Вероника Мелан

Чейзер. Крутой вираж

© В. Мелан, 2016

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2016

* * *

Глава 1

– Вставай, принцесса.

– М-м-м, а уже пора?

Лайза потянулась, нежась на шелковых, украшенных розовыми лилиями простынях, и сонно улыбнулась.

– Еще чуть-чуть… полежи со мной, Мак.

– Не могу.

– Ну полежи… Я тебя обниму, прижмусь к тебе, и мы посопим. Пять минут.

Стоящий у шкафа высокий темноволосый мужчина рассмеялся.

– Ты сама просила тебя разбудить – сегодня ждет клиент. Тот самый, ради которого ты решилась делать проект. Я говорил, оставь его своим дизайнерам, но ты бываешь чертовски упертой, красавица.

Из-под натянутого на лицо одеяла раздалось недовольное «м-м-м-м».

– Мы могли бы заняться чем-нибудь интересным…

– Не сомневаюсь. Неинтересным мы давно не занимаемся, и, поверь, я готов по первому зову, но мне нужно идти на работу – Дрейк вызывает.

– Он всегда вызывает не вовремя.

– Не ворчи, вечером мы наверстаем упущенное.

Тот, кто стянул с ее лица одеяло, теперь смотрел на сонную, со спутанными черными волосами Лайзу и мягко улыбался. Глаза цвета прелой листвы, темная щетина, красиво очерченные и чуть дерзкие от неизменного изгиба губы – идеальный представитель мужского пола. Идеальный спутник жизни. Ее идеальный Мак Аллертон.

– Я заказал тебе круассаны к завтраку. Через пять минут доставят. Спустишься?

– Угу.

– Тогда я пошел.

– Люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю, чертенок. Увидимся вечером. И надень то белье, что я купил вчера.

– То, где есть две ниточки и три сеточки, через которые все видно?

– Точно.

Вместо ответа Лайза загадочно улыбнулась и хитро прищурила глаза.

– Нет-нет! Дразнить будешь позже. Вечером!

Он знал ее наизусть. Легкое касание губ – нежнейший поцелуй, ее пятерня в его волосах, а через несколько секунд – хлопнувшая дверь и оставшийся в комнате запах мужского парфюма.

М-м-м-м, какое прекрасное утро. Если бы не клиент, ради которого нужно подниматься…

Ах, да! Через пять минут доставят круассаны.

Одеяло упало с кровати, и в тот же момент пропал и сон. Словно улетел из комнаты в приоткрытое окно, за которым царило лето.

* * *

– Как видите, помещение очень большое, в нем много перегородок. Дизайн будет сложным, в смешанном стиле – Виола бы хотела, чтобы из коридора в кухню вел арочный свод. И несколько колонн. Это возможно?

– Конечно.

Сидя в просторной гостиной Лайнела Боуэна – одного из самых богатых предпринимателей Нордейла, который только что приобрел новую, пока еще пустую квартиру в центральном небоскребе на Парк-Интен-Драйв, – Лайза рассматривала разложенные по всему столу широкоформатные фотографии.

Ему, Лайнелу, очень шел легкий бежевый пиджак, с которым идеально сочетался красно-коричневый галстук: оба предмета одежды выгодно подчеркивали русые волосы, загорелую кожу и ореховые глаза – стилист миллионера поработал на славу. Лайзе нравились клиенты с хорошим вкусом – такие могли полноценно оценить ее талант в разработке уникальных и неповторимых стилей интерьера.

– Мы поэтому и попросили заняться этим проектом именно вас. Во-первых, сами за себя говорят ваши работы. Нет, мы, конечно, просмотрели портфолио каждого из ваших дизайнеров, но таких работ, как у вас, нет ни у кого из них. Во-вторых, нам вас настоятельно рекомендовал Стив Маккилен, с которым вы работали ранее.

– Да, я его помню. Очень приятный человек.

– Мой друг, – гордо заявил Лайнел и улыбнулся. Затем откашлялся и вновь стал деловитым. – Позвольте детально рассказать вам, что будет находиться в каждой комнате…

Лайза достала блокнот и принялась делать пометки, параллельно раздумывая о том, чем займется после встречи. Наверное, домой она пойдет пешком – скажет Боуэну, что не нуждается в водителе (хотя спасибо ему за то, что ее так любезно доставили сюда), прогуляется до торгового центра в летнем сквере, отдохнет, посидит возле фонтанов, съест в кофейне на первом этаже кусочек любимого десерта, просмотрит захваченную впопыхах при выходе из дома почту. Там, конечно, ничего интересного, но вдруг? Заодно разносит новые прекрасные туфли от Kiadi – будет млеть от собственного отражения в каждой витрине, ведь они так хорошо сочетаются с белым брючным костюмом.

Если бы Мак не ушел так рано, он бы точно не удержался – достал бы ее, как конфетку из обертки, и насладился бы каждым кусочком, и в итоге на работу опоздали бы они оба. Ничего, еще увидит. Вечером. И снимет.

Лайза улыбнулась собственным мыслям и покачала ногой; в солнечном свете блеснул на лакированной поверхности декоративный ромбик – ее обновка, ее отличный выбор, ее шикарные новые туфли. А вокруг – отличный день и обещающий стать прекрасным вечер.

Жизнь хороша. И если у кого-то она была лучше, чем у нее, Лайза никогда в жизни бы не поменялась – никогда и ни за что!

Как может стать лучше то, что уже прекрасно?

* * *

В два часа дня кофейня пустовала.

Лайза заняла дальний столик, бросила на диван дорогую сумку и достала только что подписанный контракт – полюбовалась напечатанной снизу цифрой, счастливо вздохнула и зажмурилась.

Ее полмиллиона долларов! Ее собственные первые полмиллиона! А-а-а!

Конечно, Мак хорошо зарабатывает и в деньгах они не нуждаются, но ведь это самый первый ее собственный ощутимый заработок – и за что? Аванс за любимую работу, к которой хотелось приступить уже сегодня. Чувствуя, как от нетерпения зудят ладони, Лайза приказала себе успокоиться, но не удержалась и расплылась в широкой счастливой улыбке. Вот Мак обрадуется! За нее, за успешный бизнес, за умение находить клиентов – таких клиентов!

Эх!

Подошедшая официантка записала в блокнот заказ – огромную чашку кофе и малиновый торт со взбитыми сливками, – вежливо кивнула и удалилась.

Так, с чего бы начать? Точнее, чем продолжить чудесный день? Позвонить Элли? Обрадовать, что через часок забежит в гости? Полистать фото по проекту, подобрать нужные? Нет, это позже. Ах да, почта – она же прихватила ее на выходе из дома с собой и не успела просмотреть в машине.

Ерзая на мягком диване, Лайза достала несколько сложенных вдвое рекламных проспектов и конвертов и принялась их перебирать. Так, это счета, это приглашение для ее агентства принять участие в аукционе на получение выгодного проекта – пока не надо, они и так завалены работой, – реклама-реклама-реклама, еще один счет…

А это что за конверт? Белый, с голограммой Комиссии и двумя напечатанными словами «Лайзе Аллертон».

На безбрежно синем небе хорошего настроения возникло первое облачко.

Комиссия? Лайзе Аллертон? Что может быть внутри? Зачем?

Подошедшая официантка поставила на стол тарелку с куском торта и чашку кофе, но Лайза тут же отодвинула кофе в сторону; при взгляде на конверт в затылке задребезжал сигнал тревоги.

Должно быть, ошибка. Или же пустяк.

Пустяк с голограммой Комиссии?

Дрожащие руки принялись отрывать сбоку полоску, на свет показался сложенный вдвое листок; глаза спешно побежали по строкам:

«Уважаемая Лайза Аллертон. Уведомляем Вас о том, что вы достигли права совершить Переход на Уровень 15… Прибыть надлежит по адресу… Во избежание санкций со стороны Комиссии Вы должны посетить Портал не позднее шестнадцати часов даты, указанной на обороте…»

Теперь сердце колотилось глухо и болезненно. Переход? Зачем? Ей совсем не нужен этот Переход…

Дата. Где эта чертова дата?

Взгляд застыл – влип, как залипает в клейкую поверхность муха, в цифры. Лайза ощутила холод в позвоночнике.

Это же сегодня.

Сегодня!

Договор, торт, кофе, мысли о проекте и предстоящем вечере – все моментально оказалось забыто; дрожал в руке белый лист бумаги. Взгляд, словно не способный сдержать эмоции неврастеник, носился от одной строчки к другой.

Санкции Комиссии… Портал… Переход.

Ей не нужен – НЕ НУЖЕН – этот чертов Переход!

Что делать, кому звонить?

– Мак? Мак? Ты можешь говорить?

Из телефонной трубки сначала доносился непонятный шорох, затем раздался звук выстрела – Лайза вздрогнула.

– Принцесса… – запыхавшийся шепот в трубке совсем не напоминал знакомый голос, который она привыкла слышать по утрам. – Не могу пока говорить. Перезвоню.

Послышался щелчок и короткие гудки. Какое-то время Лайза одеревенело смотрела прямо перед собой; всё: цветы на подоконниках, мягкие диваны, коричневые столы – все это теперь находилось в другой реальности, не в той, в которой пребывала она сама.

Этот Переход должен состояться через два часа. Уже через два часа… меньше! Через час тридцать семь, а Мак занят, он работает и не сможет ей ничего подсказать. Тогда кто? Как ей быть?

Кофе показался ей безвкусным, торт – приторным, но она продолжала впихивать в себя кусочек за кусочком – знакомое действие, привычное и понятное. Прожевать, проглотить, отломить вилкой еще…

Никогда в жизни она не решалась набрать вбитый когда-то для особого случая номер, но теперь, как ей казалось, этот случай наступил.

Дрейк. Где в контактах Великий Дрейк? Уж он-то точно сможет подсказать, если не пошлет ее куда подальше за то, что оторвала Творца от великих деяний.

Пусть лучше пошлет… Пусть скажет что угодно, но только поможет. Хотя бы советом – двумя словами!

Но Дрейк не послал.

Он вообще не ответил.

Гудки лились один за другим, пока после двадцать пятого, тридцатого (или пятидесятого?) женский голос не сообщил о том, что «абонент недоступен».

Ужас. Наверное, ее впервые в жизни охватил ужас.

Тихо. Сидеть. Успокоиться. Все не так плохо. Кто-то говорил, что совсем не обязательно Переходить на следующий Уровень – всегда можно остаться здесь, надо только сообщить Порталу о своем желании, точнее нежелании уходить – выразить протест против пересечения ненужной черты. Ведь память можно оставить? Меган ведь попросила оставить ей память, значит, можно попросить и о «непереходе».

Какой богатый сюрпризами день. Совершенно не узнавая себя прежнюю – ту, что еще час назад порхала по улице, счастливая от того, что заключила самый выгодный в жизни договор, – Лайза вновь взяла в руки трубку мобильного и принялась искать номер Меган.

Ей, насколько подсказывала память, она тоже собиралась позвонить впервые в жизни.

Мысли плавали, как растаявшее и перемешавшееся разноцветное мороженое – розовое, зеленое, коричневое.

Меган сказала, что с «голосом» можно договориться. Нет, поговорить. Голосу, который звучит в стенах Портала, можно высказать свои желания, а решения уже будут принимать «там».

Где-то там.

Согласятся ли «там» оставить Лайзу на четырнадцатом? Ведь если нет, то она уйдет в новую жизнь, в новые города – туда, откуда не сможет позвонить Маку и где он не сможет ее найти, ведь работникам спецотряда выданы пропуска свободного передвижения по уровням с первого по четырнадцатый. По четырнадцатый, не по пятнадцатый.

И, если она уйдет, Чейзеру не помогут ни его связи, ни способности – а значит, уходить нельзя. Но и не появиться в Портале нельзя – уже всего через час и двенадцать минут, – иначе санкции…

Санкции-санкции-санкции.

Может, наплевать на санкции и порвать письмо? Не получала! А потом уже разбираться с Дрейком, если, конечно, разбираться придет сам Дрейк, а не его послушники в серебристой форме, которым будет наплевать, Аллертон она или не Аллертон. Ведь им может и не быть дела до того, что она женщина одного из любимчиков начальства.

Бл….

Идти придется.

Холод в позвоночнике вернулся.

Кофе остыл, лежали на тарелке превращенные в раскрошенную массу из коржа и крема остатки торта. Застыл внизу договора горделивый росчерк о том, что Лайза согласна взяться за работу и получить за нее какие-то жалкие и невообразимо прекрасные полмиллиона долларов.

Сейчас бы она всё отдала, только бы не видеть странного письма с голограммой. Все, кроме Мака. Даже этот договор. Подумаешь, деньги – заработает еще.

Тикали на запястье часы, им вторили часы на дисплее мобильного; время утекало сквозь пальцы.

И вообще, чего она волнуется? Ну, съездит по указанному адресу, войдет в комнату – или чего у них там? Скажет «не хочу на пятнадцатый» и выйдет довольная – обратно в счастливый день, в счастливую жизнь, в объятья любимого мужчины этим вечером.

Все, наверное, проще, нежели она себе напридумывала, ведь так? Люди склонны надумывать, и она не исключение.

Не нужно бояться того, чего еще не видел. Для чего? Чтобы испортить себе нервы?

С этой напускной бравадой Лайза в третий раз за последние полчаса взяла в руки телефон, чтобы открыть в приложениях карту города и отыскать указанный в письме адрес.

* * *

Теперь она жалела, что не выехала утром из гаража на собственной машине – хотела проветриться с чужим водителем. Что ж, проветрилась – и теперь трясется в пыльном автобусе, глядя на полузнакомые и вовсе не знакомые улицы города.

Артешон-Драйв, 34 – оказалось, что это у чёрта на куличках. Если автобус не будет подолгу стоять на остановках, она едва успеет к месту назначения в срок.

15:28.

До момента «Х» осталось всего тридцать две минуты, а Мак даже не знает, в каком направлении она выдвинулась и зачем. У Мака задание, стрельба, шум – Лайза надеялась, что он выйдет из передряги живым. Всегда выходил – это его работа, и он отлично с ней справляется. Несмотря на самовнушение, она все равно волновалась всякий раз, когда он уходил из дома. Что ж, такова жизнь женщины, которая предпочла жить с мужчиной, выбравшим опасную профессию.

Нет, она не жалела – никогда не жалела о том, что они встретились, что пережили вместе взлеты и падения, что выстояли, несмотря на жизненные бури, и преодолели все преграды, что выбрали остаться вместе. Они любили друг друга.

Она ни о чем не жалела, совсем ни о чем, просто волновалась.

А еще хотела как можно скорее выбраться из злополучного Портала.

Лишь бы получилось. Лишь бы только все вышло так, как хотела она, а не кто-то неведомый ей сверху.

За окнами автобуса плыл тонущий в июньской жаре и утопающий в цветах мирный, ничего не подозревающий Нордейл.

* * *

Белая комната-коробка, единственный стул без спинки и экран напротив. Всё.

По непонятной причине Лайзе казалось, что это здание под номером тридцать четыре вообще существовало только для тех, кому предстоял Переход. Люди шли по улице и не видели его – одноэтажный дом-будку, куда она не вошла – ввалилась, красная и запыхавшаяся от бега на высоких каблуках.

Ну почему? Почему в письме не стояла завтрашняя дата? Или послезавтрашняя? Тогда бы они успели обговорить ее действия с Маком, сумели бы найти решение и выход, и она не сидела бы сейчас здесь, глядя на три возникшие на экране картинки с абрисами незнакомых городов незнакомого Уровня.

– Лайза Аллертон, вы предпочитаете переселение в Лоуэр, Данверт или Винтур-Сити? Если вам нужна более подробная информация по инфраструктуре и населению, произнесите вслух слово «Инфо», если желаете выбрать город, то произнесите «один» для выбора города Лоуэр, «два» для выбора города «Денверт» или «три» для…

– Я не желаю переселяться, нет, слышите?

Голос притих. На экране возникла надпись: «Запрос не ясен. Повторите».

Лайза сжала кулаки.

– Я не хочу переселяться ни в один из этих городов! Ни в какой. Я хочу остаться здесь.

– Запрос «здесь» не определен. Пожалуйста, выберите город и произнесите цифру «один», «два» или «три». После этого вам будет предложен список выбора финансовых пакетов, а также…

– Стойте! – она даже привстала с примитивной трехногой табуретки – попросту не смогла усидеть на месте. – Нет! Не хочу уходить с четырнадцатого Уровня, слышите? Хочу остаться в Нордейле, здесь! И сохраните мне память. Я не желаю Перехода!!!

– Вы не желаете Перехода – правильно ли определен запрос?

– Да! – от облегчения кулаки разжались, и Лайза вновь опустилась на стул. Она думала, будет сложнее, но система поняла, кажется, поняла. – Я хочу остаться здесь. И сохраните мне память – я знаю, что это возможно.

– Сохранение памяти – запрос принят.

– И я хочу вернуться обратно, – далекие очертания незнакомых городов не вызывали ничего, кроме ненависти. Пусть они замечательные – эти Лоуэры, Денверты и Виртуры… как их там, но она хочет вернуться домой, и это все. – Я хочу домой.

– Домой?

Система надолго зависла – по экрану побежали цифры; города куда-то пропали.

Лайза вновь почувствовала тревогу и подкатившую к горлу тошноту. Правильно ли она поступила, произнеся слово «домой» вслух, поймет ли его система? Ведь для нее нет дома – есть только написанная внутри какого-то чипа программа.

– Домой, – после паузы вернулся в кабинку голос. Мужской или женский? Странный – она никак не могла определить его пол. – Вы хотите покинуть Уровни?

– Нет!!! – если что-то и могло поставить волосы дыбом, так это фраза «покинуть Уровни». – Я не хочу покидать Уровни! Я хочу вернуться назад. В Нордейл!

Боже, Мак! Она в одном шаге от того, чтобы исчезнуть из этого мира навсегда. Создатель, помоги ей! Мак, ты слышишь? Не дай ей уйти, удержи невидимой рукой…

Теперь пот тек не только по спине, но и по шее, затылку, вискам. В кабинке было душно; сердце билось так сильно, что казалось, все тело сотрясается в такт.

– Назад. В Нордейл. – Собеседник-попугай начинал ее злить, однако оставалось ощущение, что искусственный интеллект напряженно работает. – Назад – это в начало?

– Что?

– Вы хотите вернуться в начало четырнадцатого Уровня?

– Я хочу вернуться назад. В Нордейл. Что здесь непонятного?

– Назад. Подтверждение принято.

Откуда-то возникло ощущение неправильности – диалог получался глупым, как если бы его вели два глухих человека. Нет, один глухой человек – она-то ведь не глухая. И не искусственная.

– Лайза Аллертон, сообщаем вам, что Переход на пятнадцатый Уровень был вами отменен. Вы изъявили желание вернуться назад на четырнадцатый Уровень. Подтвердите.

– Да. Подтверждаю.

Верно ли она говорит? Меган утешала: это просто. Наверное, ей было просто…

– Система отправляет вас… – возникла пауза, в течение которой пот с Лайзы стек в сотый раз, – …назад. Все ли верно?

Все ли верно? Она не знала. Вроде бы.

– Меня отправляют в Нордейл?

– Да.

– То есть я выйду и окажусь на четырнадцатом Уровне, а не где-то еще?

– Выход назначен на четырнадцатый Уровень.

По экрану продолжали бежать цифры – внутреннее беспокойство, словно океанские волны, то отпускало, то накатывало вновь. Вроде бы все верно. Верно. Сейчас она выйдет из будки на знакомую улицу, выдохнет, успокоится и пойдет домой. Нет, не домой: сначала – в ближайший бар, где в кои-то веки выпьет виски. А когда уже «отсохнет», то пойдет домой. Домой – какое же это сладкое слово… Все самое страшное уже позади, она прошла это испытание. Не легко, но прошла.

– Мне… уже можно выходить?

– Дверь разблокирована. Счастливого Пути!

– И вам, – ответила она саркастично и совершенно неискренне, но кто бы заботился об искренности для робота? – счастливого Пути.

И, прежде чем подняться и покинуть будку-Портал, вежливо добавила:

– Спасибо за диалог.

Получеловеческий голос промолчал.

Она вышла на улицу, словно пьяная, – вновь вывалилась из будки, как вываливаются из дверей бара после трех стаканчиков в хорошей компании. Огляделась, убедилась, что вокруг знакомая местность, после чего вдохнула полной грудью и расплылась в счастливой улыбке.

Свободна. Свободна! СВОБОДНА!

Лето, солнце, жара. Она на улице, и она в Нордейле, на четырнадцатом, – что еще нужно для счастья? Лайза сделала несколько шагов, радостно мотнула сумкой и… остановилась. Потому что ощутила, что пятки более не стоят на высоких шпильках.

Что за черт?..

Посмотрела вниз.

Новых туфель больше не было. Вместо них ступни утопали в мягких знакомых кроссовках – тех самых, которые она несколько месяцев назад убрала в стенной шкаф: решила не выкидывать, оставила для редких прогулок или пробежек.

Кроссовки? Да ну и пусть!

Эйфория все еще плескалась в наполненной счастьем голове. Будка, видимо, переодела ее – не беда! Главное, выпустила наружу там, где требовалось, а туфли… Ну, они наверняка найдутся дома.

Как и белый костюм…

Вместо дорогой вискозной ткани – металлизированной синтетики – руки теперь скользили по… хлопку.

Что-о-о?

Лайза оттянула подол, с удивлением узнала старый рисунок – в этой майке она иногда, когда было особенно жарко, ходила на работу, но тоже ее давно не носила (с год?), – и раздраженно фыркнула.

Значит, Портал переодел ее всю.

Ну и пусть. Наверное, система, выпуская ее наружу, все-таки сбилась. Все эти нули и единицы, непонятные знаки и цифры. Наверное, не смогла симулировать ту же одежду, в которой посетительница вошла внутрь, и, как результат, одела во что попало. Спасибо хоть в свое…

Не особенно напрягаясь по поводу изменившегося внешнего вида, Лайза бодро зашагала прочь от того места на Артешон-Драйв, где ранее стояло небольшое помещение без окон и с единственным входом.

Она оказалась права: стоило выйти наружу, и будка за спиной пропала.

Полноценно оценить «ущерб», нанесенный Порталом одежде, удалось лишь тогда, когда Лайза достигла ближайшей витрины магазина.

Мало того, что на ногах оказались кроссовки, а на теле – старая майка, так еще и руки держали старую сумку – вот зараза. А новая была хороша, очень хороша – Лайза ее любила и теперь отчаянно надеялась, что та тоже найдется дома в шкафу.

Чертова будка! Чертова система. Сложно было выпустить, как впустила?

Идиоты.

Вытащив руки из карманов не менее старых и разношенных, чем кроссовки, штанов, она толкнула дверь в первый попавшийся бар и направилась к стойке.

Виски! Она себе обещала: как только покинет Портал, сразу же выпьет виски, а обещания нужно выполнять.

Повернувшиеся было на звук женского голоса завсегдатаи-мужчины быстро уловили грозное выражение лица расположившейся на высоком табурете женщины-фурии, после чего потеряли к даме всякий интерес – с ней им явно ничего не светит – и равнодушно вернулись к созерцанию своих стаканов.

Даме тем временем принесли заказ.

Гораздо сильнее обнаруженного в сумке серебристого мобильника – того самого, который она закинула в ящик стола сразу же после того, как получила в подарок от любимого новый, белый, – ее потрясло отсутствие на пальце кольца.

Кольца Мака.

Ее любимой драгоценности – тонкого ободка и переплетающихся букв «МА» в обрамлении бриллиантов.

Чертова машина! Поганый Портал, что он сделал с ее вещами? Куда он дел все то, что было на ней при входе в ненавистное помещение? Одежда – ладно, но кольцо? Ее бесценное, чудесное, великолепное и любимое до дрожи в коленях кольцо – куда исчезло оно? Вот расстроится Мак! А уж как расстроилась она сама…

Глоток виски, еще один.

Лайза ненавидела крепкие напитки, тем более неразбавленные, но ведь обещала себе, что выпьет, отметит удачно пройденное испытание – порадуется, что не попала в переделку.

Да уж, не попала. С каждой минутой верить в это становилось все труднее.

Роясь в бежевой кожаной сумке и обнаруживая все больше странных вещей – ключи от прежней квартиры, записную книжку с заметками по проектам, которые делала так давно, что даже не помнила имена заказчиков, таблетки «Барофена» (у нее болит голова? Да ее голова не болит с тех самых пор, как Чейзер вылечил ее после памятной погони), – Лайза тонула в ощущении случившейся беды.

Нет, что-то пошло не так. Совершенно очевидно пошло не так. Почему у нее в руках старые предметы, а на теле – старые вещи?

Память? Нет, память осталась при ней, а вот номер Мака Аллертона исчез из контактов мобильного точно так же, как исчезло с пальца кольцо, – попросту канул в небытие.

– Виски… Мне еще один виски! Срочно!

Бармен поспешил выполнить заказ – уловил в голосе посетительницы истеричные нотки. Долил в стакан янтарной жидкости и тут же поспешил удалиться.

– Быть этого не может… Ключей от дома тоже нет. Только от старой квартиры…

Что… Что происходит?

Лайза чувствовала, что начинает дрожать – от непонимания, от страха, от паники, наступающей на нее неотвратимо, словно ураган, надвигающийся на город, колотящий в окна и срывающий хлипкие двери с петель. Она должна поехать домой. В особняк, к Маку. Он обязательно объяснит ей произошедшее, успокоит, прижмет к себе теплыми руками и, как бывало всякий раз, покажет, что мир остался стабилен, безопасен и понятен. Привычно прошепчет: «Тебе нечего бояться, принцесса, я же с тобой…»

Да, домой. Если Мак еще не вернулся с задания, она дождется его. Заодно успокоится, поищет в шкафах сумку и новые туфли. Отыщет костюм, прижмется к ткани лицом, поймет, что ничего страшного не произошло, увидит подписанный утром договор лежащим в кабинете на ее столе.

Это просто шутка – неудачная, дурацкая шутка, сбой, и все будет хорошо. Будет.

Должно… нет, обязано быть!

* * *

Нордейл пах солнцем, одуванчиками, цветущим шиповником и летом.

В старой сумке нашлись деньги, чтобы расплатиться с барменом, но их не хватило на такси.

Двадцать три доллара. Когда она вообще в последний раз выходила из дома с такой мизерной суммой в кармане? О чем думала?

Двадцать три доллара. Ерунда какая-то…

От бара «Выпей у Чарли» до особняка на Карлетон-Драйв – два с половиной или три часа пешком. Если автобус полз в этот район почти сорок минут, то на своих двоих она доберется домой только к закату. И хорошо, что на ногах кроссовки – впервые с момента выхода из Портала Лайза порадовалась этому факту.

Ладно, все не так плохо. Теплый день, отличная погода, густые тени деревьев укрывают от солнца. На обочинах – тополиный пух, воздух густо пахнет разросшейся по обочинам дороги травой, улица идет под уклон – шагать легко. А если еще и попадется киоск с прохладной водой, то жизнь и вовсе наладится. Наверняка где-то по пути встретится автобусная остановка, и тогда Лайза сядет на подходящий маршрут.

Разум царапнула неуловимая тревожащая мысль: тополиный пух в конце июля? Так бывает? Наверное, бывает, постаралась успокоить себя Лайза. Бывает. Погодная аномалия, жаркий район, климатический сдвиг. Ведь в Нордейле есть вечно осенний парк, так почему бы в августе на незнакомой улице не лежать тополиному пуху?

Чем дальше она двигалась по направлению к центру города – тихая аллея, бульвар, перекресток, – тем многолюднее становились улицы. По бокам запестрели вывески магазинов, громче затарахтел транспорт, к свежему аромату цветущей зелени все чаще начал примешиваться запах выхлопов.

Воды… Надо бы все-таки купить воды.

Огибая легко одетых пешеходов – в этот жаркий день все старались облачиться в сарафаны, шорты и шлепки, – Лайза щурилась от солнца и пыталась понять: не киоск ли с водой маячит впереди по курсу?

Точно, он. Небольшой холодильник, ряды бутылок на полках, ползущий по земле шнур и тень от наклонившегося зонтика. То, что нужно, чтобы сделать небольшую остановку и передохнуть; она заторопилась вперед.

Как же жарко…

Синоптики точно не обещали такой жары – она смотрела выпуск утренних новостей, когда жевала круассаны, и совершенно точно помнила прогноз погоды: плюс двадцать два, плюс двадцать четыре. Она никогда бы не надела белый костюм, если бы знала, что столбик термометра поднимется до плюс тридцати. А вокруг точно тридцать, если не больше.

От ледяной воды сводило горло, но Лайза глотала ее без остановки. Допьет эту – купит еще, чтобы была с собой: никому не нужен солнечный удар, тем более когда дел так много.

Притаившись в тени пыльного синего зонта, она наблюдала за тем, как к киоску подошел немолодой мужчина в кепке, попросил продать ему бутылку холодного чая.

Нет, чай – это не то, а вот кепка – это хорошо, это правильно. Ей бы и самой не повредил головной убор… черт бы подрал нерадивых синоптиков.

За спиной, где располагался газетный стенд, послышались голоса – подошел покупатель, поднялся с небольшого колченогого стула продавец.

– Сегодняшняя есть?

– А как же! «Новости Нордейла», «Сегодня», «Городская жизнь», «Четырнадцатый»…

– Нет, «Четырнадцатый» не надо – там всё про всё, а вот «Новости» возьму. Есть что интересное?

– Конечно! Вчера завершился марафон по сбору средств для открытия нового городского парка, ушел с поста начальник финансовой корпорации Тюрье…

– Неинтересно.

– …Открылся новый торговый центр и ресторан для гурманов – это в центре, запустили дополнительную линию автобусов по Шестьдесят Четвертой улице до площади Летуар, есть результаты спортивных матчей, наконец-то выбрали имя новому мосту через Айлу…

– Ну, и как назвали?

– Голберн. Хорошее название, да? Мне нравится.

Стоящая с пустой бутылкой в руке Лайза застыла. Затем медленно повернулась вокруг собственной оси, удивленно уставилась на продавца – молодого вихрастого парня в белой футболке, – посмотрела на покупателя – мужчину с недовольным, но аристократическим лицом, – опять перевела взгляд на мальчишку и хмыкнула.

– Вы чего? Этот мост переименовали еще в прошлом году. Сначала в Голберн, потом в Оутервэй. «Голберн» жителям не понравилось – прожило всего неделю.

– Ошибаетесь, – близко посаженные глаза на узком лице мигнули. – Только вчера утвердили Голберн. Вот, тут все написано. У вас, наверное, новости из какой-нибудь желтой прессы.

В руках продавца зашуршала газета.

– И «Сегодня» об этом пишет, и «Четырнадцатый»…

Да быть такого не может! Какие еще желтые новости? Лайза сама посмеивалась над непостоянством жителей восточного района: то одно им подавай, то другое – все никак не могли угомониться.

– Оутервэй, я говорю! Уже год как. Так и оставили.

– Да вы посмотрите!

Молчаливый покупатель, так и не определившийся с выбором периодики, с интересом наблюдал за спором продавца и темноволосой девушки.

– Вот, читайте сами.

Перед глазами раскрылись два широких листа; Лайза уткнулась носом в газету и с удивлением прочитала: «Решено! Мост через Айлу получит имя Голберн».

– Да быть такого не может. У вас какое-то старое издание.

– Старое? – паренек искренне возмутился. – Дата сегодняшняя, новости за вчера. У меня не бывает старых газет.

Теперь мужик с недовольным лицом улыбался – перепалка его развлекала. На звуки спора высунулся из соседнего ларька лысый продавец.

Нет, точно не Голберн! Она докажет этому пройдохе, который торгует непонятно чем, что мост давно уже носит другое…

В этот момент ее глаза переползли к напечатанной в правом верхнем углу дате – «27 июля. II216».

Ну да, число сегодняшнее… Дата, год.

В этот момент где-то на задворках сознания тревожно зазвенел колокольчик.

Двадцать седьмое июля – это сегодня, да. Но год-то… Год должен быть II217 – именно таким он был с утра.

– А-а-а! Ну вот и ошибка! Вы продаете газеты за прошлый год.

– Что?! Какой прошлый год? – паренек тут же притянул газету к себе и уткнулся в нее. – Вы что такое говорите! Год правильный, этот!

– Да какой же этот, если на дворе двести семнадцатый год второго тысячелетия?

– Двести шестнадцатый, дамочка. Вы что, с дуба рухнули? Двести шестнадцатый.

Теперь он смотрел на нее как на диверсанта, пытающегося подорвать продажи. «Идите уже отсюда, идите, – говорили карие глаза, – вы пугаете моих покупателей!»

– Ну как же! Сегодня двести семнадцатый год, я же точно это знаю!

Молчавший до того покупатель вступил в разговор.

– Нет, милочка. Двести шестнадцатый. Все верно, второго тысячелетия.

– Ага, – подтвердила лысая, торчащая из ларька голова. – До двести семнадцатого еще дожить надо!

– Да вы что!.. – голос Лайзы вдруг ослаб, перешел на хриплый шепот. – Быть такого не может. Ведь… не может?

«Вы мозгами двинулись», – вещал взглядом молодой продавец.

– Вы просто перепутали. Так случается. Наверное, хорошо погуляли накануне?

Кажется, мужику с аристократическим лицом стало ее жалко.

– Да перегрелась просто, бывает.

– А что, вы говорите, мосту могут дать другое имя?

Последней фразы Лайза не расслышала – перед глазами стояла напечатанная в углу газеты дата «27 июля. II216».

II216… II216… II216… Быть такого не может. Год не тот. НЕ ТОТ!

– Это… какая-то ошибка…

Она чувствовала себя плохо – утомившейся, перегревшейся, безвольной, стоящей совсем не там, где должна была стоять. Все эти слова, лица, люди, газеты – ее начинало тошнить…

– Хотите еще воды? – участливо спросил за спиной лысый. – Я вам просто так дам, без денег.

– Не надо… Ничего не надо.

Это Нордейл. Июль.

Но год не тот.

Двадцать седьмое июля не того года. Как?..

Не разбирая направления и желая лишь одного – сесть, рухнуть на газон, – Лайза слепо попятилась прочь из спасительной тени зонтика, прочь от газетного стенда, прочь от говорящих ерунду людей.

– Возьмите все-таки воды. Девушка! Возьмите…

Хлопнула дверь; невысокий лысый человек, одетый в шорты и бежевую майку, вышел из ларька, в руках он держал пластиковую бутыль.

– Эй, дамочка? Не нужно садиться на траву… Вам плохо? Возьмите воду, слышите? Возьмите.

Откуда-то сверху на нее смотрели два расплывчатых пятна – взволнованные лица парня в белой футболке и так ничего и не купившего мужчины с аристократическим лицом; в ладонь упиралось дно холодной бутылки.

* * *

Спустя полчала Лайза яростно топала ногами по земле, приминая траву.

– Я. Не! Просилась! Сюда! В Нордейл, но не сюда! НЕ НАЗАД во времени!

Редкие прохожие смотрели на нее как на психопатку, а она, не обращая внимания на изумленные взгляды, зло пинала землю.

– Покажись! Покажись, чертова будка! Дай мне войти!!!

На ее крики оборачивались, удивленно таращили глаза, какой-то парень даже заблаговременно перешел на другую сторону улицы.

– Исчезла, и все?! Думаешь, тебе это сойдет с рук? Чертов Портал! Чертов! Возникни назад, и поговорим…

Она была готова драться, боксировать, бросаться на стены, драть обшивку двери руками.

Если бы были стены. Если бы провалившееся сквозь землю помещение Портала возникло вновь.

– Где ты? Где? Куда ты подевался?

Лайза упала на землю и принялась ползать между деревьями по покрытому травой и цветами пятачку – теперь комья земли полетели уже из-под пальцев.

– Покажись!

Выдернутый стебель подорожника отлетел на проезжую часть, в ствол березы ударился испещренный корневищами пук земли, печальная участь постигла и колышущиеся рядом листья лопуха.

– Ну! Давай же! Покажись…

Всего за несколько минут мирно цветущая полянка превратилась в изборожденный человеком-бульдозером котлован, на поверхности которого валялись обрывки соцветий, вырванные с корнем одуванчики, выкорчеванные до основания стебли осота и даже кусты крапивы.

Руки покрылись волдырями и царапинами, кожа горела. Не замечая того, что одежда, колени и обувь в черных разводах, не обращая внимания на боль, Лайза сидела на земле и смотрела прямо перед собой остекленевшими глазами; сердце тяжело и медленно выбивало похоронный марш.

Портал исчез. Откинул ее на год назад и исчез.

Навсегда.

Она что-то сделала не так, что-то не так сказала и теперь находится в Нордейле – тем же днем, но год назад. И это означает, что все те события, что случились позже, еще не произошли. Переезд, совместная отделка дома, счастливые дни с Маком…

О Боже, нет! Она вообще не знает Мака, а он ее. Нет, нет, НЕТ! Так вот почему в телефоне нет номера, а на пальце – кольца…

Боже, не-е-ет…

Несмотря на жару, Лайзу бил озноб.

Старый телефон, старая одежда, старые записи… Все старое. Ничего не было, вообще ничего не было. Эта чертова будка – трижды проклятая будка – стерла не просто историю – она стерла лучшую часть жизни. Их совместной жизни.

Чувствуя, как по щекам катятся слезы, Лайза резко и плотно прижала грязную ладонь к губам – не сделай она этого, и на всю летнюю утопающую в жаре улицу раздался бы тоскливый вой.

Нет, нет, нет, все не так, все совсем не так! Одежда пропала, кольцо тоже – пусть, но Мак помнит, должен помнить – он не смог бы ее забыть!

Он тебя не знает.

От ввинчиваемых внутренним голосом фраз Лайзе становилось настолько муторно, что мыслительный процесс тут же прерывался, замерзал, чтобы через секунду, перешагнув через ненужную версию, выдаваемую паникершей-логикой, продолжить выстраивать новые теории случившегося.

Будка просто пошутила с одеждой и вещами – всего лишь!

И с годом.

Может, все-таки ошибся продавец? Или, может, она действительно все это время жила в двести шестнадцатом году, а с Маком они познакомились в двести пятнадцатом?

Сегодня утром был двести семнадцатый, и ты прекрасно это знаешь.

«Не знаю! – хотелось кричать ей ненавистному голосу. – Не знаю! Не знаю! Я больше ничего не знаю».

Теперь она сидела на лавке в ближайшем сквере, куда добрела на автопилоте, – грязная, напряженная, взвинченная до упора и одновременно подавленная – и смотрела на колышущиеся по асфальту тени ветвей и мелькающие среди них солнечные зайчики. Под ногами валялась пустая сигаретная пачка; вдали радостно сверкали струи фонтана; в чаше, спасаясь от жары, купались воробьи.

Где она живет? Где она жила до того, как переехала к Маку?

В квартире на Оушен-Драйв.

Эта мысль показалась Лайзе настолько же дискомфортной, как если бы кто-то попросил ее переобуться из новых туфель в старые неудобные тапки. Нет, она давно их переросла. Как переросла и ту квартиру…

Вновь захлестнуло отчаяние. Гребаная почта! Зачем она забрала ее с собой? Оставила бы в ящике, и плевать на последующие санкции. Санкции… Да любые наложенные санкции были бы лучше того, что случилось теперь!

Мак, Боже, Мак… ты ничего не знаешь… Где-то там, в будущем, твоя Лайза никогда не вернется домой, а ты, наверное, будешь ждать.

Она представила его удивленное лицо при входе в пустой дом: тихие комнаты, висящая в шкафу одежда, все еще смятое покрывало, остатки круассана в мусорке, магнит «Я тебя люблю» на холодильнике – на нем синий мишка обнимает другого, розовую девочку с цветочком в руках. Туда Лайза уже не вернется. Не войдет в двери, не крикнет радостно: «Это я, любимый», не бросится в распростертые объятья, не зароется носом в пахнущую туалетной водой майку, не почувствует, как теплые пальцы перебирают на затылке волосы…

Она не вернется туда, потому что теперь сидит здесь. На лавочке. А в той временной ветке уже ничего не произойдет – она оборвалась, наверное. Или обрекла Мака на одиночество.

Сердце и горло сдавило одновременно. Если бы не присевшая в этот момент на скамейку старушка, Лайза разрыдалась бы в голос, а так она лишь осторожно промокнула глаза, отодвинулась в сторону и сделала вид, что рассматривает фонтан.

Соседка тем временем достала из пакета книгу, протерла висящие на цепочке очки и аккуратно водрузила их на нос – раскрыла страницы на месте воткнутой между ними закладки-календарика, взялась за чтение.

– Простите… – Лайза не хотела спрашивать, но не смогла себя сдержать. Боялась ответа, как мазохист боится очередного удара плетью, но и ждала его тоже. – Можно вопрос?

– Конечно.

Пожилая дама зачем-то сняла очки; закладка-календарик вернулась на место.

– Какой сейчас… сегодня год? – Глупый вопрос, тупой. Как в фильмах про сумасшедших героев, которые не удосужились прочитать инструкцию, прежде чем воспользовались машиной времени. – Двести шестнадцатый?

– Все верно, двести шестнадцатый.

– А двести семнадцатый еще не наступал?

Старушка захлопала глазами, ее испещренные морщинками губы неодобрительно поджались: ясно, тоже решила, что Лайза слишком много приняла на грудь накануне.

– Нет, вы не подумайте… я не пью…

Поздно. Пакет, куда отправилась книга, раздраженно захрустел; вновь мелькнули полы длинной юбки – женщина поднялась и зашагала прочь. От греха подальше. Прежде чем присесть вновь, она пропустила не одну, не две, а целых четыре по счету от Лайзы скамейки.

* * *

Эта мысль пугала сильнее всех прочих: ей необходимо вернуться в особняк и встретиться с Маком. Необходимо убедиться, что он…

Не помнит.

Если бы Лайзе сообщили о том, что ее новую машину угнали, она бы расстроилась, но после пожала бы плечами – это всего лишь машина, найдут. Если бы попросили вновь сесть на мотоцикл – скрипнула бы зубами и пошла переодеваться в кожаные штаны: надо, так надо. Если бы клиент отказался подписывать контракт – фыркнула бы и отправилась на поиски нового.

Потому что это всего лишь неприятность, а неприятности исправимы – дело житейское, она всегда переносила их стойко.

А вот теперь расклеилась.

За окном вечерело; золотились улицы и окна домов – она все-таки нашла остановку и села в попутный автобус, – и по мере того как двери открывались и закрывались на остановках, приближая ее к конечной точке путешествия, все сильнее хотела сбежать. Попросту выпрыгнуть из салона и нестись сломя голову, пока не выдохнется, не выбьется из сил и не рухнет на землю, чтобы посидеть с закрытыми глазами, а после открыть их и обнаружить, что все это было сном. Что на дворе, как и прежде, двести семнадцатый год.

И можно идти домой…

Штаны не хотели очищаться – три, не три, а пятна все равно оставались. Лайза, насколько это было возможно, отряхнула штанины и майку, убрала с них налипшие семена, пыльцу и приставшие зеленые колючки, но одежда все равно выглядела убого.

Правильно, кто-то ползал по земле на коленях, искал Портал. Кому расскажи – не поверит.

Может, сначала домой? Привести себя в порядок: помыться, расчесаться, накраситься? Но ведь если Мак помнит, то вспомнит ее и такой. И примет. И будет рад независимо от того, похожа Лайза на оборванку или нищенку.

Мак… Ты ведь узнаешь меня? Узнаешь?

Он узнает, уверяла она себя. Уверяла все оставшиеся четыре остановки, пока двери не открылись перед знакомым магазином продуктов «Яркий островок», от которого до особняка всего несколько домов. А вот стоило сойти с подножки и услышать, как автобус, чихнув, отъезжает прочь, вся напускная бравада скатилась с нее, как с измазанной жиром сковородки стекает вода.

Кольца нет, нового мобильника нет. Кто такая Лайза Дайкин ему, Маку? Незнакомка с растрепанными волосами и грязными коленями?

Прежде чем она наконец смогла сделать шаг в нужном направлении, длинная тонкая стрелка часов, висящих на здании напротив, медленно сдвинулась на десять минут правее.

– Ну пожалуйста, откройся! Пожалуйста…

Пальцы вновь и вновь давили на знакомые кнопки, вводили вызубренную комбинацию, но при нажатии «звездочки» замок выдавал неприятный звук, а на экране каждый раз появлялась надпись: «Неверный код».

– Нет, быть такого не может.

Может. Она знала: может. Просто это неправильно, вот в чем дело. Ворота должны открыться. Должны, пожалуйста!

Сенсор также не принимал ее отпечаток пальца – сканировал и выдавал ошибку «Доступ запрещен».

– Черт!

Конечно, запрещен – ты тут не живешь.

Живу… Живу… Жила еще этим утром.

Лайза взялась за прохладные прутья и потрясла их; послышался гулкий металлический звук. Да, с утра она самолично закрывала эти ворота с помощью пульта, который всегда хранился на дне сумки – той сумки, другой.

– Открывайтесь, черт вас дери! Открывайтесь…

Чувствуя, как рушится последняя надежда на благополучный исход, она не удержалась, со всей силы тряхнула массивные створки, а затем пнула по ним кроссовком – неприятно лязгнули болты, качнулась приделанная наверху камера.

– Дерьмо! Вы должны открыться! Должны… Это мой дом!

Шум остановившейся сзади машины она услышала тогда, когда ворота еще не перестали дрожать.

– Отойди, – раздался за спиной холодный приказ.

Лайза резко обернулась и отшатнулась.

Он сидел в машине – ее Мак, – сидел и смотрел из открытого окна водительской дверцы холодным как стылая ночь взглядом; губы поджаты, брови недобро нахмурены, лицо спокойно.

Он! Он приехал – ее любимый, ее ненаглядный, самый дорогой в мире человек… и теперь взирал на нее так, будто она была досадной мошкой, непонятно зачем решившей покружить перед лицом.

– Мак! Это я… Лайза! Это я… привет… – сначала закричала она и тут же перешла на смущенное бормотание, чувствуя, как дрожат колени, руки, дрожит все. – Это я!

Тишина. Тихий рокот двигателя и отсутствие слов.

– Это я, Лайза. Ты… Ты (какой дурацкий вопрос) помнишь меня?

Сердце забилось как сумасшедшее. Лайза все смотрела на знакомое лицо, согнутый локоть, черную машину – ту самую машину, – жадно разглядывала лоб, брови, уши, щетину и все никак не могла остановиться.

– А должен?

Эти слова вогнали ее почти в кому – в то самое состояние, когда глаза открыты, но сознание едва ли воспринимает то, что передает зрение.

– Должен? – прошептала она хрипло. – Конечно, должен. Это же я…

– Отойди от ворот.

Да она и так, и так уже отошла – шагнула к машине, хотела было положить руки на дверцу, но непривычно холодный взгляд остановил ее; Лайзе хотелось в негодовании топнуть ногой и разрыдаться у него же на плече.

– Да посмотри же на меня! Неужели не узнаешь? Мак Аллертон, не смей так со мной…

Отсутствие намека на понимание в его глазах резало ее, рвало на части, кололо невидимыми шипами. Улыбнись, пожалуйста, улыбнись и скажи, что это все дурацкая шутка, начавшийся с самого утра розыгрыш. Выйди, прижми, обними!

Еще чуть-чуть – и она расплачется.

– У тебя есть пять секунд, чтобы объяснить, откуда ты знаешь мое имя, – когда из окна машины показалось нацеленное на нее дуло, к первому и еще не прошедшему шоку прибавился второй. – И очень хотелось бы, чтобы ответ прозвучал правдоподобно. Итак, один, два…

Держа ствол в одной руке, он смотрел на часы, а она не могла вымолвить ни слова. Слушала бешеный стук своего сердца и почему-то думала о том, что туалетной водой, запах которой долетал до нее, он давно не пользовался. Это «КреНоше», ее они заменили на «ПрестижНуатон» – вместе выбрали в парфюмерном отделе, когда ходили за ее новым телефоном.

– …Три, четыре…

– Элли… – слова будто царапали горло куском стекла. – Я подруга Эллион Декстер. Она рассказала мне о тебе…

Правдоподобно? Это звучит правдоподобно?

Ее колени продолжали дрожать и тогда, когда дуло исчезло. Самый большой, самый немыслимый кошмар воплотился в жизнь – Мак ее не помнил. Смотрел и не узнавал, целил в нее из пистолета, не желал, чтобы она приближалась к его машине.

Если бы в этот момент кто-то случайно подсунул ей яду, она бы выпила его, не задумываясь.

– Сегодня твой день, не так ли? – водитель равнодушно улыбнулся, нажал на кнопку пульта; ворота перед машиной начали расходиться в сторону.

– Мой день?

Она не понимала. Ее день?

Взгляд Лайзы приклеился к расползающимся створкам. Сейчас он уедет, а она останется – здесь, на улице, не с ним…

– Да, твой. Потому что сегодня ты не умрешь. Скажи спасибо Элли.

И черная машина, линии и изгибы которой она так хорошо помнила, неторопливо проехала мимо.

Раньше она не понимала суицидников. Считала их слабыми людьми, раздувающими свою личную, часто маленькую проблему до кризиса мировых масштабов; людьми, превращающими муху в слона. А теперь, сидя на лавочке у той же остановки, где ранее сошла с автобуса, вдруг неожиданно и спокойно приняла факт их существования. Нет, они не мягкотелы, эти люди… Просто проблемы иногда бывают очень сложными, почти нерешаемыми, а твои руки – слишком слабыми, чтобы остановить неправильно вращающееся колесо судьбы. Иногда Создатель взваливает на твои плечи слишком много – поднять бы, да трясутся колени и на исходе силы.

Так бывает, да… просто бывает.

Шли по своим делам прохожие, качалась растущая у бордюра трава, плыл над дорогой выхлоп от проехавшего мимо грузовика, медленно и неслышно садилось солнце. Жара спала.

Июль. Двадцать седьмое число.

Двести шестнадцатый год.

Где-то там, в собственном доме (куда никогда не ступала ее нога), собирается ужинать Мак: вешает на стул в спальне футболку, раздумывает о том, что достать и разогреть из холодильника. Он уже забыл, что встретил странную девчонку у ворот, – проехал мимо и стер ее из памяти. Она не цель, не подлежащий уничтожению объект, а значит, стоит ли помнить?

А Лайза…

Она сидит на остановке, смотрит на грязные колени, на расцарапанные ладони, смотрит вдаль, на противоположную сторону улицы, – туда, где растет куст шиповника, – и, кажется, уже не задается вопросом «за что?», не ищет глубокий смысл жизни. Кажется, она вообще потеряла способность мыслить.

И хорошо. Пусть эта способность никогда не возвращается, никогда. Пусть она тоже забудет сегодняшний день, пусть он случайно выпадет из памяти, пусть канет в ту временную ветку, которую она никогда не проживет.

Некогда знакомую улицу тихо накрывали синеватые сумерки; звякал над дверью «Яркого островка» колокольчик, выпускал наружу людей, держащих пакеты – с чаем, печеньем, сыром или молоком. Они пойдут домой, у них все здорово – дома их помнят и ждут.

Спокойно, мирно, пусто, почти хорошо: ни мыслей, ни эмоций – вакуум.

Кажется, ей тоже надо куда-то идти. Но куда?

На номер и маршрутную карту подъехавшего автобуса – третьего по счету – Лайза смотрела стеклянными глазами.

* * *

Ее квартира всегда была аккуратной, с любовью обставленной и уютной, но входить в нее этим вечером оказалось сродни попытке влезть в старую разбитую скорлупу – тесную, выцветшую, с колющимися и цепляющимися за раны краями. И теперь, свернувшись на диване калачиком, Лайза думала о том, что ее выкинуло из жизни – вышвырнуло гигантской волной из моря на берег. Нет, жизнь осталась, она кипит там, за окном, только внутри образовалась жуткая пустота.

Что-то нужно делать, как-то трепыхаться, что-то предпринимать, но силы иссякли – их не осталось на то, чтобы придумать хотя бы одну стоящую идею. Все вокруг стало неважным, чужим, а из головы не уходило лицо Мака. Знакомое любимое лицо с незнакомым взглядом.

«У тебя есть пять секунд, чтобы объяснить, откуда ты знаешь мое имя…»

Откуда?

Знал бы ты, как много я о тебе знаю… И как сильно я тебя люблю. Почему, Мак? За что?

А ведь где-то там есть «ее» Мак, который этим вечером не дождался любимую домой. Наверное, есть. Если временную ветку – их ветку, – в которой он существовал, не стер Портал.

Эти мысли причиняли столько боли, что приходилось гнать их прочь. Отцепитесь, отстаньте!

Она отдохнет, успокоится и обязательно что-нибудь придумает. Она еще не на краю, по крайней мере, не на самом, а значит, поборется, не сдастся вот так просто.

Только бы заснуть, только бы унять беспокойный мозг, твердящий, что ничто уже не станет прежним.

Нет, станет! Она же Лайза, она сумеет найти выход из ситуации, и Мак все вспомнит. Ей бы только пережить этот вечер, пережить этот кошмар и не поверить в него – не сделать его своей новой реальностью. Потому что выход исчезает только тогда, когда человек верит, что выхода больше нет. А это не так. Не так.

Из-под закрытых век, стекая по щеке к уху и образуя на подушке мокрое пятно, одна за другой катились слезинки.

Глава 2

Утро принесло с собой острые как бритва размышления, трезвость рассудка и пустоту в сердце. Вокруг лежали те же узорчатые подушки, разлаписто упершись в ковер, стоял тот же бежевый с сиреневым рисунком диван, окружали стены пустой и тихой квартиры – бывшей квартиры.

Значит, она не перенеслась. Не проснулась в собственном времени, не открыла глаза там, где должна была, – в постели Мака, под его теплой рукой.

Холод усилился.

Нужно что-то делать. Срочно что-то делать.

Лайзе казалось, что если она не исправит эту чудовищную ситуацию сейчас, то не исправит ее уже никогда: время насмехалось над ней, заглатывало в бездонную пасть, приказывало смириться.

Смириться…

Ну уж нет!

Распахнутая форточка впустила в комнату радостный щебет птиц, свежий июльский ветер и шелест листвы, наполнила тишину гулом проходящих под окнами машин.

Уставившиеся в окно глаза осоловело созерцали зеленую улицу; в голове медленно двигались по кругу мысли, словно гигантские шестерни, застревающие в щедро рассыпанном паникой невидимом песке.

Весь этот ужас исправлять должен тот, кто его придумал, а не она, Лайза. Она лишь выполнила предписание: вошла в будку, выслушала предложение робота и вежливо отказалась от Перехода. Всё. Всё!

В груди завертелась новая волна злости: да, она ошиблась в одном слове… или в двух. Где-то озвучила неверный запрос, выдала некорректную формулировку, но не она, черт возьми, строила Портал, не она – Дрейк! Вот ему и отвечать… Пусть теперь выслушает жертву обстоятельств, натянет на непроницаемое лицо скорбное выражение, сочувственно похлопает ее по плечу и все уладит.

Как? Не ее дело.

Вообще. Не ее. Чертово. Дело!

Ему придется что-нибудь придумать – пусть хоть наизнанку вывернется, перекроит всю свою гадскую систему и отправит ее наконец назад.

Да, Дрейк!

Ей стало легче. Хотя бы на минуту. Конечно, он поможет, должен помочь: она ведь не женщина мусорщика из дома по Сорок Второй, она – женщина Мака Аллертона.

Бывшая.

Настоящая! И всегда ей будет!

Пусть даже никто пока об этом не знает… не помнит.

Собрав воедино хлипкую часть плана, шаткую и наспех склеенную изолентой, Лайза принялась размышлять о том, кто в отсутствие прямого телефонного номера сможет связать ее с Начальником.

Ответ пришел сразу: Элли.

А если не Элли, то Рен.

Да, точно – Рен Декстер.

* * *

Рассказ дался ей не просто тяжело – он стал настоящей пыткой. Сорокаминутным испытанием, во время которого Лайзе то и дело хотелось схватить подругу за ворот голубой блузки, тряхнуть и заорать прямо в недоумевающее лицо: «Да! Целый год! Мы жили с ним вместе целый год! Я же тебе объяснила, как все произошло, объяснила про Портал, про ошибку, про временной скачок… Ну нельзя же быть такой… дурой!»

Нет, она ничего из этого не сделала и вместо этого сидела на кухонном табурете и корила себя за непонятно откуда взявшуюся агрессию – раззявившего клыкастую пасть монстра.

Элли ничего не помнит… не может помнить. Она не виновата… не виновата…

Но то, как подруга возила десертной ложкой, размазывая по кромке просыпавшийся на блюдце сахар, то, как она намертво уперлась взглядом в чашку, лишь бы не смотреть в глаза Лайзе – свихнувшейся Лайзе, – откровенно говоря, бесило.

– Ты… и Мак? – сахаринки налипали на замоченную в кофе ложку, утопали в коричневой лужице-следе, радостно ныряли в мелкий омут с головой, чтобы стать частью сладкой жижи; пузато надувалась от ветра прозрачная белесая занавеска в цветочек. Ухоженно поблескивала выгнутыми боками тщательно вымытая посуда – Элли ее натирает или Антонио? – Поверить не могу… Нет, я, конечно, пару раз думала о том, чтобы вас познакомить, но, зная твой характер… и его характер… вы оба такие разные…

Лайза тихо зверела.

«Да кто ты такая, чтобы судить? Кто?! Откуда тебе знать, подошли бы мы друг другу или нет? А ведь мы подошли, мы жили очень счастливо…»

Она всерьез опасалась, что, если сейчас позволит себе открыть рот и выпустит наружу хоть одно ядовитое слово-пчелу, долгие и крепкие отношения уже никогда не станут прежними. Элли не поймет: ни неоправданной ярости, ни сжавшихся кулаков, ни вылившейся на голову серной кислоты в виде горькой фразы.

Спокойно… Спокойно…

– Ты нас и не знакомила. Мы познакомились сами, случайно.

– Как здорово! Ой… наверное, не здорово теперь, да? Но знаешь, все это так похоже на сказку…

На выдумку.

Лишь бы не раздулись, как у быка, ноздри, лишь бы не повалил из ушей злой черный дым.

– Он не помнит меня теперь. Не помнит ничего из того, что было. А я помню…

– А… – Элли неуверенно замялась. Понимала, что даже озвученное устами близкой подруги подобное предположение может стать катализатором ссоры, но все же решилась: – А ты уверена, что это все тебе не…

– Приснилось?

Теперь Лайзе однозначно казалось, что ее невидимые клыки уже никогда не втянутся обратно – так и останутся висеть, упираясь не то в шею, не то в пузо, а не то и вовсе бороздя острыми концами кухонный пол. Большие клыки, крепкие.

– Уверена, – более безэмоциональным произнесением этого слова мог бы гордиться только робот. Или Дрейк. Пережив очередной приступ раздражения, она добавила: – Столько деталей, столько подробностей, столько информации. Откуда я, по-твоему, могла ее взять?

– Ну…

И тишина.

Внятный ответ, да уж. Крайне полный и исчерпывающий, тем более что продолжения за многозначительным «ну» так и не последовало. Снова скажет «приснилось»? Если да, то Лайза покинет эту квартиру в течение минуты. А она еще думала, что будет плакать на плече – рыдать, икая от слез и выпитой воды, утирать сопли белоснежной салфеткой и вновь изливать на идеально чистой кухне волны горькой на судьбу обиды.

– Мы жили вместе, понимаешь? – горло сжалось от спазма, запершило. – Жили душа в душу, как пара, как счастливые люди. Как вы с Реном.

– Правда?

Кажется, Элли начала понимать. А если не понимать, то хотя бы сочувствовать – перестала смотреть как на идиотку, прониклась не то искренностью тона, не то правдивым выражением в глазах, которое не сымитировать, не подделать, как ни старайся.

– Да. У меня было его кольцо… Я каждый завиток на нем помню, – Лайза потрогала палец – пустой, раздетый и одинокий. – А теперь оно исчезло, как все остальное. Моя сумка, другая одежда и… ваша память.

– Грустно. И глупо, – белокурая подруга вдруг стала прежней, верящей. Голубые глаза наполнились печалью и тем самым состраданием, на которое Лайза с самого начала рассчитывала. – А знаешь, жаль, что я этого не помню. Ни вашей встречи, ни твоего звонка, что ты пыталась сделать из его кинозала, ни ваших счастливых лиц. Я бы, наверное, очень обрадовалась.

Все, теперь Лайзе хотелось плакать – безудержно, навзрыд. Оказывается, куда как лучше, когда на тебя смотрят как на обезумевшую дуру, нежели когда окружают жалостливой заботой.

– Я исправлю, – прорычала она самой себе, чужой кухне, всему свету. – Я все исправлю, слышишь?

– Но как?

– Как? Придумаю… Нет, пусть придумывает Дрейк. Ты поможешь мне с ним связаться?

– Я?

– А кто еще?

– Но я…

«Я его боюсь, – вот что она хотела сказать и не сказала. – Боюсь до дрожи в коленях, до спазмов в желудке, до панической атаки».

Конечно, стоило сразу сообразить, что звонить злому и страшному Начальнику Элли не пожелает даже под пытками. Не после Корпуса, пусть даже все осталось в прошлом.[1]

– Тогда Рен. Пусть об этой встрече договорится он. Ты сможешь попросить?

– С… смогу.

– Спасибо. Я буду очень ждать. – Лайза наклонилась вперед и впервые с того момента, как пришла в этот дом, коснулась пальцев подруги. – Мне это очень нужно. Очень, слышишь?

– Лай… – сокращение прозвучало родным и знакомым, на секунду повернуло время вспять – не туда, где холодно и одиноко, а туда, где ее когда-то помнили и любили.

– Что?

– А ты уверена, что хочешь этого? – секундное замешательство, неуверенность, страх. – Хочешь вернуться в свое другое прошлое?

– Конечно! – С чего тут размышлять? Прыгнула бы прямо сейчас и ни секунды не медлила бы. – А почему ты спрашиваешь?

– Но ведь тогда… ты отсюда исчезнешь? И я тебя больше не увижу?

Какой странный, глубокий и правомерный вопрос. Действительно, что случится, когда Лайза отправится (если отправится) назад? Она исчезнет из этой временно́й ветки как никогда не существовавшая личность? Нет, постойте, все не так: просто здесь останется другая Лайза, которая никогда не знала о новой… наверное. Ведь жила же она здесь до этого, работала, покупала квартиру, чинила «Мираж» и общалась с Элли. Вот она и будет жить дальше…

Сложно, запутанно, до кома в горле и скрипа в голове.

Наверное, Элли даже не вспомнит, что другая Лайза-попаданка приходила к ней в гости и рассказывала небылицы, – это вычеркнется из реальности, как никогда не явившееся на свет событие. Все просто потечет своим чередом, гладко и непрерывно.

Интересно, а где та Лайза, что жила здесь до меня? Или это и есть я? Одна-единственная на все временные ветки?

Чертов Дрейк.

– Все… будет хорошо, – она не рискнула произнести «Ты все забудешь. И я тоже». Вместо этого неуверенно улыбнулась и постаралась утешить их обеих: – Все… как-нибудь уладится. Верь в это, ладно?

Верь.

Легко сказать и нелегко сделать.

– Главное, поговори с Реном и сделай это как можно скорее.

– Хорошо.

– Тогда я буду ждать звонка.

Уже у самой двери Элли, все это время мучительно запиравшая рвущийся наружу вопрос внутри, не удержалась и выдохнула:

– Слушай… А там, в будущем, у нас с Реном все хорошо? Мы не поругаемся?

Полутьма коридора скрыла мягкую усмешку на ненакрашенных губах.

– Нет, не поругаетесь. Так и будете жить, как два счастливых голубка.

Вырвавшийся вздох облегчения; неуверенное переминание обутых в домашние тапочки ног.

– Спасибо. Наверное, это глупо, но это важно.

– Не за что. Всегда рада помочь.

И, чувствуя себя дешевым и неудавшимся предсказателем чужих судеб, темноволосая гостья с неслышным вздохом выскользнула за дверь.

Все ли у нас будет хорошо? Не поругаемся?

«А какая будет погода? А из важных новостей что в ближайшее время произойдет?»

Смешно: поверить сначала не поверила, а после принялась спрашивать про дальнейшую судьбу – все ли там прекрасно? Люди есть люди: хорошие или плохие, знакомые или впервые встретившиеся – все как один любопытные и все в первую очередь думают лишь о себе.

– Не поругаетесь… – все еще бурчала себе под нос Лайза пятью минутами позже, шагая по отсыревшей от мелкого дождя мостовой. Слипшиеся нерасчесанные волосы, грязные со вчерашнего дня штаны – она что, не могла залезть в шкаф и выбрать что-то приличное?

Не могла – и эта мысль пугала. Не могла, потому что все то, что лежало в шкафу – старое и «местное», – не родное, пусть даже купленное за кровные деньги, а вот запятнанные травой штаны – они свои, памятные и почему-то очень нужные. Они – часть ее прошлого и настоящего, они, пусть и болезненно, напоминали о том, что будка была – существовала на самом деле, и Лайза, ползая по земле, искала ее. Долго искала. А переоденься она в «старое», и вдруг забудется настоящая жизнь – та самая, любимая? Вдруг она упустит прошлое, позволит ему соскользнуть с кончиков пальцев и сама не заметит, как белый парус оттолкнутого от берега кораблика превратится в точку на горизонте, а после и вовсе исчезнет за гребнем очередной волны.

И тогда все покажется сном даже ей.

Нет.

Нет-нет-нет.

Дрейк. Он позвонит. Точнее, позвонит Рен – Элли обещала, – и выход обязательно найдется. Вот только бы набраться терпения, не лопнуть от эмоций, не свихнуться от бездействия и ожидания непонятно чего.

Лайза уловила разлитый в воздухе запах жареной картошки. Истосковавшийся по еде желудок недовольно заурчал. Поесть бы… и кофе.

Интересно, сколько у нее на счету денег? Жаль, не проверила перед выходом из дома – теперь либо искать банкомат, либо, чтобы не рисковать, возвращаться в квартиру. А там тишина: там пусто, холодно и даже жутко. Там снова нахлынут воспоминания о вчерашнем дне, да и не только о вчерашнем: всплывут в памяти подписанный договор, счастливое утро, смеющиеся глаза, родной голос и теплые слова: «Просыпайся, принцесса…»

Черт, лучше бы она перенеслась на пятнадцатый, чем назад. Они бы что-нибудь придумали, потому что в этом случае Мак помнил бы ее.

А теперь…

Едва ли в мире есть чувство хуже, чем жалость к самому себе, но в этот момент, удрученная собственным бессилием, Лайза целиком отдалась именно ему, «саможалению» – остановилась на тротуаре, рассеянным взглядом окинула окрестности: перила невысокого пешеходного мостика, ухоженный зеленый газон, проехавшего мимо велосипедиста, – и нервно стерла ладонью согревающие щеки слезы.

Остаток пути до дома она думала о том, сколько времени нужно человеку для того, чтобы свихнуться? Месяц? Неделя? День? А может, одна лишь роковая минута, в течение которой происходит ужасное, навсегда разрушающее жизнь событие? И после этой минуты, как ни старайся, себя прежнего уже не собрать?

Она еще не сдалась, но уже изменилась. Потому что изменилось все вокруг – не ландшафт, не шахматная доска, но расстановка на ней фигур. Как быть тому, который всю жизнь был уверен, что у него есть три закадычных друга: Джон, Ларри и Флин, а тут вдруг небесный глас заявляет, что Джон, Ларри и Флин никогда не были твоими друзьями, что они вообще тебя не знают?

И знать не хотят.

Как быть человеку, который вот уже год жил на Карлетон-Драйв, 21, а вчера подошел к закрытым створкам ворот и увидел, что замок сменен? Как реагировать на осознание того, что твой любимый человек – тот самый человек, с которым ты породнился телом, душой, сознанием, эмоциями, – вдруг перестал узнавать твое лицо?

Лайзе казалось, она падает. Что почва под ногами – не более чем дешевая жалкая иллюзия, призванная заставить ее поверить в правдоподобность нового существования, что все эти люди, деревья, здания, дороги, машины – все это вымышленный и наскоро выстроенный Порталом мир, созданный с одной целью – лишить ее душевного равновесия. Сейчас и навсегда.

Что ж, она его лишилась, и, кажется, надолго.

Она не помнила, как забрела в винный магазин и как долго смотрела на пузатые бутылки, неспособная выбрать какую-то одну. Не помнила ни подозрительного взгляда продавца, с удивлением и неприязнью разглядывающего ее грязные штаны; не помнила, о чем думала, стоя в полутемном зале, как расплачивалась за покупку. Помнила лишь, что дальше по пути домой ее сопровождала схваченная за горло, словно ненавистный противник, бутылка шампанского.

Почему шампанского? Этого она тоже не знала.

Консьерж, глядя на прошедшего мимо и погруженного в невеселые думы жильца, вслух здороваться не стал – задумчиво поскреб пальцами щеку и вернулся к чтению газеты.

Одно дело, когда меняешь жизненные события сам, например, говоришь Джону: «Ты больше не мой друг!» – и тот, обиженный, злой и мрачный, уходит. В этом случае все понятно: налицо очевидная связь между твоим собственным действием и результатом. Сам отправил товарища прочь – сам увидел в дверном проеме его спину. Точно так же с остальным: когда говоришь прохожему на улице гадость, тот огрызается в ответ; когда ленишься на работе, теряешь премиальные; когда перестаешь общаться с приятелями, они постепенно перестают общаться с тобой. Не все, но перестают. Наверное.

Но что такого сделала Лайза, чтобы получить то, что получила? Неправильно связала между собой два слова – «домой» и «назад»? Не совсем корректно выстроила формулировку внутри проклятой будки? Ошиблась при озвучивании собственного желания?

Да, она произнесла слово «назад» – ошибка, фатальное совпадение, нелепость, – но ведь она совсем не просила кидать ее во времени. Не ныла: «Пусть друзья меня забудут, пусть Мак меня никогда не вспомнит! Смените на моей двери замки, и пусть я снова буду жить на старом месте…» Оно бы и неплохо, если бы Портал послушался и сделал так, как она просила, НО ВЕДЬ ОНА ВСЕГО ЭТОГО НЕ ПРОСИЛА! Не умоляла переместить ее на год в прошлое, не требовала от судьбы повернуть время вспять и уж точно не просила переодевать ее в эти чертовы… чертовы тряпки…

В белой фарфоровой кружке пузырилось шампанское. Вкус праздника в день разрухи.

Когда черное успело стать белым, а белое – черным? И куда, ударившись о потолок, улетела пробка? За шкаф?

К черту…

Она всего лишь хотела выйти на улицу и пойти домой. К Маку, к прежней жизни. Она хотела такой малости – уверенности в собственном выборе, правильности решений, стабильности. Простой стабильности – это что, так много? Стабильности, черт подери! Когда сказал «хочу выйти на улицу» – и вышел на ту же улицу. ТУ ЖЕ УЛИЦУ. В то же время. В те же день и год. Всего лишь.

Хуже всего, что она никак не могла перестать себя жалеть. Сидела на подоконнике у раскрытого окна, смотрела вниз на мирно шелестящие кроны деревьев, на залитую солнцем дорогу, на пешеходов – как они размеренно прогуливаются (не как она, едва передвигая ставшие слишком тяжелыми ноги), и лица у них без выражения налипшей на них вечной скорби, – слушала изредка сигналящие друг другу «эй, уступи дорогу!» машины и тонула в бескрайнем, не видимом глазу океане отчаяния.

Да, небо наказывает нерадивых людей за проступки. Существует Карма – плата за ошибки, существует Высшая Система правосудия – та, что где-то далеко, много выше Комиссии, много выше всех человеческих представлений о сущем, – но почему ее, Лайзу, наказали, кажется, сразу за всё? За все когда-либо совершенные грехи?

А как еще это воспринимать? Она не подвернула ногу, не лишилась ценного клиента, не потеряла контракт на полмиллиона долларов, не поругалась с подругой. Нет, она потеряла сразу все – и себя, и Мака. Все, чем жила, чем дышала и чем дорожила.

Глупо. И очень обидно.

И теперь она одна. Может делать все что угодно, может быть кем угодно. Может стать алкоголиком или не стать (кому какое дело?), может пойти гулять на улицу или сутками лежать на диване, может выйти на прежнюю работу, а может сменить ее к чертовой матери на совсем другую, любимую или нет (хорошую, высокооплачиваемую, тупую, ненужную) работу. Она может уехать в другой город, и никто не заметит. Никто не позвонит, не спросит «куда ты потерялась, принцесса?», не посмотрит вслед, не заберет.

Потому что больше нет его – Охотника. Некому смотреть, некому приезжать, некому забирать.

Шампанское из бутылки порция за порцией перемещалось в кружку; бормотал о своем город, шелестели кроны деревьев. Ясное голубое со всполохами оранжевого небо, прекрасная погода, солнце, тянущее за собой скорый закат и тихий вечер.

Что бывает, если человек очень долго взбирался вверх по крутой лестнице, а потом неожиданно упал с нее – поскользнулся и скатился до самого низа? Лезет ли он по той же лестнице вновь? Или решает, что оно того не стоит? Выбирает другую лестницу – такую, чтобы отличалась ступенями или перилами, – и возобновляет попытки? И сколько раз можно взбираться, не жалея себя, на одну и ту же гору? Сколько? Сколько…

Позвонить бы Элли, поплакаться на плече, выпить бы вместе, но та не помнит событий последнего года. А если еще хоть раз прозвучит вопрос «Ты уверена, что тебе все это не приснилось?», Лайза точно стукнет кулаком куда придется. И хорошо, если по дивану или в крайнем случае в стену.

В шипящее шампанское закапали злые соленые слезы.

Она проснулась спустя два часа после того, как заснула, трезвой и опустошенной, с ноющими висками. Несколько минут отчаянно цеплялась за вожделенную пустоту в голове – смотрела на стоящую на подоконнике бутылку и шептала: «Только не думай, не думай, не думай…» – но в какой-то момент реле сорвало, и понеслось.

Вкравшийся в комнату закат обнял сидящую на диване Лайзу розоватыми лучами, обогрел, приласкал, расслабил, заставил начать размышлять. Заставил вспомнить.

Вот здесь на полке стояла книга – толстая, в рифленой обложке, нижний край помят – «300 позиций любви». Мак принес ее в квартиру… Когда? Успел, подкинул, зачеркнул три позиции маркером…

Может, этого не было?

Было.

На этом ковре она когда-то сидела, не замечая затекших ног, рисовала картину. Яхту. Выводила на ее борту слово «Мечта», а вокруг валялись карандаши…

Приснилось?

Не приснилось. Все было наяву.

Сначала рисунок яхты, затем куча записок, которые так никто и не решился передать, а после – множество упаковок с крупой, консервами, хлебом – их она собиралась взять с собой на катер. Катер… На котором собиралась плыть, чтобы искать Мака.

Как давно.

Недавно.

Давно.

Недавно.

Не было…

– Было! – выкрикнула она вслух пустой комнате и одновременно сжала зубы и кулаки.

«Я не дам себе поверить, что всего этого не было. Не дам себе сойти с ума. Забыть».

Все было. Все. И если поганый голос разума еще раз попытается ей напеть, что самые ценные воспоминания ее жизни – ложь, она заткнет его так, что тот уже никогда не выберется наружу.

Все было. Мак. Ее счастливая жизнь. Пробуждения по утрам, улыбки, смех, дела, поездки… Была та погоня, когда она думала, что умрет, были стол и свет лампы… Была боль, много боли, а после было счастье, укутанное теплыми мужскими руками. Они жили вместе, занимались любовью, строили планы, ходили в гости. Смотрели по вечерам фильмы, работали в гараже, ужинали, разговаривали и снова любили друг друга. Всегда любили. Ни дня не прошло, чтобы их чувство потеряло искру – оно всегда горело между ними ярко: иногда грело, иногда жгло, но никогда не гасло.

– Тату… – сорвался вдруг с губ хриплый шепот, и рука непроизвольно потянулась к ключице. – Тату… Печать!

И Лайза резво вскочила с дивана. Метнулась в спальню, шлепнула по пути пятерней по выключателю, распахнула дверцу шкафа и уставилась в зеркало на свое отражение. Оттянула майку, увидела знакомые коричневые очертания и судорожно выдохнула. Печать сохранилась, не исчезла – Печать Мака: ее линии, проступившие сквозь тонкую кожу, бледно, но отчетливо выделялись над левой грудью. Ее драгоценность. Доказательство. Единственное, что осталось из прежней жизни после проклятого Портала.

Теперь сердце билось тяжело и гулко, но размеренно, как у воина, который вдруг осознал, что предстоит еще одна битва. Сложная битва, тяжелая, но ей быть. И хорошо, что быть, потому что Лайза вдруг почувствовала, что впервые за последние двое суток обрела подобие почвы под ногами.

Да, год назад она нашла мужчину, а день назад случилось черт знает что, и она потеряла все, что имела: дом, в котором жила, свою вторую половину, счастье.

Но Печать осталась. И значит, есть шанс вернуть всё на место – вновь повернуть время вспять или же… переписать историю.

Глава 3

Следующим утром Лайза пришла к единственному показавшемуся ей правильным выводу: начиная с этого момента она не должна позволять воспоминаниям и связанным с ними чувствам брать верх над логикой и мешать мыслительному процессу. Процессу, который позволит ей выстроить новый план и начать действовать. Воспоминания страшны, когда приходят не вовремя, так как следом за ними захлестывают эмоции. А затем слезы. А после и вовсе пропадает желание что-либо делать, опускаются руки, и, если так, она не должна поддаваться на провокации собственного нестабильного и шаткого в последнее время разума.

Не должна. Ни в коем случае. Даже если очень хочется.

Именно об этом она думала, глядя под капот стоящего в гараже «Миража», где уже с полгода красовался полностью замененный Маком двигатель. Старый движок он выкидывать не стал, спустил в подпол – сказал, разберет на детали.

И вот теперь тот самый старый движок она и созерцала, стоя в полутемном гараже, свет в который попадал сквозь единственное прямоугольное окно, вделанное под самой крышей.

