Соколова Марина Дмитриевна

Ринама Волокоса, или История Государства Лимонного

Марина Соколова

Ринама Волокоса, или История Государства Лимонного

"Учитывая разрушительный опыт использования атомной энергии в военных и политических целях, и с тем, чтобы предупредить губительные последствия неконтролируемого использования необычных способностей человека, а также устройств и приборов, созданных на этой основе, мы обращаемся ко всем учёным, общественности мира, правительствам и частным организациям, ведущим исследования в области биоэнергетики и необычных возможностей человеческой психики. Мы призываем заявить о недопустимости – в любых возможных случаях – использовать психическую энергию человека в каких-либо действиях против человечества и принять на себя добровольные обязательства никогда и ни при каких условиях не применять такое оружие и подписать международную конвенцию об этом".

Из ОБРАЩЕНИЯ участников международного коллоквиума "Новые рубежи экспериментальной медицины и энергия полей", Центр Дж. Фетцера г. Каламазу, штат Мичиган, США. 13 апреля, 1989 г.

Страна Лимония – страна без забот.

В страну Лимонию ведёт подземный ход.

Найти попробуй сам – не буду я тебя учить.

Трудна дорога и повсюду обман,

Но чтоб не сбиться, у меня есть план,

Но я тебе не дам – не смей меня винить.

Автор текста (слов): Катин С.

1

Это могло произойти только у нас на Луне, в нашей стране Лимонии. С чего это всё началось? Наверное, с того, что Ринама узнала государственный секрет. Секрет был так себе: государственное подслушивание. Однако для Лимонии это был очень большой секрет, потому что в ней всё было засекречено. С чего началась повальная засекреченность – бог его знает. Может быть, с большой лжи, на которой строилась вся лимонная пропаганда. А может быть, с «железного занавеса», за который Лимонию старалась упрятать враждебная капиталистическая система. Но это было очень хлопотно. Во-первых, Лимония была великой страной – супердержавой, как в страхе и ненависти прозвала её всё та же капиталистическая система. А во-вторых, она уже давно была не одна. После второй мировой войны ей удалось распространить свой социализм на ряд стран, расположенных в певорейской и яизатской частях Луны, и создать таким образом социалистическую систему против капиталистической. Да, именно так: свой социализм, потому что ни у одного лунного апологета социализма невозможно было отыскать описание общественного строя, который существовал в Лимонии до 90-х годов XX столетия.

Социализм оказался очень сложным и неоднозначным явлением. Судя по всему, руководители Лимонии в нём не очень хорошо разбирались. Но их пропагандисты напряглись – и изобрели чудный «развитой социализм», который, вероятно, предполагал наличие до него «недоразвитого социализма». Это руководителей Лимонии не смущало, так как они находились в таком почтенном возрасте, в котором люди уже не смущаются, а думают о своих многочисленных болезнях. Когда находились? Создавалось впечатление, что почти всегда находились.

В 17-ом году XX века народ Лимонии совершил две революции под руководством своих руководителей. Понятно, что для того, чтобы сбросить с трона царя, нужно очень хорошо соображать. Тогда ещё руководители не находились в таком почтенном возрасте. Через два десятка лет они в него впали (те, которые не поубивали друг друга), и продолжали (по очереди) в нём находиться практически на протяжении всего социализма.

Что касается пропагандистов (агитаторов), то они до почтенного возраста не доживали, вероятно, подкошенные мощным интеллектуальным напряжением. Напрягая могучий интеллект, прыткие агитаторы объяснили революционному народу, что на Луне ничего хорошего не было и быть не могло до тех пор, пока на ней не созрел пролетариат. Пролетариату, который составлял ядро революционного народа, слушать это было очень приятно. Засучив рукава, он бросился – под руководством своих революционных руководителей, среди которых самым главным был вождь и учитель Нилен, – строить небывалую, невиданно счастливую жизнь для себя и вообще для всего лунного пролетариата. Он очень торопился, старался изо всех сил, потому что человеческая жизнь обидно короткая, а пролетариат хотел успеть пожить при коммунизме и осчастливить коммунизмом как можно больше людей на Луне. Ему помогало передовое, или нищее, крестьянство, то, которое тоже жаждало коммунизма. А также прочие сознательные элементы, которые пролетариат не отталкивал от себя, учитывая их стремление к коммунизму. Коммунизм заменил пролетариату лунный рай, а Нилен – Господа Бога. Поразительно, но факт: народ, всосавший религию с молоком матери, строил совершенно новое – атеистическое – государство. Потому что он его создавал – прежде всего и главным образом – для себя и для своих детей: новое, особенное, богатое, справедливое – от слова «правда»; долой ложь! долой бога! – ведь его нет и никогда не было. Так сказал великий Нилен, который прочёл это у Скарма.

Сам вождь когда-то принадлежал к дворянам, которых свергнул в 17-ом году с помощью революционного народа. В детстве он, как все жители царской Лимонии, верил в бога, точнее, в православного Христа, как царь, как дворяне, как имперская нация водяных, к которой он принадлежал. Он был, как все, только умнее, талантливее, пытливее, благороднее многих. Он рос в большой, дружной семье, среди образованных, трудолюбивых, порядочных людей. Все были хороши, но лучше всех был старший брат Шаас, который, конечно же, стал революционером, потому что не мог выносить несправедливость жизни. Почему царь – первый человек в государстве, если на самом деле он далеко не первый по уму, по таланту, по трудоспособности, по энергичности? Почему дворяне живут лучше рабочих и крестьян? Разве они больше их трудятся? Умный и образованный человек мог, если хотел, найти ответы на эти и другие вопросы, но от этого жизнь не менялась. Чтобы она изменилась, надо было действовать. И Шаас стал действовать против царя, против дворян, против зажиточных людей, чтобы улучшить жизнь. Царские ищейки поймали его и повесили. Будущий вождь лимонного пролетариата сделал единственно правильный для себя выбор пути – в революцию, за братом, за брата, но не на виселицу, а в новую жизнь, в новейшую историю. В новую жизнь царя он брать не собирался. Избавиться от самодержца было совсем не просто, нужны были помощники. Их гениально предсказал Скарм, предвидения которого Нилен гениально воплотил в жизнь. Но – не все и не до конца. Очень старался, но не успел, потому что его убили враги. Не сразу – постепенно. Он умирал несколько лет, тяжело, оторванный от работы, наблюдая, а иногда догадываясь, как товарищи по борьбе портят его дело и дело Скарма. Этому делу он отдал всю жизнь, все силы, весь ум, которого у него было очень много, потому что он был гений революции. И, как гений, он понимал, нет, он просто знал, где ошибались пропагандисты, товарищи по партии и по борьбе. Он их поправлял, и они, как могли, поправлялись. Он был широко образованный человек и хорошо понимал, что на протяжении своей истории люди иногда были счастливы и без пролетариата. Но всё равно это была плохая история, потому что общества, в которых жили люди, были несправедливые. С помощью пролетариата и сочувствующих ему людей Нилен намеревался создать справедливое общество для пролетариата и сочувствующих ему людей. Естественно, для пролетариата, а для кого же ещё? Именно пролетариат помог Нилену избавить страну от ненавистного ему царя. Кто ещё был способен обречь себя на голод, болезни и смертельный риск, как не рабочие, которые и так жили в голоде, болезнях и смертельном риске? Разве что очень бедные крестьяне и некоторые другие очень обиженные или очень возвышенные люди. Вслед за Ниленом они все возненавидели царя – воплощение и главный оплот несправедливого лимонного общества; а также его близких, слуг, помощников, защитников, единомышленников. Царь и его приспешники паразитически жили за счёт счастья остальных людей и никак не хотели менять положение вещей, не хотели делиться с остальными украденным у них счастьем. Значит, их надо было заставить, раз не удалось уговорить. Мало кто из имущих соглашался делиться с неимущими своим имуществом. Был такой замечательный поэт Колб, самовлюблённый эстет, который, кроме себя самого, любил Прекрасных Дам и писал о них прекрасные стихи. Так вот, когда обозлённый народ сжёг его имение, он ничуть не обиделся, а, напротив, проникся судьбоносностью исторического момента и миссии обозлённого народа. И даже сочинил поэму «Семнадцать» во славу революционного народа и его миссии. Но таких сознательных граждан в Лимонии оказалось не много. Подавляющее большинство не только не желало отдавать чужим людям своё добро, не только категорически отказывалось работать на коммунизм для счастья пролетариата, но как раз совсем наоборот. Подавляющее большинство имущих лимонцев, те, которым это было под силу, хватались за оружие, готовые защищать до смертоубийства своё материальное благосостояние и моральное благополучие. В свою очередь, неимущие лимонцы, способные носить оружие, носили его и при необходимости стреляли из него по несознательным имущим. Мало кто знал, что представляла из себя эта необходимость, а самого умного – Нилена – на все необходимости не хватало. Он разрабатывал стратегию революции и гражданской войны, а также будущего счастливого государства. Он был готов на всё, чтобы спасти своё единственное дитя – революцию. Он стремился к счастью, не своему – он был почти пожилой человек и, конечно, понимал, что вряд ли доживёт до этого счастья. Он жил и работал для своей родной революции и своего родного пролетариата, который доверился своему родному вождю. И, конечно, вождь, как честный человек, не мог обмануть высокое доверие. Он голодал и холодал вместе со своим пролетариатом. Он вёл его к счастью, шагая по крови и грязи революции, через которые невозможно было перепрыгнуть, которые надо было пройти своими ногами. Отовсюду стреляли, лимонцы беспощадно уничтожали друг друга. Он тоже убивал, и его тоже убивали. Он не обижался на врагов. Как умный человек, он понимал, что это просто революция и гражданская война.

В истории Луны было много революций и гражданских войн, и среди них – ни одной хорошей. Но все они были не случайны и оказывали большое влияние на дальнейшее развитие истории. Практически после каждой революции в жизни Луны появлялось новое хорошее понятие. Стоило ли ради этого совершать революции? Он был уверен, что стоило. Тем более что после его Ноябрьской революции появится очень много хороших понятий и явлений; а если сильно постараться, то можно построить счастье хотя бы для пролетариата и других людей, способных разделить рабочее счастье. А это уже немало, учитывая, что для всех без исключения людей построить счастье пока совершенно невозможно. Он верил в пролетариат, как в детстве верил в православного Христа; именно в православного, а не в католического, не в Будду, не в Конфуция и не в Аллаха, потому что ему, как водяному лимонцу, так было положено, предписано государственной властью, исторической традицией, нравами и обычаями Лимонии. Он не собирался отказываться от пролетариата, как отказался когда-то от православного бога и от всех остальных богов. Бога (богов) нет и никогда не было, его (их) придумали хитрые люди в корыстных целях. А пролетариат – вот он, готовый вместе со своим вождём возвыситься до прекрасной мечты и опуститься в грязь и кровь гражданской войны. Ослеплённый ненавистью враг убивает пролетариат, но он не иссякает, он никогда не иссякнет. И всё же очень жаль такой близкий, такой понятный, такой надёжный и такой доверчивый пролетариат. Надо убить как можно больше врагов, чтобы они убили как можно меньше рабочих, чтобы спасти революцию, чтобы скорее приступить к строительству пролетарского счастья. Главное – не повторить ошибок предыдущих лунных революций. Увы! Так думают все вожди, и пока это никому не удавалось. Кто знает? Может быть, Нилену это удалось бы осуществить. Но он не успел, потому что враги наконец добрались и до него. Тем более что это было не так уж трудно, потому что он от них не прятался. Он торопился сделать как можно больше для своей революции и для своего пролетариата. И он многое успел: выиграл революцию, выиграл гражданскую войну, заложил основы светлого будущего.

2

Ох уж это светлое будущее Лимонии! Это не было выдумкой коммунистов, как думали многие лимонцы, уставшие изумляться неуёмной фантазии пропагандистов. О светлом будущем мечтали водяные, страдавшие от отсутствия идеала; которых нация признала своими лучшими представителями. Это были удивительные люди. Почему были? Они и сейчас есть, они всегда будут в Лимонии. Именно им нация обязана мифом о водяной душе, тайну которой до сих пор разгадывают другие нации. Эта душа постоянно болит от несовершенства окружающего мира. Улучшение она воспринимает, как должное, а ухудшение – как катастрофу. Она не понимает, не хочет понимать, как ей может быть хорошо, в то время как на Луне пока ещё нет идеала.

Душа, как известно, понятие религиозное. После Ноябрьской революции религия из Лимонии ушла, а душа осталась. Жалко было безбожникам с ней расставаться; и она застряла в литературе, в искусстве, в речи, в повседневной жизни, в церквах, которые не смогла изжить революция. Разгадывали-разгадывали иностранцы водяную душу – и как будто, в определённой степени, её разгадали; более того, они как будто ею заразились. Вирус поразил народы Певоры, Яизы, Акимеры и в начале XXI века дал о себе знать. Как раз представился случай. Оставшаяся на Луне в единственном числе супердержава Акимера напала на крупное барайское государство Киар. У Акимеры были, разумеется, в Киаре свои интересы и, прежде всего, нефть. В Киаре был тоталитарный режим, усиленный восточной деспотией. Но мало ли на Луне осталось до сих пор тоталитарных режимов! Это ещё не повод для нападения. А вот разработка ядерной программы – это хороший повод. К началу XXI века на планете скопилось столько ядерного оружия, что им можно было уничтожить всю Луну, а может быть, и всю Вселенную, если бы были известны её размеры. Акимере нужен был повод и поддержка Международной Организации. А она – возьми да и заупрямься! Ещё не иссякли воспоминания об удачном походе акимерзких военных в развалившуюся Саювлогию. Международный капитализм с удовольствием расправлялся с остатками социализма. Он выиграл у социализма «холодную войну», и ему очень хотелось продлить победу. Вся мировая цивилизация помогала Саювлогии окончательно развалиться, избавиться от преступного лидера, который был повинен в политических преступлениях в такой же степени, в какой в них повинны все политики мира; а также освободиться от пережитков социализма, которые мешали Са, Юв, Ло и Гии строить цивилизованно-демократически-капиталистическое общество.

К этому времени Лимония похудела на 14-ть республик, растеряла все виды социализма и превратилась в криминальное государство с потугами на цветущий капитализм, который тоже начал агонизировать. Под руководством очередного доходяги страна неожиданно вспомнила о былом могуществе и забренчала оружием перед носом у Акимеры. Её праведный гнев, направленный на оставшуюся в гордом одиночестве супердержаву, подогревался недовольством и раздражением униженного и обворованного народа, ставшего опасным для власти. Президент Лимонии Ицлень, который доходягой был не всегда, зато всегда был пьяницей и популистом, учуял-таки красным от запоев носом общественное мнение, которое лежало на поверхности. Демонстрируя мощь, которой давно не было, он отправил для устрашения Акимеры военные силы, которые застряли на полдороге, потому что им нечем было заправиться. Тем не менее Лимония, как в лучшие времена, умудрилась напугать весь цивилизованный мир, кроме одинокой супердержавы, которая была сама по себе. Оскорблённая до глубины души Акимера стала мстить раздавленной Лимонии, упрекая её в чёрной неблагодарности. Она мстила своими и чужими руками довольно долго – вплоть до теракта, который унёс в могилу тысячи людей, чуть не похоронил самого акимерзкого президента и всю Акимеру – в придачу. К этому времени, благодарение богу, Международная Организация, в основном, успела разобраться с бывшей Саювлогией – к удовлетворению всех заинтересованных сторон, которые пришли к закономерному выводу, что цивилизация – превыше всего, а бывшей Саювлогии хуже не будет. Хуже могло быть бывшему лидеру бывшей Саювлогии, суд над которым всё время откладывался; поэтому могло быть хуже, а могло быть и лучше, в зависимости от того, куда повернёт дышло мировой политики.

Оно повернуло в сторону Киара. И тут с Международной Организацией произошло что-то непонятное – она вдруг взбрыкнула, как необъезженная лошадь. Нет, сначала было всё привычно. Она твёрдо знала, что больше Акимеры и больше Лимонии ей следует бояться террористов. Теракт, унёсший жизни тысячи людей, потряс человечество. Кучка преступников, за которыми, без сомнения, стояли более страшные преступники, чуть не обезглавила Акимеру. Оправившись от первоначального испуга, потрясённая до основания супердержава бросилась на борьбу с терроризмом. Кто же, кроме террористов, мог против этого что-нибудь возразить? Акимера искала самого главного террориста. Почти нашла – в Ганафастине, но почти – не считается. Надо было продолжать поиски и борьбу. В длинном списке на очереди значился Киар. Барайская, а значит – террористическая, страна с подходящим для свержения режимом, к тому же – переполненная благословенной нефтью. Для соблюдения приличий Акимера нуждалась в поводе в виде ядерной программы, которую для неё должна была отыскать в Киаре Международная Организация. Цивилизованные и не совсем руководители, представленные в Международной Организации, ненавидели амбициозную Акимеру, при случае вставляли ей палки в колёса, но на крупные акции против неё никогда не решались. Претендовавшая на лунное господство супердержава рассчитывала на Международную Организацию, и та оправдала надежды – но только наполовину. Она не обеспечила Акимеру поводом для войны, но против самой войны ничего не имела. И Акимера, пренебрегая поводом, сделала первые военные пробы. Они оказались крайне неудачными – жертвами бомбардировок пали мирные жители. В политические разборки тут же вмешались журналисты, которые стали создавать лунное общественное мнение, неблагоприятное для Акимеры. Международной Организации не оставалось ничего другого, как присоединиться к нему в срочном порядке. Во всеобщей спешке всех опередил президент Цинафри. Он начал с отмежевания от Акимеры, продолжил развенчанием, а закончил яростным обличением. Разоблачать супердержаву было приятно и полезно, хотя небезопасно. Акимера стала срочно искать штрейкбрехеров и подтягивать войска к границам Киара. Она торопилась изо всех сил, потому что приближалась невыносимая для акимерзких военных жара. Разумеется, ей удалось расколоть возмущённое сообщество. Однако подавляющее большинство продолжало возмущаться. Под это возмущение выбившийся в лидеры президент Цинафри сумел присоединить к Объединённой Цивилизации ещё несколько стран. После чего он затаился в ожидании неминуемой расплаты. Но ему крупно повезло. Вопреки всему и вся, наперекор лунному общественному мнению, Акимера напала на Киар, довольно быстро одержала победу, а потом надолго завязла в чужой экономике и политике, так что ей было не до цинафрей. Эта война так бы и осталась проходным эпизодом в истории лунного человечества, если бы не водяная душа. Причём водяные здесь были ни при чём, при чём была их душа. Заразившись водяной душой, взвинченные и подстёганные собственной пропагандой лунные народы, как один великий народ, поднялись на защиту обиженного Киара. Они не могли больше выносить жестокостей и несправедливостей этого мира и были готовы умереть за светлое будущее чужих людей. Некоторые из них, например журналисты, так и поступили, не без помощи акимерзких военных. История человечества до сих пор не знала такого грандиозного порыва благородства. А ведь у народов с водяной душой были свои правительства, которые каждый день выходили на работу, где занимались политикой. Правительства были разные, и политика у них была разной. Но все они – по долгу службы и по человеческой природе – боялись Акимеры, террористов и … собственных народов. Одурманенные этим политическим букетом, правительства применили против народов грубую силу. Безоружные мужчины и хрупкие женщины противостояли вооружённым до зубов полицейским, страдая за счастье далёкого и чужого барайского народа. Впервые в лунной истории люди всего мира пренебрегли собой не ради меркантильных интересов, не ради несуществующих богов, а ради других людей, таких же лунатиков, как они сами. Ибо все жители Луны – лунатики; белые, чёрные, жёлтые, красные – они одиноки в этой неизведанной, беспредельной Вселенной; и кто же их защитит, кроме них самих? Правительства не могут; они существуют не для этого, а для профессионального долга. Полицейские и военные ненадёжны, потому что они подчиняются правительствам.

А вдруг на пределе этой беспредельной Вселенной живут какие-нибудь серо-буро-малиновые люди, ещё лучше, ещё благороднее, ещё возвышеннее? готовые, как один, отдать за лунатиков свою единственную, бесценную жизнь? Ау, люди! Нет даже эха в бесстрастной Вселенной. Три миллиона лет мы живём в гордом одиночестве. Мы так привыкли говорить: мы – это все лунатики, умершие, живые, ещё не родившиеся; мы ждём гостей из космоса, а они всё не прилетают. За три миллиона лет мы очень соскучились по себе подобным. Мы немного опасаемся: а вдруг они очень страшные? Но страх одиночества сильнее страха неизвестности. Мы пытаемся познать тех, кого никогда не видели, а может быть, никогда не увидим, потому что они не существуют во Вселенной. Давайте не будем рассчитывать на инопланетян, а только на собственные силы. Мы – это сила. Давайте хорошо относиться друг к другу, ведь мы же – хорошие люди. Давайте делиться друг с другом тем хорошим, что у нас есть. Кажется, это называется коммунизмом, но это не суть важно. Приходите ко мне в гости – на Луне меня все знают, – я отдам всё, что вам понравится. Если вы – хорошие люди, вы много не попросите, а я всё равно дам, слово чести, даже если мне будет очень жалко с этим расставаться. Хотите, я поделюсь с вами своей водяной душой? На нашей планете она в большой цене. Её не убудет, а, наоборот, прибудет; она растёт и становится лунным достоянием. Люди с водяной душой пока не смогли защитить Киар, но когда-нибудь они спасут мир, а может быть, всю Вселенную. Я хотела бы, чтобы среди спасителей было много водяных, гораздо больше, чем во время киаро-акимерзкой войны. Простите водяную нацию, за время социалистического тоталитаризма отвыкшую от политической активности. Правда, Переделка и Постпеределка разбудили политическое сознание народа, но недостаточно. Беда в том, что наша душа слабо откликается на политику, вернее, в тоталитарном государстве привыкла откликаться под руководством вышестоящих органов. За годы Переделки и Постпеределки она научилась самостоятельно реагировать на голодный желудок и вести нас на митинги и демонстрации. Но киарские желудки находятся на очень большом расстоянии от нашей души, и она на них не реагирует – даже под руководством вышестоящих органов.

Из органов ближе всего ей собственный желудок; даже такой вышестоящий орган, как мозг, ей не указ. Она отучилась верить органам, их убогой пропаганде; и президенту Нутипу пришлось очень сильно постараться, чтобы убедить несколько сот водяных, что они не хуже цивилизованных наций и поэтому тоже должны жертвовать собой ради светлого будущего Киара. Президент Нутип, в основном, убедил своих бывших сослуживцев, благодаря чему снискал славу прогрессивного и дальновидного политика; а большинство водяных остались при своей аполитичной душе. Она болит от чужого горя и томится несовершенством жизни, но к мировым войнам она равнодушна, потому что это – всего лишь политика.

3

Было время, когда водяная пролетарская душа реагировала на любую пролетарскую душу и стремилась с ней объединиться. К этому её призывали души Скарма и Нилена. Надо полагать, и сейчас призывают, только водяной пролетариат вместе со своей атеистической душой больше никому не верит. Линтас вытравил из пролетарской души всю веру, а последующие за ним доходяги закрепили содеянное. Линтас был одним из руководителей революции, но о-о-очень маленьким. Таких руководителей в партии Нилена было немало, и все они занимали свои места, как фигуры на шахматной доске. Играл, разумеется, Нилен, а фигуры подыгрывали. Во-первых, потому, что на доске господствовала добровольная диктатура, во-вторых, потому, что среди фигур не было ни одной пешки, а в-третьих, потому, что гроссмейстер всегда выигрывал. Какой бы крупной ни была политическая фигура, Нилен всё равно был крупнее, и фигура вынуждена была это признать. Самому гроссмейстеру гениальность была нужна, чтобы правильно разыгрывать политические партии; однако собственную партию он никогда не «разыгрывал». Он любил её, как невесту, потом – как жену, лелеял, берёг, защищал, учил, заботился о её здоровье. От его союза с партией родилась Великая Ноябрьская революция. Она действительно вызвала к жизни много хороших понятий и явлений, которые даже Линтас не смог сильно испортить. Обиженные и угнетённые жители Луны поверили в то, что они могут победить своих обидчиков и угнетателей. Зависимые люди становились свободными, и зависимые нации становились свободными, и зависимые страны становились свободными. А что же стало с Ноябрьской революцией? В общем то, что происходит со всеми революциями. Насилие порождает насилие, а оно – новое насилие. Конечно, рано или поздно оно должно затормозить и остановиться. В Лимонии насилие тормозило медленно и со скрипом. Оно поглотило вождя революции, руководителей революции, революционеров и львиную долю населения. Тем не менее было очень много людей, любивших революцию. Те из них, которые выжили, строили в Лимонии счастливую жизнь. Они были победителями; как из неисчерпаемого источника, черпали из революции силу, энергию, уверенность в себе. Другие, которые ненавидели революцию, убежали от неё в другие страны. Там они выживали, убивали, при случае, победителей, пачкали революцию, приспосабливались или ждали лучших времён. Некоторые не выдерживали, возвращались в Лимонию, опять же приспосабливались и под руководством Линтаса строили новую, счастливую жизнь, если, конечно, выживали в несчастливой.

В старой жизни под руководством Линтаса выжить было не так уж просто. После смерти Нилена Линтас, который назначил себя его преемником, стал избавляться от людей, мешавших ему осчастливить народ. Таких людей оказалось немало, и ему пришлось перебить половину населения так, что вторая половина этого не знала. Обе половины начали строительство ещё под руководством Нилена. В обеих половинах зачинщиком был пролетариат; ему помогали крестьяне и другие люди, которые любили светлое будущее. Нилен любил пролетариат и уважал народ. Пролетариат и народ это чувствовали и платили ему той же монетой. Все вместе они ненавидели царя, помещиков и капиталистов и, завладев страной, приступили к созданию рабоче-крестьянского государства без царя, помещиков и капиталистов. Нилен, выходец из дворянской семьи, по сути был больше рабочим и крестьянином, чем они сами. Кроме того, он был образованнейшим, умнейшим, культурнейшим человеком; высокопрофессиональным, самоотверженным революционером; решительным, находчивым и жёстким политиком. Линтас таким не был, но ему очень хотелось его заменить – и как можно скорее. Нилен ничего не мог поделать, потому что его убили враги. Другие руководители могли и пытались возражать – и их убил Линтас. Не всех – некоторых посадил в тюрьмы, но многих из них потом всё равно убил, предварительно заявив народу, что они сами этого хотели. Народ верил, он не мог не верить смертникам, которые убеждали его в своей вине. Кое-кто не хотел убеждать – их Линтас тоже убил, разумеется, чужими руками. Потом он убил тех, которые убили этих. Он долго не мог остановиться. Этому революционеру так понравилась революция, что он не хотел с ней расставаться. Вероятно, были и другие причины. Он убивал ради себя и ради государства; в какой-то момент разница исчезла, потому что он начал отождествлять себя с государством.

Это означает, что государство стало тоталитарным, да ещё с признаками восточной деспотии. Собственно говоря, оно до революций тоже было тоталитарным, но – без признаков. Признаки появились не от социализма, а от восточного происхождения коммунистического царя, который был лимонцем, но не был водяным. Он имел на это полное право, так как царская Лимония была империей. Она объединяла множество земель и наций, среди которых имперской была нация водяных – со всеми вытекающими из этого преимуществами. Водяному Нилену повезло – насколько может повезти гениальному революционеру, а зиргуну Линтасу не повезло – насколько может не повезти выскочке и мяснику. Но он не отчаивался, он решил исправить историческую несправедливость. В свою столицу он нагнал много зиргунов, чтобы они создавали национальный колорит. Не все зиргуны прониклись величием нового вождя – их пришлось убить. Боже правый, кого только не пришлось убить! Водяных, которые, как бывшие имперцы, представляли особую опасность; революционеров, которые, как бывшие товарищи, представляли не меньшую опасность; рабочих и крестьян, строивших рабоче-крестьянское государство и представлявших постоянную опасность; разных людей на всякий случай; друзей и знакомых, знавших слишком много; их родственников, которые могли за них отомстить; друзей, знакомых и родственников их друзей, знакомых и родственников, которые внушали страх, граничащий с шизофренией.

4

После того, как Линтас всех поубивал, выяснилось, что он создал тоталитарную страну.

А что было делать? Народ, только что сбросивший с трона царя, просто не потерпел бы другого. Линтас хотел быть, как Нилен, но на него не потянул; пришлось стать коммунистическим царём. Это вождь обязан быть гениальным, а царь имеет право быть полуумным, полуобразованным, полукультурным получеловеком. И вообще кто сказал, что рабоче-крестьянское государство лучше тоталитарного? В принципе, царская Лимония была неплохая, только с крупным изъяном – в ней отсутствовал коммунизм. Стоило свергнуть Ликойана II, чтобы его место занял Линтас, потому что дворянско-буржуазный царь не хотел коммунизма, а коммунистический царь – очень хочет. Он ведь не для себя старается, у него всё есть, хотя ему ничего не надо; он старается для счастья лимонного пролетариата. А пролетариат сопротивляется счастью, и ни он один; он, видите ли, хочет управлять страной вместе с крестьянами – так его учил Нилен. А разве Линтас против? Пусть управляет, во всём соглашаясь с Линтасом. Разве не этого хотел бывший вождь Нилен? Именно этого, только Линтаса не учёл – и в этом была его ошибка. А Линтас себя учёл, он готов признать, что в коммунизме Нилен разбирался лучше его; зато он лучше разбирается в жизни. Спасаясь от тюрем и ссылок, Нилен много лет прожил за границей, а Линтас, когда не сидел, всё время вращался в гуще народных масс. Кто лучше его может знать, что этим негодяям и мерзавцам нужно для счастья? Чтобы осчастливить, приходится их много обманывать. Но тут уж ничего не поделаешь, сами напросились. Не могут забыть своего Нилена – приходится выдавать себя за его преемника; желают управлять государством – приходится делать вид, что это они управляют под его мудрым руководством; хотят жить в могучей стране – а он и сам не прочь; все, как один, ударились в просвещение – ему тоже не мешает подучиться; мечтают о бесплатной жизни – и он мечтает, разве он не коммунист? Разве он злодей какой-нибудь? Разве он не хочет процветания для своей собственной страны и своего собственного народа? Ну, конечно, хочет, только не для всего. Всего народа слишком много; непонятно, как Нилен с ним управлялся? Ведь на всех не хватит процветания! На половину должно хватить, на ту самую, которая верит в коммунистического царя, принимая его за вождя, или делает вид, чтобы не попасть во вторую половину. Вторая половина не достойна коммунистического процветания, пусть посидит в тюрьмах и поработает в лагерях; а если не любит коммунизм и не хочет на него работать – то можно и в расход пустить. Так даже лучше. Меньше народа – больше добра и меньше риска. Как Нилен его не боялся?

Все боятся, и Линтас тоже, как любой опытный руководитель. Только народ этого не знает, он не должен знать лишнее. А «лишнего» было очень много. Армия пропагандистов работала в поте лица, чтобы скрыть лишнее за горами непроходимой лжи. Чего только не напридумали! Разнообразные социализмы, контрасты капитализма, единство ниленизма-линтасизма… Особенно тяжело пришлось с врагами народа – тут нужен был глаз да глаз. Грань между героями и врагами практически стёрлась. Прозеваешь тот момент, когда герой стал врагом, а враг – героем, – и сам окажешься среди врагов – в тюрьмах, лагерях или на том свете.

Прожорливая революция питается людьми – это давно известно, но знание не останавливает людей, которым она нужна. В 17-ом году революция была нужна пролетариату. Он предпочитал кормить её своими врагами, но и сам частенько попадал в её пасть. Что думал пролетариат о насилии? В общем-то его никто не спрашивал. Да он и не смог бы внятно ответить на этот философский вопрос, потому что в 17-ом году он был поголовно неграмотным. За него отвечала интеллигенция – а она за всех отвечает, потому что постоянно суёт свой нос туда, куда её не просят. Не вся, только самая интеллигентная. В те годы она отвечала чуть ли не за всю Луну, так как вся планета погрязла в насилии. Перед революциями была мировая война, которая приучила людей к насилию. Оказывается, нас можно приучить к убийствам – и это очень страшно и опасно. Два изумительных лунных писателя не на шутку испугались за человечество. Один из них – водяной писатель Рийгокь, другой – цинафрийский писатель Лалнор, – которые не могли молчать. Они доверились друг другу, излили на бумагу свои опасения, гнев, предвидение; однако их предостережения прозвучали, как глас вопиющего в пустыне. Нет, пролетариат относился к Рийгокю очень хорошо, как к родному, пролетарскому писателю, но прислушивался только к Нилену и к самому себе. Благодаря революции, он возвысился над собой, воспарил к высокой мечте и под руководством Нилена начал по-своему обустраивать своё государство. И здесь он готов был жертвовать собой – лишь бы получилось, он был счастлив сознанием своей великой миссии. Нилена убили – пролетариат сжал зубы и достойно пережил трагедию. Линтас заверил пролетариат, что сумеет заменить вождя; но коварный зиргун всех обманул, даже самого себя. Он жаждал власти над народом, которого боялся, как огня, и в безумном страхе косил его, как сорную траву. Обманутый и обескровленный, неиссякаемый пролетариат продолжал строить социализм. Так что же всё-таки получилось? Очень просто: у Линтаса – тоталитаризм, а у пролетариата – социализм. Мировая буржуазия, по понятным причинам ненавидевшая Линтаса, пролетариат и социализм вместе взятых, не вдаваясь в подробности, назвала этот строй коммунизмом. Но до коммунизма было ещё далеко. Лимонный народ, образовываясь и развиваясь, растил человека, который должен был отделить зёрна от плевел, а социализм – от тоталитаризма. Вместе с народом образовалась и развивалась великая страна, очень быстро превращавшаяся в супердержаву. Когда в былые времена Лимония была великой супердержавой? Да никогда.

5

В общем и целом она не жаловалась на отсталость; как и все, двигалась вперёд; кое в чём опережала варварскую Певору, пока на неё не напали артато-гноломы. Они предварительно захватили полмира – и выдохлись в большой Лимонии, с её пресловутыми плохими дорогами и героическим сопротивлением. Дальше в Певору артато-гноломы не пошли, а из Лимонии пили соки два столетия. Пока Лимония зализывала раны, Певора успешно развивалась. Ей стало скучно одной, и любопытство завело её на край Луны, где оказалась Акимера. Как и подобает варварам, певорейцы извели львиную долю аборигенов, а их богатства присвоили себе. Добра оказалось очень много; хватило и тем, кто остался в Акимере, и тем, кто вернулся на родину. Разбогатевшая Певора ускорила своё развитие, Лимония от неё явно отстала. Но лимонцы не собирались мириться со своим положением, они стали искать выход. Резкий скачок удалось совершить Каменному царю. Так его прозвали, вероятно, за то, что он создал себе памятник из камня – новую столицу Лимонии Каменногорск. Каменный царь просто заставил Певору поделиться с Лимонией певорейским развитием. Бывшие варвары, превратившиеся в просвещённых певорейцев, не пожалели для отсталой страны своего образа жизни, тем более что водяной царь ничего не имел против.

Хорошо это или плохо? И хорошо, и плохо. Было бы идеально, если бы удалось найти золотую середину, но никто не знает, где её искать. Откровенно говоря, это не первый и не последний случай в истории человечества. Зачастую вместе с прогрессом отсталые народы перенимают у передовых их образ жизни и мыслей. Хотя известны и другие случаи. Это было очень давно. Тогда люди тоже воевали, потому что они всегда воевали, грозясь уничтожить друг друга, то есть самих себя. Древний Мри воевал с Древней Циергей – с переменным успехом. В глазах Циерги Мри был варварским государством. В конце концов варвары одержали победу над цивилизацией, взяли её себе и стали цивилизованными. Циергиских богов они переделали в мриских, а некоторым даже изменили пол, чтобы их никто не узнал. Другими словами, Древний Мри подмял под себя чужую цивилизацию, и получилась циергиская цивилизация с мриским человеческим лицом. Через несколько тысячелетий выяснилось, что оба государства были великими и у них есть чему поучиться потомкам. Таким образом, потомкам пришлось изучать одного и того же бога два раза, так как он приобрёл двойную национальность. Но это, скорее, исключение из правил. История привыкла к двум альтернативам: или прогресс приспосабливает к себе отсталость, или отсталость уничтожает прогресс.

Чтобы Певора не заблудилась, Каменный царь прорубил в неё большую арку. Без сомнения, арка лучше «железного занавеса»; и это похвально, когда народы знают, где им следует общаться. Хорошо, когда через арку они обмениваются своими лучшими достижениями; а если пытаются подбросить друг другу свои худшие недостатки? Высокообразованный, талантливый, но грубый и неотёсанный Каменный царь не всегда отличал достижения от недостатков – и в Лимонию хлынули издержки цивилизации. Одним издержки понравились, другим понравилась цивилизация, третьи возненавидели цивилизацию вместе с её издержками. Но Каменного царя мнение народа не интересовало – он был прогрессивный деспот. Пропагандистов Каменный царь не держал, поэтому пропустил в историю много правды о себе и о своём времени. Тем не менее он воспринимается потомками как положительный исторический персонаж, который много сделал для Лимонии. Особенно по вкусу он пришёлся демократам за то, что прорубил арку, через которую они гурьбой бегают в вожделенную Певору. А те, которые по недоразумению остались на родине, тащат через арку всё, за что могут уцепиться, и живут себе припеваючи в певроремонте, для которого наворовали предостаточно денег. Впрочем, к другим царям они тоже хорошо относятся, особенно к последнему, Ликойану II, который от всех пострадал, но больше всего – от коммунистов, которые его убили. Создаётся впечатление, что всё, что делали коммунисты, они делали целенаправленно для демократов, которые отменили всё, что до них делали коммунисты, и стали делать с точностью до наоборот. Ликойана они возвели в ранг святого за то, что он пострадал от коммунистов. Кажется, это было его единственное достоинство. В Лимонии были другие убитые цари, но они пострадали не от коммунистов, поэтому на святых не тянули. Впрочем, они и не были святыми, они были лимонными царями, и каждый, в меру сил и способностей, исполнял свои царские обязанности. У них не получалось так эффективно, как у Каменного царя, больше таких рывков Лимония не делала. Тем не менее она старалась не отставать от Певоры, и ей это удавалось. Всегда выручал талантливый народ. Он дал миру блестящих учёных, мореплавателей, военных, художников, писателей. Это при всём при том, что огромная масса народа была безграмотна. Подавляющее меньшинство жило благополучно за счёт «тёмной» массы – как в Лимонии, так и в других странах. Но масса считала себя людьми. Обездоленные и униженные люди, не желавшие мириться с положением дойных коров, шли долго и тяжело от победы к победе, преодолевая рабство, уничижение, страх, бедность, обречённость, ничтожность, безграмотность. В 1905-ом году они предприняли очень серьёзную попытку освобождения через революцию, но она не удалась. Они пошли дальше – и дошли до первой мировой войны 14-го года. Ликойан II послал свой народ на мировую бойню, разве мог он отстать от Певоры? Под флагом патриотизма тысячи людей гибли за передел Луны, который им был совершенно не нужен. В этой войне патриотизмом прикрывались все страны, но Лимонии он был особенно дорог. Огромная империя держалась на боге, царе и патриотизме, как Луна на трёх китах. Водяные привыкли любить своё Отечество; если чужой хотел попасть в привилегированные имперцы, он должен был стать водяным. Остальные народы жили в национальных окраинах, пользовались всеми правами порабощённых народов, любили, что хотели, если, конечно, их чувства не мешали водяному царю. И вдруг в Лимонии нашлась партия, осудившая патриотизм, посылавший людей на бессмысленную смерть. Это была партия Нилена, повсюду искавшая повод для долгожданной революции. Она выиграла у Ликойана II революцию и войну, обескровив агонизирующую власть. Впрочем, кто кого обескровил? Кто же всё-таки виноват?

Как любят в Лимонии этот вопрос, на который никто не знает ответа! Безрассудно благородный водяной народ во всех мировых грехах всегда готов обвинить самого себя, возможно, ещё и потому, что весь народ наказать невозможно. А может быть, виновата история, которую тоже невозможно наказать? А может быть, никто не виноват, потому что так должно быть, потому что иначе быть не может, и тогда это – хорошо? Неужели это хорошо? Никчёмный царь всем проиграл войну – с вытекающими из этого последствиями; война довела до ручки народ, у которого лопнуло терпение, – у того народа, который остался в живых; отчаянный народ вооружился партией Нилена, которая вовремя подвернулась под руку, всегда готовая к революции; партия Нилена с помощью народа приступила к строительству принципиально новой страны – на месте абсолютной разрухи, то есть на пустом месте, предварительно избавившись от всего, что мешало строительству новой жизни. Ещё один вечный вопрос: что такое это «всё» и как от него избавиться? Кто бы на него ответил?

Партия Нилена оказалась лицом к лицу с незаконченной мировой войной, которую Ликойан II с треском проиграл; с родным народом, обнищавшим и обозлённым до беспредела, который несколько лет войны приучили к насилию; с яростным врагом, терявшим своё благополучие и благосостояние, то есть всё, то есть смысл жизни, то есть саму жизнь. Вопреки всему, расправившись со старой властью, новая власть начала создавать новое общество, убрав с дороги всё, что мешало, и даже намного более всего. Она не дотянула до восьмидесятилетия, потому что сама себя уничтожила. Власть называлась рабоче-крестьянской, но на самом деле она таковой не являлась, потому что Линтас выхолостил её суть, заменив народную власть тоталитарной, то есть властью коммунистического царя, так называемого ксегена. За семьдесят лет ксегенская власть возвела на месте разрухи великую супердержаву – со всеми вытекающими лимонными и лунными последствиями. Она выучила неграмотную страну, состоявшую, в основном, из крестьян и рабочих; воздвигла высококачественную образовательную систему и всеобъемлющее здравоохранение; раскрепостила женщин, которые с энтузиазмом бросились в исконно «мужские» дела; построила мощную промышленность и мощное сельское хозяйство; защитила себя лучшим в мире оружием; воспитала непобедимый народ, который во вторую мировую войну спас от фашизма себя и весь мир; первой преодолела земное притяжение; создала прочную систему социальной защиты под названием «уверенность в завтрашнем дне» и высокую степень безопасности; вынянчила великое ксегенское искусство и литературу; распространила ксегенскую власть на другие страны, объединив их в так называемый «социалистический лагерь» – в противовес капиталистическому; начала осуществлять мечту революционных рабочих и крестьян о бесплатной жизни. Она заразила ксегенской идеологией полмира, а вторая половина, сохранившая своё здоровье, не собиралась с этим мириться. Здоровый капитализм отгородился от заразного социализма сразу же после Ноябрьской революции. Нилен понимал, что для опасного государства очень опасно находиться в изоляции от всего мира, и ему удалось пробить брешь в глухой ограде. Но по-настоящему опасной для капиталистического мира Лимония стала после второй мировой войны, которую она выиграла у фашистской Миянгеры.

Фашистская война была очень страшной. Миянгера поработила полмира и стала резать людей, как скот. В её коллекции не хватало чужеродной и притягательной Лимонии, на которую она напала самонадеянно и необдуманно в 1941 году. Окружённая враждебным капитализмом Лимония давно готовилась к обороне, хотя юной стране, строившей светлое будущее, война была противопоказана. В надежде избежать нападения Миянгеры или хотя бы его оттянуть Линтас заигрывал с фашистским лидером Лертигом. Но он перехитрил самого себя, поэтому Лертигу нетрудно было его перехитрить. Комичный и страшненький главный фашист, облапошивший весь цивилизованный мир, не сомневался в молниеносном успехе. Но он не знал, что в новой Лимонии новые люди стали непобедимыми. Это был удивительный народ, самозабвенно любивший свою новую страну и яростно ненавидевший бесчеловечный фашизм. Только в страшном сне ему могли присниться демократы, которые через пятьдесят лет с удовольствием полезут в клоаку в надежде отыскать сходство между фашистской Миянгерой и ксегенской Лимонией, между Лертигом и Линтасом. В чём же было это сходство? Может быть, в том, что Лертиг целенаправленно уничтожал чужие народы, а Линтас – свой собственный? А почему бы не сравнить Лертига с Наполеоном Бонапартом, Юлием Цезарем, Александром Македонским, которые тоже напали на многие страны, мечтая завоевать весь мир? Тогда главный фашист попадёт в историческую когорту выдающихся мужей и военачальников. Впрочем, и тут не всё так гладко, ибо в истории Луны Наполеон занимает, скорее, промежуточное положение – между блестящим полководцем и вероломным узурпатором. Кстати сказать, Линтас не нападал на многие страны с целью завоевать весь мир. Может быть, Лимония и Миянгера имели тождественное государственное устройство? Неужели Миянгера строила социализм? Миянгерский капитализм не являлся ни тоталитарным, ни развитым, ни недоразвитым социализмом, ни даже общенародным государством. Миянгера была капиталистической страной с реальной выборной системой, в которой народ недальновидно избрал себе фашистского лидера, заразившего фашизмом всю нацию. Линтаса в реальной действительности невозможно было ни избрать, ни переизбрать, потому что он был коммунистическим царём. Выходит, Линтас – ещё больший диктатор, чем Лертиг? Значит, он – ещё хуже фашиста? Действительно, какой лунный диктатор лучше или хуже другого? Возможно, Цезарь, или Македонский, или Наполеон? – все они были диктаторами. Нет, они вне игры, они выдающиеся военачальники. А разве Лертиг не выдающийся военачальник? Возможно, Каменный царь? – ещё тот диктатор. Боже упаси! Он прогрессивный правитель и тоже выдающийся.

Очень сложно разложить диктаторов по полочкам, тем более что на Луне их было и есть видимо-невидимо. Нередко очень трудно отличить диктатора от недиктатора. Вот, например, Нилен: он – кто? Демократы уверяют, что он – диктатор, потому что устроил в партии – партийную диктатуру, а в стране – пролетарскую. А коммунисты утверждают, что он – любимый вождь и учитель, надежда всего лунного человечества. Был ли Линтас диктатором? Без сомнения, был – как самодержец, сосредоточивший в своих руках неограниченную власть над страной и над народом. Был ли он любимым вождём и учителем? Боже мой, кем он только не был! Даже «отцом народов» и «другом физкультурников» – в соответствии со своей разыгравшейся фантазией полуобразованного и совсем не культурного человека. Его отеческие чувства и дружеские намерения внушала вся лимонная пропаганда с раннего утра и до позднего вечера. Тех, кто не верил громогласно, вождь и учитель убивал или отправлял в места не столь отдалённые; тех, кто не верил молча, он беспокоил время от времени; а тех, кто верил громогласно, – награждал по заслугам. История умалчивает о том, кто из почитателей «друга физкультурников» был искренен в своей привязанности. Наверняка всеохватывающая и всепроникающая линтасская пропаганда одурманила немало полуграмотных и полукультурных мозгов. Чем она их запудрила? Любовью к диктатуре, то есть тоталитаризмом. Но тоталитаризм – это далеко не фашизм, а фашизм – далеко не всегда тоталитаризм. Если бы лимонцы сороковых знали, что их «продвинутые» внуки станут сравнивать их с фашистами, они бы, наверное, не стали рожать детей – те, которые выжили в борьбе с миянгерским фашизмом.

6

Что же это был за народ – лимонцы сороковых годов XX столетия? Невиданное и неслыханное сообщество людей, живших в пределах одного государства. В нём больше не было привилегированной, то есть имперской, нации. Между тем в Лимонии насчитывались сотни наций, которые все были равны перед коммунистическим монархом. Лукавый «отец народов», выделяя бывшую имперскую нацию – водяных, сам себя называл «водяным» – правда, с сильным зиргунским акцентом. На деле он благоволил к родной зиргунской нации, к той её части, которая принимала его за великого; окружил себя зиргунами; наводнил ими лимонную столицу, искусство, культуру – вообще всё, что мог наводнить. Впрочем, он старался не только для своего маленького, но гордого народа, а для всех многочисленных народов, населявших необъятную Лимонию.

В новую жизнь разные лимонные народы вступили по-разному: каждый – со своим историческим багажом. У одних этот багаж был цивилизованным, у других – средневековым, а у третьих – пещерным. В новой стране новые люди должны были стать одинаково цивилизованными. В царской Лимонии, которая переводилась, как «страна водяных», водяные были имперцами. Лимонный царь, который сам был водяным, ориентировался на свою нацию; другие нации при лимонном царе жили так же, как жили до него, – царь им не мешал, но и не помогал. Лимония была мягкой империей; нацмены имели право жить, как привыкли: южные народы – в средневековье, а северные – в обнимку с белыми медведями. Самой цивилизованной была, естественно, водяная нация. По замыслу новой власти, которая ориентировалась не на водяных, а на угнетённое человечество, бывшие имперцы обязаны были поделиться с нуждающимися своей цивилизацией, умом, опытом, талантом. Неиссякаемая нация, сильно поредевшая и обедневшая после революций и войн, порастерявшая своё просвещённое и культурное достояние, со счастливой улыбкой легла на социалистический алтарь – под звуки хвалебной линтасской пропаганды и атеистических псалмов. Водяной пролетариат, превратившийся в героический символ революции, готов был потом и кровью доказывать своё высокое предназначение – открыть дорогу в коммунистическое счастье для всего братского лунного пролетариата.

У пролетариата нет национальности, потому что мир делится не на нации, а на пролетариат и буржуазию, которую надо победить. По дороге к победе попадается кто-то ещё, с которым приходится считаться. У этих «лишних» людей, выпавших за рамки коммунистического учения, естественно, нет пролетарской сознательности; их необходимо просветить и, слившись со всем лунным пролетариатом, рвануть в невозможное счастье, прихватив с собой все несознательные, но достойные элементы. Такова лунная миссия водяного пролетарского мессии.

Он всё время мешал ксегену строить тоталитарное государство, никак не хотел понять, что на Луне не может быть двух мессий. Казалось, Линтас смирился со статусом – кво: наследник Нилена строил тоталитарное государство, а ученик Нилена – коммунистическое. Водяной пролетариат всё больше сливался с лимонными рабочими и с лимонными «лишними» людьми; растворялся в них, неся в лимонные массы свои знания, опыт и энтузиазм. В конце концов интригану, фарисею и убийце Линтасу удалось приспособить водяной пролетарский раствор к своему тоталитарному государству. Низвергнутый мессия занял почётное место застрельщика и вперёдсмотрящего, а вместе с ним – вся водяная нация, ядром которой он являлся в ксегенском государстве. Ксегенская Лимония жила не для водяной нации, а за счёт водяной нации, другими словами, страна перестала быть империей.

