогда еще был снегопад,

И свобода писать на снегу, —

И большие снежинки и град

Он губами хватал на бегу.

Но к ней в серебряном ландо

Он не добрался и не до…

Не добежал бегун, беглец,

Не долетел, не доскакал,

А звездный знак его – Телец —

Холодный Млечный Путь лакал.

Смешно, не правда ли, смешно,

Когда секунд недостает, —

Недостающее звено,

И недолет, и недолет!

Смешно, не правда ли? Ну вот, —

И вам смешно, и даже мне —

Конь на скаку и птица влет, —

По чьей вине?..

1973

БАЛЛАДА О МАНЕКЕНАХ

Семь дней усталый старый Бог

В запале, в зашоре, в запаре

Творил убогий наш лубок

И каждой твари по паре.

Ему творить – потеха, —

И вот себе взамен

Бог создал человека

Как пробный манекен.

Идея эта не нова

И не обхаяна никем —

Я докажу как дважды два:

Адам – был первый манекен.

А мы – ошметки хромосом,

Огрызки божественных генов, —

Идем проторенным путем —

И создаем манекенов.

Лишенные надежды

Без мук родить – живых,

Ряди́м в свои одежды

Бездушных кукол восковых.

Ругать меня повремени,

А оглянись по сторонам:

Хоть нам подобные они,

Но не живут подобно нам.

Твой нос расплюснут на стекле,

Глазеешь – и ломит в затылке, —

А там – сидят они в тепле

И скалят зубы в ухмылке.

Вон тот кретин в халате

Смеется над тобой:

Мол, жив еще, приятель!

Доволен ли судьбой?

Гляди – красотка, – чем плоха:

Загар – и патлы до колен!

Ее – закутанный в меха —

Ласкает томный манекен.

Их жизнь и вправду хороша:

Их холят, лелеют и греют,

Они не тратят ни гроша

И плюс к тому не стареют.

Пусть лупят по башке нам,

Толкают нас и бьют, —

Но куклам-манекенам

Мы создали уют.

Они так вежливы – взгляни!

Их не волнует ни черта.

И жизнерадостны они,

И нам, безумным, не чета.

Он никогда не одинок —

В салоне, в постели, в бильярдной, —

Невозмутимый словно йог,

Галантный и элегантный.

Хочу такого плена —

Свобода мне не впрок!

Я вместо манекена

Хочу прожить денек!

На манекенские паи

Согласен, даже на пари.

В приятный круг его семьи

Желаю, черт меня дери!

Я предлагаю смелый план

Возможных сезонных обменов:

Мы, люди, – в их бездушный клан,

А вместо нас – манекенов.

Но я готов поклясться,

Что где-нибудь заест, —

Они не согласятся

На перемену мест.

Из них, конечно, ни один

Нам не уступит свой уют —

Из этих солнечных витрин

Они без боя не уйдут.

Сдается мне, они хитрят —

И, тайно расправивши члены,

Когда живые люди спят,

Выходят в ночь манекены.

Машины выгоняют —

И мчат так, что – держись!

Бузят и прожигают

Свою ночную жизнь.

Такие подвиги творят,

Что мы за год не натворим,

Но возвращаются назад, —

Ах, как завидую я им!

Мы скачем, скачем вверх и вниз,

Кропаем и клеим на стенах

Наш главный лозунг и девиз:

«Забота о манекенах».

Недавно был – читали? —

Налет на магазин, —

В них сколько ни стреляли —

Не умер ни один.

Его налогом не согнуть,

Не сдвинуть повышеньем цен…

Счастливый путь, счастливый путь!

Будь счастлив, мистер манекен!

Но, как индусы, мы живем

Надеждою смертных и тленных,

Что если завтра мы умрем —

Воскреснем вновь в манекенах.

Так что не хнычь, ребята, —

Наш день еще придет, —

Храните, люди, свято

Весь манекенский род!

Болезни в нас обострены —

Уже не станем мы никем…

Грядет надежда всей страны —

Здоровый, крепкий манекен!

1973

ПЕСНЯ БИЛЛА СИГГЕРА

Вот это да! Вот это да!

Сквозь мрак и вечность-решето

Из зала Страшного суда

Явилось то – не знаю что.

Играйте туш!

Быть может, он —

Умерший муж

Несчастных жен,

Больных детей

Больной отец,

Благих вестей

Шальной гонец!

Вот это да! Вот это да!

Спустился к нам – не знаем кто, —

Как снег на голову, сюда

Упал тайком – инкогнито!

Но кто же он —

Хитрец и лгун?

Или – шпион,

Или колдун?

Каких дворцов

Он господин,

Каких отцов

Заблудший сын?

Вот это да! Вот это да!

И я спросил, как он рискнул —

Из ниоткуда в никуда

Перешагнул, перешагнул?

Он мне: «Внемли́!» —

И я внимал,

Что он с земли

Вчера сбежал,

Решил: нырну

Я в гладь и тишь, —

Но в тишину

Без денег – шиш!

Мол, прошмыгну

Как мышь, как вошь, —

Но в тишину

Не прошмыгнешь!

Вот это да! Вот это да!

Он повидал печальный край, —

В аду – бардак и лабуда, —

И он опять – в наш грешный рай.

Итак, оттуда

Он удрал,

Его Иуда

Обыграл —

И в «тридцать три»,

И в «сто одно».

Смотри! Смотри!

Он видел дно!

Он видел ад,

Но сделал он

Свой шаг назад —

И воскрешен!

Вот это да! Вот это да!

Прошу любить – играйте марш!

Мак-Кинли – маг, суперзвезда,

Мессия наш, мессия наш!

Владыка тьмы

Его отверг,

Но примем мы —

Он человек!

Душ не губил

Сей славный муж,

Самоубий —

Ство – просто чушь!

Хоть это де —

Шево и враз —

Не проведешь

Его и нас!

Вот это да! Вот это да!

Вскричал петух и пробил час!

Мак-Кинли – бог, суперзвезда, —

Он среди нас, он среди нас!

Он рассудил,

Что вечность – хлам, —

И запылил

На свалку к нам.

Он даже спьяну

Не дурил,

Марихуану

Не курил.

И мы хотим

Отдать концы, —

Мы бегством мстим —

Мы беглецы!

Вот это да! Вот это да!

1973

БАЛЛАДА ОБ ОРУЖИИ

По миру люди маленькие носятся, живут себе

в рассрочку, —

Плохие и хорошие, гуртом и в одиночку.

Хороших знаю хуже я —

У них, должно быть, – крылья!

С плохими – даже дружен я, —

Они хотят оружия,

Оружия, оружия

насилья!

Большие люди – туз и крез —

Имеют страсть к ракетам,

А маленьким – что делать без

Оружья в мире этом?

Гляди – вот тот ханыга —

В кармане денег нет,

Но есть в кармане фига —

Взведенный пистолет.

Мечтает он об ужине

Уже с утра и днем,

А пиджачок обуженный —

Топорщится на нем.

И с ним пройдусь охотно я

Под вечер налегке,

Смыкая пальцы потные

На спусковом крючке.

Я целеустремленный, деловитый,

Подкуренный, подколотый, подпитый!

Эй, что вы на меня уставились – я вроде не калека!

Мне горло промочить – и я сойду за человека.

Сходитесь, неуклюжие,

Со мной травить баланду, —

И сразу после ужина

Спою вам про оружие,

Оружие, оружие

балладу!

Большой игрок, хоть ростом гном, —

Сражается в картишки,

Блефуют крупно в основном

Ва-банк большие шишки.

И балуются бомбою, —

У нас такого нет,

К тому ж мы – люди скромные:

Нам нужен пистолет.

И вот в кармане – купленный

Обычный пистолет

И острый, как облупленный

Знакомый всем – стилет.

Снуют людишки в ужасе

По правой стороне,

А мы во всеоружасе

Шагаем по стране.

Под дуло попадающие лица,

Лицом к стене! Стоять! Не шевелиться!

Напрасно, парень, за забвеньем ты шаришь

по аптекам, —

Купи себе хотя б топор – и станешь человеком!

Весь вывернусь наружу я —

И голенькую правду

Спою других не хуже я

Про милое оружие,

Оружие, оружие

балладу!

Купить белье нательное?

Да чёрта ли вам в нем!

Купите – огнестрельное, —

Направо за углом.

Ну, начинайте! Ну же!

Стрелять учитесь все!

В газетах про оружье —

На каждой полосе.

Вот сладенько под ложечкой,

Вот горько на душе:

Ухлопали художничка

За фунт папье-маше.

Ату! Стреляйте досыту —

В людей, щенков, котят, —

Продажу, слава господу,

Не скоро запретят!

Пока оружье здесь не под запретом,

Не бойтесь – всё в порядке в мире этом!

Не страшно без оружия – зубастой барракуде,

Большой и без оружия – большой, нам в утешенье, —

А маленькие люди – без оружия не люди:

Все маленькие люди без оружия – мишени.

Большие – лупят по слонам,

Гоняются за тиграми,

А мне, а вам – куда уж нам

Шутить такими играми!

Пускай большими сферами —

Большие люди занимаются, —

Один уже играл с «пантерами»,

Другие – доиграются…

У нас в кармане «пушечка» —

Малюсенькая, новая, —

И нам земля – подушечка,

Подстилочка пуховая.

Кровь жидкая, болотная

Пульсирует в виске,

Синеют пальцы потные

На спусковом крючке.

Мы – маленькие люди, – на обществе прореха.

Но если вы посмотрите на нас со стороны —

За узкими плечами небольшого человека

Стоят понуро, хмуро дуры – две больших войны.

«Коль тих и скромен – не убьют» —

Всё домыслы досужие, —

У нас недаром продают

Любезное оружие!

А тут еще норд-ост подул —

Цена установилась сходная, —

У нас, благодаренье Господу,

Страна пока свободная!

Ах, эта жизнь грошовая,

Как пыль, – подуй и нет! —

Поштучная, дешевая —

Дешевле сигарет.

И рвется жизнь-чудачка,

Как тонкий волосок, —

Одно нажатье пальчика

На спусковой крючок!

Пока легка покупка – мы все в порядке с вами,

Нам жизнь отнять – как плюнуть, – нас учили

воевать!

Кругом и без войны – война, а с голыми руками —

Ни пригрозить, ни пригвоздить, ни самолет угнать!

Для пуль – все досягаемы, —

Ни черта нет, ни бога им,

И мы себе стреляем и

Мы никого не трогаем.

Стрельбе, азарту все цвета,

Все возрасты покорны:

И стар, и млад, и тот, и та,

И – желтый, белый, черный.

Опять сосет под ложечкой.

Привычнее уже

Убийца на обложечке,

Девулька в неглиже.

Наш мир кишит неудачниками

С топориками в руке

И мальчиками с пальчиками

На спусковом крючке!

1973

БАЛЛАДА ОБ УХОДЕ В РАЙ

Вот твой билет, вот твой вагон —

Всё в лучшем виде, – одному тебе дано

В цветном раю увидеть сон —

Трехвековое непрерывное кино.

Всё позади, – уже сняты́

Все отпечатки, контрабанды не берем;

Как херувим, стерилен ты,

А класс второй – не высший класс, зато – с бельем.

Вот и сбывается всё, что пророчится:

Уходит поезд в небеса – счастливый путь!

Ах, как нам хочется, как всем нам хочется

Не умереть, а именно – уснуть!

Земной перрон! Не унывай!

И не кричи – для наших воплей он оглох.

Один из нас поехал в рай, —

Он встретит Бога там – ведь есть, наверно, Бог!

Ты передай ему привет,

А позабудешь – ничего, переживем:

Осталось нам немного лет,

Мы пошустрим – и, как положено, умрем.

Вот и сбывается всё, что пророчится:

Уходит поезд в небеса – счастливый путь!

Ах, как нам хочется, как всем нам хочется

Не умереть, а именно – уснуть!

Не всем дано поспать в раю,

Но кое-что мы здесь успеем натворить:

Подраться, спеть, – вот я – пою,

Другие – любят, третьи – думают любить.

Уйдут, как мы, в ничто без сна

И сыновья, и внуки внуков в трех веках…

Не дай господь, чтобы – война, —

А то мы правнуков оставим в дураках!

Вот и сбывается всё, что пророчится:

Уходит поезд в небеса – счастливый путь!

Ах, как нам хочется, как всем нам хочется

Не умереть, а именно – уснуть!

Тебе плевать и хоть бы хны:

Лежишь, миляга, принимаешь вечный кайф, —

И нет забот, и нет вины, —

Ты – молодчина, это место подыскав.

…Разбудит вас какой-то тип

И впустит в мир, где в прошлом – во́йны, вонь и рак,

Где побежден гонконгский грипп, —

На всем готовеньком ты счастлив ли, дурак?!

Вот и сбывается всё, что пророчится:

Уходит поезд в небеса – счастливый путь!

Ах, как нам хочется, как всем нам хочется

Не умереть, а именно – уснуть!

Итак, прощай, – звенит звонок!

Счастливый путь! Храни тебя от всяких бед!

А если там и вправду – Бог,

Ты всё же вспомни – передай ему привет!

1973

КТО ЗА ЧЕМ БЕЖИТ

На дистанции – четверка первачей, —

Каждый думает, что он-то побойчей,

Каждый думает, что меньше всех устал,

Каждый хочет на высокий пьедестал.

Кто-то кровью холодней, кто горячей, —

Все наслушались напутственных речей,

Каждый съел примерно поровну харчей, —

Но судья не зафиксирует ничьей.

А борьба на всем пути —

В общем, равная почти.

«Расскажите, как идут,

бога ради, а?»

«Телевиденье тут

вместе с радио!

Нет особых новостей —

всё равнехонько,

Но зато наказ страстей —

о-хо-хо какой!»

Номер первый – рвет подметки как герой,

Как под гору катит, хочет под горой

Он в победном ореоле и в пылу

Твердой поступью приблизиться к котлу.

Почему высоких мыслей не имел? —

Потому что в детстве мало каши ел,

Голодал он в этом детстве, не дерзал, —

Успевал переодеться – и в спортзал.

Что ж, идеи нам близки —

Первым лучшие куски,

А вторым – чего уж тут,

он всё выверил —

В утешение дадут

кости с ливером.

Номер два – далек от плотских тех утех, —

Он из сытых, он из этих, он из тех, —

Он надеется на славу, на успех —

И уж ноги задирает выше всех.

Ох, наклон на вираже – бетон у щек!

Краше некуда уже, а он – еще!

Он стратег, он даже тактик, словом – спец, —

Сила, воля плюс характер – молодец!

Четок, собран, напряжен

И не лезет на рожон, —

Этот – будет выступать

на Салониках,

И детишек поучать

в кинохрониках,

И соперничать с Пеле

в закаленности,

И являть пример целе —

устремленности!

Номер третий – убелен и умудрен, —

Он всегда – второй надежный эшелон, —

Вероятно, кто-то в первом заболел,

Ну а может, его тренер пожалел.

И назойливо в ушах звенит струна:

У тебя последний шанс, эх, старина!

Он в азарте – как мальчишка, как шпана, —

Нужен спурт – иначе крышка и хана!

Переходит сразу он

В задний старенький вагон,

Где былые имена —

предынфарктные,

Где местам одна цена —

все плацкартные.

А четвертый – тот, что крайний, боковой, —

Так бежит – ни для чего, ни для кого:

То приблизится – мол, пятки оттопчу,

То отстанет, постоит – мол, так хочу.

Не проглотит первый лакомый кусок,

Не надеть второму лавровый венок,

Ну а третьему – ползти

На запа́сные пути…

Сколько все-таки систем

в беге нынешнем! —

Он вдруг взял да сбавил темп

перед финишем,

Майку сбросил – вот те на! —

не противно ли?

Поведенье бегуна —

неспортивное!

На дистанции – четверка первачей,

Злых и добрых, бескорыстных и рвачей.

Кто из них что исповедует, кто чей?

…Отделяются лопатки от плечей —

И летит уже четверка первачей!

1974

КУПЛЕТЫ НЕЧИСТОЙ СИЛЫ

– Я – Баба Яга,

Вот и вся недолга́,

Я езжу в немазаной ступе.

Я к русскому духу не очень строга:

Люблю его… сваренным в супе.

Ох, надоело по лесу гонять,

Зелье я переварила…

– Нет, чтой-то стала совсем изменять

Наша нечистая сила!

– Добрый день! Добрый тень!

Я дак Оборотень, —

Неловко вчерась обернулся:

Хотел превратиться в дырявый плетень,

Да вот посередке запнулся.

Кто я теперь – самому не понять, —

Эк меня, братцы, скривило!..

– Нет, чтой-то стала совсем изменять

Наша нечистая сила!

– Я – старый больной

Озорной Водяной,

Но мне надоела квартира:

Лежу под корягой, простуженный, злой,

А в омуте – мокро и сыро.

Вижу намедни – утопленник. Хвать!

А он меня – пяткой по рылу!..

– Нет, перестали совсем уважать

Нашу нечистую силу!

– Такие дела:

Лешачиха со зла,

Лишив меня лешевелюры,

Вчера из дупла на мороз прогнала —

У ей с Водяным шуры-муры.

Со́ свету стали совсем изживать —

Прост-таки гонят в могилу…

– Нет, перестали совсем уважать

Нашу нечистую силу!

1974

ПЕСНЯ ПРО ДЖЕЙМСА БОНДА, АГЕНТА 007

Себя от надоевшей славы спрятав,

В одном из их Соединенных Штатов,

В глуши и в дебрях чуждых нам систем

Жил-был известный больше чем Иуда,

Живое порожденье Голливуда —

Артист, Джеймс Бонд, шпион, агент 07.

Был этот самый парень —

Звезда, ни дать ни взять, —

Настолько популярен,

Что страшно рассказать.

Да шуточное ль дело —

Почти что полубог!

Известный всем Марчелло

В сравненье с им – щенок.

Он на своей на загородной вилле

Скрывался, чтоб его не подловили,

И умирал от скуки и тоски.

А то, бывало, встретят у квартиры —

Набросятся и рвут на сувениры

Последние штаны и пинджаки.

Вот так и жил как в клетке,

Ну а в кино – потел:

Различные разведки

Дурачил как хотел.

То ходит в чьей-то шкуре,

То в пепельнице спит,

А то на абажуре

Ково-нибудь соблазнит.

И вот артиста этого – Джеймс Бонда —

Товарищи из Госафильмофонда

В совместную картину к нам зовут, —

Чтоб граждане его не узнавали,

Он к нам решил приехать в одеяле:

Мол, всё равно на клочья разорвут.

Ну посудите сами:

На про́водах в ЮСА

Все хиппи с волосами

Побрили волоса;

С его сорвали свитер,

Отгрызли вмиг часы

И растащили плиты

Со взлетной полосы.

И вот в Москве нисходит он по трапу,

Дает долла́р носильщику на лапу

И прикрывает личность на ходу, —

Вдруг ктой-то шасть на «газике» к агенту

И – киноленту вместо документу:

Что, мол, свои, мол, хау ду ю ду!

Огромная колонна

Стоит сама в себе, —

Но встречает чемпиона

По стендовой стрельбе.

Попал во всё, что было,

Тот выстрелом с руки, —

Ну всё с ума сходило,

И даже мужики.

Довольный, что его не узнавали,

Он одеяло снял в «Национале», —

Но, несмотря на личность и акцент,

Его там обозвали оборванцем,

Который притворялся иностранцем

И заявлял, что, дескать, он – агент.

Швейцар его – за ворот, —

Решил открыться он:

«07 я!» – «Вам межгород —

Так надо взять талон!»

Во рту скопилась пена

И горькая слюна, —

И в позе супермена

Он уселся у окна.

Но вот киношестерки прибежали

И недоразумение замяли,

И разменяли фунты на рубли.

…Уборщица ворчала: «Вот же пройда!

Подумаешь – агентишка какой-то!

У нас в девятом – прынц из Сомали!»

1974

РАССТРЕЛ ГОРНОГО ЭХА

В тиши перевала, где скалы ветрам не помеха,

помеха,

На кручах таких, на какие никто не проник,

Жило-поживало веселое горное,

горное эхо, —

Оно отзывалось на крик – человеческий крик.

Когда одиночество комом подкатит под горло,

под горло

И сдавленный стон еле слышно в обрыв упадет,

Крик этот о помощи эхо подхватит,

подхватит проворно,

Усилит – и бережно в руки своих донесет.

Должно быть, не люди, напившись дурмана и зелья,

и зелья,

Чтоб не был услышан никем громкий топот и храп,

Пришли умертвить, обеззвучить живое,

живое ущелье, —

И эхо связали, и в рот ему всунули кляп.

Всю ночь продолжалась кровавая злая потеха,

потеха, —

И эхо топтали – но звука никто не слыхал.

К утру расстреляли притихшее горное,

горное эхо —

И брызнули слезы, как камни, из раненых скал!

И брызнули слезы, как камни, из раненых скал.

И брызнули камни, как слезы, из раненых скал…

1974

ОЧИ ЧЕРНЫЕ

I. Погоня

Во хмелю слегка

Лесом правил я.

Не устал пока, —

Пел за здравие.

А умел я петь

Песни вздорные:

«Как любил я вас,

Очи черные…»

То плелись, то неслись, то трусили рысцой.