Старый. Потому что его никто не заменил. Потому что Мака нет.

Решительно настроенная не поддаваться эмоциям, Лайза отшвырнула прочь навязчивый и не годящийся ни для чего, кроме как потопить ее в слезах окончательно, предательский голос, после чего захлопнула крышку капота; в воздух взвились потоки пыли.

«Мираж» есть, и хорошо. Какой бы в нем ни был двигатель, он работает, и это единственное, что важно, так как через полчаса ей нужно быть на работе. Старой и уже не любимой, но все еще приносящей доход. А доход сейчас очень нужен, очень – на счету, как показал поход в виртуальный личный кабинет, осталось всего две с хвостиком тысячи долларов.

Мало. Очень мало. Главное, чтобы ей по прибытии не сообщили об увольнении.

Что, если я приеду, и окажется, что я пропустила неделю или две? Вдруг прежняя я плохо работала? Вдруг она давно уже уволилась по собственному желанию, а я внезапно появлюсь на пороге?..

Шебуршащуюся, словно комок червей, кучу сомнений Лайза так же решительно отодвинула в сторону, после чего отряхнула ладони и направилась к водительской дверце.

Телефон в кармане зазвонил за секунду до того, как она повернула в замке ключ.

– Алло?

– Лайза? Это я! – раздался в трубке радостный, но не без ноток скрытой настороженности голос.

– Привет, Элли.

Секундная пауза прервалась потоком вопросов:

– Как у тебя дела? Что делаешь? Как себя чувствуешь? Не занята?

И среди всех вопросов не прозвучал только один, самый важный: «Не бредишь? Тебе сегодня лучше? Больше нет всех этих странных галлюцинаций?». Подруга никогда бы не решилась спросить подобное вслух, но напряженность и слишком беззаботный тон говорили сами за себя.

– Все хорошо, собираюсь на работу.

На том конце раздался облегченный вздох.

– Может, встретимся сегодня?

– Я, – взревевший двигатель «Миража» на время перекрыл слышимость, и Лайза почти прокричала в трубку, – пока не знаю. Скажи, ты говорила с Реном? Ты передала ему мою просьбу?

На этот раз пауза на другом конце окрасилась скорбным молчанием. «Значит, ты все еще бредишь, – говорила она без слов. – Значит, я не зря волнуюсь».

– Да, я передала. Он сказал, что увидится с Начальником на днях, а там по обстоятельствам.

– Хорошо, спасибо тебе. Я буду ждать.

– Значит… – Элли вновь попыталась пересилить себя и задать неприятный вопрос, но не смогла. «Значит, ты все еще веришь в то, что говорила вчера. Но как же так? Почему же это случилось с тобой? И ты думаешь, это пройдет само?» – звучало в тишине, но сквозь треск помех прозвучало другое: – Позвони мне, как освободишься. Может, сходим в кафе?

– Конечно, – легко согласилась Лайза, глядя на медленно ползущую вверх створку гаража. – Сходим.

И нажала кнопку отбоя.

В ближайшее время они в кафе не сходят.

Не вдвоем – это она знала наверняка.

Он разбудил ее поцелуем, нежным касанием губ. Потерся носом о ее подбородок, притянул к себе теплой сильной рукой, улыбнулся. Он пах сном, собой и их домом, а она нежилась, ощущая, как пальцы перебирают разметавшиеся по подушке пряди – оттягивают, гладят, завивают в колечки…

– С добрым утром, принцесса…

Лайза вздрогнула и попыталась вынырнуть из глубин памяти, куда вновь провалилась, стоило ей опуститься на стул перед знакомым, заваленным папками столом. Ее неудержимо тянуло вниз, в водоворот, засасывало, увлекало ко дну, а вокруг кружились пузырьки, много пузырьков: они сопровождали тонущее тело, танцевали, уплывали наверх, к свету, в то время как сама она погружалась все дальше, все глубже, все безвозвратней.

Ей нужно вернуться, выплыть, ей нужно вздохнуть, ей не хватает воздуха, воздуха…

Ей не хватает его.

Мака.

Дрожащие пальцы вцепились в кромку стола: она снова позволила себе это – соскользнуть. А все потому, что, как только первоначальный стресс прошел, она тут же расслабилась, забылась.

Ее приняли обратно, как принимают работника, который никуда не исчезал, – легко, обычно, без вопросов и без укоров. Оказалось, Лайза отсутствовала всего день, и, когда на вопрос о причине пропуска она попыталась что-то промычать, шеф попросту махнул рукой: иди занимайся делами, их много.

Ее здесь помнили, знали. Вот только теперь она сама едва помнила бывшего начальника и собственных коллег. Как же звали того рыжего, с короткой бородкой, – Вилли? Или Уортвиль? У него, кажется, квартира на углу Шестой по Тритон-Драйв, над пиццерией – она заходила туда однажды, забирала диск с файлами для текстур…

Старый стол, широкое без занавесок окно, компьютер, пыльная в тех местах, где ее редко касались, клавиатура.

Здесь она работала, здесь проводила большую часть времени. Год назад. А теперь, глядя в черный экран выключенного монитора и свое размытое отражение в нем, осознавала пугающую истину: она бы чувствовала себя комфортней, перенеси ее Портал в вовсе незнакомый ей мир, а не сюда – в место, которое она покинула так давно. Она пережила его, переросла. Ей теперь было бы проще среди инопланетян с зелеными ушками, нежели с теми, чьи имена она вот уже несколько минут силилась вспомнить.

Не подойдешь же к человеку, которого ты видел пару дней назад, и не спросишь: «Эй, парень, напомни, как тебя зовут. А то я, кажется, забыла…»

Хорошо, если на нее посмотрят как на перебравшую накануне. А если как на сумасшедшую?

Ничего, вскоре кто-нибудь окликнет рыжего по имени, и тогда все вспомнится. А пока бы поработать.

«РидоГраф3Д» казался тяжелым, неповоротливым и ленивым, словно престарелый кит. Курсор по экрану двигался медленно, окна меню всплывали неохотно, объекты на расчерченное сеткой поле перемещались так затруднительно, будто даже в виртуальном мире весили пару тонн, не меньше.

Все верно – компьютеры сотрудникам сменят к февралю: принесут тяжелые ящики с системными блоками, переустановят софт, заменят процессоры и платы. Тогда и появится «РидоГраф2» – ровно за неделю до того, как Лайза положит на стол начальника заявление об уходе…

Майлз Кетч не захочет его подписывать. Будет хмуриться, увещевать о премиальных, петь о повышении зарплаты, о том, что для такого сотрудника, как Лайза Дайкин – пардон, уже Аллертон, – они выделят отдельный кабинет с супербыстрым компьютером.

Не поможет.

Четвертого февраля она радостно соберет свои немногочисленные вещи в коробку и, улыбаясь, навсегда покинет здание «КомАрта». Мурча от наслаждения, оставит эти стены, чтобы, подобно новенькой сверкающей лодке, выдвинуться в свободное плавание – ее собственную жизнь. Уже спустя месяц она откроет новую фирму (будет мучиться с выбором названия недолго – сутки или двое, жевать ломтики жареной картошки на пару с Маком и смеяться по поводу того, что «ЛайДиозо» звучит куда лучше «МакЛайкин»), а уже через день после официального принятия на себя управленческой ответственности возьмется подыскивать квалифицированных сотрудников. Найдет пятерых, их вполне хватит для того, чтобы обеспечить себя возможностью заниматься лишь выборочными проектами по желанию: брать дорогостоящие эксклюзивы, получать за них большие деньги и при этом оставаться с вагоном и маленькой тележкой свободного времени. Да-да, именно тогда и начнется ее идеальная жизнь.

Это произойдет в феврале.

Если произойдет…

Мак, помнится, тогда ждал ее на парковке позади здания. А в этот раз будет ли? Что случится в этом феврале? Окажется ли на парковке хоть одна машина, помимо ее собственной?

Хотелось ему позвонить.

Маку.

Нонсенс.

Но хотелось так сильно, что пришлось убрать телефон на дно сумочки, а саму сумочку отнести в шкафчик для хранения ценных вещей и запереть его на навесной замок. Ключ – в горшке с цветком под слоем влажной земли, куда, если полезешь, измажешь все ладони; она специально так сделала. Чтобы не полезть, не достать, не набрать номер.

Потому что звонить некому – на том конце ее никто не узнает.

Логика в голове размахивала невидимой секирой, пытаясь побороть одетую в броню неадекватную «истеричку», которая бросалась вперед со словами: «Я хочу его увидеть! Хочу! Дайте!» «Увидеть кого, дура? – орала в ответ логика. – Ты пойдешь к нему и все испортишь! А у тебя есть один-единственный шанс все исправить. Один! Другого не будет! Сначала продумаем план…»

Внутренняя «истеричка» не сдавалась. Ей было все равно на «давай подумаем» и «всего один шанс» – ей хотелось увидеть Мака. Лайзе хотелось увидеть Мака. Против них двоих логика сдавала позиции.

Работать. Ей надо работать. Как-то.

Уже закончился обеденный перерыв, а она все так же вяло возила курсором по экрану – чужая гостиная не желала оформляться даже в идею, не говоря уже о воплощении в финальный эскиз. Изредка мимо стола ходил Майлз – заглядывал за перегородку, покряхтывал, но молчал.

К четырем часам выяснилось, что рыжебородого все-таки звали Вилли.

В пять пятнадцать Лайза поймала себя на мысли, что вот уже час пытается отрендерить текстуру паркетного пола – пола для комнаты, в которой она расставила всего два стула и один подсвечник. Подсвечник? Терзался голодными спазмами желудок; чуть раньше, не желая разговаривать с коллегами, она пропустила обед.

А к половине седьмого, не выполнив и половину назначенной на день работы, она чувствовала себя полной, неспособной адекватно мыслить психопаткой. Хотелось рыдать, кричать, размазывать сопли у кого-нибудь на плече, пить виски прямо из горлышка и, захлебываясь бессвязной речью, выть белугой. Упасть бы на кровать и забыться, а лучше упасть прямо на пол и колотить по нему кулаками. Получить бы удар в челюсть или же укол прямо в задницу… Ей бы порцию успокоительного… Или психиатра. Кого-нибудь, кто бы помог пережить хотя бы этот день, помог привести в порядок эмоции, просто подержал бы ее голову на плече, прошептал что-нибудь невразумительное, но успокаивающее…

К семи часам вокруг стало тихо – работники покинули офис.

И только она одна, отупевшая от переживаний, продолжала сидеть за рабочим столом, слепо глядя на всплывший посреди экрана прямоугольник с сообщением об ошибке: «Программа выполнила недопустимую операцию и будет закрыта. Сохранить данные?»

Сохранить ли данные?

Она уже один раз сохранила – в собственной памяти. И, кажется, лучше бы она этого не делала.

Почему-то дрожал подбородок. Курсор переместился к варианту «нет», трясущийся палец нажал на кнопку.

* * *

Дура. Ей надо было отправиться на пятнадцатый!

Ее пропажу обнаружили бы очень быстро: Мак позвонил бы Бернарде, Бернарда бы отыскала ее местоположение и перенеслась в любое место, в любой мир – ей-то, Бернарде, выдан допуск на перемещение по всем уровням, включая двадцать пятый.

Дура! Почему не подумала об этом раньше? А почему не подумала о том, чтобы позвонить ей прямо из кафе, попросить о помощи? Ну и что, что Дрейк не ответил, – Ди ответила бы наверняка.

Если бы не находилась в тот момент в своем мире.

Ну и что! Пусть находилась бы. Лайза все равно упустила и эту возможность, она вообще много чего упустила. Потому что не додумала, не позволила себе домыслить, слишком торопилась, паникерша хренова!

Да-да, и дура.

«Да иди ты!»

Прекрасный мысленный диалог. Ей хотелось смеяться. Нет, безумно хохотать на весь салон машины.

За окнами неслись потонувшие в синеве улицы Нордейла. Неслись непозволительно быстро – Лайза превышала скорость и плевала на ограничения. Ей нужно проветриться, нужно подумать, в квартире она свихнется окончательно.

Да, Бернарда бы исправила ситуацию легко – один прыжок, и «пропажа» дома, прижатая к теплой груди, нежилась бы в родных запахах, попивала бы горячий какао и в сотый раз пересказывала бы Маку, как сильно напугалась, когда получила пресловутое сообщение о переходе.

Теперь не до какао.

Теперь Лайза официально не знакома ни с Диной, ни с Шерин, ни с Меган, ни даже с командой. А Ани-Ра вообще еще не появилась… Бедняга Дэйн… Жди.

Всего одна идиотская оплошность – один торопливый шаг, одна неверно составленная фраза, – и Лайза вновь гонит «Мираж» по улицам уже давно канувшего в прошлое Нордейла, молодого, еще не дожившего до всех тех событий, до которых дожила она.

Ее не знают ни Халк, ни Дэйн, ни Стивен, ни Баал… Ее больше никто не знает. Одна лишь Элли – связующее звено между всеми ними.

Хрень полная. Так не должно было случиться, не должно! Но случилось. Только бы не сорваться, не развалиться на части окончательно, не свихнуться. Пережить бы хотя бы этот день. И еще один. Когда-то должно стать легче.

Интересно, почему при словах «назад» Портал не перекинул ее в самое начало четырнадцатого уровня? То есть еще на два года назад – в то время, когда она со стертой памятью впервые шагнула в благословенные земли Нордейла? Тогда бы ей снова пришлось искать работу и квартиру, жить впроголодь, посылать наспех составленное после дизайнерских курсов резюме сначала в «ВитаДо», а затем в «КомАрт». Почему? Загадка номер один.

Но помимо загадки номер один существовала и другая – загадка номер два: а осталась ли «жить» та временная ветка, из которой Лайза ушла сюда? И если да, существовал ли в ней Мак?

И появилась ли там другая Лайза?

От этих мыслей разрывалась голова и исходил черным дымком разум.

Нужно будет спросить обо всем Дрейка. При встрече.

Скоро. Скоро…

Вывернув с визгом шин на проспект Аль-Доран, «Мираж» задел левым колесом двойную сплошную и пронесся на желтый сигнал светофора; сбоку и сзади одновременно просигналили два водителя. Лайза лишь холодно взглянула в зеркало заднего вида, средний палец показывать не стала. Сжала губы, вызвала в голове схему улиц и уже через полминуты свернула с проспекта на прилегающую, обросшую по сторонам тополями улицу Рутье. Сегодня ей все равно куда ехать, лишь бы не домой – там она окончательно треснет по швам.

А в машине думается лучше, чем в четырех стенах. Пусть лучше будет дорога, возмущенные клаксоны и мельтешащая впереди разметка – уж лучше так, чем черное, неподвижное и застывшее со всех сторон отчаяние.

Карлетон-Драйв.

Пустая дорога, отдыхающие от дневной жары укутанные в сумерки особняки, притихшие газоны, безмолвные ограды, тишина.

Конечно, куда еще могла привести бессвязно мыслящую Лайзу любая дорога? Только сюда – к дому Мака.

Ее собственному дому.

«Мираж» притаился у обочины тенью – фары погашены, двигатель спит.

Она смотрела на особняк с грустью, обидой и жадностью – на его светящиеся на втором этаже окна, на знакомые стены, покатую крышу, створки ворот, проглядывающую сквозь прутья дорожку и аккуратно стриженные газоны.

Вчера утром она сама прошествовала по этой дорожке к выходу. В другую жизнь. А сегодня это уже чужой дом, куда ни разу не ступала ее нога. И в гардеробной у спальни не висит на плечиках ее белый костюм, не сложены на нижних полках сумочки, не стоят, красуясь лакированными боками и длинными шпильками, туфли.

Может, стоят чужие?

От этой мысли ей сделалось дурно.

Надо что-то сделать, надо поговорить, рассказать, объяснить… Надо пересилить себя и постучать в дом, встретиться заново, во второй раз, только чтобы более удачно, не с застывшим упреком в глазах и под дулом пистолета. Но как? Что сказать у порога? Кем представить себя, чтобы дверь не захлопнулась сразу перед носом?

Да ее не пропустят даже за ограду.

Внутри клокотала обида на всю вселенную – так не должно было получиться. А-а-а, пустое. Внимание снова жадно переключилось на светящиеся и частично занавешенные окна.

Что он делает? Чем занят? Работает, отдыхает, читает, смотрит телевизор? Ей бы хоть одним глазком увидеть того, кто так плотно, мягко и насовсем вошел в ее жизнь – и без кого она теперь не мыслила своего существования. Зачем их разделили? Зачем оторвали, отодрали с кровью родную душу, и теперь так холодно?..

Закрыть бы глаза, проснуться бы в другом месте – внутри особняка, а не в «Мираже» за воротами.

Зачем? Зачем? Зачем?

Нужно что-то придумать, решиться, переломить ситуацию, но что сказать? Что?

Наверное, свою первую и, возможно, фатальную ошибку Лайза совершила бы уже в этот вечер, но ей не позволили – дальний конец улицы прорезал яркий свет фар, в воздухе раздался грохот шестицилиндрового двигателя темного джипа.

Машина, которую Лайза поначалу никак не могла разглядеть из-за бьющих прямо в глаза лучей, стала узнаваемой, стоило фарам погаснуть. Она остановилась у знакомых ворот и заурчала спокойно, приглушенно, ожидая открытия гейта.

Дэйн! Это джип Дэйна!

Ах ты, блин… Сегодня, значит, гости! Вечеринка? Дружеские посиделки? Рабочий визит?

Ага, как же – будут пить бренди, сидя в мягких креслах в кабинете, обсуждать последнее (или новое) задание, перебрасываться шутками, жаловаться на судьбу, которая никак не подкинет этим двоим подходящих женщин. Будут, как пить дать! Потому что Эльконто всегда жалуется и ни за что не пропустит нытье на излюбленную тему, а Мак будет кивать. Наверное. Или потому что захочет поддержать друга, или потому что невзначай возьмет и задумается: а где она действительно есть, его любимая женщина? Где до сих пор ходит, где слоняется?

А она тут! Сидит, блин, в «Мираже» у его же собственных ворот и думает, как бы сделаться бесплотной тенью и пробраться внутрь одного из самых охраняемых домов Нордейла. Как бы пересечь восемь хитроумно скрытых ловушек вокруг особняка и еще штук двадцать (если не считать видеонаблюдение) внутри.

Твою ж баранку…

Эльконто тем временем дождался разрешающего на открытие ворот сигнала и заехал внутрь.

Зар-р-ра-а-аза.

Нет, она любила Эльконто. Как человека, как умелого руководителя, как балагура и шутника. Как друга. Но сейчас предпочла бы оказаться здоровой мускулистой бабой в набедренной повязке, с топориком и в рогатом шлеме; вломиться в дом, вышвырнуть снайпера прочь, откатить его машину к реке, а затем вернуться и привязать Мака к перилам, чтобы через секунду вновь превратиться в себя – в хрупкую, растерянную и большеглазую Лайзу – и сесть напротив со словами: «Мак, ты ведь меня помнишь?»

Она бы не сдалась так просто – она бы сидела напротив него вечность. Кормила бы, поила, гладила. И постоянно ждала бы: ну давай, мелькни же в глазах, узнавание; вернись, его потерянная память; войди же, правильное осознание ситуации, в черепную коробку…

Нет, она становится сумасшедшей. И идеи ей приходят в голову такие же.

Мак не вспомнит ее, даже если она продержит его связанным хоть год. Человек не может вспомнить того, чего не знает. Да и мускулистую бабу с дубинкой он скрутил бы мгновенно. Или пристрелил бы.

Сколько продержалась Ани с ножом против Дэйна? Секунд пятнадцать?[2] А ведь она кинулась на Эльконто, будучи тренированной, после двух месяцев «Войны». Тогда сколько продержалась бы Лайза против Мака – полторы секунды, пока не превратилась бы в скулящий бублик?

Входная дверь отворилась, на пороге показался силуэт высокого мускулистого мужчины.

Мак!

Лайза была готова скулить и визжать, как выброшенный на помойку щенок: Мак, там в дверях ее любимый Мак!

Эльконто шагнул внутрь, дверь захлопнулась.

Черт!

Тень черного угловатого джипа осталась дремать у ворот гаража. Синие глаза впились в очертания внедорожника – это его Ани хотела подорвать бомбой? И не подорвала.

Ну, может, еще подорвет…

Боже, о чем она думает? Нет-нет, совсем не о том, что в данный момент, будь у нее в наличии бомба, она сама подложила бы ее под днище снайперской машины.

Зато тогда бы они снова вышли во двор – Дэйн и Мак. Мак. Она увидела бы его еще разок…

Все, надо валить отсюда как можно скорее, иначе она попросту свихнется. Потому что мысленно Лайза как маленькая бестия уже полчаса бегает по дому, трогает чужие обои, мебель, посуду на кухне, покрывала в спальне и надрывно орет: «Это все мое! Мое-е-е!!!»

Нет, этот дом больше не ее. И мебель в этом доме тоже не ее, и обои…

Зло и резко завелся в тишине улицы двигатель «Миража»; вспыхнули фары, завизжали по асфальту шины.

* * *

Пока Мак просматривал бумаги, завезенные ему ехавшим из Реактора коллегой, Дэйн развалился в кресле, водрузил длинные ноги на пуф и каждые три секунды переключал каналы: послушный телевизор то захлебывался нервным смехом героя сериала «Ночь на пятницу», то монотонно бубнил голосом ведущего, то пел ртом белобрысой певички. Не в силах отыскать программу по душе, снайпер тем временем с не меньшей, нежели нажатие пультовой кнопки, частотой запускал гигантскую лапу в вазочку с солеными крекерами и складывал их в рот. Шумно жевал, ворчал о том, что телевидение, «похоже, окончательно спеклось», стряхивал крошки с груди на ковер и тут же тянулся за новыми крекерами.

Аллертон хмурился. Не из-за крекеров – из-за бумаг.

За последние сутки в Нордейле всплыло еще три документа с поддельными печатями Комиссии. Подделывалось не только тиснение, но и сложная в изготовлении голограмма – кто-то приобрел крайне дорогостоящее оборудование. Отличить подделку «на глаз» не представлялось возможным; Дрейк злился, а они все никак не могли отыскать ни одной сто́ящей зацепки. В привезенных документах значилось еще три адреса; с этими людьми Маку предстояло потолковать как можно скорее.

– Как они это делают, блин? – проворчал он под нос самому себе.

– Что? – отозвался Дэйн, рот которого был набит крекерами, и вместо «что» прозвучало «фто».

– Как выстраивают такую цепочку, что клиент получает чистый бланк с печатью, а узнать, от кого приходит исполненный заказ, невозможно?

– Хитрят. Используют кучу посредников. Среднее звено зачищают, цепь рвется.

Мак отложил бумаги в сторону и фыркнул.

– Уверен, что мои визиты этой ночью тоже окажутся пустышкой, а ехать все равно придется.

– Ну, работа есть работа. Мне тоже в штаб пора, а я вот у тебя сижу… Блин, надо ехать. Слушай! – Дэйн внезапно оживился, перестал жевать, снял ноги с пуфа и подался вперед. – Знаешь, что я сегодня услышал в Реакторе? Ну, краем уха.

– Что?

– Что Дрейк в следующем году собирается внедрять систему «Вторая половина». Это такой сервис для жителей Уровней, который предоставит возможность узнать, кто является твоей второй половиной, представляешь? Типа, пришел, зашел в будочку, заплатил бабки и увидел на экране лицо идеальной женщины. Ты как, пошел бы в такой?

В глазах Аллертона читалась откровенная ирония.

– Нет, не пошел бы.

– Почему?

– Да потому что такие вещи должны случаться… естественным путем. Не хочу, чтобы какая-то система решала за меня, кто мне подходит, а кто нет.

– А «естественным» – это как? Хочешь, чтобы кто-то сверху придвинул тебя и твою бабу лицом к лицу, как солдатиков на шахматной доске?

Эльконто всегда мыслил «солдатиками».

– Ну, как-то так. Встреча должна произойти сама. Случай, судьба, совпадение, не знаю…

Мак вдруг совершенно не к месту вспомнил недавнюю встречу с девчонкой, которая трясла его ворота, – да уж, совпадение. А после подумал о том, что так и не выкроил минуту спросить Элли о том, какого черта ее подруга делала возле его дома. Ничего, позже.

– А вот я бы сходил! – грохотал тем временем на всю гостиную Эльконто. – Да-да, сходил бы. Заплатил бы деньгу, увидел бы прекрасное личико, выяснил бы личность, а после купил бы цветов и направился бы прямиком по указанному адресу.

– Типа, она тебя бы уже ждала в пеньюаре и с бутылкой вина в руке.

– Эй! Ну я нашел бы способ ее убедить…

– Не сомневаюсь. А что, если бы на экране тебе показали не красавицу, а страшилу?

Снайпер нервно сглотнул – видимо, представил что-то конкретное и тут же проникся жалостью к себе.

– Тогда бы я к ней не пошел.

– Но ведь идеальная? – насмехался друг.

– Идеальная. И страшная?

– Да. Идеальная и страшная. Стирала бы твои носки, пекла бы пирожки, готовила бы лучше всех. И приходилось бы тебе к ней каждый вечер возвращаться. Ведь идеальная же, так система сказала.

– Да ну тебя! – махнул лапищей Эльконто и поднялся с кресла. – Вот умеешь же ты на корню убить всякий энтузиазм! Тьфу. Пойду я лучше в штаб, а то у тебя телевизор всякую ерунду показывает.

– Ну да, твой показывает картины куда интереснее.

– А то!

И двухметровый мужчина, по спине которого елозила тонкая белая косичка, покинул гостиную. Мак усмехнулся, скользнул взглядом по пустой миске и куче валяющихся на столе крошек и пошел провожать гостя.

* * *

– Ты – боец. Ты – боец. Ты – боец, – шепотом повторяла себе Лайза слова, которым учил ее когда-то Мак. «Даже если сложно, помни, что боец всегда справится, потому что обладает сильной волей и несгибаемым духом – духом Воина. И ты справишься. Потому что ты – боец».

Беда заключалась в том, что, глядя на стелющееся впереди ночное шоссе – то самое шоссе Нордейл – Делвик, на котором когда-то (в прошлой жизни) случилась погоня, – она совсем не чувствовала себя бойцом. Размазней, плаксой, слабачкой, ничтожеством. Кем угодно, только не бойцом.

Мелькающие по сторонам тени кустов, слившиеся в сплошную линию прямоугольники разметки, черное полотно дороги и пятно света от фар – ее одинокий ночник в царстве мрака. Почти такие же, как и той памятной ночью, облака на горизонте – фиолетовые, багровые, далекие. Тот же бетон, те же указатели, та же дорога – на этот раз ведущая в никуда.

– Я не боец, Мак, – прошептала Лайза, размазывая по щеке слезы. Сто двадцать километров. Сто двадцать пять. – Я не могу. Не могу…

Может, ей стоит отпустить? Отпустить все – прошлое, любимого мужчину, – принять свершившееся? Может, некоторые события даны именно для того, чтобы принять факт их существования и смириться? Не правильней ли будет поместить фото из памяти под стекло и положить на дно бездонного сундука? Чтобы лишь иногда, по праздникам, извлекать его на свет, касаться дрожащими пальцами пыльного лица, грустно и, может быть, уже почти без боли улыбаться любимым чертам, закапывать их слезами. Смотреть на выцветший портрет и думать о том, что когда-то где-то все пошло неправильно. Почему? Нет ответа. Но к тому моменту у нее, наверное, будет другая жизнь – другая работа, другой город, другой мужчина, хороший и добрый. С ним они будут ездить на пикники, сидеть вечерами перед камином, делиться впечатлениями о прошедшем дне, ему – другому – она будет рассказывать о своих мечтах. Давних и новых.

И не будет Элли. Потому что с Элли она не сможет общаться. Не захочет, больно. Не будет команды – Дэйна, Аарона, Баала, Халка, – не будет вечеринок, сотрется в памяти жизнь в компании спецотряда, забудутся Меган и Шерин, забудется Бернарда, ни к чему станет Дрейк…

И тогда не нужно будет думать про погоню, которая так и не состоялась во второй раз, не придется искать способ выжить, не нужно будет больше плакать в темном салоне, рассекая «Миражом» бесконечную ночь.

Все забудется. Когда-то.

Однажды она будет всем говорить, что в ее жизни все хорошо, конечно, хорошо.

А как же иначе?

В какой-то момент перед глазами вместо разметки всплыло лицо Мака – пыльный портрет-фотография, который предстояло поместить в сундук, – и тот шар боли, что все это время рос в груди, лопнул.

Лайза ударила по тормозам – зад машины пошел юзом, покрышки, оставляя черные следы, завизжали по асфальту. Стоило «Миражу» остановиться, она вывалилась наружу и скорчилась на дороге. Вжалась в нее ладонями и коленями, скукожилась, склонилась лбом над потрескавшимся бетоном, проскребла по нему ногтями и сквозь рыдания, почти не пропускающие слова, прохрипела:

– Не хочу так, не хочу… Пожалуйста… Верните все обратно. Заберите меня назад, слышите? Или заберите меня совсем…

На застывшую рядом с автомобилем девчонку с грустью на бледном лице взирала луна.

Глава 4

– Помогите мне. Пожалуйста.

Охрипший голос в одной-единственной фразе выдал всю глубину душевной драмы.

Дрейк стоял у окна, повернувшись спиной. Лайза смотрела на его аккуратно подстриженный затылок, чуть ссутуленные плечи, на очерченную ярким белым светом скулу, подбородок и кончик носа.

Она думала, он уделит ей минут пять, может, десять, – но сидела в этом кабинете уже час и все это время говорила-говорила-говорила: рассказывала свою историю во всех подробностях не во второй раз – в третий.

Во второй ее с нежеланием, почти против воли пришлось поведать Рену. Потому что спустя два дня после той ночи, когда она носилась по шоссе, рыдая в салоне «Миража», позвонила Элли, сказала, что Декстер не может устроить встречу с Начальником, не объяснив тому причины.

– Ты должна приехать, – попросила она по телефону, – я не могу рассказать ему сама, понимаешь? Потому что тогда все будет звучать глупо. Что я ему скажу? Это для Лайзы, которая вернулась из будущего? Он не поверит мне, но поверит тебе… Может быть.

Может быть.

Ей пришлось поехать.

В тот день она кое-как преодолела страх, что ее снова примут за сумасшедшую, и, заикаясь и поначалу путаясь в словах, рассказала о том, что произошло. Да, был Портал, да, она знает всю команду, да, она жила с Маком и носила его кольцо, да, да и да… Детали-детали-детали, множество деталей: Шерин, Меган, Дэлл, Баал, Бернарда – все те, про кого она не должна была знать, но знала.

Рен, как и Дрейк теперь, стоял, повернувшись лицом к окну, и молчал. Он не произнес ни слова, даже когда она, озвучив свою просьбу устроить ей свидание с Начальником, отправилась прочь из его кабинета.

А потом позвонил Дрейк. Сам.

Это произошло еще три дня спустя; за ней прислали машину. И снова кабинет, снова ее душещипательная история, множество подробностей и тишина в ответ.

Лайза сидела тихо, как мышь. Не терла ладони о штаны, потому что те не потели – она больше не нервничала, эмоционально высохла изнутри, не чувствовала, как гулко колотится сердце, потому что, вопреки ожиданиям, оно стучало тихо и редко. Она не пыталась кричать: «Ну сделайте же что-нибудь! Сейчас! Ну поторопитесь же, ведь я страдаю…»

Да, она страдала, но не громко и не снаружи – внутри. И сил на то, чтобы кричать, не осталось – она тратила их на то, чтобы заставлять себя ходить на работу. Ненавистные лица, вечно пыльный, сколько ни протирай, компьютер, опостылевшие чужие проекты по дизайну. И только при виде знакомой фигуры Гарри – живого и цветущего Гарри – в ее душе скребся робкий план, а в голове пульсировала одна и та же мысль: погоня состоится девятого. Девятого числа. Ждать осталось шесть дней. Недолго.

– Вы ведь знали, что это случилось, да? – спустя минуту осмелилась прервать тишину Лайза. – Что произошла ошибка, что меня закинуло назад…

– Не знал.

При этих словах ее сердце гулко стукнуло в груди.

Значит, зря она все последние дни убеждала себя, что уже почти ничего не чувствует и не ждет. Значит, ждала. И где-то глубоко в душе продолжала надеяться, что Великий и Ужасный (как звала иногда Дрейка Бернарда) возьмет да и поможет вопреки всем «но» и «против».

– Как же так? Вы ведь обо всем знаете… Всегда.

– Не всегда.

Самый главный человек на Уровнях повернулся к ней лицом; брови хмурые, губы поджаты, скулы и подбородок острые – такими они становились в те моменты, когда Начальник уходил в глубокие размышления о вселенских материях. Руки сложены на груди, поза напряженная, взгляд тяжелый.

– Вы простите, что я так… – зачем-то залепетала она, оправдываясь, – что я к вам неуважительно – может, вам так кажется сейчас. Просто… «там» мы были знакомы, и я знала вас лучше. А вы знали меня. Ведь много времени прошло… Вы иногда приходили на вечеринки, праздники… С Бернардой и…

Начальник хмурился все сильнее. Лайза заткнулась; фраза повисла в воздухе незавершенной.

– Значит, мы изменили Порталы на автоматические, – произнес он тихо и, кажется, самому себе. – И оставили системные функции включенными. Зря, придется это учесть…

– Системные функции?

Ее вновь начала бить дрожь – пока еще мелкая, но уже ощутимая. Чертовы нервы, все беды от них.

– Да. Ты случайно воспользовалась системной функцией, оставленной для работников Комиссии на случай, если она понадобится.

– Но я ничего не делала…

– Специально, я знаю, – закончил за нее Начальник. – Ты вышла на нее случайно, и в этом проблема. Значит, могут быть еще такие ошибки. Хотя нет, уже не могут – та ветка застыла.

Что он имеет в виду? Какая ветка застыла – та самая, где остался Мак?

Теперь ей хотелось поторопить разговор, вытрясти из Дрейка все то, что она так жаждала услышать.

– Если системная функция работает, то вы могли бы «закинуть» меня назад? То есть вперед, в будущее?

– Все не так просто.

– Не просто, но возможно?

Он снова молчал. Слишком долго молчал; теперь ее ладони вспотели, с новой силой вспыхнула жажда услышать, что хороший исход возможен, ярче прежнего заполыхал внутри факел негаснущей надежды.

– Я должен кое-что тебе объяснить, – вздохнул Дрейк. – Это будет сложно понять и еще сложнее принять, но тебе придется это сделать.

Сердце замерло. Лайза затаила дыхание.

Ей показалась, что она готова выскочить из кабинета сейчас же – по крайней мере, ее душа уже летела прочь к двери, а тело осталось сидеть на месте.

«Я не хочу. Не хочу слышать. И принимать».

Дрейк опустился на стул по другую сторону стола и вытянул из пачки чистый лист бумаги; сжал пальцами ручку.

– Готова?

Нет.

Но кого бы это волновало?

Она слушала его сложные объяснения так, как слушает легенды о местных богах прибывший из далеких стран чужеземец: с недоверием, злостью, почти что с отторжением. Нет, все не так – планета не плоская, она многогранная. Нет, моря не превращаются у горизонта в водопады – они сливаются в единую реку и уходят на запад. Нет, в небе нет великого воеводы, который правит миром, – там звезды, на каждой из которых сидит по волшебнику в колпаке, каждый из которых пишет судьбу человечества – по одному дню за раз…

– Ты спрашиваешь, появилась ли там, в будущем, другая Лайза? Нет, не появилась. Но там нет как такового и Мака, потому что ни ты и ни он до этого момента еще просто не дожили. Не вступили в него, понимаешь?

Ручка двигалась над листом – чертила линии, сферы, пересечения. Лайзе казалось, что три линии – это уже сложно, а их появлялось все больше – они соединялись между собой, пересекались, выстраивались в некие, как называл их Дрейк, «кольца времени».

– Пойми, ситуаций множество. Потенциальных. Как в прошлом, так и в будущем. Их миллионы, миллиарды для каждого человека – «что могло бы случиться, если бы», «что случилось», «что не случилось, потому что»… Все они остаются в пространстве и времени в виде конструкций, схем, каркасов, готовых ожить в том случае, если, двигаясь по цепочке событий, до них кто-то дойдет. Но пока этого не произошло, это не полноценно существующие ветки времени, о которых ты говоришь, – это потенциально возможные событийные вероятности. Понимаешь?

Она не понимала.

– То есть той ветки, в которой остался Мак, больше не существует?

– Нет, не существует. Существует только ее вероятность случиться.

Ей стало трудно слушать и еще труднее говорить.

Значит там, в будущем, ее никто не потерял и не ищет. Значит, зря она переживала, что Мак в тот вечер вернулся в пустой дом, а после тратил часы на звонки, расспрашивал друзей – пытался выяснить, куда пропала любимая. Переживал, расстраивался, изнывал от тоски, пытался отыскать ее с помощью внутреннего видения… Никто никуда не звонил. Никто не переживал. Все застыло.

– Того будущего больше нет, – подвела она страшный итог хрипло и почувствовала, что еще секунда – и она растеряет последние крохи душевных сил, завалится прямо на пол и больше никогда-никогда не захочет вставать.

– Оно есть, – вздохнул Дрейк, на короткий момент встретился с Лайзой взглядом и почему-то отвернулся. Он хотел, искренне пытался объяснить, но ему было сложно говорить с человеком – не таким, как он сам. – Теоретически оно прописано среди миллиардов других потенциально возможных для тебя и Мака будущих. Но пока тебя там нет, оно всего лишь каркас, пустующая конструкция, куда не пришел сам человек – его физическое тело и душа.

Он силился объяснить, а она силилась понять.

– То есть будущее все-таки есть?

Кажется, застывшая кровь вновь запульсировала по венам только теперь. Сколько еще «вверх-вниз» ей придется пережить, прежде чем наступит ясность?

– Есть. Но туда не попасть, если все не пойдет в точности таким же образом, как уже случалось до этого. Под «таким же» я имею в виду всё до мельчайших совпадений, которые ты не просто глазом не увидишь – даже подумать о них не сможешь.

– А если задать функции Порталу? Ведь если временна́я конструкция уже есть, значит, Портал мог бы туда перенести?

Надежда. Снова подала голос глупая она.

– Если попробовать задать такое количество известных и неизвестных Порталу, то существует огромная вероятность того, что он перенесет тебя не в конкретно ТВОЕ будущее, а в чуть иное, отличающееся от ожидаемого будущего. Например, ты зайдешь в дом и поймешь, что у тебя не тот интерьер…

– Плевать.

– Или не те друзья.

Уже сложнее.

– Или Мак не помнит часть того, что помнишь ты, так как, перемещаясь в будущее скачком, ты можешь миновать некоторые из тех событий, которые ты помнишь сейчас, потому что во время самого скачка ты пройдешь не по той же самой дороге, а по иной, чуть в стороне. И это приведет не только к изменениям в твоей собственной жизни или жизни Мака, но потенциально к изменениям в жизнях еще сотен или даже тысяч людей. Теперь ты понимаешь, о чем я говорю?

Кажется, она начинала понимать.

Нет, не то, что прыжок в будущее невозможен или осуществить его очень сложно. Мысль мелькнула словно молния – яркая вспышка света, – и Лайза неожиданно осознала, к чему именно клонит Начальник.

– Вы пытаетесь мне сказать… – начала она тихо, – что никогда не решитесь переправить меня обратно, да? Не потому что нельзя, а потому что вы этого не сделаете, так?

Дрейк тяжело смотрел на нее. Она одна против стабильного будущего сотен или даже тысяч других людей. Травинка в поле. Оловянный солдатик. Тот, кого можно принести в жертву. Потому что, если она снова прыгнет, нет никакой гарантии, что кто-то другой, тот, кто действительно важен Дрейку или этому миру, пройдет, как и должен, по нужной дороге и осуществит свою судьбу. Заставит свершиться по-настоящему важные события, а не какие-то там… личные и никому не нужные, такие, как у Лайзы Дайкин. Пусть даже на кону стоит счастье Мака Аллертона.

Робот. Творец без души. Равнодушная машина, просчитывающая все наперед. Как она могла надеяться…

Хотелось горько улыбнуться.

– Знаешь, какой шанс на то, что ты попадешь именно в то же самое место и время, из которого ушла? – вместо прямого ответа спросил сидящий напротив Дрейк.

Зачем задавать очевидный вопрос? Но она задала:

– Какой?

– Один к трем миллиардам. Можешь считать его нулевым.

Лайза больше не слышала цифр – слух отключился; вместо этого сидела и концентрировалась на образовавшейся внутри пустоте, вакууме: ни мыслей, не эмоций, одна лишь похожая на пыль от взрыва горечь.

Снова «нет». Еще одно «нет» в череде десятков и сотен «нет», которые прозвучали в ее голове до этого. Как же она устала от плохих новостей… Их и так уже накопились вагон и маленькая тележка.

– А Печать? – услышала она со стороны собственный голос – какая-то часть внутри нее еще не сдалась, продолжала думать, анализировать. – Почему, когда исчезло все, не исчезла она?

Начальник вздохнул. Утомился растолковывать? Уже потратил слишком много времени?

– Потому что Печать Воина, – снизошел он до объяснения, – это сложное энергетическое формирование, которое Портал стереть не способен. Его можем удалить только мы и только здесь, в лаборатории.

– Но я могу показать ее Маку!

– Можешь, – прозвучало в ответ неожиданно жестко. – И он ее не узнает.

– Узнает!

Она вдруг сорвалась на крик, совсем как маленькая девочка, которой только что сказали, что нет, она не хочет «ту розовую сумку».

– Не узнает. – Холодная усмешка в ответ. – Ты еще не разбилась на мотоцикле, и Печать не была сформирована Маком, что означает – на его теле ничего нет. Он даже не помнит о возможности ее формирования – об этом помнит Стивен. И даже если бы Аллертон помнил, что подобную энергоструктуру можно создать, он никогда не смог бы предположить, как может выглядеть конечный рисунок – для каждой пары он индивидуален. Так что Печать, точнее, ее недееспособный контур, есть у тебя, но не у него.

«Недееспособный контур».

Почему-то за эти слова ей вдруг захотелось плюнуть Дрейку в лицо. Это для него ее тату – «недееспособный контур», а для Лайзы – прямое доказательство стабильности ее собственного ума.

Недееспособный контур.

«Сволочь ты, Начальник».

– И все равно я – его пара! – сжав зубы, зачем-то процедила она мужчине с холодными серо-голубыми глазами. – Я – его вторая половина. И пусть об этом не знает он, но об этом знаю я.

– Тогда у тебя есть все шансы доказать это ему, так? – неожиданно мягко улыбнулся Дрейк.

Он, кажется, жалел ее, даже сочувствовал – по такому лицу не прочитать наверняка, но эта улыбка вдруг сделала невозможное – вернула к жизни жгучие слезы; веки защипало.

Лайза резко отвернулась, уперлась взглядом в идеально белую стену.

Она любила его по-своему – Дрейка, «этого» или «того», не важно. Да, немножко боялась его, но все же (как любят «нечужого» человека) любила – всегда знала, что он защитник, что не бросит, и теперь вдруг, отозвавшись на одну-единственную улыбку, потянулась к нему, как увядающий цветочек к солнцу.

«Помоги. Защити. Хотя бы не бросай на произвол судьбы».

– Я не знаю, что мне делать.

– Попробуй повторить историю.

И это советовал он? После того как сказал, что всего учесть невозможно?

– Но… детали…

Дрейк Дамиен-Ферно вдруг опустился перед ней на колени, за руки брать не стал – нельзя, она знала, – заглянул в глаза и мягко произнес:

– Тогда у вас будет новая история. Тысячи ее вариантов. Новое – не всегда хуже старого, но люди никогда об этом не помнят.

Теперь она плакала, и они оба делали вид, что не замечают этого.

– Я пока не могу принять новое, – задыхалась Лайза.

– Стоит сделать шаг, и станет легче: появятся новые чувства, эмоции, впечатления. Ты все увидишь сама.

– Да?

– Да. А я… – Он замялся – никогда не любил признавать ошибок вслух, но, когда ситуация вынуждала, умел это делать. – …Я могу помочь чем-то другим – ты только попроси.

Великое одолжение – попросить о чем угодно у самого Дрейка.

– Кроме прыжка в будущее?

– Кроме него. Психологическая или материальная помощь, что угодно.

Лайза почему-то застыла при этих словах. Психологическая помощь – ходить и каждый вечер плакаться на судьбу Начальнику? Или одному из его работников? Ну уж нет, спасибо.

– Деньги я заработаю. И с остальным справлюсь сама. Спасибо.

– Мое предложение будет в силе тогда, когда оно тебе понадобится.

То было последнее, что она услышала, выходя из кабинета.

Ей, наверное, стоило бы обидеться.

Но сколько же можно обижаться? На все подряд: людей, судьбу, случай?

Август едва вступил в свои права, но уже вовсю баловал людей прекрасной погодой: светил с неба ласковым солнцем, обдувал прохожих непрогревшимся и оттого свежим ветерком, обнимал город и людей, золотил мостовые.

Лайза шагала по тротуару, привычно пустая внутри; подошвы кроссовок мягко впечатывались в дорожную пыль – она целую вечность не носила каблуков.

«Попробуй повторить историю. А если нет, постарайся принять новое».

Она сможет?

Сможет. Потому что кроме этого настоящего больше нет никакого другого.

Кто-то однажды сказал: все беды оттого, что люди постоянно сравнивают то, что в их жизни есть сейчас, с тем, что к этому моменту могло бы быть.

Так и есть. К этому моменту у нее могла быть другая жизнь. И Мак.

Нет, другой жизни не могло быть. Если есть то, что есть сейчас, значит, не могло – с этим придется смириться.

И теперь абсолютно все, что однажды появится в жизни новой Лайзы, зависит только от нее самой.

А сейчас… Забывшая всё Элли. Незнакомый мужчина по прозвищу Чейзер. Узнавший ее заново Дрейк.

Не густо. Почти ничего.

Она почему-то не рассказала ему про поддельные печати, про свое участие в том деле, когда ее чуть не подстрелили, не упомянула о том, что знает, где находится логово бандитов. Нет, не скрыла – забыла.

Отсюда до дома пешком шесть кварталов; пружинили подошвы старых кроссовок, шелестели кроны тополей, пыталось отогреть душу солнце.

Пусто и одиноко.

Ничего, еще будет шанс.

На все.

Спустя полчаса, сама не понимая, как так получилось, Лайза обнаружила себя не дома, а в гостиной у Элли – сидящей на диване, захлебывающейся рыданиями и не способной вымолвить ни слова. Ее гладили по спине руки, качались, переплетаясь с ее собственными темными, белокурые локоны подруги, а у самого уха звучал шепот:

– Ну что ты? Успокойся… Успокойся, слышишь? Или я тоже буду плакать. Он не отправил тебя назад? Не смог?

Лайза качнула головой и всхлипнула – громко, горестно, изливая в пространство волны боли.

Занавешенная волосами, она не увидела ни того, как приоткрылась дверь, ни того, как в комнату мягко и неслышно вошел Рен.

Он опустился на колени перед диваном – ей вдруг захотелось улыбнуться (за последний час уже два человека опускались перед ней на колени, и какие люди!), – взял ее дрожащую холодную ладонь в свою, заставил посмотреть на себя.

«У тебя нет Мака, я знаю. Но у тебя есть мы», – говорили его глаза; Лайза сжала его теплые пальцы и благодарно всхлипнула еще раз.

* * *

– Я ведь звонила тебе из его дома, помнишь, я говорила?

Теперь слова давались легко, слезы высохли. Наверное, немного подсохла и душа – превратилась из зловонного болота в прозрачную и неглубокую лужу.

– Помню. – Элли улыбнулась и прижала руки к губам. Что-то случилось, и теперь она верила – Лайза видела это по глазам. Приятное чувство, пусть и запоздалое.

– Да, звонила из его кинотеатра. Нашла голосовое управление, выяснила адрес его особняка и приказала системе набрать твой номер.

– А я?

Ей не терпелось узнать продолжение, а Лайзе стало легко рассказывать: все это – история из прошлого. Почти что сказка.

– Ты ответила и все повторяла: «Алло! Алло! Я вас не слышу…» Но я не успела ничего сказать, потому что в этот момент вошел Мак и увидел, что я пытаюсь сообщить, что меня похитили. Он тут же зажал мне рот ладонью и пригрозил – не помню, чем пригрозил, но пикнуть я не смела. А после выдернул из сети шнур, и связь прервалась. А так бы ты передала Рену, что меня украли…

– И назвала бы ему адрес Мака! Вот была бы хохма!

Элли улыбалась широко, открыто и радостно. Лайза вернулась к ней – не важно какая, старая или новая, но вернулась, – и между ними вновь чувствовалась связь, как и раньше. Подруги – они ими были, они ими всегда будут.

В кружках стыл чай, красовались на крохотных испеченных Антонио булочках кремовые завитушки.

– Да, если бы ты дала Рену адрес Мака, он бы сильно удивился. А я-то, представляешь? Я его тогда не знала… Не знала, что он из спецотряда, что они все – друзья.

– Страшно, наверное, было?

– Временами страшно. Но… Еще было интересно – я чувствовала, как между нами что-то происходит, как зарождаются чувства.

– Красиво, – прошептала Элли и с грустной улыбкой посмотрела на плавающие в кружке чайные листики.

– Да, красиво. А еще я знаю, какая девушка будет у Дэйна.

– Да?! Расскажи!

– Нет, не могу, – Лайза покачала головой. – Вдруг я расскажу, и тогда он ее не встретит?

– Ну хоть как зовут?

– Нет.

– Ну внешность опиши.

– Неа.

– Ну хоть что-нибудь – я же помру от любопытства! Она ведь ему подойдет, да?

– Очень.

– Просто не верится, – прошептала Элли, – наш Дэйн встретит девушку. А скоро?

– В следующем году.

Ответила. И отчего-то снова погрустнела.

У них все случится – там все определено, а у нее? Лайза подняла глаза на Элли и впервые увидела у той на лице серьезное, чуть хмурое и непривычно решительное выражение.

– Не грусти только, ладно?

– Я постараюсь, – прошептала Лайза тихо.

– Мы что-нибудь придумаем. Обязательно придумаем.

* * *

Дома, сидя на диване и монотонно жуя кунжутное печенье, Лайза задавалась вопросом: почему одни люди в период стресса теряют аппетит, а другие, наоборот, начинают тянуть в рот все подряд? Что за дурацкая привычка?

Вечерело. То втягивалась в приоткрытый проем форточки, то выдувалась обратно занавеска; в квартире было тихо.

Можно включить телевизор. А еще надо сходить в магазин, купить продуктов, но Лайза ни о чем не могла думать: два часа назад она прошла мимо его дверей – забыла зайти внутрь, – а теперь все никак не могла вытолкать себя на улицу.

Печенье и тишина создавали ощущение ложного уюта, хрупкого комфорта, который она так часто силилась отыскать в последние дни, и потому вместо нужного похода в магазин из коробки в рот механически одна за другой отправлялись кунжутные пластинки; хруст отвлекал от ощущения образовавшей внутри пустоты.

Наверное, часть ее приняла тот факт, что прошлому придется остаться в прошлом, и между разумом и частью сознания, которая так и не смогла смириться, выросла стена – из-за нее и ощущалась пустота в душе. Она помогала не сорваться, не зарыдать, сохранить остатки душевного равновесия.

Рядом с пустотой в душе робко пристроилась благодарность Рену за то, что устроил сегодняшнюю встречу, а заодно и Элли, которая, несмотря на недавнее недоверие, сумела-таки изменить мнение и помочь подруге, нашла простые, но такие нужные слова, долго отпаивала чаем и слушала сбивчивый рассказ о прошлом. Улыбалась, посверкивая глазами, и всеми силами старалась поддержать.

«Мы что-нибудь придумаем. Обязательно. Ты только не грусти…»

Лайза смотрела на печенье, которое держала в руке, – на корочку из плотно спрессованных и залитых сиропом семечек сверху, – и думала: а как она сама отреагировала бы, приди Элли к ней в гости и начни рассказывать «небылицы»?

«Представляешь, – захлебывалась бы белокурая подруга, – мы с Реном жили вместе целый год! Я носила его кольцо, я знаю, как выглядят комнаты его дома, я знаю все его привычки, все про него знаю…»

А Лайза бы помнила – знала, – что они незнакомы. Что Рен вообще никогда в жизни не встречал Эллион.

А та бы утверждала обратное: «Я помню тебя, твоих подруг, помню, что произойдет в будущем, ведь я прожила его, это будущее, а потом Портал…»

Сложно ей было бы поверить в подобную историю?

Наверное, не сложно, вот только мир после такого рассказа показался бы… хрупким. И ни к одному Порталу Лайза бы близко не подошла, и за Мака после этого держалась бы куда крепче – вообще не выпускала бы его руку из своей…

Вот и Элли, наверное, теперь точно так же не выпускает руку Рена. Да и он ее. Держит, не отпускает.

Чтобы не дать предательской мысли «вот бы увидеть Мака» высунуть кончик любопытного носа наружу, Лайза поднялась с дивана, очистила пальцы от налипших семечек и пошла выкидывать пустую коробку.

Глава 5

Вооружившись фразой «Проигравший смотрит назад, а победитель – всегда вперед», следующие пять дней Лайза жила, следуя строгому расписанию: вставала пораньше, тщательно накладывала макияж и подбирала одежду, наклеивала на лицо доброжелательную улыбку и приезжала в офис без опозданий. Работу выполняла без вдохновения, но выполняла – Майлз оттаял, – стала чаще появляться у кофейного автомата, возобновила общение с коллегами и даже несколько раз включала молчащий обычно у компьютера дисковый проигрыватель – делала вид, что наслаждается музыкой.

И все это время, чувствуя себя не то героиней криминального фильма, не то шпионкой, она внимательно наблюдала за Гарри: как и во что тот одевался, с каким настроением появлялся на рабочем месте, не выказывал ли излишней нервозности или другого непривычного поведения – ведь скоро ему передадут бумаги. Или уже передали?

Старина Олдридж вел себя, на первый взгляд, обычно: ежедневно заигрывал с секретаршей, благоухал на весь этаж одеколоном, жевал луковые сэндвичи и постоянно насвистывал «Милашку Розу». По этому свисту, а также по меняющимся с утра ярким пиджакам – с синего в клеточку на красный, с красного на темно-зеленый в полоску, с зеленого на коричневый, цвета свежей детской неожиданности, – его перемещение легко отслеживалось по этажу. Вот Гарри на рабочем месте, вот Гарри гарцует к шефу в офис, вот отправился перекусить, вот вернулся и наливает четвертый стакан кофе за час.

Дважды Лайза подсаживалась к нему за стол в кафе во время обеденных перерывов и заводила дружеские безо всякой темы беседы: расспрашивала о проектах, улыбалась, шутила, поднимала болезненную для всех работников отдела тему повышения зарплаты, пересказывала утренние новости и всем своим видом будто сообщала: «Видишь? Я твой друг. Мне ты можешь доверять, да-да, можешь».

Трижды она «случайно» натыкалась на Олдриджа у кофейного автомата и, смеясь, хлопала того по плечу, несколько раз «неожиданно» встречала его у входа в «КомАрт» и один раз даже подошла к его столу с вопросом о том, какой из только что созданных ей эскизов ему нравится больше.

– Я же доверяю твоему профессиональному мнению, – говорили ее губы. И «принеси мне бумаги!» – говорили ее глаза; Гарри делал вид, что ничего особенного не происходит, и польщенно улыбался.

– Вот этот набросок лучше, – стучал он холеным ногтем по одному из листов, – ты же видишь, здесь все гармоничней: обои, расстановка мебели, свет распределяется правильнее…

«Кого бы интересовало твое чертово мнение», – искусственная улыбка давалась ей так же легко, как манекену в витрине.

На дворе стоял восьмой день августа; до момента Х остались сутки.

Ближе к вечеру в то же время, что и год назад, Лайза постучалась в кабинет начальника и попросила выходной.

– Много работы, – пробурчал Майлз, не поднимая глаз от планшета.

Ее ладони вспотели; позвоночник начало покалывать от напряжения – ей нужен этот выходной. Именно этот и никакой другой.

– Мне очень надо. Очень! Зато потом я целую неделю буду пахать как вол – в два раза больше сделаю, вот увидите.

Сработало – мистер Кетч махнул рукой; Лайза почувствовала себя всплывшим после трехминутного погружения ныряльщиком – от облегчения кружилась голова.

Из кабинета она выскользнула под трель разразившегося звонком телефонного аппарата босса и успела увидеть, как коричневый пиджак Олдриджа мелькнул в проходе – Гарри отправился на выход.

Вечером, уже почти перед самым сном, который, по опасениям Лайзы, мог в эту ночь не прийти вовсе, позвонила Элли. Разговор вышел коротким, почти куцым, но содержательным.

– Завтра? – коротко спросила подруга.

– Завтра, – раздался такой же короткий ответ.

– Удачи тебе во всем. Отзвонись, ладно?

– Как только смогу.

– Если потеряешься… я буду знать, что все нормально.

– Да.

– Все. Удачи.

– И тебе. Спокойной ночи.

Какое-то время Лайза смотрела на застывшую с телефонной трубкой у уха тень на стене – сопела, думала, пыталась понять, сильно ли нервничает, – затем оставила бесполезные попытки осознать свое эмоциональное состояние – оно напоминало нервно дребезжащую струну, – положила трубку на тумбочку и отправилась спать.

* * *

Утро дня Х

Девять тридцать.

Кажется, в тот день она ела круассаны. На завтрак. Их оставил под дверью сосед.

Нет – она нашла их под дверью позже, после того как вышла из душа и приняла из рук Гарри бумаги.

То есть ей обязательно сейчас нужно сходить в душ? А вдруг она пропустит звонок в дверь – попросту не услышит его? И так ли важно, что именно она съест на завтрак? Напряжение нарастало; при мыслях о еде желудок бунтовал.

Десять утра.

Дрейк сказал, что история должна повториться во всех деталях – во всех. Неужели этот хитрец имел в виду то самое – ВО ВСЕХ-ВСЕХ?

«Иначе история не придет к тому же финалу, что и раньше», – кивнул в ее голове Дрейк.

Черт. Ведь вчера уже были некоторые расхождения: например, раньше она не спрашивала мнения Олдриджа о собственных эскизах – это считается? Или есть то, что не считается, – некритичные, так сказать, моменты?

Лайза нервничала. И чем больше стрелка часов удалялась от десятичасовой отметки, тем ощутимей становилась дрожь в ладонях.

Во сколько должен пожаловать коллега по работе – в одиннадцать? Около одиннадцати? Она не помнила точное время, и оттого, одетая в халат и так и не приняв душ, кружила по комнате, как загнанный в ловушку волк.

Нужно сходить в душ – вдруг это критично?

Нет, к черту душ – какая разница, будут ее волосы мокрыми, как тогда, или останутся сухими?

Гарри, где ты, Гарри? Уже пора.

Она то торчала у окна, всматривалась в проезжающие внизу машины – не остановится ли какая-нибудь у подъезда? – то вдруг начинала перебирать шкафчики, искать хлопья для завтрака.

Ты их не покупала. Ты не ходила в магазин.

Все верно. В последние дни она питалась исключительно на работе.

В сотый раз сообразив, что завтракать нечем, Лайза вновь принималась нервничать и кружить по комнате. Гарри, ну где же ты? Ведь уже почти одиннадцать.

Может, его не пропустил консьерж? Может, он застрял между этажами в лифте? Может…

Все триста тысяч всевозможных предположений, начинающихся со слов «может», ей пришлось оставить спустя полчаса, когда стрелка часов надменно переползла на отметку в пятнадцать минут двенадцатого.

Он не приедет.

Эта мысль прозвучала в голове чужим голосом – холодным и абсолютно уверенным в своей правоте.

Что-то пошло не так. Гарри не приедет.

Ошарашенная внезапным понимаем того, что время Х прошло, а Олдридж так и не появился (и уже не появится), Лайза несколько секунд стеклянными глазами смотрела на полку с книгами. Затем рванулась к стоящему на столике телефону и принялась судорожно нажимать на кнопки.

Какой же номер у рыжего Вилли – на конце двести сорок восемь или двести сорок семь? Кажется, сорок семь…

– Вилли! Вилли! – заорала она не своим голосом, стоило коллеге отозваться на звонок. – Скажи, а Гарри сегодня на работе?

– На работе, – спокойно ответили ей, – а что, собственно, случилось?

– Ничего, – хрипло прошептала Лайза, ударом бойца впечатала трубку в аппарат и бросилась в спальню одеваться.

Ей нужно в гараж, ей нужно как можно скорее попасть на работу.

В офис она приехала с рекордной скоростью – вместо обычных двадцати шести потратила на дорогу всего тринадцать минут, – пулей пролетела мимо охранников к лифту, едва успела предъявить пропуск на своем этаже и кивнуть секретарше Джил, после чего бегом бросилась по коридору.

«Где… Где… Рабочий стол… Гарри…» Мысли, кажется, запыхались вместе с дыханием.

Бежать до дальнего конца помещения не пришлось – серо-желтый пиджак в голубую полосочку она увидела еще издалека. У кофейного автомата.

– О, а у тебя разве не выходной? Или ты на прогулку? Спортивную пробежку?

Пегий благоухающий одеколоном хлыщ кивнул на ее спортивный костюм (первое, что попалось под руку в шкафу) и кроссовки.

Лайза не заметила, как сжала кулаки.

– Гарри… Почему ты… здесь?

Пластиковый стаканчик, наполнившись коричневым кипятком, перекочевал в руки Олдриджа; светлые ресницы дернулись вместе с нервно дрогнувшими веками. Другой бы не заметил – она заметила.

– А где я должен быть? – веселый смешок тоже не скрыл напряженности. – Это вот ты почему здесь? Тебя-то как раз быть здесь…

– Гарри, что ты делаешь? – она сама не заметила, как сменила тон на заботливый и ласковый – таким наставляют на путь истинный заблудившегося малыша. – Тебя ведь здесь не должно быть. Зачем ты приехал в офис? Зачем? Ты ведь собирался ко мне…

Сказала и запнулась. Она не должна была говорить ничего подобного, но поздно – Олдридж застыл у стены, его рот приоткрылся:

– Откуда ты знаешь? Я… собирался… Но передумал.

– Почему передумал, Гарри? Почему? – Лайзе хотелось сделать две вещи одновременно – зло зарыдать и удушить стоящего напротив мужчину, который рушил ее день… рушил ее жизнь. – Разве ты не знаешь, что я твой друг? Что ты можешь мне доверять? Помнишь, ты прикрыл меня однажды перед шефом, неужели не думал, что и я смогу помочь?

– Помочь кому? Мне?

Ее коллега заметно побледнел. Наверное, она говорит не то и не так, но что еще сказать идиоту, который только что решил не везти ей домой те самые нужные бумаги?

– Я же за тебя, разве ты не знаешь? – продолжала обиженно, но исключительно ласково упрекать Лайза – так подходят с тапком к обоссавшему все углы коту. – Ты всегда мог мне доверять, ведь так?..

– Ты… О чем ты говоришь?

– Ну, я чувствовала, что в последнее время ты сам не свой, понимаешь? Чувствовала, что тебе может понадобиться помощь, – и почему-то ждала тебя сегодня, а ты не приехал…

– Я… – Гарри вдруг умолк на полуслове, его глаза подозрительно прищурились, а кофе в руке задрожал; песочного цвета глаза, светлые ресницы, серый с разводами пиджак – все это слилось для Лайзы в один-единственный ненавистный объект. – Ты… одна из них… Да-да! Как я сразу не догадался!

– Одна из кого? – опешила Лайза. Мимо них по коридору прошел рыжий Вилли – кивнул в знак приветствия, деловито посмотрел на часы и зашагал быстрее.

– Ты… не могла знать, что я собирался к тебе, но знала. Ты хотела, чтобы я привез их тебе, да?

Он вдруг сорвался на фальцет, почти что на писк; они оба знали, о чем речь.

– Гарри… Я…

– Ты следила за мной, – не унимался Олдридж, – ходила за мной по пятам, липла, все пыталась дать понять, мол, я твой друг, а на самом деле хотела заполучить бумаги…

Вот он и произнес это слово вслух.

– Ты идиот, Олдридж, – вдруг жестко и совсем не ласково отрубила Лайза. – Что ты наделал, ты сам-то знаешь? Ты мог отдать их мне, и все было бы иначе…

Для нее. Не для него.

– Вот почему ты приехала… – дрожащая рука наполовину расплескала кофе из стаканчика; несколько капель попало на идеально начищенные ботинки.

– Отдай их мне. Еще есть шанс, – она сделала шаг навстречу; внутри все клокотало.

Разговор получался совсем не тот – совсем не такой, как она представляла себе; от напряжения казалось, что воздух сейчас заискрит.

– Оставь меня… – Олдридж попятился, оступился, попал пяткой на брошенный мимо урны стакан.

– Гарри, не дури!

– Оставь меня в покое… Я знал… Я с самого начала знал…

– Гарри, тебя убьют из-за этих бумаг сегодня. Слышишь?

– Что? Что ты такое говоришь?

– Еще не поздно! Скажи, они того стоят? Стоят твоей жизни? – она шипела на него, как разъяренная кошка; на них смотрели.

– Значит, вы уже все решили?

– Да я… Я не одна из них!

– Все… Не приближайся ко мне. Никогда. – Он вдруг развернулся и кинулся прочь по коридору. Тот самый Гарри Олдридж, который этим утром не привез ей бумаги, понесся так быстро, что едва не потерял равновесие, – толкнул по пути возвращающегося Вилли, случайно сбил рукой с ближайшего стола подставку для карандашей – те с грохотом раскатились по полу – и почти снес с петель ведущую наружу дверь.

– Га-а-а-а-арри-и-и-и-и! – донесся ему вслед протяжный и отчаянный вой; все работники как один посмотрели на Лайзу; из кабинета высунулась голова шефа.

– Что здесь, черт возьми, происходит?!

Офис сковала полная и непривычная тишина.

* * *

Она шагала по улице, злая как фурия, а внутри бурлил фонтан бешенства, обиды и полной абсолютной растерянности.

«Не следовало» – именно таким заголовком можно было обозначить не только сегодняшний день, но и всю ее жизнь – по крайней мере, в течение последних двух недель. Впереди стелилась улица, все дальше за спиной оставалась парковка с «Миражом», в который ей пока не хотелось садиться.

И первым «не следовало» в списке стояло: «Не следовало ехать в офис и встречаться с Гарри».

На что она надеялась, черт ее подери? На то, что Гарри увидит ее и вдруг одумается? Покорно протянет ей портфельчик, извинится за непристойное поведение и попросит прощения? Что вот так просто передаст ей злосчастные, еж их дери, документы?

«А как? – рычала Лайза на себя мысленно. – Нужно было сесть посреди гостиной и начать размазывать по лицу сопли? Нужно было сменить занавески, переклеить обои, выпить за свое здоровье и начать наконец новую жизнь?»

В офисе по крайней мере был шанс – последний шанс заполучить бумаги и повернуть-таки историю в нужное русло.

Но история этого не захотела. Противная, поганая, своевольная история, она развернулась толстой задницей к Лайзе и зашагала прочь в совершенно ином направлении. И всё потому, что Лайзе не следовало в последние дни (да-да, второе «не следовало» из списка) слишком дружелюбно вести себя с Олдриджем. Но ведь она хотела как лучше! Точно, она много где хотела «как лучше»: принимая повестку от Комиссии, направляясь в Портал, задавая ему неверные данные, а после – звеня воротами у дома Мака, она везде хотела «как лучше».

Б…!

Хотелось материться – долго, звучно и беспрестанно.

«Попробуй повторить историю».

«Дрейк, ты ведь знал, что это невозможно. С самого начала знал, но пытался утешить. Как можно вести себя точь-в-точь как год назад? Ты бы тоже не смог – никто не смог бы…»

Теперь она пыталась утешить себя саму? Подбодрить? Развеселить? Да ей и так хотелось смеяться – над собой, над жизнью, над тем, сколько еще раз она будет силиться не потерять то, чего уже нет. Сколько еще времени ей понадобится для того, чтобы осознать непреложную истину: «В одну реку не войти дважды»? Час? День? Год?

Нет, нисколько не понадобится.

Лайза шагала по улице и улыбалась – недобро, жестко и равнодушно. Все, история уже не пойдет как раньше.

Гарри ушел. Бумаг нет. Погони не будет.

Не стоило и надеяться.

И еще не стоило орать в офисе на шефа – все-таки он был прав: своим появлением она устроила беспорядок, нарушила дисциплину и возмутила обстановку.

Мда. Не стоило.

Да ну и черт с ним – теперь всё в прошлом.

По крайней мере, она попыталась.

Сделала все, что смогла, и этим вечером, вернувшись домой, не будет винить себя. Ни за бездействие, ни за малодушие, ни за отсутствие храбрости. Все эти дни она плела лассо для судьбы, училась размахивать им, накидывать, арканить, но… не вышло. Наверное, никто не вправе арканить судьбу, никто: ни Дрейк, ни тем более она, Лайза.

«Мираж» остался километрах в трех – прочь от офиса она шагала так долго, пока не выкипела злость и не осталась ровная, чуть апатичная трезвость рассудка; агрессия схлынула. Парк; под задом – теплый, прогретый солнцем бетонный парапет; на ногах – старые кроссовки; прекрасный день, выходной. Новая жизнь, новая судьба – иди куда захочешь, делай что хочешь.

Но вместо того чтобы предаваться размышлению о тщетности бытия, Лайза думала о другом: ее история изменилась, но она не изменилась у другого человека – у Гарри.

Сегодня Олдридж погибнет.

Нет, не то чтобы Гарри был ей особенно симпатичен, но он умрет. Станет трупом, никогда больше не вдохнет, не выйдет на работу, не начертит очередной эскиз. Документы или нет – заслужил ли он такое?

Она, конечно, не Создатель, чтобы решать, кому жить, а кому умереть, но все-таки может попытаться повлиять на его судьбу. Она сделает то, что сможет, а уж там, на небе, примут окончательное решение о том, сколько Олдриджу предстоит топтать ногами землю. Пусть этим вечером у нее совсем не будет повода себя винить.

Осталось определиться с одной маленькой деталью: кому звонить?

Гарри, поддельные бумаги, печати, голограммы – все это она могла бы позже использовать для другого – для знакомства с Маком, например. Заглянуть к нему на огонек, использовать наличие информации как предлог для встречи, напроситься на чай…

Угу, а потом долго и путано объяснять, откуда у нее данные о поддельных печатях.

«Да, тут такое дело… Понимаешь, мы были с тобой знакомы и жили год вместе. Я твоя девушка, твоя судьба, ты просто всего этого не помнишь… Ну, не спрашивай, так случается. А о печатях я знаю, потому что ты сам использовал меня как наживку. Что? Кровь? Нет, во мне твоя кровь, поэтому я нечувствительна к слежке на расстоянии. Что? Откуда во мне твоя кровь?..»

Черт. Такой разговор для нового знакомства не годился – на данном этапе Мак отпадал.

Тогда Дрейк? Начальник бы точно оценил ее помощь и содействие и, может быть, даже помог бы…

Не помог бы. Он уже дал понять, что ни при каких условиях не отправит Лайзу назад, и, значит, для такого пустякового дела незачем беспокоить Великого и Ужасного.

Оставался Рен.

Вот его-то номер Лайза, сидя на бетонном парапете и глядя на раскинувшийся перед глазами безмятежный пруд, и набрала.

– Рен, привет! Ты мог бы подъехать? У меня есть важная информация о том, что случится сегодня вечером. Это связано с поддельными документами, которые вы ищете. Будешь? Хорошо, жду.

Декстер сказал, что подъедет ровно через двенадцать минут.

Лайза хмыкнула: какая точность! А если он решит перед выходом сходить в туалет, то подъедет ровно через двенадцать минут и сорок три секунды?

По глади пруда, то и дело ныряя клювом в воду в поисках пищи, плавали три утки.

* * *

– Может, мне уехать?

– Куда?

– К морю, например. Проветриться, провести несколько дней в одиночестве, отвлечься. Иначе я пойду к нему и наговорю глупостей. Пойду, не смогу себя удержать.

Элли покачала головой.

– Не надо тебе уезжать. Сейчас такой момент, когда все решения будут казаться глупыми, понимаешь?

– Понимаю.

Между ними стояли бутылка вина и два стакана. Семь вечера; на столе лежали вытащенные из пакета круассаны – те, что утром оставил у двери сосед Джереми; теперь ими закусывали.

Она каким-то образом узнала, что ничего не вышло. Спросила у Рена? Догадалась о провале плана после того, как Лайза отделалась по телефону одной фразой: «Давай позже, ладно?» Так или иначе, Элли оценила ситуацию верно и своим приходом спасла Лайзу от второй величайшей за последние две недели депрессии. Просто позвонила в дверь, вошла в квартиру, не здороваясь, и водрузила на стол бумажный пакет с логотипом «Алко». Вытащила из него две темные бутылки, плитку шоколада и несколько яблок – прекрасный набор для задушевной вечерней беседы. А ведь Эллион Декстер – когда-то Бланкет (да, были благие времена) – на памяти Лайзы почти не пила. Значит, пришло время.

Яблоки они порезали, шоколад развернули, бутылку открыли, а через полчаса уже наполовину опустошили. Повисшая над столом тема оставалась незыблемой – Мак.

– Я много думала об этом, – равнодушно, не чувствуя вкуса, хрустела яблочной долькой Лайза, – и пришла к выводу, что не могу просто так рассказать ему, кто я. Не могу, не должна. Это все равно, что ко мне в дверь бы вошел незнакомый мужик и сообщил, что он – моя вторая половина, и я просто об этом не знаю. Поверила бы я ему? Нет, конечно. Хуже – я выставила бы его за дверь.

– А если бы этим мужиком оказался Мак?

Элли смотрела на маслянистую поверхность вина в бокале, крутила в пальцах прозрачную ножку.

– Ты имеешь в виду, если бы мужик оказался таким же красивым, как Мак? Да ничего бы это не изменило. Понимаешь, я могу прийти и даже ему понравиться. Внешне. Но он же совсем меня не знает, пусть даже я знаю его. А тут такое заявление! Знаешь, что он будет чувствовать?

– Что он тебе что-то должен?

– Вот именно! Что теперь он вынужден присматриваться к незнакомке, которая утверждает, что является его идеальной женщиной, что вынужден провести с ней какое-то время, так как «жил же он с ней год». Так или иначе, он почувствует себя без вины виноватым. Особенно если я начну предъявлять какие-то доказательства, рассказывать факты из его жизни и прочее. Допустим, я смогу ему доказать, что я – Лайза Дайкин – целый год была его женщиной, что носила его кольцо. Но ведь он-то этого не помнит, он не пережил все те ситуации, которые пережила я, у него не сформировалось тех чувств. И что хорошего я сделаю, если приду и все это расскажу? И еще добавлю: «А теперь люби меня, Мак, ведь я-то тебя люблю!»

– Да, некрасиво, – кивнула подруга. – И нечестно. Я бы так не хотела.

– Вот и я бы так не хотела. Если любовь сформировалась и сохранилась у меня, это не значит, что он за секунду должен начать чувствовать то же самое. В крайне неудобное положение я его поставлю, если приду, понимаешь?

– Это точно. Ты просто припрешь его к стенке и не оставишь выбора.

– Да, еще разок увижу, что история может стать куда хуже, чем мне казалось. Как сегодня.

Какое-то время они пили молча, думали. Сквозь штору проглядывала густая синева; за окном зажглись фонари.

– Но сегодня ты спасла Гарри.

– Может быть.

– Спасла. Рен ведь уехал говорить с Маком. Кстати, ты просила его не упоминать о тебе?

– Конечно. Попросила заменить мое имя на «ценный источник информации»

– Значит, твой коллега будет жить.

– Да и пусть живет, – Лайза залпом опрокинула в себя содержимое бокала и зажевала его горьким шоколадом.

Она все еще не оставляла мыслей об отъезде. Куда? Неизвестно. Куда-нибудь. Лишь бы не сидеть по вечерам в «Мираже» перед оградой знакомого особняка, лишь бы не ждать, когда в дверях покажется далекая, но такая любимая фигура.

– Я скучаю по нему, – слова давались тяжело, из них лились чувства.

– Я знаю.

– И пока не могу придумать, как нам познакомиться заново. К тому же я боюсь, что, как только увижу его, сразу же сделаюсь размазней со щенячьим выражением на лице и кинусь обниматься. Или начну рыдать. Упрекать его в том, что он ничего не помнит. Мне сложно держаться. Я притворяюсь сильной, но… я не сильная. Я очень скучаю. Иногда мне хочется стереть и свою память – пойти к Халку и попросить об этом. Слишком… больно.

Элли накрыла ладонь Лайзы своей.

– Знаешь, ты учила меня быть сильной, когда мне оставалось жить лишь несколько дней. И тогда все было предрешено. Помнишь?

– Помню. И ты была сильной.

– Нет, не была, в том-то и дело. Я просто держалась из последних сил, потому что никогда не знаешь, где наступит просвет. Так и ты не знаешь, но это не значит, что он не наступит. Твоя история – это кошмар, честно… Лай, я очень тебя люблю, но пережить такое… Нет, я бы не хотела. Я же вижу, что ты не живешь здесь – существуешь.

– Глупо, да?

– Потому что эта реальность действительно не твоя временная ветка. Мне обидно это говорить – ведь я твоя подруга, и ты мне нужна, – но я же не слепая. Ты пока не можешь здесь прижиться, здесь все «не твое».

– Не заставляй меня снова лить слезы.

– И не надо. Просто держись. – Элли на мгновение притихла – некоторые фразы были трудны и для нее. – Я просто хочу сказать, что, если когда-нибудь мне представится возможность помочь тебе вернуться… «туда»… – я помогу. Даже если это означает, что здесь я останусь без тебя.

– Не останешься – Дрейк сказал, что это работает как-то «не так».

– Не важно, – Элли улыбнулась. – Я просто хочу, чтобы ты оказалась там, где счастлива.