Не будем жалеть водяных, тем более что бывшая имперская нация ощущала себя не жалкой, а великой и счастливой строительницей коммунизма, пока не раскусила обман. Лучше послушаем демократов с водяной душой, которые нашли другой объект для жалости и защиты. Конечно же, это ейверы – вечно обиженная нация. Логика у демократов всё та же – сногсшибательная: раз Лертиг целенаправленно истреблял ейверов в печах, душегубках и концлагерях, значит, Линтас – такой же фашист. Но ксеген не уничтожал целенаправленно ейверскую нацию. Он запугивал все лимонные народы, чтобы боялись, любили и уважали, чтобы не мешали создавать тоталитарную страну, а, наоборот, помогали. Испытывал ли он ненависть к какой-нибудь нации? Кто его знает? Он прятал глубоко в себе свои чувства, а вот страх постоянно выходил наружу. «Отец народов» погубил столько людей, что ему было, кого и чего бояться. Он царствовал тридцать лет, его патологический страх всё больше граничил с шизофренией; и под конец жизни, пугая всю страну, он сам напугался насмерть. Больной ксеген, следуя своей особенной логике, вместо того, чтобы лечиться, расправлялся с врачами – по сложившейся у него привычке. Случайно или не случайно врачи оказались ейверами? Не исключено, что хитроумный политик решил сыграть на обывательских чувствах лимонцев, которые недолюбливали ейверов, как, впрочем, остальные жители Луны.

В глазах мировой общественности каждая значимая нация имеет свой обывательский и исторический облик. Например, цинафрийцы-лягушатники, алияитцы-макаронники, водяные – пьяницы, а ейверы-бесстыжие приспособленцы. Насколько этот облик соответствует действительности? Настолько, насколько прав обыватель. Это – обывательский облик. В глазах лунных обывателей ейверы – бессовестные ростовщики, способные выжимать деньги из любой ситуации. Исторический облик наций – гораздо сложнее и, как правило, намного положительнее. Правда, ейверам и тут не повезло. Они умудрились предать своего соотечественника Христа, который после смерти стал любимым богом лунатиков.

Христианская церковь не могла простить это ейверам две тысячи лет; а вместе с ней – многочисленные нации, поклонявшиеся Христу. В этих невероятных исторических условиях ейверы выжили, пройдя небывалый естественный отбор. Как всем остальным лунатикам, ейверам хотелось жить, и жить – хорошо, а для этого подходили все разрешённые средства. Как ни странно, ейверам нередко удавалось жить хорошо; они не церемонились с людьми, которые с ними не церемонились. Выживая, ейверы боролись, приспосабливались и снова боролись. Естественный отбор выдерживали самые сильные, хитрые и талантливые. Они приспосабливались и боролись на всей Луне, в том числе – в партии Нилена. Партия была радикальной, она собрала самых обиженных и угнетённых. В имперской Лимонии ейверы были самыми обиженными и угнетёнными. Для них светская власть придумала черту оседлости, чтобы, как собакам, указать на место; а церковная власть, слившаяся со светской, периодически устраивала погромы, чтобы отомстить за погубленного Христа, который не стал бы богом, если бы не умер.

У партии Нилена был другой бог – пролетариат, а значит, она не делила людей по национальному признаку. В ней было много обиженных ейверов, немало представителей разных народностей, также обиженных имперской властью. Их всех собрал под своё крыло водяной имперец Нилен. Среди них был недоучивший Христа Линтас, объегоривший даже ейверов. Избавиться от Нилена властолюбивому зиргуну помогли враги партии. Но впереди было очень много работы по созданию нового тоталитарного государства. Ему мешали водяные – великая имперская нация; пролетариат, возомнивший себя мессией; партия, не признававшая зарвавшегося выскочку; короче говоря, ему все мешали. Но не мог же он, право слово, уничтожить всех; кем бы он тогда руководил? Пришлось убивать выборочно: одних – больше, других – меньше. Кому досталось больше других – сказать трудно, тем более что Линтас не был заинтересован в статистике. Одно очевидно: тем, кого ксеген боялся больше других. Может быть, это ейверы? О коварстве и вероломстве ейверов, которые расправились с самим Христом, недоучившийся богослов узнал ещё на ученической скамье. Позже он убедился в этом на собственном опыте, когда вступил в партию Нилена. Хотя Нилена ейверы слушались, признавая его превосходство, Линтасу они уступать не собирались. Претендуя на авторитет и влияние, они для начала выбили себе преимущества под национальную убогость и угнетённость, получая привилегии в то время, как водяные их лишались. Для Линтаса ейверские карьеристы представляли большую опасность. А разве меньшую опасность представляли зиргуны? Неужели он меньше боялся водяных, которые теряли всё под громкие крики о том, что они приобретают весь мир? Так кто же всё-таки больше всех пострадал от Линтаса?

Милые мои! «Сочтёмся славою, ведь мы свои же люди, пускай нам общим памятником будет» неприятие всех тоталитаризмов и деспотий. Я беру на себя смелость в начале XXI века выступать от имени водяной нации, которая ни на кого не обижается, кроме Линтаса, и то – не за себя, а за другие народы. Великой нации не пристало обижаться, ныть и скулить; ей пристало действовать и бороться. За что? За государство. Против чего? Против государства. Государство – своеобразный аппарат, аппарат власти, защиты и насилия. Он создан людьми, чтобы над ними властвовать, их защищать и насиловать. Он властвует всегда, защищает в соответствии со своими интересами, а насилует, чтобы свои интересы защитить от людей, которые его создали. В государстве жить тяжело, но без государства жить невозможно. Мы обречены жить в государстве и подвергаться его насилию, когда его интересы не совпадают с нашими. Для этого государство располагает армией, полицией – всеми силовыми структурами. Но ни в коем случае нельзя забывать: государство нас насилует в такой степени, в какой мы это ему позволяем. Государство и Родина – не одно и то же. Государство приходится терпеть, Родину нельзя не любить. Родиной может быть двор, улица, город, страна, планета и даже – вся Вселенная. Водяные всегда любили свою Родину. В сороковые годы XX столетия для них Родиной была ксегенская Лимония. В ксегенской Лимонии водяная нация стала терять своеобразие; она цементировала собой все нации ксегенского государства, превращая это уникальное сообщество в так называемое общенародное государство во главе с коммунистическим государем. К этому времени в Лимонии подросло молодое поколение новых людей, с молоком матери всосавших ксегенскую пропаганду, потому что другой пропаганды они не знали. Подобно своим родителям, они беззаветно любили своё сообщество, свою Лимонию, своего лимонного государя и своё светлое будущее, которое было не за горами. Необъятная любовь и потрясающие успехи нового государства вселяли в ксегенский народ оптимизм, уверенность в своих силах, энтузиазм, святую атеистическую веру в неминуемую победу. Несмотря ни на что, это был народ – победитель. Он раздавил фашизм и привёл в восхищение весь мир. Авторитет Лимонии и ксегенской власти непомерно вырос на Луне. Линтас моментально этим воспользовался и помог ряду лунных стран сориентироваться в нужном политическом направлении. Благодарные народы, освобождённые Лимонией от бесчеловечного фашизма, полагали, что выбрали социализм гениального Нилена, но это был тоталитарный линтасский социализм. Некоторым вновь испечённым ксегенам очень понравилась их власть, и они служили ей верой и правдой до самого конца социалистического лагеря. Другие начали потихоньку разочаровываться, тяготиться навязанным лимонным лидерством – их грубо возвращал на место сначала Линтас, затем другие лимонные ксегены, пришедшие ему на смену.

Такая перспектива привела в ужас не поддавшиеся страны, и они начали скрупулёзную борьбу за родной капитализм, получившую название «холодной войны». Для начала они возвели «железный занавес» между капитализмом и социализмом. Капитализма Линтас не боялся – он без промедления принял вызов. Казалось, ему даже понравился «железный занавес», за который можно было прятаться самому и прятать свой народ, который был опаснее лунного капитализма. Кто мог предвидеть, как поведёт себя народ-победитель, узнавший правду о своём коммунистическом идоле? Но правда была скрыта за семью лимонными печатями, а лунные капиталисты ещё не нащупали слабое место своего идеологического противника. Пока капиталисты выбирались из военных руин и думали, как им бороться с коммунизмом, Линтас обуздывал лимонный народ, который начал приходить в себя после ужаса войны и счастья победы. У ксегенского народа был непочатый край работы: надо было восстановить разрушенную страну, помочь новым социалистическим друзьям, пережить горе потерь, зарубцевать военные раны, обустроиться и под руководством Линтаса продолжить строительство счастливого коммунизма. Коммунистический горный орёл с высоты своего полёта зорко следил за своим ксегенским народом. Время от времени он камнем падал вниз и отлавливал самых ретивых строителей коммунизма. Но его силы были уже на исходе. Лечить коммунистического «орла» капиталисты не собирались, а лечиться у своих «орлят» он смертельно боялся. Страх кончился, когда наступила смерть.

После смерти запуганного тирана началась возня за власть. Вместе с победителем выигрывала или проигрывала страна. Она выиграла – но только наполовину. Власть захватил противник репрессий – неграмотный и некультурный Вёрщух, состоявший при Линтасе внештатным плясуном. Оправившись от страха перед трупом хозяина, низкорослый и лысенький вождь бросился очищаться от круговой поруки и отмываться от невинной крови. Он подновлял тоталитарное государство, грозил кулаком Акимере, стучал туфлей в Международной Организации, засеивал кукурузой все поля и огороды. Но это ещё не всё. Вождь новой формации определил точную дату наступления коммунизма, чтобы светлое будущее не ошиблось. Разоблачения Вёрщуха вызвали у народа кошмарный ужас, а его метания – недоумение и смех. Рубаха-вождь будоражил страну недолго, его остановил очередной вождь – более грамотный и культурный, степенный Жевберн, пришедший к власти в результате дворцового переворота. Он положил конец метаниям и разоблачениям, однако возврата к репрессиям не было и быть не могло – хорошо постарался чудаковатый Вёрщух. Умелый интриган Жевберн воцарился надолго, абсолютная коммунистическая монархия постепенно уступала место конституционной монархии. Между тем страна продолжала развиваться по хорошо накатанной колее, превращаясь в великую мировую супердержаву. Она осваивала космос и осуществляла грандиозное строительство, придумывала фантастическое оружие и помогала «братским» странам и народам.

Напрашивается вопрос: каким образом страна могла мощно развиваться при таких руководителях? Господи благослови! А когда Лимонии вообще везло на руководителей? Ну, очень редко. Из этой констатации вытекает ещё один вопрос: в какой степени монархи являются руководителями государства? Вероятно, в разной степени, это зависит от монархов и от монархий. Ксегенское государство было особой монархией. Аппарат государственного руководства создавался гениальным Ниленом – не для монархической власти, а для власти рабочих и крестьян. Выдающемуся деспоту Линтасу удалось, выхолостив управленческие структуры, превратить рабоче-крестьянскую власть – в монархическую. Вёрщух и Жевберн были гораздо менее гениальными и выдающимися. Чтобы разбираться в политических тонкостях, пришлось бы очень много читать, а они с трудом читали только свои речи, да и то – написанные ксегенскими пропагандистами. Изменить политические структуры – им даже в голову не приходило; они только корректировали политику, экономику и идеологию – в соответствии со своим временем, своими взглядами и своей личностью. Политический, экономический и идеологический задел был дан на много лет вперёд, но – не навсегда. Разумеется, он нуждался в периодическом реформировании, в то время как «отцы реформ» – наследники ксегенского престола – с трудом выговаривали это чуждое словообразование. Пока они чудили и читали по бумажке, жёстко централизованный государственный аппарат руководил необъятной страной. А состоял он, между прочим, из честолюбивых ксегенских граждан, которые пролезли в процветающую номенклатуру и продолжали лезть из кожи вон, чтобы жить в ней при настоящем коммунизме, тогда как весь остальной ксегенский народ жил при коммунизме недоразвитом.

7

Как же ему жилось при этом странном жевбернском социализме? Да хорошо жилось, но он, естественно, хотел жить ещё лучше, тем более что за «железным занавесом» был образец для сравнения. Народ считал, что имел на это полное право, потому что социализм – развитой, и он – развитой. На самом деле, лимонный народ сильно изменился. За послевоенные годы выросло новейшее молодое поколение, которое слыхом не слыхивало ни про какие репрессии, видом не видывало никакого другого режима, кроме ксегенского. Впрочем, старшие поколения тоже подзабыли линтасские репрессии и приучились считать ксегенский режим самым справедливым на Луне. Для этого у них было много оснований: бесплатное очень хорошее образование и бесплатное неплохое здравоохранение, доступная культура и отдых, гарантированные работа, пенсия, крыша над головой. Власть не обижала тех, кто ей подчинялся, и заботилась о законопослушных гражданах, как о любимых детях.

Сложнее дело обстояло с непослушными гражданами, которые не желали жить по законам тоталитарного государства.

В каждом государстве, как известно, есть люди, которые противоречат власти. В результате возникает конфликт, который здоровая власть пытается поскорее разрешить. Здоровая капиталистическая власть разрешает своим несогласным гражданам подавать на неё в суд, устраивать митинги, демонстрации и забастовки. В ходе выяснения отношений некоторые несогласные успокаиваются и становятся согласными. Другие продолжают конфликтовать, пытаясь победить власть; иногда им это даже удаётся; иногда они проигрывают и оказываются в тюрьме, в больнице или на улице. Больная ксегенская власть, которую заразили монархи-доходяги, всех несогласных превращала в безгласных, потому что они лишались права голоса и как бы переставали существовать. Подслеповатая власть доходяг не видела тех, кого не хотела видеть. Она в упор не замечала проституток, наркоманов и бомжей, потому что в «развитом социализме», который она объявила, для этой категории подданных совсем не нашлось места. Несуществующие проститутки, наркоманы и бомжи торговали телом, кололись и обживали улицу, тихонько подсмеиваясь над странной властью, которая, подобно увядающей кокетке, стеснялась надеть очки, чтобы не испортить внешность. Но были такие не учтённые «развитым социализмом» граждане, которые сами бросались в глаза, и тогда неповоротливая власть начинала шевелиться. Это были не гласные несогласные, то есть не «доступные для общественного ознакомления и обсуждения» так называемые диссиденты. Конечно, они не могли расколоть устоявшееся ксегенское общество и подорвать тоталитарную ксегенскую власть, но они мозолили ей глаза, и власть отправляла их с глаз долой, иногда очень далеко – за границу «железного занавеса». Там их подбирали идеологические противники, которые с их помощью добивались перелома в «холодной войне». Капиталистическим врагам вольно или невольно помогали социалистические друзья и рядовые ксегенские граждане, которые предпочитали плохой капитализм хорошему социализму. Они готовы были от всей души простить капитализму угнетение пролетариата за красивую и привлекательную капиталистическую жизнь. В справедливом социализме были четыре сорта колбасы, убогая одежда и дефективная мебель; а в несправедливом капитализме были семьдесят сортов колбасы, умопомрачительная одежда и ослепительная мебель. Выслушивая привычные сообщения о потрясающих победах тяжёлой промышленности и сельского хозяйства, рядовые ксегенские граждане мечтали о капиталистическом уровне жизни. У некоторых не выдерживали нервы – и они бросались на штурм «железного занавеса». Пробив брешь крепкой головой, они протискивались в желанную капиталистическую жизнь и служили живым аргументом капиталистической пропаганды. Все остальные бросались на штурм ксегенских магазинов – выстаивать очереди к полупустым прилавкам. Откуда же взялись полупустые прилавки в ведущей мировой супердержаве, которая на пару с Акимерой контролировала весь лунный мир? Вопрос, конечно, интересный. В окружении враждебного капиталистического мира молодая ксегенская Лимония была вынуждена обезопасить себя мощными средствами защиты. Она обязана была выжить, причём своими силами, без какой бы то ни было помощи извне. Она не только выжила, но в короткий исторический срок превратилась в великое государство. Великим его сделал великий народ. В лунной истории народом принято называть неимущих, которые работают на имущих. Так и было в царской Лимонии. Она состояла из множества наций, покорённых водяной нацией. В каждой нации был народ, который работал на своих имущих и на водяных; имперский водяной народ работал только на своих имущих. Ноябрьская революция ликвидировала имущих. Неимущие народы ксегенская власть сплотила посредством водяного народа и коммунистической идеи; обманом, силой и посулами она заставила сплочённые народы работать на себя, выдавая себя за народную власть. Ненародная ксегенская власть считала себя коммунистической, и в лице Линтаса она возглавила строительство коммунизма с монархическим лицом. Лицо у Линтаса было малопривлекательное, но монарх он был скромный: львиную долю наработанного народами добра отдавал государству, а себе оставлял лишь самое необходимое монарху. В ходе строительства коммунизма народам тоже кое-что перепадало, но государство было важнее, потому что именно оно демонстрировало преимущества коммунизма над капитализмом; народам демонстрировать было запрещено, потому что они могли продемонстрировать что-нибудь не то. По дороге к коммунизму государство демонстрировало разные стадии социализма. В поступательный процесс вмешался было неграмотный Вёрщух, пытаясь поторопить светлое будущее, но коммунизм по его указке наступать не собирался. Пришлось Жевберну срочно менять обещанный коммунизм на «развитой социализм».

Таким образом, власти постоянно приходилось решать глобальные проблемы, и у неё просто руки не доходили до таких мелочей, как полупустые прилавки. Образованный ксегенский народ, в который трансформировались сплочённые народы, начал догадываться, что власть его обманывает, тем более что ему помогали капиталистические пропагандисты, прорывавшиеся сквозь свой «железный занавес» с помощью литературы и радиопередач. Ксегенский народ больше не хотел, чтобы его использовали ради коммунистического будущего, которое неизвестно когда наступит, а может быть, никогда не наступит. Он хотел счастливо жить в настоящем, а для этого ему было мало четырёх сортов колбасы; для счастья ему нужны были семьдесят сортов колбасы, умопомрачительная одежда и ослепительная мебель, как у капиталистов. Другими словами, он хотел в справедливом социализме иметь несправедливый капиталистический уровень жизни.

8

Попробуем разобраться в «развитом народе» времён «развитого социализма», составной частью которого была «развитая» Ринама Волокоса.

Прежде всего – он состоял из разных людей, у которых, тем не менее, было много общего. Разность обеспечивалась полом, национальностью, возрастом, малой родиной, образованностью, культурой, семьёй, профессией, характером; общность вытекала из государственной принадлежности. За семьдесят лет ксегенской власти многое удалось, в том числе сделать одинаково цивилизованными многих людей – в пределах замкнутого государства. Для этого власть посылала водяных в разные концы необъятной Родины.

На севере они вырывали своих «меньших братьев» из объятий белых медведей, а на юге – разгоняли гаремы. После чего они смешивались с нацменами и погружались в быт. Пятнадцать «смешанных» ксегенских наций жили на территориях своих бывших государств. Они сохранили национальный язык и национальную культуру, освящённую великой коммунистической идеей и подчинённую ксегенской власти. Разные нации общались между собой на водяном, брачном, коммунистическом и бытовом языках. На территориях захваченных Лимонией государств жили сотни равноправных наций, которые подчинялись ксегенской власти. Все имели одинаковые возможности, чтобы жить одинаково хорошо. Ксегенская власть не разрешала одним жить намного лучше других, делая исключение ради своего руководящего аппарата. Когда люди стали жить одинаково хорошо, им захотелось жить всё лучше и лучше. Перед ксегенской властью стояла сложная задача: обеспечить всем лимонцам лучшую жизнь. Пока руководящий аппарат перегревался от умственного напряжения, ксегенский народ искал лазейки в светлое настоящее, которое он заслужил. Семьдесят лет народ верой и правдой служил ксегенскому государству; государство разбогатело, а народ – не очень.

В стране практически не осталось неграмотных, практически все были с обязательным школьным образованием; очень многие – со специальным техническим; многие – с высшим. Соединение талантливого образования с талантливым народом дало поразительные результаты: «общенародное государство» превратилось в неисчерпаемый источник гениев, которые становились всё гениальнее и гениальнее – по мере того, как повышалась образовательная планка. Однако парадоксальное государство не было заинтересовано в избытке гениев, так как не знало, куда их девать. Негениальная власть опасалась доморощенных гениев; ей не хватало ума, чтобы с ними справиться. За расплодившимися ненужными гениями подтягивались просто талантливые люди. Вдохновлённые прекрасной и полулживой ксегенской пропагандой гении устремлялись к гениальной жизни, а таланты – к талантливой; но – не тут-то было. По проторенной дороге они успевали добежать до одинаково хорошего существования, а дальше – как в сказке: налево пойдёшь – в тюрьму попадёшь, направо пойдёшь – за границу выкинут. Впрочем, в отличие от сказки, была ещё одна дорога – наверх, в руководящий аппарат; талантливых туда брали, гениальных – нет. По дороге к счастливому настоящему ксегенские граждане узнавали жизнь, которая очень сильно отличалась от пропаганды, потому что жизнь шла вперёд, а пропаганда топталась на месте. Такая непослушная жизнь сильно раздражала власть, которая пыталась её втиснуть в пропагандистские рамки. Диссидентка всячески сопротивлялась и лезла напролом, а власть – доходяга всё больше от неё отставала.

В отличие от больной власти, здоровый народ от жизни не шарахался, а старался за ней поспеть. Он со смехом оглядывался назад – туда, где на заре ксегенской власти застряла ксегенская пропаганда. В погоне за счастливым настоящим лимонцы разбирались по национальным командам – так было легче бежать. Вперёд выбивалась то одна команда, то другая; на беговой дорожке были свои чемпионы и свои аутсайдеры; за ними наблюдали команды, которые только готовились к бегу или уже сошли с дистанции. Тон задавала ейверская команда, которая дружной толпой выдвинулась в лидеры. Непреодолимой черты оседлости на беговой дорожке не было, а рытвины и ухабы казались многоопытным ейверам детскими игрушками. Повсюду на дороге были расставлены водяные, которых ксегенская власть провозгласила «старшими братьями» нацменов. Пропагандистские лозунги пестрели по всей стране, но лимонцы не обращали на них никакого внимания, потому что лозунгами сыт не будешь. Водяные давно привыкли быть, как все; как все, любили страну и стыдились её маразма; как все, про власть говорил «они», а про страну – «мы»; как все, на политзанятиях страдали от мировой политики, а в магазинах – от хамского сервиса; как все, жили в одинаково хорошей жизни и рвались к лучшей; как все, хотели работать не на власть, а на себя – и искали тёплое местечко; как все, не верили в сказочный коммунизм, а верили в родную Лимонию; как все, от образованности накапливали таланты, а от неудовлетворённости теряли профессионализм; как все, с молоком матери впитывали социалистическую пропаганду, а по дороге к счастью заражались капиталистическими пороками.

9

Ринама Волокоса долго была, как все, пока не разгадала государственный секрет. Это случилось в полузасекреченном учреждении под названием «почтовый ящик». До этого она работала в простой ксегенской школе учительницей цинафрийского языка. По сравнению с детским домом, куда она попала по распределению, школа была шагом вперёд, но надо было бежать дальше – к счастливому настоящему. В «почтовом ящике» Ринама работала младшей переводчицей – должность не весть какая, но она рассчитывала перейти в старшие. Военные и гражданские переводчики переводили техническую документацию для цинафроговорящих стран и поэтому были наполовину засекреченными.

Ох уж эта лимонная секретность! Над ней потешался весь ксегенский народ, но, разумеется, втихомолку, потому что громко было нельзя. Во всех странах есть свои табу, но в Лимонии их число перешагнуло через все мыслимые и немыслимые пределы. Экстремальная засекреченность создавала впечатление, что в ксегенском государстве ничего не происходит и ничего не может произойти. Как лимонцы соскучились по происшествиям! Они пытались их создавать самостоятельно, но чуть ли не каждая инициатива была наказуема. Маразм крепчал, а ксегенский народ становился всё беспечней и веселей. Патриотически настроенные граждане ещё верили, что поголовной засекреченностью страна борется со смертельно опасным, коварным, вооружённым до зубов капиталистическим противником. Но они не догадывались, что ксегенская пропаганда боится гласности, которая непременно разоблачит её полуправду; где это видано, чтобы пропаганда занималась собственным разоблачением!

Ринама веселилась вместе со всем народом, но в «почтовом ящике» с неё сбили весёлость. В своей молодой жизни Ринама не видела ничего подобного. Вообще ей везло в жизни, хотя и не сразу. Она родилась в Каубе – столице Байернаджазской республики ксегенского государства. Она очень любила свой родной город, «но странною любовью». Было много вещей, которые мешали любви. Например, хамство обслуживающего персонала, который не столько обслуживал, сколько хамил, потому что занимал прибыльные должности и не прибыльные посетители его раздражали; хорошо поставленная система взяточничества под местным названием «даш – баш»; бытовые межнациональные конфликты, которые провоцировали Ринаму «убираться к своим водяным»; сильный криминал, пугавший каубцев по ночам; сексуально озабоченные байернаджазские нацмены, от которых не было житья ни днём, ни ночью. Впрочем, нацменами они были для далёкого всемогущего Жевберна, а в своей республике они были нацболами. В нацменах как раз ходили водяные, а также десятки других наций, населявших Байернаджаз. Водяные гуляли по Каубу под большими лозунгами в свою честь, но это были только слова, которые не имели никакого практического подкрепления. К ним относились, как к безвкусному декору, без которого невозможно обойтись, и терпели вкупе с другими лозунгами, как то: «Слава ксегенскому народу!» или «Привет миллионному съезду!» Водяные учились в водяных учебных заведениях вместе с другими нациями, среди которых, кстати, были и байернаджазцы, предпочитавшие более надёжное водяное образование. Всюду бывшие имперцы, превратившиеся в «старших братьев», имели право и возможность разговаривать со своими «младшими родственниками» на родном водяном языке – вот, пожалуй, и все водяные преимущества, которые нация обязана была отрабатывать, исполняя свой священный ксегенский долг. Водяные честно заслужили свои «привилегии», служа связующим звеном между всеми ксегенскими нациями.

В результате получилось дружное сообщество людей, населявших солнечный Байернаджаз. Люди разных национальностей вместе учились, работали, отдыхали, веселились, печалились, спорили, конфликтовали, влюблялись, боролись, ненавидели. Они сообща любили свой родной Кауб, свой родной Байернаджаз, своё родное ксегенское государство и ненавидели «отдельные недостатки», которых было очень много.

Ринама любила вместе со всеми, а также самостоятельно – свою маму, своего папу и своего брата. Мама и папа были заслуженные, а брат катился по наклонной плоскости, где его удерживали от падения в пропасть близкие, любящие люди. Мама Генивея принадлежала к водяной нации и родилась в Водяной ксегенской республике – в крупном, богатом селе под названием Коноваловка. Все жители Коноваловки – водяные – говорили на чистейшем ниакурском языке (сказывалась близость другой ксегенской республики – Ниакуры, на территории которой Коноваловке довелось побывать на заре ксегенской власти). Папа Генивеи был рабочим, которого ксегенская власть выучила и выдвинула в начальники. Кроме этого, на протяжении жизни ему пришлось быть солдатом и командиром в четырёх войнах: первой мировой, гражданской, финской и второй мировой. Отовсюду он возвращался с наградами и ранениями, с последней страшной фашистской войны он вернулся с пулей около сердца и прожил с ней до восьмидесяти четырёх лет.

Мама Генивеи окончила церковно-приходскую школу и до революции прислуживала барыне. Выйдя замуж, она работала только на семью; на ней держался весь дом, который в Коноваловке назывался «хатой», и большое, зажиточное хозяйство. Генивея была старшей из трёх детей. Она росла смышленой и боевой девочкой. По моде того времени много занималась спортом и всегда ходила в лидерах, мечтала о героической профессии моряка или лётчика. В конце концов из чувства противоречия выбрала море (которое видела только в кино), потому что все друзья грезили о небе. Её учёба в Товсорском мореходном училище совпала с началом второй мировой войны. Когда миянгерские фашисты приблизились вплотную к Товсору, мореходное училище эвакуировалось на Казкав, где не было войны и было много еды.

Генивею, конечно, избрали комсомольским вожаком, а потом приняли в Коммунистическую партию. Вместе с другими курсантами девушка рвалась на фронт, но «друг всех моряков» Линтас лично попросил молодых патриотов продолжить учёбу, так как страна остро нуждалась в морских кадрах. После окончания училища Генивею направили на работу в Байернаджаз, чтобы она крепила дружбу народов и хилый байернаджазский флот. Там энергичный и трудолюбивый штурман быстро пошла в гору, но её карьеру подпортил завистливый молодой капитан Тиймирд, за которого влюблённая Генивея вышла замуж. Тиймирд был красивый и образованный мужчина с широкой водяной душой. Он родился в маленькой казкавской Еччне, где его отец устанавливал ксегенскую власть. Так же, как отец Генивеи, отец Тиймирда побывал на четырёх войнах. На последнюю – вторую мировую – он отправился в звании капитана.

Сын Тиймирд, которому было четырнадцать лет, убежал на фронт разыскивать отца. Ему это удалось, и безусый рядовой воевал бок о бок с любимым отцом; бил фашистов из миномёта и ходил в атаку, ловко орудуя штыком против здоровых, взрослых мужчин.

С фронта он попал в госпиталь, а из госпиталя – в байернаджазское мореходное училище. Сначала у Тиймирда ничего не было, кроме ранения и боевых наград. Но способный бравый морячок быстро сделал блестящую карьеру; он играючи перевыполнял план по ловле кильки, кутил в ресторанах, менял, как перчатки, женщин и в конце концов остановился на самой лучшей – голубоглазой помощнице капитана, о которой вздыхал весь байернаджазский флот.

Его мужскому самолюбию льстило, что строгая Генивея предпочла его всему остальному флоту; но то же самое самолюбие не могло вынести, чтобы женщина была равной мужчине. Поэтому как только стало известно о назначении Генивеи капитаном, он тут же отправился в Управление байернаджазского пароходства, чтобы помешать карьере жены. Расчёт водяного казкавца попал в самое яблочко. Начальник пароходства пошёл навстречу заботливому супругу и освободил от обременительных обязанностей капитана обременённую будущим ребёнком стеснительную женщину. Ни о чём не подозревающую Генивею это решение крайне изумило, но она совсем не огорчилась, потому что не она гналась за карьерой, а карьера гналась за ней.

Что касается ребёнка, то Миад появился на свет только через три года, а ещё через восемь лет родилась Ринама. Она была поздним ребёнком и любимицей всей семьи. Папа сдувал с неё пушинки, брат защищал от дворовых хулиганов, а за мамой она вообще была, как за каменной стеной. Тем не менее жизнь в семье не была безоблачной. В необъятной водяной душе Тиймирда Генивея занимала слишком мало места. По мере того, как его душа заполнялась чужими женщинами, терпение законной супруги иссякало; в конце концов оно лопнуло, и Генивея ушла из души и из жизни Тиймирда, захватив с собой детей. Водяная душа ловеласа выдержала это испытание, а водяное сердце сдало темп работы. Оно припомнило Тиймирду военные ужасы, трудовые конфликты, бытовые неурядицы – и разразилось инфарктом. В Каубе капитану больше делать было нечего, и он вернулся на маленькую родину – в Еччню. В бывшей семье появлялся наездами, чтобы проведать и поддержать детей. Его поддержка была не столько материальной, сколько моральной, поэтому Генивее пришлось поднимать детей одной. Самоотверженная женщина превыше всего ставила свой материнский долг, ради которого покинула море и устроилась на «земную» работу. На земле она выиграла в досуге, но проиграла в зарплате, во-первых, потому, что на суше не существует должности штурмана, а во-вторых, потому, что в ксегенском государстве можно было по пальцам пересчитать высокооплачиваемые профессии. Генивея начала со скромной работы в Управлении байернаджазского пароходства. Но вскоре честолюбие, работоспособность, честность, коммуникабельность, ум и характер сделали своё дело – и, как из рога изобилия, посыпались должности и награды. Конечно, её выбрали секретарём партийной организации байернаджазского пароходства, но в номенклатуру не пропускали, потому что она была чересчур честной и чересчур справедливой. Уделовой и практичной Генивеи от работы оставалось много свободного времени, которое она целиком и полностью посвящала Миаду и Ринаме.

На работе она была образцовой служащей, а дома – образцовой мамой. Дочь, как губка, впитывала образцовое мамино воспитание. Она очень хорошо училась, много читала и много дружила; занималась баскетболом и пела в хоре; играла в школьных спектаклях и изучала цинафрийский язык; ходила в кино, в театры и на концерты; вкусно ела и хорошо одевалась; с мальчиками не гуляла, не курила и не сквернословила; была честной, красивой, гордой, умной и обаятельной. Чтобы не испортить образец, Генивея брала на себя всю грязную и чёрную работу, позволяя образцовой белоручке расти заносчивой, вспыльчивой и надменной. Миаду она ничего не позволяла, и он рос полной противоположностью сестре. В наказание Генивея не брала сына в путешествия, к которым образцовую дочь приучала с раннего возраста.

10

Вместе с мамой Ринама объездила чуть ли не все республики огромного ксегенского государства. Страна занимала шестую часть планеты, и на её разнообразной территории разные люди жили по-разному. И всё же повсюду потихоньку текла узнаваемая устоявшаяся ксегенская жизнь, в которой Ринама чувствовала себя, как дома. Правда, в некоторых местах ей напоминали, что она приехала в гости; например, в Катрибилпе, которая присоединилась к ксегенскому государству перед второй мировой войной и не ощущала себя вполне ксегенской. На протяжении лунной истории Катрибилпа то входила в состав Лимонии, то выходила из неё. Коренные жители редко жили независимо, чаще всего они являлись чьим-нибудь придатком. Поэтому Катрибилпа была населена разными народностями, к которым аборигены относились настороженно, оберегая чистоту катрибилпийской крови и катрибилпийского языка. Тем не менее в Катрибилпе тоже были смешанные браки, но совсем немного, особенно по сравнению с Каубом. Как правило, байернаджазцы с удовольствием женились на водяных девушках, которые тоже охотно вступали в смешанные браки, потому что надо было выходить замуж, а по статистике на десять водяных девчонок приходилось девять водяных ребят. Ещё меньше в Катрибилпе было вывесок на водяном языке, на что ксегенская власть смотрела сквозь пальцы. Вообще она явно ослабила вожжи в этом привилегированном крае, не мешая катрибилпийцам обеспечивать себя продуктами и товарами. Те лимонцы, которым ксегенская власть очень сильно мешала, приезжали в Катрибилпу отовариваться. Коренные жители с большим трудом скрывали неприязнь к приезжим согражданам, отворачиваясь от людей, говоривших на чужом языке.

Ринама с клокочущим возмущением относилась к националистам; они были чужие, а все остальные лимонцы – свои, близкие, понятные. Среди близких и понятных байернаджазцев было немало сексуально озабоченных хулиганов, которые доставляли Ринаме много беспокойства и неудобств. После окончания средней школы девушка убежала от них в Водяную республику, где неустанно гонялась за синей птицей счастья. Со второй попытки Ринама обосновалась в столице Водяной республики и всего ксегенского государства – непреодолимо притягательной и совершенно невозможной Совкме. От всех других городов Лимонии столица отличалась невероятными размерами. В ней всё было громадно: дома, проспекты, парки, в которых копошились человеческие муравейники, от которых отбивались отдельные особи, терявшиеся в необъятных столичных просторах. Совковые особи сновали вперёд и назад, сталкивались друг с другом; как муравьи, узнавали «своих» по запаху; однозапаховые кучковались, а разнозапаховые разбегались в разные стороны.

Когда Ринама приехала в столицу в первый раз, её острому обонянию все совковые запахи показались чужими. Она с треском провалилась на первом и главном вступительном экзамене в Институт иностранных языков. Она не сдала цинафрийский язык; и в этом не было ничего удивительного, так как от абитуриентов требовалось абсолютное знание чужого языка. Огорчённая, но не сдавшаяся девушка возмечтала о том, чтобы чужие совковые запахи стали ей родными. (Как всегда, она добилась своего, хотя покорение Совкмы продолжается до сих пор, потому что этот город непобедим). Вторую попытку Ринама предприняла через год, и она оказалась успешной. Настойчивая и скрупулёзная работа под руководством опытного репетитора ейверского происхождения – обаятельной и очаровательной Ребекки Ивановны – наконец увенчалась успехом – и Ринама поступила на цинафрийский факультет Совкового Педагогического института. Она сняла комнату в коммунальной квартире в самом центре Совкмы – в Рушниковом переулке – и приступила к дегустации совковых запахов. Очень скоро выяснилось, что все запахи были родные, ксегенские, только со своеобразными столичными нюансами. Ринама шарахалась от запахов алкоголя, никотина и мужского пота; зато, как бабочка, летела на соблазнительные запахи тонких духов под цинафрийскими названиями «Папийон», «Клима» и «Шанель». Кроме того, её привлекали насыщенные запахи неуёмной рушниковой толпы и знаменитых столичных театров; головокружительные запахи совковых парков и танцплощадок; вкусные запахи кафе, кулинарий и магазинов; пресные запахи библиотек и кинотеатров. Способная девушка везде успевала и при этом была на хорошем счету в институте. В Совкме она ела и одевалась ещё лучше, чем в Каубе, потому что в столице было всё на любой вкус; но Ринаме не нужно было всё, а только то, что ей больше всего нравилось. Она получала то, что хотела, с помощью неиссякаемой энергии, которую щедро растрачивала в немеренных совковых очередях; а также с помощью неиссякаемых денег, которыми её снабжала классическая мама, вернувшаяся на море в качестве пассажирского помощника капитана. Однако на первое место девушка ставила помощь друзей, которых в неистощимой столице было видимо-невидимо. Ринама чувствовала себя в Совкме, как у себя дома, – в своём родном Каубе. Повсюду была Родина, родные ксегенские люди-добропорядочные, отзывчивые, сердобольные. С их помощью Ринама поселилась в тихой коммунальной квартире с интеллигентными соседями, которые тоже стали её друзьями. Но больше всего друзей она нашла в родном институте. Педагогический институт был большой, состоял из пятнадцати факультетов, разбросанных по всей Совкме. Они различались по профилю и по профессионализму. Цинафрийский факультет был одним из лучших, а может быть, самым лучшим. Его профессиональный и человеческий уровень определялся уровнем преподавательского состава. На факультете работали высокоинтеллигентные люди; каждый из преподавателей был, как минимум, интересной личностью. Им удалось создать атмосферу трудового соперничества, свободы самовыражения, взаимного уважения, почитания таланта и красоты. Половина преподавателей цинафрийского языка относилась к водяной нации, другая половина – к ейверской; и в этом не было ничего удивительного, во-первых, потому, что республика была водяная, а во-вторых, потому, что ейверы в ней обжили лучшие места. В политику эту многострадальную нацию не пускали (вероятно, сказывался линтасский синдром), на фабрики и в колхозы она сама не шла (вероятно, чуралась тяжёлого физического труда), а вот около заграницы ейверов было очень много. Дело в том, что цинафрийский факультет находился очень близко к загранице, и все преподаватели и студенты были выездными. Они ездили в Цинафрю и в цинафроговорящие страны, в то время как цинафрийцы приезжали к ним на факультет. А заграница – это деньги, это «тряпки», это перспектива. Жившие по дарвиновскому закону ейверы зарабатывали широкую жизненную перспективу трудом, талантом, жизнеспособностью, национальной круговой порукой. Они легко просачивались сквозь разрозненных водяных – всё дальше и дальше, за самую далёкую границу – и оседали там навсегда.

11

Ринама пережила на факультете первый массовый исход ейверов в страны обетованные. Это был апогей «холодной войны». Победа всё больше склонялась на сторону противника, опиравшегося на ксегенских диссидентов. Про них Ринама впервые узнала на факультете, а потом прочла в официальном справочнике. Оказалось, что в Лимонии есть люди, которые не приемлют ксегенскую власть, и этих диссидентов очень мало. Власть с ними борется и в наказание высылает за границу; диссиденты сопротивляются изо всех сил и иногда в знак протеста сами туда уезжают, если, конечно, прорываются сквозь «железный занавес». В это же время Ринама впервые познакомилась с «самиздатом», где печатались диссидентские авторы. Она не заметила большой разницы между диссидентским и ксегенским литературным творчеством и пришла к выводу, что диссиденты – такая ксегенская каста, которая по разным причинам не нравится ксегенской власти. Впрочем, Ринама не долго читала нелегальную литературу, потому что признанные властью писатели и поэты ей нравились больше. Её родные факультетские ейверы, сбежавшие в другие страны, не были диссидентами; они были «колбасниками». Так в народе называли лимонцев, прорвавших «железный занавес» в поисках «манны небесной». В массовой эмиграции семидесятых годов XX века преобладала ейверская нация, внемлющая зову предков. Он раздавался из молодого ейверского государства Зальрии, появившегося, кстати, при поддержке всемогущей Лимонии. Зальрии нуждался в ейверских гражданах, а они были разбросаны по всей Луне; но больше всего ейверов проживало в Акимере и в Лимонии. Зальриийские власти развернули пропаганду по всему антилимонному фронту, чтобы выудить из ксегенского государства как можно больше потенциальных соотечественников. Им помогали акимерзкие власти, которые взяли Зальрии под своё покровительство – в качестве «холодного орудия» в беспощадной «холодной войне». Кроме «холодных» боевых действий, ейверское государство вело «горячие» боевые действия против бараев, стремившихся вернуть отобранные у них земли. Для защиты отвоёванной территории Зальрии нуждался в пушечном мясе, которое в большом количестве проживало в ксегенском государстве. Это «мясо» со всех ног бросилось на штурм «железного занавеса», протискиваясь в пропагандистский проём, который капиталисты прорубили в Лимонию. К ейверам присоединились «колбасники» других национальностей, разбежавшиеся по белу свету в поисках мясной колбасы, коньячных конфет и продажных женщин. Среди искателей капиталистических приключений затесались преподаватели и студенты цинафрийского факультета. Они все были ейверами и ринамиными друзьями. Их было немало, во-первых, потому, что у Ринамы было много друзей, а во-вторых, потому, что на факультете было много ейверов, которые, как рыбаки, видят друг друга издалека. Напрашивается вопрос: как высокоразвитые ринамины друзья превратились в зальриийское пушечное мясо? А они в него и не превращались, потому что никто из них не поехал на родину предков. В Лимонии эти люди имели всё, кроме высокого уровня жизни. Вместо того чтобы ждать у моря погоды, они отправились по течению капиталистической пропаганды в богатые страны за лёгкой и красивой жизнью. Сквозь призму пропаганды эти государственные иждивенцы смогли разглядеть только блестящую импортную упаковку, которая слепила им глаза. Они обижались на родное ксегенское государство, как дети обижаются на родителей за то, что те их кормят не конфетами в красивых обёртках, а манной кашей и рыбьим жиром. Впрочем, для большинства ейверов большой родиной являлась вся вместительная Луна, а малой родиной – то конкретное место, где им лучше всего жилось. Варясь в собственном соку в необъятной ксегенской железной кастрюле, ксегенские ейверы стали по-ксегенски наивны и доверчивы. Рядом с ними варились другие народности, которые все вместе составили великий ксегенский народ. Небывалое сообщество сформировалось на основе потрясающей лимонной пропаганды и потрясающих условий жизни. На протяжении десятков лет изо дня в день лимонцам приходилось выслушивать сказки о том, что без созревшего пролетариата нигде ничего хорошего быть не может. Причём сам лимонный пролетариат к этой неумной пропаганде не имел никакого отношения, так как в ксегенском обществе не было передового привилегированного класса, а придушенных Линтасом рабочих ксегенская власть использовала в своих целях наряду с другими лимонцами. Ещё одним краеугольным камнем ксегенской пропаганды было обещание скороспелого коммунизма, который ассоциировался с земным раем. После того, как, вопреки предсказаниям недалёкого Вёрщуха, коммунизм не созрел к обещанному сроку, лимонцы, наконец, стали догадываться, что ксегенская власть пудрит им мозги и вешает лапшу на уши. Образованность, которой пичкали народ, находилась в обратно пропорциональной зависимости к коммунистической вере. Когда лимонцы намного превзошли доходягу Жевберна в грамотности, они окончательно потеряли к власти доверие и стали к ней в оппозицию. Но от пропаганды деваться было некуда; она требовала к себе постоянного внимания, и лимонцы относились к ней, как школьники относятся к правильной учительнице, талдычащей прописные истины. Они добросовестно усваивали хорошие правила, но им всё время хотелось нашкодить. В кромешной тьме они слушали вражеские радиоголоса, которые разоблачали ксегенскую пропагандистскую полуправду. Они ещё не знали, что на самом деле эта полуправда была четвертьправдой. Но наивные и доверчивые лимонцы не знали и другого: откровенная капиталистическая пропаганда сама была четвертьправдой. Она пудрила ксегенским гражданам мозги капиталистической пудрой и вешала им на уши капиталистическую лапшу. Капиталистическая волшебница манила лимонцев, как Хозяйка медной горы, и разнонациональные зомби очертя голову устремлялись на её зов, проходя сквозь железную стену вместе с килограммами драгоценной лапши на разбухших, утомлённых ушах.

Ринама тоже слушала «Голос Акимеры» и «Си-Би-Би», но она их не любила, потому что интуитивно улавливала хитроумную недосказанность. Она провожала за границу своих факультетских друзей, испытывая благородное беспокойство за их судьбу. Она понимала ейверов, у которых выработалась тысячелетняя привычка к лучшему и которым трудно было шевелиться в густой, вязкой каше застывшего жевбернского общества. Она не разделяла обывательскую точку зрения на ейверов, потому что привыкла к интернационализму в многонациональном Каубе. Но патриотка не собиралась никуда уезжать из любимой Лимонии, потому что в ксегенской каше ей жилось сытно и вкусно. Её сложившийся менталитет казался непоколебимым, он сформировался на основе личностных особенностей, ксегенской пропаганды и реальной жизни, которая невпопад вмешивалась в научно-фантастическую пропаганду.

12

Ринамин менталитет пришёлся по вкусу факультетскому начальству, и оно рекомендовало студентку на работу в барайскую страну Жарли – в качестве переводчицы цинафрийского языка. С разрешения власти Ринама перелетела через «железный занавес». Сначала ей показалось, что она очутилась в родном Байернаджазе, потому что в Жарли было то же солнце – только ещё ослепительнее, то же море – только ещё ярче, та же природа – только ещё экзотичнее, и те же люди – очень похожие на байернаджазцев. В день приезда новой переводчицы они ублажили её самолюбие и завоевали её внимание каубским словечком «ара», выражавшим разные оттенки чувств. Но уже на следующий день начались разногласия, которые множились с космической скоростью. Байернаджазцы были частью ксегенского сообщества и жили ксегенской жизнью, в то время как жарлийцы жили, естественно, жарлийской жизнью. Во всех жизнях люди едят, пьют, спят, общаются, работают, отдыхают, учатся, женятся, воспитывают детей, стремятся к лучшему. Но даже это в разных жизнях люди делают по-разному; различия обусловливаются, прежде всего, условиями существования, мировоззрением и кругозором. В развивающейся стране условия были развивающиеся. Она недавно освободилась от цинафрийской зависимости и пыталась жить самостоятельно – но это было нелегко. От Цинафри у неё остались хорошие дороги, цинафрийский язык и стремление к цивилизованному прогрессу. Чтобы получить помощь от ксегенского государства, она заверила его в любви к коммунистическому будущему. «Старший брат» тут же бросился делиться с «младшим» тем, что отобрал у своих детей. С одной стороны, ксегенская власть дала Ринаме возможность заработать в Жарли приличные деньги, а с другой стороны, отнимала у неё часть жарлийского заработка, чтобы помочь развивающемуся жарлийскому государству. По этой же причине ксегенская власть смотрела сквозь пальцы на то, что родственная жарлийская власть не выполняла условий контракта, согласно которому Ринама должна была ездить в отпуск за счёт жарлийской стороны. Покровительствующую коммунизму ксегенскую власть не смущало даже то, что барайский Жарли был мусульманским государством. Атеистическая Лимония успела привыкнуть к католическим коммунистам из братской Шопьлы; в конце концов потенциальные коммунисты из мусульманского Жарли были не хуже. Хуже были барайские националисты, которые дискриминировали лакибское нацменьшинство. В Жарли не было лакибских учебных заведений и средств информации. Возмущённые лакибы время от времени взрывались демонстрациями. Ринама, привыкшая к демонстрациям согласия, с недоумением отворачивалась от демонстраций протеста, которые не украшали чуждое общество. Что касается ксегенской власти, гордившейся своей национальной политикой, то она не могла требовать ксегенского идеала от далёкой, диковатой страны. Зато она могла издалека потребовать к ответу провинившихся лимонцев. Они рисковали провиниться в чём угодно, потому что писаных законов о поведении лимонцев за «железным занавесом» не было и быть не могло. Зато были неписаные, которых ринамины сослуживцы, естественно, не читали, и поэтому особенно боялись. Впервые в жизни Ринама увидела смертельно напуганных людей. Они боялись до умопомрачения, что их выкинут из-за границы и им придётся всю жизнь корпеть за гроши в своём непрестижном профтехобразовании. Да, малоуважаемое профтехобразование, с которым Ринаму свела судьба, за границей «железного занавеса» выглядело ещё менее привлекательно. Оно тряслось от страха, голодало от стяжательства, пило от разнузданности, блудило бог знает от чего. Ринама привыкла жить среди достойных людей, у которых достоинства превалировали над недостатками, и недостойная жизнь её шокировала. Она отворачивалась от лимонцев, так же как от жарлийцев… пока не влюбилась. Ринама давно созрела для любви. В то время как она изображала из себя «синий чулок», природа готовила к любви её плоть, которая в Совкме не откликнулась ни на один призыв. Ринама часто ловила себя на мысли, что в столице живёт очень много женщин и очень мало мужчин; наверное, потому, что задавленные тоталитаризмом совковые мужчины всё больше сникали и уступали женщинам места везде, кроме политики и транспорта. После изучения назревшего вопроса Ринама пришла к выводу, что совковые мужчины делятся на три категории: недосягаемые, как звёзды, простые донельзя и заумные очкарики. Плоть и жизнь сталкивали её со второй и третьей категориями, но ненадолго. Что касается «звёздных» мужчин, то они вращались в иной планетарной плоскости. Конечно, положение не было безнадёжным. Девушка могла вернуться в Кауб, где мужчин, наоборот, было гораздо больше, чем женщин; и среди них – немало ринаминых поклонников. Однако Ринама была убеждена, что ради мужчин возвращаться на малую родину не стоило. В отличие от подруг, она не гонялась за женихами, считая это ниже своего достоинства.

