Генри Лайон Олди

ШМАГИЯ

Найдешь и у пророка слово,

Но слово лучше у немого,

И ярче краска у слепца,

Когда отыскан угол зренья

И ты при вспышке озаренья

Собой угадан до конца.

Арсений Тарковский

Чашка, из которой нельзя пить. Меч, которым нельзя рубить. Книга, написанная на незнакомом языке; музыка, слышимая только самому музыканту. Бессмыслица? Да, конечно. Но чем старше я становлюсь, тем чаще видится мне в снах эта чашка, этот меч и эта книга. А вы, глупцы, просите, чтобы я рушил горы и обращал реки вспять! Не надо, дайте мне состариться в радости…

Из тайных записей Нихона Седовласца

PROLOGUS

Лес упорно играл с женщинами в «путанку». Выберись Ядвига по ягоды одна — в жизни б не нашла знакомой поляны, окруженной зарослями ежевельника. Под ноги то и дело подворачивались окольные тропки-тропиночки, норовили увести в буреломы, закружить, заморочить.

Чащин Дедко балует?

Вроде не должен. Еще на опушке Мэлис все нужные слова прошептала, лоб трилистником осенила, а на тропу отваром яснопутицы хлюпнула. Видать, чуяла подвох: обычно в Филькин Бор ходили запросто, без опаски, а нынче и ведьмовские штучки беде не указ. Больше часа блуждали по хоженым-топтаным местам, прежде чем встала пред бабами горелая сосна-указуха. Черная, как вдова на похоронах, сосна скорбно тыкала сухой рукой-ветвью в нужную сторону.

Ядвига вздохнула с облегчением: шабаш, мол, добрались. Рот открыла, Чащина Дедку поблагодарить, да наткнулась на взгляд подруги: крючковатый, страшный. Не змеиный даже — скорпионий.

Осеклась, потупилась.

Казалось бы: ну что в ней особенного, в крошке Мэлис? Хоть и ведьма, а своя, тутошняя, с малых лет у людей на виду. Не заезжая чароплетка, к которой и подойти-то боязно. Баба как баба, еще и моложе самой Ядвиги. Мужики по сей день вослед пялятся. Иные шалят, пристают. Только зря: зыркнет, бывало, Мэлис, к земле кобеля приморозит. Бежать охота, все равно куда, лишь бы подальше, а ноги плетьми волочатся…

Может, домой повернуть? Гори он огнем, этот ежевельник!

Правда, ягода полезная, на всяк вкус. В отворот-зелье идет, варенье знатное получается. Когда юфть лиловая требуется, в красильном растворе без ежевеловых ягод — никак.

У мужа заказ на шесть кип. Вернешься с пустым лукошком, браниться станет. Или поколотит! Леон на руку скорый… Остаться? Уйти от греха подальше? Ну, побьет муж — в первый раз, что ли?!

Ядвига покосилась на спутницу, молча признавая за ведьмой старшинство. Пусть Мэлис годами не вышла командовать, последнее слово все равно за ней будет.

Слова она не дождалась. Мэлис явственно принюхалась, тряхнула головой, словно гоня мару — рыжие кудри расплескались по плечам, — и двинулась вперед. Куда указывала рука-ветка.

На Ядвигу не оглянулась: знала, что та не отстанет.

Под ногами пружинил, чуть слышно скрипя, упругий мох. Потел легкой слизью. Здесь всегда было сыро, даже в летний зной. Сыро, но не топко. Лишь теперь Ядвига заметила, какая вокруг стоит тишина. Ни птичьего щебета, ни зуденья комаров, ни шелеста листьев под ветром. Воздух застыл зябким дурманом, пугая грозой. Ведьма остановилась, ощупала ладонью пустоту перед собой. С усилием сделала шаг, другой. Ядвига заторопилась: потерять из виду подругу, остаться наедине с молчаливой чащей казалось ей сейчас самым страшным.

— …я знаю, ты можешь. Ты должна постараться. Очень постараться…

В какой— то миг женщине почудилось: ее обступила дымная мгла, где роились тени из печной сажи. Краски дня померкли, лес сделался пепельным, неживым. Ядвига в панике рванулась, двигаясь, будто в вязком киселе, сваренном из горсти «волчьего овса». Еле слышно тенькнула струна, обрываясь далеко, на самом краю слышимости. Мир стал прежним. Шипастые заросли ежевельника с гроздьями сизых ягод и плотными, покрытыми восковым налетом листьями оказались совсем рядом. Рука машинально потянулась к ягодам -и женщина беззвучно выругала себя, глупую.

Люди.

На поляне.

Чужие, не местные.

Она не могла толком разглядеть, чем занимались чужаки. В двух шагах за кустами притаилась Мэлис. Извернувшись, зло махнула рукой: нагнись, дурища! Увидят! И вновь припала к прорехе в кустарнике. Ядвига послушно согнулась в три погибели. Подсматривать было боязно: вдруг заметят?! Но страсть как хотелось хоть одним глазком… Изо всех сил стараясь не шуметь, женщина на четвереньках поползла вдоль колючей стены, вскоре обнаружив узкую щель. Осторожно, с замираньем сердца, выглянула.

— Сэпти, что там?

— Вижу, но скверно. Ага, вот… П-прах, сорвалось! Серп почти достал его…

— «Почти» нас не устраивает. Детка, ты поняла? Пробуем еще. Старайся. Очень старайся. Иначе я стану злым дядькой. Даже демоны Нижней Мамы боятся таких злых дядек…

— Я не умею! У меня не получается! Я могу наоборот…

— Ты плохая детка. Элм, объясни ей.

— Сейчас, Фарт. Объясню.

— Сто раз тебе говорил: не называй меня Фартом!…

Трое мужчин стояли по краям поляны, образуя искаженный треугольник. Внутри треугольника из земли торчали семь факелов: пять длинных и два коротких. «Факела-то зачем?! — удивилась Ядвига. — День ведь, солнце. И пламя странное: с червоточинкой…» Меж факелами дрожало стеклистое марево, будто над дорогой в жаркий полдень. А в мареве топталась девочка. Босая, белобрысая малышка. Совсем кроха, лет семи-восьми. С лицом у девочки творились чудные диковины. Плачет, бедняжка? Или марево черты искажает?!

Один из мужчин пошевелился. Колыхнулся серый плащ до пят; широкополая шляпа качнулась, скрыв лицо в тени. Точь-в-точь огромный гриб-нетопырник! Из-под плаща метнулись узкие руки, ухватили поводок-невидимку. Девочка захрипела, шатнулась, как от пощечины. Схватилась руками за горло. В ответ — взмах призрачного бича. Жертва извивалась змеей, будто в ее теле вовсе не было костей, пыталась закрыться от ударов.

Тщетно.

Ядвиге удалось подавить крик, лишь зажав себе рот ладонью.

— Не надо! Я буду пробовать!

— Уж постарайся, сделай милость. Давай!

Девочка обреченно смотрела в землю. Щуплая, в желтом платьице, трепетавшем на ветру, она походила на цыпленка в окружении стаи коршунов. Сердце Ядвиги разрывалось от жалости. Только чем тут поможешь? Ясно же: колдуны. Сунься — в жабу превратят. Мамка, помнится, в детстве стращала…

Женщина не выдержала: зажмурилась. А когда вновь открыла глаза, девочка медленно разводила руки в стороны. Взлететь хотела, что ли? Взгляд ее больше не упирался в землю. Жутковатые зеленые огоньки мерцали в глазах крохотного существа, которое вдруг показалось Ядвиге старше, много старше своих лет.

Или это был отсвет колдовских факелов?

Руки ребенка колыхнулись водорослями в реке, зажили собственной жизнью. Пальцы тянули, дергали, связывали, рвали, плели кружева. Движения до боли напоминали жесты колдуна в плаще, когда тот затягивал на шее жертвы петлю, взмахивал бичом. Неужели там, на другом конце нитей, кто-то тоже сейчас хрипит, корчится? Молит: «Не надо!» Шепчет: «Я буду пробовать?!»

Ядвигу прошиб ледяной пот. Бежать! Прочь от заклятого места! Пусть Леон бранится, пусть изобьет до полусмерти! Лишь бы не видеть, не слышать, не думать…

— Так, хорошо… давай, давай…

— Проклятье! Он почуял!

— Кто?

— Маг трона…

— Кисею! Быстро! Помогите мне!

— А она?

— Плевать! Главное…

Что было сейчас главным для колдунов-мучителей, узнать не довелось. Воздух налился аспидной чернотой, уши заложило. Ураганный порыв ветра задул и расшвырял в стороны факелы, кричащие птичьими голосами. Желток солнца сварился вкрутую. Навалилась душная, беззвездная ночь. Сквозь вой заблудшего бурана до Ядвиги долетел вопль Мэлис — ведьма отчаянно молола какую-то тарабарщину. Женщина еще успела увидеть, как победно, со взрослым злорадством усмехнулась девочка, делая шаг — нет! — гадюкой, тягучим студнем, жидкой смолой вытекая за рухнувший под ударом барьер…

В дальнем овраге, испуганный до колик, прятался Чащин Дедко.

Вылез он лишь к вечеру.

CAPUT I

«И прелесть трех невинных дев в тенетах мага углядев, шли рыцари окрест»[1]

Нет, не стоило есть на ночь моченых трепангов! Эта мысль неотступно преследовала Андреа Мускулюса все время, пока карета колдуна въезжала в Ятрицу. У злодейки-мысли имелась внушительная свита — например, раскаяние. Угрызения совести. Самоедство и самобичевание также были спутниками ее, вкупе с телесной немочью. И вся эта развеселая компания угнездилась в желудке, гласом вопиющего взывая к отдаленному рассудку: «Не остановил? Предался пороку?! Так ужо тебе!» Опытный чароплет, доверенное лицо самого Просперо Кольрауна, талантливый малефик, а в будущем — вполне возможно, что и личный лейб-малефактор короля Эдварда II, Мускулюс без особого труда справился бы с подлыми мятежниками. Взял бы за глотку куда быстрее, чем герцог Арнольд Крепыш подавил Бунт Пасквилянтов. Но полчища врагов казались неисчислимыми, подобно саранче на июльской гречихе, а силы требовалось беречь для другого.

Геенна снежная поглотила виртуоза-повара из «Пузатого фавна»! С укропом, с зернышками тмина, с рассолом, душистым и пряным, поданным отдельно в фарфоровой чашечке! Ах, на донце посудинки сладко ворковала чета фазанов… Или фазаны не воркуют, а курлычут? Впрочем, неважно. Колеса грохотали по булыжнику мостовой. От въездной таможни, где чернокожие рабы-ясновидцы отрешенно внимали эманациям багажа и кошельков гостей, карета свернула у Олень-Колодезя в квартал Казенных Мздоимцев. Вот площадь 3-го Эдиктария с памятником Конному Варвару. Дальше — трехэтажная, с башенками, обитель Веселых Братьев. Приплясывая на монастырской стене, ветер трепал штандарт с девизом ордена: «Скажи унынию „нет“!» Андреа сидел на козлах, ловко управляясь с вожжами. Да, низкое занятие для дипломированного колдуна. Но брать в поездку еще и кучера? Мужика ядреного и падкого на живое лакомство?! — недопустимый риск. Маясь брюхом, Мускулюс проклинал трепангов, чревоугодие, судьбу, а пуще всего доставалось троице лилльских девственниц, которые, собственно, и обретались в недрах кареты.

Девственницы из Лилля, что близ Дангопеи, — товар особый.

Редкостный.

Бац!

Это Тьяден Штерн, молодой гвардеец из выделенной Мускулюсу охраны, метнул очередное яйцо перепела. Расположась на крыше с корзиной заклятых яиц, купленных на ближайшей ферме и испорченных лично колдуном «на желчь-вертунец», юноша в оба глаза следил за ятричанами. Словно пастух за упрямыми, своевольными козлами.

Если, конечно, какому-то олуху взбредет в голову выпасать козлиное стадо!

Даже не видя лилльской троицы из-за стен кареты, усиленных стальными полосами — окошко наглухо забили доской при выезде из Лилля! — мужчины Ятрицы, юнцы, старики и зрелые дядьки, сладко вздрагивая, шли на запах. Неосознанно, бездумно, словно на поводке-невидимке. Многих, кого не успели осадить верные жены и подруги, все-таки сдерживал вид двух дюжих капралов с лупильными шестами пяти локтей в длину. Стоя на запятках, охрана умело вертела оружием, отчего карета скорее напоминала боевую колесницу. Завернув на полпути, жертвы страсти толпой брели вослед, мало-помалу отставая и оседая в переулках. Но когда у скобаря или зеленщика окончательно мутился взор и несчастный шел напролом, глупо моргая и жадно подрагивая ноздрями…

…тут наступал черед Тьядена. Умело выхватив яйцо, парень с лета расшибал его о голову вожделенца, мигом возвращая ятричанина в лоно добродетели. Дешево, значит, и сердито. Правда, были у этого метода побочные эффекты, с коими супруга бедолаги тщетно пыталась справиться неделю и больше. Увы, здесь Мускулюс ничего не мог поделать.

Порча есть порча.

К счастью, Тьяден не знал промаха. Иначе колдун задолго до ятричанской таможни разорился бы на яйцах, сильно обогатив сквалыжных и грубых фермеров-перепелятников.

Путь Андреа лежал на южную окраину города. Там располагалась дубильно-красильная мастерская Леонарда Швеллера. Редкий умелец, мастер Леонард прошел суровую школу у любимого родителя — бывший кожедер и кожемяка, папаша Бьорн предпочитал в воспитании детей знакомые методы и славился выделкой кожи для некрофолиантов и морбус-инкунабул, иначе «хворь-колыбелей». В сих мудрых книгах, тщательно отобранных знатоками, хранились наиболее смертоносные заклятия. Чтобы чары не разбегались в самоволку, грозя народу бедствиями, требовался надежный переплет. А лучше кожи девственниц, выделанной под белую юфть со смазью из березового дегтя и ворвани, ни один маг еще ничего не придумал. Разумеется, если не считать скреп-горгулий из сизой бронзы, изобретенных лично Нихоном Седовласцем. В итоге мастерские, подобные заведению Швеллеров, высоко ценились меж честными волшебниками.

Главное здесь было даже не закупка в Лилле девиц нужной породы.

Главное — довезти их до мастерской в целости, прежде чем начнется линька.

За свою жизнь, а ему в текущем листвянчике сравнялось тридцать два, Андреа Мускулюс пять раз посещал Ятрицу с ценным товаром. Трижды — в молодости вместе с Просперо Кольрауном, боевым магом трона, под надзором которого юный колдун постигал азы гармонии стихий и рунической ноометрии. Однажды — самостоятельно навестив мастерскую Швеллера и запомнив эту поездку надолго. Аж мороз по хребту: девственница сбежала, прячась в питомнике сторожевых единорогов, гвардеец сломал лодыжку, отбивая девицу у рогатых бестий… И наконец, семь лет назад — по велению наставника сопровождая нынешнего лейб-малефактора Серафима Нексуса.

Возраст знаменитого старца, видите ли, мешал осуществлять надзор за девственницами в должной степени.

Последнее крайне изумляло Андреа. «Сглазить на шкворень» мятежников, издали злоумышлявших на Реттийский престол, или отразить «алмазный венец», брошенный королю Эдварду ламиями Третейских судилищ, — это для немощного доходяги Серафима было пустяком, не заслуживающим внимания. За последний подвиг он даже удостоился «Вредителя Божьей Милостью» с розами и бантами. А личный присмотр за девицами…

Впрочем, мнительный Мускулюс опасался слишком много думать вслух о Серафиме Нексусе, чье место при попущении и доброжелательстве патриарха надеялся однажды занять. А посему, страдая жестокой изжогой, изгнал из головы опасную тему.

Бац!

Ну, это Тьяден. Мечет, умница.

Оба капрала с шестами и Тьяден с корзиной были заблаговременно сглажены колдуном. Верность присяге и воинский долг плюс двойное жалованье с премиальными обрекли героев на злоизвестный «ледяной дом» — ужас ловеласов королевства — сроком на семь сороковин. Пылкие вдовушки на всем долгом пути из Лилля в Ятрицу рыдали ночами в подушки, зная: близок локоть, да честь смолоду! Иначе Мускулюс ручался головой, что никаких новых переплетов Просперо Кольраун, будь он хоть трижды мэтр-секретарь ложи Бранных Магов, не дождется.

Утрата невинности лишала кожу красоток дивных свойств. Да и линька у них прекращалась до восьмидесяти шести лет. А кому нужна шкура дряхлой карги? Ослиный хоз в грубых пупырышках, и тот чаще идет на нужды переплетчиков…

Колдун с наслаждением сглазил бы и себя, во избежание и для пользы дела. Но «ледяной дом» обрекал на астрацию, глухоту к музыке сфер, что простительно для солдата, но для чароплета смерти подобно. Опять же порчу охраны требовалось регулярно поддерживать: «лед» грозил растаять до срока. От близости проклятых девиц на пороге линьки семь сороковин сокращались с ужасающей быстротой. Кусая губы, безнадежно сублимируя девятый вал страстей, Андреа утешался исключительно добродетельными сентенциями.

Сопротивление пороку есть благо, аскет терпел и нам велел, все зло от баб и так далее.

В прошлом — колдун широкого профиля, крайне огорчая учителя отсутствием личных пристрастий или особых, востребованных обществом талантов, шесть лет назад Мускулюс открыл в себе дар малефика. В результате некоего происшествия, о котором он вспоминать не любил, получив по лбу тяжелой глиняной кружкой, и не одной, а несколькими подряд, Андреа сподобился просветления. У него открылся третий, «дурной» глаз. Причем самого замечательного свойства: так называемый «вороний баньши», с правильным прикосом на печной камень, на дверную скобу. Любой маг-вредитель с радостью продался бы Нижней Маме на дюжину рождений, лишь бы в тринадцатый раз родиться с таким чудом. Для Мускулюса это было подарком судьбы. Когда беспутный бродяга валандается по свету, не сумев найти место в жизни, — здесь все понятно. Собаке — собачья жизнь. Но когда колдун с дипломом и амбициями годен лишь оставаться верным слугой учителя…

Короче, счастливый Просперо Кольраун мигом прошел с учеником академический спецкурс малефициума. Настоял на посещениях Зимних Ассамблей по мануальным наговорам; для практики даже пожертвовал часть личной маны в фонд Реттийского Универмага. Далее рекомендовал Андреа своему знакомцу по Клубу Равных, памятному Серафиму Нексусу, — и судьба колдуна решилась.

— Быть тебе моим преемником! — сказал добродушный Серафим.

Он довольно моргнул, когда Мускулюс в ответ не стал сплевывать через левое плечо, в знак доверия к лейб-малефактору. Двоим предыдущим «преемникам» старенький Нексус уже вырвал их грешные языки за хамское неуважение к его возрасту и званию.

А этот, Кольраунов птенчик…

Молодой, видать, да ранний.

* * *

— Доброго здоровья, мастер Андреа!

Вопреки ожиданиям, хозяин мастерской не вышел встречать дорогих гостей. И сыновей вперед не послал. В воротах топталась его дочь (младшая, вспомнил Мускулюс), улыбаясь радушно и слегка растерянно. Девушка была миловидная, но хроменькая, топтаться у нее получалось не очень.

Сверху, с крыши кареты, хихикнул пустосмех Тьяден. Впрочем, парень быстро вспомнил о «ледяном доме» — быстрей, чем хотелось бы! — и насупился. В его возрасте двойное жалованье лишь частично скрашивает иные, пусть временные неудобства.

— И вам цветущей прелести, моя госпожа!

— Ой, да что вы… — Щечки хромуши вспыхнули бутонами шиповника. — Зовите меня Цетинкой. Заезжайте во двор, мы для вас уже все приготовили!

Заезжать колдун не торопился.

— Как здоровье мастера Леонарда?

На самый верх забора выбрался кот: огромный, седой. Шерсть зверя стояла дыбом, хвост напоминал турристанскую щутиху, когда та распускается в небе дымным столбом. В янтарных глазах кота читалось презрение. Задрав лапу, он принялся вылизывать себя в укромных местах. Словно по уговору, из-за ног Цетинки сунулся наружу мелкий кобелек и залился пронзительным лаем. Кот вторил сверху басовитым урчанием

Окрас у кобелька был радужный, с изрядной прозеленью на хребте.

Это привело в восторг только гвардейцев: сам Мускулюс давно знал, что в Красильной слободе случается всякое. Птицу здесь не держат — куры дохнут от запора, утки часами плавают в дубильных чанах, отчего в пищу непригодны, даже фаршированные яблоками и розмарином. Гуси без головы бегают по двору дня три, а когда и больше недели… Коров доят редко, замешивая на темном, пятнистом молоке едкую протраву или дубовое корье. Пить же это зелье или делать творог-сметану рискнет разве что заядлый некромант, для укрощения восставших из ада.

Зато собаки и коты выживали, становясь изрядно красивыми.

— Папенька, хвала Вечному Страннику, здоров. Он у маменьки. Хворая она, маменька, давным-давно хворая, вот он и сидит рядышком… А Шишка в мастерской, хозяйничает. Ему к вечеру в Пшибечаны, братцу Алоизу пять кип марокена отправлять и полторы кипы шагрени тисненой. Братец Алоиз с прошлой зимы на торговле, лавку в Пшибечанах открыл, барышничает. Как отправит, Шишка-то так сразу квасцы для вас замочит. Топталей с дуботолками он к вашему делу загодя нанял, ждут не дождутся…

Ситуация прояснялась. Ощутив малейшее неуважение, Андреа Мускулюс без промедления отправился бы к иному кожевнику, мало-мальски смыслящему в чародейном переплетстве. Пускай пришлось бы лишние сутки мучиться в дороге до Граммиха или Веселой Бьелины! Дело здесь крылось не в гордыне, а в ауре. Лилльских девиц и лиц, их сопровождающих, должны встречать с особым пиететом, искренне радуясь, — хотя стервозный нрав девственниц изрядно мешал сему. Иначе позднее в переплете всенепременно образуется раздорная трещинка, сквозь которую сбежит подлая руна: творить дурные чудеса. Ага, значит, старшие братья отсутствуют по уважительной причине. Шишка, он же Шишмарь Швеллер, готовится к ответственной работе, подбивая старые долги, другой братец вовсе уехал из города, и что он думает по поводу приезда заказчиков, к делу отношения не имеет. Отец семейства, мастер Леонард, бдит у ложа скорбной телом супруги — долг мужа превыше всего.

Стоит ли огорчать приехавших грустным видом и вздохами?

Пожалуй, Мускулюс сейчас впервые ощутил надежду, что поездка завершится удачно. И зря. Уж кому-кому, а будущему лейб-малефактору, обладателю превосходного «вороньего баньши», полагалось знать: надежды на успех, высказанные вслух или задуманные невпопад, рубят дело под корень куда лучше «дурного глаза».

Костеря себя за невоздержанность, колдун слез на землю.

На запятках кареты, опустив лишние сейчас шесты, гулко чихали капралы, бледные до синевы. Ароматы Красильной слободы чужаков валили с ног, несмотря на близость речки Ляпуни и озерца Тайные Уды. Гвардейцы еще держались, памятуя о воинской славе предков, но чих одолевал. Вспомнив о своих обязанностях, Андреа трижды с вывертом глянул на каждого охранника через левое плечо; в случае с Тьяденом на крыше он чуть не свернул себе шею. Затем сплюнул, топнул по плевку башмаком, — и гвардия радостно задышала.

Завтра надо будет повторить, с утра, иначе обоняние вернется. А самому придется терпеть и этот кошмар. Учитель Просперо перед отъездом намекнул, что шестая часть переплетов за труды отойдет лично Мускулюсу, для персональных трактатов по теормалу, то бишь теории малефициума. Не за песий хвост страдаем, дружище!

Личная библиотека была мечтой колдуна.

В частности, по очень простой причине: аттестат мага высшей квалификации визировался Коллегиумом Волхвования исключительно при наличии у соискателя вышеупомянутой библиотеки.

— Да что ж вы на улице стоите? Позор, срамота на всю Ятрицу!

Хромуша была готова расплакаться.

— Гости мнутся, в дом не идут… Кликнуть папеньку?!

— Извини, Цетинка, — Мускулюс ощутил укол совести. — Сейчас…

Он огляделся. Улица пустовала. Наученные опытом, жители Красильной слободы деликатно позволяли заказчикам скрыться во дворе Швеллеров. Разве честная жена или мудрая матушка выпустит сейчас на улицу хоть благоверного муженька, хоть сыночка? Чтоб кровиночка умом рехнулся? Чтоб отхватил по загривку лупильным шестом? А не шестом приласкают, так столичный колдунище испортит рыбоньку: не лезь, куда не зовут! Вон, окна ставенками прикрыли, бабы-умницы…

На углу, под старой акацией, дети игрались в песке. Девочка с косичками поминутно бегала к канаве с ведерком, а два толстых, суровых на вид малыша увлеченно лепили плюшки. Им помогал худосочный парнишка лет семнадцати на вид, по уши изгваздавшись в липком «тесте». Размахивая руками, словно ветряк, он определял место, куда жизненно необходимо поставить очередную плюху. И очень злился, когда дети ошибались. Наверное, местный дурачок. Таких девки вовсе не манят, хоть из Лилля, хоть с горних высей. Расположение плюшек мимоходом заинтересовало Андреа, он даже принялся машинально соединять их воображаемыми линиями, но строго одернул себя. Рухни сейчас своды грота Семи Нянек и выберись на белый свет Ужасное Дитя, сматывать мир в клубок для вязания, — все равно колдуну было бы недосуг заниматься всякими пустяками.

— Гвардия, ко мне!

Капралы встали по бокам кареты. Тьяден спрыгнул с крыши, долго ковырялся ключом в заговоренном замке, наконец, распахнул дверцы. С минуту ничего не происходило, потом на ступеньку опустилась узенькая ножка.

— Я первая!

— Нет, я первая!

— Я самая первая! Самая!

— Ах ты, потаскуха!

— А ты блудня!

— А ты!… а ты…

— Обе вы дуры, а я первая!

— Держи ее! Гюрзель, хватай за волосы!

Мускулюс вздохнул и пошел на выручку.

Иначе лилльские девицы никогда не выбрались бы из кареты. Нежная голубица, и та озвереет, если в шестнадцать лет тебя продадут невесть куда за тридевять земель: линять. Обычно за месяц до линьки знаменитые уроженки Лилля становились редкостно прожорливы, зато низменные выделения у них прекращались вовсе. Что никак не способствовало улучшению характера.

Будь воля Мускулюса, он бы в жизни не связывался с этими красотками. Но мастер Леонард тоже, пожалуй, не возражал бы провести остаток дней в розарии, а не в вони дубильных чанов. У каждой работы свои недостатки. Иные полагают, будто магия вся состоит из прелестей и забав. Ткнешь их рожей в кучу флюидов, когда демон рвется наружу из «Лебединой Песни», или заставишь убирать в клетке за василиском в сезон «петушьей слепоты» — ругаются…

— Милые девицы! Первой выходит Гюрзель. Следом — Химейра. За ней — Эмпуза-младшая…

— Почему?!

— Я первая! Слышали? — я первая!

— А я тебя укушу!…

— Милые девицы! Я сказал: первой выходит Гюрзель…

— А ты, дурак, заткнись!

— Укушу, укушу, укушу…

— Милые девицы! У меня есть большой кнут из воловьей шкуры. Обычно я погоняю им лошадей, когда тороплюсь. А сейчас я никуда не тороплюсь. Еще у меня есть трое гвардейцев, способных управляться с кнутом сутки без перерыва. Даже если первую кожу эти грубые люди испортят, меня вполне устроят следующие пять оставшихся кож с каждой из вас. Но я добр и незлопамятен. Итак, первой выходит…

— Слышали, не глухие!

— Откуси себе язык!

— Иди, Гюрзель, пусть тебя кнутом первую…

Бедная хромуша Цетинка с ужасом смотрела на творящееся безобразие. Когда Мускулюс был здесь, сопровождая лейб-малефактора Нексуса, она коротала лето с бабушкой в Пшибечанах и не застала гостей. А более ранние приезды Цетинка, тогда еще дитя, практически не помнила. Ничего, пусть привыкает. Ей с лилльскими проказницами неделю куковать, не меньше. Линька, судя по косвенным признакам, через два-три дня, дальше промывка голья, мездрение, золка, топтание в толчеях и барабанах… Впрочем, после золки можно уезжать и возвращаться позднее, за готовыми кипами.

Хоть какая-то радость.

Еще колдуна радовало, что соблюдать особые условия договора с Лилльским магистратом и выдавать девиц после линьки замуж в приличные семьи будет уже не он.

Вскоре Гюрзель, Химейра и Эмпуза-младшая с горем пополам выбрались наружу. Хмыкая и стараясь побольнее наступить подруге на пятки, барышни двинулись во двор под конвоем гвардейцев. Седой кот спрыгнул с забора, потерся о ноги Химейры, чем вызвал новый скандал со слезами и проклятиями в адрес «мерзкого зверя». Мускулюс сперва хотел было опять вспомнить про кнут, но котище стал тереться о его ноги, и колдун едва не взвыл. Шерсть мерзавца жесткостью напоминала колючую проволоку.

Рядом счастливо лаял цветастый кобелек. Видать, искренне восхищался проказами товарища.

— Нюшка, цыц! А ты, Косяк, иди в горницу, я тебе молочка дам, со щелочью…

* * *

Покои для девственниц, как условливались заранее, были отведены на втором этаже, в боковом крыле. Здесь происходила линька и в прошлые разы. Тем не менее, памятуя, что береженого рок бережет, Мускулюс лично проверил запоры, убедился в прочности двойных решеток на окнах. Кузнец постарался на славу, да и каменщик не оплошал. Даже если три девицы соберутся под окном, заманивая прохожих из-за забора, прутьев им не выдрать.

Умница мастер Леонард! Дока по переплетной части!

Охрану Андреа планировал разместить, как обычно: один гвардеец в дозорной каморке перед девичьими покоями, другой в коридоре, третий патрулирует снаружи, у ворот и вдоль забора. Спят по очереди — коридорный нужен не всегда, особенно если сам колдун в доме.

Честь по чести, спустя полчаса он вздохнул свободней.

— Прошу мастера Андреа отобедать!

Хозяин к обеду спустился в трапезную. Болезнь супруги — дело грустное, но преломить с гостем хлеб-соль — дело, скажем прямо, святое. Когда Леонард Швеллер обменялся с колдуном троекратным рукопожатием, Мускулюс тихо крякнул. Хоть и не был обделен силушкой, а все-таки лапа у потомственного кожемяки была исключительная. Окорок с клещами. После такого уважения брать еду трудновато. Заняв место во главе стола, Леонард распорядился, чтобы Цетинка отнесла харч наверх, «девкам и ихней гвардии», узнал, что дочь озаботилась этим загодя, и степенно кивнул. Был хозяин дороден, пузат, седых волос не стриг, отчего над розовой лысиной клубилось перистое облако. Словно мамкины уси-пуси над нежной попкой младенца. Ел медленно, черпая ложкой гущу со дна горшка. Колдун дважды пытался начать разговор о пустяках, какие прилично вести за столом, и оба раза кожевник ограничивался утробно-басовитым хмыканьем.

Чувствовалось, что здесь он лишь телом, думами же пребывает далеко. Зато хромуша Цетинка, сияя от счастья, готова была хоть трещать без умолку, хоть слушать в три уха.

— Да, моя госпожа, столичные дамы в этом сезоне предпочитают ажурные мантильи из кружев. Представляете: ночь, луна, балкон, и влюбленный кавалер, исполняя серенаду, имеет счастье лицезреть…

— Ой, а у Мятликов теленок с пятью хвостами родился! Дядька Мятлик с горя проигрался в «орлянку» меняле Фраушу, а меняла тайком его долг братьям Коблецам сбагрил, под проценты…

— На летнем Турнире Сонетов бард-изгнанник Томас Биннори поразил всех ценителей. С первых же строк: «Восплачем же о гибели сонета!…» Его Величество изволили прослезиться…

— А вдовый мясник Клаус взял за себя весталку-расстригу Ханну Уттершайн! У нее на носу родинка, и она гуляет с Милашкой Гонасеком, пока мясник пьет в аустерии…

— Герцог Арнольд приобрел фаворитке малый ковчежец с ногтем Падмехума Дарителя. Сия нетленная реликвия…

Радуя девицу общением, к коему Цетинка отнюдь не привыкла, Андреа исподтишка разглядывал хозяина. Ел колдун мало, осторожно, памятуя о желудочных кознях трепангов, — значит, мог отдаться созерцанию.

Увы, за истекшие семь лет Леонард Швеллер сильно сдал.

Раньше, держа семью в кулаке, а кулак кожемяки — история отдельная, к свободе мнений не располагающая, он не позволил бы младшей дочери столько болтать в присутствии родителя. Самодур и деспот, сын самодура и деспота — похоже, что и внук, но Швеллера-деда колдун застал совсем дряхлым, на смертном одре. Что никак не мешало старикану в минуты меланхолии ходить драться с кожедерами-конкурентами. После таких прогулок Швеллеры на некоторое время становились монополистами. Отца Леонард потерял давно — мастера Бьорна, прозванного Мяздрилой, унес «черный аист», как здесь звали гнилой мор. С тех пор сорокалетний Леонард единолично правил в мастерской и в собственном доме.

Сейчас кожевнику было пятьдесят шесть.

По былым приездам Мускулюс помнил, что в присутствии хозяина оба сына, битюг Шишмарь и хитрован Алоиз — а уж тем паче женщины! — прикусывали языки всеми имевшимися в наличии зубами. Шишмарю, по праву наследника, изредка дозволялось вставить словцо-другое, когда папаша делал паузу для клецек. В остальное время мастер Леонард без перерыва бубнил о кипах и чанах, замше и шеврете, курьей шакше и бученье в киселях. Нуждаясь в переплетах, даже такие великие люди, как Просперо Кольраун и Серафим Нексус, благосклонно терпели, пока мастер излагал, смакуя подробности:

— …Далее, судари мои, сушка отволаживается, мнется на тупом беляке, берется стругом, пушится на беляке остром и катается мерейной доской. Для сообщения же лицу крупной шагрени, скажу я вам, лицо отглаживается стеклом либо камнем…

Настроившись соответствующим образом, сейчас колдун удивлялся молчаливости Леонарда Швеллера. Хворь жены подкосила гиганта? Вряд ли. Жену мастер не жаловал; подай-прими, сходи-принеси. Бывало, что и поколачивал. Этот бык сидел у постели болящей супруги? «Рядышком», если верить дочери?! И по сей причине не вышел к дорогим гостям, хотя мог потерять крупный заказ?! Легче Мускулюс поверил бы известию о скоропостижном вегетарианстве людоедов гробницы Сен-Сен. Этот тиран допустил наследника Шишмаря в отсутствие родителя «хозяйничать в мастерской», как доложила хромуша, — и не приголубил оплеухой любимую дочь за предерзостные слова?!

Быть не может.

Чудо из чудес.

— Как здоровье вашей драгоценной супруги? — решился Мускулюс.

Мастер Леонард поднял на колдуна взгляд: будто впервые увидел. Глаза у кожевника оазались ясно-голубые. На одутловатом, хмуром лице эти глаза были уместны не более чем птерня годовалого младенца на лапе кожемяки. Ощущение было пронзительным: будто слепец прозрел, впервые от рождения взглянув на мир. Внезапно Андреа понял, что у Цетинки — отцовы глазки. Только у девушки голубизна была весенняя, ранняя, когда умытое небо глядится в первые подснежники, а у отца взгляд отсвечивал зимним днем, искрами в сугробах, сединой в дальних облаках. Но стоило во взгляде Леонарда, обычно укрытом под косматыми бровями, проявиться тихой свечечке, как делалось видно с отчетливостью: да, отец и дочь.

Да неужто надо было жене слечь, чтоб у мужа взор умылся?

Или это слезой?…

Колдуну стало неловко. Словно тайком подглядывал за чужим стыдом.

— Спасибо, плохо, — гулко отозвался мастер. — Худо Ясе. Спит все время.

И, перестав жевать, добавил странно:

— Это ничего. Я, что могу, делаю. Это ничего, сударь мой. Больше, до конца обеда, он не издал ни звука. Если, конечно, не считать чавканья и сопения.

SPATIUM I

СОНЕТ О СОНЕТЕ

(из сборника «Перекресток» Томаса Биннори, барда-изгнанника)

Восплачем же о гибели сонета!

Старик угас, стал дряхлым, впал в маразм;

Мешок костей — верней, костлявых фраз!

Вчерашний день, истертая монета,

Фальшивый чек. Так мертвая планета

Еще летит, но гнусный метастаз

Разъел ей душу. Самый острый глаз

Не различит здесь тень былого света,

Не сыщет жизни: камень, лед и газ,

К дыханью непригодный. О, комета,

И та куда блистательней! Не раз

Мы сокрушались: был сонет — и нету…

Так муравьи, по-своему мудры,

Сокрушены морщинами горы.

CAPUT II

«Сей град был чуден: скверны зло страшилось жителей зело, но находило щель…»

Отобедав, колдун проверил охрану, для надежности подморозил «ледяной дом» и решил совершить легкий променад. Но сначала, укрывшись на заднем дворе и строго велев не нарушать его одиночества, часок пропел в упражненьях.

Со стороны это выглядело дико: раздевшись до пояса, мощный, крепко сбитый мужчина стоял неподвижно, упершись лбом в забор. Живое олицетворение народной мудрости: «Бодался телок с дубом!» Или, если угодно, пародия на рудденского «Мыслителя», легендарного сторожа адских врат, выставленного для обозрения в публичном вертепе Рудда. Лишь по телу бродила крупная дрожь, оставляя за собой пятна «гусиной кожи»: лодыжки, голени, потом вдруг холка, живот…

Затряслось левое бедро под бархатом штанов, заправленных в чулки.

Вздрогнула ягодица.

Пот тек по спине колдуна, соленый, трудовой пот. Если бы случайный чароплет вздумал «облизать» Вышние Эмпиреи над этим районом Ятрицы, он поразился бы тремору маны в центре Красильной слободы. Небось решил бы: коллеги по Высокой Науке дикого грифона живьем свежуют! Школа Нихона Седовласца, к коей имел честь принадлежать Андреа Мускулюс, использовала для волшбы не вульгарную грубость элементалей, не вертлявость ноометров-гармоников, паразитирующих на Пряже Стихий, не заемную дрянь некротов, за которую потом приходится страшно платить Нижней Маме с лихвой. Нет, последователи Нихона отдавали предпочтение использованию честных сил тела, дарованного им при рождении, накапливая ману, как иной атлет накапливает мощь для поднятия гирь и разрыва цепей.

Пожалуй, любой из нихонианцев мог поднять лошадь. Если бы захотел.

Обычно они не хотели.

Гвоздем преткновения в сем методе была усталость. Атлет после ряда мучительных упражнений — тряпка тряпкой. Он желает лишь одного: поесть и отоспаться. Маг же, напротив, обязан по окончании занятий сделаться куда более могучим, причем незамедлительно. Обрати усталость в бодрость, научись трудить плоть без расхода драгоценной маны, и накопление сил станет чистым, звонким, готовым выплеснуться единой волной. В этом чудесном умении и крылась тайна школы мудрого Нихона, изложенная в секретном трактате «Великая Безделица»: мастерство укреплять тело без лишних обременительных действий.

В идеале вообще без действий, но тут Мускулюсу было далеко до славных мэтров.

Приходилось упираться лбом и потеть.

Закончив обязательную маету, он вздохнул, мечтая о временах, когда освоит «Великую Безделицу» в гамаке или на мягкой кушетке. Обтерся цветастым рушником, припасенным заранее; надел рубаху и куртку. Еще раз вздохнул, закашлявшись от вони едкого пикеля. Этой заразой здесь, казалось, пропитались даже стручки на скрюченных в три погибели вербах.

— Умыться не желаете, мастер Андреа?

Это Цетинка. Ясен день, подглядывала.

— Спасибо, голубушка. В другой раз.

Ворота скрипнули, распахиваясь. В спину лаял разноцветный кобель Нюшка; в песке под старой акацией по-прежнему копошилась детвора. Конопатая девчонка удрала, на ее место явилась девчонка постарше, с заячьей губой; суровые малыши оставались на посту, геройски лепя изрядно надоевшие плюшки. Парень-дурачок втолковывал им тайны мастерства, поливая «тесто» из ведерка и временами плетя из шпагата «кошачью люльку», чем несказанно радовал товарищей по труду. Под его руководством плюшки расползались от акации к соседним заборам, образуя концентрические круги. Между некоторыми были проложены веточки, тщательно очищенные от коры.

— Красненький! — кричал парень, и «заячья губа» вглядывалась перед собой, пытаясь увидеть обещанную красоту. — Видишь: красненький! Солнышко зажглось! Ну ты же видишь, Агнешка!

— Вижу… — неуверенно кивала «заячья губа». — Солнышко…

— К'асенький! — хором басили малыши.

Что— то в поведении детей неприятно резануло Мускулюса. Да и плюшки, расположенные кругами, раздражали. Колдун велел себе угомониться: не хватало еще, утомясь от посадки, срывать досаду на глупых чадах! Он зашагал прочь, намереваясь свернуть к центру города.

— Доброго пути, мастер Андреа!

Колдун резко обернулся. Парень-дурачок махал ему рукой, скалясь с отменным добродушием. Откуда этот бездельник… Тьфу ты пропасть! Ну конечно, парень слышал, как именовала колдуна Цетинка. Приехали, срывай крышу. С лилльскими барышнями скоро черная желчь разольется. Будешь, брат Мускулюс, на первых встречных кидаться.

До самого моста через Ляпунь колдун шел, дыша по методу успокоения флегмы. Вонь красилен грозила грудной жабой, но сердце успокоилось.

Ну и хвала Вечному Страннику…

Ближайшие пару часов он бродил по городу без определенной цели. Избавиться от девственниц, гвардейцев, кареты и забот, пусть временно, — уже счастье. Такие вещи понимаешь, лишь когда «коза покидает жилье», как загадочно выражался учитель Просперо. Учитель любил загадки, труды по поиску ответов оставляя молодежи.

Мечтательно улыбаясь, Андреа гулял по Конному рынку, зачем-то приценился к мерину лет двенадцати, оранжевой масти, с облезлым хвостом и опухшими бабками, но покупать не стал. Далее, выйдя в сквер Трех Судебных Органов, долго любовался памятником ятрийскому поэту Адальберту Меморандуму, автору поэмы «Вертоград». Закусив длинный бронзовый ус, поэт взирал на город со слезой умиления. Вокруг постамента, завиваясь спиралью вверх, к ногам гения, располагались вольные разбойники, трое беглых драгун с женами, один мрачный борец за независимость, живописная группа участников мятежа Джеккиля Требушатника и дочь короля-чернокнижника Бенциона-Штефана, большая поклонница лирики. У подножия, рассевшись на скамеечках, местные трубадуры за деньги слагали экспромты на заданную тему. Рядом с каждым в рамочке красовалась лицензия на производство экспромтов.

Ближе к яру вагант-нелицензиат, бородатый детина одного с Андреа возраста, бесплатно мурлыкал себе под нос:

Играй словами, сукин сын,

Мечи в зенит! -

Но ближе, ближе псы-часы,

И — извини…

Мускулюс кинул ему монету: украдкой, пока не заметили скверные надзиратели.

Вскоре колдун перебрался в «Волшебный фонарь», где долго любовался мастерством братьев Люмьер: младший вырезал из вощеной бумаги фигурки, дуновением понуждая их разыгрывать на белой ширме душеполезные сцены, а старший музицировал на гнутой дудке с клапанами. Позже Мускулюса видели на площади Возвышения: он слушал игру на бомбулюме и монокордиуме, краем глаза следя за установкой огромного шапито. В Ятрицу приехал знаменитый «Цирк Уродов», и музыканты привлекали будущих зрителей.

Афиши цирка украшала лилипутка Зизи, гарцуя на рогатом китоврасе.

На углу площади имелась аустерия «Хромой Мельник», куда Мускулюс и завернул. Над входом в заведение красовалась скульптура, выполненная в полтора человеческих роста: мельник самого бандитского вида, с деревянной ногой, оседлав бочку, блаженно приник к кружке пива. Для пущего смеха ваятель одел мельника в сутану с рюшами, священную одежду Веселых Братьев, чья обитель, как и предписывалось уставом ордена, высилась аккурат напротив питейно-закусочного дома. Вне сомнения, святые отцы были здесь частыми и желанными гостями: их бдения, заутрени и всенощные, согласно давним привилегиям, оплачивал державный Цензорат. Выглядел раскрашенный мельник очень натуралистично — в темноте или спьяну его часто принимали за живого великана-бражника, очень пугаясь.

Эту аустерию колдун навещал в прошлый приезд. И впечатление сохранил самое положительное.

За минувшее время здесь мало что изменилось. Потолок украсили тележными колесами, чучело Янкеля-Призрака запенили на ростовой портрет императора Пипина Саженного. Добавились два зеркала в прихожей, по бокам гардероба: одно обычное, где отражались люди, еще не утратившие человечий облик, второе же отражало игисов, спектрумов и прочих ламий, заверни они сюда хлебнуть пивка. Кстати, удобно. При входе и выходе можно лишний раз удостовериться, жив ты или уже не вполне. Главное, спьяну зеркала не перепутать. Рядом висела верительная грамота. Пергамент, мелко исписанный вязью каллиграфа, гласил, что в «Хромом Мельнике» правом убежища и беспрепятственного допуска пользуется любое создание, желающее подкрепить Силы телесные и духовные. Лишь бы присутствие и наклонности оного не были помехой остальным посетителям.

Выполненный алой тушью постскриптум напоминал: «Клиенты в меню не входят!»

Здешний хозяин был большим либералом. Мускулюс подумал, что такой документ при входе превратит аустерию в пустыню, распугав мирных бюргеров. Ничуть не бывало! Аустерия процветала. Первый, «народный» зал оказался набит битком. Гуртовщики-таврогоны в стеганых армяках и штанах с кожаным «седлом»; пьяница-бирюч с длинномерной буциной; троица колпачников с женами-однодневками; офени в крикливых кафтанах «хвост кочета», бортники из окрестных деревень, певички-хохотушки…

Долго рассматривать пеструю публику малефик не стал, сразу пройдя во второй, «чистый» зал. Тут сидел народ посолиднее. Хотя и здесь свободных мест оставалось маловато. Один табурет пустовал за столом, где со скорбью и тщанием надиралась могучая кучка Веселых Братьев. Компанию им составлял румяный широкоплечий простак с бляхой магистрата на груди. Вокруг Братьев и крепыша-простака, осами над разлитым медом, вились Доступные Сестры в глухих, невинно-прозрачных платьях с хвостами леопардов. Хвосты томно извивались: достигалось это с помощью хитроумной шнуровки лифов.

Братья с надеждой уставились на нового посетителя. Старший даже пустил слезу, приглашающе махнув рукой, но Мускулюс притворился слепым. Коротать время в тенетах сего ордена — слишком тяжкое испытание для печени, кошелька и желудка. Особенно памятуя о вчерашних трепангах! Закон суров: сел за один стол с Братьями — ешь, пей, гуляй наравне, а плати вдвое. Можешь соблюсти умеренность, но тогда плати вчетверо. А еще на их кислые рожи смотреть…

К счастью, под оливой в горшке обнаружился угловой столик на два места, только что освобожденный клиентами.

Малефик быстро проследовал туда.

* * *

Весть о приезде в Ятрицу столичного колдуна уже распространилась по городу. Буквально через минуту перед Андреа возник хозяин «Хромого Мельника». Он являл собой несомненное сходство со скульптурой над входом, разве что скульптуре недоставало поварского тесака на поясе.

— Счастлив! — сердечным баритоном начал он, сдвигая набекрень головной платок. — Душевно счастлив видеть вас, уважаемый мастер, в моем скромном заведении. Надолго к нам? Что изволите заказать?

Хозяин галантно шаркнул протезом.

— На неделю, может, две. А заказать изволю. Первым делом — кувшинчик тминной с солью. К нему — окуньков, томленных на углях. Крупных, но не слишком жирных. С гранатовым соусом. Еще подайте тонких ржаных хлебцев и запеканку с базиликом.

В рыжих глазах аустатора отразилось сочувствие. Клиент желает тминной с солью и ничего жирного? — значит, мается после чрезмерного усердия. «Ничего, уважаемый! Берем вашу хворь на абордаж! Завтра же будете огурцы с молоком безнаказанно кушать!» — явственно читалось на лице хозяина.

— А скажи-ка, голубчик, — снедаем внезапным любопытством, колдун придержал аустатора за локоть. — Грамота, чудо-зеркало… Не боишься прогореть? Всякий ли захочет со стриксом за общим столом сидеть?!

В ответ хозяин просиял хитрющей улыбкой, сразу сделавшись похож на медный таз.

— Не в обиду будь сказано, мастер колдун… Я вас колдовству учить не возьмусь. Но и вы мне в трактирном деле, простите, не учитель. Где еще почтенный бюргер на дикого игиса взглянуть сможет? А нигде! Кроме как у Джонатана Окорока. Вы уж поверьте, я человек бывалый, в людях толк знаю. Вот и валит ко мне народ. Увидят приезжего незнакомца, ликом бледного, с ногтями длинными, — потом с месяц по городу разговоров. Я, мол, вчера… в «Хромом Мельнике»!… рядом сидел!… И гости вроде вас мимо не проходят. Дома по приезду жене расскажешь, жена три дня муженька голубит. Я с вами, мастер колдун, как на духу, по совести — вы и так зрите в корень, кто есть кто!

Андреа мимо воли расхохотался.

— Зрю, братец. Только я не один зрячий. И не один грамоты между строк читать умею. Коренные инферналы часто наведываются?

Аустатор воровато оглянулся по сторонам. Склонился к самому уху гостя:

— Хвала Вечному Страннику, по сей день никого не видал! Мое дело — напои-накорми, а видеть скрытое не обучены. Вот вы, к примеру, упаси Нижняя Мама… Были бы из этих, так под личиной явились бы! А?!

Хозяин победно воззрился на Мускулюса.

Отпустив аустатора, малефик на всякий случай сощурил «вороний баньши». Вполкасания «вспорол» зал крест-накрест. Обычные люди, пьют-едят, чужой гарью не тянет. Можно расслабиться. Запотевший кувшинчик с тминной, серебряная солонка в форме горного драконца и высокая чарка возникли на столе, как по волшебству. Следом — хлебцы и соусник, остро пахнущий гранатом со специями. Искушение было велико, и Андреа решил начать «лечение», не дожидаясь окуньков с запеканкой. Наполнил чарку, от души сыпанул туда соли. Размешал пальцем: так полезней. Макнул хлебец в соус. Ну гуляй, мана, без обмана! Морская горечь пополам с огнем ухнула в желудок, гоня прочь козни трепангов.

Главное — не переусердствовать. Знал за собой колдун тайный грех.

— Доброго здоровьица, мастер колдун!

Ширма из кленовой стружки, укрывавшая малый столик неподалеку, раздвинулась. Обрамлен бледно-желтыми локонами — словно щеголь в допотопном парике времен Гренделя Скильдинга! — на Мускулюса пристально смотрел офицер местного ландвера. В руке ландверьер держал кружку горячего, пышущего жаром вина, давая понять, что своим тостом присоединяется к чужой трапезе.

Малефик кисло ответил поклоном: офицер ему не понравился. В столице бытовало презрительное отношение к ландверу, этой самодеятельной милиции округов, в периоды мира более опасной для своего же короля, а в случае войны — чванной и бестолковой. Особенно изощрялись в шуточках над олухами-ландверьерами гвардейцы и кавалерия. Андреа не был ни гвардейцем, ни кавалеристом, но полагал бестактностью лезть с тостами, когда тебя не просят. Щекастое, рябое лицо офицера выражало живейший интерес к «мастеру колдуну»; казалось, солдафон только и ждет, когда его пригласят за общий стол. Не будучи опытным физиогномом и не желая прибегать к Высокой Науке, Мускулюс тем не менее видел, что интерес ландверьера — козырный. Он чего-то хотел от малефика.

Просто выпивка в новой компании? — ничуть.

Острые глазки буравили намеченную цель, ввинчиваясь к самой сердцевине. Так смотрит столяр на подвернувшееся полено, размышляя: пустить на растопку или выточить марионетку для приятеля-кукольника?!

— Хозяин! Еще тминной нашему почтенному гостю! За мой счет!

— Будет сделано, сударь ланд-майор!

Прежде чем колдун успел отказаться, ширма сомкнулась. Срывать же досаду на аустаторе, который хромал из кухни со вторым кувшинчиком, было нелепо. Не часто ли тебя злость-досада без причины мучит, колдун? Детвора с плюшками, назойливый вояка, хозяин «Хромого Мельника»? В твои-то годы…

Странное дело: мелочь, пустяк, а настроение испорчено безнадежно.

Тут еще Веселые Братья без одобрения косились на Андреа: скупердяй, брезгует обществом святых отцов! У приор-дьякона Братьев в левом глазу обнаружился характерный прикос, и Мускулюс машинально закрылся ослабленными «Плодами Злонравия». Чароплетов меж Братьями не водилось, но рожи всей компании (включая крепыша из магистрата) были мрачней мрачного.

«Вот ведь люди! И чего им в миру не жилось?!»

Орден Веселых Братьев учредили более трех веков назад, при Фредерике Барбабелле. Вскорости он получил поддержку большинства правящих династий: здесь, по неясной причине, особо постарались духовники августейших супруг. К Братьям приходили адепты Тринадцати Скорбей, отчаявшись слиться с Романтичным My, аскеты церкви Неукротимого Смирения, возжаждав дополнительных мук, первопроходцы Двух Колец, неофиты Двух Концов и жрецы Срединного Гвоздя, — короче, титаны подвижничества и столпы отрешения, неудовлетворенные духовно.

Они стучались, и им отверзалось.

Хотя не всем.

Кандидата в члены Братства ждал ряд испытаний: на чистоту помыслов, стойкость к соблазнам и крепость телесную. Ибо образ жизни Веселых Братьев мог долго выдержать отнюдь не всякий! Скрипя зубами от отвращения, они поглощали горы жаркого с пряностями; морщась, как от зубной боли, вливали в себя ведра лучших эмурийских вин; стеная и лия слезы раскаяния, многажды за ночь теряли невинность в объятиях блудниц; и лишь печально крякали, огребая зуботычины во время «стенных» ритуал-побоищ. Тот, кто хоть на миг выказывал малейший намек на удовольствие, получаемое не от утреннего похмелья и саднящих кровоподтеков, а от застолий и ночных оргий, безжалостно изгонялся с позором. В итоге Веселые Братья четвертый век подряд предавались ненавистным разврату и чревоугодию, стоически неся тяжкий груз. Немало из них достигло за это время Горнего Делириума, ускользавшего ранее. Кое-кто после озарения вновь возвращался к былому отшельничеству; иные уходили в мир, узрев в обыденности Янтарную Нить. Редкие гении, если позволяли средства, возобновляли разгульный образ жизни вне ордена — теперь уже в полное свое удовольствие.

Таким способом орден креп год от года.

— …Вы позволите?

Очнувшись от задумчивости, Мускулюс обнаружил два любопытных факта. Во-первых, ему, оказывается, принесли окуньков и запеканку. Судя по обглоданным костям, пару окуньков он успел благополучно съесть. Во-вторых, над ним горой навис давешний ланд-майор с дымящейся кружкой в деснице. Шуйцей офицер беспардонно оперся о стол малефика. Пшеничные усы, «завитые винтом», грозно топорщились, обрамляя пористый утес богатыря-носа. Усмехался жесткий рот, а вот глаза-буравчики исподволь продолжали начатую работу, ввинчиваясь глубже, глубже…

Отказать нахалу? Бессмысленно. Этот пес с мертвой хваткой. Будет встречаться на пути раз за разом, пока не добьется своего.

— Присаживайтесь, — откровенно вздохнул Мускулюс. Ландверьер опустился на стул с неожиданной легкостью.

Стул даже не скрипнул.

— Я вижу, сударь офицер, вы не просто желаете выпить для знакомства, — малефик решил брать быка за рога. — Что ж, приступим.

— Вы угадали, мастер колдун. Значит, сразу к делу? Тем лучше. Мое дело — закон и порядок в Ятрице. И, смею вас заверить, справляюсь я с этим неплохо. Иначе, сами понимаете, старину Эрнеста вряд ли оставили бы на второй срок… Но сейчас я в затруднении. Видите вон того мужчину с бляхой магистрата? Что сидит с Братьями?

— Вижу. Вы хотите его арестовать? Вам нужна моя помощь?!

Крепыш как раз опустошал очередной кубок крепкого. По мокрому румянцу его щек градом катились слезы.

— Это Якоб Гонзалка, архивариус ратуши. Два… нет, уже почти три дня назад пропала его дочь. Искра Гонзалка, шести лет от роду. Отец пришел в «Хромой Мельник» напиться с горя.

— Я малефик. Розыск людей вне моей компетенции. Обратитесь к ясновидцам. Закажите легавого волхва из частной службы. Или просто отправьте на поиски патрули с собаками.

— Вы позволите мне закончить?

Сказано было вежливо, но столь твердо, что Андреа на миг смешался. Молча кивнул, налил себе тминной; не глядя, сыпанул соли, разболтал. Выпил без удовольствия, словно Веселый Брат.

— Я забыл представиться. Ланд-майор Эрнест Намюр, из Кошицких Намюров.

— Андреа Мускулюс. Консультант лейб-малефициума.

— Рад знакомству. И заверяю вас, — ландверьер расстегнул верхний крючок мундира, дернул воловьей шеей, — что мы сделали все необходимое. Патрули с лучшими чеширскими хортами, ясновидица… Мэлис очень толковая ведьма! Не чета столичным затейницам, но ей человека найти — что мне кружку пива осушить. Увы, ни малейших следов. Как в воду канула. Впрочем, Ляпунь-водяника Мэлис захомутала: дед клянется, что дно чистое…

С минуту колдун сидел молча, наскоро прикидывая, куда могла подеваться дочка молодого архивариуса. Чтоб ни хорты, ни ведьма, ни героический ландвер… Решила прибиться к цирку? Кочевые шагры сманили? Вряд ли. Сгинула в лесу? Ведьма б почуяла, что жизнь пресеклась. Если толковая баба, то и место гибели указала бы. «Малый народец» шалит? От собак они человека укроют, от ясновидицы — никогда… Некромант в Чурих увел, для «Страстей по Вторнику»?! Глупости. Это в сказках некроты детей мешками таскают. Толку их, сопляков, красть, когда на любом невольничьем рынке хоть легион голопузых, бери не хочу… Опять же чужая мана в любом случае след оставит. Если только ведьма не полная дура. Или если она не в сговоре с похитителем.