И болотную слизь конь швырял мне в лицо.

Только я проглочу вместе с грязью слюну,

Штофу горло скручу – и опять затяну:

«Очи черные!

Как любил я вас…»

Но – прикончил я

То, что впрок припас.

Головой тряхнул,

Чтоб слетела блажь,

И вокруг взглянул —

И присвистнул аж:

Лес стеной впереди – не пускает стена, —

Кони прядут ушами, назад подают.

Где просвет, где прогал – не видать ни рожна!

Колют иглы меня, до костей достают.

Коренной ты мой.

Выручай же, брат!

Ты куда, родной, —

Почему назад?!

Дождь – как яд с ветвей —

Недобром пропах.

Пристяжной моей

Волк нырнул под пах.

Вот же пьяный дурак, вот же на́лил глаза!

Ведь погибель пришла, а бежать – не суметь, —

Из колоды моей утащили туза,

Да такого туза, без которого – смерть!

Я ору волкам:

«Побери вас прах!..» —

А коней пока

Подгоняет страх.

Шевелю кнутом —

Бью крученые

И ору притом:

«Очи черные!..»

Храп, да топот, да лязг, да лихой перепляс —

Бубенцы плясовую играют с дуги.

Ах вы кони мои, погублю же я вас, —

Выносите, друзья, выносите, враги!

…От погони той

Даже хмель иссяк.

Мы на кряж крутой —

На одних осях,

В хлопьях пены мы —

Струи в кряж лились, —

Отдышались, отхрипели

Да откашлялись.

Я лошадкам забитым, что не подвели,

Поклонился в копыта, до самой земли,

Сбросил с воза манатки, повел в поводу…

Спаси бог вас, лошадки, что целым иду!

II. Старый дом

Что за дом притих,

Погружен во мрак,

На семи лихих

Продувных ветрах,

Всеми окнами

Обратясь в овраг,

А воротами —

На проезжий тракт?

Ох, устал я, устал, – а лошадок распряг.

Эй, живой кто-нибудь, выходи, помоги!

Никого, – только тень промелькнула в сенях

Да стервятник спустился и сузил круги.

В дом заходишь как

Все равно в кабак,

А народишко —

Каждый третий – враг.

Своротят скулу,

Гость непрошеный!

Образа в углу —

И те перекошены.

И затеялся смутный, чудной разговор,

Кто-то песню стонал и гитару терзал,

И припадочный малый – придурок и вор —

Мне тайком из-под скатерти нож показал.

«Кто ответит мне —

Что за дом такой,

Почему – во тьме,

Как барак чумной?

Свет лампад погас,

Воздух вылился…

Али жить у вас

Разучилися?

Двери настежь у вас, а душа взаперти.

Кто хозяином здесь? – напоил бы вином».

А в ответ мне: «Видать, был ты долго в пути —

И людей позабыл, – мы всегда так живем!

Тра́ву кушаем,

Век – на щавеле,

Скисли душами,

Опрыщавели,

Да еще вином

Много тешились, —

Разоряли дом,

Дра́лись, вешались».

«Я коней заморил, – от волков ускакал.

Укажите мне край, где светло от лампад,

Укажите мне место, какое искал, —

Где поют, а не стонут, где пол не покат».

«О таких домах

Не слыхали мы,

Долго жить впотьмах

Привыкали мы.

Испокону мы —

В зле да шепоте,

Под иконами

В черной копоти».

И из смрада, где косо висят образа,

Я башку очертя гнал, забросивши кнут,

Куда кони несли да глядели глаза,

И где люди живут, и – как люди живут.

…Сколько кануло, сколько схлынуло!

Жизнь кидала меня – не докинула.

Может, спел про вас неумело я,

Очи черные, скатерть белая?!

1974

ПАМЯТИ ВАСИЛИЯ ШУКШИНА

Еще – ни холодов, ни льдин,

Земля тепла, красна калина, —

А в землю лег еще один

На Новодевичьем мужчина.

Должно быть, он примет не знал, —

Народец праздный суесловит, —

Смерть тех из нас всех прежде ловит,

Кто понарошку умирал.

Коль так, Макарыч, – не спеши,

Спусти колки, ослабь зажимы,

Пересними, перепиши,

Переиграй, – останься жи́вым!

Но, в слезы мужиков вгоняя,

Он пулю в животе понес,

Припал к земле, как верный пес…

А рядом куст калины рос —

Калина красная такая.

Смерть самых лучших намечает —

И дергает по одному.

Такой наш брат ушел во тьму! —

Не поздоровилось ему, —

Не буйствует и не скучает.

А был бы «Разин» в этот год…

Натура где? Онега? Нарочь?

Всё – печки-лавочки, Макарыч, —

Такой твой парень не живет!

Вот после вре́менной заминки

Рок процедил через губу:

«Снять со скуластого табу —

За то, что он видал в гробу

Все панихиды и поминки.

Того, с большой душою в теле

И с тяжким грузом на гробу, —

Чтоб не испытывал судьбу, —

Взять утром тепленьким с постели!»

И после непременной бани,

Чист перед богом и тверез,

Вдруг взял да умер он всерьез —

Решительней, чем на экране.

1974

ПЕСНЯ О ПОГИБШЕМ ЛЕТЧИКЕ

Дважды Герою Советского Союза Николаю Скоморохову

и его погибшему другу

Всю войну под завязку

я все к дому тянулся,

И хотя горячился —

воевал делово, —

Ну а он торопился,

как-то раз не пригнулся —

И в войне взад-вперед обернулся

за два года – всего ничего.

Не слыхать его пульса

С сорок третьей весны, —

Ну а я окунулся

В довоенные сны.

И гляжу я дурея,

И дышу тяжело:

Он был лучше, добрее,

Добрее, добрее, —

Ну а мне – повезло.

Я за пазухой не́ жил,

не́ пил с Господом чая,

Я ни в тыл не просился,

ни судьбе под подол, —

Но мне женщины молча

намекали, встречая:

Если б ты там навеки остался —

может, мой бы обратно пришел?!

Для меня – не загадка

Их печальный вопрос, —

Мне ведь тоже несладко,

Что у них не сбылось.

Мне ответ подвернулся:

«Извините, что цел!

Я случайно вернулся,

Вернулся, вернулся, —

Ну а ваш – не сумел».

Он кричал напоследок,

в самолете сгорая:

«Ты живи! Ты дотянешь!» —

доносилось сквозь гул.

Мы летали под Богом

возле самого рая, —

Он поднялся чуть выше и сел там,

ну а я – до земли дотянул.

Встретил летчика сухо

Райский аэродром.

Он садился на брюхо,

Но не ползал на нем.

Он уснул – не проснулся,

Он запел – не допел.

Так что я вот вернулся,

Глядите – вернулся, —

Ну а он – не успел.

Я кругом и навечно

виноват перед теми,

С кем сегодня встречаться

я почел бы за честь, —

Но хотя мы живыми

до конца долетели —

Жжет нас память и мучает совесть,

у кого, у кого она есть.

Кто-то скупо и четко

Отсчитал нам часы

Нашей жизни короткой,

Как бетон полосы, —

И на ней – кто разбился,

Кто взлетел навсегда…

Ну а я приземлился,

А я приземлился, —

Вот какая беда…

1975

БАЛЛАДА О ДЕТСТВЕ

Час зачатья я помню неточно, —

Значит, память моя – однобока, —

Но зачат я был ночью, порочно

И явился на свет не до срока.

Я рождался не в муках, не в злобе, —

Девять месяцев – это не лет!

Первый срок отбывал я в утробе, —

Ничего там хорошего нет.

Спасибо вам, святители,

Что плюнули да дунули,

Что вдруг мои родители

Зачать меня задумали —

В те времена укромные,

Теперь – почти былинные,

Когда срока огромные

Брели в этапы длинные.

Их брали в ночь зачатия,

А многих – даже ранее, —

А вот живет же братия —

Моя честна компания!

Ходу, думушки резвые, ходу!

Сло́ва, строченьки милые, сло́ва!..

В первый раз получил я свободу

По указу от тридцать восьмого.

Знать бы мне, кто так долго мурыжил, —

Отыгрался бы на подлеце!

Но родился, и жил я, и выжил, —

Дом на Первой Мещанской – в конце.

Там за стеной, за стеночкою,

За перегородочкой

Соседушка с соседочкою

Баловались водочкой.

Все жили вровень, скромно так, —

Система коридорная,

На тридцать восемь комнаток —

Всего одна уборная.

Здесь на́ зуб зуб не попадал,

Не грела телогреечка,

Здесь я доподлинно узнал,

Почем она – копеечка.

…Не боялась сирены соседка,

И привыкла к ней мать понемногу,

И плевал я – здоровый трехлетка —

На воздушную эту тревогу!

Да не всё то, что сверху, – от Бога, —

И народ «зажигалки» тушил;

И как малая фронту подмога —

Мой песок и дырявый кувшин.

И било солнце в три луча,

Сквозь дыры крыш просеяно,

На Евдоким Кирилыча

И Гисю Моисеевну.

Она ему: «Как сыновья?»

«Да без вести пропавшие!

Эх, Гиська, мы одна семья —

Вы тоже пострадавшие!

Вы тоже – пострадавшие,

А значит – обрусевшие:

Мои – без ве́сти павшие,

Твои – безвинно севшие».

…Я ушел от пеленок и сосок,

Поживал – не забыт, не заброшен,

И дразнили меня: «Недоносок», —

Хоть и был я нормально доношен.

Маскировку пытался срывать я:

Пленных гонят – чего ж мы дрожим?!

Возвращались отцы наши, братья

По домам – по своим да чужим…

У тети Зины кофточка

С драконами да змеями, —

То у Попова Вовчика

Отец пришел с трофеями.

Трофейная Япония,

Трофейная Германия…

Пришла страна Лимония,

Сплошная Чемодания!

Взял у отца на станции

Погоны, словно цацки, я, —

А из эвакуации

Толпой валили штатские.

Осмотрелись они, оклемались,

Похмелились – потом протрезвели.

И отплакали те, кто дождались,

Недождавшиеся – отревели.

Стал метро рыть отец Витькин с Генкой, —

Мы спросили – зачем? – он в ответ:

«Коридоры кончаются стенкой,

А тоннели – выводят на свет!»

Пророчество папашино

Не слушал Витька с корешем —

Из коридора нашего

В тюремный коридор ушел.

Да он всегда был спорщиком,

Припрут к стене – откажется…

Прошел он коридорчиком —

И кончил «стенкой», кажется.

Но у отцов – свои умы,

А что до нас касательно —

На жизнь засматривались мы

Уже самостоятельно.

Все – от нас до почти годовалых —

«Толковищу» вели до кровянки, —

А в подвалах и полуподвалах

Ребятишкам хотелось под танки.

Не досталось им даже по пуле, —

В «ремеслухе» – живи да тужи:

Ни дерзнуть, ни рискнуть, – но рискнули

Из напильников делать ножи.

Они воткнутся в легкие,

От никотина черные,

По рукоятки легкие

Трехцветные наборные…

Вели дела обменные

Сопливые острожники —

На стройке немцы пленные

На хлеб меняли ножики.

Сперва играли в «фантики»,

В «пристенок» с крохоборами, —

И вот ушли романтики

Из подворотен во́рами.

…Спекулянтка была номер перший —

Ни соседей, ни бога не труся,

Жизнь закончила миллионершей —

Пересветова тетя Маруся.

У Маруси за стенкой говели, —

И она там втихую пила…

А упала она – возле двери, —

Некрасиво так, зло умерла.

Нажива – как наркотика, —

Не выдержала этого

Богатенькая тетенька

Маруся Пересветова.

Но было всё обыденно:

Заглянет кто – расстроится.

Особенно обидело

Богатство – метростроевца.

Он дом сломал, а нам сказал:

«У вас носы не вытерты,

А я, за что я воевал?!» —

И разные эпитеты.

…Было время – и были подвалы,

Было дело – и цены снижали,

И текли куда надо каналы,

И в конце куда надо впадали.

Дети бывших старшин да майоров

До ледовых широт подняли́сь,

Потому что из тех коридоров,

Им казалось, сподручнее – вниз.

1975

I. ИНСТРУКЦИЯ ПЕРЕД ПОЕЗДКОЙ ЗА РУБЕЖ, ИЛИ ПОЛЧАСА В МЕСТКОМЕ

Я вчера закончил ковку,

Я два плана залудил, —

И в загранкомандировку

От завода угодил.

Копоть, сажу смыл под душем,

Съел холодного язя, —

И инструктора послушал —

Что там можно, что нельзя.

Там у них пока что лучше

бытово, —

Так чтоб я не отчубучил

не того,

Он мне дал прочесть брошюру —

как наказ,

Чтоб не вздумал жить там сдуру

как у нас.

Говорил со мной как с братом

Про коварный зарубеж,

Про поездку к демократам

В польский город Будапешт:

«Там у них уклад особый —

Нам так сразу не понять, —

Ты уж их, браток, попробуй

Хоть немного уважать.

Будут с водкою дебаты —

отвечай:

«Нет, ребяты-демократы, —

только чай!»

От подарков их сурово

отвернись:

«У самих добра такого —

завались!»»

Он сказал: «Живя в комфорте —

Экономь, но не дури, —

И гляди не выкинь фортель —

С сухомятки не помри!

В этом чешском Будапеште —

Уж такие времена —

Может, скажут «пейте-ешьте»,

Ну а может – ни хрена!»

Ох, я в Венгрии на рынок

похожу,

На немецких на румынок

погляжу!

Демократки, уверяли

кореша́,

Не берут с советских граждан

ни гроша!

«Буржуазная зараза

Все же ходит по пятам, —

Опасайся пуще глаза

Ты внебрачных связей там:

Там шпиёнки с крепким телом, —

Ты их в дверь – они в окно!

Говори, что с этим делом

Мы покончили давно.

Могут действовать они

не прямиком:

Шасть в купе – и притворится

мужиком, —

А сама наложит тола

под корсет…

Проверяй, какого пола

твой сосед!»

Тут давай его пытать я:

«Опасаюсь – маху дам, —

Как проверить? – лезть под платье —

Так схлопочешь по мордам!»

Но инструктор – парень дока,

Деловой – попробуй срежь!

И опять пошла морока

Про коварный зарубеж…

Популярно объясняю

для невежд:

Я к болгарам уезжаю —

в Будапешт.

«Если темы там возникнут —

сразу снять, —

Бить не нужно, а не вникнут —

разъяснять!»

Я ж по-ихнему – ни слова, —

Ни в дугу и ни в тую́!

Молот мне – так я любого

В своего перекую!

Но ведь я – не агитатор,

Я – потомственный кузнец…

Я к полякам в Улан-Батор

Не поеду наконец!

Сплю с женой, а мне не спится:

«Дусь, а Дусь!

Может, я без заграницы обойдусь?

Я ж не ихнего замесу —

я сбегу,

Я на ихнем – ни бельмеса,

ни гугу!»

Дуся дремлет как ребенок,

Накрутивши бигуди, —

Отвечает мне спросонок:

«Знаешь, Коля, – не зуди!

Что ты, Коля, больно робок —

Я с тобою разведусь! —

Двадцать лет живем бок о бок —

И все время: «Дуся, Дусь…»

Обещал, – забыл ты нешто?

ну хорош! —

Что клеенку с Бангладешта

привезешь.

Сбереги там пару рупий —

не бузи, —

Мне хоть чё – хоть чёрта в ступе —

привези!»

Я уснул, обняв супругу —

Дусю нежную мою, —

Снилось мне, что я кольчугу,

Щит и меч себе кую.

Там у них другие мерки, —

Не поймешь – съедят живьем, —

И всё снились мне венгерки

С бородами и с ружьем.

Снились Дусины клеенки

цвета беж

И нахальные шпиёнки

в Бангладеш…

Поживу я – воля божья —

у румын, —

Говорят – они с Поволжья,

как и мы!

Вот же женские замашки! —

Провожала – стала петь.

Отутюжила рубашки —

Любо-дорого смотреть.

До свиданья, цех кузнечный,

Аж до гвоздика родной!

До свиданья, план мой встречный,

Перевыполненный мной!

Пили мы – мне спирт в аорту

проникал, —

Я весь путь к аэропорту

проикал.

К трапу я, а сзади в спину —

будто лай:

«На кого ж ты нас покинул,

Николай!»

1974

II. СЛУЧАЙ НА ТАМОЖНЕ

Над Шере —

метьево

В ноябре

третьего —

Метеоусловия не те, —

Я стою встревоженный,

Бледный, но ухоженный,

На досмотр таможенный в хвосте.

Стоял сначала – чтоб не нарываться:

Ведь я спиртного лишку загрузил, —

А впереди шмонали уругвайца,

Который контрабанду провозил.

Крест на груди в густой шерсти, —

Толпа как хором ахнет:

«За ноги надо потрясти, —

Глядишь – чего и звякнет!»

И точно: ниже живота —

Смешно, да не до смеха —

Висели два литых креста

Пятнадцатого века.

Ох, как он

сетовал:

Где закон —

нету, мол!

Я могу, мол, опоздать на рейс!..

Но Христа распятого

В половине пятого

Не пустили в Буэно́с-Айре́с.

Мы все-таки мудреем год от года —

Распятья нам самим теперь нужны, —

Они – богатство нашего народа,

Хотя и – пережиток старины.

А раньше мы во все края —

И надо и не надо —

Дарили лики, жития,

В окладе, без оклада…

Из пыльных ящиков косясь

Безропотно, устало, —

Искусство древнее от нас,

Бывало, и – сплывало.

Доктор зуб

высверлил,

Хоть слезу

мистер лил,

Но таможник вынул из дупла,

Чуть поддев лопатою, —

Мраморную статую —

Целенькую, только без весла.

Общупали заморского барыгу,

Который подозрительно притих, —

И сразу же нашли в кармане фигу,

А в фиге – вместо косточки – трипти́х.

«Зачем вам складень, пассажир? —

Купили бы за трешку

В «Березке» русский сувенир —

Гармонь или матрешку!»

«Мир-дружба! Прекратить огонь!» —

Попер он как на кассу.

Козе – баян, попу – гармонь,

Икона – папуасу!

Тяжело

с истыми

Контрабан —

дистами!

Этот, что стату́и был лишен, —

Малый с подковыркою, —

Цыкнул зубом с дыркою,

Сплюнул – и уехал в Вашингтон.

Как хорошо, что бдительнее стало, —

Таможня ищет ценный капитал —

Чтоб золотинки с нимба не упало,

Чтобы гвоздок с распятья не пропал!

Таскают – кто иконостас,

Кто крестик, кто иконку, —

И веру в Господа от нас

Увозят потихоньку.

И на поездки в далеко —

Навек, бесповоротно —

Угодники идут легко,

Пророки – неохотно.

Реки льют

потные!

Весь я тут,

вот он я —

Слабый для таможни интерес, —

Правда, возле щиколот

Синий крестик выколот, —

Но я скажу, что это – Красный Крест.

Один мулла трипти́х запрятал в книги, —

Да, контрабанда – это ремесло!

Я пальцы сжал в кармане в виде фиги —

На всякий случай – чтобы пронесло.

Арабы нынче – ну и ну! —

Европу поприжали, —

Мы в «шестидневную войну»

Их очень поддержали.

Они к нам ездят неспроста —

Задумайтесь об этом! —

И возят нашего Христа

На встречу с Магометом.

…Я пока

здесь еще,

Здесь мое

детище, —

Всё мое – и дело, и родня!

Лики – как товарищи —

Смотрят понимающе

С почерневших до́сок на меня.

Сейчас, как в вытрезвителе ханыгу,

Разденут – стыд и срам – при всех святых, —

Найдут в мозгу туман, в кармане фигу,

Крест на ноге – и кликнут понятых!

Я крест сцарапывал, кляня

Судьбу, себя – всё вкупе, —

Но тут вступился за меня

Ответственный по группе.

Сказал он тихо, делово —

Такого не обшаришь:

Мол, вы не трогайте его,

Мол, кроме водки – ничего, —

Проверенный товарищ!

1975

ПЕСНЯ О ВРЕМЕНИ

Замок временем срыт и укутан, укрыт

В нежный плед из зеленых побегов,

Но… развяжет язык молчаливый гранит —

И холодное прошлое заговорит

О походах, боях и победах.

Время подвиги эти не стерло:

Оторвать от него верхний пласт

Или взять его крепче за горло —

И оно свои тайны отдаст.

Упадут сто замков и спадут сто оков,

И сойдут сто потов с целой груды веков, —

И польются легенды из сотен стихов

Про турниры, осады, про вольных стрелков.

Ты к знакомым мелодиям ухо готовь

И гляди понимающим оком, —

Потому что любовь – это вечно любовь,

Даже в будущем вашем далеком.

Звонко лопалась сталь под напором меча,

Тетива от натуги дымилась,

Смерть на копьях сидела, утробно урча,

В грязь валились враги, о пощаде крича,

Победившим сдаваясь на милость.

Но не все, оставаясь живыми,

В доброте сохраняли сердца,

Защитив свое доброе имя

От заведомой лжи подлеца.

Хорошо, если конь закусил удила

И рука на копье поудобней легла,

Хорошо, если знаешь – откуда стрела,

Хуже – если по-подлому, из-за угла.