– Ты тоже там была счастлива. Просто прожила на год дольше…

– Здорово, – голубые глаза на миг подернулись мечтательной дымкой, но через секунду в них вновь воцарилось серьезное выражение. – Знаешь, что я хотела сказать? Делай здесь все, что можешь сделать – ни в коем случае не сдавайся. Где-то будет просвет, Лай, обязательно будет. Не сейчас, может, не завтра, но он появится. И ты точно познакомишься с Маком заново.

– Может, мне уже не надо? – усмехнулась та. – Просто забыть все нафиг?

– Думаешь, я бы забыла Рена?

– Ты – нет. Ты вредная.

– Вот и ты такая же вредная. Знаешь, а пока давай не будем о плохом. Лучше расскажи мне: как выглядит будущая девушка Дэйна? Она блондинка? Брюнетка?

– Вот даже не думай, – качнулась темноволосая голова, – я и так уже поменяла свою историю. Не хочу помешать им.

– Ну, только цвет волос!

– А потом имя, как ее найти, а потом еще и Дэйн об этом случайно узнает!

– Вот клянусь, что не узнает!

– Ой, – Лайза со смехом привалилась к подруге, – не дави на меня, нельзя мне рассказывать, нельзя-нельзя-нельзя!

– Ну и ладно! Тогда расскажи мне про меня – у меня состоятся какие-нибудь выставки? Может, тебе вспомнятся идеи для моих витражей. Ну, для тех, новых?

– Вот хитрюга! Теперь я точно поняла, зачем ты здесь – хочешь, чтобы я водрузила на стол хрустальный шар и рассказала тебе твое будущее?

– Ну, только чуть-чуть!

– Давай лучше не так. Давай нальем еще по бокалу, откроем коробку с печеньем, заберемся на диван и посмотрим «Люби меня сейчас». Кажется, мы его лет сто не смотрели.

– Ага, последний раз три месяца назад.

– Это для тебя три месяца назад. А для меня прошел год и три месяца.

– Ой, прости, я забыла.

Через несколько минут экран телевизора засветился голубым; зажужжал проглотивший диск видеопроигрыватель. За окном почти стемнело. Застыли на фольге несколько кусочков раскрошенного шоколада, стояла под столом у пакета пустая бутылка вина.

Элли смотрела на экран – кажется, она уже через минуту забыла об идее во что бы то ни стало выпытать имя будущей девушки Эльконто. Забыла или же намеренно отказалась от нее, дабы не рисковать счастьем друзей понапрасну. А вот Лайза, в отличие от подруги, еще полчаса видела перед глазами лицо Ани-Ра Эменхайм и всякий раз, когда из динамиков слышалась фраза: «Я тебя люблю», мысленно скрещивала пальцы и просила небо о том, чтобы у Дэйна и Ани в будущем все сложилось отлично.

Глава 6

Разносчик пиццы?

Сколько минут Мак уделит разглядыванию внешности Лайзы, если та появится у него на пороге в синей футболке с логотипом «КарлаПицца», короткой юбочке и с теплой, пахнущей сосисками и грибами коробкой в руках? Минуту? Куда там… От силы три секунды. Кивнет, примет заказ, бросит взгляд на ее грудь, сунет щедрые чаевые и захлопнет перед носом дверь.

(В том случае, если не начнет расспрашивать про ворота.)

К тому же он вообще почти никогда не заказывает пиццу на дом. Раньше не заказывал. Так что отпадает.

Столкнуться с ним нос к носу в торговом центре? Идея не более удачная, чем с пиццей: если Аллертон идет в магазин, то просто покупает там все, что нужно, разворачивается и уходит. Он не из тех, кто часами глазеет на витрины, читает газету за чашкой кофе и втихаря озирается по сторонам в надежде познакомиться.

К тому же она не знает, когда именно Маку приспичит выбраться в торговый центр.

Офис. Почти десять. За окном стояло такое прекрасное августовское утро, что Лайза никак не могла заставить себя работать. Да и как можно работать, когда с ясного неба ласково сияет солнце, сочный ветер пахнет свежестью и влажной после ночного сна травой, а улица будто зовет тебя: протягивает татуированные газонами руки, дразнит ароматом свежей выпечки, манит сидушками вынесенных из кафе стульев – мол, посиди, отдохни, выпей кофе, посмотри, как прекрасен вокруг мир…

А она тут. Глазеет на намозоливший глаза монитор, вдыхает кондиционированный воздух, слушает за перегородкой шумное дыхание рыжего Вилли и постоянно оглядывается на дверь кабинета шефа – не покажется ли в проеме разъяренная фигура мистера Кетча. Да-да, разъяренная. Потому что этим утром начальник нашел у себя на столе присланный по почте конверт с заявлением об увольнении от Гарри Олдриджа, после чего не преминул вызвать на ковер Лайзу Дайкин и сделать той совершенно несправедливый, по мнению последней, выговор. Мол, кто вчера устраивал в офисе беспорядки? Кто вынудил ценного сотрудника подать в отставку? О чем вчера велся разговор у кофейного автомата? О чем? О забытых компакт-дисках? Да кому она вешает на уши лапшу?!

«Морда кирпичом», которую Майлз созерцал, пока орал пять минут кряду, разъярила начальника еще больше.

– Вон! – приказал он и указал трясущимся пальцем на дверь. – И чтобы двойная норма работы была выполнена к вечеру!

Лайза, крякнув, вернулась к рабочему месту, опустилась на стул и вот уже пять минут попеременно смотрела то на дверь начальника, то на раскинувшуюся за окном летнюю улицу, выйти на которую так сильно манили золотые солнечные лучи.

Гарри жив, и ладно…

Пирожков бы с мясом. Прямо сейчас.

Мысли о еде пришлось переключить на нарисованную на экране векторную сетку – к вечеру она должна стать кухней в светлых бежевых тонах, с окном-раздачей, двумя полочками в стене и примером подходящей к землянистому кафелю не громоздкой, но удобной мебели. Нет, не к вечеру даже – завершенным эскизом сетка на экране должна стать уже через пару часов, а следом за ней, еще через пару часов (если Лайза хочет угодить шефу), из принтера должен выползти эскиз гостевой спальни. А после – дизайн прихожей. А после – организованной под одежду и обувь кладовой.

Вот уж о чем Лайзе не хотелось думать, так это о чужой кладовой.

Ей хотелось пирожков – мягких, горячих, истекающих соком, пропитанных луковым ароматом и специями; такие продавались за углом. Да, хотелось пирожков и подумать о Маке.

Лайза задумчиво поводила ногтем по истертой поверхности стола.

А что, если попросить у Дрейка список запланированных дел Аллертона на пару недель вперед? Интересно, у Великого и Ужасного имеется такая информация? Тогда, ориентируясь по ней, она могла бы тщательно спланировать самую «случайную» встречу на свете. Ведь Дрейк поделится? Обещал. Вот только любая встреча неминуемо приведет к диалогу «о воротах»… Черт бы их подрал. Как объясняться, что плести? И стоит Аллертону выяснить интересующие его подробности, как он тут же утратит к незнакомке всякий интерес – проверено, такой у него характер. Значит, нужно что-то другое, что-то интереснее, глубже.

Блин. Устроиться, что ли, работать в спецотряд секретаршей? Разносить во время нечастых встреч с Начальником кофе и печенье? Гарцевать на каблучках, отвлекать ребят от дел чулками в сеточку и глубоким декольте, намозолить Маку глаза так, чтобы уже точно не забыл?

Тьфу, идиотизм какой. И откуда только у умного человека в голове с утра столько глупых мыслей?

К тому же в Комиссии не бывает секретарш.

У-у-у… Хотелось рычать.

А еще с каждой минутой Лайзе почему-то все меньше хотелось сидеть в душном офисе.

Чужом офисе.

Ее собственный новый офис находился на первом этаже дома под номером двадцать один по улице Шиар – в прекрасном строении с персиковыми стенами, куда так удобно было добираться, куда так приятно было каждое утро входить. Чудесный офис, ставший родным уже на вторые сутки.

Они потратили на отделку всего две недели – она и ее новая команда, – работали слаженно и легко, в радость, а уже через несколько дней приняли первого клиента – богатого мистера Байковца, заказавшего им отделку продовольственного магазина.

Лайза помнила, как вместе с ней самой радовалась первому заказу рыженькая, стриженная под каре Лия, отменный дизайнер с уникальным чутьем к гармонии оттенков. Помнила, как довольно улыбался Като, стройный паренек с вечно приспущенными джинсами, – уж он-то умел видеть эскизы наперед. Лайза нашла его портфолио через интернет и уже после четвертой фотографии поняла, что наткнулась на бриллиант. И как гордилась собой, как гордилась… Помимо талантливых Лии и Като, в их команде было еще трое: кудрявый Билли-Бо, пухленькая Мани и вирранец Витторио – все профессионалы, редкие специалисты с креативной жилкой и свежим взглядом на композицию. Бесценные самородки, способные из пустого экрана и двух-трех размытых слов пожеланий заказчика создавать графические шедевры.

Где все они сейчас? Работают на прежних работах, еще не найденные Лайзой? А кем занято то помещение на улице Шиар? Наверное, кем-то занято… Оно осталось в прошлой жизни. В жизни будущей… черт бы подрал этот сленг после Портала.

А перед ней теперь – снова старый компьютер, старый стол, старые коллеги; вернуться к ним оказалось тяжелее, чем в собственную квартиру на Оушен-Драйв. Ту она, по крайней мере, любила, а эту работу – никогда.

Может, и к черту ее?

От того, насколько храброй и одновременно абсурдной показалась следующая пришедшая в голову идея, Лайза на секунду задохнулась. Нет, она не посмеет! Или все-таки посмеет? Нет… Да…

Резкий выдох. Ну почему нет? Она могла бы обратиться к Дрейку за ссудой: прийти и попросить денег на инвестирование нового бизнеса – собственного, того самого бизнеса. Она могла бы вновь снять офис в персиковом доме, могла бы заново отыскать «свою» команду – ведь помнит, где находила их в прошлый раз, найдет и в этот. Нет-нет, она не будет пользоваться положением и «трясти» с Начальника обещанное – мол, говорил, что дашь, так давай! – она всего лишь займет нужную сумму. И отдаст ее сразу же, как только встанет на ноги. Ведь там и нужно-то всего тысяч пятьдесят: на аренду, отделку, покупку лицензии и оборудования, на рекламу, первую зарплату… Ну хорошо, шестьдесят… пусть даже семьдесят. Она все равно выплатит их быстро – она помнит имена и адреса клиентов…

Позади хлопнула дверь, в коридоре показался Майлз; Лайза моментально придвинулась к компьютеру и нервно задвигала мышью по коврику – притворилась, что перебирает модели кухонных шкафчиков. Шеф с недовольным видом прошел мимо; Лайза осторожно отодвинулась от рабочего стола.

Чем плох ее план? Конечно, много работы, но эта новая работа принесет главное – высокую стабильную зарплату и гораздо больше свободного времени. Каким образом она собирается покорять Мака, если торчит в «КомАрте» с девяти до шести, а то и до восьми вечера? Когда? Конечно, в некотором смысле обращаться к Дрейку с подобной просьбой будет некомфортно, даже стыдно, но ведь она все вернет?

Лайза вздохнула.

Мысли-мысли… Пока все на уровне мыслей, а эскизы для Майлза сами не делаются – не превращаются ни в кухню, ни в гостиную, ни в чертову кладовую. А все потому, что эта работа – уже не ее работа: не на себя, «на дядю» – огромная разница. И где-то там, за далеким горизонтом, остался подписанный контракт на полмиллиона долларов – застыл во времени и сделался недостижимым.

Недостижимым только в том случае, если она не создаст собственную фирму.

Предательские мысли изъедали хуже пчел. Ей бы работать, а никак…

Лайза поставила локоть на стол и устало потерла лоб – может, и правда отдохнуть? Купить билет в далекий и неизвестный город четырнадцатого Уровня: сесть в самолет, откинуться в кресле и позволить себе забыться хотя бы на часы полета? А после выйти на незнакомую улицу, снять комнату в отеле и прогуляться по теплым прогретым солнцем бульварам? Поесть мороженого, сходить в кино, посидеть на набережной, побыть там, где ей ничего не напоминает о Маке. Может, тогда и мысли в голову придут свежие и дельные? Не такие, как сегодня – пустые и бесполезные. Но ведь Майлз не отпустит: никаких выходных в следующие две недели, он так и заявил с самого утра.

Чертов порочный круг.

А полететь куда-нибудь хотелось.

И стоило Лайзе, невзирая на завывания совести, открыть сайт компании «АвиаНорд» и задуматься над тем, что вводить в поле «Откуда», как в сумочке завибрировал телефон.

Вздох. Нет, сегодня вновь еще один «не ее» день – пришлось опять отодвинуться от компьютера и достать сотовый.

– Привет, это я!

Голос в трубке звучал так бодро, будто Элли в шесть утра исхитрилась совершить пробежку, вернуться, умыться-причесаться, а после сжевать исключительно здоровый завтрак и запить его свежевыжатым апельсиновым соком.

– А это я, – уныло буркнула в ответ Лайза. – Привет.

– Чего делаешь? Надеюсь, ты еще не купила билет в какие-нибудь далекие дали?

Лайза тут же бросила стыдливый взгляд на монитор и крутанулась в кресле к окну, словно опасаясь, что подруга на расстоянии разглядит логотип «АвиаНорд»:

– Э-э-э, нет еще.

Не успела.

– А какие планы?

– Планы? Ты издеваешься? Сижу на работе и мечтаю под каким-нибудь предлогом смыться отсюда. А еще мечтаю выкроить время и скататься на трассу, чтобы подрифтовать на «Мираже», вечером запаковать вещи, а утром улететь куда-нибудь подальше. Вот такие несбыточные у меня планы.

– Отложи их, – нагло посоветовала трубка.

– Это почему еще?

– Потому что у тебя уже другие.

– Да? И какие?

Вместо прямого ответа хитрюга Элли начала издалека:

– Знаешь, во сколько сегодня вернулся Рен?

– Нет.

– В четыре утра! И знаешь, что он мне сказал?

– Да как я могу знать, – возмутилась Лайза, – я что, под кроватью у вас ночую?

– Не язви. Он был очень ОЧЕНЬ доволен и сказал, что благодаря некоему ценному источнику информации – понимаешь, о ком речь? – они накрыли целую банду, за которой гонялись не один месяц! Всю, включая главаря! Дрейк счастлив, ребята тоже. И знаешь, что произойдет этим вечером? Да не язви ты по поводу того, что не обедаешь у меня под кухонным столом, – сегодня вечером отряд собирается праздновать победу. Неофициально, конечно. То есть причина встречи – удачная операция, но она озвучиваться не будет, однако все соберутся в полном составе, чтобы посидеть, выпить и закусить. Соберутся ВСЕ, понимаешь?

Лайза нервно сглотнула. В дальнем конце коридора раздался недовольный голос шефа, но она даже не стала оборачиваться и притворяться занятой – пусть катится в задницу.

– Собираются все? И… он?

– ДА! – противная трубка исходила судорогами радости. – И ОН тоже.

– Где?

– У нас дома.

Твою… копалку.

– А я? – пропищала Лайза несчастным голосом. – А как же я?

– А ты приглашена тоже!

– Но… – ей пришлось медленно вдохнуть и выдохнуть – от волнения шелковая блузка показалась душной и липкой. – Я не могу просто так прийти, даже если ты меня приглашаешь. Ты ведь знаешь – отряд не любит посторонних, а я… всего лишь твоя подруга.

Лайза нервно сглотнула.

– Да, ты моя подруга и…

– Только не заставляй меня снова гадать, что должно последовать за твоим противным длинным «и-и-и».

Фраза получилась агрессивной, почти что злой, но Элли и не подумала обижаться.

– …И подруга Рена!

– С каких это пор?

– Без понятия! Но это была его идея созвать всех именно в нашем доме и ЕГО идея пригласить тебя на праздник, понимаешь? Он сам – хитрый кот – тактично сообщил мне об этом за завтраком.

Ах вот, значит, почему речь собеседницы звучала столь радостно – та знала, что ошарашит подругу хорошими новостями.

– Ну, так как, ты придешь?

– Спрашиваешь!!! Во сколько?!

– В восемь вечера у нас. И… оденься во что-нибудь приличное. Ну, привлекательное!

На том конце раздался искрящийся смех.

– Задушу тебя, вредина! Конечно же, я оденусь прилично!

– Ну, тогда всё! Увидимся в восемь. И, Лай, – пауза длилась не одну, а целых три секунды, – твой день Х настал.

В трубке раздались короткие гудки.

Если бы кто-то сказал ей, что Майлз умеет так орать, Лайза бы не поверила. Подумаешь, она всего лишь написала заявление об уходе и отнесла его в кабинет – делов-то! Какая-то бумажка, пара строчек, минус один работник, но мистер Кетч побагровел:

– Вы что?! С ума все посходили сегодня, что ли? Сначала Гарри, теперь ты! Это что, всемирный день увольнений? Я не отпускаю, не желаю подписывать, не собираюсь писать рекомендации!

– И не надо, – спокойно ответила стоящая в дверях мисс Дайкин, – ни рекомендаций, ни зарплаты.

Она уважала своего начальника и даже любила его, но он бы не отпустил ее сегодня с работы. Никогда и ни за что. Пришлось написать заявление.

– Лайза! Лайза, не будь дурой, стой!

Нет, она больше не собиралась слушать ни предложений о повышении зарплаты, ни обещаний про гибкий график. Может быть, она и дура, но сегодняшний вечер может стать переломным в ее новой жизни, и она ни за что не собирается его пропускать.

А работа? Так не далее чем этим утром она все равно размышляла над неминуемыми изменениями – чего тянуть?

– Лайза, послушай! Мы сможем договориться!..

Ей было бы проще, если бы Кетч попросту ударил кулаком по столу, а не бежал следом по коридору: так она чувствовала себя не просто виноватой – подлой. Ей просто хотелось уйти, и уйти как можно быстрее. Никаких коробок, никаких личных вещей – она всё оставит здесь, – прощания тоже ни к чему.

Чтобы хоть как-то успокоить бунтующую совесть, она остановилась, развернулась, дождалась, пока начальник – теперь уже бывший начальник – нагонит своевольную сотрудницу, и мягко улыбнулась:

– Я найду себе замену, мистер Кетч. И, как только сделаю это, пришлю вам ее сюда, хорошо? Она будет работать лучше и за меньшие деньги, я обещаю.

– Но…

И, мысленно вздохнув при виде растерянного выражения лица мужчины, на которого работала столько времени, Лайза развернулась и заспешила прочь по коридору.

На выход. Насовсем. У нее много дел.

У нее недостаточно длинные ресницы, тонкая талия и высокие каблуки! Нарастить, завить, затянуть, удлинить – не важно, в каком порядке! Ей нужен фен (парикмахерская?), лак, новая блузка… Туфли, косметика и успокоительное. Ей нужен огнетушитель для мозгов!

Голова не просто дымилась – полыхала и бесновалась проснувшимся вулканом.

Купить чулки, помыть голову… платье… какое надеть платье? И кто сказал, что она вообще должна быть в платье?

Момент Х – восемь вечера. Сейчас только начало одиннадцатого. И кто бы думал, что этот тусклый по настроению день вдруг станет таким ярким?

«Ну-ну, еще не вечер», – ехидно вставил внутренний голос.

Нет, понятное дело, что вечером все снова может пойти наперекосяк, но ведь еще не пошло? А если не пошло, то еще есть шанс?

Заваливаясь в салон «Миража», Лайза улыбалась так широко, что поначалу испугалась собственного веселого, но совершенно дикого отражения в зеркале – это кто там такой счастливый? Кто такой радостный?

Да-да, это она – Лайза, которая этим вечером снова познакомится не с каким-то там придурком – с Маком, самим Маком Аллертоном! Хо-хо! Ее Маком!

Невероятно, но от этой мысли ее счастливая улыбка стала еще шире; на всю парковку загрохотал заведенный мотор.

Спустя десять минут за окнами по третьему разу проплыл один и тот же проспект – кажется, она ездила по кругу. И все потому, что Лайза никак не могла решить: ей нужна одна новая блузка или три, чтобы из них выбрать? Нет, лучше одна, иначе она не определится с выбором до завтра. Но что, если она купит не ту?

Черт, она думает о блузке, как о лотерейном билете: выберешь правильную – Мак откликнется; неправильную – не посмотрит. Тьфу! Если уж он и посмотрит, то не на блузку, а на саму Лайзу, ведь так? Но три блузки лучше, чем одна?

А-а-а-а!!!

А парикмахерская должна быть до блузки или после? Если до, то прическа может рассыпаться, пока она будет ходить по магазинам, а если после, то стилистам может не хватить времени, и тогда Лайза пойдет к Элли «простоволосая».

Ужас, ужас, ужас!

«Ужас – это то, что сегодня ты ушла с работы. Подумай лучше об этом», – посоветовал менторским тоном внутренний голос, но Лайза лишь скривилась – об этом она подумает позже, завтра. А сегодня исключительный, великий день, наивеличайший! Сегодня она должна стать самой красивой женщиной на свете – изнутри, снаружи, везде! Самой прекрасной, сногсшибательной и великолепной Лайзой Дайкин из всех возможных Лайз. Чтобы именно такой ее и увидел Мак.

Она ведь не запала на это платье, нет?

Судя по тому, что последние несколько минут она не могла отлепить себя от расположенного в центре торгового центра стеклянного бокса – липла к нему как медуза, обвивалась прозрачной желейной массой и практически облизала высунутым языком стекло, – запала. Иначе бы она не закапала мысленной слюной мраморный пол, иначе бы смогла собрать в голове фразу более вразумительную, нежели имбецильное «Э-э-э-м-м-м… А-а-а-м-м-м-хм… У-м-м-э-э-э-х-м-м…»

Ее, кажется, не пугал даже ценник в триста девятнадцать долларов.

«У тебя на счету всего две тысячи!»

«И прекрасно, – ласково промурчала Лайза, – как раз хватит на новую сумочку, туфли и прическу».

«Но ведь у тебя есть в шкафу туфли и сумочка!»

«Но ни одна из них не подойдет к этому платью».

Глас рассудка молчал: не то принял яду, не то преждевременно удалился на покой и окончательно на сегодня снял с себя полномочия наставника бестолкового, не поддающегося вразумлению безмозглого шопоголика.

И правильно. Нечего ей голову морочить совестливыми завываниями, когда на кону не просто какие-то несколько часов, проведенные в какой-то компании, – на кону ее личное счастье, можно сказать, многолетнее. Разве триста девятнадцать долларов – высокая за него цена?

Спустя минуту, кое-как отлепившись от бокса, Лайза уже счастливо и почти бессвязно мычала у кассы:

– Ага, вон то… Оно мое! Мое хорошенькое!

– Вы его покупаете? – раздраженно уточнила продавщица.

– Однозначно!

И Лайза, светясь от счастья, побежала следом за звенящей ключами ассистенткой к заветному прозрачному витрине-кубу.

Поиск сумочки и туфель: 2 часа (минус триста десять долларов и двадцать пять центов).

Сооружение вечерней прически в салоне: 2,5 часа (минус семьдесят девять долларов).

Профессиональный макияж: 1 час 5 минут (минус пятьдесят пять долларов).

Итого:

На часах без двадцати пять. Остаток на счету: одна тысяча двести тридцать семь долларов.

Кафе; в одной руке вилка, в другой нож, на столе – шкворчащая на маленькой сковородке курица с овощами: она должна поесть. Должна, несмотря на то что еда встает комом сначала в горле, затем в желудке; должна, потому что не ела с самого утра и потому что не хочет к восьми вечера грохнуться в голодный обморок у ворот особняка Рена.

Жареные блестящие от масла помидоры и перец укоризненно смотрели с блюда, остывая. Наблюдая за тем, как посетительница силится, но все никак не может начать полдничать, к столу приблизилась молоденькая официантка, растерянно потопталась рядом:

– Все хорошо с блюдом, мисс? Вам оно не нравится?

– Нравится, – вымученно улыбнулась Лайза. – Просто оно пока слишком горячее.

– А-а-а. Дайте знать, если я могу вам чем-то помочь.

– Конечно.

Официантка тактично удалилась.

Тем временем Лайза, упершись невидящим взглядом в корзинку со свежим хлебом, уже думала о другом – о том же, о чем она думала до прихода официантки: а что, если Мак придет на вечеринку не один?

Нет, нет, не может такого быть.

А если может?

«Решай проблемы по мере их поступления. Сначала поешь».

Совет был дельным. Застывшая в руке вилка наконец двинулась по направлению к сковородке – мягкий бок куриного мяса проткнули четыре зазубренных зубца, поднесли его ко рту.

Нельзя накручивать себя перед встречей. Это все страх – он всегда отыщет двести тысяч вариантов, как тебя напугать. Ни к чему.

Половина шестого; до встречи осталось два с лишним часа – нельзя нервничать все это время.

Но как же иначе? Когда-то все было куда проще: он догонял, она убегала, – тогда она волновалась за свою жизнь, паниковала, сможет ли сохранить ее, а теперь сидит и переживает о том, что, даже если ей повезет и Мак все-таки придет один, он может вообще не посмотреть в ее сторону.

Паникерша.

И дура.

Не может он не посмотреть, не может. Все равно почувствует, что-то вспомнит шестым чувством, потянется, ведь они… они…

Да кто они друг другу теперь?

Пальцы нервно оторвали от хлеба корочку, вилка теперь двигалась не переставая: Лайза равномерно жевала все подряд – помидоры, лук, перец, курицу.

И что отвечать про ворота? Где отыскать правдоподобную версию?

Рука автоматически потянулась к стакану с соком.

Ладно, про ворота она подумает позже, по пути.

Лайза бросила взгляд на привалившиеся друг к другу у ножки стола пакеты – все, она во всеоружии. Ведь не зря она купила такое дорогое и шикарное платье – оно понравится Маку, обязательно понравится, должно. Пусть он зацепится взглядом за его голубую, выделанную под змеиную кожу ткань, пусть обратит внимание, как темно-синий цвет оттеняет ее глаза, пусть нырнет взглядом в ромбовидный вырез над самой грудью – как раз там, где открывается вид на жмущиеся друг к другу в кружевном бюстгальтере полушария.

Нервы снова сдали; Лайза перестала жевать. Пусть этим вечером Мак зацепится взглядом за что угодно – за ее ноги, волосы, глаза, губы, да хоть за задницу, лишь бы последняя потом часами не шла у него из головы, лишь бы ему стало интересно, кто же это такая – таинственная незнакомка, появившаяся на вечеринке у Элли; лишь бы ему захотелось, увидев ниточку, распутать весь спутанный клубок по имени Лайза Дайкин.

А она будет терпелива – переживет то, что придется приходить и уходить, перетерпит вынужденные разлуки, будет приближаться осторожно и неторопливо, лишь бы только вперед, не назад…

Потому что единственное, что может надломить ее этим вечером, – это равнодушие зеленовато-коричневых глаз. Пустота. Полное безразличие.

«Все будет хорошо, все обязательно будет хорошо», – убеждала она себя. Через минуту пустая сковородка была отодвинута на противоположную сторону стола; Лайза притянула к себе стакан с недопитым соком.

Не верится, что сегодня она увидит его, будет сидеть с ним за одним столом, говорить с ним.

Кажется, с тех пор, как она в последний раз имела возможность любоваться Чейзером с расстояния вытянутой руки, прошла целая вечность.

Спустя десять минут, расплатившись и подхватив с пола объемные пакеты, темноволосая посетительница покинула кафе. А еще через два часа – прихорошившись, переодевшись и причесавшись, – она совершила удивительное открытие: этим утром ей было легче уйти с работы, чем протянуть трясущуюся руку и заставить себя надавить на выпуклую, встроенную справа от резной двери кнопку звонка. Увидев припаркованный перед домом Рена ряд из дорогих автомобилей, она оробела.

* * *

Если так пойдет дальше, ей на всю оставшуюся жизнь защемит лицевой нерв, и она останется кривая и определенно косая.

Не смотреть. Не смотреть. НЕ СМОТРЕТЬ.

Все, чем Лайза занималась последние несколько минут, – это заставляла собственные глаза не скашиваться в сторону – туда, где напротив и чуть левее сидел за столом Мак Аллертон. Это было непростое испытание для ее нервной системы.

О, как же тяжело! Она чувствовала его платьем, кожей, голыми руками, кружевными трусиками и, кажется, даже кончиками волос. Так близко и так далеко. А ее глаза, как камеры с мигающей в них красной лампочкой «Запись включена», желали сфокусироваться лишь на одном-единственном объекте – одетом в темную футболку и черные джинсы темноволосом мужчине.

Боги, как, спрашивается, представитель мужского пола может выглядеть настолько сексуально не в пиджаке и брюках, не в белой накрахмаленной рубашке, не по пояс голый или же в одних трусах, а в обычной футболке?! Куске ткани безо всякого рисунка, натянутой на голое тело!

Ей хотелось видеть все: как он держит вилку, как касается салфеткой губ – этих чертовых губ, при виде которых у нее сводило не только живот, но и разум. Глаза-камеры хотели записать – навсегда отложить в памяти и сохранить – каждую деталь: усмешку, возникающие при ее появлении в уголках глаз морщинки, поворот головы, линию шеи. Заснять широкий разворот плеч, скользнуть по накачанным бицепсам, прошествовать по груди, пересчитать на подбородке щетинки.

Нет, она определенно становилась кошкой из мультика с маслеными глазами и летающими вокруг головы сердечками: осталось только поставить на стол локотки и призывно захлопать ресницами – и тогда всё, конец, дело проиграно! Аллертон в жизни не посмотрит на влюбленную с первого взгляда, разлегшуюся готовым на все у его ног ковриком дурочку.

«Держи себя в руках! Делай вид, что его вообще не существует. Его нет, его нет, его нет!»

Но он был.

Разговаривал, смеялся, сидел напротив, изредка таскал с салатной тарелки оливки, и закидывал их в рот, и потягивал из стакана вишневый морс, – и она ежесекундно боролась с проклятой шеей, которая мечтала только о том, чтобы дать голове шанс повернуться в нужную сторону.

«У тебя тоже есть оливки. Вот на них и сосредоточься!»

Несмотря на появление в компании нового незнакомого человека, ее встретили приветливо и даже дружелюбно, почти без настороженности. Первым к ней подлетел Дэйн и тут же сгреб в объятья, похлопал широкой лапищей по спине и представился: самый лучший парень в компании. А после поздоровались и остальные: Халк, Шерин, Аарон, Баал, Дэлл и Стивен. Последнего в объятья хотелось сгрести ей самой – оказывается, она соскучилась по доктору.

Руку Мака Лайза пожала со стеклянными глазами. Несмотря на его удивленный в момент узнавания взгляд, она умудрилась не пошатнуться на двенадцатисантиметровых шпильках, вежливо улыбнуться и первой выпустить его пальцы из своих. Первой отвернуться, первой сделать вид, что он ей неинтересен.

Один – ноль в ее пользу.

Но получасом позже игнорировать близкое присутствие Аллертона в одной комнате стало практически невозможной задачей. Что-то в нем было магическое, жаркое, зовущее, не позволяющее забыть о том, что он находится так близко – всего в полутора метрах, если быть точной, – в ней определенно включился внутренний измеритель дистанции.

Узкое – ее распрекрасное, синее и такое дорогое – платье слишком сильно сдавливало бока; рот пересыхал; искусно приготовленные Антонио королевские креветки в оливково-чесночном соусе с пряными травами смотрели с тарелки черными глазами-бусинами; Лайза аккуратно – больше для занятости рук, нежели для последующего съедения – расчленяла их ножом. Завитые и распущенные волосы лезли в тарелку – она не откидывала их с одной целью: не дать увидеть сидящему напротив мужчине, что ее щеки покрыты красными пятнами. Ведь покрыты? Так почему-то казалось.

«А где Меган? – то и дело в порывах забытья хотелось ей спросить сидящего справа Дэлла. – Почему она не пришла?»

«Нельзя! – тут же шипела она на себя мысленно. – Ты не знаешь о Меган! Ты вообще тут ни о ком ничего не знаешь, ты помнишь об этом?!»

Кажется, она не помнила.

Изредка ее вовлекали в вежливый и ничего не значащий дежурный разговор: а кем вы работаете? Давно ли знакомы с Эллион? А дизайн интерьеров – это интересно?

Конечно же, больше всех заботилась о комфорте Лайзы Шерин – старалась, чтобы незнакомка не чувствовала себя в новой для нее компании одинокой. Какая душевность! Только теперь эта поддержка выходила боком – Лайзе постоянно приходилось отвлекаться от креветок, ловить на себе редкие и на первый взгляд незаинтересованные взгляды Мака, улыбаться, отвечать. И это раздражало. Раздражало еще и потому, что ей постоянно хотелось покачать головой и выдать что-нибудь убийственное, наподобие фразы: «Шерин, да ты же тысячу лет меня знаешь! К чему эти дурацкие вопросы?»

Как «к чему?» К тому! К тому, что эта Шерин ее не знала, и Лайза мысленно страдала.

Ни один из них не знал ее (если не считать хозяев дома), и потому за столом, помимо расспросов новой гостьи о ее месте работы и увлечениях, велись вежливые беседы на исключительно отвлеченные темы. Ни тебе подробностей о недавно выполненном задании (а как бы ей хотелось узнать новый поворот в истории с ненавистной бандой!), ни единожды упомянутого вслух имени Дрейка, ни шуточек о тренировках с оружием на полигоне, ни даже знаменитых перепалок между снайпером и доком. Куда все подевалось?

От ощущения, что из-за нее компания не может позволить себе расслабиться, Лайзе становилось некомфортно, душно, неправильно. Все должно быть не так – раскованнее, смелее, душевнее! Должен быть смех, подколки на интимные темы, привычное подтрунивание, пьяный, но привычный и родной спор о правильности установленного Комиссией режима…

И почему нет Логана? Почему почти никто, кроме Эльконто, не пьет? Все за рулем?

Когда Антонио радостно провозгласил о готовности основного блюда и гордо внес его в комнату, со своего места поднялась Элли. Незаметно подкралась к спинке Лайзиного стула, положила руку на плечо подруги и сжала его.

«Держись, – говорила она мысленно, – еще не вечер. Все еще получится».

«Да, получится», – качнулись темные локоны. Вот только Мак ни разу не заговорил с ней. Ни разу не задал даже дежурного вопроса, ни разу не выказал любопытства, ни одним жестом не выдал, что столько времени корпевшая над собственной внешностью дама ему хоть сколько-нибудь интересна.

Черт, все катится куда-то не туда…

С тщательно замаскированной в глазах тревогой наблюдал за Лайзой Рен.

Ситуация внезапно изменилась тогда, когда, вытолкав с места молчаливого Аарона, на стул слева от нее вдруг опустился Дэйн.

– Все, иди, дружище, погуляй! Дай теперь я посижу с дамой, ты уже свое «посидел».

– Это в смысле «Раз вы уже полчаса на мне лежите и не можете ничего сделать, уступите место другому»?

– Вот-вот! С полуслова понимаем друг друга! – ухмыльнулся Эльконто.

– И куда я должен переместиться? На твою потную сидушку?

– В моем доме нет «потных» сидушек, – вмешался Рен.

– Ага! – мистер Белая Косичка под возмущенное ворчание сдвинул в сторону чужие приборы и тарелки, водрузил на их место свои и с радостным кряхтением устроился рядом; Канн нехотя ретировался.

Лайза распахнула глаза и напряглась. Неужели Эльконто задумал с ней флиртовать? Нет, только не это! Вот Создатель, только не это! Ани на него нет – Ани со скалкой, которая выбьет из его блондинистой головы всю дурь. Ну зачем ей, спрашивается, рядом Эльконто?

Быстрый изумленный взгляд на Элли – мол, что происходит? Та недоуменно пожала плечами. «Он сам так решил, это не моя идея».

«Ну так сделай что-нибудь! – молили синие глаза. – Убери его от меня!»

Подруга едва сдерживала хихиканье.

– Ну что, мисс? – тем временем удобно расположился слева балагур. – Как вы поживаете?

Лайза едва не поперхнулась от внезапно возникшего в басовитой речи снайпера оттенка тона профессионального дамского угодника.

– Благодарю вас, отлично, спасибо. А вы?

– Тоже ничего, благодарю. Теперь гораздо лучше, когда имею возможность рассмотреть вас поближе.

Стоило Лайзе наткнуться взглядом на слащавую улыбку Дэйна – локоть на столе, голова на руке, губы растянуты, – и ей тут же захотелось дать соседу в лоб. Какие ласковые глазки, какие нежно хлопающие белобрысые реснички, какой ажур!

«Прибереги это все для Ани-Ра, идиот!»

Нет, вагонетка под названием «этот вечер» однозначно начала сходить с рельсов; напротив впервые за последний час, сложив руки на поясе, с интересом наблюдал за беседой Мак.

– А почему вы совсем ничего не пьете? Только морс, я заметил.

«Потому что, если я выпью хоть каплю, меня сорвет с катушек, и я расскажу вам всем ваше ближайшее будущее примерно на год вперед. Вы ведь этого не хотите?»

Она могла бы ответить именно так, ага, и тогда вагонетка не просто сошла бы с рельсов – она полетела бы в пропасть. Пришлось отделаться чинным «Я за рулем».

– Ну, мисс, мы все тут за рулем. Некоторые – за рулем чужой машины, возможно, если перепьют. А вообще вас с удовольствием кто-нибудь докинет до дома, я уверен. А если не докинут, то у Рена в особняке имеется примерно пять свободных спален…

– Шесть, – услужливо уточнил хозяин дома; кажется, на их диалоге теперь сосредоточилась вся честная компания. Как же! Балагур принялся обхаживать подругу Элли – на это стоило посмотреть!

Лайза растянула губы, надеясь, что за улыбкой не слышен скрежет ее зубов.

– Видите ли, приличные дамы не приучены много пить. К тому же утром на работу, сами понимаете – рано вставать.

«Нет у тебя работы».

«Неважно».

– Так то же «много»! А вы даже бокальчик не опрокинули, все морсик да морсик. Знаете, а у меня есть одна теория, почему вы отказываетесь от спиртного. И жизнеспособная!

– Да ну? И какая же?

Разговор постепенно начал ее забавлять.

– Вы просто не хотите расслабиться!

– Неправда.

«Знал бы ты, как хочу».

– Да-да, сидите такая напряженная, как будто вам кол в позвоночник вогнали, и зря, между прочим! Вы просто боитесь начать улыбаться.

– С чего бы мне этого бояться?

– А с того, что тогда у нас есть шанс вам понравиться. Понимаете, если вы расслабитесь, то случайно можете заметить, что мы – парни компанейские, приятные, услужливые, обходительные…

Кажется, в ход пошла тяжелая артиллерия.

– …Образованные, понимающие, разносторонне развитые, – разливался соловьем Дэйн, не замечая сарказма в выражении лица собеседницы, – с хорошими манерами, характерами…

– …Профессией?

– И профессией тоже. Как без этого?

«Угу, ты еще признайся, кем работаешь!»

– И кем же вы работаете?

– Кхм, – Эльконто на секунду запнулся – его лицо приобрело то самое растерянное выражение, которое появлялось всякий раз, стоило снайперу включить мозг на несуществующую шестую передачу. – Я? Ну… Я продаю компакт-диски в магазине.

– Правда? – развеселилась Лайза. – Как интересно! И кто сейчас в моде, какие певцы? Кто на этой неделе занял верхнюю строчку хит-парада?

– Э-э-э, я не следил…

– Ну как же так! Это же ваша профессиональная необходимость – знать, кто будет лучше продаваться, выставлять диски этого исполнителя на полочку «Хит продаж».

Лайза предпочла не заметить ни притворно нахмуренных тонких бровей Элли, сообщающих ей «Эй, лучше не надо!», ни попытки Рена сдержать расползающиеся в ухмылке губы – тот-то знал, что снайпер только что наступил на мину.

– Понимаете, – Эльконто наивно мигнул и прочистил горло, – я всего лишь расставляю диски на полках. Я ведь не владелец, а владелец, наверное, знает лучше.

Какая неудачная попытка вывернуться! А Лайза, кажется, впервые с того момента, как переступила порог этого дома, наслаждалась вечером.

– Вы всего лишь расставляете диски? – с притворным сочувствием удивилась она. – Хм, а ведь у вас такая внешность! С ней вам подошли бы десятки других профессий.

– Правда? – ее сосед оживился. – А каких?

– Ну, вы могли бы пойти работать барменом.

– Почему барменом?

– Потому что на вас бы западала вся женская аудитория, и тогда продажи спиртного выросли бы в десятки раз. – Она рассуждала, как прожженный маркетолог. – Дамы бы мухами кружили вокруг вас, пытаясь добиться внимания. Конечно, вы бы преуспели!

– Думаете?

Ой, кажется, сейчас она направит мыслительный процесс блондина с косичкой совершенно не в то русло. Не приведи Создатель, он задумается над ее словами, и тогда прощай, Ани-Ра; Лайза тут же поспешно продолжила:

– Или вы могли бы пойти работать фитнес-тренером. Да-да! И именно ваш зал бы посещала вся женская округа. С такой-то фигурой!

– А вам нравится моя фигура?

На эту провокацию Лайза не поддалась – она здесь не за этим.

– У вас такие огромные бицепсы, такая мощная шея и могучая спина! Если бы я не знала, что вы продаете компакт-диски, я бы предположила, что вы военный и изо дня в день бегаете с винтовкой наперевес.

– Да? – теперь челюсть Эльконто отвисла до пола, и он неумело попытался это скрыть; со стороны Рена послышалось невнятное хрюканье. Улыбался с дальнего конца стола Халк, с интересом слушал беседу Дэлл, даже равнодушный до того Баал оживился.

Мда, наконец-то Лайза сумела привлечь всеобщее внимание.

– А вы никогда не думали о том, чтобы стать военным? – она по-кукольному похлопала ресницами. – Конечно, там нужны недюжинные аналитические способности, хорошая подготовка, великолепный ум, разносторонняя развитость и смекалка, но это все у вас есть! Вы сами хвалились этими чертами в начале нашей беседы, разве не так? Поэтому вы бы определенно подошли!

Шах и мат. Эльконто удрученно замолчал и почему-то уставился на Лайзу с восторгом.

Черт!

Такими разговорами она окончательно покорит его сердце уже через минуту.

«Ани, прости-и-и! Это не я! Я не об этом пыталась ему сказать!»

– А вам что, нравятся мужчины исключительно военной профессии?

Если бы эту фразу произнес Дэйн, Лайза бы лишь рассмеялась в ответ, но, увы, эти слова произнес низкий голос, от звуков которого ее сердце гулко стукнуло и тут же провалилось в бездонный колодец, – с сарказмом, со вздернутыми вверх бровями, со всем скептицизмом, на который был способен, этот вопрос выдал Мак. И пока она искала наиболее подходящий из тысячи возможных вариантов ответ – вот он, ее шанс поддержать беседу с нужным оппонентом! – Аллертон продолжил:

– Или же по профессии вы определяете, подходит ли вам мужчина? Скажем, имеет ли он вообще шанс на то, что вы снизойдете до беседы с ним?

Что?! Да как он смеет ее подкалывать?

В глазах Лайзы мелькнула ярость, а в приторно-сладкий голос просочились ядовитые нотки:

– Да будет вам известно, уважаемый, что профессия для меня не имеет особого значения и не имела бы даже в том случае, если бы я искала себе спутника жизни. А я его не ищу!

– Ах, почему не ищете? – тут же схватился за сердце Эльконто. – Мисс, не рубите сплеча, я ведь могу и не пережить!

– Да не паясничайте вы, – огрызнулась она, не поворачиваясь.

– Может, дама уже нашла? – усмехнулся Чейзер. – Ты, кажется, забыл спросить.

– Кольца нет! – снайпер тут же сгреб ладонь Лайзы, поднес ее пальцы к своим глазам и принялся близоруко, по-стариковски рассматривать их. – Видишь? Нет кольца, нету!

«Дома оставила», – насмехались зеленовато-коричневые глаза напротив.

– Мак, она просто не хочет давать праздных обещаний! Да, мисс? Вы принадлежите к категории тех великодушных женщин, которые не хотят, чтобы у кого-то разбилось сердце, верно?

«Пока в этой комнате находится только один человек с разбитым сердцем, и это я».

Она не произнесла этого вслух, но поднялась с места, вытянула свою ладонь из чужих рук и как можно вежливее произнесла:

– Простите. Я вас оставлю. Мне нужно в дамскую комнату.

Он издевался над ней. Насмехался, подкалывал, язвил, а ведь они толком и не познакомились.

Что за характер? Сволочь.

В этот момент она ненавидела Мака и восхищалась им. Восхищалась, потому что, если бы в той комнате на ее месте сидела другая женщина, у нее не было бы ни единого шанса подкатить к Аллертону с флиртом – тот мягко и почти нежно вкатал бы ее в землю бульдозером.

«Как только что вкатал и тебя».

Ничего, она переживет. Ей бы только найти способ поговорить с ним наедине – начать новый диалог, другой, правильный. Чтобы не с Дэйном под боком и не с аудиторией из семи мужчин и двух женщин – какой «правильный» разговор может получиться, когда вокруг столько ушей?

А ведь хорош… Он все так же хорош.

И все так же далек от нее, как и до прихода в этот дом.

Грудь давило от эмоций: тягостного ожидания, жажды чуда, раздражения, обиды и нежности. Какой странный коктейль. И еще одиночество – именно его она так остро ощущала теперь, стоя в тихой, пустой и темной комнате.

В глубине сада виднелись темные стволы дубов, на зеленые газоны опустился плотный вечер.

Август. Другой мир, другое время; полная гостей комната. Она вернется туда позже – просто немного постоит, подумает, соберется с силами. Закроет сердце новым слоем панциря, если получится.

Стоило ли покупать платье?

Лайза прижалась лбом к прохладному стеклу и застыла. Ее не потеряют. Наверное. Минута или две у нее есть.

Она закрыла глаза.

В какой-то момент ей показалось, что за спиной раздался шорох – не близко, но и не далеко, в дверях.

Сердце стукнуло возбужденно: Мак? И тут же набросила ледяное покрывало логика: пришла утешить Элли. А следом – испуг: а вдруг это Эльконто, и придется бить его по рукам?

Лайза резко обернулась и застыла на месте; дыхание прервалось. В дверном проеме – Чейзер, его силуэт она не спутала бы ни с чьим другим никогда в жизни.

Пришел. Он зачем-то пришел!.. Ее невидимый хвост тут же заколотил по полу, но мелькнувшую в глазах радость пришлось замаскировать – ее лицо хорошо видно ему, стоящему в проходе, а вот ей его лица почти не разглядеть. Лишь массивный, высвеченный контровым светом разворот плеч, скрещенные ноги и стакан в руках – он принес с собой морс.

Тишина, облокотившийся на косяк мужчина, и слышимый ей одной равномерный грохот сердца.

– Это теперь называется «дамской» комнатой? – раздался насмешливый вопрос, и темноволосая голова качнулась, указывая не то на малую гостевую комнатушку, не то на библиотеку, в которой она пряталась от всех последние несколько минут.

– Любая комната становится «дамской», когда требуется подумать.

Лайза прочистила горло; ее пальцы сжали прохладный подоконник. До ноздрей долетел тонкий, почти неуловимый аромат парфюма «РиоНоро». Показалось? Он пользовался таким. Давно.

– Забавно, – Мак на секунду перевел взгляд на стакан, который держал в руке, но пить не стал, – а ты умнее, чем пытаешься казаться.

По позвоночнику Лайзы расплылось теплое пятно – это что, комплимент? Или новая насмешка? И здесь, в темном помещении, они почему-то перешли на «ты».

– Каждый видит то, что хочет видеть, не так ли?

Ей бы думать о мудрости собственных ответов, а она думает о платье – оно ему понравилось? А туфли? Ему понравилось хоть что-нибудь?..

– Ты хорошо увиливаешь от ответов, заставляя собеседника раскрыть свои намерения. Ловко.

– Я просто шучу. Ничего особенного.

– Я так не думаю.

Человек в дверях усмехнулся.

Он восхищался ей? Просто прощупывал почву? Зачем пришел? Ну почему в голове в этот момент пустота? Ей бы сейчас флиртовать, начинать плести умное и хитрое женское кружево, аккуратно заманивать в сеть, пробуждать интерес, а вместо этого она стоит и тает от того, что они одни, что Мак так близко, что она чувствует его запах.

«Ты болонка! Увидела его и развалилась на коврике пузом кверху, – мысленно пнула себя Лайза под зад. – Соберись!»

Но как собраться, когда ей не хочется ни умных диалогов, ни каких-либо доказательств «Я – твоя женщина», ни вообще думать о чем-либо? Подойти бы сейчас к своей родной и одновременно неродной второй половинке, уткнуться бы носом в теплую грудь, почувствовать бы в волосах ласковые пальцы и прошептать: «Я так по тебе скучала…» И услышать: «Я тоже, малыш. Очень».

Погрузившись в невеселые, но такие манящие мечты, Лайза едва не пропустила мимо ушей начало следующей фразы.

– А я, вот, пользуясь случаем, хотел бы кое-что спросить…

– Что я делала у твоих ворот, – она завершила предложение за него. Не вопросительно – утвердительно.

Секундная пауза.

– Да. Об этом. Ты действительно умна.

На этот раз комплимент прошел мимо ушей; на полную катушку заработал мозг – этот диалог она проигрывала в воображении, пока ехала сюда, и теперь почти спокойна.

– Я просто спутала дом.

– Спутала дом?

Черные брови поползли вверх – она не видела этого, знала.

– Да, спутала дом.

Она не собиралась ничего пояснять дополнительно: меньше информации – меньше потенциальных ловушек для нее самой.

– И поэтому трясла ворота со словами: «Откройтесь?»

А у Мака хорошая память.

– Да. Я думала, что хозяин дома прячется от меня внутри, он мне кое-что должен.

– Хм, – теперь Чейзер улыбался, она чувствовала это. А он, похоже, чувствовал ее игру. – А почему, увидев меня, ты с правдоподобным расстройством спросила: «Разве ты меня не помнишь?» Ты действительно выглядела расстроенной.

У Лайзы кольнуло сердце. Она не выглядела расстроенной – она была расстроенной. Самой расстроенной женщиной на свете, какую только видел в тот день мир Уровней.

– Я повела себя неадекватно. Дело в том, что я тебя узнала – Элли о тебе рассказывала – и почему-то подумала, что мы встречались и ты меня запомнил. Видишь ли, стоило твоей машине оказаться позади, как я сообразила, что перепутала дом, и напугалась.

– Ты меня узнала по фото? Разве у Эллион есть мое фото?

Черт бы подрал этого Охотника – он всегда найдет, как загнать в угол.

– Я узнала тебя по машине.

– Машине?

На этот раз его брови точно образовали две дуги, выражая «Так я тебе и поверил».

– Да, по машине, – непринужденно соврала Лайза. – Видишь ли, ты единственный человек в городе, имеющий такую машину, а машинами я интересуюсь. У тебя самый быстрый автомобиль четырнадцатого Уровня – «Фаэлон».

Сказала… и запнулась.

Она не должна была выдавать названия, не должна! Прототип стального коня Чейзера, как и его марка, были строго засекречены.

В комнате повисла напряженная тишина.

– Элли не знает названия моей машины.

Тихие слова, раздавшиеся от двери, прозвучали приговором.

– Его знает Рен, – внешне спокойно ответила Лайза.

Ее сердце билось так сильно, что казалось, все тело сотрясается; сейчас или никогда! Или Мак распознает ложь, или же Рен действительно знает название его машины. Черт-черт-черт! А он знает?! Секунда… Вдох… Вторая… Еще более глубокий вдох… Третья… Лайза задержала дыхание – попросту не могла больше дышать.

Спустя пару мгновений фигура в дверях качнулась.

– Хорошо, я понял.

Он понял что, что?! Что Рен не знает название его машины? Что версия Лайзы правдоподобна? Что следует сделать выволочку Декстеру за то, что тот выдал название его машины? Бл…! И почему с Маком всегда так сложно?

Ухватив глазом крохотное движение – Аллертон собирался развернуться и уйти, – Лайза качнулась вперед, шагнула навстречу.

– Подожди.

– Что?

– Ты… – беда, она не знала, что сказать, как именно его удержать – они ведь толком не поговорили. О важном. – Ты не делай поспешных выводов…

– Я их не делаю.

– Делаешь.

Она вдруг, сама не понимая зачем, шагнула еще ближе.

– Ты ведь совсем меня не знаешь. Все может оказаться не так, как ты думаешь…

В ответ тишина. И вопросительный знак в воздухе.

– Не торопись, дай себе время узнать меня лучше… – она явно ступает на опасную территорию, возможно, давит, но как остановиться, когда сейчас или никогда?

Когда она успела подойти к нему почти вплотную? Когда… ведь всего два шага… Или три? Четыре? В нос прокрался предательский запах «РиоНоро»; сознание Лайзы окончательно помутилось. Он так близко, невероятно близко – она кожей чувствует его тепло, почти слышит, как бьется в груди его сердце. Боги, не заставляйте ее ступать назад, только не теперь, когда он рядом, когда так хорошо…

– Мне кажется, что мы… – слова толпились в горле, путались, выходили не в том порядке, – мы могли бы… заинтересовать друг друга.

– Да?

Теперь его губы были на уровне ее уха; Лайза чувствовала теплое дыхание – балдела от этого и одновременно глупела.

– Мы оба умны… наблюдательны… необычны, – Господи, она говорит как Эльконто, – мы оба нетерпимы к глупости, разве не так?

– Вполне возможно.

Это «да». Он сказал «да»!

– Мы оба тщательно выбираем, с кем общаться, как проводить время, любим раж и адреналин…

– И-и-и?

Ее волоски на виске шевелились от шепота его губ.

– И… Я думаю, мы могли бы понравиться друг другу. Ты ведь видишь, у нас схожие характеры…

Все, она была готова разлечься прямо тут – только скажи, только позови, только дай знак…

– Схожие характеры? – промурчали ей в ответ.

– Конечно, схожие.

А как же еще?

– А я так не думаю.

Лайза широко распахнула глаза – выпала из небытия.

– Это почему?

– Ну хотя бы потому, что я не веду себя как шлюха, а ты ведешь.

– Что-о-о-о?!

Ее отнесло назад так быстро, как не могло бы, даже если бы сзади привязали цепь и пристегнули ее к взлетающему самолету.

– Да ты… – прежде чем обрести способность говорить, ее рот беззвучно открылся и закрылся еще раз пять. – Да как ты смеешь? Да ты вообще… кто такой… чтобы называть меня шлюхой?

Мак тем временем невозмутимо допил морс и поставил стакан на ближайшую полку.

Лайза глазам своим не верила: этот самодовольный говнюк только что оскорбил ее и теперь собирался спокойно уйти?!

– Да ты хоть знаешь, кто я…

«Кто я тебе?! – хотелось заорать ей на весь этаж. – Кто?! Я?! ТЕБЕ?! Ты хоть знаешь, что именно я – ТВОЯ БУДУЩАЯ ЖЕНЩИНА?!»

Нет, этот двухметровый гад, очевидно, не знал, потому что, пока она дымилась, переливалась оранжевыми углями, исходила волнами ярости и шипела, он, оставив пустой стакан стоять на полке, преспокойно удалился прочь по коридору.

Она не кинулась следом, нет.

Раскрасневшаяся от напряженной умственной работы, скрипя зубами от ярости и сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони, она стояла у окна еще ровно три минуты. Три минуты, за которые формировался чрезвычайно опасный, крайне рискованный и сумасшедший по замыслу план мести.

О да. Лайза Дайкин. Мир определенно забыл, кто такая Лайза Дайкин. Может быть, она пока не Аллертон, но она уж точно не бесхребетное и не беспомощное скулящее после пинка существо.

Шлюха?

Сволочь!

Он будет облизывать ее ботинки.

После того, как сто-пятьсот-тысячу раз подряд попросит прощения.

Едва нахмурив тонкие брови, с идеально ровной осанкой, Лайза решительно оттолкнулась от подоконника и прошествовала на выход из комнаты.

В гостиную она вошла не просто быстрым шагом – процокала с гордо поднятой головой, резко отодвинула свой стул, поставила ладони на стол, наклонилась вперед, по направлению к уже расположившемуся с друзьями Чейзеру, и громко, с вызовом и расстановкой произнесла:

– Дуэль.

В комнате моментально повисла тишина, в которой Лайза, прищурив синие глаза, холодно повторила:

– Мак, чертов, Аллертон, я вызываю тебя на дуэль.

– Она что, стреляться с ним собирается? – ошарашенно прошептал Дэйн, обернувшись к Рену. Тот даже не отреагировал – как и все, сидел с покоящейся на коленях челюстью.

– Лайза, ты чего? – раздался полный паники окрик Элли.

– Трасса НХ1, начальная точка – первый километр, конечная – поворот на Хааст, – сообщила та в полной тишине; зеленовато-коричневые глаза напротив прищурились. – Ты проиграешь.

– Что ты ей сделал такого?! – посыпал вопросами, глядя то на фурию-Лайзу, то на сжавшего губы Мака Эльконто. – За грудь ее пощупал без согласия?! Хорошо, что я за ней не пошел, всех яиц бы теперь нафиг лишился…

– Ты. И я, – перебила снайпера черноволосая бестия в синем платье, глядя исключительно на одного-единственного человека – сидящего за столом преследователя. – Через час.

– Это сумасшествие… – прошептал кто-то.

– Против Чейзера?

– Бессмысленно…

– Тупняк…

– Она проиграет.

– Однозначно.

– Лайза! – снова попыталась окликнуть подругу Элли – безрезультатно.

Теперь в этой комнате находилась не компания, нет – в ней были двое. Разъяренная женщина-кошка и ее мужчина-враг. Мужчина, который смотрел через стол холодно, с презрением, молча.

– Через час, видишь ли, – наконец соизволил ответить он со всей иронией, на которую был способен, – у меня вечеринка с друзьями. Здесь.

Четко очерченные губы дернулись в дерзкой усмешке.

Он еще смеет ей дерзить? После всего?

Лайза наклонилась ближе – теперь ее грудь нависала над тарелкой с салатом.

– Ах так? – проворковала она сладко. – Ну тогда, конечно, ешь, пей, наслаждайся. А медальку с цифрой «2» я вышлю тебе по почте.

Невидимый и прицельно точный удар под яйца. Зашипел даже Дэйн.

Вот теперь Аллертон был зол: она видела это по сжатым челюстям, по прорисовавшимся желвакам, по плескавшейся в глазах ярости, – он был в секунде от того, чтобы скрутить засранку прямо здесь, на полу в чужой гостиной. Но ведь нельзя: друзья, вечеринка – нужно вести себя прилично. Прилично, да. Вот только теперь ему хотелось отомстить ей не меньше – за унижение перед всеми, за сучью дерзость.

– Ты обречена, – произнес Мак тихо, на что его собеседница тут же осклабилась шире:

– Нет, проиграешь ТЫ. И как только сделаешь это, ты не только извинишься за свое недавнее поведение…

– Ты точно ее ни за что не щупал?! – обреченно, зная, что не получит ответ, ввинтил-таки снайпер.

– …Но и самолично, в собственном гараже у меня на глазах, оттюнингуешь мою машину. Заменишь ей мотор и каждую деталь, а после отполируешь и начистишь бархатной тряпочкой, – выплюнула конец фразы Лайза.

– А у тебя ничего не слипнется? – с опасным блеском в глазах поинтересовался Мак.

– Не надейся. Ну так что, мне бежать за конвертом и готовить почтовые марки? Ты отказываешься от поединка?

– Если бы я соглашался на поединок с каждой дурой, дур на этом свете стало бы значительно меньше.

Едкий ответ. Злой.

Пальцы Лайзы скрючились на скатерти – еще чуть-чуть, и ткань порвется до дыр.

Ему предстоит отработать еще сто извинений за «дуру».

Вокруг встревоженно зароптали; атмосфера в комнате накалилась до предела, но большинство взглядов, как ни странно, сосредоточились не на Лайзе – на Чейзере. Теперь ответ был за ним.

– А что я получу в случае выигрыша? Ты забыла озвучить этот пункт.

Секундная тишина.

– Мою машину.

Аллертон безжалостно усмехнулся.

– Приз того не стоит.

«Не стоит? Да что он знает о „Мираже“ и о том, как он дорог для меня!»

В этот момент она была готова вцепиться Чейзеру прямо в горло, но своим внезапным вмешательством ее остудил Рен.

– Стоит, – вдруг подал голос он. – Ты не знаешь, что у нее за автомобиль.

– Стоит? – взгляд Охотника на секунду сместился на Декстера, затем снова сфокусировался на стоящей перед ним девушке. – Что ж, хорошо, я принимаю вызов. Только не проси потом о пощаде – я предупреждал.

Лайза улыбнулась ему, мысленно обнажая бритвенно острые клыки.

– Хороший мальчик. Молодец, – похвалила она ровно и недобро – так намеренно, чтобы позлить, гладят против шерсти кота.

Так он ее когда-то называл – «хорошая девочка»? Вот и пусть побудет теперь на ее месте. Хорошим мальчиком.

Лицо Охотника превратилось в непроницаемую маску.

Давно ему никто не налаживал хорошего пинка, так? Ничего, лишним не будет. И, не обращая ни на кого внимания, она сдернула со стула накидку для платья, развернулась на сто восемьдесят градусов и зашагала прочь.

Никто не посмеет оскорблять ее – ни в этой временно́й ветке, ни в какой другой.

Она – Лайза Дайкин. И если некому больше вступиться за ее честь, она отстоит ее сама.

– Через час, – бросила она глухо, прежде чем толкнуть стеклянные двери.

Элли нагнала ее уже на улице – вылетела из теплого дома в сумеречную прохладу следом за подругой.

– Лайза! Лайза! Что ты делаешь! Ты же проиграешь!

– Так мало ты в меня веришь, да? – дверь «Миража» захлопнулась с громким стуком, глухо зарычал мотор.

– Я верю! – руки заломлены, а в глазах слезы. – Но что будет, если выиграет он? Он ведь не простит, Лай…

– Он не выиграет, – зло отрезали из-за опущенного стекла. – Не здесь и не сегодня.

– Ты в этом уверена?

– Как никогда раньше. Мне пора, Элли.

И Лайза резко надавила на газ – ей еще нужно успеть переодеться, заправиться и сменить обувь.

В зеркале заднего вида осталась стоять закутанная в бежевую кофточку тонкая женская фигурка; вечерний воздух пах близким дождем.

«А если он не извинится, не прощу я».

Это она произнесла уже ветровому стеклу и расстелившейся впереди пустой дороге.

* * *

Она выиграет. Выиграет, и это не пустая самонадеянность.

Лайза смотрела на мелкие точки на ветровом стекле: снаружи моросил дождь, а внутри головы царила почти стерильная пустота – полное безмыслие, штиль. Ни нервозности, ни дрожи – их нет у того, кто выходит на самую важную битву своей жизни.

Собранность, тишина, спокойствие.

Справа высился дорожный знак «НХ»; ниже к столбу был прибит прямоугольник с цифрой один – отсюда шоссе Нордейл-Хааст брало свое начало.

Глядя на него, Лайза мысленно улыбалась: сколько раз в прошлом она стояла у этой отметки – у этой самой отметки? И каждый раз на немой вопрос разум выдавал абсолютно точный ответ: восемьдесят два.

Сегодня она стоит здесь в восемьдесят третий.

Почему?

Нет, они не знали… Они думали, Лайза спятила. Вызвала на дуэль Охотника, чью машину невозможно обогнать, и… отчасти были правы. Были бы правы в том случае, если бы Чейзеру надерзил, а после пригласил бы посоревноваться кто-нибудь другой, потому что тогда бедолаге грозил не просто полный провал – ему грозил бы пожизненный позор: «Уважаемый, как можно было? Вы в своем уме? Нет, должно быть, у вас совсем нет мозгов: это ведь Преследователь! Человек, получивший свое имя именно потому, что от него еще никто не смог уйти…»

Она не собиралась от него уходить; этим вечером она собиралась его обогнать.

Ей бы никто не поверил. Как? Если мощность мотора «Фаэлона» примерно на треть превосходила мощность движка «Миража»?

Без шансов?

Лайза холодно усмехнулась – так кажется.

И да, она обиделась в той комнате. Она не шлюха, она всего лишь – от воспоминаний Лайза прикрыла глаза, потому что болью отозвалось сердце, – она всего лишь отозвалась на знакомый запах, на близость родного тела, она (какая глупость) хотела просто постоять рядом… На мгновенье забылась, потонула в иллюзиях, соскользнула из-за воспоминаний за грань, подобно беспечной и наивной бабочке, приняла чужой факел за солнце, приблизилась…

Зря. Потому что точно так же пахнущий и выглядящий как Мак мужчина не был ее Маком.

Заблуждение. Ловушка.

А как легко поддаться…

Да, с точки зрения чужого человека она вела себя чрезмерно раскованно: почти обвивалась вокруг, шептала нежные слова, призывала к знакомству – вела себя как… шлюха.

«Не вела!»

Да даже если и вела. Плевать, им не понять. Никому из них не понять…

Снаружи все сильнее накрапывал мелкий дождик: он ей не помеха – скорее, помощь. Лайза смотрела на стразинки-капельки с грустной задумчивостью.

«Никогда не выказывай заинтересованности – вскинут подбородок и презрительно фыркнут. Не предлагай сердце – бросят под ноги и наступят, уходя…»

Она приблизилась слишком рано, не утерпела, но больно от того не меньше.

Хотя (тут она не могла не признать) именно этим словом Чейзер не только отрезвил ее сдуревшую потребность в ласке, но и дал прекрасный шанс случиться тому, что случалось сейчас, – гонке. Ведь чем еще, если не этим, можно заинтересовать Охотника? Это теперь ей стало понятно, что не внешностью, не высокими каблуками и уж точно не готовностью отдаться в темной комнате.

А тогда еще теплилась надежда.

Бывает.

Ее отражение в зеркале вновь хмыкнуло, но глаза остались печальными – их улыбка не коснулась.

Лайза посмотрела на часы – двадцать один пятьдесят семь; гостиную она покинула в девять одиннадцать, значит, до прибытия соперника еще четырнадцать минут – есть время подумать, повспоминать. Взгляд сам собой сместился на тонкую, мокнущую снаружи ножку дорожного знака.

«Нордейл – Хааст», километр первый – как много воспоминаний связано с этим местом.

Застывшая лента памяти словно только и ждала, когда к ней обратится внутренний взор: затрещала, закрутилась, начала чередовать кадры и показывать фильм о событиях четырехмесячной давности, который Лайза тогда, как и теперь, смотрела с удовольствием.

– Я никогда не стану таким хорошим водителем, как ты.

– Станешь.

– Нет. Таким надо родиться.

– Неправда. Да, некоторые качества должны быть врожденными; все остальное – тренировка.

– Не верю.

Они не впервые спорили об этом. Диван, гостиная, ее голова на его плече, сплетенные вместе пальцы.

– Это все машина! У тебя она…

– Не в машине дело, принцесса, – губы Чейзера коснулись ее виска; большой палец нежно погладил ладонь. – Дело в понимании, что такое дорога. В том, чтобы понять, что ты, машина и дорожное полотно – это одно целое.

– Как они могут стать одним целым? – да, она спорила, но всегда слушала его, затаив дыхание. Чейзера никто не побеждал, Чейзер всегда знал, о чем говорит.

– Это определенное состояние сознания. Когда ты действительно хорошо ощущаешь свою машину и трассу; когда понимаешь, какая именно траектория обеспечит тебе кратчайший путь; когда чувствуешь, в какую именно секунду и на сколько градусов повернуть руль, – тогда все сливается в одно, и ты становишься единым целым с окружением: автомобилем, его двигателем, колесами, дорогой…

– Но ведь с хорошей машиной проще?

– С хорошей машиной быстро научится ездить даже дурак. Но это не гарантирует того, что он научится ездить точно, что поймает то самое состояние, а оно уникально.

– А как, как его почувствовать?

Ее глаза горели. В тот вечер она перебралась к нему на колени, устроилась на них поудобнее и заглянула Маку в глаза – в зеленовато-коричневый колодец, состоящий из насмешки, нежности и обожания.

– Ты действительно хочешь этому научиться? Зачем тебе?

– Хочу! Хочу! Хочу!

Ее не нужно было спрашивать дважды. Она готова была сорваться тогда, той ночью – выпрыгнуть на улицу в топике, сесть за руль и рвануть, куда укажут…

– Ну, хорошо, слушай, я дам тебе задание. Знаешь участок дороги «НХ1»?

– Старое шоссе на Хааст?

– Оно самое. Когда открыли новое, эта дорога почти всегда пустует – неудобная, длинная, слишком много поворотов. Прекрасное для твоего обучения место.

– Почему?

– Потому что там ты поймешь, что такое идеальная траектория.

«Расскажи, расскажи больше!» – полыхал огнем ее взгляд, а пальцы нетерпеливо теребили ворот хлопковой футболки.

– Если ты сможешь проехать отрезок пути до поворота на Хааст меньше, чем за минуту и пять секунд, я лично перевяжусь ленточкой голый, нарисую для нас награды и повешу на твою шею медальку с номером один, а на свою – с номером два.

– Ты – и номер два?!

В тот вечер Лайза хохотала и не могла остановиться, а Мак смотрел на нее с нежной «обожаю-тебя-моя-принцесса» улыбкой и хитрым огоньком в глазах.

Это было четыре месяца назад.

Чтобы пройти этот отрезок дороги за минуту и четыре секунды, ей понадобилась восемьдесят одна попытка. Восемьдесят. Одна. Чертова. Попытка.

Она приезжала сюда днем, утром, вечером, ночью. В ясную погоду, в туман, в дождь, трижды в грозу и один раз при штормовом предупреждении. Покрышки «Миража» скользили по влажному шоссе, шуршали по его сухой поверхности и один раз даже скользили по тонкой ледяной пленке – однажды ночью после дождя неожиданно подморозило.

Сколько раз она пыталась почувствовать дорогу, представить ее в сферическом «объемном» восприятии – так, как учил Мак: не увидеть, но ощутить, где один плавный поворот начинает перетекать в другой? Кому-то бы показалось, этот участок дороги прямой, но она уже научилась отличать: он сворачивает – еще незаметно и плавно, но уже сворачивает, и значит, нужно правильно просчитать траекторию смещения…

Неудачи злили и веселили ее одновременно. Бодрили, подстегивали, заставляли кровь кипеть.

Минута двадцать две секунды. Минута девятнадцать секунд. Минут семнадцать секунд…

Тогда временна́я отметка в минуту и четыре секунды казалась недостижимой; Мак терпеливо ждал.

С победным блеском в глазах она не вошла – влетела в их дом почти шесть недель спустя:

– Я это сделала! СДЕЛАЛА!!!

Ей навстречу протянулись руки, визжащую от радости, подняли в воздух и закружили:

– Покажешь мне?

– Конечно! – И секундное сомнение: – А если у меня при тебе так не получится?

– Получится, я увижу.

И она прижалась к Аллертону щекой так крепко, будто от этого напрямую зависел повторный успех.

Сложнее всего ей тогда давалось состояние расширенного сознания – спокойное объемное восприятие пространства; без нервов, без эмоций, созерцаемое будто не внешним, но внутренним взором, оно начало появляться ближе к концу, за несколько дней до вожделенной победы: «Она – „Мираж“, „Мираж“ – полотно, полотно – часть ее же ног, продолжение ее самой…»

Как же сильно она тогда ему радовалась…

И как спокойно относилась теперь – здесь и сейчас, на той же трассе, то самое восприятие будто навалилось само.

Продолжал накрапывать дождь; в зеркале все не появлялся свет чужих фар – до назначенного срока осталось четыре минуты. Лайза вновь нырнула в воспоминания.

Мак сдержал обещание. Когда тем же вечером, в который ей-таки удалось не один раз, а дважды подряд удивить его установлением собственного рекорда, он вошел в спальню раздетый и перевязанный (не где-то – под самыми причиндалами) широкой атласной лентой, Лайза истерила от восторга.

Голый Чейзер – само по себе прекрасно! А Чейзер с проходящей под мошонкой, вдоль пупка, по груди и завязанной на макушке бантиком лентой – ах и ох! – зрелище и вовсе для истинных ценителей. И насколько бешеным ощущался тогда ее восторг, настолько же бешеным получилось и занятие любовью – диким, необузданным… Да, она его помнила.

А утром были медальки.

Когда он их рисовал? На рассвете?

Мак ни в коей мере не постеснялся повесить на собственную грудь ленточку с кругляшком и цифрой два – воспринял сей факт не только без обиды, но и с гордостью, ведь номер один теперь принадлежал не кому-то – его женщине.

Настоящий мужчина – прекрасный, спокойный, любящий. Почему он остался в прошлом?

А тот, что приедет с минуту на минуту – он тот же? Тот же самый Мак Аллертон?

Наверное. Только восторга не чувствовалось.

Если победит она – он обидится, потому что обыграет его не своя, а чужая женщина. Если победит он – она больше не вернется, чтобы завоевывать его. Наверное, не вернется – ей не хотелось об этом думать.

Все, приезжай, пора.

Стоило этой мысли мелькнуть в сознании, как сзади послышался шум мотора.

«„Фаэлон“ так не шумит», – успела удивиться Лайза, прежде чем увидела, что из-за поворота показалась не одна, а две машины. Вторая принадлежала Стивену Лагерфельду.

– Док даст нам отмашку. Остальные ждут у финиша.

Показавшейся из синего седана Лагерфельд разматывал широкий белый флаг; вышедший из «Фаэлона» Чейзер вызывающе разглядывал стоящую у своей машины Лайзу.

– Это и есть мой приз? – спросил он таким тоном, будто произнес: «Поставьте этот так называемый подарок, который вы принесли на мой день рождения, в угол – я не буду его разворачивать».

«Это не твой приз, – зло подумала Лайза. – Это моя машина, ей и останется».

Не дождавшись ответа, Чейзер перевел взгляд на хозяйку «Миража». Какое-то время разглядывал ее состоящий из узких спортивных штанов, удобной курточки и кроссовок водительский наряд – разглядывал, как ей показалось, со смесью неприязни и презрения, мол, ты даже умеешь ходить без каблуков? – но комментировать его не стал. Ограничился равнодушной фразой:

– Если слетишь в кювет, Стивен будет наготове.

Лайза сдержала фонтан растущего негодования, проглотила едкое «сам бы не слетел» и отвернулась.

Нет, Чейзер не слетит ни при каких обстоятельствах. Но он определенно ни во что не ставит соперницу, так?

Лайзу вдруг охватила веселая злость – и прекрасно! Чем меньше он ожидает от нее и от ее неприглядной на вид – некрасивой, не обтекаемой, примитивной по сравнению с «Фаэлоном» – машины, тем лучше, тем слаще покажется ей на вкус предстоящая победа.

Когда док объявил о готовности – встал на обочине и поднял помятый флаг, – водители, не сговариваясь, посмотрели друг на друга.

Последние секунды перед стартом, последние слова, напутствия, пожелания.

Лайза не стала желать Чейзеру удачи – ни к чему: та всегда сопутствовала ему. Вместо этого бросила:

– Когда начнешь проигрывать, не вздумай зацепить мою машину и оцарапать ее.

В хищном взгляде Мака сверкнул недобрый огонек:

– Люблю дерзких. Правда, хватает их ненадолго.

– Не в этот раз.

– Тогда и ломать буду не спеша.

– Мечтай.

Ноздри Чейзера раздулись, ответа не последовало.

На том и разошлись; почти одновременно хлопнули две дверцы.

Она волновалась на улице – там ее пыталась подавить, побороть, напугать чужая воля, – но успокоилась в машине. Привычно положила одну руку на руль, вторую на рычаг переключения скоростей, медленно вдохнула, позволила эмоциям улетучиться. Те выплыли из головы неохотно, но выплыли; ступни коснулись педалей.

Она не зря встала справа: на первой секунде вырвется вперед, первой достигнет поворота, плавно войдет в него по дуге – Чейзер останется слева, траектория его машины будет не идеальной, Лайза выиграет доли секунды. Все должно быть именно так. И все будет именно так, если Аллертон не решит вдруг, что противник слишком опасен, и не произведет свой фирменный старт: длинная первая, педаль в пол, визг оборотов – моментально вторая, снова в пол, до шести тысяч, затем третья…

«Нет-нет-нет, только не это», – молилась Лайза мысленно.

Если Чейзер решит стартовать подобным образом, она обречена – при таком режиме «Фаэлон» не обогнать даже самолету.

Но Мак за весь прошлый год использовал такой старт всего трижды – он сам об этом говорил; такая нагрузка на движок была лишней, не оправданной в случае, если машина «жертвы» была слабее.

А ведь он думает, что «Мираж» слабее, правда?

Док дал отмашку рукой: три секунды, две, одна… СТАРТ!

Одновременно с опустившимся вниз флагом на пустой ночной дороге взревели два мотора.

Она глазам своим не верила! «Мираж» вырвался почти на корпус уже на старте. Как?! Кто-то услышал ее молитвы, или же Чейзер действительно принял ее за дурочку?

– Да-да-да!!! – орала Лайза на весь салон.

Он просчитался, не поверил, что подобная развалюха способна развить гигантское ускорение, – так тебе! Так тебе! Так!

Салон трясло, движок ревел, постоянно визжали шины. В крови бушевал адреналин, сердце грохотало так, что казалось, каждая клетка пульсирует, и кровь кипела в венах. Она не верила, что вырвалась вперед, – смотрела в боковое зеркало и почти слепла от радости: эта нужная ей секунда – секунда, способная обеспечить ей победу, – у нее в руках, в бешено вращающихся колесах, в надрывно орущих шестернях!

Он отстал совсем чуть-чуть, но отстал и теперь наверняка скрежетал зубами и сыпал проклятьями – самоуверенный индюк!

Сознание Лайзы было куда спокойнее сердечной мышцы – за дорогой наблюдали холодные и умные глаза.