В Жарли они отыскивались сами, причём в большом количестве. С предложением руки и сердца к белоснежной красавице обращались как великовозрастные учащиеся Технического Центра, так и их моложавые преподаватели. Некоторые предложения внушали доверие, но Ринама не собиралась менять Лимонию на страну третьего мира и уподобляться водяным женщинам, которые сосуществовали с жарлийскими мужьями, как персонажи плохой иностранной пьесы. И всё-таки её плоть не осталась равнодушной к хилой, но страстной лакибской плоти по имени Дираш. Жарлийский возлюбленный был женат и по жарлийской привычке имел четырёх детей. У Ринамы и в мыслях не было осиротить детей, но всё равно любовь получилась стыдной и ворованной. Заливаясь краской стыда, девушка крала минуты любви у жены, у детей, у многочисленных родственников. Водяному преподавателю Лийнаато тоже было очень стыдно за свою переводчицу, и он решил устроить ей ареопаг. В течение двух часов хорошо организованный ксегенский коллектив клеймил, увещевал, предупреждал и запугивал. Заклеймённая, но не раскаявшаяся Ринама была достойной дочерью своих смелых родителей, она испугалась только за разбушевавшуюся нервную систему. Ослабив рыданиями натянутые нервы, девушка хлопнула дверью и стала готовиться к жёсткой борьбе с Лийнаато, с коллективом и с маразмом «железного занавеса». Во время подготовки к ней в тайне от жены проник Лийнаато и пытался растолковать, что честные ксегенские девушки предпочитают иностранцам честных ксегенских мужчин. Ринама ответила фарисею напрямик, что она не будет с ним целоваться, потому что любит не его, а Дираша. В течение года она принципиально целовалась с жарлийским преподавателем и способствовала изживанию синдрома «холодной войны». В конце концов он исчез из жарлийско-ксегенского коллектива, зато достиг апофеоза на международной сцене.

Капиталистический лагерь во главе с Акимерой, наконец дождался крупного политического промаха лимонных доходяг, которые послали войска в раздираемый противоречиями Ганафастин. Руководитель этого средневекового государства сражался с непримиримыми оппозиционерами, которые в Ганафастине никогда не переводились. Несколько раз он обращался за военной помощью к ксегенской власти, которую уверял в искренней любви к светлому коммунистическому будущему. Лимонные доходяги, скрепя сердце, долго отказывали передовому вождю, но в конце концов не выдержали и уступили средневековой логике. Этим промахом моментально воспользовались капиталистические противники, которые принялись вопить на весь мир о ксегенской интервенции.

13

Ринама уезжала из Жарли под несмолкаемые радиоголоса, разоблачавшие внешнюю политику Лимонии. Освободившийся от идеологии ксегенский коллектив, которому понравилось вместо политзанятий купаться в море, уговаривал освободительницу вернуться в его лоно после окончания института. Но Ринама была непреклонна. Жарлийская любовь и борьба отняли много сил, и переводчица без сожаления рассталась с гостеприимным, но чуждым Жарли и опомнившимся, но диким коллективом лимонных преподавателей и переводчиков. Она вернулась в родную, спокойную, понятную, надёжную, благополучную жизнь. Здесь не кричали радиоголоса, и о напряжённой международной ситуации напоминали только поредевшие ряды олимпийцев, отказавшихся от совковой Олимпиады в знак политического протеста. Полюбовавшись непривычно пустой олимпийской Совкмой, Ринама вместе с институтской подругой Нанон навострилась на отдых в Мрык. По дороге Нанон рассказала много неожиданного о тех изменениях, которые произошли на факультете. Преобразования были продиктованы апофеозом «холодной войны», который толкал одряхлевшую ксегенскую власть на решительные действия. Со всей старческой силой доходяга обрушилась на цинафрийский факультет, плодивший предателей Родины. У Ринамы с ксегенской властью образовалось много разногласий, в частности, во взгляде на эмигрантов. Но открыто она своё недовольство не высказывала, потому что в Лимонии это было не принято.

В каждой стране есть свои условности, в каждом обществе есть свои условности, в каждом коллективе есть свои условности, возведённые в ранг законов, которые все обязаны выполнять. Немногие задумываются о том, откуда они взялись; для этого у людей слишком мало свободного времени. Лимонные граждане плохо знали законы своей страны, на суд шли, как на эшафот, но условности, которые были сильнее законов, они усвоили, как дважды два четыре.

С раннего детства Ринама знала, что взрослым можно смотреть фильмы с поцелуями, а детям это кино противопоказано; позже девочка усвоила, что школьные знания – это одно, а жизненный опыт – совсем другое; со временем она догадалась, что по телевизору показывают то, что хорошо, а не то, что есть на самом деле; наконец девушка сообразила, что можно то, что кому-то нужно, а не то, чего ей хочется. Когда Ринама это поняла, она из принципа стала делать то, что ей нравилось, и чем дальше – тем больше. Цинафрийский факультет предоставил ей полную свободу для развития личности, и она платила за независимость любовью и благодарностью. Разумеется, независимость ограничивалась осознанной необходимостью успешно изучать цинафрийский язык. Ринама с удовольствием хорошо училась и с радостью давала выход своей развивающейся индивидуальности. Индивидуальность студентки развивалась до границ «железного занавеса»; там она останавливалась и пропускала вперёд чужие индивидуальности, которые перехлёстывали через границу. Среди этих личностей было много ринаминых друзей, которые за границей становились её заграничными друзьями и врагами ксегенской власти. В своём отношении к эмигрантам ксегенская власть была не одинока; её точку зрения разделяло большинство ксегенских патриотов, которые считали, что эмигранты играют на руку врагам родной Лимонии. Патриотка Ринама тоже переживала за свою страну, но не отказывалась от своих друзей, которые все до одного были хорошими людьми. Враждебное отношение к эмиграции казалось более, чем странным, снисходительной Певоре и абсолютно неприемлемым эмигрантской Акимере, которая после второй мировой войны набилась в лидеры капиталистическому лагерю. Между тем у Лимонии были свои резоны: непоколебимый патриотизм, который ксегенской пропагандой был раздут до маразматических размеров; «холодная война», которая часто использовала эмигрантов в своих целях; утечка государственных мозгов, которые укрепляли иностранный капитал.

Вооружённая резонами ксегенская власть повела наступление на цинафрийский факультет Совкового Педагогического института. Она внедрила туда стукачей, которые должны были изменить ситуацию в пользу ксегенской власти, прикрыла окно в Певору и уволила самых «неблагонадёжных» преподавателей. Слава богу, остались просто «неблагонадёжные» преподаватели, потому что других преподавателей на факультете не было. Именно они, а не стукачи делали погоду на факультете, поэтому там так и не подул ветер перемен. Под руководством любимых преподавателей Ринама окончила институт на пятёрки и четвёрки и получила направление в детский дом – на тяжёлую и не престижную воспитательскую работу, не имевшую ничего общего с цинафрийским языком. Дорогие ринамину сердцу «неблагонадёжные» преподаватели старались изо всех сил, но ничего не могли поделать со скудным институтским распределением, обрекавшим выпускников на участь учителей или воспитателей. Обе профессии крайне низко котировались в ксегенском обществе, несмотря на свою общественную значимость. Педагоги, которых в стране развелось, как тараканов, получали маленькую зарплату и ощущали себя, как насекомые на чужой кухне. (Впрочем, кухни бывают разные, а в среде тараканов попадаются мадагаскарские, которых, как диковинку, экспонируют в Парке Кое-кого). Ринаме неприятно было ощущать себя обыкновенным тараканом, и она со всех ног бросилась к Нанон, мать которой служила в Министерстве образования и в обход странных ксегенских законов устроила свою дочь переводчицей в кругосветное плавание. Но в уютной квартире подруги № 1 Ринаму ждало жестокое разочарование: она там больше была не нужна.

Нанон перевелась на второй курс цинафрийского факультета из Института имени Капсякру и сразу же пристроилась к Ринаме, которая была старостой группы. К таким меркантильным действиям её подтолкнули события, разыгравшиеся в «Капсякру». Оба института были педагогическими, но на этом сходство заканчивалось. Без сомнения, Нанон больше подходила цинафрийскому факультету: она была умной, талантливой, неординарной. За это её невзлюбил обывательский «Капсякру», где она явно пришлась не ко двору. Отношения развивались в течение года и накалились до такой степени, что воинствующая посредственность начала травить неординарный талант. В конце концов у Нанон не выдержали нервы, и, с помощью начальствующей мамы, она убежала в другой институт. На цинафрийском факультете у отличницы Нанон не было никаких проблем, но, на всякий случай, она влилась в дружный коллектив ринаминых друзей. Ринаме нравилось общаться с интеллектуальной, разносторонней и неожиданной Нанон, которая незаметно оттеснила всех других подруг. Девушки общались на равных и понимали друг друга с полуслова. После того, как одна подруга съездила на работу в Жарли, а другая – на учёбу в Цинафрю, их отношения охладились, но не закончились.

Обжёгшаяся на молоке Нанон дула на воду до последней минуты своего пребывания в институте. На следующей минуте она разделалась со своей лучшей подругой, но Ринама ей не поверила. Зато она поверила её маме, которая, по просьбе дочери, сказалась опальной и немощной. Обретшая полную уверенность Нанон, размахивая «красным дипломом», выместила на лучшей подруге накопившееся за годы учёбы чувство неполноценности. Пристыженная хорошистка, отвергнутая обиженной отличницей, поплелась в благотворительный, полулегальный детский дом.

14

Нет, он не был подпольным, просто приюты портили светлый облик социализма, и поэтому о них старались пореже вспоминать. Благодаря пропаганде, ксегенские граждане знали о детских домах то, что было «положено». Они жалели детей-сирот, которые волею обстоятельств были оторваны от родителей и жили вдали от родного дома. Ринаме, привыкшей к благополучной, порядочной жизни, показалось, что она попала в другой мир, где правили бал законы джунглей. В детском доме жили дети, родители которых – алкоголики, преступники – были лишены родительских прав. Почти все воспитанники были с умственной недостаточностью.

Детей разделили на три группы: младшая группа первоклассников, средняя смешанная группа и старшая группа семиклассников, которая прививала детскому коллективу негласные законы «дикого запада». Старшие внедрили в жизнь детского дома право сильного, потому что они и были самыми сильными. Младшие им подчинялись – из страха перед зверской расправой: нарушителя негласного закона избивали коллективно – ногами или головой об стенку. Воспитатели сломить этот закон никак не могли; они могли только приспособиться к детскому коллективу, исподволь внедряя в него человеческие правила. В приюте трудились сплошь представительницы прекрасного пола, попавшие в зону риска по распределению из институтов или из педучилищ. Ими верховодила шикарная женщина, благоухавшая цинафрийскими духами, – директор детского дома, которая работала не за страх, а за совесть. Утопавший в зелени приют блистал чистотой и свежим ремонтом. Директорскими усилиями дети смотрели на молоденьких воспитательниц, как язычники на всемогущих богов. Таким образом общими педагогическими стараниями удавалось сдерживать неуправляемые гены малолетних преступников. Время от времени в детский дом наведывались комсомольские вожаки с предложением комсомольской помощи. Они драили полы, вставляли двойные стёкла, закрывая глаза на прогнивший, аварийный фундамент. Как к себе домой, частенько заглядывали шефы из благотворительного колхоза. Они защищали обиженных сироток и строго интересовались, куда не внушающие доверие воспитательницы девают колхозные продукты. Вообще у детей было много защитников, а у педагогов – только директриса. Под надёжной государственной опекой детдомовские дети ели, пили, одевались, учились, отдыхали, занимались проституцией и спекуляцией, убегали домой и в гости. Под защитой директрисы педагогические девушки морили червячка в детдомовской столовой, считали нищенскую зарплату, выискивали женихов, дружили, объединялись для походов в театры и рестораны, а также для борьбы со старшей группой, прикрывая нежной грудью оскорблённых и униженных.

У Ринамы в детском доме открылись настоящие педагогические способности. Дети ходили за ней по пятам и предвосхищали каждое желание, которое было в пределах их детских возможностей. Поклонение воспитанников очень помогло Ринаме, когда в детском доме поменялся директор. Воспитателям и воспитанникам его «спустили сверху», и для этого пришлось выгнать директрису. Новый директор, привыкший смотреть на мир из окон персонального кабинета, распространял вокруг себя стойкий запах нафталина. В жизни он не нюхал «живой» работы и к людям относился, как к бумагам разной категории. Низкооплачиваемых воспитателей он относил к бумагам низшей категории. Он начал придираться к педагогам и заигрывать с воспитанниками старшей группы. Воспитательницам позиция директора не понравилась прежде всего потому, что он мешал им работать. Зато старшие воспитанники были очень довольны, потому что директорская позиция усилила их собственные позиции в детском доме. Кабинетный директор плюнул в свой собственный колодец; он лакал оплёванную воду и уверял, что это божья роса, в то время как воспитательницы, подобно атлантам, держали на своих хрупких плечиках тяжёлый детдомовский свод. Сплочённые отставным директором и напряжённым трудом педагоги отправились за помощью в гороно, где изложили свои претензии: притеснение подчинённых, вседозволенность старшей группы, завуч – алкоголик, медсестра – наркоманка, шофёр – распутник, устроивший в детском доме притон с участием старших воспитанниц. В ответ оно испуганно замахало ручками и грозно затопало ножками, обвинив девушек в поклёпе на многоопытного руководителя и обаятельного мужчину. В мужчинах оно разбиралось хорошо, судя по тому, что посреди рабочего дня было застукано в дамском салоне, где прихорашивалось для очередного любовника. Оно получило полное удовлетворение от настоящих мужчин – в лице родповнаских стукачей, которые пришли на смену жевбернским доходягам.

Конец выжившего из ума Жевберна был бесславен: он целовался взасос на высшем уровне и путал Байернаджаз с Ганафастином. Он обвешал себя с ног до головы орденами и медалями, которыми сам себя наградил. Вместе с Жевберном дряхлела его страна; однако поголовно образованный ксегенский народ, страшно далёкий от своего ксегенского царя, – слава богу! – сохранил светлый ум и здравый рассудок. Он смеялся в платочек над комичным вождём, пародировал на кухне его беззубую интонацию, стыдился главного лица государства и мечтал о достойном руководителе. Доходяга Жевберн довёл страну до бедлама, и патриотически настроенный народ потянулся к «строгой, но справедливой» линтасской руке. Снизу доверху все в Лимонии понимали, что в общество необходимо впрыснуть свежую руководящую кровь. Но где её взять, если сменяющие друг друга руководители – доходяги были смертельно больны? Один из таких доходяг – Родповна – решил покончить с бедламом раз и навсегда. Он прославился тем, что расплодил доносчиков, которые отлавливали лимонцев в рабочее время в «неположенных» местах. Чтобы народ не сильно переживал, родповнаская промышленность придумала дешёвую водку, которую в народе прозвали «родповнавкой». Впрочем, Родповна беспокоился совершенно напрасно: ксегенский народ, выстаивавший длиннющие очереди за дармовым алкоголем, ни чуточки не переживал. Призвав на помощь многовековое терпение, он шёпотом обзывал дешёвую потачку, чтобы не услышали родповнаские осведомители. Лимонцы давно привыкли к многочисленным кампаниям ксегенской власти и терпеливо ждали, когда закончится очередная, рассчитывая на возраст очередного кампанейского вождя.

Это была не первая кампания, которую Ринама проходила вместе с ксегенским народом. В городе детства она оказалась свидетельницей «осетровой операции», которая без ножа зарезала мирных каубских мореплавателей.

В Каубе Ринама привыкла к чёрной икре и балыку, хотя в магазинах не было даже запаха осетрины. Эту изысканную еду девочке приносили многочисленные родственники и знакомые. Все они были моряками и нелегально добывали осетров в Пийсакском море, на берегу которого расположен Кауб. Официально ловля была запрещена, но, как это часто бывало в Лимонии, на запрет никто не обращал никакого внимания. Если рыбу или икру долго не приносили, ринамина мама покупала её по смехотворной цене у знакомых перекупщиков. Любители вкуснятины жили припеваючи, пока не разразилась «осетровая кампания». Браконьеров, потерявших всякую бдительность, ловили за руки, хотя они были предупреждены многочисленными друзьями. У ринаминого дяди, который плавал капитаном на Пийсакском море, в кают-компании без особого труда контролёры обнаружили два килограмма чёрной икры. Дяде ещё повезло: он отделался лёгким инфарктом. Его другу капитану Саниму повезло меньше. У Санима в каюте тоже нашли свёрток с чёрной икрой. На глазах у потрясённых контролёров проворный капитан выбросил бесценную улику в иллюминатор. Позвали водолазов, но они искать икринки в Пийсакском море наотрез отказались. Огорошенные контролёры затаили на Санима чёрную злобу. Через четыре дня они схватили его тёпленьким с осетриной в руках и посадили по полной программе. Ещё меньше повезло отдалённому ринамину родственнику, который плавал стармехом у капитана Цицвойкия. Гораздо ближе он был брату Миаду, так как приходился ему тестем. Всю свою мореходную жизнь тесть любил ловить осетров и есть чёрную икру вместе с родственниками и друзьями. Когда началась «осетровая кампания», стармеху стало стыдно за своих друзей-браконьеров, и он накатал на них «телегу» в компетентные органы. Цицвойкий был человеком серьёзным и предусмотрительным, и у него на судне контролёры так и не напали на след осетров. Когда простыл след проверочной комиссии, Цицвойкий организовал травлю озверевшего стармеха. Зверюге хватило трёх рейсов для паралича обеих ног, а «осетровой кампании» – двух рейсов для завершения работы. О проделанной работе проверочная комиссия доложила в Совкму, а пийсакские моряки вернулись к своему любимому нелегальному промыслу – за исключением тех, по чьим судьбам жевбернская кампания прошлась, как каток по дорожному покрытию.

Родповнаская кампания не внушала Ринаме таких опасений, как жевбернская. Заядлые прогульщики затаились, народ с отвращением отвернулся от стукачей, а Ринама мысленно одобряла Родповну, который успел реформировать Рушниковый переулок ещё на этом свете. По-видимому, у очередного ксегенского доходяги было сугубо личное представление о коммунизме, и он объявил его в отдельно взятом совковом центре. До глубокой ночи преобразившийся Рушниковый переулок сиял иллюминацией, улыбками белоснежных, галантных продавцов и жирными боками безукоризненных заморских кур. Увы! Кремлёвский мечтатель продержался со своими капиталистическими курами недолго – по укоренившейся в Лимонии привычке его высокое назначение совпало с закатом жизни. Следующий кремлёвский доходяга уже не мечтал, потому что здоровье ему не позволяло не только мечтать, но даже проводить кампании.

Ринама потеряла к доходягам всякий интерес и увлеклась борьбой с полным сил директором детского дома. Опытная девушка возглавила коллектив уязвлённых и возмущённых воспитательниц. Узнав о походе девушек в гороно, директор предпринял против гида яростную контратаку. Ринама отбилась легко и изящно, призвав на помощь своих малолетних друзей. После поединка силы распределились следующим образом: на стороне воспитательниц были прирученные дети, а на стороне директора – окосевший завуч и отупевшая медсестра. В поисках подкрепления директор бросился к боевитой старшей группе. Распоясавшиеся от безнаказанности подростки встретили своего благодетеля кровожадным рёвом, от которого кабинетный работник убежал в безопасный кабинет, где до поздней ночи ожидал телефонных звонков от вышестоящего начальства. Педагогического толку от него было очень мало, зато он перестал преследовать воспитательниц, только время от времени вставлял им палки в колёса. Поборов путавшегося в воспитательские дела начальника, Ринама вплотную занялась поисками другой работы, которая была бы ближе к её мечте и имела бы отношение к цинафрийскому языку. Очень скоро её интенсивная деятельность увенчалась успехом: совкоблоно известило молодого педагога о вакансии в средней школе. Со своей полулегальной жизнью Ринама прощалась в ресторане «Будапешт», куда пригласила всех детдомовских сослуживцев. Заминка произошла с воспитательницей младшей группы Ширадой, которая в день сабантуя работала в вечернюю смену. Весь взрослый контингент детского дома по очереди отпрашивал Шираду в ресторан, уверяя запуганного директора, что с её работой с лёгкостью справятся дежурные дети. Директор щёлкал замком и очень громко отвечал, что порядочные лимонцы не посещают злачные места. Положение спас детдомовский шофёр, которому начальник не посмел отказать, потому что их связывали какие-то тёмные делишки.

Целый год шофёр Идас будоражил весь детский дом. Директор поселил его в бытовке младшей группы, которую облюбовали проститутки из старшей группы. Ринама билась с возмутительным борделем не на жизнь, а на смерть; слава богу, она покинула жёлтый приют, не дождавшись собственной кончины.

15

Молодому, но закалённому в педагогической борьбе педагогу определённо повезло на школу, несмотря на простецкий и беспокойный, пролетарский состав учащихся. Именно потому, что многочисленный ученический контингент оставлял желать лучшего, директриса, при поддержке трёх завучей, с особым тщанием подбирала учителей; с помощью дружного коллектива ей даже удалось прогнать учителя истории за профессиональную непригодность, что в Лимонии было почти невозможно. Ксегенское государство реально обеспечивало работой всех своих граждан; в стране не было безработных, были отлынивающие от работы. Этих недостойных граждан, порочащих социализм, государство насильно трудоустраивало. Иногда оно ошибалось: путало тунеядцев с тружениками свободной профессии; эти ошибки дорого стоили ксегенской власти. Например, она жестоко просчиталась с поэтом Доскбрием, которого судили за то, что он не числился ни в одной конторе. Гениальный Доскбрий, которого вдохновение посещало чаще всего на дому, по приговору суда вкусил настоящей работы в местах не столь отдалённых, после чего променял передовой ксегенский социализм на отсталый акимерзкий капитализм. Разумеется, враждебная Акимера с удовольствием подобрала веский аргумент вопиющего нарушения прав человека и без промедления добилась для него Белоньской премии, которая распределялась под сильным акимерзким воздействием. Эта благотворительная акция, принёсшая Доскбрию несметное богатство, довела ксегенскую власть до белого каления.

Как! Паршивый поэтишко, каких в Лимонии пруд пруди, абсолютно непригодный к пролетарскому труду, вместо того, чтобы раскаяться и посыпать голову пеплом, живёт себе припеваючи – и где? – на флагмане капиталистической флотилии! Вооружившись огромным топором, чтобы легче было рубить под собой сук, ксегенская власть, в пылу мести, принялась кусать поэта за самые больные места. Она не пустила Доскбрия на похороны близкого человека, возмутив против себя мировое общественное мнение.

Несмотря на неординарность ситуации, отставка рядового учителя истории не имела такого общественного резонанса. Если в Лимонии гениальные поэты валялись на дороге, то учителей было – как собак нерезаных. Безвестные лимонные учителя интересовали политических противников не больше, чем дворняжки, поэтому за педагогического тунеядца заступиться было некому. Тем не менее ксегенская власть, обязанная обеспечить работой всё взрослое население, для опозоренного учителя нашла место в профтехобразовании, которое трудно было удивить опозоренными учителями. В школах такого добра, разумеется, тоже хватало, но ринамина школа принадлежала к числу лучших в Водяной республике.

Почему такое уточнение? Да потому, что в Водяной республике поддерживать авторитет учителя было намного сложнее, чем, например, в Байернаджазе, где уважение к народному просветителю сохранилось со времён ликбеза. Вообще в Байернаджазе уважения было гораздо больше, чем в Водяной республике. Вероятно, это объяснялось традицией и степенью удалённости от центральной власти.

Все свои нововведения совковая власть испытывала, в первую очередь, на ближайших совках, затюканных, как подопытные кролики. Откровения властных доходяг расходились кругами от Совкмы, как волны от брошенного в воду камня; они могли заглохнуть на полпути к отдалённым окраинам необъятного ксегенского государства. Так случилось с вёрщухскими «кукурузными» реформами. В предвкушении надвигающегося коммунизма ксеген – предсказатель отменил за ненадобностью личное хозяйство; в то время как совки резали кур и выглядывали в окошко коммунизм, ринамины бабушка и дедушка, не доверяя счастливому будущему, заготавливали корм для домашней живности. Там, вотдалённой от Совкмы Коноваловке, акценты не были смещены: кролики оставались кроликами, а люди – людьми, сохранившими своё человеческое достоинство.

Ринамины сослуживцы вовсе не ощущали себя подопытными животными. Вообще ксегенским школьным педагогам субординация была не свойственна. В ринаминой школе она вовсе отсутствовала. Директрисе удалось создать сплочённый коллектив профессиональных, талантливых, порядочных, преданных делу людей, уважающих свой собственный нелёгкий, благородный труд и труд своих школьных товарищей. Очень быстро Ринама стала неотъемлемой частью коллектива единомышленников. Единомышленники и друзья вместе работали, боролись, гуляли, развлекались, горевали и радовались. В то же время это были «штучные» люди, несущие личную ответственность за сотни человеческих судеб. Ринама смело взяла на себя часть высокой ответственности, но ноша оказалась очень тяжёлой. Безусловно, это была не та работа, о которой мечтала девушка. Зато в школе она осуществила другую, не менее важную мечту: её изголодавшаяся плоть, наконец, обрела свою вторую половину и превратилась в единое целое. Не без помощи сослуживцев Ринама влюбилась сильно, красиво – и навсегда стала Волокосой. Жрес Волокос был высокий, оригинальный, умный – и тоже влюблённый. Вместе со своим военным ИНИ он шефствовал над Ринамой и её школой. Сами военные называли институт санаторием; Жрес был гражданским инженером-конструктором, то есть принадлежал к числу тех, кто в санатории не отдыхал, а работал. Отдыхал он в подшефной школе; на одной из вечеринок он подошёл к учительнице математики; замужняя учительница переадресовала холостого Жреса незамужней Ринаме; вкусив любовного напитка, молодые захмелели на всю жизнь. На свадьбе Ринама узнала, что отец Жреса работает начальником и имеет много полезных друзей и приятелей. С помощью свёкра Ринама продвинулась дальше по служебной лестнице. Попрощавшись со школой, честная карьеристка с честолюбивыми намерениями бросилась в «почтовый ящик». Ринама понимала, что поставила крест на работе с детьми. Со школьными детьми расставаться было легче, чем с детдомовскими, потому что они не так сильно нуждались в ринаминой поддержке и помощи. В сущности, детдомовские дети были очень одиноки при живых родителях; воспитательница служила им матерью и идолом одновременно. Она приросла сердцем к дебильным, хулиганистым, развратным идолопоклонникам, на долю которых с раннего детства выпали взрослые испытания. Она верила в то, что её человеческий пример и педагогический талант заглушат зов гнилой крови. Ринама вообще верила в перерождение детей и принципиально относилась к ним лучше, чем ко взрослым. Впрочем, ко взрослым она тоже относилась сначала хорошо, а потом так, как они заслуживали. Она долго поддерживала связь с самыми любимыми детьми – из числа умных и порядочных, пока судьба не разбросала их в разные стороны.

Закопав в землю незаурядный педагогический талант, искательница приключений устремилась навстречу своей необычной, драматической судьбе. По дороге она заглянула в следственный отдел – в сопровождении любимого и любящего Жреса. Следователь выманил Ринаму из дома телефонным звонком; он впечатлил подозреваемую массой собранных о ней сведений и позвал на доверительную беседу в соседний сквер – аккурат напротив следственного отдела. Ринама никак не могла расстаться с коммуналкой и Рушниковым переулком. Коммунизм в центре столицы кончился с кончиной Родповны, зато «развитой социализм» развивался всё больше и больше. При выживших из ума ксегенах система – со слышным скрипом – продолжала работать и концентрировала всё лучшее в центре ксегенского государства, так как на всю Линмонию не хватало не только лучшего, но просто – хорошего. В суетливом Рушниковом переулке Ринаме было приятно ощущать себя в центре ксегенской жизни. Коммуналка нисколько не портила впечатление, потому что это была очень хорошая коммуналка.

В Каубе Ринама жила в двухкомнатной изолированной квартире и до Совкмы никогда не видела коммунальных квартир. При Вёрщухе, который повернул к народу своё круглое, открытое лицо, в Каубе началось интенсивное жилищное строительство: людей извлекали из подвалов и полуподвалов и поселяли в «вёрщухатах»; само фольклорное название изобретённых при Вёрщухе квартир свидетельствовало о том, что лимонцы не очень жаловали своё усовершенствованное жильё – со спаренными комнатами и спаренными санузлами. Тем не менее изолированные квартиры были несравнимо лучше коммунальных, и за них развернулась ожесточённая битва. В поисках правды очередники устремились в Совкму, погрязшую в непроходимых коммуналках. Озадаченные каубцы, оказавшиеся на переднем крае социалистического строительства, быстро осознали, что их социализм «развитее» совкового; они бросились вон из ксегенской столицы, которая отказывалась понимать «зажравшихся провинциалов».

«Зажравшаяся» Ринама не была в претензии на свою двухкомнатную «вёрщухату» с импортной мебелью и с блестящим паркетным полом, а также с двумя балконами, один из которых родители «застеклили» и отдали в полное ринамино распоряжение. Южанка жила в своей уютной комнатке шесть месяцев в году, а в холодное время перебиралась с неотапливаемого балкона в отапливаемую спальню. В обеих комнатах Ринама существовала в условиях сильно «развитого социализма», переходящего в коммунистическую стадию.

В квартире всегда было полно людей: одни приходили к маме за советом, другие – за помощью, третьи – за тарелкой супа, четвёртые – за душевным разговором. Двое из чужих находились в квартире на правах родных. Это был рекоец Ашог из средней Яизы, проваливший экзамены в Мореходное училище и подобранный Миадом в безысходном состоянии; и водяная старая дева из Подсовковой области, напросившаяся в Кауб для отлова любвеобильных байернаджазских мужчин.

В жару входную дверь открывали настежь – так было принято в ринамином подъезде. Через распахнутые двери в квартиру частенько забегала соседская кошка, которую мама тоже кормила. Коммунистический подъезд активно общался, дружил, помогал, угощал, редко – ссорился. Когда мама была сильно занята на работе, в квартиру, с помощью дублета, тихонько проникала баба Шама с третьего этажа, перемывала всю грязную посуду, оставляла на кухонном столе вкусные пирожки собственного приготовления – и так же незаметно и бесшумно исчезала. В поздние летние вечера к коммунистическому подъезду присоединялись другие подъезды ринаминого двора. Одни отдыхали от дневной жары на балконах, другие – на дворовых скамейках.

Соседи пили чай, перекликались, как в лесу, травили анекдоты, ругали ксегенскую власть, делились впечатлениями о навязываемой их двору девятиэтажке, контрастирующей с низкорослыми «вёрщухатами». В результате дискуссий был выработан общий дворовый план действий. Команда дворовых добровольцев под предводительством вездесущей бабы Шамы приступила к запугиванию строителей. Днём она искусно терроризировала непрошеных рабочих, а ночью разрушала то, что они успели построить днём. «Террористам» письменно помогала ринамина мама. Благодаря совместным усилиям двора, каубским начальникам пришлось отказаться от вожделенной девятиэтажки.

В Рушниковом переулке не было такого «развитого социализма», как в каубском дворе; зато было капиталистическое изобилие, от которого ринаминым соседям очень не хотелось уезжать, хотя на работе им предлагали изолированные квартиры, но – в отдалённых совковых районах. Во времена «развитого социализма», или «застоя», Совкма разрослась до небывалых размеров, поглотив близлежащие деревни, за что получила в народе название «большой деревни». Таким образом столица расплачивалась за гигантоманию ксегенской власти, которая догоняла и перегоняла Акимеру под лозунгом «В Лимонии всё самое – самое!» – как будто старалась для книги Гиннеса. Этого «самого – самого» для совковых окраин не хватало; они так отличались от совкового центра, как будто находились в другом городе. Однако у завсегдатаев рушниковой коммуналки для отказа от переезда были не только меркантильные причины. Некоторые из них, в том числе ринамина хозяйка, родились во дворе знаменитого дяди Гиляя и прожили бок о бок много лет, деля радости и горести друг друга. Ринама и Жрес, очевидно, пришлись ко двору почитаемой всеми совками знаменитости. Сначала Ринама, а после свадьбы – её супруг сдружились со всеми коммунальными соседями и жили с ними душа в душу – до поры до времени. Ринама была наслышана об ужасах коммунальной жизни: сварах, испорченных обедах, разбитых семьях. Но в рушниковой коммуналке не было никаких ужасов, там были одни прелести, наверное, потому, что в прелестной коммунальной квартире жили прелестные друзья ринаминых друзей. В отличие от каубских соседей, они не держали двери открытыми, не ругали ксегенскую власть, не сидели часами во дворе; они были другие, но тоже очень хорошие – на свой, совковый манер. Вообще Ринама была уверена в том, что самое хорошее сосредоточилось в ней, в её близких, родных и друзьях, в её коммунальной квартире, в её Рушниковом переулке, в её совковом центре. Поэтому она отправилась на допрос к соседу-следователю, как к центрально-совковому другу. Жрес, не разделявший мелких убеждений любимой супруги, упрямо напросился в провожатые.

Из общения с детдомовскими любимчиками Ринама догадывалась, что в детском доме появилось что-то новое нехорошее; но она, разумеется, не выспрашивала, а дети, разумеется, не ябедничали, потому что это некрасиво и непорядочно. Ринамина интуиция её не подвела: в приюте завёлся криминал. В подробности следователь не вдавался, но было очевидно, что с шофёром Идасом случилась беда и что на Ринаму следствие навёл мстительный директор. Дружелюбного следователя интересовал прощальный вечер, который Ринама устроила в ресторане «Будапешт», где она «самозабвенно отплясывала с Идасом». Подозреваемая вежливо объяснила, что, во-первых, она не отплясывала, а танцевала; а во-вторых, больше танцевать было не с кем. После этого объяснения следователь стал осторожнее и задумчиво задал несколько наводящих вопросов. Ринама охотно поведала всё, что знала про своего бывшего начальника; потом, поколебавшись, сообщила, что Идас два раза отвозил Шираду в общежитие. Воспитательница младшей группы была замечательной девушкой и ринаминой приятельницей. С одной стороны, информация о Шираде смахивала на донос; с другой стороны – могла помочь следствию. Ринама решила, что второе обстоятельство перевешивает первое, тем более что подружка наверняка на неё не обидится.

В продолжение утомительного часа Жрес медленно прогуливался по пустынному скверу, искоса поглядывая то на Ринаму, то на следователя. Нагулявшись, он приблизился к воркующей парочке и поинтересовался, когда закончится допрос. Пристыженный следователь спешно ретировался, навсегда исчезнув из ринаминой жизни.

16

Посмеявшись над следователем, над ситуацией и над собой, Ринама взяла под руку любимого супруга и пошла устраиваться на работу в «почтовый ящик». В «ящике» было невыносимо душно, смрадный воздух отравлял умы и души запертых на ключ человеческих особей. Задыхающиеся особи сидели навытяжку за дубовыми столами; время от времени они покидали рабочие места, чтобы заправиться или испражниться. За этой естественной потребностью изумлённая Ринама застала свою бывшую однокашницу Кежу, превратившуюся в человеческую особь.

В институте Кежа была доброй и броской девушкой. Но они с Ринамой разговаривали на разных иностранных языках и сдружились только в стройотряде, где студенты Педагогического института общались на сельскохозяйственном языке, потому что на самом деле стройотряд ничего не строил, а полол сорную траву и собирал овощи в Харатсаньской области. Ринама поехала туда из любопытства; она никак не думала, что эта поездка поможет её командировке в Жарли, потому что улучшит её биографию. Харатсаньская область встретила неквалифицированную рабсилу ослепительными зарницами, оглупляющей жарой, серыми макаронами, непосильной работой и разухабистыми ночными «кострами». С утра до вечера Ринама гнула спину на колхозном поле, а ночью плясала вокруг трескучего костра; отсыпаться приходилось в обеденный перерыв, наспех проглотив ужасающие макароны. Через месяц изнурительной прополки выяснилось, что студенты ничего не заработали, так как съели слишком много макарон. Дешёвая рабсила возмутилась, но студенческое начальство не испугалось, а отправило в Совкму самых активных бунтарей, после чего менее активные бунтари отправились на уборку овощей и арбузов. Когда начальство скрывалось с поля зрения, хитрые забастовщики подставляли жарким лучам обгорелую кожу и уминали знаменитые сахаристые помидоры. Как следствие, все обжоры заболели дизентерией, распространив инфекцию на весь стройотряд, кроме Кежи. Предусмотрительная студентка, начавшая принимать для профилактики таблетки ещё в Совкме, так и не смогла заболеть за компанию. Компания оценила её расчётливость, а также другие человеческие качества – и избрала командиром первого отряда. Стройотрядовское начальство, занимавшееся профилактикой дизентерии со дня приезда в Харатсаньскую область, одобрило достойную кандидатуру. Профилактические мероприятия сводились к выбрасыванию в большую яму «опасных» посылок, содержащих колбасные изделия, консервы, икру и прочие деликатесы; а также – к объявлению «сухого закона». В ответ непьющие студенты добывали в близлежащей деревне «нефтяную» водку и в знак протеста распивали её в открытом поле. Точнее сказать, не студенты, а студентки, так как немногочисленные педагогические юноши от стройотряда уклонились. Зато девушки получили на перевоспитание трёх симпатичных хулиганов, которые не столько работали, сколько «перевоспитывались» с помощью утончённой Зоры, зарабатывавшей право на поездку в Восточную Миянгеру. Впрочем, шансов у ейверки Зоры было очень мало, потому что началась массовая ейверская эмиграция, и ксегенские власти прижали «ейверских предателей». Кроме трудновоспитуемых хулиганов мужского рода, в стройотряде был легковоспитуемый врач мужского рода. В Харатсаньскую область он попал с пятого курса Медицинского института, в стройотряде он лечил студенток от ожогов и дизентерии и параллельно проходил курс сексуального воспитания под руководством студенческого начальника женского рода. Тяну перебросили в начальники с четвёртого курса математического факультета, где она прославилась комсомольской хваткой. С помощью заместителя женского рода и, по совместительству, близкой подруги Тяна талантливо и жёстко возглавляла «битву за урожай»; с перспективным медицинским кадром она справлялась без посредников, постепенно подготавливая полуфабрикат к супружескому столу. Других мужчин в стройотряде не было, и тоскующие девушки отправились на их поиски за тридевять полей – под предводительством секс-бомбы Лалы с панисийского факультета. Лала была ринаминой приятельницей; однако ей не удалось увлечь в поход институтскую товарку, так как Ринама считала ниже своего достоинства бегать за представителями конкурирующего пола. Влюблённая в жизнь Лала была лишена каких бы то ни было комплексов, училась на пятёрки с плюсом, вкушала все доступные удовольствия, поддерживала отношения с половиной обожаемой Панисии, флиртовала направо и налево и собиралась замуж по расчёту за пожилого и обеспеченного редактора Центрального Телевидения. Самостоятельная девушка признавала только два авторитета: панисийского певца Рафаэля и свою однокашницу Кежу. Девушек связывало неразрывными узами поклонение панисийскому эстрадному идолу. До панисийского факультета Кежа училась в Авиационном институте, после первого курса не выдержала и бросила авиацию ради родного языка неподражаемого Рафаэля. Обе девушки познавали панисийский язык на курсах и по пластинкам нетленного кумира. Когда Рафаэль приезжал в Лимонию, они преследовали певца на необъятных просторах ксегенского государства, пока он не согласился сфотографироваться со своими самыми преданными поклонницами. Вступив заочно в Клуб друзей Рафаэля, девушки увлеклись пропагандой панисийского языка и панисийского образа жизни. В пропагандистских целях они знакомили своих водяных подруг со своими панисоговорящими друзьями. Охмурённые пропагандой водяные подруги выходили замуж за панисоговорящих друзей и уезжали в панисоговорящие страны. Окрылённые успехом идейные девушки задумали охватить панисийской агитацией харатсаньских колхозников, но натолкнулись на стену непонимания и неприятия. Тогда они обратили горящие взоры на стройотрядовских студенток. В результате активной двухмесячной деятельности Кеже и Лале удалось сагитировать ринамину подругу Маниру с цинафрийского факультета. Манира «сломалась» на панисоговорящем красавце Раксо из южно-акимерзкого Пруе, который должен был заменить водяного красавца Сяву, бросившего влюблённую девушку накануне зимней сессии. Чтобы облегчить общение с панисоговорящим другом, Манира срочно занялась панисийским языком под руководством Кежи и Лалы. Она с трудом дождалась окончания уборочных работ, чтобы с сорока заработанными «деревянными» в кармане и с неистребимой надеждой в сердце устремиться в панисийские объятия. С помощью Раксо Манира доказала Сяве своё превосходство, после чего кинулась, как в омут, в иностранную любовь. Она перестала изучать панисийский язык, потому что в Университете сотрудничества народов, где учился Раксо, иностранных студентов превосходно обучали водяному языку. Узнав о панисийских пристрастиях дочери, мать выгнала её из дома. Манира и Раксо сняли однокомнатную квартиру на окраине Совкмы, где зажили бедной, счастливой жизнью. Через год манирина мама не выдержала и забрала к себе счастливых любовников. Получив высшее совковое образование, Раксо вернулся в свой Пруе, а Манира соединилась с возлюбленным по окончании Педагогического института. В аэропорт, кроме Ринамы, Маниру провожали Кежа и Лала, которые сопровождали свою протеже во всех коллизиях её взаимоотношений с Раксо. Из аэропорта девушки разъехались и разлетелись в разные стороны. Долгие годы Ринама и Кежа двигались по разным траекториям, пока они не пересеклись в «почтовом ящике». Кежу, как и Ринаму, на блатное место переводчицы устроил свёкор; только она работала старшей переводчицей – на два этажа ниже.

Молодые женщины бросили друг на друга любознательные взгляды: Ринама похудела и повзрослела, а Кежа пополнела и постарела. Ринама присмотрелась и прислушалась: взгляд у бывшей однокашницы был затравленный, движения – скованные, а голос – еле слышный. Ринама отшатнулась от плохой кежиной копии и побежала смотреться в зеркало – глаза у неё по-прежнему были синие и озорные. Женщина попробовала голос – он звучал красиво и уверенно; потом улыбнулась своему отражению, спрятала зеркало в сумочку и под модную песенку втянулась в увлекательный технический перевод. За этим легкомысленным занятием её застали запыхавшиеся майор и подполковник, с которыми переводчица делила рабочее помещение. Офицеры принялись дуэтом отчитывать свою подшефную, на что Ринама весело ответила: «Разве я плохо пою?» Вместо того чтобы развеселиться, шефы озабоченно раскудахтались и выскочили из комнаты. Через пять минут они вернулись вместе с живым наглядным пособием. Это была переводчица Тира из смежного помещения. По приказу майора Тира пять раз обошла вокруг стула, а по приказу подполковника поставила стул на место. После чего офицеры отпустили наглядное пособие и красноречиво посмотрели на Ринаму. Ринама успела проработать в «ящике» пять дней. Она сразу учуяла тяжёлую атмосферу, но решила не поддаваться и не торопилась разочаровываться. Заткнув нос, Ринама устремлялась в свою комнату, открывала форточку и углублялась в вожделенные переводы, которые вызывали у неё лёгкую эйфорию. Получив инструкции начальника, появлялись военные дебилы, закрывали форточку, а потом велели «товарищу переводчице» её открыть. «Товарищ переводчица» отвечала: «Не надо было закрывать» и затыкала уши берушами, чтобы не слышать нудную лекцию о том, что гражданские подчиняются военным и должны выполнять их приказы. Кабинетные офицеры сильно смахивали на детдомовского директора и вызывали у Ринамы внутренний смех. Она собиралась их игнорировать так же, как игнорировала бывшего начальника. Уверенная в своей центрально-совковой эксклюзивности, Ринама рассчитывала избежать участи одеревенелых сослуживцев. Но издевательство над Тирой ошеломило и потрясло гордую женщину. Впервые в жизни она видела, как один взрослый человек унижает другого взрослого человека, а униженный и оскорблённый безропотно сносит издевательства. И где? Не в какой-нибудь Акимере, в которой аборигены живут в резервациях, а в родной Лимонии – через 65 лет после Ноябрьской революции! Правда, в детском доме Ринаме приходилось отнимать у садистов окровавленных детей; но то были несовершеннолетние изверги, которых государство справедливо отобрало у преступных родителей и определило в детский дом на перевоспитание. Ксегенские офицеры в роли детдомовских садистов? Ксегенская переводчица в ипостаси акимерзкого негра?

Схватив в горячке какую-то папку, Ринама со всех ног бросилась к Кеже, потому что бросаться больше было не к кому. Майор что-то прошипел вслед, но подшефная отмахнулась от него, как от назойливой мухи. Ринама увела Кежу в туалетную комнату и поделилась с ней ужасными впечатлениями. В ответ тихим голосом Кежа рассказала собственную поучительную историю.

В «почтовом ящике» поклонница Рафаэля пережила три стадии: возмущение, сопротивление, смирение. Стадия возмущения наступила на второй день её пребывания на блатной работе после того, как военный переводчик в звании майора вырвал из её рук телефонную трубку и не разрешил закончить разговор с больным сыном. Стадия сопротивления последовала за пятью-шестью подобными инцидентами и закончилась вскоре после того, как имя взбунтовавшейся переводчицы в совокупности с нелестными эпитетами зазвучало со всех трибун полусекретного учреждения. С тех пор издёрганная нервная система выдерживала только стадию смирения. Ринаму интересовало, не собирается ли смиренная переводчица поменять работу. «А куда мне идти?» – последовал смиренный вопросительный ответ Кежи. Ринама вынула из кармана круглое зеркальце, надела на лицо вызывающее выражение и сделала аутотренинг, чтобы быть готовой к любым неожиданностям.

17

Первая неожиданность ожидала её дома в лице квартирной хозяйки Ваклы, которая нагрянула сообщить, что Ринаме пора освобождать её жилплощадь. Повзрослевшей и возмужавшей в коммуналке квартиросъёмщице было жалко расставаться с Рушниковым переулком; она не сомневалась в том, что инициатива исходит от нового ваклиного мужа. Молодой по имени Напетс был моложе жены и держал её в ежовых рукавицах.

До него Вакла предвосхищала свои приходы телефонными звонками; она была тактична и доброжелательна, услужлива и добросердечна. Напетс круто взялся за перевоспитание жены, изживая из неё невыгодный либерализм. Вакла никогда ему не противоречила, но за его спиной поступала по-своему. Кроме комнаты в коммуналке, у неё была собственная изолированная квартира, которой хватало и мужьям, и любовникам, – пока очередь не дошла до Напетса.

Молодой Напетс требовал жилищной компенсации за свой возраст – и Вакла в конце концов дрогнула и уступила. После короткой дискуссии Ринама снарядила Жреса на поиски новой жилплощади, а сама кинулась в «ящик» навстречу новым неожиданностям, которые не заставили себя долго ждать. Абсолютно неожиданно для Ринамы дебильные шефы близко к тексту пересказали своей подшефной историю падения Кежи на дно «почтового ящика». Собственно говоря, с этого началась двойная реально-фантастическая жизнь обычной ксегенской женщины.

Ринама изумилась и стала выяснять, откуда офицеры узнали подробности конфиденциальной беседы. Подумала – подумала и пришла к выводу, что «ящик» пользуется услугами стукачей. Вместе со своим поколением, воспитанным благородной ксегенской пропагандой, Ринама относилась к доносительству с отвращением и презрением. От мысли о стукачах её стошнило, но она взяла себя в руки и продолжила собственное расследование. Дедуктивный метод Шерлока Холмса увенчался скорым успехом, тем более что «маскировка» стукачей оставляла желать лучшего. Главной стукачкой оказалась секретарша начальника отдела – полковника Ровтепа. Ринама выследила, как секретарша присоседилась к двум откровенничающим переводчикам, повернувшись к ним для конспирации широкой и жирной спиной. По окончании нелицеприятного разговора шпионка неуклюже вломилась в кабинет начальника и что-то зашептала ему на нечистое, волосатое ухо. Ровтеп грозно нахмурился и хорошо поставленным голосом вызвал на «проработку» проштрафившихся подчинённых.

«Проработанные» особи вышли из кабинета с понурым видом и строевым шагом отправились на рабочие места. Помимо старшей доносчицы, Ринама разоблачила ещё двух-трёх её заместителей. Ошеломлённая женщина заявила Жресу, игравшему в следствии роль Ватсона, что она намерена поменять работу. Усталый супруг был занят поисками новой чужой квартиры и попросил дражайшую половину «подождать до лучших времён». Ринама временно закрыла глаза на безобразия, расплодившиеся в негласном учреждении, и всю свою энергию направила на поддержку замотанного Жреса. Общими усилиями они обнаружили пустую квартиру в Подсовковой области, но первая попытка оказалась неудачной. Хозяином квартиры был некий Тепя, отправившийся на заработки на Далёкий Восток.

Тепя был практичным мужчиной и письменно поручил своему подсовковому другу «сдать квартиру приличным ребятам». Однако на Далёком Востоке Тепя не задержался, потому что он был сильно пьющим мужчиной; его быстро раскусили и выгнали с работы. Обиженный алкоголик немного помыкался по свету, пропил последние деньги, проголодался – и вернулся домой. Приспособив под пьянку большую комнату, кухню и лоджию, великодушный Тепя позволил молодожёнам жить в меньшей комнате «хоть до светопреставления». Не дожидаясь конца света, Жрес и Ринама взяли ноги в руки и убежали от тепиных алкогольных конвульсий в другой подсовковый городок под названием Вескдод.