Как у вас там с мерзавцами? Бьют? Поделом!

Ведьмы вас не пугают шабашем?

Но… не правда ли, зло называется злом

Даже там – в добром будущем вашем?

И во веки веков, и во все времена

Трус, предатель – всегда презираем,

Враг есть враг, и война все равно есть война,

И темница тесна, и свобода одна —

И всегда на нее уповаем.

Время эти понятья не стерло,

Нужно только поднять верхний пласт —

И дымящейся кровью из горла

Чувства вечные хлынут на нас.

Ныне, присно, во веки веков, старина, —

И цена есть цена, и вина есть вина,

И всегда хорошо, если честь спасена,

Если другом надежно прикрыта спина.

Чистоту, простоту мы у древних берем,

Саги, сказки – из прошлого тащим, —

Потому что добро остается добром —

В прошлом, будущем и настоящем!

1975

ПЕСНЯ О ВОЛЬНЫХ СТРЕЛКАХ

Если рыщут за твоею

Непокорной головой,

Чтоб петлей худую шею

Сделать более худой, —

Нет надежнее приюта:

Скройся в лес – не пропадешь, —

Если продан ты кому-то

С потрохами ни за грош.

Бедняки и бедолаги,

Презирая жизнь слуги́,

И бездомные бродяги,

У кого одни долги, —

Все, кто загнан, неприкаян,

В этот вольный лес бегут, —

Потому что здесь хозяин —

Славный парень Робин Гуд!

Здесь с полслова понимают,

Не боятся острых слов,

Здесь с почетом принимают

Оторви-сорви-голов.

И скрываются до срока

Даже рыцари в лесах:

Кто без страха и упрека —

Тот всегда не при деньгах!

Знают все оленьи тропы,

Словно линии руки,

В прошлом – слуги и холопы,

Ныне – вольные стрелки.

Здесь того, кто всё теряет,

Защитят и сберегут:

По лесной стране гуляет

Славный парень Робин Гуд!

И живут да поживают

Всем запретам вопреки

И ничуть не унывают

Эти вольные стрелки, —

Спят, укрывшись звездным небом,

Мох под ребра подложив, —

Им какой бы холод ни был —

Жив, и славно, если жив!

Но вздыхают от разлуки —

Где-то дом и клок земли —

Да поглаживают луки,

Чтоб в бою не подвели, —

И стрелков не сыщешь лучших!..

Что же завтра, где их ждут —

Скажет первый в мире лучник

Славный парень Робин Гуд!

1975

БАЛЛАДА О ЛЮБВИ

Когда вода Всемирного потопа

Вернулась вновь в границы берегов,

Из пены уходящего потока

На сушу тихо выбралась Любовь —

И растворилась в воздухе до срока,

А срока было – сорок сороков…

И чудаки – еще такие есть —

Вдыхают полной грудью эту смесь,

И ни наград не ждут, ни наказанья, —

И, думая, что дышат просто так,

Они внезапно попадают в такт

Такого же – неровного – дыханья.

Я поля влюбленным постелю —

Пусть поют во сне и наяву!..

Я дышу, и значит – я люблю!

Я люблю, и значит – я живу!

И много будет странствий и скитаний:

Страна Любви – великая страна!

И с рыцарей своих – для испытаний —

Всё строже станет спрашивать она:

Потребует разлук и расстояний,

Лишит покоя, отдыха и сна…

Но вспять безумцев не поворотить —

Они уже согласны заплатить:

Любой ценой – и жизнью бы рискнули, —

Чтобы не дать порвать, чтоб сохранить

Волшебную невидимую нить,

Которую меж ними протянули.

Я поля влюбленным постелю —

Пусть поют во сне и наяву!..

Я дышу, и значит – я люблю!

Я люблю, и значит – я живу!

Но многих захлебнувшихся любовью

Не докричишься – сколько ни зови, —

Им счет ведут молва и пустословье,

Но этот счет замешан на крови.

А мы поставим свечи в изголовье

Погибших от невиданной любви…

И душам их дано бродить в цветах,

Их голосам дано сливаться в такт,

И вечностью дышать в одно дыханье,

И встретиться – со вздохом на устах —

На хрупких переправах и мостах,

На узких перекрестках мирозданья.

Свежий ветер избранных пьянил,

С ног сбивал, из мертвых воскрешал, —

Потому что если не любил —

Значит, и не жил, и не дышал!

1975

ПЕСНЯ О ДВУХ ПОГИБШИХ ЛЕБЕДЯХ

Трубят рога: скорей, скорей! —

И копошится свита.

Душа у ловчих без затей,

Из жил воловьих свита.

Ну и забава у людей —

Убить двух белых лебедей!

И стрелы ввысь помчались…

У лучников наметан глаз, —

А эти лебеди как раз

Сегодня повстречались.

Она жила под солнцем – там,

Где синих звезд без счета,

Куда под силу лебедям

Высокого полета.

Ты воспари – крыла раскинь —

В густую трепетную синь,

Скользи по божьим склонам, —

В такую высь, куда и впредь

Возможно будет долететь

Лишь ангелам и стонам.

Но он и там ее настиг —

И счастлив миг единый, —

Но, может, был тот яркий миг

Их песней лебединой…

Двум белым ангелам сродни,

К земле направились они —

Опасная повадка!

Из-за кустов, как из-за стен,

Следят охотники за тем,

Чтоб счастье было кратко.

Вот утирают пот со лба

Виновники паденья:

Сбылась последняя мольба —

«Остановись, мгновенье!»

Так пелся вечный этот стих

В пик лебединой песне их —

Счастливцев одночасья:

Они упали вниз вдвоем,

Так и оставшись на седьмом,

На высшем небе счастья.

1975

ПЕСНЯ О НЕНАВИСТИ

Торопись – тощий гриф над страною кружи́т!

Лес – обитель твою – по весне навести!

Слышишь – гулко земля под ногами дрожит?

Видишь – плотный туман над полями лежит? —

Это росы вскипают от ненависти!

Ненависть – в почках набухших томится,

Ненависть – в нас затаенно бурлит,

Ненависть – по́том сквозь кожу сочится,

Головы наши палит!

Погляди – что за рыжие пятна в реке, —

Зло решило порядок в стране навести.

Рукояти мечей холодеют в руке,

И отчаянье бьется, как птица, в виске,

И заходится сердце от ненависти!

Ненависть – юным уродует лица,

Ненависть – просится из берегов,

Ненависть – жаждет и хочет напиться

Черною кровью врагов!

Да, нас ненависть в плен захватила сейчас,

Но не злоба нас будет из плена вести.

Не слепая, не черная ненависть в нас, —

Свежий ветер нам высушит слезы у глаз

Справедливой и подлинной ненависти!

Ненависть – пей, переполнена чаша!

Ненависть – требует выхода, ждет.

Но благородная ненависть наша

Рядом с любовью живет!

1975

БАЛЛАДА О БОРЬБЕ

Средь оплывших свечей и вечерних молитв,

Средь военных трофеев и мирных костров

Жили книжные дети, не знавшие битв,

Изнывая от детских своих катастроф.

Детям вечно досаден

Их возраст и быт —

И дрались мы до ссадин,

До смертных обид.

Но одежды латали

Нам матери в срок,

Мы же книги глотали,

Пьянея от строк.

Липли волосы нам на вспотевшие лбы,

И сосало под ложечкой сладко от фраз,

И кружил наши головы запах борьбы,

Со страниц пожелтевших слетая на нас.

И пытались постичь —

Мы, не знавшие войн,

За воинственный клич

Принимавшие вой, —

Тайну слова «приказ»,

Назначенье границ,

Смысл атаки и лязг

Боевых колесниц.

А в кипящих котлах прежних боен и смут

Столько пищи для маленьких наших мозгов!

Мы на роли предателей, трусов, иуд

В детских играх своих назначали врагов.

И злодея следам

Не давали остыть,

И прекраснейших дам

Обещали любить;

И, друзей успокоив

И ближних любя,

Мы на роли героев

Вводили себя.

Только в грезы нельзя насовсем убежать:

Краткий век у забав – столько боли вокруг!

Попытайся ладони у мертвых разжать

И оружье принять из натруженных рук.

Испытай, завладев

Еще теплым мечом

И доспехи надев, —

Что почем, что почем!

Разберись, кто ты – трус

Иль избранник судьбы,

И попробуй на вкус

Настоящей борьбы.

И когда рядом рухнет израненный друг

И над первой потерей ты взвоешь, скорбя,

И когда ты без кожи останешься вдруг

Оттого, что убили – его, не тебя, —

Ты поймешь, что узнал,

Отличил, отыскал

По оскалу забрал —

Это смерти оскал! —

Ложь и зло, – погляди,

Как их лица грубы,

И всегда позади —

Воронье и гробы!

Если, путь прорубая отцовским мечом,

Ты соленые слезы на ус намотал,

Если в жарком бою испытал что почем, —

Значит, нужные книги ты в детстве читал!

Если мяса с ножа

Ты не ел ни куска,

Если руки сложа

Наблюдал свысока

И в борьбу не вступил

С подлецом, с палачом —

Значит, в жизни ты был

Ни при чем, ни при чем!

1975

РАЗБОЙНИЧЬЯ

Как во смутной волости

Лютой, злой губернии

Выпадали мо́лодцу

Всё шипы да тернии.

Он обиды зачерпнул, зачерпнул

Полные пригоршни,

Ну а горе, что хлебнул, —

Не бывает горше.

Пей отраву, хочь залейся!

Благо, денег не берут.

Сколь веревочка ни вейся —

Все равно совьешься в кнут!

Гонит неудачников

По́ миру с котомкою,

Жизнь текет меж пальчиков

Паутинкой тонкою.

А которых повело, повлекло

По лихой дороге —

Тех ветрами сволокло

Прямиком в остроги.

Тут на милость не надейся —

Стиснуть зубы да терпеть!

Сколь веревочка ни вейся —

Все равно совьешься в плеть!

Ах, лихая сторона,

Сколь в тебе ни рыскаю —

Лобным местом ты красна

Да веревкой склизкою!

А повешенным сам дьявол-сатана

Голы пятки лижет.

Смех, досада, мать честна! —

Ни пожить, ни выжить!

Ты не вой, не плачь, а смейся —

Слез-то нынче не простят.

Сколь веревочка ни вейся —

Все равно укоротят!

Ночью думы муторней.

Плотники не мешкают —

Не успеть к заутрене:

Больно рано вешают.

Ты об этом не жалей, не жалей, —

Что́ тебе отсрочка?!

На веревочке твоей

Нет ни узелочка!

Лучше ляг да обогрейся —

Я, мол, казни не просплю…

Сколь веревочка ни вейся —

А совьешься ты в петлю!

1975

КУПОЛА

Михаилу Шемякину

Как засмотрится мне нынче, как задышится?!

Воздух крут перед грозой, крут да вязок.

Что споется мне сегодня, что услышится?

Птицы вещие поют – да все из сказок.

Птица Сирин мне радостно скалится —

Веселит, зазывает из гнезд,

А напротив – тоскует-печалится,

Травит душу чудной Алконост.

Словно семь заветных струн

Зазвенели в свой черед —

Это птица Гамаюн

Надежду подает!

В синем небе, колокольнями проколотом, —

Медный колокол, медный колокол —

То ль возрадовался, то ли осерчал…

Купола в России кроют чистым золотом —

Чтобы чаще Господь замечал.

Я стою, как перед вечною загадкою,

Пред великою да сказочной страною —

Перед солоно– да горько-кисло-сладкою,

Голубою, родниковою, ржаною.

Грязью чавкая жирной да ржавою,

Вязнут лошади по стремена,

Но влекут меня сонной державою,

Что раскисла, опухла от сна.

Словно семь богатых лун

На пути моем встает —

То мне птица Гамаюн

Надежду подает!

Душу, сбитую утратами да тратами,

Душу, стертую перекатами, —

Если до́ крови лоскут истончал, —

Залатаю золотыми я заплатами —

Чтобы чаще Господь замечал!

1975

I. ОШИБКА ВЫШЛА

Я был и слаб и уязвим,

Дрожал всем существом своим,

Кровоточил своим больным

Истерзанным нутром, —

И, словно в пошлом попурри,

Огромный лоб возник в двери

И озарился изнутри

Здоровым недобром.

И властно дернулась рука:

«Лежать лицом к стене!» —

И вот мне стали мять бока

На липком топчане.

А самый главный – сел за стол,

Вздохнул осатанело

И что-то на меня завел,

Похожее на «дело».

Вот в пальцах цепких и худых

Смешно задергался кадык,

Нажали в пах, потом – под дых,

На печень-бедолагу, —

Когда давили под ребро —

Как ёкало мое нутро!

И кровью харкало перо

В невинную бумагу.

В полубреду, в полупылу

Разделся донага, —

В углу готовила иглу

Нестарая карга, —

И от корней волос до пят

По телу ужас плелся:

А вдруг уколом усыпят,

Чтоб сонный раскололся?!

Он, потрудясь над животом,

Сдавил мне череп, а потом

Предплечье мне стянул жгутом

И крови ток прервал, —

Я, было, взвизгнул, но замолк, —

Сухие губы на замок, —

А он кряхтел, кривился, мок,

Писал и ликовал.

Он в раж вошел – знакомый раж, —

Но я как заору:

«Чего строчишь? А ну покажь

Секретную муру!..»

Подручный – бывший психопат —

Вязал мои запястья, —

Тускнели, выложившись в ряд,

Орудия пристрастья.

Я терт и бит, и нравом крут,

Могу – вразнос, могу – враскрут, —

Но тут смирят, но тут уймут —

Я никну и скучаю.

Лежу я голый как соко́л,

А главный – шмыг да шмыг за стол —

Всё что-то пишет в протокол,

Хоть я не отвечаю.

Нет, надо силы поберечь,

А то уже устал, —

Ведь скоро пятки станут жечь,

Чтоб я захохотал.

Держусь на нерве, начеку,

Но чувствую отвратно, —

Мне в горло всунули кишку —

Я выплюнул обратно.

Я взят в тиски, я в клещи взят —

По мне елозят, егозят,

Всё вызнать, выведать хотят,

Всё пробуют на ощупь, —

Тут не пройдут и пять минут,

Как душу вынут, изомнут,

Всю испоганят, изорвут,

Ужмут и прополощут.

«Дыши, дыши поглубже ртом!

Да выдохни, – умрешь!»

«У вас тут выдохни – потом

Навряд ли и вздохнешь!»

Во весь свой пересохший рот

Я скалюсь: «Ну, порядки!

У вас, ребятки, не пройдет

Играть со мною в прятки!»

Убрали свет и дали газ,

Доска какая-то зажглась, —

И гноем брызнуло из глаз,

И булькнула трахея.

Он стервенел, входил в экстаз,

Приволокли зачем-то таз…

Я видел это как-то раз —

Фильм в качестве трофея.

Ко мне заходят со спины

И делают укол…

«Колите, сукины сыны,

Но дайте протокол!»

Я даже на колени встал,

Я к тазу лбом прижался;

Я требовал и угрожал,

Молил и унижался.

Но туже затянули жгут,

Вон вижу я – спиртовку жгут,

Все рыжую чертовку ждут

С волосяным кнутом.

Где-где, а тут свое возьмут!

А я гадаю, старый шут:

Когда же раскаленный прут —

Сейчас или потом?

Шаба́ш калился и лысел,

Пот лился горячо, —

Раздался звон – и ворон сел

На белое плечо.

И ворон крикнул: «Nevermore!» —

Проворен он и прыток, —

Напоминает: прямо в морг

Выходит зал для пыток.

Я слабо подымаю хвост,

Хотя для них я глуп и прост:

«Эй! За пристрастный ваш допрос

Придется отвечать!

Вы, как вас там по именам, —

Вернулись к старым временам!

Но протокол допроса нам

Обязаны давать!»

И я через плечо кошу

На писанину ту:

«Я это вам не подпишу,

Покуда не прочту!»

Мне чья-то желтая спина

Ответила бесстрастно:

«А ваша подпись не нужна —

Нам без нее всё ясно».

«Сестренка, милая, не трусь —

Я не смолчу, я не утрусь,

От протокола отопрусь

При встрече с адвокатом!

Я ничего им не сказал,

Ни на кого не показал, —

Скажите всем, кого я знал:

Я им остался братом!»

Он молвил, подведя черту:

Читай, мол, и остынь!

Я впился в писанину ту,

А там – одна латынь…

В глазах – круги, в мозгу – нули, —

Прокля́тый страх, исчезни:

Они же просто завели

Историю болезни!

1975

II. НИКАКОЙ ОШИБКИ

На стене висели в рамках бородатые мужчины —

Все в очечках на цепочках, по-народному – в пенсне, —

Все они открыли что-то, все придумали вакцины,

Так что если я не умер – это все по их вине.

Мне сказали: «Вы больны», —

И меня заколотило,

Но сердечное светило

Улыбнулось со стены, —

Здесь не камера – палата,

Здесь не нары, а скамья,

Не подследственный, ребята,

А исследуемый я!

И хотя я весь в недугах, мне не страшно почему-то, —

Подмахну давай, не глядя, медицинский протокол!

Мне приятен Склифосовский, основатель института,

Мне знаком товарищ Боткин – он желтуху изобрел.

В положении моем

Лишь чудак права качает:

Доктор, если осерчает,

Так упрячет в «желтый дом».

Всё зависит в доме оном

От тебя от самого:

Хочешь – можешь стать Буденным,

Хочешь – лошадью его!

У меня мозги за разум не заходят – верьте слову, —

Задаю вопрос с намеком, то есть лезу на скандал:

«Если б Кащенко, к примеру, лег лечиться

к Пирогову —

Пирогов бы без причины резать Кащенку не стал…»

Доктор мой не лыком шит —

Он хитер и осторожен:

«Да, вы правы, но возможен

Ход обратный», – говорит.

Вот палата на пять коек,

Вот профессор входит в дверь —

Тычет пальцем: «Параноик», —

И пойди его проверь!

Хорошо, что вас, светила, всех повесили на стенку —

Я за вами, дорогие, как за каменной стеной:

На Вишневского надеюсь, уповаю на Бурденку, —

Подтвердят, что не душевно, а духовно я больной!

Род мой крепкий – весь в меня, —

Правда, прадед был незрячий;

Шурин мой – белогорячий,

Но ведь шурин – не родня!

«Доктор, мы здесь с глазу на́ глаз —

Отвечай же мне, будь скор:

Или будет мне диагноз,

Или будет приговор?»

И врачи, и санитары, и светила все смутились,

Заоконное светило закатилось за спиной,

И очечки на цепочке как бы влагою покрылись,

У отца желтухи щечки вдруг покрылись белизной.

И нависло остриё,

И поежилась бумага, —

Доктор действовал во благо,

Жалко – благо не мое, —

Но не лист перо стальное —

Грудь пронзило как стилет:

Мой диагноз – паранойя,

Это значит – пара лет!

1975

III. ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ

Вдруг словно канули во мрак

Портреты и врачи,

Жар от меня струился как

От доменной печи.

Я злую ловкость ощутил —

Пошел как на таран, —

И фельдшер еле защитил

Рентгеновский экран.

И – горлом кровь, и не уймешь —

Залью хоть всю Россию, —

И – крик: «На стол его, под нож!

Наркоз! Анестезию!»

Мне обложили шею льдом —

Спешат, рубаху рвут, —

Я ухмыляюсь красным ртом,

Как на манеже шут.

Я сам кричу себе: «Трави! —

И напрягаю грудь. —

В твоей запекшейся крови

Увязнет кто-нибудь!»

Я б мог, когда б не глаз да глаз,

Всю землю окровавить, —

Жаль, что успели медный таз

Не вовремя подставить!

Уже я свой не слышу крик,

Не узнаю сестру, —

Вот сладкий газ в меня проник,

Как водка поутру.

Цветастый саван скрыл и зал,

И лица докторов, —

Но я им всё же доказал,

Что умственно здоров!

Слабею, дергаюсь и вновь

Травлю, – но иглы вводят

И льют искусственную кровь —

Та горлом не выходит.

«Хирург, пока не взял наркоз,

Ты голову нагни, —

Я важных слов не произнес —

Послушай, вот они.

Взрезайте с богом, помолясь,

Тем более бойчей,

Что эти строки не про вас,

А про других врачей!..

Я лег на сгибе бытия,

На полдороге к бездне, —

И вся история моя —

История болезни.

Я был здоров – здоров как бык,

Как целых два быка, —

Любому встречному в час пик

Я мог намять бока.

Идешь, бывало, и поёшь,

Общаешься с людьми,

И вдруг – на стол тебя, под нож, —

Допелся, черт возьми!..»

«Не огорчайтесь, милый друг, —

Врач стал чуть-чуть любезней. —

Почти у всех людей вокруг —

История болезни.

Всё человечество давно

Хронически больно —

Со дня творения оно

Болеть обречено.

Сам первый человек хандрил —

Он только это скрыл, —

Да и Создатель болен был,

Когда наш мир творил.

Вы огорчаться не должны —

Для вас покой полезней, —

Ведь вся история страны —

История болезни.

У человечества всего —

То колики, то рези, —

И вся история его —

История болезни.