Первый поворот направо – она вошла в него идеально: сильнее прежнего завизжали шины «Миража», а следом и шины «Фаэлона»; оттесненный влево черный жеребец Мака потерял из-за широкой дуги еще несколько драгоценных десятых секунды.

– Не вздумай царапнуть мой багажник! – рычала Лайза, впившись глазами в дорогу, крепко сжимая пальцами руль. Стоило дороге выровняться, как кроссовок не надавил – ударил по педали газа.

В какой-то момент Мак почти нагнал ее, но уже на следующем правом повороте она вновь описала идеальную дугу и вырвалась вперед.

«Сука!» – она знала – в своей машине он плюется именно этим словом.

А-ха-ха! Знай наших, учитель! Великолепный Мак, лучший гонщик всех уровней. Как ты думаешь, в кого пошла ученица?

«Мираж» ревел так громко, как никогда до этого, – пожалуй, она еще не заставляла стального коня нестись вперед с пеной у рта.

– Давай, родной! Потом отдохнешь!

Третий поворот влево – для того чтобы поймать верный момент и крутануть руль, одновременно переключая передачи, ей пришлось оттеснить «Фаэлон» почти к обочине – Мак тоже не хотел видеть свою машину поцарапанной. Плюс один Лайзе за наглость!

Думал, девочка? Думал, ссыкушка? Подавись!

Через несколько секунд обе машины неслись по шоссе почти вровень – жесткий мужской профиль не смотрел на хищный, словно высеченный из гранита женский. Ровный участок – «Фаэлон» почти моментально догнал «Мираж», его радиаторная решетка походила на оскал. Он глотал метры, давился и отыгрывал потерянные сотые секунды назад.

Лайза зарычала. Она точно знает, где начнется следующий вираж, – чувствует, а чувствует ли он? Так, как учил сам? Включил ли внутренний сканер и сферу на полную мощность, или полагает, что девочка за рулем – это всего лишь девочка? Теперь включил, да – это видно.

Она проиграла ему по скорости пятый и шестой повороты, но на седьмом – бритвенно-остром – вывернула руль так точно, что уверенно оставила черную жопу похожей на космолет машины позади.

– Да! Да!!! – ладонь ударила по рулю. – Нагибаться будешь сам!

Мгновением спустя пальцы вновь плотно обхватили черную и влажную кожу; секундомер показывал тридцать четыре секунды – половина участка позади, а у них почти все время ничья.

Бл…, не могла она выбрать в соперники кого-нибудь другого?

Но впереди кое-что интересное – впереди U-образный вираж; ты помнишь о нем, Мак? Там потребуется полицейский разворот – разворот, едрит его, на сто восемьдесят градусов! И это произойдет уже через четырнадцать секунд. Тринадцать секунд, двенадцать, одиннадцать, десять…

Он обогнал, она, он, она; пронзающий ночь визг шин и рык обезумевших движков.

За несколько секунд до решающего дрифта Лайза вновь потеряла преимущество – Чейзер разозлился, сцепил зубы и теперь вел себя не как засранец, а как полностью сосредоточенный на дороге Охотник. О да! Наконец-то!

– Преследователь проснулся, – едко прошипела Лайза ветровому стеклу, резко вильнула влево и нечестным приемом вновь заставила «Фаэлон» потесниться – за это Аллертон позже отобьет ей всю задницу! Если выиграет.

Теперь «Мираж» работал на износ; корпус трясло, как в лихорадке, движок верещал, орал, захлебывался.

– Терпи! – попросила хозяйка; до критичной отметки и самого опасного виража осталось три секунды. Вместо того чтобы сбросить скорость, Лайза надавила на газ – Мак такого не ожидал, не мог ожидать. А все потому, что только самоубийца мог бы входить в U-образный поворот почти со скоростью света. Самоубийца. Или мисс Дайкин, которая проходила этот участок дороги в восемьдесят третий раз.

– Думаешь, теперь мне помешает дождь, ночь? Ошибаешься! Теперь мне не помешаешь даже ты, – процедила она невидимому, но крайне ощутимому позади противнику.

Когда руль пришлось вывернуть резко и до упора, у нее заболели плечи – знакомый симптом. Переключить скорость, дернуть ручной тормоз, выждать, когда зад «Миража» занесет под знакомым углом, выжать газ, снова вывернуть руль; дико, пронзительно визжали покрышки, из-под них валил дым.

Она все сделала идеально, и в итоге на самом последнем решающем участке дороги «Мираж» оторвался от «Фаэлона» на три корпуса.

Лайза больше не рычала, не плевалась и не шипела. На шоссе она смотрела с таким напряжением, будто от того напрямую зависела продолжительность ее жизни. Вперед! Вперед! Вперед!

Вот и команда на обочине, еще вдалеке. Элли с плакатом в руках – слов не разглядеть, – несколько припаркованных машин, строй из мужчин, белая линия. Кто-то нарисовал финишную линию…

На последних секундах, когда участок вновь сделался прямым, «Фаэлон» принялся быстро нагонять противника.

– Быстрее! Быстрее! Быстрее! – вновь заорала Лайза так громко, что едва не сорвала голос. Если не сейчас, то уже никогда – повороты кончились. Выиграла ли она достаточно на полицейском дрифте? Да? Нет? Да? Нет?

Судорожно сжимая руль и вдавив в пол педаль газа, она неслась-летела-прорывалась сквозь пространство и время вперед.

Еще! Еще! Еще чуть-чуть!

У самого финиша «Фаэлон» почти поравнялся с «Миражом».

И все же…

…Хищная морда ее коня пересекла белую черту на мгновение быстрее.

ДА! ДА! ДА! Пятьсот раз ДА!!!

Ведь кто-то это видел, кто-то засек?!

Прежде чем надавить на тормоз и выдохнуть, Лайза пронеслась вперед еще много-много лишних метров. Затем в последний раз завизжали, прекращая вращение, шины. Гонка завершилась.

Насквозь мокрая от пота, с трясущимися ладонями и коленями, с безумно полыхающими глазами, Лайза в это не верила.

– Лай-за! Лай-за! Лай-за! – неслось издалека; окруженная молчащими мужчинами, одиноко, но оттого не менее радостно прыгала с плакатом в руках Элли. Ее тонкий голос на мгновение прервался – наверняка на плечо легла тактично успокаивающая рука Рена, но через пару секунд радостные вопли понеслись вновь: – Лай-за! Лай-за! Лай-за! Ура-а-а-а-а!!!

Хоть кто-то за нее радовался.

«Мираж» медленно остывал под дождем – охлаждались корпус, капот, раскалившиеся под ним детали. Медленно подъехал и остановился рядом «Фаэлон», распахнулась дверца. Из обтекаемого как космолет авто неторопливо выбрался водитель. Захлопнул дверцу, обошел машину, остановился в нескольких шагах от стоящей у «Миража» победительницы.

– Я. Выиграла, – не скрывая радости, произнесла она недавнему оппоненту. Огласила приговор, сделала контрольный в голову. Улыбаться не стала из приличия.

Мак Аллертон, сунув руки в карманы, смотрел на нее; на лице у него застыло непонятное выражение. На них падала с неба вода; после недавнего возбуждения от сырого воздуха было зябко – адреналин уходил.

– Что за двигатель под капотом у этой колымаги? – раздался глухой, произнесенный ровным голосом вопрос.

– Ты имеешь в виду «у твоего несостоявшегося приза»? «Ли802-КМ…»

– «КМ-2.1.3», – завершил он за нее и неприязненно хмыкнул.

– Точно!

Чейзер молча и недоверчиво смотрел на «Мираж».

– А ты не думал, что у кого-то на четырнадцатом такой есть, так ведь?

Не думал – это читалось по его лицу. И ошибся.

И поделом тебе – Мак, чертов, Аллертон! Надо уметь проигрывать, с достоинством признавать поражение, пожимать победителю руку.

– Я сделала тебя. Обошла. Обогнала!

– Да, обогнала, – мужчина напротив недобро усмехнулся. – Что ж, пей, веселись, танцуй. Ты ведь этого хотела? Доказать, что кто-то сможет обогнать непобедимого Чейзера? Давай, захлебывайся триумфом, скачи на моей могиле, плюй на нее.

– Я не этого хотела! – взревела Лайза.

– Да ну? А чего же еще? Признай уже честно, что уж там? Ты именно этого и хотела: унизить, оскорбить и дать всем понять, что ты – лучшая.

– Да я!.. – у нее вдруг кончились слова. Тогда, четыре месяца назад, ее победа праздновалась иначе – он восхищался и гордился ею, радовался за нее. А теперь смотрел с равнодушной презрительной ненавистью – мол, говно ты, а не человек.

От обиды Лайза вытащила из карманов руки, сжала и разжала кулаки, приоткрыла рот, но еще несколько секунд не могла заставить себя начать говорить.

– Ты что, правда думаешь, что я затеяла эту гонку лишь для того, чтобы тебя унизить?

Холодный и равнодушный взгляд ей в ответ.

– Что, правда думаешь, – она вдруг безрадостно усмехнулась, – что мне нет большей радости, нежели втоптать кого-то в грязь? Что я вызвала тебя на поединок, чтобы после попрыгать на могиле? Ты… так про меня думаешь?

Тишина. Капли дождя. От былого ликования не осталось и следа.

– Почему же нет? Три об меня ноги – сегодня можно.

Тихий голос; стекающие по равнодушному лицу капли.

Кольнуло сердце.

– Дурак ты! – вдруг произнесла она с горечью. Хотела что-то добавить, объяснить, доказать, но доказать что? Что она затеяла поединок вовсе не с целью публично унизить его, втоптать его честь в грязь, не для того, чтобы крикнуть сверху: «Я лучшая», – а совсем для другого! Для интереса! Его интереса к ней! Как к мастеру, хорошему водителю, талантливой девчонке, а не дешевой примитивной, не умеющей ничего, кроме как вешаться на мужчин, шлюхе.

– Ты… Ты… – слова больше не давались – дальше слогов дело не шло.

– Ах да, я же должен извиниться, – послышалось приторно-сладкое и сокрушенное. – Что ж…

– Да пошел ты, – хрипло прошептала Лайза. – Ничего ты мне больше не должен.

Мак застыл; его челюсти сжались.

Ублюдок. Идиот.

И она поняла, что ей больше нечего добавить.

Не нужны ей такие извинения. Вообще больше ничего не нужно, потому что ее Мак – тот Мак – был способен видеть дальше и мыслить шире. Он был способен выразить восхищение другим, не стеснялся протянуть руку и сказать: «Это было здорово!»

Сколько она смотрела на него будто со стороны – секунду, две, три? Кому нужна была эта победа, для чего?

– Дурак. И жаль, что так, – повторила она тихо; болело сердце.

Она провела рукой по волосам, убрала со лба налипшую мокрую челку и расстегнула куртку – всякий интерес к Маку пропал. Там пустое место, там никого нет, никого интересного.

В машине будет теплее без куртки – та промокла…

– Лайза…

На звук своего имени она не повернулась. Бросила сырую одежду на заднее сиденье, захлопнула дверцу. Села в машину, завела мотор.

– Лайза!..

Поздно.

Она выиграла честно. И никого не пыталась втоптать в грязь.

Мотор завелся не сразу – через парную прокрутку, – но завелся. «Мираж» тронулся с места. Ей нечего здесь делать. Здесь больше никого нет. Элли, может быть… А больше никого.

Через несколько секунд остались позади и команда, и размытая дождем финишная прямая, и плакат, который она так и не успела прочитать.

А еще через минуту по щекам потекло. Не слезы. Впитавшийся в душу дождь.

* * *

Он не мог не признать – она задела его. Во всех смыслах.

Разбудила любопытство, когда вдруг появилась на тесной «семейной» вечеринке, куда не приглашали чужих (и лучше бы не приглашали впредь – он их предупреждал). Всколыхнула раздражение, когда начала смещать разговор исключительно на профессию – Эльконто не заметил повышенного интереса Лайзы к этому вопросу, Мак заметил. Удивила, когда по-умному и сдержанно, не агрессивно, но со вкусом показала клычки в ответ на его «шпильки». Вызвала недоумение, когда внезапно удалилась из комнаты – на что-то прореагировала крайне болезненно. На что?

Теперь черное авто плыло по дороге не спеша – всего сто пять километров в час, – юношеская забава по сравнению со скоростью, с которой «Фаэлон» закладывал виражи каких-то пятнадцать минут назад. Дождь заливал стекло; равномерно работали дворники. Отбивал одновременно тысячу ритмов на квадратный метр ливень.

Он почти не попрощался с друзьями, и это царапало. После ее ухода буркнул всем что-то невразумительное, никак не отреагировал на «кто же знал, что у нее такая тачка, – держись, друг!», сел в машину и отбыл.

Машина, не машина… Не в ней дело. А в том, кто сидел за рулем. Сидела.

Чертовка. Не баба – фурия! Даром что лицо капризно-ангельское, а глаза синие-синие – посмотришь, и полетишь в бездонное небо. Умная, расчетливая сучка. И всегда такая разная.

Как неуклюже, но уверенно, словно бульдозер на альпийских горках сада, она лгала про ворота – не смутилась, не покраснела, заранее знала, что соврет. Надеялась, что он поверит? А после… Всерьез полагала, что он купится на ее близость и нежное «нам стоит познакомиться поближе»?

Чейзер недолюбливал доступных. Даже красивых.

Даже в таких, мать его, облегающих платьях с вырезами над самой грудью и на неизмеримо высоких шпильках.

Эффектная внешность – такая сразила бы девяносто девять мужчин из ста, но он, увы, не принадлежал к ним. Он вообще не искал женщин для развлечений. Мак Аллертон ценил другое: тонкую душу, приправленную острым характером, – и только при наличии этих двух компонентов мог терпеть и свободолюбие, и своенравие, и даже дерзость.

Огненный характер у мисс Дайкин однозначно был. А вот тонкая душа?

И где Элли вообще взяла эту странную и почти неадекватную подругу? Почему он не встречал ее раньше?

Эта ночь вымотала и его, и машину. Можно было прибавить газа и добраться до дома в четыре раза быстрее, но «Фаэлон» почти спал на ходу, а Чейзер не стал его будить: машина – не груда металла, она по-своему живой организм, и ей тоже нужен отдых.

Пустая дорога, скоро въезд в город; в салоне пахнет кожей. Темнота, одинокие фонари в боковом зеркале, размеренный шорох шин.

Много мыслей, много эмоций, и над всеми ними довлело единственное чувство, висящее, словно одинокая луна над миром, – досада.

Хорошо, наверное, он зря использовал слово «шлюха», но и вешаться на него не стоило. А Лайза пересекла границу личного пространства незнакомого мужчины – жирный минус ей. Но дуэль? Этого он не ожидал. Ни подобной наглости, ни выпущенных веером из пушистых лап когтей, ни… двигателя «Ли802» в ее машине.

С каких гребаных пор в «Миражах» стали встречаться двигатели от ракет?

С точностью автоэксперта Мак знал, что в заводских версиях выпускались три варианта моторов объемом в 1.9, 2.3 и 2.8 литра. Но никак не «Ли-твою-налево-802» с тремястами кобылами, шестью цилиндрами и турбонаддувом!

Интересно, Рен знал?

И кто, черт подери, учил эту суку водить? Талантливую, надо признать, суку, которая знала, что ее машина проигрывает ему по мощности на треть, но все равно вышла на трассу, не побоялась. А потом еще скалилась из-за стекла на виражах при скорости под двести…

Лайза. Дайкин.

Мак против воли почувствовал мимолетное желание подмять ее под себя, разложить руки в стороны, впечатать запястья в матрас, сдавить их до синяков…

Стороннюю мысль пришлось отогнать; впереди пронеслась на мигающий желтый старая неказистая «Аура» – неуклюже вильнула задом при развороте, жалко скрипнула шинами и, загрохотав выхлопом, понеслась прочь.

Сразу видно – въехал в город; стоя на светофоре, Чейзер потер костяшками пальцев краешек губ.

«Кто-то должен был учить ее вождению. Не сама ведь? Чертов умелец…»

А он еще дал ей фору, там, на старте. Подумал, будет обидно, если эта девка лишь на секунду увидит стоп-сигналы его «Фаэлона», а после тот скроется за горизонтом, исчезнет в пелене дождя.

Дал фору? Водитель усмехнулся, на этот раз весело: вот он ошибся! Да она зубами вырвала бы свои секунды назад. Точными виражами; тонкими, вращающими руль, как заправский гонщик, руками…

Он смеялся над ее одеждой – она над ним. Знала, выдра, знала, что у нее есть шанс. И использовала его.

Чейзер против воли восхитился почти незнакомой девчонкой – не мог не восхищаться теми, кто так умело надирал ему задницу, а таких находилось слишком мало. В последнее время, признаться, вообще не находилось, увы.

До особняка осталось три квартала; мокнущий город переливался лужами.

Восхищение восхищением, но одна мысль вот уже не первый раз вытесняла остальные – они плохо попрощались на финише.

– Три об меня ноги – сегодня можно…

– Да пошел ты! Ничего ты мне больше не должен.

И полный горечи взгляд, излившаяся в голосе обида.

Странно, что эти слова запали в душу. Наплевать бы и забыть, ведь он пытался извиниться…

«Ты сам бы не принял такие извинения».

Ну да, деваться некуда, не принял бы, потому как неискренние, но он все равно пытался? Да кому он врет – и не пытался толком. И нечего удивляться, что вредная мисс Дайкин даже слушать его не захотела.

Чертов вечер. Чертова гонка. Едритовы слова.

Он проиграл и не пожелал этого признать – вот от чего этим вечером ему на самом деле было противно.

Впереди отворилась ограда; «Фаэлон» медленно въехал во двор и свернул к гаражу.

«А кто в такой момент смог бы извиниться искренне?» – захлебывался внутренний голос – голос слабака, обиженного мальчика.

«Настоящий мужчина, вот кто, – вторил ему другой, железный и уверенный. – Тот, кто не теряет честь и достоинство лишь потому, что в чем-то оказался вторым».

Этот монолог Мак Аллертон прокручивал в голове, уже сидя в кресле со стаканом скотча. Перед глазами – камин, за окном – улица с дождем; ноги – на пуфе.

«Это всего лишь девчонка!»

«Человек».

«Ты предлагал ей…»

«Не предлагал. Искренних извинений я не предложил».

«И не должен был».

«Должен».

«И мотор заменить должен?»

Да, должен. Несмотря на то что победительница «сняла» с него все долги, обиделась. Теперь сдержать слово – дело чести, а не отмашка «делай/не делай» чьей-то рукой.

Он придет к ней, извинится и попросит возможность выполнить то, что обещал. Пригонит ее «Мираж» в свой гараж, заменит на нем движок, отгонит назад и про все забудет. Все просто.

Десятью минутами позже, держа в руках почти пустой стакан, Мак Аллертон никак не мог понять, почему все еще думает о ней – о пустоголовой, безбашенной, лживой и дерзкой подруге Элли. Из-за ладно сидящей по фигурке водительской курточки? Из-за остатков адреналина и того, кто явился причиной его выброса в кровь? Из-за собственного проигрыша?

Нет, с этим он разобрался.

Привычно всплыла в сознании карта города, а следом – команда на поиск объекта. Чейзер включил прибор внутреннего слежения: где она сейчас, мисс Дайкин? – найти.

И спустя две секунды распахнул глаза, удивился. Потому что ничего не ощутил. Пустота, гладкая поверхность и отсутствие сигнала.

Черт, он точно устал.

Проиграл гонку, теперь не может отыскать объект. Спать, спать и только спать, иначе Дрейк ему – сонному и вялому – завтра собственноручно выдаст не только по первое число, а на год вперед.

Отдых. Все остальное отложить.

Отставив стакан, темноволосый мужчина поднялся с кресла, плотно прикрыл стеклянные створки камина, стянул майку и бросил ее на стул. Душ, кровать, и больше никаких мыслей.

Глава 7

Утро нового дня выдалось теплым, но пасмурным.

Лайза проснулась в семь утра и какое-то время лежала в постели, постепенно осознавая, что сегодня не нужно идти на работу. Больше вообще не нужно идти на работу.

Нет. Работы.

Новое для нее состояние, дискомфортное. Одно дело, когда у тебя на банковском счету сотни или хотя бы десятки тысяч, другое – когда там едва наберется жалкая тысяча, а зарплата – такая приятная и привычная, как уютные домашние тапки, – больше не упадет в конце месяца, выделенная чьей-то заботливой рукой, на твою карточку.

«Может, обратно?»

Эту мысль она отмела с порога – обратной дороги нет. Майлз примет – пожурит, поворчит и вздохнет с облегчением, мол, бывают у людей завихрения мозга, что поделаешь? – и возьмет обратно. Но Лайза не пойдет.

Какое-то время она, сонная, помятая, завернутая в халат и босая, стояла на маленьком балконе – созерцала пока еще почти пустой проспект: две машины у магазина, три припаркованы у входа в парк. К остановке лениво подъехал автобус, распахнул двери, какое-то время постоял, ожидая пассажиров, но их не нашлось – автобус, не заполучив добычу, уехал прочь. Над городом раскинулась пелена из светло-серых тонких облаков, закрывших все небо; день без солнца – душа без света.

Расстроенно, почти плача, буркнул желудок, Лайза потерла живот рукой – нужно поесть. Для того чтобы ожить и начать думать (а думать сегодня предстоит много), ей требуется нормальный завтрак – не три крекера и стакан чая, а что-то плотное, осязаемое, как омлет с курицей и овощами…

Часы показывали начало восьмого; кафе на соседней улице откроется через сорок минут. По пути – круглосуточный магазин. Туда она зайдет за продуктами, а после, возможно, в последний раз в этом месяце позавтракает у «Джанин». Посидит, побалует себя готовой горячей едой и чашкой хорошего кофе, составит план на день, посмотрит в окно и подумает о жизни.

Фарфоровая чашка размером напоминала маленький тазик; густая молочная пена медленно оседала. На тарелке беспорядочной мозаикой лежали куски разломанного вилкой омлета, не с курицей – с ветчиной и сыром: Лайза передумала; позади шумела кофемашина. За окном серел проспект, показывая, словно на телевизионном экране, то одного, то другого прохожего – героев чужой истории.

Ей предстояло создать новую жизнь. Свою жизнь. Как-то заново. Зарегистрировать фирму, подыскать сотрудников, арендовать офис…

Сходить к Дрейку.

Ей каким-то непостижимым образом следовало соединить наконец несоединимое – себя и эту новую реальность. Ту самую, которая пока ни в какую не хотела принять Лайзу – впустить ее в новый теплый дом, раскинуть под ногами ковер и добродушно пригласить: «Проходи!» Они почему-то до сих пор не подходили друг другу – Лайза Дайкин и эта временна́я ветка. Оставались чужими, незнакомцами, присматривались, не доверяли, не знали, чего ожидать.

Ее квартира – и не ее. Ее Мак – и не ее. Все другие, все чужое. Пора бы это изменить, вот только как?

Воспоминания о вчерашней гонке застыли в памяти болезненной раной: пока не думаешь об этом – кажется, не болит, а прокрутишь хоть фразу из вчерашних диалогов в голове – все равно что засунешь в нарыв палец. Глубоко засунешь, провернешь и поковыряешь.

Лайза старалась не думать, что будет дальше. Как? Кто и к кому теперь должен идти, что говорить? Мак сам, наверное, не придет, а она устала прилагать бесполезные усилия – тупик.

Может, оставить все как есть? Просто дать себе время, подождать, перестать трепыхаться, отпустить?

Ведь если твое, то от тебя не уйдет, а не свое все равно не удержишь.

Две половины всегда отыщут друг друга, так? Даже если через месяц, даже если через год. Вот только как быть, если бездействие причиняет почти физическую боль? Как не страдать от него, как поверить, что жизнь сама… Да и что сама? Поднесет блюдечко с голубой каемкой ко рту и предложит: «Поешь»? Сомнительно.

Из-за туч на несколько секунд выглянуло солнце – чуть просветлело и в мыслях.

Один шаг за раз: сегодня она не будет думать о Маке – только о работе, иначе не двинется вперед.

«Ничего не случится за одни сутки от моего бездействия, ничего, – убеждала она саму себя и не верила. – Работа, мне нужно думать только о ней…»

Телефон в сумочке молчал, и от этого почему-то было обидно.

Задавался новый день с миллионом новых возможностей, путей, точек отправления – ей нужно выбрать одну и двигаться вперед.

Лайза вздохнула, достала из сумочки ручку, расправила перед собой мятый, но чистый лист блокнота, вывела сверху: «Список дел на сегодня» – и, глядя в окно, задумалась. Подперла подбородок ладонью, покачала ногой; пена в «тазике» полностью осела.

1. Найти файлы для портфолио.

2. Распечатать их в большом формате.

3. Купить альбом (хороший, дорогой).

4. Почитать на сайте, как регистрировать компанию.

5. Съездить на улицу Шиар, узнать про аренду офиса.

6. Сходить к Дрейку. Попросить денег (все остальные пункты после!).

* * *

Дрейк отозвался сразу, уже после второго гудка – будто ждал ее звонка.

«Не мог ждать, он ничьих звонков не ждет».

Но факт оставался фактом: Начальник не просто ответил, но также сообщил, что в следующие полчаса свободен и будет ждать ее в машине на парковке перед Реактором.

Пришлось срочно собираться, искать ключи, выводить из гаража «Мираж». Бензина осталось мало; под капотом нездорово бряцало.

«Вечером нужно будет отогнать его в автомастерскую», – думала Лайза, обгоняя одну машину за другой; за последние полчаса поток сильно уплотнился.

Реактора она достигла за двенадцать минут, а еще спустя полминуты, припарковав «Мираж» среди серебристых седанов-близнецов, уже сидела в серой с белой полосой по борту машине Дрейка.

Пробившее путь через облака солнце, блики на капоте, запах незнакомого парфюма и вставшие дыбом на ее запястье волоски. Слишком близко располагался сосед-нечеловек; Лайза никогда раньше не сидела с Великим и Ужасным в одной машине, и теперь ее почему-то подташнивало.

Дверь в многоэтажное стеклянное здание Комиссии то и дело распахивалась, выпуская наружу людей в одинаковой форме: серая куртка, серые штаны, блестящая в лучах по рукаву полоска. Одни садились в машины и исчезали за высокими воротами, другие, наоборот, въезжали в эти самые ворота. Интересно, почему она видела Реактор – потому что уже была в нем? Другие ведь не видят – никто, кроме представителей Комиссии и отряда. Странно.

– Ну здравствуй, – дружелюбно поздоровались с ней. – Как твои дела?

– Здравствуйте, – вежливо отозвалась Лайза и умолкла. Что ответить на вопрос о делах? Хорошо? Плохо? Никак? Странно? Она не могла подобрать слов, чтобы описать сумбурное состояние ее души, настроение, раздрай в делах. – Нормально.

Наверное, этот вариант подходил для ответа лучше всего.

На Дрейка она не смотрела, но тот смотрел на нее – она чувствовала. Взгляд серо-голубых глаз аккуратно исследовал – не ее внешний вид, нет, но внутреннее состояние. Слой за слоем, пласт за пластом, все глубже, глубже. Это нервировало; волосы на ее руках поднялись почти вертикально.

– Я так… долго не высижу, – призналась она с волнением.

– Я знаю. Наш разговор длинным и не будет, я так думаю.

Он понимал с полуслова; напор испытующего взгляда ослаб, тошнить почти перестало.

– Спасибо, – прошептала Лайза одними губами. Наверное, Начальник увидел то, что хотел, и потому снизил активность вторжения.

– Как ты? Начинаешь вписываться в новую историю, привыкаешь к ней?

Он знал. Обо всех ее сомнения и тревогах – прочитал невидимую информацию, а в этом случае и обманывать не имело смысла.

– Не очень… если честно.

– Ну, «очень» сложно было бы даже мне.

Неправда. Это Лайза не принадлежала этой жизни, а Дрейк принадлежал – и этой, и той, которую она оставила; он принадлежал всем жизням сразу.

– Вам… было бы не так сложно.

– Ты не можешь этого знать, – голос прозвучал так мягко, что Лайза впервые повернула голову и взглянула на собеседника прямо.

«Расскажи мне больше», – мягко приказывали его глаза, но она вдруг потерялась, не знала, что именно рассказывать. Об этом утре? О чувствах? О том, что никак не может вжиться в обычную для других жизнь?

– Я обогнала его вчера на трассе, – зачем-то выдала она обрывочную информацию и тут же поправилась: – Мака. И он обиделся.

Теперь Дрейк отвернулся к окну – кажется, он улыбался и тщательно пытался это скрыть.

– Значит, начало положено?

Начало? Это не начало, это конец! Какое развитие возможно теперь, когда он обидел ее, а она – его? Вновь кольнуло чувство вины – надо было проиграть.

«Не надо было».

– Все идет не так, – призналась она с горечью. – Все.

Дрейк повернулся; теперь она отчетливо видела половину его улыбки – вторая была скрыта полусогнутыми пальцами.

– Откуда тебе знать? Зная прежний вариант истории, ты просто определила для себя понятие «так», а теперь сравниваешь новый ход событий и расстраиваешься, что он не соответствует твоим ожиданиям. Но означает ли это, что все идет «не так»?

Мудрость, мудрость, сплошная мудрость. Что Дрейку – шутка, то для нее – катастрофа. Это он, Начальник, что-то видит наперед, а она лишь тычется, подобно слепому котенку, в холодные стены, ищет мягкое, теплое, родное, а этого родного все нет и нет. Разве это «так»?

– Я не могу прижиться здесь, понимаете? Я чужая. Вроде бы вокруг жизнь, люди, дома. Эмоции, отношения, разговоры… но я постоянно будто вижу все со стороны.

– Боишься принять?

– Боюсь.

– Потому что тогда ты предашь старое?

– Не знаю…

Она действительно не знала. Но он хотя бы понимал, не корил; ей стало легче. С ним почему-то было спокойно – как на острове, когда не нужно плыть сквозь суровые волны, сражаться со шквалистым ветром, противостоять шторму. Машина у Реактора, странный и мудрый сосед, затишье. Лайзе могла бы сидеть так вечно – здесь не нужно решать, здесь за тебя решит кто-то другой.

– Ты хотела меня о чем-то попросить? – тактично напомнил он ей, когда тишина в салоне затянулась настолько, что ее, разнеженную и странно успокоившуюся, начало клонить в сон.

Господи, она едва не заснула у Дрейка в машине! Лайза моментально встрепенулась, вспомнила, зачем приехала, и напряглась.

– Да, простите… я что-то… расслабилась. Хотела попросить, да.

– Я тебя слушаю.

На нее смотрели чуть насмешливые и невероятно глубокие серо-голубые глаза; неторопливо возвращалась тошнота, волоски на руках не желали приглаживаться.

Осознав, что до того момента, когда ее окончательно «сплющит» от близости Дрейка, осталось совсем немного времени, Лайза шумно втянула воздух, мысленно скрестила пальцы и начала говорить.

Он дал ей денег! Дал!

Ей не верилось в это. Дал легко и безмятежно, так, как будто она просила не пятьдесят тысяч, а носовой платок, сачок для ловли бабочек; будто не бесценные (дорогие, золотые) купюры она просила вовсе, а… закурить?

От этого сравнения Лайза широко улыбнулась – глупо, но другое на ум не шло.

Не стал спрашивать зачем, хоть она как заведенная талдычила ему про бизнес, называла имена клиентов и будущих работников; отмахнулся от фразы «Я начну отдавать уже через полгода, а может, и раньше…», лишь фыркнул и улыбнулся.

Полгода. Этот бесконечно долгий срок здесь ее пугал, но Лайза должна была начать думать рационально: если она в этой ветке, значит, вероятно, она проживет здесь еще полгода.

Ужасно долго.

«Ничего, все будет хорошо».

И она, что удивительно, будто впервые увидела мир – этот мир, мир новой временно́й ветки – плотным, осязаемым, красочным. Он чем-то пах, этот мир, и пах вкусно; весело светило с прозрачно-синего неба солнце.

А ведь с утра были тучи.

Она постепенно впускает эту реальность внутрь?

«Заходи, милая, заходи. Может, сживемся?»

На этот раз от подобной мысли страх не проснулся. Она никого не предает – ни себя старую, ни себя новую, вообще никого, – она просто учится жить заново, и разве это наказуемо – улыбаться? Улыбаться здесь?

Может, все действительно не так плохо?

Первое «касание» – легкую пульсацию в области затылка – она почувствовала несколько минут спустя, когда стояла на светофоре и пыталась решить, поехать ли домой по короткой дороге или же дать веселый скоростной заезд (да, в «Мираже» бренчало, но душа так отчаянно просила ветерка) по пригородной трассе. Почувствовала и… сжала крепче руль.

Касание! Он ищет ее! Мак! Ищет ее местоположение, проверяет, сканирует. Зачем?

Может, Дрейк прав, и это только начало? На лице Лайзы вновь возникла робкая неуверенная улыбка – отразилась в пыльном ветровом стекле, осветила собой салон машины, заставила радостно вздрогнуть сердце.

Зачем «этому» Маку Аллертону искать ее местоположение?

Ответ явился секундой позже и заполнил собой логическую брешь – ну конечно, он проверяет свои способности!

Вчера после гонки в порыве обиды она закрылась от него, «зазеркалилась» – как любила называть этот процесс Лайза, – представила, что покрылась снаружи отражающей поверхностью, которая полностью скрывала ее от ви́дения Преследователя, сбивала ему нюх, грубо говоря, «щелкала по носу». Наверное, Чейзер пытался искать ее и вчера, но наткнулся на пустоту и был ошарашен, а сегодня он вновь проверял наличие своих способностей.

«Не импотент ли…»

Лайза хихикнула. Дорога впереди ожила, заурчала, задвигалась; ведомый ногой водителя «Мираж» медленно покатился следом за красной скрипучей машиной.

«Ищешь, значит? Ну, ищи-ищи».

Она не собиралась больше закрываться. Вчера – исключение: разозлилась и по привычке захлопнулась. Ничто, помнится, так сильно не злило прежнего Мака, как ее редкие капризы «А вот и не найдешь меня!» в моменты ссор – не ссор даже, обычных размолвок.

– И что за привычка сразу становиться невидимой? Я как тебя искать должен? А если беда? Если придется?

И в моменты примирений она всегда ласково гладила пальцами колкую щетину, терлась об нее носом и мурчала:

– Так ведь твоя кровь, сам наделил способностью.

– Но не от меня же закрываться?

– А от кого? Кроме тебя меня никто больше не ищет…

Пройденный на много кругов разговор – там, далеко.

А здесь новый Мак, вероятно, ошалел, попытавшись запустить процесс поиска и потерпев неудачу. Как же! Великий Охотник! Чудодейственный внутренний сканер! Все примитивные существа – как на ладони, стоит только дать мысленный запрос.

Лайза снова принялась хихикать – не злорадно, но вполне себе ехидно, с задором.

Дрейк денег дал, Мак ее ищет – может, эта временна́я ветка и не так плоха, как казалось раньше, может, она не проклятье?

Заворачивая к дому, Лайза приказала себе выбросить лишние мысли из головы. Работа, сегодня она думает только о работе!

Старый консьерж, впервые за последние две недели услышав от вечно хмурой мисс Дайкин: «Здравствуйте! Как поживаете?», – просветлел лицом, снял кепку и вежливо поклонился.

Радовалась ли она тем пятистам тысячам, которые великим призом некогда были обозначены в далеком подписанном контракте? Радовалась.

Но так ли сильно, как радовалась теперь, глядя на голубоватый экран разложенного на столе ноутбука, где на счету вместо жалких остатков ее средств, достоинства и гордости красовалась шестизначная сумма?

Лайза не замечала того, что, приклеившись глазами к одной-единственной строчке – графе таблицы, – бесконечно, как заведенная, щелкает и щелкает шариковой ручкой.

Дрейк дал не пятьдесят тысяч.

Дрейк дал сто.

И теперь в той самой графе, где раньше ютилась одинокая жалкая тысяча, теперь стояла цифра «101 237,00» – множество новых цифр по соседству, множество веселых и шумных тысяч.

И даже не спросил зачем.

Танцевала на ветру, обвиваясь вокруг балконной двери, занавеска; шумел, втягивая теплый воздух, вентилятор ноутбука – охлаждал процессор; по-домашнему уютно пыхтел на подставке старенький закипающий чайник. По всей комнате, то здесь, то там, на потолке, на стенах, на ковре сидели солнечные зайчики.

Теперь она может нанять не четыре-пять, а семь-восемь сотрудников, развиться быстрее, взять больше заказов. Теперь она не связана по рукам и ногам прежней работой (смешно, она уволилась с нее дважды), а вновь выплывает в безбрежный, сверкающий бликами возможностей океан, теперь она…

Мысли прервал телефонный звонок; яркие идеи-бабочки, залепившие было собой весь пятачок сознания, тут же вспорхнули и разлетелись.

Лайза бросила раздраженный взгляд на лежащую у стола сумку. Не далее как этим утром она обиженно смотрела на молчащий телефон, а теперь тот неожиданно решил напомнить, что имеет голос. Кому она могла понадобиться? Элли? Если Элли, то этим вечером они закатят вечеринку: бар, ресторан, коктейли, куча гордых тостов. И плевать, что реальность не та, – впервые она позволит себе забыться…

Откатив от дивана столик, Лайза помчалась на кухню – сейчас она обрадует подругу, расскажет ей, как добр на самом деле Дрейк, предложит на выбор несколько десятков ресторанов и будет насмехаться над Элли, которая промучается с выбором до вечера!

Когда раздраженно вибрирующий аппарат перекочевал из недр сумки в теплую ладонь, Лайза посмотрела на цветной светящийся экран и едва не выронила сотовый из рук.

Звонил Мак.

Этот номер она видела много раз. Много-много раз в своей прошлой жизни. То же сочетание цифр, та же последовательность. Только однажды из безликого ряда нулей, двоек, троек и восьмерок сложилось слово «Мак»; именно его выдавал на экран белый дорогой мобильник, который, подобно контракту, белому костюму и ключам от особняка Чейзера, остался в прошлом.

«Мак».

И еще фото.

За возможность поставить на заставку фото любимого лица Лайза билась не одни сутки.

– Мы не используем фотографии. Не позволяем, чтобы они расходились по Сети или перекочевывали на фотобумагу в каком-либо агентстве. Одно такое изображение, хранящееся в памяти твоего телефона, может легко уйти в интернет, а оттуда – куда угодно.

– Ну ты и зануда! Это же всего лишь…

– Я не зануда! Пойми, Лайза, моя работа накладывает некоторые ограничения, в том числе невозможность иметь на заставке фотографию моего лица.

Она куксилась и кряхтела, как перезрелая слива. Глядела на него расстроенными глазами и капризничала-капризничала-капризничала:

– Мне надо!

– Не надо. Ты меня каждый день видишь дома.

– Надо! Я хочу любоваться твоим лицом и на телефоне!

– Оно уйдет в сеть!

– Не уйдет!

– Лайза!

– А зачем, скажи мне, вам в отряде Логан? Вот пусть и сделает так, чтобы с моего телефона твое лицо и не ушло в сеть. Пусть напишет программу, барьер, пусть создаст для тебя «кодовую клетку», куда я тебя, пушистого, посажу.

Мак долго силился найти логичные доводы для отказа. Кряхтел, смотрел раздраженно, но доводов всё не находил. А вечером сдался и позвонил Логану, попросил того написать программу.

Лайза ликовала; на следующий день у нее появилось первое изображение – то самое, которое впоследствии и встало на заставку: на нем Мак смотрел хитро, прикрыв половину лица рукой; ему на щеку падал свет, другую покрывала тень, а глаза глядели так лукаво, что, казалось, собеседник говорит: «Возьми трубку, принцесса! Я все равно тебя вижу, где бы ты ни находилась…»

Глядя на то фото, она всегда улыбалась.

Теперь фото не было.

Был лишь знакомый порядок цифр и старый мобильник. Но номер был тот же; звонил Мак.

Зачем?

По какой-то странной причине, завороженная, Лайза никак не могла заставить себя нажать кнопку «Ответить». Что она услышит там? Какие слова скажет в ответ? Нужен ли ей еще один пустой и напряженный разговор ни о чем, еще одно пластиковое извинение? Да, извинение – другой причины для звонка нет.

Телефон обиженно надрывался, исправно гудел, массировал ладонь мелкой дрожью – не унимался и звонивший.

Он звонит ей.

На душе весело и грустно, на душе странно.

Начало положено – так сказал Дрейк? Начало или конец? Процесс, где каждое слово, каждый жест, каждое слово способны изменить направление течения судьбы.

Звонок, и тучи в душе разошлись совсем – поспешили убраться прочь за горизонт, потому что резво и решительно вдруг разогнал их налетевший порыв свежего ветра. Смена погоды, надвигающийся ураган, и пахнет дождем, пахнет чем-то свежим.

Телефон исходил трелями еще две минуты. Две долгие минуты, в течение которых синие глаза не отрывались от экрана, а сердце замирало всякий раз, стоило трели замереть. Замереть, чтобы начаться вновь, чтобы радостно стукнуло следом и сердце.

Нет, обида еще осталась, не унялась после вчерашнего, да и как себя вести – она придумать не успела, – а значит, не время.

Лайза положила телефон на стол и отошла вглубь комнаты, чтобы спустя несколько секунд почувствовать второе «касание» охотника – от его сканирования вновь защекотало затылок.

Еще через полминуты телефон умолк; на звонок она так и не ответила.

* * *

– Так, гордая мисс отвечать не захотела, – пробубнил себе под нос Мак, задумчиво посмотрел на надпись «Звонок завершен. Продолжительность разговора 0 минут 0 секунд» и почесал подбородок.

Она ведь дома? По крайней мере, по тому адресу, который числится в досье-файле ее домом. Тогда почему? Поставила телефон на виброрежим? Слишком громко включила музыку? Спит? Занята?

«Выпендривается».

Последняя мысль показалась Чейзеру наиболее вероятной версией – гордая Лайза попросту обиделась и теперь не берет трубку. Проще говоря, дуется.

– Так, ладно.

А ведь он всего лишь хотел договориться о встрече, подъехать, уладить проблему с извинениями, а также узнать, когда можно забрать «Мираж». Придется ехать без договоренности. Не ждать ведь, пока у капризной мисс появится настроение для общения? Важно, что оно есть у него, равно как и свободное время и даже некоторое желание этот визит осуществить.

– Что ж, жди в гости, вредная дама. – Куда Чейзеру не проложит путь телефон, его проложит пинок в дверь.

Аллертон пригладил волосы, отложил телефон, подошел к окну, откуда открывался вид на идеально подстриженный газон (этим утром его «выбрил» Дэйн – сделал ставку в гонке на Мака и проиграл), и задумался.

Что взять с собой? Цветы-конфеты? Ну уж нет, он идет не на свидание. Плюшевого медведя? Еще чего – такой подарок даст странную надежду на романтические отношения, в которых Мак совершенно не нуждался (уж точно не с мисс Вздернутый Подбородок). Не брать с собой ничего?

Наверное, этот вариант являлся самым лучшим, ведь он едет для разговора и, кроме слов (и починки «Миража»), никому ничего не задолжал.

«Надеть на грудь медальку с номером два?»

От этой мысли Чейзер едва не поперхнулся сам.

«Не дождетесь. Не бывать этому».

А спустя секунду ему в голову пришла странная идея – кое-что взять с собой все-таки придется, да-да, придется. Диалог с Лайзой, вероятно, сложная вещь и в спокойном состоянии собеседницы, а уж если та на взводе…

Мак хмыкнул, еще раз почесал подбородок и задумался: действительно ли ему может пригодиться то, о чем он подумал?

Сегодняшний вечер покажет.

* * *

Музыку Лайза действительно слушала – громкую, веселую, подходящую к ее прекрасному настроению, – и делала это не первый час подряд. Довольно подскакивали на полке приземистые колонки, динамики подхрипывали сексуальным голосом Рики Мартинсона, приплясывали в такт три фарфоровые статуэтки, стоявшие тут же на полке. На столе красовалась обрамленная бахромой из фольги надкусанная плитка шоколада, с ноутбуком соседствовало кунжутное печенье и пустая чашка из-под чая.

Время от времени одетая в короткие шорты и ситцевый синий топ на бретельках хозяйка квартиры поднималась с дивана, чтобы, виляя бедрами и пританцовывая, прогарцевать на кухню и вскипятить чайник. Иногда она возвращалась к компьютеру не сразу, а какое-то время, мурлыча вместе с певцом «Жизнь ходит по кругу, а я и не знал, что такое бывает…», стояла у балконной двери, кусала колпачок ручки, о чем-то думала, затем ловила нужную идею и возвращалась к кофейному столику.

За два с половиной часа ей удалось отыскать почти все необходимые файлы в количестве тридцати шести штук – примеры работ, лучшие из лучших, все те, на которые почти моментально западали заказчики.

«Иногда хорошо прожить одну и ту же жизнь дважды – заранее знаешь, что нравится клиентам».

Все изображения она завтра распечатает в «Фильм&Фото Бутик», купит широкоформатный альбом (уже нашла в интернет-магазине и уточнила стоимость), закажет матовую ламинацию страниц, попросит оформить тиснение золотыми буквами.

– Все у меня будет по высшему разряду, – шептала она сама себе в те моменты, когда не пела или не жевала ручку. – Все получится идеально!

К пяти часам вечера, когда кунжутное печенье закончилось, а шоколад уже не лез в горло, Лайза вдруг страстно возжелала поесть ирашийской лапши – той самой, жаренной на глубокой крутобокой сковороде вместе с овощами и соевым соусом – горячей, хорошо бы даже шипящей, насквозь пропитанной острыми специями.

А почему нет? Да, да и да! Она сейчас же закажет себе доставку на дом из лучшего ресторана ирашийской кухни, а через час, сглатывая слюнки, будет цеплять длинные и скользкие рисовые макароны палочками и изнывать от удовольствия.

Музыка в квартире утихла лишь временно – на ту короткую минуту, пока диспетчер принимал заказ.

– Записал. Две порции острой лапши – одна с овощами, другая с морепродуктами, два соуса хиццу, картайская лепешка, зелень и, вы сказали, десерт бабоу? – вежливо, но монотонно вопрошала трубка.

– Все верно.

От сладостного предвкушения вкусного ужина на ступнях Лайзы поджались пальчики. Сегодня она не будет готовить, сегодня праздник.

– Записал. Ориентировочное время доставки – восемнадцать ноль-ноль. Вас устроит?

Конечно, ее устроит! Выждать-то осталось всего каких-то пятьдесят минут – она продержится, никуда не денется и даже не перебьет себе аппетит сочным фруктом монга, манившим взгляд всякий раз, стоило заглянуть в холодильник.

– Спасибо, буду ждать. Очень-очень ждать!

Пикнула кнопка отбоя; через минуту квартира вновь наполнилась музыкой.

Дверной звонок раздался в семнадцать пятьдесят три. Ей везет! Ужин прибыл на семь минут раньше означенного срока – чем не повод для радости?

Сглотнув слюну, которая при мысли о теплой картонной упаковке в руках не замедлила наполнить рот в объемах маленького водоема, Лайза издала победное «ура-а-а!», отодвинула столик и понеслась к двери.

«Грудь! Этот топик очерчивает грудь и соски, – успела подумать она на бегу, но отмахнулась от этой мысли. – Ничего с посыльным не сделается – максимум покраснеет мальчишка, подумаешь, женская грудь?»

И с радостной улыбкой, босая, возбужденная и крайне довольная, распахнула входную дверь.

За дверью был не посыльный.

Вместо него, зацепив пальцы за ремень, в коридоре стоял совсем другой человек – не тощий узкоглазый мальчишка из тех, что всегда доставляют на дом ирашийскую еду, а совсем-совсем другой человек! Высокий, широкоплечий, с сильными ногами и совершенно не вписывающийся в представления о том, какими на вид должны быть разносчики лапши, – за дверью ее квартиры стоял Мак.

Тот самый, один-единственный на белом свете человек, при виде которого у нее полностью отключался мыслительный процесс и безвольно приоткрывался рот.

Распахнулся он и на этот раз; тело обдало жаркой волной, состоящей из смеси паники, радости и стыда (она почти голая!), а сердце вдруг дробно застучало боем копыт перепуганного коня. И пока распахнутые до предела от неожиданности синие глаза (она не готова к такому визиту! Совершенно!) метались по широкой фигуре: легкой ветровке, буграм мускулов, упавшей на лоб темной пряди и висящей через плечо раздувшейся от ноши тканевой сумке, – зеленовато-коричневые глаза не отрываясь смотрели… куда? Куда! На ее грудь, конечно же! Откровенно разглядывали ее, оценивали, взвешивали и, кажется, очень даже радовались увиденному. Ну еще бы!

Да как же так можно?! Наглец! Хам! Без звонка!

«Он звонил».

Плевать! Без разрешения!

От пристального мужского взгляда ее соски под синей тканью возмущенно встали дыбом – дерзко и напряженно, будто пытаясь проткнуть ситец, – а рот Мака Аллертона тем временем издал невнятный странноватый, но явно довольный чавкающий звук.

– Ты… ты что тут делаешь?! – вместо положенного вежливого приветствия возмутилась Лайза не столько присутствию посетителя, сколько наглому взгляду, который за последние десять секунд ни разу не поднялся даже до уровня шеи, не говоря уже о ее лице.

– Это так теперь воспитанные дамы приветствуют гостей?

Гостей? Гостей?! И он еще смеет насмехаться над ней?

– Гости – это те, которых приглашают! А тебя, кажется, никто не звал.

– Грубо, – Аллертон сместил вес на одну ногу и криво улыбнулся. – А я, между прочим, звонил.

– Я была занята.

– Я заметил. Так я войду?

Странно: ей бы млеть от счастья, ей бы снова стечь на пол лужицей и возблагодарить судьбу за неожиданный подарок – визит любимого мужчины, – однако Лайза почему-то разозлилась. Этот мужчина еще не был ею любим. Любим был тот, прежний. А этот, вредный, как лесной кабан, вчера имел наглость оскорбить ее после проигрыша. Гад! Забытая, казалось, обида докипела до макушки.

– Ты войдешь тогда, когда я тебя приглашу, и не раньше.

– Неужели?

От ехидного тона ей захотелось хлопнуть дверью, и посильнее – так, чтобы ровная поверхность с размаху впечаталась в самоуверенное выражение лица и вызвала в недобро прищуренных глазах искры, много искр!

Хлопать дверью она не стала – невежливо, – но напористо закрывать ее принялась и тут же получила предусмотрительно вставленный в щель ботинок.

– Так я и думал, – пробормотали по ту сторону, после чего многострадальный барьер, разделяющий берега врагов, попятился под натиском в другом направлении – в направлении Лайзы.

– Ты!.. Не вздумай входить! Я тебя не звала! Иди отсюда, понял?

– Понял ли я? – к этому моменту гость полностью оттеснил упирающуюся голыми пятками в ковер и шипящую проклятья Лайзу вглубь квартиры и шагнул в прихожую. – Понял ли я? Я понял, что ты не только невоспитанная, неадекватная и подверженная стрессам особа, но еще и крайне много грубишь. И зря, я к этому не привык.

Ох, он, видите ли, не привык!

Хозяйка дома вдруг отпрыгнула разъяренной кошкой, расставила руки в стороны, полуприсела в коленях и выдала, глядя исподлобья:

– Всё силой? Всё всегда силой, да? Думаешь, не найдется на тебя управы?

– Ой, боюсь-боюсь, – Чейзер равнодушно развернулся, захлопнул за собой дверь и закрыл ее на оба замка.

– Думаешь, некому будет тебя урезонить, да? – скалилась Лайза.

– А кому? – спросил он ровно. – Будешь звонить в службу спасения? В пожарную часть, чтобы сбили с тебя пламя? Или, может, друзьям? Так ты пожалей их, друзей-то, уйдут ведь калеками…

– Гад!

– Зря.

Темноволосый мужчина снял с плеча сумку и принялся ее расстегивать.

– Хам!

– Будешь потом извиняться сама.

Наклонился и принялся что-то вытаскивать.

– Уходи отсюда! Тебя не приглашали!

– И не надо, – процедили спокойно.

– Тогда я позвоню твоему Начальнику!

– Ух ты, и номерок есть?

Он ей не верил. И пока Лайза изображала из себя дракона-малыша, пытающегося понять, есть ли у него настоящие когти, зубы и пламя, Мак достал из сумки – она глазам не поверила! – он достал из сумки скрученную кольцами веревку. Веревку!

Вместо недавней музыки в квартире раздались дикие вопли и топот.

– Не трогай меня, не трогай!!!

– Я знал, что придется это применить… Иди сюда, не дергайся, себе больнее сделаешь.

Она рвалась, она кусалась, она пиналась, плевалась и постоянно визжала.

– Скотина! Не трогай меня, выпусти! Не смей!

Ее короткие ногти рисовали на его руках розовые полосы, слабые пинки едва ли оставляли синяки, но Лайза не сдавалась: изворачивалась ужом, угрем, глистом, кем угодно, лишь бы вырваться из плена. Однако, несмотря на многочисленные попытки вырваться и крики (она, кажется, уже сорвала голос), жесткая веревка всего за полминуты обвила ее запястья, локти, колени и голени, после чего охрипшую и разъяренную даму аккуратно уложили рулоном на пол.

– И почему ты такая проблемная?

– Я?! – черноволосая бестия дрыгалась, орала и бесилась так сильно, что, казалось, проломит пол. – Это я проблемная?! Это ты!!! Пришел! Ко мне! В квартиру! И связал!

– Точно. А теперь еще и привяжу к стулу – сидя разговаривать проще.

Он принес с кухни стул со спинкой, быстро поднял и усадил на него живой «сверток», привязал. После чего, не обращая внимания на несущуюся в свой адрес отборнейшую колючую брань, вернулся к сумке, вытащил скотч, отрезал складным ножичком кусок липкой серебристой ткани и вернулся к стулу.

– Не смей! Сво…

То было последнее внятное недослово, которое Лайза сумела выкрикнуть, прежде чем ей залепили рот; комнату тут же наполнило мычание, иногда похожее на человеческое, а иногда – на визг разъяренного поросенка, которого пнули по заду.

Аллертон не вел и ухом. Неторопливо сходил на кухню, принес второй стул, поставил его спинкой вперед напротив пленницы, оседлал, сложил на спинку локти и принялся наблюдать. Неугомонная хозяйка квартиры отчаянно пыталась пинать деревянные ножки, раскачивалась взад-вперед и издавала весь возможный диапазон звуков, которые может издать человек с заклеенным скотчем ртом.

– Ну и характер, – сокрушенно пробормотал Мак.

В течение следующей минуты он не произнес ни слова, лишь смотрел на нее, пока Лайза наконец не затихла – поняла, что любые попытки вырваться бессмысленны, а мычание едва ли является полноценным диалогом, сдалась. Брови ее нахмурились, взгляд сделался еще более колючим, нежели был до того, рот сжался так, что скривился даже скотч, а ноги застыли без движения.

«Хам! – говорили ее синие глаза. – Хам! Ну и черт с тобой, издевайся над слабыми!»

Чейзер вздохнул. Он этого не хотел – ни дополнительной обиды, ни горечи во взгляде Лайзы, ни превентивных мер, но без них бы не вышло, увы.

Прежде чем начать говорить, он выждал еще минуту. Убедился, что в квартире воцарилась тишина, что его пусть нехотя, но слушают, что агрессивная ненависть, рождающая ненужные звуки и попытки противодействия, унялась.

– Вот и хорошо. Теперь можно и поговорить.

В ответ раздалось хамоватое рычащее «м-м-м!»; босая пятка снова пнула ножку стула.

– За каждое такое «м-м-м» я буду выжидать минуту, ясно?

В него метнулась злая молния-взгляд. Могла бы – испепелила.

Мак втянул воздух.

– Итак, – вытянул руки ладонями вперед, переплел пальцы, посмотрел укоризненно, как смотрит удрученный учитель на нерадивого ученика. – Начнем с главного: я не желал вламываться к тебе в квартиру и связывать тебя, но, увы, другого выхода не видел.

От следующего разъяренного «м-м-м!!!» у него едва не свело скулы. Пришлось наказать пленницу обещанной минутой тишины – терпеливо дождаться, пока секундная стрелка часов опишет полный круг. И пока та неторопливо плыла по циферблату, Аллертон разглядывал цветастые подушки, мягкую софу, кофейный столик, ковер, читал названия стоящих на полке книг. Лайза смотрела в сторону балкона.

«Интересно, ей не холодно? Сквозит, а она босая».

Стрелка коснулась первоначальной отметки отсчета; раздались слова:

– Видишь ли, по какой-то причине у нас не получается пока вести спокойные разговоры – у тебя взрывной характер, а я не юнец, который будет сидеть под дверью сутками и ждать, пока кто-то снизойдет с ним поговорить.

Ее глаза смерили его насмешливым взглядом: «Это точно, не юнец. Ждать не будешь, чтоб тебя…»

Удивительно, но он отлично понимал ее без слов.

– И потому – да, я практически сразу понял, что приходить к тебе без веревки и скотча бессмысленно, так как ты меня в квартиру не впустишь.

«Понятливый какой. Гад и тиран!»

Мда, даже с ней молчащей легче не становилось. Ладно, продолжим.

– Тебя, вероятно, удивит другое. Знаешь, зачем я пришел?

«Знаю, – сверлил его гневный взгляд, – знаю! Ты пришел со своими чертовыми извинениями!»

– Именно, я пришел с извинениями. И так уж вышло, что, когда я желаю, чтобы меня выслушали, меня выслушивают – по-хорошему или по-плохому, тут уж как получается. Придется это сделать и тебе.

Она глазам не верила. Не верила, что это происходит с ней. В ее квартире находился Мак Аллертон – тот самый человек, которого она любила больше жизни и который только что ее… связал. Нет, что за гадостные повороты жизни, что за насмешки судьбы? Почему они не могут, как нормальные люди, начать с цветов и конфет, с интереса и любопытства друг к другу, пусть даже с пустых разговоров ни о чем? Почему надо сталкиваться лоб в лоб, как несущиеся друг на друга бараны? Почему не по-другому?

В тело впивалась веревка, запястья затекли, мерзли пятки; за окном вечерело. А он говорил. И говорил проникновенно.

– Я был груб. Я признаю это не потому, что меня вынудили извиниться, а потому, что грубость моя, возможно, не была оправдана.

«Возможно?»

– Да, возможно.

«Он меня слышит? Мысленно?»

Почему-то Лайза вдруг только теперь напугалась, что на ее обнаженной ключице гость разглядит контуры Печати, и тогда будут другие вопросы, совсем другие. Она скосила вниз подбородок и с облегчением обнаружила, что по неясной причине тату сделалось почти невидимым – так иногда бывало, – спряталось.

«Слава Создателю! Слава-слава-слава – Мак его не видит!»

– …Наверное, вчера вечером ты вторглась в мое личное пространство вовсе не для того, чтобы я посчитал тебя легкомысленной особой, а для чего-то другого, но я тебя недопонял. И поэтому я прошу у тебя прощения. Прошу его искренне, а не по принуждению, – думаю, это важно.

В этот момент она посмотрела ему в глаза – в те самые зеленовато-коричневые омуты, которые делались такими притягательными, стоило в них появиться мягкости, нежности и доброте, – и ощутила, как медленно и почти неохотно отогревается сердце.

Это ее Мак. Все тот же Мак. Способный признать ошибку, способный сказать «прости» – и да черт с ним, что для этого ему пришлось ее связать: уже не обидно, уже почти смешно. И пусть он говорит, пусть говорит еще – это важно, ей это очень нужно.

Сидящий напротив Чейзер на секунду склонил голову, посмотрел на ладони, вновь перевел на Лайзу взгляд.

– Да. Мужчины тоже ошибаются.

Сердце потеплело еще на градус; теперь не мешал даже скотч на губах – главное, не заткнуты уши; она бы слушала эту речь вечно.

Он хотел добавить что-то еще, но в эту минуту прозвучал дверной звонок, и Мак тут же напрягся, сформировался в стальной камень, прищурился:

– Ты кого-то ждешь?

«Му-му! – промычала Лайза, силясь произнести „лапшу“. – Лап-шу!»

Но Чейзер не понял. Второй раз он спрашивать не стал, скотч отрывать, впрочем, тоже; просто прошел в короткую прихожую, отпер замки и распахнул дверь.

На пороге стоял низкорослый, щуплый и узкоглазый парнишка с объемным и хрустким пакетом в руке. Увидев в дверном проеме гигантскую, почти вдвое превосходящую его по росту фигуру Чейзера, посыльный задрал голову и едва заметно просел в коленях, раскрыл рот. А стоило его черным глазам-уголькам наткнуться на сидящую в комнате связанную девушку – девушку-пленницу! – как ирашиец подобрался и моментально собрался дать деру.

Мак тут же поймал его за короткий галстук, притянул к себе и вынул из трясущейся руки бумажный пакет.

– Доставка еды? – спросил грубо.

Коротко стриженная голова дернулась вверх-вниз на тонкой шее; напомнив смыв в туалете, повторил движение и выступающий кадык.

Чейзер принюхался.

– Лапша?

Трясущийся ирашиец, галстук на шее которого затягивался все сильнее, нервно кивнул еще раз.

– А мы тут, – он жестом указал себе за плечо, – играем в садо-мазо. Тебя такое возбуждает?

– Н-нет.

– А нас – даже очень. Ты, в общем, иди, – в ладонь посыльного ткнулась бумажная купюра. – Вот только консьержа донимать жалобами не надо – сам понимаешь, старый дяденька, зачем ему потрясения? Так ведь?

– Т-т-так.

– Молодец. Иди.

Чейзер выпустил из пальцев галстук, убедился, что обтянутая фиолетовой шелковой рубашкой спина через секунду мелькнула уже у лифта, после чего закрыл дверь и поставил пакет у стены.

– Лапша, – повторил он задумчиво. – Лапша, надо же…

Лайза смеялась сквозь скотч. Над удивленным выражением лица Мака, над ошалевшей физиономией посыльного (наверное, теперь ее адрес навсегда включат в черный список), над ситуацией, которую так легко можно истолковать двояко. Садо-мазо! Конечно! Бедный мальчишка…

Чейзер вернулся на прежнее место, оседлал стул и взглянул на смеющуюся пленницу с застывшими в глазах веселыми искорками.

– Думаешь, он мне поверил?

– Ум-ум.

– Вот и я думаю, что не поверил. Так на чем мы остановились?

Она скользнула по его фигуре глазами: «Давай говори-говори, не останавливайся».

– Ах да, на моем извинении. Что ж, за вчерашнее я прощения попросил; преклоню теперь голову и за то, что повел себя после гонки как дурак – виноват, не ожидал, обиделся. В общем, высказался.

Лайза улыбалась сквозь скотч; морщины на ее лбу разгладились, в душе набухли бутоны готовых распуститься роз.

– И посему, раз уж я решил исправить ситуацию до конца, – продолжил Чейзер, – у меня остался только один вопрос: хочешь ли ты, чтобы я отогнал «Мираж» на починку сегодня? Или желаешь завтра привести его в мой гараж самостоятельно?

Лайза, не пытаясь этого скрыть, зажмурилась от удовольствия. Что? Не далее как этим утром она собиралась отказаться от предложенной помощи, собиралась чинить «Мираж» сама? А также собиралась дуться до последнего, ходить гордой и рычать «Не буду отвечать» на каждый звонок?

Она передумала!

Нет, конечно, она ни за что не будет больше «стелиться», да и вообще, кто сказал, что она не учится на своих ошибках? Но шанс заново побывать у Чейзера в гараже она ни за что не упустит, ведь это не только (что важнее всего) шанс на продолжение общения, но и шанс увидеть (что менее важно, но приятно) могучий торс обнаженного по пояс самого Мака Аллертона. А по этому зрелищу она определенно соскучилась.

– М-м-м-м! – радостно закивала Лайза и вновь забила пяткой по стулу. – М-м-м-м!

– Это, я так понимаю, ответ «да»?

– М-м-м-м!

– Отлично, осталось решить, на какой из вариантов, а там можно тебя и развязывать.

И они – гость и хозяйка – выжидательно уставились друг на друга.

* * *

Нынче мужчины извиняются иначе: в худшем случае мямлят нечто злое, мол, ты сама меня вынудила, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, и, даже будучи прижатыми к стенке, стараются переложить вину за собственное скотское поведение на женщину. В лучшем случае они признают-таки ошибки, но делают это с помощью длительного стояния под дверью с дешевым или дорогим (тут все зависит от материального положения) букетом в руке, выпрашивают прощение с помощью выражения глаз как у побитого щенка или же засыпают дамский мобильник тысячью смс в сутки: «Дорогая, я был неправ!» – смайлик, поцелуйчик, снова смайлик, бьющийся лбом об пол…

Ни один из вышеперечисленных методов не сработал бы с Лайзой: ни тортики, ни подлизывания, ни примирительное «Ты ведь больше не злишься, красотка?», ни «Давай забудем», ни тонны смс и уж точно ни попытка переложить вину на нее.

И Мак это знал.

Как чувствовал он и то, что она совершенно не обидится на связывание, если услышит правильные и нужные слова, а такие он говорить умел.

Вот ведь чертяка…

Синева за окном уплотнилась; золотились шапки фонарей, колесили по дороге машины, пьянчужки ругались внизу у магазинчика, пытаясь решить бессмысленные философские вопросы. Вместо коротких шорт на ногах теперь были теплые и мягкие пижамные штаны, на плечах – короткий халатик.

Кожа горела. От веревок, от его прикосновений, когда развязывал.

Другой бы не посмел себя так вести – нагло, грубо, жестко, – а Мак смел.

Она млела от него. Потому что за беспринципностью скрывалась человечность, за наглостью – оправданный напор, за жесткостью – желание уладить конфликт. Веревки? Пусть будут веревки.

Как хорошо, что он пришел, и как хорошо, что завтра она увидит его вновь.

«Все только начинается».

Даже если ты это вроде бы уже проходил, теперь начаться все может совершенно иначе.

Лайза, плавая в радужном пузыре-мечте, смотрела на проспект; с балкона тянуло теплом и свежестью.

Нордейл, Уровень четырнадцать.

Прекрасный вечер, прекрасный август нового двести шестнадцатого года.

Глава 8

Чувство дежавю оглушало: Лайза вновь тонула в пересечении реальностей – новой и той, старой, что еще не началась, прожитой в будущем.

Тот же знакомый до мелочей дом, та же коричневая гостиная, тот же ковер без рисунка и кожаный диван, тот же (не передвинутый еще) широкий плоский телевизор.

Она знала даже, в каком шкафчике хранилась надетая сейчас на мощный торс Мака серая хлопковая футболка с двумя вышитыми на груди буквами «B.T.» – в среднем, сразу над плавками; он не складывал ее вчетверо, как часто делали другие мужчины, – скручивал валиком.

Ее сознание двоилось.

Было. Не было. Было. Не было. Было, но давно.

Свежий и бодрый хозяин дома сидел в кресле, листал журналы – их она тоже видела (увидит позже, принесенные из подвала) – и говорил; Лайза слушала вполуха – тонула в наваждении «Я здесь живу… жила»: переводила взгляд с одного предмета на другой, подолгу рассматривала их, что-то вспоминала, изредка шевелила губами.

– Конечно, проще всего было бы форсировать движок с помощью обычной смены поршней, шатунов и клапанов, но я бы не стал идти легким путем. Корпус «Миража» позволит сделать своп – полную замену двигателя, если ты, конечно, этого хочешь…

Зашелестели страницы; темноволосая голова склонилась над схемами и рисунками.

Все верно, он и раньше отказывался улучшать заводские характеристики, применяя полумеры; отказался и в этот раз. Сейчас он скажет, что ее «Ли» можно заменить на «АльтИкс», компрессорный «Турбо-В2К», но лучше всего будет сразу же поставить в него «Авалон» – тот самый легендарный «Авалон1/5», лучше которого Комиссия еще ничего не изобрела.

«О самой Комиссии он, конечно, умолчит».

– …И уже потом думать насчет тюнинга трансмиссии, установки облегченного маховика, смены амортизаторов и прочего, так?

Гостья послушно кивнула болванчиком.

Ту картину из спальни наверху – с абстрактными желтыми линиями, которая стала ей столь памятна после богатой на эмоции погони, – они через месяц перевесили сюда, в зал – так она захотела. И та прекрасно вписалась в интерьер, украсив дальнюю стену и разбавив унылую пустоту, – добавила несколько золотых и синих лучиков в общий коричневый тон. А еще через месяц Лайза купит на этот диван три подушки – бордовые, с бахромой, они будут ими кидаться…

– …Конечно, можно было бы поставить на «Мираж» «АльтИкс» или даже компрессорный «Турбо-В2К», но, раз уж ты так мастерски водишь, я бы рекомендовал не мелочиться и заменить твой «Ли» сразу на…

– «Авалон1/5».

Это слово они произнесли хором.

Темные брови удивленно взлетели; склонилась на несколько градусов голова:

– Ты знаешь об «Авалоне»?

– Слышала краем уха.

В глазах собеседника застыл немой вопрос «где?»; Лайза тактично промолчала.

Вопросу пришлось перейти в разряд риторических, а на дне зеленовато-коричневых глаз мелькнуло выражение, которое она растолковала как «Тот, кто учил эту девчонку водить, поразительно много знал и о двигателях…».

Да-да, обладал о них закрытой информацией; невинно хлопнули длинные ресницы.

Мак откашлялся.

– Хорошо. Значит, ты согласна на установку «Авалона»?

– Было бы… здорово.

Ей бы отказаться, сказать «нет» – «Авалон» стоил в три раза больше ее автомобиля, – но Лайза не сумела, поддалась-таки наваждению. Однажды вкусив прелесть профессионального вождения на доведенной до ума машине, уже не могла – не хотела возвращаться к прежнему.

«Тем более заслужила…»

Тогда, в прошлый раз, Мак сменил старый движок «Миража» в награду за ее победу над собой – за то, что Лайза сумела преодолеть установленный им временной рубеж на трассе «НХ1». И за собственный проигрыш на той же самой трассе Мак собирался менять его сейчас. Какая ирония.

Аллертон наблюдал за аккуратно расположившейся на диване гостьей с тщательно скрываемым любопытством – силился понять: какая она, кто она? Это самое любопытство Лайза чувствовала кожей – по той будто медленно ползала теплая и липкая медуза.

– Как насчет смены подвески и тормозов?

– Нет, спасибо.

– Уверена?

– Да.

– Коробки передач? Там придется подобрать новые передаточные числа – при новом-то двигателе.

– Э-э-э, да, придется.

Так было и в прошлый раз.

– Хорошо. Установка высокотемпературных тормозных колодок?

– Нет, благодарю.

– Замена стабилизаторов поперечной устойчивости?

– Не стоит.

– Керамическое сцепление?

– Я не так часто участвую в гонках.

– Разве?

– Угу.

– А кажется, что часто.

– Призы не важны – важна безопасность, а с керамическим сцеплением забарахлит холостой ход.

Теперь собеседник смотрел на нее с восхищением и застывшим в глазах вопросом: «Как? Как ты все это могла узнать – девчонка, соплюшка, синеглазый ангелочек, который приперся в короткой юбке и на восьмисантиметровых шпильках?»

Как? От него же. Поживи с водителем – станешь водителем. Если не практиком, то уж теоретиком точно.

Через несколько секунд Аллертон, сообразивший, что выдал-таки все эмоции крупным текстом на лице, вновь прочистил горло и сделался невозмутимым:

– А как насчет тюнинга салона? Перетянуть тебе обшивку, заменить руль и сиденья, установить колонки или светодиоды?

Эх, ей бы хотелось всего вышеперечисленного и, да, всего того, о чем было вопрошено ранее, вот только стоимость подобного ремонта вылилась бы почти в полмиллиона долларов. А полмиллиона и примерно три недели непрерывной работы – не слишком ли высокая цена за один-единственный проигрыш? Когда семьдесят пять тысяч стоит один только «Авалон».

Пришлось шмыгнуть носом, затянуть горловину у раскрывшегося мешка с хотелками и чинно покачать головой.

– Замены двигателя и коробки будет достаточно.

Глаза Мака хитро блеснули.

– И полировки кузова бархатной тряпочкой.

Лайза с готовностью кивнула.

– Точно! Совсем забыла – и полировки кузова бархатной тряпочкой!

* * *

Она была вменяемой, психически здоровой, но не полностью адекватной, чем изредка напоминала ему залетевшую в код гениальную компьютерную программу, которую по незнанию принимали за вирус.

Лайза Дайкин.

В своем уме? Определенно. Трезвой памяти? Однозначно. Вот только что-то в ней было не так, что-то не сходилось, и именно из-за этого чего-то Мак пригласил ее к себе в гараж. Он мог бы осмотреть ее авто один, тем более что и осматривать его острой необходимости не было: завтра его отгонят в профессиональную мастерскую, где за сутки выкрутят старый мотор и заменят его новым. Там же заменят и основные узлы, и лишь через день в дело снова вступит он – все проверит, запрограммирует, подтянет-затянет, отполирует.

И теперь Аллертон, копаясь под поднятым капотом, не столько занимался чем-то необходимым, сколько наблюдал за сидящей в старом кресле с потертой кожаной обивкой гостьей, одна нога которой располагалась на земле, обутая в туфлю на шпильке, а вторая была боса (туфля сброшена) и, невзирая на задравшуюся юбку, подтянута к себе. Удобная поза, ничего не скажешь, расслабленная – кажется, что Лайза когда-то и где-то просиживала так часами.

«В подобном гараже?»

Взгляд в сторону, руки на подлокотниках, ни тени смущения. Перед задумчивым лицом гостьи вертелись и переливались в солнечном свете пылинки, а она рассеянно покусывала белыми зубами кончик мизинца.

Черт, лучше бы она пришла в джинсах и кроссовках. Хотя кому он врет? Его возбуждали не столько шпильки, юбочка или голые ноги, сколько ее совершенно невинный, расслабленный и естественный вид. Гармоничная картина: «Девушка и гараж».

Она не прыгала вокруг него, не совала голову под капот, не пыталась быть навязчиво полезной или очевидно умной (хотя, судя по диалогу в доме, определенно могла бы), не спрашивала: «Какой ключ подать?» Она вообще не смотрела на Мака – что он там делал, зачем?

Чейзер вновь пришел к выводу, что некоторая неадекватность в девушке так или иначе присутствовала.

Если всей своей тщательно выстроенной манипуляцией с гонкой Лайза хотела приблизиться к нему, Чейзеру, то сейчас, получив необходимый шанс, просто обязана была виться рядом: как бы случайно тыкаться в его торс грудью (прелестной, надо признать, грудью), касаться своими пальцами его, пахнуть на всю округу духами, болтать без перерыва…

Духами она действительно пахла – тонкими, изысканными, нежными – и совсем чуть-чуть. Говорила, как он заметил, крайне мало и всегда по существу. Вертелась рядом? Кажется, она вообще забыла о том, что в этом гараже помимо нее находится кто-то еще.

Мак достал с полки мятую тряпку, наклонился над двигателем и принялся чистить одну из трубок от жирной копоти.

Лайза молчала; какое-то время тишину гаража нарушало лишь равномерное поскрипывание очищаемой резины; им самое время поговорить. Вот только о чем спросить: что она все-таки тогда делала у его ворот? Давно ли знакома с Элли? Как получилось, что так легко позавчера выиграла гонку? Почему отказалась от «полного» ремонта? Почему с самой первой их встречи ведет себя… странно?

«Да уж, адекватный вопрос».

Чейзер решил начать с простого. Перестал шоркать детали, разогнулся, посмотрел в сторону кресла:

– Я все хотел спросить: кто учил тебя водить?

Расположившаяся за столбом из крутящейся пыли девушка перестала кусать мизинец, отняла его от губ и взглянула на механика с загадочной хитрецой:

– Один мастер.

Мастер? Спасибо, хоть не стала врать: «Сама». Самостоятельно такому не учатся, только под чутким руководством. Но все-таки чьим?

– Что за «мастер»? Имя есть?

– Есть, но ты его не знаешь.

Она странно мигнула.

– Я многих знаю.

Он не врал. На четырнадцатом он действительно знал многих – даже большее количество людей, чем хотел бы, – а уж тех, кто прилично гонял по дорогам, знал наперечет.

Теперь Лайза смотрела не в сторону – она смотрела задумчиво и прямо на него.

– Нет, его не знаешь, потому что его здесь больше нет.

Мак удивился:

– Что значит «больше нет»? Умер?

– В каком-то смысле.

– Я тебя не пойму. Если человек умер, то говорят «умер». Если жив, то говорят «жив». Нельзя умереть «в каком-то смысле».

– Можно, – прошептали с кресла так тихо, что он едва расслышал.

Что за загадки одна сложнее другой? Чейзер отложил тряпку, уперся руками в прохладное железо и посмотрел в сторону кресла – гостья теперь выглядела подавленной: взгляд потух, губы поджались, тело съежилось. А на лице – он удивился – будто лежала печать старости и мудрости. Такой не бывает у молодых…

Что за черт? Просто не хочет выдавать имя? Навряд ли. Ведет себя естественно, страдает, не играет – игру бы он распознал.

– Значит, – мозаичные кубики все никак не складывались в его голове, – нет на четырнадцатом уровне того мастера, который тебя учил?

– Нету.

Лайза тихо вздохнула, откинула голову на спинку кресла и принялась смотреть в сторону; говорить на заданную тему ей определенно не хотелось.

«Ладно, сменим. Почти».

– Но гоночные треки ты посещаешь часто. Продолжаешь практиковаться?

– Угу. Просто люблю их… люблю водить.

Да, это он заметил и мысленно хмыкнул: девка, юбка, каблуки, треки – не сходится. Нет, он видел девчонок-гонщиц – не такая уж редкость, – но все они отличались от Лайзы. Обладали мужиковатым нравом и фигурой, а если даже фигуру сохраняли женскую, то уж повадки их менялись точно; шершавыми становились ладони, жесткими – шутки, насмешливым и часто грубым – голос. А эта… Сидит, хлопает синими глазами, говорит загадками и почему-то продолжает терзать его воображение.

«Это все вчерашняя майка. И соски».