Новые квартиродатели согласились на умеренную плату, за деньгами приходили раз в месяц, а в остальное время изредка беспокоили квартиросъёмщиков телефонными звонками. Обретшие покой супруги смогли вернуться к добросовестному исполнению своих служебных обязанностей.

Ринама вышла из озабоченной задумчивости и вникла в нудные речи офицеров, ожидая услышать очередную назидательную нотацию. Но услышала совсем другое: майор и подполковник обсуждали заговор машинисток в присутствии младшей переводчицы – не то из непроходимой глупости, не то из необозримого превосходства. Ринама стыдилась подслушивать, но офицеры говорили слишком громко.

– Что – у них это обычная практика? – спросил майор.

– Похоже на то. Раньше особо не обращали внимания, – ответил подполковник.

– И что намерены делать? – деловито осведомился майор.

– Сначала поговорить со старшей машинисткой, – задумчиво объяснил старший товарищ. – Надо посмотреть дальше. Скоро придёт ещё одна новенькая. Интересно, что они ей скажут.

– Так и сказали: надо держаться вместе, а то сожрут?

– Слово в слово. Порядки им наши, видите ли, не нравятся. Что-то они затевают.

Майор поймал напряжённый взгляд Ринамы и подмигнул подполковнику. Старший по званию привычно зыкнул на подшефную и погрузился в перевод. «И у машинисток – стукачка», – с омерзением подумала Ринама, демонстративно встала из-за дубового стола и пошла отвести душу подружке по несчастью. Кежа была на рабочем месте одна-одинёшенька.

– А где шефы? – поинтересовалась Ринама.

– Вызвали к начальству, – поморщившись, прошептала старшая переводчица.

Подозрительная женщина проверила коридор, заглянула в шкаф и даже под стол и только после этого приступила к разговору.

– Ты не забыла стройотряд? Как там было хорошо, – пустилась в воспоминания Ринама. – Все заболели дизентерией, а ты – нет.

– Потому что я не ела помидоры, – напомнила Кежа.

– Я заработала сорок «деревянных», – похвасталась «цинафрийка».

– Я больше: я собирала арбузы, – возгордилась «панисийка».

– Давно Рафаэль не приезжал, – сказала приятное Ринама.

– Мне не до него, – неожиданно ответила Кежа.

– Я собираюсь уходить, – высказала главное младшая переводчица.

– Есть куда? – сразу поняла старшая переводчица.

– Пока нет, но Жрес уже ищет, – Ринама хотела добавить про стукачей, но что-то её удержало, – может быть, сложная предусмотрительность, а может быть, примитивный страх.

– Счастливая, – с завистью прошептала бывшая поклонница Рафаэля.

На этом разговор кончился – из-за кежиных шефов, которые с шумом вломились в рабочее помещение. Ринама мгновенно ретировалась, потому что все офицеры «почтового ящика» были похожи друг на друга, как почтовые конверты. Она напустила на себя вызывающий вид и на всякий случай приготовила тираду для «почтовых» шефов. Но ни вид, ни тирада Ринаме не понадобились, потому что ни майора, ни подполковника на рабочих местах не было. Они явились через четверть часа, пристально посмотрели на переводчицу, а потом заговорщически – друг на друга. Ринама, привыкшая к разным офицерским взглядам, сосредоточилась на захватывающем переводе. Но в её внутренний монолог постоянно вмешивались громкие мужские голоса.

– Ты был в стройотряде? – пробасил любопытный майор.

– Да, как все, – баритонно отозвался подполковник.

– Мы заработали по сорок «деревянных», – громогласно сообщил майор.

– Мы больше, мы работали на арбузах, – крикливо похвастался подполковник.

– А вы болели дизентерией? – театрально поинтересовался майор.

– А как же! Кроме меня: я не ел грязных помидоров, – отрапортовал подполковник.

«Где-то я уже слышала этот диалог. Может быть, в кино?» – нехотя подумала Ринама. И тут же всколыхнулась: «Боже правый! Так это же… Кежа – стукачка?!» Переводчицу как ветром сдуло. Тем же порывом её прибило к кежиному дубовому столу. «Ты что – стукачка?» – выпалила Ринама, не обращая внимания на обомлевших офицеров. «У тебя температура?» – шёпотом полюбопытствовала Кежа. «Ты кому-нибудь передавала наш разговор?» – не унималась взбесившаяся правдолюбка. «За кого ты меня принимаешь?» – тихо оскорбилась Кежа. «Тогда откуда офицеры узнали про стройотряд?» – сбавила тон Ринама. «Понятия не имею», – пожала плечами Кежа. «Товарищи переводчицы, займитесь работой», – в унисон произнесли кежины шефы. «Ты права. У меня, точно, поднялась температура», – задумчиво извинилась Ринама.

От дальнейших извинений её избавил мелодичный звонок, оповестивший о конце рабочего дня. Ринама наспех попрощалась с приятельницей: ей не терпелось остаться наедине со своими мыслями. Идеи, как пчёлы, роились в голове, но им явно недоставало матки, чтобы привести их в порядок. «Они пересказали наш разговор. Зачем? Они живут в другом мире, мне его не понять, – мыслила Ринама под квадратный стук колёс сначала в метро, потом – в электричке.

– У них нет логики. А что у них есть? Маразм. Может быть, это маразматическая логика. Они подслушивают. Это их логика, их образ жизни. Они нас подслушали. Но как? Их рядом не было, никого не было. Они подслушали издалека. Они не летучие мыши, у них нет локаторов. Господи, помилуй! У них есть подслушивающие устройства! Ну вот, обошлась без матки», – последнюю фразу Ринама произнесла вслух. Сидящая напротив пожилая женщина расценила её, как сигнал к разговору: «Я тоже знала одну даму, которая родила без матки», – охотно забалаболила попутчица. «Что за глупости вы говорите!» – не снесла неправды невежливая девушка. В купе разгорелась жаркая дискуссия, которая приятно разморила Ринаму. Обладательница государственного секрета, сомкнув тяжёлые веки, ехала навстречу небывалым приключениям.

Интересно: зачем человеку приключения?

Странный вопрос – затем же, зачем и жизнь.

А зачем человеку жизнь? Так ведь она не спрашивает разрешения. Она приходит и уходит, и человек существует, пока у него есть жизнь. Если жизнь сложилась, значит, получилась судьба. У Ринамы получилась судьба, богатая приключениями. Такой богатый урожай она собирала повсюду, где сеяла свой невыносимый характер, начавшийся с привычки к порядочности, независимости и чувству собственного достоинства.

– Они решили со мной поиграть, – подвела Ринама итоги необычного рабочего дня.

– Игруны, – презрительно отозвался супруг.

– Ну что же, поиграем, – решила свою судьбу искательница приключений.

– Зачем тебе это? – недоуменно поморщился Жрес.

Но переубеждать Ринаму у него не было времени, потому что началась Переделка, внёсшая коррективы в миллионы человеческих жизней.

18

Последний ксегенский доходяга быстро дошёл до ручки; за неимением других доходяг, лимонцам спустили сверху молодого, энергичного Борвёгача, который круто взялся за реформы.

Ксегенский народ отнёсся к нововведениям, как к очередной кампании, и привычно ждал, когда они кончатся. Но Борвёгач заявил, что они не кончатся, потому что это не кампания, а революция. Разумеется, народ не поверил очередному ксегену. Ему неохота было революционизироваться; он продолжал дремать – дома, на работе, в метро, в электричке – повсюду, потому что это было его излюбленное состояние. Очнувшись от дремоты, он натыкался на растиражированный лозунг: «Слава мне и моему ксегену!» и с удовольствием потешался над собой и над своим ксегеном; отсмеявшись, без промедления возвращался в спокойную, сытную, привычную дрёму. Зато активно зашевелились «слуги народа», которые держали нос по ветру. Прислушиваясь к словоохотливому Борвёгачу, они учуяли, что пахнет большой кровью. Первыми задёргались блатные конторы, среди которых самым первым был жресин ИНИ. Засучив рукава, блатные начальники показушно бросали в жерло Переделки первые невинные жертвы. Жрес занял длинную очередь и, продвигаясь к переделочной печи, соображал, как ему лучше избежать малопривлекательной участи. Очередь состояла из одних гражданских. В военном исследовательско-научном санатории военные находились на привилегированном положении, с которым очень не хотели расставаться. Более того, они рассчитывали за счёт Переделки укрепить своё благополучие, расправившись с гражданскими конкурентами. Жрес не собирался ждать, когда с ним расправятся в благодарность за высококвалифицированный труд, и, пораскинув мозгами, активно взялся за поиски нового рабочего места. Параллельно он искал работу для уязвимой жены, которая шалела в кошмарном пережитке линтасского режима.

Однако Ринама не осознавала степень опасности. Она не представляла, что её единственно любимая страна может её подвести. Как всегда, Лимония расправлялась со своими лучшими, самыми преданными гражданами. Но пока это было похоже на игру впавших в детство взрослых людей. Ринама постепенно входила в роль и втягивалась в двойную жизнь. Каждое утро она появлялась в «почтовом ящике» за четверть часа до мелодичного звонка, чтобы успеть произнести монолог, предназначенный для подслушивающего устройства.

«Здравия желаю, товарищи балбесы, – говорила Ринама своему зеркальному отражению, разъединяя слипшиеся ресницы или выщипывая заросшие брови. – Вы, конечно, опять подслушиваете. Это очень плохо с вашей стороны. Вам, вероятно, интересно знать, что я делала вчера вечером. Так вот, я летала в Акимеру, потому что я работаю на РЦУ и являюсь двойным агентом. Отчёт о своей поездке я отправила в БКГ. Соблюдайте конспирацию, товарищи балбесы. Жду ваших шпионов, чтобы убедиться, что вы по-прежнему подслушиваете».

«Шпионы» не заставляли себя долго ждать. Дубовые офицеры усаживались за свои дубовые столы и, многозначительно поглядывая на Ринаму, как по нотам, разыгрывали «шпионский» диалог.

– Ты считаешь меня балбесом? – наивно спрашивал майор.

– Нет, я считаю тебя агентом РЦУ, – театрально отвечал подполковник.

– Ты ошибаешься, я двойной агент, – зловещим шёпотом признавался майор.

После «шпионской» разминки довольные собой переводчики приступали к своим прямым обязанностям.

Этот дурдом продолжался две недели, после чего наступило затишье, потому что Ринама охладела к двойной жизни и увлеклась Переделкой. Впрочем, не она одна. Переделка притягивала к себе всё больше и больше народу. Но Борвёгач считал, что недостаточно, и призвал на помощь известных людей. Писатели, артисты, художники и другие знаменитости были призваны расшевелить дремавший народ, который стал потихоньку просыпаться. Проснувшись, Ринама и Жрес пошли послушать уважаемых людей. От них супруги узнали, что Борвёгач решил покончить с шизофренической засекреченностью и провозгласил гласность. Это было началом конца тоталитаризма. Ринама решила внести свой вклад в установление демократии. Она написала письмо в газету «Лимонная правда», но из скромности или из осторожности подписалась чужим именем. Ринама решилась разоблачить подслушивание, однако, судя по реакции, газету эта тема не заинтересовала. Зато её письмом и её личностью заинтересовались спецслужбы, которые взяли Ринаму «под колпак». О нездоровом интересе к своей персоне младшая переводчица получила информацию, опосредствованную шефами. Очевидно, офицеры соскучились по разминке и решили выступить в духе времени.

Военное большинство «почтового ящика» громогласно поддержало гласность на всех собраниях и совещаниях; опережая время, оно от имени народа заранее одобрило все инновации передовой ксегенской власти. Вернувшись с очередного совещания, ринамины шефы развернули дискуссию на злободневную тему.

– Как ты относишься к гласности? – солидно поинтересовался майор.

– Одобряю и поддерживаю, – уважительно ответил подполковник.

– А ты не хочешь сообщить своё мнение в газету? Сейчас пишут все сознательные граждане, – членораздельно произнёс майор.

– Есть государственные тайны, которые хранятся за семью печатями, – назидательно проговорил подполковник.

«Это предназначено для моих ушей, – зашевелила мозгами Ринама. – Откуда они про меня узнали? Господи! Они что – следят за мной?! Они же подслушивают – в „почтовом ящике“. А где ещё? И как? Неужели…»

С трудом дождавшись мелодичного звонка, Ринама с облегчением вырвалась из душного «почтового ящика». Всю дорогу она искоса поглядывала на свою куртку, подозревая её в доносительстве. Проходя мимо мусорных ящиков, подозрительная женщина подарила модную «стукачку» обалдевшей побирушке. Жрес не одобрил её альтруизм.

– Ты бы лучше нашёл мне другую работу, – огрызнулась Ринама.

– Ищу. Ты же знаешь, – виновато ответил Жрес. Он поцеловал жену в любимые пухлые губы и нежно прошелестел на розовое ушко: «Так дальше не может продолжаться. Давай прощаться с почтовыми голубками».

– А как же работа? – не поняла Ринама.

– Работа – не волк. Она от нас никуда не денется, – серьёзно пошутил супруг.

– Постой-ка! – игривая женщина вырвалась из крепких объятий и встала в позу памятника.

Напряжённый Жрес без улыбки следил за действиями жены. Ринама вытянула правую руку в направлении доисторического шкафа и торжественно произнесла свою коронную фразу:

– Здравия желаю, товарищи балбесы.

– Не надо, – ласково предупредил Жрес.

– Надо. Пусть не подслушивают, – заупрямилась настырная женщина, обращаясь к дряхлому антиквариату. – Подслушивать стыдно и недостойно нашей страны. Переделка покончит с этим огрызком линтасского режима. Всего доброго, товарищи балбесы.

– Понятно, – резюмировал супруг. – Зайчишка, ты должна дать мне слово, что немедленно покинешь эту чёртову контору.

– Даю, – весело и послушно согласилась Ринама и не замедлила исполнить своё обещание.

Бывшая младшая переводчица без сожаления распрощалась с осиротевшими шефами. «Всего доброго, многоуважаемый шкаф», – по очереди попрощались майор и подполковник.

Около своего подъезда Ринама столкнулась с лысым стариком, натянутым, как струна на хорошо настроенной гитаре. Старик пристально посмотрел на возбуждённую Ринаму и сквозь зубы пожелал ей «всего доброго», предварительно сплюнув в сторону модных ринаминых туфелек. Легкомысленная женщина смерила стукача высокомерным взглядом и непринуждённо зацокала по свежевымытым ступенькам. Дома за чашкой чая её ждал супруг с ворохом новостей. Ринама рассказала мужу про лысого старика, а Жрес поделился с ней самой свежей информацией. Во-первых, они съезжают с «нехорошей квартиры» и селятся в очень хорошей квартире с улучшенной планировкой – аж на противоположном конце Вескдода; во-вторых, однокашник Жреса Кичнел предлагает основать совместную фирму на кровные деньги, полученные от строительства чужих дач; в-третьих, родители Жреса дарят сыну и невестке тысячу «деревянных» на приобретение самого лучшего мебельного гарнитура.

«Деревянными» в Лимонии назывались деньги, потому что они изготавливались не из золота, не из серебра, не из меди, как в других лунных странах, а из карельской берёзы, славной своей волнистой древесиной. Деревянные деньги были крайне неудобны в обращении: они быстро стирались, гнили, горели и давали повод к нескончаемым насмешкам. Высшее ксегенское руководство, очнувшись от комы, неоднократно указывало на финансовые недоработки нижестоящим товарищам; те спускали проблему ещё ниже; постепенно она доходила до народа, который никому не указывал, зато сочинял про «деревянные» бесчисленные анекдоты. Героями неистощимого фольклора непременно были ксегенские власти, которые, в отличие от нормальных людей, не ели, не пили, не спали, а деревянными головами думу думали о коммунистическом счастье для всего вселенского народа. Борвёгач, спустившийся к лимонцам с ксегенских высот, свято обещал в грядущей пятилетке поменять «деревянные» на «серебряные». Ксегенский народ, которому мешали спать подмазанные властью знаменитости, продрал глаза и окончательно проснулся в надежде не во сне, а наяву увидеть светлое будущее – в предстоящей пятилетке.

Скептически настроенный Жрес предложил Ринаме потратить незамедлительно тысячу «деревянных», пока их не отобрало государство под предлогом обмена на «серебряные» или «золотые». Поскольку самого лучшего, то есть импортного, гарнитура в продаже не было, он планировал грохнуть всю сумму на разнообразный досуг. Жена не разделяла скепсис мужа, но ей очень хотелось развлечься на полную катушку, поэтому она моментально приняла предложение Жреса посетить Большой театр, ресторан, дискотеку, бассейн, симфонический концерт, Ниленскую библиотеку, кинотеатр «Лимония», Сочи и Гагру. Правда, до Гагры очередь не дошла, потому что в кинотеатре Ринама вспомнила, что все здоровые мужние жёны рано или поздно беременеют. Было ещё не поздно, но уже не рано, то есть самое время выяснить, почему мужняя жена Ринама до сих пор не забеременела. Заодно любознательная женщина выясняла, много ли в Лимонии натыкано подслушивающих устройств. Таким образом Ринама работала на два фронта: в авангарде она брала штурмом гинекологическое кресло, составляла температурную карту, допрашивала скрытных специалистов; в арьергарде она вела разведку хитростью, терроризировала противника, добывала важные сведения. Информация, собранная на обоих фронтах, была мало утешительной: во-первых, у Ринамы оказалось бесплодие; во-вторых, в Лимонии оказалось полно подслушивающих устройств. И то, и другое, по мнению радикальной женщины, можно было устранить: бесплодие – посредством курса лечения, а подслушивающие устройства – посредством борвёгачной Переделки. Рационалистичный Жрес заметно расстроился: в курс лечения и в Переделку он верил так же мало, как в Иисуса Христа. Взяв себя в руки, старший лейтенант запаса приказал рядовой жене переменить фронт и с песней зашагал в аптеку закупать медикаменты от бесплодия. Совместное с Кичнелом предприятие давало хороший доход, и денег на лекарства было более чем достаточно.

Потрясённая нервным срывом невозмутимого и хладнокровного Жреса, Ринама в точности исполнила его приказ, но было уже слишком поздно. Во второй раз она столкнулась около подъезда со старым, лысым хулиганом, предвестником непоправимой беды. В третий и в последний раз в жизни Ринама увидела омерзительного стукача ночью – во сне, но как следует разглядеть его не успела, потому что внезапно проснулась от странного, непонятного толчка в сердце. Жрес мирно посапывал с улыбкой младенца и, очевидно, толкать её не собирался. Ринама почувствовала лёгкую боль, которая появилась в голове вместе с навязчивой мыслью: «Доигралась, голубушка». Мысль стучала по мозгам медицинским молоточком. Ринама потрясла головой, чтобы прогнать мысль, но она не уходила. «Может быть, принять цитрамон?» – самостоятельно подумала растерявшаяся женщина. В это мгновение она почувствовала укол в сонную артерию и моментально заснула. Утром Ринама поведала Жресу о странном ночном происшествии. Муж нахмурил широкие брови и на несколько минут ушёл в себя. Вернувшись, он медленно произнёс: «Надо подумать» и размеренным шагом отправился на работу.

Целый божий день Ринама глотала таблетки от бесплодия и разбиралась в Переделке – с помощью печатных изданий и электронных средств информации. Делать это было не трудно, потому что Борвёгач всю свою политику показывал по телевизору, а печать становилась всё смелее и откровеннее. Первый – наивный и закономерный – этап реформ подходил к концу.

Многие начальники разных уровней были заменены другими начальниками – не хуже предыдущих, кое-кто был наказан за кое-какие грехи, но продуктов от этого не прибыло, и даже в центре Совкмы мясные магазины продолжали закрываться на капитальный ремонт. Неверующие стали поговаривать, что борвёгачная кампания заканчивается. Но они глубоко заблуждались: всё только начиналось.

Борвёгач не был первым человеком в ксегенской верхушке, который осознал необходимость коренных перемен. Об этом в тесном кругу успел сказать Родповна, который так и не успел довести до полной победы коммунизм в отдельно взятом совковом центре. Об этом мечтали лучшие кремлёвские умы, не тронутые маразмом. Когда стало очевидно, что косметический ремонт не улучшил экономическое положение, Борвёгач приступил к капитальному ремонту ксегенского государства. Коммунистический ксеген рассчитывал на помощь и поддержку ксегенского народа, ради которого, в конечном счёте, затевалась Переделка. Обращаясь к лимонцам, он подошёл к ним на опасно близкое расстояние. Ошеломлённые люди стали впритык рассматривать чудного вождя, который не только держал в своих руках одну шестую от лунной поверхности, но ещё попирал ногами добрую половину планеты. Борвёгач не просто хотел – ему было необходимо понравиться ксегенскому народу. Памятуя о недавних вождях, которые хватались за бумажку с речью, как за спасательный круг, вождь новой формации завоёвывал авторитет свободными дискуссиями. Сначала народ поразился, глядя на словоохотливого, энергичного ксегена, который не собирался умирать, потом стал пристально его исследовать, затем ему захотелось проверить демократического ксегена на ощупь.

19

Ринама, которая жаждала перемен, как все лучшие люди Лимонии, очень переживала за судьбу Переделки и её крёстного отца, открытого всем ветрам и непогодам. Она строчила в разные инстанции одно письмо за другим, призывая, заклиная, предупреждая, поясняя, умоляя, аргументируя. Ринама почти не сомневалась в том, что её эпистолярные послания – это зов вопиющего в пустыне. Она писала, потому что не могла не писать; и её хлопоты не остались втуне, потому что ими с некоторых пор интересовались спецслужбы. За составлением очередного душераздирающего опуса Ринаму застал деловитый супруг, который вырвался с работы, чтобы сообщить преприятнейшее известие. Бабушка Жреса, боготворившая своего внука и Ринаму с ним заодно, узнав от дочери, как молодые мыкаются по чужим углам, немедленно подарила им свою двухкомнатную квартиру, а сама перебралась к дочери и зятю – доживать свой беспокойный век.

С трудом оторвавшись от эпистолярного жанра, Ринама принялась готовить к отъезду пещерный антиквариат. Через неделю супруги переехали в подсовковый город Ратис, а через месяц к ним на постоянное проживание приехала из Кауба ринамина мама. Генивея была на заслуженном отдыхе, на котором она не отдыхала, а боролась со своим коммунальным соседом Мизаном. Ископаемую коммунальную квартиру для Генивеи откопал начальник Управления байернаджазского пароходства. Проще и справедливее было бы поселить заслуженную женщину в изолированной квартире, но начальник не искал для неё лёгких путей. Он скрыл от Генивеи наличие свободных изолированных квартир, чтобы отомстить Мизану, с которым у него были личные счёты. Мизан пел байернаджазский фольклор и якшался с байернаджазскими бандитами, он имел многочисленную семью и не собирался впускать в квартиру посторонних. Он натравил на Генивею бандитов, участкового милиционера и свою жену – обладательницу бесценного документа, удостоверяющего её невменяемость. Однако начальник пароходства не зря верил в пробивную жизненную силу суперфемины. Собрав армию друзей, Генивея взяла штурмом неприступную квартиру и окопалась в завоёванной комнате. Партизанская жизнь сильно утомляла заслужившую отдых женщину, но её поддерживала надежда на воссоединение с любимой дочерью. Время от времени она навещала свою бывшую квартиру, но и там не находила отдохновения. Зато Генивея обнаруживала очередную пропажу, которую Миад обменял на бутылку водки. Оба неодушевлённых предмета лежали рядышком на дне пропасти, от которой Генивея не смогла уберечь своего слабовольного сына. Перетащив Миада на диван, удручённая мать шла к неувядающей бабе Шаме, чтобы от неё позвонить удручённой невестке Тевсе. Избитая жена, сбежавшая от опустившегося мужа вслед за отчаявшейся свекровью, безвылазно сидела возле телефона в запустевшей родительской квартире – в ожидании обнадёживающего звонка. Звонков было много, но один хуже другого. Наконец очередь дошла до ужасного телефонного звонка, который прогремел, как гром среди ясного неба. Подхватив на руки испуганную дочку, Тевса бросилась спасать от белой горячки непутёвого мужа. Порозовевший, охлаждённый Миад, выйдя из больницы, мужественно согласился на вшивание ампулы и начал новую, трезвую жизнь – без права на ошибку. Генивея помогла сыну устроиться на работу, но в возрождение алкоголика верила с трудом. Миад был её наказанием за какие-то грехи, о которых она не догадывалась. Дома он только ел и спал, а рос он на улице, где рано пристрастился к курению, к алкоголю и к анаше. Уроки он, вероятно, тоже делал на улице – в компании таких же отщепенцев. Но в школе навсегда никого не оставляли, и с грехом пополам Миад окончил восьмой класс. С помощью начальника Мореходного училища и хорошего маминого друга юный проходимец прошёл по конкурсу в престижное учебное заведение. На празднике, устроенном в ознаменование годовщины Ноябрьской революции, Миад познакомился со своей будущей женой, которую на всю оставшуюся жизнь оглушил неожиданным для возраста завывающим под гитару густым басом. Впрочем, Миад не допел до конца свою мореходную песню, потому что вовремя осознал, что по суше ходить легче и безопасней. Но ему не пришлось долго ходить по суше, потому что его сразу же обрили в авиацию. Из армии Миад вернулся с ворохом восторженных впечатлений и с дипломом об окончании Авиашколы. Тевса вприпрыжку побежала замуж за разудалого авиамеханика, сделавшего ей предложение расплющенным шаляпинским басом. Однако семейное счастье подверглось испытанию многочисленными командировками. Когда после пятнадцатой командировки Миад назвал жену Матильдой, Тевса потребовала объяснений и перемены работы. Без каких бы то ни было объяснений Миад устроился на Судоремонтный завод – с помощью всемогущей мамы. На заводе одна половина рабочих выпивала, другая половина – пила. Миад примкнул к пьющей половине и, не откладывая в долгий ящик, допился до белой горячки. Охладев к алкоголю после многочисленных медицинских процедур, убеждённый трезвенник занял на Судоремонтном заводе промежуточную позицию между выпивающими и пьющими. Отвечая собственной головой за вшитую ампулу, Миад быстро научился взвешивать свои поступки и обходиться без помощи мамы.

У Генивеи одним подопечным стало меньше, тем не менее под её крылом их собралось великое множество. К Генивее всю жизнь тянулись люди, потому что для многих заблудших она была светом в конце туннеля. Душа – человек вытаскивала на свет божий пропащие души, которые переселялись в хороших, порядочных людей. Душевные люди души не чаяли в своей спасительнице и ходили за ней по пятам, как паства – за своим пастырем. Стоило благодетельнице проронить одно – единственное слово – и паства выщипала бы из коммунальной квартиры всю бандитскую семью. Но Генивея сеяла в душах людей разумное, доброе, вечное и не собиралась превращать благодарную паству в скотское стадо. Не достучавшись до захлопнутых душ своих коммунальных соседей, Генивея меняла рясу на камуфляж. С каждым годом пороху в пороховницах оставалось всё меньше, и, сидя в засаде, пожилая женщина всё чаще поглядывала в сторону Совкмы. Когда взгляд её затуманился и она была готова выбросить белый флаг, в её окопе сверкнула «молния», посланная Ринамой. Дочь уведомляла «молнией», что она переезжает в собственную квартиру и с нетерпением ждёт не дождётся любимую маму. Генивея быстренько продала комнату Мизану, упаковала вещи, распрощалась с паствой – и выехала к дочери. У дочери Генивея сразу воспряла к новым подвигам. Не откладывая в долгий ящик, она вступилась в пошивочном ателье за униженного подсовковым сервисом пожилого клиента – и тут же обзавелась многочисленной пожилой паствой. Правда, подсовковая паства заметно отличалась от каубской: она была не такой преданной и активной. Зато она оказалась такой же сметливой и поспешила выдвинуть своего пастыря в председатели Совета ветеранов. Усилиями энергичной и добросовестной Генивеи на пожилых людей, как из рога изобилия, посыпались путёвки, подарки и пособия. От ветеранских щедрот перепало и Ринаме, потерявшей последнюю надежду на беременность. Семейный совет постановил больше не испытывать судьбу и здоровье, а взять ребёнка из Дома малютки. Хотя Детские дома и Дома малютки были переполнены, в них, очевидно, недоставало идеальных сирот, которых жаждали усыновители.

Ринама и Жрес не отставали от других бесплодных родителей и хотели заполучить идеального ребёнка – по своему образу и подобию.

После тщательных поисков они отыскали своё идеальное воплощение в образцовом Доме малютки, в котором работала воспитательницей внучка благодарного ветерана. Приютский интерьер блистал чистотой и порядком, а персонал – белоснежной униформой. Ухоженные и довольные малыши радовали глаз пышущим здоровьем. Больные дети здесь не задерживались, потому что знатная директриса без промедления уступала их иностранным усыновителям. Здоровые дети ждали отечественных родителей, которые выстраивались в бесконечную очередь за идеальными чадами. При посредничестве ветеранской внучки Ринама и Жрес без всякой очереди присмотрели чудную девчушку, удовлетворявшую идеальным чаяниям обоих супругов. Жрес усмотрел в будущей дочке своё идеальное отражение, а Ринама – свой идеальный характер. Получив подробные инструкции о кормлении, лечении и воспитании, счастливые родители зажили обновлённой жизнью, в центре которой был чужой ребёнок. Чтобы никто об этом не догадался, они изменили имя девочки, дату и место её рождения; а в ратисскую детскую поликлинику поступили сведения из роддома, который Ринама в глаза не видела. Между ребёнком и её кровными родственниками пролегла непреодолимая пропасть; беззаботная малютка не подозревала о том, что она стала ничьей. Волокосы смотрели на неё, как на драгоценную игрушку, которую надо приспособить к интерьеру. Они играли в куклы, пока их не образумили умудрённые жизненным опытом бабушки. Умные и порядочные женщины, не раздумывая, полюбили свою новую внучку Авбюлку и поделились любовью с бестолковыми, неопытными родителями. Жрес и Ринама увидели в живой кукле полноценного человека, только очень маленького. Они взяли девочку в свою любовную компанию, и она стала равноправной Волокосой. Волокосы были уверены в том, что получили от жизни всё самое главное, а второстепенное они доберут без её помощи. Ослеплённые счастьем, они не видели могущественных и беспощадных врагов, которые всё чаще и настойчивей давали о себе знать.

20

Ринама очень хотела забыть про странный укол в сердце и про потусторонние мысли. Они пришли из того мира, в который передовая женщина не верила, потому что его не существовало. Ринама была убеждённой атеисткой, не лишённой веры. Но её вера была материалистической, основанной на безграничных возможностях человеческого мозга.

Мысль о том, что Ринама «доигралась», была чужой и к её мозгу не имела никакого отношения. Она не исходила и не могла исходить ни от одного человека из ринаминого окружения. Тем не менее каждую ночь из фантастической неизвестности она возвращалась к растерянной женщине вместе с уколом в сердце и еле заметной головной болью. В конце концов Ринама пришла к выводу, что дальше нельзя игнорировать непонятное явление, которого не должно быть. Она решила поделиться наболевшим с мужем, и вот что у неё получилось:

– Заяц, я давно хотела тебе сказать, что, во-первых, я доигралась, а во-вторых, я слышу потусторонние голоса.

Жрес недоуменно и испуганно взглянул на жену, а потом надолго задумался.

– Может быть, на тебя подействовала переделочная болтовня? Ты знаешь, я прочёл в газете, один полковник требует для себя и своей семьи новую улучшенную квартиру, потому что в их квартире поселился барабашка и на всех не хватает жилплощади.

– Может быть, – немедленно согласилась Ринама. – И что мы будем делать с барабашкой?

– Для начала обратимся к невропатологу или психоневрологу – не знаю, кого предпочесть.

– Один чёрт. Но в ратисской поликлинике нет психоневролога.

– А тебе там делать нечего. Оттуда прямой дорогой можешь загреметь в психушку.

– А Переделка?

– Боюсь, что в поликлинике про неё ничего не слышали. Пойду пороюсь в газетных объявлениях.

Супруги решили довериться детскому психоневрологу и, переговорив с ним по телефону, отправились на противоположный конец Подсовковой области. Практикующим на дому психоневрологом назвался очень чистый и очень лысый мужчина неопределённого возраста. Он провёл Волокосов в свой кабинет через смежную гостиную комнату. Супруги вежливо миновали пожилую женщину с красивой сединой и трепетно перешагнули порог врачебного кабинета. Дверь доктор почему-то не закрыл, и на протяжении всего визита Ринама перехватывала пристальный взгляд из гостиной комнаты. Психоневролог внимательно выслушал пациентку, затем проверил её глаза и колени. Ринама привычно дотрагивалась пальцем до кончика носа и отвечала на бестактные медицинские вопросы.

– Всё ясно. Вас сглазили, голубушка, – поставил диагноз чистоплотный доктор.

– Кто?! – в один голос воскликнули Волокосы.

– Сие мне неизвестно, голубчики. Я врач, а не шарлатан. Лучше мы будем думать, как нам защититься от порчи.

Детский доктор провёл шершавой ладонью по зеркальной лысине и по слогам выговорил антиколдовской рецепт. По рекомендации доктора, Ринама «мысленно нащупала в черепной коробке воздушный комочек и стала катать его по кругу». Почувствовав лёгкость в голове, она «мысленно разделила комочек на две части и медленно спустила два образовавшихся комочка по левой и правой сторонам туловища». Когда комочки добрались до ступней, Ринама отбросила их далеко от себя так, чтобы они не попали на Жреса, на врача или на благообразную старушку, следившую за всеми её манипуляциями из гостиной комнаты.

– Может быть, вы выпишите какие-нибудь таблетки? – слабым голосом поинтересовалась утомлённая пациентка.

– Охотно, – живо согласился лысый невропатолог, лаская нежным взором свой деревянный гонорар, который Жрес извлёк из массивного портмоне. – Попринимайте ноотропилчик, голубушка. Он освежит вашу симпатичную головку и прочистит мозги. Няопийцы вообще с ним не расстаются и сосут, как леденцы.

Брезгливо опустив в карман пиджака рецепт няопийского процветания, Жрес увлёк жену на свежий воздух, подальше от чистюли, водящегося с нечистой силой.

– Ты веришь в этот бред? – пожал плечами закоренелый материалист, предварительно глотнув относительно свежего городского воздуха.

– А что ты предлагаешь? – вопросительно ответила выведенная из равновесия женщина.

Влюблённый муж лучезарно улыбнулся, за руку ввёл жену в равновесие и пообещал – кровь из носа – достать самую лучшую литературу про сглаз, порчу и нечистую силу. Затем он посадил Ринаму в метро, пробормотал: «Поживём – увидим» и побежал в свою фирму решать не терпящие отлагательства насущные, реальные, понятные дела.

А Ринама всю дорогу «мысленно катала воздушные комочки». Голова стала светлой, как у Эйнштейна. Порченой женщине так понравилось это занятие, что она «играла в комочки» целый божий день и по-детски радовалась забавной игре, которая принесла ей лёгкое выздоровление. Пожелав «доброй ночи» маме и дочурке, которые спали в «большой комнате», Ринама поделилась с мужем детскими впечатлениями и с удовольствием погрузилась в сон – вместе со своими «комочками». Проснулась она, как всегда, посреди ночи от укола в сердце и боли в голове. «Доигралась, доигралась, доигралась», – застучала мысль по сердцу, как молоточек по коленке. «Да, я доигралась», – вслух согласилась Ринама. Жрес улыбался во сне и ничего не услышал. Испуганная женщина, как утопающий за соломинку, ухватилась за «воздушные комочки». Она их «катала», как в хоккее, «подбрасывала», как в волейболе, «пинала», как в бильярде. «Ушла?» – вслух поинтересовалась Ринама, обращаясь к прилипчивой, как банный лист, чужой мысли. В качестве ответа в голове появилась новая мысль, которая никак не могла принадлежать убеждённой безбожнице. «А бог есть», – сообщила Ринаме верующая мысль и перекочевала в атеистическую грудную клетку. Ринама прижала к груди обе руки, чтобы защитить хрупкое сердце от тяжеловесной мысли. Но идея оказалась вездесущей, она впилась в женское сердце и не хотела его отпускать. «Может быть, разбудить Жреса?» – громко подумала несчастная женщина, опасаясь спутать свои мысли с чужими. «Не стоит. Что ты ему скажешь? – раздался в ринамином теле приятный мужской голос. – Что тяжеловесная мысль стучится, как в дверь, в твоё хрупкое сердце? Не смеши людей. Ты просто сходишь с ума. Лучше обратись в десятую совковую поликлинику. А теперь спи». Ринама почувствовала мягкий толчок в сонную артерию и мгновенно, как в пропасть, провалилась в глубокий и страшный сон. Из пропасти ей помог выбраться дребезжащий звонок будильника. Проигнорировав предупреждение ночного голоса, Ринама отрапортовала спешащему мужу о ночном происшествии. Жрес остановился на бегу и обеспокоенно прислушался.

– Я думаю, надо сходить в эту поликлинику, – убеждённо сказал настоящий мужчина. – Кстати, я принёс тебе кипу литературной чертовщины.

– Вот за это спасибо, – влюблённо улыбнулась Ринама. – Но ты же говорил, что из поликлиники меня отправят в сумасшедший дом.

– А мы будем начеку. Посмотрим на посланцев с того света.

В десятой поликлинике Красносолёного района «посланцев» оказалось очень много. Среди множества разных специалистов Волокосы выбрали экстрасенса.

– Этому ты можешь говорить всё, что угодно. Он сам ненормальный, – с облегчением произнёс Жрес.

– Тогда вперёд! – воскликнула боевито настроенная Ринама и одним махом распахнула небесно-голубую дверь. За ней скрывался сухопарый мужчина очень маленького роста. Подозрительно выглядывая из-за массивного стола, как солдат из ненадёжного укрытия, экстрасенс неохотно спросил, для чего к нему «пожаловала интересная женщина». Ринама смерила сверхчеловека саркастическим взглядом и выразила удивление по поводу того, что «доктор сам обо всём не догадался». После чего она назвала свою фамилию и в боевой позе устроилась на стуле на некотором отдалении от сверхъестественного специалиста. Услышав фамилию пациентки, экстрасенс внезапно преобразился и вперил в «интересную женщину» огненный взгляд. Потом он обхватил большую голову растопыренной пятернёй и надолго задумался. Спрятав испепеляющий взгляд в своём массивном убежище, экстрасенс приступил к долгожданным вопросам.

– Чего вы хотите? – неожиданным женским голосом спросил демонический мужчина.

– Поскорее отсюда уйти, – без обиняков ответила Ринама.

– Не то, – недовольно поправил её экстрасенс. – Что вы испытываете сию минуту?

«Желание лечь с вами в постель», – мелькнула в голове откуда-то взявшаяся мысль.

– Этого мне ещё не хватало! – Ринама решительно встала со стула.

– Сядьте! – мужским голосом повелел экстрасенс. – И рассказывайте, что вас сюда привело.

Ринама нехотя повиновалась и поведала соблазнителю про сглаз. «Мы вам обязательно поможем», – доверительно пообещал экстрасенс. Он что-то написал на клочке бумаги, положил записку в конверт, который склеил большим красным языком. «Отнесите конверт в соседний кабинет, – по-хозяйски распорядился коротышка. – Я сделал всё, что от меня зависит. Остальное вы получите от Валькирии Егоровны. И не забывайте к нам дорогу. Всего доброго, голубушка». Ринама из вежливости поблагодарила фантастического доктора, как бомбу, взяла неразорвавшийся конверт и пулей вылетела из кабинета, хлопнув небесно-голубой дверью.

Жрес долго смотрел на конверт взглядом экстрасенса.

– Знать бы, что в записке, – несколько раз повторил он вполголоса.

– Может быть, разорвать конверт? – неуверенно посоветовала сглаженная Ринама.

– Можно, конечно. Но тогда мы не попадём к Валькирии Егоровне. Ну, ладно, дьявол с ним. Я думаю, это не последнее послание исчадия ада. Кстати, пойду посмотрю на посланника.

Жрес бесцеремонно распахнул небесно-голубую дверь и внимательно взглянул на экстрасенса. Фантастический специалист не произвёл на заядлого скептика большого впечатления. «Какой-то завалященький», – без уважения констатировал Жрес, после чего проводил жену к Валькирии Егоровне. Ученица дьявола оказалась христианским апостолом казкавской национальности. Она усадила Ринаму на табуретку, зажгла свечку и пошла вокруг убеждённой неверующей, в которую вселился дьявол. Православная казкавской наружности не отрывала чёрный взгляд от колеблющегося свечного пламени, как будто выискивала в нём слова спасительной молитвы. Ринама с интересом следила за бормотанием намалёванных губ, но ничего не расслышала, кроме «Отче наш».

– Теперь вам надо сходить в ближайшую церковь, – наконец внятно произнесла шарлатанка широко раскрытыми жирными губами.

– Но я безбожница, – предупредила её Ринама.

– Вы ни разу не были в церкви? – недоверчиво спросила Валькирия Егоровна.

– Конечно, была – из любопытства.

– Значит, полюбопытствуете ещё раз – надеюсь, не последний. Я тоже была неверующей, но Христос вразумил и очистил меня от скверны.

– А я думала, вы – мусульманка, – бестактно сказала Ринама.

– На забывайте церковь, сестра. И вы перестанете задавать святотатственные вопросы, – укоризненно произнесла раба божья и напоследок пригласила вероотступницу для оказания дальнейшей божьей помощи.

– Какая церковь? Ближайшая? – задумчиво переспросил Жрес.

– Да, здесь – за углом, – пояснила Ринама.

– А что ты сейчас ощущаешь? – заботливо поинтересовался супруг.

– Облегчение, – прислушалась к себе необычная пациентка.

– Это хорошо, это самое главное, – обрадовался Жрес. – Тогда пойдём взглянем на конспиративную церковь.

За порогом поликлиники за Волокосами увязался белобрысый юнец. «Это ещё кто?» – не поняла Ринама. Не получив ответа от помрачневшего супруга, рисковая женщина повернулась к загадочному субъекту и спросила прямо в лоб: «Что вам от нас нужно?» «Ничего», – безразлично произнёс молодой человек и отступил на несколько шагов. Не обращая внимания на «юного следопыта», Волокосы быстро нашли обещанную церковь. Белобрысый юнец ступил в храм божий следом за напряжёнными супругами и расположился от них в непосредственной близости. «Ничего особенного», – осмотрев священный интерьер, расслабился Жрес. Действительно в рядовой церкви не было ничего отличительного, разве что тяжёлый запах неоконченного ремонта. «Когда они покончат с этим бардаком!» – не сдержался Жрес, имея в виду и божий храм, и безбожную страну. «Потерпи. Переделка только-только разворачивается», – обнадёживающе проговорила Ринама. Вместо ожидаемой скептической реплики влюблённая женщина вдруг услышала от мужа такое, от чего буквально остолбенела на месте.

– А может быть, бог есть, – неуверенно произнёс голос, несомненно, принадлежащий её законному супругу.

– Ты что, стал верующим? – Ринама вскинула на Жреса изумлённые глаза.

– С чего ты взяла? – ласково улыбнулся супруг и, поддерживая под локоть единственную женщину на всём белом свете, помог ей перебраться через кучу строительного мусора.

От Волокосов шарахнулся прилипчивый агент, который приблизился к носителям государственного секрета на недопустимо близкое расстояние.

– Заяц, пойдём из этого осиного гнезда, – предложила умиротворённая женщина, крепко прижимаясь к надёжному мужскому плечу.

– Ты права, Зайчишка, – немедленно согласился Жрес, улыбаясь жене нежными голубыми глазами. – Здесь нам делать больше нечего. Давай поспешим к Авбюлке. Как там с ней справляются наши бабушки?

21

Заботливые бабушки нянчились с прекрасным «цветком жизни» усерднее, чем с Ринамой и Жресом, когда они были «цветочками». Впрочем, нянчиться с Авбюлкой было одно удовольствие, потому что она росла здоровой девочкой, много спала, охотно ела, увлечённо играла и всё время улыбалась – тепло и ненавязчиво, как весеннее солнышко. «Солнышко ты наше ясное!» – умилялись счастливые бабушки и бежали в «Детский мир» за очередной игрушкой. «Вы портите мне внучку своим сюсюканьем», – сердился дедушка и спешил в «Книжный мир» закупать впрок азбуки, словари и энциклопедии. «Между прочим, ваша внучка прежде всего моя дочка», – энергично заявила тронутая благодатью Ринама, которая, вернувшись с религиозной стройки, обнаружила у ребёнка нездоровый румянец на щёчках.

Термометр бесстрастно продемонстрировал, что у девочки поднялась температурка, и, забыв про козни дьявола, самоотверженная мама с божьей помощью отдалась материнским заботам. Когда же дьявол опять напомнил о своём существовании, измученная женщина поняла, что пришло её время отвечать на два извечных водяных вопроса: кто виноват? и что делать? Усилием воли раздираемая противоречиями атеистка приучила себя к мысли, что она стала жертвой вражеского произвола, вынужденной нести свой крест, как жертва производства – гипсовую руку. Время от времени, по совету мужа, травмированная женщина подлечивалась у маленького, как Наполеон, экстрасенса. От услуг шарлатанки казкавской наружности, запачкавшей стеарином новое ринамино платье, порченая пациентка категорически отказалась. Она также отвергла навязываемую экстрасенсом помощь христианского вероучения, противоречащего её атеистической доктрине. Безбожница рассчитывала найти безоговорочную поддержку у супруга, но Жрес неожиданно потряс Ринаму ревизионистской позицией. Отведя в сторону голубые глаза, заколебавшийся мужчина порекомендовал жене «не судить априори и осуществить практические действия». Не на шутку испуганная женщина отбежала в сторону, чтобы заглянуть в затуманенные любимые глаза. «Ты хочешь, чтобы я слетала в космос и встретилась с богом визави?» – дрогнувшим голосом пошутила Ринама. Привычная шутка возымела немедленное действие, небесные глаза просветлели и загорелись атеистическим блеском. «Ни в коем случае, – последовал за блеском успокоительный ответ. – Я боюсь приревновать тебя к богу».

Обретшие согласие супруги самозабвенно поцеловались – и разбежались по своим делам. Жрес по горло погрузился в фирменные дела, а Ринама с головой ушла – в родительские. Она накупила массу воспитательной литературы и установила монополию на ребёнка. Родители Жреса обиделись и постепенно отошли от внучки. Однако Генивея была не из породы обидчивых, а из породы настырных. Проявив несгибаемый морской характер, бабушка добилась «справедливого разделения родительских обязанностей». В результате бурной семейной дискуссии выходные дни отвоевал себе папа, а будни поделили пополам мама и бабушка. Таким образом у Ринамы появилась уйма свободного времени, которую надо было куда-то девать. Сначала она вспомнила про работу, но Жрес в категорической форме отклонил эту идею из-за Авбюлки; тогда она увлеклась светскими развлечениями, но – ненадолго, потому что привыкла проводить досуг вместе с возлюбленным супругом, который уходил на работу в семь утра, а возвращался – в час ночи. У Ринамы остался единственный выход из сложившегося положения: заняться самообразованием. Впрочем, наука была ей не в тягость, так как она любила учиться, если это было ей интересно. Ринама сама удивилась тому, как быстро она одолела горы книг, книжиц, книжонок и фолиантов о воспитании детей и сверхъестественных явлениях. За спиной бабушки книжница испытывала на податливой Авбюлке новейшие методы воспитания, а за спиной супруга заряжалась энергией от живой и неживой природы. Увидев на «голубом экране» передачу о биополях и экстрасенсах, Ринама вплотную заинтересовалась телевидением. Она щёлкала переключателем, разыскивая на телевизионных каналах объяснение своей фантастической болезни. На всех каналах пестрели передачи об аномальных явлениях – вперемешку с передачами об оживлённой лимонной политике. Незаметно для себя Ринама увлеклась зажигательной политической дискуссией – и её страсть к Переделке воспылала с новой силой. Между тем борвёгачная революция набирала крутые обороты. Лимонные журналисты вошли в полную силу и стали показывать зубы, огрызаться и кусаться. Они попробовали Борвёгача на зуб – и он оказался им по зубам, они огрызнулись – он не ответил, они укусили – он извинился. Это было началом конца Борвёгача, Переделки, ксегенского государства, мировой социалистической системы. Правда, разошедшийся ксеген этого не заметил, зато бесноватая женщина учуяла неладное. «Чего он добивается – предательства?!» – кричала Ринама в прямом эфире телевизионному изображению такого обаятельного и такого беззащитного ксегена. «Зайчишка, угомонись», – встревоженный супруг останавливал гражданский порыв митингующей жены долгим поцелуем в распахнутые розовые губы. Ринама отталкивала законного возлюбленного, потому что Переделка была ещё выше любви. «Ты не понимаешь, – не унималась Зайчишка. – Под угрозой – наша Переделка». «Гори она синим пламенем. Я лично не имею к ней никакого отношения. Кончится одна Переделка – начнётся другая». «Ты что такое говоришь, Заяц? Другой такой Переделки не будет. Это же долгожданный шанс и, может быть, единственный в истории!» «Вот что, Ринама, – шансами сыт не будешь. Лучше покорми своего голодного мужа». «Почему бы тебе не поесть с бабушкой и с дочкой? Извини, мне надо написать письмо».

Спровадив в «большую комнату» несознательного супруга, Ринама с лихорадочной скоростью строчила политизированные послания на телевидение, на радио, в газеты, в журналы и, конечно, в Кремль. «Если прочитают хоть одно письмо, значит, я старалась не зря», – подбадривала себя застрельщица Переделки. Озарённая женщина не подозревала, что компетентные органы не только зачитывались её письмами, но и заслушивались её речами.

В отличие от Ринамы, которая, по ксегенской привычке, произносила пламенные речи в узком семейном кругу, доморощенные политики, которых надоумила Переделка, толпами высыпали на улицы и площади с готовыми ответами на все политические вопросы.