— Прошу прощения, если чем обижу. — Андреа наклонился к ланд-майору. Вдохнул жаркий запах вина и еще почему-то еловой смолы. — У вас, сударь офицер, в Ятрице поножовщины не случается? На улицах ночью не грабят? С поджогами все в порядке?

— К чему вы клоните, мастер колдун?

— К тому, что пропал один ребенок. Исчезни пять, семь, десять детей, можно было бы грешить на безумца-злоумышленника или обращаться в Надзор Семерых. А так — одно-единственное дитя. Дочь архивариуса. Вы приняли меры, но они принесли мало пользы. Якоб Гонзалка — ваш близкий друг?

— Нет.

— Родственник?

— Ничуть.

— Сударь офицер, вы понимаете, о чем я?

Ландверьер моргнул бесцветными ресницами. Он вдруг стал прямой-прямой, как флагшток замка, захваченного врагами, но еще ведущего бой на лестницах и галереях. Даже изрядный живот не мешал этой удивительной прямизне. Пальцы наглухо застегнули крючки воротника: медленно, тщательно, выполняя наиважнейшую в данный момент работу. Края, обшитые жестким галуном, врезались в шею. Лицо Эрнеста Намюра налилось кровью. Вдыхая воздух, он слегка храпел: так бывает с людьми, перенесшими сквозное ранение в грудь, когда у них учащается сердцебиение. Ландверьер вдруг показался малефику загнанным, упрямым конем. Впрягся в ворот маслобойки: скрип-скрип, день-год.

— Нет, мастер колдун. Я не понимаю вас. Пропал ребенок. И поножовщина с поджогами никак не отменяют для меня этого факта. Возможно, я старомоден или сентиментален. Извините, что потревожил. Честь имею!

— Обождите…

Движением руки остановив ланд-майора Намюра, колдун подумал, что жизнь в столице накладывает на человека тайное клеймо. Печать зверя. Вот и сейчас: Андреа Мускулюс не испытывал угрызений совести. Не терзался, коря себя за произнесенные слова. Ничуть не бывало. Он никогда не заблуждался насчет своих моральных качеств; не делал этого и теперь. Просто от ландверьера пахло вином и смолой. Просто Якоб Гонзалка, чей румянец не могло погасить даже горе, хлестал кубок за кубком. И галун воротника все туже врезался в жирную, чужую шею, словно удавка.

— Скажите, чего вы ожидали от меня?

Офицер растерялся. Должно быть, он надеялся на этот вопрос с самого начала и все равно был застигнут врасплох.

— Я… я рассчитывал, что вы окажете мне помощь. Поможете отыскать девочку.

— Каким образом?

— Вы дипломированный колдун. Столичная, извините, штучка. Консультант лейб-малефициума, наконец! С вашим даром… Вам наверняка удалось бы почуять то, что ускользнуло от ведьмы.

— Буду с вами откровенен, сударь офицер. Мои способности несколько иного… э-э-э… профиля, нежели бескорыстная помощь. Но — допустим. Допустим даже, что я искренне хочу вам помочь. И, вопреки желанию, бессилен это сделать. Понимаете?

— Нет. Не понимаю.

Ландверьер брезгливо скривился. Непослушными пальцами принялся вновь расстегивать крючки тугого воротника.

Мускулюс без энтузиазма следил за его манипуляциями. Ситуация все больше напоминала идиотскую балладу халтурщика-трубадура: великий маг инкогнито приезжает в провинциальный городишко, где творятся жуткие похищения и темные злодейства, по улицам табунами бегают страшные тайны, а доблестный воин изнемогает, борясь со злом в одиночку. Одна добрая знакомая малефика очень любила такие баллады, что и послужило причиной расставания.

— Хорошо, я объясню. Вот мы сейчас сидим в «Хромом Мельнике». Пьем, беседуем. Но вы в это время продолжаете отвечать за порядок в Ятрице. Беспокоитесь о пропавшей девочке; небось думаете еще о десятке происшествий мельче рангом, о которых мне знать совершенно ни к чему. Вы заняты делом. Даже сейчас, разговаривая со столичной штучкой без чести и совести. Верно?

— Верно, мастер колдун. В самую точку.

— Так вот, я нахожусь в точно такой же ситуации. Только область моих интересов — иная. А забот, поверьте, ничуть не меньше. Если я хоть на миг отвлекусь, сосредоточусь на деле, более существенном, чем чарка тминной и беседа с любезным офицером, если увеличу расход маны… Последствия выходят за рамки вашего воображения. Впрочем, если хотите, я могу махнуться.

— Навести морок?

— Зачем? Просто вы ненадолго окажетесь в моей шкуре. Со всеми моими заботами, как если бы они были вашими. Желаете рискнуть, сударь?

Он был храбрым человеком.

— Ну, если вы сами предлагаете…

* * *

Разбуди Мускулюса ночью и свяжи ему шесть пальцев из десяти — мануальную фигуру блиц-рецепции он воспроизвел бы, не задумываясь. Это первое, чему учат мудрые наставники своих учеников: «пересаживать белого павиана на чужие плечи». Колдун щелкнул ногтями в волосах, проворно ловя инстант-образ, и зажал верткую добычу в кулаке. Образ жужжал и копошился. Дождавшись, пока инстант закуклится, Андреа легким щелчком отправил его в лоб ланд-майору, аккурат между жиденькими бровями. Лоб Эрнеста Намюра треснул — разумеется, на астральном уровне! — и ландверьер, охнув, застыл соляным столбом, словно праведница Гвизарма, оглянувшаяся на Гнилой Сатрапезунд.

Андреа прекрасно знал, что сейчас испытывает офицер.

Мерзлой глыбой пал на плечи тройной «ледяной дом», оплывая свечным огарком под жаром страстей. Давным-давно Шустрая Леди, склонив голову под меч лилльского палача, во злобе прокляла барышень Лилля на тыщу лет вперед, и заклятье по сей день не выветрилось. Правда, был здесь и плюс: родинки, бородавки, «винные пятна» и позорные клейма запросто сходили с девиц после линьки… А ведь надо еще скреплять дужки замок-наговоров, не давая им истончаться; приглядывать за гвардейцами-охранниками, вытирать носы «тень-платком», отбивая обоняние; ежесекундно вслушиваться в дрожь дозорной паутины: что линька? не начинается ли?! Ведь, едва придет срок, малефик должен быть рядом. И главное — закупоривать бешеный, сводящий с ума натиск эманации Гюрзели, Химейры и Эмпузы: себя-то не проклясть…

Последние дни колдун напоминал жонглера-виртуоза, держащего в воздухе дюжину разнообразных предметов. Желаю приятной минуты, сударь офицер! А ведь я с вами только мигом поделился. Мигом одним, только мигом одним…

Встряхнувшись, Эрнест Намюр залпом осушил кружку.

Будь там кипяток, не заметил бы.

— Не позавидуешь вам, мастер колдун! — с усилием выдавил он, отдуваясь. Щеки офицера шли пятнами, лоб блестел от капелек пота.

— Теперь понимаете, почему я отказался помочь вам?

— Понимаю.

Унылая пауза висела над столом: лампада темного света.

— Колдовское дело тоже не сахар, — загадочно выразился ланд-майор с видом опытного мага, члена всех Академий от Реттии до Ла-Ланга. — Вам бы, к примеру, в гостинице остановиться, отоспаться… Ан нельзя. При девках состоять надо. Хуже нет, чем при девках состоять: я знаю, я гарем Абд-Ал-оглы из песков Таран-Курт выводил, в Вернскую кампанию… Вонь от наших красилен — дракона валит. И как ваши девки там живут?

— Контракт, — пожал плечами Мускулюс. — Я их потом замуж выдам. В хорошие руки.

— Ну да, ну да… Хорошие руки, они чаще в ежовых рукавицах…

Ланд— майор торопился сменить тему разговора, за что Андреа был ему весьма признателен.

— Кожевники наши пообвыклись в слободе, принюхались. Человек ко всему привыкает. Вон у Швеллера жена который год лежмя лежит. Тоже небось привык. Хотя сдал Леон, сильно сдал. Кремень был мужик: и семью, и хозяйство во фрунт строил. Вот так, — Эрнест Намюр продемонстрировал, как именно. Получилось внушительно. — Это, видать, из-за Ядвиги. Кто ж мог знать? Раньше, бывало, и колотил ее, и бранил… А как слегла — поплыл хозяин киселем. Сыну волю дал, дома сиднем сидит… шваль всякую приваживает…

— Давно слегла-то? — осведомился Мускулюс, скорее, для приличия.

Пассаж о «швали» вверг его в недоумение. Обидеться, что ли?!

— Пять лет будет. Лихой годишко выдался, много дряни принес. Ядвигу Швеллер прямо в лесу удар хватил. Ее подруга, Мэлис-ведьма, на закорках до дома волокла. Знахарь бился-бился… Без толку. А лес до следующей осени как поганой метлой вымело: зверье сонное, щеглы каркать вздумали, грибы огромные, да трухлявые… Ягода посохла, погнила. Я с капралом Фюрке сунулся поглядеть: что за напасть такая? И знаете, мастер колдун…

Он развел руками: дескать, рассказал бы, а слов не хватает. На обычную байку история Эрнеста Намюра походила слабо. Малефик ощутил слабый укол интереса.

— Вы позволите? Мне проще взглянуть самому.

Ландверьер задумался. На его месте задумался бы любой: пускать ли в закрома памяти чужого колдуна? Лоб офицера смяли морщины; глазки утонули глубоко-глубоко, посверкивая бисеринами. Мускулюс не мешал, ожидая. Конечно, при необходимости он мог бы, что называется, «взять силой». Но насилие ментального рода попахивало Тихим Трибуналом. Особенно если поводом к расследованию явилась жалоба военного — гвардия или ландвер, это роли не играло. Кроме того, вы никогда не пробовали рыться в чужих тайниках, отыскивая ухоронку, когда дом вокруг горит, в дыму шастают твари, о которых лучше не вспоминать, и взломщик всяким час рискует остаться под дымящимися руинами навсегда? Если не пробовали, то Андреа Мускулюс вам искренне не советует.

— Я доверяю вам, мастер колдун. Смотрите сами.

Малефик был благодарен ландверьеру: интерес одолевал все сильнее, а разрешение собеседника упрощало процедуру.

— Что мне надо сделать?

— Вам, господин ланд-майор, не надо делать ничего. Этим вы меня чрезвычайно обяжете.

— Пить можно?

— Нужно. А теперь помолчите, прошу вас.

Легкими пассами Мускулюс собрал горсть мнемо-флюидов, окружавших Эрнеста Намюра. На ощупь отсеял шелуху, морщась от слабых ожогов: все-таки согласие ланд-майора было не вполне искренним. Остаток выложил на столике в две полоски, мимоходом любуясь снежным блеском флюидов. Такой оттенок встречается у людей, мало отягощенных сомнениями и предпочитающих выполнять приказы, нежели командовать. Скрутил из салфетки трубочку; сунув один конец в левую ноздрю, наклонился к столешнице и сделал добрую понюшку. Переждав колючий всплеск судорог, зарядил правую ноздрю.

— Сейчас очень прошу меня не отвлекать, — успел сказать колдун.

Ответа он уже не услышал.

…пахнет прелью. Над головой щебечет иволга. В кустах клещевины, за спиной, возится ланд-капрал Фюрке: капрала тошнит. Взгляд опускается ниже. Хочется зажмуриться. Нет, нельзя. Надо смотреть. Я сказал: смотреть, Намюр! Ты слышишь?! Когда одержимые Чистыми Тварями взяли в оборот твою роту под Бернской цитаделью, ты ведь смотрел в лицо худшему зрелищу, чем сейчас!

Давай, приятель.

Не отворачивайся.

Тело, до половины утонувшее в палых листьях, скручено из безумных частей. Ладонь младенца. Плечо и часть грудной клетки взрослого мужчины. Редкие седые кудри старика падают на исклеванные птицами нежные щеки юноши. Правая щека старше левой: там пробивается редкая бородка. Ноги разного возраста: одной лет пять, другой все тридцать. Волосатый живот зрелого человека, но гениталии под животом — невинного ребенка. Поодаль лежит второй труп. Точно такой же, но над ним больше поработали лесные падальщики. Это его увидел капрал Фюрке, после чего стал бесполезным для поисков и расследования. А ты все смотришь, хотя толку в этом мало.

И еще: запах.

Нет, не вонь мертвечины — это ты бы счел сейчас благом, ароматом духов Крошки Жаклин.

Пожалуй, так пахнет гниющая судьба.

Странная мысль. Но понять ее исток не получается: почти сразу ты ныряешь в кусты и, мучительно кашляя, присоединяешься к Фюрке.

Стоит ли говорить, что все удовольствие от ужина было отравлено напрочь? Даже вчерашние гады-трепанги опять встали поперек горла. Бледный до синевы, Мускулюс быстро плеснул в чарку, залпом выпил.

Повторил без перерыва.

Когда Просперо Кольраун демонстрировал ученикам последствия запретных опытов на стыке дэвгеники и «magia nigra», например результат случки лягушки, гороха и инкуба, — это было куда менее противно.

— Да, вы видели. Теперь я понимаю, мастер колдун: вы действительно видели.

Ландверьер с сочувствием следил за действиями малефика.

— Вам ясно, почему я не стал тащить эту пакость в город? Мы с Фюрке зарыли тела у Юстовых оврагов. Капрал молчун, на него можно положиться. Опытного мага в Ятрице нет, вызывать волшебника из столицы — лишние хлопоты. Пойдут слухи, гуртовщики станут гонять стада в обход, купцы объявят бойкот ярмарке… Вы будете смеяться, мастер колдун, но я люблю этот город. Этот маленький, сонный, славный город. Я счел за благо промолчать. И пять лет уверял себя, что поступил верно. Особенно когда той же зимой явились каземат-сыскари из столицы. Правда, по совсем другому делу.

Сперва Андреа решил, что ослышался.

— Сыскари? Это был листвянчик-месяц, пять лет тому назад?!

— Да. А что?

— Начало месяца? Середина?!

— По-моему, третья декада. Вам дурно, мастер колдун?

— Нет, — ответил Андреа Мускулюс. — Все в порядке. Давайте еще выпьем?

SPATIUM II

Дикая Охота, или мемуары Андреа Мускулюса, колдуна и малефика

(листвянчик-месяц, пять лет тому назад)

Волшебника не удивишь чудом.

Но это было именно чудом из чудес.

В прошлый вторник престарелый лейб-малефактор Серафим Нексус лично представил Его Величеству верноподданного колдуна Андреа Мускулюса.

Последний впервые удостаивался аудиенции у августейшей особы и волновался, как девица перед брачными гонками. Однако, хвала Вечному Страннику, все прошло гладко. Король пребывал в благосклонном расположении духа, лейб-малефактор открыто покровительствовал «даровитому отроку, без пяти минут магистру»; да и сам Мускулюс, простив старцу легкомысленного «отрока», был в ударе. Кланялся с изяществом, ел ножом и вилкой. Говорил как по-писаному, без срамных идиом простонародья, и исключительно вовремя: то есть когда к нему обращались. В паузах же молчал с благоговением. В итоге Эдвард II дал высочайшее распоряжение оформить колдуну патент члена королевской свиты. Сперва на сезон предстоящей охоты в Бреннских лесах, а там — как получится.

— В каком, позвольте спросить, качестве? — кланяясь, осведомился писец-куратор из Канцелярии Патентов, дотошный и въедливый, как жучок-древоточец. Сизые щеки писца обвисли скорбными брылями в предчувствии работы. — Ранг? Звание? Жалованье казенное или на свой кошт?

— Стар я стал, — невпопад раскашлялся Серафим Нексус. — Подагра замучила. И седалищный нерв ущемлен гораздо. Тяжко мне по охотам гарцевать…

Эдвард II лукаво, с пониманием кивнул:

— Оформляйте на казну. В качестве, значит, действующего консультанта лейб-малефициума.

Король задумался и, лучезарно улыбнувшись, добавил:

— С испытательным сроком. Серафим, не ревнуй, сам ведь рекомендовал…

Просперо Кольраун на этот раз надеялся отсидеться дома: любые поездки, а охоту в особенности, боевой маг почитал напрасной тратой сил телесных. К своим телесным силам он относился исключительно бережно. «Охота пуще неволи!» — жаловался маг домочадцам. Однако придворный волхв-люминосернер накануне отъезда, обкурившись сморчками, кликушествовал не к добру. Пророчил «дорогу дальнюю, казенный дом», с отягчающими обстоятельствами. Королеву схватила мигрень, инфанты рыдали, обнимая отцовские сапоги, — короче, для успокоения династии пришлось-таки Кольрауну сопровождать Его Величество. Скрипя сердцем, сапогами, рессорами кареты и пружинами новомодного сиденья, Просперо с величайшей неохотой последовал за владыкой.

Консультанту лейб-малефициума, увы, места в карете не полагалось, так что Мускулюс поехал верхом на казенной кобыле.

Охотничий лагерь напоминал растревоженный муравейник с редкостно бестолковыми муравьями. Слуги, ловчие, конюшие, доезжачие, стремянные, посошковые, егеря, псари, повара с поварятами, дамы скверного поведения… Казалось, что за королем увязалось полстолицы. Причем именно та половина, которая была меньше всего приспособлена к походной жизни. Хорошо хоть загонщики успели покинуть лагерь. С тазами, гонгами и колотушками они еще затемно отправились в чащу — и сейчас, как доложил премьер-ловчий, «рады гнать».

После легкого десерта, затянувшегося часа на три, свита погрузилась в седла, готовясь сопровождать повелителя.

Андреа Мускулюс ограничил завтрак древесными устрицами, бриошью «Dofine» и глотком белого с тмином. В освободившееся время он успел трижды «обнюхать» сбрую, снаряжение и окрестный Филькин Бор на предмет вредоносных флюидов, порчи и засад бунтовщиков. Последнее, конечно же, было излишним. Присутствие в лагере Просперо Кольрауна, боевого мага трона, и отряда лейб-стражи во главе с капитаном Рудольфом Штернбладом — все это делало рвение молодого колдуна пустой тратой маны. Политическая обстановка в государстве также не сулила сюрпризов. Дворцовые прогносты из академии «Златой Кочет», все как один, клялись головой, что сословия благоденствуют, завистники бессильно скрежещут, а многочисленные бастарды доброй волей подписали отказ от претензий на престол Реттии.

Однако Андреа привык скрупулезно относиться к своим обязанностям. Из-за чего, в значительной степени, лейб-малефактор и положил на него глаз. Но положил совсем не так, как делал это в иных случаях. Доброжелательно, можно сказать, положил. Испросив предварительно дозволения у «коллеги Просперо», перед отъездом охотников из столицы:

— Вы не против, дорогой друг?

— Разумеется, дорогой друг!

— А что, дорогой друг, скажет на этот счет ваш протеже?

— А кто его, дорогой друг, станет спрашивать?

Кстати, Просперо Кольраун с утра тоже положил глаз на ученика. В прямом смысле слова: вызвал малую глазовертку, скрутил с ее помощью «Рябую Зеницу» и укрепил на лбу у Мускулюса. Теперь боевой маг имел возможность следить за охотой, не покидая лагеря. Лично скакать по лесу, тратя на это драгоценные силы, Кольраун явно не собирался.

Шелковый гамак, на взгляд победителя Септаграммы Легатов и ужаса Чистых Тварей, много лучше подходил для защиты августейшей особы.

За эти дни Андреа слегка привык к придворному бедламу. Обучился напускать на себя мрачно-демонический вид, подобающий колдуну на государственной службе. Личина помогала скрыть постыдные для истинного малефика чувства: гордость и волнение преследовали Мускулюса с момента аудиенции. Вот и сейчас он искренне надеялся, что выглядит солиднее, чем виц-барон Борнеус с сыновьями. Устроители охоты, на чьих землях Эдвард II собирался травить косуль и брать лис на рогатину, мало что не лопались от чванства Между прочим, король охотился в здешнем виц-баронстве едва ли не каждую осень. Могли бы и привыкнуть. Или это они перед столичной знатью гонор показывают? Мол, к нам Его Величество в гости наведывается, а вас к себе, лизоблюды, колокольчиком вызывает! Складывалось впечатление, что тщеславие, вставив соломинку в нужное место, раздувает камзолы и штаны Борнеусов до неприличной ширины. А гордыня натирает щеки свеклой, окрашивая трехдневную щетину в пурпур румянца.

Нет— нет, Андреа Мускулюс ничуть не походил на благородных мужланов! А что куртка тесновата -так это не от чванства, а от хорошо развитой мускулатуры, отличавшей всех магов школы Нихона Седовласца. В плане крепости телесной Мускулюс, оправдывая фамилию, старался не отстать от наставника Просперо, весь досуг отдавая сублимации маны в мышцах, связках и сухожилиях.

Отстать, разумеется, отстал, но в целом преуспел.

Бу— у-у-у!!!

Рога взвыли белугой. Колдун поморщился, ковырнул пальцем в ухе. Взгромоздился на кобылу, удрученную общим безумием.

И — понеслась охота! Быстрой рысью, по лесу. Дубняк, березняк, ельник. Вязы по бокам от почтения горбятся, ломают шапку крон. Клены дорогу уступают. Солнце сквозь листву — зелень, золото! — подмигивает, слепит. Из-под копыт — прелая листва клочьями. Отовсюду — глухой топот. Это земля со страху трясется. Сам король со свитой скачет! Понимать надо! Впереди, издалека — крики да трещотки. Это загонщики жалованье отрабатывают. Все идет как надо. Все как надо скачет, мелькает, трясется, гонит и ловит. А все равно старается Андреа, действующий консультант лейб-малефициума с испытательным сроком, Его Величество из виду не выпускать. Молодо-зелено, за каждым кустом вражьи некроты с заговорщиками мерещатся. Хорошо кобыла ученая. Идет ровно, умница, под ветки седока не подставляет и за монаршим скакуном поспевает.

Приглянулся кобылке лихой жеребец.

И все равно казус случился! Седло на лихом, значит, жеребце набок поехало. Кувыркнулись Его Величество прямиком под копыта виц-баронскому гнедому. Но тут уж надо отдать должное Борнеусу: на скаку коня осадил. В локте от августейшего темечка копыто в землю ударило! Не эту ли беду зануда-люминосернер пророчил? Ладно, обошлось, оглянулась Нижняя Мама. Король даже взбодрился слегка, просиял лицом, а потому из-за лопнувшей подпруги гневаться раздумал. Седло заменили — нашлась у конюшего запаска, как чуял! — и дальше поскакали.

Только с этого момента вся охота наперекосяк пошла.

Дикая стала.

Первым делом с дичью чепуха сотворилась. Ждали, значит, ланей, а из перелеска — треск-грохот! Словно не лань трепетная, а броневой гад несвезлох через бурелом прет. Если да, то беда. Несвезлоха и бранной волшбой не очень-то остановишь. Мотает, гад, мордой и лезет. А стрелы от него рикошетят.

— Копье! — велел король, осаживая жеребца. — Заговоренное!

Лицом же просиял вдвое. Когда еще такая забава случится?!

И едва из зарослей обдерихи вылетел на охотников матерый хрыч, едва повел глазом, до краев налитым кровавым свинством, — всадил Его Величество зверю копьецо прямиком за левое ухо. Там у щеголей перо с берета свешивается, а у хрычей уязвимое место таится. Если, конечно, желаешь бить наповал, не портя зверю шкуры, а себе — жизни.

— Отменно! — с уважением хрюкнул виц-барон, знаток хавроньей потехи. — С почином, государь!

Андреа мутило от восторга и запоздалого страха. Он тревожно переводил взгляд с невозмутимого короля на поверженного зверя — и обратно. Грязно-желтые клыки, щетина на загривке, кружевной воротник… Повезло! А ведь опоздай егерь вовремя подать государю копье, почин мог бы и по-другому сложиться. Тревога одолевала колдуна. Неясная, смутная, не имеющая под собой ни малейших оснований — самолично лес «обнюхивал»! — и все-таки…

Не случилось.

Но могло случиться…

— Нижайшие поздравления!

— Великолепный трофей!

— Повелитель людей над владыкой леса!…

Четверку слуг мигом отрядили тащить добычу в лагерь двое бы надорвались. Охотники едва успели взгромоздиться и седла, как из чащи валом повалило самое разнообразное зверье. «А ведь загонщики еще далеко», — отметил Мускулюс. Но ему тут же стало не до размышлений, ибо началась форменная неразбериха. Отовсюду в беспорядке летели стрелы, дротики и крепкое словцо; лани, серны, яки и кодьяки бросались прямо под копыта лошадей, смешались в кучу звери, люди; крики, топот, ржанье, визг, молодецкий посвист. Из густого тамаринда, воя по-зимнему, вывернулась чета волков: серо-рыжих с подпалинами. Юный виц-баронет взмахнул метательным серпом, лошадь под азартным молодчиком заплясала…

Мускулюс совершенно отчетливо связал в уме зубчатое острие серпа и монаршью спину, благослови ее Вечный Странник! В животе плеснул ледяной родник, взгляд остекленел, наливаясь дурной силой. Глазить оружие влет — занятие не для слабых сердцем… Ф-фух, успел! Заодно и волчине досталось от сглаза: отрубило лохматый хвост. Зато Эдвард II невредим!

Опять случайность?!

Ноздри до боли, до ожога втягивали острый, пряный аромат леса. Нет, злыми чарами не пахло. В дебрях на северо-востоке тянуло легкой гарью: там творилась некая волшба, но расход маны никак не был направлен на Его Величество. Андреа проверил раз, другой. Пахло защитой, огражденьем; припахивало гнильцой мучений. Возможно, деревенская ведьма обалдень-траву силком добывает. Или бродячий кобник вяжет щеглов-синиц «Сетью Диделя». Отчего же…

В следующий миг «Рябая Зеница» на лбу болезненно дернулась. Взмыв над головой малефика, она вспыхнула малым солнцем, стремительно разрастаясь и делаясь видимой. Из чрева новорожденного светила всплыл радужный пузырь-гигант локтей пяти в поперечнике. Внутри пузыря угадывалась могучая фигура Просперо Кольрауна. Рапид-трансмутация «Рябой Зеницы» в двусторонний обсерватор — о таком Мускулюс до сего дня только слышал, но видеть воочию сподобился впервые!

— Живо! Норд-норд-ост! — для верности боевой маг троив указал рукой направление, что мгновенно убедило колдуна в серьезности положения. Если Просперо лишний раз задвигался, значит, дела хуже некуда. — Порча, сглаз, бледная немочь, «черный день»! Шевелись!

И, видя, как Андреа расправляет плечи, готовясь к громоздкому концепт-заклятью, рявкнул на ученика:

— Некогда! Глазь по площадям!

Выкрикивая указания, Кольраун производил руками необходимые пассы, готовясь обрушить на таинственных злоумышленников всю мощь боевой магии.

Радость понимания сделала разум оглушительно-звонким, будто удар в литавры над ухом спящего. Все разом обрело смысл. Подозрения оправдались: случайности вовсе не случайности! О счастье! Это самое настоящее покушение! И сейчас они с учителем должны отразить вражьи козни. Спасти короля, не дать обезглавить Реттию… В самом низу живота начался весенний ледоход. Наполняя колючим морозцем пустоту рассудка, взламывая запасы маны: сперва в мышцах спины и ягодиц, дальше — в плечах и шее. Взгляд завьюжила пурга, превращая глаза в хрустальные линзы. «Вороний баньши» беззвучно разразился надсадным граем, прежде чем началось извержение порчи.

Консультант лейб-малефициума, что называется, крыл углом, не заботясь о последствиях.

А следом, по сглаженному пространству Филькина Бора, стачивая острие маны на злополучный норд-норд-ост, ударил Просперо. Сейчас учитель с учеником выжимали себя, как босые пятки девиц выжимают виноград в давильных чанах, с веселым остервенением выкладываясь без остатка в считаные мгновенья. Для ценителей, окажись они на свою голову в эпицентре схватки, это было бы праздником Высокой Науки. Даже если ценители потом не смогли бы никому рассказать о впечатлениях.

Вот только виц-барон с сыновьями повели себя странно. Наверное, потому что не были ценителями. Один из баронетов, бормоча вульгарную чушь, каковую, очевидно, полагал заклятьями от сглаза, швырнул в обсерватор булавой. Разумеется, ни рапид-трансмутанту, ни ложному облику Просперо, бушевавшему там, булава вреда не причинила. Зато, про летев сквозь личину, угодила точнехонько по затылку флаг-доезжачему, обеспечив последнему длительный отдых в кустах чемерицы. Результат привел баронета во гнев, и дородный юнец обнажил вторую булаву, полон решимости поразить-таки «летучую пакость».

Боевого мага он явно не узнал.

Тем временем виц-барон дал шпоры своему гнедому, бросив коня прямиком к Его Величеству. Неизвестно, каковы были намерения Борнеуса, но капитан лейб-стражи Рудольф Штернблад никогда не считал себя докой по части сердечных мотивов и побуждений. Души прекрасные порывы — дело частных психей-наемниц. А капитан считался человеком действия, причем действия узконаправленного. В связи с чем и принял меры.

Короче, до Эдварда II виц-барон не доскакал. И гнедой не доскакал тоже.

Да и баронет-метатель надолго угомонился.

Старший сынок Борнеуса в это время рубил секирой беззащитного Андреа Мускулюса, занятого малефициумом во спасение короны. К счастью, секира увязла в дубовой ветке, а баронета оглушили и связали егеря.

— Руди, забирай величество! В лагерь, все в лагерь! — давясь хрипом, успел крикнуть Просперо. Через секунду радужный пузырь растаял в воздухе. Зрелище, надо заметить, прелестное, но Мускулюс его не видел. Без сил, временно ослепнув, колдун валился с лошади.

Спасибо кому-то: поймали.

В столицу возвращались галопом. На этот раз для Мускулюса нашлось место в карете: Его Величество лично распорядились! Иначе остался бы консультант лейб-малефициума в Филькином Бору на весь испытательный срок. Экстрим-сброс маны даром не проходит. А для адепта школы Нихона Седовласца оборачивается жесточайшим расслаблением членов на сутки и более, которое сменяется периодом упадка сил. Как после народной реттийской игры «колья-на-измолот», где игроки молотят друг дружку кольями, брезгуя защитой: кто, значит, быстрее свалится.

Надо сказать, что Просперо Кольраун был достойной парой ученику, кряхтя и охая.

На обратном пути не обошлось без горсти мелких пакостей. Колесо у кареты отвалилось, слуга по дурости в костер «горючих слезок» вместо дров подбросил, повар ошпарился и выражался такими словами, что имей он хоть каплю маны… Однако мало-помалу неприятности сошли на нет и заглохли без серьезных последствий. Словно гадкий уксус, щедро вылитый на короля со свитой, постепенно выдохся.

Мускулюс диву давался. Он готов был поклясться головой, что никакой вред-волшбой в лесу не пахло! А тем паче «заточенной» на подрыв трона Реттии. Подпруга лопнула, рука дрогнула, серп метательный мимо пошел, хрыч-секач невпопад из кустов выломился… Не колдовством, значит, а естеством: не пахнет, не жжется, а вся дрянь как бы сама собой творится. Устроить жертве целый букет гадостей — это опытному малефику раз плюнуть, два топнуть. Только вот беда: коллега-чароплет непременно чужую ману учует! Может ли пес помочиться, чтоб другой кобель не унюхал?!

То— то и оно…

По возвращении в столицу Департамент Монаршей Безопасности без отлагательств предпринял расследование. Отправили в Филькин Бор взвод опытных каземат-сыскарей для следственного эксперимента. К сожалению, из-за разлива Ляпуни оные служащие добрались до места происшествия лишь зимой, когда река замерзла. В столицу они вернулись ближе к весне, и их отчет отличался противоречивостью. Семейку Борнеусов, ожидавшую возвращения дознатчиков в номерах казенной темницы, подвергли допросу — под пыткой выяснив их благие намерения. Спасали, дескать, Его Величество, клали голову на алтарь отечества. Господина Кольрауна в шаре никак не узнали, сочтя злобным демоном по виду и действиям. Гнедого гнали исключительно на подмогу августейшей особе, ибо колдун глазил. Вскоре следствие было прекращено, виц-барона с сыновьями выпустили из темницы с почестями, принеся публичные извинения, и высочайше наградили Орденом Нечаянной Доблести, специально учрежденным по такому случаю.

А колдуну Андреа Мускулюсу зачли испытательный срок.

С благодарностью перед всем лейб-малефициумом.

Мускулюс не знал, что накануне оправдательного приговора в королевской спальне обнаружилась непонятно как туда попавшая депеша от печально известного Совета Бескорыстных Заговорщиков. Извиняясь за неудавшееся покушение, СоБеЗ заверял, что отныне Эдвард Реттийский внесен в список неприкосновенных для покушений лиц. Впрочем, колдун не знал об этом и сейчас, а значит, подобные сведения выходят за рамки воспоминаний Андреа Мускулюса.

Это так, к слову.

CAPUT III

«Казалось, древние волхвы, провозгласив: „Идём на вы!“, солгали колдуну…»

Ой, что за сударь к нам пожаловал? Ай, тяжко сударю идти! Уй, кошель к земле тянет? Эй, Тацит с Ощипом спешат на помощь! Сей минут облегчим бедного сударя…

— Уймись, Тацит. Это малефик из столицы. Нагрузимшись, — мрачно уведомил добрых людей служка, выделенный Мускулюсу в провожатые.

— Ась?!

Приятель разговорчивого Тацита явно услышал незнакомое слово. И, скорее всего, принял его за ругательство. Зато живчик Тацит оказался куда более эрудированным:

— Ах, это же совсем другое дело! Ух, что ж ты сразу не сказал?! Эх, проводим сударя! Не ровен час, пристанет шелупонь стоеросовая, а на всяк чих не наглазишься! Да и зачем ману на шантрапу тратить, когда Тацит Горлопан завсегда с радостью? Идемте, сударь малефик, гоните прочь тугу-беду…

До тупого Ощипа наконец дошло, с кем они имеют дело. Богатырь заторопился поддержать напарника:

— Дык эта… оно самое! Сопроводим…

— Судари малефики, — втолковывал ему подельник уже на ходу, — они, почитай, святые! У святых, Курий ты Ощип, все проклятия завсегда сбываются. И у сударей малефиков тоже. Таким приятным сударям грех не помочь…

Сам Андреа в увлекательной беседе участия не принимал. Лишь отметил мимоходом: «Гляди-ка! Молодец ланд-майор! У них тут грабители, и те вежливые…» Голова колдуна была занята совсем другим: ей приходилось руководить саботажниками-ногами. Толстопятые бездельники, браня тротуар, пьяный в свинячью сиську, норовили уйти в отпуск до утра. Еще в аустерии малефик привычным усилием перевел весь необходимый расход маны в область амбит-контроля, и теперь в мозгу вертелся расписной кубарь.

От красочных пятен едко несло тревогой.

Вонь Красильной слободы, встающей из-за Ляпуни, была не в пример симпатичнее.

После тварей, обнаруженных в закромах памяти Эрнеста Намюра, жизненно требовалось выпить с достоинством. Ландверьер не преминул составить компанию в этом благородном деле. Позже за их стол подсел нахальный старикашка, притащив с собой табурет, поднос, где красовалось вульгарное консоме с профитролями, кубок и кувшин имбирного пива. Андреа измучился в догадках: как все это уместилось в руках старикашки за один раз?! Отвесив поклон «милейшему сударю Андреа» (уже весь город в курсе, что ли?!), старик вслух озаботился «здравием Просперо Кольрауна, светоча Высокой Науки». Мускулюс и глазом моргнуть не успел, как оказалось, что они со старцем горячо спорят о прогностицизме 8-й теории Матиаса Кручека, приват-демонолога Реттийского Универмага. Теория была, мягко говоря, спорной, но старик придерживался радикальных взглядов. Отметая контраргументы Мускулюса, он кипятился, брызжа пивом, и яростно стряхивал крошки с бороды на плащ, в который все время кутался.

Мерзнет дедуля?

Кстати, плащ был из дорогих, с кружевами, хлястиком и багряным подбоем.

— Известно ли вам, милейший сударь, что не только сама 8-я теория гениального Кручека, но и часть специальных следствий из нее успели получить блестящее экспериментальное подтверждение?!

— Позвольте полюбопытствовать, какое именно?!

— К сожалению, обретаясь в провинции, я ограничен в аргументах. И лишен возможности распространяться о частных опытах, проведенных Матиасом Великолепным совместно с Фортунатом Цвяхом, лучшим венатором королевства! Но уж поверьте на слово…

Наверняка ланд-майор немало подивился бы столь ученому спору в стенах «Хромого Мельника» — если бы не полудюжинная кружка глинтвейна, доблестно приконченная воякой. А поскольку глинтвейн офицер предпочитал с ромом, то вместо удивления Эрнест Намюр принимал в диспуте самое деятельное участие. Проблемы демонологии его живо интересовали: выйдя в отставку, он собрался возвести теплицу и посвятить досуг разведению экзотических инферналов.

Эти в высшей степени разумные планы посетили Намюра прямо сейчас.

Дальше разговор вполне логично перекинулся на частные решения уравнений Люфта-Гонзалеса, раздел «Левитация крупных предметов». Тут старик изумил Мускулюса, выдав оригинальное, а главное, крайне изящное решение классической задачи «Гора идет к малефику». Главное условие — верный подбор магов. Понадобятся всего трое: геомант-подвижник, собственно левитатор и волхв-аччендарий. Интерференция потоков маны, создание «стоячих» эфирных волн…

— Ловко!

Ланд— майор строевым басом поддержал коллег, отдав воинский салют. Под его мощной дланью чарка колдуна тоже решила принять наглядное участие в диспуте о левитации. Пока малефик, согнувшись в три погибели, искал эту, самую необходимую в мире вещь под соседним столом, старикашка вздумал распрощаться.

— До свиданьица, мастер Андреа. Благодарю за приятную беседу. Обязательно передавайте привет высокомудрому Кольрауну. Искренне надеюсь, что его опыты с каскадными пироглобулами увенчались успехом.

— От кого привет-то передавать? — воззвал колдун из-под стола.

Однако плащ старика лишь мелькнул в дверях «чистой» залы. Прыткий дед попался, храни его Добряк Сусун! Внезапно осведомленность дедушки воссияла в крайне подозрительном свете. В курсе опытов Просперо, приветы передает, силен в теории…

Мускулюс изрядно укорил себя за потерю бдительности.

— Эрни, я мигом!

В «народном» зале старика не оказалось. Мускулюс сунулся на улицу. Однако и здесь его ждала неудача. Разве что откуда-то сбоку вывернулась смазливая баба из породы милых вдовушек, решительно волоча за руку белобрысого сорванца. Мальчишка, одетый в тряпье, показал колдуну язык. Мамаша угостила сыночка затрещиной; из-под мышки у бабы вывалился сверток, откуда свисал кружевной хвост. Подхватив имущество, баба уволокла пацана дальше.

Колдун с трудом прищурился вослед. Нет, не личина. Обычный мальчишка, обычная баба. Вернувшись ни с чем, Андреа заявил, что больше пить не станет. Напротив, с завтрашнего утра подастся в аскеты.

— Завтра? — усомнился ландверьер. — Завтра в аустерии рыбный день…

Договорились, что в аскеты пойдут оба, но со следующего месяца.

Когда колдун расплачивался, аустатор прямо-таки силком всучивал ему служку-провожатого. Мускулюс знал, что хозяин прав, однако благодарил и отказывался с ослиным упрямством. От назойливой опеки он отделался, стремительно двинувшись к выходу: одноногий хозяин за ним не поспевал.

В фойе, перед вторым зеркалом, прихорашивалась чудненькая суккубара в сильно декольтированном платье. Атлас цвета, известного в Реттии как «бирюза соблазна», страстно подчеркивал умопомрачительные формы. Пьяный, трезвый, судьбой ударенный, Андреа ошибиться не мог. Суккубара. Самая настоящая; пробы негде ставить. Вернуться, набить аустатору морду за вранье? Эманации демоницы были сродни исходящим от Гюрзели, Химейры и Эмпузы — только тоньше, с отчетливой аспидной полосой на краю спектра. Впрочем, суккубара не выглядела опасной. Ну вылюбит за ночь пару-тройку бедолаг до полной нестоячки на неделю вперед. Ну получат ходоки от жен на орехи. Летальный исход исключается, а надзор за нравственностью в Ятрице — дело десятое. Пусть Эрнест Намюр встает грудью на защиту земляков и гостей города. А Андреа Мускулюс спать пойдет.

— В одиночестве? — игриво спросила суккубара, уловив ключевую мысль: «спать».

Рядом с дамой вертелся карлик-грум, в чалме, шароварах и туфлях-лодочках богатырского размера. Ни в одном из зеркал карлик не отражался.

Малефик подмигнул «вороньим баньши», галантно раскланялся с суккубарой и нетвердой походкой вышел на площадь. Тут его вновь нагнал хозяин со служкой. На этот раз Мускулюс согласился без споров и двинулся к дому Швеллеров по штормящим мостовым Ятрицы.

Где— то в ночи, под молчаливой громадой памятника, хрипло пел вагант без лицензии:

Виски покрыты серебром.

Краса? Уродство?

Зло состязается с добром

За первородство.

Ох, скоро на меня, козла,

Не хватит ни добра, ни зла…

* * *

— М-мать!…

Помянув таким образом Нижнюю Маму и всю кротость ее, колдун еще долго прыгал на одной ноге.

Препятствием, о которое он расшиб любимый левый мизинец, оказалась одна из чудесных плюшек, в изобилии усыпавших улицу. Словно отпрыски кочевой погань-грибницы, за день плюхи затвердели, обретя твердость гранита. Из таких, тля бесхвостая, редуты возводить! Ребятишек давно кликнули спать родители, но плоды детского творчества широко раскинулись от старой акации до тупика Тухлых Фонарей. Молодой глупый месяц набычился, ткнув вниз рогом, и колдун неожиданно для самого себя присел на корточки, вглядываясь в «темя» коварной плюшки. Звездная пыль, искрясь повсюду, облегчала задачу. Разбирая чудные знаки, выцарапанные на плюшке, Мускулюс озадаченно чесал в затылке: эдакой азбуки он никогда не встречал.

А для каракуль малышни знаки были слишком… разумные, что ли?

Хохолковое письмо Южных Цапов? Вряд ли. За такое издевательство над «шибеницей», коронкой над твердым «X», Цапы взяли бы с писца-неумехи страдательный залог с процентами. Пиктоглифы долины Сет-Рабби? Там пишут справа налево, а здесь, судя по наклону… Клинопись вегетов-каннибалов? Нет, вегеты клин клином вышибают, у них скругления вне закона… Тайный язык зомбийцев? Каллиграф-школа «Пьяный мастер Ё»?!

Забыв об ушибленной ноге, разом протрезвев, Андреа принялся нервно расхаживать между плюшками. Хорошо, что «свита» оставила его на мосту через Ляпунь, кашляя и желая счастливого пути. Не хватало еще свидетелей! Сердце звенело тревогой: в расположении твердых зернистых башенок была система. Несомненная, отчетливая система, но собранная из безумных, плохо стыкующихся частей. Так глупец-мортанатом на ночном поле брани собирает из останков солдат — Абсолютного Воина, получая в итоге хромца-горбуна, страдающего косоглазием, расстройством координации и склонностью к игре на тамбурелях. Веточки без коры, связующие группы плюх, горсти щебня здесь и там, концентрические круги — верней, эллипсы, на манер храмового зодчества друидов из пещер Зюзудры. Очень похоже располагаются бляшки ритуального Щита Пользы айяров Махдармаха, призванного отражать козни натурал-джиннов…

«Красненький! Солнышко зажглось! Ну ты же видишь, Агнешка!»

Чувствуя слабость от подступившей к горлу трезвости, колдун сосредоточился. Опустился на колени, сел на пятки. Штаны потом не отстираешь, с этими красильщиками, но — пусть. Неважно. Стоя, он сейчас не сумел бы воспарить духом. По всему телу, в укромных местах, начали вспыхивать темно-лиловые огоньки. Кадык, подмышки, левый локоть, копчик… Мана перераспределялась для дополнительного выброса. Огоньки были в сей момент вполне видимы, и случайный прохожий рисковал до конца дней остаться заикой. Краем сознания Мускулюс сообразил, что структура огней на его теле и структура дислокации плюшек близ тупика…

Увы, мысль осталась внизу, на земле, а дух колдуна вознесся в Вышние Эмпиреи.

— С легким парением, сударь!

Летящий мимо Дикий Ангел раскланялся с малефиком и продолжил полет, жалуясь тени женского пола на одиночество и курьерскую долю. Тень льнула к сердцееду, уютно расположась в его когтях. Мускулюс пожелал ангелу исполнения желаний, после чего взялся за детальный мананализ. Спектролиз, редукция, титрование… Спустя двадцать минут дух вернулся в тело, стеная от позора. Разумеется, детские бастионы только выглядели не по-детски. Во всем остальном плюшки-щебень-веточки были начисто лишены даже привкуса маны. Система не система, а колдовской силы в бастионах и контрэскарпах малышни крылось меньше, чем в бородавчатой жабе-наперстянке. У твари хоть есть шанс, заполучив в пасть стальной болт, ждать на болоте юного дофина с арбалетом…

Дурень ты, малефик.

Коза ты вольноотпущенка.

Драная.

Разочарован и пристыжен, Андреа брел по улице к забору знакомого дома. Тщательно обходя злополучные плюшки: споткнуться и расшибить в придачу правый мизинец было бы уже полным крахом. Напился, бездарь? Волшба тебе мерещится, худоумку?! Хотелось упасть на разостланную постель, закрыть глаза, забыться… У ворот, из будки, ворчливо гавкнул Нюшка: носит, мол, всяких! Вспомнив Дикого Ангела, Мускулюс решил было пожаловаться кобелю на одиночество, но поднял глаза и окаменел дурацкой плюхой.

На втором этаже дома Швеллеров светилось окно.

Видимо, там располагалась спальня хворой Ядвиги. Отсюда просматривалась лишь резная спинка кровати — почтенное ложе семейства, где исправно зачинались маленькие швеллерята и отходили в мир иной старики, уступая наследникам право драть, мять и дубить. Над кроватью, отчетливо виден на светлом фоне, возвышался хозяин Леонард. Лицо кожевника сияло радостью, губы шевелились, произнося неслышимые отсюда слова, а похожими на окорока ручищами Леонард делал пассы.

Проклятье!

В этих пассах крылась система.

Кобель Нюшка гавкнул громче, удивляясь гостю: почему ждет снаружи? Ворот в Красильной слободе не запирали. Но Мускулюс остался глух к намекам кобелька. Весь внимание, он следил за пассами хозяина. Абсолютно неизвестные комбинации. Туманная ритмика пальцовки. Плечи слегка напряжены, хозяин сутулится, отчего жест идет скованно, как у начинающего. Но ошибка исключалась. Движения такого рода не происходят сами собой, во время беседы с удрученной хворями супругой. И — счастье. Немыслимое, невообразимое, юное счастье на бычьей физиономии кожевника.

Сил на Вышние Эмпиреи не оставалось.

Но и бросить все, как есть, малефик отказывался. Кобель аж зашелся от зависти, когда Андреа начал обнюхивать воздух, беря «верхний след». Для выводов хватило пяти минут. Явись сюда обер-прокуратор Надзора Семерых и приведи Андреа Мускулюса к присяге — колдун поклялся бы на «Своде Мажестики», что действия Леонарда Швеллера не имели никакого отклика в тихих омутах астрала. Маной хозяин не обладал, пассы его оказались обманкой, система — чушью, движения — подражательством. Так бульварный мим передразнивает солдата, булочницу, стражника, не являясь никем из жертв своего искусства.

— Что ж ты творишь, дядя? — мрачно пробормотал колдун.

— Моя школа! Вам нравится, мастер Андреа?

Давешний парень-дурачок, большой дока в кулинарном ремесле, вышел из тени акации. Он улыбался. Лицо парня напоминало зеркало, где, лучом низвергаясь из окна второго этажа, отражалась бредовая радость Леонарда Швеллера, хозяина-безумца, — чтобы усилиться стократ.

Вывесить такое зеркало в «Хромом Мельнике» — тамошние зеркала от зависти лопнут.

— Да вы не стесняйтесь! Если нравится, скажите честно. Я никому ябедничать не стану…

— Н-нра… нравится…

Обойдя готового рухнуть колдуна, юный наглец распахнул ворота. Зашел во двор, как к себе домой. Седой кот важно вышагивал за ним по пятам, задрав хвост трубой. Честное слово, малефик не удивился бы, пойди из этой трубы белоснежный перистый дым. Вскоре шаги чудного парня затихли. Хлопнула дверь флигеля в глубине. Кот вернулся, запрыгнул на забор и принялся без симпатии разглядывать колдуна.

«Шел бы ты спать, гулена!» — светилось в редком зеленом янтаре кошачьих глаз. Мускулюс не стал спорить.

А в светлом окне смеялся, творя ложные чудеса, угрюмец-кожевник.

* * *

Проснулся колдун на рассвете, бодр и весел. Сбежал вниз, на двор: умываться.

— С правой вам ноги, мастер Андреа!

— И вам всех благ, милочка! Не сольете ли гостю?

— С радостью! Вам холодненькой или подогреть?

— Холодненькой! Ых-х-х!

Такое уже случалось с Мускулюсом: после ночи кошмаров вскочить зеленым, пупырчатым, хрустким огурчиком, до краев налитым соком жизни. Учитель Просперо полагал это качество весьма полезным для их профессии, иногда завидуя ученику вслух. Сам боевой маг подобными талантами не обладал — даже необходимость поднять чашку с чаем он сопровождал сетованиями. Вид при этом у Просперо Кольрауна был, как у каторжника после трудового дня. Впрочем, Андреа не заблуждался насчет наставника: сетуя и жалуясь, тот мановением перста скрутил бы дюжину таких бодрячков, как любимый ученик. А потом бы еще неделю жаловался.

— А-а-ах! Хватит, милочка, вы меня доконаете!

— Да вас колом не перешибешь, мастер колдун!

— Полно! Я пожилой, больной человек!

— Больной он… Ишь, вымахали на столичных хлебах!

— Я-то что! Вот ваши кожемяки… Кстати, ваш старший братец — он дома не ночует?

— А Шишка пятый год как отстроился! Фержериту Павизар за себя взял, с приданым. Ферж мне, хромой, не чета, она в любую щель затыка… У тупика живут: видали, где наличники резные…

Вскоре, не обращая внимания на Цетинку и заинтересованного Косяка, малефик уперся лбом в забор. «Великая Безделица» требовала регулярности. Позволив телу следовать знакомым курсом, сублимируя ману, Мускулюс задним числом бранил себя за пьянство. Ясно же, что таинственный старичок, детское «колдовство» и пантомима Леонарда Швеллера — плод воображения, разгоряченного тминной! Тмин вообще дурно влияет на разлитие флегмы! Мало того, позже, едва Андреа лег в постель, начала сниться и вовсе несуразица: кто-то из соседей, подхватив лунатизм от близости лилльских девиц, бродил по крыше дома, громко стеная, затем повис на водосточной трубе, пытаясь выломать прутья решетки на вожделенном окне, девицы радостно приняли участие во взломе, и лишь героизм капралов, а также меткость Тьядена, выбежавшего наружу с горстью каленых орехов-шибунцов…

Разумеется, кошмар! Бред! Если засыпаешь на трезвую голову, никогда такого не приснится! Завершив упражнения, колдун посыпал голову пеплом.

Фигурально, ясен день.

Скрип дверных петель остался бы незамечен, если бы контрапунктом ему не прозвучал требовательный мяв. На крыльце объявился серебристый котище, взыскуя завтрака. Продолжая орать, Косяк с неохотой посторонился, выпуская из дверей хозяина. Леонард Швеллер степенно отдал поклон малефику и жестом щеголя смахнул с кафтана невидимые пылинки. Будто не в красильню, а на праздник собрался. Щегольства, а также благостного выражения лица, насколько колдун помнил, за Швеллером ранее не водилось. Да и суконных кафтанов он избегал, обходясь подручным матерьялом. Куртка из замши, штаны из юфти, сапоги из кирзы, шляпа из велюра. Рубаха, кажется, из лайки, но тут Андреа мог и подзабыть.

Говорят, люди к старости меняются.

Правду говорят.

«Это из— за Ядвиги… Кто ж мог знать?…» -угрюмой латимерией всплыл в памяти голос ланд-майора. Следом потянулся склизкий хвост водорослей-воспоминаний. Тмин тмином, а разговор с Намюром никак не был хмельным кошмаром.

«Вечный Странник! Пять лет назад, Филькин бор, глазь по площадям… Норд-норд-ост. Наша с Просперо работа, клянусь Овалом Небес! Пошла баба по ягоды…»

«Кто ж мог знать?» — опять спросил майор-невидимка.

Андрея пожал плечами. Если бы знали — ничего не изменилось бы. Жизнь и безопасность Его Величества превыше всего. Зацепили рикошетом? — пеняй на судьбу. Интересно, как ведьма-то убереглась? В сторонку шмыгнула? Прикрылась? Любопытно было бы взглянуть на ту ведьму. Прикрыться от удара боевого мага трона…

Совесть больно кололась в селезенку.

У совести со вчерашнего вечера отросли шипы, клыки и когти.

— Удачи вам на день, мастер Леонард. Не сочтите за лесть, но жить в вашем доме — истинное удовольствие. Могу ли я в ответ на гостеприимство оказать услугу хозяину?

— Услугу?

— Поверьте, от чистого сердца!

Бывший кожемяка смешался: к такому обращению он не был приучен.

— Какую именно? — довольно грубо поинтересовался он спустя минуту.

— К примеру, я мог бы осмотреть вашу супругу. Ничего не обещаю, но если недуг почтенной Ядвиги того свойства, что я подозреваю… Еще раз: никаких гарантий.

И тут гигант растерялся окончательно. Он глядел на Мускулюса, часто моргая, — колдуну даже почудилось, что глаза Швеллера наполняются слезами. Вот ведь как зараза-тминная над народом изгаляется! Скоро в поднебесье галеон «Слава Реттии» пролетит на всех парусах…

Люди, подобные Леонарду Швеллеру, не плачут. Никогда.

Это малефик знал доподлинно.

— Спасибо… Земной поклон за заботу, мастер Андреа! Я не мог… не смел рассчитывать… Вы заглянули в мою душу! Цетинка, в ножки, падай в ножки благодетелю! Но я… мы… простите, у нас не хватит денег — оплатить труд такого человека, как вы…

К укорам совести добавился укол тревоги — опытной фехтовальщицы. Прежнему Леонарду Швеллеру в голову не пришло бы смущаться. Затевать разговор о деньгах? Интересоваться ценой, если маячит реальный шанс получить бесплатно?!

«Поплыл хозяин киселем…» — ввернул призрачный ландверьер.

— Не извольте тревожиться, мастер Леонард. Я же сказал — от чистого сердца.

— Нет! Нет! Все, что есть… все, что имею…

— Давайте так: я осмотрю вашу супругу, и, если увижу, что в силах помочь, мы обсудим этот вопрос подробнее. А за Осмотр я денег не возьму в любом случае. По рукам?

— Благослови вас Вечный Странник! Идемте скорее!… Я провожу…

* * *

Осмотр больного, если ты не лекарь — а даже, можно сказать, наоборот, — дело многотрудное. Всей маны Андреа не хватило бы определить у пациента характер опухоли в подреберье или паховую грыжу. Для этого надо знать причины и следствия, симптомы и проявления. Да, колдун в силах учуять некое образование, но отличить злую шишку от родной печени — тут, знаете ли, опыт требуется. Особенно когда печенка гнилая, а шишка бодрая. Перепутаешь, на радость гробовщикам, и пиши пропало! Это лишь в балладах для черни маг и чтец, и жрец, и на дуде игрец. Можно заставить ветряк крутиться при полном штиле, можно соорудить подходящий ураган, но починить устройство ветряка, чтобы им в дальнейшем могли пользоваться обычные люди… Здесь надобен умелец-механикус. Можно, сузив калтер-эманацию наподобие ланцета, удалить фурункул на щеке возлюбленной дамы. Но кто поручится, что завтра дама не подхватит «злую кровь» или не огребет «винное пятно» в пол-лица на месте бывшего фурункула?! Помнится, один коллега переусердствовал, снимая боль, в итоге получив из клиента — прокаженного…

«Маг не мог, мажет, а не может!» — одна из любимых загадок Просперо Кольрауна.

Отгадывай, как сумеешь.

Все это малефик не рискнул излагать мастеру Леонарду. Зачем лишать человека надежды? Тем более что надежда была. Лекарь бился-бился, знахарь бился-бился, ведьма билась-билась… Значит, вполне возможно, что малефик бежал, хвостиком махнул — баба и встала. Причина болезни — вот она, родимая, глядит, не морщится.

Давай, причина. Свою порчу снять — на это тебя хватит.

В комнате царил тяжкий дух немощи и снадобий, побеждая исконных господ: ароматы протрав и жировок. Цетинка явно прибиралась здесь дважды на день; на подоконнике в вазочке качались свежие ноготки и чернобровчики, изо всех сил борясь с запахом хвори. Увы, бой был неравен. Андреа невольно скривился, как от зубной боли. К счастью, Леонард не заметил слабости «благодетеля», целиком поглощенный внезапной удачей. Отстранив мастера, колдун прошел к больной. Женщина лежала на кровати, прикрыта до горла чистой простыней. Взбитая подушка слегка промялась под затылком: чуть-чуть, капельку, словно голова несчастной весила не более горсти пшеницы.

Как ни странно, лицо Ядвиги не выглядело бледным или изможденным — усталым и отрешенным было оно, это лицо. Верная жена тихо преодолевала трудную дорогу. Да, утомилась. Да, выбилась из сил. Да, обуза. Но лишенная сознания, женщина старалась и на этом скорбном пути оставаться незаметной для домочадцев.

Сделав знак родственникам: «Извольте не мешать!», Мускулюс склонился над кроватью. Сменил простое обоняние на magus naris. Принюхался. В сложной гармонии не ощущалось эманации сглаза или остаточной контузии от заклятий Просперо. Брезжила странная нотка, глубоко, на самом краю восприятия… Что именно? Темное дело. «Идем на глубину», — вздохнул малефик. Тонкая диагностика ауры — дело для педантов. Впрочем, взялся за гуж — полезай в кузов. Он выпрямился, жестом «Черный единорог выходит из тени» очертил пространство для работы, разогнав случайные флюиды-искаженцы.

Закрыл глаза.

Сосредоточился.

Перед «вороньим баньши» начали медленно клубиться разноцветные, как кобель Нюшка, облака, и седые, будто кот Косяк, ветвящиеся струи. Цвет и движение смешивались, проникая вглубь быстрыми язычками, наподобие пылких любовников. Мало-помалу образовалась единая сфера из тумана, пульсируя в еле заметном ритме. Пульс «оглушен» — это понятно: женщина давно без чувств. Цвета, оттенки… Они скорее говорят о душевных качествах Ядвиги, нежели о внешних помехах. Судя по гамме, Леонарду повезло: мастеру досталась очень покладистая супруга…

Болван! Тебе б так повезло, вредитель!