Чепуха, соски он видел и раньше, и далеко не все его возбуждали…

Может, все дело – в сочетании то наивных, то хитрых синих глаз и дерзких в меру пухлых губ?

Тьфу ты, он анализирует свой заколебавшийся стрелкой компаса член, как юнец, – подумаешь, воображение повело. Не заниматься же из-за такой мелочи многочасовым самоанализом?

В какой-то момент, бросив взгляд на гостью, Мак заметил, что та уже вернулась в бодрое расположение духа и теперь, снова вставив мизинец в рот, с любопытством наблюдает за его действиями. Теперь к ягодице поджалась правая нога, левая болталась над пыльным полом; обе туфли были на полу сбоку от кресла – одна лежала, другая стояла.

Он принялся изучать замененные кем-то фильтры: заводские убраны, на их место аккуратно поставлены «АирТан2.Х» – кто-то знал, что делал.

– А у тебя есть яхта?

От раздавшегося вопроса Мак едва не поперхнулся. Эта девчонка точно не может вести обычные вежливые беседы о погоде: то задаст вопрос о профессии, то выдумает такой, что и ход ее мыслей не отследишь.

– Нет, яхты у меня нет. С чего бы?

– А тебе бы пошла.

– Что значит «мне бы пошла»?

– Ну, – Лайза улыбнулась, – мне кажется, что ты любишь море. И что ты был бы рад штурвалу и волнам, что наслаждался бы отдыхом на палубе, плаванием и соленым ветром.

Чейзер мимолетно задумался: кто знает? Может быть.

Отрицать не стал, хмыкнул.

– Любопытно. Что еще тебе кажется?

– Ты правда хочешь знать?

– Конечно.

– Ну… – она почему-то обрадовалась вопросу, как если бы ее спросили о заветной мечте, развернулась в кресле боком, уперлась локтями в подлокотник с одной стороны, а через противоположный перекинула босые ноги и принялась болтать ими в воздухе.

«Блин, что она делает?»

Теперь он старался не смотреть в сторону намеренно – низ его тела уже отреагировал на эту привлекательную картину; пришлось срочно занять внимание очередной промасленной трубкой.

– Ну, исходя из того, что я вижу, – размышляя, Лайза забавлялась видом собственных утопающих в солнечном свете пальчиков, – мне кажется, что такому, как ты, внешне пошла бы вся линейка одежды «Вуперт»: кожаные куртки с высоким воротом и совсем без него, косые двойные замки на одежде, классика, широкие штаны с карманами для ножей, ботинки с треугольной шнуровкой… Как ты думаешь?

– Согласен.

Кое-что из упомянутой линейки уже имелось у него в гардеробе.

– М-м-м, что еще? – Собеседница сделала вид, что задумалась. – Любишь готовить завтрак сам? Думаю, любишь. Что-нибудь типа яичницы с беконом, да? Йогурт – навряд ли, мюсли – терпеть не можешь, а вот поджарить пару сосисок до румяного состояния и добавить в отдельное блюдце горчицу – это да, так я думаю.

Верно. Аллертон усмехнулся.

– Ты еще скажи, что мне идет кухонный фартук.

– Всегда шел.

Он ослышался?

– Я говорю, что, скорее всего, ты был бы в нем неотразим.

«Особенно на голое тело», – улыбались хитрые синие глаза.

На эту провокацию Мак не отреагировал.

– Сосиски – это ладно, их любит каждый мужик, а как насчет музыки?

– Музыки? Легко! Ты любишь рок, но не всякий, а только мелодичный и с четким ритмом; иногда можешь послушать и что-то потяжелее, но недолго; поп терпишь, но не любишь. Думаю, чаще всего ты слушаешь музыку в машине, но никогда дома.

– С чего бы? Может, я, как ты, прыгаю по дому в шортах и пою в швабру?

– В швабру? – она залилась смехом. – Я не пою в швабру. У меня и швабры-то нету!

– Лентяйка?

– Сам лентяйка! У меня есть таз и тряпка.

– Старомодно.

– А твои швабры, поди, и подавно простаивают годами в кладовке. Купил и не пользуешься.

Точно, не пользуется. Потому что два раза в неделю убирать особняк приходит черноглазая и пухленькая мисс Далли.

– Ладно, поймала.

Глаза мисс Дайкин горели веселым огоньком – Аллертона, словно аппетитный кусок вырезки в мясном магазине, она рассматривала с удовольствием.

– Судя по твоим бицепсам, ты ходишь в спортзал. И занимаешься ты в нем часто. Хотя рискну предположить, что занимаешься ты не только в нем, но и где-то еще – твоя работа каким-то образом связана с физической нагрузкой.

«Нетрудно заметить».

– Ты не куришь, от тебя не пахнет табаком, но можешь в охотку затянуться пару раз сигарой – и тебе это идет. Вина почти не пьешь – очень придирчив к ним; предпочитаешь крепкие напитки и только тогда, когда уверен, что не за рулем. Каждое утро ты выстраиваешь себе жесткий график и сам же его ненавидишь, так как он не позволяет тебе проявить тщательно скрываемую от всех черту характера – тягу к безумствам.

– К безумствам?

– Угу.

– Это каким таким безумствам?

– Любым. Думаю, ты ненавидишь рутину и всегда подсознательно ищешь того, кто разделил бы с тобой жажду приключений. Но прекрасно, если нужно, держишь себя в рамках, легко прикидываешься скучным.

– Ты не психологом случаем работаешь?

– Нет, дизайнером.

– Одежды?

– Интерьеров.

Любопытно.

– У тебя есть твердые принципы, но характер противоречивый.

– Поясни.

– Ты любишь предсказывать наперед, но ждешь – жаждешь, – чтобы тебя удивили. Умеешь быть первым, но предпочел бы быть вторым, так как это дало бы шанс научиться у первого большему. Ты требователен к себе и остальным, но при этом легко прощаешь, если видишь, что человек оступился ненамеренно…

– Я нелегко прощаю, – прорычал Мак.

– Если веришь человеку, то легко.

– Только я мало кому верю.

– Это другой вопрос.

– Слушай, мисс, а хрустальный шар, в который ты сейчас смотришь, ты принесла с собой? Где он, куда ты его спрятала?

Лайза хохотнула и покосилась на собственную грудь.

– Только не говори мне, что у тебя их два…

– Да, я забыла упомянуть самое главное!

– Что еще?

«Мираж» и все его чумазые внутренности окончательно были забыты.

– Женщины!

– Что «женщины»?

– Твои предпочтения – вот где настоящая собака зарыта.

Аллертон распрямился, широко расставил ноги и сложил могучие руки на груди; его лоб блестел от пота – в гараже было жарко.

– Ты не можешь знать о моих предпочтениях касательно женского пола.

– А вот и могу! Стоит посмотреть на тебя, и все становится понятно!

– Да? – на красивом мужском лице застыла кривая улыбка. – И что же становится понятно? Расскажи-ка непросвещенному уму, какие там внутри кроются хитрые предпочтения. Блондинки? Брюнетки? Крутые бедра? Большая грудь?

– Не в груди дело и не в бедрах. И даже не в цвете волос.

– А в чем же?

– В другом! Ты – доминант, альфа-самец, властитель. Ты любишь, когда сильная и чувственная женщина добровольно подчиняется тебе, твоим приказам.

– Думаешь, я действительно любитель садо-мазо? Ошиба…

– Нет, не садо-мазо, но ты любишь владеть умом, телом, душой. Ты же весь такой – посмотри на себя: «Закинь руки над головой и не опускай их, пока я не скажу». Или: «Раздвинь ножки, и пусть они находятся в таком положении, пока я не прикажу сдвинуть…» Или: «Оставайся неподвижной, пока я глажу тебя там…»

– Так, я понял, хватит!

Лучше бы он стоял к ней задом, к этой чертовке, потому что теперь его член через брюки властно указывал: она! Пусть следующей, которая задерет эти чертовы руки над головой и не будет двигаться, пока он не скажет, будет Лайза Дайкин.

Вот теперь он действительно ее хотел – раскинувшуюся в его пыльном кресле, смеющуюся и притягательно-мягкую кошку с голыми пятками. Задрать бы окончательно сбившуюся набок юбку, отшвырнуть ногой подальше шпильки, чтобы не мешали, опуститься бы на колени и…

– А знаешь ли ты, мисс, – выдавливать из себя слова в такой момент было невероятно тяжело, – что не все разговоры одинаково полезны?

Она осознает, что не просто дразнит его, а методично водит по грани?

– Знаю.

Ее смех стих, на губах играла мягкая улыбка.

Какое-то время они вязко и напряженно смотрели друг на друга, и будь все проклято, если в этот момент Чейзер изо всех сил не пытался сдержать себя от безумного шага к креслу, в котором сидела Лайза Дайкин.

«Давай же, пожалуйста! Шагни навстречу…» – молилась Лайза мысленно, но при этом тщательно следила за тем, чтобы ничем не выдать своего желания. Подтолкни она Мака вздохом, жестом или хоть одним движением – и все, пиши пропало, тут же достигнешь обратного эффекта. И потому ее молитвы тщательно скрывались за выжидательно-загадочно-насмешливым выражением глаз, а улыбка стыла почти что вежливым равнодушием: мол, решение за тобой, не за мной. Тонкая игра.

Мак боролся с собой несколько долгих секунд, и все это время она старалась не смотреть на выступающий на его джинсах бугор – свою первую маленькую, но настоящую победу. А уж что именно скрывается под штанами в тесноте плавок, она помнила наизусть: каждую венку, каждый изгиб, плотность и толщину…

Все, сейчас у нее язык вывалится на плечо.

– В мастерскую… «Мираж»… отгонят… после обеда, – наконец выдавил из себя совладавший с импульсами тела механик, и Лайза едва удержала вздох разочарования. «Смог-таки, сдержался. Блин». – Там все заменят к завтрашнему дню, думаю, часам к пяти-шести, а если так, то я дам знать, чтобы ты подъехала, хорошо?

Хорошо? Хорошо было бы, если бы она впервые за время долгой разлуки смогла вновь обнять эту плотную шею, погладить затылок и ощутить запах родного тела – его тела: именно это было бы по-настоящему хорошо.

– Конечно, – разочарованно протянула гостья, легко спустила ноги с подлокотника и принялась обуваться.

Плотный, жадный и неотрывный взгляд, который ощупывал ее икры, щиколотки, лодыжки и даже туфли, она чувствовала каждой клеткой кожи.

Глава 9

Следующее утро Мака началось необычно – с мюслей.

Накануне он намеренно зашел в «Яркий островок», купил упаковку оных и йогурт и теперь сосредоточенно заливал комковатое и сыпучее содержимое тарелки кисловато пахнущей молочной массой.

Не могла она знать всего, не могла. Насчет одежды и музыки не ошиблась (ничего необычного – хорошее дедуктивное мышление не редкость), но не могла оказаться правой в каждой мелочи, так? Мюсли он не ест? Посмотрим.

Залитая чем-то розовым масса напоминала размокающий под кукольным кремом толченый навоз: комки, зернышки, огрызки сухофруктов – не еда, а содержимое птичьего кишечника.

Мак не отчаивался, ждал – сейчас размокнет. Ведь не зря такой завтрак считается полезным? И не все полезное одинаково гадостно на вкус.

А пока ждал, продолжал удивляться.

Мозги при такой внешности – вот настоящая редкость. И не просто ум – редкой тонкости и остроты: все подмечает, анализирует, собирает воедино. Зачем, казалось бы, женщине с такой фигурой (о, эта грудь! Скоро она начнет ему сниться) обладать умом выше среднего? Хлопай глазами, виляй попой, улыбайся и не болтай слишком много – вот и все требования большинства мужчин. Так нет же, она профессионально водит авто, занимается дизайном интерьеров, следит за модой, ведет себя сдержанно и раскованно одновременно, остра на язык, горяча внутри – что за коктейль?

Хуже всего, что эта маленькая девчонка-ясновидящая не ошиблась и относительно его интимных пристрастий. Откуда ей было знать про приказы? «Доминант» – это такая татуировка на его лице – косая, через нос, губы и подбородок, чтобы вошло?

Удивительно.

Аллертон хмыкнул и взялся за ложку.

Размокло это дерьмо наконец или не размокло? А может, оно должно быть хрустящим?

Выражение его лица сделалось крайне неопределенным, стоило первой порции мюсли попасть в рот и залепить собой вкусовые рецепторы. И это здоровая еда? Вот этот хворост, перемешанный с высохшим еще год назад и с тех пор хранившимся исключительно под жарким солнцем рисом? Что из этого самое здоровое: пыльная овсянка, превратившийся в каменистую смолу мед или куски засахаренных ягод, напоминающих по виду медвежий помет?

Через пару медленных жевательных движений и хруста на зубах тарелка со вздохом была отставлена в сторону. А еще через минуту ее содержимое отправилось в мусорную корзину; на сковородке зашкворчало масло, из недр холодильника явились сосиски.

* * *

Начинать отношения с интимных – это правильно?

Все нормальные люди начинают с обратного – присматривания, принюхивания, долгих и скучных разговоров во время свиданий в многолюдных ресторанах, общаются на прогулках в парке, держатся за руки, с поцелуями не торопятся.

Беда, но ей хотелось торопиться.

Все остальное она уже проходила, и теперь, совершенно так же, как и когда-то, напоминая себе неудовлетворенную и встрепанную мартовскую кошку, Лайза хотела одного – физического контакта, жаркого, жгучего, страстного и дикого. И плевать на чувства – они придут позже, ведь пришли же в прошлый раз?

«И в прошлый раз все тоже началось с интимности».

Эта мысль успокаивала.

Этим утром ей снился Мак. Не Мак даже: его мускулистое тело, жаркие руки, мощные ноги, переплетенные с ее ногами, горячее дыхание. Ей снился не столько он сам, сколько заключенное в образ Мака чувство любви, страсти и единения, невозможности жить друг без друга.

И теперь Лайза горела. Изредка трогала под тонким одеялом намокшие трусики, стискивала бедра и ежесекундно вздыхала: как? Как заставить его сделать шаг навстречу, да такой, чтобы не остановился, чтобы не удержался, чтобы понесло?

Есть, конечно, мысли «как», но опасные, черт их дери. Скажет не то слово, совершит не тот жест – и все, снова «шлюха».

Повторной обиды не хотелось.

Может, перестать торопить события? Ну и что, что в его гараже ей осталось куковать сегодня и максимум завтра – найдется еще повод встретиться, так? Не в последний раз общаются.

Может быть.

Но ведь именно сегодня, как раз после вчерашнего, идеальное время для того, чтобы распалить его интерес. Не завтра, не послезавтра, не через месяц – сегодня. Вчера его член однозначно показал курс будущих действий, так? А сегодня осталось лишь подтолкнуть инстинкты, заставить их снести, втоптать противную и нудную логику в землю – пусть очнется завтра.

«Пусть вообще не очнется».

Лайза плавилась и мечтала, мечтала и плавилась.

С одной стороны, ей хотелось чувств – тех самых, по которым она скучала так долго, с другой – хотелось низменных, почти примитивных физических действий, тех самых, которые возникают, когда мужчину и женщину тянет друг к другу. Так решиться? Спровоцировать или нет? Подождать или погнать вперед коней? Действовать или притормозить?

Она все еще лежала в постели, когда лучик солнца дополз до металлического набалдашника на спинке кровати, отразился в нем и уместился зайчиком на ее коленке – неоспоримое доказательство того, что часовая стрелка приблизилась к десяти.

Пора вставать.

* * *

– И что, он правда смотрел на тебя так, как будто был готов поцеловать?

«Не только поцеловать, но и подмять под себя целиком».

– Знала бы ты, как сильно он этого хотел.

– И не шагнул?

– Нет.

– Вот… Вот ведь! – Элли не находила слов; тыкала ложкой в мороженое так резко, будто то могло искупить вину Мака за вчерашний проступок, и пыхтела как паровозик. – Но ведь починка «Миража» еще не закончена? Еще ведь будет шанс?

Только она, подруга, могла предложить поход в кафе-мороженое в разгар дня, в обед. За окном жара, выгорает трава, набухают семенные коробочки у цветов, мчатся по небу облака, кипит чужая жизнь – нормальная жизнь, – а тут прохладно, гудит автоматическая мешалка для мороженого, в холодильниках громоздятся пластиковые упаковки; большинство столиков пустует.

Лайза выбрала вишневое, Элли – сливочное и шоколадное.

– Я пойду туда сегодня, если позвонит. Я уже не могу просто так находиться рядом с ним, понимаешь? Я его хочу… Я соскучилась.

Эллион с сосредоточенным видом облизывала ложку, хмурилась – наверное, представляла, как сильно по Рену в такой ситуации соскучилась бы она сама.

– Вчера я еще как-то заставила себя работать, – продолжала сокрушаться Лайза, – сходила в фотолаб, отпечатала снимки, купила альбом, весь вечер вклеивала в него фотографии. Пусть из-под пинка, но делала что-то полезное, а сегодня вообще размякла – не голова, а желе! Только и думаю о том, какой разговор придумать, о чем заговорить, чтобы заинтересовать еще больше, как поступить… Блин, люди живут, а я чувствую себя как в школе – каждый день пытаюсь решать сложную задачу с многочленом…

– С одночленом, – хихикнула подруга.

– Да, с одно-прекрасным-и-желанным-членом, только пока как-то впустую.

– Не впустую! Видишь, он тебя тоже уже хочет.

– Хочет, но не любит.

– Для этого надо решать задачу с «односердцем», а не одночленом.

– Противная ты. А как ее решить – задачу с «односердцем»?

– Ты торопишься! Все придет понемногу – сама же говорила, что в прошлый раз все точно так же началось с постели.

Да, в прошлый раз. Беда в том, что она тот прошлый раз уже прожила, не забыла и теперь хотела двигаться вперед. И хотела, чтобы Мак двигался вперед с той же скоростью… не с той же, В два, в пять раз быстрее.

«Черт, найти бы Портал. Вернуться бы».

Эта мысль посещала уже не в первый раз. А что, если бы такой Портал существовал – одинокий, забытый, но рабочий? Что, если наплевать на слова Дрейка о том, что «нельзя рисковать, задавая системе такое количество неопределенных параметров», и шагнуть в будку? Произнести заветное: «Нордейл, год двести семнадцать, память сохранить, временная ветка такая-то» и открыть глаза там же, откуда ушла, – в родном городе, в родном месте…

«В белом костюме».

Да, знать бы еще, «какая именно» временная ветка ей нужна; Лайза неслышно вздохнула – прав Дрейк. Прав, что подобная афера слишком опасна, прав, что только ленивые ищут легких путей, но видит Бог – ей хотелось бы этого легкого пути. Потому что до этого было совсем нелегко, совсем.

– Во сколько он позвонит?

– Не знаю, вечером. Если движок заменят.

– Хочешь, до этого момента посидим в кино?

Хотелось ли ей в кино? Не хотелось? Лайза не могла решить – настроение прыгало.

– Да нет, наверное, спасибо. Доеду все-таки до офиса, спрошу про условия аренды, надо двигаться вперед.

Элли улыбнулась с сочувствием и пониманием. Долго смотрела на темноволосую подругу с глубокой нежностью – так смотрят на человека близкого, любимого, небезразличного.

– Приходи, если хочешь… вечером. Мало ли… как там пойдет.

– Спасибо.

Лайза оценила заботу.

* * *

Прежде чем дать ответ, мистер Линни – немолодой сухощавый мужчина с аккуратной бородкой и в бежевом пиджаке – долго копался в бумагах, перекладывал слева направо листы. Затем доброжелательно кивнул:

– Вы правы, помещение, о котором вы говорите, освободится через две недели – у прежних арендаторов заканчивается срок действия договора, а продлевать они его, по-видимому, не собираются. Мне, по крайней мере, не говорили.

Небольшой кабинет утопал в солнечном свете и уютном беспорядке: шкафы с папками, старенький принтер, подставка для карандашей, пятна кофе на деревянной, украшенной рисунком подставке.

– И я смогу его снять?

– Сможете.

Внутри пушистым комком шевельнулась радость.

– Только не отдавайте никому, я арендую на большой срок.

– На квартал? Полгода?

– На год. Или больше.

– Хорошо. Подскажите, пожалуйста, как с вами связаться.

Лайза принялась диктовать телефон.

Морщинистые руки мистера Линни тряслись – «болеет»; Лайзе почему-то стало его жаль. Хороший, приятный человек, улыбчивый и совершенно беззлобный. Стену украшал покосившийся календарь; прямоугольник-бирка застыл напротив цифры шесть прошлого месяца; с картинки смотрела улыбающаяся корова в чепчике – реклама молочных продуктов; над коровой, набранная витым шрифтом, красовалась цифра двести шестнадцать.

Лайза поморщилась.

– Записал, – управляющий оторвался от папки, отложил ручку в сторону и посмотрел на посетительницу. – Предварительных взносов не требуется, но нужно будет приехать за день до «вселения» – подписать договор, оплатить первые три месяца. Платить будете наличным или безналичным способом?

– Наличным.

– Хорошо, – Линни что-то пометил в записях. – Я позвоню вам, напомню.

– Спасибо, буду признательна.

Латунная ручка скрипнула под пальцами, когда Лайза повернула ее, выходя.

Домой она поехала не сразу – вместо этого обогнула строение по периметру, завернула за угол и долго стояла, глядя на раскинувшийся перед глазами пейзаж. Тем он ей и нравился – новый офис – видом из окна. Проезжая со стороны улицы Шиар, и не скажешь, что сразу за преградой из домов, по ту сторону, открывался прекрасный вид на поле и склон, упирающийся в далекую ленту реки. Здесь Нордейл неожиданно заканчивался, прерывался, и начинался простор – трава, вольный ветер, свобода. Сюда не доносились ни гул машин – дорога не главная, пустующая, – ни запахи пищи – на улице ни одного ресторана, лишь два магазинчика, кондитерская и ремонтный салон для бытовой техники. Людей мало, шума никакого.

Здесь, позади дома, всегда шептались и ласкались под ветерком цветы, вдоль маленькой и почти заросшей подорожником тропки цвели дикие без лепестков ромашки – именно от них шел жаркий сочный и дурманящий запах лета. В дождь, когда небо серело и набухало, вид мокнущего за окном луга почему-то всегда вселял в Лайзу философское настроение и покой. В таком состоянии она любила размышлять о смысле бытия, радоваться летящему «сейчас» или же просто, распахнув окно (и пусть заливает стол), дышать-дышать-дышать. Летом, природой, временем, разнотравьем, влажной землей, облаками, дождевыми каплями, жизнью…

Вот и в этот раз, стоя за домом, она будто вернулась, будто и не уходила никуда.

Сошлись вдруг воедино временные ветки, и реальность стала одной – одним большим и бесконечно красивым миром, где можно расслабиться, отдохнуть, вновь сделаться безмятежной.

Как давно подобное она испытывала в последний раз.

Две недели… В следующий раз она сможет вернуться сюда через две недели, чтобы уже насовсем, чтобы постараться впечатать себя в новую реальность – утонуть в делах, вжиться в проекты, почувствовать себя нужной. Самой себе.

Чем она будет заниматься эти две недели?

Денег хватает; если экономить, то можно вообще почти ничего не потратить – все вложить в будущий офис, но время… Куда деть столько времени?

Раньше этого вопроса не возникало.

Здесь, где безмятежно цвела трава, думать о Маке почему-то не хотелось – он там, в той жизни, где она пыхтит и упирается, – а здесь другое, здесь времени нет. Здесь ромашки, полынь, здесь качаются на листьях солнечные зайчики, здесь до неба так далеко, и, кажется, в мире нет ничего невозможного – надо только как можно дольше смотреть в голубоватую даль. И тогда снова поверится в чудеса, в то, что стоит лишь захотеть – и все сбудется, тогда вновь расправятся крылья.

Она все еще тонула в мечтах, когда в сумке зазвонил телефон.

Не надышалась, она еще не надышалась, крылья еще не расправились.

Вздох; рука принялась вслепую шарить в поисках мобильника.

* * *

Он расписывал ей, сколько всего сделано: водил рукой над сияющим хромированным мотором, показывал, демонстрировал, восхищался, а она стояла рядом и улыбалась. И что-то в этой улыбке заставляло Мака напряженно думать – какое-то странное бередящее душу несоответствие.

Радость? Да, на ее лице читалась радость. Удовлетворение? Восторг? Все присутствовало. Внимание? В определенной степени.

И вдруг он понял.

Впервые за все это время Мак Аллертон смог внятно связать воедино то, что видел, и то, что чувствовал, – Лайза улыбалась на автомате. Чинно, порядочно, вежливо, как улыбался бы человек, уставший от одного и того же, человек, который наблюдал одну и ту же картину далеко не в первый раз.

– Тебе не нравится?

– Что ты! Очень нравится, невероятно!

Она не лгала, но в глазах ее плавали воспоминания – далекие, неизвестные ему, – и теперь, находясь здесь, в гараже рядом с «Миражом», Мак осознал и кое-что еще: эта женщина определенно манила его загадочностью. Играла с ним, интриговала, завораживала, заставляла мучиться желанием понять ее глубже, чем у него получалось до сих пор.

«Мне этого не нужно».

Логически? Нет. А вот на уровне инстинктов…

Инстинкты бередило и другое: ее белая хлопковая маечка – не прозрачная, не в обтяжку, чуть свободная, заправленная в шорты, – маечка, под которой не обнаружилось бюстгальтера. Упругая грудь колыхалась под ней спелыми тыквами – натягивала, изгибала и манила формами, словно кокетка: посмотри, мол, сейчас меня хорошо видно, а сейчас я почти спряталась. А если сделать еще шаг или наклониться, меня снова прекрасно видно.

Для семи вечера в гараже, когда на улице всего плюс восемнадцать, сделалось нестерпимо жарко.

Ни одна женская грудь не производила на Чейзера подобного эффекта – его пах пульсировал. Дискомфорта добавлял не только постоянно стоящий в присутствии гостьи член, но и сделавшиеся тугими яички, которые уплотнились, разбухли и тоже пришли в полную боеготовность.

Черт, он ведь хотел рассказать что-то еще… Про движок, про то, что в мастерской уже подобрали передаточные числа, про… – мысли окончательно испарились.

Мак положил руки на капот, шумно втянул воздух, взглянул исподлобья на причину собственного временного тугодумия и спросил:

– Ты специально это делаешь?

То, чего так ждала Лайза все это время, свершилось: в какой-то момент между ними снова возникла связь – химическая, энергетическая, на уровне эмоций. Их тела тянулись навстречу, хотели ощупать друг друга, узнать, вопреки всякой логике и ее вечным «можно/нельзя» соединиться.

Майка… Специально ли она надела эту майку? Конечно. Не платье, не блузку с декольте, не обтягивающий топ, не подвязывающуюся на талии рубашку, а именно свободную майку. Свободную, чтобы потом…

«Потом» было продумано основательно – в заднем кармане шортиков ждали своей минуты маникюрные ножницы. Только… поймет ли? Или снова – обидное слово и горькая пилюля в глотку?

Поздно бояться, поздно сомневаться – сейчас или никогда.

По мужским вискам тек пот, на шее пульсировала жилка, взгляд зеленовато-коричневых глаз застыл – нет, на этот раз не на груди – на ее глазах.

– Хорошо понимаешь, что делаешь?

– Лучше, чем кто-либо.

– Дерзкая.

– Еще нет.

Между ними искрило, росло настоящее пожарище. Кого они хотят обмануть: женщина, мужчина – они подходят друг другу, они хотят одного – плевать на логику.

– Хочешь, чтобы я перешел эту грань?

– Ты ее уже перешел.

Всё, карты открыты, диалог начистоту.

«А то все „Мираж“ да „Мираж“…»

– Еще нет. Стараюсь понять, зачем ты с самой первой встречи пытаешься меня соблазнить.

– А я пытаюсь?

– А ты не пытаешься?

Связь между ними уплотнялась, росла, крепла, канатом тянула друг к другу, но оппоненты оставались неподвижными: лишний шаг, движение, искра – и порвет.

Лайза улыбнулась и невинно поморгала: не хитрая соблазнительница – девочка-цветочек.

– Нет, совсем нет. Потому что, если бы я пыталась, я бы сделала вот это.

Он следил за ее руками так пристально, как если бы она могла извлечь из штанов мину. Но нет, не мина – в тонких женских пальцах сверкнули ножнички.

Он не понимал, ликовала она, даже представления не имел о том, что она собирается сделать. Лайза оттянула ткань белой майки, скрутила ее и не спеша отрезала кончик жгута.

Аллертон покрылся испариной и сглотнул; выпущенная из рук футболка накрыла дыркой нужное место – через отверстие наружу нагло выглянул левый сосок. Через несколько секунд через дырку вынырнул и правый сосок.

В этот момент они оба – и Мак, и Лайза – забыли, зачем находятся в гараже. Чья-то машина – чья? Зачем-то открыт капот, по какой-то причине на полу разложены инструменты – кажется, они мешают…

– А вот это уже серьезное заявление, – произнес Чейзер хрипло: женщина, которая стояла перед ним, только что перешла все границы дозволенного.

– Вот теперь дерзкая?

– Не то слово. Распутная.

Слово-приговор заставило ее промежность запульсировать.

– Плохая, да?

– Невероятно.

Она знала, что делала, совершенно точно.

– Наказать? Или помиловать?

Если у Чейзера и оставались сомнения по поводу «стоит или нет», то последней фразой она уверенным движением профессионала настроила его мозг правильно – Аллертон оторвал руки от капота и медленно двинулся навстречу.

– Думаешь, готова к отношениям со мной?

А еще говорил, что не доминант.

Лайза сглотнула – вот теперь полноценно начинался столь долгожданный раунд номер два под названием «первое касание».

– А ты проверь…

– Дерзкая, да. Смотри, понравишься ведь…

«Только этого и жду».

Мак подошел близко, но не поцеловал. Вместо этого медленно протянул руки, осторожно поддел ткань пальцами, а затем сделал то, чего Лайза не ожидала, – оттянул майку и на месте отверстий поочередно сделал два вертикальных разрыва – таких, чтобы наружу показались не только соски, но груди целиком. Аккуратно вытащил сокровище наружу, втянул воздух и долго им любовался.

– Вот теперь мы правильно начинаем знакомство, да?

Жесткий рот усмехнулся; он не трогал ее – он просто смотрел, стоял и смотрел.

Лайза едва держалась на ногах; все тело опутала жаркая волна – всё, Чейзер задействовал механизм внутреннего оплетения «жертвы», накрыл ее собственным полем, принялся подчинять волю.

– А ты права, нам будет чем заняться. Убедила.

Его рот наконец оказался рядом – так близко, что она почти качнулась навстречу; еще сантиметр, и обнаженная грудь коснется его груди – пожалуйста, скорее…

Жаркое опаляющее дыхание, сводящий с ума аромат разгоряченной кожи, грохот пульса в ушах и невозможность стоять без дрожи в коленях.

– Хочешь этого?

Она была готова заскулить – не время сдерживать правду, не сейчас.

– Очень.

И поцелуй случился… Почти.

Не поцелуй – касание, а следом – недовольный рык, потому что в этот момент в кармане джинсов у Мака зазвонил телефон.

– Сейчас? Шеф, прямо сейчас?

Они – Мак и Лайза – смотрели друг на друга, как два сбрендивших биполярных магнита и одновременно как решившие запереться в кладовой школьники: она только что сказала «да», он уже стягивал с себя штаны.

– Так срочно?

В трубке ответили непривычно грубо; Дрейк ненавидел, когда его переспрашивали трижды, а Мак две попытки проверить терпение Начальника уже использовал.

«Бл…, твою налево, едрен-батон…» – читалось на красивом и крайне недовольном лице.

– Да, понял. Через пятнадцать минут буду.

Лайза попыталась унять разочарованный вздох; Аллертон нажал «отбой», убрал телефон в карман и посмотрел на нее с напряжением:

– Мой дом – в твоем распоряжении, поняла? Ты дождешься меня тут и никак иначе.

Она кивнула? Не то чтобы кивнула, но определенно издала некий звук – смесь скопившегося напряжения и нетерпеливости.

На прощание Мак окинул ее выглядывающую наружу грудь обжигающим взглядом, глазами приказал «жди» и направился прочь.

Помнил ли Чейзер, как добрался до Дрейка? Едва ли.

Всю дорогу он думал о другом: «Эта девчонка поразительно легко отыскивала его скрытые внутренние кнопки и жала на них. Находила исключительно сложные комбинации и задавала их по собственному усмотрению. Откуда?»

Откуда она так хорошо их знала? Не тыкалась вслепую, не ошибалась, не гадала, а будто просто скучала и ждала – ну когда же ты, мол, сам заметишь, что я особенная?

Что ж, он заметил – и разумом, и телом. Так заметил, что вел машину как на иголках, постоянно елозил задом по сиденью, пытаясь поудобнее расположить в штанах раздавшийся член, и разве что не плавил салон той температурой, до которой внутренне разогрелся.

«Колдунья. Развратница. Профессиональная искусительница».

А перед глазами вместо дороги призывно выглядывала сквозь рваную майку прекрасная нежная налитая грудь.

Черт, она сделает его маньяком!

Невероятное возбуждение сотрудника не преминул заметить и Начальник, сразу же посмотревший вошедшему Аллертону не на лицо, а прямиком на раздувшиеся джинсы.

«Ты что, из постели? – вопрошал его неулыбчивый взгляд. – Работать, всем работать, а не развлекаться, соберись!»

Но Чейзер работать не мог: не слышал задания, едва пробежал глазами текст, который получил на руки, не следил за речью Канна, который распределял роли. Вместо этого он, сидя за длинным дискуссионным столом между Халком и Дэллом, следил за перемещающейся по карте точкой – Лайзой.

Она не стала дожидаться его в особняке, уехала! Практически сразу же, как только он покинул гараж, – вот чертовка! – и теперь направлялась к собственному дому. Непослушная, непоседливая – наказать, разложить, проучить…

– Аллертон, ты с нами? – жесткий тон Начальника вывел Мака из забытья лишь на несколько секунд, чтобы тот после ответа «так точно, шеф» сразу же вновь погрузился в наблюдения.

«Как она поехала домой в такой майке? На чем?»

Он искренне надеялся, что она предварительно нашла в его гардеробной что-нибудь подходящее и переоделась. А если не переоделась, если села в такси в таком виде…

От этой мысли его ноздри раздулись, как у быка, – ремнем бы ее по заднице…

«Она не твоя, пусть делает что хочет».

Да, да, пусть делает. Только он, пусть только закончится собрание, сразу же навестит ее дома и обо всем спросит.

«После».

Да, сразу после.

* * *

Его не пришлось ждать долго – сорок пять минут. Именно через такой промежуток времени раздался не звонок – тихий, но напористый стук в дверь.

Лайза открыла сразу же.

Хмурый Мак оттолкнулся от косяка и уверенно шагнул через порог, оттеснив хозяйку квартиры внутрь. Закрыл за собой дверь, развернулся, сделал шаг вперед – утонувшая в полумраке и белом пеньюаре фигура попятилась.

Ночники не горели; комнату освещал лишь проникающий сквозь шторы свет с проспекта. За окном – плотная вечерняя синева, в помещении – и того темнее; две фигуры – мужская и женская – напряженно застыли друг напротив друга. Он в черной ветровке и плотных джинсах – она в прозрачном кружеве, он в высоких армейских ботинках – она босая, он бушующий огонь, спрятанный за внешней сдержанностью, – она готовая обнять его в любой момент податливая страсть.

– На чем ты уехала?

– На такси.

– В рваной майке?

Она чувствовала, как скрипят плотно сжатые зубы.

Мак злился на нее, на Лайзу. Ей почему-то стало хорошо.

– У меня в сумочке была запасная.

Он шагнул еще ближе – она попятилась; от гостя пока исходила такая агрессия, что на месте не устоять.

– Я просил тебя ждать меня в доме. В моем доме.

Лайза лишь улыбнулась в ответ, не стала спорить – просто ей хотелось, чтобы он приехал. Хотелось увидеть его напор, почувствовать его, вспомнить и с блаженством впитать.

Мак снял куртку, бросил ее в сторону, подтянул к себе стоящий у стола стул, сел на него.

«Как же он любит седлать именно этот стул. Надо будет приделать на него табличку „Мак“».

Какое-то время они смотрели друг на друга в тишине – оба знали, зачем он здесь, и оба не спешили, хотя сблизиться хотелось неимоверно.

– Хочешь, чтобы мы начали наши интимные отношения с того, что я отшлепал тебя по заду за непослушание?

Он всегда был таким: слушайся меня, подчиняйся мне, я думаю не за себя, я думаю «за нас». Сердце Лайзы вдруг окончательно растаяло, раскрылось и засияло, как в былые времена, – комнату затопила любовь.

Она стояла напротив него, не агрессивная, не скованная, мягкая и податливая, открытая.

– Может, начнем наши интимные отношения с поцелуя?

Спросила тихо – ей этого хотелось. Но в ответ услышала другое:

– Раздевайся. Я хочу на тебя посмотреть.

Она не стала роптать – просто развязала тонкий поясок на талии, позволила пеньюару соскользнуть с плеч – лечь у босых ног волнистой лужицей – и осталась нагой: ни трусиков, ни чулок, ни бюстгальтера. Два темных, выделяющихся на фоне светлой кожи соска и тонкая полоска волос на бугорке лобка – всё.

Мак дышал шумно, тяжело – его напряжение она ощущала так же хорошо, как и скользящий по изгибам ее тела взгляд. Казалось, этот взгляд касался ее щек, шеи, волос, груди, живота…

– Ты очень красивая.

Внутри все расцвело, задышало, запульсировало еще сильнее.

«Подойди ко мне, обними, дотронься».

Ее немой призыв был услышан: Мак поднялся со стула, отставил его в сторону и подошел близко – так близко, что она вновь дышала ароматом его кожи, силой его тела, сплетением энергий.

«Меня не помнит его разум, но, может быть, меня узнает его тело?»

– Очень. Красивая.

На этот раз ее коснулись настоящие руки – кончик пальца прошелся по ямочке под шеей, съехал вниз меж грудей, вернулся к подбородку, приподнял его:

– Хочешь омрачить мой рассудок?

– Нет.

– Хочешь. И уже это сделала.

И он поцеловал ее – так жарко, сладко и напористо, что у Лайзы задрожали ноги, – проник в ее рот языком, так что все мысли моментально исчезли и разум отключился. Ее руки принялись теребить туго застегнутый кожаный пояс.

– Сними…

Футболка оказалась отброшенной в сторону, звякнула пряжка, съехали под ноги джинсы; женские пальцы тут же проникли под трусы, сжались вокруг пульсирующего пениса, погладили мошонку, прошлись вверх-вниз по стволу, приласкали головку.

Огромный. Ее. Как же она соскучилась.

– Женщина, ты вынесешь мне мозг, – прорычал Аллертон.

– Я хочу поцеловать его…

– Позже!

Он не понес ее в спальню – разложил прямо в гостиной на полу, навалился сверху, добил остатки разума поцелуем сокрушительной страсти, подмял под себя, впечатал в пол, крепко сжал тонкие запястья – пресек всякие попытки к бегству – и прохрипел:

– Сегодняшняя прелюдия будет короткой, заслужила…

– Не надо прелюдий…

Он не мог не видеть, что она пребывала в крайней степени возбуждения – коснись, и разлетится в стороны: лоно набухло, сделалось чувствительнее оголенного провода, внутренняя поверхность бедер скользила из-за влаги.

Ее ноги раздвинули грубо – втиснулись между ними по-хозяйски, без права на протест.

– Додразнилась.

– Да, хочу, пожалуйста…

И он не стал томить – вошел не резко, плавно, чтобы не сделать больно, вогнал себя в нее до конца и на несколько секунд застыл, впитывая возбужденный стон, затем задвигался: сначала медленно, нежно, мучительно нежно, а после принялся наращивать темп.

И Лайза, закапывая пальцы в коротких мужских волосах и гладя мощную спину, вдруг краем сознания вспомнила, что она совсем забыла – забыла, какой ее мужчина горячий, тяжелый и прекрасный, забыла, каким огромным он всегда ощущался внутри, забыла, что можно вот так – ярко и, кажется, насовсем – растерять остатки мыслей, отпустить их. И теперь захлебывалась, вспоминая жесткую мужскую требовательность, нежную, но сокрушительную силу, напор самца-доминанта, который каждым движением, жестом говорил: «Мое, отдай!» Вспомнила, что, отдавая, она каждый раз получала в ответ много больше, всегда больше.

– Да, да… не могу без тебя, не могла…

Мак хрипел, покусывал мочки ее ушей, шею, сминал губы, властвовал – слова теперь неслись мимо, они были не нужны.

– Невероятно сладкая…

Он становился внутри нее все тверже, все объемнее, все распирал ее в стороны, двигался все методичнее, и Лайза поплыла – вышла, словно яхта, на ту самую финишную прямую, когда толчки вдруг сливаются в одно плавное скольжение вперед, к сочной точке. Когда назад уже не получится, потому что захватило невидимой рукой и тянет к себе, все ускоряясь, подводное течение, а дальше только пропасть и полет – взрыв энергии.

Он с ней. Он снова ее. Ее Мак внутри нее…

Этого ощущения хватило для того, чтобы она закричала под ним первой – изогнулась, словно пронзенная высоковольтной дугой, задрожала в спазмах, застонала сладко и побежденно и впилась ногтями в горячую спину. А следом за ней, едва впитав в себя стоны – каждую ноту ее податливости, – напрягшись всеми мышцами тела, на секунду будто окаменев, извергся и Мак – с рыком и хрипом выплеснул накопившееся, застыл, приподнявшись на локтях, и долго пульсировал не только между ног, но, казалось, и в самом ее сердце.

И только спустя долгие мгновенья он позволил себе медленно опустить опьяневшую голову, прижался носом к ее виску, обмяк и затих.

Она попросила: «Не уходи», – и он не ушел. Перенес ее на кровать в спальню и теперь лежал рядом – теплый, мягкий, расслабленный.

Ее.

Рядом с ней лежал ее Мак, а она гладила его по груди, по шее, по лицу, нежно водила пальцем по животу, прижималась носом к плечу. Ей хотелось сказать так много, ей хотелось сделать так много – прижаться и никогда больше не отпускать, ни сейчас, ни через час, ни под утро. Ей хотелось приготовить ему завтрак, причесать и приласкать перед уходом на работу. Ей хотелось перевезти к нему свои вещи, разложить их, как и раньше, в шкафах, улыбнуться и пообещать, что она будет ждать его вечером дома. Будет ждать. Как всегда. Очень ждать. Ей хотелось положить его руки себе на грудь и сказать: «Твое. Это все твое, насовсем».

Она любит его прямо сейчас – всего целиком. Она готова жить с ним, быть с ним всегда, делить с ним каждую минуту, слушать, понимать, утешать, радовать – смеяться вместе с ним и плакать вместе, открывать сердце и душу, изливать на него свою любовь.

Вот только как излить любовь на того, кто еще не разобрался в собственных чувствах? Лежащий рядом мужчина определенно почувствовал: то, что между ними произошло, – больше, чем связь, больше, чем секс, больше – намного больше. Он молчал, а она ощущала его глубоко запрятанное смятение: он испытал больше, чем ожидал, и, наверное, больше, чем хотел.

А ей хотелось плакать. От тишины, от нежности, от рвущих душу чувств.

Нельзя-нельзя, не сейчас. И слова о любви придется удержать внутри – проглотить и временно забыть, закрыть рот и надеть колпак на сердце, придется спрятать, чтобы лучи ее счастья не ослепили, не отпугнули.

Знакомый изгиб носа, губ, подбородка. Колкая щетина, теплая шея, коротенькие на висках волосы. Длинные ресницы, неулыбчивый рот и там, в голове, – острый ум, неподвластный ей, который невозможно запрограммировать по своему усмотрению.

Как хочется сказать и как страшно наткнуться на стену – а ведь до нее так близко, один шаг.

И Лайза просто лежала и обнимала его крепко и самоотверженно, будто в последний раз, когда не надышишься, не напьешься впрок – не хватит, лежала и знала: его придется отпустить снова. Любовь не держит, любовь дарит свободу – не накидывает петлю, не арканит, любовь всегда отпускает…

Ей вдруг стало так тяжело, как в самый первый раз, когда она только осознала, что находится «не дома» – только не это, только бы это все происходило не в реальности. И тем, как сильно она жмется к нему, она, наверное, его пугает, вот только нет у нее другого мужчины, нет другого защитника и опоры – к кому же жаться?

– Все хорошо? – спросил Мак тихо, и Лайза, изо всех сил стараясь не плакать, кивнула. Он погладил ее по плечу, зарыл пальцы в длинные волосы и прижал ее щекой к своей груди.

Совсем как когда-то.

– Спи.

Но она лишь судорожнее вцепилась в его плечо.

– Спи.

* * *

В эту ночь он несколько раз порывался встать и уйти, но так и не смог – каждый раз, едва ему стоило пошевелиться, как Лайза моментально обнимала его еще крепче, прижималась целиком, складывала на него ноги. Как уйти, не разбудив? Никак.

И Мак, время от времени просыпаясь сам, лежал и смотрел в потолок чужой спальни, слушал тишину маленькой квартиры и мирное дыхание у своей шеи, ощущал теплую тонкую руку на своем животе.

Нежная, маленькая, беззащитная – отчего она так тянется к нему, будто никого другого в этом мире не существует? Почему так отчаянно цепляется за его шею, жмется ближе, неразборчиво и жалобно шепчет, стараясь сохранить возле себя его тепло?

Стальная решимость, которую он обычно демонстрировал, здесь не срабатывала – он не мог уйти, не вот так. И потому продолжал лежать, то засыпая, то вновь выныривая из дремы, вслушивался в почти неслышное посапывание рядом.

А под утро, когда небо в оконном проеме, укрытое тонкой занавеской, принялось неспешно розоветь, Мак повернулся на бок и долго рассматривал женское лицо, его тонкие черты: прямой и чуть дерзкий носик, расслабленные, но красивые во сне губы, заостренный подбородок, чуть насупленные, будто хозяйка даже во сне испытывала тревогу, темные брови; изредка подрагивали длинные ресницы – Лайзе что-то снилось.

В какой-то момент она расслабленно мурлыкнула, засопела громче и повернулась на спину – откинула за голову руку, причмокнула.

Чейзер улыбнулся – спит как ангел, как совершенно невинное создание, и не скажешь, что обладательница этого наивного выражения лица может быть такой раскрепощенной, а в душе носит огненный характер. Маленькая фурия, боец. А эта сногсшибательная грудь… Ему вдруг захотелось увидеть ее еще раз – взглянуть на вишневые ореолы сосков, коснуться их, поцеловать, – и он медленно потянул простынь вниз. Вниз-вниз, осторожно, еще ниже…

А стоило краю ткани сползти до солнечного сплетения, как в полумраке спальни Чейзер вдруг заметил то, чего не замечал раньше, – некий рисунок под ключицей. Тату? Нет, не тату, как показалось вначале. Он наклонился ниже.

Коричневатые линии – тонкие, изящные, плавные, в одну секунду бледнее, в другую ярче, плотнее, будто живые. Едва он понял, что это, как мысли о груди были забыты – не до сосков, не до ореолов; в нем вспыхнуло негодование. Чертыхнувшись, Аллертон резко откинул простынь со своего тела, негрубо, но решительно освободил ногу от женского бедра и поднялся с кровати. Нашел джинсы, натянул, зло звякнул пряжкой.

* * *

Она проснулась внезапно и с ощущением, что в квартире резко похолодало. Сонная, натянула на обнаженные участки тела простынь, похлопала рукой по матрасу слева, поняла, что соседнее место пустует, распахнула глаза и перевернулась на бок.

Мак стоял у окна к ней спиной. В джинсах, с голым торсом, руки в карманах, и фигура его казалась высеченной из цельного камня – такая же жесткая, неподвижная, монолитная.

– В чем… дело? – спросила Лайза – интуитивно поняла, что начать с «доброго утра» не получится. Привстала, придерживая простынь у груди, против воли ощутила испуг – что-то было не так. Не так… с самого утра?

– Я спал. С чужой. Женщиной.

Ровно и без эмоций прозвучали эти слова – негромкие, жесткие, пустые.

– Что?

Тишина. Лайзе казалось, что даже стены спальни почему-то смотрят на нее с обвинением.

– Что ты сказал?

Аллертон медленно развернулся, уперся ладонями в подоконник, посмотрел исподлобья.

– Я спал с чужой женщиной, – повторил хрипло. – Как так вышло, может, объяснишь?

– Я не… чужая… женщина.

– Ты чья-то! – хлестанули ее в ответ зло. – У тебя на груди Печать Воина.

– Это…

– Скажешь, не Печать? Скажешь, тату? Вот только не вздумай держать меня за дурака, ладно?

Печать… Ах вот в чем дело – ее сердце забилось испуганной птицей, – конечно. Он увидел Печать, понял, что это такое, и теперь не соврешь. Тогда как быть? Сказать правду? И отпугнуть Мака после одной-единственной ночи – сразу и навсегда навесить чувство вины и ответственности, поставить перед выбором, затянуть на шее петлю? Нет, она не готова, не сейчас, не вот так, когда все только начало самостоятельно налаживаться.

– Это…

– Не вздумай врать мне, – зеленовато-коричневые глаза недобро прищурились.

Она и не собиралась. Встала, придерживая на груди простынь, пошатываясь, пошла вперед, а внутри – тяжело и обидно: соврать не соврешь, но и правду не скажешь – не к месту. А оправдываться приходится за что – за собственную честность? За идиотское желание принадлежать только ему, и чтобы весь мир об этом знал? Зря жгут ее глаза напротив, зря. Нечестно это и горько.

– Посмотри на нее.

Простынь соскользнула к ногам.

– Я уже смотрел.

«Не хочу больше», – не добавил он вслух; набычился, закрылся, разозлился, что, сам не того не зная, переступил через собственные принципы. А он и не переступил.

Лайза неприветливо попросила.

– Дай руку.

И сама же взяла ее – деревянную, негнущуюся, – поднесла ладонью к контуру, приказала:

– Напрягись, проведи, почувствуй, ведь можешь. Это не Печать – это контур от нее. Потому что пустая она, нет в ней энергии, видишь?

И приложила ладонь к месту над грудью, где вызывающе ярко – мол, давай, смотри на нас – проявились линии.

– Пустая, – повторила тихо. – Потому что умер он, тот, кто ее ставил, нет его.

В первый раз сказала это вслух – перешагнула через себя – и почему-то почувствовала, как веки жгут злые слезы. Он заставил-таки ее произнести это вслух, заставил поставить на невидимой могилке крест.

И, не желая показать боль, отвернулась, замолчала.

Теплые пальцы дрогнули на коже, ладонь прижалась к контуру, искала невидимые нити – их не было, – и давление ослабло.

Она дышала тяжело, он – неслышно.

– Это он учил тебя водить?

Вопрос прозвучал тихо и неожиданно мягко; Лайза неохотно повернулась, посмотрела Чейзеру в глаза и удивилась, когда не нашла в них осуждения – лишь понимание и глубоко запрятанное сочувствие.

– Он.

– Давно это было?

Давно ли он умер? Давно.

– Год назад.

И пусть для нее всего пару недель назад – не важно. Этого Чейзера от того отделял год – невидимый год невидимой пространственной ветки.

– Мне жаль.

«Мне тоже».

Лайза поджала губы – не хотела говорить об этом, страдала; стоящий напротив человек чувствовал. Его пальцы соскользнули с ее обнаженной кожи, стало холодно.

– И ты поэтому… стала симпатизировать мне?

Кольнула обида.

– Почему?

– Потому что я похож на него?

– Ты ни на кого не похож. Ты особенный.

Всегда был особенным.

Он вдруг обнял ее – притянул к себе, прижал носом к теплой коже, погладил по затылку: от неожиданной ласки Лайза задрожала, почувствовала, как рушится между сердцами возникшая было стена, приникла носом к груди – уткнулась в нее, как утыкаются в нечто родное и теплое, обняла за талию.

– А я так обрадовалась, когда поняла, что ты еще здесь… – «Этим утром». – Что не ушел. Очень обрадовалась.

– Правда?

Вместо ответа – короткий шмыг носом.

– Сразу захотела накормить тебя завтраком. Глупо, да? Тебе, наверное, надо идти, я понимаю, я не буду держать…

– Ну вообще-то я бы не отказался от завтрака.

– Да? – она вдруг воспряла духом, как феникс. – Только у меня нет сосисок, есть только мюсли, но ты их не ешь.

– Ты права, – Мак почему-то рассмеялся – его плечи затряслись, – мюсли я не ем.

– А… как же мне быть? Без сосисок?

– Без сосисок? – Теплые ладони отняли ее лицо от груди, приподняли его; во взгляде напротив плавали хитрые смешинки. – Ну, отсутствие сосисок будешь отрабатывать натурой.

– Это как? – в Лайзе моментально проснулся повстанческий дух.

– Ну, как… Ты же помнишь, что сегодня вечером я полирую «Мираж»?

– Помню.

– Так вот, в наказание за отсутствие сосисок ты будешь сидеть и наблюдать за процессом с обнаженной грудью – так мне хочется.

– С обнаженной грудью? – синие глаза хитро прищурились, а губы вдруг расползлись в широкую улыбку. – Да будет тебе известно, что с голой грудью я согласна сидеть только в одном случае.

– В каком?

– Если ты будешь полировать «Мираж» без штанов.

– Без джинсов?

– Без трусов!

– Ах, вот как! – теперь Мак смеялся в открытую, а она любовалась изгибом его подбородка, щетиной, почти незаметной сеточкой морщин у глаз. – И как долго, ты думаешь, ты просидишь в кресле, если я буду полировать «Мираж» голым?

– Долго!

– Да и пяти минут не просидишь.

– Просижу!

– А вот давай поспорим!

Теперь друг напротив друга стояли не враги, а друзья – больше чем друзья – игривые любовники.

– Давай!

– Если просидишь больше пяти минут – я засеку, – тогда сможешь просить меня о чем угодно.

– Хм, большой приз! Сам знаешь, я люблю просить…

– А если не просидишь, тогда просить о чем угодно могу я.

«Спрашивать». Она знала: он хотел не попросить, а спросить – задать ей множество вопросов. Хитро. И способ нашел хороший.

– А давай, – легко согласилась Лайза. – По рукам!

Еще одно желание пригодится. А просидеть, глядя на голого Мака, – так ли это сложно?

Э-э-э, кхм-м-м, сложно, но ведь не очень?

Весь день Лайзе казалось, что выиграть предстоящий спор будет легко: составляя список потенциальных клиентов, она рассеянно улыбалась и то и дело «зависала», представляя, как сильно будет манить зрелище, но она удержится, конечно же, удержится от того, чтобы встать с кресла и позволить себе вольности. Двумя часами позже, выбирая в продуктовом магазине сосиски, она хихикала и уже заранее гордилась собственной силой воли. Ближе к вечеру, готовясь к предстоящей встрече, даже немного злорадствовала: уж она-то потратит еще одно желание с пользой – пусть еще не придумала, как именно, но обязательно придумает. А Мак? Нет, он проиграет и ответов пока не получит – не нужны они ему, не теперь.

И лишь когда настал вожделенный час Х, когда в восемь вечера она подъехала на такси к знакомым воротам, когда в сгущающихся сумерках прошла по дорожке в гараж и когда встретилась с оппонентом, о котором думала сегодня так много, лицом к лицу, львиная доля ее уверенности улетучилась. Почему?

Наверное, потому что она забыла о том, как он красив. Всегда думала, что помнила, но каждый раз забывала и восхищалась Маком Аллертоном заново. Склероз? Нимфомания? Или всё вместе?

Так произошло и теперь. Стоило ей шагнуть под свод гаража, в его уютный свет и гул электрических ламп, стоило окинуть взглядом стоящую у машины фигуру, как ее рот непроизвольно наполнился слюной.

«Аллертон. Чертов Аллертон, как же ты красив…»

И дело было вовсе не в бежевой майке и не в черных джинсах, не в стрижке, не в мощных ногах и даже не в накачанных бицепсах – дело было в его характере: мужском напоре, умении давить, овладевать, подчинять – умении сделать так, чтобы женщине самой захотелось подчиниться.

Лайза сглотнула. Он еще одет, а она уже не может оторвать от него взгляд. Но ничего, еще не вечер, все еще только начинается.

– О, ты вовремя!

Как только Чейзер заметил стоящую в дверях гостью, сразу же бросил тряпку, отложил какую-то баночку и, сделав круг и прихватив с собой небольшой предмет, отправился к ней.

– А я как раз все приготовил. И полироль, и тряпки, и секундомер.

Он приблизился и встал напротив, в шаге. Не поцеловал, лишь мягко улыбнулся – посмотрел с хитрецой, с вызовом.

«Начал воплощать тщательно продуманный план соблазнения, хитрец».

Ближе он казался еще красивее: правильные черты лица, дерзкий рот, темная щетина, умный и пытливый взгляд – ей вспомнилось, каким холодным он бывает, стоит кому-то перейти Маку дорогу, и от этого воспоминания потянуло живот. Следом вспомнилось и другое: насколько жаркими и нежными бывают эти губы, руки, пальцы и с каким напором то, что она собирается увидеть, может входить внутрь – завоевывать, подчинять себе, смирять.

Так он иногда называл этот процесс.

Лайза облизнула губы и, не здороваясь, потянула ткань блузы вниз – резинка легко соскользнула с плеч, взору открылась пухлая, нежная, красивая грудь с вызывающе чувствительными сосками. Хотел помучить ее? Пусть помучается сам.

– Ох… – из горла Мака вырвался непроизвольный вздох, а следом усмешка. – Значит, готова? А я думал, откажешься.

Он улыбался. Не менее обольстительно улыбнулась и Лайза.

Нет, она не откажется, ни за что на свете.

– Секундомер, говоришь? – и она ласково погладила себя по груди, приподняла ее ладонями, отпустила. Прикусила нижнюю губу. – Конечно, я готова.

Неспособный оторвать взгляд от сосков Аллертон беззлобно процедил:

– Ты проиграешь.

И принялся медленно расстегивать ремень.

О да, она проиграет и сделает это с удовольствием, но только сразу после того, как проиграет он, и ни секундой раньше.

– О да, малыш, покажи, что там у тебя…

– Я, может, и малыш, а вот он – нет.

Ох, он умеет соблазнять словами не хуже, чем взглядом и телом; Лайза почувствовала, что если так пойдет и дальше, то вскоре понадобится дополнительная опора – ее руки застыли на собственной груди, глаза приклеились к мужским пальцам, вытягивающим язычок ремня из пряжки.

– Да, да… еще.

– Так мы уже начали?

– Да!

– О, нет. Секундомер я запущу, когда останусь по крайней мере без джинсов.

Ох, а все действительно сложнее, чем ей казалось поначалу, – она уже сейчас готова ему помочь!

«Расстегивай его быстрее… Да, вот так… А теперь и ее тоже…»

Ширинка медленно выпустила наружу огромный бугор, штаны сползли по накачанным, покрытым волосами ногам до пола; Мак переступил их и отодвинул ступней в сторону.

«Боже, все женщины в радиусе километра уже расплавились бы…»

И она не исключение. Теперь Лайзе отчаянно хотелось одного: забыть о пари, шагнуть навстречу и медленно, с наслаждением извлечь наружу то, что так просилось в руки. Ощутить жар кожи, упругость, стальную твердость, провести по венкам пальцами, язычком…

У-у-у, она, кажется, теряет контроль, а секундомер еще не запущен.

– Я в кресло! – взвизгнула Лайза и понеслась к спасительному кожаному островку – вот здесь ей придется высидеть пять минут. Кому пришла идея этого чертова спора – ему? Ей? Ему, да, – он знал, что будет непросто.

Ничуть не стесняясь того, что ходит в серых оттопыривающихся трусах, Мак рассмеялся, пошел следом за беглянкой, водрузил на табуретку рядом с креслом секундомер и нажал на кнопку: на циферблате завращались цифры – десятые доли секунд, а следом принялись наращивать число и секунды.

Ух! Все, началось!

Двинулся ли Мак сразу после этого к машине? Нет. Вместо этого он встал прямо напротив Лайзы – бугор у ее лица – и погладил его ладонью, сжал скрытый тканью пенис пальцами, неторопливо погладил четко обрисованную головку – б-о-о-ольшую головку.

– Нечестно… – прохрипела Лайза. – Нечестно, так нельзя…

– Можно. В споре все можно.

Не отрывая взгляда от того, что так хотелось сжать ей самой, она завороженно приоткрыла рот.

– Ты обещал… полировать.

– Я и полирую.

– «Мираж»…

– Ах да, «Мираж»…

Дерзкая усмешка опьянила ее разум лучше всякого алкоголя. Невозможная ситуация; сколько еще сидеть? Еще только двадцать пять секунд? Держаться, держаться, держаться…

Невозможно… Невозможный мужчина…

Чейзер тем временем подвязал бежевую майку на талии так, чтобы она не скрывала его главный козырь, и отправился к машине. Принялся неторопливо изучать какие-то склянки, выбирать тряпочки.

– Трусы, ты забыл снять трусы…

Поворот головы, кривая улыбка – трусы упали на пол; Лайза уставилась на крепкий подтянутый и мускулистый зад. О Боже, какие ноги, какие бедра, икры, лодыжки! Не мужчина – воплощение порока. А там, спереди, наверное, упирается в крыло «Миража»… оно самое.

– Повернись.

– Этого я не обещал, – дерзко отозвались в ответ. – Хочешь увидеть его поближе – вставай и иди сюда.

– Не могу, не могу, не могу…

– Можешь.

Полировка «Миража» началась. Мягкие поглаживания поверхности, окунающаяся во что-то липкое тряпица, втирание, растирание, касание, нежные поскрипывания… Лайзе казалось, что эти длинные пальцы ласкают ее саму – касаются, жгут, превращают в воск.

Минута двадцать… Минута сорок…

Вид крепких волосатых ягодиц сводил ее с ума – она не заметила, как принялась поглаживать собственную грудь.

«Повернись, ну повернись же… Хочу увидеть его…»

Она врала самой себе: она хотела не только увидеть – хотела потрогать, сжать, хотела подойти так близко, чтобы огромный ствол оказался бы прямехонько между ее бедрами, чтобы потерся о ее чувствительное местечко.

Чейзер тем временем обхаживал «Мираж» так ласково, словно то было не крыло автомобиля, а бок строптивой кобылы: успокойся, милая, я буду нежен, очень нежен, просто стой смирно…

Минута пятьдесят шесть.

Собственные мысли добивали ее так же сильно, как и ожидание, когда он повернется. И наконец это произошло: Мак, выдержав нужную паузу, повернулся к ней боком, чуть наклонился, принялся тереть крыло ниже.

Создатель, дай ей сил… Чтобы не плюнуть на правила, чтобы не сползти с этого кресла, не подползти прямо под мошонку, не приблизить к желанному леденцу свое лицо.

Две пятнадцать.

Лайза плыла, Лайза качалась, Лайза грезила наяву и горела… Им бы на кровать мять простыни, им бы в ванную обтекать пеной, им бы стену в коридоре, чтобы ей было во что упираться, принимая толчки, им бы… да хоть прямо здесь на полу или на не полированном еще капоте.

– Хочу тебя, – шептали ее губы, – хочу…

– Так иди ко мне, девочка, – отзывался он ласково, – жду тебя.

Сознание тонуло в сладких пузырях, разум отключился; остались только глаза и его пенис – огромный, толстый, горячий. Ей хотелось насадиться на него, хотелось принять его весь в себя, хотелось, чтобы эта головка – способная совратить и воплощение добродетели головка – потерлась о ее зад, прямо между ягодиц.

Соски сделались твердыми от возбуждения – их покалывало, – трусики промокли насквозь, а в голове – лишь одна картина: как щекотит нежную кожу жесткая поросль на его лобке, как ходит внутри скользкий поршень, как шлепают о ее клитор при каждом напористом толчке тугие яички.

Все, она сейчас сдастся… И плевать, что прошло только три минуты; Лайза задрала юбочку, подтянула к себе ноги, согнула колени, водрузила каблуки на сидушку и сдвинула тонкую полоску стрингов в сторону.

– А заканчивать ведь можно? – прошептала она, чувствуя, как палец скользит по сделавшейся болезненно чувствительной коже, по набухшему клитору.

Тряпка застыла, прижатая к крылу; Мак повернул лицо.

– Ах, вот ты как?

– Я уже не могу…

– Так иди ко мне.

– Уже даже не дойду.

И тогда по направлению к ней двинулся он. Остановился в шаге; направленный ей прямо в лицо, словно дуло пистолета, член дрогнул. Лайза пьяно и осоловело смотрела на подрагивающую головку, на черные кучерявые волосы, на тугие большие яички, на кубики пресса, снова на член и гладила себя, не останавливаясь. Ласкала распухшие губы, заскальзывала пальчиком в ставший невероятно тесным вход, дрожала подушечкой по клитору и стонала, закусив губу.

Глядя на превратившуюся в единый сгусток «возьми-меня-я-готова» девушку, Мак не удержался: обхватил член рукой и принялся совершать движения вверх-вниз – сначала медленные, неторопливые, затем всё быстрее.

– Черт, ты меня добьешь…

– Это ты меня.

Лайза уже не столько видела, сколько чувствовала напрягшуюся мужскую энергию, проникающую в тело на расстоянии, заполняющую собой все от макушки и до копчика. А эта равномерно двигающаяся рука напротив окончательно превращала ее тело в «хочу-дай» жаркое мягкое податливое желе.

– Я сейчас… сейчас… закончу.

Она принялась одной рукой мять свою грудь.

– Не женщина – ведьма! Я же кончу тебе в лицо… – прорычали хрипло.

– Да… хочу…

– А-а-а…

И он вдруг сделал то, чего она не ожидала, и то, чего в этот момент хотела больше всего на свете, – шагнул вперед, раздвинул ей ноги шире, наклонился, уперся ладонями в подлокотники и вошел в нее одним движением. Навалился, смял рот поцелуем и принялся совершать огромные по амплитуде и напору толчки. Заскользил, заработал, дорвался, принялся втыкаться так глубоко, что кресло поехало назад.

– Да, да, да-а-а-а! Еще, хочу, пожалуйста…

Она получила то, что так хотела, и теперь, страстно обхватив крепкий торс ногами, извивалась, двигалась навстречу, царапалась и стонала.

– Еще… Еще чуть-чуть…

Там было не чуть-чуть – там было столько, что мощности хватило бы зарядить все электростанции округи; Чейзер рычал, врубался, забирал себе все, купался в нежной распаленной похоти.

– Я… я… все…

И Лайза вновь не выдержала первой – закричала, задрожала, захлебнулась в собственной страсти, процарапала на мускулистой спине розовые дорожки и выплеснула на партнера весь энергетический заряд. И практически сразу же почувствовала, как содрогается внутри нее напрягшийся за последние секунды до крайней степени член. Пульсация – выброс, еще пульсация – еще толчок, еще один удар – финальный спазм.

Как только отразившийся от стен гаража звериный рык Чейзера стих, пикнул, отмеряя пятиминутный предел, секундомер.

Лайза довольно и расслабленно хихикнула, лежащий на ней потный и горячий Мак тоже усмехнулся.

– Черт, это был самый короткий и самый страстный секс в моей жизни.

– В моей тоже.

Они обнимали друг друга, наслаждались близостью, купались в волнах начинающего утихать жара.

– И ты, кстати, проиграл.

– Пох…, – весомо отозвался Мак и рассмеялся.

* * *

Прохладная простынь, горячее плечо, стук мерно бьющегося под пальцами сердца; их обоих клонило в сон. За окном час не поздний, но они устали; в голове Лайзы по кругу скользила одна и та же мысль: «Меня не выгнали, не отправили домой». Сразу же после ванной, которую они приняли вместе, – никакого секса, лишь мягкие поглаживания и ласки, которые сказали ей больше, чем сказала бы вновь вспыхнувшая страсть, – она пересилила себя и спросила: «Я поеду?» И услышала грубоватое: «Нет».

И теперь ее душа парила от счастья. Лежат вместе, отдыхают вместе, расслабляются не по отдельности, нет, – вместе. И пусть еще не прозвучало заветное «люблю», пусть до настоящих глубоких чувств со стороны Мака далеко, но она достигла возможного к этому моменту максимума – ее не отталкивали, не гнали прочь, даже немножко «держали».

Ее пальцы ласкали его шею, касались волосков на висках, нежно массировали уши; веки слипались. Мак тоже проваливался в дрему, она чувствовала это, как чувствовала и то, что им обоим хотелось еще немного поговорить, пообщаться, и все равно, о чем именно.

– А с тобой опасно заключать пари, да? Я второй раз оказался вторым, – усмехнулся он тихо.

– Ты всегда первый.

«Ты мой герой».

Ее погладили по плечу.

– Не всегда.

– Всегда. Для меня.

Какое-то время они вновь лежали тихо. Как же знакомо пах этот дом, какой родной казалась спальня и ее синеватый полумрак; на тумбе неярко горел ночник.

– А ты уже придумала, о чем собираешься меня просить? – улыбаясь и не открывая глаз, спросил Мак.

– Придумала.

– И о чем?

– О свидании.

– Да что ты? Мы ведь еще это не закончили. Тебе меня не хватило?

– Нет, – «Никогда не хватит. Никогда-никогда-никогда». Но вслух такого не скажешь. – Хочу тебя прокатить кое-куда на «Мираже».

– О, интересно, меня никогда еще не катали дамы.

Лайза улыбнулась и поворочалась на мягком одеяле, устремила мечтательный взгляд на штору, позади которой сгущались уличные сумерки. Да-да, ей в голову пришла одна замечательная и очень романтичная идея, вот только нужно время для подготовки.

– Ты свободен завтра вечером?

– Вечером? Нет. Начальник выдал новое задание… проект; займет весь день. Но я свободен послезавтра.

«Проект», – она мысленно усмехнулась – знала все эти «проекты» наперечет.

– Тогда как насчет послезавтра в семь? Я за тобой заеду.

Мак улыбался: его улыбка находилась в нескольких сантиметрах от ее лица – теплая, расслабленная.

– Буду ждать. Но я не дополировал «Мираж»…

– И не надо, я сама.

– Но ведь это моя…

– Он мне нужен завтра, правда.

– Хорошо. Закончу позже.

«Вместе закончим. Все успеем, все сделаем, ведь у нас столько времени впереди – жизнь».

По крайней мере, так ей сейчас, прижимающейся к теплой коже губами, казалось.

У них жизнь. Все сложится, сойдется, поймется и образуется наилучшим образом.

Спустя минуту, прижавшись лбом к влажным, пахнущим шампунем коротким волосам, Лайза провалилась в глубокий спокойный сон.

Глава 10

Как будто специально для нее наступила в Нордейле в конце лета вторая весна. Ярче прежнего заиграли красками цветы, заискрились от солнечного света бульвары, плыл в воздухе бесконечный аромат любви. Им, казалось, пропиталось все: лица пешеходов, блестящие поверхности машин, колпаки продавщиц, ягоды на рынке, начинка лежащих на лотках булочек и каждый потрескавшийся булыжник мостовой. Радостно сияло небо, но еще ярче сияла радость, переполнявшая улыбающуюся Лайзу Дайкин.

У них все получится, все-все. С каждым днем радость будет расти, крепнуть, расцветать, а отношения – делаться глубже, ярче, прочнее: вот увидят, это все увидят! Между ними снова вырастет самая красивая и самая замечательная в мире любовь – пусть порадуется Элли, пусть порадуется Дрейк. А уж как сильно уже сейчас радуется этому факту она сама, Лайза, – цветет, жмурится, мысленно мурчит. И плевать, что в таком состоянии работа идет медленно – она ведь не торопится? – и неважно, что временами из-за застывшей на губах улыбки она напоминает дурочку. Дурак не тот, кто радуется жизни, – дурак тот, кто осуждает другого за счастье.

В обед позвонила Элли, пригласила подругу составить компанию на вечерних съемках передачи «Изысканный ужин», где главной и самой важной фигурой станет Антонио: покажет телезрителям, как приготовить идеальные закуски, а также легкий десерт для вечернего стола. Она ведь присоединится? Пригласительных два, а Рен занят.

Пойдет ли Лайза? Конечно пойдет – ее вечер совершенно свободен.

И для того, чтобы время до встречи протекло быстрее, пришлось, несмотря на лениво-расслабленное мечтательное состояние, занять себя делами: обзвонить отделочные фирмы, найти лучшую, договориться о стоимости и сроках начала работ.

После длительных переговоров по телефону Лайза положила трубку, поставила в рабочем блокноте галочку и удовлетворенно откинулась на спинку стула – того самого, с будущей табличкой «Мак», которую она пока не успела заказать. Глупость, а приятно.

Часы на полке показывали начало третьего; за окном, развалившись над домами и улицами, как мягкий пушистый кот, грелся теплый августовский день. Бурлил жизнью проспект: шумел тополями, чесал растянувшиеся мостовые подошвами прохожих; гудели машины, пахло листьями подорожника и созревающими сережками берез.

Лайзе вдруг впервые за целую вечность показалось, что эта временна́я ветка ничуть не хуже прежней, вот не хуже. Да, пусть в ней не было памятной погони, домашнего кинотеатра, точечного массажа и совместного похода на ралли, но в ней было совсем другое: гонка «Миража» с «Фаэлоном», визит Мака в ее маленькую квартиру, их занятие любовью в ее спальне, а после – секс в его гараже. И какой секс!

В итоге «Мираж» починен, отношения развиваются, старой работы больше нет, а через две недели в ее новый офис нагрянет профессиональная отделочная бригада, которая приведет все в порядок за два-три дня. Два-три дня, и можно будет ставить оборудование, начинать работу, приглашать людей. С ними, конечно, придется поговорить заранее, и этим она займется совсем скоро.

После очередной встречи с Маком.

На море.

Эта идея родилась внезапно: закат, волны, запах соли и мангала. Два удобных, расположенных прямо на камнях походных стула (она отыщет для них мягкие подушки), шипящее над углями мясо, плеск воды и бесконечный горизонт. Пусть будет романтично – без спешки и, возможно, даже без интима: просто неспешный разговор, много тишины, комфорт. Пусть Мак поймет, что с Лайзой можно и помолчать, что с ней можно просто «побыть», и именно для этого она увезет его в Ланвиль – туда, где он однажды выпустит на воду свою новую яхту под названием «Мечта».

Может быть.

Как неожиданно и удивительно повернулась судьба: в ту прежнюю поездку в Ланвиль Лайза была напугана напором Мака, который добивался ее, – опасалась не обнаружить в своем спутнике душевность, глубину, многогранность, – а теперь пытается доказать Чейзеру, что все вышеперечисленные качества есть у нее самой. Ирония. Плата за ошибки, но приятная плата, правильная. Все, чего ты когда-то боялся, встает прямо перед тобой, как бы говоря: «Либо ты пройдешь сквозь меня – свой страх, – либо всегда будешь прятаться и отворачиваться. Выбирай».

Она выбрала первое – идти насквозь. Не страшно, что на этот раз не мужчина, а женщина добивается взаимности, и даже не так страшно, что на пути еще встанут препятствия – встанут, она знала. По-настоящему страшно другое – никогда не попробовать. Втиснуть себя в рамки современной морали о том, как «должно» или «не должно» быть, а после сложить ручки и ждать. Ведь мужчина должен прийти сам.

Не должен. Не важно, кто придет первым, лишь бы разглядели сквозь внешность самое важное, лишь бы осознали родство души, а там любые рамки – лишь принятые кем-то далеким нормы, и пусть остаются тому, кто их создал.

А у них все будет правильно только для них и по-своему, все у них будет красиво. Будут вечер, море, тишина и разговор, будет спокойствие и комфорт, будет очарование заката, свежий ветер и жаренное на углях мясо.

И она расскажет ему о том, что Ланвильское море не имеет предела – встречного берега. О том, что по нему можно плыть и плыть без карты, без координат и расстояний вечно.

Все расскажет.

Лайза улыбнулась. Если она не будет засиживаться с мечтательной миной до шести вечера, то еще успеет составить список имен своих будущих сотрудников, а также отыскать в интернете их адреса и текущие места работы. Приятная задача, а главное – выполнимая, так почему бы не приступить?

Сказано – сделано; она потянулась так, что хрустнули позвонки; зашумел на кухне чайник, зажужжал вентилятором старенький ноутбук.

* * *

Небольшая студия была напичкана аппаратурой: короткими рельсами перед главным, ярко освещенным столом, пультами, микрофонами, прожекторами и десятками телекамер. Камеры стояли, камеры лежали на плечах видеооператоров, камеры ездили по рельсам и передвигались с помощью кранов по воздуху, протягивая за собой толстые увесистые провода.

Лайза и не знала, что для того, чтобы отснять одну передачу, требуется столько камер.

Антонио сиял оптимизмом и благодушием, как поднявшийся в печи, замешанный с любовью руками доброй хозяйки румяный пирог. Улыбался, поглаживал усы, прохаживался от одного конца стола к другому – менял миски, крынки, перебирал продукты и использовал уже, казалось, сотый по счету кухонный инструмент – на этот раз хромированный миксер.

– …Запомните: яичные белки нельзя взбивать теплыми – только холодными и только с щепоткой соли или же с капелькой лимонного сока. Хотите, чтобы пена сделалась плотной и не оседала? Добавьте в середине процесса сахар или же пудру, но только не всю сразу и не в начале взбивания, а именно в середине и по чайной ложке за раз…

Зажужжали медленно вращающиеся металлические лопатки; стоящая на рельсах камера передвинулась на полметра влево.

– И никогда не используйте для взбивания алюминиевую посуду – пена станет серой. Только керамическую, эмалированную или стеклянную, да, только так.

За Антонио наблюдали сотни глаз сидящих в студии людей и еще Бог знает сколько пар глаз телезрителей – шел прямой эфир.

Лайза радовалась, что на публику прожекторы направлялись редко – в основном они смотрели на главное действующее лицо, на Виранца, – и это позволяло не только оставаться незамеченными в полумраке, но также и перешептываться, чем они с Элли и занимались последние несколько минут.

– И что, – одетая в изящный кружевной топ с накидкой подруга была так возбуждена, только что не брызгала слюной, – вы это делали уже не один раз?