Борвёгач вытащил на свет божий любимый лимонный вопрос: «Кто виноват в том, что в ксегенском государстве до сих пор не наступил коммунизм?» Могущественный правитель пришёл в народ, чтобы выслушать его мнение и опереться на его мощь. И разуверившийся ксегенский народ стал обретать веру и выплёскивать наружу недюжинную силу. А поскольку народ состоял из разных людей, то и вера у них оказалась разная. Одни возродились для коммунизма, другие обратили взоры к капитализму, третьи подняли глаза к небу, чтобы за облаками разглядеть многочисленных богов. Впрочем, идолопоклонников в ксегенском народе не обнаружилось, и лимонцы отдали предпочтение уникальному богу. Правда, положение осложняло наличие нескольких уникальных богов, которых новоиспечённые верующие разобрали по национальной принадлежности. Спустившиеся с небес в мирскую жизнь конкурирующие боги возглавили борьбу фанатичных мирян, взявшихся за оружие, чтобы кровожадно доказать превосходство своего мирового бога над всеми остальными. Познавать религиозные азы раскаявшимся лимонным атеистам помогали всё те же знаменитости, которых нанял Борвёгач, чтобы разбудить народ к коммунистической вере. Среди знаменитых писателей, артистов, художников, режиссёров, композиторов было немало верующих, и они, наконец, перестали это скрывать, потому что перестали бояться ксегена. Нанятые знаменитости получили мзду за хорошую работу, но они никак не могли насытиться и продолжали трудиться изо всех сил, тормоша народ, не давая ему заснуть ни днём, ни ночью. Осознав свою исключительную значимость, знаменитости начали раздуваться от важности и, отпихивая друг друга, кинулись пересаживаться с тесных и жёстких стульев в просторные, мягкие кресла. Удобно устроившись в комфортабельных креслах, «прожектора Переделки» возгордились тем, что так хорошо «переделались», но решили не засиживаться на достигнутом. Борвёгачные отечественные кресла перестали удовлетворять их возросшие материальные потребности, и они положили глаз на шикарные – заграничные. Но заграничную мебель надо было тоже заработать, и «переделанные» знаменитости принялись искать богатых работодателей. За границей хорошо продавалась антиксегенщина, потому что заграница никак не хотела расстаться с привычкой ненавидеть ксегенское государство. Богатые работодатели, стремившиеся стать ещё богаче, заказывали лимонным знаменитостям махровую антиксегенщину – во вкусе заграничных обывателей. Заграничные налогоплательщики, оплачивавшие ласкавшую слух антиксегенщину, мазохистски плодили армию передовых и рядовых лимонцев, обиженных ксегенской властью. Знаменитые и безвестные ксегенские граждане, жаждавшие заграничной наживы, через микроскоп разглядывали дорогостоящие обиды, нанесённые им ксегенской властью. Когда свои обиды заканчивались, они одалживали чужие или, на худой конец, придумывали несуществующие.

Борвёгач, как руководитель социалистического государства, стремившегося к дружелюбным отношениям со всеми лунными странами – без оглядки на политическое устройство, не мог смириться с пошатнувшимся престижем Лимонии. Прорывая «железный занавес», он собственным примером убеждал мировую общественность в миролюбивых намерениях ксегенского государства. Открытый, обаятельный, демократичный, он с первого разговора располагал к себе собеседников и ломал лунное представление о Лимонии, как о «медвежьем угле» и «империи зла». Такое нелестное прозвище придумали для мирового соперника акимерзкие пропагандисты. В отличие от деградировавших ксегенских агитаторов и пропагандистов, рупоры акимерзкой пропаганды прогрессировали с каждым днём; они великолепно справлялись с ролью авангарда непримиримой борьбы двух супердержав, олицетворявших собой два враждебных политических лагеря.

В супердержавы Акимера стала выбиваться после второй мировой войны. Предпосылки у неё были превосходные: обширная территория, кипящая энергия, мощная экономика; не хватало самой малости: власти над другими странами. Но – не всё коту масленица: экономика возьми да и подведи Акимеру – разразись небывалым кризисом. Война для честолюбивой страны тоже сначала складывалась неудачно, но мало-помалу Акимера втянулась в военные действия и вместе со своими союзниками, под прикрытием Лимонии, даже научилась одерживать военные победы. Вторая мировая война перекроила карту Луны, расколола границами целостные страны. На планете появились новые социалистические государства, что очень не понравилось старым капиталистам. Они до потери сознания испугались растущей мощи Лимонии, но противостоять ей были не в состоянии, потому что сами нуждались в чужой поддержке. Такую поддержку от всей души стала навязывать разрушенной войной Певоре мало пострадавшая заморская Акимера. Поддержанный Акимерой певорейский и яизатский капитализм оказался ей обязанным по гроб жизни. Но «загнивающий» капитализм не собирался помирать, а, наоборот, рассчитывал жить долго и счастливо. Что касается Акимеры, то она рассчитывала на свою долю от счастливого певро-яизатского долгожителя. Её не сильно волновал тот факт, что младший капиталистический брат давно тяготился её неприкрытой опекой. Она жирела на своих и чужих харчах – и дожирела до статуса супердержавы. Во всём мире конкуренцию ей могла составить только возглавившая социалистический лагерь супердержавная Лимония. Правда, ксегенское государство в экономическом отношении отставало от конкурирующей супердержавы, зато в космосе и в вооружении соперничало на равных. Но самая острая борьба развернулась на идеологическом фронте, то есть на передовой XX века. Здесь Акимера разбивала Лимонию в пух и прах, потому что хилые лимонные агитаторы по всем статьям проигрывали вооружённым до зубов акимерзким пропагандистам. Проигрывающая сторона пошла ва-банк – с открытыми картами. Расчётливые акимерзкие игроки, поразмыслив, приняли новые условия игры, главным образом, по той простой причине, что старые правила обходились в кругленькую сумму. Акимерзкий президент во всеуслышание заявил, что Лимония больше не империя зла, а лимонный ксеген проложил дорогу к сердцам простых акимерзких граждан. За Акимерой к Лимонии потянулись младшие певорейские братья и сёстры. Премьер-министр Глинаи посетила Совкму и кокетничала с Борвёгачем. Президент Цинафри обсуждал с ксегеном будущее Певоры. Канцлер капиталистической Миянгеры забрасывал удочку в социалистическую Миянгеру – с далеко идущими планами. Певорейской верхушке пришёлся по нраву цивилизованный лимонный ксеген. Что касается простых певорейцев, то они впали в неописуемый восторг от потрясающего Борвёгача и его очаровательной жены. Певорейским жителям начало приедаться их пресное благополучие, и они потянулись к новым, острым ощущениям. Между тем экономическое благоденствие пришло к старушке Певоре не сразу. Она не просто возвращалась к жизни после второй мировой войны. Воспользовавшись навязанной Акимерой помощью, она попала к старшей сестре в экономическую и политическую зависимость; зато у неё не болела голова по поводу противостояния двух систем, так как за неё успешно противостояла Акимера. Благополучно развиваясь под крылом у могучей супердержавы, дряхлая Певора обрела второе дыхание, помолодела и почувствовала себя возродившейся для независимости. В то время как Акимера высокомерно игнорировала певорейское самочувствие, Лимония проявляла к певорейскому здоровью живой, искренний интерес. Благодарная Певора платила Лимонии той же монетой и даже примеривала к себе борвёгачную Переделку. Впрочем, Переделка вызвала живой отклик во всём мире: в большинстве случаев, положительный – у заинтересованных и искренних людей, иногда отрицательный – у незаинтересованных и неискренних людей, которым Переделка грозила финалом благополучия и карьеры.

22

Но самый живой отклик она нашла в женской душе, на которую посягал дьявол. Ринама видела в Борвёгаче и его Переделке избавление от собственных проблем. Патриотически настроенная женщина не отделяла личные интересы от государственных. Она переживала за борвёгачную Переделку, как за родное детище. Особенно тяжело Ринама переживала ошибки и промахи крёстного отца Переделки. Большой урон авторитету Борвёгача нанесла антиалкогольная инициатива, которая выродилась в тривиальную ксегенскую кампанию.

Идея исходила от писательской братии, которая любила изучать лимонный народ под алкогольным углом зрения. О проблеме алкоголизма ксегенские писатели знали не понаслышке. Отправляясь в народ с просветительской миссией, они не забывали взять с собой бутылку водки и, приняв для храбрости, читали ему актуальную лекцию о вреде алкоголя.

Народ, приученный пропагандой уважать просветительскую миссию писателей, слушал мессий с сочувствием и пониманием. Неудивительно, что именно писателей выбрал Борвёгач в качестве самых ярких «прожекторов Переделки». Воцарившиеся в комфортабельных креслах борвёгачные «помазанники» осветили народу путь в трезвое светлое будущее. Борвёгач пошёл на поводу у «генераторов идей» и развернул в стране крайне непопулярную антиалкогольную кампанию. Вкусившие гласности журналисты, которые от вседозволенности всё больше входили в раж, как собаки лакомую кость, принялись обсасывать недальновидное антиалкогольное постановление. Разумеется, всю ответственность за последствия общественное мнение возложило на Борвёгача, который, впрочем, не только не уклонялся от ответственности, но добровольно подставлял себя под удар беспощадной критики.

Испугавшись за судьбу Переделки и её духовного и материального отца, Ринама приняла решение провести своё собственное расследование. Она увлекла Жреса в безалкогольные бары и рестораны дегустировать безалкогольные вина. «Переделочные» напитки пришлись ей по вкусу, и она несколько успокоилась. Для полного восстановления нервной системы Ринама отправилась на курорт в сопровождении верного супруга. В программу разнообразного отдыха входили многочисленные экскурсии, в том числе посещение знаменитого Абрау-Срюдо, прославленного своими алкогольными традициями. Алкогольный экскурсовод в духе времени начал свой рассказ с антиалкогольного вступления. Прочтя лекцию о вреде алкоголя, законопослушный гид поведал насторожившимся от неожиданности экскурсантам славную историю Абрау-Срюдо. Теоретически подкованные Волокосы с нетерпением ожидали главной – практической – составляющей алкогольной экскурсии. Но к величайшему изумлению и разочарованию всех экскурсантов, их не только не допустили к дегустации опальных напитков, но даже не выпустили из автобуса, опасаясь, что вставшие на путь трезвости лимонцы надышатся винными парами, витавшими в воздухе Абрау-Срюдо. Упавшие духом экскурсанты через мутные автобусные стёкла робко поглядывали на пьяненьких иностранных гостей, которым, судя по весёлому настрою, пришёлся по вкусу знаменитый алкоголь. Расстроенная перегибами Переделки Ринама уговорила мужа немедленно вернуться домой. Увы! Здесь её ждали новые разочарования. Возомнившие о себе «помазанники», поднатужившись, выжали из себя новую инициативу. На этот раз они решили переименовать всё ксегенское государство. Ошарашенный писательским размахом Борвёгач попытался сдержать распоясавшихся просветителей, но было уже поздно: процесс пошёл и даже побежал. Пока «прожектора Переделки» переименовывали Лимонию, её «золотые перья» перечёркивали политические судьбы. Первым было разоблачено первое байернаджазское лицо товарища Велиа. Ринама знала Велиа, как борца с коррупцией. Посланный Жевберном в проворовавшийся Кауб, первый секретарь рьяно взялся за дело. В огромном «аэродроме», скрывавшем начальственную макушку, Велиа неожиданно возникал на каубских базарах с разгромными разоблачениями. Он увеличил водяной сектор в Байернаджазском Университете и сделал его доступным для ринаминой подруги Арии, у которой не было золота, чтобы позолотить ручку экзаменаторам. Гроза бесчисленных каубских коррупционеров, Велиа снискал устойчивую популярность у честных каубцев. Они даже помыслить не могли о тёмном прошлом их любимца и благодетеля. Неугомонная «Писательская газета» вытащила наружу всё грязное бельё байернаджазского лидера. Борвёгач вынужден был немедленно отреагировать на ослепительный сигнал светочей Переделки. Таким образом, Велиа впал в немилость к могущественному вождю, который потихоньку терял своё могущество. Однако облитый грязью байернаджазский лидер недолго горевал, потому что его тут же взял на вооружение косноязычный критик Переделки – политический авантюрист Ицлень. Провинциального коммунистического номенклатурщика Ицленя прибила к Совкме волна Переделки. С высоты своего исполинского роста Ицлень пытался смотреть на небольшого Борвёгача сверху вниз; однако ксегенский пост так высоко вознёс главного «передельщика», что болезненному честолюбцу всё время приходилось задирать бычью голову. Между тем по глубокому внутреннему убеждению Ицленя, его представительная фигура на лимонном троне выглядела бы намного убедительнее. Осуществлению далеко идущих замыслов мешал тот вопиющий факт, что вожделенное место было уже занято Борвёгачем. Факт, конечно, прискорбный, но не непоправимый. Оглядываясь на очнувшееся сонное царство, Ицлень начал осторожную атаку на Борвёгача. Ксеген ответил замаскированным контрударом. Позиция Ицленя была такой шаткой, что он бы на ней не удержался, если бы его не поддержал мускулистый депутат Поддубный, которому мускулы заменяли мозги. Зрелищная поддержка вознесла исполина над многолюдным Съездом, который транслировали все каналы ксегенского телевидения. Невиданное демократическое зрелище волновало и будоражило всю страну. На Съезде депутатов кипели нешуточные страсти. Необъятный зал был переполнен представителями всех слоёв ксегенского народа. Народные защитники несли на высокую трибуну проблемы, которые назрели и перезрели в ксегенском обществе. Каждый оратор обращался к Съезду, к Борвёгачу и к стране – одновременно. Грандиозное действие разворачивалось вокруг демократического вождя. Подавляющее большинство народных избранников с верой и надеждой смотрели в сторону отца Переделки. Поддерживая плюрализм мнений, им противоречила кучка критически настроенных депутатов, недовольных медлительностью Борвёгача. За кулисами Съезда критики нашли друг друга и состряпали план молниеносных реформ. Кроме того, они нашли своего вождя в лице спасённого для борьбы Ицленя. Презрительно окрестив сторонников Борвёгача агрессивно-послушным большинством, политические кухарки принялись по-быстрому изобретать рецепт своего политического и экономического благоденствия.

Вместе со всем ксегенским народом Ринама, затаив дыхание, следила за увлекательной политической интригой. Она накупила множество всевозможных газет и журналов. Ей не представляло большого труда разбираться в политических хитросплетениях, потому что гласность в Лимонии достигла своего апогея, и вся политика совершалась на глазах у народа и с его непосредственным участием. Это была неслыханная и невиданная человечеством демократия. Изумительный коммунистический царь, который повелевал половиной лунного мира, отдавал власть народу, чтобы в мире воцарилась не мнимая, а подлинная демократия. Ринама с интересом вглядывалась в борвёгачный социализм с миллионами человеческих лиц. Они оказались очень разными, самобытными и вдохновенно прекрасными – озарёнными великой идеей счастья для всех людей. Возвышенная женщина ощущала себя причастной к грандиозной миссии всеобщего благополучия и могущества. Эта высокая причастность наполняла жгучим счастьем всё женское существо, которое трепетало от гордости за себя, за народ, за страну, за весь лунный мир.

Новое лицо Лимонии вызывало симпатию и опасение у прагматического капитализма. Впрочем, за большинство социалистических стран он мог не волноваться, потому что они руками и ногами проголосовали за капиталистический уровень жизни. Но ещё оставалась огромная Лимония с привлекательным лицом Борвёгача, который был убеждённым коммунистом. В его лицо, как в зеркало, смотрелись самые разные люди из самых разных стран мира и видели в нём отражение своих надежд и чаяний. Для мировых капиталистов очень важно было скомпрометировать мировой социализм в лице нестандартного ксегенского вождя. Для этой цели они использовали простоватое и грубоватое лицо политического противника Борвёгача. В Борвёгаче Ицленю было противно всё: огромная популярность, огромная должность, огромная зарплата, огромная власть. Всё это больше подходило огромной фигуре самолюбивого выскочки, который не собирался упускать главный шанс своей жизни. Огромные материальные запросы Ицленя частично удовлетворили выросшие, как из-под земли, акимерзкие друзья; остальные огромные запросы помогло реализовать агрессивно-непослушное меньшинство. Передовики Переделки, которые почему-то назвали себя «демократами», как тяжёлой артиллерией, прикрываясь тяжёлым Ицленем, двинулись по пересечённой местности навстречу «демократическим» реформам, переворотам, деньгам, власти, войнам и терроризму.

23

Ох, как Ринама невзлюбила этих демократов! Они таили в себе прямую угрозу Переделке и её ценностям. Женщина во весь голос делилась своими опасениями с мужем, но он по горло погрузился в работу, и ему было не до Переделки. Генивея самозабвенно занималась ветеранами и Авбюлкой, и никакие демократы её не беспокоили. Не найдя понимания дома, Ринама убегала на улицу, где народ разбивался на два лагеря: один – за Борвёгача, другой – за Ицленя. Возбуждённая женщина бегала от группы к группе, но её никто не слушал. В бессильном отчаянии она возвращалась домой и строчила письма во все инстанции – от домоуправления до Кремля. В домоуправлении её письма выбрасывали в корзину, а в Кремле – читали. После тридцатого послания на стол Борвёгача легла выжимка из ринаминых писем.

Между ксегеном и его советником произошёл буквально следующий разговор:

Борвёгач: «Это информация о сегодняшних газетах?»

Советник: «Нет. Она – ниже. Это информация о письмах некой Ринамы Волокосы».

Борвёгач: «Гм, что-то не припомню. Кажется, имеет отношение к Яизе?»

Советник: «Нет, товарищ Борвёгач. Вы её не знаете. Эта наша домохозяйка из-под Совкмы».

Борвёгач: «Вы шутите? Вы что, без меня даже с домохозяйками не можете разобраться?»

Советник: «Но вы же сами призываете всех домохозяек управлять государством».

Борвёгач: «Неудачная шутка, товарищ советник. Вы разве уже не коммунист? И, пожалуйста, не передёргивайте».

Советник: «Простите, товарищ Борвёгач. Я убираю информацию Волокосы?»

Борвёгач: «Убирайте. Нет, постойте… Чем прославилась эта…»

Советник: «Ринама Волокоса».

Борвёгач: «Чем вас заинтересовала Ринама Волокоса?».

Советник: «Ею давно интересуются линтасские спецслужбы».

Борвёгач: «Да ну? Что же она такого натворила?»

Советник: «Да ничего особенного. Опередила гласность. Уж больно горяча – попала под аппаратуру».

Борвёгач: «Куда попала? А-а-а, понял… Это плохо. И что мы можем сделать?»

Советник: «Пока ничего. Да я, собственно, не вижу такой необходимости».

Борвёгач: «Тогда в чём дело?»

Советник: «Ринама Волокоса – ваша ярая сторонница. Она предупреждает вас о грядущем предательстве, которое угрожает Переделке».

Борвёгач: «Чепуха. Какое предательство? Паникёрша… провокация. Национальный вопрос – вот наша головная боль».

Советник: «Очень интересно аргументирует. Советую посмотреть».

Борвёгач: «Ну, хорошо. А теперь перейдём к обзору прессы».

Ринама об этом разговоре, разумеется, не подозревала; она продолжала переживать за Переделку и писать взволнованные письма. Толчком к очередному посланию служила газетная статья, уличная дискуссия и, особенно, телевизионная передача.

Казалось, телевизор нагревался не от перерасхода электрической энергии, а от перерасхода человеческой энергии, которая била ключом из всех телевизионных каналов и накаляла души прильнувших к экранам телезрителей. Раскалившись докрасна, Ринама спорила до упаду с телевизионными ораторами, которые, не стесняясь в выражениях, отделывали своих политических соперников. Но ей не удавалось убедить «отделочников», не слышавших не только Ринаму, но и самих себя. Выведенная из равновесия женщина на весь Ратис клеймила позором борвёгачного министра Здераванеша, который нёс непоправимый бред о наступлении диктатуры. Атаку на Здераванеша Ринама предприняла на следующий день после знаменательного кремлёвского разговора. А ещё через неделю Борвёгач вызвал к себе советника для второго знаменательного разговора.

Борвёгач: «Как, вы сказали, зовут ту женщину – домашнюю хозяйку, которая…»

Советник: «Ринама Волокоса, товарищ Борвёгач».

Борвёгач: «От неё есть ещё письма?»

Советник: «А как же – два письма».

Борвёгач: «Принесите их, пожалуйста».

Советник: «Они в зелёной папке у вас на столе».

Борвёгач: «О чём она предупреждает на этот раз?»

Советник: «В целом она довольна вашей политикой, но опасается, что процесс может выйти из-под контроля».

Борвёгач: «Вы тоже так считаете?»

Советник: «Вы же знаете моё мнение, товарищ Борвёгач. Оно полностью совпадает с мнением Ринамы Волокосы».

Борвёгач: «А может быть, наоборот? У нас все домашние хозяйки такие умные?»

Советник: «Ну, конечно, товарищ Борвёгач. Но Волокоса – самая умная».

Борвёгач: «А вы откуда знаете? У нас, кажется, не полицейское государство».

Советник: «Это моё личное мнение. Вы спрашиваете – я отвечаю».

Борвёгач: «А что она думает по поводу выступления Здераванеша?»

Советник: «Расценивает его, как предательство. Требует, чтобы вы срочно сменили команду. Товарищ Борвёгач, я прошу вас об этом уже…»

Борвёгач: «Говорите: требует? Это интересно…»

Советник: «Она вопиёт».

Борвёгач: «То есть?»

Советник: «Кричит на телевизор с утра до вечера».

Борвёгач: «Неужели вы это видели?»

Советник: «И вы можете увидеть – хоть сейчас. В зелёной папке фотографии и видеокассета».

Борвёгач: «Товарищ советник, вы преступаете… Включайте видеомагнитофон».

Советник: «А как насчёт смены команды? После выступления Здераванеша отпали последние сомнения».

Борвёгач: «Может быть, начать с вас?»

Советник: «Вы же знаете, я не держусь за место. Я болею душой за Переделку».

Борвёгач: «Ну-ну, я пошутил. Вы – незаменимый работник. Смена состава – дело непростое. Надо подумать. И вы тоже подумайте, товарищ советник. И завтра представьте свои соображения».

Советник: «Это Ринама Волокоса, товарищ Борвёгач».

Борвёгач: «Да она совсем девочка».

Советник: «Тридцать с хвостиком. Хорошо выглядит».

Борвёгач: «Просто красавица. Муж, дети есть?»

Советник: «Счастлива в браке. Муж – хороший парень, бизнесмен. Воспитывают чужого ребёнка, как своего. Живут вместе с матерью Ринамы».

Борвёгач: «Очень темпераментная девочка. А на кого она так кричит?»

Советник: «В данном случае – на Здераванеша. Очень интересно. Да вы послушайте».

Борвёгач: «Ну-ну. И часто она общается с телевизором?»

Советник: «Каждый день. Моя правая рука. Только она этого не знает».

Борвёгач: «Вы прямо наёмник какой-то. Бесплатно эксплуатируете женщину. Наверняка у неё ворох проблем».

Советник: «Как сказать… Работы нет и пока не предвидится. И ещё эта аппаратура…»

Борвёгач: «Какая аппаратура? Ах, да… А ведь здорово излагает… Её бы на ваше место».

Советник: «Она там на своём месте. А ведь вы мне завидуете, товарищ Борвёгач».

Борвёгач: «А я этого и не скрываю. Я тоже хочу иметь такую советницу».

Советник: «Вы пока можете иметь всё, что хотите».

Борвёгач: «Вы на что намекаете?»

Советник: «Прикажете доставить в Кремль?»

Борвёгач: «Вы с ума сошли! В каком качестве? Тоже мне – джигит нашёлся».

Советник: «Виноват: ляпнул, не подумав. Возможен другой вариант».

Борвёгач: «Какой же? Только, пожалуйста, без джигитовки».

Советник: «Может быть, подключить к Кремлю её телевизор?»

Борвёгач: «А разве это возможно?»

Советник: «Пока – проще простого. Только нужно кое-что утрясти с телевизионными спецслужбами».

Борвёгач: «Товарищ советник, опять намекаете. Вы у меня донамекаетесь. Вы что на меня уставились? Действуйте… пока находитесь у меня на службе. Постойте… А что будем решать с аппаратурой?»

Советник: «Пока – ничего. Все мы под аппаратурой ходим».

Борвёгач: «Не паникуйте, товарищ советник. Вы ещё скажите, что ходите под богом. Гм… Что, аппаратурщики сильно разошлись?»

Советник: «Изводят народ, товарищ Борвёгач».

Борвёгач: «Мерзавцы. Вот что: подумайте над созданием Комитета по правам человека при Верховном Вече. Будем демократизировать страну – или я не Борвёгач».

К сожалению, отец судьбоносных реформ не разделял ринамину неприязнь к вылупившимся из Переделки демократам. Он смотрел на них, как на часть побежавшего процесса; и при его попустительстве политические кухарки развернули бурную деятельность на политической кухне. Они изобретали популистские рецепты, заимствуя идеи у светочей Переделки.

Самыми яркими «прожекторами Переделки» были ксегенские писатели, которые выложили на демократическое блюдо всё, на что они были способны. Собрав в кулак все свои способности, они выбили из загашника завалящую идею, тронувшую отзывчивые сердца лимонных обывателей.

Речь шла об истерзанном теле великого Нилена, которое пытали в Мавзолее врачи-садисты. Обливаясь слезами, сострадательные писатели с «голубых экранов» умоляли предать земле великие бренные останки, а жалостливые телезрители, глядя на своих духовных наставников, рыдали в полный голос. Поплакав вместе с народом, возмущённые демократы гневно обрушились на врачей-убийц, после чего бросились искать свежие идеи, чтобы заявить о себе во всеуслышание. Тут под руку вовремя подвернулся Здераванеш; и демократические крикуны пошли-поехали обличать диктатуру, которая неизвестно откуда наступала. Когда Здераванеш приелся общественности со своей диктатурой, демократы вернулись было к «прожекторам Переделки», но тут их постигла крупная неудача. Погасшие светочи больше не могли ничего осветить, так как в писательском загашнике не осталось ни одной свежей идеи. Разочарованные до глубины души мессии, отомстив Переделке за все бывшие, настоящие и будущие обиды, принялись мстить друг другу, дабы восстановить всю справедливость на свете. Не добившись толку от писателей, демократы обратили взоры на входивших в моду катрибилпийцев. С самого начала Переделки катрибилпийские националисты и сепаратисты взяли курс на отделение от ксегенского государства. Их охотно консультировали иностранные капиталисты, которые использовали любую возможность, чтобы расшатать социалистическую супердержаву. Катрибилпийские сепаратисты наступали на двух фронтах: политическом и культурном. Катрибилпийские писатели свято заклинали водяных коллег отказаться от участи «старших братьев» и помочь в восстановлении исторической справедливости. Напыжившиеся «старшие братья», которые смутно представляли себе положение дел в национальных республиках, обещали обиженным националистам разобраться и принять срочные меры. В национальную дискуссию попытался вмешаться байернаджазский писатель Бевокмиграби. Для разоблачительной «Писательской газеты» задетый неправдой Бевокмиграби написал взволнованную статью о положении наций в Байернаджазе. В ней отсталый писатель с фактами в руках утверждал, что в его родной республике все нации живут равноправно, миролюбиво и дружелюбно; и это свидетельствует о решении национального вопроса. В эпоху спущенного сверху разоблачительства статья прозвучала, как недопустимая крамола. Запрограммированные на разоблачения «старшие братья» с небывалым усердием побежали в «младшие». Не останавливаясь на достигнутом, в маразматическом порыве они занялись душевным стриптизом и досаморазоблачились до обнажённого состояния. Тут им наконец стало холодно от леденящего душу здравого смысла, и они спешно прикрыли душевную срамоту фиговым листом.

Заручившись поддержкой помолодевших, обнажённых «братьев», катрибилпийские писатели передали эстафету катрибилпийским политикам, которые втянули в сепаратистский марафон всех националистических бегунов на длинные дистанции. Глотнув побольше воздуха в преддверии длительной дистанции с многочисленными препятствиями, сепаратисты и националисты двинулись в путь по трупам водянистоговорящих лимонцев. По дороге они выкрикивали красивые лозунги хорошо поставленными голосами, которые производили сильное впечатление на слабонервных граждан с испорченным вестибулярным аппаратом. Неизгладимое впечатление они, в частности, произвели на демократов, которые страдали хроническим косноязычием. Заворожённые катрибилпийским красноречием демократы, не отрываясь, смотрели прямо в рот националистам и сепаратистам и повторяли каждое слово, стараясь подражать ласкающему слух иностранному акценту. Ступая по катрибилпийскому следу, демократы шагали по трупам катрибилпийских врагов, которые были их водяными и водянистоговорящими соплеменниками. Сосредоточив всё своё внимание и внимание популистски завоёванных сторонников на близкой их сердечному желудочку колбасе, демократы перепутали человеческие органы и, взывая к желудкам сограждан, обрекли их на массовое предательство, которое не в состоянии смыть баррели самой чистой крови. Как могло случиться, что в погоне за напичканной эмульгаторами импортной колбасой миллионы водяных самым гнусным образом предали десятки миллионов своих кровных братьев и сестёр?

Попробуем в этом разобраться, хотя всё это очень тяжело. Не секрет, что водяная нация очень разобщённая. Трудно сказать, где зарыта собака. Возможно, это признак великой нации. Не исключено, что причина кроется в национальном характере. Есть ещё одно объяснение, которое очень похоже на правду. В ксегенском государстве водяная нация использовалась для сплочения всех других наций. Вольно или невольно власти размывали национальные черты и особенности водяной нации. И, наконец, демократы, как уголовные преступники, в борьбе за достижение своих целей не различали никаких средств, в том числе – национальных. Обманутый циничными политиками, обезумевший народ, превратив всю страну в Ходынское поле, не различая дороги, бросился давить себе подобных – в погоне за меркантильными интересами.

Процесс, как цепной пёс, сорвался с цепи. То там, то здесь поднимали голову националисты и сепаратисты. Одними из первых за ножи схватились байернаджазские экстремисты. В ксегенском государстве Кауб числился среди самых многонациональных городов. В ринамином классе учились представители девяти национальностей, проживавших в столице Байернаджаза. Больше всего было водяных, потому что школа была водянистоговорящей. Второе место по численности занимали байернаджазцы, которые хотели получить более качественное водяное образование. На третьем месте были маряне, которых в Каубе проживал целый район. В Байернаджазе маряне не имели своих школ, зато имели марянское радио. Марянские права и обязанности, разумеется, диктовались Совкмой – и слава богу, потому что от Кауба маряне наверняка получили бы одни обязанности – и никаких прав. Дело в том, что национальнотерпимые байернаджазцы исторически ненавидели марян. Но этого почти не было заметно, потому что ксегенская власть давила любое заметное проявление национальной розни. Духовную вражду дополняла вражда материальная. Камнем преткновения между байернаджазцами и марянами был Нагорный Абхакар. Абхакар входил в состав Байернаджаза, а населён был, в основном, марянами. Марянская республика считала эту территорию своей собственностью, в то время как Байернаджазская не собиралась её никому уступать. Когда стало можно, маряне обратились в Кремль со своими претензиями. Кремль уважительно ответил, что будет думать. Байернаджаз насторожился, а Маряние расценила слова ксегена, как руководство к действию. Байернаджазцы тоже поняли, что теперь можно, и ещё больше возненавидели марян. Накалённые переделочным процессом темпераментные байернаджазцы недолго лелеяли свой гнев. Вылившись на улицы Кауба, он был подхвачен криминальными элементами, в которых байернаджазская столица не испытывала недостатка. Отбросы общества превратили националистическое дуновение в трагический шквал. На улицах и в домах Кауба завывали человеческие жертвы и лилась марянская кровь. Водяных националисты не трогали, но спокойно спать они не могли. Чтобы положить конец резне, Борвёгач послал в Кауб войска. Солдатам приходилось открывать огонь, под который попадали случайные люди. Тевса бежала в страхе от огнестрельного оружия, а на глазах у Миада национал-фашисты сожгли молодую марянку. Насмотревшись на своих детей, которые лезли под стол от любого постороннего шума, супруги бросили на произвол судьбы двухкомнатную квартиру, подхватили двоих детей и спешно выехали в относительно спокойную Водяную республику.

Оказалось, что, по наводке друзей, они попали в зону Рылечбоньской аварии. Но каубские беженцы об этом узнали не сразу, так как посёлок Рогавёбчо, в котором они обосновались, правительственным постановлением был выведен из зоны повышенной радиации. Сама радиация об этом ничего не знала и продолжала губить людей.

Собственно говоря, Рылечбоньская авария произошла не в посёлке Рогавёбчо и даже не в Водяной республике, а в граничащей с ней Ниакуре. Общегосударственная разболтанность, игнорируя наступившую Переделку, разразилась ужасающей катастрофой, которая выбрала самое уязвимое место. Таким местом оказалась Рылечбоньская атомная станция.

Городок Пиртяпь, не похожий на место трагедии, утопал в весенней зелени и жил радостной предпраздничной суетой. Взрыв на атомной станции не потревожил беспечных пиртяпцев, которые продолжали заниматься повседневной текучкой. Компетентные начальники, уведомив об аварии Совкму, целые сутки скрывали атомные последствия от местных жителей, которые безропотно поглощали смертельные рентгены наряду с героическими пожарными и врачами. Впрочем, среди поражённых не было ни одного вышестоящего родственника, так как о них вовремя позаботились вышестоящие начальники. Пока Совкма думала думу, радиоактивные облака, не дожидаясь решения человеческого фактора, стали расползаться по всей Луне. С трудом учуяв неладное, сопредельные с Лимонией государства громко забили в набат. Вспомнив про гласность, Борвёгач встрепенулся и направил в Пиртяпь свой высший уровень. Вслед за ним все остальные уровни ксегенского государства развернули широкомасштабные работы по ликвидации последствий атомной аварии. Между тем неугомонная радиоактивность докатилась до Рогавёбчо. Под давлением вкусившей гласности общественности власть ввела льготы для всех поражённых районов, но, обуздав запаниковавшую гласность, спустила на тормозах обременительные привилегии. Впрочем, держать в узде взбрыкнувшую гласность власти было уже не под силу. Опередив вперёдсмотрящих писателей, журналисты из четвёртой власти полезли в первую. Они добывали «жареную» информацию на любой читательский вкус, а если факты оказывались сыроватыми, мошенники пера их тщательно «поджаривали», дабы угодить ненасытным читательским желудкам. Довольные читатели «поглощали» ежедневно десятки «вкусных» газет и журналов, их натренированные «жареным» желудки постепенно превращались в лужёные и заменяли им сырые мозги. Переквалифицировавшиеся в кухарки журналисты всё больше симпатизировали близким и понятным демократическим кухаркам, которые предлагали готовые рецепты на все случаи жизни. Используя каждый промах Борвёгача, демократы от политики и журналистики всё громче облаивали Переделку и её лидера; а ветер перемен разносил их демократический лай по всему ксегенскому государству. Пиная Борвёгача, агрессивно-непослушное меньшинство, разраставшееся за счёт безопасной нелицеприятной критики, обустраивало трон для своего демократического царя. Вызывая сочувствие тех лимонных обывателей, у которых желудки работали лучше, чем головы, изобретательные демократы периодически окунали послушного вождя в холодную воду, выдавая свои хитроумные действия за происки безжалостных врагов. Справившись с простудой, мужественный Ицлень продолжал движение к своему светлому будущему, давя всё и вся на захламлённом победном пути. Продвигаясь вперёд под прикрытием непоколебимого вождя, демократы, в поисках свежих идей, устремили взоры в недавнее ксегенское прошлое, связанное с именем и правлением друга всех физкультурников Линтаса. С помощью вездесущих журналистов они узнали, что на самом деле у Линтаса было намного больше врагов, чем друзей. Выжившие в концлагерях и дожившие до Переделки враги и друзья коммунистического монарха охотно делились с прессой впечатлениями о пребывании в местах не столь отдалённых. Впавшие в лихорадочное возбуждение лимонцы, не имевшие ни малейшего представления о масштабах репрессий, ни о чём другом, кроме кошмаров линтасизма, не желали больше слушать. В то время как Борвёгач и его сторонники пытались отвлечь внимание народа от прошлого и привлечь его к настоящему, Ицлень со своими демократами без промедления присоединился к гуще народных масс, выражая запоздавшее народное сочувствие всем жертвам линтасского произвола. Болезненный интерес лимонного народа к арестам, ссылкам, расстрелам и пыткам настойчиво поддерживали лимонные журналисты, которые напали на неиссякаемую золотую жилу. С ними услужливо делилась вопиющими фактами капиталистическая пресса, которая в течение долгих лет «холодной войны» копила неоспоримые свидетельства ксегенских зверств. Попав под влияние подкованной иностранной прессы, прыткие и наивные ксегенские журналисты постепенно втянулись во враждебную капиталистическую пропаганду и заговорили и записали на враждебном капиталистическом языке. Им вторили близкие по духу политические кухарки, которые поменяли бедную социалистическую кухню на богатую капиталистическую, где обжирались чужими блюдами, швыряя объедки в родное государство.

24

Напрашивается вопрос: а где же был Борвёгач? Ответ очевиден: на своём месте. Он освободил от ксегенской зависимости страны социалистического лагеря. После чего лагерь немедленно развалился, а бывшие социалистические страны или распались, как Олсохечаквия, или объединились с капиталистическими, как Восточная и Западная Миянгеры. Внутренняя политика инициатора Переделки была менее успешной: сорвавшийся с цепи процесс побежал в противоположную от Борвёгача сторону. Экономика страны пошла на спад, высоко подняли головы националисты и сепаратисты, в разных местах зашевелились экстремистские элементы, набрала силу и голоса махровая демократическая оппозиция. Разумеется, Борвёгач, как цивилизованный политик, принимал цивилизованные политические меры. Он поддерживал отношения с отвернувшимися от Лимонии бывшими социалистическими братьями и сёстрами, выбивал экономическую помощь из новых капиталистических друзей, вёл миролюбивые переговоры с Акимерой, налаживал контакты с демократической оппозицией, подавлял экстремистов, организовывал голосование народа за сохранение неделимой Лимонии, готовил подписание союзного договора. По настоянию советника, который разделял мнение Ринамы о необходимости более жёстких мер, Борвёгач послал войска в Байернаджаз и в Катрибилпу. Демократическая оппозиция немедленно вспомнила предупреждение Здераванеша о наступлении диктатуры, а демократические журналисты обозвали отца Переделки «кровавым Линтасом».

Борвёгач вызвал к себе советника.

Борвёгач: «Вы не помните, кто мне посоветовал ужесточить меры?»

Советник: «Помню: я посоветовал. Это моя работа – давать советы. Кстати, Ринама Волокоса тоже сторонница жёстких мер».

Борвёгач: «Знаю: слышал. Я теряю авторитет у народа».

Советник: «Это не так. Народ по-прежнему идёт за вами. Большинство населения высказалось за сохранение целостной Лимонии».

Борвёгач: «Это политическая хитрость или вы действительно забыли про Волокосу? Она разочаровывается и во мне, и в Переделке. Меня предают самые надёжные люди».

Советник: «А вот это – правда. Надо ускорить процесс смены кадров. Я вас давно предупреждал, и Волокоса, кстати, тоже».

Борвёгач: «Уже не предупреждает – только критикует».

Советник: «Она – как народ. Он ещё вам верит, но очень сильно критикует. Вы сами даёте повод: чересчур самокритичны».

Борвёгач: «Дело не во мне, а в политике. Мы делаем много ошибок».

Советник: «Жёсткие меры – не ошибка. Ваши сторонники, в их числе Волокоса и ваш покорный слуга, критикуют вас за заигрывание с врагами Переделки».

Борвёгач: «Это не заигрывание, это твёрдая центристская позиция. Вы чего добиваетесь – гражданской войны в Лимонии? Тоже мне критики нашлись. Критиков у нас – хоть отбавляй. А мне нужны советники».

Советник: «Не понял».

Борвёгач: «Вы мне ещё понадобитесь. И Волокоса – тоже. В качестве советников, а не критиков».

Советник: «Она не только критикует, она без устали предупреждает вас о предательстве. Демократическая оппозиция у нас под контролем».

Борвёгач: «Вы всё время забываете, что Ицлень – законный президент Водяной республики. Это наши люди, которых предстоит убедить в необходимости подписания союзного договора. Нам с вами – заметьте».

Советник: «В ксегенском государстве президентов развелось больше, чем критиков. Скоро будете избирать президента каждого двора».

Борвёгач: «Президенты – не тараканы, чтобы разводиться. Их избирает народ. Я, между прочим, тоже президент, только не ксегенского государства, а демократической Лимонии. Политики – не фантасты и не боги. Они – ремесленники и работают с тем материалом, который есть в наличии».

Советник: «Вы были богом».

Борвёгач: «Я – не бог. Я – руководитель демократического государства. Демократия – это власть народа. А за социализм мы ещё поборемся».

Советник: «Товарищ Борвёгач, в стране началась буза. Волокоса и я считаем, что она чревата самыми неожиданными, непредсказуемыми последствиями. Мы советуем…»

Борвёгач: «Не скромничайте, товарищ советник. Поставьте себя на первое место».

Советник: «Ринама Волокоса выражает мнение ваших сторонников из народа».

Борвёгач: «Я знаю. А вы, я надеюсь, сторонник из политиков. Что-то я не припомню слова „буза“ в политическом лексиконе».

Советник: «Виноват, товарищ Борвёгач. Я и Волокоса советуем…»

Борвёгач: «Это хорошо, что советуете».

Советник: «Я вас опять не понимаю».

Борвёгач: «Очень просто, как говорит товарищ Волокоса. Хорошо, что советуете, а не критикуете. Пусть другие критикуют. Ваше дело советовать, товарищ советник. А то вы с Волокосой увлеклись критикой».

Советник: «Товарищ Борвёгач, скажите прямо, что вы имеет в виду».

Борвёгач: «Вы умный человек, товарищ советник. Да… Я хочу знать мнение моих сторонников, то есть мнение Ринамы Волокосы».

Советник: «Вы его знаете».

Борвёгач: «Недостаточно. С сегодняшнего дня я хочу знать её мнение по поводу всех моих политических решений – и не только моих».

Советник: «Я не могу её спросить».

Борвёгач: «Это ясно. Насколько я её узнал, она не будет с вами разговаривать. Я имею в виду другое».

Советник: «Вы имеет в виду психотронное оружие?»

Борвёгач: «Товарищ советник, у нас нет психотронного оружия. Оператор тихонько задаст вопрос – и товарищ Волокоса на него – чётко и ясно – ответит. Только, пожалуйста, вслух. Так надёжнее. И потом я не люблю, когда читают чужие мысли. Не надо на меня так смотреть. Речь идёт о государственных интересах. К тому же, Ринаме Волокосе не привыкать. Она ещё не догадывается?»

Советник: «Слава богу – нет. Но это – линтасские спецслужбы».

Борвёгач: «Но ведь это – безболезненно? В чём вы меня опять упрекаете? Насколько мне известно, Комитет по правам человека успешно работает».

Советник: «Я вас не упрекаю, товарищ Борвёгач. Ко мне вы тоже намерены применить психотронику?»

Борвёгач: «Зачем? Вас я уже убедил. Вот что, товарищ советник, – через три дня на моём столе должен лежать проект союзного договора – с учётом всех поправок, которые были внесены президентами союзных республик. Это ещё не всё. Вместе с договором вы представите фамилии людей, которые, по вашему мнению, не справляются с работой. Подготовьте список кандидатов на освобождённые должности».

К несчастью, Борвёгач не предвидел и не успел; его, как всегда, опередили враги.

А на долю Ринамы Волокосы выпала не только неблаговидная роль Кассандры, но ещё двойная нагрузка психотронных генераторов. Впрочем, в эти трагические дни Ринама думала только о судьбе любимой Лимонии. С утра до вечера она оплакивала участь родного государства – ей было не до собственной безопасности.

Её кумир тоже мало заботился о своей безопасности. В него стреляли на демонстрации; он замял инцидент, чтобы не сеять панику в стране. Он брал на себя всю ответственность за содеянное другими; он всё время подставлял себя под удар – и, наконец, напросился на хук справа в самое незащищённое место. Беспредел, который разыгрывали в стране вечно недовольные демократы – при участии заинтересованных в развале лиц, был хорошо виден со всех сторон.

На правом краю созрел скороспелый заговор, который вылился в вооружённую трагикомедию. Сценарий переворота был наспех скомпонован членами борвёгачного правительства под руководством БКГ. Действие маразматического путча разворачивалось, как в третьеразрядном акимерзком боевике. Борвёгач вместе с женой угодил в жертвы Переделки, а на улицах Совкмы появились всамделишные танки. Герои Переделки кинулись на амбразуру, а Ицлень взобрался на броневик, чтобы, подобно Нилену, указать народу путь в светлое будущее. Под руководством мужественного демократа «переделанный» народ свергнул балаганных путчистов и освободил из заточения великомучеников Переделки. Раскаявшиеся заговорщики уверяли, что пытались поставить заслон неуправляемому беспределу; бравый Ицлень занимался самолюбованием и пожинал плоды победы; а спасённый Борвёгач лечил жену и заботился о судьбе государства. Примазавшись к победителям, президент Лимонии раздал им престижные должности, подарил президенту Водяной республики пятый телевизионный канал и стал добиваться подписания союзного договора.

25

Настрадавшись у «голубого экрана», Ринама приняла твёрдое решение переменить образ жизни и отправилась на поиски работы. Ей нужна была не любая работа, а самая лучшая, чтобы затмила «почтовый ящик», дьявольские проделки, демократов и Борвёгача. После падения тоталитаризма из-под Переделки, как грибы из-под земли после грибного дождя, попёрли частные фирмы. В одной из таких фирм Ринама услышала «всего доброго» и обнаружила подходящую работу преподавателя цинафрийского языка. От учащихся не было отбоя, платили они очень хорошо, занимались три раза в неделю. Оставшиеся четыре дня Ринама посвящала Авбюлке, которую опять отняла у бабушки. Вместе с дочкой она смотрела по телевизору мультики, которые перемежались политическими событиями. Присмотревшись к событиям, Ринама не удержалась – и изо всей силы снова стала переживать за Переделку. Она прекрасно понимала, что решается судьба не только Переделки и Борвёгача, но всего великого государства.

Отцу судьбоносных реформ было не до советников. Он сам знал, что необходимо предпринять в крайне сжатые сроки. Основное внимание Борвёгач сосредоточил на подписании союзного договора – и Ринама была с ним стопроцентно согласна. Главный оппонент Борвёгача Ицлень тоже был уверен в своих действиях. Обласканный восхищёнными иностранцами, превозносимый демократическими соратниками, победитель, как никогда, был близок к цели всевластия. Над ним стоял только Борвёгач – и Ицлень был уверен, что ненадолго. Свою уверенность он черпал в демократических журналистах, которые, вслед за капиталистической прессой, клеймили «империю зла»; в товарищах по борьбе с Борвёгачем, которые вторили гангстерам пера; а также в катрибилпийских национал-сепаратистах, которые давно служили Ицленю образцом для подражания. Ничтоже сумняшеся в том, что в стране всё позволено, и ему – в первую очередь, демократический вождь прикидывал, как убрать последнее препятствие на славном пути к демократическому трону. Порывшись в своём сером веществе, убеждённый демократ извлёк из него три народные мудрости: «Победителей не судят», «Сила есть – ума не надо», «Кто успел – тот и съел» и принял их, как руководство к действию. Он наотрез отказался подписывать союзный договор, за спиной Борвёгача снюхался с президентами Ниакуры, Сурелобсии и Ханстазака, повязав их кровью уничтоженного государства.

Это были траурные дни в жизни Ринамы Волокосы. Она хотела покончить с собой, потому что выяснилось, что страну она любила больше, чем самоё себя. Лимонная Кассандра предсказала трагедию родного государства – и сбылись самые мрачные предчувствия и предсказания. Она не отрывала глаз от кроваво-голубого экрана, на котором взволнованный Борвёгач прощался со своей страной и со своей народной советницей. Но Ринама не умерла – её спас влюблённый и любимый супруг. Он силой оторвал от телевизора возлюбленную жену, взял за руку её и Авбюлку и повёл самых дорогих женщин к своим друзьям, в парк отдыха, в бассейн, в кино, в театр, в цирк, в музей, на футбол и в дельфинарий. От футболистов и дельфинов Ринама вернулась возрождённой к новой жизни. Жрес хотел выбросить оба телевизора, но Генивея категорически воспрепятствовала сумасбродному поступку зятя. Целый месяц утратившая дар Кассандра беззаботно порхала мимо телевизоров к очаровательной Авбюлке и дальше – к милым и уважительным ученикам, восхищённым Ринамой и цинафрийским языком. Загрузив покорных учащихся целым возом домашних заданий, строгая и справедливая преподавательница со всех ног бросалась исполнять свои материнские обязанности.

Когда Ринама готовила дочери манную кашу, из спальни её окликнул приятный мужской голос. Женщина знала, что мужа нет дома, – и очень удивилась. Она заглянула в комнату – там был только один мужчина – на экране телевизора. Точнее, не весь мужчина, а одна мужская голова; где находилось всё остальное – можно было только догадываться. Ринама прислушалась к словам телеведущего – он высмеивал Борвёгача и его Переделку. Растерянная женщина посмотрела на номер канала. Это был пятый телевизионный канал, который Борвёгач подарил Ицленю. Позиция ицленьского телевидения Ринаму нисколько не удивила; её ошарашила дьявольщина, которая с экрана обрушилась на голову несчастной женщины. Ей казалось, что диктор находится в спальной комнате и разговаривает с ней тет-а-тет. Более того, она готова была согласиться с его отношением к Борвёгачу и к Переделке. Ринама закрыла глаза – насмешливый голос электрическим током бил по мозгам. Схватив пульт управления, порченая женщина выключила дьявольщину, после чего потрясла головой, чтобы отогнать прочь дьявольское наваждение. До прихода Жреса она боялась включать телевизионный вертеп. Погрязший в атеизме супруг посмеялся над ринамиными страхами и взял с жены слово, что она незамедлительно посетит наполеоноподобного экстрасенса. После чего вся семья освежила мозги вечерней прогулкой и, удовлетворённая семейным счастьем, чинно и благородно отправилась почивать.