Структура потоков? В норме. Скорость? Ниже обычной. Ничего удивительного. Это следствие, а не причина. «Птичьи следы?» Цепочки соответствуют более молодому возрасту. Будто и не жила эти пять лет… «Взлет селезня?» Отсутствует. Узлы дескрипции. Ничего примечательного. Теменная лампадка? Угол 33, норма. Стоп! Назад! Узлы дескрипции! Спокойнее, малефик, спокойнее. Возьмем с изнанки… Нижняя Мама, спаси и сохрани! Потоки, исходящие из узлов, — точная копия входящих! Окрас, интенсив, структура… Они не меняются! Контузия от удара Просперо? Нет, контузия замедлила бы все куда сильнее, но она бессильна влиять на реформацию базовой ауры! Сам Нихон Седовласец, вернись он из Жженого Покляпца, не смог бы сотворить такую пакость!

То, что Андреа видел, было невозможно в принципе.

И еще: какая-то мышка снова ускользнула от охотника. Очень юркая мышка…

Силы были на пределе, их уже с трудом хватало на амбит контроль. Колдун начал осторожно выбираться обратно, на поверхность. По мере выхода из транса сфера бледнела, туман рвался клочьями, сквозь обрывки проступила комната…

Туман!

Туман вокруг ауры!

— У нее контужена судьба.

Немой вопрос в глазах отца и дочери.

Корявые, бессмысленные, единственно верные слова.

— Я ничем не могу ей помочь. Просто не знаю — как. Извините.

Они с хозяином долго сидели на крыльце, избегая смотреть друг на друга. Позже Мускулюс, желая разорвать тягостную тишину, осведомился:

— Простите за нескромный вопрос… Чем вы занимались вчера вечером? В покоях супруги? Окно светилось, я случайно увидел…

— Я колдовал, — честно и с достоинством ответил Леонард Швеллер. — Я же говорил вам: делаю что могу. Ладно, пора в красильню. Спасибо, мастер Андреа. Я видел, вы искренне старались. Удачного дня.

Кожевник ушел, а Андреа Мускулюс остался сидеть на крыльце, гадая: у кого из них двоих несварение мозгов? У мастера Леонарда? У мастера Андреа?

У обоих?!

* * *

Куда отправляется маг, если ему необходимо связаться с коллегой? Ну, для любителя баллад это не вопрос. Маг запирается в башне из слоновой кости, восемь дней бредет пешком на верхний этаж, берет золотое яблочко, наливное блюдечко, наливает в блюдечко пинту стоялого меда, который сам стоит, а других валит, — и начинает катать. Через строфу, максимум две трубадур выдает припев высоким штилем, и связь обеспечена.

Дамы рыдают, кавалеры в восторге.

Относясь к балладам с презрением реалиста, Андреа Мускулюс для связи с учителем Просперо отправился на площадь Возвышения. Нет, «Хромой Мельник» не манил колдуна. Его вполне удовлетворила пивная палатка напротив шапито. Заказав кружку ванильного «с шапкой», малефик уточнил, что кружка требуется класса «бюргер», вместимостью в один галлон. И без недолива, иначе гость рассердится! Пока заказ отстаивался («с шапкой» без недолива — работа для умельца!), Андреа грыз сухарики и лениво глазел по сторонам. Несмотря на раннее утро, площадь кишела народом. Это как нельзя лучше подходило для его целей.

«Верхнее чутье» после осмотра Ядвиги мало-помалу настраивалось. Требовалось лишь слегка обождать.

Возле шапито галдела ребятня с бабушками. Местами, прожилками мяса в смачном куске сала, толпилась публика почище: офицеры эскадрона конных пращников, расквартированного в Ятрице, местное дворянство, бакалавры Лицея Хирургических Искусств и студиозусы Школы Праведного Судейства, мюнцмайстер с семьей… Особняком стояли гости из Бейзеля — патриции «Общества Попугая», с ними составители и миниатюристы «Библии Карла Лысого». Под оглушительный звон лир и арф, поддержанный с флангов воем толстухи-тубы, циркачи заманивали публику на вечернее представление. «Цирк Уродов» старался вовсю. Ребятня ахала, когда двугорбый эльф с вывернутыми бедрами ходил колесом вокруг цверга ростом в два ярда с четвертью, игравшего на басовой фистуле с дульцем. Рядом баловал, выдавая курбеты и вольты, сивый китоврас Гриня; на его спине творила чудеса гуттаперчевая лилипутка Зизи. Кукольное личико акробатки оставалось неизменно приветливым в самых немыслимых позах. Дети смеялись, офицеры влюблялись, студиозусы кричали «Браво!»

Народ жаждал зрелищ.

«Хорошо, но мало», — оценил ситуацию Мускулюс. Сейчас «avaritia ludus» толпы была ему, как глоток пылающего грога в зимнюю стужу.

— Ваше пиво, сударь!

— Благодарствую, голубчик…

Для начала колдун изловил и подсадил в кружку мелкого лярва-питуха. В обмен на пиво этот паскудник, обычно специализирующийся на жутких мороках, даровал исключительную четкость изображения. Если, конечно, хватало пива и сил держать гада в строгости. Чувствуя тяжелую руку Андреа, лярв притих, не мешая сосредоточению.

— А кто на помосте хочет размять кости? Никого не спрося, хватай порося, — да потом не жалуйся!…

Это было просто подарком судьбы. На помосте, напротив церкви Выноса-Всех-Святых, бирюч-охальник орал в медное хайло, зазывая народ поглядеть турнир по «свинобою», популярному в южных провинциях королевства. Богатыри-участники уже плясали по краям помоста ритуальный танец-хряковяк, размахивая мешками из дерюги. Мешки истошно визжали и дергались. Наконец первая пара бойцов вышла на середину. Низко присев, раскорячась гигантскими жабами-оборотнями, они внимательно следили друг за дружкой, посыпая доски ржаными отрубями. Первым не выдержал конопатый амбал: умело обнажив бойцового поросенка, он закружился вихрем, идя на сближение. Покинув опостылевший мешок и увидев врага, поросенок издал боевой клич, оглушив замешкавшегося бирюча. Но и второй боец не оплошал. В последний момент, когда вопящая тушка должна была ахнуть его в висок, он ушел кувырком, выдергивая свое оружие из пыльных «ножен». Черный и жилистый, его поросенок по дороге тяпнул амбала за щиколотку — и почти сразу, управляемый ловкими руками, всем телом шваркнул противника по спине.

Перехватив свинов «обоеруч», бойцы взялись за открытый обмен ударами.

Кроме молодецкой потехи, это была изрядная статья ятрийского экспорта. Из бойцовых поросят вырастали кабанчики-телохранители, столь ценимые тиранами Дангопеи и сатрапами Ла-Ланга. Набрав вес, не позволяющий более участвовать в боях, и избавившись от бойца-мучителя, могучие, твердые как гранит кабаны проникались преданной любовью к первому же избавителю, готовые отдать за него жизнь. И отдавали, надо заметить, без сожалений и лишнего визга. Про одного такого героя даже была написана знаменитая трагедия в стихах «Телохранитель», вскорости собравшая овации на всех сценах Реттии.

Изрядная толпа ломанулась к помосту, и это явилось последней каплей.

Захватив как можно больше конспект-флюидов, Андреа спрессовал добычу в единый шкворень. Раскаленный от маны штырь пробил кружку насквозь, ища в пространстве одну-единственную цель: Просперо Кольрауна. Пока шкворень проникал все глубже и глубже, едва не прибив увлекшегося пивом лярва, малефик усадил рядом на скамью «именную личинку». В отличие от банальной личины, когда ты под чужим обличьем все-таки вынужден вступать в разговоры или делать вид, что занят делом, «личинка» занималась этим сама, без участия создателя. Вела светские беседы, глазела на помост, отпускала сальности в адрес лилипутки — делая создателя практически невидимым.

«Отшельник на площади».

Помнится, учитель долго вбивал в колдуна сию науку.

Спустя минуту в кружке, обрамленное пеной, явилось недовольное лицо Просперо Кольрауна. Пена оказалась исключительно к месту: боевой маг трона возлежал в подогретом бассейне, окружен благовониями и лепестками роз. Лоб учителя густо усеяли бисеринки пота: видимо, зов ученика отвлек его от «Великой Безделицы».

— Чего надо? — приветливо спросил Кольраун.

SPATIUM III

Совет да любовь Бескорыстных Заговорщиков, или мемуары Просперо Кольрауна, боевого мага трона

(ледоколец-месяц, четыре с половиной года тому назад)

Сплетням о боевых магах несть числа.

Один разметал свинцовым градом орды тугрийской конницы под Шамширом. Другой, трубя в Заветное Горнило, обрушил стены Еросолиума на головы защитников. Третий пылающим флеймоглобусом вскипятил геенну снежную, после чего все демоны Нижней Мамы ходили красные и варенные «в мешочек». Четвертый, когда разверзлась пучина Кручина, выпуская наружу спящее Зло, съел на завтрак Квадригу Белобородцев и закусил островами Вах-Вах, последним убежищем темных сил. Пятый восемь дней дрался на Общем Погосте с превосходящими силами мертвяков, в итоге оживив всех до единого. Шестой…

Просперо Кольраун ненавидел дураков и трубадуров.

Это чувство он передал ученикам.

Ведя в Реттийском Универмаге курс начальной военной подготовки, он неизменно, на самой первой лекции, задавал слушателям один и тот же вопрос:

— Если боевая магия способна на такие подвиги, зачем нужны армии?

Слушатели чесали в затылках и соображали.

После неудачного покушения на жизнь Эдварда II боевой маг трона был вызван во дворец. Не сразу; пять месяцев спустя. Король на глазах у маршалов, сенешалей и камерариев облобызал Просперо, прижав спасителя к груди, после чего удалился с ним в отдельные покои. Где маг и узнал о депеше Совета Бескорыстных Заговорщиков. С одной стороны, приятно выяснить, что отныне король неприкосновенен для СоБеЗа, но, с другой стороны, раздражал сам факт интереса сих господ к августейшей особе. Уж лучше бы на короля посягнул очередной бастард, возжелав скипетра и державы. Хуже нет, чем бескорыстные поклонники чистого искусства…

СоБеЗ был учрежден печально известным Нотацием Репатриантом, епископом секты хаотитов. Радикальное крыло хаотитов — так называемые братья-катакомбисты, к коим принадлежал Нотаций, — любую власть полагало результатом небесного произвола, плодом соития Отца-Хаоса с самим собой, отрицая логические предпосылки перемен. Стоило катакомбисту заикнуться, что владыка X — тиран и деспот, а посему замена его на милосердного реформатора желательна ради процветания страны, или что повелитель царства N — старый маразматик, а посему…

Такого брата ждал карцер до полного осмысления.

Нотацием, прозванным меж хаотитами Внезапным, возглашалась доктрина «Беспорядочных связей». Согласно ее догмату, заговоры и покушения должны быть бессмысленны в сокровенной основе своей. Это благотворно влияет на карму владык и склоняет последних к растерянности в поступках, обновляя вечное звучание Хаоса в цитадели порядка. К концу жизни Нотаций, приор-мэтр Совета Бескорыстных Заговорщиков, впал в детство, сложил полномочия, отказался от заблуждений прошлого и покаялся, но было поздно.

Идея нашла сторонников.

Неофит СоБеЗа пред лицом братьев торжественно отказывался от личных и государственных интересов. Учиняя заговоры и обустраивая покушения, он руководствовался полным отсутствием каких бы то ни было соображений, помимо чистой случайности выбора. Финансовые мотивы отрицались еще более категорически, чем прочие. В идеале заговор списывался жертвами и родственниками жертв на злую судьбу, невинных людей или природные катаклизмы. В зависимости от уровня и качества, а также количества проведенных актов бескорыстия член-заговорщик продвигался по иерархической лестнице Совета: от рядового кнехта до магистра, полного мэтра или даже приора, если повезет.

Кошмар правителей, Совет Бескорыстных Заговорщиков, как ни странно, вызывал в Их Величествах извращенный интерес. Говорят, на высочайших ассамблеях даже заключались пари: кто кого и когда? Опять же, став персоной нон грата после неудачного покушения, любой владыка вызывал зависть и уважение коллег.

Один Просперо Кольраун не видел в этом ничего хорошего.

Любимчики судьбы долго не живут.

— Серафим озабочен, — без предисловий начал Эдвард II, когда они остались наедине. — Каземат-сыскари, телепни безногие, опоздали. Розыск не дал результатов. А после этой дурацкой депеши дело закрыто. Все вроде бы ясно, и лишь мы одни чувствуем себя как на иголках. Друг мой, короли ничего не смыслят в Высокой Науке. Но очень хочется знать: что на самом деле случилось в Филькином бору?

— Понятия не имею, — чистосердечно ответил Просперо, развалясь в кресле. Один из немногих, он обладал редкой привилегией: сидеть и лежать в присутствии короля. — Стыдно признаться, государь, но у меня есть лишь слабое объяснение моих действий: интуиция. Надеюсь, Ваше Величество помнит, что матерью скромного Просперо Кольрауна была Хусская сивилла?

Король усмехнулся, любуясь красотой собственных ногтей:

— Разумеется, друг мой. Это ведь она предсказала падение династии Шлезвигов Гробокопателей и крах мятежа Эймунда Щербатый Топор? Великая женщина… И отца вашего, заклинателя ветров Авеля, мы чудесно помним. Милейший человек; жаль, что так рано вышел в отставку. Полагаю, это у вас наследственное: лучше всех в королевстве чуять, откуда ветер дует. Клянусь назойливостью нашей охраны, мы верим тебе без оговорок.

Маг взглядом переслал себе в рот ломтик инжира из вазочки. Тщательно прожевав, вытер губы платочком и продолжил:

— В Филькином бору, после цепочки убийственных совпадений, не обнаружив вредоносной атаки в адрес Вашего Величества, я осмелился подумать: какого беса?! Извините за вежливость, это профессиональное. И стал искать защиту. Метод «от противного» противен по определению, но часто дает результаты. Вот и сейчас — я довольно быстро нашел, что искал. Мощнейшая «Trias Septem-Lumen»: ограда такого уровня ставится для обуздания демонов рангом не ниже Праздного Дракона! Вы будете смеяться, государь, но демона я учуять не смог.

— Ты предположил, что демон вызван для угрозы престолу Реттии?

— Ничуть. Подпруга, хрыч, промах баронета… В сих мелочах напрочь отсутствует демоническое начало. Вызванный демон любого профиля должен войти с намеченной жертвой в непосредственный контакт, словно зверь с добычей. Поверьте мне на слово, Ваше Величество, и позвольте опустить специальные обоснования. А в нашем случае защита была, демон то ли был, то ли нет, а характер неприятностей с объектом и вовсе не поддавался классификации. Тогда я решил вызвать огонь на себя. Я еще никому этого не говорил, государь…

Смущенно откашлявшись, Просперо долго молчал.

— Ваше Величество, все, что я сделал, — это четко обозначил свое присутствие и враждебные намерения. Мой ученик испортил дурным влиянием указанный ему район леса, а я имел честь накрыть упомянутую «Trias Septem-Lumen» ковровым заклятьем, сметающим защитные ограды. Если демон имел место, он освободился. Если там находились опытные маги, я самым недвусмысленным образом вмешался в чужое дело. Короче, я ждал ответного удара: демоны и мои коллеги в таких ситуациях удивительно единодушны. Они не прощают самовольного вмешательства. Но ответа не последовало, демон никак себя не проявил, маги-обузданты затаились… А вы, государь, благополучно вернулись в столицу. Победителей не судят.

— Разумеется, друг мой! Кто же рискнет судить победителей! Их казнят без суда и следствия! — Эдвард II с доброжелательством подмигнул Кольрауну, переходя на «вы». — У нас к вам просьба, наш верный защитник. Если вы разузнаете какие-нибудь подробности об этом странном деле, ваш король всегда выкроит часок для увлекательной беседы. Надеюсь, мы поняли друг друга?

Кольраун еле удержался, чтоб не спросить: «Это приказ, государь?»

Он и так знал: это хуже, чем приказ. Это намек.

Поначалу судьба благоволила к боевому магу. Довольно быстро, повертевшись в обществе друзей-чародеев, которое Просперо ласково именовал «террариумом», он вышел на приват-демонолога Матиаса Кручека, доцента Реттийского Универмага. Фундаменталист и книжник, автор многих спорных теорий, доцент Матиас никак не мог иметь отношения к досадной охоте, — но в случайном разговоре он обронил важную информацию. Его близкий друг, практикующий охотник на демонов Фортунат Цвях, незадолго до казуса в Филькином бору делал запрос на членство в СоБеЗе.

— Что могло привлечь столь опытного практика в этой бессмысленной организации? — изумился Просперо, делая вид, что интерес его чисто академический. Не было никаких гарантий, что именно мастер Фортунат злоумышлял на короля прошлой осенью. Но боевой маг хорошо знал талант прославленного охотника.

«Trias Septem-Lumen» могли поставить единицы. Доцент Матиас пожал плечами:

— Мне сложно понять мотивы почтенного Цвяха.

— Но вы же друзья с младых ногтей!

— Совершенно верно. Тем не менее… Понимаете, у меня беда. Мой сын… малыш Янош… Он тяжко болен.

— Вы обращались к лекарям? К коллегам по Высокой Науке?

— Спасибо за заботу, коллега Просперо. Но это пустая трата времени. Болезнь моего сына иного рода. Она неизлечима.

— Тогда при чем здесь Фортунат Цвях? Он ведь охотник на демонов, а не кудесник-медикус?

— Фарт обожал малютку Яноша. С рождения. Знаете, это звучит бредом, но однажды он сказал… Нет, я отказываюсь повторить!

— Полно, мастер Матиас! Здесь все свои!

— Он сказал, что Совет Бескорыстных Заговорщиков для него — еще одна ступень к излечению моего сына. Что именно бессмысленность СоБеЗа — ключ к успеху.

Просперо Кольраун тогда не знал, что история заглохнет на много лет, прежде чем Андреа Мускулюс свяжется с ним из Ятрицы, уставясь в кружку пива. Не подозревал он и того, что в конце связи, доверив малефику известные подробности, рекомендует ученику разузнать все обстоятельства давнего дела, какие окажутся в радиусе досягаемости. Но с важным условием — без отрыва от основной работы.

После чего боевой маг пнул лярва-питуха, допил из чужой кружки остаток пива и погрузился в дурные размышления.

Конец связи.

Дальше придется связывать концы по новой.

CAPUT IV

«Жизнь мага хороша собой: тернистый путь, суровый бой — чего и вам желаем…»

Вот так, значит. Как в популярном лэ Томаса Биннори: «Пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что». Причем не в ущерб основной работе. При мысли об «основной работе» у Мускулюса заболел зуб: в качестве напоминания. Морщась, Андреа осторожно, чтоб не порвать, потянул за нити дозорной паутины. Линька задерживается, «ледяной дом» стоит… Что ж, на время сменим квалификацию: из малефиков в сыскари.

Прав был ланд-майор: колдовское дело — не сахар! Щелкнув пальцами, он подозвал смазливую подавальщицу. Расплатившись, демонстративно подбросил на ладони серебряный шмон.

— Как мне найти ведьму Мэлис, голубушка?

— А вы, сударь, спуститесь к Ляпуни. И по бережку, во-он туда, — девица указала пальчиком вниз по течению речки, невидимой за домами. — Сперва излучина, после мостик встанет. Красивый, с перильцами. Только вам на ту сторону не надо. Минуете мостик и шагайте себе дальше. Первый дом, какой за мостом увидите, — ведьмин и есть. Легких вам ножек, сударь!

Объясняя дорогу — подробно, как несмысленышу, — красотка старательно глядела мимо денежки. Шмон ее не интересовал. Просто решила помочь человеку. По доброте душевной. Естественно, бескорыстие и отзывчивость были соответствующим образом вознаграждены. Раскланявшись с девицей, Мускулюс двинулся в указанном направлении. За спиной стихали хохот, крики, отчаянный визг поросят и могучий, оперный бас китовраса.

По мере приближения к Ляпуни город постепенно сходил на нет, без какой-либо четкой границы. Можно было бы счесть таким рубежом саму речку, но — весьма и весьма условно. Каменные дома с крышами из черепицы горбились, приседали, жались к земле, словно под гнетом незримой длани великана Прессикаэля. Пошли бревенчатые избы, хижины, хибары и развалюхи. В брусчатке мостовой сперва объявились выбоины, затем — изрядные прорехи. В конце концов, улица ударилась оземь и превратилась в ухабистый проселок, заросший по обочинам пыльным лопухом и лакримозой с мясистыми, сочными листьями.

За кустами лисотрава сверкнула зеленоватая гладь реки. Вскоре обнаружилась тропинка, ведущая вдоль берега. Миновав рыбацкие мостки, обманщица-тропа вероломно нырнула в салатные дебри. Согнувшись в три погибели, Андреа топал по тоннелю из переплетенных над головой побегов и тихо ругался. А когда, наконец, смог выпрямить спину, сразу понял, что попал в театр боевых действий. Причем не на галерку и даже не в партер, а прямиком на самую что ни на есть авансцену.

— Лучше не подходите. Убью, — мрачно пообещал герой, прижавшись спиной к иве-лозянице.

Роль героя исполнял знакомый Мускулюсу актер: парень-дурачок, любитель детских игр, фальшивой магии и таинственных плюшек. Сейчас парнишка нисколько не походил на блаженного: в руках он сжимал увесистую корягу, готовый без колебаний пустить ее в ход. К парню жался мальчик лет пяти, в подражание старшему выставив перед собой ореховый прутик. Малыш был изрядно напуган, но настроен не менее решительно, чем старший приятель. Бледное лицо, глазенки отчаянно округлились — и в то же время губы плотно, по-взрослому сжаты. Зареветь? — разве что зареветь бычком, кидаясь в бой.

Сейчас малыш очень напоминал Леонарда Швеллера, каким кожевник был до болезни жены.

К герою с дитятей медленно приближались трое злодеев. Один знакомый: Якоб Гонзалка, архивариус магистрата. Несчастный отец, чья дочь пропала без вести. В руках архивариус неумело сжимал короткий плотницкий топор. С ним — еще двое. Угрюмый, наголо бритый детина: холщовая рубаха-распашонка, волосатая грудь, в руке — мясницкий нож-секач. И жилистый дядька; кусты бровей, вислые усы с проседью. Из «подстреленных» рукавов кожуха нелепо торчат лапы-грабли; пальцы до белизны в костяшках сжали суковатое полено.

— Слыхал, Мятлик? Это мы, значитца, не подходим. Это он нас, значитца, убивать будет. Поговори мне, сучонок! Куда Якоба дочку дел, паскуда?!

— Скажет он, все скажет, Клаус. Ты справа заходи, а я слева. А ты, Якоб, посередке, у тебя топор.

— Мальца Шишкиного не зацепите! Шишмарь задавит опосля…

— Что, тоже свести хотел, гаденыш?

Архивариус шел молча.

— Ну, давайте разом…

Мускулюс хлопнул в ладоши, привлекая внимание.

— Эй, судари мои! Помощь не требуется?

Вся компания уставилась на единственного зрителя, словно это был король Реттии в блеске и славе.

— Иди-ка, мил-человек, куда шел. Сами справимся.

— А я не у вас спрашивал, уважаемые. Слышишь, парень? Помощь нужна?

Хотя оружия Мускулюс не носил, выглядел он внушительно и прекрасно знал это. Бойцы из троицы аховые, глядишь, призадумаются.

— Я тебя видел, — заявил вдруг архивариус, удобней перехватив топорик. — В «Хромом Мельнике». Думаешь, если с Намюром пил, так теперь у Нижней Мамы в кумовьях?!

— Они заодно! — крикнул бритоголовый Клаус. — Рви ноготь, заодно! Шайка! Вместе детей сводят…

— Мы сейчас всю шайку-лейку… Якоб, иди первым, у тебя топор!…

— Корягу дать? — весело поинтересовался от дерева паренек. Он то ли и вправду ни капельки не боялся, то ли осмелел с перепугу. — Тут еще одна валяется. Мы спина к спине у мачты, против тысячи вдвоем!

— А я?! — пискнул малыш.

— Втроем! Ну конечно же, втроем! Становитесь рядом, мастер Андреа! А лучше заколдуйте их к песьим шлепам! Колдун вы или кто?!

Нельзя сказать, что троица сразу поверила словам героя, но сдала назад.

— Заколдовать негодяев? — Малефик свел брови на переносице. — «Черный день» устроить? Вырви-сглаз наложить? Запросто!

Мускулюс величественно воздел руки над головой. Глаза колдуна закатились, сверкнув синими звездчатыми белками. Он нараспев затянул «Quare pontifex thuribulum?», отчего злодеев мороз продрал по коже. Волосы Андреа встали дыбом. Между прядями с треском начали проскакивать лазурные молнийки, играя в салки.

— Вижу-у-у! — взвыл он дурным голосом.

Злодеи попятились.

— Ты! — Указующий перст сурово уперся в волосатую грудь мясника. — Ты, Клаус! Ты, знаток голяшки, филея и грудинки! Пока ты здесь занят неправедным делом, твоя жена Ханна…

Пауза, вися в душном воздухе, дохнула инфернальным холодом.

— Что с ней? Что с моей женой?! Скажите мне, сударь!

— Твоя распутная жена вновь отправилась к своему любовнику Гонасеку!

— Ханна?! К этому молокососу?! Не может быть!

— Если ты поспешишь, Клаус, то сам убедишься в правоте моих слов!

— Да я ей… я ему… Спасибо, мастер колдун! Рви ноготь, приходите в лавку, я вам парной свининки…

Развернувшись, Клаус с треском проломился сквозь кусты и унесся прочь. Сейчас мясник напоминал разъяренного хрыча-секача с одним обломанным клыком. Андреа искренне надеялся, что по дороге ревнивец остынет либо будет задержан бравыми ландверьерами.

— А ты, Мятлик? — Неумолимый палец уже целился в вислоусого дядьку. — Ведаешь ли, какие несчастья грозят бедняге, в чьем хлеву родился теленок с пятью хвостами?! Первые горести не замедлили найти тебя!

Дядька Мятлик упал на колени.

— Твой долг в «орлянку» меняла Фрауш тайно продал братьям Коблецам! Близка расплата, ох близка!…

— Скотина! Без уведомления!… Я бы…

— И это лишь начало, глупый Мятлик! Начало скорбного пути! Но не отчаивайся, я с тобой, — смягчился колдун. — Вот, возьми. Это заговоренный гвоздь. На нем — Заклятие Упорного Благочестия и Всеобщего Оберега от Зловещих Дураков! Вбей гвоздь в косяк двери хлева, трижды окропи мочой теленка — и напасти минуют тебя. Если, конечно, ты без промедления отдашь долг.

— Благодарствую, мастер колдун! Удачи вам на тыщу лет вперед! Храни вас Ползучая Благодать!

— Спеши, Мятлик!

— Я мигом!

Оставшись в одиночестве, Якоб Гонзалка не испугался. Архивариус с безумной надеждой смотрел на малефика. У Мускулюса сжалось сердце. Он знал, о чем его спросит этот человек. И не имел силы солгать.

— Мастер колдун… Вы знаете, где моя дочь? Вы должны знать…

Андреа опустил руки. Волосы улеглись, глаза погасли, — и архивариус осекся. Он все понял. Отвернулся, побрел прочь, сутулясь и шаркая ногами. Мускулюс глядел вслед. От позора у «столичной штучки» горели уши. Колдун. Консультант лейб-малефициума. Ученик боевого мага трона. Нагнал страху на пару простаков, а как до дела дошло… Да, спас жизнь парнишке. Да, это не его профиль: искать и спасать. Да, «без отрыва от основной работы».

Геенна поглоти все эти проклятые «да»!

Малефик заставил себя встряхнуться. Натянул на лицо улыбку-маску:

— Что скажешь, отрок? Как тебе магия?

— Ха! Магия-шмагия… Это вам все Цетинка наболтала! Так и я могу!

Нахал! Даже поблагодарить забыл.

— Можешь? Отчего ж за корягу взялся?

— Ну… — смутился юнец. — Ваша правда. Не мой день сегодня. Но вы-то — настоящий колдун! Малефик! Могли бы их…

В следующий миг Андреа ласково ухватил грубияна за ворот рубахи. С вкрадчивостью хищника заглянул в глаза.

— А ты, мой юный друг, хотел, чтобы я их убивать начал? Всерьез? — шепотом осведомился он. От этого шепота вороны, кружившие над ивой, сбились в клин и дернули куда подальше. — Магии ему, сукину сыночку, захотелось! Это люди, понял? Лю-ди! Дураки, конечно… Убивать их за дурость? Портить? Глазить?! Они ведь за детей переживают. У этого, с топором, дочка пропала! Эх ты… магия-шмагия…

Он отпустил пунцового от стыда парнишку. Кажется, проняло.

— Ты ребенка-то домой, к отцу-матери отведи. Во второй раз я могу и не успеть.

— Отведу… — юнец угрюмо буравил землю взглядом. — Спасибо, мастер Андреа.

Колдун молча кивнул. Отвернулся. И увидел.

На том берегу Ляпуни, у кромки воды, стояла девочка. Лет восьми-девяти. Белобрысая. В желтом платьице. Дочка архивариуса?! Нет, Намюр говорил, ей шесть исполнилось. Эта постарше. И лицо… глянцевое, гладенькое, кукольное. У глаз — морщинки. А глазки внимательные, острые…

Вечный Странник! Как он ухитрился все это разглядеть?! Пусть речка неширокая…

Девочка нахмурилась, резко мотнула головой — и отдалилась. Теперь Андреа не видел никаких подробностей. Только одно: крохотная фигурка проворно удалялась к опушке леса. Текла, изгибалась, скользила змеей. Движения девочки были стремительны, как у атакующего сокола. Личико куклы. Противоестественная гибкость. На память колдун никогда не жаловался, но сейчас недоумевал: кого напомнило ему чудное дитя?!

Ветка «медвежьей клюквы» качалась, отмечая место, где кроха нырнула в лес. Живет она там, что ли? Дочка лесника?!

Юнец неловко нарушил молчание:

— Ну мы пошли. Я отведу Тиля домой.

— А я знаю, кто ты! — вдруг выпалил молчавший доселе пацан. — Ты к дедушке Леону в гости приехал. Вот я деду скажу — он дядьке Клаусу шкуру отдубит!

Малыш хмыкнул и без уверенности поправился:

— Или отдубасит…

Мускулюс улыбнулся уже по-настоящему, дал мальчишке шутейный подзатыльник и отправился своей дорогой. Поравнявшись с мостом, он споткнулся, удручен скверной мыслью. Что, если парень действительно хотел свести внука Леонарда Швеллера?! И дочь архивариуса он увел?! Да нет, ерунда! Зачем это ему?! Лезут всякие глупости в голову… Скорей бы линька у девиц началась. И закончилась. Вот тогда вздохнем спокойно…

Андреа пожал плечами и двинулся дальше. Когда мост остался за спиной, он сообразил, кого напомнила ему девочка в желтом платье.

* * *

— Светлого солнышка, чистой маны! Заходите, мастер колдун, у меня не заперто…

Чужую ману Мускулюс почуял издали. Едва на пригорке за вербами встал бревенчатый домик и кучка сараев, обнесенных высоким плетнем, так сразу и почуял. Дом выглядел записным жильем ведьмы: мох-бородач на стенах, наличники и ставенки густо изрезаны рунами, на двери — узор из ярких перышек. Небось, шепоток-«липучка» держит. Таким наговором хозяйка может менять узор хоть с городской площади. В воздухе таял остаточный запах фильтрума «Лиходверица VI», снятого минуту назад. Это чтоб не ломился кто попало, заробел на пороге. Хозяйка уважала колдовскую этику. Малефику «лиходверица» — комариный чих, но правила хорошего тона требуют…

На крыше, недавно перекрытой заново, топтались заговоренные сапоги, и торчал темпест-флюгер из панциря черепахи-летяги. Полезная вещица. Ветер прочь гонит, град отваживает. А вот гусиных лап с перепонками у домика не было. На птичьих лапах шалаши лесных ягниц кочуют. Без крайней нужды к этой заразе лишь чурихский некрот сунется, любовь за хвост крутить.

А тут, сразу видно, живет ведьма самых честных правил.

— И вам толпу клиентов, душенька. Разрешите представиться: Андреа Мускулюс, консультант лейб-малефициума.

— Мэлис Лимисдэйл, скромная провинциалка. Для вас просто Мэл. Присаживайтесь, мастер колдун. Вам морса? Чайку с полынью?

— Если можно, чаю.

— Было б нельзя, я б не предлагала, — улыбнулась Мэлис, и колдун вспомнил, где встречал эту женщину. Именно она тащила мимо аустерии малолетнего сорванца в лохмотьях, когда малефик выскочил на крыльцо в поисках загадочного старикана.

— Премного благодарен, душенька.

По горнице вскоре распространился пряный аромат заварки: чабрец, полынь, шипшина, вексатосорбена вульгарна… Сидя на лавке, Андреа исподтишка осматривал горенку. Стекла в обоих окошках, стол выскоблен до белизны, печь в углу выложена цветными изразцами. Под стрехой — связки цветов и кореньев. Никаких тебе копченых ящериц, жабьих усиков, пыльцы нетопырей.

Светло и чисто.

Кроме входной, в горнице имелась еще одна дверь в соседнюю комнату. Створки были плотно закрыты, но малефик сразу унюхал: там кто-то есть. Скорее всего, давешний проказник, сын Мэлис. Небось, едва гость на порог, мамаша запирает пострела от беды. На стене, где обычно у «вещих женок» висит образ Х'Ашана Пособника, у хозяйки обнаружилась полка с книгами. Мускулюс готов был поклясться, что узнает кожу, пошедшую на два переплета. Значит, не собрание триолетов Адальберта Меморандума и не фривольные аморалитэ маркизы де Жардин.

Андреа с новым интересом перевел взгляд на хозяйку.

Лет сорок — сорок пять. А со спины и вовсе ягодка! — или это лилльское влияние дает себя знать? Распущенные волосы отливают красноватой медью, спадая до самой талии. Аппетитная дамочка, ничего не скажешь. К такой самая сласть ходить лечиться от злой присухи.

Мэлис обернулась. В изумрудном отблеске ее глаз таилась лукавая хитринка.

— Прошу, сударь. Вам с медом?

— Да, пожалуйста.

Чай оказался исключительно полезен для здоровья. Мускулюс даже пожалел, что он не с похмелья. Вот когда пригодилось бы!

— Вы, мастер колдун, пришли по делу? Или посмеяться над бедной простушкой?

— Ваша проницательность не уступает вашему же гостеприимству, — двусмысленно отозвался малефик. — Считайте, любезная Мэлис, что я пришел к вам погадать.

— Карты, бобы, пивной осадок? На прошлое, будущее? На дорогу дальнюю?

— На прошлое. Примерно пятилетней давности. Когда вашу подругу, Ядвигу Швеллер, приложило в Филькином бору невесть чем.

В соседней комнате начал кашлять запертый малец. Кашлял долго. Странно. Будто взрослел по мере кашля: от детского перханья к подростковому, ломкому уханью. Мэлис встала спиной к двери, за которой надрывался простуженный сын, как если бы желала защитить от неведомой опасности. Ветер пронесся в глазах ведьмы, топча искорки лукавства. Печальная, неприветливая тьма встретила напор взгляда малефика, прогнулась, но выдержала.

Скажем прямо: учитывая «вороний баньши», это удавалось не каждому.

— Это был черный год. Я не люблю о нем вспоминать. И мало чем могу удовлетворить ваше любопытство. Я — слабая ясновидица, но у меня бывают предчувствия. Вы понимаете?

— Да, разумеется.

«Для бедной простушки из провинции она слишком гладко говорит. Правильная речь, изящные обороты. Лоск, замечу, наносной, тонкий, из-под золота местами выглядывает телячья кожа, но все равно…»

— До сих пор казнюсь, что дала Ядвиге себя уговорить. В лесу, будто нарыв зрел. Приспичило двум дурам за ягодками! Я, сорока глупая, оберегами увешалась, наговорами язык до корня стерла… Не помогло. Едва к Ежовой Варежке добрались — нас и накрыло.

— Обеих?

— Интересуетесь, почему я с вами чаи гоняю, а Ядвига, подружка милая, колодой лежит?

— Интересуюсь.

— А ведь вы не сыскарь, мастер Андреа. Сыскарей я за двадцать тысяч лье, под водой учую. И не профос Надзора Семерых. И клейма Тихого Трибунала на вас нет. Пустой интерес мучит? От скуки?

— Я не сыскарь, душенька, и не профос надзора. Все гораздо хуже.

Мускулюс подумал, что вскоре пожалеет о своей откровенности. Но другого ответа не складывалось.

— Я тот самый малефик, который глазил вашу треклятую Ежовую Варежку «на семь покрывал». Вы хоть понимаете, что такое «семь покрывал» навскидку?! Я — ученик Просперо Кольрауна, скромного боевого мага трона, который драл эту Варежку, словно Вольд Эсхатолог — Темного Козла Сиддхов! Я был в свите короля Эдварда, когда Филькин Бор едва не стал августейшей могилой! И что в итоге? Намюр находит в эпицентре какого-то урода-выворотня, капрал блюет, жена кожевника лежит с контузией судьбы, а приветливая ведьма даже насморк не подхватила! Все! Тишь-гладь, Ползучая Благодать… Вот такой у меня к вам, голубушка, пустой интерес. Извините, если отвлек от научных изысканий.

В ответ на эту вспышку Мэлис неожиданно засмеялась. Обычно женщины, смеясь, молодеют. Здесь же вышло наоборот.

— Ах, вот оно что! «Он почуял! Кто? Маг трона…» А я, дура, ломаю голову!

— Ну-ка, ну-ка, милочка! С этого места, если можно! И поподробнее…

Мускулюс невольно подался вперед, через стол. Возбуждение едва не приподняло его с лавки, став частью заклятья-левитанта.

— А если нельзя? Ладно, шучу, — сейчас Мэлис меньше всего выглядела веселой шутницей. — Там рассказывать нечего. Видели мы двоих кудесников, на поляне. При исполнении, значит. Факелов в землю натыкали, пламя еще помню с прозеленью… В курсе, небось?

Андреа кивнул. Нимбус-факелы. Некроты этой «прозеленью» мертвяков-прозелитов поднимают. Еще охотники на демонов иногда пользуются. В каких именно случаях, малефик не знал. Не его профиль. Все это замечательно, но при чем тут Ежовая Варежка?

— … один другому: «Сорвалось, мол!» И про мага трона упреждает. А тот набычился, уперся и по новой кудесит. Я Ядвиге знаки делаю: «Пошли скорее, пока не заметили!» А у ней ноги отнялись. С перепугу, видно. Нас и шваркнуло от души! Черным-черно стало, ветер воет, факелы щеглами кричат… Что делала, как закрывалась — не помню. В себя пришла, гляжу: Ядвига без чувств лежит. Куда денешься? впряглась, тащу…

Рассказ ведьмы очень походил на правду. Лоск от волнения слетел, речь женщины сделалась сбивчивой, нервной.

Оставалась одна неясность; вернее, не одна, но остальные Мэлис вряд ли могла прояснить.

— Спасибо за искренний рассказ, голубушка. Я понимаю, это тяжелые воспоминания. И все-таки недоумеваю: почему, в отличие от Ядвиги Швеллер, вы остались невредимы?

Ведьма обеими руками отбросила рыжие кудри за спину. Сверкнула легкая седина.

— Не знаю. Думайте что хотите, а я не знаю. Вам бы мое неврежденье, мастер колдун! До лета хворала… По ночам свиные рыла снились, целоваться лезли. Почему? — могу лишь догадки строить. Но вряд ли вас заинтересуют догадки провинциальной ведьмы.

— Отчего же? Я весь внимание!

— Только обещайте, сударь, не смеяться надо мной. Если скажу какую-нибудь глупость. Хорошо?

— Хорошо, — честно пообещал малефик.

— Не вашей это порчей Ядвигу сделало. Я позже, когда силы вернулись, — сразу к Швеллерам. Была на Ясе порча, да сплыла. Выветрилась к тому времени. Уже и встала бы, и в разум бы пришла. Ан не встала и не пришла. Значит, от сладкой парочки ей досталось, от кудесников-факельщиков…

Запах трав под стрехой кружил голову. Снова раскашлялся мальчишка в соседней комнате: басом, с надрывом.

— Полно скромничать, голубушка! — слегка приподнял брови Мускулюс. — Какие ж это глупости? Столь здравые рассуждения делают вам честь!

Ведьма изо всех сил пыталась скрыть, что польщена.

— И, тем не менее, замечу: лично вы отделались легким испугом. Свиные хари с поцелуями…

— Вы лучше меня знаете, сударь: на баб и на мужиков… На мужчин, то есть, заклятья по-разному ложатся. Со мной ведь обереги были, наговоры…

Легкий щелчок по носу отрезвил Андреа. Уела гостя зеленоглазая! Скорее всего, так и случилось: сглаз, обрушась в полную силу на несчастную Ядвигу, открыл дорогу той дряни, что контузила судьбу бабы. А прикрытую амулетами Мэлис зацепило рикошетом, и темная пакость ее миновала. За неимением лучшего, не зная, как закончить разговор, колдун осведомился с бдительностью идиота-служаки:

— А что ж вы, милочка, не сообщили властям о важном инциденте?

И сам устыдился мелкой мести за свой еще более мелкий конфуз.

— Да что вы, сударь! — коварно захлопала ресницами Мэлис. — Ланд-майор Намюр на следующий же день ко мне наведались! Я ихней милости честь по чести, как родному отцу! Вот они с капралом в лес и отправились…

Извольте второй щелчок по носу, господин консультант лейб-малефициума! Урок на будущее: честные дамы вне подозрений. Не успеешь оглянуться, донесут и доложат. Ладно, гость из дому, счастье в дом…

— Благодарю за доверие. Не смею более обременять вас своим присутствием.

Мускулюс встал из-за стола. Взгляд опять остановился на полке с книгами.

— Вы позволите?

— Ваша воля. Смотрите.

Ответила ведьма не сразу, с явной неохотой. Ну конечно! Для нее это — целое сокровище. Кожа переплета мягко ласкала пальцы. Нежный шорох страниц. Ого! Эйзельберт Шеффен, «Конвергентный динамикум чудес». Первые главы рекомендованы для факультативов по курсу теормага. В дальнейших пассажах Шеффена, более известного в среде коллег как Брат Заноза, мог разобраться разве что профильный магистр со стажем. В манускрипте обнаружилась закладка; напротив одного из выделенных абзацев на полях имелись рукописные пометки.

Шалея от изумления, Мускулюс зачитал вслух:

— Всплесковые параметры чар: мануал-ритм н, мощь всплеска л= c/н и всплесковый дротик k, дающий цель приложения, чья абсолютная величина равна |k|= 2р/ л = 2рн/c. Обозначив ману и динамику заклятья через Q и Р, получим связь между этими величинами и условиями всплеска: Q=hv; Р = (h/2р)k, где h — константа Табеллы Божегнева, равная 6,66x10-27 манэрг/сек. Если ввести угловой мануал-ритм щ, константа Табеллы приобретет…

Прервав чтение, колдун выжидательно уставился на Мэлис Лимисдэйл.

— Она приобретет непостоянное… то есть, плавающее значение, в зависимости от значения углового ритма щ. Которое, в свою очередь, зависит… зависит от угла наклона всплескового дротика к этой… как ее… к астраллели! Совпадающей с градиентом…

Ведьма отвечала старательно, запинаясь, будто с трудом вспоминала сложный урок. Но вдруг осеклась. Бледная от испуга — рыжие умеют бледнеть так, что обзавидуешься! — она воззрилась на собеседника.

— Это просто чудо из чудес, милочка! Мои поздравления! Самоучкой, в глуши, без толкового наставника… У меня нет слов!

Мэлис зарделась до корней волос.

— Что вы, сударь! Это я так… это пустяки. Такую книгу мне до конца никогда не одолеть…

— Пустяки? Вечный Странник, тут на первой главе с ума сойти можно! Вам бы на зачет по теормагу… в смысле по теоретической магии-шмагии, — пошутил Андреа, мимоходом припомнив юного нахала на берегу.

На этих словах Мэлис Лимисдэйл обиделась. Всерьез. Едва ли не до слез.

— Я так и знала, что вы явились посмеяться надо мной! Конечно, вы дипломированный колдун, а я — тля болотная! Мы на эти пустяки годы убиваем, по крупицам собираем, а вы — шмагия ! Я Универмагов не кончала, но чтоб вот так, в лицо… Не стыдно, сударь?

Сказать, что Мускулюс устыдился — значит ничего не сказать. Колдун был просто ошеломлен. В чем его вина? Ну, пошутил неудачно — с кем не бывает?…

— Нижайше прошу прощения, сударыня, если невольно обидел. Поверьте, и в мыслях не было!… — Андреа и в страшном сне не предполагал, что будет расшаркиваться перед ятричанской ведьмой; а вот поди ж ты… — Ухожу, ухожу, ухожу. Маны вам до Вышних Эмпиреев и удачи на десять лет вперед.

Торопливо спустившись с крыльца, он зашагал прочь. Кто ж мог знать, что ведьму оскорбит невинное словцо «шмагия»? Что в нем такого? Надо будет при случае осторожно поинтересоваться… У моста Мускулюс все-таки обернулся. Повинуясь внезапному порыву, он совершил крайне неэтичный поступок, который не шел ни в какое сравнение с безобидным словечком. Навскидку, в считаные мгновения, колдун произвел количественный анализ клубившейся вокруг домика маны, заодно считав и мана-фактуру.

После чего застыл на месте дорожным указателем.

Маны вокруг дома хватило бы с избытком на полного мага высшей квалификации! Собственные запасы малефика были куда скромнее. При таком уровне Мэлис в столице обретаться, Универмаг экстерном окончить, при дворе чарами блистать… А мана-фактура оказалась еще интереснее. Вся эта силища принадлежала двоим людям. Точно двоим. Простуженный сорванец, мамкин помощник? Вряд ли. На ведьминых сыночках доля отдыхает. Вот дочери — другое дело…

«Или он не сын ей вовсе?!» — пришло вдруг в голову.

* * *

Во дворе дома Швеллеров его ждали.

— Пшел вон, спиногрыз, тебе здесь ничего не дадут!…

Мускулюс с сочувствием подмигнул кобелю Нюшке, которому, собственно, и адресовался окрик. Кобель в ответ вильнул хвостом: жизнь моя, значит, собачья, разноцветная! С забора присоединился гордый кот, огласив двор мявом. На этом диалоге явление колдуна было замечено превосходящими силами друзей, и началась атака с флангов.

— Мастер Андреа! Вы исключительно вовремя!

— Дорогой наш! Золотой наш!

— К столу, к столу! Пивцо греется, еда стынет!

— Янтарный наш!

Воистину колдун ощутил себя мухой в янтаре. Было трудно поверить, что нападающих всего двое: Шишмарь Швеллер, ходячая ассоциация на тему «Папаша Леонард: молодые годы», и его супружница Фержерита, урожденная Блонд-Павизар. Вместе супруги смотрелись наилучшим образом: кулак с вязальной спицей, грузовой галеон и его бушприт, собор Мозеса Трисмегиста и знаменитый шпиль на куполе собора. Третьим, усиливая наступление по центру, был стол. О, этот стол! — дубовый богатырь, способный дать приют сельской свадьбе, он ломился от яств. Окорока с бужениной перемежались розетками с моченым барбарисом и сливой в маринаде, из супниц дышал жирный папцун и панадель по-домашнему; манили яйца с хреном, звала редька, тертая с куриным смальцем, и рыдали на плахе зажаристые шкубанки с луком. Самым обидным было то, что Мускулюс не испытывал голода. Но отказаться — смертельно обидеть…

По всему видать, наследник решил скрасить впечатление от замкнутости родителя.

— Алмазный наш! Топазный наш!

— В центр, во главу стола!

— Цетинка, дура, застели гостю коленки рушником!…

Бедная хромуша послушно кинулась исполнять приказ.

Глядя на вспотевшую, забеганную Цетинку, малефик догадался, кто на самом деле накрывал сей божественный стол. Он всегда жалел людей, чья истинная суть — подчинение. Жалость оскорбляла, в ней, червем в яблоке, таилось унижение, но колдун ничего не мог с собой поделать. Конечно, на «людях послушания» мир стоит куда прочнее, чем на трех тапирах Ху, соединивших лбы посреди хлябей Бездонца. Войну делает пехота, громаду дворца — каменщики, а поднимают бокалы в честь победы генералы и короли. На том стоим и не можем иначе — а иногда все-таки невредно опустить задранный к небу нос и приглядеться: на ком стоим…

— Голубушка, окажите честь! Присядьте рядом!

— Да что вы, мастер Андреа! Золовка желает пройти к больной матушке!

— Цетинка, душенька, приберись за мамашей!

— А потом отнеси обед доблестным воинам и дамам, тоскующим под их охраной!…

Фраза, достойная баллады. Жаль, эффект пропал зря. Строго воззрившись на золовку, Фержерита без стеснений указала ей на окно свекрови. Валяй, мол, душенька, хромай отсюда, и чем быстрее, тем лучше. В отсутствие свекра милашка Ферж чувствовала себя здесь как дома. Ладно, дела семейные — потемки. Сами разберутся. Пригубив чарку, колдун вполуха слушал болтовню Шишмаря, быстро свернувшего на темы производства — отец! вылитый отец! когда б не заискивание в голосе… — и равнодушно кивал в ответ на однообразные комплименты Фержериты. Сапфировый наш, изумрудный наш, аметистовый наш… Сравнения липли друг к другу, образуя рыхлый ком; наружу острым шипом торчал многократно повторяемый рефрен: «Наш, наш, наш!» Расслабься — напорешься.

Чувствовалось: Шишмарь в тайных думах уже держит удачу за бороду, и лицо у вертихвостки-удачи — копия некий Андреа Мускулюс.

Хотя некий Мускулюс — бритый.

— Я строгалю даю два с третью фартинга на кипе. Дуботолки у меня корье бьют за семь фартингов с гаком. За что им больше, волынщикам?! Оплата сдельная: строгали полтора месяца горб гнут, толкачи — месяц… А папаша бранится. Ты, говорит, людей не уважаешь! Ты людям своими грошами в глаза сморкаешься!

— Шишечка, зайчик, не гневись! Папаша, он человек старого дубления… Ему случайный проходимец родного сына дороже. Алоиз-умница из Пшибечан весточку шлет: второй склад открывать надумал. Мы с братцем Алоизом условились: сафьян с марокеном прямо в Реттию слать, мимо перекупщиков…

— Мастер Андреа! Вы ж знаете: мое заведение — лучшее. И берем по совести. Намекните где надо: так, мол, и так, Шишмарь Швеллер завсегда с наилучшим расположением…

— Зайчик красную юфть освоил! Мерейную! Изумрудный вы наш, если на портмоне или бумажники с титлом — лучше не сыскать…

— Еще по одной?!

Колдун загрустил. Прямо на глазах творилась смена эпох. Конец мастера Леонарда и начало мастера Шишмаря. Положа руку на сердце, малефик затруднился бы назвать это прогрессом. Былой тиран и самодур нравился ему мало, но куда больше этого юркого прохвоста. Нет, нынешнему Леонарду Швеллеру, «колдующему» по ночам над ложем хворой жены, не устоять перед напором родичей. Еще сегодня, пожалуй, он способен причесать кулаком рожу Шишмаря, настояв на своем, — но завтра, послезавтра…

Все.

Мускулюс знал, кто встретит его на пороге в следующий приезд.

Вспомнился малыш Тиль. Там, у реки, с ореховым прутиком наперевес. «Вот я дедушке скажу…» А ведь не на отца сослался, угрожая мяснику. На деда. Детский лепет прозвучал отзвуком древнего салюта: «Слава павшему величию!» Вырастет малыш, заматереет, подвинет собственного родителя на лавке. Чего стесняться, когда все свои? Сирота, малефик вместо отца вдруг представил Просперо Кольрауна. Боевой маг попущением судьбы или несчастного случая лишился маны, ореол страха, внушаемого учителем, потускнел, былой ужас врагов впал в детство — и вот Андреа Мускулюс ладит упечь благодетеля в богадельню, перехватив статус при дворе, в ложе Бранных Магов…

Во рту появился мерзкий привкус. Пришлось смыть добрым глотком вишневки.

Застолье все больше превращалось в новельет дурного беллетриста, когда автор, не зная, чем занять героев, поминутно усаживает их есть-пить. Закусят, повергнут врагов, выпьют, спасут красавицу, между шницелем и куропатками завоюют империю, под голубцы с мальвазией прокутят трон…

— … шваль всякую приваживает! Совсем умом рехнулся! В доме девка на выданье, а он какого-то шалопута на постой принял…

— Спортит Цетинку, гулена! Ее и целую-то замуж не берут: брезгуют хромушей…

— Я ему говорю по-родственному: папаша, вы какой задницей думали? А он за коромысло… Родную кровь из-за чужого шлендры рад убить!

— Что старый, что малый! Слыхали, небось, сафьяновый наш, — свекор в отрочестве головкой скорбел. На шмагию, бедолага, страдал… Едва вылечился. Шишечке дед Мяздрила рассказывал: из дому сбежал, пять лет по дорогам валандался!…

— Чародеям в ножки падал, в науку просился. Гнали его взашей…

— Вы ж понимаете, мастер Андреа, с дубильной ряшкой в волшебный ряд!

— Вернулся грязный, битый, во вшах… Дед смилостивился, принял. Кто ж мог знать, что в почтенные-то годы зараза вернется?!

Мускулюса словно обухом по затылку огрели. «На шмагию страдал?!» Дурацкое словечко ввернулось буравчиком, завиваясь дополнительными смыслами. Проклятье, ведь не просто злая шутка! «Ха! Магия-шмагия…» Или это разговор с Шишмарем и Шишмарихой так встал поперек горла, что рад любому поводу отвлечься?

— Шмагия? Нельзя ли подробнее?

— Хи-хи-хи! Шутить изволите! Нам ли вас просвещать, знаменитого мэтра!

— Хо-хо! Весельчак вы, мастер! Так уж на роду написано: вам, мудрым, — магия, Высокая Наука, а кто из черного люда сунется — тому шмагия, на посмешище!

— Одним — дозор, другим — позор!

Ясен день, здесь больше ничего не добьешься. От досады колдун щедро одарил кобеля Нюшку шматом окорока. Шишмарь аж крякнул, осуждая пустой расход, но возразить или отобрать у собаки подарок не посмел. Лишь проводил кобеля отчаянным взглядом. Похоже, любящий сын загодя, в чувствах и помыслах, вошел во владение отцовым имуществом, страдая от разбазаривания.

Зато Фержерита, усмотрев в щедрости гостя намек на доброжелательство, придвинулась ближе. Толкнулась костлявым боком, растянула в улыбочке щучий рот:

— Драгоценный наш… Я насчет свекровушки. Клянусь Тайной Оглоблей, из сил выбились. Лежмя лежит, считай, мертвая. Свекор над ней дуреет, промысел забросил. Цетинку замуж с таким приданым не выгонишь…

— Да, я сегодня осматривал вашу свекровь. Честно говоря, не знаю, что и посоветовать…

— А вы вот чего посоветуйте, хризолитовый… Вы ведь малефик, у вас глаз верно обустроен… — Дыша пивом и туманами, где роились недобрые осы, Фержерита тронула пальчиком локоть колдуна. — Может, оно и хватит? Если посмотреть, а? Если с умом посмотреть, правильно? И свекрухе — тихий покой, и нам — радость… Мы бы не поскупились…

Рядом сопел притихший Шишмарь. Прежде чем ответить, колдун наполнил чарки. С верхом, проливая хмельное на скатерть. Расхохотался:

— У меня есть лучшее предложение, дамы и господа. Уверен, вам понравится. Я готов за умеренную плату излечить уважаемого мастера Леонарда от всех последствий его недуга. Проклятье, я готов сделать это даром! Из почтения к хозяину дома, — при этих словах Шишмарь дернулся, пролив брагу, — я сделаю его прежним! Годы еще не тяготят Леонарда Швеллера. Значит, едва к его рассудку вернется былая ясность, изгнав меланхолию, вы вновь обретете любящего отца, доброго свекра и рачительного хозяина! Что скажете, серебряные мои?

Ответ, прочитанный в глазах собеседников, вполне удовлетворил малефика.

За что не грех было и выпить.

* * *

Шум на улице испортил все удовольствие от тоста. В последние дни Мускулюс без любви относился к неожиданностям, полагая их корнем зла. Или это Шишмарь с женой группу поддержки заготовили?

Тем временем гвалт прочно встал у дома Швеллеров.

— Я сейчас! Я быстренько! — засуетилась милашка Ферж, рада снять неловкость момента. Она кинулась к воротам, готовая рвать и метать, вылетела наружу — и вскоре вернулась иссиня-белая, как снятое молоко.

— Р-рубиновый наш… Это к вам.

Судьба обычно дает двумя руками: в одной — удача, в другой — непременно какая-то пакость. Повод оборвать мерзкую трапезу не мог не радовать. Но толпа? Зачем толпе колдун Мускулюс? Или ятричане всего лишь желают провести диспут на тему книги Яна Этмюллера «Дифферент-диагностика маний и одержимостей» — при участии столичного мэтра?!

Похоже, здесь всякий метельщик — знаток Высокой Науки…

Толпу, заполонившую улицу, возглавлял старый приятель: архивариус Гонзалка. Ничто не напоминало в нем утреннего злодея. Вместо топора архивариус держал букет роз. «Глория мунди», цвет тлеющих углей. Тринадцать красавиц, честь по чести. Сам Якоб тоже напоминал экзотический цветок. Вырядился, как на праздник: трость, мантия, желтая шляпа. Бляха сияет ясным месяцем. Хоть рисуй с него поясной портрет, для украшения ратуши.

Завидев колдуна, Гонзалка степенно подтянул штаны и опустился на колени.

Ударился лбом оземь.

— Все, что есть, — внятно произнес он, не зная, что повторяет слова Леонарда Швеллера. — Все, что имею. До последней капли крови.

Рядом рыдала маленькая женщина, держа за плечо девочку лет шести.

— Не понял, — искренне отозвался малефик, принимая цветы.

— Вот моя жизнь, — объяснил архивариус, в подтверждение еще раз ударив челом. — Она ваша. Возьмите.

Толпа разразилась аплодисментами.