Лайза покачала головой.

– Прямо… прямо не один?

– Нет.

– А сколько?

Ей хотелось широко улыбаться, а нельзя, и от этого болели щеки.

– Больше, чем один.

– Вот это да! – Элли, казалось, забыла об Антонио и о том, что они сидят в студии. Она повернулась к Лайзе целиком и распахнула глаза – ее распирало от любопытства. – И как, все было так же, как ты помнишь?

– Так же. Или лучше, не знаю.

– Так значит, значит…

Их неожиданно залило светом – на публику направили два прожектора; пришлось спешно развернуться назад и рьяно захлопать вместе с остальными – Антонио как раз завершил очередной этап приготовления суперблюда, и аудитория аплодировала. Но как только свет пропал, а рукоплескания стихли, Элли тут же зашептала вновь:

– Так, значит, все здорово, Лай? Все получается?

– Ну, более-менее. Наверное.

Элли цвела еще ярче довольного Антонио.

– Как здорово! Слышишь, правда, здорово. А я ведь в какой-то момент не верила, что Мак сможет разглядеть в тебе ту самую, ведь обстоятельства были не за вас, а тут такое! Надо же! Лямур-тужур-любофф.

– Что? – последнюю фразу Лайза не поняла.

– Ну, так часто говорит Бернарда – это что-то заморское про большую любовь.

– А-а-а…

Они вновь уставились в центральную часть студии, где шеф-повар замешивал крем «Лебезье».

Любофф. Может, у них уже «лямур», а может, еще и нет – Лайза не знала, но ей отчаянно хотелось, чтобы этим вечером Мак думал именно о ней, о своей черноволосой и синеглазой принцессе. Так хотелось, что она неосознанно скрестила на обеих руках пальцы, неслышно вздохнула и принялась наблюдать за тем, как «Лебезье» накладывают на тонкие хрустящие коржи.

* * *

Из-за скрещенных ли пальцев Лайзы, а может, вовсе не из-за них, но Мак о черноволосой принцессе этим вечером действительно думал и делал это прямо во время выполнения задания.

Нагромождение деревянных ящиков, бетонный пол, пыльный затхлый воздух, высокие стены и едва рассеивающая мрак запыленная лампа под самым потолком – склад.

Эльконто расположился снаружи на водонапорной башне – держит вход под прицелом; Рен гонит беглецов с обратной стороны – судя по внутреннему скану помещения, до Аллертона бедолагам пробираться еще четыре комнаты; Дэлл закладывает взрывчатку на растяжки. Если Рен сработает чисто, то ни Гайлз, ни Робертсон – химики, ответственные за синтезирование наркотика «Ультран», так широко распространившегося на территории западного Нордейла за последние две недели, – до Чейзера не доберутся вовсе. Стрелки из них никудышные, рукопашники и того хуже – одни лишь искривленные мозги, по какой-то причине заинтересовавшие Дрейка, из-за чего он отдал приказ не убивать.

Ох, не повезет ребятам при встрече с Начальником, не повезет – наказание тот выберет нешуточное, но это уже не его, Мака, дело.

Минуту назад склад сотряс мощный взрыв, дрогнул пол: Дэлл принялся уничтожать смертоносные запасы – молодец, не дремлет.

Чейзер же сидел на грязном полу за ящиками, ждал, смотрел на зажатый в руке «Горд» сорок пятого калибра и изредка проверял местоположение жертв – еще далеко, еще три комнаты. Он думал о сегодняшнем визите к Джону Сиблингу – заместителю Дрейка и единственному человеку, способному выдать (если хорошенько попросить) нужную информацию о том, кто же все-таки сформировал Лайзе Дайкин Печать Воина.

– Кто? – удивился Джон вопросу. – Никто.

– Как это «никто»?

– А вот так. В базе нет никаких данных о том, что за последние три года кто-либо вообще формировал подобные Печати. Ты знаешь, что они запрещены.

– Знаю, но на ней Печать.

– Может, просто тату?

– Печать, – упрямился Чейзер. – Только обратной связи в ней нет – пустая. Тот, кто ее делал, умер. И я хочу знать, кем он был.

– Не могу тебе помочь, – пожал плечами светловолосый человек в форме. – Таких данных в базе нет.

– Их могли удалить?

– Не зли меня.

– Понял, не могли. А ты мог бы отследить более ранний срок? Может, пять лет назад? Может, на другом Уровне? Где-то, как-то… Помоги мне.

Сиблинг выдохнул с раздражением, но информационное окно таки вызвал. Какое-то время вчитывался в него, затем покачал головой.

– Печати за последние десять лет не формировали. Ни на четырнадцатом, ни где-то еще.

Поблагодарив, Чейзер ушел.

А теперь он сидел здесь, в укрытии, и думал о том, что подобного попросту не может быть. Он бы не удивился следующему ответу: «Печать сформировал человек по имени Фрэнк Смит, время формирования такое-то, наказание такое-то. Объект формирования – Лайза Дайкин, Уровень тринадцать».

Но нет. Джон ответил: Печать не ставили. Ни на четырнадцатом, ни на тринадцатом, ни на любом другом гребаном Уровне. Тогда как она появилась, где? И от кого? И почему сама Лайза отводит взгляд, стоит заговорить о неуловимом «гонщике», некогда учившем ее водить?

Все эти загадки порядком изводили Мака.

Он не был против сближения – наоборот, за, – но только не с той, чье прошлое настолько покрыто мраком: от явного наличия столь осязаемой тайны у него сводило скулы. Слишком много вопросов, слишком, а ответов нет. Как верить женщине, которая беспрестанно врет? Лайза нравилась Маку, и нравилась очень, но ложь как ледяной водный поток остужала зарождающиеся чувства, душила их. И о каких чувствах может идти речь, когда нет самого главного – доверия? Этим базовым принципом Мак поступиться не мог; если синеглазая мисс не решит ему открыться, придется забыть о ней.

От этой мысли делалось неуютно, пусто. Ничего, не в первый раз, не в последний. Только с честным и искренним человеком он мог бы продолжить общение, а иначе никак. Она сама выберет свою судьбу. Он готов сделать еще один шаг вперед. А она?

За высокими дверьми раздался шорох, а затем и приглушенные голоса.

Черт, он совсем забыл про Гайлза и Робертсона.

Мак моментально принял оборонительную позицию, сфокусировался на дверях, включил мысленную карту-сканер и приготовился стрелять по коленям.

* * *

Тщательно изучать досье Лайзы Дайкин он продолжил уже на следующее утро, сразу после завтрака – ночью не смог, устал. Принес с собой огромную чашку кофе, сел у компьютера и открыл присланный Логаном полчаса назад файл – не обычное личное дело, доступное служащим спецотряда, а секретное досье Комиссии, за которое – узнай Дрейк, что они его заполучили, – и Аллертону, и Эвертону болезненно прилетело бы по шапке. Хотя Дрейк, наверное, знал – на то он и Великий…

Мак принялся вчитываться в строчки – его интересовало все, каждая деталь: с кем Лайза встречалась ранее, с кем состояла в длительных отношениях, где и кем работала, как проводила свободное время, когда и как осуществляла Переходы – всё.

И досье деталями не разочаровало. Примерно час он изучал информацию, не отрываясь ни на телефонные звонки (поставил телефон на вибро), ни на поход в туалет, ни даже на то, чтобы сходить и налить свежего кофе. Читал, сравнивал, анализировал, сверял, обдумывал и снова читал.

И странная, судя по увиденному, выходила ситуация, странная, по-другому не назовешь. Лайза с парнями встречалась, да, но в отношениях чаще всего состояла недолго, и исключительно в таких, которые никак не подпадали под описание «любовь всей моей жизни». Ее избранники не числились ни среди криминалов, ни среди ребят, прошедших специальную подготовку, ни среди когда-либо нанятых Комиссией для выполнения краткосрочных заданий людей. А если так, то ни один мужчина из списка попросту физически не смог бы поставить на тело Лайзы Печать. Почему? Потому что Печать считалась крайне сложной энергетической практикой, результатом которой становилась неразрывная связь двух людей – мужчины и женщины, – а обучали искусству создания подобной энергоструктуры исключительно представители Комиссии и никто более.

Вот этот хлюпик с тринадцатого – Тим Валлин – никогда бы такую не поставил, да и встречались они всего четыре раза. Светловолосый и улыбчивый Дэн Джонсон? Увольте, такой, скорее, счастливо высаживал бы в собственном саду рассаду, нежели клеймил бы женщину так жестко. Тогда кто? Ли Улитски? Карл Регерьярд? Нет, не то, не те.

Вскоре Аллертон и вовсе прекратил искать ответ на вопрос «кто», так как понял странную вещь: все «подозреваемые», которых он изучал ранее, – люди с тринадцатого Уровня, и ни один из них, кроме последнего, еще не перешел на четырнадцатый.

А Лайза перешла.

И во время Перехода она не сохранила память ни о ком, кроме Эллион Бланкет – ныне Декстер, – так было при переходе с двенадцатого на тринадцатый и с тринадцатого на четырнадцатый.

Хм, они знают друг друга уже три уровня? Большой срок.

Но активно Мак думал не об этом: если Портал стирал Лайзе память о каждом из ее бывших партнеров всякий раз при Переходе, значит, поставивший Печать не мог находиться ни на двенадцатом, ни на тринадцатом Уровнях – она бы их попросту не помнила. И значит, он мог находиться только на четырнадцатом.

Проблема же заключалась в другом: за последние два года Лайза Дайкин ни с кем на этом Уровне не встречалась.

Ни с кем.

Комиссия бы об этом знала. И теперь знал бы Мак.

Она работала, отдыхала, изредка наведывалась в клубы или в гости к Элли, немного и недалеко путешествовала, бесконечно совершенствовала и чинила свою машину, много и с удовольствием ездила на ней, но ни-с-кем-не-встречалась.

Едрит все за ногу… ОТКУДА тогда Печать?

Еще через тридцать минут Чейзер понял, что окончательно запутался.

«Не числился, не привлекался, замечен не был…»

Чистое досье, не придраться – человек с чистой совестью.

И гора тайн за спиной. Как такое может быть? С ней не просто «что-то не сходилось» – с ней не сходилось ничего.

Спустя минуту он поймал себя на странной мысли: а зачем он вообще все это копает? Ответ пришел сам собой: она ему нравится. Да, вот так прозаично – эта девчонка ему нравится. Она безбашенная, красивая, умная, в чем-то напористая, в чем-то тонкая и очень сексуальная. И дело не в ее теле даже – в женственности. В природной мягкости, нежности и, несмотря на характер, ласковости. С ней он чувствовал себя другим – героем. А еще почему-то – нужным, желанным и единственным. С ней он ощущал себя правильным, самим собой. Откуда-то Мак знал: она приняла бы его таким, какой он есть, – с грехами, с прошлым, с профессией, с тяжелым характером. Она бы смогла, а он хотел бы, чтобы она смогла.

Вот только как быть с нестыкующимися деталями?

Хотелось рычать от бессилия.

За много лет, работая с разными людьми, он привык понимать и контролировать ситуацию, привык быть на шаг впереди – предсказывать поведение, предугадывать действия, уметь влиять на происходящее. И единственным человеком, над которым у него не было ровным счетом никакого контроля – ни информации, ни средств управления, – оказалась именно она, Лайза Дайкин. И черт его дери, он бы желал, чтобы именно у нее не оказалось ровным счетом никаких тайн, потому что тогда его мозг не спорил бы с его же собственным сердцем, и в кои-то веки можно было бы поддаться сдерживаемым чувствам.

Какое-то время Мак сидел, откинувшись на спинку кожаного кресла, смотрел в пространство перед собой, думал, затем поднялся и отправился на кухню за горячим кофе.

Сегодня вечером они встречаются?

Придется вывести ее на разговор.

* * *

К предстоящей встрече Лайза готовилась с особой тщательностью. Складные стулья купила не дешевые – лучшие; тканевые сиденья выбрала вышитые; мангал – аккуратный, складной, но вместительный; сумку-холодильник – объемную; машину дополировала в гараже; одежду подобрала заранее. Ничего броского: голубые джинсы и темно-синяя, под цвет глаз, блузка-рубашка, коричневая с поясом кофта, ситцевый шарфик, черные кроссовки – вечером на море прохладно. Мешок с углем попросила забросить в багажник парнишку-ассистента, спустя час туда же добавила маленькую газовую печь для приготовления напитков, два баллона с газом и один с бензином, прикрыла все парой новехоньких пледов. Все аккуратно рассортировала, разложила, подготовила.

Свежую еду она купит по пути к особняку – возьмет несколько готовых для гриля шпажек с мясом и креветками – на двоих хватит. Докупит нарезку из сыра, плитку шоколада для чая, привезет ему в подарок сигару – мелочь, а приятно; вдруг пригодится?

День благоволил с погодой. Утром было ветрено, но солнечно, к обеду потеплело, и холодный порывистый ветер утих, невесомые облачка плыли на горизонте – дождя не намечалось. К вечеру город мирно тонул в косых лучах клонящегося к далеким небоскребам светила; подрагивали, шурша, листья тополей, сверкали оранжевыми бликами стекла соседних домов. Поливала на балконе этажом ниже цветы в горшках немолодая женщина, рядом с ней сидела и жмурилась, поглядывая на проспект, черная с белым кошка; шутливо пихали друг друга в бок ждущие внизу под прозрачным куполом остановки транспорт студенты – три парня и две девчонки. Одна блондинка и одна рыжая, обе с пакетами; парни смеялись.

Какое-то время Лайза стояла на балконе, смотрела по сторонам; мысли скакали, она почему-то волновалась. Изредка ей казалось, что эта реальность – эта новая реальность-соседка, с которой они вроде бы сжились, – готовит ей пакость, очередную проверку. Откуда беспокойство, почему? Непонятно.

Вечер будет хорошим, спокойным – они просто посидят рядом, побудут, поговорят, послушают плеск волн. Ничего особенного, и в то же время особенным будет все, потому что Мак будет рядом.

И сегодня она поцелует его при встрече – ей так хочется. Обнимет за шею, укутает собственным невидимым счастьем, поделится им, выплеснет, и пусть впереди будет дорога. Пусть в салоне будет тихо или играет музыка, пусть по сторонам плывут мирные пейзажи, пусть… все будет хорошо.

Лайза вернулась в комнату, прошла в спальню, села на пуф перед зеркалом, расчесала волосы. Долго смотрела на собственное отражение, но не видела его; она вдруг задумалась о прошлом – о том доме, который остался далеко. Там, наверное, как и прежде, ее ждет Мак – думает о ней, любит ее. И пусть, по словам Дрейка, его больше нет, ничего больше нет, но он есть в ее сердце – тот дом, тот день, та жизнь. Спроси ее сейчас, вернулась ли бы она назад, и Лайза не задумываясь кивнула бы.

Почему?

И кого именно ей хотелось обнять и поцеловать – этого Мака, или же через него передать свою нежность тому родному Маку, который остался в прошлом?

Над ответом думать не хотелось.

Нужно просто подправить макияж – сделать его мягким и неброским. Не забыть с собой кружки, которые по ошибке прихватила из «Миража» в пакете и занесла домой, еще раз пробежаться глазами по списку, протереть кроссовки – и в путь.

Как бы ни вилась перед тобой жизненная дорога – в гору, с горы, в сторону, вбок, – сколько бы ни было на ней камней и трещин, по ней просто нужно идти.

В комнате серело; солнце клонилось к горизонту.

Если они хотят увидеть закат, стоит поторопиться.

* * *

Она встретила его настолько нежным и чувственным поцелуем, что Мак на некоторое время подвис, по-хорошему отупел. Не задавая вопрос зачем, сходил в дом за теплой кофтой, после слов «нам нужно поторопиться» просто сел в машину, захлопнул дверцу и пристегнулся – приготовился к путешествию.

Лайза заняла соседнее место, завела мотор, ловко вырулила с подъездной дорожки, а затем и из ворот, свернула влево на улицу.

Одетая и накрашенная неброско, она, нравилась ему еще больше. По пути до центрального проспекта они почти не говорили; в салоне бубнил радиоприемник – рассказывал о погоде на завтра:

– …Температура ночью опустится до плюс четырех, днем же потеплеет до плюс тринадцати-шестнадцати.

– Холодает, – философски заметил Мак.

– Угу. Этим вечером еще тепло, а завтра холодно, нам повезло.

– Куда направляемся?

– Сюрприз.

Он не удивился. Просто позволил себе мысленно выдохнуть, расслабиться, подумал о том, что если его спутница одета так, как одета, то едут они не в ресторан и даже не в ресторан под открытым небом – куда-то еще.

«Ну и пусть».

– Как новый двигатель?

– Изумительно.

– Я рад.

Ему было приятно.

Какое-то время Аллертон незаметно изучал расплывшуюся на лице водительницы улыбку – искреннюю, довольную, мягкую, – затем переключился и на остальное: ее красивый профиль, тронутые блеском губы, коротенькие, пробивающиеся вдоль линии роста на лбу новые волоски – тоненькие и чуть вьющиеся, почти скрытые ровными черными прядями. Темные волосы и синие глаза – надо же, и ведь, похоже, не красится. Долго смотрел на руки: узкие запястья, небольшие женственные ладони, изящные пальцы – удивлялся тому, как гармонично они смотрятся на объемном руле «Миража» и как хорошо вообще с этим требовательным автомобилем управляются.

«Лайза Дайкин – профессиональный водитель». На этом месте усмехнуться бы и фыркнуть, но она им была, и Чейзер фыркать не стал. Вместо этого попытался вспомнить, катала ли его хоть раз женщина, и не смог. Чаще кого-то катал он сам: женщин – очень давно, так давно, что не смог вспомнить, кто именно в последний раз сидел на пассажирском сидении «Фаэлона». Кажется, Дэлл…

Проспект сменился параллельной улицей, затем еще одной, и незаметно дорога опустела, сузилась, движение утихло.

– Это выезд на трассу?

– Угу.

Зачем они едут на трассу и далеко ли собрались? Теперь дома по обочинам встречались все реже и отстояли от проезжей части все дальше, все плотнее и гуще стала в кюветах растительность, изредка мелькали по краям дороги регулирующие знаки. Лайза скоростного режима не нарушала, но гнала быстро, на пределе допустимой правилами отметки.

– Мы направляемся в Клэндон-сити?

– Ум-ум, – темноволосая голова качнулась отрицательно, взгляд от дороги не оторвался.

– В Хааст?

И еще раз: «Ум-ум».

– В Делвик?

– Нет.

– В Ланвиль?

– Почти.

– В «почтиЛанвиль»? Это что за сумеречная территория такая?

Лайза не выдержала и рассмеялась:

– Это значит, что мы едем почти что в Ланвиль.

– В «недоЛанвиль»?

– Не смеши меня.

Мак улыбнулся и вдруг поймал себя на странной мысли, не мысли даже – ощущении: ему хорошо с ней, очень хорошо, спокойно. И можно легко представить, что они не встретились сегодня, а вместе вышли из его – их – дома. Что вместе планировали этот выезд на природу еще неделю назад, вместе составляли список и покупали продукты. И что после этой поездки они вернутся в особняк: он пойдет раздеваться в спальню, а Лайза – плескаться в ванную, где он присоединится к ней позже. А потом они лягут спать. Займутся любовью или нет, но им будет хорошо – даже без действий, без слов. А утром он проснется, его будет обнимать тонкая женская рука с узким запястьем и изящными пальцами, и он улыбнется, потому что в сотый раз поймет, что счастлив…

Аллертон потряс головой. Наваждение. Прекрасные мысли, но пока почти не осуществимые – не на данном этапе отношений, где между ними сохранилась стена из загадок. Может быть, когда-нибудь. И он принялся любоваться видом из окна: долго смотрел на стелющееся впереди ровное дорожное полотно, из-за клонящегося к горизонту солнца будто покрытое золотой пылью; на широкие поля по обочинам, далекие деревца, редкие указатели; на ставшее пестрым из-за множества оттенков небо – сверху еще синее, ниже уже желтое, расчерченное вдали розовато-фиолетовыми облаками. Сочно, свежо, ароматно из-за множества трав и луговых цветов; такого воздуха в городе не бывает – далеко забрались.

– Не переживаешь, что я увезла тебя так далеко? – уловив ход его размышлений, поинтересовалась Лайза.

– Переживаю? – искренне удивился Чейзер. – С чего бы мне переживать?

Она хихикнула:

– Ну как же – я только что украла Великого Охотника, увезла его прочь, и теперь никто не знает, где его искать, ведь всех обычно ищет он сам.

Мак не отреагировал внешне, сдержался – она только что проговорилась еще раз. Случайно или намеренно – вопрос не столь важный, но проговорилась Лайза очевидно. Она не должна была знать о том, что он Великий Охотник, но знала. Снова Элли? Снова Рен? Этим отговоркам он больше не поверит – Рен бы его не выдал, Элли тоже не стала бы разговаривать о подобных вещах даже с лучшей подругой. Наверное, не стала бы – он в нее верил.

Вместо того чтобы отшучиваться, Мак промолчал. Отделался коротким: «Не думаю, что кто-то успел меня потерять» – и вновь отвернулся. Они поговорят – скоро, но не прямо сейчас, – возможно, сегодня или же в ближайшее время. Будь на ее месте другой человек, он не размышлял бы так долго – попросту сжал бы горло и вытряс бы правду быстро и жестко, наплевав на последствия. Перед ним раскалывались все: умные и тупые, упертые и мягкие, агрессивные и трусливые, забияки и слабовольные, способные лишь огрызаться крысы.

Беда заключалась в другом – Мак не хотел давить. Только не на нее, не на Лайзу.

Когда наседаешь на человека физически или ментально, всегда есть шанс, что психика допрашиваемого треснет, сломается. И происходит это не всегда заметно, а иногда и вовсе безо всяких внешних проявлений на первых порах, но последствия всегда одни и те же – неадекватное поведение в будущем: страх, психоз, паника и злоба. Плевать на преступников – им подобного наказания мало, а вот Лайза от попытки надавить может отдалиться быстро и надолго. Она сильная, но одновременно хрупкая, стойкая, но гибкая, и в то же время совсем-совсем не смелая, нуждающаяся в поддержке.

Почему-то он чувствовал ее почти так же хорошо, как себя. Чувствовал, как она тянется к нему, как отчаянно пытается приблизиться, как почему-то безмолвно ищет у него защиты, и ловил себя на том, что тянется к ней сам – укрыть, защитить, заслонить от мира.

При таких отношениях давить нельзя совсем, нужно действовать медленно и осторожно, чтобы не возникло трещин. А лучше бы просто вызвать на откровенность, настоять на доверии – так было бы правильнее всего.

Он не успел додумать эту мысль, так как слева однообразный пейзаж вдруг сменился ровной сверкающей водной гладью (а он еще гадал: откуда примешался сыроватый запах водорослей?) – огромным раскинувшимся в лучах уходящего солнца водоемом; философию моментально сдуло:

– Черт, а я и забыл, что здесь море! Точно, ведь изучал карту…

– Море, да, – сворачивая с шоссе на узкую, ведущую к побережью дорогу, Лайза улыбалась, – Ланвильское море, точно.

– Так это и была точка нашего сегодняшнего назначения?

– Она самая.

Его вдруг охватил мальчишеский восторг – море! Даль, простор, соленый ветер, набегающие на песок волны – они всегда творили с его душой что-то загадочное: заставляли разум вспомнить что-то важное, пересмотреть курс и приоритеты, внутренне успокоиться; позволяли временно забыться.

Черт, прекрасная у нее все-таки возникла идея: не ресторан, не парк, не кафе – пляж. Изумительная идея, сногсшибательная.

– И у нас есть на чем сидеть?

Ему не терпелось выбраться из машины – душа рвалась навстречу воде, камням, свету, за спиной расправлялись крылья.

– Есть. И даже есть еда, которую мы можем поджарить на мангале, вот только мне потребуется твоя помощь, чтобы его собрать.

– Я готов, уже готов.

И Мак спешно, хоть еще не доехали, отстегнул ремень безопасности и, вглядываясь вдаль, нетерпеливо подался корпусом вперед.

Море.

Пляж пустовал.

Блестящая, темная, отполированная водой галька, пучки чахлой травы за спиной, вдавшийся в безбрежные воды каменистый мыс; из гостей – только чайки. Да и кому, помимо птиц, захочется забираться в вечерний час так далеко – за восемьдесят километров от Нордейла и сорок от Ланвиля? Верно, кроме них, никому.

Встрепанные серые чайки горделиво прогуливались неподалеку, смотрели бесстрашно и с любопытством на людей, приближаться не спешили.

Мангал в четыре руки собрали быстро. Поставили на ножки, оградили тонкими стенками, присыпали дно углем; Лайза отправилась к багажнику, чтобы достать сумку-холодильник и кружки, Мак разложил складные стулья: поставил их рядом, покачал – не шатаются ли? – остался доволен результатом.

Вскоре над сложенными домиком поленьями (их она захватила просто так, для костра) потянулся дымок, приземисто пополз над берегом; растопырила ножки газовая печка; засияли, отражая вечерний персиковый свет, поставленные сверху кружки.

А еще через несколько минут ровными рядками, прогревая креветочные бока, лежали над задышавшим жаром мангалом шпажки – приготовление ужина началось.

Мак балдел. Ему нравилось в этом вечере все: хруст гальки под ногами, равномерный шум прибоя, отрывистый птичий говор; нравилось наблюдать, как вьется сложными узорами над объятыми пламенем дровами белесый дым. Нравилось чувствовать стоящий за спиной «Мираж», а впереди – море; нравилось, что его ноги заботливо укрыли пледом, нравилась спутница, которая молча разливала воду в кружки и доставала чайные пакетики.

Он мог бы здесь остаться, мог бы здесь жить: выстроить на берегу шалаш, бросить внутрь надувной матрас и вставать по утрам счастливый, глядя, как занимается над водным простором заря, – просто смотрел бы, просто слушал, просто дышал.

Глупые мысли, наивные.

– А ты, значит, работаешь дизайнером?

К этому моменту Лайза закончила с чаем – синело под кружками пламя горелки, неторопливо закипала вода, – и уселась на соседнее «кресло» – по-другому этот вид раскладных стульев назвать не получалось, слишком хорошие.

– Работала. В смысле, и сейчас работаю… Собираюсь.

– Не понял.

– Я ушла с прежней работы не так давно, хочу начать свое дело.

– Ух ты.

«Свои дела» Мак уважал. Редко кто отваживался выйти из-под начальственного покровительства и пуститься в свободное плавание, ведь занятие это рискованное – самому выбирать курс, самому просчитывать риски, самому быть за все ответственным.

– Хочешь заняться тем же самым?

– Да, буду управлять фирмой по дизайну. Найму ребят, поставлю оборудование, начну принимать заказы от клиентов.

– Не боишься?

– Нет, не боюсь.

Лайза потягивала из пластикового стакана морс и, кажется, действительно не боялась – в ее взгляде не читалось даже беспокойства; Чейзер вновь нехотя восхитился.

– И офис уже подыскала?

– Давно. Жду, пока съедут предыдущие арендаторы.

– Какой-то особенный? Зачем ждать?

– Для меня очень, потому и жду.

Она улыбнулась и потянулась к начинающим шипеть креветкам – прокрутила шпажки, убедилась, что нежные бока не горят. Креветки готовятся быстро – только положил, и уже снимать.

– А кого будешь нанимать, уже знаешь?

– Знаю.

– Уже говорила с ними?

– Нет еще. Поговорю через несколько дней.

– Так эти люди – твои знакомые?

– Пока нет.

– А почему тогда ты уверена, что они оставят прежнее место работы и пойдут к тебе?

– Я предложу им хорошие условия.

К испытываемому Маком восхищению примешалось удивление: как можно быть настолько уверенной в собственных силах? Иногда – каменная женщина, иногда – растерянная девчонка; всегда разная, в зависимости от того, о чем говорит. Но о своем будущем офисе неизменно рассказывает так, будто уже лет двести назад проторила туда дорогу и все просчитала. Не просто все – ВСЕ. Как и в случае с этим вечером; в голове зудела странная мысль о том, что и здесь, в случае с ним, все просчитано. Как? Он не знал, не мог понять.

Уверенная и вместе с тем неуверенная. Улыбчивая и одновременно грустная.

«Странная ты, Лайза, странная».

Ему все сильнее казалось, что тайна, которую она носит внутри, давит на нее, мешает. Но как вывести разговор в нужное русло? Только ждать.

Креветки гриль съелись так же быстро, как и приготовились, и оказались на удивление вкусными; пластиковые тарелочки опустели в два счета. В мешочек для мусора добавились две мятые салфетки; запузырилась в стаканах газировка.

– Я мог бы здесь жить, знаешь… – вдруг признался Мак неожиданно для себя.

– В смысле, у моря?

– Да. Здорово здесь, – получать удовольствие ему не мешали ни падающая температура – у них есть костер и пледы, – ни редкие прохладные порывы ветра, ни даже лезущий время от времени в глаза дым.

– Я чувствовала, что тебе может понравиться.

– Правильно чувствовала. Ты всегда меня правильно чувствуешь, да?

Его пронзительный взгляд наткнулся на ее хитрый. Вместо ответа Лайза поднялась со стула и направилась к «Миражу»:

– А вот сейчас и посмотрим.

Вернулась с сигарой, протянула ему.

– Вдруг захочется?

Он принял подарок со скрытым душевным трепетом и благодарностью. Она обо всем позаботилась: о еде, о тепле, о комфорте. А также о том, чтобы ему было чем занять руки, в случае если появится такое желание, – подымить, созерцая волны, ароматным табаком.

– Спасибо… А у меня для тебя… ничего.

– И не надо.

Она относилась ко всему легко, будто ни деньги, ни богатство, ни даже мелочи не важны – важно что-то другое. Разложила над мангалом новую порцию шпажек – на этот раз из красного мяса, вытерла руки, убрала салфетки и какое-то время смотрела на волны, будто что-то вспоминала.

– Я так и подумала, что ты любишь море. – Сделала несколько шагов вперед – туда, где вода почти касалась обуви, пнула сухую веточку носком кроссовка. – Может, однажды ты даже спустишь здесь на волны яхту.

– Свою собственную яхту? Ты второй раз заговариваешь о ней.

– А кто знает? И назовешь ее, например, «Мечта».

Мак улыбнулся. Он крутил в руках сигару и все никак не мог решить – раскурить ее сейчас или позже? Наверное, позже.

Ветер играл длинными волосами Лайзы, будто густыми шелковыми нитями: гладил, раскачивал, бросал в стороны и изредка путал.

– «Мечта» – это женское название, мужчина бы такого не дал.

– А какое бы дал мужчина? «Жемчужина»?

– Это тоже женское.

– Тогда какое мужское?

– Эм-м-м…

– «Крепость»? «Морской дьявол»? «Синий кинжал»?

– Почему синий?

– Ну, морской… – Лайза хихикала, откровенно издевалась над ним. – Ведь должно быть что-то жесткое, брутальное, супермужское, связанное с войной, оружием, боями, силой. Типа «Морская резь».

– Это как резь в желудке?

– Резь от острия меча!

– По-мужски ты мыслить не умеешь.

– А я и не должна. Так признавайся, как бы ты назвал свою яхту?

– Ну, если брутально, тогда «Чомпок» – в честь гневного ирашийского вождя.

Теперь над ней издевался он.

– Я серьезно, как?

Она ему нравилась такая – возбужденная, чуть взъерошенная, с блестящими глазами.

– Может, «Лайза»?

– Шутишь?!

И даже отвисшая челюсть ее не портила – Аллертон любовался точеным женским лицом в свете уходящего солнца; закат неторопливо прогорал.

– Скажи, зачем мне вообще называть несуществующую яхту?

– Потому что она однажды может появиться.

– С чего бы? – начало подгорать мясо, пришлось отложить сигару и податься вперед, покрутить шпажки. – Яхта – это мечта для двоих, а для одного она… напоминание о чем-то несложившемся.

– Так все еще сложится.

Она, как всегда, была уверена наперед. Вернулась к стулу, уселась рядом, принялась укрывать ноги пледом.

Мак посмотрел на нее, улыбнулся. В том-то и дело: он хотел, чтобы сложилось, очень хотел. И сидящая рядом девушка почему-то, заставляя чувствовать необъяснимую тоску и нежность, напоминала об этом. Он непонятным образом тянулся к ней, ощущал растущую между ними связь и оттого волновался.

– Думаешь, сложится?

– Конечно.

– Тогда я хочу… чтобы оно сложилось с тобой.

Лайза застыла, превратилась в недвижимую статую – успела накинуть край пледа на одну ступню, а другую так и оставила незакрытой. Медленно повернулась, посмотрела на него, проверяя, не шутит ли, приоткрыла рот.

Но Мак не шутил.

– Когда ты поделишься со мной своими тайнами, Лайза? Когда откроешься мне?

Его соседка сглотнула. Треск поленьев, запах подгорающего мяса и тишина в ответ. Лайза смотрела не на Мака – она смотрела мимо. Поверх его плеча, вглубь себя.

Не нужны ему ее тайны, не нужны. Никому они не нужны. Зачем он затеял этот разговор, зачем начал медленно припирать ее к стенке? Разве плохо сидели? Разве…

Внутри бурлило смешанное с недовольством смятение. Не нужен им этот разговор, не нужно туда лезть – пусть все идет как идет. Не стоит.

Мак молчал, ждал ответа. Принялся-таки разворачивать обернутую в пластик сигару, помрачнел. Про мясо забыли они оба – Лайза заставила себя очнуться, сдвинуться с места и убрать его с огня лишь тогда, когда оно, еще сырое, подгорело.

Черт… Нужно просто увести беседу в сторону, как делала много раз, – он забудет, уступит и не будет давить. Наверное. Она на это надеялась.

– Нет никаких тайн, ты о чем?

– Лайза.

«Что?» Она даже не стала спрашивать, потому что это было то самое «Лайза», каким обычно говорят: «Ты же понимаешь, о чем я? Зачем прикидываться, давай поговорим, пора».

Нет, еще не пора!

– Нет тайн!

– Лайза.

Он был спокоен, он знал: тайны есть. Хуже было другое: он не отступится, не даст увернуться, и это ее пугало. Она знала такого Мака, знала его характер, знала тот момент, когда Чейзер вцеплялся в жертву, пусть даже делал это не жестко, а, как сейчас, ласково и в горло.

– Давай пропустим…

Ей не хотелось даже начинать. Что она ему скажет: я из будущего? Конечно, давай поговорим. Здравствуй, я твоя женщина. Тупость. Только не в этот вечер.

– Мы не пропустим.

Его голос звучал мягко. Знакомый прием. Я твой друг, я здесь, чтобы тебя принять, понять, поддержать. Я с тобой, я для тебя, я твой… Он использовал его часто (в прошлом), и метод этот срабатывал безотказно: Лайза всегда жалась к теплым рукам, зарывалась носом в грудь и рассказывала. Все-все рассказывала, без исключения.

– В моем прошлом нет ничего такого, что ты хотел бы знать.

– Оно есть в настоящем.

«В будущем».

– Нету.

– Лайза.

Она психовала, потому что начинала сдаваться – слишком сильно любила это «Лайза», а произносил его совсем не тот человек, другой.

– Если мы хотим двигаться дальше, нам нужно доверие.

В ход пошла легкая артиллерия.

– Почему ты не попробуешь рассказать мне, что давит на тебя?

А следом – кавалерия.

– Думаешь, я не пойму? А если пойму?

И вот – тяжелая артиллерия.

На душе тяжело, на душе пусто: а если не поймет, то – всё? Как легко все испортить именно теперь, когда уже ближе, но еще не близко, когда начали сходиться, но еще не сошлись.

– Ты часто говоришь о вещах, как будто знаешь их наперед, я заметил…

«Он заметил».

– Я не могу ничего знать наперед.

Сердце сжалось испуганной птичкой – принялось колотиться мелко, дрожать.

– Но ты знаешь много, очень много.

– О чем, например? – усмехнулась она нервно.

Мак неторопливо раскурил сигару – ждал вопроса. Теперь беседу умело вел он; покрывались серым налетом гаснущие угли.

– О «Фаэлоне».

– Твой «Фаэлон» известен на весь Уровень.

– Это неправда. – Невозмутимое выражение лица не шелохнулось – ложью Мак довольствоваться не собирался. – Ты также знаешь вещи, которых знать не должна. О том, например, что я – Великий Охотник.

Лайза сглотнула насухо – рот пересох. Заметил. Он, конечно, заметил, кто бы сомневался? А ведь она действительно проговорилась случайно и по-глупому.

– Как ты будешь это объяснять? – продолжался медленный и спокойный допрос – так уверенно и не спеша движется на груду металла многотонный стальной пресс. – И как объяснишь тот факт, что знаешь расположение комнат в моем доме?

– Я их не знаю!

– Ложь, знаешь. Я не рассказывал тебе, где находится кладовая, когда попросил принести из нее инструменты. И также не говорил, где располагается туалет, а ты даже не спросила – просто отправилась туда, будто до того ходила сотню раз, даже выключатель хлопнула ладонью, еще не повернув.

– Просто типичное расположение комнат.

– Нетипичное. Этот особняк строился на заказ.

Пресс приближался.

– А откуда такое хорошее знание о профессии Эльконто?

Он и это заметил?!

– Я ничего не знаю о его профессии!

– Верно. Но ты даже не спросила, кто такой Эльконто, а ведь его фамилия при тебе ни разу не звучала.

Лайза сглотнула. Ее не просто прессовали – ее медленно и неотвратимо сминали. Она любила такого Мака и ненавидела его. Ненавидела, конечно, понарошку, на самом деле любила. Но теперь слова кончились – он подметил слишком много. Он слишком умен, слишком наблюдателен, слишком… Все слишком. А она об этом почему-то забыла.

– Что еще ты хочешь знать обо мне?

Ее грустная усмешка и его холодный ответ.

– Всё.

– Так посмотри досье, ты же можешь.

– Я уже посмотрел, – он даже не считал нужным врать. – Видишь ли, ты знаешь, с кем общаешься, а я – нет.

– Думаешь, я представляю для тебя угрозу? Я просто женщина, и в моем прошлом нет никаких тайн.

– В этом я убедился, и все же тайны есть.

Мак набрал полный рот дыма и принялся медленно его выпускать; сигара пахла ароматно, сигара-презент.

Она знала, что вечер закончится этим? Нет. А если бы знала? Не поехала бы.

«Но ведь когда-то это должно было произойти…»

Не сейчас, не теперь, никогда!

– Боишься меня? – вдруг взъелась Лайза. – Боишься, что я знаю о тебе больше, чем ты обо мне?!

– Не боюсь. Просто хочу понять.

– Понять что?

– С кем я общаюсь.

Она нахохлилась, защищаясь. Как будто и так непонятно, с кем он общается.

– А ты ведь знала, кто я такой, – вдруг усмехнулся Аллертон. Усмехнулся не зло, но и без доброты. – Знала, какой у меня характер, и все равно старалась приблизиться.

Да уж, знала. Мотыльки про огонь тоже знают и все равно летят.

– Знала, – ответила она тихо. – И знала, что ты можешь надавить.

– Я еще не давлю.

– Давишь. Это в твоем понимании «Легко наступать на горло» – почти то же самое, что и не наступать на него? Но дышать-то трудно.

– Так будь честна, тогда и дышать будет легко!

Они ругались? Она ушам своим не верила! Они ругались!

– А ты тряхни пожестче, чего уж там, ты же умеешь!

– Тебя – не буду.

– А что так? Сгреби за шкирку, запихни в машину и отвези к Халку…

– Так ты и про него знаешь?

– Я про всех знаю! – теперь она кричала. – Про всех, доволен? Ты ведь это хотел услышать – что я знаю больше, чем говорю? Да, знаю, да, больше, доволен?

Мак смотрел на нее прищурившись.

– Знаешь, а к Халку было бы проще.

– Да уж куда проще. Прожженный мозг, ослепшие глаза и порванные капилляры – делов-то! И вся информация у тебя в руках.

– Да, этот метод занял бы час.

– Так чего же ты? Чего ты сидишь?

Она не просто злилась, она завелась не на шутку; в какой-то момент стало все равно, что он подумает, – сам уже все рушит.

Лайза перестала нервно расхаживать по берегу, вновь уселась на стул, откинула плед прочь – романтика кончилась. А она покупала креветки, ездила за сигарой, она выбирала одеяла и стулья – все зря, все пошло не туда.

Берег из уютного превратился в стылый; занозой колола сердце боль.

Ей стало холодно и одиноко. Что дальше? Заберет ее к Халку? Просто соберется и уедет, предпочтет забыть о строптивой и лживой девчонке? Снова обзовет? Накажет молчанием и отсутствием звонков?

Она приготовилась ко всему, к худшему.

Справится. Она как-нибудь справится… потом… сможет. А после…

Наверное, не будет никакого «после», потому что в этой ветке она не приживется никогда.

Ей бы Портал… Все зря.

– Лайза…

Она не заметила, что Мак уже не в кресле, что он сидит перед ней и смотрит прямо в глаза.

– Лайза…

«Нет, уходи. Пусть все закончится, пусть все пройдет, и тогда будет не так страшно, будет уже больно, но не страшно…»

– Посмотри на меня.

Она дрожала. Не таким ей виделся этот вечер.

Ее подбородка коснулись теплые пальцы, надавили на него, заставили голову повернуться.

– Знаешь, почему я не везу тебя к Халку? – на камнях дымилась отложенная сигара. – И почему не хочу давить?

– Постарел, помудрел и сделался мягче?

Острота вышла не остротой – усталой и вялой попыткой отмахнуться от реальности, отдалить то, что предстояло услышать.

– Я просто хочу тебя понять.

– Зачем?

– Потому что это ты. И ты мне небезразлична.

– Зачем нам настолько глубокое доверие, Мак? Может, можем просто… дальше?

– Не можем.

Прозвучало не обидно, мягко. Так непослушному ребенку рассказывают о том, что, если он продолжит бить тарелки, есть станет не из чего. Констатация факта.

Лайзе медленно становилось все равно; проблем не избежать. Ветка кривилась, противилась, стремилась сбросить ее со своей взгорбленной спины. Столько стараний…

– Ты… Я расскажу, но ты не поймешь, никто не поймет…

«…То, что я чувствую».

– Ты не сбрасывай меня со счетов, я не дурак.

– Ты не дурак, и ты… поймешь… Просто это все между нами изменит.

В хорошую сторону? В плохую? Пробовать надо, а река правды холодная, ступня мерзнет уже на подходе, а туда надо целиком, надо сразу, чтобы потом или выплыть, или нет.

– Много страхов, да?

– Да.

Теперь она смотрела в его глаза и видела в них ту поддержку и теплоту, которую искала все это время. Надолго ли?

А ведь он прав, и он заслуживает правды. Иначе она никогда ему не объяснит ни того, кто учил ее водить, ни про Печать, ни про Эльконто, ни про «Фаэлон». Правда – самое сложное, что бывает в жизни, на нее нужны не просто силы – на нее нужно все, что есть: воля, решимость, упорство.

– Я расскажу, – прошептала Лайза тихо. – Все расскажу.

«Сейчас?» – настойчиво вопрошали зеленовато-коричневые глаза.

– Не сейчас, – покачала она головой, – сперва я хочу кое о чем попросить.

– О чем?

– Три свидания. Пусть у нас будет еще три свидания, прежде чем я все расскажу.

– Одно свидание.

Взгляд Мака похолодел.

– Только одно?

– Только одно.

Она кивнула, поджала губы и повесила голову.

Домой, аккуратно собрав вещи, они ехали молча.

Глава 11

– Я не могу ему все рассказать, не могу, слышишь? – Лайза злилась и не скрывала этого.

– Но почему не можешь?

– Да потому что это все испортит!

– Ты не можешь знать наверняка. А вдруг это все наладит?

– Наладит? Издеваешься?!

Этим вечером они из друзей вдруг превратились в недругов. Одна стояла у дивана, смотрела укоризненно и сочувственно, вторая с прямой и напряженной спиной переминалась с ноги на ногу у окна; на город опустилась ночь. Лайза сжимала кулаки, Элли поджимала губы, и ни та ни другая не хотели понять друг друга, стояли на своем.

– Ты и правда веришь, что это может все наладить? – хозяйка квартиры повернулась, сунула большие пальцы в карманы джинсов – тех самых, еще пахнущих костром; в зад врезался прямоугольник подоконника. – А вдруг он еще не готов? Просто взять и сказать ему: «А теперь прими всё как есть и люби меня»?

– Да не люби меня, а делай выбор!

– Выбор…

Именно это слово пугало ее больше всего на свете – «выбор». А что, если Мак сделает неправильный выбор? Что, если решит, что Лайза на роль его идеальной женщины не подходит. Что тогда?

– Если бы у нас было больше встреч, он бы… успел…

– Успел тебя полюбить?

– Да.

– А что, если дело не в количестве встреч?

– А в чем тогда?

– В его чутье. Оно либо уже сработало на тебя, либо нет.

– А если не успело?

Лайза боялась и понимала, что страх этот одновременно и глуп, и оправдан. Бояться глупо, но и не бояться в этом случае невозможно – на кону ее жизнь, ее судьба, ее дальнейшее существование.

– Не могу, Элли, не могу…

– Тебе придется.

– Нет, пожалуйста… Может, этого можно как-то избежать? Давай что-нибудь придумаем, ведь две головы лучше.

– Не будем мы ничего придумывать, не теперь.

Непривычно упрямая Элли стояла на своем.

«На чьей она стороне, черт побери? На моей или Мака?»

Горечь и обида все-таки прорвались в тон следующей фразы.

– Я ведь позвала тебя для поддержки…

– Ты позвала меня, чтобы я сказала правду. Чтобы дала тебе пинка.

– Пинка я и сама могу себе дать!

– В том-то и дело, что не можешь. Ты снова будешь убегать от него и снова будешь врать, хотя много раз уже выдала себя.

– Да чем выдала-то? Парой слов?

– Не парой! Ты сделала достаточно оговорок, и Мак теперь не оставит эту тему в покое. К тому же он видит, что ты ведешь себя иначе…

– В смысле «иначе»?

– Ты другая, Лай, – Элли обошла диван, села на него и устало ссутулилась – словесные бои всегда быстро изматывали белокурую подругу. – Ты же ведешь себя иначе: говоришь по-другому, смотришь, думаешь – это видно. Тогда, когда ты только пришла ко мне, в первый день, я этого не разглядела, посчитала тебя за дурочку, а теперь удивляюсь: как я могла не заметить? У тебя же глаза другие, взгляд другой.

От нервного напряжения Лайза перестала дышать.

– Какой?

– Не знаю, – Элли долго молчала. – Другой. Мак тоже чувствует неладное.

Значит, он от нее не отвяжется. Придется поговорить. Придется ей ступить в холодную воду реки, нырнуть в нее, а после хоть трава не расти… А перед этим придется смириться с мыслью о том, что разговор все-таки состоится. Какой дрянной вечер.

– Интересно, куда делась предыдущая Лайза, «нормальная»?

Хотелось фыркнуть, разозлиться, лишь бы не расплакаться.

– Не знаю. Наверное, как говорил Дрейк, во всех временны́х ветках существует только одна Лайза, и это теперь ты. А здесь или там – неважно.

– Значит, другая испарилась насовсем? Жаль. Тебе было с ней легче.

Элли обиделась. Она молчала, но Лайза это почувствовала.

Лайза продолжала злиться, чувство вины смешалось с гневом.

– Интересно, что случилось бы, прыгни я сейчас назад в будущее? Появилась бы та, к которой ты привыкла?

– Лайза!

В который раз за этот день ее имя произносили с укоризной. Мол, Лайза, ну ты чего мелешь-то? Зачем обижаешь людей напрасно?

И правда, зачем?

Пришлось отвернуться к окну, умолкнуть.

Какое-то время они обе молчали, а вместе с ними в комнате было тихо; молчал, кажется, даже холодильник. Затем Элли негромко спросила:

– Так ты расскажешь ему все?

– А если нет, то за меня это сделаешь ты?

Еще один ушат едкого дерьма на голову подруги; с дивана раздался тяжелый вздох.

– Только в третьесортных сериалах «добрые» подруги идут исправлять чью-то судьбу. Нет, ты сама сильная и сама все решишь. Если не расскажешь сама, то и я не буду.

– Спасибо.

Наверное, это было единственным верным словом, которое Лайзе удалось произнести за вечер.

* * *

В следующие два дня она Маку не звонила – сползла в хандру. Не звонил и он.

Телефон молчал, не высвечивал на экране знакомый номер, и Лайза тосковала от этого и радовалась одновременно. Радовалась, потому что боялась: позвони он, и что она скажет, какую встречу назначит? Ведь последняя встреча «до правды» должна быть идеальной, самой лучшей, запоминающейся, а она еще не готова, не продумала ее.

И что вообще такое «идеальное свидание»? Посиделки под луной? Поход в ресторан? Совместный ужин? О чем говорить, как себя вести, как расслабиться, когда от тебя ждут другого – не ласковых слов, не красивой лжи, а правды? А без правды твое сердце никому не нужно: вложишь в руки – не возьмут.

Ее рвало на части.

Нет, она не сидела дома, не лила слезы и не поглощала кунжутное печенье тоннами – работала. Доводила до ума эскизы, сортировала их, распечатывала. Вчера после обеда даже выкроила время и съездила в высотный офис компании «Рутор-Креатив», отыскала через секретаршу офис младшего дизайнера Като Катани и поговорила с ним насчет смены работы – стараясь не думать о разбитом внутреннем мире, с блестящими глазами расписывала тому горизонты новых перспектив и возможностей, если он согласится через две недели работать на нее, на Лайзу, – привлекала новыми цифрами будущих зарплат, соблазняла свободным графиком, увещевала о карьерном росте.

Она и сама не помнила, что именно – не говорила даже – пела, как соловей, но Като на уговоры поддался. Оставил свой номер, они договорились созвониться.

А сегодня бы ей съездить к Лие, продолжить воплощение плана по переманиванию сотрудников, – вот только ни сил, ни радужного настроения не хватало. Вчера нашлись крохи, а сегодня – нет.

Вместо поездки Лайза сидела дома, заваривала себе одну чашку чая за другой, пыталась работать, но на самом деле продолжала напряженно думать: идеальная встреча, идеальная встреча, идеальная встреча…

Мозг кипел от напряжения. Какой, черт возьми, должна быть эта идеальная встреча?

И прости ее, Создатель, за слабость, она тосковала по Маку. Скучала по его рукам, улыбке. Мечтала, чтобы он просто пришел, взял ее за руку и долго сидел рядом, молчал, смотрел ласково, и тогда бы она больше не боялась, совсем-совсем ничего бы в этой жизни не боялась.

Но Мак не звонил, и Лайза тонула в спасительной иллюзии: чем дольше их встреча не состоится, тем больше времени у нее будет в запасе, чтобы продумать идеальный план.

Мозг верил подобным размышлениям, а сердце – нет.

Сердце тосковало.

К вечеру она морально устала. За окном – синева и свет фонарей, в душе – горечь. Закрыла ноутбук, погасила свет, оставив гореть торшер, сменила домашние шорты на джинсы, а хлопковую майку – на блузку-рубашку. Зачем-то умылась и наложила легкий макияж по новой, расчесала волосы. Бросила мобильный в сумку, задумалась о том, какую надеть обувь.

В голове, держась за руки, плыли по кругу одни и те же мысли: она устала. Устала чувствовать себя загнанной, припертой к стенке обстоятельствами, несвободной. Как долго она училась грести в бурной воде новой реальности – практически весь август? А результаты? Результаты, может, и были, вот только удовольствие от жизни она получать так и не начала. Барахталась, старалась удержаться на плаву, училась выживать, делать хорошую мину при плохой игре, толкала себя вперед – все сама, сама, сама, бесконечно сама. Бесконечно кому-то что-то должна, потому что кроме нее никто; кроме нее некому.

Устала.

Взяла с полки ключи от машины, достала из шкафа легкие теннисные туфли – на улице тепло и для педалей «Миража» самое то.

Равнодушно оглядела квартиру, направилась к двери.

Она не успела сделать и шага за порог. Мак втолкнул ее обратно, прижал к стене, захлопнул ногой дверь и хрипло спросил:

– Далеко собралась, принцесса? Придется подождать.

Лайза не знала, от чего она ошалела больше. От присутствия Мака в ее квартире? От того, что он ждал за дверью? Или не ждал, а наткнулся по совпадению, собираясь нажать на кнопку звонка? От того, что этот здоровый двухметровый раскачанный и непробиваемый, как скала, Мак Аллертон пах спиртным? О-о-о, она знала это сочетание агрессии, легкой дозы алкоголя в его крови и следующих за всем этим желаний – почти всегда одних и тех же желаний – обладать ею. Или же она окончательно и бесповоротно ошалела от того, что ее впервые за все это время случайно назвали принцессой?

Абсолютно растерянная, в темноте, она собиралась позвать гостя в комнату, но тот не дал ей сделать и шага – мягко прижал ладонью за горло к стене и спросил:

– Забыла про меня?

– Забыла? – прохрипела она в ответ. – Я про тебя никогда не забывала.

– Забыла, – раздался смешок, будто ее слова и не звучали. – Не звонишь, не пишешь, не появляешься – плохо.

Ее тело моментально обмякло. Он пах не только спиртным, но и туалетной водой. В нем чувствовалась огромная сила – та самая сокрушительная сила, которая воздействовала на ее мозг, как ток действует на любую мышцу: сначала заставляет ее учащенно сокращаться, затем полностью обездвиживает.

В таком состоянии Мак был опасен – и, хотя Лайза знала, что ей нечего бояться, он все равно был опасен. Дик, агрессивен и обманчиво спокоен – термоядерное сочетание, которое расплавляло ее мысли и желания. Когда Чейзер пребывал в подобном настроении, он хотел одного – трахнуть ее. И, Боги, она каждый раз хотела того же. Подчинялась ему, как игрушка, как кукла, хотела его, желала так сильно, что едва помнила о том, кто она, зачем она.

– Я про тебя не забывала.

– Тс-с-с… – к ее губам прижался теплый палец. – Я не разрешал тебе говорить. А я люблю приказывать, ты ведь знаешь?

Она кивнула.

– А еще я люблю, когда мои приказы исполняют.

Все, конец ее логике. Он пришел заняться с ней любовью, и сопротивляться бесполезно – Чейзер возьмет то, что ему причитается, и только после этого оставит ее в покое. А если Лайза не захочет давать ему то, что он желает, он заставит ее захотеть. О да, он умеет, всегда умел.

– Поэтому мы договоримся так: ты стоишь тихо и неподвижно, а я тебе напоминаю, кто я такой. Чтобы наверняка. Подними руки.

Чувствуя, как тело становится горячим и ватным, как она теряет остатки воли, Лайза начала поднимать руки; зашуршали об обои тыльные стороны ладоней.

– Вот так, хорошо.

Он не дал ей поднять их до конца – остановил на середине, расставленными в стороны и согнутыми в локтях – ни больше ни меньше поза «Я сдаюсь».

– Умница. Вот так и держи. А разговаривать не надо, ты же понимаешь, разговаривать ни к чему.

И первое, что он сделал, опустившись на колени, – стянул с нее джинсы, заставил перешагнуть через штанины, откинул их в сторону. Затем достал из кармана небольшой нож – света хватило, чтобы рассмотреть вынырнувшее лезвие; Лайза вжалась в стену – и разрезал тонкую ткань трусиков. Те тряпочкой упали на пол.

– Вот так, хорошо.

– Зачем… – прошептала «жертва», несмотря на запрет, – ты меня мучаешь?

– Я тебя мучаю? – Мак поднялся с коленей, навис над ней и медленно провел пальцем по подбородку. Теперь он не столько говорил, сколько шептал; Лайзу била дрожь от возбуждения. – Мучают не так, принцесса, совсем не так. Разве ты не знаешь? Я тебя не мучаю, я отношусь к тебе очень ласково. Смотри.

И он тем же лезвием принялся аккуратно срезать на блузке одну пуговку за другой.

– Видишь? Очень ласково.

Ее тихое дыхание. Его тяжелое дыхание.

– Ты меня пугаешь.

– Я ведь просил не говорить.

– Мак…

Мягкая улыбка.

– Это хорошо, что пугаю. Так ты меня не забудешь.

– Я…

Лезвие исчезло, зато на горло снова легла рука; пальцы сжались.

– Я приказал молчать.

Его глаза прищурились. Он снова прессовал ее, снова наседал, подчинял, заставлял любить себя и бояться одновременно – подобное сочетание пьянило мозг, и Лайза снова потеряла пытавшуюся пробиться на свободу волю. О нет, в таком состоянии Аллертону не нужна была ее свободная воля – ему нужна была воля подчиненная, ласковая и очень покорная.

Блузка распахнулась; теплые пальцы принялись ласково обводить контур груди, нежно сжимать ее, играть с сосками.

– А я по ним соскучился. А ты всё не звонишь и не звонишь. Плохо.

Откуда он к ней пришел – из бара, из дома? В какой момент у него появился этот пунктик «Ты мне не звонишь» – вчера, сегодня, час назад? Теперь не важно когда; теперь важно, что она будет за это платить, ведь она в очередной раз «вынесла ему мозг».

Темнота, жар его тела, ее расставленные в стороны и прижатые к стене руки – положение «Я подчиняюсь тебе». Когда звякнула пряжка его ремня, Лайза сокрушенно осознала, что полностью готова к вторжению – успела возбудиться за минуту, жалкую минуту без единого поцелуя… Он всегда на нее так действовал.

– Ну что, будем учиться меня запоминать? – тихо спросил Чейзер, и между ног втиснулся толстый горячий пенис, больше похожий на бревно, нежели на то, что обычно приделывали в музеях статуям. Гладкая напористая головка, толстый возбужденный ствол.

Он довольно грубо раздвинул ей ноги, но входить начал мягко, почти нежно; в темном коридоре раздался протяжный стон.

– Терпи, девочка, терпи меня…

Ее не «любили» – трахали – не очень быстро, но качественно. Покусывали за шею, за мочки, вдавливали в стену, входили-врубались до самого конца. Задерживались при полном входе, будто спрашивая: «Ты чувствуешь? Понимаешь, что я хочу сказать? Помнишь, кто здесь главный?» Мяли грудь, ласкали расставленные в сторону руки, а стоило дернуться – тут же сжимали за шею.

– Ты ведь позвонишь мне, моя хорошая?

И еще толчок, еще, еще…

– Я…

– Я запретил тебе говорить. Делай выводы тихо. И запоминай, какой я.

От медленного темпа оргазма достигнуть не получалось – Мак знал это, мучил, учил.

Затем резко развернул ее на сто восемьдесят градусов, впечатал щекой в обои, снова расставил руки в стороны.

– Ну как, будем учиться по-хорошему? – выскользнувший член прижался ко входу во влагалище. – Или по-плохому?

Хриплый шепот, сдерживаемая агрессия, пьяный от страсти мозг.

Скользкая головка перестала давить, на секунду отступила и прижалась выше – к входу в попку.

– Нет, пожалуйста…

Давление усилилось; пенис начал медленно и неторопливо проникать внутрь. Сначала на несколько миллиметров, затем чуть глубже. Раздался стон боли и наслаждения. Лайзу укусили за шею.

– Ну как, будем мне звонить?

– Я…

– Я спросил: будем?

Член начал мягкими поступательными движениями устраиваться в попке. Больно, сладко, сладко и больно – хотелось и вытолкнуть его наружу, и позволить ему проникнуть глубже.

– Да-да, я буду звонить…

Поздно, не помогло.

– Молодец, умничка. Только три толчка… Считай.

И он, скользкий, толстый и горячий, начал протискиваться внутрь.

– Пожалуйста… Не надо…

Женские ногти царапали обои.

– Только три. Раз…

Мак вжался в Лайзу и заставил ее принять его член на половину длины.

– А-а-а…

– Тебе не нравится? Только скажи мне, – шептали на ухо, – скажи, и я прекращу делать это.

Не нравится? Конечно, не нравится. И нравится – сильно, очень… Лайза продолжала стонать и молчать.

– Два… Молодец, хорошая девочка, – он вышел из нее и на этот раз вошел до конца.

– Плохая, раз позволяю тебе такое, – хрипела она в ответ – горела, содрогалась, стонала, возбуждалась так сильно, как никогда.

– Ты мне еще и не такое позволишь. Ты мне все позволишь. Три.

В ее попке он задержался на несколько секунд, затем вышел; Лайзу вновь развернули к стене спиной, тут же вошли по полной – на этот раз классически – и задвигались быстро, жестко, размеренно и поучительно.

– Хорошо чувствуешь меня, запоминаешь?

Запоминает ли она его? Да она свое имя забыла, а его помнит.

– Да… да…

За ее спиной протиснулась рука; ягодицы напористо раздвинули, горячий палец несколько секунд помассировал запретный вход, затем ласково скользнул в разогретую попку.

– Да, вот так… так ты будешь чувствовать меня еще лучше.

О да, теперь она чувствовала его со всех сторон – щетину на своей щеке, лацканы куртки на голой груди, трущуюся о клитор рубашку, скользкий и здоровый орудующий член во влагалище, а также горячий палец в попке.

– Что… ты… делаешь…

– Беру тебя. Так… чтобы стало понятно… к кому тебе завтра идти…

Темп нарастал, жар тоже – ей больше не мешали ни его куртка, ни рубашка: сознание подстегивал тот факт, что он одет, а она нет. Жесткий мужчина, грубый, прекрасный: он берет все, что ему хочется, он не тратит время на слова – действует…

Лайза достигла разрядки так шумно, как никогда прежде, – содрогаясь, успела подумать, что этот безумный хрип запомнят все соседи и даже консьерж снизу, но моментально забыла о тревогах: цеплялась за жаркое и стальное мужское тело, обмякла, почувствовала, как от переизбытка эмоций по щекам текут слезы.

Мак закончил несколькими мгновениями позже – зарычал и принялся врубаться глубоко, мощно, сильно. А когда спазмы прошли, какое-то время стоял, прижавшись к женщине, которая только что приняла его, – вдыхал ее запах, хрипло дышал.

Затем отстранился, не отрывая взгляда от ее лица, запрятал все еще напряженное и стоящее вертикально достоинство в брюки, застегнул ремень и спросил жестко:

– Запомнила, кому звонить завтра?

– Да.

– Запомнила, что я существую?

Ему бесполезно говорить, что она не забывала.

– Да.

– Жду звонка завтра, – бросил он на прощанье и, прежде чем уйти, уточнил: – Это было не свидание.

«Не их последнее свидание», – он имел в виду.

Как только дверь за визитером закрылась, Лайза со стоном обмякла, опустила голову, уперлась руками в ватные колени и почувствовала, что дрожит.

Вот так Чейзер напоминает о своем существовании. Именно так.

Испорченные трусики лежали на полу, вокруг них валялись срезанные пуговицы; по ее ногам текла смешанная с собственными соками сперма.

Забудь его после этого.

* * *

Покинув ее квартиру вечером, он явился к ней ночью – во сне. Лайзе приснилось, что он пришел, как приходит человек, ищущий любви, тепла, заботы, лег, положил голову на живот и долго оставался рядом. Она гладила короткие черные волосы со всей любовью, на которую была способна, зная, что она нужна, а Мак исходил волнами счастья, в которых она купалась, на которых качалась, по которым плыла.

И еще ни разу до того – ни во сне, ни наяву – она не ощущала, что нужна кому-то так сильно. Мак пришел, как кот, которого ни разу не касалась добрая рука, как мужчина с истосковавшимся по нежности сердцем, как человек, который умрет, если не сделает хотя бы одного глотка из чистого родника любви.

И она поила его, поила всю ночь.

А наутро поняла.

Элли была права: с последней (ей больше не хотелось называть ее «последней») встречи она мучила и себя, и Мака. Им обоим нужна была эта правда, и ей самой – не меньше. Нет, она не перестала бояться, но вдруг увидела все кристально ясно и четко: им придется поговорить, а иначе никак, тупик. Ей обязательно нужно сказать ему: «Я твоя женщина, и я из будущего», – ей необходимо увидеть в этот момент его глаза.

Любит? Не любит? Вот тогда все и поймет. А может, поймет позже.

За завтраком Лайза вдруг поняла и то, какой именно эта встреча должна быть, увидела, что все должно пройти так и никак иначе: они проведут вместе день, целый день. Проснутся вместе, вместе позавтракают, затем прогуляются по магазинам, сходят в кафе или ресторан, съездят на автодром, а затем тихо посидят перед телевизором. Проведут этот день так, как, возможно, провели бы его в той, «старой» ветке, и пусть это будет ее драгоценный подарок самой себе. Она и Мак – совсем как когда-то.

И да, на двадцать четыре часа она расслабится, позволит себе быть свободной и беззаботной, она выбросит прочь чувство вины и не будет думать о том, что произойдет позже, – вот не будет она думать об этом, честное слово, не будет, и всё! А будет впитывать присутствие Мака, будет радоваться каждой его улыбке, окутает его нежностью, будет ласковее солнышка, будет окружать его любовью, как во сне.

Ее подарок. Ее самой себе прощальный (за это слово она едва не стукнула себя по голове) подарок.

Отставив тарелку в сторону, Лайза несколько секунд колебалась, затем протянула руку к телефону.

Разговор вышел коротким и содержательным:

– Готова встретиться?

– Готова.

– Когда и где?

– У тебя дома. Я приеду вечером, и мне нужно, чтобы ты был свободен ровно сутки.

– Сутки?

Тишина. Обдумывание. За короткую паузу она успела вновь распереживаться и накрутить себя.

– У тебя нет времени?

– Для тебя – есть, – усмешка. – Для тебя я найду и больше.

Наверное, ему предстоит отодвинуть какие-то дела; от сердца тут же откололся наросший лед.

– Приезжай, я буду ждать.

– Приеду. Вечером.

– Все, до встречи.

Короткие гудки отбоя.

Как ни странно, но в этот день ей удалось переделать все запланированные дела: встретиться с отделочной бригадой, передать им инструкции и указания, отыскать Лию Валонски и поговорить с ней (успешно), докупить в холодильник продуктов, убраться в квартире и даже отдохнуть после.

И все это время Лайза ощущала себя как в угаре, пьяной без вина – чувствовала приближение нового дня так тонко, как узники, чья казнь назначена на утро, чувствуют приближение рассвета.

То будет еще один переломный день в ее жизни, то будет очередная точка поворота судьбы.

Она вздохнула. И когда уже начнется спокойная размеренная жизнь, в которой не нужно будет бояться слова «завтра»?

Наверное, не скоро.

Когда часы показали начало восьмого, она принялась собираться.

Позже тем же вечером она лежала в постели рядом с Маком, утомленная бесконечно нежным занятием любовью – она попросила его быть нежным, и он был, – касалась теплого мужского плеча пальцами и гнала мысли прочь.

Двумя часами ранее он встретил ее в собственной прихожей поцелуем, ни о чем не стал спрашивать, молча отозвался на немую просьбу о ласке, прежде чем начал раздевать, долго и внимательно смотрел в глаза.

– Все хорошо?

Ее внутренний раздрай он чувствовал кожей, беспокоился.

– Хорошо. Просто будь со мной.

– Я есть.

– И люби меня, ладно? Люби, как будто я… твоя.

Вместо ответа он любил ее. Сначала в гостиной на диване, затем в ванной с теплой водой долго держал в объятьях, нежно мыл, ласкал, уткнувшись носом в мокрую макушку, просто был рядом. Наверное, ему хотелось спросить, что происходит, почему она такая напряженная, что именно гнетет ее, но вопросов Мак задавать не стал – знал, они еще поговорят. Вместо этого он пытался помочь ей расслабиться.

И теперь, закрыв глаза, прижимал ее голову к своей груди, гладил по волосам, не отпускал от себя.

А она, чувствуя, как тикают часы, смотрела сухими глазами на его ключицу – на тот ровный участок кожи, на котором не было Печати, такой же, как на ее плече, – и силилась ни о чем не думать.

* * *

Следующий день и вовсе запомнился Маку странным, необычным – будто и не своим днем вовсе, а моментом, прожитым из чужой жизни. И помнились ему не столько череда событий, сколько эмоции, разные эмоции – свои, чужие, их общие.

Утром он готовил завтрак для двоих – жарил бекон, сосиски и, одетый по просьбе Лайзы в фартук, разбивал в сковороду яйца. Сама же Лайза, расположившись перед приготовленной и пустой тарелкой, удобно устроилась на высоком стуле за столом, болтала ногами, смеялась и рассказывала ему о том, что они пойдут в супермаркет, выберут ему новые духи (она знает какие); радовалась, что они ему понравятся.

Какие духи? Зачем ему духи?

Вслух он протестовать не стал.

Ее глаза блестели и светились, но Маку постоянно виделось другое – что в них появилась заслонка. Внешне взгляд кажется радостным, а глубже словно кто-то поставил зеркальную непреодолимую преграду, и внутрь не проберешься, сколько ни пытайся.

Он и не пытался – он не Халк, – просто ждал. Наступит вечер, тогда многое станет понятно. Мак лишь надеялся, что в подобном странном состоянии Лайза выдержит до вечера, не сорвется.

Удивительно, но духи она действительно выбрала хорошие – они ему понравились. Безошибочно определила, куда идти, какой флакон взять, где платить, словно только вчера заходила в тот же отдел и совершала те же самые покупки. Его предложение купить что-нибудь для нее самой она отринула легко и непринужденно: нет, ей ничего не нужно, спасибо. Может быть, потом, потом, когда…

Когда они поговорят.

И, сидя после продолжительного шопинга в кафе, Аллертон продолжал гадать, какую информацию она собирается поведать ему вечером, что это за тайна, от которой ее поведение зависело столь сильно. Читал меню, пил кофе, жевал кусок торта и продолжал ненавязчиво наблюдать за наслаждающейся ягодным пирожным спутницей.

Прогулка по набережной, треплющий рукава ее блузки ветер, ласковый денек – один из последних солнечных, судя по прогнозу погоды, – горячие руки на его шее, мягкие и теплые, подставленные для поцелуя губы.

Лайза улыбалась все шире, а у него все тяжелее становилось на сердце.

Почему всякий раз, когда она отворачивается и смотрит в сторону, ему кажется, что в ее глазах блестят слезы? Что, черт подери, происходит в этом странном и хрупком женском мирке? Не единожды в тот день ему хотелось тряхнуть ее и настоять на разговоре прямо сейчас.

– Все хорошо, Лайза? Что-то происходит, так ведь?

И каждый раз она с тем же зеркальным взглядом увиливала от разговора.

Позже. Все позже.

А позже они поехали на автодром, где она впервые попросилась сесть за руль «Фаэлона».

Аллертон напрягся.

– А ты умеешь?

– Умею? Конечно, ты же меня учил!

Учил? Он не помнил. Однако за руль пустил и через пять минут уже сидел полностью ошарашенный: она не только сумела завести его машину (знала стартовую комбинацию и снятие блокировки), но так же дрифтовала на ней, как на своей собственной.

Черт… Как? Откуда?

Кто и где мог научить ее такому? Он спьяну? Он во сне? Ее тренировал кто-то из Комиссии? Джон бы сказал, ведь он спрашивал.

Росла гора вопросов, росло нетерпение, росла вместе с тем час за часом и нервозность Лайзы.

Мак сжимал зубы, беспокоился, терпел и ждал. Целый день он не мог сформулировать для себя, что его смущает в поведении его спутницы, и тут наконец получилось. Он вдруг понял, как она себя ведет: точно так же, как стоящий на краю пропасти человек, как тот, кому жить осталось всего сутки. Как сбрендивший от эйфории и свободы, приготовившийся к смерти самоубийца.

– Лайза…

Она не отзывалась.

– Лайза…

Делала вид, что не слышит.

– Лайза, поговори со мной.

И каждый раз при этих словах в ее взгляде мелькал тщательно скрываемый страх, он видел.

– Я не такой глупый, я пойму. Ты замешана в криминале? Я помогу. У тебя беда? Расскажи мне, расскажи, слышишь?

– Нет у меня никакой беды, кроме тебя, – отозвалась та лишь единожды, улыбнувшись, и больше не предоставила ему шанса для диалога.

Сначала настояла на том, чтобы они на восточном холме посмотрели закат, прикупила не только жареной картошки в пакетике, но также и попкорна. Для чего понадобился последний, Мак сообразил только тогда, когда Лайза по возвращении домой взяла его за руку и повела в его же собственный кинозал. Сама включила проигрыватель, сама выбрала диск, сама забралась ему на колени и так просидела почти час, в течение которого он только и гадал, куда в женское тело входит столько кукурузы. А еще он гадал о другом: откуда у него ощущение, что загадочная Лайза Дайкин знает каждый угол в его собственном доме?

Может, так хорошо разбираются в планировке все дизайнеры интерьеров? Может, пусти ее к Халку – она и там за секунду отыщет и библиотеку, и писсуар, и кладовую? Нет, в это он не верил. Всему должно быть иное объяснение, вот только какое? Черноволосая мисс вела себя так, как будто не только бывала в его особняке раз десять, но и… жила здесь.

«Гостья из будущего».

Ему на ум впервые пришло подобное сравнение, и он тут же откинул его – неправдоподобно.

«Зато подходит».

Еще один – и последний за этот день – вопрос о том, собираются ли они поговорить, он задал уже в постели, куда Лайза собралась со словами «А теперь мы просто поспим».

Она не отвечала долго, сопела, молчала, затем погладила его по щеке и вздохнула:

– Мы поговорим утром. У меня ведь двадцать четыре часа, помнишь?

– Помню.

Он помнил.

Что ж, ее право, ее выбор – он на него согласился.

Погасил ночник, обнял лежащую рядом женщину и собрался, несмотря на напряженный пах, «просто спать» – ведь сегодня все по ее.

Сам он заснул спустя какое-то время, но она – нет, потому что каждый раз, просыпаясь, он чувствовал под рукой напряженную спину и льющийся из-под одеяла осязаемый страх. Казалось, рядом с ним лежит не человек, а взведенная до упора пружина, сжатая настолько сильно, что одно движение – выстрелит, распрямится.

Он переживал за нее, каждый раз, просыпаясь, прижимал ее обратно к себе, пытался усыпить. Ждал все никак не приходящего утра.

И лишь в начале пятого увидел, что уставшая и беспокойная Лайза наконец уснула.

Утром следующего дня, несмотря на почти полное отсутствие сна, она проснулась раньше него, полностью оделась и теперь сидела на кухне – лицо бледное, под глазами круги, потухшие глаза неестественно блестят.

– Завтрак приготовить?

– Нет.

– Почему? У меня еще остались яйца и бекон. Могу поджарить сосиски…

– Не надо, стошнит.

– Как хочешь.

Какое-то время он стоял у холодильника, пытался понять, хочет ли позавтракать сам, но уже через секунду понял: не хочет. Попросту не сможет проглотить его, когда рядом сидит состоящий из нервов сгусток. От холодильника отошел, включил кофеварку, зарядил в нее свежие пакетики.

– А оделась зачем? Разве что не обулась.

Лайза потупила глаза.

– Чтобы… не голой на улицу.

– В смысле?

– Чтобы если выставишь на улицу, то не голой.

Аллертон опешил.

– Я вообще не собираюсь тебя выставлять на улицу, изверг я, что ли? С чего?

– Ты еще не знаешь, что я собираюсь сказать.

Он приблизился к ней, развернул к себе, погладил по голове:

– Что бы ты мне ни рассказала, обещаю, что на улицу я тебя не выставлю. Откуда такие глупости?

– Ты сначала выслушай.

– Выслушаю. Кофе попить дашь?

– Дам. А потом пойдем в гостиную, ладно?

– Почему?

– Не хочу при ярком свете… тяжело.

Пришлось сдержать вздох и пожать плечами.

– В гостиную так в гостиную.

Они сидели на диване: она слева, он справа, между ними – метр незанятого пространства. Полумрак, тишина, из кухни все еще тянулся, расползаясь по дому, запах кофе.

Лайза долго смотрела в сторону – на картины, двери, лестницу наверх, искала взглядом то, за что можно зацепиться, что удержит. Не нашла. Мак сидел рядом, спокойный, расслабленный, терпеливый. Черная футболка, черные джинсы – они будут еще вот так сидеть вместе после ее рассказа?

«Паникерша».

– Рассказывай, ты обещала.

Нервный вдох, нервный выдох. Наконец она собралась с силами и заговорила:

– Ты… и я… – прервалась, подавилась фразой, не смогла ее сформулировать и на несколько секунд замолчала. – Помнишь, ты спрашивал, откуда на моем плече Печать?

– Помню.

– А еще ты спрашивал, кто меня научил снимать блокировку «Фаэлона». И кто учил меня водить «Мираж». И откуда я так хорошо знаю планировку твоего дома – кто показал мне.

– И кто же?

– Ты.

Это слово повисло посреди комнаты, вырвавшееся из ее рта, но не принятое его ушами. Мак озадаченно моргнул. Долго молчал, все ждал продолжения, но не дождался и попросил:

– Пожалуйста, уточни. Не уверен, что я понял.

– Ты, Мак, ты. Это ты меня всему учил.

– Я не мог…

– Мог.

– Я что, потерял память?

– Нет, ты ее не потерял… Или да, в каком-то смысле. Дело в том, что ты ее еще не приобрел.

Он первый раз шелохнулся, сменил позу, раздраженно постучал пальцами по спинке дивана и отклонился.

– Может, объяснишь?

Было видно, что ему очень хотелось понять, а она лишь путала его; Лайза вздохнула: ей придется начать с самого начала и уже без прикрас. Подать правду такой, какой она и являлась, не надеясь, что ее вкус спасет золотая, серебряная или платиновая каемка блюда.

– Мак, мы жили вместе – я и ты. – На его деревенеющий при этих словах взгляд Лайза отреагировала нервно и грубо: – Не перебивай. Теперь вообще не перебивай меня, пока я не скажу, что можно задавать вопросы, хорошо?

Кивок.