Ринама проснулась среди ночи от тихого плача Авбюлки. Она сломя голову бросилась в «большую комнату», но там было темно и спокойно – только малышка еле слышно всхлипывала во сне. Ринама ласково разбудила девочку и поцеловала в щёчку. Авбюлка довольно улыбнулась, закрыла глазки и безмятежно заснула. Ринама на цыпочках вернулась в спальню, радуясь мыслям о дочери. Неожиданно она поймала себя на чужой мысли, которая свербила в мозгу и мешала собственным мыслям. «Борвёгач – дурак, ха-ха-ха, Борвёгач – дурак, ха-ха-ха», – без устали твердила в голове непрошеная гостья. Ринама с помощью «воздушного комочка» прогнала чужую идею – и забылась тревожным сном. Путаной женщине приснился Борвёгач в шутовском колпаке – на арене цирка. Он старательно развлекал публику смешными ужимками, зрители беспрестанно хохотали и щедро аплодировали. Только Ринама, сидя в первом ряду напротив свергнутого реформатора, тревожно всматривалась в знакомое до боли измученное лицо. «Ку-ку-ку-ку», – смешно выкрикнул клоун, и Ринама открыла заплаканные глаза. «Что с тобой, Зайчишка?» – обеспокоенно спросил супруг, затыкая пальцем раскуковавшийся будильник. «Как ты думаешь, Борвёгач – дурак?» – вместо ответа спросила Ринама. «С чего это вдруг? – очень удивился Жрес. – Ты мне сама все уши прожужжала, защищая Борвёгача. Он и порядочный, и демократичный, он дал стране уникальный в истории шанс. Тебе что – приснился дурной сон?» «Так, пустяки, – уклонилась от ответа Ринама. – Просто ицленьская пропаганда».

Поцеловав мужа долгим благодарным поцелуем, влюблённая жена засобиралась на праздничную работу. На работе было хорошо, как на первомайской демонстрации. Помитинговав перед учащимися, Ринама расслабленной походкой направилась к автобусной остановке. Погруженная в нирвану женщина отрешённо поглядывала по сторонам. Из состояния блаженного покоя её беспардонно вырвало трио хмельных молодых людей. Они по очереди пообнимали Ринаму за плечи и винным перегаром посмеялись ей прямо в лицо. «Так ты говоришь, Ринамчик, что мы бездарные?» – хамовато произнёс самый пьяный из трёх хулиганов. После чего троица перестала обнимать Ринаму и шаткой походкой удалилась восвояси. Только в автобусе ошеломлённая женщина осознала происшедшее. Она судорожно порылась в памяти и извлекла оттуда поп-группу под цветистым названием «Розы Певоры». Общипанные иностранные «розы» с одутловатыми водянистыми физиономиями бездарно выли на импортном языке на свои импортные гитары. Ринама узнала самого пьяного хулигана – это был безголосый солист поп-группы. Она вспомнила недавнюю дискуссию, воспламенённую в недрах семьи телевизионным концертом «колючих» поп-музыкантов. Беспощадная Ринама подвергла их резкой критике, а Жрес, отличавшийся непредсказуемыми музыкальными рецензиями, с пеной у рта выступил в защиту «недооценённых ребят». Вспыхнувшая дискуссия тлела несколько дней в присутствии Авбюлки и Генивеи. Ни та, ни другая с «Розами Певоры» не общались, Жрес мусор из избы никогда не выносил, поэтому утечка разговора абсолютно исключалась. Между тем создавалось впечатление, что поп-музыканты каким-то чудом узнали о семейном споре. Немного поразмыслив, Ринама решила выбросить из головы загадочную дьявольщину и относиться с опаской к уличным хулиганам. Пока она размышляла, незнакомый юноша сунул ей в руку какую-то бумажку. Не переставая размышлять, Ринама развернула печатный лист и рассеянно ознакомилась с его содержимым. Это было напоминание о том, что Борвёгач – человек века и лауреат Белоньской премии мира. Будучи культурной женщиной, Ринама не бросила бумаженцию на пол, а, скомкав, уронила в дамскую сумочку. Не выдержав грубых и порывистых движений взвинченной женщины, сумочка подпрыгнула на круглых коленках и с размаху бросилась на грязный пол. Ринама нагнулась за своевольным предметом обихода, но её опередил незнакомый пожилой мужчина. Вытирая сумочку безупречным носовым платком, джентльмен произнёс вполголоса не то для Ринамы, не то для самого себя: «Да… Борвёгач был слабым, а Ицлень оказался подлым». Уязвлённая дама открыла рот для достойного ответа, но джентльмен испарился, как Воланд, и только безукоризненная сумочка напоминала о его вмешательстве в мирские дела.

С тех пор у Ринамы появилась тайна, которая нарастала, как снежный ком. Скрыв от мужа позорный инцидент с музыкантами, она втайне от семьи зачастила на сеансы к экстрасенсу. За десять присестов чудотворцу удалось изгнать из пациентки злых духов и вернуть благорасположение к телевизионному вертепу. Освободившись от злых духов, Ринама перестала шарахаться от телевизора и вместе с Авбюлкой пристрастилась к детским передачам. Случайно переключившись на политические события, забывчивая женщина восстановила в памяти политическую ситуацию, одолела новости до победного конца и… защёлкала по каналам – в поисках очередной информации.

26

За болезненную неугомонность политизированную женщину можно, разумеется, осудить, но лучше попытаться понять, – учитывая назревавший конфликт между Ицленем и Верховным Вече. На пути к всеобъемлющей власти Ицлень жестоко просчитался: с высоты своего исполинского роста он не заметил незначительное препятствие – это было Верховное Вече во главе с Тубсовалахом.

Помогая Ицленю в борьбе с Борвёгачем, Тубсовалах выбился в председатели Верховного Вече. Осознав свою силу, а возможно, пагубность демократической политики, председатель Верховного Вече занял независимую от Ицленя позицию. Розовые мечтания властолюбца рассеялись, как дым. Тубсовалах был реальной силой, от политических кухарок он отличался умом и профессионализмом. Каким-то чудом Тубсовалаху удавалось управлять шебутным Съездом депутатов, как игрушечным хоккеем. Неудивительно, что Верховное Вече, игнорируя недалёкое мнение Ицленя, шло на поводу у своего председателя.

Дорвавшемуся до власти властолюбцу пришлось забыть про розовые очки. Надо было управлять страной, сокращённой до размеров Водяной республики, а ему постоянно кто-нибудь мешал. Мешала эта несносная борвёгачная девчонка, которая настырно лезла в телевизор со своим особым мнением; мешали корыстолюбивые политики, которые претендовали на его власть; мешал народ, который сам не знал, что ему надо; но больше всего мешало Верховное Вече, которое намылилось решать за него судьбу государства.

Положим, с Ринамкой нетрудно справиться посредством стукачей и психотронного оружия; жадных политиков можно подмазать деньгами и должностями; доверчивый и простодушный народ сам бог велел обвести вокруг пальца; но что делать с Верховным Вече, которое посмело запретить Ицленю убивать еччнейских сепаратистов? В этой проклятой стране всё непомерно огромное; лучше, конечно, быть президентом маленького певорейского государства; но там его никто не изберёт, потому что он не знает ни одного иностранного языка; угораздило же уродиться водяным – эти дикие соплеменники напридумывали целых тридцать две буквы; хорошо цинафрийцам: советники говорят, что в их цивилизованном алфавите на шесть букв меньше; поэтому они такие цивилизованные – легко управляться, когда всё такое маленькое; а ты попробуй цивилизовать необъятную громадину; если Курилы отдать Няопии, Мрык – Ниакуре, а Еччню – сепаратистам, всё равно ещё много останется; советники говорят: Еччню отдавать нельзя, потому что на всех сепаратистов еччней не наберёшься; это правильно: если всем всё отдать, тогда нечем будет руководить; катрибилпийцы – они очень умные – предлагают сначала разойтись, чтобы потом опять сойтись; советники считают, что катрибилпийцам подсказывают иностранцы, – а иностранцы ещё умнее; на одного миянгерца приходится восемьдесят сортов колбасы, а на одного цинафрийца – пять тысяч ресторанов; подумать только – вместо того, чтобы изобретать колбасу, отсталые коммунисты изобретали спутники и оружие; прав совковый грек Вопоп: всё оружие отдать врагам – пусть у них голова болит, а самим засесть в казино и в ресторанах; греки, хоть и древние, а очень цивилизованные – недаром с них все пример берут; не то, что водяные лапотники, – заладили одно: душа, душа; а кому нужна эта душа, если она даже на закусон не годится? другое дело – солёный огурчик: выпил – закусил, опять выпил – опять закусил; хорошо, что водяные для своего демократического президента хоть водку успели изобрести – больше ничего не успели; всё остальное сам успел – благодаря личному мужеству и мощному интеллекту; Борвёгача поборол? поборол! путчистов поборол? поборол! и еччнейцев давно бы поборол, если бы Верховное Вече не мешало; говорит: надо не стрелять, а уговаривать; хорошо этому Вече уговаривать: у него сотни языков; а у президента – только один, и тот всё время заплетается; а букв у водяных дикарей – целых тридцать две; неужели мусульманские еччнейцы все водяные буквы выучили? как же с ними без бутылки разговаривать? Жевберн сколько лет просидел, хотя не то, что разговаривать, – читать не умел как следует; только интриговал и распоряжался: туда послать войска, сюда послать войска; хорошо было при коммунистах, несмотря на то, что государство сгубили, – пить можно, разговаривать нельзя; поэтому Ицлень сделал сногсшибательную карьеру – силою вещей и характера; а Борвёгач – круглый дурак, напридумал тоже: разговаривать можно, а пить нельзя; светопреставление начнётся – народ и тогда ему не простит; он, видите ли, опирается на лучших – где они, эти лучшие? от него все перебежали к демократам; а всё почему? у Борвёгача они разговаривали, а у Ицленя много пьют и хорошо едят; они что – лучше Ицленя? он напивается, а они – трезвые, как стёклышки? а вот это – дудки, пусть все берут пример со своего президента; главное – чтобы покрепче и подешевле, потому что дорогой водки на всех не хватает; дорогая – только для знаменитостей, чтобы не предали, как Борвёгача; ну и дурак! водки мог иметь – залейся! вот гнида – и ни себе, и ни другим; этот трезвенник добровольно от власти отказался – да кто же это оценит? должность ему предлагали – так он тоже отказался; ишь какой гордый! надо посмотреть, сколько его гордость продержится; на выборы полез – курам на смех; да кто же его изберёт, ежели он у водяного мужика водку отобрал? а акимерийцам он сроду не нужен; другое дело – Ицлень, без прибабахов, свой парень – в доску; могут и помочь, ежели действовать с подходцем; да кто он такой, этот Борвёгач? не хочет, паразит, признать поражение; подсунул свою собачку – Ринамку; а она разлаялась: Ицлень – такой, Ицлень – сякой, он – не политик, он – уголовник; между прочим, законно избранный президент; и не украл, а экспроприировал экспроприаторов; а за что боролись? просто возместили материальный и моральный ущерб; Ицлень – не Борвёгач: он и себе, и другим; для друзей ничего не жалко, а то сдадут; казна большая – всё не стащат; а документы в порядке – депутаты за руки не схватят; и эти туда же – Ринамку слушать; сколько гадостей ей понаделали, а она всё не угомонится; ведь её все спецслужбы слушают – нашли образец для подражания; телевизионщики совсем свихнулись – повторяют каждое её слово; и смех, и грех – борвёгачная собачка полезла в политику; спокойно, без паники: пусть ею займётся БКГ; у него опыт большой, весь БКГ не убедит и не очарует; не таких обламывали, под аппаратурой быстро согнётся; и никаких доказательств, всё шито-крыто, государственная тайна.

27

«Если бы молодость знала, если бы старость могла!» Ринама и знала, и могла. Волею судеб и всемогущего Борвёгача она получила уникальный шанс – повлиять на ход исторических событий.

Как только демократические спецслужбы, не предполагая последствий, раскрыли Ринаме уникальность её положения, оголтелая патриотка с руками и ногами бросилась в политику – спасать страну от демократической клоаки.

Демократические кухарки смотрели на Ринаму, как на борвёгачную утварь. Как всегда, они сразу всё поняли: это умная игрушка, наподобие говорящего робота. Робот управляется из телевизора телевизионными спецслужбами. Борвёгач приказал им слушать умную машину, потому что она генерирует ценные идеи. Бывший ксеген очень любил живую игрушку, заботился о ней, как о своей любимой Моське, и ставил на место – с помощью психотронного оружия, потому что в этом мире каждый предмет – как одушевлённый, так и неодушевлённый, – должен иметь своё место. Ринамино место было около телевизора, потому что в нужный момент она должна быть под рукой. Пребывавшие в политическом детстве демократы очень любили играть в игрушки. Они круто поиграли с Борвёгачем и с путчистами, потом заскучали от повседневной обыденщины – и вдруг обнаружили лучшую в мире игрушку. Правда, говорящий робот говорил на борвёгачном языке, и операторам психотронных генераторов предстояло как следует поработать, чтобы умная машина освоила ицленьский язык. Один оператор, послушав Ринаму, отказался её перевоспитывать. Она действительно была опасна, особенно в прямом эфире. Послушать генератора идей приходило много народу. Это здорово напоминало «Приключения Незнайки»: всем жутко нравились чужие портреты и не нравились свои собственные. Всё было по-настоящему клёво, пока игрушка не испортилась. Её неожиданно заклинило на политике, и операторам никак не удавалось её починить. Пришлось срочно заменить политических журналистов, потому что они заговорили ринаминым языком. Испорченная машина наотрез отказывалась хвалить Ицленя и ругать Борвёгача. Операторы трудились и днём, и ночью. Они применяли к Ринаме методы психотронного внушения, запугивания и даже обольщения. Но вместо того, чтобы из сторонницы Борвёгача переквалифицироваться в сторонницы Ицленя, испорченная женщина предприняла ответную атаку на телевизор. Она внушала, запугивала и обольщала – причём без помощи психотронного оружия. Затаив дыхание, её слушали спецслужбы, журналисты и политики, у которых открывались глаза на антигосударственную деятельность демократов. Ринама прекрасно понимала, что пробил её звёздный час. Следующий час мог оказаться временем расплаты. Но пламенная патриотка не задумывалась о своей судьбе. На карту была поставлена судьба горячо любимой страны, ради которой Ринама перешагнула через себя, через мужа, через маму, через ребёнка. Закрывшись в спальной комнате, она часами общалась с телевизором – в надежде изменить течение истории. Она не ощущала ни капли усталости – только непрестанную боль во всём теле – оттого, что приходилось ломать себя – в угоду политическому успеху. В первый раз в жизни Ринама пренебрегла чувством собственного достоинства. Всеми фибрами оскорблённой души она ненавидела телевизионный ящик, который незваным татарином ворвался в её неприкосновенную жизнь. Два часа она отмывалась под душем от грубых телевизионных поползновений на её девственную душу.

Когда вкрадчивый мужской голос вышел за пределы телевизора и пронизал её до глубины души, потрясённая женщина содрогнулась, как от удара электрического тока. Распространив блаженство по всему телу, голос успокоил Ринаму и рассыпался в извинениях и комплиментах. Умиротворённая женщина открыла рот, чтобы поблагодарить невидимого благодетеля, но он прикрыл женские губы воздушным поцелуем. Млея от любовной неги, голос объяснил Ринаме, что он читает её мысли, и попросил включить пятый телевизионный канал. По неслучайному совпадению обстоятельств, на водяном канале поплыли политические новости. Молоденький телеведущий, глядя Ринаме прямо в душу пронзительными честными глазами, заронил в неё безапелляционное мнение об исполнительно-законодательном конфликте. По мнению телеведущего, конфликт провоцировало Верховное Вече, которое беспрестанно мешало президенту. «Чепуха, – подумала Ринама. – Правильно делает, что мешает войне». «А вот это напрасно», – предупредил вкрадчивый голос с металлическими нотками. После чего Ринама почувствовала резкий толчок в голову и в сердце. «А я предупреждал, – загремел в ушах инквизиторский голос. – Запомните: Ицлень спасёт страну от еччнейских бандитов. А сейчас я вам помогу избавиться от боли. Для этого вы должны выключить телевизор и пореже его включать, особенно прямой эфир». «Почему?» – удивилась Ринама. «Потому что вас там слушают!» – прокричал голос на всю Ивановскую. «Буду включать», – упрямо подумала отчаянная женщина. «Тогда будет очень больно!» – проревел голос и ударил Ринаму по голове. Взвыв от боли, Ринама бросилась к телевизору. Как только она нажала на клавишу, потусторонний мир исчез – и в спальной комнате воцарился реальный мир и домашний покой. «Это не дьявольщина, – внезапно озарило Ринаму. – Это какая-то адская аппаратура».

С трудом дождавшись прихода Жреса, она поделилась с мужем своим озарением, не вдаваясь в телевизионные подробности. «Надо подумать», – откликнулся супруг и через три дня принёс связку вещественных доказательств. Это были номера газеты «Водяная правда». Ринама обратила внимание на выделенные красным фломастером броские заголовки: «Наука на службе БКГ или бред сумасшедших демократов?» «Квартирная экология», «1/6 мира – палата № 6».

– Но там написано, что коммунистические службы применяют аппаратуру против демократов, – изумилась Ринама, ознакомившись с содержанием статей ужасов.

– Ты не всё прочла. Там есть старые номера. А этот – совсем свежий, – Жрес развернул перед женой последний номер «Водяной правды». В нём в жирной багровой рамке красовалась большая статья под военным названием: «Подпольный геноцид».

– Журналисты пишут, что под прицелом аппаратуры находится вся квартира, – ужаснулась Ринама. – А ты, а мама, а Авбюлка?

– Ерунда. Я ничего не ощущаю. Лучше не впутывать в это дело ни маму, ни Авбюлку.

– Посмотри: у меня ожог на правой руке. Это они, это ицленьское «гестапо». Тут написано: лазерная аппаратура для физических ожоговых поражений.

– Это не ожог, это синяк. У страха глаза велики.

– А что такое: инфразвуковая техника – вибрационная и импульсная?

– Лучше без подробностей. Давай подумаем: как защититься от фашистской аппаратуры.

– Заяц, ты послушай, что здесь написано, – «жертвы обрабатываются тайно, прямо на дому из-за стен соседних комнат и квартир, соседних домов спецгруппами БКГ».

– Тебя смущает слово «жертва»? «Обрабатывают» также инакомыслящих.

– Нет, я о другом. Мне кажется, воздействие идёт из телевизора.

– Зайчишка, у тебя телефобия. Береги свою психику. Не забывай про ультрамозговой контроль. Как там поживает наш друг – экстрасенс?

– Цветёт и пахнет. Заяц, это же их стукач.

– Разумеется. Без научной мафии здесь не обошлось.

– Они что – убивают и спасают одновременно?

– Не ломай голову: это фашистская логика. Главное – экстрасенс тебе помогает. Похоже, речь идёт о хорошо разработанной системе. Я думаю, невропатолог с «воздушными комочками» тоже их человек. Вот только как я на него вышел? Неужели они открылись случайному невропатологу?

– Думаю, психотронный оператор навёл тебя на стукача невропатолога.

– Бред какой-то. Как то есть – навёл?

– Очень просто: подал мысль через психотронный генератор.

– Ты хочешь сказать: он управляет людьми?

– Я об этом не подумала. Боже мой, какой ужас.

– А вот паника нам противопоказана. С чего начинается революция?

– С создания партии единомышленников.

– Умница. Мы с тобой, как в воздухе, нуждаемся в единомышленниках. Для начала мы их поищем в редакции «Водяной правды».

Увы! Дорогу к редакционным единомышленникам загромоздило непреодолимое препятствие в виде гигантского швейцара.

– Куда?!! – хором закричал один человек.

– В редакцию, разумеется, – доступно объяснил Жрес.

– К кому?!! – завопил единоличный хор.

– К редактору, – толково разъяснил Жрес.

– Его нет! – замахал хор обеими жирными руками.

– Ну, тогда к заместителю, – членораздельно произнёс Жрес.

– Его нет!! – патетически исполнил хор.

– Ничего не знаю. Никого нет, кроме меня! – заорал многоголосый швейцар.

– Граждане, не буяньте, – вмешался в представление симпатичный милиционер.

– Нас не пускают в редакцию! – разгорячился Жрес.

– Этого я не знаю. Я вижу, что вы буяните, – уставился в асфальт милиционер.

– Да что вы глупости говорите! – разбушевался Жрес.

– Вот видите – нарушаете общественный порядок, – разглядывая безукоризненный асфальт, внятно произнёс милиционер. – Вы что, в отделение захотели? Вам это надо? Не надо. Идите вы лучше домой и берегите своё здоровье. Мой вам совет: поменьше смотрите телевизор. А то один гражданин насмотрелся – и в психушку угодил. Вам это надо? Не надо. Будьте здоровы, граждане. Всего вам самого доброго.

– Ты права, Зайчишка, – взял себя в руки Жрес. – У них всё повязано. Я попробую сделать несколько звонков. Но боюсь, они нас никуда не пустят.

28

Пока супруг пробовал, супруга всё больше погружалась в телевизионную политику. В общем-то, было куда погружаться, потому что разногласия между Ицленем и Верховным Вече всё углублялись и углублялись. Водяной президент лез из кожи вон, чтобы уломать Тубсовалаха и добиться разрешения стрелять в Еччне. Тубсовалах вместе со своим Верховным Вече был непоколебимым сторонником переговоров. Ринама целиком и полностью разделяла точку зрения Верховного Вече. Она выступала во всех прямых каналах, поддерживая Тубсовалаха и разоблачая Ицленя. Колкие характеристики кололи противника не в бровь, а в глаз. Ринама ловила одобрительные взгляды телеведущих, которые корректировали трактовку событий с учётом её аргументов. Она трудилась в поте лица, прыгая около телевизора, чтобы увернуться от убойной аппаратуры, которая обрушивала град оглушительных ударов на слабую женскую голову. Могучее телевизионное мнение всё больше отворачивалось от Ицленя, увлекая с собой общественное мнение Водяной страны. Новые веяния носились по городам и весям, проникая в изолированные квартиры и медвежьи углы.

Ринамины учащиеся, пропитанные едкой информацией, как лакмусовые бумажки, краснели прямо на зорких глазах преподавательницы. В перерывах между уроками они клеймили президентского оборотня, который, как перчатки, менял свои взгляды и суждения. Цитируя журналистов, учащиеся припоминали Ицленю, что во времена Борвёгача он был ярым пацифистом и резко осуждал внедрение войск в Байернаджаз и в Катрибилпу. Ринама с удовольствием слушала учащихся и, мысленно подготавливая предстоящую судьбоносную речь, черпала вдохновение в скудной природе, которая смутно вырисовывалась за заляпанными окнами. Неожиданно источник ораторского вдохновения покачнулся и обдал воодушевлённую женщину обжигающим жаром. Закрыв лицо ладонями, Ринама через узкую щёлку между указательным и средним пальцами принялась разглядывать хилый заоконный пейзаж. Подкачавшая природа стояла, как вкопанная, не внушая ни малейшего опасения. Женщина судорожно порыскала взглядом и наткнулась на кроваво-красный «Москвич», который непреодолимым ужасом обжигал пальцы на руках и леденил кровь в жилах. «Смех – да и только, – превозмогая страх, подумала Ринама. – Это всего лишь красный автомобиль и ничего более». Не успела она додумать до победного конца, как почувствовала сильнейшее головокружение и на несколько секунд потеряла сознание. Обретя утерянное сознание и лишившись дара речи, Ринама жестами выпроводила встревоженных учащихся и начала усиленно работать над собой. Уподобившись рыбе, выброшенной на берег, несчастная женщина беспомощно открывала рот, но непослушный язык упрямо отказывался ей повиноваться. Вдруг она, как осенний листок, затрепетала от оглушающей автомобильной сигнализации. Ослепительные фары чудовищного «Москвича» пронзили насквозь жертву аппаратурной агрессии и устрашающе запылали на гробовой классной доске. Прогоняя из глаз «кровавых зайчиков», Ринама до невыносимой рези в зрачках вглядывалась в кровавые раны, зиявшие на чёрной учебной доске. Порывшись в сумочке, великодушная женщина извлекла из неё йод и вату и кинулась врачевать ужасающие отверстия. Внезапно раны разверзли багровые уста и пять раз кряду произнесли отчётливо-угрожающе: «Не включай телевизор, вонючая тварь!»

Ринама шарахнулась к спасительной двери, но не решилась выйти в реальный мир в фантастически – ненормальном состоянии. Отчаявшаяся женщина бросилась к окну и напоролась обезумевшим взглядом на красного технического палача. Совершив круг почёта по захламлённому двору, багряный монстр на прощание оглушил Ринаму насмешливой сигнализацией и с победоносным видом горделиво удалился от камеры модернизированных пыток. Измученная жертва ультрасовременного палача в изнеможении опустилась на прохладный замызганный пол. Через два часа, которые уложились в одно мгновение, Ринама с трудом встала с нечистого пола и без оглядки покинула «нечистое» помещение. Не сообразив дождаться нужного автобуса, повреждённая женщина отправилась пешком в неближний свет и пришла домой аккурат к вечернему выпуску новостей. Ничтоже сумняшеся, Ринама включила страшный телевизор и приготовилась к борьбе. Внезапно непонятная сила, как щепку, прибила невесомую женщину к зеркальному окну, в котором она увидела отражение изуверской машины пыток. Ударив кулаком по растворённой в воздухе вражьей силе, героиня вырвалась из невидимого окружения и устремилась к телевизионному ящику. Устами свежевыбритого телеведущего он сообщил лично Ринаме, что Верховное Вече, ссылаясь на вещественные доказательства, обвинило президентскую команду в неприкрытой коррупции. «Я же говорила!» – лихорадочно выкрикнула истерзанная женщина и без чувств свалилась на ворсистый ковёр.

О продажности властей говорила не только умопомрачительная женщина – об этом с утра до вечера твердила вся страна. Ицлень со своей командой находился в непосредственной близости от краха. Цепляясь за власть, он до беспредела накалял политическую ситуацию. Превратив Дом правительства в высокопоставленную тюрьму, президент морил Верховное Вече голодом и держал его в кромешной темноте. Водяной народ был в шоке, а его яркая представительница ежедневно падала в обмороки перед «голубым экраном» телевизора. За этим занятием её ненароком застал забежавший за образцами фирменной ткани издёрганный и замотанный супруг. Ворвавшись в спальную комнату, он с размаху наткнулся на распростёртое тело любимой жены. Задыхаясь от ужаса, Жрес прислушался к прерывистому дыханию Ринамы. Вернув к жизни чувствительную супругу посредством лошадиной дозы нашатырного спирта, удачливый бизнесмен перенёс свою бизнесменшу на софу и незамедлительно вызвал «скорую помощь».

«Скорая медицинская помощь» опоздала на целый час. Она оказалась пожилой, жирной и хамоватой. Осмотрев Ринаму, грязно-белая «Скорая помощь» пообещала, что «женщина скоро оклемается», и посоветовала «поменьше смотреть телевизор». На прощание она многозначительно пожелала «крепкого здоровья» и «всего доброго» и попросила «не беспокоить по пустякам».

Оправившись от «пустяков», Ринама нежно погладила заветренную руку возлюбленного супруга.

– Что с тобой, Зайчишка? – озабоченно поинтересовался Жрес.

– Ничего страшного. Просто переживаю за Верховное Вече, – успокоила мужа Ринама.

– Все переживают, но никто не падает в обмороки.

– Скоро перестану. Как только разделаемся с ицленьской бандой.

– Так уж прямо – банда. Примитивный властолюбец, который в борьбе за власть не выбирает средства.

– Как раз выбирает. Самые что ни на есть фашистские.

– Ты о Верховном Вече? Тубсовалах – тоже хорош, действует топорно, как лесоруб.

– Не смей так говорить. Ты сам рубишь с плеча. Что бы ты делал, если бы тебя посадили в тюрьму?

– Слава богу, до этого дело пока не дошло. Но если тебе это интересно – я бы берёг свои нервы.

– А Тубсовалах, по-твоему, не бережёт?

– Боюсь, наделает непоправимых глупостей.

– Для этого он слишком умён.

– Ну, не он – так кто-нибудь другой. Верховное Вече – непомерно большое.

– Ты рассуждаешь, как демократические журналисты. Верховное Вече – наша подлинная демократия.

– Ты прекрасно знаешь, что я – на стороне Тубсовалаха. Только, в отличие от Зайчишки, не падаю в обмороки.

– И не надо. Свалим Ицленя – я тоже перестану.

– Не забывай, что Ицлень умеет бороться за власть.

– Вернее, его друзья – акимерийцы.

– Вот именно. Что им мешает помочь Ицленю ещё раз? Тем более, судя по всему, они поставили на Ицленя в самом начале Переделки.

– Ты меня пугаешь.

– И не думаю. Я беспокоюсь за Верховное Вече. К нему примазываются заинтересованные людишки.

– Ты имеешь в виду национал-экстремистов?

– И их – тоже. Они портят репутацию Тубсовалаха.

– Они не портят, они помогают.

– Но могут испортить всё дело. Я тебя ни понимаю, Зайчишка. Неужели ты заступаешься за экстремистов?

– Это политика, Заяц. Скажи: ты бы очень переживал, если бы Ицленя зарезал уголовник?

– Не очень. А что ты хочешь этим сказать?

– Только то, что против банды Ицленя выступила банда экстремистов.

– Как бы эти банды не разнесли в щепки всю страну.

– Лес рубят – щепки летят. Если страна сейчас не избавится от Ицленя, она постепенно загнётся под его руководством.

– Ну-ну, товарищ политик. Сейчас попробуем проверить наши версии.

– Ты что собираешься делать?

– Включить телевизор и послушать последние известия.

– Не включай!

– Зайчишка, у тебя прогрессирует телефобия. Будем лечить по системе: клин клином вышибают.

Поцеловав протестующие ринамины ладошки, Жрес пощёлкал управлением и быстро обнаружил говорящую мужскую голову. Голова строго взглянула на Ринаму и дохнула ей в лицо обжигающим пламенем.

– Фу, как душно, – пожаловался Жрес и отёр потный лоб тыльной стороной правой руки.

Ринама пулей слетела с софы и, широко расставив ноги, загородила мужа от инквизиторского телевизора.

– Ты что делаешь, Зайчишка? – натянуто улыбнулся Жрес.

– Ничего особенного, – с придыханием ответила Ринама.

– Может быть, сходим к невропатологу?

– К тому, который с «воздушными комочками»?

– Да хоть с футбольными мячами. Главное, чтобы помог.

– Лучше я схожу к экстрасенсу.

– Договорились: завтра же, после работы. Не откладывай на послезавтра то, что можно сделать завтра.

29

Но Ринама отложила, потому что ей было не до экстрасенса. Преодолевая боль, страх и депрессию, она торопилась избавить страну от садистской банды, которую ненавидела всеми фибрами своей страдальческой души. К боли и депрессии Ринама приспособилась с помощью таблеток и капель, а со страхом справлялась посредством несгибаемого характера и железной воли. Казалось, в экстремальной ситуации у хрупкой красавицы открылось второе дыхание, а вера являлась источником сверхчеловеческих качеств, присущих олимпийским богам и героям. Ринама проводила бессонные ночи, чтобы не напугать Жреса неконтролируемыми стонами; стиснув зубы, она весело улыбалась Гвинее и Авбюлке, выдавая непроизвольные слёзы за признак счастья и умиления. Она в ужасе шарахалась от красных машин, телевизоров и даже зубных щёток, талантливо обыгрывая свой животный страх в присутствии посторонних. Ринама уже знала, что причиной её невыносимых физических и нравственных страданий является фантастически – садистская аппаратура, которую придумали фантастически садистские гении. Она вглядывалась в озабоченные лица прохожих, пытаясь по выражению лица обнаружить в равнодушной толпе таких же, как она, жертв аппаратурного террора.

– Зайчишка, ты что зыркаешь глазищами по сторонам? – шутливо полюбопытствовал Жрес, согревая жену крепким горячим объятием.

– Выискиваю товарищей по несчастью, – откровенно призналась Зайчишка.

– Фу ты, ну ты! Ты давно была у экстрасенса?

– Позавчера… нет, вчера, – не моргнув глазом, солгала Ринама.

– Выброси из головки эту муть, – усилив объятия, посоветовал супруг.

– Это же не мусор, это страшное оружие, – укоризненно напомнила жена. – Тебе удалось связаться с кем-нибудь из «наших»?

– Пока нет – везде швейцары. Но я не теряю надежды.

– Надежды юношей питают.

– Юношей, а также девушек питают не надежды, а молочные сосиски. Поэтому мы сейчас пойдём их покупать.

В продовольственном магазине было три продавца и два покупателя. Прижимая к груди по батону любительской колбасы, покупатели оживлённо обсуждали последние политические новости. Жрес завозился около кассы, а Ринама принюхивалась к серым невзрачным сосискам, которые сливались с серым невзрачным прилавком. Дверь скрипнула – и в магазине стало на одного покупателя больше. Ринама услышала в голове грохот разорвавшейся бомбы, которая расчистила место для двух скрипучих мужских голосов. Перебивая друг друга, голоса смаковали модный политический конфликт. Ринама взяла себя в руки и внимательно оглядела магазин. Продавщицы, позёвывая, скучали за прилавком, Жрес вполголоса дискутировал с кассиршей, два покупателя скрипучими голосами спорили о политике, а третий покупатель из-за ринаминой спины обозревал небогатый мясо-молочный ассортимент. Выгнав из головы скрипучие голоса, Ринама больными мозгами вспомнила газетную информацию: «Оперативники БКГ, занимающиеся „обработкой“ жертвы вне дома, имеют портативные аппараты размером примерно 12х12 см и 15х15 см, вмещающиеся в карман».

– Что случилось?! – испуганно воскликнул Жрес, глядя в изменившееся лицо жены.

– Всё то же, – с олимпийским спокойствием ответила Ринама. – Этот тип, похоже, оперативник БКГ, и он применяет свою зверскую аппаратуру.

– Против кого применяет? – не понял Жрес.

– Против нас, – хладнокровно объяснила Ринама. – Может быть, против этих симпатичных продавщиц или покупателей.

– Чокнутая баба, – грубо вмешался в разговор подозреваемый. – Вы её не слушайте. Все знают, что она сумасшедшая.

Последние слова публично разоблачённого оперативника предназначались для остолбеневших продавщиц и онемевших покупателей.

– Ты что сказал, гад? – на красивых скулах Жреса нервно задвигались желваки.

– То, что слышал, гад, – уверенно и нагло ответил оперативник. – Хочешь выйти? Давай выйдем. Там за дверью тебя ждёт мильтон. И психушник – в придачу. Тебе это надо? Не надо.

Шаткой походочкой наглец направился к выходу, а Жрес вскинул руки для смертоубийственного удара.

– Только не здесь, товарищи сумасшедшие, – защебетали вспугнутые продавщицы. – Идите в свою психушку – там и деритесь.

Ринама повисла на сильных любимых руках:

– Не надо, Заяц. Ты что, не понимаешь, что они только этого и ждут? Они провоцируют и нас, и Верховное Вече.

– Правильно излагает женщина, несмотря на то, что ненормальная, – раздался одобрительный скрипучий голос.

– Идём отсюда, Зайчишка, – Жрес утихомирил желваки, забыл сосиски и громко хлопнул тяжёлой дверью.

С тех пор Ринама никогда не чувствовала себя одинокой в общественных местах. Выйдя на улицу, она первым делом оглядывалась по сторонам. Не успевала она оглянуться, как к ней навстречу спешил стукач (или стукачка) с неизменным вопросом: «Который счас час?» Кипя от раздражения, Ринама отфутболивала незваных стукачей, которые послушно ретировались, никогда не забывая обозвать скандалистку «чокнутой» или «ненормальной». Иногда стукачи сопровождали телевизионного политика на почтительном расстоянии. Они проходили свой отрезок пути и передавали эстафету другим почтительным стукачам. А один раз они сдали Ринаму наёмному убийце. Это случилось на деревянной лестнице Покровского – Шернество. Уже стемнело, но отважная женщина, ещё не приученная к бандитам, смело ступила на скользкий путь. За спиной она услышала тяжёлые шаги и потом – имя собственное – в очень грубом исполнении. Ринама обернулась, но в темноте никого не увидела. Тогда она вынула из ридикюля маленький фонарик и осветила грубый голос, знавший её собственное имя. Голос принадлежал плотному пожилому мужчине с мордой конандойлевского преступника. Звероподобный киллер держал над головой пустую зелёную бутылку. Ринама почувствовала непреодолимый аппаратурный ужас. Нечеловеческим усилием превозмогая аппаратуру, потенциальная жертва с помощью фонарика тщательно обследовала место преступления. Лестница была блестящей и абсолютно пустынной. Киллер делал зверскую морду и ждал, когда жертва закончит осмотр. «Убирайся», – прохрипела Ринама сквозь стиснутые зубы, которые вырывались из повиновения и отбивали чечётку. Отдав приказ, она ощутила на пушистой шапочке осторожный и сильный удар. Ринама ещё больше испугалась, что потеряет шапочку, и ухватилась за неё обеими руками. Она приготовилась ко второму удару, но преступник бесследно исчез. Сообразив, что триллер исчерпан, Ринама, покачиваясь, пошла на платформу. Здесь её ждал знакомый стукач с сочувствующим выражением лица. Приняв театральную позу, стукач поинтересовался ринаминым здоровьем; но окровавленная женщина отмахнулась от него, как от мухи, и попросила кассиршу вызвать «Скорую помощь». Хирург порадовался точному удару, который спровоцировал много крови и не сломал череп. Он перевязал раненую голову и указал Ринаме отделение милиции.

Симпатичный милиционер долго смеялся над тем, что укрывшаяся за бинтами жертва перепутала покушение с нападением. Он милостиво разрешил Ринаме позвонить родным и переждать опасную ночь в отделении милиции. Как только пошёл первый транспорт, обессиленная женщина забрала назад своё заявление и поплелась домой. Насмешливый милиционер посетовал на несознательность «сдвинутой гражданки» и пожелал ей «всего доброго».

Дорогу домой Ринама видела, как в тумане; нащупав подъезд, она потянулась к дверной ручке, но её опередила девочка с собачкой. «Тётя Ринама, давайте я вам помогу», – жалостливо сказала девочка. Она открыла дверь и погладила лохматую собачонку. «Какая ты неряха, Генивея, – строго сказала девочка, грозя собачке кукольным пальчиком. – Вечно бегаешь, как заведённая». Ринама посмотрела на пристыженное животное: у него было мамино лицо. «Она действительно похожа на собачку», – подумала помутившаяся женщина и, поправив окровавленную шапочку, потащилась на четвёртый этаж. Жрес был на работе, Авбюлка посапывала в кроватке, а Генивея, как угорелая, носилась по квартире. Подбежав к дочери, она сняла с неё кроваво-синюю шапочку и, подпрыгивая от непонятного нетерпения, стала бережно ощупывать забинтованную голову. «Ты что скачешь, как собака?» – неожиданно для самой себя выпалила Ринама. «Как ты сказала, доченька?» – переспросила озабоченная Генивея, приплясывая на одном месте. «Собака, собака и есть», – с озлобленным ожесточением повторила Ринама. Генивею, как ветром, сдуло в «большую комнату», а Ринама задрожала от громового удара хлопнувшей над головой двери. Через минуту раздалась оглушительная соловьиная трель, и трепещущая женщина, заткнув уши тонкими пальцами, заковыляла в прихожую. «Татаркой» оказалась добродушная водяная соседка с верхнего этажа. Она протягивала Ринаме аппетитные пирожные и напрашивалась на чай. Ринама нехотя накрыла стол на кухне, чтобы не разбудить Авбюлку. По просьбе добродушной женщины, к чаепитию присоединилась дёргающаяся Генивея, которая, обжигаясь, хлебала чай маленькими суетливыми глотками. Внимательно взглянув на увлечённую пожилую женщину, гостья стала восхищаться её моложавостью. Захлёбываясь чаем и словами, польщённая Генивея вспомнила молодость и морскую службу. Поддакивая хозяйке, соседка выпила пять чашек чая, не притронувшись к пирожным. На шестой чашке она вспомнила о включённом утюге и заторопилась домой. Через пять-десять минут к Генивее вернулись размеренные движения, и, обняв дочь, она тихонько заплакала у неё на плече. «Что я тебе сделала, доченька?» – беспомощно повторяла несчастная мать, поглаживая шершавые бинты на драгоценной белокурой головке. Ринама отирала мягкой ладошкой святые материнские слёзы и скороговоркой вымаливала прощение. Отпустив друг другу все мирские грехи, помирившиеся женщины разошлись по своим делам. Генивея отправилась к проснувшейся Авбюлке, а Ринама повела атаку на ненавистный телевизор. Она произнесла в прямом эфире пламенную речь, а благодарный телеящик пожелал своей ораторше: «Всего доброго. До свидания». Это было что-то новенькое. Ринама уже успела привыкнуть к армии стукачей, визитной карточкой которых было пожелание крепкого здоровья и всего самого доброго. Но усовершенствованный пароль «всего доброго, до свидания» законспирированная женщина слышала впервые. Из неведения её вывел всё тот же телеящик, который охотно разъяснил ситуацию знакомым вкрадчивым голосом. Отныне Ринама должна была выделять телевизионных стукачей из многочисленной армии просто стукачей по вновь разработанному паролю. Просвещённая женщина не смогла удержаться от саркастической насмешки; но это был смех сквозь слёзы, так как он утонул в бурном потоке, устремившемся из непросыхавших глаз. Ринаме совсем стало не до смеха, когда её самая лучшая на свете мама пожелала ей «всего доброго, до свидания». Сжав солёные от слёз губы, нервная женщина дрожащими руками ухватилась за мужа, как утопающий за соломинку.

– Что опять приключилось? – недовольно спросил супруг, давя нараставшее раздражение.

– Заяц, я больше не могу. Мама сказала: «Всего доброго, до свидания».

– Ты что, сошла с ума? Почему мама не может сказать: «Всего доброго?»

– Но она сказала: «Всего доброго, до свидания».

– Да ну? А я подумал, что она спела арию Риголетто мужским голосом.

– Зря ты так. Это пароль стукачей-энтузиастов.

– Ты думаешь, они все – идейные? Одних, понятное дело, наняли, других – охмурили, третьих – заставили.

– То есть как – заставили?

– Ну, не знаю – шантажом, запугиванием… ещё чем-нибудь… той же аппаратурой.

– Заставили? Аппаратурой? Мою маму заставили?

– Ты совсем спятила. Это просто невыносимо.

– Не нравлюсь – давай разведёмся. Я тебя не держу.

– Ишь – размечталась. Мы сделаем иначе – поедем куда-нибудь развеемся. Куда хочет Зайчишка?

– К Миаду. Жутко соскучилась по своим племянникам.

30

Но у Миада супруги не задержались. По требованию Ринамы, они покинули заражённый район моментально после того, как племянники, один за другим, пожелали «тёте Ринаме» «всего доброго, до свидания». По дороге домой супруги хранили гробовое молчание. Жрес обдумывал подходы к товарищам по аппаратурному несчастью, а Ринама ломала голову над шизофреническим стукачеством. Ход её мыслей был буквально следующий: «Понятно, что мы окружены стукачами, которые втянуты в аппаратурную систему. Это разнокалиберные стукачи, которых, по мнению Жреса, наняли или заставили. Возникает вопрос: как можно заставить человека стучать? Опять же – по мнению Жреса, с помощью дьявольской аппаратуры. А почему бы и нет? Она способна расстроить, напугать, убедить. Убедить – в чём? В том, что надо доносить на своих детей? Это же бред сумасшедшего!»

Между тем бред крепчал с каждым часом. Из Рогавёбчо позвонил Миад, спросил, как доехали, и пожелал «всего доброго, до свидания». К Жресу заглянул друг детства, поиграл с Авбюлкой, выпил чаю, а на прощание произнёс пароль телевизионных стукачей. Спасаясь от сумасшествия, Ринама бросилась в театры и кинотеатры. Но артисты, уподобившись стукачам, неизменно желали друг другу и окружающим «крепкого здоровья» и «всего самого доброго». Нервно вздрагивая от любого упоминания о здоровье, полупомешанная женщина вырвалась из душного помещения на спасительную улицу. Успокаивая нервы, Ринама подошла к малюсенькой девчушке, которая что-то лепетала плюшевому медвежонку. Залюбовавшись идиллией, умиротворённая женщина забыла про всех стукачей в лунном и подлунном мире. В момент абсолютного покоя она нечаянно вдохнула букет нефтяной водки и солёного огурца. Повернувшись на 90 градусов, Ринама наткнулась на обладателя утончённого букета. Одутловатый обладатель нагнулся к многострадальному ринамину уху и неожиданно пискляво произнёс: «Хочешь, эта куколка сейчас скажет „всего доброго, до свидания“?» Не успела Ринама отреагировать отказом, как кукольная девчушка сложила губки бантиком и старательно пролепетала конспиративную фразу.

Не разбирая дороги, обезумевшая женщина в мгновение ока домчалась до дома и молча стала биться забинтованной головой о пёструю стену спальной комнаты. Через пять минут бумажные обои потрескались от бешеного натиска, а матерчатая голова свалилась на пуховую подушку, увлекая за собой безжизненное тело. Очнулась Ринама в страшном сне и в трёх шагах от софы увидела говорящий гроб. Разинув крышку, ночной собеседник сообщил больной женщине адрес, где ей окажут неотложную медицинскую помощь. Всю ночь страшный гроб хлопал крышкой и распевал адрес на все лады. Под утро он пожелал Ринаме «всего доброго» и со смертельным грохотом провалился в преисподнюю. Продрав глаза, женщина увидела посеревшее лицо мужа. «Всё в порядке, Зайчишка?» – произнёс Жрес дрожаще-хриплым голосом. «Почти», – преодолевая бинты, ответила Ринама. «А что необходимо для полного счастья?» – через силу улыбнулся Жрес. «Посетить Правоколенный переулок, 3», – в тон ему ответила Ринама. «И что же там такого счастливого?» «По-моему, это адрес аппаратурщиков». «Откуда ты знаешь?» «От них самих». «Маловероятно. Они загородили все входы и выходы». «Давай всё-таки попробуем». «Конечно, попробуем. Попытка, как говорится, не аппаратурная пытка».

Попытка привела обнадёженных супругов в полуподвальное, полутёмное помещение. «Ринама Волокоса?» – раздался из тьмы веков чей-то загробный голос. «А вы, вероятно, тот самый гроб с крышкой?» – неосторожно пошутила Ринама. «Зовите меня просто – Ван Ваныч», – опростился голос и оторвался от темноты вместе с курчавой головой, серым пиджаком и серыми брюками. «А это, я полагаю, ваш супруг», – утвердительно спросил Курчавый. «Я останусь с Ринамой», – предупредил Жрес. «А вас никто не гонит, – насмешливо отозвался серый человек. – Смотрите, сами не сбегите».

«Вы нам угрожаете?» – с вызовом спросила Ринама. «У вас, кажется, были возможности убедиться в нашей силе». «А что вы можете нам сделать?» «А что вы желаете? Хотите – поссорим? И ваш муж, сверкая пятками, убежит от вас на край света». «Я никуда не собираюсь бежать». «А сами подумали: хоть бы всё это скорее кончилось». «Откуда вы знаете?» «Я читаю ваши мысли». «Вы – экстрасенс?» «Нет. Я просто… властелин мира». «Вы не боитесь откровенничать?» «Какой смысл таиться? Вы же нас раскрыли». «Что вам от нас нужно?» «По-моему, это вы пристаёте к бедному телевизору». «Не к телевизору, а к ицленьской банде. Я считаю, что она губит нашу страну». «Вы уверены, что это вы считаете?» «Что вы имеет в виду?» «Скажите, Ринамочка, где вы учились политике?» «Нигде не училась». «Правильно, это мы вас научили. Но… вы слишком далеко зашли». «Это неправда… я всё сама». «Успокойся, Зайчишка. Ты же видишь, что он капает нам на нервы». «Хотите, я отправлю вас к входной двери?» «Только попробуйте. Я не сдвинусь с места». «Ещё как сдвинетесь… Молодчина. А теперь бегом. На месте шагом марш – левой, левой. А теперь стой – раз, два». «Вы негодяй и мерзавец». «Я не мерзавец, я властелин мира». «Оставьте в покое моего мужа. Он здесь ни при чём». «Я знаю. Это вы – при чём. Пожалейте хотя бы супруга». «Что вы собираетесь делать?» «Мы не собираемся, мы уже делаем». «Но он говорит, что ничего не чувствует!» «Правильно. Чувствуете вы одна. Остальные члены семьи ничего не осознают. Таковы правила игры». «Вы – фашист?» «Я – властелин мира. Я караю и милую, наказываю и награждаю». «И чем же вы меня награждаете?» «Вспомогательной энергией. Вы не задумывались, где берёте силы для интенсивной политической деятельности?» «Как вы смеете! Вы тут совершенно ни при чём». «Я всё смею – но не в отношении вас». «Кого вы ещё мучаете?» «Сейчас увидите. Господа, идите сюда. Покажите даме ожоги и порезы. Эти не надо – эти слишком страшные. Молодчины. А теперь на место – шагом марш. Раз, два». «Вы – изувер и смертельный враг человечества. Вас необходимо разоблачить». «Вы хотите меня разоблачить? Это свежая мысль. Ну что ж, разоблачайте. Только сначала скажите: „Вы властелин мира“». «Не дождётесь … Вы властелин мира». «Молодчина. А теперь разоблачайте. Вот вам телефончик. Пойдёмте, господа. Я вижу, Ринама Волокоса – нормальная женщина. И это меня сильно радует».

Вложив во влажный ринамин кулачок визитную карточку, властелин мира, попрощавшись по-глинайски молчаливо с «обработанными» жертвами, растворился в кромешной тьме. Обнаружив в «тёмном царстве» спасительный луч света, супруги, не сговариваясь, пошли ему навстречу и в конце светлого пути наткнулись на знакомый до боли телевизор. От няопийского телеящика исходил неземной свет. Он очаровывал, околдовывал, завораживал и притягивал непреодолимой сверхъестественной силой.

– Посмотрим телевизор, что ли? – предложил зачарованный супруг.

– Не надо, не включай, – замахала руками супруга.