— Э-э… как-нибудь позже. При случае…

— Нет. Сейчас. Вы — великий человек, мастер колдун. Вы — святой. Я оскорбил вас у реки, я поднял руку на невинного юношу… А вы вернули мне дочь. В вашем молчании я услышал колокол надежды. Искра, целуй руку благодетелю! Слышишь?!

Подойдя к колдуну, девочка послушно чмокнула его в ладонь. Начиная прозревать, Андреа опустился на корточки. Погладил молчаливую крошку по голове, ощутив под рукой пух темных волос.

— Ты где была?

— Игралась, — тихо ответила девочка. Лицо Искры было спокойным, она явно не чувствовала за собой никакой вины. — Я игралась с подружкой. А потом надоело, и я ушла обедать. Домой. Мама плачет, папа ругается… А я игралась.

— Где ты игралась?

— В кустиках. Мы играли в «две змейки».

— Три дня подряд?!

Девочка удивленно смотрела на колдуна. Честные глаза. Здоровый цвет лица. Похоже, Гонзалки все румяные на диво. Искра не понимала, о чем ее спрашивают, за что бранят. Играла в «две змейки». Пошла обедать. А глупые взрослые плачут, кричат, суетятся… В ладонь закололо так, что колдун едва не отдернул руку, рискуя испугать малышку. На треть приоткрыл «вороний баньши», вглядываясь без последствий.

Добряк Сусун, избави от беды!

Черная гарь таяла над ребенком. Уходила, рассыпалась хлопьями пепла, оставляла жертву невредимой. Все в порядке. Это остаточные последствия. Больше маленькой Искре ничего не грозит. Доживет до ста лет и отойдет в окружении рыдающих правнуков. Даже и не вспомнив о мелком происшествии в дни своего детства. Но малефик знал лишь один пожар, после которого остается такая гарь. Он готов был поклясться, что ночью, в крайнем случае сегодня утром, эта девочка умерла злой смертью. И готов был поклясться во второй раз, что дитя, стоявшее перед ним, живехонько.

Если ты видел поднятых, ошибка исключается.

«История закончена, — думал Андреа, машинально раскланиваясь и выслушивая благодарности в свой адрес. — Конец. Занавес. Будь я трубадуром, я бы не знал, о чем петь дальше. Пропажа нашлась, народ рукоплещет, герой сияет в ореоле славы. Самое время начать новую историю. Без отрыва от основной работы…»

Он понимал, что начало новой истории — не за горами.

SPATIUM IV

БАЛЛАДА ПЯТЕРЫХ

(из сборника «Перекресток» Томаса Биннори, барда-изгнанника)

На океанском берегу

Молчит вода,

И бьется в пене, как в снегу,

Медуз слюда,

Не пожелаю и врагу

Прийти сюда.

Здесь тихо спит в полночной мгле

Веков венец,

Здесь тихо дремлет на скале

Слепой дворец,

И в бельмах окон сотни лет -

Покой.

Конец.

Во тьме, безумнее, чем тьма,

Поет гобой,

И пятеро, сойдя с ума,

Сплелись судьбой -

Король, и дряхлый шут, и маг,

И мы с тобой.

В бокалах плещется вино -

Где чей бокал?

В глазах одно, всегда одно -

Где чья тоска?!

И каждый знает, что темно,

Что цель близка.

Что скоро встанет на порог

Седой рассвет,

И будет тысяча дорог

На сотни лет,

И будет каждому в свой срок

Вопрос,

Ответ.

И шторма ночь, и бури день,

И рев зверья,

И поношенье от людей,

И славы яд.

Где шут? Где лорд? Где чародей?

Где ты? Где я?!

На океанском берегу

Всегда отлив,

Границу свято берегут

Валы вдали,

Мы ждем, пред вечностью в долгу.

Дождемся ли?…

CAPUT V

«Вотще несчастный полагая, что цирка пестрый балаган укроет от забот…»

Честно говоря, купаться в незаслуженной славе довелось впервые. Биография колдуна, а в особенности — длительное общение с Просперо Кольрауном к этому не располагали. Он потрепал девочку по плечу: держись, мол! — и внезапно вспомнил поход к ведьме, злодеев на берегу… Кстати, о девочках!

Нет— нет, похотливые эманации лилльских барышень были здесь ни при чем. Хотя кое-кто из толпы уже начал подозрительно шмыгать ноздрей, а битюг Шишмарь ухватил за тощий бочок стерву Фержериту. Странное решение ситуации… Неужели он настолько под каблуком у супружницы? Обычный мужик еще до застолья полез бы наверх, чтобы нарваться на гвардию, которая умирает, но не сдается… Впрочем, пусть их: девиц, мужиков, всех подряд.

Раздумья о девочках, возникшие у колдуна, были совсем иного свойства.

— Прошу прощения, дамы и господа! Делу, знаете ли, время, а потехе — час. Сегодня, с вашего позволения, я собирался в цирк…

Неизвестно, что подумали Швеллеры о малефике, променявшем их светское общество на дурацкий балаган с уродами. К счастью, мнение наследничков интересовало Андреа не больше, чем содержимое защечных мешков у сумчатого тушкана с острова Экамунья. Он еще раз поздравил архивариуса с возвращением дочки, пожелал семь коробов удачи, выслушал ответный хор: «Доброе — в яблочко, дурное — в молоко!» — и откланялся.

— Начало из-за моей скромной особы задерживать не станут!

Толпа вняла и расточилась.

— Ловко вы их, мастер Андреа! Правильно, не за стол же дармоедов звать…

— Вы совершенно правы, дорогая Ферж! Извините, меня ждет представление. Обожаю цирк с детства…

Едва шагнув от ворот, колдун первым делом наткнулся на давешнего «героя», спасенного им у реки. Парень занимался любимым делом: играл с маленьким Тилем и «заячьей губой». Вся троица усердно трудилась, опутывая бечевками куст безалаберника. На бечевках висели щепки, обрезки кожи, шишки и два колокольчика. В конфигурации веревочек и висюлек Мускулюсу вновь почудилась «система», но он решительно взял заразу-фантазию за глотку. Скоро в собачьих кучках маной запахнет! Магия-шмагия…

— Слыхал? Архивариус дочку нашел! — обрадовал колдун парня. — Живая-здоровая. Гуляй, бродяга: ты теперь у нас жена кесаря!

— В каком смысле? — насупился тот.

— В том, что вне подозрений!

Юноша расплылся в улыбке:

— Здорово! Эй, чародеи, без меня заканчивайте! Сеть крепче ладьте, чтоб ламии не вырвались…

— Не вырвутся! — на полном серьезе пообещала «заячья губа».

— У нас бубенцы! — поддержал Тиль.

Юноша скривился, как если бы ожидал услышать нечто иное. Однако махнул рукой. С легкостью жеребенка вскочил на ноги, отряхнул штаны — дело, в сущности, безнадежное! — и зашагал по улице рядом с Мускулюсом.

— Мастер Андреа… Я был не прав. Там, у речки…

— Пустое, — оборвал его малефик. — Забыли, проехали. Тебя как зовут? Ты мое имя знаешь, а я твое — нет. Нехорошо получается.

— Яношем назвали. А вы что, колдовским способом узнать не могли?

— Мог бы, — разговор позабавил Андреа, и он не стал гнать Яноша прочь, как намеревался поначалу. — Только зачем ману тратить? Проще спросить.

— А вдруг я вам соврал? Вдруг я не Янош, а, к примеру, Гарольд?

— Значит, соврал.

Юноша задумался, и некоторое время шел молча. Похоже, идея, что многие вещи колдунам проще делать без всяких чар, раньше не приходила ему в голову.

— Ну а если, к примеру… Сундук тяжелый на чердак тащить надо?

— Найми слугу. Пусть тащит.

— А если денег нет? Как лучше: колдовством или горбом?!

Разумный вопрос. Такими задачками на соотношение силы и маны волхв Грозната изрядно замучил Мускулюса в детстве — прежде чем дать рекомендательное письмо к Просперо Кольрауну, тогда еще боевому магу по найму.

— Зависит от тяжести сундука. От профиля колдуна. От уровня маны. От телесной силы. Масса параметров, — детально, как взрослому, принялся объяснять малефик. — Есть специальная формула Трейле-Кручека…

— Матиаса Кручека? Реттийский Универмаг, кафедра демонологии? — выпалил Янош.

— Ты-то его откуда знаешь?

Парень замялся, со старанием глядя себе под ноги.

— Да так… В столице одно время жил. Мастер Андреа, а заочников у мэтра Кручека забрали наконец? Он жаловался, что времени совсем нет…

— Мэтр Кручек второй год на почасовке, — машинально сообщил Андреа, ошарашен темой беседы. — Со здоровьем у него не ахти.

Парень заметно расстроился. Ну и вопросики у тебя, юный Янош-Гарольд! Как писал Адальберт Меморандум, «мир вывихнул сустав»… Мозговой сустав, по всей видимости. Бродяжка из захолустья интересуется житьем-бытьем доцента Кручека!

— Скверно. Раньше он на здоровье не жаловался. Мы с Ником и Марькой подглядывали, как они с венатором Цвяхом опыты ставили. Ох, и страшно было! Особенно когда нимбус-факелы запаливали. Марька писком давилась…

Парень со вкусом расхохотался. Щеки его пошли пятнами, рот смешно округлился.

Малефик кивнул, думая о своем.

Вот тебе и юный дурачок. Нимбус-факелы? Демонолог Кручек и венатор, то есть охотник Фортунат Цвях?! Нетрудно догадаться, за какими опытами подглядывали щенята…

В Ятрице что, рассадник магов? Сперва — старый хрен в аустерии, знаток уравнений Люфта-Гонзалеса. Потом — Мэлис Лимисдэйл, изучающая труды Шеффена. Бродяга Янош — лучший, понимаешь, друг кафедральных демонологов, специалист по нимбус-факелам! Кожевник Леонард Швеллер, виртуоз колдовских пассов! Плюшки-веточки, кусты-висюльки, конфетки-бараночки, контузия судьбы Ядвиги, клочья гари над Искрой Гонзалкой, потерей-находкой…

Мысли в голове пузырились манной кашей, готовы подгореть. Маны в каше было чересчур, она норовила пойти комьями, отказываясь свариться во что-нибудь путное.

У моста через Ляпунь, привалясь жирной спиной к перилам, сидел нищий. Весь в лишаях из хлебного мякиша, для пущего сочувствия. Завидев клиентов, он сунул вперед корявую, требовательную ладонь. Интересно, если задать ему задачку из академкурса малефициума, раздел «Порча движущихся объектов» — решит?

За пару монет точно решит. Тремя разными способами. Они здесь такие.

Мускулюс все же решил воздержаться от подобного опыта. По крайней мере, в присутствии Яноша.

— Ну и жил бы в столице. Чего ушел? С твоими-то знакомствами…

— Каждый свое счастье ищет, — парень был не прочь сменить тему. — Вот я и пошел… искать.

— Нашел? — с подковыркой осведомился Мускулюс.

— Нашел!

Будь Андреа трубадуром, он бы сказал так: «Счастливая улыбка озарила лицо юноши. В глазах его плескалась искренняя, чистая, ничем не замутненная радость». Но трубадуром Мускулюс не был. Он был малефиком. Согласитесь, совсем другая профессия.

Поэтому он ничего не сказал.

* * *

Флаги, украсившие купол шапито, хлопали от ветра. Ткань изгибалась, скручивалась, делая изображения паяцев — страшными, а морды василисков — смешными. Внизу, у входа, приплясывала четверка музыкантов, исполняя гавот из «Принцессы цирка». Усач-свирельщик блистал забавными импровизами: автор оперы, Себастий Бахус-старший, вряд ли узнал бы в этих пассажах свое детище. Кассу штурмовала очередь: толстуха-билетерша замучилась, отшивая неплатежеспособных.

— У нас не ломбард! — вскрикивала она, сияя казенной улыбкой, когда вместо денег ей предлагали куртки, колпаки, уздечки и щипцы для орехов. — Извольте освободить окошко!

Безденежные любители зрелищ, вздыхая, шли вон. Носатый пацан после долгого торга продал богатенькому внуку мюнцмайстера какую-то книгу, яркую, но замусоленную, и кинулся напролом, без очереди: «В первом! В первом ряду!» Мускулюс не удивился бы, окажись книга знаменитым «Букварем Аль-Хазреда», пропавшим без вести в песках Куттыйя.

В воздухе стоял острый аромат чуда.

Незнакомый и таинственный.

Есть на земле чудеса, неподвластные самому могучему волшебнику. Куст, обвешанный бечевой с колокольцами, или фигляр-канатоходец иногда могут оказаться главнее всего лейб-малефициума разом. Снимая порчу будней и сглаз усталости. Жаль, что мы — взрослые, умные, практичные, в нашем кошеле бренчит скупая мелочишка, за которую толстая тетка не захочет продать билета назад, хоть ты дерись…

— Ну, я пошел?

Янош с нарочитым равнодушием глядел на суету вокруг шапито.

— А представление посмотреть? Если, конечно, у тебя нет более важных дел…

— У меня нет денег, — честно ответил парень. — Я бы мог попросить у мастера Леонарда. Он даст. Мне — даст. Только я не буду у него просить.

Хлопнув парня по спине, колдун рассмеялся, глядя, как тот давится кашлем. Ишь, балагур! Человеку, которому Леонард Швеллер в ответ на просьбу даст денег, самое место в «Цирке Уродов».

— А если попросить у мастера Андреа?

— Я не буду просить денег, — повторил Янош, втягивая голову в плечи. — Я не попрошайка.

И, словно решась на отчаянный поступок, выдохнул:

— Я — учитель.

«А почему нет? — Мускулюс вспомнил „Звезду Бедлама“, дом призрения, учрежденный Департаментом Милосердия для скорбных умом. — Один — Вечный Странник во плоти, другой — драконоборец Арчибальд фон Тюхпен собственной персоной, третий — с младых ногтей учитель без учеников… Бывает».

— Но ведь учителям не возбраняется ходить в цирк? — спросил он, стараясь изо всех сил, чтобы вопрос прозвучал спокойно и обыденно.

— Н-нет… Не возбраняется.

— Обожди меня здесь.

Ждать не пришлось: колдуна пропустили без очереди. С удивительным единодушием ятричане расступились, давая дорогу. «Святой!» — бросил Тацит Горлопан, шныряя по карманам. «Спаситель!» — бабуси в кружевных чепчиках норовили прикоснуться к куртке, штанам, хоть к каблуку малефика, словно он был золотушным горбуном-эпилептиком, приносящим, согласно поверью, удачу. Если получалось, старушки кричали «Ура!» и швыряли чепцы в воздух. У самого окошка посторонился, освободив доступ, ландверьер Намюр; строго отдал честь, держа за руку сопливого племяша: «Рад вас видеть, мастер колдун!»

— Два билета в партере, прошу вас!

— За мой счет! — вмешался ланд-майор.

— За мой! — подскочил живчик Тацит. — Кошечка, запиши на Низы!

Итог подвел мюнцмайстер, пыхтя от усердия:

— За счет города. Неле, ласточка, запиши на казну. Запрос пришлешь завтра, в ратушу.

— Не надо в партере! Я не хочу в партере! — из-за спин кричал гордый Янош, отказываясь жировать за счет казны. — Мне на галерке! Подальше…

Просьбу упрямца пришлось удовлетворить.

* * *

Пожалуй, никто бы не поверил, надень Мускулюс мантию черного бархата, выйди на арену вместо шпрехшталмейстера и объяви в рупор:

— Дамы и господа! Ваше представление интересует меня в последнюю очередь…

Но это было чистой правдой. Сидя во втором ряду партера, он скучал, разглядывая длинноруких гномов-жонглеров, мечущих под купол гроздья шипастых булав и заточенные по кромке кольца. Зевал под остроты коверных глумотворцев. Едва не заснул под взглядом василиска-бельмача. Замученная рептилия пялилась на публику, рождая взрывы ужаса, «подсадке» в проходе сделалось дурно, шуты-буффоны каменели и лопались мыльными пузырями, — а колдун искренне сочувствовал твари, чей взор давно угас от стычки с себе подобным. Музыкальный эксцентрик, в прошлом — избяной шишок-погорелец, исполнял похоронные марши. На гребешках, на липовых балясах, на волыне, иначе кабретте, с мехом из шкуры блуждающей химериссы. Народ радостно подпевал, Мускулюс же страдал зевотой, рискуя вывихнуть челюсть.

Один раз он привстал и высмотрел Яноша на галерке западных трибун. Парень кричал вместе с детьми и хлопал в ладоши. Парню было весело. Счастливый человек… Колдун подумал, что он сам в отрочестве был совсем иным существом: серьезным, обязательным, предпочитавшим зубрежку любым забавам. Приют, позже — суровый волхв Грозната, еще позже — Просперо Кольраун… Наверное, поэтому беспутный Янош вызывал у малефика скрытую симпатию.

Тролли— эквилибристы с тарелями.

Доппельгангеры-антиподы.

Иллюзион «Сансара».

Он еле дождался антракта. Интерес, приведший его в цирк, крылся во втором отделении, между феей с бородой и бойцами на першах. Выйдя в холл, малефик поначалу решил отыскать Яноша и купить парню медовых пряников с брусникой. Но гордец явно прятался от благодетеля, не желая быть обязанным сверх меры. Редкий случай: гордыня у бродяги. Хоть в музее выставляй, для обозрения зевак…

— Возьмите леденчиков, сударь!

— Не надо. Дайте лучше соленых орешков.

Остаток антракта малефик коротал, разглядывая акварели на полотняных стенах холла. Копьеглотатель Герш Тулуп, вольтижер Меровей-сын, престидижитатор Хильперик Ловкач, Адельгейда и Ги Цюльпихи, воздушные атлеты… Дольше всего Мускулюс задержался у лилипутки Зизи, «лихой Гуттаперчинки», как было написано под акварелью.

Зизи изображалась в желто-черном трико, напоминая добрую осу.

Вскоре ударил колокол, и народ повалил обратно в зал. Доедая орешки, Мускулюс прошел на свое место, готовый скучать до победного конца. Но в жизни всегда есть место неожиданностям: реприза коверных была нарушена галопом китовраса Грини. Клоуны брызнули в стороны, лая по-собачьи, а китоврас дернул по кругу, хохоча и распевая басом неприличные арии. На спине Грини — фактически на человеческой его спине, — стоя обеими ногами на лошадином крупе и вцепившись в маленькие рожки, делавшие китовраса пригодным для «Цирка Уродов», трепыхалась лилипутка. Ее гибкое тело выписывало сумасшедшие кренделя. Когда Гриня бил задом, малышку подбрасывало в воздух. Временами начинался «лангский кубарь»: Зизи оказывалась задом наперед, лицом к хвосту китовраса, выпуская спасительные рожки, и лишь умопомрачительная подвижность спасала лилипутку от гибели.

Трибуны взорвались аплодисментами.

Никто из публики не успел понять, что номер — смертелен.

«Да он пьян!» — догадался колдун. Взрослые китоврасы были взбалмошны и непоследовательны, как дети, но их верность дружбе вошла в пословицу. Трезвый, Гриня ни за что не подверг бы напарницу такому риску. Но во хмелю китоврасов охватывала молодецкая удаль, опасная сама по себе, а у этих могучих созданий — вдесятеро. Хорошо еще, что галопирующему певцу не пришло в его буйную голову схватить лилипутку руками: изогнувшись, Гриня вполне мог совершить этот подвиг на всем скаку. Опилки летели градом, отважный берейтор щелкал бичом, тщетно пытаясь вернуть ясность помраченному рассудку китовраса. Шуты делали хорошую мину при плохой игре, корча рожи и кривляясь, но мало-помалу становилось ясно: долго малышке не продержаться. Оса ужалила жеребца, цепляясь со всех лапок. Жеребец понес. Время жизни черно-желтой бестии на исходе.

Еще одна полоска, обернутая вокруг арены. Ну десяток.

Все.

— Гриня, хватит… славный, хороший Гри… — чудом расслышал колдун, когда китоврас пролетал мимо.

На южной трибуне истошно закричал ребенок.

Его крик треснул, разлетелся сотней острых осколков. Раня, вспарывая, отворяя жилы толпы. Через секунду кричали все. Люди вскакивали, женщины кидались в проходы, пытаясь спастись от беды, угрожавшей отнюдь не им; мужчины требовали прекратить, плохо понимая, от кого они это требуют. Рыдали дети, заражаясь паникой. По боковому спуску вниз проталкивался ланд-майор Намюр, стараясь поскорее достичь арены. Неизвестно, что планировал делать бравый ландверьер: вряд ли бы Гриня внял начальственному окрику… Мускулюс припоздал: собирая ману в кулак, он не знал, как лучше сковать лихача, чтобы наездница не пострадала. Даже полный маг не сумел бы навскидку угомонить возбужденного китовраса без последствий. Завалить? — сколько угодно. Сглазить, испортить, завязать узлом путовый сустав? — разумеется. К сожалению, малефик чудесно представлял, чем это может кончиться для Зизи.

А в мгновение ока протрезвить пьяницу до хрустального звона, и не просто пьяницу, а хлебнувшего лишку китовраса… В юности Мускулюс учил наизусть «Сказание о Третьей Попытке». И хорошо помнил, чем закончился аналогичный опыт Вечного Странника, который не нам, смертным, чета.

Из второго ряда Андреа чудесно видел, как пожилой униформист отшвырнул берейтора, выхватив бич-шамбарьер. Манежный бич в его руках щелкнул — щелкнул? взорвался! — с оглушительной резкостью, прямо перед налитыми кровью глазами китовраса. Гриня резко свернул к центру арены, сорвав музыкантам, поддержавшим его пение всем квартетом, блистательное «prestissimo», — но униформист метнул шамбарьер пьянице в лицо, одновременно хватая лилипутку под коленки.

— Alles!

Поддержав толчок, он с места отправил Зизи в двойное сальто. Впрочем, выяснить, где и как закончится приземление крошки, ему не дали: Гриня с хохотом встал на дыбы, молотя копытами наугад. Сейчас колдун мог без помех уложить китовраса в опилки. Только вмешательства Высокой Науки не понадобилось: униформист нырнул под убийственные копыта и взлетел на спину китоврасу.

Служащий оказался тяжеловат. Гриня аж крякнул, присев на задние ноги.

— Сайд тугьен! Харк ыбла м'ахмеза!

Ругался униформист по-тугрийски: эти кочевники испокон слыли виртуозами брани. Гоня китовраса круг за кругом, он не переставал охаживать Гриню кулаком по затылку. А едва проклятый пьяница изгибался, пытаясь отбиваться от всадника руками, дядька умело тыкал растопыренными пальцами в плечевой сустав. Мускулюс впервые видел такой удар. Судя по Грине, шутка получалась болезненной — могучие лапы китовраса повисали плетьми, не дотянувшись до униформиста. Петь «скакун» бросил, вопя благим матом. Идиот-свирельщик зачем-то — наверное, ошалев с перепугу — взбил пеной «Танец гадких утят», квартет подхватил сбивчивый ритм, и в бурном море публики, маслом на волны, пролился смех. Поначалу слабый, робкий, потерянный в нервном гаме, смех рос, ширился, креп исполином, подчиняя и успокаивая.

— Биераз! Ынгыргын ю! Й-ю!

Наконец китоврас сдался: упав на колени, он втянул многострадальный затылок в еще более пострадавшие плечи и разрыдался.

Первой, кто кинулся утешать Гриню, была лилипутка Зизи.

— Маленький! Ну маленький! Хватит, все хорошо… — И к униформисту: — Зверь! Вы убили его! Вы убили его вашим ужасным кулаком! Вас казнить мало!

Униформист, мрачный как ночь, слушал лилипутку и держался за сердце. Возраст…

— Лучший наездник эскадрона, — хрипнул ланд-майор Намюр, стоя рядом с Мускулюсом. Ландверьер тоже держался за сердце; вид у «старины Эрнеста» был не ахти. — Рустам Клещ, хорунжий в отставке. Тугриец по отцу. Мы служили с ним в Вернскую кампанию. Вот где довелось свидеться…

Игла вонзилась в висок малефика. Мягкая, нежная игла, словно кто-то вводил в мозг еловую хвоинку. Вздрогнув, он обернулся, зашарил взглядом по верхам галерки, не сразу сообразив открыть «вороний баньши». Третий глаз впился ножом в алые сполохи возбуждения, горящие над зрителями, в багрец страха, тепло-синюю волну хохота, облегчения… Прошел насквозь. Иголка ели щекоталась в сознании, ведя и направляя. Примерно в том месте, где должен был сидеть Янош, аура шапито проваливалась в лесную чащу. Андреа никогда не видел Ежовой Варежки, но сразу поверил: это она, та самая поляна. Возле кустов ежевельника, пристально глядя на арену, стояла девочка в желтом платьице. Личико куклы; старый лак треснул морщинками. Дитя до крови кусало губы, лоб ребенка шел взрослыми, злыми складками. Гибкие пальчики от возбуждения трепали кустарник, будто шерсть пса, и шипы с хрустом обламывались, цепляясь за нежную кожу.

А на манеже утешала китовраса Гриню лилипутка Зизи.

Малефик знал, что, кроме него, больше никто не видит Лесное Дитя. Морок плохо дается в руки, если не предназначался для обычного зрения. Поэтому вряд ли случайный зритель изумился бы внешнему сходству этих двоих: девочки из Филькиного бора и гуттаперчевой лилипутки из «Цирка Уродов».

За этой правдой Андреа Мускулюс шел на представление. Эту правду держал сейчас за горло. И понятия не имел, что с этой правдой, дери ее Частый Гребень, делать.

Слишком много совпадений. Слишком много.

В самый раз — для авантюрьетты Этьена Скорописца.

И непомерно — для приезда в Ятрицу скромного колдуна.

Уже на улице он сообразил, что Янош на галерке отсутствовал. Побежал спасать акробатку? Поддался общей панике? Будем надеяться, парня не затопчут в свалке…

— Давайте я вас провожу, — вывернулся от входа бдительный Намюр.

— Боитесь, что заблужусь?

— Нет. Просто домой идти не хочу. Племянника с друзьями отправил, а сам лучше прогуляюсь. Старею я, мастер колдун. Вот такие черствые пироги…

Мускулюс кивнул: пошли, мол.

А у служебного входа шпрехшталмейстер бил морду виноватому служителю. Долго, со вкусом, изживая накопленный ужас. Потому что гаденыш не мог объяснить, откуда в ведре с водой, стоявшем у выхода на манеж, оказалась чистая как слеза сливовица.

* * *

На дне лиловой чаши неба одна за другой проступали веселые конопушки звезд. Мать-ночь, одолевая робкое сопротивление, смывала грязь со щек любимого дитяти. Открывались все новые сияющие россыпи; горсть искорок сорвалась вниз. Капли? Слезы? Камешки под ногой Вечного Странника?…

— Я хотел бы, сударь офицер, прояснить сложившуюся ситуацию. Поэтому сразу уведомляю: дочь счастливого архивариуса Гонзалки вернулась домой сама. Без малейшего моего участия. Все, что я знаю, — с девочкой не случилось ничего дурного. Скорее даже наоборот. Если вам после этого угодно продолжить молиться на меня — извольте.

Ланд— майор хотел что-то сказать и открыл было рот, но передумал. Закрыл рот обратно, сделавшись похожим на сома, поперхнувшегося жабой. С минуту шел молча. Лишь каблуки сапог отбивали четкий ритм по брусчатке мостовой. Звезды в небе застыли шеренгами, норовя вытянуться во фрунт.

Наконец сом судорожно дернул кадыком:

— Я вам не верю.

— Сколько угодно.

— В любом случае я не стану об этом распространяться.

Кажется, двое мужчин поняли друг друга. Дармовой славы Мускулюс отнюдь не жаждал. Но и щедро оделять город тревогой — глупо. Одно дело, когда «столичная штучка» находит ребенка и возвращает родителям. Совсем другое дело, когда ребенок пропадал, Нижняя Мама знает где, и вернулся сам собой, наигравшись «в кустиках». Ни к чему народ будоражить: после линьки колдун уедет, жизнь войдет в скучную, будничную колею…

— Мастер Андреа!

— Хвала Вечному Страннику!

— Помогите!

— На вас вся надежда!

Знал же: нельзя на будущее ничего хорошего загадывать! Вот он, дурной глаз малефика…

— Что случилось?

— Тиль! Тиль Швеллер пропал!

— Перестаньте орать! — ланд-майор был уже при исполнении. — Давайте толком, по порядку…

Толком не получилось. Пришлось довольствоваться хором, как в древней трагедии.

После ухода колдуна Шишмарь с Фержеритой вернулись за стол. Не пропадать же добру?! В этом вопросе разногласий меж супругами отродясь не было.

Еды оставалось вайлом, выпивки — хоть залейся, но оба очень старались. Из дома отчетливо тянуло вожделением и перспективой сладостной оргии. О препятствии в виде зачарованных гвардейцев не вспоминалось вовсе. Однако гремучая смесь хмеля и лилльских флюидов произвела на супругов Швеллер странное и совершенно противоположное действие. У Шишки в желудке внезапно открылось «второе дыхание», и он с воодушевлением предался чревоугодию. Фержериту приступ жора обошел стороной: она страстно завидовала мужу, ибо могла пожирать разносолы разве что глазами. Все смешалось в голове милашки Ферж, и когда Шишмарь оторвался от бараньей ноги, то обнаружил пропажу благоверной.

Из— за угла вскоре раздались визгливые вопли, безошибочно подсказав местонахождение любимой. Однако при всех ее несомненных способностях производить столько шума в одиночку Фержерита никак не могла. Да и голоса были разные. Пришлось, икая и топая беременным селезнем, спешить на помощь.

За домом взору Шишмаря, затуманенному брагой, предстала батальная картина маслом. По приставной лестнице Ферж карабкалась к зарешеченным окошкам. О, гневная супруга горела отнюдь не противоестественной страстью к одноименному полу! Страсть оказалась вполне естественной: добраться до паскудниц и выдрать им все волосы. В этих стремлениях девицы отвечали хозяйке полной взаимностью.

Сближению сторон мешали двое капралов. Они усердно стаскивали даму с лестницы и к моменту появления Шишмаря почти преуспели в своем деле.

— Шлюхи! Потаскухи! Я вам зенки-то выцарапаю!

— Лезь сюда, кошелка старая! Мы тебе дырки наладим…

— Эй, валухи! Пустите каргу!

— Укушу, укушу…

— Гадюки подколодные! Мужа моего сглазили! Того и гляди лопнет…

— А тебе завидно, тарань сушеная?!

— Небось, муженек только жрать и горазд!

— Ах ты, сука брехливая… Пустите меня, олухи!

— Пустите ее!

— К нам, к нам!

— Укушу, клянусь мамой, укушу…

Стерпеть насилия над супругой Шишмарь не мог. Подковыляв сзади к капралам, он наладился ухватить вражин за шивороты, нимало не задумываясь о последствиях.

И получил в ухо.

Дальнейшее напомнило Шишке детский кошмар. Перед ним, насупясь, стоял выживший из ума папаша. Таким наследник знавал Леонарда Швеллера в лучшие его годы. «Неужто гад-колдун сдержал обещание?!» — успел с ужасом подумать Шишка за миг до того, как потерял два зуба: клык и левый глазной.

Чудо из чудес: третьего удара не последовало. Папаша вполне удовлетворился состоявшимися плюхами. И выглядел сердитым, но не разъяренным. Как не рассердиться?! — в доме сынуля с супругой, не спросясь, распоряжаются! Стол накрыли — небось, мастера Андреа о чем-то упрашивали. А колдун ушел. От стола?! Значит, обидели. А эти в отсутствие заказчика еще и свару с гвардейцами затеяли.

Как не осерчать?!

Как не сломать единым пинком опоры лестницы? — лети, невестка, горлицей…

Беда одна не ходит. Вернувшись к себе, пострадавшие супруги узнали от соседки, оставленной на хозяйстве, что маленький Тиль не пришел ужинать. Мучимые дурными предчувствиями, сунулись на улицу. Никого. Теплилась надежда, что внук заглянул к деду. Гнев Швеллера-старшего был страшен, но они вернулись. Пусть отец хоть всю морду в кровь разобьет — плевать! Лишь бы Тиль нашелся.

Увы, ребенка не оказалось и там. И тогда Фержерита, задушенно всхлипнув, зажала себе рот руками и бросилась в дом. Ее нашли на втором этаже, у кровати свекрови.

— Мама! Мамочка! Прости ты меня, дуру! — рыдала женщина, уткнувшись лбом в край постели. — Зла тебе пожелала, тварь я грязная! Язык мой змеиный! Аукнулось гадине… Тиль, сыночек… Прости, мама, прости, если сможешь…

Ядвига лежала без движения, тихая и безучастная. Она была не здесь.

— Ищите мастера Андреа, — твердо, как гвоздь забил, произнес Леонард Швеллер. Осторожно поднял за плечи невестку, содрогающуюся от рыданий. Обернулся к сыну. — Если кто поможет, так только он. А сюда не ходите. Нечего вам тут делать. Кричите, спать мешаете… Ты, Яся, спи спокойно. Мы внука твоего найдем.

* * *

— … Это он Тиля свел! Он!

— Кто?

— Тот щенок, которого папаша приютил! Допросите его, под пыткой! Он сознается…

— Вы ошибаетесь.

Несчастные родители умолкли, глядя на сурового ланд-майора.

— Указанный вами юноша был в цирке вместе с сударем колдуном. Я лично его видел. Успокойтесь и перестаньте возводить напраслину на невинных людей. Якоб Гонзалка уже каялся, что едва не зарубил топором этого, как вы изволили выразиться, «щенка»…

Слушая строгий голос Намюра, Мускулюс вспомнил, что не обнаружил парня на галерке во время переполоха. Окажись Янош там, колдун бы почуял его даже сквозь морок. Когда парнишка оставил свое место? В суете переполоха? Раньше? Во время антракта?! В антракте Мускулюс тоже не встретил Яноша… Стоп. Отставить, господин малефик. Дурной глаз — талант, конечно, выдающийся, но усматривать в самых невинных догадках преступную связь — это, извините…— Я озабочусь розыском, — продолжал ландверьер, беря огонь на себя. Чувствовалось: после рассказа Андреа о непричастности к возвращению Искры Гонзалки офицер боится, что родители малыша Тиля сейчас кинутся в ножки «святому». — Я немедленно извещу капрала Фюрке с его людьми, а вы пройдитесь по соседям…

Не угадал старина Эрни.

Швеллеры не успели кинуться в ножки. Мускулюс сам выступил вперед, втайне костеря себя за минутную слабость:

— А я тем временем попытаюсь составить гороскоп вашего внука, мастер Леонард. Возможно, мы сумеем кое-что определить. Для этого мне понадобится…

— Год рождения? Месяц? День?

— Нет. Принесите какую-нибудь вещь ребенка. Из недавно ношенной одежды. Лучше до стирки. Рубашка, штаны… И, если не сложно, пошлите кого-нибудь к архивариусу. Пусть отдаст платье, в котором Искра вернулась домой. Еще последняя просьба…

— Все, что угодно!

— Оставьте меня в покое до утра. Такие гороскопы я в силах составлять лишь в полночь. Иначе ничего не выйдет. Мастер Леонард, разумеется, к вам это не относится. Вы — хозяин дома…

Во дворе было пусто и одиноко. Как в треснутом бочонке для вина: содержимое вылилось на землю, выходит, и толковать не о чем. Добросердечная Цетинка отправилась к брату — утешать. Забился в будку красавец Нюшка, ушел жировать в окрестных гаремах седой прохиндей Косяк. Двор напоминал Ядвигу Швеллер: он повис между небом и землей, перепутав жизнь и смерть. Контузия судьбы. Двое мужчин сидели за столом, ожидая полуночи.

К счастью, Цетинка успела прибраться.

Странная штука, думал колдун. Сидеть за пустым столом, который ты помнишь уставленным яствами. Словно глядишь на портрет умершего друга.

— Вам надо подготовиться? — спросил мастер Леонард. — Я мешаю?

— Нет. Мне надо всего лишь дождаться полуночи.

— Вы хороший астролог?

— Я вообще не астролог. Так, азы, основы: Дома Клошаров, Ягъя, кульминирующие узлы… Тут другая методика. — Малефик тронул ладонью рубаху мальчика, принесенную рыдающей Фержеритой. Нет, до полуночи ничего не прощупывалось. Надо ждать перелома. — Меня научил этому волхв Грозната, мой первый наставник. Здесь требуется очень мало маны, совсем чуточку знаний и уйма таланта. Свободной маны у меня в обрез, значит, все в порядке. Знаний, к счастью, почти нет… Зато с талантом — беда. Другие у меня таланты. Совсем другие.

Кожевник с сочувствием кивнул. Выражение его лица было бы смешным еще вчера. «Да, — подумал Андреа. — Вчера бы я хохотал до слез».

— Я понимаю. Знаете, в юности я очень хотел быть колдуном. Даже из дому сбегал.

— Знаю.

— Откуда?

— Ваш сын рассказывал. А ему — дед. Я имею в виду, ваш отец.

— Сын, отец! — улыбнулся Леонард Швеллер. — Что они смыслят…

В боковом крыле дома три девицы у окна тихонько мурлыкали колыбельную. «Спать пора, уснули глазки, сон несет в подоле сказки…» Капралы подпевали мужественными баритонами, лишь слегка испорченными «ледяным домом». Молодому метателю Тьядену на баритон не хватало возраста, а на песню — слуха. Поэтому он патрулировал на улице, веточкой стуча по забору в такт колыбельной.

«Усталость близится, а полночи все нет…» — вздохнул колдун.

— Расскажите, мастер Леонард. Прошу вас.

SPATIUM V

Притча о Блудном Сыне, или мемуары Леонарда Швеллера, потомственного кожевника

(примерно сорок лет тому назад)

Детей приносит аист.

Когда все аисты в разлете, умотав клином в жаркий Клюкэнвыт, детей находят в капусте или горохе. Если капуста и горох благополучно сняты с огорода и хранятся в холодном подвале, где рожать вздумают разве что крысы, — деток, бывает, приносят в подоле, без помощи добропорядочного аиста. Иных надувает ветром, иными оделяют родителей Вечный Странник или Нижняя Мама, в зависимости от судьбы. Кое-кто рождается в сорочке или с серебряной ложкой во рту.

Маленький Леонард Швеллер родился в сыромяти.

Его мать, почтенная Гретта, которую с девичества звали Тетушкой Гретти, отдавая дань увесистости характера, как раз явилась в мастерскую свекра. Зачем бабе на сносях тащиться в кожевенную мастерскую? Кто знает. Сплетница Тильда Язычиха брехала, будто Тетушка Гретти желала застукать на горячем своего муженька, Бьорна Мяздрилу, заподозренного в чувствах к блудной женке топталя Воротняка. Подтвердились чувства или нет, о том история умалчивает. От всех страстей осталось лишь одно: вопль шлепнутого по заднице Леонарда над кипой телячьего голья.

По всем приметам, доля ребенка определилась.

В полные мастера — или «завотчики», как говаривали в слободе, — дед младенца выбился недавно. Пройдя трудный путь от кожемяки-наемника до опытного строгаля-юфтевика, Кирей Швеллер скопил деньжат на собственное заведение. Конкуренция в слободе по тем годам сложилась варварекая, могли и подпалить втихомолку. Но упрямства деду было не занимать. Зря, что ли, в молодости он утопил в Тайных Удах какого-то змея, сильно досаждавшего Ятрице?!

За подвиг магистрат наградил героя похвальной грамотой.

Сперва мастерская Швеллеров была по совместительству еще и сапожной. Позднее сапожники отделились: им не хватило места. Кожевенный промысел — дело сезонное, лето-осень, пока река не встала. Слобода треть года пахала, как проклятая, а две трети пролеживала бока на печи, подъедая запасы. Не таков был ушлый Кирей: он догадался обустроить работу не только в сезон, но и с поздней осени до ранней весны, задымив кострами всю окраину. В «пустые» дни было проще найти работников за мизерную плату. Да и скот били «на снежный поворот», так что закупка шкур приносила изрядный доход против весенней. Бьорн Мяздрила, сын Кирея Змееборца, поддержал и приумножил отцов промысел — в итоге Леонард, сын и внук, пришел на готовое счастье.

Так и случилось. Юный наследник исправно сосал мамкину грудь, рос не по дням, а по часам и играл дедовыми перстнями из железа, какие имеет всякий кожемяка. Дитя выучило слова «бахтарма» и «шакша» раньше заветных «папа» и «мама». Подростком Леон, нимало не утомясь, мог ворочать барку — большой чан для отмоки. Юнцом, тринадцати лет от роду, на спор рвал ремни, толок корье в укор бывалым дуботолкам, ловко работал стругом и «ощупкой» различал тертую кору лещины, мимозы и дерева кебраччо.

Родители нарадоваться не могли на сыночка.

Когда б не одна беда: дитя желало колдовать.

Ну, в детские годы тут дивиться нечему. Кто из сопляков не щелкает пальцами, «превращая» обидчика в гада подколодного? Кто не бормочет «Колдуй, баба, колдуй, дед!» над горкой щебня, творя из пакости золотишко, наподобие мудрых алхимиков Санкт-Крюковца? С возрастом эта глупость обычно проходит. Ан у Леона не прошла. В волшебных играх детворы он был заводилой: никому не удавалось столь искусно помавать руками, никто не умел так увлекательно выложить «ложный солнцекрай», совсем как настоящий. Окажись рядом некий Андреа Мускулюс, консультант лейб-малефициума, то сказал бы небось, что в действиях малыша есть система. Чудная, несообразная система, которая в наличии имеется, а результатов не дает, и даже наоборот. Но, к счастью или несчастью семьи Швеллеров, до рождения Андреа Мускулюса оставался еще изрядный срок. А других чародеев в Красильной слободе не обреталось.

Те же волхвы или маги, кто приезжал заказывать особые переплеты — Бьорн Мяздрила освоил сей полезный промысел и сыну науку передал, — никак не замечали юнца-кожевника с его дурными забавами. Большой птице — большой насест. А кто там вокруг копошится, на тех мы клювом щелкали.

Скандал разразился летом, накануне четырнадцатого дня рождения Леона.

Начался скандал, как обычно, с хорошей мысли, посетившей Бьорна-отца за семь месяцев до праздника. Раз сынуля мастак бормотать невнятицу и шевелить пальцами, надо отдать его в чародейное ремесло. Без отрыва от производства. Волшебник-кожевник вдесятеро приумножит славу мастерской. Бьорн уже в мечтах видел сокращение числа наемных работников: скребок сам скребет, сапоги сами топчут, корье само бьется. Да и счастье, невыразимое словами, воссияв на лице молчуна-сына, радовало строгого, но любящего отца. Других наследников у Мяздрилы не было, Тетушка Гретти после Леона рожала одних пацанок, а посему Бьорн видел в сыне продолжение себя самого.

Сперва обратились к ведьме Эсфири Лимисдэйл, бабке приснопамятной Мэлис.

Полгода с гаком, закончив работу в красильне, юный Леон бегал за реку — учиться колдовству. Сейчас, спустя сорок лет, лысый и пузатый Леонард Швеллер вспомнит эти месяцы, как счастливейшие в своей жизни. Он учился взахлеб, видя в ученье смысл и цель всего своего существа. Словно незрячему от рождения открыли глаза на краски мира. И чем дольше он учился, тем больше мрачнела опытная ведьма.

Милый парнишка, бычок со взглядом фанатика, оказался бездарем.

Полным и абсолютным.

— Я не возьму ваших денег, — наконец сказала она мастеру Бьорну, когда Мяздрила принес очередной месячный взнос. — Это пустая трата времени. Ваш сын никогда не станет чародеем.

Леонард расплакался. В первый и последний раз. Больше никто не видел слез на жестком, упрямом лице Швеллера-младшего. А папаша Бьорн не поверил. Как тут поверить, когда сын отдает ученью все силы! В семье Швеллеров твердо знали: усердье и труд всех перетрут! В частности, утереть нос нахалке-ведьме тоже следовало бы.

— Деньги ваши! — рявкнул папаша, отстаивая честь семьи. — Вы их заработали, Эсфирь. А мы, драный хоз, поищем достойного учителя! Чтобы был не чета захолустной ведьмочке… Хвала Небесному Страннику, не обеднеем!

И Леонард, верхом на осле Дудке, с тремя фартингами в кармане и векселем на лавку менялы Дюпона, отправился в Малую Корендру, на юго-восток от Ятрицы: проситься в науку к волхву Грознате. О волхве ходили разные слухи. Суровый и бескорыстный, Грозната ходил по приютам, отбирая талантливую малышню, после чего учил их бесплатно. Многие птенцы волхва позже разлетались из гнезда, неся в карманах рекомендательные письма к иным магам: строгий наставник без промаха различал силу маны каждого. Но выдержать годы подле волхва, скорого на руку и брань, удавалось единицам.

Например, некоему Андреа Мускулюсу, который еще не родился.

Пробыв в Малой Корендре менее суток, Леонард Швеллер направился в обратный путь. Везя отцу одно-единственное слово волхва.

— Глухо, — сказал Грозната, прежде чем повернуться к просителю спиной.

Скажем честно, папаша Бьорн даже обрадовался. Идея волшебника-кожевника со временем потускнела, роняя позолоту, в мастерской не хватало умелых рук сына, а упрямство лишь тлело в глубине, скудея день ото дня.

— Ну и хрен с ними, — утешил сына Мяздрила, имея в виду тупую ведьму, наглого волхва и суку-судьбу. — Тоже мне, счастье: чары строить! То ли дело хорошую шагрень выскоблить…

На следующее утро любимый сын сбежал из дома.

Хорошо хоть папаша Бьорн, страшный во гневе, не догадался проклясть сына публично. Но в доме Швеллеров, новом, только что отстроенном доме, было запрещено поминать блудного наследника. Под запрет не попадал только дед Кирей. Старик плевать хотел на запреты Мяздрилы, поминая внука где попало и когда вздумается, а ворчание Бьорна утешал кулаком. Дед и узнавал от случайных прохожих судьбу внука, перебирая редкие сведения, будто драгоценные монеты.

Леонарда видели в Осиновце: парень молил ведьмака Хранделя взять его в науку. Настырности парню было не занимать: ведьмак плюнул, взял и спустя три месяца, со слезами на глазах, выгнал прочь трудолюбивого молодца. «Булыжник для перстня не огранить!» — рыдая, сказал Храндель. Позже Леонарда встречали в Крутовражье: он учился у бродячих кобников их смутному ремеслу, учился со старанием, ничему не выучился и был изгнан из общины. Говаривали страшное: парень добрался и до Чуриха. Неизвестно, чему он обучался у тамошних некромантов, зато известно другое: из Чуриха Швеллер-младший ушел живой, ничего не освоив из мрачных наук.

Маг Трифон Коннектарий гнал его палкой. Восемь раз.

Серафим Нексус, уже тогда лейб-малефактор Эдварда I, вылил на упрямого стервеца с балкона ночной горшок. А потом долго недоумевал вслух, как бродяга сумел подобраться к самому балкону, минуя охрану и стопорные чары.

Собеседование в Вечерней Школе, учрежденной Паккой Благотворителем, парень завалил в первые три минуты.

И вот однажды, о чем деду никто не сообщил, ибо свидетелей не было, на подходах к Жженому Покляпцу бродяга встретил седого великана. В те годы ничего не было страшней Жженого Покляпца. Правда, народ понятия не имел, чем так ужасна закрытая для обычных смертных область близ Серого моря. Но все верили чародеям, у которых при одном упоминании о Покляпце лица становились цвета пепла. Нижняя Мама его знает, Леонарда Швеллера, упрямца семнадцати лет от роду, — чего он искал в гиблом месте? Ходили слухи, что здесь всяк, кто был ничем, делается всеобъемлющ и наоборот.

Увы, смысл этих слухов оставался темен.

Они долго говорили, могучий старец и крепыш-юнец. Можно даже сказать: они были в чем-то похожи. И утром расстались: бродяга отправился назад, а Нихон Седовласец ушел в Жженый Покляпец, где и сгинул навеки, чтобы лица магов не становились больше цвета сырого пепла.

«У тебя слом», — сказал маг, прежде чем уйти.

«Это шмагия, и это безнадежно», — сказал маг, словно выругался.

«Знаешь, малыш, я тебе завидую», — сказал маг, но Леонард уже не слышал его.

Потому что Нихон уходил, не оглядываясь.

Разговор на страшном рубеже перевернул душу бродяги. Вскоре он вернулся домой, полон искреннего раскаянья. Папаша Бьорн сперва кочевряжился, но быстро, при помощи убедительного деда Кирея, принял сына в отцовские объятья. Нашел парню невесту, из хорошей семьи, с приданым. Леон женился на Ядвиге без споров и пустых бесед о сердце, которому не прикажешь. Видимо, научился приказывать. В мастерской работал за десятерых, будто ломовой коняга. И никогда, ни при каких обстоятельствах не шевелил руками с чародейным смыслом. Не складывал дивные узоры. Не моргал глазами, вглядываясь в незнаемое. Смотрел прямо, просто; руками делал дело, а не глупые безделки, от которых проку — слезы в подушку. О годах скитаний вспоминать не любил.

Настоящий хозяин.

Отец до самой смерти нарадоваться на сына не мог.

CAPUT VI

«Но, к счастью, бедственный пожар, как пограничная межа, отрезал их от горя…»

О «синдроме ложной маны», иначе — сломе, Мускулюс, разумеется, слышал. Хотя встречать людей, пораженных сим астральным недугом, не довелось. Кто ж мог знать, что в просторечье слом зовется «шмагией»?! Весьма подходящее словечко. «Шарлатанская магия?» Вряд ли слово произошло от подобного сокращения. Скорее «магия-шмагия»… Теперь ясно, почему Мэлис обиделась. Честную ведьму в глаза шарлатанкой обозвать! И другое понятно: отчего кожевник у себя в дому гулену Яноша приютил. Парень тоже сломанный. Шмаг. Вот и увидел Леонард в бродяжке себя, молодого. Родственную душу нашел.

Многое становилось на свои места.

Да не всем гвоздям сыскалась дырка.

Ну, слом — странная хворь, которую и хворью не очень-то назовешь… Но — система? Если колдовство фальшивое, если не мана, а обманка — почему так похоже на настоящее? Или надо спросить чародея-медикуса, и тот разъяснит диагноз: симптомы верные, болезнь протекает естественным путем… Тогда почему кожевник, на долгие годы преодолев недуг, на старости лет взялся за прежнее? Беда с женой выбила из колеи? Но беда с Ядвигой Швеллер никак не объясняет, откуда юный Янош столь близко знаком с приват-демонологом Кручеком!…

Вопросы, вопросы. Курятся оскорбительным туманом. Бредет в тумане консультант лейб-малефициума Андреа Мускулюс, слепо тычется в корявые ответы.

В ледяную геенну все загадки! В хлябь Бездонца все вопросы!

Мускулюс протянул руку, тронул рубаху Тиля, ощутив в кончиках пальцев легкий озноб.

— Мастер Леонард, я ценю вашу искренность. А сейчас прошу меня извинить. Полночь, сами видите. Время заняться делом.

Время колдун чувствовал хребтом. Для этого ему не требовались ни звезды, ни новомодные «часы». Тем более что последних у него все равно не было.

— Не буду мешать, мастер Андреа. Пойду, пожалуй, в дом. С Ясей посижу. Удачного вам волхвования.

О том, что от волхвования, быть может, зависит судьба его внука, Леонард Швеллер ни словом не обмолвился. Колдун был благодарен хозяину за это.

Секунды падали из лунной клепсидры каплями жидкой ртути. Озноб в пальцах обернулся покалыванием; зуд нарастал, распространяясь выше по руке… К сожалению, ночную тишину расколол оглушительный лай. Верней, сперва из конуры раздались два предупредительных «Стой, кто идет?!», а потом Нюшка зашелся длиннющей тирадой, неласково отзываясь о гостях-полуночниках.

В ворота боком протиснулся Якоб Гонзалка с тряпкой в руках. Нет, не тряпка — детское платьице.

— Вот… сударь Намюр передали, что вам требуется…

Андреа молча указал свободной рукой на стол: положите, мол, сюда. Когда указание было выполнено, жестом отослал архивариуса.

— Все понял, мастер колдун. Ухожу, ухожу…

Пятясь обратно к воротам, архивариус мелко кланялся на ходу, напоминая механического цирюльника. Скрипнула створка. Нюшка еще поворчал для порядка и угомонился.

В голове отчетливо ударил колокол.

Полночь.

Второй рукой Андреа взял платьице Искры за воротник. Шмыгнул носом, втягивая ауру — на будущее, когда появится возможность взяться за гороскоп девочки. И вновь сосредоточился на рубахе Тиля.

Зуд быстро дополз до плеча, охватил грудь. Вскоре тело малефика, густо покрытое мурашками, мелко вибрировало от пяток до макушки. Шел настрой на гармонию Тиля Швеллера: взять доминанту судьбоносной тональности, построить в аккорде малую терцию влияния на следовые эманации… Образ сплетения нитей, с узлами, растяжками и ответвлениями, возник на удивление четким. «Ай да Мускулюс, ай да молодец!» — порадовался колдун, но сразу осекся, памятуя свои таланты. Это еще даже не полдела. Теперь аккуратно совместим полученную сеть с проекцией звездосвода, до рези напрягая тайное зрение…

Таки сглазил: дальше пошло хуже. Андреа в десятый раз ловил точку входа солярного штыря, пытаясь насадить на него сеть, пришпилив заразу к небу, как мотылька булавкой. Криво, еще кривее, совсем криво… Когда колдун стал ругаться последними словами, штырь-строптивец неожиданно легко скользнул в точку входа. Проекция сама собой провернулась на нужный угол, двинулась вверх и стала как влитая. Совмещения узлов и созвездий, Дома-патроны, апогеи с перигеями…

Все на месте.

Перед закрытыми глазами возник Исток. Рождение. От него сквозь черноту безвременья тянулась прочная золотистая нить Свершившегося. От Свертка в стороны разбегались, подернувшись изморозью, еле заметные паутинки мнимцев — случайных вероятностей прошлого. Скоро начнутся дальние мнимцы, настоящие-будущие, и тогда не зевай: вяжи узелки на память, отслеживай характер патронов…

Поехали!

Глянцевый паучок по имени Андреа потер лапки, споро зашуршав по золотистой нити. Словно грешник Эйдель Вайс решил сбежать из геенны по шелковинке, брошенной ему Хургой Сострадательным. Узел. Патрон Кварты Стихий. Ерунда: это произошло два года назад. Дальше, дальше… Узел, три мнимца… Есть! Вот он, миг между прошлым и будущим. Улитка судьбы медленно, едва заметно ползет по склону темной горы к вершине, оставляя за хрупким домиком нерушимую вязь Свершка. Сейчас рожки улитки ткнутся в очередной узел… О небо! Воистину сейчас! Бронзовый Хромец в зените… Дом-патрон? Проклятье! Вечный Странник, оглянись на мальчишку!

Свершок знал свой шесток: он уходил прямиком в Дом Восходящего Солнца.

Среди ночи.

Мускулюс будто наяву увидел, как корчится в пламени, свиваясь в обрывки траурных лент, золотистая паутинка. Пожар Судьбы. Ах, как бы хотел глянцевый паучок Андреа выпустить из брюшка новую паутинку, сияющую золотом, продлить линию жизни Тиля за обрыв треклятого узла. Пусть не золотую — хотя бы мерцающую инеем ниточку мнимца, шанс, возможность! Встать рядом против врагов-невидимок, сжав в кулаке смешной ореховый прутик!… Позвать Яноша с корягой…

Стоп. А ведь здесь есть вторичный мнимец. Слабый, но вполне отчетливый. Кажется, еще мгновение назад его не было. Цвет странный, сочно-желтый, будто цветок одуванчика. Мускулюс знал, что он никудышный астролог. Насколько он помнил, такие мнимцы не упоминаются в «Поясе ханг-Раббья». Однако… Желтый одуванчик вспыхнул ярче, прорастая в область Свершка. Малефик затаил дыхание. Сотворив за свою жизнь немало чудес, сейчас он боялся поверить в чудо.

Цветок, отдав желтизну обугленному было Свершку, налился снежной сединой. И снежинки-летуны, даруя новую жизнь, ринулись прочь, за межу рокового Дома Восходящего Солнца.

Паучок провожал их взглядом, загадывая желание.

* * *

Малефик прекрасно знал, что в Вышних Эмпиреях время дивергентно гребневому стяжню. Но чтоб настолько?! Трудно дался ему гороскоп мальчишки. Вот что значит работа не по профилю. Рисунок созвездий заметно сместился, небо начало бледнеть. Ночь с явной неохотой готовилась уступить место дню, но пока не торопилась сдавать позиции. Сколько же он пробыл в Эмпиреях? Вон и солнце выбирается из-за горизонта… Только почему-то на севере. Глаза слипались, мысли путались, и Мускулюс не сразу сообразил: какое, к ежу-заступнику, солнце?!

Пожар! Самый настоящий.

… тот самый…

На деревянных ногах колдун, словно статуя Хромого Мельника, вывалился за ворота. Горело рядом, ближе к тупику. Ятаганы сполохов рубили зыбкую тьму, от бликов мутило. Слышались крики людей; издали, приближаясь, несся дребезг пожарных колокольцев. По большому счету, колдун на пожаре — дурная примета. Огонь и без малефициума погасят — вон, брандкоманда спешит на помощь! — и вообще, стыдно уподобляться праздным зевакам… Однако, несмотря на уйму здравых рассуждений, ноги дерево деревом, а несли Мускулюса к дому Шишмаря.

Малефик угадал: горело именно там. Сам дом, к счастью, еще не занялся. Полыхала малая пристройка в боковом крыле, но огонь грозил перекинуться на общую крышу. К дому от колодца выстроилась редкая цепочка добровольцев, передавая друг другу кожаные кошели и ведра с водой. Часть народа вовсе никакого участия в тушении не принимала: глазела, судачила. Кое-кто суетился на крышах соседских домов, укрывая их от искр мокрыми «парусами», нарочно предназначенными для таких целей.

Темные силуэты, мечущиеся на фоне пламени, напоминали беспокойных эрзац-даймов Кишащей Бездны Рок.

— Р-р-разойдись!

— П-п-поберегись!

— С д-д-дороги!

Согласно «Наказу о городском благочинии», пожарно-сторожевую охрану испокон веку набирали исключительно из заик. Поскольку общеизвестно, что «заики наиболее противны стихии огня и успешнее других противостоят ей».

Зеваки брызнули в стороны, опасаясь угодить под копыта. Через распахнутые ворота во двор, едва не задавив бегающего и вопящего об убытках Шишку, влетела упряжка. Пара лохматых битюгов, разогнавшись втрое против беговых рысаков, влекла телегу, облепленную пожарниками, словно вор — грехами. На телеге, кроме бравых усачей, имела место здоровенная бочка с металлическим коробом поверху. Бочку оседлал тщедушный брандмейстер в турнирном шлеме с забралом. Он сосредоточенно звонил в колокольчик.