Живет больное всё бодрей,

Всё злей и бесполезней —

И наслаждается своей

Историей болезни…»

1976

ГЕРБАРИЙ

Лихие пролетарии,

Закушав водку килечкой,

Спешат в свои подполия

Налаживать борьбу, —

А я лежу в гербарии,

К доске пришпилен шпилечкой,

И пальцами до боли я

По дереву скребу.

Корячусь я на гвоздике,

Но не меняю позы.

Кругом – жуки-навозники

И мелкие стрекозы, —

По детству мне знакомые —

Ловил я их, копал,

Давил, – но в насекомые

Я сам теперь попал.

Под всеми экспонатами —

Эмалевые планочки, —

Всё строго по-научному —

Указан класс и вид…

Я с этими ребятами

Лежал в стеклянной баночке,

Дрались мы, – это к лучшему:

Узнал, кто ядовит.

Я представляю мысленно

Себя в большой постели, —

Но подо мной написано:

«Невиданный доселе»…

Я гомо был читающий,

Я сапиенсом был,

Мой класс – млекопитающий,

А вид… уже забыл.

В лицо ль мне дуло, в спину ли,

В бушлате или в робе я —

Тянулся, кровью крашенный,

Как звали, к шалашу, —

И на́ тебе – задвинули

В наглядные пособия, —

Я злой и ошарашенный

На стеночке вишу.

Оформлен как на выданье,

Стыжусь как ученица, —

Жужжат шмели солидные,

Что надо подчиниться,

А бабочки хихикают

На странный экспонат,

Сороконожки хмыкают

И куколки язвят.

Ко мне с опаской движутся

Мои собратья прежние —

Двуногие, разумные, —

Два пишут – три в уме.

Они пропишут ижицу —

Глаза у них не нежные, —

Один брезгливо ткнул в меня

И вывел резюме:

«Итак, с ним не налажены

Контакты, и не ждем их, —

Вот потому он, гражданы,

Лежит у насекомых.

Мышленье в ём не развито,

И вечно с ним ЧП, —

А здесь он может разве что

Вертеться на пупе».

Берут они не круто ли?! —

Меня нашли не во́ поле!

Ошибка это глупая —

Увидится изъян, —

Накажут тех, кто спутали,

Заставят, чтоб откнопили, —

И попаду в подгруппу я

Хотя бы обезьян.

Нет, не ошибка – акция

Свершилась надо мною, —

Чтоб начал пресмыкаться я

Вниз пузом, вверх спиною, —

Вот и лежу, расхристанный,

Разыгранный вничью,

Намеренно причисленный

К ползучему жучью.

Червяк со мной не кланится,

А оводы со сле́пнями

Питают отвращение

К навозной голытьбе, —

Чванливые созданьица

Довольствуются сплетнями, —

А мне нужны общения

С подобными себе!

Пригрел сверчка-дистрофика —

Блоха сболтнула, гнида —

И глядь – два тертых клопика

Из третьего подвида, —

Сверчок полузадушенный

Вполсилы свиристел,

Но за покой нарушенный

На два гвоздочка сел.

А может, всё провертится

И соусом приправится…

В конце концов, ведь досочка —

Не плаха, говорят, —

Всё слюбится да стерпится:

Мне даже стали нравиться

Молоденькая осочка

И кокон-шелкопряд.

Да, мне приятно с осами —

От них не пахнет псиной,

Средь них бывают особи

И с талией осиной.

И кстати, вдруг из коконов

Родится что-нибудь

Такое, что из локонов

И что имеет грудь…

Паук на мозг мой зарится,

Клопы кишат – нет роздыха,

Невестой хороводится

Красавица оса…

Пусть что-нибудь заварится,

А там – хоть на три гвоздика, —

А с трех гвоздей, как водится,

Дорога – в небеса.

В мозгу моем нахмуренном

Страх льется по морщинам:

Мне будет шершень шурином —

А что мне будет сыном?..

Я не желаю, право же,

Чтоб трутень был мне тесть!

Пора уже, пора уже

Напрячься и воскресть!

Когда в живых нас тыкали

Булавочками колкими —

Махали пчелы крыльями,

Пищали муравьи, —

Мы вместе горе мыкали —

Все проткнуты иголками, —

Забудем же, кем были мы,

Товарищи мои!

Заносчивый немного я,

Но – в горле горечь комом:

Поймите, я, двуногое,

Попало к насекомым!

Но кто спасет нас, выручит,

Кто снимет нас с доски?!

За мною – прочь со шпилечек,

Сограждане жуки!

И, как всегда в истории,

Мы разом спины выгнули, —

Хоть осы и гундосили,

Но кто силен, тот прав, —

Мы с нашей территории

Клопов сначала выгнали

И паучишек сбросили

За старый книжный шкаф.

Скандал потом уляжется,

Зато у нас все дома,

И поживают, кажется,

Вполне не насекомо.

А я – я тешусь ванночкой

Без всяких там обид…

Жаль, над моею планочкой

Другой уже прибит.

1976

ДВЕ СУДЬБЫ

Жил я славно в первой трети

Двадцать лет на белом свете —

по учению,

Жил безбедно и при деле,

Плыл, куда глаза глядели, —

по течению.

Заскрипит ли в повороте,

Затрещит в водовороте —

я не слушаю.

То разуюсь, то обуюсь,

На себя в воде любуюсь —

брагу кушаю.

И пока я наслаждался,

Пал туман и оказался

в гиблом месте я, —

И огромная старуха

Хохотнула прямо в ухо,

злая бестия.

Я кричу, – не слышу крика,

Не вяжу от страха лыка,

вижу плохо я,

На ветру меня качает…

«Кто здесь?» Слышу – отвечает:

«Я, Нелегкая!

Брось креститься, причитая, —

Не спасет тебя святая

Богородица:

Кто рули да весла бросит,

Тех Нелегкая заносит —

так уж водится!»

И с одышкой, ожиреньем

Ломит, тварь, по пням, кореньям

тяжкой поступью.

Я впотьмах ищу дорогу,

Но уж брагу понемногу —

только по́ сту пью.

Вдруг навстречу мне – живая

Колченогая Кривая —

морда хитрая:

«Не горюй, – кричит, – болезный,

Горемыка мой нетрезвый, —

слезы вытру я!»

Взвыл я, ворот разрывая:

«Вывози меня, Кривая, —

я на привязи!

Мне плевать, что кривобока,

Криворука, кровоока, —

только вывези!»

Влез на горб к ней с перепугу, —

Но Кривая шла по кругу —

ноги разные.

Падал я и полз на брюхе —

И хихикали старухи

безобразные.

Не до жиру – быть бы жи́вым, —

Много горя над обрывом,

а в обрыве – зла.

«Слышь, Кривая, четверть ставлю —

Кривизну твою исправлю,

раз не вывезла!

Ты, Нелегкая, маманя!

Хочешь истины в стакане —

на лечение?

Тяжело же столько весить,

А хлебнешь стаканов десять —

облегчение!»

И припали две старухи

Ко бутыли медовухи —

пьянь с ханыгою, —

Я пока за кочки прячусь,

К бережку́ тихонько пячусь —

с кручи прыгаю.

Огляделся – лодка рядом, —

А за мною по корягам,

дико охая,

Припустились, подвывая,

Две судьбы мои – Кривая

да Нелегкая.

Греб до умопомраченья,

Правил против ли теченья,

на стремнину ли, —

А Нелегкая с Кривою

От досады, с перепою

там и сгинули!

1976

ПЕСНЯ О СУДЬБЕ

Куда ни втисну душу я, куда себя ни дену,

За мною пес – Судьба моя, беспомощна, больна, —

Я гнал ее каменьями, но жмется пес к колену —

Глядит, глаза навыкате, и с языка – слюна.

Морока мне с нею —

Я оком грустнею,

Я ликом тускнею

И чревом урчу,

Нутром коченею,

А горлом немею, —

И жить не умею,

И петь не хочу!

Должно быть, старею, —

Пойти к палачу…

Пусть вздернет на рею,

А я заплачу́.

Я зарекался столько раз, что на Судьбу я плюну,

Но жаль ее, голодную, – ласкается, дрожит, —

Я стал тогда из жалости подкармливать Фортуну —

Она, когда насытится, всегда подолгу спит.

Тогда я гуляю,

Петляю, вихляю,

Я ваньку валяю

И небо копчу.

Но пса охраняю,

Сам вою, сам лаю —

О чем пожелаю,

Когда захочу.

Нет, не постарею —

Пойду к палачу, —

Пусть вздернет скорее,

А я приплачу.

Бывают дни, я голову в такое пекло всуну,

Что и Судьба попятится, испуганна, бледна, —

Я как-то влил стакан вина для храбрости в Фортуну —

С тех пор ни дня без стакана́, еще ворчит она:

Закуски – ни корки!

Мол, я бы в Нью-Йорке

Ходила бы в норке,

Носила б парчу!..

Я ноги – в опорки,

Судьбу – на закорки, —

И в гору и с горки

Пьянчугу влачу.

Когда постарею,

Пойду к палачу, —

Пусть вздернет на рею,

А я заплачу́.

Однажды пере-перелил Судьбе я ненароком —

Пошла, родимая, вразнос и изменила лик, —

Хамила, безобразила и обернулась Роком, —

И, сзади прыгнув на меня, схватила за кадык.

Мне тяжко под нею,

Гляди – я синею,

Уже сатанею,

Кричу на бегу:

«Не надо за шею!

Не надо за шею!

Не надо за шею, —

Я петь не смогу!»

Судьбу, коль сумею,

Снесу к палачу —

Пусть вздернет на рею,

А я заплачу́!

<1976>

ГИМН МОРЮ И ГОРАМ

Заказана погода нам Удачею самой,

Довольно футов нам под киль обещано,

И небо поделилось с океаном синевой —

Две синевы у горизонта скрещены.

Не правда ли, морской хмельной невиданный простор

Сродни горам в безумье, буйстве, кротости:

Седые гривы волн чисты, как снег на пиках гор,

И впадины меж ними – словно пропасти!

Служение стихиям не терпит суеты,

К двум полюсам ведет меридиан.

Благословенны вечные хребты,

Благословен Великий океан!

Нам сам Великий случай – брат, Везение – сестра,

Хотя – на всякий случай – мы встревожены.

На суше пожелали нам ни пуха ни пера,

Созвездья к нам прекрасно расположены.

Мы все – впередсмотрящие, все начали с азов,

И если у кого-то невезение —

Меняем курс, идем на SOS, как там, в горах, – на зов,

На помощь, прерывая восхождение.

Служение стихиям не терпит суеты,

К двум полюсам ведет меридиан.

Благословенны вечные хребты,

Благословен Великий океан!

Потери подсчитаем мы, когда пройдет гроза, —

Не сединой, а солью убеленные, —

Скупая океанская огромная слеза

Умоет наши лица просветленные…

Взята вершина – клотики вонзились в небеса!

С небес на землю – только на мгновение:

Едва закончив рейс, мы поднимаем паруса —

И снова начинаем восхождение.

Служение стихиям не терпит суеты,

К двум полюсам ведет меридиан.

Благословенны вечные хребты,

Благословен Великий океан!

1976

ПРИТЧА О ПРАВДЕ И ЛЖИ

Булату Окуджаве

Нежная Правда в красивых одеждах ходила,

Принарядившись для сирых, блаженных, калек, —

Грубая Ложь эту Правду к себе заманила:

Мол, оставайся-ка ты у меня на ночлег.

И легковерная Правда спокойно уснула,

Слюни пустила и разулыбалась во сне, —

Грубая Ложь на себя одеяло стянула,

В Правду впилась – и осталась довольна вполне.

И поднялась, и скроила ей рожу бульдожью:

Баба как баба, и что ее ради радеть?! —

Разницы нет никакой между Правдой и Ложью, —

Если, конечно, и ту и другую раздеть.

Выплела ловко из кос золотистые ленты

И прихватила одежды, примерив на глаз;

Деньги взяла, и часы, и еще документы, —

Сплюнула, грязно ругнулась – и вон подалась.

Только к утру обнаружила Правда пропажу —

И подивилась, себя оглядев делово:

Кто-то уже, раздобыв где-то черную сажу,

Вымазал чистую Правду, а так – ничего.

Правда смеялась, когда в нее камни бросали:

«Ложь это всё, и на Лжи одеянье мое…»

Двое блаженных калек протокол составляли

И обзывали дурными словами ее.

Стервой ругали ее, и похуже чем стервой,

Мазали глиной, спустили дворового пса…

«Духу чтоб не было, – на километр сто первый

Выселить, выслать за двадцать четыре часа!»

Тот протокол заключался обидной тирадой

(Кстати, навесили Правде чужие дела):

Дескать, какая-то мразь называется Правдой,

Ну а сама – пропилась, проспалась догола.

Чистая Правда божилась, клялась и рыдала,

Долго скиталась, болела, нуждалась в деньгах, —

Грязная Ложь чистокровную лошадь украла —

И ускакала на длинных и тонких ногах.

Некий чудак и поныне за Правду воюет, —

Правда, в речах его правды – на ломаный грош:

«Чистая Правда со временем восторжествует!..»

Если проделает то же, что явная Ложь!

Часто, разлив по сту семьдесят граммов на брата,

Даже не знаешь, куда на ночлег попадешь.

Могут раздеть, – это чистая правда, ребята, —

Глядь – а штаны твои носит коварная Ложь.

Глядь – на часы твои смотрит коварная Ложь.

Глядь – а конем твоим правит коварная Ложь.

1977

ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ

ТЕЛЕВИЗИОННОЙ ПЕРЕДАЧИ «ОЧЕВИДНОЕ – НЕВЕРОЯТНОЕ»

ИЗ СУМАСШЕДШЕГО ДОМА – С КАНАТЧИКОВОЙ ДАЧИ

Дорогая передача!

Во субботу, чуть не плача,

Вся Канатчикова дача

К телевизору рвалась, —

Вместо чтоб поесть, помыться,

Уколоться и забыться,

Вся безумная больница

У экрана собралась.

Говорил, ломая руки,

Краснобай и баламут

Про бессилие науки

Перед тайною Бермуд, —

Все мозги разбил на части,

Все извилины заплел —

И канатчиковы власти

Колют нам второй укол.

Уважаемый редактор!

Может, лучше – про реактор?

Про любимый лунный трактор?!

Ведь нельзя же! – год подряд:

То тарелками пугают —

Дескать, подлые, летают;

То у вас собаки лают,

То руины – говорят!

Мы кой в чем поднаторели:

Мы тарелки бьем весь год —

Мы на них собаку съели, —

Если повар нам не врет.

А медикаментов груды —

В унитаз, кто не дурак.

Это жизнь! И вдруг – Бермуды!

Вот те раз! Нельзя же так!

Мы не сделали скандала —

Нам вождя недоставало:

Настоящих буйных мало —

Вот и нету вожаков.

Но на происки и бредни

Сети есть у нас и бредни —

Не испортят нам обедни

Злые происки врагов!

Это их худые черти

Бермутят воду во пруду,

Это всё придумал Черчилль

В восемнадцатом году!

Мы про взрывы, про пожары

Сочиняли ноту ТАСС…

Тут примчались санитары —

Зафиксировали нас.

Тех, кто был особо боек,

Прикрутили к спинкам коек —

Бился в пене параноик

Как ведьмак на шабаше́:

«Развяжите полотенцы,

Иноверы, изуверцы!

Нам бермуторно на сердце

И бермутно на душе!»

Сорок душ посменно воют —

Раскалились добела, —

Во как сильно беспокоют

Треугольные дела!

Все почти с ума свихнулись —

Даже кто безумен был, —

И тогда главврач Маргулис

Телевизор запретил.

Вон он, змей, в окне маячит —

За спиною штепсель прячет, —

Подал знак кому-то – значит,

Фельдшер вырвет провода.

Нам осталось уколоться —

И упасть на дно колодца,

И пропасть на дне колодца,

Как в Бермудах, навсегда.

Ну а завтра спросят дети,

Навещая нас с утра:

«Папы, что сказали эти

Кандидаты в доктора?»

Мы откроем нашим чадам

Правду – им не всё равно:

«Удивительное рядом —

Но оно запрещено!»

Вон дантист-надомник Рудик —

У него приемник «Грундиг», —

Он его ночами крутит —

Ловит, контра, ФРГ.

Он там был купцом по шмуткам —

И подвинулся рассудком, —

К нам попал в волненье жутком

С номерочком на ноге.

Прибежал, взволнован крайне, —

Сообщеньем нас потряс,

Будто – наш научный лайнер

В треугольнике погряз:

Сгинул, топливо истратив,

Весь распался на куски, —

Двух безумных наших братьев

Подобрали рыбаки.

Те, кто выжил в катаклизме,

Пребывают в пессимизме, —

Их вчера в стеклянной призме

К нам в больницу привезли —

И один из них, механик,

Рассказал, сбежав от нянек,

Что Бермудский многогранник —

Незакрытый пуп Земли.

«Что там было? Как ты спасся?» —

Каждый лез и приставал, —

Но механик только трясся

И чинарики стрелял.

Он то плакал, то смеялся,

То щетинился как еж, —

Он над нами издевался, —

Сумасшедший – что возьмешь!

Взвился бывший алкоголик,

Матерщинник и крамольник:

«Надо выпить треугольник!

На троих его! Даешь!»

Разошелся – так и сыпит:

«Треугольник будет выпит! —

Будь он параллелепипед,

Будь он круг, едрена вошь!»

Больно бьют по нашим душам

«Голоса» за тыщи миль, —

Зря «Америку» не глушим,

Зря не давим «Израи́ль»:

Всей своей враждебной сутью

Подрывают и вредят —

Кормят, поят нас бермутью

Про таинственный квадрат!

Лектора́ из передачи!

Те, кто так или иначе

Говорят про неудачи

И нервируют народ!

Нас берите, обреченных, —

Треугольник вас, ученых,

Превратит в умалишенных,

Ну а нас – наоборот.

Пусть – безумная идея, —

Не решайте сгоряча.

Отвечайте нам скорее

Через доку главврача!

С уваженьем… Дата. Подпись,

Отвечайте нам – а то,

Если вы не отзоветесь,

Мы напишем… в «Спортлото»!

1977

* * *

Мне судьба – до последней черты, до креста

Спорить до хрипоты (а за ней – немота),

Убеждать и доказывать с пеной у рта,

Что – не то это вовсе, не тот и не та!

Что – лабазники врут про ошибки Христа,

Что – пока еще в грунт не влежалась плита, —

Триста лет под татарами – жизнь еще та:

Маета трехсотлетняя и нищета.

Но под властью татар жил Иван Калита,

И уж был не один, кто один против ста.

<Пот> намерений добрых и бунтов тщета,

Пугачевщина, кровь и опять – нищета…

Пусть не враз, пусть сперва не поймут ни черта, —

Повторю даже в образе злого шута, —

Но не сто́ит предмет, да и тема не та, —

Суета всех сует – все равно суета.

Только чашу испить – не успеть на бегу,

Даже если разлить – всё равно не смогу;

Или выплеснуть в наглую рожу врагу —

Не ломаюсь, не лгу – всё равно не могу!

На вертящемся гладком и скользком кругу

Равновесье держу, изгибаюсь в дугу!

Что же с чашею делать?! Разбить – не могу!

Потерплю – и достойного подстерегу:

Передам – и не надо держаться в кругу

И в кромешную тьму, и в неясную згу, —

Другу передоверивши чашу, сбегу!

Смог ли он ее выпить – узнать не смогу.

Я с сошедшими с круга пасусь на лугу,

Я о чаше невыпитой здесь ни гугу —

Никому не скажу, при себе сберегу, —

А сказать – и затопчут меня на лугу.

Я до рвоты, ребята, за вас хлопочу!

Может, кто-то когда-то поставит свечу

Мне за голый мой нерв, на котором кричу,

И веселый манер, на котором шучу…

Даже если сулят золотую парчу

Или порчу грозят напустить – не хочу, —

На ослабленном нерве я не зазвучу —

Я уж свой подтяну, подновлю, подвинчу!

Лучше я загуляю, запью, заторчу,

Всё, что ночью кропаю, – в чаду растопчу,

Лучше голову песне своей откручу, —

Но не буду скользить словно пыль по лучу!

…Если все-таки чашу испить мне судьба,

Если музыка с песней не слишком груба,

Если вдруг докажу, даже с пеной у рта, —

Я умру и скажу, что не всё суета!

1978

ПИСЬМО К ДРУГУ, ИЛИ ЗАРИСОВКА О ПАРИЖЕ

Ах, милый Ваня! Я гуляю по Парижу —

И то, что слышу, и то, что вижу, —

Пишу в блокнотик, впечатлениям вдогонку:

Когда состарюсь – издам книжонку

Про то, что, Ваня, мы с тобой в Париже

Нужны – как в бане пассатижи.

Все эмигранты тут второго поколенья —

От них сплошные недоразуменья:

Они всё путают – и имя, и названья, —

И ты бы, Ваня, у них был – «Ванья».

А в общем, Ваня, мы с тобой в Париже

Нужны – как в русской бане лыжи!

Я сам завел с француженкою шашни,

Мои друзья теперь – и Пьер, и Жан.