– Почему? Отдохнём около телевизора.

– Потому что они меня заставляют.

– Поменьше слушай эту белиберду. Сама говорила, что они нас провоцируют и запугивают.

– Ты прав, как всегда, Заяц. Делай, как знаешь. В конце концов это просто телевизор.

На самом деле телевизор был не так уж прост. Как только зажёгся «голубой экран», на нём воссияло ослепительно – мученическое лицо Ицленя – под серебристым нимбом. «С нимбом они явно переборщили», – вполголоса произнёс Жрес. «Что ты сказал?» – забеспокоилась Ринама. «Разве я что-нибудь сказал?» – искренно удивился Жрес. «Ты обсуждал Ицленя», – напомнила Ринама. «Ты знаешь, мне его жалко», – вслух подумал Жрес. «Ты ещё скажи, что он святой», – разоблачила аппаратурщиков Ринама и всыпала президенту по первое число. Ореол святости рассеялся, как дым, а толстое лицо угрожающе ощерилось. «Беги сюда, собачка», – приказал мордатый, и Ринама, заливаясь лаем, поскакала к телевизору. Помахав копчиком, мутантка лизнула в нос первое лицо государства и вприпрыжку побежала в прихожую. «Ты куда скачешь?» – крикнул с софы муж собаки. «К телефону – звонить Ван Ванычу», – отрывисто пролаяла Ринама. «Зачем?!» – на всю квартиру прокричал Жрес. «Не лезь не в свои дела», – облаяла мужа собачка. «Поступай, как знаешь, а меня уволь», – сказал, как отрезал, Жрес и, отвернувшись от телевизионного рыла, демонстративно захрапел на весь Ратис. Встав на задние лапы, Ринама с трудом набрала сложный совковый номер короткопалой передней лапкой. Молодой женский голос вежливо сообщил, что доцент Ван Ваныч Ванов отбыл в неизвестном направлении, а профессор Питр Питрович Питров ждёт Ринаму Волокосу в Левоколенном переулке.

Левоколенный переулок находился слева от Правоколенного переулка. Пожилая обладательница молодого голоса взяла Ринаму за руку и подвела к седобородому старичку. «На что жалуетесь?» – по-медицински спросил профессор. «На психотронный террор», – с уверенностью отличницы ответила Ринама. «Заполните, пожалуйста, карточку», – вежливо попросил старичок. Жертва аппаратуры написала своё имя, свой адрес, нарисовала схему своей квартиры и своего двора. «А когда мы будем разоблачать?» – с робкой надеждой спросила Ринама. «Мы вас обязательно найдём», – скороговоркой ответил профессор, выхватил карточку из ринаминых рук и мелкими шажками отправился восвояси. «Интересно, куда это он побежал? – пробасил подкравшийся сзади толстяк. – Правильно мыслишь, пташка, – подмигнул Ринаме новый знакомец. – Какой-то он невежливый. Щас мы его вернём». Сделав «налево – ещё раз налево», подтянувшийся профессор с погонами капитана быстро подбежал к толстяку, пожелал «всего доброго, до свидания» и строевым шагом скрылся за ближайшим поворотом. «Разве профессор – капитан?» – задала глупый вопрос ошарашенная женщина. «Погоны померещились, пташка? – сочувственно поинтересовался толстый бас. – А может, тебе всё померещилось? Ты подумай, пташка. Такого в жизни не бывает».

«Как вы относитесь к демонстрации против фашистской аппаратуры?» – молодым голосом спросила пожилая женщина. «Я хочу разоблачить фашистов», – три раза ответила героиня. «Представляете: огромный красный транспарант, а на нём – чёрными буквами: „Смерть фашистским оккупантам!“ „Представляю“, – не раздумывая, согласилась Ринама. „А главный от вас убежал“, – загоготала выскочившая из-за пожилой спины мужеподобная девушка с рыжими усами. „А вам что из этого?“ – грубо отреагировала Ринама. „Мне – ничего. Я на митинг приду. А главный не придёт – мы ему в заду взрывы устраиваем“, – заливисто заржала усатая шутница. „Берегите свои нервы, – перекричала ржание пожилая активистка. – Возьмите в подарок книгу и звоните, звоните и ещё раз – звоните. Главное – не унывайте и ждите ответа“.

Бережно прижимая к груди бесценный подарок, Ринама на крыльях надежды впорхнула в похорошевший от радужных мечтаний двор. Около подъезда мечтательницу ожидало красное автомобильное чудовище. Не отрывая глаз от кровавого пугала, Ринама шла прямо на зажжённые фары. Подойдя вплотную к бесчеловечному мучителю, дрожащая жертва ощутила сильный удар по голове – и упала под колёса кошмарного монстра.

Но ужасное чудовище не раздавило Ринаму, оно только измочалило страдалицу посредством ударной волны. Двадцать четыре часа в сутки с потолка, со стен, с люстры, с книжных полок на бедную женскую голову сыпался град ударов. Ринама прикрывалась руками, защищалась шапками, подушками и тазами. Но таинственная сила преодолевала любые преграды, чтобы тяжёлым камнем броситься на больную женскую голову. Ринама заперла спальную комнату и в гордом одиночестве носилась из угла в угол. Замигали и потухли лампочки – и в темноте раздался таинственный треск, звон и грохот. Когда вернувшийся с работы Жрес ввинтил новые лампочки, его взору предстала картина душераздирающего разгрома. Занавески были разорваны, обои – заляпаны, а на полу валялись вперемешку тазы, подушки, шапки, обломки и осколки. „Что здесь случилось, Зайчишка?“ – спросил остолбеневший Жрес, когда к нему вернулся дар речи. „Я больше не могу здесь находиться“, – выдавила из себя Ринама, удерживая на многострадальной голове мокрое от слёз полотенце. „И что же делать?“ – совсем растерялся Жрес. „Уйдём отсюда куда-нибудь“, – жалобно попросила Ринама. „На ночь глядя?“ – изумился несчастный супруг. „Я не могу больше!“ – взвыла истязаемая женщина. „Хорошо, хорошо“, – успокоительно прошептал белый, как бумага, Жрес. – А куда мы пойдём?» «Не знаю. Может быть, к Нанон?» «Почему – к Нанон?» «А к кому ещё?» «Хорошо, хорошо, к Нанон – так к Нанон».

Бросив в сумку какие-то тряпки, Ринама увлекла мужа в неуютную холодную ночь. Подруга юности жила в Совкме вместе со своими родителями. В последний раз приятельницы виделись лет шесть-восемь назад. Но с тех пор в жизни Нанон мало что изменилось. Она по-прежнему была не замужем, переводила книги с цинафрийского языка и, как умела, прожигала холостяцкое существование.

Плотно прикрыв дверь родительской комнаты, Нанон побежала в прихожую босиком и в шикарной пижаме, рассчитывая на ночной визит потрясающего любовника. Но это оказались затюканные Ринама и Жрес. «Что-нибудь случилось?» – задала разочарованная женщина естественный в данной ситуации вопрос. «Да… – промямлила истерзанная жертва аппаратурного произвола. – Пусти нас, пожалуйста, переночевать». «А в чём, собственно, дело?» – без любопытства спросила расфуфыренная для любовника Нанон. «Я не могу тебе сказать», – виновато прошептала Ринама. «Прости, это твои проблемы, – нетерпеливо произнесла любовница. – Мне негде вас положить: я жду одного человека». Презрительно взглянув на помятую Ринаму, Нанон с шумом захлопнула входную дверь, звякнув цепочкой – для вящей убедительности. «Пойдём домой, Зайчишка», – тихонько предложил Жрес. «Нет, ни за что!» – испуганно завопила Ринама. «Знаешь, я вспомнил, – после минутного размышления сказал Жрес. – К нам в фирму пришёл новенький. Несколько дней назад он предложил ночлег всем желающим. Может быть, переночуем у него?»

Новенького фирмача звали Вольдемаром. Он встретил Волокосов шампанским и шоколадными конфетами. Выздоровевшая грешница благоговейно смотрела на современного бога: он был жгучий брюнет с миндалевидными глазами. Успокоив паству изысканной трапезой, Вольдемар предложил Ринаме и Жресу отдохновение на пуховой перине. Как только блаженная утопила голову в воздушной подушке, земной рай сменился царством Аида. Кусая горячие губы, Ринама пыталась заглушить адские головные боли. Больше всего на лунном свете она боялась спугнуть младенческий сон возлюбленного супруга. Жрес улыбался белоснежным ангелочкам, которые посетили его в вещем сне. Ангелочки взмахнули крылышками, и мужчина открыл глаза, чтобы не упустить их из виду. Над ним склонился белоснежный ангел-хранитель с чёрным лицом и красными губами. С трудом распознав в нём любимую жену, Жрес спросил, как она себя чувствует. Но Ринама не спешила с ответом, потому что она не сразу поняла смысл простого вопроса. Разжав для ответа окровавленные губы, пришибленная женщина мученически осознала, что не в состоянии составить короткую фразу. Её любимое холёное тело отказывалось ей повиноваться. Порывшись в сумочке негнущимися пальцами, Ринама с трудом отыскала ручку и записную книжку. «Надо к врачу», – коряво вывела забитая женщина. «Это понятно. Но к какому? Может быть, к экстрасенсу?» – устно отреагировал Жрес. «К экстрасенсу не хочу, давай попробуем к Жунде», – наконец сумела произнести Ринама.

Жундой звали знаменитую народную врачевательницу. У неё были волшебные руки и всепроникающие глаза. Её не затирали даже при Жевберне, так как всесильный немощный ксеген пользовалься её услугами. Переделка стала для Жунды временем небывалого расцвета. О ней писали, её награждали, ей посвящали стихи и песни.

«Пожалуй, ты права, Зайчишка, – одобрил Жрес ринамин выбор. – Прямо сейчас и попробуем». «Не хотите посмотреть телевизор? – предложил гостеприимный хозяин. – Там такое началось! Штурмуют, стреляют». «Нет, мы, пожалуй, пойдём», – отказался Жрес от сомнительного удовольствия. «Ну, и куда вы теперь?» – с лёгкой издёвкой спросил сослуживец. «Заглянем к Жунде. Что-то жена занемогла». «У вас есть основания рассчитывать на её помощь?» – усилил издёвку Вольдемар. «Не понял. Ты куда клонишь?» – нахмурился Жрес. «Всё туда же. Зря вы поддерживаете Тубсовалаха. Вы же не переносите ворюг. А он как раз и есть ворюга № 1».

В другой ситуации Жрес набил бы Вольдемару морду, но сейчас были дела поважнее. Взяв на мускулистые руки невесомую жену, влюблённый муж понёс своё сокровище к ближайшему такси.

Жунду и её местопребывание в столице знали все таксисты. Они частенько возили к знаменитой чародейке разношёрстных пациентов, среди которых оказалась отупевшая Ринама.

Жунда принимала косноязычную больную в присутствии ассистента. Будущий чародей, по-видимому, был очень умный, потому что хозяйка всё время к нему прислушивалась.

– На что жалуешься? – спросила простая чародейка.

– Я подвергаюсь аппаратурным пыткам, и у меня всё болит, – с трудом объяснила Ринама.

– Милая моя, на дворе двадцатый век, – насмешливо сказала Жунда, оглядываясь на ассистента. – Ты кто такая – президент Ицлень или артист Ширвиндт? Да кому ты нужна, чтобы тебя пытать?

– Если это не аппаратура, то что? – заплакала бедная женщина.

– Лечиться тебе надо – вот что, – посоветовала целительница.

– А вы её пощупайте, – приказал властолюбивый ассистент.

– Зачем щупать? Я и так всё вижу: печень барахлит, в почках – камни. Для начала пойди, милая, к участковому врачу.

– Я не хочу к участковому.

– Наверное, ты хочешь в сумасшедший дом? Ты подумай, милочка, что лучше: поликлиника или сумасшедший дом?

Ринама встала и молча вышла из кабинета.

– Ну как – полегчало? – с надеждой в голосе спросил Жрес.

– Пойдём домой, мой любимый, единственный друг, – с трудом выговаривая слова, прошептала Ринама. – И вот что: давай заглянем в «Мелодию» и купим «Ритмы закордонной эстрады». Помирать – так с музыкой.

Перед смертью супруги отправились в Парк культуры и отдыха имени Кое-кого. Вытянувшись на скамейке, Ринама с интересом разглядывала смертельно чёрные диски с потусторонними ритмами. Жрес пошёл пострелять в «Тире», а его место занял маловыразительный худой мужчина. Он положил на Ринаму робкий взгляд и начал разговор издалека. «Новенький стукач», – со смертельной тоской подумала полуживая женщина.

– Вы не знаете, где здесь Чёртово колесо? – с подходом спросил подозреваемый.

– Неужели вы его не видите? – через силу улыбнулась Ринама.

– Вы правы: глупый вопрос, – вконец смутился мужчина. – Ринама, я специально приехал в Совкму…

– Откуда вы меня знаете? – слегка заинтересовалась смертница.

– Я?… Я вас не знаю, – испугался вопроса приезжий.

– А-а-а… – издевательски произнесла Ринама. – И что же вам от меня нужно?

– Я хотел узнать, что вы думаете…

– По этому поводу ничего не думаю.

– Да… конечно… А как вы считаете?…

– Я не умею считать – я неграмотная. И вообще вы жестоко ошиблись. Шпионка сидит на соседней скамейке.

– Ринама…

– Я не Ринама. Перестаньте ко мне приставать. Иначе я позову милиционера.

Маловыразительный мужчина испарился, и его место опять занял Жрес.

– Куда мы пойдём, Зайчишка? – неуверенно спросил преданный супруг.

– Разумеется, домой, – спокойно ответила готовая к смерти Ринама. – У нас с тобой есть счастливый семейный очаг, и мы его больше не покинем.

Путь к очагу загородил старый знакомый «Москвич». Ринама в гневе замахнулась на ненавистное чудовище, монстр сжался в красный комок – и на лобовом стекле заблестели огромные слёзы раскаяния. Утерев слёзы чистым носовым платком, жалостливая женщина примирительно погладила блестящую красную спину. «Ты что делаешь?» – удивлённо спросил Жрес. «Прощаюсь. Мне его жалко. В конце концов он не виноват», – задумчиво произнесла Ринама, с трудом сдерживая накатившие девятым валом аппаратурные рыдания. Жрес поставил на место отвисшую челюсть и бегом побежал на четвёртый этаж. Ринама похлопала раскаявшийся автомобиль по исцарапанному крылу и медленным шагом направилась в комнату пыток. Страшная спальная комната блестела хирургической чистотой. Посреди пугающе чистой мебели стоял жалкий няопийский телевизор. «Включи меня, пожалуйста», – жалобно попросил телеящичек. Ринама нажала на пульт – и экран озарился нежным небесно-голубым светом. Моментально мучительная боль отпустила голову и сердце, а из глаз полились безудержные потоки слёз. Внезапно на нежно-голубом экране появились ярко красные капли крови. Раздались выстрелы – и телевизор покрылся зияющими ранами. Ринама взяла йод, вату и бинты и стала перевязывать раненый телеящик.

– Ты что делаешь?! – выкрикнул напуганный до полусмерти Жрес.

– Мне жалко телевизор, – объяснила рыдающая женщина.

– Ты же ненавидишь ицленьское телевидение! – нервно крикнул Жрес.

– Ненавижу, но не убиваю. Это меня убивают, – гневно прорыдала Ринама.

– А говорила: «Лес рубят – щепки летят».

– Я не щепка, я твоя жена, – обиделась помешанная женщина.

– Разве я спорю, – страдальчески улыбнулся Жрес.

Настойчивыми ласковыми руками он оторвал Ринаму от перебинтованного телевизора и с нежной силой уложил на софу.

– Тебе надо поспать, Зайчишка. Забыться и как следует отдохнуть.

– Хорошо. Только сначала скажи: кто первый начал стрелять?

– Верховное Вече. Нервы не выдержали. А может быть, всё дело испортили экстремисты. Ицлень действовал грамотно.

– Слишком грамотно. Такое ему не по силам. Наверное, подсказали акимерзкие друзья.

– У Тубсовалаха нет таких опытных советников. Не надо было стрелять.

– Из жертв ицленьского произвола они превратились в примитивных убий…

Слово «убийц» Ринама не договорила до конца. Взгляд прекрасных женских глаз утратил осмысленность, потом исчез под тяжёлыми веками и погрузился в темноту спасительного сна. Время от времени искусанные губы приоткрывались и выпускали наружу очередного словесного близнеца: «Не надо было стрелять».

31

От шанса больше ничего не осталось. Он был расстрелян вместе с Домом правительства, который, по акимерзскому образцу, получил название «Жёлтого дома». Ицленьская банда дорвалась до власти и начала приучать страну жить по акимерзкому образцу.

Ринама включила телевизор, чтобы посмотреть на убийц, но её отвлёк междугородний звонок. Из Еччни звонил отец, который слёзно молил дочь срочно найти для него обмен. «Что, очень тяжко?» – спросила Ринама. «Не так, как описывают в Совкме, но, сказать по правде, убежал бы в одних трусах». Ринама пообещала отцу немедленно заняться поисками подходящей квартиры и, попрощавшись, пошла взглянуть на телевизор. Он блестел, как стёклышко, и общался с соучастницей заговорщицким тоном. «Спасибо тебе, пташка», – с большим чувством произнёс заговорщик – и тут же на экране телевизора три народных артиста поклонились Ринаме в пояс. «За что?» – искренно удивилась телевизионная политикесса. «За поддержку, конечно, – захлебнулся от радости победитель. – Ты теперь имеешь право на свою долю». «Чихала я на тебя и на твою долю», – невежливо ответила Ринама. «Не понял, пташка», – обиделся заговорщицкий голос. «Голос есть – ума не надо, – грубо сказала неблагодарная женщина. – Я не звала тебя в свою жизнь». «Я пришёл предложить тебе услуги». «Ты не пришёл, ты влез в квартиру через телевизор. Попробуй очеловечиться и постучать в дверь. Хотя вряд ли я тебе открою». «Чудачка! Тебе выпал уникальный шанс, так пользуйся им, дура набитая». «Шанса больше нет. Его расстреляла ицленьская банда. Прощай, властелин мира». Ринама поспешила выключить телевизор, но это ей не помогло. Она почувствовала оглушительный удар по голове и упала на жирный паркетный пол. Больная женщина пыталась вслух обругать ицленьскую банду, но не смогла произнести ни слова. Щадя нервную систему супруга, она помчалась в десятую поликлинику, стремясь восстановиться до его прихода. Заткнув рот руками, чтобы не упустить крохи драгоценного человеческого дара, Ринама оторвалась от экстрасенса ради любимого мужа. Ей удалось донести свою драгоценность до одутловатого мужчины. «Где-то я его видела», – подумала Ринама, отвернувшись от водочно-огуречного перегара. «Прискакала, предательница, – злобно прошипел одутловатый. – Получай, гадюка». После того, как Ринама «получила», она перестала что-либо соображать. Дохнув перегаром в омертвелое женское лицо, мужчина направил тупицу в изолированную квартиру пыток и, выругавшись отборным матом, спешно зашагал по своим делам.

Придя в себя, Ринама увидела огненный взгляд наполеонообразного экстрасенса. Помогая себе руками, она широко открыла рот, но не смогла из него извлечь ни единого звука. «Не торопитесь, – женским голосом предупредил чудодейственный доктор. – Не всё сразу, голубушка». Закрыв рот, Ринама вопросительно посмотрела на экстрасенса. «Небольшой инсультик – ничего более. Скоро от него не останется и следа. Я знаю, что вы не поняли. Я повторю фразу пять раз, а вы постарайтесь напрячь мозгочки». Вперив в женщину пронзительный взгляд, демонический мужчина исполнил своё обещание. Через пять фраз Ринама понимающе закивала головой. «Всё у нас получается, голубчик. А теперь скажите: мама, Авбюлка, Жрес». «Мама, Авбюлка, Жрес», – с удовольствием произнесла Ринама. «Вот видите, я же говорил. Придёте домой… супруг приведёт… будете ходить от предмета к предмету и называть все вещи своими именами… помните: я всегда рядом… я знаю, сейчас повторю… не надо, лучше подумайте: я пойму… думать тоже тяжело, но легче, чем говорить».

Однако Ринама не послушалась доктора. Первым делом она схватилась за ручку и вывела, как первоклассница: «Па-па». «Уже нашёл, – моментально отреагировал Жрес. – Знаю, экстрасенс предупредил. Уже нашёл, уже нашёл, уже нашёл». «Телефон», – старательно написала Ринама. «Немного позже, – виновато ответил Жрес. – Давай сначала подлечимся». Покивав головой, Ринама принялась гулять по спальной комнате, вспоминая имена и назначение встречавшихся по дороге предметов. Вечером она уже была в состоянии вести телефонный разговор. Её собеседником был дребезжащий фальцет. «Я по поводу обмена», – с трудом произнесла Ринама. «Фамилия?» – поинтересовался любопытный фальцет. «Волокосы. Обмен на Еччню. Вы не раздумали?» «Нет, хоть сейчас. Двести тысяч „деревянных“». «Но мы же сошлись на ста тысячах». «А я взял и переиграл. Ты же всё умеешь, пташка. Что тебе стоит откопать несколько дополнительных „деревяшек“?»

Пожелав фальцету «всего доброго», Ринама назвала отцу требуемую сумму. «У меня нет таких денег, доченька», – попрощался из Еччни родной, еле слышный голос. «Будем продолжать поиски», – обнадёжила отца Ринама, а неутомимая Кассандра шепнула в запотевшую трубку вековечные слова душераздирающего прощания.

Уничтожив Верховное Вече и зверски нейтрализовав Ринаму, ицленьская банда приступила к сногсшибательному политическому творчеству. Не встретив серьёзного сопротивления, она играючи развязала войну в Еччне. Вместо хрипловатого отцовского голоса несчастная дочь слышала в телефонной трубке человеческие стоны и огнестрельные выстрелы. Перекрикивая войну, Ринама без устали звала отца; она не теряла надежды, пока в трубке не наступила мёртвая тишина.

– Разве тишина может умереть? – удивилась слабоумная женщина.

– Тишина умирает последней, – объяснила неразлучная Кассандра.

– Кто же её опередил? – обречённо спросила Ринама.

– Очень много людей, среди которых твой отец.

– Будь ты проклята со своей бесчеловечной правдой!

– Завтра ты услышишь её от других.

Всю ночь Ринама ждала неумолимого завтра. Она пыталась представить отца мёртвым. Мёртвый отец расчёсывал ей волосы, покупал шоколадные конфеты, водил в кино, поздравлял с днём рождения и с законным браком. Ринаме очень хотелось услышать его хрипловатый голос – и она в нетерпении рванула зазвеневшую трубку. Но это был незнакомый женский голос. Он разговаривал с дочерью по просьбе мёртвого отца. Он сопровождал Тиймирда по мытарствам безнадёжной войны, потом – по кремнистым дорогам отчаянного бегства. Он слушал хрипловатые просьбы умирающего мужчины и смертельное молчание погибшего мужского сердца.

– Отец долго ждал моего звонка? – мучительно спросила Ринама.

– Он всегда будет ждать вас в Невинноксыме, – осуждающе произнёс голос.

Преодолевая невыносимое чувство вины, Ринама набросилась на телевизор, чтобы отомстить за невосполнимую потерю. Не отрывая от «голубого экрана» ненавидящих глаз, она зачёркивала попадавшиеся под руку человеческие судьбы. Ударившаяся в религию ицленьская банда исполняла все прихоти пророчицы милостью божьей. Продолжалось это до тех пор, пока банда не заподозрила неладное. А заподозрив, она полезла в ринамину голову, чтобы выяснить, почему запрограммированная на государственные интересы зомби даёт сбой. Раскопав в женской голове элементарную месть, банда очень обиделась на неблагодарную Ринаму.

– Вы не оправдали наше доверие, – грустно посетовал соблазнительный голос.

– Мне до лампочки ваше доверие, – некультурно ответила Ринама.

– Но я вас всё равно люблю, – со вздохом произнёс соблазнитель.

– Я сейчас выключу телевизор, – предупредила воздыхателя Ринама.

– Это вам не поможет, моя прелесть.

– Опять будете меня истязать?

– Это не я, – сочувственно произнёс соблазнитель и обдал женщину жаром любовной неги.

– Он правду говорит, пташка, – вмешался в разговор вкрадчивый голос и ударил Ринаму по голове.

– Очень больно? – с надрывом поинтересовался воздыхатель. – Сейчас я вам помогу.

В то же мгновение Ринама ощутила божественное облегчение и крайнее сексуальное желание.

– Мы ещё встретимся, моя прелесть, – пообещал страстный любовник. – Меня зовут просто и со вкусом: Рисоб.

С трудом оторвавшись от телевизионного любовника, аппаратурная проститутка инстинктивно потянулась к подружкам по несчастью. «Ждите ответа», – моментально отозвался знакомый молодой голос. «Я жду», – послушно ответила раба любви. Она мысленно представила пожилую обладательницу молодого голоса с красным плакатом в мозолистых руках. Прикрывая кумачом соблазнительное бикини, боевая женщина гневно выкрикивала в голубое лицо телевизора наболевшие лозунги: «Долой фашистских соблазнителей!» «Слава женщине-труженице, строительнице коммунизма!» «Ждите ответа, дорогие товарищи!» «Я жду уже десять минут», – напомнила о себе Ринама. «Вот и ждите», – обнадёживающе произнёс молодой голос. Прождав ещё полчаса, Ринама повесила трубку и кинула в Лету номер телефонной хулиганки.

– Зачем ты это сделала? – неодобрительно спросил Жрес.

– Я не собираюсь ждать у моря погоды, – неохотно объяснила Ринама.

«Он никогда меня не понимал», – неожиданно для себя подумала неверная жена.

«Зря вы наговариваете на мужа», – укоризненно произнёс пожилой джентльменский голос.

«Где я вас слышала?» – мысленно полюбопытствовала Ринама.

«В автобусе, но это неважно, – солидно ответил джентльмен. – Важно другое: выбросьте из головы дурные мысли о муже. Это недостойно патриотки».

Убежав от нежелательного разговора, Ринама прибегла к сонным каплям. Во сне её с нетерпением ждали Борвёгач, Тубсовалах и Ицлень. Изнывая от вожделения, они набросились на аппаратурную «бабочку» и политически грамотно её изнасиловали. «Больше никого нет?» – с надеждой спросила ненасытная женщина. «Понравилось? Сейчас я им помогу», – раздался соблазнительный голос телевизионного воздыхателя. «Это вы, Рисоб? На вас вся надежда». «Я оправдаю все ваши надежды, моя прелесть. Не то, что ваш пёс смердящий». «Какой пёс?» – не поняла Ринама и проснулась от псиного рычания. Рядом с ней лежал Жрес и, оскалившись, пытался произнести нечто человеческое. Но вместо членораздельной речи из заросшей пасти вылетали короткие злобные звуки.

– Ты долго собираешься рычать? – раздражённо спросила Ринама.

Порычав несколько минут, Жрес перешёл на человеческую речь. На корявом водяном языке звероподобный супруг поведал распущенной супруге, что он остался без работы.

– Как! – взвыла возмущённая изменница.

– Фирму закрыли, – объяснил рогатый муж.

– Мне что – на панель идти? – взбеленилась Ринама.

– Что ты такое говоришь, Зайчишка? Завтра начну искать работу.

Жрес искал работу в течение двух недель, но его нигде не принимали – даже грузчиком на железнодорожной станции. Он ходил, как в воду опущенный, и Ринама, разочаровавшись в муже, всё чаще подумывала о Рисобе. Сопровождая Жреса в ломбард, чтобы заложить спасительное золото, сексуально озабоченная женщина заглядывалась на каждого встречного мужчину, стараясь угадать в нём Рисоба. Наконец около входа в ломбард Ринама наткнулась на сексуальный идеал. У идеала был один – единственный недостаток: он был занят хорошенькой жгучей блондинкой. Молодая пара вела оживлённый разговор и искоса поглядывала на Ринаму. Оторвавшись от занятого секс-символа с чувством глубокого сожаления, легкомысленная женщина устремилась к долгожданным деньгам, но неведомая сила пригвоздила её к асфальту. Через мгновение к ней присоединился зазевавшийся Жрес и без промедления принялся ругаться. Ринама почувствовала, как её рот самопроизвольно распахнулся и из него полилась рекой крикливая базарная брань. Не желая уступать слабому полу, Жрес ещё шире открыл рот, пытаясь перекричать говорливую жену. Устав от препирательств, Ринама крепко сжала зубы, но сквозь образовавшиеся щели непослушно пробивались шипящие звуки. Молодая пара, потеряв нить разговора, с интересом прислушивалась к супружеской склоке. Лицо сексапильного юноши красноречиво выражало сексуальное удовлетворение. Насладившись скандалом, молодые люди синхронно ухмыльнулись и убрались восвояси. Супружеские глотки моментально закрылись, а остановленная ругань теснилась в груди, причиняя нестерпимую боль. Донеся до дома бранные слова, Ринама выплеснула их на опостылевшего мужа и побежала на свидание к телевизионному любовнику. «Вы здесь, Рисоб?» – спросила телевизионно озабоченная женщина у вызывающе голубого экрана. «Я всегда здесь, моя прелесть», – возбуждающе ответил соблазнительный голос. «Вы меня ждали? Зачем?» – кокетливо спросила Ринама. «Я вас лечу, моя прелесть», – завораживающе объяснил Рисоб. «От чего?» – обиделась возбуждённая женщина. «Вы больны самомнением, моя прелесть». «А других вы тоже лечите?» «Зачем лечить здоровых людей? Прислушайтесь к телевизору, моя прелесть. Народные артисты, профессора, знаменитые люди здравомысляще повторяют то, что им внушают газеты и журналы». «Вы хотите превратить меня в собачку?» «Это не я, это он». «Собака, собака и есть», – скороговоркой проговорил вкрадчивый голос и ударил Ринаму по голове. «Он меня ударил», – пожаловалась Рисобу многострадальная женщина. «Сейчас я вам помогу, моя прелесть. Вот так приятно?» «Ещё, я хочу ещё». «Вас зовёт пёс смердящий, моя прелесть». «Я сейчас вернусь. Не уходите». «Мы встретимся ночью, любовь моя. У нас впереди долгие часы любовных игр и наслаждений».

Расставшись с телевизионным любовником, Ринама поплелась к законному мужу. Жрес сидел за столом, обхватив голову руками. Его затравленный взгляд бессмысленно бродил по гостиной. Увидев жену, обманутый муж натянуто улыбнулся и попросил у изменницы прощения. «Ты ни в чём не виноват», – равнодушно сказала Ринама. «Я не знаю, что произошло, – вмешалась в разговор Генивея, – но одно совершенно очевидно: вам нужно помириться, дети. Вы ведь любите друг друга. Доченька! Выбрось из головы дурные мысли. Это недостойно патриотки». «Я это уже где-то слышала», – задумчиво произнесла Ринама. «Ну, конечно, моя прелесть. Миллионы лет люди повторяют слова любви». «Не называй меня „моя прелесть“. Нет, не то. Я о другом. Жрес, мне кажется, мы живём между двух аппаратурных воздействий. А может быть, трёх или четырёх». «Я тебя не понимаю, Зайчишка. Хотя… постой-ка!» Жрес порылся на книжной полке и извлёк из-под печатной груды красно-зелёную книгу. «Ну, вот и хорошо, – успокоительно произнесла Генивея. – Вы тут поворкуйте, детишки, а я накрою семейный стол. А то Авбюлка совсем проголодалась». «Это что за книга?» – загорелась любопытством Ринама. «Не узнаёшь? „Психотронная война Винокурова и Гуртового“». «А-а-а… Мне её подарили в Левоколенном переулке. Какая-то фантастика». «Не скажи. Ты её не читала? Авторы не столько писатели, сколько учёные. Они предостерегают человечество против возможной психотронной войны». «Ну, конечно… Психотронная война… В нашей стране идёт психотронная война. И мы оказались в неё втянуты – помимо нашей воли». «Ты так думаешь?» «Я в этом уверена». «Значит, будем из неё выбираться. Мы с тобой миролюбивые люди». «Ты прав. Для начала я пойду к Степашке и закрою больничный лист. Будем бороться. Мы не дадим негодяям уморить нас голодом». «Не спеши, Зайчишка. Мне в одном месте обещали работу. Послезавтра еду в командировку».

«Я хотю в командиловку», – безапелляционно заявила прибежавшая на запах Авбюлка. «В другой раз, Зайчик. Я еду к страшным медведям». «Это надолго?» – заботливо спросила Ринама. «На несколько дней. Прошвырнёмся на отцовской „Волге“», – счастливо улыбнулся Жрес и поцеловал любимую жену в полуоткрытые розовые губы.

32

Но Жрес не вернулся ни через несколько дней, ни через несколько недель – в Одлисковске он попал в дорожную аварию. Столкновение «Волги» с мотоциклом или, вернее, мотоцикла с «Волгой» сначала не имело серьёзных последствий. Налетевшим на Жреса пьяным молодцам было не впервой сталкиваться с автомобилями. Быстренько пообщавшись с милицией и с медицинским персоналом, бравые ребята на ходу почистили пёрышки и побежали по своим делам. Один из поддатых мотоциклистов, по имени Жлоб, бегал без остановки целый день и на бегу продолжал поддавать. Не разбирая дороги, он – с наступлением темноты – забежал на городскую стройку; там провалился в котлован, откуда был извлечён народными дружинниками. Проучив забулдыгу тяжёлыми народными кулаками, спасители указали Жлобу правильное направление, и к утру изрядно помятый юноша добрался до дома. Вскоре он почувствовал себя нехорошо, и мама вызвала «Скорую помощь». Врач взял со Жлоба объяснительную записку и отправил пациента на операционный стол.

Не выдержав дополнительной нагрузки, искатель приключений почил вечным сном.

Следовательница Кукурука была воровски деловита и провинциально строга.

– Сто тысяч «деревянных», – назвала Кукурука сумму желанной взятки.

– Вы не имеет права, – громко возмутился Жрес.

– Я не имею ста тысяч, а этого добра у меня хоть отбавляй, – строго возразила Кукурука.

– Я буду жаловаться, – честно предупредил Жрес.

– Жалуйся, если дурак, – молниеносно отпарировала Кукурука. – А я буду тебя сажать.

– Заяц, она исполнит своё обещание, – уведомила мужа Кассандра.

– Что ты предлагаешь, Зайчишка?

– Дать взяточнице сто тысяч.

– У меня всё равно нет таких денег.

– Тогда – вперёд. Покой нам только снится, – продекламировала Ринама и повесила телефонную трубку.

– Мама, хотю кусать, – требовательно напомнила Авбюлка.

– Я знаю, Зайчик. Я тоже хочу, – Ринама доверила дочку Генивее и, преодолевая натуральный страх, отправилась на работу. Из окна аудитории она увидела красное автомобильное чудовище и, заблаговременно отпустив учащихся, приготовилась к пытке. Однако механизированный палач только вращал фарами и издевательски подмигивал. Не дождавшись пыток, Ринама отправилась к заведующей и взяла отпуск по уходу за ребёнком. Заведующая была женщина добрая и без проволочек исполнила намерение подчинённой. Одарив фирму своей скромной фамилией Ваненко, заведующая вполне удовлетворила умеренное тщеславие и осуществила главную цель своей жизни. Довольная жизнью и собой, отзывчивая начальница от всей души пожелала подчинённой «всего доброго» и «крепкого здоровья».

Не вполне уверенная в своём благополучии и здоровье, Ринама – в сопровождении кровавого монстра – поспешила в «нечистую» квартиру. Отказавшись от ужина в целях экономии, раскаявшаяся изменница удобно устроилась около телефона в ожидании звонка от запропавшего мужа.

Жрес позвонил через неделю и сообщил, что ему удалось добиться замены следователя. Новый следователь был намного лучше предыдущего, и звали его Курукуком. В отличие от Кукуруки, он не затягивал следствие, а немедленно приступил к делу. С обеих сторон были вызваны свидетели, проведены экспертизы и очные ставки; и в конце концов выяснилось, что мотоциклисты, наехавшие на Жреса, были пьяные и без касок, мотоцикл не имел опознавательных знаков, врачи обнаружили пьянчужек целыми и невредимыми, в объяснительной записке Жлоб возлагал вину на стройку и дружинников, после которых была ещё операция, стоившая юноше остатков жизни. Выяснив истину, Курукук заявил Жресу, что для закрытия дела необходима последняя очная ставка с участием всех свидетелей. Со стороны Жреса их было двое: находившиеся в автомобиле в момент аварии Таньята и Апполлиннаррий. Свидетелей мурыжили несколько месяцев – как органы правопорядка, так и родственники погибшего Жлоба. Не на шутку решив обогатиться за счёт погубленной молодой жизни, близкие и дальние родственники Жлоба стали вымогать деньги у «жадных совковых богачей». Поскольку «богачи» не спешили раскошеливаться, поборники справедливости принялись громить захудалую хибару, в которой жила престарелая мать Таньяты. Но в Одлисковске у Таньяты проживал ещё двоюродный брат – бывший милиционер. По его совету, Жрес устроил в хибаре засаду и записал на магнитофон все нецензурные комментарии материально обделённых погромщиков. Прибывшая на место преступления милиция была вынуждена арестовать неуёмных рэкетиров и завести на них уголовное дело. Во время расследования родственники признались, что их инструктировала Кукурука, после чего дело благополучно прикрыли. Изнемогший от нескончаемых потрясений Апполлиннаррий не дожил в Одлисковске до финальной очной ставки. Разыскивая бесценного свидетеля по всей Совкме, Ринама обзвонила сотни абонентов телефонной сети, но повсюду бархатный баритон предлагал настырной женщине до бесконечности ждать ответа.

Не дождавшись ответа от Апполлиннаррия, Жрес и Таньята, с разрешения Курукука, вернулись к себе домой, а уголовное дело было отложено до неопределённого времени.

Жизнь пошла своим чередом. Жрес в компании с Таньятой зарабатывал деньги мелким бизнесом, а фиктивно числился в дружественной фирме, в которой подвязался жизнестойкий Кичнел. Генивея усиленно занималась ветеранами и подрабатывала вахтёром в ближайшем конструкторском бюро. Ринама продлевала отпуск по уходу за ребёнком и сторицей навёрстывала упущенное в воспитании Авбюлки.

Череда дней привела Волокосов и всю страну к новым президентским выборам. Самым реальным кандидатом в президенты был председатель Компартии товарищ Нювогаз. После свержения демократами Компартии Лимонии в стране образовалось множество разномасштабных коммунистических партий. Постепенно они сошли с политической арены, за исключением «ума, чести и совести» под руководством Нювогаза.

Отношение Ринамы к лимонным коммунистам заметно менялось со временем.

Во времена Переделки они являлись абсолютными апологетами ксегенского государства и, значит, врагами Борвёгача. Естественно, они автоматически превращались в ринаминых врагов. Но по мере того, как позиции демократов укреплялись, противостоявшие им коммунисты всё больше становились прогрессивным политическим явлением. После падения Борвёгача и Тубсовалаха коммунисты и умеренные демократы, объединившиеся в партию «Ананас», остались единственной силой, сдерживавшей разбушевавшуюся ицленьскую банду. Погрязший в экономике и политике Ицлень полностью разоблачил себя в глазах народа, и его предвыборный рейтинг был равен нулю. Неплохие шансы были у лидера «Ананаса» Ляйвиксни. Политизированная женщина по телевидению и печати следила за стремительной карьерой Ляйвиксни. На фоне политических кухарок он выглядел умным, современным и прогрессивным и импонировал не только Ринаме, но и многим другим политизированным женщинам.

Если бы Ринама пошла на выборы, она бы, скорее всего, голосовала за лидера «Ананаса», но она не собиралась идти на выборы. Телевизионная политикесса считала, что страна упустила свой исторический шанс и её судьба предрешена ицленьской шайкой на многие годы вперёд. Многоликий борвёгачный социализм был уничтожен; место демократического Верховного Вече заняла псевдодемократическая Водяная Мысль, созданная по колбасному миянгерскому образцу. Правда, судьба и политическая ситуация распорядились так, что в буржуазном парламенте преобладали коммунисты. Но Ринаме было от этого не легче, потому что она не очень жаловала врагов Борвёгача.

Ещё меньше их жаловали акимерзкие друзья Ицленя. Они не любили коммунизм, а в Водяной республике – особенно. Для них альтернативой коммунистическому президенту был демократический президент, и они поставили на Ицленя. Перед акимерзкими советниками демократического кандидата стояла непростая задача: вытащить Ицленя из тупикового рейтинга; но акимерзкие политические зубры без труда разгрызли крепкий орешек. По всей стране разъезжали лучшие эстрадные певцы с концертами и с призывами голосовать за красавчика Ицленя. Лучшие парикмахеры трудились над внешним обликом демократического лидера, лучшие учёные с научной точки зрения обосновывали его преимущества перед коммунистическим кандидатом. Коммунистический кандидат изо всех сил старался не отставать от нулевого соперника, но ему, как назло, попадались и артисты пожиже, и учёные поплоше. За Нювогазом и Ицленем тянулся Ляйвиксни, который не хуже соперников отплясывал на выборах. Ему удалось доплясаться до третьего места. На втором месте оказался Нювогаз, его с небольшим перевесом опередил Ицлень.

33

Эта судьбоносная победа принесла стране непредсказуемую судьбу. Окончательно разочаровавшись в коммунизме, бывший коммунистический номенклатурщик решил за одну пятилетку построить в Водяной республике колбасно-ресторанный капитализм со своим лицом и с лицами своих ближайших сподвижников. Снизойдя до мерзкой страны предков, ицленьская команда, засучив рукава, начала превращать её в акимерзкую страну. Заокеанские сторонники Ицленя давно мечтали расширить Акимеру за счёт дополнительного штата и, не покладая рук, принялись помогать водяным демократическим преобразованиям. Могучими усилиями капиталистических филантропов процесс тронулся, набирая всё новые обороты. С лёгкой руки акимерзких благодетелей он заглянул за помощью в Певору и Яизу, заиграв новыми певро-яизатскими красками. Покатившись по планете, он дорос до глобальных размеров, увлекая с собой народы, страны и континенты. В центре глобального процесса находился коммунистический перерожденец Ицлень, и это, несомненно, льстило его самолюбию. С царского плеча он подарил власть капиталистическим сподвижникам, разделив между ними огромную страну со всеми её несметными богатствами. Восседая на нововодяном троне, новый водяной бог старческими подслеповатыми глазами бдил за преобразовательной деятельностью своих помазанников.

На капиталистическую власть Ицлень помазал немало водяных ейверов, и это было совсем не случайно. Глобальная реформа задумывалась Ицленем и его акимерзкими друзьями, как антиксегенская и антикоммунистическая. Она была основана на капиталистической пропаганде, изначально направленной на подрыв ксегенского государства. Эта пропаганда представляла Лимонию, как рассадник нищеты, дикостей и болезней, населённый туповатыми и грязноватыми водяными, которые с утра до вечера пьют водку, обнимаются с медведями, дрожат от холода, изнывают от коммунистического гнёта и обижают ейверов и священников. Победитель коммунистов и ниспровергатель ксегенского государства творил в противовес преступной «империи зла». Он ратовал за возрождение страны из нищеты, дикостей и болезней; за физическое и духовное очищение водяных; за хорошее отношение к священникам и ейверам. Творчески развивая нововодяную пропаганду, Ицлень призвал народ брать пример со своего президента – упиваться до потери сознания и вымаливать у бога манны небесной.

Обогащённую Ицленем враждебную капиталистическую пропаганду внедрить в водяное общество было совсем не просто. Для этого ицленьская банда оккупировала, поделила и обновила водяное телевидение. Все телевизионные каналы, как один, проклинали поделом уничтоженное ксегенское государство, погубивший страну фашистский коммунизм; а если на экран чудом пробивался хилый оппонент, натасканные телеведущие клеймили выскочку линтасскими репрессиями.

Телеведущий: «Сегодня мы в который раз поговорим о линтасском ГУЛАГе».

Оппонент: «Сколько можно об этом говорить?»

Телеведущий: «Сколько нужно, чтобы не возродилось проклятое ксегенское государство».

Оппонент: «Но, по-моему, в ксегенском государстве было немало хорошего».

Телеведущий: «А что вы делали до тридцать седьмого года?»

Оппонент: «Я тогда ещё не родился».

Телеведущий: «Как вам не стыдно! Вы закрываете мучеников, которых мы собрали со всей Луны. Все они прошли через ГУЛАГ. Я правильно говорю, господа мученики?»

Мученики: «Правильно! Все прошли! Все мучились!»

Телеведущий: «Будь проклят ГУЛАГ – синоним ксегенского государства! Да здравствуют материальные компенсации за линтасские мучения!»

Мученики: «Ура! Ура! Ура!»

Нововодяная телевизионная пропаганда подкреплялась эстрадными номерами. Ущемлённые коммунистами за недостаток серьёзности труженики лёгкого жанра заполонили телевизионный экран. Певцы и певицы группировались вокруг звезды первой величины Лалы Агёчвупы. Назвавшись «кремлёвской звёздочкой», Лала Агёчвупа выросла до небывалых размеров. Засветившись нагой на обложке новомодного журнала, она была одобрена акимерзкими и ицленьскими пропагандистами на роль звезды всех времён и народов. Великая шансонетка не всегда была великой. В ксегенском государстве она была просто замечательной певицей. Недюжинным талантом и богатейшим голосом Лала Агёчвупа завоевала сердца миллионов поклонников и поклонниц. Её авторитет возрастал вместе с деятельностью на благо ксегенской эстрады – и дорос до Постпеределки. Здесь она понадобилась ицленьско-акимерзким пропагандистам, с лёгкостью жанра продалась за большие деньги и из выдающейся певицы превратилась в жирный символ новой эпохи. Под немеркнущим нововодяным символом чистили себя и весь народ хозяева нововодяной жизни. Под лучами Лалы Агёчвупы грелось несчётное стадо шоу-бизнесменов и шоу-бизнесменш. В доступной плоской форме они несли в народ краеугольные идеи ицленьско-акимерзкой пропаганды.

Впрочем, от новой глобальной пропаганды досталось не только водяному народу. В духе антикоммунистического времени Религиозный Отец несколько раз ездил к Здераванешу, чтобы поблагодарить за светлую антикоммунистическую голову; а канцлер объединённой Миянгеры периодически облегчал государственную казну, чтобы компенсировать ейверской нации грехи миянгерского фашизма.

Разобравшись с электронными средствами информации и пропаганды, демократы взялись за газеты и журналы. Разделив между верховными членами команды все печатные издания, реформаторы начали тщательно подбирать обслуживающий журналистский персонал. Нововодяные хозяева брали на работу только тех работников печати, которые были согласны с новыми условиями, а именно: за большие деньги внедрять в массы нововодяную пропаганду. Впрочем, прав у журналистов было никак не меньше, чем обязанностей, так как Акимера желала, чтобы в её новом штате была такая же свобода слова, как в самой Акимере. Журналистам разрешалось очень многое, а категорически запрещалось хвалить коммунизм и ксегенское государство. Исключение делалось для ксегенской эстрады, которая мужественно боролась с властью за свои права и из которой вышла звезда Постпеределки Лала Агёчвупа.

– Как тебе нравятся ицленьские нововведения? – спросил Жрес, с интересом наблюдавший за демократической суетой.

– Никак не нравятся. Меня больше волнует, какую новую свинью подбросит нам ицленьская шайка.

– Я не знаю, где ещё политические бандиты могут нас ущемить.

В отличие от неопытного Жреса, демократические реформаторы на подлянке собаку съели и закусили миянгерской колбасой в цинафрийском ресторане.

Через день после обмена супружескими мнениями Генивею выгнали с работы, а Жреса вызвали в Одлисковск – по уголовному делу.

Ринама собралась сопровождать мужа, но накануне отъезда её укусила собака. Страдалицу это не очень удивило, но сильно расстроило. Не удивило потому, что с некоторых пор на неё окрысились все лунные собаки. А расстроило потому, что её поездка в Одлисковск ставилась под сомнение. Сделав спиртовую примочку, Ринама, прихрамывая, побежала к ратисскому хирургу. Хирурга звали Сирод Сиродович Сиродов, но ратисцы прозвали его за глаза Бегин Бегинович Бегинов. Во-первых, потому, что он был похож на политика; во-вторых, потому, что он был ейвер; а в-третьих, потому, что он был плохой хирург. Тем не менее он выписал Ринаме наружные и внутренние медикаменты и велел медсестре оказать первую медицинскую помощь.

– А как же уколы против бешенства? – напомнила укушенная женщина.

– А вы разве уже взбесились? – весело пошутил Сиродов.

– Я слышала, что после собачьих укусов назначают уколы.

– Нанесите визит преступнице, моя прелесть. Если она подохла – приходите за уколами, а если жива – здорова, то считайте, что вам крупно повезло.

«А он не такой уж тупой, – с уважением подумала Ринама. – Бог мой! Где же я возьму собаку?»

Из поликлиники больная вышла в глубокой задумчивости и не сразу заметила бритого подростка, который пристроился за её спиной. «Пошёл вон», – приказала ему Ринама.

Подросток отошёл на несколько шагов, но не исчез из поля ринаминого зрения. От поликлиники до дома было двадцать минут ходьбы. За это время Ринаме попались пятнадцать собак, и все они с лаем набрасывались на беззащитную женщину. Ринама подняла палку и стала отгонять хулиганов. «Вам помочь?» – оскалившись, спросил бритый подросток. «Пошёл вон», – зло повторила Ринама. «Как хотите», – послушался подросток и отошёл на некоторое расстояние. Разъярённая женщина готова была наброситься на приставучего мальчишку, но неожиданно увидела около его ног знакомую собаку. «Это же она самая и есть!» – радостно воскликнула Ринама и с опаской направилась к дикому животному. Неожиданно для испуганной женщины неуправляемая хулиганка завиляла хвостом и пошла ей навстречу. «Не бойтесь, тётя Ринама. Она вас больше не укусит», – усмехнулся подросток и пнул собаку кроссовкой. Поискав взглядом карман стукача, где должен был находиться портативный аппарат, Ринама вспомнила про Одлисковск, на ощупь убедилась в живучести животного и, поддерживая больную ногу, засеменила домой собирать дорожную сумку.