— Оч-ч-ч… Оч-чистить двор! Ну-ка, б-б-братц-цы, взяли…

Братцы в робах и штанах из грубой дерюги свое дело знали. В мгновение ока к телеге приставили лаги, отцепили съемный борт и, поддерживая, скатили бочку к эпицентру возгорания.

— Все со д-д-д… с д-д… Уб-бьет на х-хрен!

— Коней, к-коней уводите!

Шишмаря, не желавшего бросать имущество на произвол пожарных, силой уволокли на улицу. Бежать обратно он не пытался. Отыскал в толпе всхлипывающую жену, прижал к себе, словно самое последнее, остаточное имущество, отвоеванное у злодея-огня… Брандмейстер самолично сунулся к бочке, откинул крышку короба и с опаской спустил внутрь стальной цилиндр с закраинами — как раз по форме лючка на крышке. Из цилиндра торчал толстый, похабного вида фитиль.

— Л-л-ложись!

Усачи, истошно шурша робами, бросились вслед за народом. Чуть акацию по пути не сшибли, ироды. Взмыленных битюгов с телегой успели вывести заранее. Лишь сейчас до Мускулюса дошло, что это за чудо-бочка. «Пламегасительный снаряд Вейншмейера»! Опробованный лично императором Петером Рукодельником при большом скоплении пострадавших царедворцев! А в цилиндре — смесь «горючих слезок», lacrima rapax ignium, и банального pulvis pyrius. Осенив себя дюжиной добрых знамений, колдун счел за благо переместиться под прикрытие забора.

Мудрое решение.

Брандмейстер уже подобрал тлеющую головню. Став в позицию опытного бретера, он провел выпад в терцию, ткнув головней в фитиль, дождался аспидного шипения — и галопом припустил к воротам. Успел пасть ниц под сруб колодца, закрывая шлем обеими руками…

Мама моя Нижняя!

Однажды Андреа сподобился видеть испытание Просперо Кольрауном нового штурмового композит-заклятья «Гнев Водолея». «Пламегас Вейншмейера» сработал ничуть не хуже! Во всяком случае, громче. Бочка с грохотом разлетелась в щепки, водяной вал окатил все вокруг. Дом надсадно крякнул, скособочился, дал копоти, но устоял. Пламя без успеха попыталось воскреснуть, булькнуло, зашипело… Увы. Полный крах.

Пожар изошел паром и убрался к праотцам.

В отдельный рай для пожаров, где все вечно горит и никто не тушит.

Зевакам у ворот досталось от сердца. Особенно храбрецам, не пожелавшим спрятаться. Промокли до нитки, двоим засветило по лбу обломками: бочки рвут, щепки летят. К счастью, вскользь. Пожарники уже ломились обратно во двор: растаскивать баграми и вручную заливать дымящиеся останки пристройки. Чтобы вновь не занялось. Повезло Шишмарю. Имущество, если честно, не шибко пострадало. Супруга жива-здорова…

— Тиль… Тилюшка… Он там спал всегда!

Бледная, с глазами, воспаленными от дыма, Фержерита давилась рыданьями и запоздалым ужасом. Шишка утешал супругу, неумело гладя по волосам. Корявая и жесткая, ладонь кожевника меньше всего была приспособлена для ласки. А ведь поди ж ты! — получалось.

— Ваш сын обычно спал в этом флигеле?

— Да, сударь…

— Тогда считайте, что вам повезло.

Пустые, несуразные слова — ребенок-то пропал, и дом чуть не сгорел! Но что еще мог сказать Андреа в такой ситуации?

— Мамка! Мамка, я здесь!

Оглянувшись, колдун обнаружил, что ночь чудес продолжается. В пяти шагах от погорельцев стояла рыжая ведьма Мэлис Лимисдэйл, держа за руки двух мальчишек примерно одних лет. Первый, белобрысый непоседа, пылал здоровым детским любопытством, норовя освободиться от докучливой опеки. Белобрысого малефик раньше не встречал. Вторым ребенком был Тиль Швеллер, живой и, судя по энтузиазму, здоровый.

— Тиль! Я тебя убью, мерзавца! Мы тут с ума сходим…

— Ферж, погоди…

— Мамка, а мы совсем сгорели? Мы на улице жить станем?! Мамка, не бейся…

Пока длилась счастливая экзекуция, Андреа, о котором в суматохе забыли, времени даром не терял. Недавний паучок-астралоходец ощутил себя легавой, взявшей след. Да, след вполне мог оказаться ложным. Но, чтобы выяснить это, по следу надо как минимум дойти до конца.

— Хороший знак: начать день с доброго дела, — вежливо поздоровался колдун с ведьмой.

— И вам той же радости, сударь. Знак — лучше некуда! Разбудили честную женщину посреди ночи…

— Кстати, еще раз молю простить мне вчерашние слова. Я совершенно не имел в виду… Вы меня понимаете?

— Разумеется. Я не в обиде.

Тон ведьмы говорил скорее об обратном. Пацаненок Мэлис сунул палец в ноздрю, со скепсисом воззрился на малефика. Рожица у него была хитрая-хитрая, будто ребенок творчески замышлял исключительную пакость.

— Это вы разыскали пропавшего Тиля?

— Нет. Сам к моему дому вышел. У меня сон чуткий. Слышу: по двору кто-то бродит и хнычет. Я на крыльцо… Короче, оделась, взяла беглеца за руку и сюда. Говорю ж, сударь, пустая история…

«А этого, — выразительно глянул малефик на белобрысого, — зачем прихватили?»

Мэлис все поняла правильно:

— И сей неслух проснулся. Одного дома оставить? Горницу вверх дном перевернет, я его, шалопая, знаю! — ведьма строго уставилась на «шалопая», но тот и ухом не повел. — Пришлось с собой брать.

— Вы случайно не отследили, откуда Тиль явился?

— Обижаете, сударь! Первым делом. Следок через мост тянется.

— Значит, парнишка из лесу вышел?

— Выходит, что так.

Мускулюс задумался, в очередной раз пытаясь сложить мозаику головоломки. Из замешательства его вывел бас Леонарда Швеллера:

— … в ножки, в ножки мастеру Андреа! Он всю ночь ворожил, сам видел. С лица спал, почернел! Тиля возвращал, благодетель!…

Через мгновение колдун пожалел, что не сгорел на пожаре. Его обступили люди, оттеснив в сторону ведьму с белобрысым сявкой. Шишмарь с супругой громко повалились «благодетелю» в ноги. Брандмейстер в запале стал колотить сорванным шлемом по телеге, пугая битюгов. По толпе зашуршали шепотки:

— Святой!

— Заступник наш!

— Спаситель…

Мускулюс ощутил себя белкой в колесе. Театр, где раз за разом идет одна-единственная бездарная трагикомедия, которую и смотреть-то тошнит, а уж участвовать в ней — и подавно. Терпи, колдун, магом будешь!

— Встаньте! Да встаньте же!

— Все, что у нас есть! Все, что пожелаете…

Бремя незаслуженной славы давило на шею тяжелей ярма. Колдун возроптал:

— Цыц!

И воцарилась тишина.

— Встать!

В голосе прорезались ланд-майорские нотки.

— Встаем, мы встаем!…

Уже лучше. Все-таки в положении святого есть определенные преимущества.

— Никакой платы я с вас не возьму. Ни деньгами, ни иным добром. Тиль, подойди ко мне.

Толпа ахнула. До малефика внезапно дошло, что его вполне могли понять превратно. Денег, мол, не возьму, а заберу вашего сына! Я его спас, я его, к примеру, и в Чурих продам! Тьфу, пропасть! Наслушались баллад, придурки! Объясняйся с ними теперь…

Тиль безропотно приблизился к строгому дядьке. Андреа, наплевав на домыслы зевак, присел перед мальчишкой на корточки.

— Расскажи мне, Тиль, где ты был?

— Я играл в «колдунов-разбойников». С девочкой.

— С девочкой в желтом платье?

— Да! А ты откуда знаешь?

— Я колдун. Я все знаю. И где вы играли?

— Так ты ведь все знаешь, раз колдун!

Швеллер— младший оказался излишне сообразительным.

— Знаю. Но хочу услышать от тебя.

— Мы в кустиках играли, — к счастью, мальчишка удовлетворился такой постановкой вопроса. — В колючих. Где ягоды растут. Мы туда раньше с мамкой ходили…

— Это, небось, на Ежовой Варежке! — торопливо встряла Фержерита.

— Да, я там ежика видел!

— Дрянное место. Проклятое… — бормотнули в толпе.

— А как ты туда попал, Тиль? Тебя кто-то привел? Мальчик растерянно уставился на малефика, наморщил лоб.

— Я гулял… Мы играли… С девочкой. А потом я пошел домой.

— Тебя кто-то отвел? К девочке?

— Нет. Не помню. А домой меня тетя ведьма отвела! — малыш с гордостью указал на Мэлис.

Дальнейшие расспросы бесполезны, понял Андреа. Тиль был единодушен с Искрой Гонзалкой: дети ничего не помнили. Малефик слегка приоткрыл «вороний баньши» — удостовериться в том, что знал и так. Вот они, клочья гари. Тают, рассеиваются. В эту ночь Тиль Швеллер должен был умереть. Сгореть при пожаре. И если остался жив, то никак не благодаря «святому» Андреа Мускулюсу!

Малыш тихо ждал, когда дядя-колдун закончит ворожить. Мускулюс улыбнулся Тилю, встал и с хрустом потянулся, расправляя затекшие плечи.

— Забирайте парня домой. До ста лет жить будет. Мэлис, вы не проводите меня?

Ведьма с откровенным вздохом кивнула. Бок о бок, словно добропорядочная семья, они двинулись по улице. Светало. Утренний румянец опалил небо на востоке, на этот раз в положенном месте. Малефик хотел спать. Сволочная привычка доводить дело до конца! Угораздило ввязаться…

— Извините за нескромный вопрос, милочка… Пару дней назад я видел с вами другого мальчика. Постарше. Признаться, я решил, что он — ваш сын…

— Сын? — натянуто улыбнулась ведьма. — Нет, он не мой сын. И этот тоже. Дальние родичи, погорельцы, вроде Швеллеров. Давненько у меня гостят. Старшие по заработкам мотаются, отстроиться хотят, а малышню к тете Мэлис подбрасывают. Семья-то большая… Правду сказать, надоели хуже горькой редьки. А выгнать — жалко…

Белобрысый пострел дернул ведьму за руку, обращая на себя внимание. А когда добился желаемого результата, состроил такую рожу, что женщина невольно вскрикнула. Сорванец залился смехом, не забыв показать колдуну язык. Точь-в-точь его старший братец возле аустерии.

— Боюсь показаться назойливым, но… Вы не укажете мне дорогу на Ежовую Варежку?

Мэлис замялась, покосилась на мальчишку, будто спрашивала совета.

— Давайте завтра, а? Завтра, сударь?

Мальчишка клещом вцепился в ее руку.

— Лучше сейчас, любезная Мэлис. Гораздо лучше.

* * *

Туман крался за людьми по пятам, обдираясь о складки коры и острые сучки. Делал вид, что он — хищник на охоте. Страшный, опасный хищник. Судьбой контуженный или судьбу контузивший — это как получится. Короче, где войдете в ваш узел дескрипции, господа хорошие, там и выйдете. Солнце, гуляя на мосту через Ляпунь, добавляло в туман брусничного сиропа и хорошенько взбивало веничком. На ветках кустарника, каплями свежей крови, сверкали ягоды кислой дружины. Утонув в желто-багряной листве, они казались драгоценными камнями.

— Хороши от поноса, — мрачно сказала ведьма, убивая романтику наповал.

Мускулюс тоже решил не ударить в грязь лицом:

— Если нанизать по шестнадцать штук, отпугивают ламий. Дружинник, высушенный и растертый в порошок… — он подумал, — абсолютно бесполезен. Если в порошок. Это я так, к слову…

Рядом, с неприятно знакомым ехидством, корчил рожи малыш ведьмы. Впрочем, ребенок вел себя на удивление прилично, разве что волком зыркал по сторонам и сморкался в траву.

Туман редел. До Ежовой Варежки, по словам Мэлис, было рукой подать. Под ногами пружинила земля, усыпанная палыми ладошками деревьев: охра, сурик, жухлая зелень. До слякоти, когда ни пешком не пройти, ни верхом не проехать, еще долго. Хлюздень-месяц придет в свой черед, а пока — шагай-радуйся. В чахлом ельнике колдун задержался, дыша полной грудью. Ароматы здесь царили — собирай, братец, в горсть, закупоривай во флакон. Потом столичным модницам за большие деньги продашь.

— Чего стоим? — осведомилась ведьма. — Лес как лес, зря только время тратим…

Чувствовалось: грубость ведьмы нарочитая. Даже самой Мэлис было неприятно изъясняться таким тоном. Торопишься, рыжая? Или… Малыш вприпрыжку отбежал за матерую ель, спустил штанишки; вскоре зажурчало. Деликатно отвернувшись, малефик вздрогнул. Ноздри щекотнул едко-кислый запашок, к которому осень в Филькином бору и малая нужда чада не имели никакого отношения. Делая вид, будто скучает, колдун стал оглядываться.

Есть.

«Флажок» обнаружился у корней той самой ели, возле которой мочился ребенок. Умелый такой «флажок», сразу и не приметишь. Малефики разбрасывают похожие маячки на пути жертвы, если сглаз требует особой точности местоположения. Но в малефициуме «флажки» гибкие, упругие, с усиками. Этот же был чужаком: жесткий, на каркасе, сработанный топорно, но лет на десять, не меньше. Лишь пройдя дальше по тропе и обнаружив украдкой еще три маячка, Андреа догадался: не на человека ставлено. На иггиса? Хомолюпуса? На демона?! Похоже, хотя здесь колдун мог дать промаху. Сюда бы Просперо… Тучки небесные, какого еще инфернала требуется выслеживать в здешних дебрях?! Глушь, скука… Свободные демоны в наших краях встречаются крайне редко — обычно они обитают на шести ярусах княжества Нижней Мамы, где блаженствуют в пороках и сварах. Сюда их разве что силой затащишь…

Но, случается, затаскивают.

И понуждают выполнять прихоти.

Если, конечно, добыча не освободится из мертвой хватки умельца.

Демон— беглец, знал Андреа, дело государственной важности. Добра-то он точно творить не станет. Значит, охотники за ихним братом-инферналом станут пуп рвать, пока не отловят гада и не прижмут к ногтю, за казенное вознаграждение. Просперо Кольраун, в бытность свою боевым магом по найму, на безденежье брал халтурку…

Колдун с уважением покосился на Мэлис. Решила подработать? Рискнула? Ну да, что нам ловля демонов, мы головоломки Шеффена, словно семечки, щелкаем! Подсказать дурехе, что, если в невод угодит нужная рыбка, милой рыбачке мало не покажется? Нет, не стоит. Вряд ли в Филькином бору сыщется беглец из детишек Нижней Мамы. Иначе уже бы в набат по всей Реттии били.

— Пришли. Ежовая Варежка, вылезай из кареты.

Ведьма по-прежнему оставалась неприветлива.

Продравшись сквозь ежевельник, Мускулюс стал без цели бродить по поляне. В сущности, он не надеялся обнаружить что-то важное. Со времени покушения на Его Величество минуло пять лет, любые остаточные эманации давно скисли, развеялись. Девочка-одуванчик в желтом платьице? Гибкая кукла с лакированным личиком? Ну конечно, она днем и ночью сидит, тужится… в смысле тужит: «Где мой дражайший Андреа? Где мой суженый-ряженый? Отчего не идет?!» Кем бы ни был одуванчик, он вряд ли выйдет навстречу. Да и приписывать лесной девочке непременно злые побуждения — глупо. Сведенные дети возвращаются домой, целые-невредимые. Цирк? Беда с лилипуткой? Морок на трибуне?! «Флажки»-маячки?! Ну, допустим. Верней, демона мы как раз и не допустим. Учитель Просперо сказал: «Если демон имел место, он освободился, — добавив с однозначностью профессионала: — Ответа не последовало, демон никак себя не проявил…» Если тогда не проявил и за пять лет не проявил, значит, ну его.

Лучше допустим иное: лесная фея-одиночка от тоски, от скуки чащобной заделалась большой поклонницей циркового искусства. В частности, акробатки Зизи, милой гуттаперчинки. Приняла, значит, феечка облик кумира, проложила «лестничку» в шапито, на представление… очень переволновалась за любимицу, аж с лица спала…

Ни одной зацепки.

Цепляйся, умник, как хочешь. Хоть повесься.

«Стыдно признаться, государь, — всплыла в памяти еще одна реплика из рассказа учителя во время сеанса связи на площади Возвышения, — но у меня есть лишь слабое объяснение моих действий: интуиция». Ага, интуиция. Только матерью Просперо Кольрауна была Хусская Сивилла, а мамашей Андреа Мускулюса была неизвестная особа, сдавшая любимое дитя в приют. Впрочем, с интуицией, равно как с доходом, у «блудной мамашки» тоже все было в порядке: приют оказался из дорогих, оплачен на восемь лет вперед… В детстве колдун тешил себя, придумывая таинственную и высокопоставленную биографию с уклоном в балладный штиль; потом отпустило.

Он сорвал разлапистый лист клена. Стал вяло ощипывать вдоль прожилок.

Когда от листа остался дрожащий скелет, пацан Мэлис закашлялся. Взахлеб, с нутряным надрывом. Так кашляют чахоточные при открытом кровотечении. Синий от удушья, мальчишка хрипел, а Мэлис, видимо сойдя с ума от тревоги, кричала на него изо всех сил:

— Я говорила! Говорила тебе, дураку! Вот! вот оно!… что мне теперь делать? Что мне делать, ты подумал?! Этот же меня к ногтю…

«Она сейчас его ударит! — в изумлении подумал колдун. — Овал Небес, точно ударит! Ребенку плохо, а она… Кто ее к ногтю? Неужели я?!»

Впрочем, тут стало плохо самому Мускулюсу.

Потому что на его глазах ребенок растянулся гармошкой.

Словно опытный шулер-гадатель взялся тасовать колоду Тарота. Шут, Папесса, Император, Любовники, Рыцарь Жезлов, Туз Пентаклей, Висельник… младенец, мальчик, подросток, юноша, зрелый мужчина, старик, глубокий старик… Цепочка людей растянулась от шипастой стены кустов до горбатого вяза. Миг — и колода собралась воедино, упав набок под собственной тяжестью. Бессмысленным козырем, крапленой картой перед Андреа лежал памятный старец-хитрован, с которым они болтали в «Хромом Мельнике» о левитации. Старец выглядел еще старше, еще дряхлее, хотя это казалось невозможным. И уравнения Люфта-Гонзалеса были здесь абсолютно ни при чем.

На траве лежал покойник.

Выпавшей картой оказалась Смерть.

«Смерть означает не только ту грязную работу, которую мы давно должны сделать. — Малефик сам разразился кашлем, машинально вспомнив „Толкование смыслов Тарота“, и закончил знакомым пассажем Кольрауна: — без отрыва от основной работы».

Удовольствие ниже среднего: остаться в лесу с ведьмой и трупом на руках.

Но беда не ходит в одиночку.

Мускулюс готов был дать голову на отсечение, что мертвец — полный маг высшей квалификации. И по всему складывалось, что голову таки придется дать.

На отсечение.

* * *

Со стороны Юстовых оврагов раздалось ржание и возбужденные крики.

Затрубил рог.

Вскоре незваные гости, кем бы они ни были, окажутся на Ежовой Варежке. Это судьба. Пакостная судьбишка, рожон, против какого не попрешь. Колдун дивился самому себе: главным чувством, одолевавшим Мускулюса в идиотской, безнадежной ситуации, была жалость.

Сочувствие.

Мишенью для душевных соболезнований, несообразных к месту и моменту, служила рыжая бедняжка Мэлис.

Вся наивная история о бродяжьем семействе, которое приютила добросердечная ведьма, оборачивалась жесткой, злой былью. Маг-покойник при его уровне маны и не такую простушку обвел бы вокруг пальца. Собственно, захоти Мускулюс — тоже заморочил бы рыжую без затруднений, несмотря на провинциальное ведьмовство. Навести «тень-на-плетень», явиться в десятке личин, войти в доверие, подсадив «клопа-живчика»… Чего хотел мертвец? Какую цель преследовал?! Сейчас это волновало малефика не больше, чем тот факт, потел ли покойный перед смертью. Ведьму жалко. Вон, трясется как осиновый лист…

Рог затрубил вновь, гораздо ближе.

— Ну-с, голубушка? Что станем делать?

Ведьма отступила, затравленно прижалась спиной к вязу. Мышь перед игривым котярой. Говорят, страх, если боятся вас, возбуждает, доставляя удовольствие. Врут, пожалуй. Колдун никакого удовольствия не испытывал. Скорее удивлялся, почему страх пренебрег им, скромным Андреа Мускулюсом. От оврагов скакали люди. Таких случайностей, таких совпадений не бывает.

Значит…

Это может быть Тихий Трибунал. Королевская служба расследования преступлений, совершенных с отягчающим применением магии. Тихие серые человечки с особыми клеймами на левой щеке, видимыми лишь для посвященных. Их количество в арест-команде всегда кратно трем. Андреа не знал почему. Возможно, традиция. Человечки, случайно прогуливаясь в Филькином бору, обнаружат на поляне ведьму с колдуном, труп полного мага у ног преступной парочки… Да, разберутся. Потом. Но сначала арестуют. Для проведения следствия сразу же накроют «колоколом», отрезая внешнюю ману и возможность использовать ману, накопленную в личных целях. Пока суд да дело, в доме Леонарда Швеллера сорвется линька лилльских девственниц, репутация учителя Просперо пострадает, начнутся сплетни… Опять же денежный убыток. Куда ни кинь, всюду клин.

Это может быть Надзор Семерых. Частный орден-невидимка, контролирующий злоупотребления магией. Если профосы Надзора следили за покойником, терзаясь некими подозрениями… тогда Андреа Мускулюс и Мэлис Лимисдэйл сгинут навсегда. Во избежание. Надзор Семерых тактичен, но у профосов при инициации навсегда удалены предрассудки. К свидетелям Семеро относятся дурно, искренне полагая: «У семи глаз дитя без няньки!» Колдун трезво оценивал собственные возможности: даже загнан в угол, даже при поддержке ведьмы, он вряд ли потянет профоса Надзора Семерых. А если профос не один…

Мысль поздороваться с гостями, кем бы они ни оказались, и рассказать правду не посещала колдуна. Правда — скверная подружка. Лично он, окажись на месте пришельцев, ни за что бы не поверил в собственную невинность. Сейчас ты, дружище малефик, наподобие линяющих девиц. Твою невинность каждый спортить норовит.

Рог рявкнул за кустами.

Мускулюс еще раз посмотрел на покойника, подмигнул дрожащей ведьме…

И испытал неземное, ослепительное блаженство.

Он никогда не подозревал, что с такой радостью — в лесу! в глуши! с глазу на глаз!!! — встретит виц-барона Борнеуса с сыновьями.

SPATIUM VI

ЛЭ О КОРОЛЕВЕ ФЕЙ И ТОМАСЕ-РИФМАЧЕ

(из сборника «Перекресток» Томаса Биннори, барда-изгнанника)

Я встретил королеву фей,

С ней был ученый котофей,

На пышно убранной софе

Красотка возлежала,

И огнь пылающей любви

Пронзил мне душу — се ля ви! -

Как острие кинжала.

Сказала дева: «Славный бард,

Пусть флиртовал ты с сотней баб,

Пусть воровал и нес в ломбард

Преступную добычу,

Но знает королева фей,

Что крепок в Томаса строфе

Талант, как фаллос бычий!»

Я спел: «Владычица моя!

Пускай ты норовом змея,

Душа чернее воронья,

Слова — порока сети,

Душой ты пара сатане,

Но губ бутон и персей снег

Прекрасней всех на свете!»

В ответ она: «Ты пьянь и дрянь,

Клещами рваная ноздря,

В беспутстве жизнь провел не зря -

Но свеж твой юный гений!

Пусть легких ты искал путей,

Бил вдов, насиловал детей, -

Поэт вне подозрений!»

А я: «Таясь в ночной тиши,

Бегут людские малыши

К тебе — кради их, бей, души,

Растли невинных деток!

Тебя отвергли небеса,

Но тела дивная краса -

Услада для поэта!»

Она: «Ты грязен и речист,

В грехах, как в саже трубочист,

Крадешься, аки тать в ночи,

Течешь гнилой истомой,

Убийца, блудодей и грязь, -

Ты царь словес и ритма князь,

Мой бард, мой добрый Томас!»

А я пою: «Беда и тварь!

Твои уста как киноварь,

Коли, дери, увечь, ударь -

Стерплю от милой крали!

Хотя, конечно, ночь и тьма,

Недодав сердца и ума,

Красотку обокрали!»

Так пели мы наедине,

Вздыхая об ушедшем дне -

Будь он длинней вдвойне, втройне,

Из тысячи моментов

Составлен будь он, день проказ,

Сказали б больше в тыщу раз

Друг другу комплиментов!

CAPUT VII

«И что б ты ныне ни вещал, вприкуску иди натощак, твоим речам всяк верил…»

— Ни пуха, ни пера, ваша светлость!

— Джульбарс, фу! Баскервиль, назад! Клянусь пяткой Вечного Странника…

— Это же сударь лейб-малефик! Батюшка, вспомни: я его секирой рубил…

— Сколько зим сколько лет!

Виц— барон не держал зла. Виц-барон пыхтел и ликовал. Оба баронета поддержали батюшку в его восторгах, предчувствуя обильную пьянку на развалинах родового замка. Новый человек, а еще и знакомый, придворный, близкий к королю, а еще и сведущий в Высокой Науке…

В замшелой тоске их бытия это было сродни чуду.

Лошади фыркали, охотники гарцевали, собаки лаяли, двое слуг удерживали гончих на поводках, — Мускулюса же обуревало лихое, отчаянное веселье. Колдун шел ва-банк, напролом, словно лесной стрелок-браконьер Малыш Вилли, удравший прямиком из петли. Для задуманного требовалось много маны, на остатках здесь не вытянуть… В кураже, махнув рукой на девиц и линьку, Андреа снял амбит-контроль. Полностью. Растекайся лужей «ледяной дом» гвардейцев! Начинайся, линька! — малефик и не заметит. Беда? — ничего. Учитель после обругает, может быть, даже превратит в вешалку для шляп, но простит. Он добрый, боевой маг Просперо Кольраун; во всяком случае, в это хотелось верить. А убытки колдун отработает. Верой и правдой.

Как там пел дурачок Янош?

Мы спина к спине у ивы?! Против тысячи — вдвоем?

Против четверых. Не вдвоем — один. Ведьма не в счет. Баба скисла, течет и пахнет. Ну и ладно. Один в поле — воин. Особенно если не в поле, а в чаще. И если этот один — дипломированный колдун, консультант лейб-малефициума. Рассмеявшись, чувствуя свободу от пут, связывавших его все эти дни, Андреа собрал ману в кулак. Широко раскрыл замечательный «вороний баньши», разворачивая дурной взгляд панорамой. Рядом ахнула Мэлис: недооценив ранее своего спутника, она впервые увидела, как работают «столичные штучки» в кризисных ситуациях. Четверо? — пустяки. Хоть дюжина…

— Что вы здесь делаете, мой друг?

— Охочусь, — спокойно ответил колдун. — Видите, какого хрыча завалил?

И широким жестом указал на покойника.

Его светлость Борнеус рассыпался в комплиментах и поздравлениях. Слуги ахали. Собаки норовили отгрызть кусочек на память. Баронеты завидовали. Хрыч был велик и потрясающ. Клыки — бритвы. Копыта — утесы. Щетина — частокол. Мускулюс держал всю компанию на единой сворке, держал изящно, с элегантностью магистра, если не полного мага, и жалел лишь об одном: учитель не видел ученика в минуту триумфа. Впрочем, оно, может, и к лучшему, что не видел. Слишком он непредсказуем, Просперо Кольраун…

— Где ваша рогатина? Копье? Чем вы брали сего гиганта, друг мой?!

— Пальцами. За ухо.

— Что вы говорите?!

— Разрешите напомнить, ваша светлость, с кем вы разговариваете! Полагаете, фавориту Эдварда II и будущему преемнику Серафима Нексуса нужна жалкая рогатина? Обижаете, право слово…

— Простите! Простите меня, дружище!

— Простите батюшку! Он не со зла…

— Что вы, барон! Это я должен просить у вас прощения за дерзкий тон! Возбуждение охоты, знаете ли…

— Я понимаю вас, дорогой сударь!

— Не одолжите ли ваших слуг? Я обещал отдать добычу сей приветливой женщине, и если ваши орлы донесут тушу до ее подворья… Тут недалеко!

— Разумеется! Гог, Магог, отнесите хрыча даме! Бегом! А вы, дорогой сударь, непременно едете с нами! В замок! Я жажду насладиться беседой!

Здесь довелось потрудиться. Виц-барон столь жаждал, что маны на него ушло втрое против обычного. Чувствуя, что надолго сил не хватит, Мускулюс прибег к сильнодействующим средствам. Взмахнув руками со всей возможной торжественностью, он сотворил у себя над головой радужный эрзац-пузырь, точное подобие памятного рапид-трансмутанта. В пузыре колыхалась смутная фигура, напоминающая приветливого и отзывчивого Просперо Кольрауна.

— Простите, барон, но для визита к вам мне требуется разрешение моего досточтимого учителя! Сейчас я свяжусь с боевым магом Кольрауном — думаю, вы его чудесно помните! — и доложу о вашем любезном приглашении. Разумеется, учитель запретил мне делать перерывы в основной работе и будет гневен. В гневе он страшен, но, полагаю, симпатия, которую господин Кольраун испытывает к вам лично…

Виц— барон побледнел, осадив коня назад. Фигур в пузыре тем временем стало две.

— О, господин Кольраун не один! Ваша светлость, вам исключительно повезло: у моего добросердечного наставника гостит его друг, капитан лейб-охраны Штернблад! Надеюсь, вы помните капитана? Он вас тоже помнит, он сам мне об этом говорил, и не раз! Уверен, Рудольф Штернблад с удовольствием явится прямо сюда, чтобы засвидетельствовать вам с сыновьями свое почтение. Этот вид связи вполне допускает перемещение тел…

В итоге, пойдя Борнеусу навстречу и позволив эрзац-пузырю рассосаться до начала непосредственного общения, Мускулюсу удалось отделаться торжественной клятвой. Дескать, в самом скором времени, завершив неотложные политические дела в Ятрице, промедление в коих грозит королевству тяготами войны на три фронта, он явится в замок Борнеусов. Где проведет месяц и более, ведя ученые диспуты о судьбах государств и тайных методах ловитвы.

Куда денешься? — поклялся.

Важно шествуя вослед Гогу с Магогом, которые, пыхтя и отдуваясь, волокли мага-покойника в дом Мэлис, колдун чувствовал себя преотлично. Так, наверное, радуется приговоренный к казни, завершив чудесный завтрак, выпив вина и отдавшись в руки цирюльника, дабы предстать на эшафоте в лучшем виде. Лилльские барышни, пожалуй, уже к переплетным делам не годны. Мертвец никуда не делся. Все это лишь отсрочка. Давайте изопьем кубок счастья, пока цикута, растворенная в вине, не успела напомнить о крахе надежд.

Давайте напишем балладу. Или плюнем на чью-нибудь могилу. Колдуну чудилось, что в спину ему глядит девочка с лакированным лицом, дитя-одуванчик. Глядит и хихикает.

* * *

В горнице родного дома, где, как говорится, и крыша набекрень, ведьма сразу забилась в угол. Под полку с книгами, будто отсутствующий образ Кассиана Пособника должен был уберечь ее от бед, а «Конвергентный динамикум» Шеффена — вернуть удачу. Сидя на неудобном, низком табурете, женщина сгорбилась, обхватив колени руками, утопила лицо в рыжей волне распущенных волос. Не вынырнешь вовремя — захлебнешься.

Сейчас Мэлис напоминала сильно постаревшую юницу-островитянку с «Потери невинности» кисти Поля Гогенцоллерна.

Выжатый досуха, Мускулюс упал на лавку, оперся локтями о стол. Открыл шлюзы, пуская внешнюю ману. Теменная «губка» впитывала силу лучше, чем всегда, без «сухарей» и ледяных торосов. Между лопатками не возникало острое колотье — такое бывает у обычных людей под ложечкой, когда, измучась жаждой, залпом опрокинешь кружку родниковой воды. Впору радоваться. Или заняться «Великой Безделицей», накапливая ману про запас. Жаль, кураж удрал, и отчаянность сгинула — оставили колдуна развеселые друзья-подружки. Одно глухое похмелье бродило вокруг, стуча клюкой. Приставляло ладонь к уху, интересовалось: «Ась? Слышь, лиходелок?! Чем спасаться-то будем?»

Лиходелок вдохнул аромат сушеных трав, царивший в горнице.

Чихнул.

Очень хотелось спать. До смерти. В такие минуты огреют дубиной по башке — спасибо скажешь благодетелям. Последние силы, заветный их остаточек был потрачен на баронских слуг. Сперва понадобилось обратить дом в часть двора — иначе у Гога с Магогом могли остаться странные воспоминания, как они зачем-то волокли тушу хрыча в аккуратненькую светелку, а затем в соседнюю каморку, укладывая грязного, окровавленного свинаря на кровать. Затем слуги от чистого сердца предложили свое участие в разделке туши. Подвесить, значит, за задние копыта, перерезать глотку, спустить кровь на будущие колбасы… Еле избавились от тружеников. На помощь явились древние могучие чары: монета с профилем покойного Эдварда I, способная творить чудеса похлеще всех Просперо Кольраунов и Серафимов Нексусов, вместе взятых.

— Ну-с, милочка? Займемся нашей судьбой?

В рыжей волне возникла прореха. Меж прядей исподтишка сверкнул зеленый глаз Мэлис. Ведьма боялась смотреть на дважды собрата — не только по Высокой Науке, но и по несчастью. Боялась и смотрела.

Ужас в ее взгляде никак не радовал малефика.

— Надеюсь, ваша добропорядочность в данной ситуации способна отойти на второй план? — Разговор складывался казенный, витиеватый и сухой, будто крендель недельной давности. Но у Андреа не хватило бы здоровья еще и на сердечность. Ведьма все поймет правильно, она умница. — Докладывать ланд-майору Намюру, пожалуй, не станем?

Мэлис энергично закивала.

Червонное золото кудрей сверкнуло проседью, укрыв зелень испуга. В страхе ведьмы крылась малоприятная и, главное, малопонятная нотка. Словно Мэлис Лимисдэйл боялась своего спасителя-избавителя едва ли не больше, чем последствий жутенькой истории с магом-покойником. Баба есть баба, в таракане страх углядит. Ей-то чего бояться? Она тут пострадавшая сторона, с какого конца ни подойди! А самому Мускулюсу, будь он чище лебедя, следствие ни к чему. Прав, виноват, а переплеты накрылись, учитель взгреет по полной, и если еще злые языки набросят тень на доброе имя Кольрауна…

Потом отмываться дорого станет.

Будучи, в сущности, добропорядочным колдуном, вредителем с малым стажем и малефиком на законных, можно сказать, государственных основаниях, Андреа не признался бы и самому себе, что его опыт в темных затеях ограничивается сплетнями и слухами.

Умножать сей опыт он не желал.

Но приходилось вести партию первой скрипки до конца. Даже на одной струне, со сломанным смычком. Обретя талант к малефициуму, он седалищем, которое временами чувствительней любого «вороньего баньши», чуял: любой разбор по этому делу обернется крупной головомойкой. Характер неприятностей Андреа уловить не мог и плевать на этот характер желал. Смутных предчувствий хватало с избытком. Опять же подло сваливать завершение дурацкой истории на бедную женщину. Ведьма и так пострадала от козней неизвестного волшебника, мир его праху. Кстати, о прахе…

— Первым делом, я полагаю, нам следует избавиться от трупа. Нет тела, нет дела, как говаривал обер-прокуратор Департамента Высшей Справедливости, захаживая на кубок мальвазии к моему наставнику… Предлагаю сжечь тело на заднем дворе. Без промедления. Что скажете?

— Нет! Ни в коем случае!!!

Малефик ощутил себя палачом, глумящимся над беззащитной жертвой, котом, играющим с мышью. Он был велик, грозен и страшен, собираясь железной пятой, с минуты на минуту, насладясь чужими страданиями… Мигом позже он выяснил, что машинально, потрясен криком ведьмы, без разрешения проник во внешний слой ее мыслей и чувств. Поступок гнусный, оправдываемый лишь возбуждением момента. Так вот каким она видит колдуна — своего доброго друга и сочувствующего помощника! Бедняжка…

Впрочем, она права в другом.

— Вы умница, голубушка. Костер, вонючий дым… Такой тризне могут найтись свидетели: хоть на земле, хоть в Вышних Эмпиреях. Да и дров понадобится изрядно, а ходить за ними в лес — морока долгая. Не сарай же ваш разбирать! Жечь, значит, повременим. Просто кинем в реку, благо Ляпунь под боком. Как-нибудь вдвоем дотянем — покойник худой, тощий… Я его и один снесу. Концы в воду!

— Нет! Нельзя!…

Проколы этой идеи оказались не столь очевидны, как с костром. Мускулюсу пришлось пораскинуть умишком, прежде чем он сообразил: ведьма и здесь целиком права. Ляпунь — речка мелкая, тутошний Водяной дед, небось, старикан безобидный, кувшинкой ушибленный. Не то, что его более могучие родичи из Виверского Стервеца или Фольки-Матушки, у которых целые гаремы из русалок с евнухами-утопленниками… Держать в ляпунских топляках мага высшей квалификации, ежегодно рискуя, что покойнику с весенним половодьем наскучит покой омутов? Увы, Водяной дед, скорее всего, мигом выкинет труп из-за острова на стрежень или прибьет к берегу, озаботясь, чтобы подарочек обнаружили. Дальше начнутся разговоры, следствие, зубастый Эрнест Намюр вцепится в дело мертвой хваткой…

А вдруг мертвец встанет марой раньше, чем его отыщут?

Призрак такой силы бродить в камышах не станет, ему серьезное дело подавай!

Колдун со вздохом оставил лавку. Прошелся по горнице, дыша полной грудью. Иначе сон одолевал. Подсобрать маны и растворить покойника в кислых эманациях? За день-два ветер развеет осадок… Дело хорошее, только маны на этого гада копить придется неделю, не меньше. А за неделю он протухнет. Обратить труп в часть плетня? В камень у межи огородов? Будь это тело обычного человека — запросто. Простые покойнички, когда душа покидает былое жилище, легко поддаются метаморфозу. А здесь остаточная мана личности прет буром… Даже страшно представить, что получится из плетня или камня на меже, если остаток войдет в резонанс с ведьмовством Мэлис. Не выбирать же ей теперь: или дом, или работа! Скормить покойника волкам? Это значит, со всего Филькина бора собирать сюда серых разбойников…

Впервые Андреа пожалел, что он не Чурихский некромант. Этим мертвяки что братья родные… Овал Небес! Мускулюс, ты болван! Здоровенный, тупой болван!

А ларчик сзади открывался…

— Ну конечно! Милочка! Простите меня, я круглый идиот! Есть самое простое решение! Мы его закопаем. Наибанальнейшим образом выроем могилу, опустим тело и засыплем землей. А я сглажу могилку «на три слоя», закупорив притертым наговором. В худшем случае там через год-другой вырастет бузина. Вам придется только следить, чтобы из ягод не делали настойки или чтоб пастушок не вырезал из ветки дудочку. Такие дудочки, бывает, поют лишнее. Согласитесь, хлопоты невелики… У вас есть лопата?

Сперва показалось: будь у Мэлис лопата, вот прямо сейчас, в руках, — она огрела бы колдуна по голове, нимало не заботясь о добрых отношениях. Андреа сперва обиделся, но сразу простил ведьму. Женщины — создания хрупкие, их потрясения сбивают с ног, толкая на невообразимые поступки. Если уж он, «столичная штучка», плутает в трех соснах, то что говорить о провинциальной ведьмочке?

— Вы посидите, голубушка, придите в себя. А я поищу лопату… Если что, я возьму сам, и закопаю сам…

Стук копыт, приближаясь к дому, заставил колдуна почувствовать себя женщиной. Хрупким существом, совершенно не приспособленным к потрясениям. Хотелось продолбить клювом кору древа событий и сунуть голову в дыру, спасаясь от опасности, наподобие дятла-пуганца.

Кого еще даймоны несут?!

Внезапно вскочив, Мэлис распахнула окно, сунулась наружу. «Верно! — оценил ее решимость малефик. — Умница! Сейчас погонит дорогих гостей в три шеи…»

— Милости просим! — ведьма была само радушие. — Гость на порог — счастье в дом! Ах, какие люди!… заходите, не стесняйтесь!…

На слове «люди» она слегка запнулась. Мускулюс подумал, что, будь приснопамятная лопата у него в руках, он бы, пожалуй, забыл о рыцарских добродетелях и неприкосновенности дамы… Цокот копыт приблизился, со двора что-то ответили писклявым, тоненьким голоском — колдун не расслышал, что именно, — и стук копыт раздался уже в сенях. «С лошадью в хату?» — слабо изумился Андреа, лихорадочно прикидывая свои возможности. Итог был печален. Рискнуть отвадить пришельцев еще на подходах? Накинуть на Мэлис обманку-страхолюдину? Прикрыть каморку с трупом «венцом пифий»?! Вечный Странник, подкинь силенок…

Вместе с открывшейся дверью у колдуна открылось второе дыхание.

Лишь бы не подвело горло. Заклятья третьего рода полагается выкрикивать гулким, нутряным басом — тогда чары берут объект «за грудки», приподнимают и ударяют о ближайшую стену или дверной косяк. Вся соль здесь в беспринципности «третьеродцев»: этим чарам без разницы, кто объект — обычный человек, волшебник, лепрекон, хомолюпус или ламия. Тупая сила, надобность в которой случается редко, в ситуациях, требующих бить навскидку и влет.

— Здравствовать хозяевам на веки веков! — сказало Лесное Дитя, кроха-одуванчик с лакированным личиком, топчась на пороге. Губы девочки кривила странная, неприятная ухмылка.

Сейчас. Потом будет поздно. Приподнять и хребтом о косяк…

— Н'ем абгра хну…

— Меня зовут Зизи. Зизифельда Трабунец, акробатка из цирка. Может, вы видели на афишах? Или на манеже? Простите, что без предупреждения, но я… у меня… Мне надо срочно. У меня порча.

В дверь, над макушкой лилипутки, сунулась добродушная физиономия китовраса. Для этого Грине пришлось согнуться в три погибели, и все равно он едва не упирался рожками в притолоку. Спешно отворачиваясь, Мускулюс едва не сгорел со стыда: обрывая боевое заклятье на полувздохе, он неприлично хрюкнул, и теперь кашель драл глотку когтями, стервенея от злости. Проклятье, сейчас пришиб бы безвинную циркачку…

Герой драный!

А ухмылка… Что ухмылка?! Стесняется акробатка визита к ведьме, вот и улыбается невпопад. У лилипутов мимика для постороннего взгляда — чистые потемки. Детское личико, взрослые глаза, не пойми какой рот, не разбери как кривится… С карликами проще. Карлики — они доступней.

— Заходите, душенька! — сняла неловкость Мэлис, бросаясь к маленькой гостье. — Морсу? Или чаю?! Чем сможем, поможем… А вас, молодой… э-э… молодой человек, я попрошу обождать снаружи. Извините, но вы просто не поместитесь в горнице!

Китоврас захохотал таким басом, что колдун, останься у него нужда в боевом заклятье, сдох бы от зависти.

— Человек! Хо-хо! Я — человек! Зизи, она смешная! Она поможет, Зизи!

В сенях крякнуло, хрустнуло, громыхнуло. Осенней листвой осыпались кувшины с рухнувшей полки. Черепки вкусно хрустели под копытами.

Вскоре на дворе хохот Грини перешел в счастливое ржание и утих.

* * *

Пока ведьма усаживала клиентку за стол и бегала на ледник за морсом, Андреа без церемоний разглядывал акробатку. Да, гибкость, поражающая воображение. Двигаясь, лилипутка напоминала змею. Но ничего от сверхъестественной плавности и стремительности, отличавших движения Лесного Дитяти, в Зизи не было. Чисто профессиональные качества, отточенные годами работы. Кроха сразу располагала к себе: ясный, приветливый взгляд, отсутствие чувства ущербности, скупые жесты… Сколько ей лет? Не будучи большим докой по части лилипутов, Мускулюс тем не менее знал, что век этих малышей краток. К тридцати годам их лица покрываются сетью глубоких морщин, а в пятьдесят они выглядят немощными стариками.

Росту в Зизи — ярд с хвостиком.

А лет, пожалуй, двадцать семь.

Вспомнились столичные сплетни: у карлика Фишки Шнобеля, любимца-шута при понтифике Макстерайле Веселом, было до сотни высокопоставленных любовниц. Красотки чудесно уживались друг с другом, вслух обсуждая могучие достоинства Фишки, а на все расспросы завистниц отвечали: «Мал золотник, да удал!» Интересно, у Зизи есть мужчины? Тоже лилипуты или обычные?!

Колдун, драть тебя за чуб, что за глупости лезут в твою голову…

Лилльское наследство дает о себе знать?!

Убегая на ледник, Мэлис показала зубки: оказавшись редкой стервой, она сообщила лилипутке о подарке судьбы. Вот, дескать, душенька, если сглаз или порча, так совершенно случайно в моей скромной обители оказался знаменитый колдун из столицы, прославленный… ну да, ну да! — прославленный инкогнито, которого хлебом не корми, дай помочь бедным девушкам, да еще таким хорошеньким! Бескорыстность сего мастера вошла в пословицу, умение дало пищу многим легендам, а чуткость сердца выше любых описаний! Короче, готовьтесь, моя славная, сейчас все беды убегут прочь, оставив вас наедине со счастьем.

Сцепив зубы, малефик слушал всю эту ахинею. Восторженные глазки Зизи жгли его на медленном огне. Очень хотелось вырвать ведьме язычок, но приходилось терпеть. Скоро, скоро лилипутка, вдохновленная обещанием сладкого будущего, уберется восвояси и можно будет спокойно избавиться от трупа.

Судьба Зизи волновала Андреа меньше всего. И отнюдь не по причине черствости души. Одного прикосновения к ауре цирковой звезды Трабунец хватило, чтобы выяснить: никакой порчи над ней не довлеет.

Ни капельки.

— Дорогуша, с чего вы решили, будто вас сглазили? — грубовато, с излишней фамильярностью, обратился малефик к циркачке. Он слегка надеялся, что малышка обидится и уйдет. — Может быть, это просто черная полоса в жизни? Поймите, снимать сглаз или порчу, если таковая есть лишь плод воображения мнительного клиента, — штука малоприятная. И, строго между нами, вредная для структуры ауры. В результате вы до полугода и более станете чрезмерно уязвимы к фатальным случайностям. Не лучше ли банально переждать? Попить отвары «fatum valeas», отдохнуть на побережье…

Зизи доверчиво наклонилась к «прославленному инкогнито»:

— Это не я решила, сударь. Это дядюшка Страйд, наш шпрехшталмейстер, решил. А у дядюшки — интуиция. Он всегда говорит: «За так и чирей не вскочит!» Представляете, он хозяина убедил! — мне денег из цирковой кассы выделили на ведьму. Я ведь, извиняюсь за нескромность, гвоздь программы. Без меня второе отделение валится. А если по гвоздю день за днем молотком стучать — сами понимаете…

«Не поверит. Скажи я ей прямо, в лоб, что весь этот сглаз — ночной бред шпрехштала… Ни за что не поверит. Решит: хочу увильнуть от благотворительности, брезгую ее миниатюрной особой. Скотина Мэлис все-таки… сосватала, дрянь!…»

— Ну хорошо, — подвел итог Мускулюс, дождавшись, когда вредина-ведьма вернется с кувшином ежевелового морса. — Ваш случай не из тяжелых, для снятия кисейной порчи мастерства госпожи Лимисдэйл хватит выше крыши…

Тут он позволил себе легкий укол в адрес хозяйки дома, искоса глянув на Мэлис и приоткрыв на осьмушку «вороний баньши». Пусть не забывает, шутница, с кем дело имеет.

— Думается, я могу посидеть в сторонке, наблюдая за процессом. Если вы, голубушка, не возражаете. В случае осложнений я непременно вмешаюсь. Уж будьте уверены.

Последние слова также относились к Мэлис.

Гони ее быстрее, рыжая, и айда закапывать нашего красавца!

Кивнув малефику с неприятной угодливостью, ведьма принялась ворожить. Будь Андреа простаком-клиентом, он, наверное, пришел бы в восторг. Начал бы щупать украдкой кошель: хватит ли деньжат на эдакое чудо? Весь длинный стол оказался сплошь уставлен атрибутами провинциального чародейства. Свечи: восковые, сальные, две дорогущие, из левиафаньего жира, сизые с потеками лазури. Подсвечники: кипарисовый тройник, золоченый шандал, явно краденый, примятый сбоку канделябр для освещения ломберных столиков, аспид из меди, покрыт зеленой патиной, блюдца со штырьками. В печи, налитая в закопченный казан, кипятилась «чистая водица». Запах сильно напоминал памятный чаек Мэлис. Окна задернулись шторками, в горнице воцарился таинственный сумрак. Шурша по углам, ведьма мурлыкала диссонансные заговоры. Словно острием кинжала по стеклу. Далее возникла груда зеркалец — в черепаховой оправке, в роговой, на подставках… Из зеркалец был выстроен сложный коридор о дюжине закавык; Мэлис радостно вскрикнула, после чего начала зажигать и располагать в оном коридоре свечи.

Все это было ужасно красиво.

Все это не имело никакого смысла.

И что самое гнусное: все это было ужасно, невыносимо, убийственно долго.

— Я обожду снаружи, -каждое слово колдун произносил с нажимом, не отрывая «вороньего баньши» от суетящейся ведьмы. — Вижу, дело идет на лад. Надеюсь, скоро наша дорогая Зизи уйдет осчастливленная. Очень скоро. Вы понимаете меня, госпожа Лимисдэйл?

Шуруя в казане черпаком, ведьма кивнула.

На дворе сияло солнце. Княгиня-осень гуляла по округе, щедро одаривая золотом верноподданные деревья. До промозглых, слякотных дней, когда у княгини с возрастом окончательно испортится норов, и она начнет рыдать дождями и швыряться колкими градинами, оставалось недолго. Впрочем, жить надо минутой! — кто знает, какой ухаб подвернется под ноги на следующем шаге? Утешаясь доморощенной философией, Мускулюс злился и нервничал, расхаживая по двору, словно зверь в клетке.

— Эй, сударь хороший! Зачем сердце рвать?! — превратно понял его метания китоврас Гриня, развалясь на охапке соломы. — Хо-хо! Ведьма поможет, она смешная! Смешные всегда помогают!

Провозгласив этот сомнительный для колдуна тезис, китоврас нахмурился и стал тереть затылок.

— Ох, налупил! Ох, и налупил! Это Рустам, он меня воспитывал…

— Я видел, — машинально ответил малефик. — На представлении. Ты пьяный был.

Гриня сделался мрачен, как наказанный по заслугам ребенок.

— Я, когда пьяный, дурной делаюсь. Кураж в башку шибает. Правильно меня Рустам кулаком… Сильнее надо было. Если бы Зизи из-за меня убилась, я бы повесился. — Китоврас подумал, пришиб хвостом вялую муху и разочарованно буркнул: — Нетушки. Такому, как я, вешаться — пеньковый канат лопнет. Лучше с кручи, вниз головой. Надежнее.

Колдуна не оставляла уверенность, что так бы и случилось. Погибни Зизи на манеже, этот двутелый гигант с чистой душой спокойно вышел бы на кручу над Ляпунью, почесал в битом затылке и без колебаний шагнул бы в Приют Отверженных — ад для самоубийц, заповедник владений Нижней Мамы. Приняв смерть, как вину: по-младенчески бестрепетно, по-взрослому сознательно, по-лошадиному покорно.

— Садитесь, сударь. — Гриня пододвинул еще одну охапку соломы. — Знаете, я вам вот чего скажу…

SPATIUM VII

Мемуары китовраса Григория Иннолиура, или детство, отрочество, юность, повесть о несчастной любви, странствиях и скитаниях, а также о знакомстве с лилипуткой Зизи и о том, что из этого вышло

(двадцать семь лет коню под хвост)

Всем известно, что рогов у китоврасов не бывает. Даже косноязычные варвары, именующие честных китоврасов «центаврами», знают об этом. А уж сами китоврасы — и подавно.

Грине не повезло и повезло одновременно. С невезением все ясно. Представьте, что это вы родились с подобным «украшением» на голове, — и если вы не болотный фавн, дракон или распоследний козел, вы сразу поймете, о чем мы толкуем. А повезло потому, что к моменту рождения Грини пророчества Иппана Сурового были сочтены ложными и лишенными смысла. В частности, там предрекалось: «И родит вороная китоврасица с белой звездой во лбу рогатое дитя. И будет то дитя воплощением Исконного Губителя Валидуса, приведя к гибели весь китоврасий род, если вовремя не избавиться от него отвратительным способом».

Мать Грини была гнедой, а не вороной. И звезды во лбу не имела. Но посудите сами, разве такие пустяки остановили бы испуганных сородичей? К счастью, за восемь лет до рождения малыша Совет Быстрейших проголосовал всеми семью хвостами за разбитие кузнечным молотом Скрижалей Иппана Сурового — поскольку ни одно пророчество Иппана до сих пор не сбылось. А пророчил этот сивый мерин сплошь одни пакости да несчастья. И к чему, спрашивается, надо было тыщу лет подряд запугивать доверчивых соплеменников?!

«Отвратительный способ» юному Григорию Иннолиуру теперь не грозил. И родители его любили, несмотря на уродство. Как ни странно, отец рогатого дитяти, увидев сына, не набросился на жену с упреками и побоями. Только долго допытывался: с кем супруга загуляла на этот раз? Покайся, мол, добровольно! Интересно же! Китоврасы обоих полов, как известно, весьма любвеобильны и частенько сходятся не только друг с другом, но и с самыми разными существами.

Но чтоб с таким результатом?!

Мать начала припоминать, с кем «крутила хвостом» в последний год, вспомнила многих, однако рогачей среди них не нашлось, кроме законного мужа. Так и осталось появление Грини на свет неразгаданной тайной природы.

Предвидя трудную судьбу сына, родители решили избавить любимое чадо от сомнительного украшения. Отец самолично привез в табор мастера-рогопила из людей. Маленький Гриня отбивался, как мог, брыкался и орал дурным голосом, однако мастер рога ему все-таки отпилил. Остались лишь крохотные бугорочки.

— Волосы отрастут, их и видно не будет! — заверил рогопил, получая оговоренную плату.

Ага, держи хвост трубой! Уже через пять дней рога сделались заметны, а за две недели отросли до первоначальной длины. Рогопила приволокли за шкирку, честя последними словами, и история повторилась. С третьего раза семья поняла: бесполезно.

И смирилась с обликом отпрыска.

Жизнь маленького Грини в таборе была отнюдь не сахаром. Взрослые, особенно староверы, косились на «бодунка» без одобрения, а то и с опаской. Могли лягнуть почем зря — если под горячее копыто попадался. Сверстники проходу не давали. Дети — палачи хуже взрослых. Это Гриня быстро уяснил на собственной шкуре. Добро еще, если просто оборжут с ног до головы. Рогатый пострел уродился незлобив, зачастую смеясь вместе с остальными. Он выучил назубок: смешные — хорошие. Смешные всегда помогают друг дружке. Потому что смешные — это те, над кем смеются. А вот те, кто смеется, предпочитая начать смеяться первым и закончить последним…

Случалось, обиженный китоврасик убегал домой весь в слезах, отчаянно топоча копытами.

Драться он не любил.

Так и выучился — по нужде, без любви. С этого времени его начали обходить десятой дорогой.

И все бы дальше у Грини, наверное, сложилось хорошо, если бы не несчастная любовь. Любви, как известно, все возрасты покорны, а возраст Григория был к страстям очень располагающий. Втюрился юный китоврас в чалую красавицу, на два года старше неуклюжего кавалера. По самые кончики рогов втюрился.

Красноречием Гриня никогда не отличался. А при виде чалой и вовсе немел, застывая наподобие монумента на площади 3-го Эдиктария в Ятрице. В конце концов, он набрался смелости: краснея и запинаясь, признался в любви предмету своих воздыханий.

Чалая смерила героя оценивающим взглядом. Подмигнула:

— Что, извелся весь? Ну валяй. Я не против.

И недвусмысленно развернулась к отроку крупом.

Гриня оторопел. Он-то рассчитывал, что чалая в лучшем случае выслушает его заикающийся лепет до середины. А тут-вдруг… сразу… К столь бурному развитию событий он был не готов. Даже в самых дерзких мечтах Гриня воображал любовь совсем иначе.

— Эй, заснул? Я жду!

Чалая игриво хлестнула его хвостом по груди.

Эту феерию страсти он запомнил на всю жизнь. Домой Гриня вернулся под утро, измученный и счастливый. На губах его блуждала глупая улыбка. С ней он заснул, с ней и проснулся к полудню. И сразу, забыв о завтраке, помчался к любимой.

Его встретил не взгляд — копье с жалом из равнодушного недоумения.

— Малыш, ты рехнулся? Думаешь, я свяжу жизнь с рогатым уродом?! Скачи отсюда, дурилка. Захочу — сама позову. Нет, не завтра. И не послезавтра. Забавный ты… иди-иди, козлик…

Низвержение с небес в бездны преисподней — страшная штука. Он к любимой — всем сердцем, всей душой. А она… Ее, оказывается, интересовала отнюдь не его душа. Совсем другая, вполне определенная часть тела, которая у козлов, по слухам, грандиозней, чем у самых могучих китоврасов. Живая игрушка, милый уродец, с которым можно крутнуть хвостом налево, а потом отогнать, как муху-надоеду. Вот и вся любовь.

Смешные — это те, над кем смеются.

Хотелось утопиться. С размаху воткнуть себе в грудь что-нибудь острое. Раз и навсегда прекратить эту боль, по сравнению с которой телесные страдания — ничто. Наесться грибницы нетопырника: от нее, говорят, сперва вырастают крылья, унося в ночь, в беззвучные сполохи зарниц, а потом крылья подламываются, зарницы гаснут, оставляя лишь вечную тьму. Гриня скакал прочь от табора, в степь, без дороги, куда глаза глядят. Он мчался долго, а когда стемнело, и окровавленное солнце поглотила черная пасть горизонта, упал без сил.