Уже плевал я с Эйфелевой башни

На головы беспечных парижан!

Проникновенье наше по планете

Особенно заметно вдалеке:

В общественном парижском туалете

Есть надписи на русском языке!

1978

I. ОХОТА НА ВОЛКОВ

Рвусь из сил – и из всех сухожилий,

Но сегодня – опять как вчера:

Обложили меня, обложили —

Гонят весело на номера!

Из-за елей хлопочут двустволки —

Там охотники прячутся в тень, —

На снегу кувыркаются волки,

Превратившись в живую мишень.

Идет охота на волков, идет охота —

На серых хищников, матерых и щенков!

Кричат загонщики, и лают псы до рвоты,

Кровь на снегу – и пятна красные флажков.

Не на равных играют с волками

Егеря – но не дрогнет рука, —

Оградив нам свободу флажками,

Бьют уверенно, наверняка.

Волк не может нарушить традиций, —

Видно, в детстве – слепые щенки —

Мы, волчата, сосали волчицу

И всосали: нельзя за флажки!

И вот – охота на волков, идет охота, —

На серых хищников, матерых и щенков!

Кричат загонщики, и лают псы до рвоты,

Кровь на снегу – и пятна красные флажков.

Наши ноги и челюсти быстры, —

Почему же, вожак, – дай ответ —

Мы затравленно мчимся на выстрел

И не пробуем – через запрет?!

Волк не может, не должен иначе.

Вот кончается время мое:

Тот, которому я предназначен,

Улыбнулся – и поднял ружье.

Идет охота на волков, идет охота —

На серых хищников, матерых и щенков!

Кричат загонщики, и лают псы до рвоты,

Кровь на снегу – и пятна красные флажков.

Я из повиновения вышел —

За флажки, – жажда жизни сильней!

Только сзади я радостно слышал

Удивленные крики людей.

Рвусь из сил – и из всех сухожилий,

Но сегодня не так, как вчера:

Обложили меня, обложили —

Но остались ни с чем егеря!

Идет охота на волков, идет охота —

На серых хищников, матерых и щенков!

Кричат загонщики, и лают псы до рвоты,

Кровь на снегу – и пятна красные флажков.

1968

II. КОНЕЦ «ОХОТЫ НА ВОЛКОВ», ИЛИ ОХОТА С ВЕРТОЛЕТОВ

Михаилу Шемякину

Словно бритва рассвет полоснул по глазам,

Отворились курки, как волшебный сезам,

Появились стрелки́, на помине легки, —

И взлетели стрекозы с протухшей реки,

И потеха пошла – в две руки, в две руки!

Вы легли на живот и убрали клыки.

Даже тот, даже тот, кто нырял под флажки,

Чуял волчие ямы подушками лап;

Тот, кого даже пуля догнать не могла б, —

Тоже в страхе взопрел и прилег – и ослаб.

Чтобы жизнь улыбалась волкам – не слыхал, —

Зря мы любим ее, однолюбы.

Вот у смерти – красивый широкий оскал

И здоровые, крепкие зубы.

Улыбнемся же волчьей ухмылкой врагу —

Псам еще не намылены холки!

Но – на татуированном кровью снегу

Наша роспись: мы больше не волки!

Мы ползли, по-собачьи хвосты подобрав,

К небесам удивленные морды задрав:

Либо с неба возмездье на нас пролилось,

Либо света конец – и в мозгах перекос, —

Только били нас в рост из железных стрекоз.

Кровью вымокли мы под свинцовым дождем —

И смирились, решив: всё равно не уйдем!

Животами горячими плавили снег.

Эту бойню затеял не Бог – человек:

Улетающим – влет, убегающим – в бег…

Свора псов, ты со стаей моей не вяжись,

В равной сваре – за нами удача.

Волки мы – хороша наша волчая жизнь,

Вы собаки – и смерть вам собачья!

Улыбнемся же волчьей ухмылкой врагу —

Чтобы в корне пресечь кривотолки!

Но – на татуированном кровью снегу

Наша роспись: мы больше не волки!

К лесу – там хоть немногих из вас сберегу!

К лесу, волки, – труднее убить на бегу!

Уносите же ноги, спасайте щенков!

Я мечусь на глазах полупьяных стрелков

И скликаю заблудшие души волков.

Те, кто жив, затаились на том берегу.

Что могу я один? Ничего не могу!

Отказали глаза, притупилось чутье…

Где вы, волки, былое лесное зверье,

Где же ты, желтоглазое племя мое?!

…Я живу, но теперь окружают меня

Звери, волчьих не знавшие кличей, —

Это псы, отдаленная наша родня,

Мы их раньше считали добычей.

Улыбаюсь я волчьей ухмылкой врагу —

Обнажаю гнилые осколки.

Но – на татуированном кровью снегу

Тает роспись: мы больше не волки!

1978

ПОЖАРЫ

Пожары над страной всё выше, жарче, веселей,

Их отблески плясали в два притопа три прихлопа, —

Но вот Судьба и Время пересели на коней,

А там – в галоп, под пули в лоб, —

И мир ударило в озноб

От этого галопа.

Шальные пули злы, слепы и бестолковы,

А мы летели вскачь – они за нами влет, —

Расковывались кони – и горячие подковы

Летели в пыль – на счастье тем, кто их потом найдет.

Увертливы поводья, словно угри,

И спутаны и волосы и мысли на бегу, —

А ветер дул – и расплетал нам кудри

И распрямлял извилины в мозгу.

Ни бегство от огня, ни страх погони – ни при чем,

А Время подскакало, и Фортуна улыбалась, —

И сабли седоков скрестились с солнечным лучом, —

Седок – поэт, а конь – Пегас.

Пожар померк, потом погас, —

А скачка разгоралась.

Еще не видел свет подобного аллюра —

Копыта били дробь, трезвонила капель.

Помешанная на крови слепая пуля-дура

Прозрела, поумнела вдруг – и чаще била в цель.

И кто кого – азартней перепляса,

И кто скорее – в этой скачке опоздавших нет, —

А ветер дул, с костей сдувая мясо

И радуя прохладою скелет.

Удача впереди и исцеление больным, —

Впервые скачет Время напрямую – не по кругу,

Обещанное завтра будет горьким и хмельным…

Легко скакать, врага видать,

И друга тоже – благодать!

Судьба летит по лугу!

Доверчивую Смерть вкруг пальца обернули —

Замешкалась она, забыв махнуть косой, —

Уже не догоняли нас и отставали пули…

Удастся ли умыться нам не кровью, а росой?!

Пел ветер все печальнее и глуше,

Навылет Время ранено, досталось и Судьбе.

Ветра и кони – и тела и души

Убитых – выносили на себе.

1978

О КОНЦЕ ВОЙНЫ

Сбивают из досок столы во дворе, —

Пока не накрыли – стучат в домино…

Дни в мае длиннее ночей в декабре,

И тянется время – но все решено!

Уже довоенные лампы горят вполнакала,

Из окон на пленных глазела Москва свысока, —

А где-то солдатиков в сердце осколком толкало,

А где-то разведчикам надо добыть языка.

Вот уже обновляют знамена, и строят в колонны,

И булыжник на площади чист, как паркет на полу, —

А все же на запад идут и идут, и идут батальоны,

И над похоронкой заходятся бабы в тылу.

Не выпито всласть родниковой воды,

Не куплено впрок обручальных колец —

Всё смыло потоком великой беды,

Которой приходит конец наконец!

Со стекол содрали кресты из полосок бумаги,

И шторы долой – затемненье уже ни к чему, —

А где-нибудь – спирт раздают перед боем из фляги:

Он все выгоняет – и холод, и страх, и чуму.

Вот уже очищают от копоти свечек иконы,

А душа и уста – и молитвы творят, и стихи, —

Но с красным крестом всё идут и идут, и идут эшелоны,

А вроде по сводкам – потери не так велики.

Уже зацветают повсюду сады,

И землю прогрело и воду во рвах, —

И скоро награда за ратны труды —

Подушка из свежей травы в головах!

Уже не маячат над городом аэростаты,

Замолкли сирены, готовясь победу трубить, —

Но ротные все-таки выйти успеют в комбаты —

Которого всё еще запросто могут убить.

Вот уже зазвучали трофейные аккордеоны,

Вот и клятвы слышны – жить в согласье, любви,

без долгов, —

И все же на запад идут и идут, и идут эшелоны,

А нам показалось – почти не осталось врагов!..

1978

ЛЕКЦИЯ О МЕЖДУНАРОДНОМ ПОЛОЖЕНИИ, ПРОЧИТАННАЯ ЧЕЛОВЕКОМ, ПОСАЖЕННЫМ НА 15 СУТОК ЗА МЕЛКОЕ ХУЛИГАНСТВО, СВОИМ СОКАМЕРНИКАМ

Я вам, ребяты, на мозги не капаю,

Но вот он перегиб и парадокс:

Ковой-то выбирают римским папою —

Ковой-то запирают в тесный бокс.

Там все места – блатные расхватали и

Пришипились, надеясь на авось, —

Тем временем во всёй честно́й Италии

На папу кандидата не нашлось.

Жаль, на меня не вовремя накинули аркан, —

Я б засосал стакан – и в Ватикан!

Церковники хлебальники разинули,

Замешкался маленько Ватикан, —

Мы тут им папу римского подкинули —

Из наших, из поляков, из славян.

Сижу на нарах я, в Наро-Фоминске я.

Когда б ты знала, жизнь мою губя,

Что я бы мог бы выйти в папы римские, —

А в мамы взять – естественно, тебя!

Жаль, на меня не вовремя накинули аркан, —

Я б засосал стакан – и в Ватикан!

При власти, при деньгах ли, при короне ли —

Судьба людей швыряет как котят.

Но как мы место шаха проворонили?!

Нам этого потомки не простят!

Шах расписался в полном неумении —

Вот тут его возьми и замени!

Где взять? У нас любой второй в Туркмении —

Аятолла и даже Хомейни.

Всю жизнь мою в ворота бью рогами, как баран, —

А мне бы взять Коран – и в Тегеран!

В Америке ли, в Азии, в Европе ли —

Тот нездоров, а этот вдруг умрет…

Вот место Голды Меир мы прохлопали, —

А там – на четверть бывший наш народ.

Плывут у нас по Волге ли, по Каме ли

Таланты – все при шпаге, при плаще, —

Руслан Халилов, мой сосед по камере, —

Там Мао делать нечего вообще!

1979

I. МОСКВА – ОДЕССА

В который раз лечу Москва – Одесса, —

Опять не выпускают самолет.

А вот прошла вся в синем стюардесса как принцесса —

Надежная, как весь гражданский флот.

Над Мурманском – ни туч, ни облаков,

И хоть сейчас лети до Ашхабада,

Открыты Киев, Харьков, Кишинев,

И Львов открыт, – но мне туда не надо!

Сказали мне: «Сегодня не надейся —

Не стоит уповать на небеса!»

И вот опять дают задержку рейса на Одессу:

Теперь – обледенела полоса.

А в Ленинграде – с крыши потекло, —

И что мне не лететь до Ленинграда?!

В Тбилиси – там все ясно, там тепло,

Там чай растет, – но мне туда не надо!

Я слышу: ростовчане вылетают, —

А мне в Одессу надо позарез!

Но надо мне туда, куда меня не принимают, —

И потому откладывают рейс.

Мне надо – где сугробы намело,

Где завтра ожидают снегопада!..

А где-нибудь все ясно и светло —

Там хорошо, – но мне туда не надо!

Отсюда не пускают, а туда не принимают, —

Несправедливо – грустно мне, – но вот

Нас на посадку скучно стюардесса приглашает,

Доступная, как весь гражданский флот.

Открыли самый дальний закуток,

В который не заманят и награды,

Открыт закрытый порт Владивосток,

Париж открыт, – но мне туда не надо!

Взлетим мы, распогодится – теперь запреты снимут!

Напрягся лайнер, слышен визг турбин…

А я уже не верю ни во что – меня не примут, —

Опять найдется множество причин.

Мне надо – где метели и туман,

Где завтра ожидают снегопада!..

Открыли Лондон, Дели, Магадан —

Открыто все, – но мне туда не надо!

Я прав, хоть плачь, хоть смейся, —

но опять задержка рейса —

И нас обратно к прошлому ведет

Вся стройная, как «ТУ», та стюардесса мисс Одесса, —

Похожая на весь гражданский флот.

Опять дают задержку до восьми —

И граждане покорно засыпают…

Мне это надоело, черт возьми, —

И я лечу туда, где принимают!

1968

II. ЧЕРЕЗ ДЕСЯТЬ ЛЕТ

Еще бы – не бояться мне полетов,

Когда начальник мой Е. Б. Изотов,

Всегда в больное колет как игла:

«Эх! – говорит, – бедняга!

У них и то в Чикаго

Три дня назад авария была».

Хотя бы сплюнул: все же люди – братья,

И мы вдвоем, и не под кумачом, —

Но знает, черт, и так для предприятья

Я – хоть куда, хоть как и хоть на чем.

Я к автомату: в нем ума палата —

Стою и улыбаюсь глуповато:

Такое мне ответил автомат!..

Невероятно, – в Ейске —

Уже по-европейски:

Свобода слова, – если это мат.

Мы в ресторан – там не дают на вынос,

Но нам и так неплохо – тишь да гладь, —

Вбежит швейцар и крикнет: «Кто на Вильнюс!..

Спокойно продолжайте выпивать!»

Мне летать – острый нож и петля:

Ни поесть, ни распить, ни курнуть,

И еще – безопасности для —

Должен я сам себя пристегнуть.

Друг рассказал – такие врать не станут:

Сидел он раз, ремнями не затянут,

Вдруг – взрыв! А он и к этому готов,

И тут нашел лазейку —

Расправил телогрейку

И приземлился в клумбу от цветов…

Я напрасно верчусь на пупе,

Я напрасно волнуюсь вообще:

Если в воздухе будет ЧП —

Приземлюсь на китайском плаще!

Но, смутно беспокойство ощущая,

Припоминаю: вышел без плаща я! —

Ну что ж ты натворила, Кать, а Кать!

Вот только две соседки —

С едой всучили сетки,

А сетки воздух будут пропускать…

Мой вылет объявили, что ли? Я бы

Чуть подремал – дружок, не подымай!

Но слышу: «Пассажиры за ноябрь!

Ваш вылет переносится на май!»

Считайте меня полным идиотом,

Но я б и там летал Аэрофлотом:

У них – гуд бай – и в небо, хошь не хошь.

А здесь – сиди и грейся:

Всегда задержка рейса, —

Хоть день, а все же лишний проживешь!

1979

Стихотворения

* * *

Сколько павших бойцов полегло вдоль дорог —

Кто считал, кто считал!..

Сообщается в сводках Информбюро

Лишь про то, сколько враг потерял.

Но не думай, что мы обошлись без потерь —

Просто так, просто так…

Видишь – в поле застыл, как подстреленный зверь,

Весь в огне, искалеченный танк!

Где ты, Валя Петров? – что за глупый вопрос?

Ты закрыл своим танком брешь.

Ну а в сводках прочтем: враг потери понес,

Ну а мы – на исходный рубеж.

1965

* * *

Я – летчик, я – истребитель,

Вылетов шесть на дню.

Хотите, о «мессершмитте»,

О двух «фокке-вульфах» – хотите?..

Ладно, повременю.

Сейчас эскадрилья тяжелых – девятка

Уходит в ночной полет.

Ну а теперь я начну по порядку,

Зачем забегать вперед?

Я ложь отличаю от были —

Положено мне различать.

Мы Брест сегодня отбили.

Вчера же мы Брест бомбили,

А в Бресте – дом мой и мать.

Мы сопровождали тяжелых девятку —

Свои свой же город бомбят!

Но… видите, я не могу по порядку,

Опять забегаю назад.

Теряю я голову редко:

Я – ас, но внизу же Брест!

Один так и содит в отметку!..

Я чуть не нажал на гашетку,

Случайно поймав его в крест.

Но вот отбомбилась тяжелых девятка,

Внизу все, как надо, идет.

Все было, как надо, и скоро посадка,

А я забегаю вперед.

Я – летчик, я – истребитель,

Со мною случилась беда,

Я ночью летал в прикрытье,

Хотите, еще пошлите,

Но – чтобы не знать, куда.

<1967>

* * *

Слухи по России верховодят

И со сплетней в терцию поют.

Ну а где-то рядом с ними ходит

Правда, на которую плюют.

<1969>

* * *

Как-то раз цитаты Мао прочитав,

Вышли к нам они с большим его портретом, —

Мы тогда чуть-чуть нарушили устав…

Остальное вам известно по газетам.

Вспомнилась песня, вспомнился стих —

Словно шепнули мне в ухо:

«Сталин и Мао слушают их», —

Вот почему заваруха.

При поддержке минометного огня

Молча, медленно, как будто на охоту,

Рать китайская бежала на меня, —

Позже выяснилось – численностью в роту.

Вспомнилась песня, вспомнился стих —

Словно шепнули мне в ухо:

«Сталин и Мао слушают их», —

Вот почему заваруха.

Раньше – локти кусать, но не стрелять,

Лучше дома пить сгущенное какао, —

Но сегодня приказали – не пускать, —

Теперь вам шиш – но пасаран, товарищ Мао!

Вспомнилась песня, вспомнился стих —

Словно шепнули мне в ухо:

«Сталин и Мао слушают их», —

Вот почему заваруха.

Раньше я стрелял с колена – на бегу, —

Не привык я просто к медленным решеньям.

Раньше я стрелял по мнимому врагу,

А теперь придется – по живым мишеням.

Вспомнилась песня, вспомнился стих —

Словно шепнули мне в ухо,

«Сталин и Мао слушают их», —

Вот почему заваруха.

Мины падают, и рота так и прет —

Кто как может – по воде, не зная броду…

Что обидно – этот самый миномет

Подарили мы китайскому народу.

Вспомнилась песня, вспомнился стих —

Словно шепнули мне в ухо:

«Сталин и Мао слушают их», —

Вот почему заваруха.

Он давно – великий кормчий – вылезал,

А теперь, не успокоившись на этом,

Наши братья залегли – и дали залп…

Остальное вам известно по газетам.

1969

* * *

Маринка, слушай, милая Маринка,

Кровиночка моя и половинка, —

Ведь если разорвать, то – рубь за сто —

Вторая будет совершать не то!

Маринка, слушай, милая Маринка,

Прекрасная как детская картинка!

Ну кто сейчас ответит – что есть то?

Ты, только ты, ты можешь – и никто!

Маринка, слушай, милая Маринка,

Далекая как в сказке Метерлинка,

Ты – птица моя синяя вдали, —

Вот только жаль – ее в раю нашли!

Маринка, слушай, милая Маринка,

Загадочная как жилище инка,

Идем со мной! Куда-нибудь, идем, —

Мне все равно куда, но мы найдем!

Поэт – и слово долго не стареет —

Сказал: «Россия, Лета, Лорелея», —

Россия – ты, и Лета, где мечты.

Но Лорелея – нет. Ты – это ты!

1969

* * *

Я тут подвиг совершил —

Два пожара потушил, —

Про меня в газете напечатали.

И вчера ко мне припер

Вдруг японский репортер —

Обещает кучу всякой всячины.

«Мы, – говорит, – организм ваш

Изучим до йот,

Мы запишем баш на баш

Наследственный ваш код».

Но ни за какие иены

Я не продам свои гены,

Ни за какие хоромы

Не уступлю хромосомы!

Он мне «Сони» предлагал,

Джиу-джитсою стращал,

Диапозитивы мне прокручивал, —

Думал, он пробьет мне брешь —

Чайный домик, полный гейш, —

Ничего не выдумали лучшего!

Досидел до ужина —

Бросает его в пот.

«Очень, – говорит, – он нужен нам —

Наследственный ваш код».

Но ни за какие иены

Я не продам свои гены,

Ни за какие хоромы

Не уступлю хромосомы!

Хоть японец желтолиц —

У него шикарный блиц:

«Дай хоть фотографией порадую!»

Я не дал: а вдруг он врет? —

Вон с газеты пусть берет —

Там я схожий с ихнею микадою.

Я спросил его в упор:

«А ну, – говорю, – ответь,

Код мой нужен, репортер,

Не для забавы ведь?..»

Но ни за какие иены

Я не продам свои гены,

Ни за какие хоромы

Не уступлю хромосомы!

Он решил, что победил, —

Сразу карты мне открыл, —

Разговор пошел без накомарников:

«Код ваш нужен сей же час —

Будем мы учить по вас

Всех японских нашенских пожарников».

Эх, неопытный народ!

Где до наших вам!

Лучше этот самый код —

Я своим отдам!

<Между 1966 и 1971>

ЕНГИБАРОВУ – ОТ ЗРИТЕЛЕЙ

Шут был вор: он воровал минуты —

Грустные минуты, тут и там, —

Грим, парик, другие атрибуты

Этот шут дарил другим шутам.

В светлом цирке между номерами

Незаметно, тихо, налегке

Появлялся клоун между нами.

В иногда дурацком колпаке.

Зритель наш шутами избалован —

Жаждет смеха он, тряхнув мошной,

И кричит: «Да разве это клоун!

Если клоун – должен быть смешной!»