– Мы жили вместе, Мак, и жили долго, больше года. Я была твоей женщиной, носила твое кольцо, именовалась Лайзой Аллертон. Хочешь, я могу описать, как оно выглядит, твое кольцо? – Ей все хотелось что-то доказать, вложить в его голову в нужном порядке, и чем больше она этого желала, тем больше путалась. – А хочешь, я расскажу тебе, какие дела тебя ждут в будущем, какие проекты? Что прикажет Дрейк, как пройдут операции, чем они окончатся и сколько займут? Я помню их все, потому что ты делился со мной, когда приходил домой, ты доверял мне, потому что мы… мы жили очень счастливо, мы любили друг друга.

Она вдруг поняла, что говорит сбивчиво, и умолкла. Уже сейчас пыталась прочитать что-то в глазах напротив, но наткнулась на глухую стену – Мак закрылся. Теперь он просто слушал и анализировал. Она знала этот режим и поспешила продолжить:

– Давай я попробую сначала, с самого начала. Я из будущего, Мак. Я оказалась здесь по ошибке, когда год назад… вперед… попыталась отказаться от Перехода на пятнадцатый Уровень и вошла в Портал. Тем утром мне пришло письмо-уведомление о необходимости посетить эту чертову будку, а… а тебя дома не было, ты работал. Я звонила тебе, хотела спросить, что мне делать, ведь если бы я ушла на пятнадцатый, а ты бы не знал, ты бы не смог меня найти. Это потом я уже подумала про Бернарду, понимаешь? А тогда запаниковала.

Она сбивалась и вновь переходила на обрывочную речь. А затем снова пыталась возродить в ней связанность.

– Мы познакомились с тобой здесь же, год назад, в Нордейле. Познакомились при очень странных обстоятельствах: ты гнался за мной на «Фаэлоне», преследовал меня. Ты думал, что я каким-то образом связана с группировкой, которая занималась поддельными Печатями, но я не была. Тогда ты этого не знал. Бумаги мне передал на хранение Гарри Олдридж, помнишь его?

Нет ответа.

Лайза заломила руки.

– А я, дура, приняла их – не думала, что поплачусь. Но поплатилась я здорово: ты почти убил меня тогда, в той погоне, а потом сам же и восстанавливал. Внизу, в своей лаборатории. Ты веришь мне, Мак, веришь?

Тишина. Она впервые пожалела, что они переместились сюда, в полумрак – лучше бы остались на кухне. Там бы ей удалось разглядеть его глаза, а теперь нет, света мало, не хватает.

– Мак, скажи что-нибудь… Ты мне веришь?

Он молчал очень долго. Затем обронил одно-единственное лишенное эмоций слово:

– Рассказывай.

Ее рассказ занял почти час. Потому что было много подробностей, потому что ей обо всем хотелось упомянуть. А вдруг упустит что-то важное, вдруг он не поверит? Хотя как тут не поверить, когда столько деталей? Даже Рен поверил… И Дрейк. И с каждым выпущенным наружу словом Лайзе становилось все легче, будто из души уходил груз, будто не надо было хранить внутри мешок с камнями – можно наконец выкинуть их по одному в окно. А Мак на протяжении всего повествования не шелохнулся: ни слов, ни эмоций – ничего. Непроницаемый взгляд, внешняя расслабленность и внутренняя напряженность, которая ощущалась даже на расстоянии.

А потом рассказ кончился. И наступила тишина, которая длилась, как ей показалось, вечность. Минуту, две, десять?

Лайза ждала вопросов, они были ей нужны, и она их дождалась.

– Значит, яхта у меня все-таки была.

Она обрадованно закивала:

– У нас. «Мечта», да.

Новое обдумывание, тишина.

– И собирал тебя после аварии Лагерфельд?

– Он, другой бы не собрал. Я потом хотела подарить ему свой катер.

– А что ты сделала с мотоциклом?

– С «Ван-До»? Я его продала.

Новый ответ, новая пауза. Лайза дергалась внутри – ей полегчало, ей хотелось прыгать от радости: она освободилась, от всего освободилась, теперь он знает!

– Видишь? Все сходится! Отсюда я и знаю твой дом как свой собственный – он и был моим в каком-то смысле. И найти ты меня не можешь, потому что во мне твоя кровь, и с Печатью все разрешилось – а ты еще думал, что она чужая!

Ведь он снова стал родным, да? Почти как раньше? Сейчас еще минутка или две, он все обдумает, а потом улыбнется и скажет: «Ну и дела!» А она рассмеется, потому что падет с души последний груз, и примется вспоминать всё новые и новые детали их знакомства. Глупая история, да, но ведь по-своему прекрасная – они справятся и с ней, ведь они снова вместе, они наконец поговорили.

Но тишина, вопреки возбужденному ожиданию Лайзы, новыми вопросами не прерывалась – длилась, длилась и длилась. Она длилась так долго, что закололо сердце.

– Мак…

Глухое молчание, не слышно даже дыхания.

– Мак, скажи что-нибудь…

Немая стена между ними.

– Мак… не молчи.

Ей хотелось поддержки. Хотелось услышать, что ее поняли, что ей поверили. Хотелось видеть во взгляде удивление и шок, хотелось кивать на слова «это просто невероятно», хотелось взять его за руку и сказать, что у них все получится, все снова получится.

Но одетый в черную майку и джинсы мужчина молчал. И лишь спустя минуту, которая пытала и изводила ее хуже профессионального палача, он сказал что-то странное: «Лучше бы ты рассказала мне раньше».

Лайза ушам не поверила и тут же принялась защищаться:

– Но как я могла рассказать тебе все раньше? Тогда, у ворот?

– Ты должна была рассказать мне все сразу. А не после… встреч.

– Но зачем? Ты не поверил бы мне и лишил бы нас возможности познакомиться. Познакомиться нормально, естественно. А я хотела, чтобы у нас был шанс узнать друг друга…

– И мы узнали, так?

– Ну… так. Узнали хоть немного.

– Нечестно.

Это слово ощутилось ей как пощечина.

– А тогда ты выгнал бы меня с порога!

– А теперь я тебя узнал, верно? А раз так, должен сказать: «Заходи, дорогая, в дом»? Ты это хочешь услышать?

Она опешила. Оторопела и замерзла на месте. Пролепетала:

– Нет, наверное…

Не совсем это, но что-то в таком духе.

– Я понимаю, ты просто не готов… Но…

– Лайза.

Теперь перед ней сидел и вовсе чужой человек. Кошмары сбывались.

– Что?

– Я должен подумать.

– Да, конечно…

Она не сразу поняла, что «я должен подумать» – эквивалент слова «уходи». Лишь интуитивно почувствовала, как от дивана до двери, словно в самолете, пролегла светящаяся дорожка.

Уходить? Так просто? Так быстро? Ей уже пора? Но ведь они не договорили, они только начали обсуждать, они…

Пытаясь сдерживать растущий внутри холод, Лайза спросила:

– Мне… уйти?

И получила прямой ответ:

– Да, если можно. Я должен подумать.

Ей хотелось обнять его, утешить, успокоить, но пришлось подняться с дивана. Ей хотелось произнести: «Да пойми, все у нас будет хорошо», – но вместо этого пришлось промолчать. Коридор, поворот, прихожая, дверь… Меньше всего ей хотелось уходить вот так, когда разговор, по ее мнению, не закончился, но пришлось обуться, подхватить сумочку, толкнуть наружу дверь и прищуриться, когда в глаза ударило яркое солнце.

Прекрасное августовское утро, а в голове одна-единственная мысль: «Всё. На этот раз точно всё».

Нет, это совсем не конец, думала она, шагая по асфальтовой дорожке и обхватив себя руками – утро еще не прогрелось. Это всего лишь начало. Ему надо подумать, обмозговать, сделать выводы, свыкнуться с новой ситуацией, так? А потом он позвонит, позвонит и скажет, что им нужно встретиться, чтобы обсудить новое положение вещей. Ведь теперь он не один, теперь их двое, пусть вот так странно, но как есть… Ведь она не выбирала тот Портал, не выбирала ту судьбу, она просто приняла то, что произошло, значит, сможет и Мак?

Лайза убеждала себя и сама же себе не верила.

На душе тяжело и муторно. Кажется, что мир вокруг вновь стал зыбким, что все вокруг крошится, трескается и распадается. Кажется, что ее нога вот-вот провалится в какую-нибудь дыру в асфальте. Она только что оставила за спиной невидимую черту, которую нельзя было пересекать – не просто нельзя, СОВСЕМ-СОВСЕМ нельзя.

А она пересекла. И теперь снова бояться и ждать, ждать и бояться. Теперь от нее зависит мало, если вообще что-то зависит.

Хотелось плакать.

* * *

Впервые в жизни Мак Аллертон бесцельно кружил по комнатам и не мог остановиться. Садился на диван, вставал с него, поднимался в кабинет, устраивался в кресле и тут же соскакивал вновь – ходил, ходил, ходил, а внутри зудела смесь из странных чувств: беспокойства, раздражения и смятения.

На душе темно и тяжело, на душе чувство вины. Откуда?

Да из-за нее, все из-за нее. Из-за ее ждущих и растерянных глаз и застывшей на губах фразы «Можно я останусь?».

Можно? Нет, нельзя! С чего ей оставаться в его доме, пусть даже раньше она жила в нем? А он здесь при чем?

Он чувствовал себя прижатым к стене, загнанным в ловушку… использованным.

Зачем было знакомиться, сближаться, пытаться вызвать в нем чувства, а потом вываливать на него правду? Хотела показать товар лицом, хотела, чтобы уже наверняка?..

Чувство вины разрасталось. Наверное, он не должен был гнать ее, наверное, должен был сказать что-то наподобие «Эта проблема решаемая, мы что-нибудь придумаем», но он не мог, не хотел придумывать.

Выбор – где он? Если раньше была свобода решать, то теперь ее не осталось. Ловушка? Если бы ему еще неделю назад сообщили, что какая-то девчонка вскоре загонит его в ловушку, он бы не поверил. Загонит его – Мака Аллертона – в ловушку? Да никогда!

Чейзер сел на стул, прикрыл лицо ладонью, потер лоб.

«Ты повел себя как козел».

А как еще он должен был себя повести? Сразу же принять ее обратно? Ту, которую он едва знал? У нее чувства, большие чувства написаны на лице, любовь, а у него? В чем он провинился перед самим собой – тем собой, который когда-то познакомился с Лайзой и счастливо прожил с ней год?

Врала ли она? Нет. Но означало ли это, что он должен был сразу же надеть ей на палец кольцо, а самого себя утешить мыслью «стерпится-слюбится»?

Хотелось рычать, хотелось движения, хотелось что-нибудь сломать. Он сдержал порыв.

Она красивая, умная, хорошая, она, наверное, ему подходит, вот только он хотел, черт подери, не так. Он хотел честно: чтобы она хлопала глазами, смеялась искренне, иногда отказывалась от встреч, а он кружил бы вокруг нее, влюблялся, завоевывал. Чтобы между ними никогда не стояло никаких тайн, чтобы постепенно узнавать, томиться, чувствовать, как рождается что-то хрупкое и одновременно бесценное.

Чувствовал ли он подобное теперь? А два часа назад? Нет, все это время он чувствовал тайны и загадки. Ну что ж, всплыло.

Его вторая половина… Его идеальная женщина.

А ведь он хотел выбрать, хотел сделать этот вывод сам. А теперь – «Вот тебе торт, который ты не заказывал, – жри и давись».

А история такая складная, такая слитная, такая счастливая: он жил там, любил Лайзу, наслаждался совместным бытом, был счастлив.

Тот Мак был. А что делать ему, не прожившему рассказанную историю?

Ведь он не помнит ту погоню, он не лечил ее, не делал ей массаж и не ставил иглы, не возил на ралли. Там он учил ее водить «Мираж» и «Фаэлон», а здесь лишь постоянно испытывал подозрения, что что-то с мисс Дайкин не так.

Теперь он знал правду. Легче? Нет.

Он сдерживал себя и сам же рвался на свободу. Пытался приструнить, заставить вести себя правильно, и чем больше пытался, тем сильнее росла агрессия.

«Теперь он должен пригласить ее на свидание. Должен».

Никому он ничего не должен!

Даже если они встретятся снова, как он будет смотреть ей в глаза – в эти ждущие любви глаза? Откуда заставит себя выжимать чувства, до которых не дозрел?

Ведь теперь должен…

Впервые в жизни ему хотелось скулить, потому что нет сильнее давящей силы, чем та, с помощью которой давишь себя сам. Моральные устои, жесткие принципы, четкое понимание, как должен вести себя настоящий мужчина, – они задавят его, он сам себя задавит. Вынудит себя пойти к ней и сказать то, чего на самом деле не желает, попросит прощения там, где не чувствует вины.

Жизнь – боль. А позавчера все было хорошо, позавчера он ждал ее в гости. Все треснуло по швам, и даже собственный дом вдруг перестал быть своим, потому что, оказывается, он был и «ее».

Она сказала, Дрейк знает. Означает ли это, что Дрейк тоже считает, что Мак теперь «должен»?

Нет, Дрейк никогда не наказал бы его подобным образом, не стал бы настаивать на близости с нелюбимым человеком – он учил их свободе.

Рен… и тот знает. Черт!

Хотелось рычать. И что теперь? Что делать, куда идти?

Внутри бурлила опасная смесь – росла агрессия, злоба, гнев. На себя, на нее, на ситуацию. Мозг желал переключиться на привычную волну холодного равнодушного спокойствия, но не мог – душили эмоции.

Ему нужно что-то привычное, что-то знакомое – то, что поможет успокоиться. Работа? Да, работа помогла бы снять напряжение.

Пальцы сами принялись набирать номер Начальника, в трубке раздались длинные гудки.

«Спросить его? Спросить о том, правда ли это?»

Правда; он и сам знал, что правда.

«Он не смог отправить меня назад, не захотел, сказал, что это слишком рискованно, и посоветовал начать все здесь», – звучал в голове голос Лайзы.

Она-то начала, и начала умно, хитро – все для того, чтобы ее Мак вернулся к ней.

Вот только он не ее Мак.

– Слушаю тебя, говори.

– Дрейк… – Аллертон несколько секунд колебался – может, все-таки что-то спросить? К черту! – Скажи, для меня есть хоть одно задание? Что-нибудь из категории С.

Кодовый символ «С» означал полную зачистку территории. Ни раненых, ни пленных, ни свидетелей.

«А ведь уже на прошлом задании Рен знал. Знал, когда сподвигал меня участвовать в гонке и проиграть на трассе, которую Лайза проходила восемьдесят два раза».

Винил ли он друга? Нет… Тому, наверное, тоже было непросто.

– Категории С нет. Есть В – там нужно взять двух девчонок живыми и привезти для допроса.

– К черту девчонок, – грубо отозвался Мак, – их с меня на сегодня хватит.

– Аллертон?

– Извини, Дрейк, я потом перезвоню.

И он первым положил трубку.

Начальник, наверное, удивится. Начальник на подобный финт по-доброму не отреагирует и сделает выговор позже. Плевать.

Ответный звонок раздался несколько секунд спустя. Рыча от негодования и приготовившись к объяснениям, Чейзер нажал «ответить».

Звонил не Дрейк, звонил Эльконто.

– Да!

– Ты чего орешь? Я в чем-то провинился?

– Я всего лишь сказал «да».

– Но какое «да»! Меня чуть не снесло.

– Кончай шутки шутить, зачем звонишь?

– Нет, я точно сегодня не в почете. Слушай, ты только не застрели меня – хотел спросить, бумаги-то завезешь?

Ах да, бумаги, он обещал их утром – документы по стратегическому планированию Канна, которые с пометками и предложениями передавались по кругу.

– Завезу через пятнадцать минут.

– Дом мне не сожги, зловонный дракон, когда будешь входить.

Мак второй раз, не прощаясь, нажал отбой.

Да, он отвезет бумаги, поездка ему не повредит – хоть что-то привычное, обыденное. Он сунул в карман бумажник и сгреб со стола ключи.

Собирался ли он все рассказать Дэйну? Нет. Но рассказал. Не с порога, конечно, но после пятого по счету вопроса «Да что происходит, друг, на тебе лица нет?» не выдержал и вылил эту историю во всех подробностях на Эльконто. Тот присел от удивления.

– Так что же это… Значит, она еще на той вечеринке все про нас знала?

– Угу.

– И про меня, и про Халка, и про Рена…

– И про Дрейка, и про Бернарду.

– А еще издевалась над моей профессией! Вот подстава.

Аллертон чувствовал примерно то же самое.

– А теперь она чего хочет? Чтобы ты ее любил?

Мак молчал. Чего теперь хочет Лайза? Он и сам не знал, но чего-то она от него хотела.

«Скажи мне что-нибудь». А что он должен был ей сказать?

– Так это же подстава, друг! Прессинг! Вот завалила бы ко мне с порога баба и сказала: а давай-ка мы с тобой будем жить!

– И что?

– Что?! Да я бы выставил ее в шею!

– А если бы она рассказала тебе, как вы долго и счастливо жили в будущем, а Дрейк бы это подтвердил, что тогда?

– Ну, ты так меня не пугай! А кто сказал, что Дрейк знает, что там было в будущем? Он же тоже там не был, а она могла напридумывать небылиц, чтобы тебя захомутать.

– С такими подробностями? Нет, хотел бы я, чтобы она врала, но она не врала.

– И что теперь?

Они долго сидели в креслах, разделенные кофейным столом, молчали и тяготились. Тяготились не тишиной, но неспособностью найти выход из положения. Две головы оказались ничуть не лучше, чем одна.

– И теперь тебе с другими бабами уже никак? – спросил одетый в гетры и белую майку хозяин квартиры; возмущенно звякнули при повороте головы вплетенные в косичку бусины. Спросил с искренним сочувствием, потому как проникся и ужаснулся.

– Да почему никак? Наверное, «как»…

Вот только как? Теперь он должен согласиться, что принадлежит Лайзе, – ведь истинная вторая половина встречается только единожды. Наверное, когда-нибудь он так и сделает – выпустит пар, убедит себя, поймет, что она права. Осознает, что она действительно хорошая, красивая, его…

Почему-то тоскливо.

– Она ведь… неплохая, Дэйн.

Зачем он ее защищает? Потому что что-то чувствовал к ней… любил? Нет, этого слова в голове он еще не произносил. Наверное, шел к нему, но не дошел.

– Ну и что, что неплохая? Их, неплохих, на улице знаешь сколько ходит? И что, я теперь должен жить с той, которая пришла и сказала: «Я создана для тебя»? Которая бы на яйца мне наступила и мою косу на кулак намотала?

Женщину, которая смогла бы намотать косу Эльконто на кулак, представить удавалось лишь двухметровой, безразмерной и почему-то в рогатом шлеме. Женщину-воительницу, гром-бабу с секирой, грудью шестого размера и с толстыми коленками.

Мда, ну и картинка. А идей по существу так и нет.

– Я не знаю, что делать дальше, Дэйн.

Никогда раньше Мак не чувствовал себя беспомощным. Он не боялся ни врагов, ни друзей, ни даже Начальника, но он всерьез опасался самого себя.

– А ничего не делай!

– Раньше или позже придется. Либо приглашать ее на свидание, либо отказывать ей полностью.

– Знаешь, не забивай пока голову. Ты подумаешь, я подумаю, а пока свали куда-нибудь из города, проветрись, покатайся, не ходи домой, а полностью смени обстановку. Тогда мысли и придут.

– Уехать?

– Да, уезжай. Хотя бы на сутки.

– Не поможет.

– А ты сначала проверь. Дорога – она, знаешь ли, всегда помогает.

Дом снайпера Аллертон покинул с твердым намерением проверить, поможет ли ему дорога в этот раз.

Глава 12

Слезы капали на экран мобильного телефона и расползались на нем неровными прозрачными кляксами.

За три дня, которые прошли с момента их последней встречи, она звонила ему четырнадцать раз. Четырнадцать порывов надежды, четырнадцать раз томительного ожидания, скрученных в узел нервов и четырнадцать разочарований. Мак не сбрасывал ее звонки, что выглядело бы вовсе грубо, но и трубку он тоже не брал.

После тридцать пятого гудка, которого Лайза всякий раз терпеливо дожидалась, она слышала одну и ту же сказанную девушкой-роботом фразу: «В данный момент абонент не может вам ответить».

Не может.

Может. Не хочет.

А на звонки подруги не отвечала она сама. Зачем? Чтобы снова пить вино и вести душещипательные беседы? Чтобы слушать советы, которые ей не помогут? Чтобы под гнетом упреков пытаться не вырвать на себе волосы?

Что скажет Элли, когда придет и выслушает рассказ об их последней встрече? Лайза знала что.

«А зачем ты показывала ему свои эмоции? Не надо было! Надо было сидеть с таким лицом, будто тебе все равно, что вы жили вместе, будто фиолетово, тогда бы он не чувствовал себя обязанным. А ты что? Сразу же протянулась к нему – обними-меня-и-приласкай, и, конечно же, Мак моментально отпрянул в сторону».

Да она и сама все это знала! Знала, что не надо было надеяться на мгновенное понимание, знала, что Мак не готов, что ей придется запастись терпением, что придется ждать. Вот только сколько ждать? Прошло три дня. Она ждала его звонков утром, днем и вечером. Ждала их ночью, просыпалась, а после не могла заснуть, ждала их постоянно и столь же постоянно не дожидалась.

Ну хоть бы слово, хоть полслова…

«Ты все-таки прижала его к стене, как и боялась».

Да, прижала и теперь со всей искренностью хотела бы сказать ему другое: «Мак, не торопись, и я не буду тебя торопить. Если не захочешь со мной видеться, я пойму. А если захочешь встречаться, то не принуждай себя делать это часто. Пусть раз в два дня, пусть раз в неделю, в две…»

Она вытерпит.

Нет, не вытерпит, и прекрасно знала об этом: ожидание убьет ее, сметет, как сметает прочную каменную крепость сорвавшийся с обрыва поток. Камни будут соскальзывать, камни будут крошиться, фундамент просядет…

Вот только сказать об этом все равно нужно, ведь в смс такое не пишут.

В эти последние и невыносимо долгие три дня она не работала и вообще не занималась ничем полезным – если бы работала, время не тянулось бы так долго, но она не могла. Подолгу лежала на диване, перебирала в голове моменты их встреч, сказанные друг другу слова, собственные ощущения. Куталась в жалость и себя же за нее ненавидела.

Лайза терпеть не могла быть слабой, потому что не выносила слабых – плакс, нытиков и трусов, – а теперь, закапывая экран телефона слезами, сама ничем от них не отличалась.

Она должна ему сказать эти слова. Даже если они не помогут, даже если не изменят ситуацию, даже-даже-даже… Она просто будет знать, что сделала что-то правильное, что убрала хомут с его шеи, насколько это вообще возможно.

За окном пасмурно, но тихо, за окном облака и серый город; на часах половина пятого, скоро для тысяч людей завершится рабочий день. Нормальный день нормальной жизни – размеренной, привычной и стабильной. Они сидят в офисах и перекидываются шутками, а не заливают мобильный слезами, – они радуются жизни. Пусть не все. Им эта ветка привычная – им она жизнь, а не коробка из-под елочной игрушки, куда, если пытаешься всунуть ногу, то тут же вылезает все остальное.

Все, хватит.

Сейчас она поднимется, умоется и приведет себя в порядок, а потом поедет прямиком к Аллертону. И пусть разговор получится коротким, пусть он состоится на пороге, она должна облегчить душу себе и ему.

Идея муторная. От мысли о ее исполнении легче на душе не становилось, но другой у Лайзы не было.

Почему жизнь устроена так странно: если что-то одно не радует, то автоматически не радует ничего? Почему бы не вспомнить, что есть куча мелочей, мысли о которых способны превратить хмурое настроение в радужное? Новый двигатель «Миража», например. Прекрасный ведь двигатель – второго такого на Уровне нет, а Лайза не радуется. Вредной Лайзе нужен не просто двигатель, ей нужен в придачу к двигателю Мак Аллертон, а если последнего нет, то плевать, насколько мощный под капотом мотор, – что за избирательность?

К особняку она подъехала в начале шестого. Вышла из машины, захлопнула дверцу, зашагала к воротам.

«В прошлый раз тебя выставили отсюда, как бродячую собачку. Беспородную собачку, которая не может занимать место на выставке…»

Кыш, кыш, противные мысли! Да, возможно, приехав сюда, она унизится вновь, но ведь кто-то должен сделать шаг навстречу? Откуда взялось мнение, что этот шаг всегда должен делать мужчина? Пусть сегодня это будет она.

Ворота оказались запертыми – Мак отсутствовал. Об этом ей сообщила не интуиция, а знание устройства сигнализации. Если хозяин дома, то лампочка внешнего наблюдения не мигает, а если уехал, редко помаргивает наверху в самом углу – увидишь, если знаешь, куда смотреть.

Она знала и потому вернулась к машине. Села внутрь, закрылась, словно в убежище, принялась созерцать пустую дорогу сквозь запылившееся по краям стекло.

Через секунду откинула козырек, посмотрелась в зеркало – не испортился ли макияж, – захлопнула кожаную перегородку, со вздохом сложила руки на руль и принялась ждать.

Он вернется, вот только когда?

Ждать.

И она ждала.

Бесконечно долго тянулся наполненный тишиной и невеселыми мыслями первый час ожидания, затем еще медленнее потянулся второй.

В половине восьмого начало темнеть.

* * *

Дорога успокаивала. Дорога оставалась неизменной – неизменной и верной самой себе. Уходящая вдаль ровная лента, бетонное покрытие, четыре колеса, руль, шуршание шин. В дороге он всегда был свободен – повернешь руль налево, уедешь налево, повернешь направо, уедешь направо, и только запертую в сомнениях душу ветер свободы не овевал. Зато он – озорной ветер – восторженно залетал в приоткрытое окно, трепал шевелюру, наполнял салон «Фаэлона» запахами земли и цветов, сочной травы и растущих в отдалении кустов.

Шоссе Клэндон-сити – Нордейл, километр семьдесят первый.

Впереди стелились свинцовые облака, небо с каждым часом тяжелело.

Когда зазвонил лежащий на соседнем сиденье телефон, Мак вначале проверил имя звонящего, убедился, что это не Лайза, затем прикрыл окно, чтобы не было шумно, а после переключил звонок на вмонтированное в приборную панель переговорное устройство. Нажал на кнопку.

– Привет, Дэйн.

– Здорово, дружище, – голос Эльконто звучал не столько радостно, сколько встревоженно. – Ты куда запропастился? Заезжал к тебе вчера – в окнах темно. Звонить не стал. Вдруг тебе нужна тишина?

– Да нет, все нормально, вроде не нужна. Просто вовремя подоспел Дрейк и нагрузил кое-какими делами в Клэндоне.

– Так ты еще там?

– Уже еду назад.

– О, это хорошо, – почему «хорошо», Дэйн уточнять не стал. После паузы спросил: – Ты как? Дорога помогла?

– Не знаю, не понял.

– Значит, помогла, иначе бы ты понял, что не помогла.

Железная логика. Аллертон слегка сдвинул руль влево – шоссе делало плавный изгиб. Встречных машин было мало, это радовало.

– Придумал что-нибудь? В смысле, надумал чего по существу?

– Это ты про Лайзу?

– Про нее.

– Не надумал.

– Слушай, – вдруг фыркнул снайпер, – а почему бы тебе просто ее не кинуть, и дело с концом?

Почему бы не кинуть? Мак невесело усмехнулся – он думал об этом. Кинуть – оно проще всего. Даже с чувством вины он бы потом справился, может, не сразу, но справился бы. Его удерживало другое – воспоминания об их встречах и тот факт, что, если отодвинуть злость и пресловутое слово «должен», в них было много хорошего: ее смех, ее запах, ее озорные глаза и острый ум. Ему вопреки всему, помнилась ее нежность, ее горячие руки, мягкие губы, помнилось, как она ластилась к нему, как радовалась, просыпаясь с ним по утрам.

И он радовался тоже. Тогда радовался и не мог этого отрицать и почему-то до сих пор восхищался ее характером. Забыть бы, как советует Эльконто, плюнуть на все и разорвать путы, вот только тяжело от этой мысли и нет ощущения правильности. Он с ней, с Лайзой, свыкся.

– Я к ней что-то чувствую, Дэйн. Не уверен, что это за чувство, но оно есть.

– Значит, как приедешь, пойдешь к ней?

– Не пойду, не готов.

Снайпер однозначно что-то замышлял – это чувствовалось в его терпеливых расспросах и ожидании ответов.

– А знаешь, почему ты не готов? Потому что ты чувствуешь, что невольно лишился свободы, и она – тебе об этом напоминание.

Может и так, может и так. И что теперь? Наверное, однажды он во всем разберется.

– И ты не пойдешь к ней, пока не почувствуешь, что ты эту свободу себе вернул.

Чейзер хмыкнул.

– У тебя есть конкретное предложение, как это сделать?

– А вот есть!

«Знаю я твои предложения, и все они связаны с женщинами», – подумал Мак и не ошибся.

– Я тебе вот что предлагаю, и ты, прежде чем плеваться, друг, выслушай до конца.

– Ну выкладывай.

Небо темнело, мерк рассеянный свет; Мак включил ближний свет. Возможно, через полчаса-час пойдет дождь.

– Давай сегодня пойдем в бар – я даже знаю какой. Я уже нашел красавиц и умниц, просто посидим…

– Не пойду.

– Да ты не перебивай, дослушай! Дай себе просто побыть в компании других женщин, просто посиди с ними рядом, пообщайся, и ты поймешь больше.

– А потом «проводи одну до дома»?

– Тьфу ты, б… Я не предлагаю тебе их шпилить по очереди за шторкой! Я предлагаю просто дать себе выбор, вновь вернуть независимость. Пойми, ты не идешь к этой Лайзе – пусть она тебе трижды дорога – именно поэтому! Потому что ты в душе несвободен.

– И что же даст поход в бар?

– Да просто напомнит о том, что ты сам решаешь, где быть – в баре или с ней. Пока ты себя принуждаешь, внутри будет расти протест, а дашь себе свободу хоть на один вечер, так, может, завтра со спокойной совестью назначишь с ней встречу, определишься.

Невеселая ухмылка.

Чейзер не до конца верил в предлагаемый Эльконто метод, но доля истины в его размышлениях была – протест на несвободу можно выбить лишь вновь появившейся свободой. И за шторкой «шпилить» подружек Дэйна его действительно никто не принуждал. Придет, когда захочет, и уйдет, когда захочет. Вот только нужна ли ему компания на вечер, чтобы вернуть душевную независимость, поможет ли?

Эльконто будто читал мысли:

– Ты просто посмотри на них, на других. Дай себе скосить глаза – не надо сразу за титьки щупать, – и ты, может, поймешь, что она – твоя Лайза – золотая.

– Она не моя, – зачем-то огрызнулся Мак.

– Вот видишь? У тебя же изнутри лезет «не принуждайте меня, не хочу насильно, хочу сам».

– И что?

Дэйн – редкий момент – его злил.

– А то! Пойди и посиди со мной, разреши себе! А то всё уже, в рот те ногу, запретил – ни шага влево, ни шага вправо, хоть кольца еще никому не надел.

– Диктуй адрес, – выплюнул Мак раздраженно. Кому помешает лишний час вне дома? Глядишь, чем черт не шутит, может, это поможет разобраться в мыслях.

– Вот это дело! Вот это знакомый мне Чейзер, а то вс «не пойду, не пойду»…

И динамик радостно принялся рассказывать, как проехать.

* * *

Где же он, где?

На улице полностью стемнело, на ветровое стекло мелким бисером ложились дождевые капли; поднялся ветер.

Почему не едет домой? Боится, что она поджидает его у порога?

Чем дольше Лайза вглядывалась в темную улицу, тем сильнее снедала тоска; бесполезно сидеть в машине становилось все сложнее – хотелось шевелиться, хотелось что-то делать, хотелось сдвинуть наконец ситуацию с места.

«Почему же он не едет?»

Она должна его отыскать.

Как?

Как-нибудь.

«Почему его до сих пор нет»?

Не хочет ее видеть? Опасается новых разговоров о серьезном? Так она и хочет встретиться именно затем, чтобы сказать: не надо излишней серьезности, не надо давить на себя, ничего, блин, уже не надо.

Пусть он уделит ей минуту, одну минуту… это так много? Одна фраза, и она уйдет. А пока не скажет, не обрести ей, как привидению, покоя – так и будет бесконечно корить себя, не находя себе места, не в состоянии ни сидеть, ни есть, ни нормально спать.

«Найди его».

Как?

Лайза достала из кармана телефон. Чьи номера она помнит наизусть? Дрейка? Ему она звонить не будет. Рена? Халка? Эльконто?

А вот им позвонит. Даже если ее пошлют к черту, она хотя бы попытается. А вдруг помогут?

Рен не помог – сказал, что про Мака последние трое суток не слышал: не соврал, она почувствовала. Поблагодарила, отключилась.

Халк вспомнил ее сразу, но полезным не оказался – нет, про Мака не знает. Может, в гостях?

В гостях, бл…!

Нажимая отбой, Лайза брюзжала, как старая бабка.

А Эльконто? Может, он как раз в гостях у Эльконто? Ведь захаживал Мак к нему раньше, вел душевные разговоры, засиживался, бывало, допоздна… Набрала новый номер.

Дэйн ответил, но не сразу, а когда взял трубку, вокруг него слышались гомон и женский смех – не дома он, что ли? Гуляет, радуется жизни, выпивает? С него станется.

Что? Про Аллертона? Нет, про Аллертона он ничего не слышал, да и вообще, деточка, отстала бы ты от него. Хотя бы на сутки-двое.

От сказанного челюсть Лайзы упала до самого пола «Миража».

«Отстала бы ты от него?!» – ОТ КОГО? Она не сильно-то к кому-то и приставала! Ее спросили о правде, она правду и рассказала – кто тут виноват? Она? Всегда она? Вот гад белобрысый! Вот снайпер занюханный! Мак что, ему все рассказал?!

«И вообще, – возмущенная логика исходила негодованием, – если Эльконто ответил так, как ответил, не означает ли это, что ее единственный и неповторимый находится с ним?»

Может быть такое?

«Не может. Не может, не может, не может! Только не в окружении женщин!»

Желание найти Чейзера немедленно сделалось непреодолимым.

Как же его найти, как, КАК? У нее нет систем слежения, нет шпионских жучков и специальных программ и денег на то, чтобы платить информаторам, тоже нет – все чужие, все надо отдать.

Черт! Черт-черт-черт!

И вдруг бесценная идея слетела в нужный момент прямо с неба – Лайза вдруг поняла как.

«Получится! Не получится! Получится! Надо попробовать…»

В ней ведь его кровь, так? А если так, то не поможет ли она увидеть Мака «на карте»? Тем же методом, которым местоположение людей безошибочно всегда определял Великий Охотник? Конечно, ее не учили и не тренировали представители Комиссии, не вкладывали в голову знания и не вшивали их в подкорку мозга, но кровь-то есть.

И она со всем желанием в этот раз победить – победить хотя бы в этой маленькой задаче – принялась за дело. Закрыла глаза, максимально сконцентрировалась, представила карту города – не точную, ну да и Создатель с ней – примерные края. Вызвала в голове образ Чейзера, протянула от себя к нему невидимую дорожку – веди, мол – и поставила воображаемого Аллертона на карте. Задала команду: «Где он? Где? Покажи!»

Какое-то время, напоминая человека, безрезультатно тужащегося, она лишь сжимала веки и кулаки – не видит, ничего не видит, ничего не чувствует, – а затем вдруг радостно вскрикнула: на виртуальной карте возникла светящаяся точка.

Он?! Не он?! Иллюзия? А что ей делать – сидеть и ждать? Уж лучше проверит.

Нет, Лайза не питала ровным счетом никаких иллюзий по поводу собственных способностей, но двигатель «Миража» завела и от тротуара отъехала.

Светящаяся красная точка местоположения не меняла – ни двигалась ни влево, ни вправо, что означало, что найденный объект пребывал в относительной неподвижности. Вот только где именно он находился?

Она не видела ни названия улиц, ни указующих координат, а потому путалась. Виляла по улицам и проспектам, сворачивала то в одну сторону, то в другую, несколько раз выезжала из спальных районов, возвращалась, упиралась в тупики, выезжала снова.

Чертова головоломка. Мак-то, наверное, видит все четко, а она?

«Дура, взялась за непосильную задачу…»

Ну уж нет! Упрямая решимость гнала вперед.

Точка где-то в центре, да, где-то в центре Нордейла. Если вспомнить обычную карту, то светится она в районе Туренской площади… Нет, где-то за ней. Там, кажется, скопление развлекательных мест – магазины, рестораны, бары, так?

Лучше бы не так.

От нехорошего предчувствия сводило и скулы, и зубы.

В какой-то момент она начала чувствовать направление движения – сейчас прямо, сейчас свернуть, сейчас вперед – доверилась интуиции. Тут направо, тут еще раз направо – ах, черт, запрещающий поворот знак, значит, в объезд – дальше снова прямо.

«Объект» приближался; Лайза ликовала.

А что, если найдет кого-то «не того»? Или вообще никого не найдет?

Ну и ладно, покатается, развлечется, окончательно убедится, что способности Чейзера ей не передались.

А вот если передались…

Через двенадцать минут и десять поворотов – четыре не туда – она стояла напротив распахнутых деревянных дверей заведения под названием «ЛалленГротте» и не могла заставить себя войти.

Что там?

Кто там?

Да кто бы ни был – она должна проверить.

Протиснувшись сквозь совершающую вечерний променад и плывущую вдоль по тротуару ленивую толпу, Лайза приблизилась к «ЛалленГротте» и толкнула тяжелую внутреннюю дверь.

Мужчины, женщины, запах спиртного, не выветриваемый вентиляционной системой табачный дым – да сколько же здесь народу? Стоят у стен, стоят у барной стойки, общаются, присматриваются друг к другу, флиртуют.

На кой черт ее сюда занесло? «ЛалленГротте» точно не являлся тем местом, которое бы она посетила добровольно, да еще и в одиночестве, но выбора не было.

Мужчин было больше, чем женщин; от декорированных под каменную пещеру стен лился тусклый свет, справа мерцали подвешенные на рейке чистые стаканы.

Звякала посуда, по стойке то и дело скользили раздаваемые барменами напитки, отовсюду бубнили – смеялись, рассказывали друг другу истории, шутливо толкались.

Развлекалась после работы толпа – менеджеры среднего звена, мужчины побогаче, откровенные выпивохи.

«Какой смешанный контингент».

И кого же она ищет?

Взгляд скользил по лицам, по улыбающимся ртам, по блестящим глазам, по накрашенным губам. Платьям, чулкам, пиджакам, кофтам, рубашкам.

Почему красная точка оказалась именно здесь? Очередной провал? А ведь она думала, что красная точка – это Мак.

Лайза «просканировала» сначала левую часть бара, затем правую – ту, что у стойки, – и лишь затем сообразила, что в дальнем конце у стены, отделенные от основной толпы тремя метрами свободного пространства, находятся столики.

Да-да, столики! Загораживаемые телами и головами, они почти не различались отсюда, а ведь за ними сидели люди.

– Красавица, выпьешь со мной? – попытался подкатить к ней кто-то, но Лайза даже не повернулась. Бросила короткое «меня ждут» и двинулась вперед.

Ее не ждали.

Совсем не ждали и не желали.

Теперь она знала, куда пришла и зачем пришла, и от того, на что смотрели ее глаза, рушился мир. Рушился уже почти без боли, потому что после созерцания подобного его не собрать.

Грустно?

Не очень. Просто конец.

Теперь она знала, что так бывает.

О да, она нашла Мака. И нашла его не просто в компании Эльконто, но и в компании четырех пестро разодетых женщин. Не двух – четырех!

«По две на каждого?» – желчно поинтересовался внутренний голос – поинтересовался невесело, горько.

Ее Мак… Ее родной Мак, а на его локте лежит чужая ладонь. Его шею – шею ее любимого – обнимают руки яркой и эффектной блондинки, а брюнетка, что сидит слева, смотрит с таким обожанием, что не может оторвать взгляд. Смеется над каждым словом, хлопает ресницами, посылает зазывные намеки всем телом.

А он там… Сидит, зажатый с двух сторон женщинами, позволяет себе быть зажатым ими и, кажется, наслаждается этим. Улыбается.

Ее сознание плыло, зрение плыло тоже. Чужие белокурые волосы, чужая блузка, снятая с плечиков в чужом шкафу, чужие женские колени.

На женщин Эльконто она не смотрела.

Почему? Как получилось, что так? Неужели она ошиблась настолько?.. Неужели к этому вынудила его она сама?

Сама? Тем разговором? Фразой «Я твоя женщина»?

И все? Поход в бар, чужие руки, чужие сердца, потребность в чужой страсти?

Лайза не могла сдвинуться с места – смотрела, смотрела и смотрела; знала, что в этот момент сгорает внутри не что-то ценное – сгорает ВСЕ, но не могла оторвать взгляд, не могла даже моргнуть.

Мак ей изменил.

Даже если еще нет, то скоро.

«Уже».

Развития событий не будет.

Ведь надо подойти, да? Надо… Как-то… В глазах стояли слезы. Она жалкая, всегда была жалкой. Лайза Дайкин – никто.

Просто никто, и нет других слов.

Вот и узнали.

Изящные пальцы с длинными красными ногтями зарылись в короткий ежик на его затылке, и она не выдержала такого кощунства – смахнула с глаз слезы и шагнула вперед.

Несколько секунд ее никто не видел – продолжался разговор, продолжался смех, – затем голоса стихли – не сразу, плавно.

Первой ее заметила блондинка – уставилась с презрением и удивлением. Ах да, Лайза же не одета для бара – она в штанах и теннисных туфлях для вождения; после повернулся Эльконто – сумел выдохнуть одно-единственное слово: «Ты?»

– Я, – шепотом отозвалась Лайза, и в этот момент повернулся Мак. Зацепился за нее взглядом, мгновенно изменился в лице, попросил прощения у блондинки, начал выбираться из-за стола.

– Эй, это что, твоя подружка? – брюнетка.

За его спиной захихикали.

Уже не подружка, нет. Так ей и не стала.

Ей бы шагнуть назад, ей бы убежать, ей бы прекратить весь этот ужас, но надо стоять до конца, до самого конца, иначе она потом себе не простит. Просто продержаться еще минуту.

– Здравствуй.

Произнесла ровно – голос не сорвался.

– Как ты меня нашла?

– Твоя кровь…

Она смотрела не на него – на него больше не нужно – смотрела на его спутниц, зачем-то запоминала, как те выглядят.

– Зачем, Мак? – прошептала тихо. – Зачем… так?

– Что «так»?

Чейзер негодовал. От чего? От того, что она пришла, что испортила ему вечер?

А в общем, не все ли равно, от чего.

– А я хотела…

Слова не шли.

Что она хотела? Сказать ему, что не надо торопить себя, не надо им встречаться часто, если он не хочет. Он и не хотел с ней встречаться – он хотел с другими.

– Так быстро?

Лайза усмехнулась и ощутила, что уже почти ничего не чувствует.

– Это что, ревность?

– Ревность?

Слово казалось безумным, чужим. Какая же здесь ревность? Здесь конец.

– Зря, – ответила она печально и почему-то светло. И больше не нашлась, что сказать.

– И это мне предстояло бы видеть каждый вечер, сойдись я с тобой? Обиды? Капризы? Допросы, зачем я сделал то, зачем сделал это? Я свободен, слышишь? Свободен.

– Свободен, – кивнула легко и согласно. – Ты свободен, Мак. Совсем.

– Лайза.

– Я все понимаю, – она больше не слышала его слов, не хотела их слышать – они больше не были ей нужны. – Ты хотел времени, больше времени, так? Теперь оно у тебя есть.

«Все время этого мира».

– Лайза.

– Да, Лайза. – Пусто в душе, одна оболочка. – Прощай, Мак. Не звони.

За спиной молчали чужие бабы, молчал Эльконто, молчал некогда родной и знакомый – Мак Аллертон.

Молчало ее собственное сердце.

Пробираясь сквозь толпу назад к выходу, Лайза еще как-то сдерживала рыдания, но стоило выйти на улицу, как они вырвались из нее раненым стоном, всей горечью, всей случившейся бедой, всей скопившейся внутри болью. Она не видела ни лиц, ни зданий, ни улиц – она рыдала так, как рыдает на пепелище родного дома, упав на колени, солдат: никого не осталось, никого. Всех убили, разграбили, сожгли. Всех сложили в черную мокрую землю, всех присыпали сверху – он спешил обратно к живым, а вернулся к мертвым.

Вся радость, надежда, вера в счастливое будущее умерли в ней.

Дворники растирали по стеклу капли дождя; Лайза растирала по щекам горячие слезы, сердце обливалось кровью.

Так бывает. Так просто бывает.

Она плакала, проходя мимо консьержа, плакала в лифте, плакала, пока открывала ключом дверь квартиры, а после – в темной спальне на кровати. Иногда затихала и только чувствовала, как катятся по щекам бесконечным водопадом слезы, иногда сворачивалась клубком и принималась по-щенячьи скулить, а иногда вдруг сползала на пол и принималась не рыдать даже – кричать от боли, выплескивать отчаяние всхлипами, стонами, ударами ладоней по ковру.

Наверное, это продолжалось долго.

После кто-то стучал в дверь – консьерж? Рассерженные соседи? Мак? – ей было наплевать. Сквозь боль, которую ощущалась почти физически, Лайза слышала удары, вздрагивала от них, потом перестала, потому что прекратился и сам стук; дверь не выбили.

Сколько в ту ночь она пролила слез – десятки, сотни, тысячи? Разве же их считают? Разве горе можно измерить? Нет.

И сдерживать их тоже не пыталась – пусть льются, пусть уходят с ними горечь, разочарование и обида, пусть проливается дождем боль, пусть.

Стало бы ей чуточку легче, знай она о том, что через минуту после нее покинул тот же бар Мак? Нет. Стало бы легче, знай она, что он, бешеный и злой, сверху донизу облил Эльконто «за говноидею» обидными словами? Нет, не стало бы. Ей не стало бы легче, даже если бы все за тем столиком неожиданно умерли, не выдержав позора собственных деяний.

Не надо. Ничего уже не надо.

Ничего.

Пусть они живут. Где-то там. Далеко от нее, в другой реальности.

Не разобрав постели, не раздеваясь, она заснула лишь в третьем часу ночи; за окном – стук дождя по карнизу, в судорожно сжатых пальцах – отключенный мобильник. И, сама того не зная, продолжала всхлипывать почти до зари.

* * *

Проснулась она рано, в начале девятого, а проснувшись, долго лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок. Ни слез, ни мыслей, ни эмоций.

За окном почти рассвело; все так же виднелись через окно тяжелые серые облака, но дождь временно прекратился.

Ровный пульс, ровное дыхание, тишина; твердой коробочкой ощущался под пальцами корпус телефона.

Впервые в жизни Лайза чувствовала себя насколько пустой, настолько же и спокойной, впервые за долгое время она чувствовала себя… живой, словно с ночными слезами из ее тела вышла не только боль, но и разъедавшие душу токсины.

Мысли? Нет мыслей.

Мак? Нет Мака.

Горечи от того, что в сознании мелькнул его образ, не возникло. Наоборот, с удивлением она вдруг осознала, что не винит его в случившемся. Странно? Странно, но не винит. За что винить человека, который под гнетом обстоятельств повел себя так, а не иначе? Тем более чужого для нее человека? Не за что.

Это не он предал ее – она сама себя предала. Еще тогда, в первый день, может, во второй, когда решила, что будет пытаться прижиться в этой ветке.

Не стоило.

Откуда-то всплыла прочитанная когда-то фраза о том, что единственное, что убивает мечту, – это компромисс.

Вот именно. Компромисс.

О чем она мечтала в самом начале, как только перенеслась сюда? Об этом Маке? О том, чтобы «приручить» его – клона, двойника, человека, не подозревавшего о ее существовании? Нет, она мечтала о другом – о доме, а не об этой квартире или особняке на Карлетон-Драйв. Она мечтала о возвращении в место, которое оставила сразу же, как только шагнула из Портала, – о своем НАСТОЯЩЕМ ДОМЕ.

И предала себя, как только поняла, что обратно не вернуться, сдалась. Да, сдалась, потому что поговорила с Дрейком, потому что поверила ему, потому что поверила в то, что судьба тысяч незнакомых ей людей ценнее собственной судьбы. Да и кто сказал, что она – эта их чертова судьба – изменится? Дрейк? Он сказал, что существует риск изменений, но риск существовал всегда: дома, на улице, на работе, в транспорте, вне его, во всем. Всегда можно запнуться, упасть, сказать что-то не то, сделать что-то не то, заболеть, свихнуться. Зачем ей думать за других, если это их дело – дело каждого – выстроить свою жизнь, а вот она свою едва не разрушила тем, что с самого начала приняла неверное решение. И решение это потянуло за собой цепь неверных событий: другую встречу, другие отношения, другое развитие эмоций, другой исход.

Все правильно. Все именно так, как и должно быть.

Она поднялась с кровати и дошла до ванной. Долго смотрела на себя в зеркало и не узнавала: глаза красные, веки толстые и опухшие, губы потрескались. Да, теперь она не Лайза Дайкин – она чертов ирашиец с похмелья.

Ей вдруг стало хорошо; сухие губы растянулись в улыбке.

Она не ирашиец, и она не Лайза Дайкин. Она – Лайза Аллертон. Ею была, ею и останется. А тот Мак ждет ее – как она могла об этом забыть, как могла предать его? И пусть Дрейк говорит, что там ее никто не ждет, – ждет. Дома ее ждет настоящий Мак, тот самый, «правильный», а не его клон, не подделка, не чужой человек.

Ей стало легко, она снова была самой собой. Пусть с опухшими веками, но трезвая и спокойная, она впервые за все время, проведенное в чужой реальности, освободилась от собственной глупости.

Теплая вода смывала усталость, остатки косметики и печаль.

И пусть ей никто больше не звонит, не надо. Пусть они живут здесь – жители этой ветки, – как хотят. Эльконто, Рен, Халк, даже Элли. Исчезни из этой ветки новая Лайза – и каким-то образом вернется старая. Наверное. И пусть им будет хорошо, пусть все идет своим чередом. Она слишком долго пыталась прижиться в пространстве, которое ее не принимало – выдавливало. Не прислушивалась к собственной интуиции, доверилась чужим словам, пыталась побрататься с миром, который не был ее миром и который не желал пожимать ее дружески протянутую руку.

Хватит.

Пора уйти с чужой дороги и пойти наконец своей собственной. Пора заняться важным – поиском идей по возвращению назад.

Как? Мысли придут, всегда приходили.

«А пока нужно сделать следующее…»

Вытирая лицо полотенцем, Лайза мысленно «зазеркалилась» от дистанционного взгляда Чейзера настолько плотно, насколько могла.

Незачем ему теперь искать ее. А ей – незачем находиться.

Дома думалось плохо. Давила тишина, мешали расставленные по квартире предметы: старые книги, старая мебель, старая одежда – все старое.

Она давно не жила здесь и жить не будет, потому что если будет, то обречет себя на вечный поиск тех «новых» предметов, которые приобрела когда-то в новой жизни. Зачем эта пытка? Зачем так издеваться над собой?

И она поехала в парк.

Долго гуляла между деревьями, бродила по песчаной дорожке вдоль узкой речки, смотрела на людей, лебедей, попадающиеся под ногами сломанные веточки, смотрела на все. Слушала, отдыхала, «отходила».

Она больше никому ничего не должна, свободна. Не должна совсем никому и совсем ничего. И никогда не была.

Как странно, что она об этом забыла.

Рваные облака то скрывали солнце, то вновь выпускали его на свободу, и мир то и дело из серого делался ярким, а из яркого – серым. То проявлялись, пересекая дорожку, то растворялись тени; неизменно спокойно текла, колыша растущую по берегам траву, вода.

Она бы не смогла полюбить этого Мака – она врала себе. Каждый раз, глядя на его обнаженную ключицу без Печати, вспоминала бы о том, что этот человек не прожил того, что прожила и помнила она. И каждый раз она давила бы внутри горечь и убеждала бы себя: это он, он. И всегда знала бы: не он. И тем самым она не просто «захомутала» бы ненужного ей мужчину – она обрекла бы себя на страшные муки, постоянную борьбу с самой собой.

«Спасибо, что позволил мне прозреть, Мак».

Она простила его; он преподнес ей подарок – раскрыл глаза. Простила Лайза и себя. Ошибаются все – не все признают ошибки.

Теперь же нужно думать о другом…

Первая попавшаяся на пути скамейка оказалась свободной, и Лайза опустилась на нее. Почувствовала прогретые доски спиной, вытянула ноги, взглянула на старые, вынутые из кладовой теннисные туфли и впервые не ощутила разочарования. Пусть пока старые, потом она вернет новые.

А если не вернет? Если не отыщет вожделенный путь домой?

Отыщет.

А если нет?

Из груди вырвался долгий вздох; пахло приближающимся дождем, тиной и прелой листвой.

Думать о том, что случится в случае неудачи, не хотелось. Наверное, она уйдет. Уйдет отсюда… насовсем.

Дальше слова «насовсем» сознание не шло – она словно стояла на шатком краю пропасти.

«Сдаются слабые. Сильные ищут выход».

И она силой воли переключила размышления в нужное русло.

Итак, самый важный вопрос – вопрос номер Х: кто может отправить ее домой? Дрейк? Дрейк на это не пойдет – свое мнение он выразил предельно ясно. Можно умолять, можно ползать перед ним на коленях, можно угрожать самоубийством – Начальника не проймет. Его со счетов списываем.

Бернарда? Та тоже не решится пойти против воли собственного избранника. После случая с Дэллом Великий и Ужасный строго-настрого запретил ей играться с временны́ми ветками, и Дина, сколь бы сочувствующей и понимающей она ни была, Лайзе не поможет. Она уже как-то говорила им – был случай, сидели на вечеринке у Шерин, – что и сама поняла, как сильно рисковала ими всеми тогда, раскаивалась.

А раз в этой ветке Дэлл уже сошелся с Меган, значит, и Бернарда успела раскаяться. Поздно. Ее тоже придется из списка вычеркнуть.

«Думай, Лайза, думай».

Шумела над головой листва.

А что тут думать? Как ни странно, она уже знала примерный ответ на свой вопрос – Портал. Ей нужно отыскать еще один Портал, который не появляется и не исчезает, пропуская с Уровня на Уровень жителей мира, а стабильно доступен тем, кому он требуется, – например, работникам Комиссии.

Конечно, есть риск, что путешествуют они только из Реактора, а в Реактор пробраться шансов нет, но ведь может так случиться, что где-нибудь на четырнадцатом болтается-таки одна-единственная «беспризорная» будка?

«Портал должен быть автоматическим, без дежурного представителя Комиссии внутри».

Да уж. Лайза крякнула. Если он там окажется, то его ни выкурить, ни убить – засада, как говорил Эльконто.

Как там объяснял Дрейк – один шанс из многих-многих миллиардов? Да у нее и будку без сторожа шансов найти не больше – тот же самый один из многих миллиардов.

«Но и в том, и в другом случае он есть – вот что главное».

Итак, как искать будку?

«А как программировать будку?»

«Отвали», – обрубила она вклинившийся внутренний голос. Как программировать, разберется позже, сначала – найти.

Но как? Ходить взад-вперед по всем улицам, переулкам, по всем клумбам и газонам в надежде случайно наткнуться на нее? Бред. Так она, несмотря на отсутствие течения времени, все-таки состарится здесь или же превратится в свихнувшуюся бродяжку – будет беспрестанно и озабоченно шептать себе под нос: «Два метра влево уже прошла, теперь пройдем три вправо» – с лихорадочным блеском в глазах и струйкой слюны из уголка рта.

Возникшая в воображении картина Лайзы-бродяжки была с отвращением отпихнута в сторону.

«Соберись».

Стабильно стоящий и видимый всем Портал существовал – она знала, слышала о таких. Некоторые из них действительно использовали представители Комиссии, а некоторыми для Перехода с Уровня на Уровень пользовались криминалы или нелегалы. И за переход без разрешения этим людям грозило не что-то – смертная казнь.

По позвоночнику, несмотря на теплый полуденный ветер, пробежала дрожь.

«А чего ты боишься? Ты ведь не с Уровня на Уровень собираешься прыгать – ты собираешься прыгать во времени».

Ха, планы, конечно, грандиозные.

А у нее есть выбор? Конечно, есть – выбор есть всегда. Можно идти и продолжать завоевывать «не своего» Мака, продолжать ластиться и унижаться, а можно засунуть в заплечные ножны меч, потуже затянуть пояс, обуть походные сапоги и отправиться в самое большое приключение ее жизни. Погеройствовать, так сказать. И не факт, что геройство это закончится победой, но оно уж точно закончится пониманием того, есть у нее шанс попасть домой или все-таки его нет.

Лайза предпочитала геройствовать. Тем более было гораздо приятнее думать об этом, чем о новой попытке прижиться в текущей реальности – с Маком или без него.

Итак, Портал.

Кто знает все о Порталах? Кто может иметь схему их расположения? Кто может выдать необходимую ей информацию?

Представители Комиссии.

«Вычеркиваем».

Или…

«Что „или“»?

«Или… – продолжала она пытать себя. – Должно быть другое „или“ – думай, думай, думай. Или… или… или…»

Или – (сердце замерло) – ну конечно! Или ИНФОРМАТОРЫ!

Наткнувшись в голове на это знакомое, но забытое ей слово, Лайза изумленно распахнула рот и долго не могла понять: ПОЧЕМУ она не подумала о них раньше? Ну да, берут дорого, но знают всё. Ведь еще та же Бернарда рассказывала (а ей рассказывал Дрейк), что информаторы – это некие существа, подключенные к информационному полю Уровней. Кто они такие, где живут – да черт их знает. А вот о том, где живет сам черт, последние могут знать, да-да.

Ну конечно, конечно же – информаторы!

Пульс ускорился, в голове зашумело, переменчивый день расцвел яркими красками.

«Так, надо все обдумать, хорошенько обдумать!»

И с этой мыслью она бодро вскочила с лавочки.

Шерин говорила, что для того чтобы попасть на определенного информатора, нужно знать конкретный номер, а если требуется попасть на любого, номер не нужен – надо лишь произнести в непрерывный гудок телефонной трубки слово «информатор».

Непрерывный гудок?

Вернувшись домой за рекордно короткое время, Лайза вошла в квартиру, скинула обувь и тут же понеслась к шкафу, где, зарытый под ношеными сапогами, туфлями и кроссовками, покоился весь последний год устаревший телефонный аппарат.

Она убрала его сразу же, как въехала сюда, – подумала: зачем? У нее сотовый, у всех сотовые, кому нужен на столе этот антиквариат?

А вот кому! Ей!

«Неужели Комиссия знала о вероятной надобности жителей периодически связываться с информаторами, а потому ставила их в каждом доме, в каждой квартире?» Да черт бы их разобрал, этих представителей Комиссии. Главное, что антиквариат есть, а также есть для него нужного вида розетка.

Корпус был серым от пыли и весь в разводах – его ни разу не протирали.

Лайза прижала вожделенную находку к груди, быстро вернулась в зал и тут же полезла под стол.

«Так, где же она?»

Нашла, воткнула шнур, вылезла обратно и водрузила телефон на стол. Нервничая, подняла трубку и услышала длинный гудок.

«Есть! Все работает».

Вместо того чтобы сразу по-шпионски прошептать в трубку заветное слово, вернула ту на место – при касании рычага что-то звякнуло – и сделала длинный вдох, попыталась успокоиться. Какое-то время смотрела в окно, чувствовала, как сильно волнуется, не замечала, что снаружи снова начал моросить дождь.

Чем она собирается платить? Ведь ответы «нелюдей» стоят дорого, а у нее лишь деньги Дрейка. Решится ли она потратить в угоду себе чужое? Деньги давали не на ответы, их давали на открытие собственного дела. Получается, она снова предает, и на этот раз предаст Великого и Ужасного?

Она вернет их после. Сразу после возвращения запакует в конверт и самолично отвезет в Реактор – ничего рассказывать не будет, просто отдаст, просто восстановит справедливость и природный баланс финансов в природе. И не важно, что это «здесь», а то «там», – главное, что совесть ее после этого окажется чиста.

Чиста ли?

«Чиста!»

Все, баста. Конец сомнениям.

Лайза дрожащими руками сняла трубку во второй раз. Услышала гудок, долго молчала, нервничала, чувствовала себя дурой.

А что, если Комиссия прослушивает все разговоры? Так она и так, скорее всего, прослушивает и ничего, позволяет информаторам существовать, а жителям – получать ответы. Значит, так должно быть, так можно.

– Информатор, – собравшись с силами, произнесла наконец шепотом и почувствовала себя еще глупее.

«Не сработает… не сработает… нужен конкретный номер…»

Монотонно длился непрерывный гудок.

Секунда, две, три, пять…

«Наверное, надо повторить еще раз, погромче…»

И тут звук вдруг сменился другими – длинными, но прерывистыми гудками, какие бывают, когда номер уже набран, а ответ еще не получен.

Еще секунда. Три, пять, десять…

– Я слушаю, – раздался вдруг на том конце голос.

Лайза, хоть и ждала ответа, подскочила на месте от неожиданности. Шумно выдохнула, едва не закашлялась и почувствовала, что вспотела.

– Здравствуйте! – не голос, а хрюканье. Виноватое хрюканье лезущей не в свое корыто свинюшки. – Я не знаю, по адресу ли я…

«А вдруг это просто чужая квартира?».

– А кому вы звонили?

Отвечал мужчина, но по голосу не определить ни внешность, ни возраст. Нормальный голос, обычный, не грубый.

– Я искала… я… – в голове сплошная ерунда, а в душе страх, – я искала ответы на вопросы.

Пошлют?

– Тогда вы по адресу.

Облегчение хлынуло волной. Нашла! Она нашла их! Шерин не ошиблась – умница Шерин!

– Как хорошо… ой, как хорошо.

– Назовите ваш вопрос.

Кажется, собеседник впервые проявил нетерпение; Лайза собралась с духом:

– Мне нужна информация следующего рода: существует ли на четырнадцатом Уровне автоматический неохраняемый Портал. Где-либо на четырнадцатом. Где угодно.

– Существует.

Ответили и не взяли денег?

– А вы могли бы сообщить мне где? Я заплачу. Сколько будет стоить ответ?

– Нисколько. Эту информацию мы с некоторых пор не продаем.

– Не продаете? Почему? Меня устроит любая цена, правда! – Хватит ли ей денег? – Просто скажите, пожалуйста. Мне очень надо…

– Всем надо, – мужской голос звучал непреклонно. – Эта информация находится в зоне риска и нами не разглашается. Есть ли у вас другой вопрос?

Другой? Другой?! Да она за ответ на этот жизнь готова положить, а мужик на том конце только что сообщил, что информация есть, но ее не продадут. Что за шутки? Что за ерунда?

– Пожалуйста! Мне нужно знать! ОЧЕНЬ!

– Нет.

В трубке раздались короткие гудки.

Лайза смотрела прямо перед собой и ничего не видела. Она со скрипом уговорила себя потратить чужие деньги, она кое-как уговорила совесть, она только-только начала двигаться в нужном направлении, а тут такое…

«…Информация находится в зоне риска и нами не разглашается».

Да все на этом свете, черт его дери, находится в зоне риска, и что?!

Сердце билось часто и гулко, радужное настроение потемнело, как потемнело, наверное, от раздражения ее лицо.

Рука сжимала трубку с такой силой, что скрипел пластик.

В этот момент на улице хлынуло, и моментально, скрытые плотными дождевыми струями, дома напротив растворились.

Один вопрос. Один ответ. Так сложно?!

Она никогда не пинала от злости диванные подушки, не стала и теперь. Снова проветриться? Выпить? Позвонить Элли? Сползти в хандру? Ну уже нет – последним двум пунктам точно «нет». Не хватало ей новых приступов депрессии и бессмысленной к себе жалости. Хватит, это уже пройденный этап.

Просто встала новая проблема, просто придется ее решить.

Но злость тем не менее душила.

«Блин, а ведь я была так близко…»

Ничего, она успокоится, остынет и тогда подумает заново. Если есть проблема, значит, есть и путь ее решения.

Есть. Вот только какой?

Какое-то время Лайза кружила по дому, затем ушла в спальню и долго лежала на кровати – изводила себя размышлениями. Думала, гадала, напрягала мозг, но идеи не шли. Вертелась, пыхтела, смотрела то в потолок, то в окно, за которым бушевала непогода, и все никак не могла придумать ничего дельного. Ни придумать, ни выдавить – озарения не шли.

«Интересно, звонила ли мне Элли?»

Сотовый она не включала со вчерашнего вечера. В дверь тоже не стучали – наверное, Мак оставил ее в покое.

И хорошо. У нее другие дела.

Информаторы, чертовы информаторы, а ведь они могли бы сказать…

Снова вспомнилась прошлая жизнь: светлый уютный особняк, любящие зеленовато-коричневые глаза, теплые руки.

А ведь там она была счастлив. Она вернет это.

Утомленная и раздраженная на себя за неспособность отыскать выход, Лайза сползла с кровати.

Если она продолжит лежать, то начнет вспоминать дальше, а после – лить слезы… Только не это.

Встала, прошла в гостиную, долго озиралась вокруг, решая, чем бы занять голову, затем уткнулась взглядом в телевизор.

Она не смотрела его, кажется, год.

«Ах, ну да, в последний раз – с Элли…»

Вот и посмотрит теперь, отвлечется, позволит себе на часок утонуть в каком-нибудь фильме, а после снова подумает. Может, чего и придет в голову?

Пульт нашелся у стены за креслом; через пару секунд ожил экран.

– Я не смогу без тебя, милый!

– Сможешь. Мы должны расстаться, так будет лучше для нас обоих…

– Не оставляй меня!

– Я должен…

«Ты никому ничего не должен».

Герой – в шляпе и с тонкими усиками, героиня – напыщенная и манерная, бесталанно играющая красавица.

Шла сентиментальная драма.

Тьфу на них, на идиотов.

Лайза принялась переключать каналы.

Новости, музыкальный фейерверк, программа о животных, социальный опрос, лотерея, второсортная комедия… Она застонала и откинулась на спинку дивана. Даже посмотреть нечего! Ну и чем тогда заняться? Погонять бы на «Мираже», но не в такой же ливень? И ливень этот, похоже, зарядил на месяц.

«Вот и осень пришла».

Из-за полумрака на улице комната казалась черно-белой: яркие цветы на обшивке кресел притворялись серыми, ковер – бесцветным.

«Почитать? Поиграть на компьютере? Вот уж никогда не играла… Сходить куда-нибудь?»

Комедия прервалась рекламой.

– Завтра в пять часов пополудни не пропустите чемпионат Уровня по футболу! «Титаны» против клуба «Алаи» – только прямое вещание и только лучшие комментаторы в самом захватывающем спортивном зрелище сезона! Кто забьет первый гол? Кто последний? Кто станет победителем? Не забывайте делать ставки…

Голос из динамика продолжил диктовать адрес для приема ставок.

Лайза хмыкнула – да она прекрасно помнила, кто забьет первый гол, а кто последний. Первым будет Гомич, последним Тартульо. А между ними еще закатит мяч Линн. «Алаи» проиграют «Титанам» со счетом 4:1 – вот как пить дать проиграют.

И помнила она это вовсе не потому, что являлась ярым футбольным фанатом, а потому что в тот самый вечер, когда шел этот матч, к ним в гости пожаловал Дэйн.

Ввалился и с порога, едва успел снять ботинки, побежал к телевизору – все причитал: «Дайте, дайте посмотреть! У меня телевизор сломался полчаса назад, бл…. Не в бар же переть?»

– Да на, – отвечал ему Мак. – Смотри, не жалко.

И Эльконто орал на все три этажа почти два часа. Ругался, матерился, плевался, скандировал какие-то лозунги и постоянно что-то помечал в блокноте.

Веселящаяся Лайза какое-то время наблюдала за ним из соседнего кресла – смотрела не футбол, а на то, как реагирует снайпер. То еще зрелище, когда так и не снявший плащ бугай краснеет и машет кому-то кулаком, приговаривая: «Пинать вас всех надо! Бегать не умеете? Мазилы!»

Развлекалась она тогда, помнится, знатно, и не поймешь, над чем больше. Смеялась над выражениями его лица? Над незнакомыми словами? Над эмоциями, которые, по ее мнению, было бесполезно растрачивать на какой-то там матч?

А потом заинтересовалась, что это он там пишет, подошла и склонилась над блокнотом.

– Пытаюсь угадать, делаю ставки, – пояснил Эльконто, не отрывая глаз от телевизора.

– Тебе денег, что ли, не хватает?

– Да я не на деньги, я для себя – интересно же узнать, прав я или нет.

– И кого ты там написал?

Она запомнила, что написал он «Гомич, Линн и Оберхуф», но последний гол забил не Оберхуф, а Тартульо, а между ними был еще один гол – удачный финт какого-то новичка. И звали его, кажется, Юнас Даль…

Воспоминания прервались неожиданно – ее словно громом поразило.

Дура она, дура! Дура, потому что, находясь здесь, она все это время обладала бесценной информацией о будущем и никогда ее не использовала. Да нет, не для ставок и не для выигрышей, хотя, поставь она на этот матч, и обогатилась бы, а для другого!

«Блин, вот же она, нужная идея!»

Успокоившееся было сердце вновь бешено застучало, дыхание сбилось.

Она ведь может предложить эту информацию информаторам.

Не нужны им деньги? Да плевать! А данные о будущем нужны?

Ха, она почти не сомневалась, что мужик на том конце купится. Кто еще расскажет ему такие секреты? Фига с дрыгой! Никто! Она ведь одна-единственная такая, уникальная – расскажет он ей про Портал, еще как расскажет.

Главное – проработать стратегию, главное – проработать тактику. И еще важно не сказать ему ничего такого, от чего судьба ее собственного будущего может необратимо измениться, то есть не упомянуть ничего, связанного с ее друзьями и знакомыми. Верно? Верно.

Реклама давно кончилась.

Теперь Лайза сидела, уставясь невидящим взглядом в телевизор, напряженно думала.

От нетерпения она чесала ладони, мысли скакали. В полумраке комнаты, освещенные лишь бликами с экрана, неестественно ярко и живо блестели синие глаза.

– Алло… Алло…

– Я вас слушаю.

Тот же мужик.

– Это снова я, и снова насчет Портала.

– Я вам уже ответил – нет.

– Да подождите вы со своими ответами, у меня для вас кое-что другое. – Трубку не положили, ждали, и Лайза с неровно бьющимся сердцем продолжила: – Вы сказали, что не продаете эту информацию за деньги, но я могу предложить другое.

– Что именно?

Она чувствовала, что ему хотелось съязвить: что ты, мол, можешь предложить – себя, дом, машину? Много вас таких…

– Информацию, которой у вас нет.

– Поверьте, у нас есть вся.

– Не вся! – в эти слова Лайза вложила столько злорадства, что на том конце притихли. – У вас есть вся информация о настоящем и прошлом, но у вас нет информации о будущем.

– А у вас есть?

– Есть!

– Откуда?

Очередная заминка – поверит или нет? И сама же хмыкнула: «Уж если кто и поверит, так это информатор»; мысль придала решимости.

– Как вы думаете, зачем я ищу этот пресловутый Портал? Для несанкционированного Перехода с Уровня на Уровень? А вот и нет. Я ищу его потому, что один такой же гребаный Портал сбойнул и закинул меня назад во времени. А теперь я хочу вернуться, понимаете?

Пауза в трубке затянулась. Ей верили или нет? Пришлось поторопить себя и выложить то, что собиралась:

– Слушайте меня внимательно: завтра состоится матч по футболу, и он закончится со счетом 4:1 в пользу «Титанов». Первый гол забьет Гомич, второй – Линн, третий – Даль, четвертый – Тартульо. Как только результаты огласят, вы убедитесь в моей правоте и перезвоните мне – я буду ждать. Вот тогда и решите, стоят мои знания получения от вас услуги или нет.

Пауза тянулась так долго, что ей на какой-то момент показалось, что собеседник не то заснул, не то вовсе отошел в туалет.

– Эй, вы тут?

– Тут, – отозвался мужик, – я вас услышал. А как насчет гола от «Алаи» – кто забьет его?

«Проверяет, гад. Больше информации – больше шансов, что я ошибусь».

– Его забьет… – неужели память подведет ее теперь? Она же помнит-помнит, черт… Эльконто еще назвал его «п…м», – …Хведич!

Мужик хмыкнул.

– Хорошо, я записал. Если вы окажетесь правы, я перезвоню.

– Только звоните на сотовый, потому что я с утра собираюсь уехать и не знаю, когда вернусь.

– Позвоню на сотовый.

– Мой номер…

Ее прервали.

– Я знаю ваш номер.

Ах да, она же говорит с информатором.

– Тогда до свидания.

– До свидания.

На этот раз она кружила по комнатам от радости; бормотал телевизор.

– Бубни, миленький, бубни.

Лайза не стала его выключать из благодарности.

Надо же! Кто бы мог подумать, что ей однажды поможет Эльконто и его чертов футбол? Вот никто! И как же хорошо, что тогда он пришел смотреть этот матч именно к ним.

«А так бы ты ничего не знала».

Вот именно. А так бы она ничего не знала и не смогла бы ничего предложить информатору. Как странно поворачивается судьба.

Завтра утром она уедет в Клэндон-сити – решила минуту назад. Причина номер один: ей не стоит оставаться дома, так как в гости могут пожаловать Элли или Мак, а душевных разговоров не хочется. Причина номер два: она никогда не видела Клэндон-сити, хотя много раз собиралась побывать там, но все никак не могла выкроить время.

«Теперь у меня много времени, завались – до семи вечера завтрашнего дня точно. Матч начнется в пять, закончится часа через два, не раньше».

Так что звонок прозвучит в семь.

«Если прозвучит».

Прозвучит!

«А если что-то пойдет не так?»

Обозвав себя трусихой, Лайза постояла у балконной двери, полюбовалась мокрыми перилами и проспектом, затем направилась в ванную.

Давно она как следует не отмокала – пора смыть с себя всю грязь.

* * *

Мак проснулся не просто рано – еще до рассвета, часы показывали пять утра – и теперь лежал с открытыми глазами, рассеянно уставившись в поток, думал. Сон не шел.

Вчера он отправил ей два текстовых сообщения и ни на одно не получил ответа, а не получив, вдруг поймал себя на мысли, что скучает по Лайзе.

То же самое ощущал и теперь – удивлялся самому себе, но поделать ничего не мог.

«Заскучал, как только потерял, – хмыкнул мысленно. – Да уж, всё как всегда».

Впервые за последние дни он не гнал от себя запретную тему их отношений: раньше боялся думать об этом, а теперь жадно разбирал, анализировал вновь и вновь… дорвался.

И чего он так напугался тогда, раньше, – ее любви? Того, что не сможет ответить ей должной взаимностью? Так он и не попробовал. Почему-то решил, что ему на шею набросили петлю, и принялся усиленно ее сдирать.

«Накрутил сам себя».

Точно, накрутил.

А потом не смог сохранить самообладание, после того разговора практически выгнал ее из дома, а после еще и оскорбил походом в бар.

В груди ворочалось чувство вины.

А сам бы он как себя повел, если бы увидел женщину – которую считал своей, – сидящую в окружении чужих мужиков? Да сбрендил бы от ревности.

А она практически не упрекнула его – просто ушла.

Мда.

Хотелось поговорить с ней, хотелось что-то исправить, хотелось исправиться.

Вчера он написал: «Давай поговорим», но говорить Лайза больше не хотела. Он пытался отыскать ее с помощью внутреннего взгляда и не нашел – закрылась. Ожидаемо. Отключила телефон, спряталась в раковину и выходить из нее не желала. И что теперь делать, как?

«Отыскать ее, вывести на разговор».

Придется съездить к ней домой.

И снова потянулись минуты бессонницы, снова он напряженно думал о том, что́ скажет ей, когда приедет. Давай попробуем сначала? Вот именно, сначала. Как будто ничего до этого не было, как будто только встретились, чтобы на этот раз все по-честному.

«Давай попробуем потихоньку».

Ведь поймет? Лайза не дура и никогда ей не была – должна понять.

Он привезет подарок – не потому что должен, потому что хочется – совершенно не будет давить, но признается, что сорвался, повел себя как дурак.

Она поймет, поймет.

Придя к этому решению и успокоенный тем, что в кои-то веки сделал верные выводы, Мак незаметно для себя снова погрузился в сон.

С утра его отвлекло собрание в Реакторе, затем силовая тренировка там же. После силовой Дрейк неожиданно сообщил о том, что неплохо бы им потренироваться в стрельбе на новом полигоне – Мак не хотел, но отправился следом за остальными.

Ему бы поскорее освободиться, уладить то, что он решил уладить ранним утром, но Начальник словно с цепи сорвался: работаем-работаем-тренируемся! Шлея ему под хвост попала? Сначала стрельба, затем перерыв, после фит-кросс из десяти километров с препятствиями.

Из душевой Аллертон вышел выжатый как лимон. Попрощался со всеми быстро, объяснять, куда направляется, не стал, просто заспешил на выход из Реактора.

Подарок он купил скромный, но красивый – брошку с сапфиром: небольшую, но к ее глазам – в самый раз. Подойдет и к скромной кофточке, и к вечернему платью; расплатился и остался доволен.

К ее дому ехал не быстро, продумывал, что скажет, как скажет, как повернет разговор в случае ее нежелания общаться, чем обоснует, аргументирует. В голове все складывалось гладко и хорошо, осталось воплотить продуманное на практике.

Мимо консьержа он прошел с улыбкой, поздоровался – тот козырнул в ответ, узнал.

Терпеливо ждал, пока лифт доставит его на этаж; пока шел к двери, прислушивался: не играет ли музыка?

Нет, тихо.

Постучал. Подождал.

Постучал еще раз.

Позвонил.

Тихо.

И удивился, когда осознал, что оказался совсем не готов к тому, что Лайзы не окажется дома. На секунду даже растерялся – как ее искать, где? Другого человека нашел бы за считанные секунды, а ее не мог – не позволяла собственная, текущая теперь по ее жилам кровь.