Могучее тело сотрясалось от рыданий.

Юноша сам не заметил, как уснул.

Разбудила его докучливая мошкара. Оказалось, что заснул он в сырой низине, кишевшей гнусом. Отплевываясь, отмахиваясь руками и хвостом, Гриня бросился наутек, вскоре оказавшись на столбовой дороге. Где и прибился к бродячим коробейникам, твердо решив никогда не возвращаться в табор.

Семь месяцев он гулял с новыми приятелями от города к городу, от села к селу, навьюченный коробами и тюками с товаром. Насмотрелся, пообтерся среди людей. Однажды понял: он для коробейников — дармовая рабочая сила, говорящая лошадь с рогами. Тогда-то Гриню и сманила бандерша заведения «Бабильонская Блудница», предложив место вышибалы.

Новая жизнь Григорию понравилась. Работа непыльная: одного вида китовраса хватало, чтобы записной хам раздумал обижать девочек. Копытами отделает — ладно, ручищами задавит — полбеды, но ведь еще и на рога поднимет, к-козлина! Грубияны не знали, что грозный вышибала — существо мирное и даже стеснительное. Короче, Гриня был доволен, бандерша счастлива, девочки в защитнике души не чаяли, а городская жизнь прямо-таки завораживала китовраса пестротой и непостижимостью! Жаль, Доступные Сестры вскоре положили глаз на рогатого. Усталость и наплыв клиентов не были им помехой. В свободное время то одна, то другая зачастили к Грине. Поначалу он смущался и робел, однако всякий раз уступал пылкому натиску. Дальше вошел во вкус. Исхудал, спал с лица; шерсть перестала лосниться, свалявшись колтуном. «Долго не выдержу, — вздохнул бедняга. — Эти и мертвого поднимут, и живого уложат…»

На следующее утро он потихоньку накидал копытами из города.

Пока насмерть не заездили!

Близ Фергонца его ловили работорговцы-мустангеры — китоврас на невольничьем рынке стоил больших денег! — но Гриня порвал с десяток лассо, ломанулся в лес и ушел. До осени обретался с лесорубами: деревья валил наравне, бревна таскал за троих. Относились к нему с уважением. Сила у лесорубов ценилась, а силушки Григорию было не занимать. Однако, едва пришла пора расчета, старший платить отказался.

— Прожрал ты, паря, весь свой заработок, — угрюмо сообщил он.

Гриня не знал, сколько он «прожрал» и сколько заработал, но очень расстроился. Обычно тихий, он вдруг осерчал, надвинулся на старшего. Краем глаза заметил, как остальные берутся за топоры. И только плюнул в сердцах.

— Ладно, держи от щедрот. Помни мою доброту! — старший швырнул ему под копыта горсть мелочи.

«Вернуться в табор? — с горечью думал китоврас, выбираясь на тракт. — Хватит, набродился по миру…»

К вечеру он чуть не завербовался в армию. В придорожной таверне Гриня столкнулся с сородичем. Сородич щеголял в кожаной попоне, густо расшитой металлическими бляшками. На поясе, что охватывал человеческий живот китовраса, висели меч и кинжал. В углу грудой валялись кираса, шлем, лук и колчан со стрелами.

— Айда к нам, не прогадаешь! — горячо убеждал Гриню серый в яблоках вояка, подливая вина в оловянную кружку. — Отдельный эскадрон разведки и фланговой поддержки! Из одних наших. Только ротмистр — человек. Но, считай, тоже наш, тот еще жеребец! За своих — в огонь и в воду. Жалованье хорошее, харч от пуза… А у тебя, брат, еще и рога! Считай, дополнительное вооружение. Да тебе сам Вечный Странник велел — к нам!…

Гриня кивал, завороженный посулами и блеском металла. Выпитое вино шибало в голову. Хотелось подвигов и славы. Но тут серый в яблоках допустил оплошность. Он начал увлеченно расписывать подробности какого-то кровавого сражения, и Гриня удрал на двор: блевать. Драться он, как говорилось раньше, не любил. И в армию идти раздумал. С вином, выпитым впервые, он свой кураж никак не сопоставил. А зря. Известно ведь, что китоврасы буйны во хмелю. Хорошо еще, что выпил немного.

На следующий день Григорий Иннолиур встретил передвижной «Цирк Уродов».

Поначалу он не знал, что это — цирк. Просто расположились на привале люди… и не совсем люди… и совсем не люди. Шатры поставили, обед варят. Совсем как в родном таборе! Справедливо решив, что в пестрой компании найдется местечко и рогатому китоврасу, Гриня осмелился подойти. Навстречу ему выбежала девочка с кукольным личиком. На бегу лихо крутанула двойное сальто и остановилась перед гостем, с восторгом глядя на великана снизу вверх.

— Ты к нам? Тебя как зовут?

— Гриня… Григорий то есть. А к вам можно?

— Можно, можно! Пошли, обедать будем.

Его приняли, как своего. Никто не смеялся, не подначивал, не смотрел косо. Накормили вкусной похлебкой. И даже не стали намекать, что обед хорошо бы отработать. Гриня сам взялся помогать новым знакомым. В таборе всегда работа найдется: дров наколоть, воды принести, котел помыть. А вечером он впервые увидел репетицию.

И влюбился в цирк раз и навсегда.

Два длинноруких гнома-переростка швыряли в воздух опасные острые железяки — и ловили, ничуть не поранившись. Карлы-тролли, ростом меньше гномов, бегали по натянутому канату, кувыркаясь и жонглируя медными тарелями. Бородатая фея выписывала пируэты; братья-доппельгангеры, совершенно не похожие друг на друга, крутили ногами расписные бочки. Избяной шишок мастерски играл на всякой всячине менуэты и контрдансы. Приземистый великан-силач с пивным брюшком легко рвал стальные цепи, которыми его обматывал добродушный лепрекон, а потом взялся крутить на коромысле потешно вопящих буффонов-глумотворцев.

Гриня устал ахать, когда к нему подошла Зизи. Китоврас успел выяснить, что она не девочка, а лилипутка. Взрослая, просто маленькая. И зовут ее Зизифельда Трабунец, для друзей — Зизи.

— На тебе прокатиться можно?

В вопросе крылась хитринка, но Гриня пропустил ее мимо ушей. Надо сказать, что возить людей на себе не доставляло китоврасу особого удовольствия. Но разве мог он отказать крошке Зизи?!

— Садись! — он похлопал ладонью по своей конской спине.

Зизи была легче птички. Гриня почти не чувствовал ее веса. Пришлось обернуться, дабы удостовериться, что лилипутка на месте.

— Держись, Зизи! Поехали!

Держаться руками Зизи и не подумала. Она уселась боком как на широкой тахте, будто всю жизнь на китоврасах ездила. Гриня двинулся по кругу. Очень осторожно. На пятом круге лилипутка прижалась к его человеческой спине, шепнув на ухо:

— А теперь быстрей и ровнее. Хорошо?

Китоврас кивнул, перейдя на мерную рысь. Когда-то они в таборе скакали наперегонки с кружкой воды на спине. Прольёшь — опозоришься. Сейчас этот навык очень пригодился. Но что там вытворяет Зизи? Китоврас обернулся на скаку и онемел. Лилипутка не сидела, а стояла. Умело балансируя, она подпрыгнула, сделала сальто и опустилась на прежнее место. Китоврас ощутил лишь слабый толчок.

Григорий испугался. Ему представилось, что крошка Зизи сейчас разобьется насмерть! Или напорется на его рога. Или… Ему оставалось скакать как можно ровней и молиться, чтобы с отважной дурехой ничего не случилось!

Наконец Зизи хлопнула его ладошкой по плечу.

— Все Гриня, хватит. Спасибо.

Она спрыгнула на землю. Китоврас хотел немедленно отругать циркачку за дурацкие фокусы. Но лишь взглянул в сияющие глаза Зизи, и все правильные слова вылетели из головы.

— Оставайся! У нас будет замечательный номер!

Григорий остался.

Номер действительно получился замечательный. Позже выяснилось, что у Грини сильный бас, и он начал петь. Зрители рукоплескали, дети вопили от счастья. Грине было хорошо в цирке. Здесь нашли приют братья по уродству, не сумев ужиться с соплеменниками. Изгнанники, беглецы, бродяги. Все были смешные, а значит, друзья. Даже молчун-хозяин или суровый шпрехшталмейстер Страйд, которого Гриня побаивался. Впрочем, суровость Страйда имела под собой основания: поди-ка удержи в узде всю эту разношерстную ораву без должной строгости!

Впервые за много лет Гриня был счастлив. А в крошке Зизи он просто души не чаял. Наверное, их связывало нечто большее, чем дружба. Однако это чувство не имело никакого отношения к воспоминаниям о чалой кокетке и Доступных Сестрах. Нужных слов Григорий подобрать не мог, не умел и не собирался учиться этому обременительному искусству.

Короче, Зизи была просто замечательной!

А еще она умела колдовать.

CAPUT VIII

«Не сталь двуручного меча, но сила колдовства и чар ценилась в том бою…»

— В каком смысле? — с легкой брезгливостью осведомился Мускулюс.

От умельцев разного рода его уже тошнило. В Высокой Науке и крысиных бегах разбираются все, это известная аксиома. История простодушного китовраса трогала сердце искренностью и безыскусностью, вызвав ответную симпатию, — но заключительный пассаж… Скрыть раздражение, подобное тому, которое испытывает гурман перед миской простокваши, оказалось трудно. Андреа ни за что не признался бы даже амулету-исповеднику, что временами чувствует себя Эдвардом II, королем Реттии пятилетней выдержки.

О, мания величия была здесь ни при чем!

Хотя малефик и осенил себя углом-оберегом, помянув всуе тайное имя Нижней Мамы, опасное для обладателей маны, — Мания.

Просто, как Его Величество на Дикой Охоте, колдун нервничал, определенно не замечая чужого злотворного влияния, но все больше запутываясь в случайностях, совпадениях и коварных пустяках. В похожих ситуациях учитель Просперо, большой мастер загадок, говаривал: «Это, братец, играет орган в кустах!» — оставляя ученика чесать в затылке. Наблюдая за игрой китоврасьего хвоста, Андреа думал, что судьба-злодейка небось хихикает за поворотом. Все, значит, маги-шмаги в гости будут к нам! Все гурьбой съехались в Ятрицу тыкать шпильками в седалище безобидного малефика! Маг-покойник, стервятник его заешь, бойкий шарлатан Янош, кожевник Леонард Швеллер, сбрендивший на старости лет, ведьма Мэлис с конвергентными заклинаниями, теперь еще эта лилипутка…

Когда малефик касался ауры Зизи, он выяснил без сомнений: из крошки чародейка, как из самого колдуна — акробат. Ну ни капельки маны! У Яноша, пожалуй, больше станет…

Проклятье!

Лилипутка — шмага ?!

Тирьям— пам-пам-тирли-пырли… Андреа готов был поклясться, что на Ежовой Варежке, в кустах ежевельника, звучит насмешливая сарабанда. Это играл мерзавец-орган, столь часто вспоминаемый Просперо Кольрауном. Боевой маг знал толк в такой музыке.

— В смысле? — удивился китоврас. — Не-а, сударь, не в смысле. Она руками делала. И глазами смотрела. Хо-хо! Судьбы насквозь видела.

— Ясновидица, что ли?

— Вы, сударь мой, не смешной, — сделал Гриня странный вывод, почесывая круп. — Совсем не смешной. Не понять вам. Как представлению конец, так ребятишки к Зизи валом валили. Она руками делала, глазами смотрела и все им говорила. Кто охотником станет, кто рыцарем, кто фрейлиной… Про свадьбы толковала, про малышей, которые после народятся. Ежели кто хворый да увечный — когда выздоровеет. Детвора в три уха слушала. И отцы с мамками подсаживались. Зизи, она ведь долго говорила, красиво. Любой поверит. Хо! Особенно если руками делать. И глазами смотреть.

Начался мелкий дождик. Слепец при ярком солнышке, теплый баловник, он взъерошил волосы малефику, вздыбил шерстинки на конском теле китовраса. Раскричалась сорока на плетне. Ее стрекот понесся далеко-далеко, через мост, в громаду Филькина бора. Небось, тоже судьбу насквозь прозрела, дуреха. Скоро теплу конец, дожди польют иные, замутят грязь непролазную. Умница-сорока, всю правду видит.

— Сбывалось?

— Не-а, — весело ухмыльнулся Григорий Иннолиур, рогатый неудачник. — Ни хрена не сбывалось. Случится, по второму разу в знакомый город заедем… Ребятня подросла, младших братишек-сестренок в цирк ведут. Кто был увечным, таким и остался. И фрейлин с рыцарями среди знакомой публики не встречалось.

— Бить вас не пробовали?

Мускулюс хорошо представлял настроение родителей, поверивших словам Зизифельды. Ждешь, что чадо, сидевшее сиднем на печи, поднимется на резвы ножки, что свой заморыш возьмет за себя первую красавицу… Вера горами движет. Решится сынок бондаря и подастся сдуру в рыцари, пленен рассказом о светлом будущем. Стану, значит, младым кавалергардом, затем маршалом королевства, Ее Высочество отдаст мне руку и сердце…

Когда в дерьме вываляешься, рад придушить заразу-пророчицу.

— Бить? Нас?! А за что нас бить, сударь? Нет, не пробовали. Мы ведь смешные… Ну, не сбылось. Зато послушали, порадовались. Вот маленькую сестричку привели — пусть теперь она послушает. Как вырастет, станет лютнисткой-мастерицей, встретит в странствиях принца инко… инку…

— Инкуба?

— Нет, не инкуба. Инго… иго-го… Ну, вроде как «кого ни то»!…

— Инкогнито?

— Точно! Его самого! Зизи руками сделает, глазами посмотрит и расскажет. Нет, сударь мой, не били нас.

Китоврас грустно насупился и добавил сквозь зубы:

— Просто Зизи колдовать разучилась. Вот на днях шестой годок пошел, как отрезало. Плакала она сильно. Мне жаловалась. Соберет детвору, руками водит, глазами смотрит — и убегает в слезах. Не могу, говорит. Обокрали меня, Гриня. Последний грошик отобрали. А кто обокрал, не говорит. Не знает. И хорошо, что не знает, — я б убил за нее…

Орган в ежевельнике завершил сарабанду двойной кодой, перейдя к гавоту. Все упиралось в знакомый срок. Пять лет назад стряслась Дикая Охота, пять лет назад Эрнест Намюр нашел в лесу чудо-выворотня, пять лет назад старая блажь треснула в голову мастеру Леонарду. Пять лет назад Зизифельда Трабунец, акробатка и шмага, выздоровела от «синдрома ложной маны». Колдун не знал, можно ли выздороветь от этой странной болезни, которая и не болезнь-то вовсе. Но честно полагал, что на месте лилипутки он лично прыгал бы от счастья до седьмых небес. А Зизи, выходит, плакала. Впору поверить в гениального волшебника-альтруиста (… инкогнито!): открыл секрет избавления от слома и пошел по белу свету, шмагов лечить. Исподтишка, надо понимать. Во избежание благодарностей и рыданий.

Бред, право слово.

«И этот гений-альтруист сейчас лежит колодой в соседней каморке, ожидая, пока ты закопаешь труп на заднем дворе! — предположил орган из кустов, выкидывая коленца. — А что? Запросто. Такая себе миленькая случайность, одна из ряда. Закопаешь, надпись напишешь и отхватишь за это три пожизненных срока в Чистом Карцере. Или чин лейб-малефактора вне очереди. Серафим Нексус тебя обнимет, поцелует, в гроб сходить благословит…»

— А чего ж к ведьме только сейчас собрались?

— Это… ну, значит… — не понял китоврас. И обрадовался, воспользовавшись чужим афоризмом. — В каком, сударь, смысле?

От Грининого баса сорока умотала с плетня на юг.

— В том смысле, — как маленькому, разъяснил малефик двутелому великану, — что знаменитый дар к ясновиденью оставил голубушку Зизифельду пять лет тому назад. Ну и шли бы к ведьме: сглазили, мол, помогите! А вы лишь сейчас собрались…

— Хо-хо! Мы ведь не из-за этой пропажи явились! Мы настоящую порчу снимать пришли! — Китоврас задумался, поскреб основания рожек и уточнил: — Прискакали, то есть. Понимаете, сударь, едва мы в Ятрицу прибыли… Балаган на площади ставили — Зизи чуть стропилом не пришибло. На репетиции Корова Адель, атлетка воздушная, с лонжи сорвалась. Добро б сама побилась! — она здоровая, ей хоть бы хны… Нет, приспичило на крошку нашу падать. А у Зизи нога возьми подвернись. Не спассируй я дурищу, раздавила бы всмятку! У меня потом всю ночь поясницу ломило, даром что лошадь. Ну еще по мелочам… я вот напился, скотина, понес по кочкам… Точно вам говорю, сударь: сглазили Зизи!

Треклятый орган после гавота взялся за патетическую фугу. Кусты вокруг мерзавца встали дыбом, словно волосы на голове бедняги Мускулюса. Лилипутка Трабунец вдруг померещилась ему с короной на голове, ужасно похожа анфас на Лесное Дитя — одуванчик, а в профиль — на Эдварда II. Знакомая дрянь: ни малейшего сглаза, ни следа порчи, одни лишь пагубные совпадения и гибельные случайности…

Что делать?

Кто виноват?!

«Глазь по площадям!» — донесся из прошлого голос учителя Просперо. Увы, рекомендация была сейчас малоприменима. «Это ведь акробатка! — беззвучно взмолился колдун, мало надеясь, что боевой маг услышит из далекого далека, придя на помощь. — Циркачка, не король! Ну зачем Совету Бескорыстных Заговорщиков покушаться на жизнь Зизифельды Трабунец из „Цирка Уродов“? Да еще и таинственным, особо извращенным способом?! Учитель, вразуми!»

Учитель не вразумил.

Ни капельки.

Зато ребром встала совсем иная забота. Встала и пожелала наружу.

— Сейчас вернусь, — буркнул малефик, нимало не заботясь, как отнесется китоврас к резкой смене темы, и отправился на поиски.

* * *

Как и ожидалось, дощатый нужник с руной Уруз на двери обнаружился за домом. Внутри царил удушливый запах благовоний и ароматических трав. Хоть топор вешай. Ведьма явно перестаралась. Хотя все-таки лучше, чем вонь выгребной ямы. Справляя малую нужду, Андреа размышлял над цепочкой несуразиц. Наконец, махнув рукой, он со злостью решил поторопить Мэлис. Ведьма явно тянула время, а колдун никак не мог взять в толк: зачем ей это нужно? Пусть обижается сколько угодно, но лилипутка обождет. Зато от трупа надо срочно избавляться.

Это вам не малая нужда.

И даже не большая — великая.

Испытывая изрядное облегчение, он сунулся обратно. Начал было заправляться, но тут уши уловили знакомый звук. Кашель. Сухой, надрывный. Похожий на треск сучьев, когда медведь ломится через сухостой. Андреа торчал как раз напротив каморки, где ждал захоронения гадский труп. И кашель доносился именно оттуда!

Труп. Кашляет.

У покойника дерет горло.

Так не бывает. А если бывает…

Огибая дом, малефик вихрем помчался ко входу в жилище Мэлис. Ужас конкретных догадок несся за ним по пятам. Проклятье! Чурихские некроманты Пятого Круга способны наложить на себя «Тавро Ревитала». Заклятье срабатывает вскоре после телесной гибели носителя, возвращая некроту темное подобие жизни на сутки-двое. Все это время восставший маг-мертвец одержим какой-то одной целью, полностью владея былым мастерством. И ждать, что он возьмется раздавать пряники бедным детям, не приходится.

«Я его не потяну. Мама моя Нижняя, он меня с потрохами съест…»

Мысль была холодной и скользкой, как ледышка за пазухой.

Хрустнули в сенях черепки. Искренне желая бежать совсем в другую сторону, Андреа Мускулюс ворвался в горницу.

— Прочь отсюда! Живо!

Поздно. Два женских лица оборачиваются к крикуну. Крышкой гроба отворяется дверь в соседнюю каморку. Двое стоят на пороге, каждый на своем, друг против друга: дипломированный колдун, столичная штучка, — и полный маг высшей квалификации, восставший из мертвых.

Похожий на борца крепыш с расстегнутыми штанами — и не пойми что в зеленом ореоле.

Плеть зимнего бурана хлещет по стенам. Искажаются очертания предметов, ярче вспыхивают свечи. В ноздри бьет запах раскаленного докрасна железа. Как в кузнице. Плотность стрежней маны взлетает до предела, туманя рассудок. Но глаза слепнут, а руки делают. Пассы плетут убийственные кружева, губы выталкивают в буран сполохи-слова. Вьюга лает, лязгает, закручивается поземкой. Кошмарный пес ловит себя за хвост. Коса нашла на камень: скрежет лезвия, визг гранитной плоти. Счет идет на удары сердца: времени не хватает, губительно не хватает, потому что гулящий некрот тоже не теряет его даром. В углах горницы вспыхивает пламя: яростный аквамарин, свитый в вертикальные жгуты. Вибрируя и низко гудя от напряжения, меж жгутами вдоль стен прорастают горизонтальные шнуры.

«Страстная Клеть»!

И они все — внутри! Кроме некрота.

Голос Мускулюса набирает силу колокола. Спешка спешкой, но здесь вопрос жизни и смерти — не «пустить петуха»… Во лбу кометой полыхает «вороний баньши», трансформируя потоки. Зловещие инвокации мертвеца переходят в шипящий свист. За спиной в дверь ломится укушенный осой хомолюпус, или бешеный несвезлох. Или это китоврас Гриня, спеша на помощь обожаемой Зизи, застрял в сенях и лупит копытами в дверь, которая открывается наружу. Клетка дергается, начинает уменьшаться в размерах. Треск, гудение. В воздухе пахнет грозой. Еще одно, последнее заклятье…

Есть!

Остается ждать и надеяться.

Решетка «Страстной Клети», сжимаясь кулаком — плотнее! еще плотнее! — соприкасается с «Плетеной Лорикой», которая волей малефика окутала троих людей. Горница вздрагивает, сладко потягивается, словно очнувшись от долгого сна. Свечи падают на пол, грозя пожаром. Зеркала водят хоровод между полом и потолком. Из печи, дыша паром, вылетает горшок с «чистым» кипятком, оказываясь прямо над головой Зизи… В геенну мерзкий Чурих! В ад пять его башен, завитых спиралью! Шнуры клетки проницают защиту, будто нож — масло. Сожжет! Превратит в головешки, в пепел… Шнур касается руки Мускулюса. Крик забивает глотку. Овал Небес! Ничего не происходит. Ровным счетом ничего. Малефик тупо смотрит, как шнур, пройдя через его тело, целенаправленно движется дальше. В последний миг, спохватившись, он считывает спектр шнура.

Эта клетка — не на людей! Для смертных она безвредней ключевой водицы.

Эта клетка — на демона!

Помешав колдуну изумиться как следует, «Страстная Клеть» стремительно схлопнулась вокруг лилипутки. Вернее, хотела вокруг — а получилось внутри Зизи! Над головой крошечной циркачки вспыхнул ослепительный нимб, горшок с кипятком опасно накренился — и Мускулюс чудом успел отшвырнуть его в сторону. На изящные чары нет ни времени, ни сил. Ладонь выставлена вперед, из центра бьет вульгарный «таран», снося в угол посудину с кипятком…

Брызжа дождем острых осколков, вылетела оконная рама. С треском и звоном; только не наружу, а внутрь. В дыре мелькнуло лошадиное… нет, китоврасье! — копыто. Маг-мертвец, оторопев, зашелся кашлем, ореол над ним окрасился черным. Шарахнулась прочь рыжая ведьма. Зизи же, наоборот, с отчаянным визгом бросилась к выбитому окну.

Кажется, ее все-таки слегка ошпарило кипятком.

Одновременно с этим стена дома растворилась, оплыв клочьями тумана. Туманный коридор протянулся вдаль. Малефик уже знал куда. Вот она, Ежовая Варежка. Вот она, девочка в желтом платье, рассерженный цыпленок с кукольным личиком, — в отчаянии кусает губы. Нечеловечески гибкие пальчики судорожно теребят воздух, пытаясь что-то подтянуть, исправить. Но лилипутка, двойник насмерть перепуганной Зизи, сама понимает: безнадежно. А Мускулюсу движения пальцев одуванчика вдруг кажутся до боли знакомыми! Видел, господа мои, имел счастье лицезреть! — совсем недавно, очень похоже…

Он невольно оглянулся на Зизи, перейдя на обычное зрение.

Коридор померк, двойник исчез. Зато в окно сунулись две сильные руки. Китоврас Гриня схватил крошку Зизифельду в охапку, выдернул наружу, под дождь… И вот — лишь дробный топот копыт затих в отдалении.

А некрот все давился кашлем.

Мускулюс прекрасно понимал: второй попытки не будет. Он ударил во всю силу. Так, что мгновенной судорогой свело живот. Заныли, полностью высвобождая запасы маны, ягодицы; разрядились до упора широчайшие и дельтовидные мышцы. В дело шел неприкосновенный резерв. Портить или глазить восставших мертвецов? — полезней носить воду решетом. Мертвым порча, что носорогу — дротик. Поэтому малефик употребил «Полное Разочарование» — мощнейшее заклятие из активного раздела сопромага.

Снятие всех наложенных чар с противника, какими бы они ни были.

Любой ходячий покойник просто обязан был после такого удара рухнуть окончательным трупом. Однако некрот и бровью не повел. Правда, повел носом. Втянул тоненькую прядь маны, клубившейся вокруг. Скривился. Оглушительно чихнул. Черно-зеленый ореол над покойником затрясся, как упырь, облитый «ясной блажью», и начал меркнуть.

— Вы в своем уме, коллега? — с раздражением осведомился некрот. — Решили меня разочаровать? Зачем?

— От восставших мертвецов добра не жди. Особенно от магов, — хмуро огрызнулся Мускулюс. Он растерялся. Мало того, что старое доброе заклятье не подействовало, так еще изволь теперь объясняться с живым трупом!

— Это кто здесь восставший? Это кто здесь, коллега Андреа, мертвец?

Некрот саркастически изломил бровь. Голос покойника прямо-таки истекал ядом.

Вечный Странник, спаси и сохрани! Мускулюс наконец узнал собеседника. Характерный изгиб брови, ироничный прищур, аккуратная бородка клинышком, разделенная надвое седой прядью…

Портрет этого человека украшал бельэтаж Реттийского Универмага.

Галерея «Наша гордость».

— Согласитесь, мастер Фортунат, у меня на это были более чем веские основания!

Надо сказать, что в отличие от колдуна Фортунат Цвях, прославленный охотник на демонов, ничуть не удивился.

— Пожалуй, в ваших словах есть резон, — после секундного раздумья кивнул он. — Однако можете убедиться: я вполне, так сказать, жив. Мыслю и существую. Извольте взглянуть…

Маг добродушно «распахнул нутро» — не до конца, но ровно настолько, чтобы Андреа мог получить все необходимые сведения. Малефик не замедлил воспользоваться любезностью Цвяха. Действительно, охотник на демонов был живее всех живых! И все же именно он, в облике дряхлого старца, дохлый как полено, лежал в соседней каморке каких-нибудь полчаса назад!

— Выходит, коллега, дали вы маху! — весело подытожил мастер Фортунат.

Мускулюса взяла злость.

— Вы, между прочим, дали маху вдесятеро от моего, дорогой коллега! Ловить черного демона в темной комнате, особенно если его там нет, — это раз. Куражиться над несчастной лилипуткой из цирка — это два. Морочить голову милой провинциальной ведьме — это три. Запирать людей в «Страстную Клеть» шестого рода — это четыре. Ну и валяться покойником в самых неподходящих местах в присутствии посторонних… Я, знаете ли, вас чуть не закопал! Не ожидал, никак не ожидал подобного от венатора-профессионала!

Фортунат Цвях ни капельки не обиделся.

— Ах, коллега, попади вы в мои обстоятельства… Впрочем, извините. Врагу не пожелаю такой коллизии, а с вами мы никогда не были врагами. И с вашим наставником — тоже. Эта крошечная девица была похожа. Просто копия! Я не сомневался ни секунды — и зря, тут вы совершенно правы… Да, наломали мы дров. Хорошо хоть все целы остались.

Он смешно зашевелил ушами, словно прислушиваясь. Опустил взгляд на собственную руку. С невыразимой печалью завершил:

— Почти целы. Я вот, к примеру, порезался. Прошу прощения, мастер Андреа. Мы непременно продолжим вскорости нашу беседу. Но сейчас мне необходимо унять кровь. Мэлли, дорогая, будь великодушна…

Ведьма захлопотала вокруг раненого охотника на демонов, избегая глядеть в сторону Мускулюса, а малефик крепко задумался. Сосредоточиться в царящем бедламе было трудно, но он старался. Колдун не держал зла на мастера Фортуната. Более того, испытывал к нему давнюю симпатию и уважение, еще со времен поверхностного, «шапочного» знакомства в столице. Однако, по словам Просперо, Фортунат Цвях связался с Союзом Бескорыстных Заговорщиков. И, весьма вероятно, имел отношение к достопамятному покушению на Эдварда II. Даже если допустить, что подозрения беспочвенны, имелось еще одно обстоятельство, ничуть не менее важное. Опытнейший венатор Цвях пытался обуздать демона в доме Мэлис Лимисдэйл! Приняв крошку Зизи за добычу. Значит, это его «флажки» понатыканы на Ежовой Варежке? Флажки на демона, а отнюдь не на хомолюпуса или иггиса?

Демон в обличье лилипутки? Вот каков статус Лесного Дитяти?

Чушь! Нелепица!

Демон в свободном, необузданном состоянии… Видел их Мускулюс в свое время — к счастью, в присутствии боевого мага Просперо, грозы инферналов. Гнусные образины. Рога, клыки, копыта, скверный характер. Девочка с кукольным личиком? — ха! Троекратное ха-ха-ха! Конечно, мастеру Фортунату виднее, мастер Фортунат — наша гордость, большой дока по части ловли и обуздания…

При одном условии.

Если у мастера Фортуната все в порядке с головой.

На фоне того, что перед колдуном, возможно, сейчас сидел государственный преступник в помрачении рассудка, а в лесу неподалеку разгуливал вольный демон с кукольным личиком, прочие загадки смотрелись чистой ерундой. В частности, смена облика Фортунатом Цвяхом, когда он, кашляя, являлся то мальчишкой, то стариком, а то и вообще покойником! Здесь имели место отнюдь не личины — будь иначе, Мускулюс бы почуял. Правда ведь, мелочи, не стоящие упоминания?!

Едва Мэлис закончила перевязку, малефик Андреа Мускулюс твердо посмотрел в глаза Фортунату Цвяху, венатору с лицензией. Оба притворялись бодрячками, делая вид, что готовы хоть реки вспять, хоть горы наизнанку, — но не надеялись обмануть друг друга.

— Извините, мастер Фортунат. В Ятрице я нахожусь как частное лицо, но тем не менее мой долг, долг консультанта лейб-малефициума, — служба Его Величеству. Я обязан доложить о случившемся своему непосредственному начальству. Вынужден предупредить, что, если вы пожелаете воспрепятствовать мне, я приму все меры…

— Бросьте, коллега! Знали бы, как я устал от этой маеты… Хотите, я сам помогу вам выйти на связь с мастером Просперо?

Мускулюс возразил, как в полынью ухнул:

— Просперо Кольрауну я доложусь позднее. Мой прямой начальник — лейб-малефактор Серафим Нексус.

— Отлично! Приступим!

Ничего отличного колдун здесь не видел.

* * *

Стараясь не топтаться по огаркам свечей и разбросанной посуде, Фортунат Цвях подошел к печи. Отодвинул заслонку, сунул свой длинный нос едва ли не в самый жар. Шмыгнув, собрался чихнуть, но с потешным испугом зажал ноздри пальцами. В итоге ухнул филином, рассмешив ведьму. Мускулюс был мало склонен к веселью, потому наблюдал за действиями охотника без особого доверия.

Неизвестно, чем пахло в печи, но в горнице запах стоял преотвратный.

Перегар маны — это вам не туринский фимиам.

— Одну минуточку… у нас с Серафимушкой отдельная веревочка… — бормотнул мастер Фортунат, скребя в затылке. — Давняя веревочка, суровенькая… Сколько вервию, значит, ни виться…

Жестом он подозвал малефика. Плохо понимая, каким образом бывший покойник намерен выйти на прямую связь с лейб-малефактором Нексусом, и раздражаясь от намеков про «вервие», Мускулюс встал у печи. Сам колдун предполагал долгую и малоприятную канитель: контакт с секретарем лейб-малефициума, доклад по форме «Аллюр Три Креста», запрос на имя Нексуса и, если почтенный старец не занят в данный момент вредительством на благо государству… Действия Цвяха мало походили на знакомую рутину.

Издевается? Тянет время, подобно ведьме?!

— О! Жареным пахнет! — радостно возвестил Фортунат.

С этими словами он бережно зажал левую ноздрю, а правой вульгарно сморкнулся в печную утробу. Навстречу полыхнуло так, будто охотник плеснул в огонь кувшин «горючих слезок». Андреа не успел отшатнуться, а его добровольный помощник уже схватил лопату для хлебов, стоявшую около печи. С силой, невозможной для худого, тщедушного тела, мастер Фортунат подхватил здоровяка Мускулюса на лопату, крякнул, примерился и зашвырнул в бушующее горнило, словно хозяйка — каравай.

— Гори-гори ясно! — донеслось вослед.

В первый миг колдун успел проклясть свою пагубную доверчивость. В миг второй перед его внутренним взором пронеслась вся жизнь, от рождения до смерти, которая была явно не за горами. Третий миг сменился четвертым, далее — пятым, время шло, огонь полыхал, и Мускулюс с изумлением отметил, что начинает привыкать. В летний полдень на солнышке и то жарче. А если сходить в парную знаменитых терм Кара-Каллы… Пот, выступивший на лбу, был, скорее, прохладным. Языки огня лизались шалунами-котятами, шершавой теркой счищая усталость, меланхолию, боль в измученном теле. В бицепсах, трицепсах и икроножных мышцах началось самопроизвольное восстановление мана-запаса. Оглядевшись, Андреа оценил гармонию оттенков: пламя колебалось от ярко-алого к темно-фиолетовому, идя широкими размывами. Там, где цвет напоминал махровую сирень «Эсфирь Жюли», наметился разрыв.

Полотнище огня треснуло, обнажая часть богато убранных покоев.

— А у кого иголочка? У Серафима иголочка…

Видно было скверно, но спутать лейб-малефактора с кем-то другим Мускулюс не мог. Прохаживаясь у ломберного столика, сударь Нексус ловко вертел в пальцах длинную иглу из черненого серебра с неприятно загнутым концом.

На столике вместо колоды карт лежал восковой идол. Из укрепленной сверху клепсидры на идола капала некая жидкость, отчего воск трещал и дымился.

— А на нашей полке прячутся иголки, — мурлыкал старичок на мотив колыбельной, — ах, остры да колки, не иголки — волки…

Примерившись, он воткнул иглу между коротких ножек идола.

Мускулюсу померещился далекий вопль: «Я больше не буду!».

— Бросьте кривотолки… славные иголки!… конечно, не будешь, дурачок…

Перевернув идола на животик, Нексус задумчиво огладил бритый подбородок. Подвинул фигурку ближе к краю столика: здесь капель из клепсидры стекала по спинке идолища к самому копчику. Взял из футляра с монограммой «За верность и доблесть» новую иглу: короткую и толстую, с дыркой на манер ушка. Пропустил в ушко вырванный у себя с затылка волосок. Розовая лысина старца лоснилась от удовольствия, напоминая срез окорока.

Очарован, потрясен, забыв, зачем хотел связаться с лейб-малефактором, колдун следил за работой истинного гения.

И проморгал момент, когда Серафим отвлекся.

— Это ты, Фарт? — продолжая трудиться, спросил Нексус. — Давненько не объявлялся, бродяжья твоя душа… Жив-здоров или привет с того света?

— Кхе-кхе, — скромно отозвался Андреа.

Сейчас у него появилась еще одна возможность насладиться мастерством начальника. Ласковый, разморенный чудесным досугом, старец Серафим задвигался с быстротой атакующей кобры. Пожалуй, лишь глупое выражение лица спасло колдуна от удара толстой иглой в лоб. Игла плясала опасный танец в пальцах лейб-малефактора, а острые глазки-шильца хищно тыкались в карусель огня.

— Отрок? — с родительской добротой удивился Нексус, и Андреа в мыслях уже похоронил себя заживо. — Мой милый, мой трудолюбивый отрок? Ишь ты… от угла до угла свищет Нексуса игла…

Он не глядя всадил иглу рядом с идолом в столешницу, насладился эхом отдаленного крика и переместил иголку в левую пятку восковой фигурки.

— Ты пришел пожелать старому больному Серафиму покойной ночи? Предварительно изловив нашего доброго друга Фортуната и силой выведав у него тайну «Простого Вервия»? Ты делаешь успехи, любезный отрок…

— Кхе, — удрученно доложил Андреа.

— Ты близок к истине, Серафимчик. Просто ты всегда был сторонник конкретных методов. Изловить, выведать силой… Кстати, поправь иглу в пятке: воск подтек, она сейчас вывалится. Такие способы, как сотрудничество и добровольная помощь, вечно ускользали от тебя.

Ближайший язык пламени, гофрированный и лимонно-желтый, как гладиолус «Гранд Променад», соткался в Фортуната Цвяха. Изящный и ироничный, охотник держался молодцом, но было видно, какой ценой ему это дается. Приглядевшись, Мускулюс обнаружил у «добровольного помощника» изрядный тремор маны. С подобным тремором он сталкивался впервые, будучи некомпетентен в природе явления. Но одно знал наверняка: обычная усталость вряд ли в силах дать такое мерцание.

Тремор не ускользнул и от взгляда лейб-малефактора.

— Консультант Мускулюс, извольте доложиться! — казенным тоном велел Серафим.

Старец накрыл идола кольчужной бармицей, походя оборванной с доспеха в углу — дальние вопли мигом стихли, — и приготовился слушать.

Мускулюс начал сбивчиво докладывать. Официальная форма обращения пришлась ему по душе гораздо больше пакостной колыбельной. Да и переложить ответственность на хрупкие плечи «Вредителя Божьей Милостью» казалось наилучшим из вариантов. Охотник на демонов молчал, не вмешиваясь; лишь изредка вставлял краткие уточнения, избегая рассказывать о себе. На середине доклада Серафим Нексус велел «отроку» заткнуться и раскрыться для считывания. Дескать, в словах правды нет. Закончив ознакомление, лейб-малефактор минуту-другую прогуливался вокруг столика. Капли из клепсидры к тому времени прожгли кольчугу насквозь, добравшись до идола, но старичок не препятствовал.

Он думал.

— Мой душевный друг и коллега Просперо Кольраун в курсе? — наконец спросил он.

— В известной степени. Я связывался с учителем вчера. Связаться заново?

— Не надо. Я сам найду Альрауна, — лейб-малефактор без боязни назвал боевого мага прозвищем, которое позволялось лишь самым близким людям. — Что он приказал тебе?

Андреа вздохнул с тоской, предчувствуя итог.

— Учитель приказал разузнать все обстоятельства, какие окажутся в радиусе досягаемости. Без отрыва от основной работы.

— Вот и продолжай в том же духе. Судьба явно благосклонна к тебе, мой мальчик.

В последнем колдун сильно сомневался. Но спорить с начальством — себе дороже.

— Осмелюсь напомнить, господин лейб-малефактор, — кивком головы он указал на Цвяха, меняющего цвет с лимонно-желтого на густо-багровый. — Есть подозрение, что сударь Фортунат, не в обиду будь сказано, — государственный преступник…

— Он прав, Серафимчик! — поддержал охотник на демонов. — Твоя креатура выше всех похвал: парень едва не разделал меня под орех. Что со мной делать-то будем?

Старенький Нексус ухмыльнулся с изрядным доброжелательством:

— Я, голубчики, тоже государственный преступник. Восьми государств и двух сатрапий. Это что, по-вашему, повод отлынивать от работы? Фарт, ты поступаешь в распоряжение консультанта лейб-малефициума. Со всеми вытекающими. А тебя, отрок, попрошу запомнить…

Взгляд Нексуса задержался на стеллаже с фолиантами в кожаных переплетах.

— Без отрыва от основной работы. Понял? Без отрыва. Знаю я вас, ранних…

Бедняга Мускулюс не рискнул сообщить старичку, что основная работа успела накрыться медным тазом. К счастью, пламя стало гаснуть, прерывая связь.

SPATIUM VIII

СТАРАЯ ДОБРАЯ БАЛЛАДКА

(из сборника «Перекресток» Томаса Биннори, барда-изгнанника)

Когда я был зелен, как виноград, -

Пей, приятель, всю жизнь напролет! -

Слагал стихи я с утра до утра -

Еще стаканчик, и счастье придет!

Ах, рифма к рифме, строка к строке -

Пей, приятель, всю жизнь напролет! -

И билась жизнь у меня в кулаке -

Еще стаканчик, и счастье придет!

Затем я стал жгучим, как перца стручок, -

Пей, дружище, всю жизнь напролет! -

И крепче сжал я свой кулачок -

Еще стаканчик, и счастье придет!

Остроты с насмешкой на много лет -

Пей, дружище, всю жизнь напролет! -

Сатира, фарс, фельетон, памфлет -

Еще стаканчик, и счастье придет!

Потом я стал крепеньким, как морковь, -

Пей, красавчик, всю жизнь напролет! -

И зрелой взял я перо рукой -

Еще стаканчик, и счастье придет!

За словом я больше не лез в карман -

Пей, красавчик, всю жизнь напролет! -

Роман, роман, и еще раз роман -

Еще романчик, и счастье придет!

Теперь я засох, будто старый инжир -

Пей, дедуля, гуляй, душа! -

На лбу морщины, на брюхе жир, -

Еще стаканчик, и в гроб не дыша!

Но в ваших садах я увидеть рад -

Пей, дедуля, гуляй, душа! -

Мой перец, морковку и виноград -

Еще стаканчик, и жизнь хороша!

CAPUT IX

«И я б хотел бойцам зачесть сраженье за девичью честь, как доблести залог…»

Надежды не оставалось. Хоть все обстоятельства вдребезги расследуй. Учитель Просперо сотрет в порошок, начальник Нексус испортит, как Вечный Странник — зверя-гуманитерия. Попал ты, братец Андреа, в переплет, только не из мягонькой шкурки лилльчанок, а из ссыхающейся на жаре бычьей «удавки». Дураку ясно: «ледяной дом» потек, замок-наговоры грубо вскрыты, — и с отставными девственницами, утратив разум, увлеченно совокупляется половина Красильной слободы. Включая гвардейцев. Верней, гвардейцы наверняка были первыми…

Увы, Мускулюс слыл педантом. Значит, обязан удостовериться лично.

Хотя бы для проформы.

— Прошу прощения, мастер Фортунат, я на минутку отвлекусь. По основной, так сказать, работе.

— Разумеется, коллега!

Одна дозорная паутинка чудом уцелела. Осторожно, чтобы не оборвать, Андреа потянулся вдоль ниточки к дому Швеллера. Тусклый блеск. Ржавчина. Изъязвленные до дыр наговорные скобы. Как ни странно, держатся на последнем издыхании. Колдун машинально наложил поверх скоб добрый слой восстановительной суспензии. Глупость, конечно. Старательность идиота. Толку запирать сундук, когда все добро утащили? Ладно, смотрим дальше. Ария «Плач по волосам после драки», исполняет тенор-малефик. Смотрим, нюхаем, слушаем, внимаем… Овал Небес! Сладость вожделения обожгла небо хмельным сиропом с перцем. В ноздри ворвались заклятые эманации трех прелестниц. По ушам ножом резанул скрип шатающихся моральных устоев. Эфирная сенс-плева? Цела! Целехонька! Ни одного разрыва, ни единого изъяна!

Выходит, еще поживем?!

С трудом подавив всплеск буйной, щенячьей радости, Андреа тщательно зашарил вокруг. Девицы были одни в своих апартаментах. Проекции решеток свидетельствовали, что их материальные носители не повреждены. Суспензия на скобах успела схватиться и держала крепко. Едва ли не впервые в жизни судьба являла скромному чародею Мускулюсу не козью морду, а светлый лик.

Может, и «ледяной дом» стоит твердыней?!

Сбоку потянуло тревожным сквознячком. С алыми искорками. «Лисий хвост» всегда сулит неприятности… Колдун немедленно сунулся в ту сторону. Любые происшествия в тварном мире на Вышних Эмпиреях отражаются слабо. Если, конечно, не приходят в движение потоки маны. Рожденные, к примеру, проклятием, издавна тяготеющим над лилльскими барышнями. В данном случае маной и не пахло. Зато эхо проклятия имело место быть. Оно позволило Мускулюсу ощутить бушующий внизу ураган чувств и каких-то неясных, но активных действий. В Эмпиреях сей ураган напоминал бурю в стакане воды; однако сам факт, что возмущения, пусть минимальные, докатились до горних высей, говорил о многом.

— Да что же там творится?!

Оказалось, малефик произнес это вслух, потому что мастер Фортунат не замедлил откликнуться:

— Разрешите, коллега?

— Сочту за честь…

Мгновенье, и эфирное тело мага возникло рядом. Мускулюс ощутил мимолетный укол зависти. Когда еще он сам научится пушинкой летать меж пластами бытия?! Интересно, Цвях и в Преисподнюю столь же легко нисходит?

— Я плохой эмпат, коллега… Но там творятся явные беспорядки. Где это?

— Красильная слобода. Мне следует торопиться.

Мускулюс кубарем выпал в тварный мир — выход из Эмпиреев всегда давался ему проще, чем вход. Покачнулся, с трудом удержал равновесие.

Охотник на демонов деликатно тронул колдуна за плечо:

— Я с вами, напарник. Или я неправильно понял уважаемого лейб-малефактора?

— Да, но… Нам придется бежать. Самым вульгарным образом.

Оба воззрились друг на друга, прикидывая возможности. На фугасис-вектор уйдет слишком много сил. И оба выпадут из нихиль-спатиума у дома Швеллера, выжатые, как тряпки в руках опытной поломойки.

— Бежать? Отлично! Я в чудесной форме, — Фортунат подмигнул малефику с откровенным ребячеством. — Кто последним добежит до цели, тот девчонка!

Мэлис ринулась, было, за мужчинами, но отстала у моста.

* * *

Ласковый дождик оказался оборотнем. Из мелкого баловня он сперва стал мелким проходимцем, а там и частым гребнем. Трава ерзала, скользила, норовя запутать ноги. Над головой хохотали вороны. Стервы. Стервятники. Всех ворон удавить. Всех перекрасить. Расстрелять из арбалетов. Раз-два, левой-правой… От Ляпуни тянуло вонью тины, сбивая дыхание. Подъем к Вылковой Круче был пыткой. Вот когда Мускулюс пожалел, что он — ученик боевого мага Просперо, а не, допустим, капитана лейб-охраны Рудольфа Штернблада. Небось, гвардейцы, когда бегают, не топочут слонами. Не хрипят, тщетно пытаясь примирить вдох с выдохом. И сердце у них не колотится в ребра, надеясь выскочить и покатиться рядом, по ухабистому проселку.

Что, уже проселок?

Раз— два, раз-два…

Рядом спотыкался мастер Фортунат. Радовало, что полный маг со всей его квалификацией оказался таким же аховым скороходом, как и его менее сановитый коллега. Если Цвях и за демонами гоняется подобным образом, легко понять, почему он решил спрятаться на хуторе у сдобной ведьмочки. Подленькая радость. Гаденькая. Удивительное дело — именно подлостью своей и гадкостью это чувство дало колдуну новые силы. Словно отвар ушлой злейки. Редкая, гнусная, но полезная дрянь. Хлебнешь — полдня ищешь, где столб от земли до неба, да с кольцом, чтобы взяться-перевернуть. Следующие полдня тонешь в гиблой мизантропии, рад сам удавиться и любого удавить, начиная с близких родственников. Ох, прав учитель Просперо: лежать полезно, бегать вредно. Экий бред в голову лезет!

Левой— правой…

Пыхтение Фортуната ощутимо толкалось в ухо. Временами оно переходило в отрывистый, знакомый кашель, но охотник давил эту заразу усилием воли. С напускным гонором поглядывал на малефика: «Ничего! Прорвемся!» Однажды Мускулюсу даже показалось, что напарник — а куда денешься? напарник… — на краткий миг растянулся вдоль дороги памятной колодой карт, но почти сразу собрался в прежнего светского льва.

Интересно, он взаправду не контролирует сей процесс? Или здесь тайный умысел? Вряд ли… раз-два…

— Б-бе… б-бежим?

— Еще б-бе…

На подходах к Красильной слободе дождь отстал. Издали стали слышны крики, ржание лошадей, стук и треск. Опять пожар? Зарева не видно. Орда наемников, обезденежившись на простое, берет Ятрицу штурмом? Командир пообещал головорезам три дня на разграбление? Ох, братец колдун, плохо на тебя бег действует. Добежишь баран бараном. Поскользнувшись на мокрой брусчатке, Андреа чуть не упал, но вовремя поймал равновесие. Из-под ног шарахнулась рябая курица: умница, она спасалась бегством из буйной слободы. За курицей семенил взвод бойких цыплят, неприятно напоминая живую стайку одуванчиков.

Все оттуда бегут.

Даже куры.

Одни вы туда бежите, волшебнички драные…

И самые безумные предположения показались детскими шалостями, когда Андреа Мускулюс увидел собственными глазами: в Красильной слободе, растянувшись от дома Швеллера до тупика, идет бой.

Люди, одетые в шнурованные камзолы-доломаны, с ментиками на левом плече, числом до двух десятков, атаковали дом Швеллеров. Размахивая острыми сабельками, они тщетно пытались прорвать разношерстную цепочку защитников. Узкая улочка способствовала обороне, но опыт был на стороне военных. «Форма конных пращников, — мимоходом сообразил малефик, вспомнив, что эскадрон этой легкой кавалерии квартирует на ближайшей окраине города. — Что они с кожевниками-то не поделили?!» На фронтах пращники, гордецы и бахвалы, использовались для рейдов в тыл врага, ловли дезертиров и сопровождения пехоты, которая обычно вербовалась из отбросов общества. Во время бунтов или отказа идти в бой мятежники-«пешедралы» всласть наедались свинцовых и глиняных, высушенных до каменной твердости ядер.

Предположить, что мужское население Красильной слободы за время отсутствия колдуна успело завербоваться в пехоту и сразу поднять мятеж, — на это фантазии Мускулюса не хватало.

За спинами неистовых кавалеристов, у табунка лошадей, крутили пращами двое офицеров. Третьего, совсем молоденького, оттаскивали в укрытие с пробитой головой.

— Которые наши? — деловито спросил Фортунат Цвях, держась позади колдуна. — Военные?

— Вряд ли…

В эпицентре схватки наступило временное затишье. Пращники бранились, обещая надрать «короедам» седалища, защитники же независимости перестраивались, руководимые величественным мастером Леонардом. В лапах кожевника грозил врагам кол, достойный легенд древности. С забора благим матом орал котище Косяк, поддержанный лаем оголтелого Нюшки.

Вперед, на нейтральную полосу, выбежал расхристанный бродяга Янош. Левая штанина с прорехой от бедра до голени, рукав куртки оторван с мясом. На лбу ссадина. Струйка засохшей крови, ржавым ручейком протянувшись через бровь и ниже, по скуле, где наливался красивый синяк, делала лицо бродяжки неузнаваемым.

— А я вот! Вот я вас! Сейчас!

Парень совсем задохнулся и отчаянно, со смешной безнадегой выпалил:

— Заколдую!

«Дурачок!» — охвачен болезненным сочувствием, малефик едва не кинулся к глупому юнцу, видя, как тот начинает совершать различные пассы и выкрикивать зловещие, устрашающие, но абсолютно бесполезные слова. Похоже, шмагия ударила парнишке в голову. Даже напрягая все воображение, которого Андреа было отпущено не так уж много, колдун плохо представлял, что значит быть шмагом. Связанный воин? Безрукий плотник? Немой оратор? Врач, ни при каких обстоятельствах не допускаемый к пациенту?! Нет, не то, не так… Иметь и утратить — здесь ясно без вопросов. Не иметь и завидовать — здесь тоже понятно. Глядя на кудесничанье Яноша, колдун дал себе зарок: если повезет вернуться в столицу и сохранить голову на плечах — найти меж коллегами специалистов по «синдрому ложной маны» и расспросить.

Вдруг удастся понять… вон какие штуки вытворяет, бедняга!…

Паренек действовал настолько убедительно, что пращники попятились, делая знаки от «чудной силы». Увы, долго это продолжаться не могло. Время шло, кары земные и небесные не спешили рухнуть на кавалеристов, и с минуты на минуту пращники должны были осознать: парень блефует.

Мускулюс понял, что судьба дает ему еще один шанс.

Не замеченный бойцами, он собрался с духом. Кавалерия была слишком многочисленной, мана колдуна держалась на последнем издыхании, силы телесные отказывали. Он скреб по сусекам, по задворкам, стараясь не упасть в беспамятство. Если произойдет хоть что-то, пращники поверят в колдовство Яноша. Поверят. Испугаются. Остынут. Тогда можно будет попробовать вмешаться, поговорить, пригрозить гневом Его Величества…

Янош подпрыгнул, крутанулся в воздухе и взвыл белугой.

Ответом ему был дикий вопль кавалерии. Из лихих военных превратясь в обезумевших от ужаса детей, пращники ринулись к лошадям. Животные бесились, вставая на дыбы, сесть в седла удалось не каждому. Когда забияки скакали прочь, нещадно нахлестывая лошадей и вопя сорванными голосами, часть бежала пешком, не отставая от конных товарищей. Что происходит? Шмагия дурачка, капризная дама, наконец вздумала проявиться во плоти?! Сгорая от недоумения, Мускулюс обернулся к мастеру Фортунату: может, он соображает, в чем дело? К счастью, крик колдуна затерялся в общем гаме.

За спиной малефика стоял демон.

Живой и вполне дееспособный кошмар.

Язык человеческий плохо способен описать детей Нижней Мамы. Ну жвалы. Ну хвост. Суставчатый, как у скорпиона. Ну крылья. С зубцами, на которых кишела ядовитая мошкара. Когтистые лапы вывернуты коленями назад. Любое описание блекнет, теряется в привычных смыслах, меркнет перед личным опытом. Кричишь, а чего кричишь, и сам не понимаешь, пока тебя не сожрут. Или пока сердце не лопнет мыльным пузырем.

Или пока кошмар не кончится, как, например, сейчас.

Глядя на корчи демона, из которого заново рождался знакомый охотник с аккуратной бородкой, Андреа думал, что в колдовских сплетнях есть доля истины. Значит, правда. Значит, мастер Фортунат действительно обладает выпестованным Обликом. Значит, и впрямь способен продолжить поиск или преследование добычи не только здесь, но и на смутных ярусах Нижнего Мира, в княжестве Госпожи Мании.

Исчезли крылья. Скукожились жвалы.

Закрутился колечком и сгинул хвост.

— Хорошо, что наши стояли к нам спиной, — безмятежно подвел итог Фортунат Цвях.

Из— за поворота у старой акации на бешеном галопе вылетел китоврас Гриня. Верхом на нем сидел знакомый Мускулюсу униформист с кочергой в руке.

— Кто? Где?! — китоврасий бас с легкостью перекрыл царящий на улочке переполох. И, увидев покидающих поле боя пращников, прежде чем развернуться на скаку, циркач крикнул малефику, словно это все объясняло: — Вы Зизи защищали! Хо-хо, сударь! Вы смешной!

Копыта ударили дробь смертельного номера. Вытянув хвост трубой, Григорий Иннолиур шел в погоню. И на спине его сидела теперь не безобидная лилипутка Трабунец, а хорунжий Рустам Клещ, лучший наездник Дикого эскадрона.

«Хана пращникам», — подумал Мускулюс, падая в обморок.

* * *

Прохладная, мокрая тряпка на лбу пахнет винным уксусом.

Это хорошо.

Подушка взбита ласковыми руками. Голова тонет в облаках мягчайшего пуха, плывет по белоснежному морю к далеким островам, где ни у кого нет основной работы. А значит, можно делать что угодно, хоть с отрывом, хоть без.

Это тоже хорошо.

Тело купается в благодатной перине. Перья для этого чуда света добыл лично Вечный Странник, ощипав стаю тучек небесных, идущих от Края Праведников. Там, в Краю, все растет, не требуя дождя, и тучки переваривают дождик в жирных брюшках, отчего перо становится мягким и шелковистым.

Лучше и быть не может.

Сбоку хлопочет душенька Цетинка. Когда девица наклоняется над предметом своей опеки, лицо ее дышит материнской заботой. Мускулюс никогда не видел лица родной матери, и это чудесно. Можно наделять родительскими чертами любое приглянувшееся лицо. Например, личико Цетинки. Хромуша зарумянилась, на лбу — бисеринки пота. В глазках ангелы играют концерты для арфы с оркестром.

«Славно было бы жениться, — всплывает со дна счастья вялая мысль. — Не век же холостяковать, как учитель Просперо! Хромая? — ну и что! Зато, вон какая милая…»

Мысль всплывает и тонет, оставив за собой привкус медового пряника с тмином.

Хочется есть, но лень.

Рядом сидит мастер Леонард. Еще неделю назад даже в страшном сне не привиделась бы сия акварель в пастельных тонах. Грубиян и самодур, кожевник Швеллер бдит у постели слабого здоровьем гостя, и под бровями мастера текут голубые роднички. Здоровенные лапы чинно сложены на коленях. В дверь суется Фержерита, оправляя свежий чепец: поинтересоваться самочувствием «любимого благодетеля». Леонард Швеллер жестом отправляет сноху восвояси. Любимого благодетеля нельзя беспокоить. Любимый благодетель отдыхает, слушая неторопливый рассказ хозяина о случившемся.

Позже событие назовут «Триумфом Гвардии Кожемяк».

Дело вышло так. Когда Мускулюс, хмельной от куража, справлялся в Филькином бору с семейством Борнеусов, в доме Швеллера это поняли сразу. Первыми пострадали гвардейцы: после изрядного срока воздержания, вызванного «ледяным домом», вернувшиеся силы оказались столь могучи, что один капрал на время лишился чувств. Второй ринулся, было, в покои лилльчанок, громогласно призывая гвардейца Тьядена принять участие, но случилось чудо. Даже без «наведенной присяги» долг и честь успешно восстали против. Долг держал, честь не пускала. Внутренняя борьба привела к истечению крови из обеих ноздрей капрала, Тьяден же отделался глазным кровоизлиянием, став похож на бычка-трехлетку. Тем не менее, удалось остановиться на пороге краха. Пятясь, фыркая и бранясь черными словами, оба спустились во двор, прихватив с собой опомнившегося собрата по оружию, где и бросились рубить дрова, таскать воду из колодца и предаваться иным упражнениям до полного телесного изнеможения.