Вот и мы… Пока мы вслух ворчали:

«Вышел на арену – так смеши!» —

Он у нас тем временем печали

Вынимал тихонько из души.

Мы опять в сомненье – век двадцатый:

Цирк у нас, конечно, мировой, —

Клоун, правда, слишком мрачноватый —

Невеселый клоун, не живой.

Ну а он, как будто в воду канув,

Вдруг при свете, нагло, в две руки

Крал тоску из внутренних карманов

Наших душ, одетых в пиджаки.

Мы потом смеялись обалдело,

Хлопали, ладони раздробя.

Он смешного ничего не делал, —

Горе наше брал он на себя.

Только – балагуря, тараторя —

Всё грустнее становился мим:

Потому что груз чужого горя

По привычке он считал своим.

Тяжелы печали, ощутимы —

Шут сгибался в световом кольце, —

Делались всё горше пантомимы,

И морщины – глубже на лице.

Но тревоги наши и невзгоды

Он горстями выгребал из нас —

Будто обезболивал нам роды, —

А себе – защиты не припас.

Мы теперь без боли хохотали,

Весело по нашим временам:

Ах, как нас приятно обокрали —

Взяли то, что так мешало нам!

Время! И, разбив себе колени,

Уходил он, думая свое.

Рыжий воцарился на арене,

Да и за пределами ее.

Злое наше вынес добрый гений

За кулисы – вот нам и смешно.

Вдруг – весь рой украденных мгновений

В нем сосредоточился в одно.

В сотнях тысяч ламп погасли свечи.

Барабана дробь – и тишина…

Слишком много он взвалил на плечи

Нашего – и сломана спина.

Зрители – и люди между ними —

Думали: вот пьяница упал…

Шут в своей последней пантомиме

Заигрался – и переиграл.

Он застыл – не где-то, не за морем —

Возле нас, как бы прилег, устав, —

Первый клоун захлебнулся горем,

Просто сил своих не рассчитав.

Я шагал вперед неутомимо,

Но успев склониться перед ним.

Этот трюк – уже не пантомима:

Смерть была – царица пантомим!

Этот вор, с коленей срезав путы,

По ночам не угонял коней.

Умер шут. Он воровал минуты —

Грустные минуты у людей.

Многие из нас бахвальства ради

Не давались: проживем и так!

Шут тогда подкрадывался сзади

Тихо и бесшумно – на руках…

Сгинул, канул он – как ветер сдунул!

Или это шутка чудака?..

Только я колпак ему – придумал, —

Этот клоун был без колпака.

1972

МОЙ ГАМЛЕТ

Я только малость объясню в стихе —

На всё я не имею полномочий…

Я был зачат как нужно, во грехе —

В поту и в нервах первой брачной ночи.

Я знал, что, отрываясь от земли, —

Чем выше мы, тем жестче и суровей;

Я шел спокойно прямо в короли

И вел себя наследным принцем крови.

Я знал – всё будет так, как я хочу,

Я не бывал внакладе и в уроне,

Мои друзья по школе и мечу

Служили мне, как их отцы – короне.

Не думал я над тем, что говорю,

И с легкостью слова бросал на ветер, —

Мне верили и так, как главарю,

Все высокопоставленные дети.

Пугались нас ночные сторожа,

Как оспою, болело время нами.

Я спал на кожах, мясо ел с ножа

И злую лошадь мучил стременами.

Я знал – мне будет сказано: «Царуй!» —

Клеймо на лбу мне рок с рожденья выжег.

И я пьянел среди чеканных сбруй,

Был терпелив к насилью слов и книжек.

Я улыбаться мог одним лишь ртом,

А тайный взгляд, когда он зол и горек,

Умел скрывать, воспитанный шутом, —

Шут мертв теперь: «Аминь!» Бедняга Йорик!..

Но отказался я от дележа

Наград, добычи, славы, привилегий:

Вдруг стало жаль мне мертвого пажа,

Я объезжал зеленые побеги…

Я позабыл охотничий азарт,

Возненавидел и борзых и гончих,

Я от подранка гнал коня назад

И плетью бил загонщиков и ловчих.

Я видел – наши игры с каждым днем

Всё больше походили на бесчинства, —

В проточных водах по ночам, тайком

Я отмывался от дневного свинства.

Я прозревал, глупея с каждым днем,

Я прозевал домашние интриги.

Не нравился мне век, и люди в нем

Не нравились, – и я зарылся в книги.

Мой мозг, до знаний жадный как паук,

Всё постигал: недвижность и движенье, —

Но толка нет от мыслей и наук,

Когда повсюду – им опроверженье.

С друзьями детства перетерлась нить,

Нить Ариадны оказалась схемой.

Я бился над словами «быть, не быть»,

Как над неразрешимою дилеммой.

Но вечно, вечно плещет море бед, —

В него мы стрелы мечем – в сито просо,

Отсеивая призрачный ответ

От вычурного этого вопроса.

Зов предков слыша сквозь затихший гул,

Пошел на зов, – сомненья крались с тылу,

Груз тяжких дум наверх меня тянул,

А крылья плоти вниз влекли, в могилу.

В непрочный сплав меня спаяли дни —

Едва застыв, он начал расползаться.

Я пролил кровь как все – и, как они,

Я не сумел от мести отказаться.

А мой подъем пред смертью – есть провал.

Офелия! Я тленья не приемлю.

Но я себя убийством уравнял

С тем, с кем я лег в одну и ту же землю.

Я Гамлет, я насилье презирал,

Я наплевал на датскую корону, —

Но в их глазах – за трон я глотку рвал

И убивал соперника по трону.

Но гениальный всплеск похож на бред,

В рожденье смерть проглядывает косо.

А мы всё ставим каверзный ответ

И не находим нужного вопроса.

1972

Я К ВАМ ПИШУ

Спасибо вам, мои корреспонденты —

Все те, кому ответить я не смог, —

Рабочие, узбеки и студенты —

Все, кто писал мне письма, – дай вам Бог!

Дай Бог вам жизни две

И друга одного,

И света в голове,

И доброго всего!

Найдя стократно вытертые ленты,

Вы хрип мой разбирали по слогам.

Так дай же Бог, мои корреспонденты,

И сил в руках, да и удачи вам!

Вот пишут – голос мой не одинаков:

То хриплый, то надрывный, то глухой.

И просит население бараков:

«Володя, ты не пой за упокой!»

Но что поделать, если я не зво́нок, —

Звенят другие – я хриплю слова.

Обилие некачественных пленок

Вредит мне даже больше, чем молва.

Вот спрашивают: «Попадал ли в плен ты?»

Нет, не бывал – не воевал ни дня!

Спасибо вам, мои корреспонденты,

Что вы неверно поняли меня!

Друзья мои – жаль, что не боевые —

От моря, от станка и от сохи, —

Спасибо вам за присланные – злые

И даже неудачные стихи.

Вот я читаю: «Вышел ты из моды.

Сгинь, сатана, изыди, хриплый бес!

Как глупо, что не месяцы, а годы

Тебя превозносили до небес!»

Еще письмо: «Вы умерли от водки!»

Да, правда, умер, – но потом воскрес.

«А каковы доходы ваши все-таки?

За песню трешник – вы же просто крез!»

За письма высочайшего пошиба:

Идите, мол, на Темзу и на Нил, —

Спасибо, люди добрые, спасибо, —

Что не жалели ночи и чернил!

Но только я уже бывал на Темзе,

Собакою на Сене восседал.

Я не грублю, но отвечаю тем же, —

А писем до конца не дочитал.

И ваши похвалы и комплименты,

Авансы мне – не отфутболю я:

От ваших строк, мои корреспонденты,

Прямеет путь и сохнет колея.

Сержанты, моряки, интеллигенты, —

Простите, что не каждому ответ:

Я вам пишу, мои корреспонденты,

Ночами песни – вот уж десять лет!

1973

* * *

Марине В.

Люблю тебя сейчас,

не тайно – напоказ, —

Не после и не до в лучах твоих сгораю;

Навзрыд или смеясь,

но я люблю сейчас,

А в прошлом – не хочу, а в будущем – не знаю.

В прошедшем – «я любил» —

печальнее могил,

Всё нежное во мне бескрылит и стреножит, —

Хотя поэт поэтов говорил:

«Я вас любил: любовь еще, быть может…»

Так говорят о брошенном, отцветшем,

И в этом жалость есть и снисходительность,

Как к свергнутому с трона королю,

Есть в этом сожаленье об ушедшем,

Стремленье, где утеряна стремительность,

И как бы недоверье к «я люблю».

Люблю тебя теперь —

без пятен, без потерь.

Мой век стоит сейчас – я вен не перережу!

Во время, в продолжение, теперь —

Я прошлым не дышу и будущим не брежу.

Приду и вброд и вплавь

к тебе – хоть обезглавь! —

С цепями на ногах и с гирями по пуду, —

Ты только по ошибке не заставь,

Чтоб после «я люблю» добавил я «и буду».

Есть горечь в этом «буду», как ни странно,

Подделанная подпись, червоточина

И лаз для отступленья про запас,

Бесцветный яд на самом дне стакана

И, словно настоящему пощечина, —

Сомненье в том, что «я люблю» сейчас.

Смотрю французский сон

с обилием времен,

Где в будущем – не так, и в прошлом – по-другому.

К позорному столбу я пригвожден,

К барьеру вызван я – языковому.

Ах, разность в языках, —

не положенье – крах!

Но выход мы вдвоем поищем – и обрящем.

Люблю тебя и в сложных временах —

И в будущем, и в прошлом настоящем!

1973

Я НЕ УСПЕЛ

(Тоска по романтике)

Болтаюсь сам в себе, как камень в торбе,

И силюсь разорваться на куски,

Придав своей тоске значенье скорби,

Но сохранив загадочность тоски…

Свет Новый не единожды открыт,

А Старый весь разбили на квадраты,

К ногам упали тайны пирамид,

К чертям пошли гусары и пираты.

Пришла пора всезнающих невежд,

Все выстроено в стройные шеренги,

За новые идеи платят деньги —

И больше нет на «эврику» надежд.

Все мои скалы ветры гладко выбрили —

Я опоздал ломать себя на них;

Всё золото мое в Клондайке выбрали,

Мой черный флаг в безветрии поник.

Под илом сгнили сказочные струги,

И могикан последних замели,

Мои контрабандистские фелюги

Худые ребра сушат на мели.

Висят кинжалы добрые в углу

Так плотно в ножнах, что не втиснусь между.

Смоленый плот – последнюю надежду —

Волна в щепы разбила об скалу.

Вон из рядов мои партнеры выбыли,

У них сбылись гаданья и мечты:

Все крупные очки они повыбили —

И за собою подожгли мосты.

Азартных игр теперь наперечет.

Авантюристы всех мастей и рангов

По прериям пасут домашний скот —

Там кони пародируют мустангов.

И состоялись все мои дуэли,

Где б я почел участие за честь.

Там вызвать и явиться – всё успели,

Всё предпочли, что можно предпочесть.

Спокойно обошлись без нашей помощи

Все те, кто дело сделали мое, —

И по щекам отхлестанные сволочи

Бессовестно ушли в небытиё.

Я не успел произнести: «К барьеру!» —

А я за залп в Дантеса все отдам.

Что мне осталось – разве красть химеру

С туманного собора Нотр-Дам?!

В других веках, годах и месяцах

Все женщины мои отжить успели, —

Позанимали все мои постели,

Где б я хотел любить – и так, и в снах.

Захвачены все мои одра смертные —

Будь это снег, трава иль простыня,

Заплаканные сестры милосердия

В госпиталях обмыли не меня.

Мои друзья ушли сквозь решето —

Им всем досталась Лета или Прана, —

Естественною смертию – никто,

Все – противоестественно и рано.

Иные жизнь закончили свою —

Не осознав вины, не скинув платья, —

И, выкрикнув хвалу, а не проклятья,

Беззлобно чашу выпили сию.

Другие – знали, ведали и прочее, —

Но все они на взлете, в нужный год —

Отплавали, отпели, отпророчили…

Я не успел – я прозевал свой взлет.

1973

НИТЬ АРИАДНЫ

Миф этот в детстве каждый прочел,

черт побери! —

Парень один к счастью прошел

…сквозь лабиринт.

Кто-то хотел парня убить, —

видно, со зла, —

Но царская дочь путеводную нить

парню дала…

С древним сюжетом

Знаком не один ты.

В городе этом —

Сплошь лабиринты:

Трудно дышать,

Не отыскать

воздух и свет…

И у меня дело неладно:

Я потерял нить Ариадны!

Словно в час пик,

Всюду тупик —

выхода нет!

Древний герой ниточку ту

крепко держал:

И слепоту, и немоту —

все испытал;

И духоту, и черноту

жадно глотал.

И долго руками одну пустоту

парень хватал.

Сколько их бьется,

Людей одиноких,

В душных колодцах

Улиц глубоких!

Я тороплюсь,

В горло вцеплюсь —

вырву ответ!

Слышится смех: зря вы спешите,

Поздно! У всех порваны нити!

Хаос, возня…

И у меня —

выхода нет!

Злобный король в этой стране

повелевал,

Бык Минотавр ждал в тишине —

и убивал.

Лишь одному это дано —

смерть миновать:

Только одно, только одно —

нить не порвать!

Кончилось лето,

Зима на подходе,

Люди одеты

Не по погоде, —

Видно, подолгу

Ищут без толку

слабый просвет.

Холодно – пусть! Всё заберите…

Я задохнусь здесь, в лабиринте:

Наверняка:

Из тупика

выхода нет!

Древним затея их удалась —

ну и дела!

Нитка любви не порвалась,

не подвела.

Свет впереди! Именно там

хрупкий ледок:

Легок герой, – а Минотавр —

с голода сдох!

Здесь, в лабиринте,

Мечутся люди:

Рядом – смотрите! —

Жертвы и судьи, —

Здесь в темноте,

Эти и те

чествуют ночь.

Крики и вопли – всё без вниманья!..

Я не желаю в эту компанью!

Кто меня ждет,

Знаю – придет,

выведет прочь.

Только пришла бы,

Только нашла бы —

И поняла бы:

Нитка ослабла…

Да, так и есть:

Ты уже здесь —

будет и свет!

Руки сцепились до миллиметра,

Всё – мы уходим к свету и ветру, —

Прямо сквозь тьму,

Где – одному

выхода нет!..

1973

* * *

Вы были у Беллы?

Мы были у Беллы —

Убили у Беллы

День белый, день целый:

И пели мы Белле,

Молчали мы Белле,

Уйти не хотели,

Как утром с постели.

И если вы слишком душой огрубели —

Идите смягчиться не к водке, а к Белле.

И если вам что-то под горло подкатит —

У Беллы и боли, и нежности хватит.

<1975>

I. ИЗ ДОРОЖНОГО ДНЕВНИКА

Ожидание длилось,

а проводы были недолги —

Пожелали друзья:

«В добрый путь! Чтобы – всё без помех!»

И четыре страны

предо мной расстелили дороги,

И четыре границы

шлагбаумы подняли вверх.

Тени голых берез

добровольно легли под колеса,

Залоснилось шоссе

и штыком заострилось вдали.

Вечный смертник – комар

разбивался у самого носа,

Превращая стекло

лобовое

в картину Дали.

Сколько смелых мазков

на причудливом мертвом покрове,

Сколько серых мозгов

и комарьих раздавленных плевр!

Вот взорвался один,

до отвала напившийся крови,

Ярко-красным пятном

завершая дорожный шедевр.

И сумбурные мысли,

лениво стучавшие в темя,

Устремились в пробой —

ну попробуй-ка останови!

И в машину ко мне

постучало просительно время, —

Я впустил это время,

замешенное на крови.

И сейчас же в кабину

глаза из бинтов заглянули

И спросили: «Куда ты?

На запад?

Вертайся назад!..»

Я ответить не смог —

по обшивке царапнули пули, —

Я услышал: «Ложись!

Берегись!

Проскочили!

Бомбят!»

Этот первый налет

оказался не так чтобы очень:

Схоронили кого-то,

прикрыв его кипой газет,

Вышли чьи-то фигуры —

назад, на шоссе – из обочин,

Как лет тридцать спустя,

на машину мою поглазеть.

И исчезло шоссе —

мой единственно верный фарватер,

Только – елей стволы

без обрубленных минами крон.

Бестелесный поток

обтекал не спеша радиатор.

Я за сутки пути

не продвинулся ни на микрон.

Я уснул за рулем —

я давно разомлел до зевоты, —

Ущипнуть себя за ухо

или глаза протереть?!

В кресле рядом с собой

я увидел сержанта пехоты:

«Ишь, трофейная пакость, – сказал он, —

удобно сидеть!..»

Мы поели с сержантом

домашних котлет и редиски,

Он опять удивился:

откуда такое в войну?!

«Я, браток, – говорит, —

восемь дней как позавтракал в Минске.

Ну, спасибо! Езжай!

Будет время – опять загляну…»

Он ушел на восток

со своим поредевшим отрядом,

Снова мирное время

в кабину вошло сквозь броню.

Это время глядело

единственной женщиной рядом,

И она мне сказала:

«Устал! Отдохни – я сменю!»

Всё в порядке, на месте, —

мы едем к границе, нас двое.

Тридцать лет отделяет

от только что виденных встреч.

Вот забегали щетки,

отмыли стекло лобовое, —

Мы увидели знаки,

что призваны предостеречь.

Кроме редких ухабов,

ничто на войну не похоже, —

Только лес – молодой,

да сквозь снова налипшую грязь

Два огромных штыка

полоснули морозом по коже,

Остриями – по-мирному —

кверху,

а не накренясь.

Здесь, на трассе прямой,

мне, не знавшему пуль,

показалось,

Что и я где-то здесь

довоевывал невдалеке, —

Потому для меня

и шоссе словно штык заострялось,

И лохмотия свастик

болтались на этом штыке.

II. СОЛНЕЧНЫЕ ПЯТНА, ИЛИ ПЯТНА НА СОЛНЦЕ

Шар огненный всё просквозил,

Всё перепек, перепалил,

И как груженый лимузин

За полдень он перевалил, —

Но где-то там – в зените был

(Он для того и плыл туда), —

Другие головы кружил,

Сжигал другие города.

Еще асфальт не растопило

И не позолотило крыш,

Еще светило солнце лишь

В одну худую светосилу,

Еще стыдились нищеты

Поля без всходов, лес без тени,

Еще тумана лоскуты

Ложились сыростью в колени, —

Но диск на тонкую черту

От горизонта отделило, —

Меня же фраза посетила:

«Не ясен свет, когда светило

Лишь набирает высоту».

Пока гигант еще на взлете,

Пока лишь начат марафон,

Пока он только устремлен

К зениту, к пику, к верхней ноте,

И вряд ли астроном-старик

Определит: на Солнце – буря, —

Мы можем всласть глазеть на лик,

Разинув рты и глаз не щуря.

И нам, разиням, на потребу

Уверенно восходит он, —

Зачем спешить к зениту Фебу?

Ведь он один бежит по небу —

Без конкурентов – марафон!

Но вот – зенит. Глядеть противно

И больно, и нельзя без слез,

Но мы – очки себе на нос

И смотрим, смотрим неотрывно,

Задравши головы, как псы,

Всё больше жмурясь, скаля зубы, —

И нам мерещатся усы —

И мы пугаемся, – грозу бы!

Должно быть, древний гунн Аттила

Был тоже солнышком палим, —

И вот при взгляде на светило

Его внезапно осенило —

И он избрал похожий грим.

Всем нам известные уроды

(Уродам имя легион)

С доисторических времен

Уроки брали у природы, —

Им апогеи не претили

И, глядя вверх до слепоты,

Они искали на светиле

Себе подобные черты.

И если б ведало светило,

Кому в пример встает оно, —

Оно б затмилось и застыло,

Оно бы бег остановило

Внезапно, как стоп-кадр в кино.

Вон, наблюдая втихомолку

Сквозь закопченное стекло —

Когда особо припекло, —

Один узрел на лике челку.

А там – другой пустился в пляс,

На солнечном кровоподтеке

Увидев щели узких глаз

И никотиновые щеки…

Взошла Луна, – вы крепко спите.

Для вас – светило тоже спит, —

Но где-нибудь оно в зените

(Круговорот, как ни пляшите) —

И там палит, и там слепит!..

III. ДОРОГИ… ДОРОГИ…

Ах, дороги узкие —

Вкось, наперерез, —

Версты белорусские —

С ухабами и без!

Как орехи грецкие

Щелкаю я их, —

Говорят, немецкие —

Гладко, напрямик…

Там, говорят, дороги – ряда по́ три

И нет дощечек с «Ахтунг!» или «Хальт!»

Ну что же – мы прокатимся, посмотрим,

Понюхаем – не порох, а асфальт.

Горочки пологие —

Я их щелк да щелк!

Но в душе, как в логове,

Затаился волк.

Ату, колеса гончие!

Целюсь под обрез —

С волком этим кончу я

На отметке «Брест».

Я там напьюсь водички из колодца

И покажу отметки в паспортах.

Потом мне пограничник улыбнется,

Узнав, должно быть, или – просто так…

После всякой зауми

Вроде «кто таков?» —

Как взвились шлагбаумы

Вверх, до облаков!