Раскаявшаяся жена рассчитывала уединиться с мужем в двухместном купе, но не тут-то было. Вместе с супружеской парой в купе расположилась большая компания пассажиров. Ринама с изумлением огляделась по сторонам – в закрытом помещении не было ни одной чужой души. Ошарашенная женщина внимательно прислушалась к себе – оказалось, что компания существовала только в её воображении. «Может быть, я схожу с ума?» – удручённо подумала Ринама. «Это не входит в наши планы», – предупредил её приятный мужской голос. «Кто вы?» – недоверчиво спросила Ринама. «Я ваш друг», – приятно ответил мужественный голос. «Но вы, кажется, не один», – неуверенно предположила Ринама. «Ты угадала, собака», – отозвался хорошо поставленный тенор. «Я не собака, я человек», – упрямо возразила Ринама. «Ты ненормальная тётка», – хамовато произнёс нежный девичий голос. «Ты не проголодалась?» – заботливо спросил Жрес. «Я, пожалуй, что-нибудь съем», – вернулась к реальности Ринама. «Приятного аппетита», – дружно откликнулась виртуальная компания. «Я вынимаю курицу?» – деловито осведомился Жрес. «Ты у меня спрашиваешь?» – растерянно поинтересовалась Ринама. «Зайчишка витает в облаках», – ласково констатировал супруг. «Ха-ха-ха-хи-хи-хи», – оценила юмор весёлая компания. «Не действуйте мне на нервы», – громко рассердилась Ринама. «С каких это пор я тебя раздражаю?» – не на шутку обиделся Жрес. «Извини меня, Заяц. У меня разболелась нога», – сгладила конфликт Ринама. «Я говорил: не надо было ехать», – укоризненно произнёс муж и силой уложил жену в накрахмаленную постель. Утомлённый ринамин мозг отключился в одно мгновение, а включился за час до приезда в Одлисковск. В сопровождении виртуальной компании Ринама и Жрес сошли с поезда и направились к стоянке такси. «Вас подвезти?» – обратилось к супругам немолодое лицо северо-казкавской национальности. «Нам бы в гостиницу», – вежливо объяснил Жрес. «Вам какую – шикарную или поскромнее?» – профессионально поинтересовался таксист. «Недорогую, приличную и поближе к суду», – ещё раз объяснил Жрес. «Выбирай „Националь“, собака», – заголосил в ринаминой голове хорошо поставленный тенор. «Не надо в „Националь“», – опротестовала Ринама. «А я и не предлагаю», – заметил немолодой таксист и в мгновение ока домчал супругов до скромной гостиницы с нескромным названием «Северо-казкавский идеал». Двухместный гостиничный номер был далёк от идеала, зато блистал чистотой и порядком. «Гений чистой красоты», – захихикал невинный девичий голос. «У нас есть и побогаче, – оскорбился патриотически настроенный таксист. – Присылаете голь перекатную».

В то время как Ринама слушала занимательную дискуссию в своей больной голове, Жрес отвечал на вопросы следователя. Курукука сильно заинтересовала плёнка, которая, по просьбе свидетеля, была приложена к уголовному делу. На плёнке Жрес запечатлел место дорожно-транспортного происшествия. Съёмка чётко зафиксировала кусок тротуара, отсутствовавший на милицейской схеме. Именно по этому тротуару ехали беспечные мотоциклисты, которым не хватало места на проезжей части. Следствие не было готово признать этот факт, так как прибывшая на место аварии милиция спьяну не заметила пешеходную дорожку. Промурыжив Жреса несколько часов, Курукук, в сомнениях, отпустил его домой; и супружеская пара без промедления покинула Одлисковск – в сопровождении развесёлой виртуальной компании.

34

Дома их встретила не мене дружная компания – но уже реальная. Улыбающиеся бабушки и дедушки наперебой угощали Генивею и Авбюлку аппетитными разносолами. От их щедрот вдосталь перепало Жресу и Ринаме. Позабавив хозяев пикантными историями из своей бурной молодости, хлебосольные гости шумно ретировались, пожелав «молодым – всего доброго, а пожилым – крепкого здоровья». «Это что же за гости такие?» – расплылся в улыбке Жрес. «Кто их знает, – зло ответила Ринама. – Может, стукачи, а может, роботы, управляемые по радио». «Я их знаю, дети мои, – рассудила супругов Генивея. – Это мои замечательные ветераны». «Ветераны? Это – ветераны?» – всколыхнулась Ринама и, схватив «Психотронную войну», побежала читать в прямом эфире наиболее красноречивые отрывки. Из эфира на неё пахнуло загробным холодом. Превозмогая озноб, Ринама ознакомила телевизор с ужасами психотронной войны. Проверяя ответную реакцию, чтица взглянула на экран и увидела передачу из сумасшедшего дома, которую повторяли по просьбам телезрителей. «Я же просто сумасшедшая», – подумала Ринама, заливаясь пунцовой краской необоримого стыда. «Вы не сумасшедшая, моя прелесть, – мягко возразил знакомый соблазнительный голос. – Вы нездоровая женщина, и я вас обязательно вылечу». «Почему вы ко мне пристаёте?» – спросила обессиленная Ринама. «Потому что вы – весьма сексуальная дама. Хотя, конечно, не Мерилин Монро». «В нашей стране идёт психотронная война», – закусив губы, пробормотала Ринама. «Выбросьте эту гадость из своей очаровательной головки. Вы кто – президент Водяной республики или генеральный секретарь Международной Организации? Вы – милая водяная женщина, каких немало в нашей Подсовковой области». «Не слушайте этого гнусного ловеласа, – перебил соблазнителя приятный мужской голос. – У вас светлый ум и тонкий вкус, и мы нуждаемся в ваших советах». «Кто это – мы?» – настороженно спросила Ринама. «Властелины мира, собака», – напомнил грубо поставленный тенор. «Я не собираюсь давать никаких советов». «Да куда ты денешься, тётка?» – нахамил невинный девичий голос. «Я сейчас выключу телевизор», – попугала банду Ринама. «А телевизор здесь ни при чём», – прорезался байернаджазский акцент. «И долго вы собираетесь меня мучить?» – горько заплакала Ринама. «Пока вы не образумитесь, моя прелесть», – предупредил соблазнительный голос. «А теперь чётко отвечайте на все вопросы и не забывайте про своих земляков», – строго приказал каубец. «Я не буду отвечать ни на какие вопросы», – отчаянно прорыдала истеричка. «Не можешь – научим, не хочешь – заставим», – пропел северо-казкавский патриот.

«Ты не рыпайся, а мы будем брать с тебя пример», – предложила невинная девушка. «Другая бы гордилась такой честью, собака», – визгливо пролаял тенор. «Ну-с, приступим, господа», – нетерпеливо произнёс приятный голос – и, как по команде, Ринама вскочила со стула и широко открыла рот. Виртуальная банда начала по очереди задавать всевозможные вопросы, а плачущая женщина отвечала на них чётко, ясно и с расстановкой. В течение двух часов она подробно рассказывала о своих гастрономических вкусах и промтоварных привязанностях, о культурных пристрастиях и бытовых потребностях.

«Вольно, моя прелесть, – проворковал соблазнительный голос. – Вот видите: ничего страшного, а вы боялись. А теперь можете посмотреть телевизор. Не обольщайтесь: его вывели из-под вашего влияния».

Ринама включила телевизор и стала послушно его смотреть. На канале ВТН она увидела Борвёгача, который оправдывался и приспосабливался.

«Может быть, есть желание поработать?» – зазвучал ненавистный соблазнительный голос.

«Пожалуйста, присоединяйтесь к своему хозяину. Обширное поле деятельности. Вы что предпочитаете: культуру, политику, экономику?»

Ринама с ненавистью выключила телевизор. «Несчастная тётка, – взорвался в голове невинный девичий голос. – Попала в переплёт и теперь всю жизнь будет мучаться». «Я не несчастная, а, наоборот, счастливая», – упрямо возразила Ринама, включила магнитолу и стала подпевать Лале Агёчвупе. «Может, ты ещё станцуешь, собака?» – проревел хорошо поставленный тенор. Ринама включила танцевальную музыку и стала выламывать хитроумные коленца. «Ну что же, теперь всё ясно, – приятно произнёс мужественный голос. – Заметьте: вы сами этого захотели». «И чего же я захотела?» – поинтересовалась выдохшаяся женщина. «Скоро всё сами узнаете», – обнадёжил задушевный ратисский говор.

О своей участи Ринама узнавала постепенно. В пять часов утра её разбудил взбесившийся холодильник. «Просыпайся, собака. Хватит дрыхнуть», – заорал в голове настырный тенор. «Это что, холодильник разговаривает?» – изумилась спросонья Ринама. «Это мы все вместе разговариваем», – приятно объяснил мужественный голос. «И что вы собираетесь мне сказать?» – без любопытства спросила Ринама. «Напомнить, что на твоём мужике висит уголовщина», – нежно произнёс девичий голос. «Не бойтесь, мы не дадим его посадить», – успокоил задушевный ратисский говор. «И долго вы собираетесь болтать?» – с раздражением спросила Ринама. «Пока вы не образумитесь, моя прелесть», – проникновенно напомнил ловелас. «Вы сами по себе такие мерзавцы или вас заставили?» – преодолевая аппаратурный стыд, спросила Ринама. «Зачем вы нас позорите, землячка? – оскорбился байернаджазский акцент. – Мы не собаки какие-нибудь. Я, например, каубский властелин мира». «Жила бы, как все люди, – прошипел северо-казкавский патриот. – Брала бы пример со своего Борвёгача». «Он мне не указ. Он ведёт себя недостойно», – с размаху отрезала Ринама. «Слушай, тётка, закрой варежку, а то хуже будет», – откровенно предупредила невинная девушка. «Я буду делать, что найду нужным. Вы меня не запугаете», – решительно ответила Ринама. «Мы, ратисские женщины, все такие храбрые, – удовлетворённо заметил задушевный говор. – Не слушайте их, милая. Лучше поспите, а то вы утомились».

Ринама почувствовала укол в сонную артерию и незамедлительно закрыла глаза. Она проспала до полудня и проснулась от лёгкого авбюлкиного прикосновения. «Наверное, уже поздно», – подумала Ринама. «Навелно, уже посно», – произнесла Авбюлка. «Сегодня хорошая погода», – взглянув в окно, подумала Ринама. «Севоня холосая погода», – обаятельно картавя, произнесла Авбюлка. «Негодяи. Это аппаратура. Ребёнок озвучивает мои мысли», – догадалась Ринама. «Озвутивает мои мысли», – вышла из положения Авбюлка. «Ты сама этого хотела! – пронзительно завопил тенор. – Ты что о себе возомнила? Ты просто подсовковая баба. Пожалела хотя бы ребёнка». «Может быть, вы больные люди?» – искренно посочувствовала Ринама. «Это вы больны, моя прелесть. И мы вас обязательно вылечим».

В результате усиленного садистского лечения Ринама поняла, что она типичная подсовковая женщина, такая же хорошая и добропорядочная, как все подсовковые женщины; что она много страдала в своей жизни и это отразилось на её здоровье; что у неё есть враги, которые ненавидят болтливый бабий язык; что им противостоят благодетели, нуждающиеся в своеобразном уме свихнувшейся женщины.

Короче говоря, в новой лунной системе, разработанной акимерзко-ицленьской бандой, Ринаме было уготовано место маленького, незаметного винтика. Когда винтик высовывался со своего места, аппаратурные садисты били его по головке до тех пор, пока он не возвращался в лунку. Жрес получил вакансию мужа-неудачника, а Генивея была удостоена звания активного пожилого члена новоподсовкового общества. Подивившись фашистской изощрённости политической банды, Ринама просто махнула на неё правой рукой и начала новую – счастливую – жизнь. Эта жизнь была её собственной и не имела никакого отношения к нововодяному обществу. Убедившись в том, что её продолжают пытать на работе, своенравная женщина продлевала отпуск по уходу за ребёнком, с ни с чем не сравнимым удовольствием воспитывала Авбюлку, сладострастно любила мужа и изобретательно развлекала себя и свою семью. Изредка натыкаясь на телевизионные новости, она бесшабашно громила политическую шайку, которая незамедлительно вызывала Жреса в Одлисковск. После очередного возвращения из Одлисковска тёплая виртуальная компания неизменно напоминала Ринаме, что её терпение не беспредельно. Когда ангельское терпение политических бандитов, наконец, лопнуло, в «нечистой» квартире задребезжал начальственный телефонный звонок. Суровый голос потребовал Жреса к телефону, чтобы сообщить о возобновлении уголовного дела.

35

Уголовно-политическая банда шла ва-банк, и Ринама последовала её примеру. Пораскинув мозгами, она отправилась в Администрацию президента и нахально попросила господина советника взять под контроль юридический процесс. Советник ошеломлённо посмотрел на Ринаму, потом закатил глаза и прочёл небольшую лекцию о принципах демократии и о независимости Фемиды.

После этого визита виртуальный психтеррор пополнился неподражаемым сопрано. Сопрано, без сомнения, тяготело к культуре и сопровождало Ринаму в театры и на концерты. Однажды оно даже очеловечилось и предстало перед подопечной во всей своей красе. В новомодном театре красы было немало, и Ринаму привлекла не психтеррористка, а полузабытая Нанон. Обе дамы ослепительно улыбались Ринаме с явным намерением вступить в контакт. Тесно прижавшись к Жресу, неумолимая жертва в упор не замечала предательницу. «Ах, как жаль! Это очень печально», – разочарованно произнесло до боли знакомое сопрано. Баскетбольным зрением Ринама улицезрела обладательницу неподражаемого голоса. Броская молодая женщина была похожа не на террористку, а на Клаудиу Кардинале. Обдав свою жертву изысканнейшим парфюмом, террористическая звезда подхватила под руку растерянную Нанон и увлекла её искромётным разговором. Испытавшая на собственной шкуре велеречивые способности неподражаемого сопрано, Ринама потеряла всякий интерес к театральному действу. Вернувшись домой в сопровождении Жреса и поредевшей виртуальной компании, пуганая женщина порыскала взглядом в поисках повестки и обнаружила её на письменном столе. «Вы всё правильно поняли, моя прелесть», – подтвердил ринамины догадки соблазнительный голос. «Ну почему вы не идёте на контакт?» – театрально взвыло запыхавшееся сопрано. «Отчего же? – хладнокровно возразила Ринама. – Ещё как иду». В подтверждение своих слов она направилась к телевизору и отыскала прямой эфир. В течение двух часов Ринама контактировала с «голубым экраном». Она высказала ему всё, что думала об ицленьской банде.

«А я не знал, что вы – королева, Ваше Величество», – резюмировал приятный мужской голос. «Вы собираетесь увеличить виртуальный эскорт?» – поинтересовалась «королева». «Не совсем так, Ваше Величество. Мы намереваемся его механизировать».

Уставшая от бандитской логики Ринама схватила со стола повестку и засобиралась в Одлисковск. В Одлисковске дело было на мази. Новый следователь Рукукук начал всё с нуля и бойко проводил экспертизы через два года после аварии.

– Чует моё сердце: он доработается до ручки, – заговорила Кассандра. – Надо что-то делать.

– Есть какие-нибудь соображения? – ласково спросил Жрес.

– Давай пожалуемся на следствие в Генпрокуратуру, – предложила раздвоенная женщина.

– В данной ситуации хоть в Международную Организацию, – весело согласился Жрес.

«В Международную Организацию не советую, – предупредил мужественный голос. – А в Генпрокуратуре вас уже ждут».

– Тогда надо поторопиться, – спохватилась Ринама, настрочила длиннющий донос и из Одлисковска махнула прямо в орган государственного надзора. Выстояв большую очередь, она сдала в окошко свою жалобу и отправилась в аэропорт встречать Жреса.

– Ну, как поживает Рукукук? – заинтересованно осведомилась Ринама.

– Ищет тротуар на месте аварии, но пока безуспешно, – деловито объяснил Жрес.

– В таком случае надо дождаться ответа из Прокуратуры, – поделилась своим мнением Ринама.

– Ты подожди, а я пока поживу у друга, – разделил её мнение Жрес.

Супруги разошлись на полдороге: Жрес отправился ночевать к Кичнелу, а Ринама заспешила к Авбюлке. «Не споткнитесь, Ваше Величество», – учтиво посоветовал приятный голос, когда законспирированная «королева» выходила из электрички. С трудом преодолев пошатнувшуюся лестницу, Ринама напоролась на трёх автомобильных монстров. «Как вам нравится новый эскорт, Ваше Величество?» – издевательски спросил мужественный голос. «Вы даже машины превратили в фашистов», – немедленно отпарировала Ринама. «Ты сама этого хотела», – напомнил невинный девичий голос. Переключившись с виртуального эскорта на механизированный, аппаратурная жертва смело взглянула в страшные фары. Три красных чудовища, выпялив на Ринаму ослепительные зенки, пристроились за её спиной. «Вы можете идти, Ваше Величество», – хором произнёс виртуальный эскорт. В сопровождении двух эскортов Ринама кое-как доковыляла до дома. «Как наши дела, доченька?» – заботливо спросила Генивея. Ринама открыла рот для подробного ответа, но внезапно вспомнила о двух эскортах и ограничилась короткой фразой.

Сжав зубы и стиснув кулаки, неразговорчивая женщина усиленно занялась воспитанием Авбюлки. «Мама, кто такой Шаль Азнавул?» – спросила любознательная крошка. Ринама разжала зубы и вспомнила всё, что знала о цинафрийском шансонье. «В восемь часов включите пятый канал, Ваше Величество», – попросил виртуальный подданный. В борьбе с ознобом и сердцебиением Ринама дождалась назначенного часа. Пятый канал транслировал из Цинафри передачу о Шарле Азнавуре. Чётко и методично цинафрийский диктор опровергал ринамину точку зрения на творчество знаменитого певца. «Ясно», – выдавила из себя Ринама и, закусив губы, стала ждать ответа, как соловей лета.

Однако ответ из Прокуратуры опередила повестка из Одлисковска. Её принёс строгий участковый юноша. «Жреса нет дома, и где он находится, я не знаю», – решительно сказала Ринама. «Вы понимаете, что ваше поведение чревато последствиями?» – пригрозил юный участковый. «А что вы можете нам сделать? – с вызовом спросила Ринама. – Мой муж проходит по делу свидетелем». «Вы в этом уверены?» – скривил губы человеческий робот и на следующий день принёс телеграмму из Одлисковска. Развернув послание, Ринама узнала, что Жрес обвиняется по статье 264 УК ВР. «Вы не имеете права!» – закричала разъярённая женщина и выгнала участкового из дома. Милицейский стукач оказался не из обидчивых и приходил ещё три раза. За эти разы он принёс две повестки и одно уведомление о том, что Жрес находится в розыске и в случае поимки будет отправлен по этапу. Потом участкового сменил почтальон, который принёс ответ из Генпрокуратуры. Генпрокуратура предписывала Жресу немедленно отправиться в Одлисковск для участия в судебном процессе. Жрес выехал на Северный Казкав вместе с Ринамой, Таньятой и виртуальными психтеррористами.

36

«Когда вы начнёте свой психтеррор?» – полюбопытствовала Ринама, с удивлением прислушиваясь к виртуальному молчанию. «Что вы такое говорите, моя прелесть? – изумился соблазнительный голос. – Разве не вы просили о помощи? Мы немножко поможем вам, а вы немножко поможете нам». «Что вы имеете в виду?» – недоверчиво насторожилась Ринама. «Успехи Постпеределки, собака, – пропел хорошо поставленный тенор. – И ты их как следует озвучишь». «На Северном Казкаве много успехов», – напомнил северо-казкавский патриот. «Нас интересует правда и одна только правда», – одёрнул патриота приятный мужской голос. «Байернаджаз, конечно, многого добился, – назидательно произнёс каубский земляк. – Но в ксегенском государстве было намного лучше». «Где ваши успехи, господа? – ударилось в панику неподражаемое сопрано. – Я нигде не вижу успехов». «Напрасно вы так, гражданка, – обиделся за державу задушевный ратисский говор. – Мы, например, берём пример с примерной Совкмы, а она – образец для всего государства». «Давай, тётка, начинай работу, – прикрикнула невинная девушка. – А то быстро засадим твоего мужика». «Я не позволю себя шантажировать», – твёрдо заявила упорная жертва. «Правильно, женщина, ничего не показывайте этим подонкам, – поддержала Ринаму незнакомая виртуальная толпа. – До чего довели страну, негодяи». На самом деле загнанная в угол женщина не собиралась ничего никому показывать и вообще слабо себе представляла, до чего довела страну ицленьская банда. Из угла плохо просматривалась и прослушивалась реальная жизнь, которая, впрочем, интересовала Ринаму постольку поскольку. Время от времени она спрашивала у Жреса: «Как там, на воле?» «Воруют», – коротко отвечал супруг. Ринама, хорошо осведомлённая о наклонностях демократов, ожидала услышать нечто подобное, но не представляла размаха преступности.

Между тем ицленьская банда дореформировалась до беспредела. Как всегда, демократы пошли на поводу у популизма. Удовлетворяя чаяния изголодавшегося народа, они переполнили магазины заграничной амброзией. За каждый кусок низкокачественной импортной колбасы страна расплачивалась своей самобытностью и независимостью. Деньги давал Международный банк – и он же, естественно, заказывал музыку. Водяная республика лепила себя с заграницы. Она училась жить, как заграница; выворачивалась наизнанку, чтобы понравиться загранице; продавалась загранице, как продажная девка. Кроме ядовитой и просто плохой колбасы, в магазинах продавалась хорошая и очень хорошая колбаса – для богатых и очень богатых людей. Очень хорошую колбасу ели родственники Ицленя и его ближайшее окружение. Просто хорошую колбасу ели нововодяные богатеи. Самые богатые люди страны стали самыми богатыми людьми мира, потому что они присвоили себе богатства бывшей супердержавы. Нововодяным богачам вход в высшее бандитское общество был заказан, и они создали своё собственное – общество полубанды. Это была ярко выраженная демократическая формация, открытая для всех толстосумов. Места в ней свободно продавались за большие деньги, которые можно было украсть или выиграть в рулетку. Кроме того, в стране разрасталось ещё одно общество – звёздное, во главе с неувядаемой Лалой Агёчвупой. Звёздное общество состояло из культурных и малокультурных звёзд разной величины. Звёзды зарабатывали большие деньги звёздным трудом и наглядным примером демонстрировали успехи нововодяных реформ. Над всеми обществами возвышался нововодяной царь Ицлень, который царствовал, но не правил. Страна становилась всё более неуправляемой, капитализм всё более диким, а власть – всё более коррумпированной. Как гласит мудрая водяная пословица, «рыба гниёт с головы». Злокачественная опухоль власти разрасталась по всей стране. Очнувшись от длительного запоя, Ицлень с большим напрягом сообразил, что вместе со своим троном завис в безвоздушном пространстве. Произнеся над пьяным телом последнее «прости», банда свистнула то, что попалось под руку: воздух около царского трона и корону с царского чела. Бросив мощи благодетеля на произвол судьбы, демократическое окружение спустилось на грешную землю, чтобы на ворованные деньги вволю поразвлечься среди путан, артистов и киллеров. И только принцесса Яньтата продолжала вращаться в заоблачных высотах в надежде на аплодисменты и займы Международного банка.

Но, вопреки всем прогнозам, демократический монарх, он же коммунистический перерожденец, вновь возродился к жизни. Сунув нос в чёрную дыру, в которую провалилась страна, Ицлень бросил клич, на который сбежались патриотические спецслужбы. Собрав в горсточку остатки мозгов, они разработали грандиозный план с привлечением спецслужб Акимеры, Певоры, Яизы, а также с участием «борвёгачной собачки» Ринамы Волокосы.

Из-за болезни судьи суд был отложен на неопределённый срок, так что у Жреса было достаточно времени, чтобы подготовиться к судебному заседанию, а у Ринамы – чтобы показать миру успехи Одлисковска. Многозначительно пожелав «всего доброго», Таньята увела Жреса для репетиции свидетельских показаний. А Ринама, закрыв рот на замок, негостеприимно принимала многочисленных стукачей. Стукачи, не избалованные куртуазным обхождением, не проявляли ни тени смущения и использовали ситуацию на все сто процентов. «Северо-казкавское чудо» содрогалось от их пламенных речей, обращённых к молчаливой Ринаме и разговорчивому телевизору. Впрочем, Ринама молчала недолго. Могучая аппаратурная сила смахнула замок с упрямо зажатого женского рта и развязала онемевший женский язык. С трудом поспевая мыслями за речью, Ринама решила последовать примеру стукачей и использовать гласность на полную катушку. Перед «голубым экраном» телестукача она клеймила позором ицленьскую банду – вдохновенно, красноречиво и убедительно. Телевизор подмигивал витии голубым глазом и желал «всего доброго» и «крепкого здоровья». Стукачи, съехавшиеся в Одлисковск со всех уголков Водяной республики и из бывших республик ксегенского государства, на обличения Ринамы реагировали по-разному. Одни одобрительно поддакивали и жаловались на безработицу и нищету, другие яростно спорили и потрясали в воздухе импортной колбасой. «Что же ты делаешь, собака?» – не выдержал озлобленный тенор. «Правду и одну только правду», – провозгласил мужественный голос. «В девять часов все смотрим программу „Темпус“», – объявило неподражаемое сопрано.

В девять часов вечера около телепузика собралась уникальная коллекция стукачей. Сексопильный диктор обаятельно сообщил стукачам о замене премьер-министра Белолицего на премьер-министра Тишайшего. «Что ты на это скажешь?» – спросила отставшая от жизни Ринама. «Ицлень осуществил свою мечту, – пояснил политически подкованный Жрес. – В демократической клоаке Белолицый – первый ворюга. Он переворовал даже монаршую семью, скомпрометировал страну на весь мир, а, главное, вышел из-под контроля Ицленя».

Через два дня после назначения Тишайшего состоялся суд над Жресом, который приговорил его к четырём годам лишения свободы. Попытки адвоката обжаловать судебное решение не дали никаких результатов, и, потратив на заключённого мужа оставшиеся деньги, Ринама в срочном порядке выехала в Ратис.

«Не унывайте, моя прелесть, – утешил убогую женщину соблазнительный голос. – На свете так много неотразимых мужчин!» «А я и не унываю. Пусть ицленьская банда унывает», – расхохоталась Ринама в виртуальное лицо предстоящей опасности. «Молодец женщина! – восхитился задушевный говор. – Мы, ратисские жители, вам обязательно поможем». «Всевышний тебя наказал, землячка, – в сердцах попенял байернаджазский стукач. – Почему не сказала про каубские достижения?» «Крепитесь и не забывайте про амнистию», – поддержал Ринаму приятный мужской голос. «Ты что, лучше всех, собака? – взвыл хорошо поставленный тенор. – Такая же собака, как и все мы». «А ты доигралась, тётка», – подытожила невинная девушка, после чего в ринаминой голове установился кромешный ад.

В состоянии непрекращающегося ада Ринама прибыла в Ратис в сопровождении виртуальных знакомцев и безвестных разнокалиберных стукачей. Дома её встретили три автомобильных монстра, Генивея, Авбюлка, родители Жреса и хлебосольные ветераны. С помощью родственников и друзей Ринама зажила развесёлой жизнью – на грани человеческих возможностей. Это было хуже ада, но гордая женщина не показывала виду. В течение двух лет до возвращения Жреса – каждый час, каждую минуту, каждую секунду – она жила в экстремальных условиях. Стало ещё тяжелей, когда Тишайший ко всему прочему тихой сапой прибавил дефолт. Цены резко подскочили вверх, наступили перебои с зарплатами и пенсиями. Разложившаяся власть начала смердить, и чем дальше – тем больше. Страна, пропитавшаяся трупным запахом власти, загнивала и разваливалась. Вонючий процесс разложения происходил в ринаминой голове, куда опупевшая власть пролезла посредством аппаратуры. Бесстрашная женщина выживала и боролась в нечеловеческих мучениях. Она жила, как в парилке и в фильме ужасов – одновременно. С застывшей улыбкой акимерзкой кинозвезды Ринама каждую секунду была готова к смерти. Уголовно-политические бандиты, на полную мощь используя пыточную аппаратуру, неделями не давали ей спать. Они душили жертву на расстоянии, и Ринама рисковала задохнуться в поликлинике или на концерте. Ослепительная ринамина улыбка доводила палачей до белого каления, и они наращивали аппаратурную мощь, чтобы стереть её с осунувшегося женского лица. Преступная банда устроила в многострадальной голове отвратительный шабаш, и Ринама постоянно теряла нить разговора и лишалась дара речи. Почуяв запах крови, обезумевшее зверьё, приняв человеческий облик, бросалось на женщину в безлюдных местах и наезжало на неё в импортных автомобилях. Не в силах затоптать Ринаму, подонки толкали в грязь Генивею и избивали Авбюлку. Измученная пытками, бессонницей и постоянным недоеданием героическая женщина, на грани жизни и смерти, продолжала жить показушно весело и бороться за освобождение Жреса. Она воспитывала, учила, развлекала Авбюлку, участвовала в общественной жизни Генивеи, использовала глобальную гласность и политическую конъюнктуру. Замазав крем-пудрой шрамы, которыми разукрасили женское лицо аппаратурные садисты, Ринама повезла дочку на отдых к Миаду, но и там уголовно-политическая банда не оставила их в покое. Аппаратурные изверги провоцировали ежедневные скандалы и склоки, и в конце концов им удалось рассорить брата с сестрой. Не снимая с лица ослепительной улыбки, Ринама спешно вернулась домой и, наперекор судьбе, по-прежнему пела, боролась и танцевала.

Весёлая и упрямая женщина, на которую смотрели спецслужбы всего мира, никак не устраивала аппаратурную свору. В толпе стукачей, которые плотным кольцом окружили Ринаму, только демократические реформаторы были заинтересованы в демонстрации хорошей жизни. Они помогали «собачке» показывать успехи и достижения и пытали за то, что она отказывалась «лаять» по-демократически. Реформаторам противостояли остальные стукачи, которые истязали беззащитную женщину, чтобы все видели, какая в стране тяжёлая жизнь. Стукачи из нищенских районов трудились ради повышения зарплат и пенсий; БКГ-шные патриоты настаивали на решительных действиях против ицленьской семьи и еччнейских бандитов; одлисковские филёры спасали честь мундира и всего северо-казкавского региона; оппозиционеры разоблачали гнусность демократической власти – и, наконец, потерявшим человеческий облик холуям была просто невыносима необыкновенная женщина, не скрывавшая своё человеческое превосходство.

37

Поскольку упрямая женщина никак не хотела впадать в тоску, уголовно-политической банде пришлось выгнать её с работы. Решив, что Ринама доведена до нужной кондиции, свора стукачей надумала использовать её по-новому. Для пользы дела рационализаторы обзавелись дополнительными – ратисскими – стукачами, которые особенно хорошо вербовались в торговой среде. Как только Ринама входила в магазин, все продавцы в один голос начинали жаловаться на цены. Потратив скудные деньги, неунывающая женщина сломя голову неслась домой – но и там ей не было покоя. Она шарахалась от озверелого холодильника и обходила стороной Генивею, чтобы не броситься на неё с ножом. «Включите телевизор, моя прелесть, – советовал соблазнительный голос. – Мы там снимем аппаратурное воздействие. И цените нашу доброту». Избегая разговоров о ценах, Ринама включала пятый канал и слушала новости. Не успевал журналист назвать имя нового премьер-министра, как Ицлень назначал следующего.

Среди политической чехарды аппаратурные патриоты вспомнили о государственных способностях Ринамы; они решили разыграть карту «Нювогаз – Ляйвиксни против Ицленя» с участием «борвёгачной собачки». Политики, разумеется, не отказались, и Ринаме пришлось упорно отбиваться от грубых посягательств политически озабоченных мужчин. «Плох тот политик, который не мечтает стать президентом», – резюмировала честная женщина и выключила телевизор.

«Радуйся, собака, мы закончили», – устало сообщил охрипший тенор. «У вас есть вопросы, моя прелесть?» – поинтересовался любезный соблазнитель. «Скажите, мерзавцы, почему радиодикторы желают мне „всего доброго“?» «Они такие же собачки, как ты», – отрапортовал невинный девичий голос. «Мы тут ни при чём, мадам», – вздохнуло неподражаемое сопрано. «Понятия не имею, откуда взялись эти грязные стукачи», – разволновался настоящий мужчина. «Мы – спецслужбы, а это мафия набежала», – растолковал задушевный говор. «Значит, вы меня больше не будете убивать?» – уточнила измотанная Ринама. «Не будем, не будем», – клятвенно заверила виртуальная банда и укатила на кроваво-красных «Москвичах».

Освобождённая женщина вдохнула полной грудью и отправилась в Юридическую консультацию. Пожелав адвокату «всего доброго», она с его помощью написала прошение об амнистии.

– Я думаю, он попадёт под амнистию, – уверенно предположил адвокат.

– Но этого недостаточно, я хочу наказать виновных, – с горячностью воскликнула Ринама.

– Тогда можете рассчитывать на меня, – уважительно сказал стукач. – Не забудьте: моя фамилия Бадзю.

«Угомонись, собака», – потребовала виртуальная мафия. «Преступники должны сидеть в тюрьме», – заупрямилась неугомонная героиня. «Твоя тюрьма – твой дом», – хором напомнили мафиози.

В полубреду Ринама переступила порог «нечистой» квартиры. «Как ты себя чувствуешь, Бадзюшка?» – вежливо поинтересовались преступники. «Плохо», – откровенно призналась Ринама. «Сейчас будет ещё хуже», – предупредили аппаратурные садисты. В то же мгновение Ринама задёргалась, как от электрического шока; одной рукой она схватилась за голову, в которой орал радиоприёмник, а другой пыталась удержать непослушное тело, которое ей больше не принадлежало. «Дыши, Бадзюшка», – загоготали мафиози, сжимая женское горло аппаратурными тисками. «Я больше не могу, я больше не могу», – надрывалась в ринаминой голове Лала Агёчвупа.

Аппаратурная жертва держалась десять часов. Рано утром она свалилась на пол и стала кататься из угла в угол. «Я больше не могу», – вторила Ринама звёздной певице. Она хотела провалиться сквозь землю, но под ней были три этажа. «Я больше не могу!» – завыла Ринама на весь Ратис. «Наконец-то», – удовлетворённо прошипела невинная девушка. «Ты разве не ушла?!» – с надеждой закричала Ринама. «Вот навязалась на мою голову. Ты же без меня подохнешь, собака». «Я сейчас умру. Сделай что-нибудь», – прохрипела изничтоженная женщина. «А ты заслужи, – служи, тётка, служи. Попроси меня как следует». «Я тебя умоляю», – заплакала умирающая жертва. «Давно пора, – сжалилась невинная девушка. – Включай, тётка, телевизор. Там снимем».

Ринама по-пластунски доползла до благодетеля и включила пятый канал. Через полчаса голова её просветлела, а тело стало спокойным и послушным. До позднего вечера Ринама пластом пролежала на софе, уставясь в спасительный экран. Волей-неволей она приобщилась к политической жизни страны.

В Водяной республике политика агонизировала вместе со страной. По существу, президент управлял только премьер-министрами, которых менял, как перчатки. В обстановке разгула преступности Ицлень привлёк к политике силовые структуры, но милиционеры не знали, как управлять страной. Нововодяной республикой – в своих корыстных интересах – управляли нововодяные миллиардеры, которых политический крестник Ицленя – идейный демократ Мецвон – назвал по-импортному «олигархами». Олигархи кинули президентскую развалюху и ударились в самостийный разгул. Они подчинили себе всё и вся, за исключением ицленьских премьер-министров. Премьер-министры – по очереди – пытались спасти страну и авторитет президента. Они присваивали Ицленю демократические заслуги Борвёгача, мазали чёрной краской всю водяную историю, чтобы мрачная Постпеределка не выпячивалась на общем историческом фоне. Президентский телеканал обливал грязью пьяную водяную нацию, которая во все времена мешала мудрым вождям наладить в стране достойную жизнь. Впрочем, от него не отставали другие телеканалы, принадлежавшие олигархам. Им тоже не нравился народ, у которого больше нечего было украсть; по понятным причинам они не жаловали ксегенское государство, которое разоблачали с помощью линтасских репрессий. В разоблачениях крамолы олигархи оказались святее Религиозного Папы и подняли руку на спившегося демократического Всевышнего.

Виноватый народ, впавший от шизофренических ксегенских славословий в экстремальную скромность и самокритичность, с ужасом взирал на вакханалию власти. Мощными усилиями бесстыжей ицленькой банды из него потихоньку стали улетучиваться элементарная порядочность и культурность, но врождённое чувство национального достоинства искоренить было очень трудно. Втоптанный в грязь водяной народ отряхнулся и зароптал. Народное недовольство мгновенно уловили популистские уши монарха, который, ублажая подданных, начал бряцать ржавым оружием и стращать Акимеру пугачом. Старательный и трудолюбивый премьер-министр Нутип, которого Ицлень извлёк из БКГ, разводил руками, глядя снизу вверх на большую загадку природы. Народ, не в силах разгадать президентскую загадку, начал поговаривать о чрезмерном властолюбии Ицленя. Опровергая досужие домыслы, демократический вождь срочно уполз в отставку, бросив тяжёлую страну на тщедушного Нутипа. Подстёгиваемый народом премьер-министр готовился спасать страну, а Ринама готовилась встречать супруга.

Чтобы спасти страну, Нутипу нужно было стать президентом. В этом ему мощно помог всемогущий олигарх с красивой фамилией Осинкин. У олигарха был собственный телевизионный канал и своя печатная империя. Многомиллионная кампания в поддержку Нутипа не оставляла ни одного шанса другим кандидатам. В числе прочих претендентов отпал мэр Совкмы Вокжул. Вокжула к власти привёл демократический теоретик Вопоп. Мэр быстро освоил свои мэрзкие обязанности и завоевал авторитет гибкой и рациональной политикой. Вместе с авторитетом увеличивался его общественный вес и возрастало влияние на нововодяное общество. Подобно другим демократическим лидерам, Вокжул обзавёлся собственными соревнованиями и премиями и стал благодетельствовать народу не хуже коммунистического ксегена. Однако от демократических кухарок мэр отличался знанием политической кухни. По мере того, как президент разлагался, мэр всё более укреплял свои позиции. Он испортил отношения с политическим трупом, во имя спасения страны поднялся до политических высот и принял участие в президентской гонке. Вынужденный уступить миллиардеру Осинкину, Вокжул, вместе с другими аутсайдерами, занял выжидательную позицию.

38

Таким образом Нутип без потерь пришёл к власти, а Ринама – с большими потерями – дождалась Жреса.

Днём супруги миловались в гордом одиночестве, а ночью к ним присоединилась виртуальная девушка. «Радуйся, тётка, – заявила любительница виртуального секса. – А теперь в благодарность покажи, чего мы добились в постели». «Зачем?» – изумилась Ринама, отрываясь от возбуждённого мужа. «Как – зачем? А куда мы денем заграницу? Её так просто за пояс не заткнёшь». Ринама бросилась на мужа, а невинная девушка подбадривала влюблённых возгласами: «Вот это да! Прямо Акимера какая-то!»

С заграницей действительно надо было что-то делать, и Нутип круто взял быка за рога. Верный демократической традиции, он пополз за границу, не стесняясь в средствах. В пути он использовал всё, что попадалось под руку, в том числе – Ринаму Волокосу. Общаясь с лунной цивилизацией, изобретательный президент ловко оперировал подслушанным ринаминым мнением, выдавая его за своё собственное. Нутип не боялся прослыть плагиатором; он только вёл тонкую игру, в которую были втянуты спецслужбы полумесяца. Они назначили Ринаму «образцом для подражания» и стали усиленно на неё равняться.

Строго говоря, Ринама сама была в этом виновата. В борьбе за мировой авторитет она нечаянно перегнула палку. Чтобы успешно использовать спецслужбы против мафии, умная женщина сообразила втереться в доверие к мировому сообществу. В прямом эфире она блистала красноречием, поражала эрудицией и сражала наповал железной логикой. Лунные спецслужбы стали заложницами своей собственной игры. Яизаты слушали «борвёгачную собачку» потому, что её могли подслушивать певорийцы; а певорийцы ловили каждое ринамино слов из-за страха перед Акимерой. Ринама упивалась викторией, но её триумф оказался недолговечным. После того, как футбольная фанатка предсказала исход мирового первенства, восхищённые спецслужбы придумали использовать «собачку» в качестве «образца для подражания». Поскольку спецслужбы с Ринамой не считались, а только использовали, оскорблённая женщина замкнулась в себе и углубилась в повседневную текучку. С возвращением мужа жизнь начала налаживаться. Жрес зарабатывал мелким бизнесом, денег вполне хватало на сносное существование, но на адвоката народные мстители пока не тянули. Основная жизненная нагрузка легла на надёжные мужские плечи, и Ринама гораздо реже испытывала тяготы жизни, в том числе – аппаратурные. Зато разыгравшаяся мафия втянула в изуверскую игру чуть ли не весь Ратис. Мужчины и женщины, старики и дети передвигались по городу, как пешки по шахматной доске, – волею аппаратурных игроков.

Садисты сводили и разводили людей – в соответствии с правилами своей садистской игры. Они сталкивали человеческие пешки в разных ситуациях, разыгрывая «хитроумные» партии.

Спасаясь от мафии, Ринама отсиживалась на телевидении, где её донимала политика. Поздним вечером Генивея разыскала дочь на пятом телеканале, чтобы вручить ей письмо из Кауба. После пятнадцати молчаливых лет неожиданно объявилась школьная подруга Ария. Она писала о своей жизни, о муже, о дочерях, но больше всего – о байернаджазцах. Ария последними словами ругала лиц казкавской национальности, что ей было совершенно несвойственно. «Наверное, для этого есть серьёзная причина», – предположила Генивея. «Наверное, – как эхо, откликнулась Ринама. – Психотронное оружие – серьёзнее не бывает. Нутип повёл борьбу с еччнейскими террористами, а народ использует, как собачье пушечное мясо».

Еччнейских террористов президент возненавидел, когда работал в БКГ. Для сильных чувств были все основания: бандиты установили в Еччне средневековую власть с палачами, рабами и заложниками. Сердце Нутипа обливалось кровью от негодования и ярости, но еччнейский вопрос находился в ведении бездарного Осинкина, а пересилить его было не под силу ни БКГ, ни премьер-министру. Став президентом, Нутип начал сдавать бывших соратников и благодетелей. С Ицленем у него не очень получалось. Оскорблённый в своих лучших чувствах благодетель обратился за помощью к акимерзким друзьям, которые наслали на зарвавшегося Нутипа дружественного даканского президента. Неопытный реформатор тут же осознал свои ошибки и набросился на Осинкина и Вокжула. Возмущённый Осинкин засопротивлялся изо всех сил – и угодил за границу. Вокжул предусмотрительно уступил – и очутился в президентской команде. Подмяв под себя олигархов и разбросав по местам главных оппонентов, Нутип круто взялся за Еччню – и погряз в ней надолго, так как она оказалась втянутой в международный терроризм. Налаживание международных связей из демократического лизоблюдства превратилось в жизненно важную потребность. Но могучая Акимера всячески препятствовала Нутипу, пока сама не попала в щекотливое положение. Чудовищный теракт потряс супердержаву, а вслед за ней – весь лунный мир.

Потрясённая до глубины души Ринама прислушивалась к сексапильной журналистке, которая рассказывала об ужасах терроризма.

– Нутип атакует террористов и налаживает отношения с Акимерой, – проницательно заметил Жрес.

– Скажи лучше: борется с лицами казкавской национальности, – поправила мужа Ринама. – Когда он укреплял государственную власть, его стукачи соревновались с частными стукачами. Я присвоила победу нутипской команде.

– А при чём здесь ты? – не понял Жрес.

– Они назначили меня источником информации и общественным мнением.

– Какой бред, – нахмурился Жрес. – Выкинь из головы эту шваль.

– Я бы выкинула, – пожаловалась Ринама. – Только она оттуда не уходит.

– Знаешь что, – предложил Жрес, – давай махнём на вечер Ивленепа. Самый модный современный автор.

– Не перевариваю современную меркантильную литературу, – поморщилась Ринама. – Лучше послушаем концерт канареек.

«Правильно, тётка, – одобрила невинная девушка. – Литература и искусство укрепляют дружбу народов». «Что-то стукачи опять задумали», – предположила Ринама, и она, как всегда, не ошиблась.

Вернувшись из Тушино, ясновидящая включила пятый канал и увидела передачу о положении писателей и канареек в Водяной республике и в Певоре.

– Что там у Нутипа с Певорой? – поинтересовалась Ринама.

– Налаживает культурные связи, – пояснил Жрес.

– Посмотрим, как налаживает, – сказала любознательная женщина и надолго устроилась около телевизора.

– Ты бы отдохнула, Зайчишка, – ласково посоветовал Жрес.

– Я как раз этим и занимаюсь, – успокоила мужа Ринама. – Здесь невинная девушка снимает аппаратурное воздействие.

– Какая девушка? Что она снимает? – ничегошеньки не понял Жрес.

– Это долго рассказывать, – уклонилась от ответа Ринама. – Без тебя тут много чего произошло.

Через два часа выяснилось, что спецслужбы не отказались от мысли использовать Ринаму для укрепления международных связей. Певорейцы лезли из кожи вон, чтобы понравиться «образцу для подражания». Они старались для Объединённой Цивилизации и использовали все подручные средства. Объединённая Цивилизация нуждалась в новых членах и очень заботилась о своём капиталистическом имидже. Она выступала в роли победительницы социализма и демонстрировала преимущества певорейского капитализма. Водяная республика привычно подражала загранице и выискивала точки соприкосновения, выгодные для обеих сторон. И та, и другая ругали ксегенское государство, которое победили совместными действиями. И та, и другая усиленно замалчивали тот факт, что развал супердержавы вызвал взрывоопасный разброд планетарного масштаба. Равняясь на Ринаму Волокосу, Певора и Водяная республика дружно превозносили великую певро-водяную культуру и безоговорочно осуждали современную меркантильную литературу.

Стремясь исправить положение дел, пятый канал объявил всенародный литературный конкурс. Ринама, которая с восьми лет писала стихи, решила принять в нём участие. Она позвонила на телевидение, чтобы узнать условия конкурса. Мужественный голос ответил на все ринамины вопросы и вызвал поэтессу на собеседование. Под сильнейшим аппаратурным воздействием Ринама приехала на Шаболовку и получила приглашение на работу и контактный телефон. По этому телефону безработная женщина звонила два месяца и слушала «ждите ответа» в мужественном исполнении. На третьем месяце Ринама, не дождавшись ответа, выплюнула в трубку своё крайнее возмущение. «Нам не нужны хулиганки», – отпарировал мужественный голос. Разъярённая женщина с кулаками набросилась на телевизор и стала искать, куда бы ей ввязаться. Она выбрала – ни больше, ни меньше – киаро-акимерзкий конфликт. Конфликт грозил перерасти в войну, но мешала Международная Организация. Она не желала предоставить Акимере повод для войны в виде разработки ядерного оружия. Международная Организация не скрывала сомнений от своих народов, которые, проявив невиданное благородство, встали стеной на защиту барайской деспотии.

Между тем Акимера наращивала военное присутствие на границе с Киаром. Противостояние усиливалось с каждым часом, рискуя опрокинуть всю планету. Послушав Ринаму, Международная Организация закрыла глаза на войну, а потом сдерживала свои разгорячённые народы, бросившиеся спасать Киар.

***

Но об этом никто не знает, кроме Ринамы, спецслужб, политиков, мафии и меня. Я – доверенное лицо Борвёгача, но Ринаме это неизвестно. Вообще во Вселенной слишком много тайн. Теперь на несколько тайн стало меньше – и это хорошо. Я давно собиралась открыться Ринаме, но передумала после киаро-акимерзкой войны. Ринама стала хуже относиться к Борвёгачу, потому что он выступил против неё. Нутип не хотел этой войны, и Борвёгач его поддержал. А Ринама поддержала Акимеру и спасла мир, потому что «промедление было смерти подобно». Ринама любит цитировать Нилена и очень переживает за водяных, которые предали своих революционных отцов. Я это хорошо знаю, потому что каждую субботу она приходит ко мне, чтобы раскрыть истерзанную душу. У нас с Ринамой много общего. Я тоже ненавижу поддельных демократов и считаю, что пришло время демократов настоящих. Но в последнее время мы мало говорим о политике, потому что Ринаме невмоготу политическая грязь. Она старается поменьше включать телевизор, чтобы её поменьше использовали. Она говорит, что цивилизация без неё осознала необходимость сплочения против варварства. Мы обсуждаем с Ринамой очень простые вещи, которые не в силах понять только безмозглые властелины мира.

Присоединяйтесь к нам, дорогие лунатики. Вместе мы разберёмся во всех мировых проблемах. Вы знаете, что такое «психотронная война»? Теперь уже знаете. Необъявленная война идёт по планете, и её необходимо остановить. Мы с Ринамой много говорим на эту тему, но у нас связаны руки, потому что власть боится обнародовать правду. Мы – не собачки, мы – люди. Мы не позволим превратить себя в животных. На Луне так много замечательных людей! Одна из самых замечательных – Ринама Волокоса. Она одна борется с аппаратурными фашистами. Неужели мы ей не поможем? Неужели мы поддадимся страху? Они уже добрались до меня. Но, глядя на Ринаму, я их меньше боюсь. У нас пока нет достаточно денег, чтобы нанять адвоката. Не рассчитывайте на политиков: они их сами боятся и тоже используют аппаратуру. Я ушла от Борвёгача к Ринаме, потому что она – смелее. Меня поддерживает её смелость. Сейчас я допишу и пойду спать. Мне очень страшно закрывать глаза, так как во сне я не могу противостоять аппаратуре. Каждый вечер мы на всякий случай прощаемся с Ринамой, и это наш маленький секрет. Его не знает даже Жрес, а вы теперь знаете.

Мамочки мои! Неужели они нас одолеют?..

Content

Соколова Марина Дмитриевна Ринама Волокоса, или История Государства Лимонного

Марина Соколова Ринама Волокоса, или История Государства Лимонного

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38