Натасканная водица шла на обливания.

Вскоре мастер Леонард поинтересовался причинами столь удивительных действий. После краткой беседы стало ясно: с досточтимым колдуном стряслась беда. Большая беда, приведшая либо к временному помрачению рассудка, либо, упаси Овал Небес, к смертельному исходу. Иначе опытный малефик ни за что не оставил бы свою маленькую армию без защиты.

«Живому или мертвому, мы сохраним ему верность! — поклялись три гвардейца, Леонард Швеллер же только кивнул. — Дело будет доведено до конца!»

Какой ценой далась гвардии дальнейшая охрана вверенных барышень, не смог бы описать и знаменитый бард-изгнанник Томас Биннори. Начал бы балладу или гимн, да и бросил бы на второй строфе. Перед этим меркнут подвиги аскетов Ясной Пустыни и деяния Ухтырских старцев-оптиматов. В придачу, почуяв грозу, девицы правдами и неправдами выведали у слишком молодого и потому разговорчивого Тьядена причину трудностей. О сложная девичья душа! Проникнувшись сочувствием, они исхитрились направить природную стервозность в нужное русло. «Дяденька Андреа, — как называли колдуна барышни, — был с нами добр и терпелив, мы глубоко скорбим, ежели что, а посему войди кто к нам без спросу, глаза выцарапаем, уши оборвем и укусим, укусим, укусим!» Гюрзель, Химейра и Эмпуза оказались столь убедительны, что гвардейцам полегчало.

А тут еще, на беду или к счастью, возник новый фактор отвлечения.

Возвращаясь из центра Ятрицы в расположение эскадрона, стоявшего ниже по реке, три корнета, шесть плац-поручиков, дюжина зауряд-офицеров и около десятка иных кавалеристов, находясь в изрядном подпитии, учуяли соответствующие эманации. Если у штатских лиц в данной ситуации срывало стропила, то что говорить о лицах военных? Короче, после недолгих дебатов двинулись. И были остановлены на подходах к цели двумя капралами из столичной гвардии, которую пращники испокон веку полагали убежищем маменькиных сынков и зазнаек.

Слово за слово, в ход пошли оскорбления, а там и оружие.

Лупильные шесты капралов, пользуясь узостью плацдарма, некоторое время сдерживали наглецов. Пращи оказались в наличии лишь у трех вышеупомянутых корнетов. Юные сорвиголовы взялись, было, крыть гвардию навесным огнем и почти преуспели, когда на крыше дома объявился метатель Тьяден. Для перепелиных яиц расстояние оказалось слишком большим, да и яиц в корзине оставалось минут на пять боя, — но судьба улыбнулась юноше. Рядом с домом росли две райские яблоньки с плодами безвкусными, годными на варенье для свиней и окаменелыми от горечи. Соорудив из пояса самодельную пращу, Тьяден героически держался один против трех, используя преимущества высоты.

Увы, шест одного из капралов вскоре треснул пополам.

Кавалерия перешла в наступление по всему периметру, и быть беде, когда б не ополчение.

Явление мастера Леонарда с колом вызвало у пращников сперва хохот, а вскоре — смятение. На подмогу отцу прибежал разъяренный Шишмарь: вооружен жердью, он бился бок о бок с бродяжкой Яношем, ухватившим совковую лопату. К этому времени Тьяден уложил самого настырного пращника. Силы, тем не менее, оставались неравными. Защитников дома теснили, запас яблок на ветвях подходил к концу, и Тьяден подумывал спуститься вниз, кинувшись врукопашную, когда фортуна сунула захватчикам кукиш.

Дальнейшую историю Мускулюс знал в подробностях.

Утопая в бессловесных благодарностях, он робко потянулся вдоль дозорной паутинки. Сперва колдуна изумила толщина и плотность нити — тянуться оказалось легче легкого. Но предел удивлению еще не был положен. Вздрагивая от недоверия, ибо удача обычно брезговала малефиком, он обнаружил твердыню «ледяного дома» вокруг каждого из трех гвардейцев. Дужки замок-наговоров выглядели литыми, блестящими, словно их никогда не касалась ржавчина. Обоняние усталой гвардии закупоривал пористый кляп, спасая от ароматов Красильной слободы, но пропуская изрядный букет обычных запахов. Кажется, доминировала лаванда — напрочь отсутствуя в слободе и доме, лаванда согласно «Канону о фимиамах» способствовала воздержанию и покою чувств.

Колдун предполагал, кому обязан чудесной лавандой и прочими услугами.

Мастер Леонард не замедлил подтвердить:

— Да, чуть не забыл. Старею, память никудышная… Ваш товарищ просил сообщить, что причин для беспокойства нет. Ну, я пойду. Вам надо отдохнуть, сударь…

Кожевник грузно поднялся, но малефик ухватил его за полу кафтана.

— Обождите, друг мой…

Чудное обращение вместо традиционного «мастер Леонард» вырвалось само собой, непроизвольно. Хозяин остановился, с доброжелательством глядя на гостя. Ни малейшего удивления не отразилось в маленьких голубых глазках мастера. Словно каждый светлый день его дом штурмовала легкая кавалерия, а «столичные штучки» баловали кожемяк любезностями. Он стоял, смотрел, пока Андреа собирался с духом. Малефик втайне недоумевал по поводу въедливости, нимало не свойственной Мускулюсу ранее, — но промолчать и не задать один докучливый, неэтичный, слишком личный и, в сущности, не имеющий значения вопрос…

Нет, не мог.

— Скажите, что вы испытываете, когда… — следующее слово далось с трудом, словно дипломированный колдун произносил его впервые. — Когда колдуете?

Ничего не изменилось в грубом мужицком лице кожевника. Ни единая жилка не дрогнула. В отличие, скажем, от ведьмы Мэлис, для которой тема шмагии была оскорбительной и болезненной.

Швеллер задумался, простецки почесал в затылке. Как если бы гость всего лишь продолжил естественную и привычную для обоих беседу.

— Не мастак я рассказывать, сударь. Наверное, то же, что и вы, не в обиду будь сказано. Руками разное делаю, слова всякие говорю. Ясе легче и становится. А то что ж это выходит: лежит и лежит, колода колодой. Жалко ее, вот и помогаю. Встает Яся, гуляем мы с ней по холмам и долинам, разговоры ведем… Раньше мало говорили, так хоть сейчас отведем душу. Вы представьте, что в силах Ядвиге моей помочь, и сразу поймете: что да как. Уяснили, сударь?

— Не очень. Поймите правильно, друг мой, — я практик, для меня результат важней собственно действий! А если результата днем с огнем не сыщешь…

— И я этот… ремесленник, — похоже, слово «практик» не тем краем легло на язык Швеллеру. — Вы, сударь, знаете: если сказать это и сделать то, значит, грянется молодец оземь и обернется, скажем, тараканом. Всякий раз, как станете говорить и делать, — грянется и обернется. Хошь лови его, хошь дави. А я знаю другое: если в дубилку помимо кебраччо, сумаха и лирного корня еще подбавить ирису-болотнику, то кожа окрасится в желток. Сколько раз ни подбавляй, столько и окрасится. Ну а теперь представьте, что мы оба все сразу знаем. И про молодца-таракана, и про ирис-болотник. Доподлинно знаем, только по-разному. В мое колдовство никому и глазком не заглянуть, а из вашей желтой кожи никаких сапожков не сшить. Важно ли это, ежели мы знаем? Умеем? Делаем?! Эх, ну сказал ведь: не мастак я излагать…

Андреа подумал, что он похож на лекаря-неумеху. Не кожевник с его теорией шмагии, а Андреа Мускулюс со следующим вопросом. Взял, значит, ланцет и ткнул наугад, в красное, живое, распахнутое настежь.

— Простите меня, мастер. Простите ради Вечного Странника, ради путей его нескончаемых. Но ведь вы понимаете, что все это — лишь плод вашего воображения? Что всего этого — нет?! Что все — понарошку, как детские куличики?!

— Не дурак, сударь. Конечно, понимаю. Ну и что?

Малефик смешался, не зная, что ответить. А кожевник продолжил, задумчиво тревожа пальцами мочку уха. Убедиться, наверное, хотел, что не оторвали в свалке.

— Все я понимаю, мастер колдун. Все до последнего ремешочка. Плод, понарошку…

Могучий кожемяка говорил спокойно, без стеснения или обид.

Даже улыбался чуточку.

— Спасибо мастеру Яношу, что набрел на мой дом, не минул Ятрицу стороной. Не иначе, судьба на старости лет оглянулась. Многому он меня научил. Без него я бы, как слепой кутенок, самоходом тыкался… Пойду я, сударь. Хорошо бы еще к Ядвиге заглянуть. Отдыхайте.

Леонард отправился прочь, а колдун остался в постели. Переваривать рассказ хозяина. «Мастера Яноша» он переварить не смог, сколь ни старался. Как приходил на ум парень с корягой наперевес, так изжога от этого «мастера» терзала.

Ох, дела наши…

* * *

— Я тут взял на себя смелость…

В дверь шагнул Фортунат Цвях. Прежний фат, щеголь и насмешник, памятный по встречам в Реттийском Универмаге. Что, согласитесь, было затруднительно в местной одежде, при отсутствии галунов, кружев и плюмажа на шляпе! Но охотнику удалось. Бородка торчала копьецом, в глазах плясали отчетливые бесенята.

Кандидат в государственные преступники был готов к приключениям.

«А ведь он мне рад! — опешил Андреа. — Честное слово рад! И не только из-за приказа Серафима… Интересно, какие частные интересы к скромному колдуну лелеет господин венатор? Войди он снова в фавор, останется ли столь радостен и приветлив?!»

— Да, я успел оценить. Благодарю вас, мастер Фортунат.

— К чему такой официоз? Или мы не напарники?! Ваше дело — наше дело, общее. Какой процент обещали вам с девичьих кож?

— Шестую часть, — опоздав заткнуть себе рот, брякнул колдун.

— Неплохо, неплохо. Думаю, учитывая сложившиеся обстоятельства, мы сумеем выбить у скупердяя Просперо как минимум пятую часть, а то и четверть. Вершок — пополам! Договорились?

Уловив в лице Андреа раздражение, охотник мигом сменил тему. А колдун остался недоумевать: шутил Фортунат или нет? Скорее всего, нет. Хотя малефик был скверным физиогномом и мог ошибиться.

Нюхая фиалку, сорванную невесть где и невесть когда, охотник приблизился к постели.

— Как самочувствие?

— Изрядно. Пожалуй, встану…

— Ни в коем случае! Вам требуется отдых. Скажу честно, в доме Мэлис вы заставили меня попотеть. Ваш «плетень» был лучшим из лорик, с которыми мне довелось сталкиваться. Поверьте, дружище, магистерская степень стучится в вашу дверь! Когда мы вернемся в столицу, я лично обращусь в деканат с петицией… — Цвях оборвал грандиозные планы на полуслове, видимо, вспомнив, кто он и где находится. — А сейчас я бы рекомендовал вам «сон золотой». От тридцати до сорока двух минут. Если нет возражений, готов оказать услугу.

Трудно было не согласиться.

Особенно после бурных событий последних дней.

«Сон золотой» являлся изобретением волхва-кантикулярия Жан-Пьера Беранжа, внука портного и сына швеи, выбившегося в люди исключительно благодаря таланту и обаянию. Восстанавливая силы и упорядочивая резерв маны, придавая лицу здоровый цвет, душе — резвость, а телу — юношескую бодрость, этот сон имел одну закавыку и один побочный эффект. Так, пустяки. «Сон золотой» требовалось навевать, а следовательно, возникала нужда в присутствии опытного коллеги. При попытке самостоятельно ввести себя в транс Беранжа дело завершалось болью в висках и головокружением — чувствами, сходными с глубочайшим похмельем, и не более того. Побочный же эффект заключался в следующем. Навевая сон, маг-коллега временно впадал в состояние, сходное с тихим помешательством. В итоге безумие накладывало отпечаток и на сон — грезы, являясь спящему, выходили зачастую вещими, но самого невнятного толка.

Сходные грезы возникали у Омфаллосских пифий, накурившихся лаврового листа. Только пифии, избранницы «Пупа Земли», от рождения умели толковать любые, самые сумасбродные виденья, — в отличие от чародеев, сторонников «Вышних Эмпиреев», а посему людей нрава скорее педантичного, нежели интуитивно-прозрительного.

Чаще всего сны забывались без последствий.

— Буду вам весьма признателен…

Взмахнув рукой, охотник на демонов отмел все благодарности. Дескать, сочтемся, свои люди! Мускулюс и не сомневался, что сочтутся, рано или поздно.

В лице Фортуната Цвяха проступило сумасбродство, характерное для блиц-навевания, и малефик погрузился в золотые объятия сна.

… Девочка-одуванчик сидела на поляне под дождем. Дождик, дождик, перестань, здесь не мокрые места… Капли сплетались в нити. Тонкие, прочные. Нити тянулись к земле, траве, палым листьям. Диким плющом заплетали лес, мир, жизнь. На кончиках нитей танцевали марионетки. Крошечные человечки, куклы водили хоровод. Там, в затянутой тучами выси, смутно маячила большая женская фигура в плаще. Плащ был крашен синькой; даже в слякоти-мороси видно, какой он синий. Нити тянулись к рукам дамы в плаще, укрытым под тяжкой тканью. Девочка с интересом следила за пляской марионеток, шевеля пальчиками. Гибкие, тонкие, звенящие, словно тетива лука, пальчики трогали, ласкали, поддергивали и подтягивали. Тихо-тихонько, осторожно-аккуратно. Чтоб дама в плаще не заметила. А дама и не замечала. У нее, дамы-куколъницы, вон сколько забот! Что ей одна-другая пустяковина? — меньше, чем ничего.

Ну упал куколка Янош с разбитой головкой. Ну рухнул от свинцового ядрышка, пущенного из умелой пращи. Дернулся, смешно засучил ножками. Замер. Провисла ниточка. А девочка-одуванчик пустила морщинки по лаковому личику, скорчила гримаску и потянулась безымянным пальчиком. По ниточке, словно по струночке: туда-сюда. Вжик-вжик. Встал куколка Янош, живей прежнего. Ядрышко мимо шваркнуло, а парнишка в пляс пустился. Вон, по сей час танцы строит.

Ну рубанули сабелькой по пупсику Леонардику. Ловко так рубанули, с оттяжечкой. Порвалась у толстого пупсика ниточка, лежит, не моргает. А у девочки в уголках рта морщинки залегли. Славные морщинки, вкусные. Будто ребенок на печеньице взирает, схватить со стола не решается. Или старушечка-вострушечка, карга голодненькая, за мясным прилавком наблюдает: отвернется дурачок-мясничок, отвлечется, ухватят костлявые пальчики шмат грудинки… Ишь ты! — ухватили. Связали ниточку, да так славненько! Бери, пупсик Леонардик, колышек, иди махать дальше. Минула тебя сабелька вострая. Еще попляшешь.

Что там еще? Опоздали колдуны-марионеточки, а пращнички у забора танцуют, в дом ломятся? Ну, это вовсе чепуховина: тут дернули, там крутанули, никто и не опоздал, никто и не ломится. Будем жить-поживать, медовый пряничек жевать. Сидит на поляне дитя в желтом платьице, чей-то одуванчик. Знать бы чей. Тянется исподтишка к ниточкам.

Здесь главное, чтоб дама в плаще не почуяла.

Дамы, они злющие…

— Что снилось?

Фортунат Цвях был в трезвом уме и здравой памяти. Весел, доброжелателен.

— Бред какой-то, — честно отозвался малефик. Разгадывать сон он и не пытался, прекрасно зная, чем заканчиваются попытки копаться в «сне златом». Предположить, что Лесное Дитя есть демон-альтруист в свободном состоянии, причем демон-хранитель, чьи врожденные способности — ибо маны у демонов нет и колдовство им недоступно! — заключаются в вытаскивании симпатичных личностей из жизненных передряг…

Все естество протестовало против таких допущений.

Радовало другое. Сущность малефика просто кипела от переполняющей ее маны. Боясь поверить в чудо, Андреа осторожно погрузился в собственные недра. Овал Небес! Свершилось! Впервые в жизни «Великая Безделица» случилась с ним во время сна, а не при опостылевшем «бодании» с забором! Что ж это получается? Это теперь можно будет накапливать резервы и сублимировать запасы, подобно учителю Просперо, лежа в гамаке или на диване?!

Ай да Мускулюс, ай да сукин сын!

Бурно выражать свою радость колдун постеснялся, но Фортунат и так все понял. Присел на краешек ложа:

— Я счастлив, что вы снова готовы творить чудеса. Но полагаю, нам сперва необходимо объясниться. Хочу предупредить, моя история длинна и вызывает сомнения…

— Ничего, — усмехнулся колдун. — Время у нас есть. Сомнения не демоны, их и вызовешь, и обуздаешь. Давайте сомневаться вместе.

SPATIUM IX

Мемуары Фортуната Цвяха, охотника на демонов, или проблемы совмещения здорового тела со здоровым духом

(в начале — сорок, а в конце — одиннадцать лет тому назад)

Дайм— венатора Фортуната Цвяха и приват-демонолога Матиаса Кручека многие считали братьями. Хотя двух более непохожих людей трудно было сыскать. Манерами и обликом мастер Фортунат напоминал столичного щеголя из высшего общества, каковым в определенной мере и являлся. Благодаря ему в столице одно время вошли в моду двубортные камзолы из стеганого атласа с двойным рядом перламутровых пуговиц по борту и отворотам рукавов, а также узкие хромовые сапоги в «охотничьем» стиле. Мастер Фортунат вообще любил все узкое, длинное и стильное. Сам он был высок ростом, изящен в манерах, ироничен до сарказма и хорошо знал себе цену. Нередко, вопреки традициям магов, носил на боку шпагу.

Надо сказать, охотник весьма ловко владел сим предметом, беря уроки у разных маэстро клинка.

Доцент Матиас Кручек являл собой полную противоположность другу. Медлительный и грузный, в неизменном коричневом сюртуке, он походил на бабушкин комод. Сюртук доцента давно стал притчей во языцех среди студентов Универмага. Человеку, мало с ним знакомому, Матиас Кручек мог показаться субъектом недалеким и даже туповатым. Привычка тщательно обдумывать каждое слово делала речь доцента замедленной. Что в сочетании с внешним видом никак не располагало собеседника к мастеру Матиасу при первом знакомстве. Да и при втором — тоже.

«Педант и тупица!» — кривились многие и ошибались.

Трудно было предположить, что первый из этой странной парочки, ироничный щеголь и лощеный кавалер — один из лучших дайм-венаторов Реттии, почетный член восьми охотничьих обществ в соседних державах! Маг высшей квалификации, обуздавший и рассеявший не одну дюжину инферналов. Дерзец, взрастивший личный Облик, дабы спускаться в княжество Нижней Мамы и преследовать добычу на ярусах Преисподней, в родной стихии. А второй, медлительный увалень, который с видимым скрипом напрягает мозги, морщит лоб и часами обдумывает ответ на любой вопрос, — едва ли не самый блестящий ум королевства! Видный демонолог-теоретик, гордость Реттийского Универмага. Автор многих трактатов, поражающих умы и воображение не только юнцов-студиозусов, но и седобородых волхвов всей земной плоскости.

Что же касается родства, тут досужие сплетники, как ни странно, были отчасти правы. Матиас Кручек и Фортунат Цвях приходились друг другу пяти— или шестиюродными братьями по отцовской линии. Оба плохо представляли себе степень этой «юродности» — что, заметим, их абсолютно не волновало. Во всяком случае, уточнить генеалогию ни один не пытался. Дружили они с детства. Тогда же, в возрасте семи-восьми лет, и проявились впервые их будущие наклонности. Во всяком случае, родители обоих любили рассказывать сходную историю.

Как— то, играя вместе в саду, мальчики заспорили.

— Давай в големчиков играть! — предложил юный Фарт. — Спорим, мой твоего заборет?

Мэт наморщил лоб. Подумал. Наморщил снова и подумал еще разок.

— Не заборет, — уверенно сообщил он наконец.

— Давай!

— Давай.

Оба усердно принялись за дело. К тому моменту, когда Мэт слепил своего глиняного уродца, у Фарти была готова небольшая армия. Глиняные и песчаные человечки замерли стройными рядами, готовые двинуться в атаку на одинокую корявую фигурку.

И грянул бой!

Через четверть часа Фарти едва не плакал, глядя на слабо шевелящиеся останки армии, над которыми возвышалась покореженная фигурка воина-одиночки. У голема Мэта была оторвана рука, голова болталась на жухлой травинке, но он стоял!

— Я ему скелет сделал. Из прутиков, — наставительно сообщил Мэт, нимало не издеваясь над потерпевшим крах приятелем. — А твои без скелетиков. Вот и развалились. А еще я всю ману на одного потратил. Он и вышел сильнее. Понял?

Урок не прошел даром. Назавтра поле боя осталось за Фартом. Но с тех пор он часто обращался к другу за советом: как лучше сделать то? А это? Почему? И Мэт, по обыкновению подумав, серьезно, как взрослый, объяснял как и почему. Ему куда легче было объяснить, чем сделать самому. А Фарту, человеку действия, — точь-в-точь наоборот. Нечего и говорить, что вместе друзья составляли отличную пару.

В девять лет Фортунат Цвях впервые увидел свободного демона. А также — венатора за работой. В тот день город наводнила крысиная стая слухов: из частной лаборатории Атрида Харизматика сбежал опасный инфернал. Слухам особого значения не придали: в лаборатории Харизматика вечно что-нибудь случалось. Однако на поверку все эти «ужасные происшествия с катастрофическими последствиями» чаще завершались пшиком.

Фортунат карабкался через забор в сад Кручеков — и увидел демона.

Демон напоминал огромную кучу фиолетового навоза. Навоз лоснился и трясся студнем. Куча возвышалась у противоположной стены сада, из нее то и дело высовывались мерцающие щупальца, шаря вокруг. Как демон попал в сад, оставалось загадкой. Мальчишку охватил интерес — сладостный, острый, до дрожи в коленках. Он сидел верхом на заборе и смотрел. А демон не смотрел, потому что глаз у него не было.

— Прячься! — прошипели из зарослей. — Заметит!

Разумеется, это был Матиас: толстяк таращился на ужасного гостя из-за кустов пахучего жасмина. Последовать совету друга Фортунат не успел. В следующий миг из-за дома вылетел фокстерьер Шумка и с отчаянным лаем бросился на демона. Фокстерьеры — они вообще отчаянные. Это Шумку и погубило. Стрелой ударил гибкий отросток. Взлетел и оборвался смертный визг пса. Демон наколол Шумку на щупальце, как гурман фрикадель на вилку. Навоз раскрылся пастью, откусил половину добычи. Мальчишки застыли, потрясенные трагедией. Это их и спасло — инфернал отслеживал любое движение вокруг.

И тут на заборе, рядом с кусающим губы Фортунатом, появился человек. Малорослый, щуплый, куртка из замши небрежно распахнута. На шее — серебряная цепь с кругляшом-амулетом. Молча и сосредоточенно, человек начал действовать. Из рукавов куртки вылетела горсть пламенных игл разной длины, воткнувшись в землю вокруг инфернала. Навоз разразился серией каркающих звуков, но поздно. Человек на заборе страшно загудел — голос шел будто из бочки, — и стремительно начертал в воздухе мудреную загогулину. Инфернала сотрясла мелкая дрожь, демон стал быстро усыхать, исходя отвратительным смрадом. Он пытался вырваться, но иглы шипели, брызжа искрами, и вскоре на земле шкворчала, как яичница на сковородке, лужица вонючей жижи.

— Уже не опасно. Можете подойти, — охотник спрыгнул в сад. — Только не прикасайтесь.

Когда мальчишки опасливо приблизились, он добавил с грустью:

— Собаку жалко.

— Жалко… — хлюпнул носом Матиас.

А Фортунат во все глаза восторженно глядел на охотника. Теперь он точно знал, кем станет, когда вырастет.

— А почему он такой… Почему злой? — спросил Матиас.

— Демон, — сплюнул сквозь зубы охотник. — Они все такие.

— Почему?

Охотник пожал плечами и обернулся к бегущим из дома хозяевам.

— Я узнаю почему, — тихо пробормотал себе под нос Матиас Кручек. Словно клятву дал.

Своего первого демона Фортунат Цвях вызвал в тринадцать лет. На третий год обучения у венатора Гарпагона Угрюмца. Вспоминать о том случае Цвях не любил.

Учитель Фортуната полностью оправдывал имя и прозвище, однако школу у Гарпагона юный Цвях прошел хорошую. Оба были практиками до мозга костей, а это, согласитесь, сближает. Так что, когда Фортунату исполнилось двадцать семь, из ворот усадьбы Гарпагона Угрюмца вышел, чтобы больше не возвращаться, отнюдь не юноша бледный со взором горящим. А совсем наоборот: молодой, но опытный охотник с железной хваткой, научившийся скрывать истинную суть под иронично-богемной личиной. Личина уже начала прирастать. Вскоре она сольется с истинным «я» Фортуната Цвяха, сделавшись неотъемлемой частью.

Вслед ученику из-за чугунной решетки долго смотрел Гарпагон Угрюмец. Видя в уходящем молодом человеке — себя. Лет сорок назад… По губам Гарпагона блуждала грустная улыбка, какой раньше никто не видел на его лице. Демонам Угрюмец улыбался совсем иначе, а при людях не улыбался вовсе.

На службу Цвях устраиваться не пожелал, сделавшись вольным венатором по найму. В этом он пошел по стопам учителя. А свободное от заказов время с удовольствием проводил в компании закадычного дружка Матиаса. Выслушивая невероятные, но убедительные теории Кручека и зачастую помогая товарищу проверить их на практике. Со временем Фортунат поддался на уговоры коллег, согласившись вести в Универмаге практикум по обузданию. Обзаведясь к тому времени личным Обликом, Цвях иногда пользовался им в учебных целях. Вот он я, господа студиозусы, демон во плоти.

Извольте обуздать!

Большинство студентов вспоминали о практикуме с содроганием.

На свадьбе Матиаса Кручека охотник Фортунат Цвях был одним из наиболее желанных и дорогих гостей. И он же первый заподозрил неладное. Через три дня после свадьбы, дав другу насладиться первыми прелестями семейной жизни, Цвях, уединившись с Матиасом, сообщил ему о своих подозрениях. С молодой супругой Матиаса не все в порядке. Нет-нет, не в том смысле! Но, кажется, в обозримом будущем ей грозит несчастье. Он, конечно, не специалист, это не его область, но лучше бы проверить. Вызванные астролог и ясновидец-люминосернер подтвердили опасения охотника. Примерно через год юной Агнессе грозила беда. Весьма вероятно — со смертельным исходом. Роды?! Трудно сказать. Можно ли предотвратить? Избежать?! Теоретически можно, но… Шансов не слишком много.

Развилка есть. Жаль, мнимец доброго исхода слаб и с трудом просматривается.

Агнессе решили ничего не говорить. В ответ на вопрос, зачем приходили астролог с ясновидцем, отделались какими-то благоглупостями. А Матиас не просто спал с лица. Он напоминал… — хорошо если приговоренного к смерти! Скорее — жертву свершившейся казни. Цветущий молодожен превратился в живой труп. «Проклятье! Надо было молчать! — клял себя Фортунат. — Молчать? А если Агнессу удастся спасти?! Промолчи я, спрячься в кустах…»

— Время еще есть. Мы обязательно что-нибудь придумаем! — пытался растормошить он друга. — Ты же у нас голова, теоретик, Нижняя Мама тебя забери! Вот и думай. Думай! Нечего нюни распускать!

К концу недели Матиаса наконец проняло. Он, как безумный, зарылся в расчеты и теоретические построения. Бегал к консультантам, жег, не жалея, ману на сеансы прямой связи с далеко живущими специалистами. Рабочий стол заполнили груды пергаментов с графиками, формулами и сумбурными на первый взгляд выкладками. Через два месяца Кручек нашел выход! Фортунат, к стыду своему, не понял до конца идеи друга, но был уверен: этот умник не ошибается. Обряд провели с тщанием, силами двух медикусов, репелльсинистра и волхва-аччендария, в присутствии знакомого Цвяху астролога. Все остались довольны результатом.

Лишь астролог покинул дом Кручеков в глубокой задумчивости.

Через восемь месяцев Агнесса родила мальчика. Роды прошли успешно, без разрывов и осложнений. Ребенок был здоров, мать на третий день встала с постели. Матиас сиял от счастья. А еще через три месяца Агнесса слегла. Лекарь и маг-медикус хором констатировали грудную горячку. Усилия обоих оказались напрасны: бедная мать сгорела буквально за три дня. «Судьбу не обманешь», — непонятно бросил Матиас Кручек, когда они возвращались с кладбища. Лил дождь, и капли воды стекали по щекам толстяка-вдовца.

Фортунат Цвях хорошо запомнил эту фразу.

После смерти жены Матиас нашел силы взять себя в руки. Он занялся воспитанием сына, ища в этом спасение от горя. Сократил количество лекций, а от работы с факультативами отказался совсем. Ректор, в прошлом известный медикус, оказался человеком понимающим, разрешив доценту Кручеку внести существенные изменения в учебные планы.

Сын — это серьезно.

Маленький Ясик рос сорванцом. Но особенно любил присутствовать при ученых диспутах, нередко случавшихся в гостиной отца. Сидел, слушал, как взрослый. Иногда делал загадочные пассы, весьма похожие на те, что используются в Высокой Науке. С детьми такое бывает. Обезьянки…

— Подрастет, возьму парня в ученики! — смеялся Фортунат, подливая вина в бокалы. — А ты его в теории поднатаскаешь. Такого мага вырастим — все обзавидуются!

Матиас смущенно улыбался, пряча лицо. Отдать Ясика в науку другу?

Разумеется!

При таких учителях мальчик далеко пойдет.

С пяти лет Ясик начал принимать в диспутах более активное участие. Время от времени вклинивался в разговор взрослых, пытаясь объяснить, показать, «как правильно», научить. К выходкам малыша относились снисходительно. Если дом Кручеков насквозь пропитан магией и Высокой Наукой — чего ждать от мальчика? В шесть лет отец отвел сына, всю дорогу скакавшего горным козленком, к магу-артифексу. Чтобы эксперт определил потенциал мальчика: способности к магии, уровень маны и ее структуру. До шести лет делать это бесполезно: детская мана непостоянна, временные всплески и пики чередуются с временными же провалами и спадами. Даже в спокойном состоянии детский тремор маны не дает получить сколько-нибудь достоверный результат. Зато в шесть — самое время определяться.

В тот день доцент Кручек получил второй, после смерти жены, удар Судьбы.

«Мне очень жаль огорчать вас, мастер Матиас. У вашего сына слом. Синдром ложной маны. Это неизлечимо. Он никогда не сможет стать магом или хотя бы колдуном. Извините».

Овал Небес разверзся над головой Матиаса Кручека.

CAPUT X

«То не пустая похвальба: маг вызвал демона-раба — ах, если б не судьба…»

— Постыдитесь, сударь! Вы заговорили мастера Андреа насмерть!

Вот так. Прервали на самом интересном месте. И кто? Тихоня Цетинка.

— Не успел больной в чувство прийти — набежали! Пытают, мытарят… И батюшка мой, и вы, сударь, — туда же! Ни отдохнуть, ни поесть человеку…

— Сдаюсь! — шутливо поднял руки Фортунат Цвях, капитулируя перед напором девицы. — Остальное, коллега, я расскажу вам позже. Все равно мне сейчас желательно проверить одну догадку, — венатор пятился к двери под недвусмысленным взглядом Цетинки. — Не прощаюсь, до вечера я обязательно загляну. Отдыхайте, набирайтесь сил…

Цетинка без одобрения хмыкнула вослед магу. Потом обернулась к Мускулюсу и сразу расцвела.

— Растерзали они вас, Мастер Андреа! Я и батюшку корила, и вояк ваших изругала, чтоб не лезли… А этот мимо меня — шасть! Ну, я терпела-терпела…

Тишайшая Цетинка отчитывает собственного отца, Леонарда Швеллера?! Воображение отказывалось представить подобную сцену. Но предположение, что девушка врет, выглядело еще более неправдоподобным.

— Спасибо, милая Цетинка. Мне гораздо лучше.

— Лучше ему! Ни завтрака, ни обеда…

— Вы правы, голубушка. Я голоден как волк. Сейчас оденусь…

— Оденется он! Вот только встаньте, я сама вас убью! Лежите, набирайтесь сил. Мне за едой сбегать — минута дела…

Дверь захлопнулась. Лишь пятки девицы дробно простучали по ступенькам. Даром что хромуша! Мускулюс слегка поразмышлял о барабанной дроби и ее разновидностях — например, дробь копыт кентавра весьма отличалась от стука пяток милой барышни! — после чего, зевая, обнаружил: окно в комнате открыто. Видимо, милосердная хозяйка сочла, что «больному» полезен свежий воздух. Ага, свежайший! В Красильной-то слободе!

Снаружи, под окном, бранились.

Малефик выбрался из постели. Осторожно, стараясь остаться незамеченным, выглянул.

— … скрываешь! Ты мне врал все это время!

— Я тебе не врал. Просто не все рассказывал.

— Я ради тебя… а ты!…

Видимо, сегодня в Ятрице был особенный день. Пик бабьего лета. Когда, значит, в предчувствии зимы бабы звереют, срываются с цепи и отвязываются на мужиках. Под окном провинциальная ведьма Мэлис Лимисдэйл учиняла выволочку столичному венатору Фортунату Цвяху, полному магу высшей квалификации.

— Меньше знаешь — крепче спишь, Мэлли. Если б тебя, не приведи Нижняя Мама, прижали, ты бы им как на блюдечке…

— Я?! Ты мне не веришь?! Боишься — донесу?

— Не в этом дело…

— После всего?! Стыд! Как у тебя язык повернулся?!

— Ты не знаешь, что такое Надзор Семерых. И радуйся, что не знаешь. Там железо раскалывают.

— А чему ты меня пять лет учил?! Или ты… ты… только для виду?! Объедки с барского стола бросал?! А я, дура…

Ведьма была на грани истерики. Колдун посочувствовал «напарнику»: Цвях прав, о чем бы ни шла речь. Нет такой ведьмы, чтоб смогла закрыться от профосов Надзора Семерых. Но поди, объясни взбалмошной, оскорбленной женщине…

— Извини, Мэлли. Мне надо идти.

— Иди! Чтоб глаза мои больше тебя не видели!

Не найдя слов для ответа, венатор махнул рукой и быстро зашагал прочь со двора. Сейчас изящный маг-кавалер напоминал оскорбленного в лучших чувствах олуха-муженька, которого до дыр запилила сварливая супруга. Если Мускулюс недавно и хотел жениться, то сейчас четко понял: эта мысль посещала его в бреду.

На лестнице послышались шаги.

Легкие, знакомые. Уютные.

Мужчины ветрены и непостоянны — снова захотев жениться, причем без промедления, колдун рыбкой нырнул обратно в постель, укрывшись одеялом. Он ощущал себя шалуном-мальчишкой, испытывая дивное, детское удовольствие. Что же до ведьмы с венатором — милые бранятся, только чешутся. Помирятся, никуда не денутся. Интересно, какую тайну скрыл от ведьмочки Цвях, что она так взбеленилась? Тайн у красавца хватает. И существует уйма людей, желающих эти тайны выведать.

Без отрыва от основной, разумеется, работы.

— А вот и я, мастер Андреа! Сейчас кормить вас будем!

Цетинка протиснулась в дверь, неся перед собой огромное блюдо, выполнявшее роль подноса. Курились паром, прижавшись боками друг к дружке, разнообразные горшочки, плошки и миски. К сожалению, запахи съестного, благодаря открытому окну, изрядно разбавлялись господствующими красильно-кожевенными ароматами.

У страждущего потекли слюнки и заложило нос.

Девица наседкой захлопотала вокруг «больного», расставляя посуду, взбивая подушку и подтыкая одеяло. Далее она решительно взялась кормить Мускулюса с ложечки. Слабые попытки сопротивления и проявления самостоятельности были пресечены в корне. Устроившись в кровати, Андреа глотал протертый супчик с курятиной, хлебал жидкую кашку, пил теплый морс, блаженно жмурился, вызывая зависть седого котяры Косяка, забравшегося на подоконник, и был счастлив. Все хорошо. Все просто отлично! Настолько замечательно, что долго это продолжаться никак не может. А потому, братец, спеши насладиться каждым мигом покоя, пока очередная беда ищет тебя на улицах Ятрицы.

— Еще чего-нибудь принести?

— Ох, голубушка! Спасибо. Накормили до отвала.

— Ну, тогда отдыхайте. Я бы с вами посидела, но мне к маменьке надо.

— Полно, Цетинка! Зачем со мной сидеть? Я здоров как бык.

— Ага, бык! Наши оглоеды любого бугая разговорами в могилу сведут…

— Если угодно, я посижу с мастером колдуном.

В дверях стояла рыжая ведьма Мэлис Лимисдэйл. Заплаканная? Вряд ли. Разве что на лице залегли скорбные складки, которых раньше колдун не замечал. И морщины-упрямицы обозначились резче, отчетливей: от крыльев носа к уголкам рта. Еще между бровями, наподобие знака Альгиз, руны пассивной защиты. Потускнела зелень взгляда: не изумруд, а патина на медном колечке. Начистить мелом, она и сойдет, только где его взять, мел этот?!

— Ну… если мастер Андреа не возражает…

Ишь ты! У Цетинки-то, видать, запал иссяк. Или он с самого начала на одних мужиков действовал? Бабье лето, святой день… Мастер Андреа не возражал. Ведьма выждала, пока затихнут на лестнице шаги девушки — сейчас хромуша спускалась тихонько, на цыпочках, — и лишь потом кособоко, с опаской присела на стул. Знаменитый стул, где ранее восседал Леонард Швеллер, а позже — Фортунат Цвях. Помолчала, уставясь в пол. Нервно хрустнула пальцами.

С беспомощностью ребенка взглянула на малефика:

— Мне страшно, сударь. Вам плохо, вы устали, а мне страшно. Вот, сказалась посидеть с человеком после обморока, а на деле пришла выговориться. Я стерва, да?

Мускулюс едва успел одернуть себя, чтобы не ответить любимой фразой психей-наемниц: «Желаете поговорить об этом?» И отозвался вполне искренне:

— Может, и стерва, но не теперь. Давайте недоумевать вместе. Знаете, я с удовольствием составлю вам компанию…

Луч солнца бродил по стене. Забавлялся, вычерчивая на побелке слова рыжей ведьмы. Золотые, тяжкие слова.

— Нет, сударь. Удовольствия не обещаю. Помните, вы у меня про Ежовую Варежку интересовались? Что да как, да пять лет назад… А я вам про двоих кудесников с факелами отвечала. Помните?

— Соврали?

— На треть.

— В каком смысле?!

— В обычном. Двое кудесников — чистая правда. Только был и третий. Наш общий приятель, Фортунат Цвях.

Лучик вздрогнул, пустил лихую завитушку на имени венатора и приготовился записывать дальше. Смешно: пяти лет как не бывало. Пиши, братец, по новой. Вот, например, про девочку.

* * *

… Девочка обреченно смотрела в землю. Щуплая, в желтом платьице, трепетавшем на ветру, она походила на цыпленка в окружении стаи коршунов. Руки ребенка колыхнулись водорослями в реке, зажили собственной жизнью. Пальцы тянули, дергали, связывали, рвали, плели кружева. Стальные, колючие кружавчики. Из таких воротник-жабо вывязывать, для приговоренных к казни.

— Проклятье! Он почуял!

— Кто?

— Маг трона…

— Кисею! Быстро! Помогите мне!

Воздух налился аспидной чернотой, уши заложило. Ураганный порыв ветра задул и расшвырял в стороны факелы, кричащие птичьими голосами. Желток солнца сварился вкрутую. Навалилась душная, беззвездная ночь. Ведьма еще успела увидеть, как победно, со взрослым злорадством усмехнулась девочка, делая шаг — нет! — гадюкой, тягучим студнем, жидкой смолой вытекая за рухнувший под ударом барьер…

Сознание возвращалось кружным путем, через далекие острова и экзотические страны. Болезненные толчки. Плевки серой мглы из угольных глубин небытия. Безвидное ничто. Муть. Тени. Сгущаются, обретают форму. Звуки. Почему так громко? Голова раскалывается! Тише, тише… Что стучит? Что хрипит — надсадно, страшно?!

Стучало сердце. И кровь в висках. Значит, жива. Надолго ли? Казалось, ведьму старательно изжевали в кашицу, словно листья зазнобного ворсистеля для примочки. Вот, выплюнули. Размазали, растерли. Мозг сотрясали идущие с гор лавины, суставы скрипели треснутыми жерновами.

Все— таки встала. На четвереньки.

Огляделась.

Никого. Мечется по поляне ветер, путается в шипах ежевельника. На волю просится. Треплет две груды тряпья. Нет, три. Ни девочки-мученицы, ни чародеев-мучителей. Тряпье бессловесное, барахло. Играй, ветер, не жалко. Ядвига! Где Ядвига? Нога. Знакомая. Торчит из кустов. Далеко до ноги, до знакомой. Целых семь шагов. Или даже восемь. Земля качается палубой корабля, норовит сбросить в морскую пучину. Никогда раньше не плавала на корабле. Вот оно как, оказывается. Приплыли. Вставай, Ядвига. Пошли отсюда. Что же ты? Я встала, и ты сможешь. Мне тебя не дотащить! Толстая ты. Тяжелая.

Плачет. Кто-то плачет. Ребенок. Совсем маленький. На поляне. Овал Небес, как не хочется возвращаться! А он плачет. Хоть бы сдох, что ли… ладно, не кричи…

Вначале Мэлис увидела это. Перекрученные жгутом останки, где младенчество и старость, юность и зрелость соединились в смерти, перетекли одно в другое, совокупляясь чудовищным мезальянсом. Ее вырвало. Стало легче. А, вот ты где! Ребенок лежал, запутавшись в складках лилового плаща, наполовину скрыт под грудой прочей одежды. Мальчик. Месяцев шесть-семь. На вид вполне здоровый. Орет, сучит ножками. Холодно ему, одиноко. Есть, наверное, хочет. Давай, иди на ручки. И плащ возьмем — не голышом же тебя нести… А Ядвига? Двоих не дотащить, хоть тресни. Ясю и одну редкий мужик дотащит.

Вечный Странник, как скверно-то!

— Я понимаю вас, милочка. Поверьте, если кто-то вас и поймет, так это я. Случались у меня похожие истории…

— Ох, мастер Андреа! По сей день как вспомню — оторопь берет…

Она тащила их двоих через Филькин бор. Словно ломовая лошадь, на последнем издыхании. Впрягшись в волокушу из сучьев, связанных тряпьем и чужими поясами. Увидела собственный дом на пригорке, поняла, что дошла, и силы оставили женщину.

Провал. Беспамятство.

Очнулась в доме. На полу. Рядом — Ядвига. Дышит, но без чувств. У стола, свернувшись клубком, лежал мужчина лет пятидесяти. В лиловом плаще. Из-под плаща нелепо торчали босые ступни. Это он баб сюда доволок, не иначе. И свалился замертво. Отчего? Крепкий вроде мужик, не старый еще… Ребенок! Где ребенок?!

Обшарила дом. Сунулась наружу, во двор.

День снова превратился в ночь.

В следующий раз пришла в себя на кровати. Рядом, на табурете, ждал горшок с остывшей похлебкой и ломоть хлеба. Мэлис жадно набросилась на еду. Поев, встала. Держась за стену, осторожно, словно боясь тайных злодеев, приоткрыла дверь в горницу. Уронив голову на руки, за столом спал паренек лет тринадцати. Знакомый лиловый плащ. Ядвига лежала на двух сдвинутых лавках, укрытая одеялом. Жена Леонарда Швеллера напоминала покойницу: строгая, каменная. Но дышит. Грудь еле-еле движется. И черты лица не заострились. Успокоившись, ведьма перевела взгляд на юнца за столом. Совсем мальчишка… Откуда?

Где младенец? Где мужик-спаситель?!

Она тронула парня за плечо. Тот вздрогнул, как от ожога. Замотал головой, широко раскрыл мутные спросонья глаза. Открыл рот, собираясь что-то сказать, — и закашлялся. Прямо-таки зашелся кашлем: сухим, лающим, «перченым». Аж слезы из глаз. Ведьма кошкой отпрыгнула к стене. Было отчего: незваный гость разъехался гармошкой по всей горнице, от стены до стены. Младенец, сорванец, отрок, юноша, бодрый молодец, мужик в соку, крепенький позднячок, седовласый старец, совсем уж дряхлый дедуган, покойник, обтянутый пергаментной кожей…

Гармошка сошлась в режущем слух аккорде.

Перед Мэлис сидел старик с длинными седыми волосами до плеч. Он молча развел руками. Вот так, мол. Сама видишь, какая конфузия.

— Ясно, голубушка. Значит, он и впрямь не в состоянии контролировать метаформоз. Я так и предполагал. Хотя допускал и новое заклятие, из трансмутантов. Пробный образец, на доводке…

— Увы, мастер Андреа. Само придет, само уйдет. Знаете, у нас обоих чутье прорезалось: когда дело на подходе. Со временем. Как-никак пять лет вместе. Я старалась рядом быть в случае чего. Прикрыть, глаза лишним зрителям отвести. Сам-то он беспомощный делается, хуже младенца…

Так и стали жить-поживать. По очереди выпадая в беспамятство, лишь изредка успевая переброситься словом. Едва незнакомец пытался рассказать хоть что-то о трагедии на Ежовой Варежке, его скручивал медведь-кашель, подминал, разрывая гармошкой. Гость менял ипостась и чаще всего терял сознание. Все делали по очереди: готовили еду, ухаживали за бесчувственной Ядвигой, кормили несчастную с ложечки, убирали за ней. «Надо мужу сообщить, пусть заберет», — вяло думала Мэлис. Увы, сил добраться до дома Швеллеров не было. За порог ступить, и то страшно.

А к ней, как назло (или к счастью?), два дня подряд — ни единой души.

На третий день объявился молодой строгаль из мастерской Леонарда, отправленный хозяином на поиски. Почему только на третий? Ну тут дело простое. В день исчезновения Леонард Швеллер вернулся домой, как всегда, на закате, сытно поужинал и лег спать. Ужин подала дочь, а женой кожевник мало интересовался вне обыденных привычек. Ранним утром он ушел на работу и лишь вечером второго дня узнал от заплаканной дочери, что Ядвиги до сих пор нет. Пообещав взгреть блудную супругу, сгинувшую невпопад, мастер лег спать. Бодрствовать ночью? мучиться догадками? — шиш вам! Утро вечера мудреней. С рассветом он вновь отправился к своим чанам и шкурам, лишь пополудни отрядив на поиски свободного детину. Пусть, значит, пошерстит у подруг. Где еще? Ну на рынке. Отыщешь, гони домой: ждать кары от гневного супруга. Если не отыщет? Да ладно, куда она денется, баба-дура…

Строгаль отыскал.

Мэлис возблагодарила Вечного Странника, что новый жилец спал за дверью в каморке. Иначе не избежать пересудов. Вскоре строгаль вернулся с телегой и парой помощников. Ядвигу увезли.

Завтра явился ланд-майор Эрнест Намюр, строгий и дотошный. Ему ведьма впервые поведала усеченную историю, которую позднее довелось слышать Мускулюсу. Она не успела условиться с жильцом о «лжи во спасение», но ведьмовской «ушкарь» тихонько нашептывал: язык без вины доведет до тюрьмы. Вышло складно: два чужих колдуна, две случайных бабы, об остальном не могу знать. Насилу подруженьку из лесу дотащила. Трупы — на Ежовой Варежке. Сходите, сударь, приобщите к делу.

Сердце вещало дурное. Ну как дознаются? Вроде никакого лиха не сотворила, наоборот, двоим людям жизнь спасла. Хоть жизнь та боком обоим выходит… Дитя в желтом платьице стояло за спиной, мастерило удавку. Выворотни-покойники по лавкам сидели. Свиные хари по ночам снились, норовили знакомой рожей обернуться.

Со временем угомонились.

И ведьма, и ее случайный постоялец потихоньку оправлялись от удара. Мужчина перестал менять облик по нескольку раз на день. Теперь это происходило заметно реже. Он больше не разъезжался гармошкой, теряя сознание, при попытке заговорить о случившемся. Однажды сам предложил объясниться. Да, неудачный эксперимент. Какой именно? Извольте: опыт прямого контакта с неканоническими инкарнациями элементумов. Вам это о чем-нибудь говорит? «Гармошка» — побочный эффект. Уляжется? Вряд ли. Во всяком случае, я на это не рассчитываю. Да, маг. Высшей квалификации. Потому не рассчитываю и на помощь коллег: «terra incognita», совершенно неисследованная область. Куда я поеду в моем-то состоянии? Чтобы рухнуть трупом на дороге? Или превратиться в младенца? Доберись я до столицы, быть мне предметом пожизненного изучения и сочувствия. Шанс? Думаю, есть. Я с этим сейчас работаю… Сколько? Не знаю. Месяц. Год. Десять лет. Спасибо, добрая Мэлис. Честно говоря, я потрясен и растроган. Понимаете, мне сейчас больше некуда податься…

Хищных рыб ловят на живца. Провинциальных, незамужних, бездетных ведьм — на сострадание. И любопытство. И еще на одну пустяковину.

Да, разумеется. Я не собираюсь злоупотреблять вашим гостеприимством. У меня есть средства и есть возможность перевести часть их сюда, не покидая Ятрицы. Кроме того… Если вам это интересно, я готов кое-чему обучить вас за время моего здесь пребывания…

Ну какая ведьма устояла бы против такой наживки?! Стать ученицей мага высшей квалификации, приобщиться к Высокой Науке взамен слабеньких доморощенных чар, «мамкиных тайн»?

Разумеется, они договорились.

И последнее, любезная Мэлис. Зачем в городе знать, кто я такой? Поползут слухи, кривотолки… В итоге меня могут увезти силой, как жертву опыта, представляющую опасность. Вы умная женщина, сами все понимаете. Я слышал, что вы рассказывали местному… э-э-э… представителю власти. Очень разумно и изобретательно. Примите мое восхищение! А если начнутся расспросы, представьте меня вашим дальним родственником. Седьмая вода на киселе. Погорелец, жить негде… Ах да! Учитывая мое теперешнее нестабильное состояние, пусть будет семья погорельцев. Не возражаете?

— Оригинальная версия, смею заметить. Прямо не маг, а профессиональный злоумышленник. Все продумано до мелочей… Вам это не показалось подозрительным?

— Ах, мастер Андреа! Он, стервец, был такой обаятельный…

Мэлис не возражала. Но по окончании разговора, когда «жертва опыта» отправилась, извините за подробность, в нужник, она вдруг сообразила: деликатный кавалер ей ничего толком не рассказал. Ни о себе, ни о случае на поляне. Наверное, она бы просто не поняла тонкостей Высокой Науки, начни маг рассказывать? Элементумы, инкарнации… «Выучусь, тогда и спросим по новой!» — решила ведьма. Вскоре у Фортуната появились обещанные деньги. И еще — книги. О способах доставки хозяйка не спрашивала. Высшая квалификация! Даже в «теперешнем нестабильном состоянии».

Обучение началось еще раньше.

Высокая Наука давалась трудно. Азы теории, методология — немногое, что Мэлис умела, она делала «эмпирически», как выразился мастер Фортунат. А почему заклятие или руна действует именно так, каким законам подчиняется, к какому классу ворожбы относится, как изменить, усилить, преобразовать действие? Силлаботоника наговоров, комплексные чары, термины и значения… Учитель был терпелив. Ни разу не повысил голос, не обругал за тупость, не плюнул в сердцах. По сто раз объяснял одно и то же, устраивал практикумы, но спрашивал строго, полной мерой. Мэлис корпела над книгами и заданиями (к счастью, грамоте мать ее выучила) до скрежета зубовного, до разноцветных кругов перед глазами, когда пламя свечи двоилось, а буквы тараканами разбегались со страниц. Она боялась и боготворила учителя. В редкие мгновения ненавидела и сразу раскаивалась. Стыдясь признаться самой себе, что ее влечет к загадочному, непостижимому, насмешливому, доброму человеку.

Да! Да! Доброму!

Она чувствовала это — как ведьма и просто как одинокая женщина.

Однажды не выдержала. Разрыдалась прямо посреди урока. От собственного бессилия, неспособности понять что-то, элементарное для него. Она плакала, спрятав лицо в ладонях, и вдруг почувствовала: руки учителя гладят ее по волосам. Нежно, трепетно. Такая нежность зачастую дается изрядным опытом, но Мэлис сейчас не думала о прошлой жизни Фортуната Цвяха. «Ну что ты, малыш! Успокойся, все хорошо, не плачь, у тебя получится, ты умница, ты способная…» Его лицо. Совсем рядом. Поцелуй был долог, как осенний закат, жаркий и соленый от слез.

О занятиях в этот день больше не вспоминали. И завтра. И послезавтра. Даже превращения Фортуната как будто сжалились над немолодыми, смешными людьми, оставив любовников в покое, тихо стоя за дверью.

Утром четвертого дня Цвяха одолел кашель. Спустя две-три минуты перед Мэлис возник знакомый ехидный старик. Бодрый и настойчивый, как старый козел, но ведьма, тревожась за здоровье постояльца, увиливала от постели. Во время занятий она нет-нет да и поглядывала лукаво на старичка, едва удерживаясь, чтобы не прыснуть в кулак. Ей было весело. Ей было хорошо. У женщины появился не просто любовник. У нее появилась семья. Целая семья в едином, меняющемся лице. Агукающий младенец-сын. Его старший брат, егоза и сорванец. Любящий муж. Пылкий возлюбленный. Свекор, добряк и насмешник. Дед-учитель… Чудо, не идущее ни в какое сравнение с глубокомысленными изысками Высокой Науки.

Счастье.

— Простите мое любопытство… У него что, и характер меняется при смене обликов?

— Еще как!

— Ну-ка, ну-ка, подробнее…

— То куролесит, как мальчишка, то ворчит, как старый хрен. Тело давит, говорит. Своего требует. Пытается себя в узде держать, но не всегда получается…

Горький запах осени и жженых листьев. Призрак беды в желтом платьице маячил в туманном далеке, но, слава Вечному Страннику, всякий раз обходил стороной эту невозможную семью. Впервые — когда из столицы прибыла бригада каземат-сыскарей. Шарили, вынюхивали сворой легавых псов. Уехали ни с чем. Далее — по весне, когда Фортунат в Филькин бор сунулся. Взял за компанию и Мэлис: полевую практику, мол, проходить будем! Долго на Ежовой Варежке кудесил, «флажки» какие-то ставил. Ага, практика! О ведьме забыл напрочь, лишь разок попросил наговор на костный родимец сотворить. Видно, больше для порядку, чтоб при деле себя чувствовала. Уходя, ниточки от маячков показал. «Если я трупом или младенцем валяться буду — следи. О звоне доложишь».

Ну и ладно! Не хочет объяснять — и не надо.

У нее тоже своя гордость есть.

Привыкла понемногу. К счастью странному, к любовнику-оборотню, к грозе смутной, что по закраинам небо обложила. Научилась не загадывать на будущее, днем сегодняшним жить. Лишь иногда, засыпая, мечтала: пусть оборотень, пусть гроза, лишь бы навсегда… На веки вечные! Грех любимому человеку долгих бед желать. Стыдилась, корила себя, а мечты по хате мышами бегали. Серенькие, юркие. Пищали: счастье без дряни только в сказках бывает. Он — столичный маг, человек с положением. Привык в роскоши жить, при королевском дворе обретаться, в галантном обществе. Любит? Мужская любовь от ворот до угла: вылечится, уедет и с собой не позовет.

Или все— таки позовет?!

Год. Два. Пять. В Высокой Науке ведьма не то чтоб сильно, но поднаторела. Теория, методика. Чары плела замысловатые, какие раньше и не снились. Фортунату эти чары — плюнуть-растереть! — а ей чудо из чудес. Да и маг на нее по-другому смотреть начал. Высокая Наука помогла? Или…

Тут гроза и упала на голову.

Дождалась.

* * *

— Едва вы ко мне пришли Ежовой Варежкой интересоваться, я сразу поняла: по Фартову душу явились. А девки эти линючие — для отвода глаз.

— И ошиблись, милочка. Я здесь в первую очередь именно из-за этих «линючих девок». Да вот, сами видите, увяз. Как муха в меду. Город у вас… медовый.

— Вы простите меня, дуру, мастер Андреа! Когда вы на барона со свитой морок навели и «покойничка» моего личиной укутали, я чуть умом не тронулась! Потом уже, в доме, вы: мол, от тела избавиться надо, — а я мало что криком не кричу. Как объяснишь, что он встанет? Вы б мне ни за что не поверили.

— Не поверил бы. А поверил, так сжег бы лежачего без промедлений. Знаю я, дорогая, как они встают…

— И тут — она. Шасть в дверь. Девочка-цыпленок, которую Фарт с дружками на поляне мытарили пять лет назад. У меня душа в пятки. Все, расквитаться явилась. А она про порчу, про сглаз мямлит. Дай, думаю, спихну ее на вас, мастер Андреа. Выиграю время. Авось Фортунат очнется…

— Я всегда относился к вам с симпатией, душенька. Вижу, что не ошибся.

— Пока вы с ней говорили, я ее прощупала. Вижу: обычный человек. Ну недоросль. Так это с любым случиться может! И порчу она придумала, никто ее не портил…

— Что ж, коллега Цвях тоже принял циркачку за инфернала. Как, признаться, и я сам. Вы небось не заметили, а я ее с порога чуть об косяк не приложил…

— Циркачку?! Ну, тут я не знаю, кто б кого приложил…

— В каком смысле?

— В обыкновенном…

К месту сражения Мэлис припоздала. Она всегда была скверной бегуньей, даже в юности. Проклиная возраст, хвори, болячки, ухабы и собственную дурость, ведьма доковыляла к дому Швеллеров в тот момент, когда пращники со стыдом бежали, а защитники хлопотали над бесчувственным колдуном. Вмешиваться Мэлис раздумала. Любой вдох рождал под ложечкой дикое колотье, ребра ходили ходуном. Из глаз текли слезы. Лезть врачевать, если сама такова, что краше в гроб кладут? — дудки! Добавишь обморочному своей дряни…

«Без нас его вылечат, рыжая». Этих столичных зануд колом не перешибешь.