Взял товарищ в кителе

Снимок для жены —

И… только нас и видели

С нашей стороны!

Я попаду в Париж, в Варшаву, в Ниццу!

Они – рукой подать – наискосок…

Так я впервые пересек границу —

И чьи-то там сомнения пресек.

Ах, дороги скользкие —

Вот и ваш черед, —

Деревеньки польские —

Стрелочки вперед;

Телеги под навесами,

Булыжник-чешуя…

По-польски ни бельмеса мы —

Ни жена, ни я!

Потосковав о ло́мте, о стакане,

Остановились где-то наугад, —

И я сказал по-русски: «Про́шу, пани!» —

И получилось точно и впопад!

Ах, еда дорожная

Из немногих блюд!

Ем неосторожно я

Всё, что подают.

Напоследок – сладкое,

Стало быть – кончай!

И на их хербатку я

Дую, как на чай.

А панночка пощелкала на счетах

(Всё как у нас – зачем туристы врут!) —

И я, прикинув разницу валют,

Ей отсчитал не помню сколько злотых

И проворчал: «По-божески дерут»…

Где же песни-здравицы, —

Ну-ка, подавай! —

Польские красавицы,

Для туристов – рай?

Рядом на поляночке —

Души нараспах —

Веселились панночки

С гра́блями в руках.

«Да, побывала Польша в самом пекле, —

Сказал старик – и лошадей распряг… —

Красавицы-полячки не поблекли —

А сгинули в немецких лагерях…»

Лемеха въедаются

В землю, как каблук,

Пеплы попадаются

До сих пор под плуг.

Память вдруг разрытая —

Неживой укор:

Жизни недожитые —

Для колосьев корм.

В мозгу моем, который вдруг сдавило

Как обручем, – но так его, дави! —

Варшавское восстание кровило,

Захлебываясь в собственной крови…

Дрались – худо-бедно ли,

А наши корпуса —

В пригороде медлили

Целых два часа.

В марш-бросок, в атаку ли —

Рвались как один, —

И танкисты плакали

На броню машин…

Военный эпизод – давно преданье,

В историю ушел, порос быльем —

Но не забыто это опозданье,

Коль скоро мы заспорили о нем.

Почему же медлили

Наши корпуса?

Почему обедали

Эти два часа?

Потому что танками,

Мокрыми от слез,

Англичанам с янками

Мы утерли нос!

А может быть, разведка оплошала —

Не доложила?.. Что теперь гадать!

Но вот сейчас читаю я: «Варшава» —

И еду, и хочу не опоздать!

1973

* * *

Когда я отпою и отыграю,

Где кончу я, на чем – не угадать?

Но лишь одно наверное я знаю:

Мне будет не хотеться умирать!

Посажен на литую цепь почета,

И звенья славы мне не по зубам…

Эй, кто стучит в дубовые ворота

Костяшками по кованым скоба́м!..

Ответа нет, – но там стоят, я знаю,

Кому не так страшны цепные псы.

Но вот над изгородью замечаю

Знакомый серп отточенной косы…

Я перетру серебряный ошейник

И золотую цепь перегрызу,

Перемахну забор, ворвусь в репейник,

Порву бока – и выбегу в грозу!

1973

* * *

Слева бесы, справа бесы.

Нет, по новой мне налей!

Эти – с нар, а те – из кресел, —

Не поймешь, какие злей.

И куда, в какие дали,

На какой еще маршрут

Нас с тобою эти врали

По этапу поведут?

Ну а нам что остается?

Дескать, горе не беда?

Пей, дружище, если пьется, —

Все – пустыми невода.

Что искать нам в этой жизни?

Править к пристани какой?

Ну-ка, солнце, ярче брызни!

Со святыми упокой…

1976

* * *

…Когда я о́б стену разбил лицо и члены

И всё, что только было можно, произнес,

Вдруг – сзади тихое шептанье раздалось:

«Я умоляю вас, пока не трожьте вены.

При ваших нервах и при вашей худобе

Не лучше ль – чаю? Или – огненный напиток…

Чем учинять членовредительство себе —

Оставьте что-нибудь нетронутым для пыток».

Он сказал мне: «Приляг,

Успокойся, не плачь!»

Он сказал: «Я не врач —

Я твой верный палач.

Уж не за́ полночь – за три, —

Давай отдохнем:

Нам ведь все-таки завтра

Работать вдвоем…»

Чем черт не шутит – может, правда выпить чаю,

Раз дело приняло подобный оборот?

«Но только, знаете, весь ваш палачий род

Я, как вы можете представить, презираю!»

Он попросил: «Не трожьте грязное белье,

Я сам к палачеству пристрастья не питаю.

Но вы войдите в положение мое:

Я здесь на службе состою, я здесь пытаю.

Молчаливо, прости,

Счет веду головам.

Ваш удел – не ахти,

Но завидую вам.

Право, я не шучу —

Я смотрю делово:

Говори – что хочу,

Обзывай хоть кого…»

Он был обсыпан белой перхотью как содой,

Он говорил, сморкаясь в старое пальто:

«Приговоренный обладает как никто

Свободой слова – то есть подлинной свободой».

И я избавился от острой неприязни

И посочувствовал дурной его судьбе.

Спросил он: «Как ведете вы себя на казни?»

И я ответил: «Вероятно, так себе…

Ах, прощенья прошу, —

Важно знать палачу,

Что когда я вишу —

Я ногами сучу.

Кстати, надо б сперва,

Чтоб у плахи мели, —

Чтоб, упавши, глава

Не валялась в пыли».

Чай закипел, положен сахар по две ложки.

«Спасибо…» – «Что вы! Не извольте возражать!

Вам скрутят ноги, чтоб сученья избежать.

А грязи нет – у нас ковровые дорожки».

«Ах, да неужто ли подобное возможно!» —

От умиленья я всплакнул и лег ничком, —

Потрогав шею мне легко и осторожно,

Он одобрительно поцокал языком.

Он шепнул: «Ни гугу!

Здесь кругом – стукачи.

Чем смогу – помогу,

Только ты не молчи.

Стану ноги пилить —

Можешь ересь болтать, —

Чтобы казнь отдалить,

Буду дальше пытать».

Не ночь пред казнью – а души отдохновенье, —

А я уже дождаться у́тра не могу.

Когда он станет жечь меня и гнуть в дугу,

Я крикну весело: «Остановись, мгновенье!»

И можно музыку заказывать при этом —

Чтоб стоны с воплями остались на губах, —

Я, признаю́сь, питаю слабость к менуэтам,

Но есть в коллекции у них и Оффенбах.

«Будет больно – поплачь,

Если невмоготу», —

Намекнул мне палач.

«Хорошо, я учту».

Подбодрил меня он,

Правда, сам загрустил:

«Помнят тех, кто казнен,

А не тех, кто казнил».

Развлек меня про гильотину анекдотом,

Назвав ее карикатурой на топор.

«Как много миру дал голов французский двор!» —

И посочувствовал убитым гугенотам.

Жалел о том, что кол в России упразднен,

Был оживлен и сыпал датами привычно.

Он знал доподлинно – кто, где и как казнен,

И горевал о тех, над кем работал лично.

«Раньше, – он говорил, —

Я дровишки рубил, —

Я и стриг, я и брил,

И с ружьишком ходил, —

Тратил пыл в пустоту

И губил свой талант, —

А на этом посту —

Повернулось на лад».

Некстати вспомнил дату смерти Пугачева,

Рубил – должно быть, для наглядности – рукой,

А в то же время знать не знал, кто он такой, —

Невелико образованье палачово.

Парок над чаем тонкой змейкой извивался…

Он дул на воду, грея руки о стекло, —

Об инквизиции с почтеньем отозвался,

И об опричниках – особенно тепло.

Мы гоняли чаи, —

Вдруг палач зарыдал:

Дескать, жертвы мои —

Все идут на скандал.

«Ах вы тяжкие дни,

Палачова стерня!

Ну за что же они

Ненавидят меня!»

Он мне поведал назначенье инструментов, —

Всё так нестрашно, и палач – как добрый врач.

«Но на работе до поры всё это прячь,

Чтоб понапрасну не нервировать клиентов.

Бывает, только его в чувство приведешь,

Водой окатишь и поставишь Оффенбаха —

А он примерится, когда ты подойдешь,

Возьмет и плюнет, – и испорчена рубаха!»

Накричали речей

Мы за клан палачей,

Мы за всех палачей

Пили чай – чай ничей.

Я совсем обалдел,

Чуть не лопнул крича —

Я орал: «Кто посмел

Обижать палача!..»

…Смежила веки мне предсмертная усталость,

Уже светало – наше время истекло.

Но мне хотя бы перед смертью повезло:

Такую ночь провел – не каждому досталось!

Он пожелал мне доброй ночи на прощанье,

Согнал назойливую муху мне с плеча…

Как жаль – недолго мне хранить воспоминанье

И образ доброго, чудно́го палача!

1977

* * *

Упрямо я стремлюсь ко дну —

Дыханье рвется, давит уши…

Зачем иду на глубину —

Чем плохо было мне на суше?

Там, на земле, – и стол и дом,

Там – я и пел и надрывался;

Я плавал всё же – хоть с трудом,

Но на поверхности держался.

Линяют страсти под луной

В обыденной воздушной жиже, —

А я вплываю в мир иной:

Тем невозвратнее – чем ниже.

Дышу я непривычно – ртом.

Среда бурлит – плевать на сре́ду!

Я погружаюсь, и притом —

Быстрее, в пику Архимеду.

Я потерял ориентир, —

Но вспомнил сказки, сны и мифы:

Я открываю новый мир,

Пройдя коралловые рифы.

Коралловые города…

В них многорыбно, но – не шумно:

Нема подводная среда,

И многоцветна, и разумна.

Где ты, чудовищная мгла,

Которой матери стращают?

Светло – хотя ни факела́,

Ни солнца

мглу не освещают!

Всё гениальное и не —

Допонятое – всплеск и шалость —

Спаслось и скрылось в глубине, —

Всё, что гналось и запрещалось.

Дай бог, я всё же дотяну —

Не дам им долго залежаться! —

И я вгребаюсь в глубину,

И – всё труднее погружаться.

Под черепом – могильный звон,

Давленье мне хребет ломает,

Вода выталкивает вон,

И глубина не принимает.

Я снял с остро́гой карабин,

Но камень взял – не обессудьте, —

Чтобы добраться до глубин,

До тех пластов, до самой сути.

Я бросил нож – не нужен он:

Там нет врагов, там все мы – люди,

Там каждый, кто вооружен, —

Нелеп и глуп, как вошь на блюде.

Сравнюсь с тобой, подводный гриб,

Забудем и чины и ранги, —

Мы снова превратились в рыб,

И наши жабры – акваланги.

Нептун – ныряльщик с бородой,

Ответь и облегчи мне душу:

Зачем простились мы с водой,

Предпочитая влаге – сушу?

Меня сомненья, черт возьми,

Давно буравами сверлили:

Зачем мы сделались людьми?

Зачем потом заговорили?

Зачем, живя на четырех,

Мы встали, распрямивши спины?

Затем – и это видит Бог, —

Чтоб взять каменья и дубины!

Мы умудрились много знать,

Повсюду мест наделать лобных,

И предавать, и распинать,

И брать на крюк себе подобных!

И я намеренно тону,

Зову: «Спасите наши души!»

И если я не дотяну, —

Друзья мои, бегите с суши!

Назад – не к горю и беде,

Назад и вглубь – но не ко гробу,

Назад – к прибежищу, к воде,

Назад – в извечную утробу!

Похлопал по плечу трепанг,

Признав во мне свою породу, —

И я – выплевываю шланг

И в легкие пускаю воду!..

Сомкните стройные ряды,

Покрепче закупорьте уши:

Ушел один – в том нет беды, —

Но я приду по ваши души!

1977

* * *

Меня опять ударило в озноб,

Грохочет сердце, словно в бочке камень,

Во мне живет мохнатый злобный жлоб

С мозолистыми цепкими руками.

Когда, мою заметив маету,

Друзья бормочут: «Снова загуляет», —

Мне тесно с ним, мне с ним невмоготу!

Он кислород вместо меня хватает.

Он не двойник и не второе Я —

Все объясненья выглядят дурацки, —

Он плоть и кровь, дурная кровь моя, —

Такое не приснится и Стругацким.

Он ждет, когда закончу свой виток —

Моей рукою выведет он строчку,

И стану я расчетлив и жесток,

И всех продам – гуртом и в одиночку.

Я оправданья вовсе не ищу,

Пусть жизнь уходит, ускользает, тает, —

Но я себе мгновенья не прощу —

Когда меня он вдруг одолевает.

Но я собрал еще остаток сил, —

Теперь его не вывезет кривая:

Я в глотку, в вены яд себе вгоняю —

Пусть жрет, пусть сдохнет, – я перехитрил!

<1979>

* * *

Я верю в нашу общую звезду,

Хотя давно за нею не следим мы, —

Наш поезд с рельс сходил на всем ходу —

Мы всё же оставались невредимы.

Бил самосвал машину нашу в лоб,

Но знали мы, что ищем и обрящем,

И мы ни разу не сходили в гроб,

Где нет надежды всем в него сходящим.

Катастрофы, паденья, – но между —

Мы взлетали туда, где тепло,

Просто ты не теряла надежду,

Мне же – с верою очень везло.

Да и теперь, когда вдвоем летим,

Пускай на ненадежных самолетах, —

Нам гасят свет и создают интим,

Нам и мотор поет на низких нотах.

Бывали «ТУ» и «ИЛы», «ЯКи», «АН», —

Я верил, что в Париже, в Барнауле —

Мы сядем, – если ж рухнем в океан —

Двоих не съесть и голубой акуле!

Все мы смертны – и люди смеются:

Не дождутся и вас города!

Я же знал: все кругом разобьются,

Мы ж с тобой – ни за что никогда!

Мне кажется такое по плечу —

Что смертным не под силу столько прыти:

Что на лету тебя я подхвачу —

И вместе мы спланируем в Таити.

И если заболеет кто из нас

Какой-нибудь болезнею смертельной —

Она уйдет, – хоть искрами из глаз,

Хоть стонами и рвотою похмельной.

Пусть в районе Мэзона-Лаффитта

Упадет злополучный «Скайлаб»

И судьба всех обманет – финита, —

Нас она обмануть не смогла б!

1979

* * *

Мне скулы от досады сводит:

Мне кажется который год,

Что там, где я, – там жизнь проходит,

А там, где нет меня, – идет.

А дальше – больше, – каждый день я

Стал слышать злые голоса:

«Где ты – там только наважденье,

Где нет тебя – всё чудеса.

Ты только ждешь и догоняешь,

Врешь и боишься не успеть,

Смеешься меньше ты, и, знаешь,

Ты стал разучиваться петь!

Как дым твои ресурсы тают,

И сам швыряешь всё подряд, —

Зачем?! Где ты – там не летают,

А там, где нет тебя, – парят».

Я верю крику, вою, лаю,

Но все-таки, друзей любя,

Дразнить врагов я не кончаю,

С собой в побеге от себя.

Живу, не ожидаю чуда,

Но пухнут жилы от стыда, —

Я каждый раз хочу отсюда

Сбежать куда-нибудь туда…

Хоть всё пропой, протарабань я,

Хоть всем хоть голым покажись —

Пустое всё, – здесь – прозябанье,

А где-то там – такая жизнь!..

Фартило мне, Земля вертелась,

И, взявши пары три белья,

Я – шасть! – и там. Но вмиг хотелось

Назад, откуда прибыл я.

1979

* * *

Мой черный человек в костюме сером —

Он был министром, домуправом, офицером, —

Как злобный клоун, он менял личины

И бил под дых, внезапно, без причины.

И, улыбаясь, мне ломали крылья,

Мой хрип порой похожим был на вой, —

И я немел от боли и бессилья,

И лишь шептал: «Спасибо, что – живой».

Я суеверен был, искал приметы,

Что, мол, пройдет, терпи, всё ерунда…

Я даже прорывался в кабинеты

И зарекался: «Больше – никогда!»

Вокруг меня кликуши голосили:

«В Париж мотает, словно мы – в Тюмень, —

Пора такого выгнать из России!

Давно пора, – видать, начальству лень!»

Судачили про дачу и зарплату:

Мол, денег – прорва, по ночам кую.

Я всё отдам – берите без доплаты

Трехкомнатную камеру мою.

И мне давали добрые советы,

Чуть свысока похлопав по плечу,

Мои друзья – известные поэты:

«Не стоит рифмовать «кричу – торчу»».

И лопнула во мне терпенья жила —

И я со смертью перешел на «ты», —

Она давно возле меня кружила,

Побаивалась только хрипоты.

Я от суда скрываться не намерен,

Коль призовут – отвечу на вопрос.

Я до секунд всю жизнь свою измерил —

И худо-бедно, но тащил свой воз.

Но знаю я, что лживо, а что свято, —

Я понял это все-таки давно.

Мой путь один, всего один, ребята, —

Мне выбора, по счастью, не дано.

<1979 или 1980>

* * *

Я никогда не верил в миражи,

В грядущий рай не ладил чемодана, —

Учителей сожрало море лжи —

И выплюнуло возле Магадана.

И я не отличался от невежд,

А если отличался – очень мало,

Занозы не оставил Будапешт,

А Прага сердце мне не разорвала.

А мы шумели в жизни и на сцене:

Мы путаники, мальчики пока, —

Но скоро нас заметят и оценят.

Эй! Против кто?

Намнем ему бока!

Но мы умели чувствовать опасность

Задолго до начала холодов,

С бесстыдством шлюхи приходила ясность —

И души запирала на засов.

И нас хотя расстрелы не косили,

Но жили мы поднять не смея глаз, —

Мы тоже дети страшных лет России,

Безвременье вливало водку в нас.

<1979 или 1980>

* * *

А мы живем в мертвящей пустоте, —

Попробуй надави – так брызнет гноем, —

И страх мертвящий заглушаем воем —

И те, что первые, и люди, что в хвосте.

И обязательные жертвоприношенья,

Отцами нашими воспетые не раз,

Печать поставили на наше поколенье —

Лишили разума, и памяти, и глаз.

<1979 или 1980>

Поэма

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО ПРО ВИТЬКУ КОРАБЛЕВА И ДРУГА ЗАКАДЫЧНОГО ВАНЮ ДЫХОВИЧНОГО

Что случилось с пятым «А»?

Как вам это нравится:

Вера Павловна сама

С ним не может справиться!

От стены к доске летели,

Как снаряды «ФАУ-2»,

То тяжелые портфели,

То обидные слова.

Бой кипел, и в тайных целях

Кто-то партой дверь припер.

Но и драка на портфелях

Не решила этот спор.

Раз такая кутерьма —

Ожидай не то еще!

Что ж случилось с пятым «А»,

Почему побоище?

Догадалась чья-то мама —

Мамы вечно начеку:

«Это проигрыш «Динамо»

В первом круге «Спартаку»».

«Нет, – сказал отец Олега, —

Спорят там наверняка:

Кто допрыгнет без разбега

До дверного косяка»…

И послали в поздний час —

В половине пятого —

Разобраться в этот класс

Пионервожатого.

Пионервожатый Юра

Крик услышал со двора:

«Всех главней – литература!»

А в ответ неслось: «Ура!»

Но сейчас же крикнул кто-то

Из раскрытого окна:

«В век космических полетов

Только техника нужна!»

И решил вожатый вмиг:

Сам был в пятом классе я —

Всё понятно, – там у них

Просто разногласия.

Первый голос был обычный —

И не резок, и не груб, —

Это Ваня Дыховичный,

Всем известный книголюб.

Но и голоса второго

Трудно было не узнать —

Только Витьке Кораблеву

Мог такой принадлежать.

Ну, теперь для пап и мам

Всё яснее ясного:

Не случилось в пятом «А»

Ничего ужасного.

Ваня – необыкновенный,

Ну такой рассказчик был! —

Что подчас на перемены

Целый класс не выходил.

Языки болтали злые,

Что он слишком толстый, —

пусть!

Но зато стихи любые

Ваня шпарил наизусть:

Про Мадрид и про Алтай,

Про отважных конников…

И полкласса, почитай,

Ваниных сторонников.

Ну и Витька тоже в массе

Заимел авторитет:

Сделал Витька в третьем классе

Гидропневмопистолет.

Испытанье за рекою

Он устроил для ребят —

Пистолет стрелял водою

Метров на́ сто пятьдесят!

И по всем дворам вокруг

Всем дружкам-приятелям

Было лестно, что их друг

Стал изобретателем.

Если Витьке оба глаза

Толстым шарфом завязать,

Он на ощупь может

сразу

Два транзистора собрать.

Сконструировал подъемник

В сорок лошадиных сил

И вмонтировал приемник

В холодильник марки «ЗИЛ».

Месяц что-то мастерил

Из кастрюль и провода, —

И однажды подарил

Витька школе – робота!

Что-то Витька в нем напутал:

Всем законам вопреки,

Робот раньше на минуту

На урок давал звонки;

Он еще скользил по полу

И врывался к Витьке в класс…

Деда Витькиного в школу

Вызывали много раз.

«С Витькой мне не совладать —

У него наследственность, —

На него должна влиять

Школьная общественность;

Не кончал я академий —

Вы решайте», —

дед сказал…

Кстати, дед и сам в то время

Что-то там изобретал.