Черт.

Мак оперся рукой на стену, какое-то время стоял неподвижно, пытался определиться, что делать дальше. Варианты со слежкой с помощью кредиток и камер внешнего наблюдения отмел – она все-таки не преступник, да и давить он опять же не хотел.

«А если она уехала надолго? Спросить Элли?»

Конечно, всегда можно привлечь к делу Бернарду – попросить: найди, мол, и перенеси меня к ней, – но тогда возле Лайзы он появится с нянькой за руку. Как-то несолидно. Та приведет его, как заботливая тетушка приводит в школу охламона, чтобы тот извинился перед учителем. Нет, помощь Бернарды лучше оставить на потом.

Неспособный решить, что же в конце концов предпринять, он продолжал стоять возле ее квартиры, поглаживая пальцами бок лежащей в кармане коробочки.

* * *

Клэндон-сити.

А он оказался не таким, каким она его себе представляла, – думала, будет похож на Нордейл, но приятно ошиблась. Дома здесь были ярче и ниже – желтые, бежевые, розоватые, с балконами и симпатичными карнизами, с украшенными лепниной крышами. Здесь все было иначе: лавочки, клумбы, урны – даже если на первый взгляд казалось похожим, все-таки было другим.

«Мираж» Лайза оставила на одной из парковок, дальше отправилась пешком. Ей хотелось гулять, и она гуляла – не спешила, прохаживалась, присматривалась, наслаждалась. Думала о том, что на одной из этих улиц когда-то жила Шерин: здесь ходила на работу, здесь любила некоего Алекса, здесь же ездила в офис корпорации «Исполнение Желаний».

«Интересно, они все еще существуют?»

Наверняка. Почему нет?

Увидеть бы хоть раз их здание, проникнуться атмосферой той истории… Вот только невозможно, потому что его местоположение засекречено – ведь Шерин везли туда с завязанными глазами.

Эх, интрига, приключение, сражение и победа! То была настоящая и великая победа Шерин над обстоятельствами – молодец подруга, что еще сказать…

Погулять бы с ней по этим местам теперь вместе (ну, или хотя бы с Элли), но ни ту, ни другую не пригласишь – ветка не та. Здесь Шерин с Лайзой почти незнакома и в детали личной жизни вдаваться не будет, а Элли будет нервно расспрашивать про Мака, чем быстро утомит.

Ну и ладно, не повод расстраиваться.

Хотелось жить, хотелось дышать, хотелось расправить крылья.

Скоро.

Все случится скоро. А пока качаются под теплым ветром розовые цветы на подоконниках, пока шумят кронами высокие и гордые деревья, пока бурлит вокруг незнакомый, но очень даже симпатичный город.

Ближе к обеду проснулся аппетит, и Лайза забрела в первую попавшуюся пиццерию, маленькую и уютную, заказала блюдо от шеф-повара, и ей (конечно же, кто бы сомневался) принесли пиццу. Но не просто пиццу – Пиццу с большой буквы: румяную, шкворчащую, с пузырьками и дышащим жаром сыром, с красными, политыми оливковым маслом спинками томатов. Пышную, приправленную травами и специями, необыкновенно вкусную; Лайза уплетала ее за обе щеки и уплела-таки почти всю. Остатки попросила упаковать с собой, вытерла руки и губы салфеткой, запила все морсом и, радостная, толкнула дверь на улицу.

С погодой повезло необычайно: в Нордейле дождь, а здесь – кто бы думал – ясно. Она была готова погулять и по мокрым улицам, но теперь с десятикратной благодарностью прохаживалась по сухим и солнечным. С любопытством смотрела на одежду прохожих, их лица, вывески магазинов, машины. Все то же, но как будто и не то. Здорово!

А недалеко отсюда, если верить карте, находится окруженный цепью оранжевых гор жаркий Тали. Нет, там побывать не хотелось, но одно только знание будоражило воображение. Там отбывал когда-то наказание Халк: числился «оунером», имел рабов, управлял ранчо. Теперь и не представить его в этой роли; Лайза усмехнулась. А как они с девочками любили слушать эту историю, да не просто слушать, а во всех подробностях, с чувствами, с деталями. Каждый раз Шерин отказывалась ее повторять – смеялась, что уже рассказывала, и не один раз, – но они все равно упрашивали, и она повторяла. Иногда – не всю, иногда – лишь то, что приходило ей на ум, что ворошило память.

Клэндон-сити.

Вооружившись картой города, Лайза бодро шагала вперед, пыталась отыскать торговый центр с названием «Риар» – прочитала, что тот очень необычно декорирован изнутри, чем привлекал не только желающих приобрести разнообразный товар или сходить в расположенный наверху кинотеатр местных жителей, но и огромный поток туристов. Вот и она побудет туристом, полюбуется – когда еще выкроит время?

До «Риара» Лайза в запланированный отрезок времени не добралась, потому что увидела вдруг указатель на ботанический сад – постояла у него несколько секунд, подумала и… свернула. Вроде бы не питала фанатичной страсти к растениям, а тут вдруг захотела на них взглянуть.

И, как оказалось, не зря. Вот никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь; Лайза бродила по саду почти два часа: вчитывалась в таблички, рассматривала диковинные бутоны, восхищалась незнакомого вида веточками и листьями, вдыхала, впитывала, изумлялась. Сколько, однако, на Уровнях растет разнообразных видов одних только азалий! А откуда-то еще привезены лианы, кактусы, ядовитые цветы-ловушки – и где такие растут? На пояснительном листе значился остров Горто. Ага, она слышала о нем, но никогда там не бывала. Может, стоит?

Цветочный рай она покинула не просто бодрая и пахнущая диковинными ароматами, которыми пропиталась одежда, но и переполненная желанием посвятить больше времени путешествиям. Люди работают, люди тонут в рутине и забывают о том, что мир широк. И зря. Мир, оказывается, куда шире любых о нем представлений, и глупо не увидеть хотя бы часть. А ведь есть еще и другие миры – мир Бернарды, например, и не он один…

До «Риара» Лайза добралась, когда перестало припекать солнце и когда начал потихоньку остывать воздух; близился вечер. Вошла с десятком других людей в вертящиеся двери и очутилась в замке из опала, стекла и хрусталя – белые перламутровые полы, сверкающие стены, украшенные зеркальными орнаментами эскалаторы. Счастливо выдохнула, осмотрелась и зашагала вперед.

Нужны ли ей покупки? Нет. Ни одежда, ни бижутерия, ни обувь. Зачем, если их все равно не возьмешь с собой? Портал все растворит.

И потому она просто бродила: заходила в различные отделы, что-то просто крутила в руках, что-то примеряла, чем-то любовалась. А потом долго сидела в кафе на верхнем этаже, потягивала кофе с молоком, с удовольствием слизывала с бисквитной корзиночки кремовую шапочку; лились сквозь прозрачный купол торгового центра косые оранжевые лучи. «Риар» бурлил, сверкал, переливался.

И почему она никогда раньше не позволяла себе с таким наслаждением слизывать крем с пирожных? Всегда куда-то торопилась, всегда была чем-то занята, всегда сосредотачивалась не на еде, а на совершенно иных мыслях: надо сходить, надо успеть, надо сделать…

Ничего ей теперь не надо. Надо есть пирожное и пить кофе. Надо любоваться незнакомым местом и ждать звонка – вот и все заботы.

Раньше у нее не получалось вот так легко смотреть на жизнь – не одно, так другое заботило, – а теперь вдруг вышло. Вышло смотреть на людей без злости и обиды, не клясть чужую временну́ю ветку, не сетовать на судьбу. Она скоро покинет это место – оставит его навсегда, – и поэтому на что обижаться? И люди здесь правильные и хорошие, и события, наверное, хорошие тоже, а она теперь инопланетянка. Чужая и потому свободная – ни привязанностей, ни обязательств.

Жаль, что раньше так не умела. Теперь умеет.

Назад Лайза выдвинулась лишь без пяти шесть – тогда же и впервые за последние дни включила телефон. Проверила, что батарея не разрядилась, через секунду получила информацию о пропущенных вызовах и поморщилась: четыре от Элли, один от Мака.

«Все-таки искал меня зачем-то».

Пикнули две свалившиеся в ящик смс – обе от Чейзера.

«Надо поговорить».

«Перезвони мне».

Ни говорить, ни перезванивать не хотелось – незачем, ее здесь уже почти нет, осталось выждать совсем чуть-чуть. Тряхнула головой – нет смысла об этом думать, – поднялась со стула, расплатилась и направилась к эскалатору. Вскоре оказалась на улице, прыгнула в ближайший автобус, идущий в сторону парковки, и уже через двадцать пять минут сидела в «Мираже».

Почти половина седьмого – прекрасно: когда позвонит информатор, она как раз будет на трассе.

Оставив телефон лежать на соседнем сидении, Лайза пристегнулась, завела мотор и принялась настраивать навигатор.

Информатор позвонил в семь ноль три – его номер не определился. Лайза хмыкнула: точность – вежливость королей, – свернула на обочину, заглушила мотор и нажала «ответить»:

– Слушаю.

– Вы оказались правы, – разговор начали без приветствия и без обиняков.

Ее затопила лавина радости – «все-таки выиграли „Титаны“, молодцы», – а то ведь она хоть и прятала страх, но все равно боялась.

– Я же вам говорила! – отозвалась бодро. – Ну что? Есть у вас теперь интерес вести со мной дела?

– Есть.

Как хорошо, как здорово, как… наконец-то правильно!

Она сжимала руль и жмурилась – проникая под опущенный козырек, слепили глаза закатные лучи; мимо пронеслась машина – вжи-и-и-их, – и остался от нее на горизонте лишь силуэт.

– Результаты каких еще матчей вы помните?

– Всех «Ралли-Экстрим».

О да, они с Маком посещали их все! А какие не посещали, смотрели по телевизору – бывало, прокручивали их в записи по несколько раз, наслаждались. Отсюда хорошо помнились и результаты. А на такой информации, знай ее наперед, можно сделать ой как много денег – баснословно много денег.

– Всех – это какое их количество?

– На год вперед.

Кажется, ее ответу удивился даже собеседник – молчал, переваривал, просчитывал выгоду.

– Ну как, вы расскажете мне, где Портал?

– А про футбол вы больше ничего не помните?

Лайза напрягла мозги – футбол, футбол…

– Помню первые три команды, которые выйдут через полгода в лигу. Это зачтется?

– Определенно. Хорошо, на таких условиях я готов выдать вам информацию о Портале…

– Об автоматическом и неохраняемом Портале…

– Я помню. Да, о таком. Но есть одно «но».

– Какое? – Лайза напряглась – «Давай, день, не портись, будь хорошим до конца».

– Я не готов доверять информацию подобного рода – ни вашу, ни свою – телефонным проводам, и потому мы встретимся лично.

– Но…

Она помнила, что информаторы никогда не показывают лиц. Никогда. Исключений из правил нет.

– Что «но»?

– Вы ведь всегда анонимны?

– Так и есть. Поэтому договоримся следующим образом: в десять вечера на ваш телефон поступит звонок. Вы отворите дверь и повернетесь к ней спиной, вам завяжут глаза и проводят к выходу из подъезда. Я буду ждать в машине.

– А как же консьерж? Он забеспокоится, если увидит, что меня ведут с завязанными глазами.

– Консьерж будет спать.

– Безопасно спать?

– Безопасно.

Надо же, все продумали.

– Хорошо, сделаю, как вы говорите.

– Сделайте. Повязку не снимайте ни в квартире, ни у меня в машине – нам ведь ни к чему проблемы, так?

– Так.

– К этому времени вы как раз успеете записать все результаты на лист, чтобы потом передать мне. И никаких пометок в электронных устройствах.

– Поняла, – Лайза взглянула на встроенные в приборную панель часы – времени как раз хватит, чтобы доехать назад и все записать. – Тогда я буду ждать вашего звонка.

– До встречи.

Абонент отключился.

* * *

Небольшой пакетик из дорогой и плотной бумаги она нашла привязанным лентой к дверной ручке. Подарок? От кого? И не побоялись ведь оставить…

Вошла в темную квартиру, щелкнула по выключателю, заперла за спиной дверь и только после этого заглянула внутрь посылки – может, снова знак внимания от соседа Джереми?

Иллюзии рассеялись, стоило достать из пакета бархатную коробочку, обнаружить на ней логотип одной из самых дорогих ювелирных компаний, а после наткнуться взглядом на прекрасную брошь.

Мак.

Такие подарки делать больше некому. Извиняется?

Лайза сняла обувь, прошла в комнату и поставила коробочку на стол – не до этого сейчас. У нее времени осталось всего сорок минут, а ей еще нужно вспомнить результаты всех гонок и не ошибиться. Где блокнот? Куда она положила блокнот?

Через пять минут затрезвонил сотовый, и Лайза подскочила на месте. Она не успела?! Но звонил не информатор, звонил Чейзер. Чтобы не отвлекал трелями и не мешал думать, звонок пришлось сбросить, потому как на виброрежим телефон не поставишь – пропустишь следующий звонок, – а Аллертон намек поймет и, как она надеялась, перезванивать сегодня больше не будет.

И она принялась писать.

* * *

Аллертон намек понял.

Сидя в кабинете, он долго смотрел на зажатый в руке телефон, поджимал губы и хмурился.

Не хочет говорить? Не хочет до такой степени, что пошла на грубость и сбросила вызов? Хм-м-м. Мда, дела плохи.

Поехать к ней сейчас? Уговорить?

За окном почти ночь, а Лайза явно не в духе. Пришлось сдаться, пришлось вновь отсрочить их встречу и общение.

Ничего, он повторит попытку завтра, тем более что телефон она включила, и теперь он способен видеть координаты ее перемещений по ее же сотовому.

На экране монитора поверх других висело окно с картой города: красная точка мигала на доме, расположенном по Оушен-Драйв.

* * *

Глаза ей завязали плотно – не то платком, не то широкой тесьмой.

Лайза нервничала. Она сделала всё как договаривались: дождалась первого звонка, затем звонка в дверь, замки отпирала, стоя к двери лицом, саму дверь отворяла, стоя к ней задом – крайне неудобно, к слову. И все это время боялась, что пришел не посыльный информатора, а Мак – в глазок ведь не посмотришь, запретили.

Но как только на глаза легла повязка, успокоилась – значит, все по плану и правильно.

Нервничать, однако, продолжала все равно. Сейчас она встретится с информатором – пусть не лицом к лицу, но близко, – и от этой встречи будет зависеть все ее будущее.

Пока ехала в лифте, скрестила на удачу пальцы.

Гулкое эхо шагов в холле, осторожные касания поводыря за локоть, влажный запах вечерней улицы, затем кожаного салона – чистого, как в день покупки, без примеси ароматизатора, – хлопок дверцы справа. Проводник в машину не сел.

– Добрый вечер, – раздался с водительского места голос – тот же самый, что звучал по телефону: спокойный, довольно низкий, скорее приятный, чем нет.

– Добрый.

Она чувствовала себя крайне странно, сидя в чужом автомобиле с завязанными глазами: а если увезут? Если похитят и убьют?

Глупые мысли.

Риск есть всегда, и сегодня ей придется рискнуть.

– Боитесь?

– Немного.

– Не стоит. Мы не планируем похищать вас.

– Это радует.

И почему собеседник всегда употреблял частицу «мы», даже если говорил, казалось бы, только за себя и находился один? Потому что они – каста? Потому что они, как и говорила Бернарда, «нелюди»? Может, они стайные существа, и рядом с ней сейчас сидит не человек, а какой-нибудь зловещий монстр с глазами на ладонях и отсутствующим на лице носом?

Вот померещится же ужас!

Хотя… жаль, что на ее собственных ладонях сейчас нет глаз – она бы втихаря рассмотрела водителя. Монстр или нет, а пах он тонко и приятно – сладковатый аромат его парфюма она уловила только сейчас.

– Вы принесли то, что я просил?

«О, теперь сказал „я“»; она думает не о деле, одернула себя Лайза.

– Да.

Достала из кармана сложенный вдвое лист бумаги, хотела было протянуть влево, но вовремя опомнилась – а что, если коснется его ненароком? Пощупает? Вдруг нащупает чего-нибудь такое, за что сделку потом аннулируют, а ее саму убьют?

Тьфу, все-таки она бояка.

Листок из ее застывших пальцев аккуратно вытянули. Развернули.

– Здесь всё точно?

– Точно. Результаты «Ралли» сверху, ниже имена команд футбольной лиги – все как вы просили.

– Хорошо.

Зашуршала плотная ткань – пиджака? – водитель что-то достал из кармана, и ее руки коснулся невидимый острый край.

– Возьмите.

Лайза аккуратно перевернула лежащую на колене ладонь и сомкнула пальцы вокруг другой бумаги – другой, потому что плотнее, не лист из блокнота.

– Здесь координаты расположения Портала. Забьете их в навигатор и окажетесь у развилки со знаком «Криттон – 1 км». Оттуда уходят две дороги: одна – на сам Криттон, вторая безымянная и для машины узкая – дальше пешком. Придется подняться на гору – предупреждаю, там довольно крутой склон, одевайте правильную обувь, – и наверху горы найдете будку. Портал стоит в лесу, над его дверью прикреплен фонарь, не ошибетесь. Если вдруг заблудитесь, идите в ту сторону, где в деревьях виден просвет, – там и будет располагаться ваша поляна. Все ясно?

– Да, ясно.

Ясно-то ясно, вот только деталей много, не забыть бы чего, но информатор будто заранее учел возможные опасения и пояснил:

– Я подробно записал все это на листе. Не забудете.

– Хорошо, спасибо.

Итак, координаты у нее. Все это время Лайза столь плотно концентрировала умственные усилия на выполняемых задачах, то есть на вспоминании результатов матчей, что даже забывала волноваться. И вот теперь она наверстала упущенное: дрожали руки, колотилось сердце, ватными вдруг сделались ноги – и не нужно стоять, чтобы чувствовать.

Координаты у нее – У НЕЕ! Значит, путь назад уже почти открылся, значит, осталось совсем немного – главное, не намудрить внутри будки.

– А вы умеете программировать Портал?

– Нет, – отозвалась Лайза хрипло.

Он слышал ее мысли, читал их? Или же снова всё предположил наперед?

– А вам нужна эта информация?

Если раньше ее сердце колотилось гулко, то теперь оно и вовсе сошло с ума – стучало так, что казалось, другие слышат его; ей стало жарко, стало нечем дышать.

– Нужна. Только у меня не хватит денег…

– А мы с вами не деньгами и рассчитываемся. Я просто подумал, что если вы прожили в будущем год, то можете помнить что-то еще, какие-нибудь маленькие, но крайне полезные для нас детали. Вы запишите их – всё, что вспомните о будущем, всё, что сочтете важным, – а завтра мы снова встретимся, и тогда увидим, стоит ли ваша информация нашей. По рукам?

По рукам?! Да конечно, по рукам! Она вспомнит всё, всё, что… вспомнит. Очень постарается!

– Конечно.

Невероятно: он только что дал ей шанс, практически уберег от потенциальной ошибки, потому что если бы Лайза полезла программировать будку интуитивно, то с огромной вероятностью попала бы не туда. А теперь она точно попадет туда – ее научат! Ее призрачный и почти невидимый ранее шанс вдруг превратился в шанс увесистый, раскормленный и крайне осязаемый.

Ей не верилось, ей до сих пор не верилось! Чудо. Она бы расцеловала водителя за предусмотрительность, если бы могла.

– Я вспомню все, что смогу, обещаю.

– Я уверен в этом.

Все, пора прощаться, пора выходить? Она уже потянулась к дверной ручке, когда информатор вдруг заговорил вновь:

– И еще, Лайза.

– Что?

– Смените номер телефона.

Ее рука замерла; на этот раз сердце стукнуло взволнованно.

– Почему?

– Потому что несколько часов назад за ним начали следить.

– Комиссия? – Первой почему-то в голову пришла именно эта мысль, самая страшная. Если Комиссия решит, что намерения Лайзы относительно будущего нечисты, то вмешается в процесс, не позволит даже приблизиться к горе.

«Нет, пожалуйста, только не это».

– Я не буду называть вам имен, но это не Комиссия. Не совсем она.

«Конечно, это Мак».

Кто еще стал бы следить за ее телефоном? Не смог найти внутренним чутьем – запустил программу слежения за сотовым. Черт!

– Я поняла, сменю.

– На углу вашего дома расположен маленький магазинчик, вы его знаете. Там продают фрукты, напитки, газеты, сигареты, разную мелочь.

– Знаю.

– Попросите продавца продать вам новую сим-карту. Своего имени не называйте, скажите, что хотите сделать покупку анонимно. Он запросит больше, но карту продаст.

– Почему… почему вы помогаете мне?

Ее действительно волновал этот вопрос. Обычно информаторы за каждую кроху данных требовали баснословные суммы, а тут столько деталей, и все бесплатно.

– Потому что я заинтересован в том, чтобы наша завтрашняя встреча состоялась – вдруг вы вспомните что-нибудь интересное? А если кто-то или что-то помешает нам увидеться, я буду недоволен.

«Я тоже».

Ее только что спасли от второй вероятной ошибки – встречи с Маком накануне перемещения. Действительно, подобная встреча могла бы все усложнить, и усложнить сильно.

– Спасибо. Я все сделаю так, как вы говорите. Мне позвонить вам, чтобы вы узнали мой новый номер?

– Мы узнаем его и так.

Снова «мы».

– Спасибо.

Теперь она вовек их не отблагодарит. Хотя зачем благодарить? Они ищут выгоду, она тоже, они просто друг другу пока интересны.

– Спокойной вам ночи.

– И вам.

Через секунду пассажирскую дверцу, словно по неслышной ей команде, распахнули; в салон ворвался запах мокрого асфальта, пыли, земли с клумб и опустившейся на город ночи.

Глава 13

С утра моросил дождь. Не лил, как это обычно бывает, а висел над городом плотной сырой дымкой.

Лайза захлопнула крышку ноутбука, положила в сумочку лист, куда выписала адрес подходящего отеля, и взяла блокнот. Нервно поджала губы.

Она оставит Маку записку. Напишет, что ни в чем его не винит и ни на что не обижается, что желает ему счастья и только счастья.

Найдет ли он ее? Найдет, она была уверена. Сегодня он снова попытается отследить местоположение беглянки, а как только потерпит неудачу, придет сюда и, скорее всего, вскроет замок.

Характер. Все потому, что у него такой характер.

«Только бы он не обратился к Бернарде».

Риск опасного поворота событий возрастал.

Конечно, ей стоило бы остаться здесь – в родных стенах думается лучше, – только вот нельзя. Аллертон придет, да, придет и начнет извиняться. Будет говорить правильные слова, снова не оставит возможности возражать, а если еще и начнет целовать…

Решительно настроенная Лайза отсекала пути к отступлению – ей нельзя сдаваться, не теперь. Вечером она получит инструкцию для программирования Портала, а значит, уже совсем скоро вернется в свою настоящую жизнь, счастливую – ту, по которой скучала.

Она снова бежит от Чейзера, чтобы к нему же и вернуться.

Не ирония?

На душе муторно, на душе страшно. Получится ли? Ведь у нее должно получиться?

Кредиткой она пользоваться не станет – сегодня Великий Охотник, скорее всего, пустит в ход все средства, чтобы отыскать ее: примется отслеживать звонки и платежи. Наверняка подключит камеры уличного слежения, а значит, номера с «Миража» придется снять.

Она на секунду задумалась, есть ли в багажнике подходящая отвертка, затем облегченно выдохнула, вспомнив, что в гараже остался ящик с инструментами.

В сырую погоду камеры зафиксируют машину – обычный «Мираж»; мало ли автомобилей этой марки ездят по улицам Нордейла? Десять, двадцать, больше? Главное, что камера не передаст сигнал, потому что не обнаружит искомый номер.

Вдох-выдох. В тишине, комканых мыслях и волнении текли долгие секунды.

Сегодня она оставит эту квартиру навсегда.

Навсегда. Лайза мысленно произносила это слово и сама себе не верила. Она больше не увидит все эти вещи, книги, мебель, одежду – потому что никогда сюда не вернется. Если все пройдет хорошо, вскоре она будет жить в особняке Аллертона – уже в правильном двести семнадцатом году.

Даже дождь за окном ей на руку.

«А как же Элли?»

Чувство вины давило на плечи с момента пробуждения: за то, что не попрощалась с подругой, за то, что не вернула Дрейку деньги (сможет сам снять со счета – она не потратила ни цента), за то, что поступает как… Как кто?

Чертово чувство вины.

Нет, не поступает она как сволочь или эгоистка – она всего лишь хочет домой. Отделочная бригада? Договор автоматически расторгнут, как только накладная не будет оплачена в срок. Будущие сотрудники ее офиса? У каждого из них пока есть другая работа, без хлеба не останутся.

А ей пора. Пора.

Резкий вдох, резкий выдох; Лайза поднялась со стула. Долго рассматривала ковры, стены, потолок – запоминала (пусть они сохранятся в ее памяти) – и направилась к дверям.

Обувь удобная, дождевик, блокнот и ручка в пакете, в сумочке наличные, новая симка и телефон.

Все?

Ах да, совсем забыла… Прошлепала на кухню, вытащила из шкафа пачку печенья, а из холодильника – последнюю бутылку йогурта и добавила их в пакет: чем меньше она сегодня будет светиться на улице, тем лучше.

Мысленно пожелав себе удачи и окинув взглядом квартиру в последний раз, Лайза отперла замок.

* * *

Он вновь добрался до ее квартиры лишь ранним вечером – в начале шестого, как только позволили дела, – и, постучавшись, был уверен, что она откроет.

Не открыла.

Что за черт?

«Спряталась, злится, молчит?»

Мак проверял ее номер с самого утра и знал точно: Лайза дома, – проверил данные с компьютера прямо перед выходом. Уже уехала? Не может такого быть, просто не может.

Аллертон поджал губы, оглядел пустой коридор и достал из кармана на поясе отмычки. Принялся возиться с замком.

А уже через минуту стоял в пустой квартире у стола, держал в руках записку.

«Будь счастлив, я ни в чем тебя не виню…»

Что за?.. Прощальная записка? Одноразовый телефон? Она вставила свою симку в дешевый одноразовый телефон? Зачем?

Чтобы он не смог ее отыскать.

Грудь распирало от эмоций – от обиды, недоумения и раздражения.

Уехала из дома? Из города? И всё – лишь бы не встречаться с ним? Да не такой же он, в конце концов, изверг, чтобы принуждать ее к встречам насильно! Он лишь хотел сказать, что готов попробовать сначала (если она, конечно, заинтересована), что осознал свои ошибки, свое крайне идиотское в последние дни поведение, а она… Она даже шанса ему не дала!

Клокотало разочарование. Зачем уж так-то? Для чего?

Уж отвесила, так отвесила – и не пощечину даже, а размашистый пинок под зад.

Вздох.

Он не дурак, принял бы даже отказ, не стал бы давить – если бы не захотела, – отпустил бы.

Отпустил бы…

Чейзер обошел квартиру, осмотрел комнаты и кухню, проверил шкафы: почти все вещи остались на своих местах, значит, уехала ненадолго? И это точно не взлом, не похищение, не вынужденное, а вполне добровольное исчезновение.

Телефон. Записка. Записка. Телефон.

Какая-то мысль крутилась в его голове, свербела, не давала покоя. Интуиция неугомонно твердила, что что-то очень важное раз за разом проскальзывает мимо его внимания, как будто его собственная жизнь и жизнь Лайзы с этого момента потекли в совершенно разных реальностях. Он здесь, она неизвестно где, но все не так, как ему кажется, все почему-то совершенно не так.

Глупо?

Когда он проморгал момент, после которого перестал понимать, что происходит? Когда потерял контроль над ситуацией, когда упустил из рук связующую нить?

Черт.

Аллертон достал из кармана телефон, набрал номер Логана и попросил отследить, какие звонки совершались за последние несколько часов с телефонного номера мисс Дайкин. Через минуту получил ответ: «Никаких». А данные по кредиткам? Где и когда она расплачивалась в последний раз? Выяснилось, что этим утром Лайза снимала пару сотен долларов в банкомате на углу. Мда, не густо.

Мак вздохнул.

– Настрой уличные камеры на распознавание номера ее машины, – он продиктовал нужные цифры. – Если что-то появится, сразу дай знать.

Получив положительный ответ, он еще раз осмотрел пустую квартиру, покачал головой и направился к выходу.

* * *

Легко ли вспомнить события, которые происходили час назад? Легко. А те, что произошли вчера, на прошлой неделе, в прошлом месяце? Уже сложнее. А уж мелочи, которые затерялись в сроке полугодичной-годичной давности, и вовсе практически невозможно восстановить в памяти.

Но Лайза старалась.

Сидела на жесткой кровати простого и непритязательного гостиничного номера: два окна, стол, телевизор, стул, шкаф – и грызла карандаш. За последние несколько часов она так усердно пыталась вспомнить, что разболелась голова. Она пытала собственную память, как пытают заключенного, когда от его информации зависит чья-то жизнь, – жестко, напористо и бескомпромиссно. Не вспомнит чего-то сейчас? Потом это ей и вовсе не понадобится; а боль можно заглушить таблетками.

– Когда начался тот снегопад, из-за которого перекрыли трассу на Клэндон-сити? – шептала тихо. – Седьмого января? Восьмого?

Кажется, восьмого.

Записала. Ей нельзя ошибаться, нельзя.

Она написала уже много, но достаточно ли для информатора? Какие данные окажутся для него полезными, а какие – нет? Знать бы наперед…

– Президентом компании «ФондФинанс» станет Лойко Боц, – перечитала написанное, – новый бассейн откроют в мае, Комиссия устроит «цветной» день девятнадцатого апреля, на фестивале в Луте лучшим фильмом станет «Предательство и вера», температура в новый год опустится до…

Интересно, им нужно знать, до какой отметки опустится температура тридцать первого декабря?

А, без разницы, лучше записать.

Зеленые шторы, желтые обои; ей казалось, что все в комнате выглядит желто-зеленым. Наверное, как и ее собственное лицо, осунувшееся от напряженной мысленной работы.

«Вот бы к Халку, – подумалось Лайзе не впервые. – Тот быстро вытащил бы из памяти все необходимое – но ведь не пойдешь, не попросишь…»

Через час она перечитала список еще раз, дополнила его еще двумя пунктами и решительно тряхнула головой – все, хватит. Из «безопасной», но интересной информации она записала все, а небезопасную – приказы, разработки или проекты Комиссии – выдавать не собирается. Хватит и того, что есть.

От голода жалобно заурчал желудок.

Переписала список на новый лист – приведя его в порядок, начиная с менее значимых вопросов и заканчивая более значимыми, все без ответов. Старый, с ответами, положила в карман.

Допила йогурт, потерла ноющие виски. Какое-то время кружила по доступным для «променада» четырем метрам свободного пространства, гадала: успел ли уже побывать в ее квартире Мак, нашел ли записку, что подумал, прочитав ее? И хорошо, что «Мираж» стоит на подземной парковке и с улицы его не видно…

Потом долгие пятнадцать минут сидела, пытаясь успокоить расшалившиеся нервы и противную, зудящую мысль «А что, если этого не хватит?», затем потянулась к телефону – всё, пора. Вспомнить что-то новое измученная голова все равно уже не сможет, а дожидаться звонка информатора до позднего вечера не хватит сил – проще позвонить самой.

Старые электронные часы на столе показывали 19:17; Лайза потерла друг о друга сухие холодные ладони и набрала номер.

На этот раз ее не попросили спуститься к машине – явились сами. Приказали оставить дверь открытой, а когда раздастся условный стук, повернуться к ней и не шевелиться. Завязали глаза, помогли отыскать стул и сесть на него.

Скрипнула кровать; ноздри защекотал знакомый запах парфюма. Тишина, чье-то дыхание, шорох бумаги в пальцах.

«В пальцах монстра, у которого глаза на ладонях».

Вот теперь она не просто волновалась – нервничала так, как не было даже перед первой встречей с «новым» Маком. Дрожала не то от холода, не то от волнения, переживала, как бы вновь не забурчал желудок, и ерзала на стуле.

– А вы справились, – знакомый голос прозвучал удовлетворенно, и Лайза, все еще не способная впустить внутрь облегчение, застыла, словно пытаясь всем телом почувствовать обстановку.

Она справилась? Справилась?

– Так, посмотрим, что у нас здесь, – бумага снова зашуршала; облегчение схлынуло, Лайза поняла, что он еще не прочитал. – Ну, положим, непогода и закрытие аэропорта на острове Рут меня интересуют не сильно, отмена выступления симфонического концерта – тоже, а вот «цветной» день в Нордейле – это любопытно. Неужели Комиссия вновь решит подшутить над жителями?

– Решит.

Лайза отлично помнила, как металась по квартире, опаздывая на работу, а ничего желтого в ее гардеробе не было. Еще спрашивала у смеющегося Мака: кто придумал такую ерунду? Почему все до единого в этот день должны обрядиться в противный лимонный цвет, зачем? Кому нужен этот маскарад? Чейзер в тот день в Реактор не поехал, остался дома – уж у него желтой одежды не было точно: ни костюма, ни носков, ни туфель – только трусы. Не идти же в Реактор в трусах? А вот ей пришлось поехать в офис в желтом топе, длинной до пят старой юбке и босиком, потому что желтые туфли всегда казались Лайзе верхом безвкусицы, и она ни за что не пополнила бы ими свою коллекцию обуви. А надо было. «И зелеными, – ворчала она в салоне машины, – и синими, и фиолетовыми. И еще серо-буро-малиновыми…»

– Пожар в торговом центре «Оникс» – как интересно. Это будет случайный пожар или поджог?

– Всё на листе с ответами, – ровно отозвалась Лайза, ощущая, как под плотной повязкой зачесались веки. Хочет узнать ответы – пусть учит программировать Портал.

Информатор не обиделся, продолжил чтение.

– Неужели кто-то действительно попытается ограбить «Банк Нордейла»? Никогда бы не подумал.

– Попытается.

«И успешно». Репортаж об этом они с Маком увидят ноябрьским утром в новостях, но впоследствии Дрейк даже не прикажет команде подключаться к поискам – грабителей найдут и задержат сами представители Комиссии. Такое случается лишь в том случае, когда Дрейк зол и не желает ждать ни минуты. А он будет зол.

– Забастовка в Клэндон-сити, осадки, перекрытие трассы, обвал шахты на островах Идуи – на золото поднимутся цены?

– Поднимутся, и сильно.

– Вы помните точные цифры?

– Помню. Все записано.

Золотом Лайза интересовалась не особенно, но тогда об этом гудели все средства массовой информации – радио, телевидение, газеты: в завалах на Идуи погибнет несколько человек.

– Новый бассейн… кинофестиваль… президент… Что, в «ФондФинанс» сменится президент?

– Угу.

– Вы уверены?

– Точно так же, как и в результатах футбольного матча.

– И вы помните имя?

– Помню.

– Что ж…

Информатор какое-то время молчал, обдумывая сделку и ее ценность; его дыхание стихло, перестал скрипеть матрас.

– Вы уверены, что это всё, чем вы можете с нами поделиться?

Ответственный момент – либо имеющихся данных хватит, либо нет. Он ведь выказал к ним интерес?

От волнения Лайза и сама перестала дышать.

«Пусть ему хватит имеющихся, Создатель, пусть ему хватит…»

Ну не имеет она права сказать ему больше, не имеет, и все тут!

Ответ получился хриплым, напуганным, резким.

– Да, это всё.

Пауза. Тишина; сквозь повязку не видно ни чужого лица, ни желтовато-зеленого света комнаты.

Стук сердца. Слишком громкий стук сердца – слишком важный для ее жизни момент.

«Только не говори „нет“. Пожалуйста, не говори „нет“».

И он не сказал. Удивительно, но он не сказал! Как только раздались слова «Хорошо, я готов обменять наши данные на лист с ответами», Лайза едва не свалилась со стула; в этот момент снова громко заурчал желудок, но ей было наплевать. Она жадно подалась вперед.

– Мне придется записывать? Ведь там, наверное, много… Мне придется записывать?

– Записывать вам не придется. Но запоминать придется в точности. Готовы?

Готова ли она? Готова? Да конечно, еж его дери – готова-готова-готова!

Моментально согрелись и руки, и ноги, и щеки.

– Говорите.

– Что ж, Портал – механизм сложный, но вы сможете указать точное местоположение в пространстве и во времени, если будете называть специальные слова-команды. Во-первых, ни в коем случае не используйте слово «назад», так как для встроенного интеллекта оно будет означать прямой перенос в прошлое…

У Лайзы поплыло сознание. Она ведь этого не знала, попросту не знала – дура, дура, дура! Все кричала: «Верни меня назад! Я хочу назад!» НАЗАД! У-у-у, от проснувшихся эмоций хотелось выть, рыдать и рвать на себе волосы.

Из транса ее вывел вопрос:

– Вы меня слушаете?

– Да, слушаю. – Просто отвлеклась, расчувствовалась, просто… – Слушаю, да, конечно.

– Слово «вперед», соответственно, будет соответствовать переносу в будущее, но здесь должен оговориться: существует ряд дополнительных настроек, которые крайне важны. Вы должны будете определить ключевые точки – точки перестройки хода событий, – и чем больше этих точек вы вложите в память системы, тем более правильным будет результат переноса.

– А как определять точки?

Сложно, очень сложно. Ей бы запомнить, ей бы понять, ей бы только разобраться во всем.

– Каждая точка задается цифровой и буквенной командой, после которой следует описание конкретного временного промежутка и следующего за ним события – это требуется для того, чтобы…

Лайза подалась вперед и на этот раз сползла со стула. Ей нужно записать, все законспектировать; теперь она сидела на ковре у стола, слушала мужской голос, а пальцы рук, будто пытаясь выхватить из воздуха бумагу и карандаш, сжимались и разжимались – мозг работал на полную мощность, словно в него встроен диктофон.

* * *

В конце лекции она спросила:

– А почему, обладая всеми этими знаниями, вы не переноситесь в будущее сами?

Информатор ответил коротко:

– Нам нельзя переступать определенных границ.

– Вас накажут?

– Все гораздо сложнее.

Сложнее? Может, «нелюдям» нельзя путешествовать во времени? Может, они и физической оболочкой обладают лишь номинально и потому не желают показываться людям? Может, при временно́м переносе нарушатся возможности их восприятия и многомерного подключения к энергетическому полю?

На самом деле ей было все равно. Информатор поделился тем, о чем она просила, получил взамен лист с ответами и был таков. Как только за ним закрылась дверь, Лайза стянула с глаз повязку, оглядела зажатый в ладони отрез ткани, бросила его на стол, поднялась с пола и принялась спешно собирать вещи.

Она знает координаты расположения Портала, она знает его настройки, она знает все, что необходимо, чтобы навсегда свалить из этой временно́й ветки.

Ей не верилось. Ей до сих пор не верилось.

Неужели получилось? Ну, почти получилось.

Неужели совсем скоро она окажется… дома?

* * *

В то же время. Разговор Чейзера и Логана Эвертона.

– Как «никаких новых данных»? Ее машину не засекла ни одна камера?

– Ни одна, Мак. Либо она никуда не выезжает, либо пересела на другую машину.

– У нее нет другой машины, а «Мираж» в гараже отсутствует.

– Данных нет.

«Данных нет. Как нет данных? У них потерялся нюх? Не могут отыскать одну-единственную девчонку?»

– Кредиткой расплачивалась?

– Нет.

– Ты смог выяснить ее новый номер телефона?

– Нет. Скорее всего, он куплен анонимно.

«Что она рассказывала – что жила с ним целый год? Судя по всему, она была крайне прилежной ученицей – сумела не только обхитрить Великого Охотника, но и так замести следы, как смог бы разве что только он сам».

Черт.

– Продолжай следить.

– Буду.

– Жду звонка в любое время суток.

Эвертон дал отбой.

* * *

Криттон. Сто двадцать километров.

Криттон. Девяносто семь километров.

Криттон. Шестьдесят четыре километра.

В ее памяти остались бесконечная ночь, дождь и ее руки, стиснувшие руль. Летел вперед по мокрой дороге «Мираж», работали дворники, блестел в свете фар асфальт. И времени вдруг не стало: ни прошлого, ни будущего, – лишь зависшее между мирами неопределенное и зыбкое настоящее.

Что ждет ее впереди? Куда она попадет, открыв дверь Портала в очередной раз, – домой? Или же в новую временну́ю ветку?

«А что, если ты зайдешь в комнату, а там другой дизайн?» – звучал в голове голос Дрейка.

«Не страшно».

«А если вдруг окажется, что там нет Эльконто?»

Тогда Лайза, помнится, затихла, потому что думать об этом было страшно. Страх не ушел и теперь. Что, если она пропустит одну из контрольных точек при программировании, и это будет стоить ей знакомства с Элли или Шерин? Что, если Халк никогда не выйдет из Тали или Дэллу не отдадут нож?

Страшно. И тогда вновь придется искать Портал, вновь программировать его – и на круг. Сколько таких кругов она сможет преодолеть, прежде чем сдастся? Когда-нибудь силы закончатся; вопрос в том, когда именно.

И тогда она, наверное, купит пистолет.

Говорят, если приставить к горлу и направить ствол вверх, то не больно. Говорят, это быстро…

Кто говорит? Те, кто однажды приставили, или те, кто только планируют?

Пусть ей не придется этого делать.

Салон освещал тусклый свет навигатора – «Криттон, сорок три километра»; на экране указывала путь белая стрелка. Вперед, в будущее, в бесконечность.

И Лайза ехала вперед. Через темноту, через липнущий к ветровому стеклу дождь, через бесконечные повороты, ловя стеклами отражения елок, кустов и столбов – в ночь, в ночь, в ночь. Туда, где, вернувшись с задания, ее ждал Мак – Мак, который помнил, который любил, который никогда не забывал.

Сегодня Лайза должна безвозвратно пересечь невидимую черту.

«Ты всегда хотел, чтобы я была Воином, ведь так? Что ж, Мак, я – боец. Я Воин».

Тридцать километров до места… Двадцать.

Когда останется самый последний километр, она бросит «Мираж» мокнуть в одиночестве у обочины, как до того оставила вещи и квартиру, оставила всё, и отправится искать самую важную в жизни тропу – лесную тропу, ведущую в будущее.

Обратно. Домой. К самой себе.

Оказалось, что оставить квартиру куда легче, чем машину. Прежде чем развернуться и уйти, Лайза долго гладила крышу, просила у «Миража» прощения – он всегда был ее верным помощником, спутником, другом, и она никогда не забудет его. В следующий раз погладит его уже там, в своей правильной жизни.

Затем она достала из багажника фонарь, щелкнула кнопкой на брелке, положила ключи в карман и направилась на другую сторону дороги, к холму. Слева маячил указатель «Криттон. 1 км».

«Все как говорил информатор».

Теперь вверх. Куда вверх?

Среди деревьев она долго не могла отыскать тропу – та оказалась хорошо запрятанной в высокой сырой траве. Наконец нашла, ступила на влажную и мягкую землю и принялась пробираться сквозь заросли.

Стук тысячи капель по листьям создавал иллюзию того, что лес говорит, общается, бормочет. Капли стекали по стволам, по дождевику, по лицу; кроссовки моментально промокли.

Лайза двигалась вперед максимально быстро, разводя ветки руками, спотыкаясь о корни, иногда поскальзываясь. Ей казалось, что в затылке нарастает зуд. Что это – последствия перенапряжения памяти? Или же ее настойчиво пытается отыскать Чейзер? Скорее всего, второе; пришлось «зазеркалиться» плотнее.

Кусты, кусты, кусты, бесконечные кусты. Ноги начали гудеть уже через десять минут; в кроссовках чавкала вода, носки вымокли насквозь.

«В такую погоду надо сидеть дома, – ворчала она, пытаясь взбодриться, – а не бродить по лесу. В крайнем случае стоять на деревянном крыльце под навесом с чашкой чая…»

Мда, чашка чая ей в ближайшее время точно не светит. Сначала будка, а потом уже деревянный домик, навес, комфорт, идиллия и всё что угодно. Сначала будка.

Подъем продолжался. Он казался бесконечным, слишком крутым; тропа – непролазной. Еще выше, еще, еще чуть-чуть – вроде бы до верха недалеко, надо поднажать. Неужели она бродит всего лишь пятнадцать минут? А кажется, что прошло уже несколько часов, что она полночи скитается по мокрому лесу, пытаясь отыскать непонятно что и высвечивая фонариком путь в высокой блестящей траве.

А вот и вершина холма – добралась! Горбатый склон выпрямился, превратился в ровную поверхность, перестал чинить препятствия. К тому моменту дыхание сбоило, сердце работало словно тяжелый паровой двигатель, мышцы ног горели.

«А все потому, что ты чрезмерно спешишь».

А как не спешить? Она уже почти на месте, уже близко.

Вот только куда теперь?

На вершине тропа исчезла: складывалось ощущение, что все, кто когда-либо поднимались на этот холм, счастливо разворачивались на месте и уходили обратно на спуск. Что за ерунда? Начинал тускнеть фонарь; надо было торопиться.

Куда? Куда? Куда?

Информатор говорил: ищи среди деревьев просвет – там и будет поляна. Но как искать просвет ночью, когда, собственно, и просвета-то нет? Это на фоне светлого неба хорошо видны кроны и стволы, а на фоне темных облаков не видно почти ничего.

Озираясь, Лайза кусала от досады губы.

«Может, надо было дождаться утра, а не изображать из себя героя?»

В этот момент в затылке снова кольнуло. Чертов Чейзер! Он точно пытается пробиться сквозь ее заслон, а она – отчаянная и жалкая – стоит и теряет силы. Куда же идти, куда?!

Справа застыла чаща – хмурая и плотная, неприветливая. Впереди начинался уклон – такой не может вести на поляну. Позади – спуск…

«Значит, налево. Точно».

Лайза побежала в выбранном направлении. Мерзли ноги, болела голова, под подошвами то и дело разъезжалась в стороны жижа, усыпанная хвоей.

Быстрее, быстрее. Ей казалось, что она не успевает, что нужно торопиться. Ошиблась с выбором направления? Вернется и исследует обратную сторону. Не найдет будку и там? Тогда спустится в лог… Главное – не переставать двигаться, главное – не сдаваться.

Текли по холодным щекам дождевые капли, рвалось изо рта шумное дыхание, гулко билось в груди горячее, окрыленное надеждой сердце.

Внезапно погас фонарь, померцав напоследок, и Лайза очутилась в полной темноте.

– Черт! Черт-черт-черт!

Не могла она взять два фонаря? Принялась колотить ладонью по пластиковому боку, ругаться, шипеть – не помогло, – и вдруг…

Вдруг она подняла глаза и увидела, что там, впереди, между стволами, почти скрытая плотной листвой, светится тусклая лампочка. Лампочка на бетонной стене, прямо над дверью. Будка! ОНА НАШЛА БУДКУ!

Погасший фонарь выскользнул из пальцев и упал в траву; Лайза со всех ног рванула вперед.

Поляна оказалась небольшой – ухоженным пятачком среди плотного смешанного леса, – а будка – именно такой, какой она ее помнила: серой, квадратной, приземистой, одноэтажной. Кто поставил ее здесь? Для чего?

До крыльца осталось несколько шагов.

«Откроется ли дверь?»

От беспокойства и накопившегося нервного напряжения Лайзе вдруг стало смешно – да уж, осталось только в самом конце пути выяснить, что дверь заперта. И что тогда делать? Ехать к Дэллу просить взрывчатку? Или к тому же Маку за отмычками?

Тряслись руки, тряслись колени, Лайза дрожала от нетерпения.

Дошла. Дошла. Она дошла.

А до крыльца всего пять шагов.

Она уже почти дома.

Четыре шага.

Хорошо ли она запомнила команды для программирования?

Три шага.

Попадет ли туда, куда нужно?

Два шага.

Домой, домой, скорее домой…

Когда Лайза занесла ногу, чтобы поставить ее на мокрое деревянное крыльцо, и потянулась к дверной ручке, за ее спиной раздался тихий гул и треск электрических разрядов. Поляна вдруг ярко осветилась; запахло озоном.

Пока свет не исчез, дождь словно обтекал его – не касался кожи, волос, не мочил серебристую форму. Дождь будто тактично извинялся, что вообще начался не вовремя, и спешно растворял капли прямо над русоволосой головой: «Простите, сэр, не хотел, сэр, виноват, сэр…»

А у Лайзы дрожали губы.

«Нет… Нет… Нет…»

И лишь когда свет рассеялся окончательно и поляна погрузилась в привычный полумрак, тогда капли застучали по тугой ткани непромокаемой куртки с белой полоской на рукаве.

– Нет, Дрейк, – Лайза сделала шаг и моментально охрипла, – пожалуйста, только не сейчас. Не сейчас, не надо…

Дрейк Дамиен-Ферно молчал. Стоял, широко расставив ноги, опустив руки, и смотрел исподлобья.

Она всерьез верила, что он про нее забыл? Что перестал следить, что выпустил ситуацию из-под контроля? Наверное, он каждую минуту за ней следил. Каждую долбаную минуту.

– Пожалуйста, не сейчас…

Не тогда, когда она-таки дошла, достигла цели, сумела подобраться к ней так близко. Хотелось плакать – она не успела.

– Все эти люди? Люди, риск, я помню… Но как же я? Я – всего лишь один-единственный человек, но я человек, и я… То была не моя ошибка, понимаете? За что?

Она не говорила – она лепетала, собирала всё в кучу, пыталась сказать что-то важное – Создатель, ведь он сейчас заберет ее отсюда! – и чем больше пыталась, тем больше путалась. Просила, умоляла, была готова рухнуть на колени.

– Я не смогу здесь, Дрейк, пожалуйста! Я умру здесь, слышите? Я не приживусь, не сумею, я знаю это, знаю… Вы ведь говорили – что угодно. И я прошу только одного: позвольте мне уйти назад, потому что это не моя ветка, не моя, никогда ей не станет. Я старалась, я очень старалась…

Стоящий перед ней человек молчал – с момента появления он не проронил ни слова. Тяжелый взгляд, поджатые губы, хмурые брови.

Он пришел как судья, как надзиратель над тем, кто переходит последний рубеж. Кто не позволит ей перейти его.

Лайзу скрутило отчаяние – красно-черное, смешанное со страхом, с последним, застревающим в горле криком-мольбой.

– Я знаю, я уже просила денег, но я их не потратила – они все там, на моем счете, заберите. Заберите у меня что хотите, Дрейк, только не…

«Не уводите, не забирайте отсюда, не мешайте!»

Неужели она проиграла в самом конце – вот так бесславно, так и не коснувшись заветной дверной ручки, проиграла?

Слов не хватало.

Да и нужны ли ему слова?

– Позвольте… мне… сделать это. Пожалуйста, – она плакала, больше не сдерживаясь. – Я не выживу без него, просто не выживу… здесь. Не мой мир, я это чувствую, не мой. Лучше накажите, слышите? Лучше сразу убейте, только не вот так…

И она приготовилась упасть на колени, потому что к ней протянулась рука.

Все. Сейчас он заберет ее. Телепортирует в Реактор, запрёт в камере, лишит последней возможности, последнего шанса на жизнь.

– Не надо.

И колени подкосились.

Тишина, шум дождя, запах озона. Ночь, мокрый лес и рвущее на части ожидание самого страшного.

Тишина. Слишком долгая тишина. Лайза дрожала, сдерживала всхлипы и жмурилась, боясь открыть глаза, боясь почувствовать болезненное прикосновение.

Но его не было.

– Лайза.

Ей послышалось? Он назвал ее по имени?

Она подняла голову, открыла глаза и уставилась на его протянутую руку.

– Возьми это.

– Что… Что это?

В пальцах Дрейка был зажат белый матовый прямоугольник – тонкая, похожая на аккумулятор для телефона пластина.

Она спешно и неуклюже поднялась с коленей – грязная, заплаканная, жалкая, все еще шатающаяся от страха. Ей нужно что-то взять? Зачем?

Дрейк смотрел прямо в глаза, на его лице не было никаких эмоций.

– Передашь это другому мне. Там. Чтобы я исправил ошибку в Порталах.

«Он… – ее мысли путались, – он пришел не забрать ее, он пришел передать самому себе послание? Так я иду… домой? Он отпускает меня?»

– Домой? Я могу идти домой? – она протянула руку и, не касаясь пальцев Начальника, взяла прямоугольник, всхлипнула. – И вы…

Хотела сказать «не помешаете мне?» – но Дрейк вдруг начал растворяться в воздухе. Таять прямо на глазах, мерцать, меркнуть.

– Дрейк? Это всё? Просто передать?

– За тобой идет Мак, – послышалось уже не от человека – от мутноватого облака. – Но он не успеет.

И Творец Уровней исчез.

Несколько секунд ошарашенная и почти сломленная шквалом недавних переживаний Лайза смотрела на то место, где он только что стоял, затем резко развернулась и потянула на себя дверь.

Ей пора, совсем пора – нет времени ждать.

Уже в будке, сидя на стуле, она долго смотрела на темный экран. Единственная лампочка под потолком, белые в разводах стены – их давно не красили, – мокрый от ее кроссовок пол, брошенный под ноги дождевик. Здесь никто не предлагал ей посмотреть фото городов, не расписывал их достоинств, не пытался познакомить с инфраструктурой.

Рабочий Портал, системный. Не для простых смертных – для представителей Комиссии.

– Принять команду, – произнесла хрипло.

Экран ожил, засветился.

– Принять команду, – повторил электронный голос, на этот раз мужской. – Система загружена и готова к использованию.

Пальцы дрожали, и словно дрожало все внутри.

– Конечная точка – временной отрезок: год двести семнадцать, месяц: июль; число: двадцать седьмое.

– Двадцать седьмое к исполнению принято.

«Какой сговорчивый, когда знаешь, что говорить». Лайза улыбнулась одними губами, но при этом осталась серьезной и предельно напряженной. Ей придется очень многое настроить – назвать, задать, совместить, – и ничего, абсолютно ничего нельзя упустить.

– Координаты десяти контрольных точек.

На экране высветилось: «Х01-Х10».

Все точно так, как говорил информатор.

– Точка первая. Временной отрезок С1-СА, город: Нордейл, улица: Карлетон-Драйв…

И она принялась диктовать.

Восемь длинных, восемь бесконечных минут жизни Лайза называла вызубренные наизусть команды: отрезок такой-то, город такой-то, событие такое-то. Она выстраивала не только конечную точку назначения, но и все то, что предшествовало двадцать седьмому июля двести семнадцатого года, – она кропотливо и тщательно писала заново собственную историю. Их с Маком историю. Ставила отметки на карте прошлого, смещала искривленную версию событий, восстанавливала хронологию и шаг за шагом, слово за словом, диктовала ее Порталу.

«Риски велики», – говорил Дрейк.

Да они были не просто велики – они были колоссальны. Там, в Нордейле, ступив в такую же будку, она могла попасть куда угодно, не просто в прошлое или будущее, – она могла выпасть из мира Уровней без памяти о прошлой жизни.

Риски…

Раньше было холодно, теперь стало жарко. Потела спина, потели ладони, скользила в пальцах белая, похожая на телефонный аккумулятор пластина.

– Десятая точка вписана во временну́ю кривую, – сообщил голос.

– Принять.

– Точка принята.

Они общались о чем-то страшном – она и эта будка, – о чем-то столь глобальном, что от напряжения сводило разум. Одна ошибка, одна ошибка – и всё…

– Дополнительная команда: сохранить при переходе зажатые в руках предметы.

– Сохранить. Принято.

– Запустить. Кривую. В исполнение.

Приказала и словно бы заиндевела изнутри.

Всё. Она сделала всё что смогла. Всё, что помнила, всё, что умела.

В одной ладони – белый прямоугольник-послание, в другой – брошка Мака, его прощальный подарок. Пусть останется как память там, куда она выйдет.

Где бы она ни вышла.

Тихо, но ощутимо загудели стены; бледная как лист бумаги Лайза закрыла глаза.

Финал. Возвращение

Наверное, она казалась им – потонувшим в теплом свете солнечного дня жителям Нордейла – не просто странной – сумасшедшей. Когда застыла посреди дороги, осматривая свой белый брючный костюм, ощупывая его, когда дрожащими руками крепила к лацкану пиджака сапфировую брошку. Когда подходила то к одному, то к другому человеку и спрашивала о том, какой сегодня день. А год? Год какой?

Они шарахались от этой темноволосой девчонки с опухшим от слез лицом, как от прокаженной, спешили обойти по широкому радиусу, не единожды оборачивались вслед, качали головами.

Она, наверное, казалась им странной, когда, застыв на краю тротуара, лихорадочно вглядывалась в экран нового (старого?) белого телефона – пересматривала сохраненные в альбоме фотографии, плакала и улыбалась. Всё прокручивала их, скользя по экрану взад-вперед пальцем, вглядывалась в изображения, каждое из которых теперь являлось незыблемым монументом – доказательством вновь изменившегося прошлого.

Свихнувшейся она, наверное, казалась и водителю такси, который трижды спросил, все ли в порядке и не стоит ли доставить пассажирку в больницу. Но та не слышала его – всё перебирала и перебирала лежащие в белой сумочке вещи: то рассматривала ключи от дома, то кошелек, то почтовые конверты, то кредитки, то белый лист с подписью и печатью внизу – ему показалось, какой-то контракт.

Ей точно не надо в больницу? Нет? Ну, ей виднее.

А Лайза смотрела в окно.

Она вернулась. В то же самое время или нет, но вернулась и все никак не могла в это поверить. А вдруг это сказка? Вдруг она сейчас проснется и обнаружит себя лежащей на кровати в Реакторе, куда ее доставил Дрейк, опутанной проводами и датчиками?

Мысль не казалась ей дикой – она казалась даже более правдоподобной, чем реальность, – а потому, не желая разрушать такую хрупкую, но такую драгоценную иллюзию, Лайза гнала мысль прочь. Нет-нет, всё правда… Она всем сердцем хотела в это верить.

Здесь все сказочное, все: ее одежда, вещи в сумочке, туфли на ногах.

Не менее волшебными казались ей и ворота особняка, которые неторопливо раздвинулись, стоило набрать код.

В свой прежний и до боли знакомый дом Лайза вошла, шатаясь от усталости. Осматривать комнаты не стала – тот в них дизайн или нет, – поднялась в спальню, сняла одежду, аккуратно повесила ее на стул, задернула шторы и забралась в пахнущую Маком постель.

Если это сказка, она желает остаться в ней навсегда. Всегда, как сейчас, чувствовать вокруг знакомые стены и прохладную подушку под щекой, всегда вдыхать впитавшийся в наволочку запах его шампуня для волос, всегда ощущать, что он уже совсем скоро придет…

Наверное, она действительно сходит с ума.

Был слишком длинный день. Ей надо поспать.

Два часа спустя

Кто-то гладил ее по волосам, прикладывал руку ко лбу – проверял температуру, – касался губами висков.

– Эй, принцесса, ты у меня не заболела? Спишь днем, шторы задернуты…

– Не-е-ет…

Ей снился Мак. Лайза потянулась к нему, обняла, притянула к себе. Прошептала, не открывая глаз:

– Какой хороший сон… Не уходи. Пожалуйста, не уходи.

– Я не собираюсь никуда уходить, – прошептал он в ответ. – У тебя точно все хорошо?

– Ты рядом – значит, все прекрасно.

Сон ощущался таким плотным, реалистичным, восхитительным. Во сне тело Мака было горячим, а руки – ласковыми, совсем как наяву.

– Тебя что-то расстроило?

Ну зачем он все время ее о чем-то спрашивает? Ведь так хорошо просто лежать, обнимать друг друга, вдыхать запах. Хочется просто помолчать, побыть рядом; ведь для счастья нужно так мало.

– Ты расстроилась из-за того, что не подписала контракт?

Какой контракт? Она не помнит никакой контракт; Лайза улыбнулась и помычала во сне.

– Или из-за того, что я не успел с утра увидеть твой новый костюм?

Костюм? О чем он постоянно говорит, зачем будоражит ее сон, гонит его?

– Кстати, на нем очень красивая брошка, я оценил…

Лайза распахнула глаза.

Мак, ее Мак лежал рядом, касался ее лба и смотрел с тревогой.

– Принцесса, с тобой точно все хорошо?

Принцесса…

Она на секунду застыла – ОН НАСТОЯЩИЙ, – а затем вдруг разрыдалась в голос. Прижалась к его груди, обняла так крепко, почти с обидой, как обнимают лишь тех, кто уходил надолго – слишком надолго, – и принялась всхлипывать и царапать скрюченными пальцами майку.

– Мак… Мак…

– Да что с тобой, что?

И он нежно держал ее, гладил, успокаивал, и щекой она чувствовала, как размеренно и ровно билось его сердце.

* * *

Просторная кухня, высокие стулья, залитый светом стол. Всё как тогда, как во время их последнего разговора, после которого она предложила перейти в гостиную…

Лайза запаниковала. Она словно временно раздвоилась, вновь прочувствовала каждой клеткой хрупкость бытия, на секунду испугалась, но сразу же успокоилась.

Все хорошо, она вернулась. Теперь придется все это пережить, набраться сил, сделаться цельной. Понадобится какое-то время, но она справится, она же боец.

– Ты звонила, и я не смог ответить сразу, а когда перезвонил, твой телефон оказался вне зоны доступа.

«Да, он был в другой реальности».

Мак заваривал ромашковый чай, а она наблюдала за ним, словно за фантомом из ожившей фантазии. Он сумел-таки уговорить ее подняться с кровати, собственноручно одел в одну из своих безразмерных маек и теперь отпаивал успокаивающим настоем.

– Я ведь ненадолго домой заехал, хотел переодеться, а нашел тебя закутанной в одеяло в темной спальне. Я беспокоился.

Он подошел, погладил ее по щеке. Заглянул в глаза так внимательно, как может заглянуть только человек очень близкий, способный разглядеть самое важное.

– Что случилось, малыш? Из-за чего ты так расстроилась – из-за клиента, к которому ездила утром? Ты мне звонила, хотела сказать что-то важное?

Лайза кивнула.

– Да, важное. Я хотела сказать, что утром получила приказ о Переходе на пятнадцатый Уровень. И что Переход должен был состояться в три часа дня…

Мак побледнел; его взгляд потяжелел – словно зашелестел осенним ветром и заклубился темными облаками.

– Ты туда не пошла?

– Пошла, я должна была.

– Но ты… здесь. Ты сумела отменить Переход?

Он нервничал, хоть и старался не показывать этого. Наверняка, как и она, подумал о том, что не смог бы самостоятельно отыскать ее на пятнадцатом.

– Я не сумела отменить Переход. Но я пыталась. Пыталась так тщательно, что Портал дал сбой… – не сбой, он лишь выполнил то, о чем она просила, – и отправил меня в прошлое.

Она умолкла. Закусила губу, стараясь не нырнуть вновь в отчаяние, в те воспоминания. Затем подняла глаза и тихо продолжила:

– Знаешь, сколько времени для меня прошло с трех часов, Мак?

– Сколько?

Она никогда не видела его таким – напряженным, с потемневшими от волнения глазами, со сжатыми в нитку губами.

– Почти месяц. – Невеселая усмешка и следом – тяжелый вздох. – Так что я плачу иногда, да. Этот месяц был слишком долгим, слишком…

Чейзер опустился перед ней на колени.

– Как ты сумела вернуться? Как? Ведь ты могла остаться там навсегда?

Вот теперь и он ощутил взмах крыла слишком близко пролетевшего мимо них кошмара. Пролетевшего, по крайней мере, мимо него.

– Могла. Но я все это время помнила, что здесь, в этой ветке, в этом доме меня ждешь ты.

Она прижалась к его лбу своим, гладила по короткому ежику на затылке – успокаивала не то себя, не то его, не то сразу обоих.

– Я же вернулась, вернулась, видишь?

Для него она и не исчезала, но Мак каким-то образом прочувствовал ее беду.

– Ты похудела. А я еще думал – мне показалось…

Теперь ее сжимал он. Чтобы не ушла, не растворилась, не исчезла. Гладил по голове и делал это от волнения грубовато, целовал в макушку; Лайза чувствовала, что его мышцы груди и рук не расслабляются ни на секунду.

– Я поговорю с Дрейком, слышишь? – слова звучали жестко, как удары хлыста. – Я заставлю его признать ошибку, заставлю все исправить, заставлю…

Ее мужчина сражался с драконами. Вскинул заостренное копье, пришпорил коня, понесся с боевым кличем вперед. Ей было приятно. Ее Мак был готов напасть на самого Начальника, лишь бы защитить ее – свою семью, – это многого стоило.

– Ничего не нужно его заставлять, – прошептала Лайза. – Я встречусь с ним сама, он так просил.

Секундная тишина.

– Он так просил?

– Да. Сам.

– Как это – сам?

– Я потом тебе объясню, ладно? Это длинная история.

Может быть, однажды она расскажет ее во всех подробностях, а может, и нет – время покажет, – но смысл передаст точно.

– Ты просто отвези меня к нему, ладно? Мне нужно кое-что передать.

– Отвезу.

Ответил, но не сдвинулся с места. Все держал и держал ее, прижатую носом к своей груди, гладил, оберегал, защищал от невидимых врагов.

А Лайза улыбалась.

Кажется, она впервые с момента возвращения сумела расслабиться.

* * *

Тогда, сидя в том же самом кабинете, она рассказывала ту историю – историю из нынешнего времени, – теперь была готова рассказывать ту.

Но не пришлось.

Каким-то образом Дрейк понял все подробности сам: коснулся белого аккумулятора-флешки, опутался ворохом непонятных ей символов, воспаривших прямо в воздух, а после долго вглядывался в них и мрачнел. Впитывал, считывал, узнавал.

А потом символы исчезли.

Остался лишь льющийся в окно солнечный свет, заставляющий то и дело вспыхивать белую полосу на рукаве серебристой куртки, снова стал прозрачным воздух кабинета, исчезли с поверхности стола мухи-тени. Дрейк стоял у окна; Лайза, ссутулившись, сидела на стуле.

Какое-то время оба молчали.

– Тебе тяжело пришлось, я знаю, – прервал паузу Начальник, и голос его прозвучал глухо, с нотой раскаяния.

– Тяжело, – кивнула Лайза и не захотела поднимать глаз. Всё в прошлом; ей не за что себя винить, не за что оправдываться, осталось лишь побороть усталость. Ничего, пройдет и она.

– Я могу лишь извиниться. Это действительно была моя ошибка, и я ее исправлю.

– Хорошо.

Исправит, и ладно. Значит, не придется больше кому-то, как ей, выбираться из прошлого, не придется сражаться за собственное счастье, искать сложный путь, проходить его, глотая слезы. Хорошо. Потому что попасть во времени назад – это не награда, это проклятье. Это сложно пережить.

Разговор получался коротким, куцым, как заячий хвостик.

Флешку передала, подобной ошибки Порталы делать не будут. Все, ее миссия закончена, можно подниматься, можно уходить.

– Я… там… денег вам должна была.

Перед прощанием хотелось расставить все точки над «i».

– Я давал их тебе там. Там они и остались. Ты мне ничего не должна.

– Хорошо.

Терзало что-то еще, что-то из оставленного за спиной, неуловимое, скребущее.

– Дрейк…

– Да?

– А тот… Мак… или Элли… которых я оставила в прошлом, – они будут помнить?

– Нет, не будут. Больше нет ни того Мака, ни той Элли, и помнить они ничего не будут. Ты переписала историю, Лайза, сменила ее ход на тот, каким он был прежде. Мне не верится, что у тебя получилось сделать подобное в одиночку, но ты смогла. Теперь тех людей нет – есть лишь…

– Вероятностная конструкция возможной ситуации прошлого. Оболочка, каркас, – закончила за него фразу Лайза, улыбнулась и подняла глаза. Улыбнулась шире, когда увидела, что брови Начальника удивленно приподняты. Пояснила: – Вы сами мне все это рассказывали. Я не очень тогда поняла, но кое-что запомнила.

Ей стало легче. Значит, их там больше нет, настоящих людей. Нет тех, кто будет ее искать, тосковать, спрашивать друг друга: «Ты не видел Лайзу? Она куда-то исчезла, и никто не может ее найти».

Нет больше того Мака, нет той истории; есть лишь вероятность, которая никогда уже не произойдет.

– А ведь я могла остаться там навсегда, да?

– Да.

Тяжелый ответ, тяжелый взгляд.

– Я бы умерла там.

– Ты не умерла, – глухо подвел итог Дрейк. – И я рад, что ты вернулась. Эта ошибка могла бы мне дорого стоить, я твой должник.

– Нет-нет, – Лайза легко махнула рукой. Не стоило повторять историю и здесь: «Приходи и проси всё что хочешь». Незачем. Теперь у нее есть всё, что нужно для счастья. – Значит, другие не пострадают?

– Нет.

– Вот это и есть самое важное. Спасибо.

За что она благодарила его? А может, она благодарила себя или мир?

– Я тогда… пойду.

– Иди. Всегда знаешь, где меня найти, если придется.

– Надеюсь, не придется.

– Не зарекайся.

Теперь чуть смущенно улыбались оба.

– До свидания, Дрейк.

– И тебе всего доброго, Лайза.

Уходила она из залитого солнечным светом кабинета с легким сердцем.

Чувство пересечения пространства и времени навалилось в очередной раз, когда после Реактора, вместо того чтобы отправиться домой (Мак вернется лишь к вечеру), она отправилась в гости к Элли. Вошла в прихожую, разулась и крепко обняла подругу.

– Элли… Элличка… Я так по тебе соскучилась!

– Эй, ты чего, заходи, чаю попьем! Антонио как раз закончил творить кремовые пирожные, – Элли все еще держала в руках набросок нового витража, которым занималась до прихода гостьи. – Проходи. А костюм на тебе какой классный!

По коридору Хвостик гонял ярко-желтый резиновый шарик; в дверях показался Рен.

Лайза не смогла сдержать порыв – шагнула к нему и крепко обняла, долго держала, не говоря ни слова.

Декстер смутился, но промолчал. Постоял несколько секунд, затем осторожно высвободился из объятий, поздоровался и ушел к себе в кабинет.

– Ты чего? – прошептала Элли. Без ревности, но с любопытством, как спрашивают близкого друга: «Эй, ты зачем поставил на голову моего плюшевого мишку?»

– Ничего, просто захотелось. Вы всегда были мне хорошими друзьями. И ты, и он.

– А-а-а… ясно. Ну пойдем на кухню.

Они пили чай. Элли рассказывала об эскизах, о том, что задумала проводить новую выставку, что уже нарисовала для нее три новых картины. Показать? Конечно, покажет, с удовольствием. А как сама Лайза? Подписала новый контракт? Так это же здорово, это просто чудесно, замечательно!

Слушая восторги по поводу своих успешно идущих дел, Лайза держала в руках фарфоровую чашку и смотрела в окно.

Двадцать седьмое июля. Год II217. Именно таким его теперь показывал любимый белый телефон. Ей не верилось; она была тихо, но абсолютно счастлива.

– Я что хотела тебе сказать… – вдруг заговорила Лайза хрипло, не сразу заметив, что перебила подругу, и на секунду смутилась.

– Что?

– Если вдруг… Если вдруг тебе однажды придет бумага о том, что тебе предстоит совершить Переход на пятнадцатый Уровень, ты звони не Рену, не Дрейку, а мне. Поняла?

– Переход? О какой бумаге ты говоришь? С чего бы она вдруг мне пришла?

– Ты не спрашивай, просто запоминай. Если придет, звони сразу же мне, не кому-то – мне. Обещай, слышишь?

– Слышу.

– Обещай!

Элли моргнула.

– Хорошо. Обещаю.

А в торговом центре было светло, многолюдно и шумно. Она бродила по нему, сама не зная зачем. Снова пила кофе, перебирала на телефоне многочисленные фотографии, затихала, когда смотрела на дату и год. Вдыхала разлившийся вокруг аромат молотых кофейных зерен, смотрела на людей, куталась в состояние глубокого покоя, плотно укутавшее ее одеялом счастья.

Сегодня она вернется домой, и там будет ее Мак. Они заснут вместе, проснутся вместе, он будет шептать ей ласковые слова, она – гладить его в ответ. Они будут строить новые планы и проживать каждый день вместе; у них будет еще много-много таких дней впереди. Счастливых. Вместе.

Кажется, она снова плакала. Наверное, ей теперь еще неделю нельзя будет краситься – косметику смоют слезы. Ну и пусть, всё уже позади, это просто слезы.

Получасом позже, покинув кофейню, Лайза случайно забрела в спортивный отдел и неожиданно для себя купила футбольный мяч – новый, пахнущий резиной и магазином. Положила его в пакет, нацарапала на подарочной записке «Приходи смотреть к нам футбол» и отправила на адрес Эльконто.

И всю дорогу домой почему-то глупо улыбалась.

А вернувшись в особняк, она сделала и вовсе странную вещь: отыскала в кладовой старый телефонный аппарат, подключила его к сети, долго вслушивалась в длинные гудки, а после произнесла в трубку: «Спасибо». Услышат? Не услышат? Не важно.

Теперь все неважно, совсем неважно, потому все здорово.

Потому что она дома.

Этот разговор состоялся вечером.

На сад опустились сумерки; благоухала свежестью выпавшей росы трава, монотонно посвистывали цикады, по небу алмазной пылью рассы́пались звезды.

Они вдвоем лежали в широком гамаке и смотрели, как над головой перемигиваются созвездия.

«Она дома… дома…»

Не верилось. Этот вечер воплотил в жизнь все то, о чем она мечтала последние три недели, – ее тихое и настоящее счастье. Оно ощущалось внутри, оно ощущалось снаружи, в теплом плече Мака, на котором покоилась ее голова, оно ощущалось в воздухе. Мир больше не отторгал ее, не гнал прочь – наоборот, ласково убаюкивал, радовался тому, что она вернулась.

И Лайза радовалась вместе с ним. Улыбалась и стеснялась стирать одинокие, прокладывающие по щекам дорожки теплые слезинки: вдруг заметят?

Мак рядом. Насовсем. И все вдруг стало правильным: все, что было, все, что будет, и даже то, чего никогда не случится.

– Переживаешь?

Она потерлась носом о гладкую, почти без щетины щеку.

– Нет, уже нет.

Мерный шорох листвы клена, растущего у задней двери; долетевший откуда-то запах дыма – в одном из соседних дворов жарили мясо.

– Надеюсь, я не вел себя там… плохо?

– Там, где я была?

– Да. Ты ведь сказала, что попала туда еще до нашего знакомства.

Оказывается, он беспокоился. Переживал, что мог обидеть ее где-то еще, пусть даже в другой временно́й ветке.

– Нет, – она погладила лицо любимого, – ты никогда не вел себя плохо. Там все было так… как должно было быть.

Там все было правильно. Там Мак вел себя не хорошо и не плохо – он вел себя так, как должен был, согласно сложившимся обстоятельствам. И его ли вина, что они сложились по-другому? К тому же Лайза почему-то была уверена, что, останься она в прошлом, у них так или иначе всё сложилось бы – она просто не дала ему шанса. Не хотела всю оставшуюся жизнь гладить ключицу без Печати и потому сбежала. Так и не научилась менять мечту на компромисс.

– А знаешь, я ведь обогнала тебя там…

– Правда?

– Правда! И обогнала тебя на том же самом отрезке дороги, где училась водить.

– Получается, ты меня обхитрила?

– Ага! Не стала тебе говорить, что проезжала его до того восемьдесят два раза.

Плечо под ее щекой начало подрагивать – Чейзер смеялся.

– Тогда ты победила меня нечестно.

– Честно!

– Нечестно.

– Ну, чуть-чуть…

– Хитрюга.

Он ласково потрепал ее по макушке; Лайза задрала кверху лицо и с притворным ужасом распахнула глаза:

– А еще там у тебя не было яхты!

– Не было яхты? Тогда это был не я.

– Ты!

Она шутливо стукнула его ладошкой по груди; Мак снова смеялся.

– Не я. У меня всегда была яхта.

– Ну, тогда-то не было!

– Всегда была. Там просто был неправильный я.

Он отшучивался. Помогал пережить этот сложный момент им обоим, и ее грудь теснила любовь, необъятная и бесконечная любовь к этому мужчине. Лайза прижалась к нему так крепко, как только могла, уткнулась носом в шею, зажмурилась.

Как же хорошо, что все позади. Как хорошо, что она снова здесь. С ним, дома.

Он переживал тоже – Лайза чувствовала это по тому, с какой нежностью он держал ее ладонь в своей, с какой лаской поглаживал кожу, – переживал что-то свое, неведомое ей. А после паузы спросил:

– Ну и что, купил я в конце концов яхту?

– Не знаю.

– Не знаешь?

– Неа. Я не дождалась. Сбежала обратно к тебе. Сюда… Ты ведь ждал меня здесь, я знала. Даже когда Дрейк убеждал в обратном, я все равно не переставала верить. Ты ждал.

– Спасибо тебе, – теплые губы коснулись ее виска, и он прошептал это снова: – Спасибо. Я ждал бы тебя где угодно. В любом месте, в любом времени, всегда.

Ей пришлось вытереть очередную набежавшую слезинку.

– И поэтому я всегда отыщу путь к тебе. Даже если мне придется для этого плыть по безымянному морю без карты, не зная направления, или путешествовать через время.

– Ты не путешествуй больше, слышишь? Не надо… Я не железный, я переживаю…

– Знаю-знаю, я уже вынесла тебе весь мозг…

– Еще не весь.

– Надеюсь, весь не вынесу никогда.

– Я люблю тебя, Лайза. Очень.

Он произнес это так, что у нее закончились слова, и она долго лежала молча, ощущая всем телом стук его сердца. И лишь через долгую минуту смогла ответить:

– И я тебя. Очень-очень.

Неспешно раскачивался из стороны в сторону садовый гамак; над головой перемигивались далекие, похожие на алмазную россыпь созвездия.

Сноски

1

Речь идет о событиях, описанных в книге «Ассасин».

2

Здесь идет речь о событиях, описанных в романе «Уровень: Война».

Content

Вероника Мелан
Чейзер. Крутой вираж

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Финал. Возвращение

Сноски