…И устроили собранье:

Стали думать и гадать,

Как на Витьку и на Ваню

Целым классом повлиять…

У историка ходил

Ваня в званье лучшего,

В математике он был —

В роли отстающего.

Он – знаток литературы,

Тут четверки – ни одной;

На уроках физкультуры —

Притворялся, что больной.

А на всех соревнованьях:

«Кораблев – вот это да!»

Ну а Дыховичный Ваня

Был болельщиком всегда.

Витька книжек не читал,

Знал стихи – отрывками;

Запинался и писал

С грубыми ошибками.

А однажды на уроке

Сказанул такое он!..

Будто – во Владивостоке

Протекает Волго-Дон.

Путал даты он несносно, —

Сам учитель хохотал.

Но зато молниеносно

Он делил и умножал.

…Шло собранье – шум и гам,

Каждый хорохорится.

Разделились пополам —

Так удобней ссориться.

И девчонки там и тут

Разделились поровну —

И поддерживают ту

И другую сторону.

Раньше в девичьем народе

Наступал быстрее мир —

Тот, кто в классе верховодил,

Тот и был у них кумир.

А сейчас – два флага вьется,

Два пути – куда свернуть?

Два великих полководца,

Два вождя – к кому примкнуть?

В общем – страсти накалились,

Всё решилось впопыхах, —

И подруги очутились

Во враждебных лагерях.

Эти хором: «Физкультура!»

Но не сбить им тех никак —

Те кричат: «Литература!»

Эти снова: «Техника!»

«Ванька слаб, – а Витька ловкий,

Сам он робота собрал!»

«А Титов на тренировки

Пушкина с собою брал!»

Им бы так не удалось

Спор решить неделями —

Всё собрание дралось

Толстыми портфелями.

Но, услышав про Титова,

Все по партам разошлись, —

После Ваниного слова

Страсти сразу улеглись.

И когда утихла ссора,

Каждый начал понимать,

Что собрались не для спора —

А обоим помогать.

И придумало как быть

Бурное собрание:

Их – друг к другу прикрепить

В целях воспитания.

Витька с Ванею – в чем дело

Не могли никак понять, —

Но собранье так хотело —

Значит, надо выполнять.

«Значит, так – бегом до Химок!» —

Витька Ване приказал.

Ваня зубы сжал, весь вымок,

Но до дому добежал.

И напрасно хохотал

Кораблев над Ванею:

Дома Ваня Витьке дал

Книгу про Испанию.

Было много ссор и шума —

Ни присесть, ни полежать, —

Ведь вначале каждый думал,

Как другого измотать.

Ваня просто чуть не плачет:

То присядь, то подтянись,

То возьми реши задачу,

То приемником займись!..

Но и Витьку он добил

Рыбами и птицами, —

Тот теперь стихи учил

Целыми страницами!..

Как-то Витька Ваню встретил

И решил ему сказать:

«Знаешь, Ванька, я заметил —

Интересно мне читать!»

И ответил Ваня сразу:

«Щупай мышцы на руке!

Я теперь четыре раза

Подтянусь на турнике!

Хорошо, что приобщил

Ты меня к атлетике.

А вчера я получил

«Пять» по арифметике!»

И захохотали оба,

И решили меж собой,

Что они друзья до гроба,

В общем – не разлить водой!

…Может, случай не типичный

Но во множестве дворов

Есть и Ваня Дыховичный,

Есть и Витька Кораблев.

И таких примеров – тьма, —

Можно в школе справиться…

Вот что было в пятом «А»!

Как вам это нравится?

ПРОЧИТАЙТЕ СНОВА ПРО ВИТЬКУ КОРАБЛЕВА И ДРУГА ЗАКАДЫЧНОГО ВАНЮ ДЫХОВИЧНОГО

У кого одни колы

Двойки догоняют,

Для того каникулы

Мало что меняют.

Погулять нельзя пойти,

На каток – тем паче, —

Можно только взаперти

Чахнуть над задачей.

И обидно и завидно,

Ведь в окно прекрасно видно,

Как ватага детворы

Кувыркается с горы.

Бац! В окно летит снежок —

И затворник знает:

Там, внизу, его

дружок

Знаком вызывает.

Но навряд ли убежит:

Он – в трусах и в тапках,

Да к тому же – сторожит

Бдительная бабка.

И несчастный неудачник

Утыкается в задачник:

Там в бассейны А и Б

Что-то льется по трубе.

Ну а кто был с головой,

У кого всё ясно, —

Тот каникулы зимой

Проведет прекрасно.

Вот и Ваня Дыховичный

Кончил четверть не отлично,

Не как первый ученик,

Но – без двоек был дневник.

Да и Витька, друг его,

Хоть бывал он болен,

Кончил четверть ничего, —

Даже дед доволен.

И имели мальчуганы

Интереснейшие планы:

Сделать к сроку… Или нет, —

Это всё пока секрет.

Был сарай в углу двора,

Только – вот в чем горе —

Старый дедовский сарай

Вечно на запоре.

Раньше дед в нем проводил

Просто дни и ночи

И, бывало, приходил

Чем-то озабочен.

Не курил и не обедал,

Почему – никто не ведал,

Но, конечно, каждый знал:

Что-то он изобретал.

В своем деле он – артист, —

Знали Витька с Ваней:

Он большой специалист

По окраске тканей.

Правда, деда, говорят,

Кто-то там обидел, —

А почти пять лет назад

Витька в щелку видел:

Как колдун из детской сказки,

Над ведром пахучей краски

Наклонился его дед…

И она меняла цвет!

Но обижен дед, видать,

Не на шутку: сразу

Бросил всё – в сарай лет пять

Не ходил ни разу.

Витька спрашивал пять лет —

Где ключи к сараю, —

Но превредный Витькин дед

Отвечал: «Не знаю».

Только в первый день каникул

Дед ключи отдал – и крикнул:

«Краску тронете мою —

Я вас, дьяволы, прибью!»

Это был счастливый день —

День занятий вольных:

Ни звонков, ни перемен,

Никаких контрольных!

Ключ к загадке! Вот сейчас

Распадутся своды…

Это был великий час

В первый день свободы!

Час великих начинаний!

Лучший час для Витьки с Ваней.

Стерли дедовский запрет

«Посторонним входа нет»

И вошли… Вот это да!

Инструментов сколько!

Рельсы, трубки, провода, —

Просто клад, и только!

Вон привязан за ремень

Старый мотоцикл!

В общем – что там! – славный день —

Первый день каникул.

* * *

Витька взял в руки электропилу, —

Он здесь освоился быстро.

Ну а Иван в самом дальнем углу

Видит – большая канистра!

Вспомнили тотчас ужасный запрет,

Переглянулись с опаской:

В этой канистре – сомнения нет —

Деда волшебная краска.

Не удержались, конечно, друзья —

Ведь любопытно! Известно:

Им запретили, а то, что нельзя, —

Это всегда интересно.

Горло канистры с натугой открылось,

Капнули чуть на осколок стекла, —

Краска на миг голубым засветилась,

Красным и желтым на землю стекла!

Ясно, ребята разинули рты,

Как языки проглотили, —

И, обомлев от такой красоты,

Витька и Ваня решили,

Чтобы пока не болтать никому

И не показывать виду.

Ваня поклялся, и Витька ему

Всё рассказал про обиду.

…Дед как-то отзыв в письме получил:

«Остепениться пора вам!»

Кто-то там где-то там взял и решил —

Детская это забава.

И объявили затею опасной:

Что, мол, не место алхимикам здесь;

Цвет должен быть если красный – так красный,

Желтый – так желтый, без всяких чудес!

Деда жалели: мол, с тем-то свяжитесь, —

Вдруг повезет в этот раз!.. Но

Дед разозлился: «Выходит, всю жизнь

Время я тратил напрасно!»…

Что бы сказал он, услышав ребят?..

Ваня воскликнул с волненьем:

«Витька, мы выкрасим свой аппарат

Дедовым изобретеньем!

Всяких людей посмотреть позовем, —

Что унывать втихомолку! —

Гневный протест в «Пионерку» пошлем

Или вообще – в «Комсомолку»!

Так, мол, и так – гениального деда

Странные люди понять не хотят!

Это не только, мол, деда победа!

Вы, мол, взгляните на наш аппарат!..»

Так разошелся, что только держи.

«Ну тебя, Ваня, в болото! —

Витька сказал. – Разложи чертежи

На верстаке для работы!»

Люди, запомните этот момент:

Здесь, в этом старом сарае,

Осуществляется эксперимент —

Вбиты начальные сваи!

Витька и Ваня мудрят над листом,

Полным значков и парабол, —

Этот чертеж превратится потом

В первый межзвездный корабль!

Ну а пока, проявляя смекалку,

Витька Ивану сказал: «Не зевай!..» —

Прямо со стройки бетономешалку

Еле вкатили ребята в сарай.

Нет, не сворована – унесена,

Не беспокойтесь, всё цело:

Кончилась стройка, валялась она

Года четыре без дела!

Там – просто кладбище согнутых рельс,

И никому их не жалко, —

Ну а ребятам нужна позарез

Эта бетономешалка.

«Тем, что мешалку мы уволокли, —

Ваня сказал, – этим, право,

Пользу огромную мы принесли

Нашему домоуправу!»

Лозунг у школ вы, конечно, читали:

«Металлолом, пионер, собирай!» —

Вот Витька с Ваней два дня и таскали

Водопроводные трубы в сарай.

Витька маневрами руководил,

Ваня кричал по привычке,

Им целый класс две недели носил

Обыкновенные спички.

Витька головки у них отдирал,

Складывал в ящик отдельно, —

Череп на ящике нарисовал

С надписью: «Очень смертельно!»

Видели все, но не ведал никто,

Что же друзья затевали, —

Знали – они что-то строят, но что —

Этого не понимали.

Боб, голубятник (с ним Витька был в ссоре) —

Тот, что в соседнем дворе проживал, —

Целые сутки висел на заборе,

Семечки лузгал и всё наблюдал.

Но не понять ничего, хоть убей, —

В щели сарая не видно!

Вдруг они будут гонять голубей? —

Это же жутко обидно!

Если у Борьки возьми отними

То, что – один он гоняет, —

Рухнет вся Борькина власть над людьми,

Слава его полиняет.

Вот и послал он Володьку Сайко

С братом и Жилину Светку, —

Чтобы они незаметно, тайком

Осуществили разведку.

Как-то под вечер вся троица тихо

Через забор перелезла, дрожит, —

Жилина Светка, большая трусиха,

Вдруг закричала: «Там что-то горит!»

Правда, у страха глаза велики, —

Вмиг разлетелись как перья

Борькины верные эти дружки, —

Не оправдали доверья.

Паника ложной, конечно, была, —

Что же их так испугало?

Просто пятно на осколке стекла

Всеми цветами сверкало.

Борька сказал им секретную речь:

«Надо обдумать, всё взвесить, —

Взрослым сказать – они хочут поджечь

Дом восемнадцать дробь десять!»…

Борькин отец ничему не поверил, —

Он в поликлинике фельдшером был, —

Температуру зачем-то померил

И… всю неделю гулять запретил.

Борьку не жалко – ему поделом,

Вот у Ивана – задача:

Ваня гонялся за круглым стеклом,

Но что ни день – неудача.

Витька сказал: «Хоть костьми всеми ляг!

Лишь – за окном проволо́чка, —

Иллюминатор на всех кораблях

Должен быть круглым, и точка!»

Ваня всё бегал, а время всё шло

Быстрым, уверенным курсом…

Вдруг обнаружилось это стекло,

Но… в туалете на Курском!

Запрещено его вытащить, но

В Ване сидел комбинатор:

Утром стояло в сарае окно —

Будущий иллюминатор.

Все переборки в бетономешалке

Впаяны крепко, навек, —

И установлены кресла-качалки

В верхний, командный, отсек.

Эта мешалка – для многих людей

Только железка, – поэту

И Витьке с Ваней по форме своей

Напоминала ракету.

Раньше в отверстие сверху лилось

Месиво щебня с цементом, —

Ну а стекло прямо впору пришлось,

Стало стекло – элементом.

Все элементы один к одному

Были подогнаны плотно,

Даже замки из оконных фрамуг

Ввинчены в люки добротно.

К люкам – стремянка от самой земли,

А для приборной панели

Девять будильников в дело пошли —

В них циферблаты горели.

Будет ракета – без всяких кавычек, —

Водопроводные трубы под ней

Были заправлены серой от спичек:

Сопла – не трубы – для наших парней.

Правда, чуть было не рухнул весь план:

Вдруг, не спросивши совета,

Витька покрасить хотел космоплан

Краскою серого цвета.

«Чтобы ракета была не видна, —

Мало ли что там! А вдруг там

Встретят нас плохо?!» – Был тверд как стена

Витька – пилот и конструктор…

Словом, возник грандиозный скандал

В дружном у них коллективе.

Дедову краску Иван защищал:

«Дедова краска – красивей!

Мы прилетим, а нам скажут: «Земляне —

На некрасивом таком корабле?

Вот те и на!» – И решат венеряне,

Будто бы – серость одна на Земле…

А возвратимся – директор всех школ,

Может, встречать нас прикатит, —

Мы ему скажем, кто что изобрел, —

Премию дед твой отхватит!»

Доводом этим тотча́с убедил

Витьку Иван Дыховичный:

Витька ведь деда, конечно, любил, —

Дед был и вправду отличный.

…Всё! Дело в шляпе! Сверкал аппарат,

Радугой переливался, —

Витька хоть вслух не хвалил, но был рад

Тем, что Ивану поддался.

Даже решили труднейший вопрос: как

Крышу поднять, – им строительный кран

Здесь пригодился, но вот в чем загвоздка.

Дело такое. Однажды Иван

Как-то щенка в мастерскую принес

И, привязав на веревку,

Веско сказал: «Для науки – сей пес

С нами пройдет подготовку.

Всё же до цели – недели пути, —

Чтоб быть готовым к сюрпризам,

Выясним, как себя будет вести

Этот живой организм!»

Но организм начал лаять, мешать —

Что ему замыслы эти! —

Так что пришлось ему мясо давать,

Чтобы сидел он в ракете.

С ним они вынесли страшные муки:

Завтра лететь, ну а пса не прогнать, —

Он хоть задачу свою для науки

Выполнил, но не хотел вылезать.

Ваня его и конфетой манил, —

Пес был своею судьбою

Очень доволен… Тогда предложил

Витька – взять псину с собою.

Ваня ответил: «Хотелось бы взять —

Пес там, конечно, забава, —

Но его жизнью нельзя рисковать!» —

Нет, мол, морального права.

Доброго дворника дядьку Силая

Уговорили за псом присмотреть, —

Пес от обиды их даже облаял!

Но… что поделаешь – завтра лететь!

* * *

«Слушай, Ваня, хватит спать!

Договаривались в пять —

И корабль межпланетный

Никого не должен ждать!

Все готово: два лимона,

Длинный шнур от телефона,

Компас, спички, много хлеба

И большая карта неба…»

Ваня тут же слез с балкона

И спокойно доложил:

«Видишь – леска из нейлона:

Не порвет и крокодил.

Не забудь о катастрофе,

Предстоит нелегкий путь:

Йод, бинты и черный кофе —

Чтоб в полете не уснуть…»

Витьку разве кто осудит,

Скажет он – как гвоздь вобьет:

«Катастроф в пути не будет —

Лишнего не брать в полет!

И к тому же заметят родители,

Что – лекарство и кофе похитили.

А при старте каждый грамм

Будет десять весить там —

И откажут ракетоносители».

«Так! За дело, не зевай!

Что ты тянешь? Отпирай!..»

Вот бесшумно отворили

Старый дедовский сарай.

Ни секунды проволо́чки —

Всё проверено до точки,

Всё по плану: третье марта,

Пять пятнадцать – время старта.

Им известно – после пуска

Будет двигатель реветь

И наступит перегрузка, —

Это надо потерпеть.

Перед стартом не до шуток.

Витька первым в люк залез, —

Он не ел почти пять суток:

Пища – тоже лишний вес!

Ну а Ваня Дыховичный

Еле втиснулся, весь взмок, —

Хоть ему свой опыт личный

Витька передал как смог.

Ощущенье у них непривычное,

Но – и дело у них необычное!

Витька взял бортжурнал —

И красиво записал:

«Настроение, в общем, отличное!»

Пристегнулись, а затем:

Десять… Девять… Восемь… Семь…

Ждет корабль, конец проверке

Бортовых его систем.

Время! Вздрогнули антенны,

Задрожали в доме стены,

Что-то вспыхнуло во мраке,

И залаяли собаки.

Ванин папа спал прекрасно, —

Вдруг вскочил, протер глаза:

Что такое – в небе ясно,

А как будто бы – гроза!

Дом от грома содрогнулся,

Стекла в окнах дребезжат, —

Витькин дед – и тот проснулся,

Хоть и был он глуховат.

«Управдома – где б он ни был —

Отыскать! Спросить его!..»

Весь квартал глазел на небо,

Но – не видел ничего.

Ванин папа – он страха не чувствует,

Мама Ванина – что-то предчувствует…

Вдруг – о ужас! – Вани нет!

Тут же видит Витькин дед,

Что и Витька в постели отсутствует.

Слышно только «ах!» и «ох!» —

Поднялся переполох, —

Витькин дед от этих «охов»

Окончательно оглох.

…А тем временем в ракете

Их отчаянные дети,

Продырявив атмосферу,

Вышли курсом на Венеру.

И мечтали – если выйдет,

Привенериться на ней, —

Сколько там они увидят

Удивительных вещей!..

Например, хотелось Ване —

Если точно прилетят,

Чтобы Ване венеряне

Подарили аппарат:

Аппарат красивый, модный,

Вроде солнечных очков, —

Чтобы с ним читать свободно

На любом из языков!

Он за это расскажет про море им,

И как лазили в сад в Евпатории,

И как Витька там чихнул,

И как сторож их спугнул, —

И другие смешные истории.

Ну а Витька, сжав штурвал,

Тоже время не терял, —

Но с закрытыми глазами

Он другое представлял:

…Путь окончен, всё в порядке.

После мягкой их посадки —

Вдруг со всех сторон несутся

К ним летающие блюдца.

И оттуда, словно белки, —

Венеряне!

А потом —

На летающей тарелке

Их катают с ветерком.

А в тарелке кто-то ранен, —

Витька сразу всё решил:

Самый главный венерянин

Витьке место уступил…

Управлять ему не ново:

Надо? – всё, какой вопрос!

И мгновенно он больного

К поликлинике подвез.

И ему в конце полета

С благодарностью вручен

Вело-мото-кино-фото —

Видеомагнитофон.

Скоро будут смотреть телезрители,

Как на Землю спешат победители.

А когда прилетят,

Их, конечно, простят —

Витькин дед и Ивана родители.

…Но – что это, как понять? —

Кто-то начал к ним стучать, —

И мечтатели в кабине

Разом кончили мечтать.

Быть не может! Неужели —

До Венеры долетели?

Ну, а может быть, забылись —

И случайно прилунились?..

Хорошо, что всё закрыто.

А снаружи так стучат!..

«Витька, вычисли орбиту

По шкале координат!

Что же это за планета?

Мы ж летели полчаса…

Слышишь, Витька, я ведь где-то

Слышал эти голоса…»

Надо было на что-то решиться им:

Или ждать, или выйти открыться им!..

Вот друзья открыли люк —

И увидели вокруг…

Всех жильцов и сержанта милиции.

Тот сказал: «Какой скандал!

Я такого не видал —

В пять пятнадцать два мальчишки

Разбудили весь квартал!»

И чужие папы-мамы —

Все качали головами.

Ванин папа извинялся,

Витькин дед не появлялся…

Витька думал: в чем же дело?

Что с ракетой – где секрет?

Почему же не взлетела?..

Тут примчался Витькин дед.

Как же Витькин дед ругался!

«Не умеешь – так не сметь!

Коли уж лететь собрался —

Надо было уж лететь!

Как же так, – а голос зычный, —

Почему ты оплошал?..»

Только Ваня Дыховичный

Знал причину и молчал.

Ну а дня через два, после ужина,

Та причина была обнаружена:

Просто Ваня не сказал,

Что с собой он книгу взял —

И ракета была перегружена.

Вот друзья давай решать —

Можно ль Ваню осуждать:

Он ведь взял «Трех мушкетеров» —

Чтоб дорогой дочитать.

Можно спорить, но решить – как?

Благородный парень Витька

После долгих ссор и споров

Стал читать «Трех мушкетеров».

Их девиз – «Назад ни шага!» —

Сразу Витьку покорил.

Д’Артаньян своею шпагой

В пользу Вани спор решил!

Призадумались мальчишки,

Новый сделали расчет —

Чтобы брать такие книжки

Каждый будущий полет.

Разногласия земные

Удалось преодолеть —

Им теперь в места любые

Можно запросто лететь!

Одолеют они – без сомнения —

Лишний вес и Земли притяжение, —

Остается только ждать…

Мы желаем им удач

И счастливого возвращения!

<…>

<1970—1971>

Content

Владимир Высоцкий
Охота на волков

Песни

Стихотворения

Поэма