Если честно, ведьма боялась. Так идут, замучившись терпеть, к сельскому зубодеру. Представляя клещи и припарки, видя воочию лапы спасителя, толстые и волосатые, зажимая страх в кулак и силой переставляя ноги. Пять лет жизни с Фортунатом, со дня ужасного знакомства на Ежовой Варежке, она ждала развязки. И сейчас, когда нарыв обещал лопнуть, взрослой, опытной, в трех водах мытой и в десяти щелоках полосканной ведьме хотелось спрятаться. Накрыться одеялом с головой и уснуть. Все закончится, успокоится, мы и проснемся. Или не проснемся вообще.

Лишь бы не ожидать.

Парня она заметила не сразу. Как бишь его? Ян? Янчик? Растерзан и всклокочен, Ян-Янчик не принимал участия в спасении замечательного, возлюбленного ятричанами колдуна. Он столбом торчал ближе к тупику, споря с какой-то девочкой. Утерев слезы, ведьма вгляделась, и ее прошиб ледяной пот.

Ян— Янчик говорил с лилипуткой Зизи.

Собственно, здесь нечему было изумляться. Китоврас Гриня минутой раньше умчался в погоню за пращниками, значит, легко предположить, что он, спасая подругу, привез ее именно сюда, к дому Швеллеров. Зачем? Кто их, китоврасов, поймет… Изумляться следовало другому: тишайшая, кроткая циркачка строго, даже можно сказать злобно выговаривала парню, еле сдерживаясь, чтобы не ухватить жертву за отвороты куртки. Для этого ей пришлось бы, наверное, слегка подпрыгнуть.

Парнишка мялся, как оплеванный. Пытался объяснить, прервать выволочку, оправдаться перед гневной лилипуткой. Складывалось впечатление, что наемный работник, пропив задаток и проспав сроки, топчется перед заказчиком, бормоча глупости. Вина Леонардова приживала, какой бы она ни была, мало волновала Мэлис. Но перед крохотной акробаткой ведьма чувствовала себя виноватой не меньше парня. Человек явился к честной ведьме снимать порчу, и что в итоге? Сперва карнавал, фальш-обряд с целью тянуть кота за хвост, потом этот кошмар, когда Фарт сослепу начал крыть чарами, а вредина-колдун (простите, мастер Андреа!) полез, значит, грудью на арбалет, дальше — бегство на китоврасе, прямиком в огонь побоища…

Устав бранить парня, лилипутка скорым шагом отправилась прочь.

Мэлис заступила ей дорогу:

— Дорогая Зизи! Поверьте, я глубоко сожалею… Учтивым речам ведьму научил Цвях, преуспевший в вежестве. Однако закончить пассаж Мэлис не успела. Зыркнув на женщину, словно на неживое препятствие, тупую, бессмысленную помеху, малышка-циркачка извернулась совершенно немыслимым образом. Ведьму впечатало в забор дома Шишмаря, колотье в груди захлебнулось, уступив место мертвому удушью, глаза ослепли. В мозгу седая поляна одуванчиков взорвалась белыми «летунцами», закрутив лютую поземку.

— Вам плохо?

Ян— Янчик, или как там его, помогал ведьме встать. Вид у парня был аховый. Несчастней человека трудно и представить. Хотя нет, легко. Во всяком случае, Мэлис для этого понадобилось бы всего лишь зеркало.

— Овал Небес, у меня в печенках сидят ваши чудесные совпадения и сложные коллизии! — хотел сказать Андреа Мускулюс, лежа в постели и чувствуя, что подушка делается каменной, перина — шипастой, будто ежевельник на знакомой полянке, а луч солнца на стене вызывает бурчание в желудке.

Но не сказал.

— Родная моя, я вам глубоко сочувствую. Обратитесь в Надзор Семерых, злоупотребления магией по их части. Лично мне больше всего хотелось бы дождаться линьки и не возвращаться в вашу приветливую Ятрицу никогда в жизни!

Это он тоже очень хотел сказать.

— Ну почему именно я?

Это следовало спросить. Но неизвестно у кого. Малефик избегал риторических вопросов: от них волосы лезут. А спроси он, например, у лейб-малефактора Нексуса или у боевого мага Просперо: «Почему я?!» — ему бы ответили. Кратко и внятно. Другое дело, что ответ вряд ли бы доставил удовольствие.

Колдун вздохнул. От его вздоха у человека, менее занятого собственными проблемами, чем ведьма Мэлис Лимисдэйл, от сочувствия лопнула бы селезенка. А ведьма лишь уставилась на него, хлопая ресницами.

— Спасибо, сударыня. За искренность, за доверие.

Проклятье! Чуть не добавил: «Вы очень помогли следствию!»…

— Хочу вас успокоить: Фортунат Цвях получил… ну, скажем, индульгенцию. От лиц самого высокого звания. И поступил ко мне в подчинение, — здесь Мускулюс не удержался от крошечной мести, — с целью придать ясность известному вам делу. Выходит, вам не надо корить себя за разглашение. В случае успеха я останусь нем как могила, утаив толику открытых мне тайн.

— А в случае неуспеха? — жадно поинтересовалась ведьма.

«Ну ты и ведьма!» — хотел сказать Андреа. «Типун тебе на язык!» — хотел сказать Андреа. «Шли бы вы все к трубадурам!» — хотел сказать он. А вместо этого сказал:

— Я желал бы встать и одеться. Еще раз спасибо за откровенность.

Ему пришлось преодолеть изрядное сопротивление: благодарная Мэлис во что бы то ни стало желала помочь ослабевшему сударю в одевании.

И почти преуспела.

* * *

Солнце с грустью ковырялось в облетевших, лысеющих кронах деревьев. Кот Косяк и кобель Нюшка дружно лакали из одной лужи, игнорируя миску с водой. Двор пустовал. Должно быть, Цетинка у матери, а хозяин ушел в мастерскую. Магия-шмагия, битвы-бритвы, работа работой. Обойдя дом кругом, колдун принял салют от капралов, высунувшихся из окон боевого поста. Усмехнулся ласковой брани лилльчанок: красотки трясли решетки, борясь за право первой выразить опекуну свою признательность. После известных событий Мускулюс стал находить в стервозности вверенных ему девиц некую приятственность. А ведь еще недавно полагал барышень истинным наказанием!

Сейчас сплясал бы джигу на заборе, останься линька единственной заботой…

— А теперь все дружно водим хоровод вокруг капища!

Знакомый голос. Выйдя из ворот, колдун обнаружил весельчака-Яноша: взявшись за руки, четверо ребятишек во главе с парнем танцевали вокруг старой акации. Шлепая по лужам, вздымая брызги, детвора была счастлива. За левую руку Яноша держался Тиль Швеллер, за правую — «заячья губа», давняя поклонница шмагии; замыкали хоровод суровые карапузы. Ствол акации у земли был обложен камешками и обмотан полосками сыромяти. А движение танцующих шло посолонь. Приседали танцоры по очереди, в строгом порядке, не прерывая движения: сперва «заячья губа», потом — Янош, дальше — карапуз, Тиль, второй карапуз…

— Луна на закате, лес полон снами! Феи пляшут вместе с нами!

Система. Стройная и бестолковая. Парень выглядел страшилищем: глаз заплыл лиловой опухолью, ссадина на лбу подсохла ржавым струпом. Но, глядя на него, хотелось смеяться. Дети с удовольствием вертели головами, выискивая обещанных фей. Обряд и впрямь походил сразу на несколько схожих ритуалов. На ум колдуну пришли «лихая обморочь», лунные кольца гамадруидов, заговор на покражу (среди плясунов обязательно должен быть один горбун…), еще «ad sedem damnatorum detrudi», который водили студиозусы в День Сессии, заклиная деканат…

Сейчас, о многом зная и о многом догадываясь, малефик должен был бы испытывать к бродяге сочувствие. Но сочувствия не возникало. Как сочувствовать счастливому человеку? Тут уж скорее объявится зависть: сломанный, неизлечимо больной «синдромом ложной маны», Янош настолько умело прятал свою беду, превращая изъян в достоинство, что и зрелому мужу впору обзавидоваться.

Колдун шагнул к ребятне. Разорвал кольцо строго между карапузами и сразу замкнул хоровод по новой, ухватив две потные ладошки. Не дав опомниться, с серьезным выражением лица бросил:

— А ну-ка…

И шевельнул губами, закручивая пляску «малым лукавцем».

Блеснули змеиной чешуей полоски сыромяти. Зашевелились, потекли вдоль ствола, вздымая треугольные головки. Каждая змейка в пасти держала по кольцу, исполняющему три желания. Перегружать кольца маной Андреа не рискнул, но цыпки на ногах вылечить или медовый кренделек с орешками сотворить — это запросто. Колечек было четыре: Янош обойдется. Камешки, валявшиеся у корней, изукрасились рубинами-сапфирами. Ювелир в лавке, конечно, ломаного гроша не даст, а девчонке перстенек изладить — в самый раз. В сухих ветках акации плеснули две виолы, лира и органиструм. Восемь подвижных кобылок органиструма скакали на шейке инструмента, местами повышая тон до смешного ржания.

Мускулюс и не думал, что получится так здорово.

Он боялся одного: обиды Яноша. Ну, как если бы королевский скороход влез в состязания хромого с колченогими, приноравливаясь к их ковылянию. Нет, парень не обиделся. Напротив, принял самое живое участие, делая пассы, выкрикивая заклятья и комментируя ритуал учеными словами. У отца, небось, нахватался, умник. Детвора бесилась от счастья, и если что смутило колдуна, так это реплика «заячьей губы», когда потеха завершилась.

— Ой, мамочки! — счастливая, бросила девочка, любуясь колечком и каменьями. — Красотища! А феечки были кра-сивше… в передничках, с вуальками…

«Какие феечки?! — чуть не спросил Андреа, оскорбленный в лучших чувствах. — Где ты видела феечек, дурища?!» Ладно, что взять с малышни. Им палец покажи — одни хохотать станут, другие ла-лангского ифрита увидят, с рогами, ногами и дымным язычищем. Магия, шмагия — один шесток. Пока не вырастут.

— Ты чего из дому сбежал? — вместо этого спросил он у Яноша, когда ребятня разбежалась по домам: хвастаться. — А, Янош Кручек, отрок из приличной семьи? Что, достали заботой? Отца б пожалел, гулена…

Сын приват-демонолога Кручека не спешил отвечать. И не стал спрашивать, откуда собеседник догадался и все такое. Присел на корточки: опытные бродяги могут так сидеть часами. Тронул пальцем набухший синяк, скривился.

— Они меня, мастер Андреа, до дырок изжалели. Ветром насквозь продувало от ихней жалости. Небось, дядя Фарт сейчас вцепится, домой потащит. Спасать будет. Он мне как второй отец, с младенчества…

— Не вцепится. Он тебя еще не видел, твой дядя Фарт. А видел, так не узнал. У него своих забот полон рот. Хотя тут ты прав: если узнает, то потащит. За уши. И правильно: доцент Матиас совсем на тень похож сделался. А был видный мужчина, в теле. Не стыдно?

Парень ухмыльнулся разбитым ртом:

— Не-а. Они ведь решили, что я страдаю. Мучаюсь. Лечили, отколдовывали, папа теории строил… У него теории — закачаешься. Вам дядя Фарт еще не рассказывал, что демонов нет? Совсем?

В горле пискнул еж-смехач. Колдун еле сдержался. Картина маслом: «Охотник на демонов Цвях излагает малефику Мускулюсу, что демонов нет!» Жанровое полотно. Вывесить в Трестентской галерее, от зрителей отбою не будет. Но смех быстро иссяк, когда Андреа понял: Янош ловко уводит разговор от главной темы. В сущности, колдуну было без разницы, вернется ли беглец домой, утешит ли печального родителя. Интерес вызывала разве что фраза: «Они решили, что я страдаю». Интерес пополам с уважением. Из железа парнишка делан. Таких жалеть — только злить. А отец с приятелем не догадались.

Слишком много совпадений. Слишком.

Судьба играет со случаем в расшибалочку, отчаянно проигрывая?

— О теориях, молодой человек, мы поговорим в следующий раз. А сегодня — время отдыха. После удачной баталии. Надеюсь, сударь Кручек, ты понимаешь, что я тебя жалеть не собираюсь? Ни капельки?

— Ага, — счастливо осклабился «сударь Кручек». — Понимаю. И признателен по гроб жизни.

Спросить у нахала, откуда он знаком с Лесным Дитятей? То, что Янош после боя разговаривал не с лилипуткой, а с треклятым одуванчиком, было ясно еще во время рассказа ведьмы. Осведомиться, чем парень обязан крошечной бесовке, что она имеет право ему выговаривать? Каких денег задолжал, в какие дела ввязался? А парень ответит, что знать ничего не знает, не ведает. Подбежала циркачка, стала глупости пороть. Небось, от страха. Добряк Янош возьмись Зизи успокаивать, а девица прочь поди. Все. Занавес. Публика мечет на сцену гнилые фиги.

Ты ему: «Ваша карта бита! Признавайтесь!»

Он тебе: «Признаюсь! Чистосердечно!…»

— Давай я лучше расскажу одну историю, — вместо допроса сказал Мускулюс, присаживаясь напротив. Сидеть на корточках было неудобно, но он терпел. — Жил-был один чародей.

— Вроде вас, мастер Андреа?

— Вроде нас. Шел он как-то… ну, допустим, лесом. И встретил… ну, допустим, темного гения. Или светлого. У них, у гениев, на лбу не написано, темные они или светлые. Слово за слово, заключили чародей с гением договор. Чародей исполняет для гения три работы, гений исполняет чародею три заветных желания. Или гений одно желание исполняет авансом, а чародей тогда работает не за страх, а за совесть…

Сердце подсказывало малефику: он на верном пути.

— А что было дальше? — напрягся парнишка. Трудно сказать, хотел он продолжения истории или заподозрил неладное. Взгляд Яноша, невинный настолько, что мог оказаться подделкой, буравил рассказчика. — Дальше что?!

— Вот ты, братец, и думай: что дальше? И помни, что третья работа — она, если верить сказкам, самая пакостная.

Уходя, колдун оглянулся. Янош сидел под акацией, нахохлясь больным воробьем. Беглый сын приват-демонолога Кручека думал. Вокруг него водили хоровод тени: детвора, лилипутка Зизи в двух ипостасях, дородный Леонард Швеллер притоптывал ногой, чесал в затылке малефик Андреа Мускулюс… Видеть в этом хороводе себя было чуть странно, но не более того.

А кожевник с циркачкой и вовсе смотрелись как родные.

SPATIUM X

СОНЕТ ПАМЯТИ ЦУРЭНА ПРАВДИВОГО

(из сборника «Перекресток» Томаса Биннори, барда-изгнанника)

Как лист увядший падает на душу…

Цурэн Правдивый

Как лист увядший, падает на душу

Моя тоска. Изгнанник, я один.

Ушедших бедствий раб и господин,

Я счастий новых безнадежно трушу.

Судьба брюхата. Срок пришел родин.

Младенец криком мне терзает уши -

Дитя— палач, рок сотрясает сушу,

Смеясь вослед: «Иди, глупец, иди!»

Ну что ж, иду. Я клятвы не нарушу -

Дабы перстами ран не бередить,

Сопьюсь, споюсь, оставлю позади

Друзей, отчизну… Сердце, бейся глуше!

Тоска, увядший лист, чей жребий — тлеть,

Ты рассекаешь душу, словно плеть!

CAPUT XI

«Всю ночь кричала петухи — их крик расплатой за грехи молил восстать зарю…»

Безумный день клонился к вечеру. Жестокие проказы детства и сумасбродство юности уступали место спокойной рассудительности, что приходит с возрастом. Когда время твое близится к закату, начинаешь больше ценить мерное течение жизни, располагающее к созерцанию. Резкие вывихи судьбы больше не возбуждают, вызывая досаду и глухое томленье сердца. Кажется, день это наконец уразумел, чему Мускулюс тихо радовался, лежа на кровати и бездумно глядя в потолок. Он искренне надеялся, что вечер трудного дня не преподнесет больше никаких сюрпризов.

Малефик по собственному опыту знал, сколь опасны и беспочвенны бывают подобные надежды, — но ничего не мог с собой поделать.

Внизу приглушенно брякала посуда: Цетинка собирала ужин. По соседству из-за заборов лениво брехали собаки. Хозяйский Нюшка брезговал пустолайками, блюдя достоинство. Скрипнули ворота. Вскоре на первом этаже тяжело, по-хозяйски забухали шаги Леонарда Швеллера. Солнце подкатилось к краю небосклона, сладко зевнуло и блаженно погрузилось в розовую перину облаков. Зато Андреа Мускулюс, напротив, поднялся с кровати, с удовольствием потянулся, хрустнув суставами, и отправился ужинать.

Лишь сейчас он вспомнил: по календарю с нынешнего утра вступил в свои права день Добряка Сусуна, иначе Постный Четверг. Скоромное и хмельное, а также блюда из тыквы и баклажанов, любимых овощей Сусуна, нынче дозволялось вкушать лишь самому виновнику торжества. Ну и, разумеется, еретикам, кто не чтит доброго гения. Еще святым праведникам — праведникам малый грех, что блоха коню, а жрать они горазды. Честным же обывателям, истово верящим, что сегодня милостивец съедает их беды-злосчастья без вреда для своего драгоценного здоровья, — этим завещалось постничать.

Во всяком случае, если судить по накрытому Цетинкой столу.

Радовали разнообразием блюда из рыбы. Карп под кисло-сладким соусом, жареные окуньки с хрустящей корочкой, вяленый коряжник, чья плоть вдоль ребрышек блестела фиолетовым глянцем, фаршированный дед-щукарь… Зелень свежая и моченая, огурчики малосольные с хреном, морковь, тертая с орехами и чесноком, грузди и боровики в маринаде с земляничным листом. Разумеется, сыры: овечий броччио, козий валансэ, твердые саллерс и мюроль, плесневелый фурм-де-монтбризон, пахучий тру-де-крю, вымоченный в водке из виноградного отжима, сливочный ливоро…

Пост в доме Швеллеров ценили и уважали, соблюдая до мелочей. Большой кувшин с брагой венчал цитадель аскетизма. Только закоренелый ересиарх отнесет честную бражку к крепким напиткам, запретным в Сусунов день! Трудно было представить, что эта жалкая трапеза предназначена для троих. Однако гвардейцам и лилльским затворницам Цетинка ужин успела подать отдельно.

Никак хозяин гостей ждет?

Если Леонард кого и ждал, то виду не подал. Степенно уселся во главе стола, кивнул гостю. Указал дочери: садись с мужчинами, дозволяю. Прогудел, как положено, краткую благодарность Добряку Сусуну и ухватил лапищей кувшин. Мускулюс отказываться не стал. Даже Цетинка, по случаю праздника, подставила кружку, куда папаша хлюпнул чуточку браги.

— Да будет благорасположен к нам высокочтимый Сусун! Да послужат ему беды наши пищей, столь же приятной и полезной, как яства, что стоят на этом столе! К его пользе, к нашему благоденствию! — витиевато завернул колдун починную здравицу, дивясь собственному красноречию. Вредитель, глаз дурной, а язык дело знает!

Хозяин хмыкнул с одобрением.

Звякнули сдвинутые кружки. Заработали челюсти. Мастер Леонард снова потянулся к кувшину, который в его лапе смотрелся игрушкой, не заслуживающей почтения честных бражников. Но тут в будке залаял Нюшка.

Следом кто-то грохнул кулаком в ворота.

— Заходи, во имя Сусуна! — гаркнул, не вставая из-за стола, Леонард.

На пороге объявился смутно знакомый малефику детина. Кажется, Андреа его встречал в Ятрице. Только была в тот раз на детине форма ландвер-капрала, а не кожаные штаны, испачканные на коленях глиной, и душегрея-стеганка нараспашку. И блевал детинушка в кустах от возмущения селезенки, потому как видел его Мускулюс в воспоминаниях Эрнеста Намюра, любезно предоставленных ланд-майором.

За пять лет капрал мало изменился. Как тебя звали, мил-человек? Фюрке?

Точно, Фюрке.

— Беды прочь, добро в дом, — поздоровался гость. Язык его слегка заплетался: Фюрке был изрядно навеселе. Рыжие усищи капрала (явное подражание майорским!) воинственно топорщились. Нос обонял ароматы постных блюд, глаза блестели оловянными пуговицами. Хотя по облику Фюрке ясно читалось: в гости он зашел со смыслом, а не просто так, ради хорошей компании.

— И тебе полной мерой, капрал. Садись, не побрезгуй. Вместе поститься веселей!

Качаясь баркасом в шторм, гость добрался до стола. Кружка с помощью Цетинки нашлась быстро, а до остального бравый блюститель порядка и сам прекрасно дотянулся. Хлебнув бражки, он минут пять сосредоточенно набивал рот снедью, глотая пережеванное единой краткой судорогой. Похоже, в предыдущем месте бедняге довелось пить всухомятку, занюхивая рукавом. Утолив первый голод, капрал перевел дух. Плеснул себе из кувшина, но вместо здравицы выдал странное:

— Оно, конечно, праздник. Это самое, значит. Добрые детели и все такое. Оно вроде как не ко времени. Но душа горит! Просит душа!

В подтверждение он рванул ворот несвежей льняной рубахи. Отлетела пуговица. Вертевшийся у ног кот Косяк мигом заиграл добычу подальше, про запас.

— Ты, Леон, непременно знать должен. Знать! Какого змееныша на груди пригрел. Вот.

— Ты чего городишь, падлюка?

Швеллер начал медленно багроветь. Кротости хозяину, как говорится, было не занимать. Хорошо еще, что сидел на другом конце стола. Иначе, во имя Добряка Сусуна, приложил бы капрала мордой об столешницу. А так вставать поленился.

— Огород, значит, горожу. Чтоб сволочь всякая не лазила. Заброды которые, значит. Этот, приживал твой, Янош, или как его матушку?

Однажды, беседуя с физиогномом двора Его Величества, мессиром Цезарем Ламброзье, колдун выяснил, что в словах правды нет. Львиную долю правды человек узнает не из речей, а из выражения лица, мимики и интонаций собеседника. Тоже своего рода магия. Вот и сейчас: если слушать околесицу, какую нес капрал, так ни ежа лысого не понять. А на рожу Фюрке глянешь — и сразу уверяешься: добра не жди.

Мудрая наука — физиогномика.

Распробовав тайный намек, скрытый в речах капрала, Леонард Швеллер пребывал в явственных сомнениях. Встать бить грубияну его выразительную физиогномию или слушать дальше? Или сначала выслушать, а уже потом набить?!

Последняя идея победила вчистую.

— Гляди у меня, Фюрке! Возведешь напраслину, жгутом скручу…

— Я?! Напраслину?! — задохнулся от возмущения капрал. Для восстановления душевного равновесия он опрокинул в глотку всю кружку залпом. — Мы к нему с этой… с доброй желательностью, вот! А он… ворюга! Поймаю гада, с хреном съем…

Если сложить вместе колченогий рассказ Фюрке и начертанную на его роже мудрость Цезаря Ламброзье, выходило следующее.

* * *

Зачем постным днем он забрел в мясную лавку Клауса, ланд-капрал не имел ни малейшего понятия. Праздник, от службы выходной — ну и пошел бродить по городу. Хлопнул кружечку пивка, поболтал со знакомым молочником. На площади 3-го Эдиктария поглазел на выходки двух паяцев. Хохотнул баском: ишь, забавники! А на углу площади, как свернешь к тупичку Двух Квадратов, — она и есть, Клаусова лавка.

Фюрке не был ревностным почитателем гения, вроде убежденных сусунитов, облюбовавших квартал на восточной окраине. Однако марать душу скоромным до полуночи не собирался. Гении, они ревнивые. Возьмет Добряк Сусун и откажется есть беды-горести некоего капрала Фюрке! Сам, дескать, кушай полной мерой…

В лавку капрала заманили смутные предчувствия. И, скажем прямо, нюх не подвел ландверьера. Клаус уже закрывался, а у прилавка ошивался старый знакомец — дядька Мятлик с подозрительным мешком на плече. Мешок слабо дергался.

— Чего у тебя там? — с профессиональной дотошностью поинтересовался Фюрке.

— Рыбачить собрались, — уклончиво сообщил Мятлик, не спеша раскрывать тайну припадочного мешка. — На вечернюю зорьку. Уху сварим, бражки хлебнем. Сусуна помя… то бишь почествуем. Загодя, перед разговением. Третьим будешь?

Капрал задумался, изучая явившуюся его воображению, надо сказать скудному и медлительному, картину. Однако, проявив стойкость, не позволил увести разговор в сторону:

— В мешке, говорю, что?

— Петух! — Мятлик гордо подбоченился, едва не выронив мешок. — В уху завсегда кочет требуется. Для навару.

— Так постный день сегодня! Грех мясо жрать!

Вынырнув из дверей подсобки, мясник Клаус возмутился от лица всего своего цеха:

— Это петух — мясо?! Ну ты и брякнешь, капрал, хоть гениев выноси… Уха, она скоромная? Ты не виляй, ты прямо говори: уху есть дозволено?!

— Ну… дык, это пожалуй, — малость растерялся Фюрке.

— Вот! А какая уха без петуха?

Возразить было нечего.

— И вообще, глупости ваш пост, — ворчал Клаус, укладывая в широченную суму рыболовные снасти. Бритая голова мясника покрылась каплями гневного пота. — Добряка Сусуна уважить — понимаю. Дело хорошее. А мяса почему есть нельзя? Вот ты мне ответь, Фюрке: почему?

Капрал почесал в затылке, но ответа не нашел. И в самом деле: почему?

— А я тебе отвечу! Этот пост молочники с булочниками придумали. И зеленщики, искусай их травяной клоп. Ага, еще сыровары. С рыбниками вместе. Чтобы, значит, их товар больше покупали, пока мы, мясники, убытки терпим. Вот и весь сказ! А Добряку Сусуну, храни его Ползучая Благодать, без разницы, чего вы там жрете, дурачье…

— Ты это! Ты говори, да не разговаривай! Без разницы ему, еретику! Сусуниты, те вообще…

— Именно что «вообще»! Мяса не едят, вот башкой и двинулись. Мясо, оно для мозгов самое располезное. Больше их слушай, сусунков твоих…

Препираться капралу решительно не хотелось. В спорах, особенно религиозных, он был не мастак. Зато отведать ушицы, да и бражки хлебнуть в компании старых дружков… Вскоре бравая троица, запасшись снастями и двумя кувшинами пшенной бузы, оказалась на берегу Ляпуни. Пока Фюрке с Мятликом ставили верши и закидывали тенета, Клаус успел развести костер, подвесив над огнем казан с водой. Рядом стояла крутобокая миса, куда приятели, выбравшись на берег, принялись крошить лук, морковь, корни петрушки и спадиуса. Покончив с крошевом, открыли первый кувшин.

— Ну, храни нас Сусун от всякого лиха!

Извлеченный из мешка угольно-черный петух — здоровенный, с багровым, налитым кровью гребнем — расхаживал под ивой, к которой был привязан. Вырваться и удрать петух даже не пытался, видимо, смирившись с грустной участью. Лишь время от времени сочувственно косил на людей круглым глазом.

— Ну что, кочет? Пора тебя резать…

Мясник Клаус огляделся в поисках любимого ножа.

Вот тут— то и объявился на круче бродяга Янош. Зла на парня дядька Мятлик с Клаусом не держали. Даже чувствовали себя виноватыми: чуть не зашибли сгоряча! Посему замахали приветливо руками:

— Эй, заброда! Давай к нам!

— Ушицей угостим!

— Не боись, бить не будем!

— А я и не боюсь, — парень нога за ногу принялся спускаться к реке. Однако, поравнявшись с ивой, он выхватил из-за голенища короткий ножик, чикнул лезвием по веревке и, с лисьей быстротой ухватив петуха, кинулся наутек.

«Наутек» у Яноша вышло едва ли не вразвалочку, с нагловатой ленцой.

Рыболовы разом забыли про гостеприимство и обещание «не бить». Вся троица бросилась в погоню за воришкой, оставив без присмотра и кувшины с бузой, и закипающий казан. Их брань распугала не только ворон на милю вокруг, но и всю рыбу в реке, до распоследнего ершика. Праведный гнев стучал в сердца. Догнать паршивца! Отмутузить! Насовать под микитки! В душу плюнул, гаденыш, — к нему как к человеку, а он…

Янош свернул к мосту через Ляпунь. Отстав от мясника с прытким Мятликом, капрал налетел на торчащий из земли корень. Растянулся во весь рост. Сгоряча вскочил, прошкандыбал шаг-другой и сел на обочине: ругаться. Колено ушиб будь здоров! Провожая взглядом скрывшегося в лесу воришку и запыхавшихся друзей, Фюрке искренне надеялся, что щенка рано или поздно поймают. А нет, так завтра он лично отыщет ворюгу в городе и упечет в холодную.

В любом случае вечер был испоганен безнадежно.

Фюрке еще посидел, ожидая, не возвратятся ли приятели. Однако из леса никто не появился. Длинные тени наискось перечеркнули мост. Солнце катилось за Филькин бор. Капрал со стоном вернулся к месту горе-рыбалки, допил бузу, расколотил кувшин об иву и заковылял в Ятрицу. Проходя мимо дома Швеллера, он решил заглянуть, сообщить Леону, какого змееныша тот пригрел на груди.

* * *

— И кто он после этого, Леон? Змееныш и есть. За шкирку, и в кутузку! Чтоб, значит, не в повадку…

— Где ж дядька Мятлик петуха-то взял? — с девичьим невинным румянцем, ни к кому конкретно не обращаясь, поинтересовалась Цетинка. — Отродясь у Мятликов в хозяйстве птицы не водилось…

— Мало ли? Купил на рынке. К празднику.

— Мятлик? Купил?

Цетинка привстала, наклонилась к суровому ландверьеру и выдала последний, убийственный аргумент:

— За деньги?!

— Ты это… К чему клонишь?

Пшеницу усов ударил ледяной град. Опали колосья, пожухли. Быть хозяину без урожая.

— А к тому, что любопытно нам, кого первого в холодную сажать будем, — поддержал дочь Швеллер-старший.

Он сделался вдруг необычайно красноречив и убедителен. Не кожемяка, а знаменитый обер-прокурор Кшиштоф Рунец, выговоривший пожизненное Аптекарскому Приказу в полном составе, от фармацевтов-эвтанатов до писцов-рецепторов.

— Увидел мой змееныш краденого петуха, решил вернуть хозяевам. А ворье за ним — бегом… Во главе с одним героическим ланд-капралом. Стой, честный парень! Мы тебя дубьем, мы тебя убьем! Вот я завтра после разговеньица схожу к Намюру, поделюсь соображениями…

Мордобоя не будет, понял Мускулюс. Дело заканчивалось вялой застольной сварой. За такой даже наблюдать скучно. Лишь дурацкий поступок Яноша сидел соринкой в глазу, раздражая. Другое дело, если б дуралей попытался стянуть петуха исподтишка. А так, внаглую… Глупость какая-то.

Нелепица.

В ворота снова постучали. Стук на этот раз был исключительно вежливым. Скажем больше: почтительным. Не разудалое «бум!» капральским кулаком, а скромное «тук-тук-тук» воротным молоточком.

— Кто там? У тебя что, тоже мой Янош гуся украл?!

— Да съест преблагой Сусун ваши грехи на сто лет, уважаемые! Молю простить за беспокойство! Мне бы мастера колдуна…

Топтавшийся в воротах человечек выглядел никаким. Возраст туманный, одежда чистая, но серенькая. Застенчивое, с мелкими чертами личико. Увидишь на улице, через секунду не вспомнишь. Веяло от человечка дивным ароматом: святость пополам с тревогой, перед употреблением взболтнуть.

— Извольте, — Мускулюс выбрался из-за стола и направился к гостю.

— Извините, сударь, что отвлекаю вас от благого поста… Дело у меня важное. Срочное дело.

— Ко мне с другими не являются, — хмуро буркнул малефик.

— Разрешите представиться: Пьер-Бенедикт Качка. Премьер-пастырь ятричанской общины обеляров.

В памяти возник могучий фолиант под золотым титлом: «Краткий описательный свод предвышних сил и сущностей, духов, гениев, покровителей, хранителей и злыдней низших рангов, а также их культы издревле досель». Фолиант сам открылся на нужной странице: когда-то Просперо Кольраун заставил ученика вызубрить книгу от корки до корки.

«Обеляры — самоназвание поклонников гения Сусуна, он же Добряк, он же Босой Пузанец. Именуемые в народе сусунитами, обеляры слово сие производят от искренней веры, что почитаемый ими гений употребляет в пищу беды и напасти, сиречь обеляет природу человеческую. Образ жизни ведут праведный, дабы способствовать кумиру в его благой прожорливости. Поелику веруют: чем больше существ встанет на стезю добродетели, тем легче будет Добряку Сусуну употребить несчастья оставшихся. И тогда снизойдет на тварной мир Ползучая Благодать во веки веков. Живут скромно, довольствуясь малым, вид же имеют опрятный. Наиболее рачительные в вере, сиречь ортодоксы, отказываются от животной пищи и блюд из бахчевых плодов, а тако же нагие омываются зимой в полыньях. Обеляров-ортодоксов легко различить по ритуальной татуировке: аспидно-черный кочет-благовест на правом виске…»

Мускулюс деликатно скосил глаза. Угольное пятнышко на указанном виске Качки действительно имелось.

— Что у вас стряслось, сударь премьер-пастырь?

— Большая беда, мастер колдун. Пропал петух отпущения, уже посвященный гению Сусуну по большому обряду.

— Вы с ума сошли!

Волосы малефика встали дыбом. Голос сорвался в сиплый шепот, напомнив шипенье разъяренного аспида. Лоб густо усеяли бисеринки холодного пота.

— Как это: пропал?! Почему не уследили?!

— Виноваты, сударь, — премьер-пастырь буравил землю взглядом, желая докопаться до адских глубин и скрыться там от вины. — В первый раз… На вас одна надежда.

Увы, такая зараза, как этот к ночи помянутый петух отпущения, числилась именно по профилю малефициума. Обеляры искренне верили, что путем большого обряда собирают на петухе, назначенном в жертву Добряку Сусуну, все беды-злосчастья земляков за истекший год. Петуха ночью уводили в лес, где и привязывали к дереву, дабы гений в облике лисы или хорька задавил бедную птицу. Трактаты на разные лады трактовали сей обряд. Но то, что жертвенный кочет обеляров при изучении оказывался насквозь, до самой печенки пропитан наичернейшей порчей, пессатум-флюидами и экзистенциальным ужасом, оставалось фактом. Видел Андреа однажды такого петуха, слышал его «кукареку»… Это Добряк Сусун без вреда подобный кошмар схарчит. Гений, право слово. Что же касается любой другой твари, включая человека, — в лучшем случае сдохнет в страшных муках. В худшем… Сожрет волк или собака — пойдет гулять по округе «сухое» бешенство. Мелкий птицекрад сварит петушка на обед — Майтракский людоед покажется невинным агнцем в сравнении с воришкой.

Один черный петух обеляров по своей разрушительной силе равен…

Черный? Совпадение? Мятлик, сукин сын, мало тебе было теленка с пятью хвостами?! Цетинка сразу тебя раскусила, злодея! Как в воду глядела.

— Петух черен и дороден?

Голос малефика обрел сухую деловитость.

— Да, сударь.

— Гребень кроваво-багров?

— Так точно.

— Когда пропал?

— После обеда. Точнее не скажу. Изольда примчалась, голосит…

— Где вы обычно приносите петуха в жертву?

— В Филькином бору, около полуночи. Вяжем к березе крученой нитью. И преблагой Сусун в облике семихвостого осеннего лиса…

— Достаточно. Я понял. У меня есть веские основания считать, что ваш петух сейчас находится именно в Филькином бору. Не гарантирую, что привязанный к березе, но, надеюсь, семихвостый лис отыщет жертву. Или вы сомневаетесь в силе гения? Возвращайтесь домой и молитесь всей общиной, чтобы я оказался прав. С душой молитесь, с тщанием! А в другой раз берегите петуха пуще глаза. Если дело обойдется, я, так и быть, не стану докладывать в столице о преступном небрежении…

Лепеча: «Премного благодарен, сударь! Я знал, я верил…», обеляр шмыгнул за ворота. Судя по звуку, бегом припустил прочь по улице: собирать общину на срочный молебен.

Мускулюс направился обратно к столу. А что? Если Клаус с Мятликом догнали парня, вышибли из него дух и отобрали петуха — это уже произошло. Сделанного не воротишь. Если Янош ушел от преследователей, скормив петуха по назначению, — слава Вечному Страннику. В любом случае исход событий станет известен завтра утром. В сердце тлела странная уверенность в благополучном завершении казуса. Уверенность была маленькая, шустрая, с кукольным личиком.

— … значит, морду набью! — встретили его слова капрала. Малефик опустился на скамью напротив Фюрке. Долго, пристально смотрел тому в глаза. Детина заерзал, словно под седалищем обнаружился колючий еж.

— На вашем месте, капрал, я бы поступил иначе. На вашем, повторяю, месте, я бы поставил Яношу кувшин первосортной выпивки за свой счет. И каждый год в этот день ставил бы по кувшину. Вместе с мясником и вороватым дядькой Мятликом. Я понятно изъясняюсь?

Даже при закрытом «вороньем баньши» было во взгляде колдуна что-то такое, от чего Фюрке стал редкостно понятлив. Кивнул, вскочил и стал во фрунт.

— Вольно, капрал…

Кусок не лез в горло. Постное, скоромное — не лез, и все.

— Ужинайте без меня, мастер Леонард. Схожу проветрюсь.

Первой, кого он встретил на улице, была Мэлис Лимисдэйл. Ведьма выходила со двора Шишмаря.

— Не составите компанию, сударыня?

* * *

— Иногда мне кажется, что вокруг — сплошные родственники. Странное дело: в детстве я мечтал о большой родне. Приютские часто мечтают о родителях, дядьях, тетках, сестрах и братьях… И вот — получил. С лихвой.

— Кого вы имеете в виду, сударь колдун?

— Андреа! Умоляю, для вас просто — Андреа!…

— Знаете, как-нибудь в другой раз. Позже. Сейчас я не готова. Так кого вы числите по ведомству родни?

— О, целый ряд достойнейших людей! Например, вы, милочка. Опекаемый вами мастер Фортунат. Семейство Швеллеров, нахал Янош, лилипутка с китоврасом. Ландвер в доблестном лице майора Намюра и капрала Фюрке. Гвардия с лилльскими чудесницами. Архивариус с чадами и домочадцами. Премьер-пастырь обеляров с черным петухом за пазухой. Еще полгорода. Забавно: мечта сбылась, а счастья я не испытываю…

— Мне, провинциальной ведьме, трудно угнаться за полетом вашей мысли. Почему именно родственники?

— Потому что лишь родичи могут так достать человека за три дня. Век бы их не видел, со всеми заботами… И, тем не менее, сами изволите заметить: иду, ищу. Вы не потеряли «репей»?

— Нет. Он пахнет клопами, а этот запах я ненавижу с детства. Когда вы мечтали о родне, я мечтала о снадобье против кусачей братии…

Колдун не стал спрашивать ведьму, зачем она наградила «репей», подсаженный Фортунату Цвяху по обоюдному согласию, ненавистным ароматом. Кто поймет сердце влюбленной женщины?! Важней другое: в свое время Цвях был помечен, дабы рыжая Мэлис могла найти «оборотня», где бы тот ни оказался. Нелишняя предосторожность, учитывая свойство охотника растягиваться гармошкой в самый неподходящий момент. Сейчас «репей» очень пригодился. Когда история с петухом отпущения обрела промежуточный финал, а на дворе окончательно стемнело, выяснилось: маг и не собирается возвращаться.

Загулял? «Проверяет догадку», как заявил перед уходом нежащемуся в постели напарнику? Пьет горькую, обижен на Мэлис?!

Валяется под забором в облике младенца?!

Уговорить ведьму принять участие в поисках оказалось проще простого. Главное было выждать, пока рыжая подымется по ступенькам гордыни на галерею согласия. Никогда! Гори он пропадом, мерзавец! Пусть его Надзор Семерых ищет! Кто, я?! — раньше я обреюсь наголо, обмажусь дегтем, вываляюсь в перьях и… Ну разве что исключительно из уважения к вам, мастер Андреа! Идемте скорее, уже совсем темно… я его, сукина сына, в кромешной тьме учую, он клопом воняет!…

Они шли в сопровождении факельщика. Можно было обойтись без лишней помпезности: «вороний баньши» чудесно прозревал любую ночь. Да и зеленые глазищи Мэлис светились, как у хорька на охоте. Но тут уперся Леонард Швеллер. Встал стеной и никуда не пускал, пока Цетинка хромала к брату, Шишмарь бегал в дом топталей Воротняков, а старая Воротнячиха выделяла «благодетелю» младшего внука в сопровождение. Сейчас гордый до невозможности внук топал впереди, воздев над головой факел. Топал парень замечательно, сказывалась наследственность, а светил паршиво.

Улочки— переулки сплетались частым бреднем.

Три рыбки плыли сквозь тенета, проницая ячейки.

За мостом, ближе к центру города, сделалось людно. Голодные, но счастливые, ятричане готовились достойно завершить Постный Четверг. У многих глаза пылали ярче, чем у ведьмы, — не азартом поиска, но предвкушением ночного чревоугодия. Фонарщики с длинными шестами зажигали на столбах лампады-фитильеры. В сквере Трех Судебных Органов пели песни на стихи славного Адальберта, большей частью застольные. Тоже, видать, готовились. Великий поэт наслаждался собственным величием с высоты постамента, густо облагорожен голубями и вороньем. Слава требует жертв. Малефик это понимал лучше других. Мэлис шла, как по струночке, плевать она хотела на суматоху, зато колдун страдал за двоих. Его узнавали, здоровались, прославляли и возвеличивали. Надевать личину было лень, а отвечать каждому — язык заплетался. Спина болела от поклонов.

Крикнув факельщику, чтоб отвалил подальше, Андреа вздохнул с облегчением.

Без подсветки бремя славы не так натирало выю.

— Вы уверены, что не промахнетесь, голубушка? — колдуна смутило, что ведьма направилась через площадь к громаде шапито. — Представление уже закончилось. Или вы в аустерию? Так до конца поста там глухо…

— Обижаете, сударь. Вот он, клоп поганый, чую…

Удовлетворившись ответом, Мускулюс замолчал.

Он сузил «вороний баньши» до минимума, а там и вовсе закрыл: площадь неплохо освещалась фонарями на конопляном масле. Гулять лучше, глядя в оба глаза, данных от рождения, не прибегая к магии. Даже открыт на четверть, используемый не по прямому назначению «вороний баньши» давал помехи. На самом краю зрения, где у обычных людей мелькают цветные пятна, колдуну чудилась тень. Маленькая, гибкая, бесформенная, тень кралась у стен, ныряла в скопища иных теней, чтобы вскоре выплыть в самом неподходящем месте и продолжить путь. Дав зарок не потворствовать любопытству, колдун тем не менее отвлекался. Пытался поймать тень на ошибке, разглядеть подробнее, всякий раз терпя крах. Создавалось впечатление, что Ятрица пронизана звонкими нитями-невидимками, а тень нарочно движется дурацким зигзагом, дабы не задеть ни одной, не поднять сполошного трезвона.

В сущности, если смотреть с умом и талантом, в любом городе ночью можно обнаружить толпы престранных теней.

Хватит на тысячи мрачных баллад.

Возле цирка Мэлис, похоже, утратила след. Фыркнула, шмыгнула носом и двинулась вокруг шапито. Шаркая по брусчатке мостовой, колдун мрачно размышлял: не принять ли прямое участие в розыске? Нет, слишком обременительно. Если бы Фортунат Цвях сейчас творил какие-нибудь чары, можно было бы, поднявшись в Вышние Эмпиреи, отследить колебания маны. Но возноситься духом посреди площади, рядом с балаганом «Цирка Уродов»… Да и чар Фортунат вполне мог не творить. Даже, скорее всего, не творил. А считать мана-фактуру, как это сделал Мускулюс в свой первый визит к ведьме, получалось лишь в пределах прямой видимости. Какая тут, к Нижней Маме, видимость! — прямая, кривая…

— Потеряли, сударыня?

Отчего— то «сударыня» прозвучало как «гусыня».

— Сейчас, сейчас…

С тыльной стороны шапито, ближе к 3-й Добропорядочной, где жили звонари, большей частью глухие, циркачи обустроили целый походный городок. Снять гостиницу им было не по карману. Любой хозяин гостиницы лишится чувств, явись к нему на постой разношерстная толпа фигляров во главе с игривым китоврасом. В «Жене коннетабля» или, допустим, «Гептамероне», пансионе с бесплатными булочками по утрам, проживали хозяин цирка с казначеем. Подсчитывать прибыль-убытки и расписывать жалованье «по головам» лучше без лишних свидетелей, во избежание. Артисты, гвозди программы и мелкая «тырса», довольствовались шатрами, кибитками и фургонами. На худой конец, сойдет теплое одеяло возле костра. Треск дров в огне, бульканье котлов с ужином, хохот, вопли и брань, ржание, кто-то ухает филином, кто-то щелкает шамбарьером, знакомый бас исполняет а-капелла:

Степь да степь кругом,

Путь далек лежит,

В той степи бегом

Китоврас бежит…

Мускулюс искренне надеялся, что ведьма не сунется в это столпотворение. К счастью, принюхавшись, Мэлис решительно свернула прочь, к «Хромому Мельнику».

Аустерия куда больше нравилась колдуну.

Еще бы найти там Фортуната…

У входа дремал деревянный мельник. Постный день уморил статую: нога-протез торчала собачьим хвостом, на сутане обвисли рюши, кружка вызывала отвращение. Складывалось впечатление, что исполин не пьет, а совсем наоборот. Над мельником, по-видимому смеха ради, кто-то вывесил дерюжный штандарт: «В движенье мельник жизнь ведет, в движенье!»

Применительно к статуе получилось оригинально.

— Плохой тот мельник должен быть, кто век свой дома хочет жить! — мурлыча известный романс и ощущая родство с бедолагой-мукомолом, Андреа ввалился в холл аустерии. Тишина, покой. Гардероб пустует: ни одежды завсегдатаев, ни толстухи-гардеробщицы. Колдун наскоро пригладил волосы перед одним из зеркал. Перед каким именно, он не запомнил. В блестящей, чуть голубоватой амальгаме снова мелькнула крошечная тень, — чтобы исчезнуть, едва малефик рискнул скосить в ее сторону дурной глаз.

С портрета ехидно ухмылялся Пипин Саженный. «Что, братец, купол едет? — блестело во взгляде императора, прославившегося битвой при Шпреккольде и умением скручивать сразу пять кукишей. — Спать ночью надо или вино хлестать, а не в поисках рыскать! Маги-шмаги…»

Ведьма тянула Андреа в первый, «народный» зал. Пустой, как ссора зятя с тещей, зал выглядел нелепой фантасмагорией. Зато из «чистого» зала слабо, но отчетливо доносились обрывки разговора. Придержав рыжую за плечо, Мускулюс навострил уши. Ведьма рвалась в бой, но последователи школы Нихона Седовласца отличались крепостью телесной.

Смирись, сударыня. Не вырвешься.

— … с вашим талантом Реттия падет в три дня! Поверьте, я знаю толк в изящных искусствах!…

— Вы меня смущаете, сударь! На столичный ангажемент нужна лицензия Департамента Просвещения. А труппа Ухаря Мозеса наверняка станет чинить препоны. Они пользуются покровительством герцогини Клотильды: ее великовозрастный сын обожает цирк! Мозес давно втерся в доверие к герцогине, очерняя коллег…

— Пустяки! По средам в загородном имении Прельи устраиваются салоны тонких импровизаций. Я непременно возьму вас с собой…

— Вместе с Гриней!

— Разумеется! Надеюсь, вы гарантируете благопристойное поведение китовраса? Одно приватное выступление перед герцогиней и гостями плюс моя рекомендация, и лицензия у нас в кармане! Ухарь с досады изжует себе все локти!…

— Не знаю, как и благодарить вас, сударь!…

«Изменщик!» — шепот ведьмы, в пылу ревности забывшей привитые ей манеры, шуршал сталью. Меч полз из ножен: разить. Мускулюс усилил хватку: иначе вырвалась бы.

Поднес палец к губам: молчите, глупая женщина! Ревнивица могла обознаться, но колдун отчетливо слышал: Фортунат разговаривал с лилипуткой Трабунец. Это не могло быть случайным совпадением. А в любовную страсть малефик и вовсе не верил. Хотя сплетничали, будто дамы-недоросли страстны чрезвычайно, одаривая счастливцев сверх меры. Овал Небес, что задумал охотник на демонов, ведя светскую беседу с очарованной циркачкой?!

Слабый расход маны трепетал в воздухе, отдавая лавандой.

Фирменный запах работы Цвяха?!

Исследовать легчайшие чары, творимые напарничком, Андреа поостерегся. Маг высшей квалификации уловит посторонний надзор, не прекращая болтовни и собственно волшебства. Обижать же Фортуната слежкой, а тем паче недоверием, было глупо.

Колдун понизил голос:

— Мэлис, дайте слово, что будете вести себя прилично!

— Ах он подлец!…

— Сударыня ведьма! Если вы не возьмете себя в руки, мы разворачиваемся и уходим! Или я запечатаю вам уста «Печатью Буффонида»! И при каждом бранном слове вы станете плеваться чернорубцовыми жабами!

— Это у которых роговые шипы сидят на бородавках? — деловито осведомилась ведьма. — А брюшко пятнистое?

— Да. И горлышко становится желтым в брачный период.

— Вы очень злой человек, сударь Андреа. Вас, наверное, много обижали в детстве.

— Клянетесь быть выше подозрений?

— Клянусь, типун вам на язык…

— Эй, заговорщики! — Фортунат Цвях, венатор и кавалер, высунулся из «чистого» зала в «народный». — Вас в Чурихе слышно. Мастер Андреа, вы же разумный человек! Спорить с ведьмой? С этой чудесной, но крайне подозрительной особой? Зизифельда, звездочка арены, позвольте представить вам моих друзей. Уверен, не пройдет и получаса, как вы с Мэлис станете близкими подругами. А господин консультант лейб-малефициума составит вам протекцию в столице не хуже моего…

Лицо мага сияло добродушным румянцем. Во взгляде бурлило озорство, несвойственное его возрасту и положению. Хотя какое там положение? — беглец, лжеоборотень, без пяти минут государственный преступник…

— В самое яблочко! — расхохотался Фортунат, с легкостью прочитав мысли колдуна. — Вы только забыли довести рассуждение до конца, друг мой. Какие наши лета? Закрутим усы винтом…

Он подался вперед и шепнул, скорее для Мэлис:

— И все бабы — наши!

* * *

В дальнейшей беседе Андреа участия не принимал.

Можно сказать, в этом он уподобился троице Веселых Братьев, сосредоточенно пьянствовавших в углу за счет казны, в обнимку с мировой скорбью. Братьев обязывали сан и данные обеты, колдуна же ничего не обязывало. Уткнув нос в кубок дымящегося гипокраса, отдающего корицей, он смотрел вполглаза и слушал вполуха. Помнится, случайно оказываясь в салоне, где заезжий бард-экспромтер исполнял увлекательные chansons de geste, аккомпанируя себе на кобзе, Мускулюс искренне ненавидел таких героев повествования, которые поперек фабулы вдруг усаживались есть-пить и философствовать. Мерзавцы вызывали нервную зевоту.

Кто ж мог знать, что однажды…

Мэлис, мигом найдя общий язык с крошкой-акробаткой, единым фронтом выступила против насмешника Фортуната. Зизи при этом искренне полагала, будто говорит венатору чистые как слеза комплименты. Сдерживая улыбку, колдун дивился чудному раскладу. Вот сидит за столом лилипутка, бывшая шмага, наивная гуттаперчинка. А в Филькином бору ходит-бродит ее копия, по всем приметам демон в свободном состоянии. Гуляет, значит, и тайными путями творит добро. Ключевые слова: «демон», «свободный» и «добро».

Нет, ваша честь, я не тронулся. Я под присягой.

Детишек, добрая душа, спасает, пьяниц бережет. При пособничестве нахального отрока Яноша Кручека (да, ваша честь! Тоже шмаг, но беглый, из хорошей семьи!…), нашедшего приют у кожевника Леонарда. Который в юности отринул шмагию, дабы вернуться в лоно слома на старости лет. А венатор-профессионал раскладывается карточной гармошкой, ставит на демона-одуванчика «флажки» и зовет лилипутку в столицу. Заодно прощупывая ее исподтишка.

Не ощупывая, ваша честь, а прощупывая. Понимать надо!

А влюбленная ведьма старше средних лет ревнует. А малефик-вредитель в ожидании линьки все больше запутывается в этом кошмаре, словно муха в паутине. А местное население полагает вредителя-малефика спасителем и благодетелем, готово ноги мыть и воду пить. Демон творит добро, малефик творит добро, кожевник творит добро. Остальные, по-видимому, также творят добро и ничего кроме…

Если у судьбы есть чувство юмора, так это оно самое, ваша честь.

— Коллега, не кажется ли вам, что наши дамы утомились?

Намек был прозрачен, словно обман ребенка. Для убедительности Андреа подмигнул охотнику «вороньим баньши»: разумный поймет.

— Сусунов день близится к логичному завершению. Скоро в аустерии будет не продохнуть от голодающих Ятрицы… Или вы намерены разговляться в кругу обывателей?!

Ведьма поддержала тему, нелестно отозвавшись о манере обывателей разговляться. Лилипутка живо вспомнила, что у нее утренняя репетиция, а значит, надо хорошенько выспаться. Фортунат умело подхватил обеих дам под локоток: провожать. Учитывая разницу в росте, охотник был великолепен.

Когда они уходили, приор-дьякон Веселых Братьев мрачно допил початый малефиком кубок, осенив мирян благословением.

Дурная, говорят, примета.

Факельщик, честный малый, ждал у входа. Отослав парня домой и понимая, что домой тот никак не пойдет, присоединившись к согражданам, ожидающим ночного шумства, Мускулюс побрел вослед спутникам. Походный городок циркачей надвигался гомоном и огнями. Пожалуй, так близится ад к грешнику. Запах паленых листьев несся над площадью. В кострах обильно жгли осень — не ради тепла, ради забавы. Прогулка напоминала сон: цветом, запахом, зыбкостью.

«Если во сне вы видите груженный овощами фургон, — ни к селу, ни к городу вспомнил колдун „Толковник сновидений“ Этьена Скопы, огибая фургон с дерюжным горбом крыши, — то наяву сможете обеспечить своей семье достойную жизнь. Сон о закрытом фургоне, подле которого вы сгораете от любопытства, говорит, что в жизни вы редко интересуетесь событиями, не входящими в круг профессиональных обязанностей…» Редко, значит… ох, мэтр Этьен, вашими бы устами…

Лавируя между кибитками, кивая в ответ на приветствия фигляров, сидевших у кострищ, Андреа старался держаться позади, строго за акробаткой. Странное чутье подсказывало: так надо. Надо творить добро. Почему именно этот фарватер добрее прочих, колдун не знал, доверясь чутью. Во сне иначе нельзя.

И проклял все добро, какое есть на свете, когда его отшвырнуло в сторону.

Они находились на окраине развеселого стойбища, ближе к домам Пышечного въезда. Зизифельда сказала, что тут стоит ее личный фургончик. Фургончик оказался хлипким — для поездок в самый раз, а для прицельного попадания в борт колдуном крепкого телосложения… Казалось, темнота сжала маленький крепенький кулачок и наотмашь саданула по компании, целясь в лилипутку. У темноты имелся бойцовский задор, но опыта было маловато. Так пьяница в кабаке промахивается мимо обидчика, снося ударом кувшин с пивом. Ничего, время есть, обидчик тоже никуда не делся…

Повторим?

Хмельная ночь замахнулась снова, расплескав терпкую гарь листвы, пылающей в кострах.

Забавно: со времен приютского детства Андреа ни разу не дрался. Поводы были, не было желания. Наука у сурового Грознаты, а потом у боевого мага Просперо напрочь отбила охоту доказывать правду вульгарным рукоприкладством. Тем не менее, тело вспыхнуло животной злобой куда раньше иных знаний-умений. Крякнув от боли под ребрами, малефик оттолкнулся от фургончика, едва не доломав беднягу окончательно. Пальцы крючьями вцепились в крошечный кулачок ночи: поди, отдери! Легче было бы удержать кусок бешеного студня. Упругое желе садануло нежданного бойца в промежность. Колдун ахнул на вдохе, отчего звук вышел стыдным и смешным, но лишь усилил хватку. Он волочился за бешеным кулачком, обдирая голени о брусчатку. «Вороний баньши» открылся сам собой, настежь, вспучиваясь жабьим пузырем. Впервые в жизни Мускулюс узнал, как можно глазить «севшим зраком». Человек давно бы сполз на мостовую от такой порчи. Увы, кулачок лишь стал метаться с удвоенной яростью.

Зря ты, братец, грешил на лилипуткин фургончик.

Старик выдержал и второе попадание.

Битва творилась в полной тишине, если не считать утробных хрипов колдуна. Встав на четвереньки, Андреа вскипел от переполнившей душу радости. Он и понятия не имел, как сердцу хочется кого-нибудь убить. Зверь вцепился в прутья решетки, зверь тряс грудную клетку, желая на волю. Прочь размышления! В Тихий Омут догадки! Бить, рвать и метать…

Колдун был страшен.

Цепь рассудка натянулась, пошла гулять истошным звоном и — удержала.

Возле фургончика творилось небывалое.

Оказавшись на полпути между лилипуткой и Фортунатом Цвяхом, изогнувшимся хищным вопросительным знаком, кулачок ночи затрясся листом на ветру. Он сжимался и разжимался, всякий раз являя взору два чуждых друг другу облика. Дитя-одуванчик в желтом платьице, лживая копия акробатки, сменялась изящным, стройным кавалером старше сорока лет. Миниатюрное личико взрослой женщины перетекало в мужское лицо, полное детского изумления. Губки бантиком, лаковые морщинки у глаз — и саркастический излом брови, клинышек бородки разделен седой прядью. Дамский стилет и шпага фехтмейстера. Двое в одном. Между обликами, сшивая личины иззубренной иглой, возникал переходной кошмар: демон, мелкий, но яростный. Казалось, сумасшедший демон никак не мог выбрать — жертву? облик?! — как знаменитый ишак Наср-ад-дина бен-Валаама, сдохший от голода между двумя одинаковыми копешками сена.

Но длилось это недолго, потому что настоящий Фортунат Цвях разразился гортанным клекотом.

«Transenna molluscum».

«Западня слизня».

Голос венатора полнился кипящей, убийственной радостью. Круг синего света пал на землю. Свет напоминал лицо удавленника. Кулачок ночи корчился в синюшной петле, дергался, разжимался. Дико закричала лилипутка: Зизи испугалась только сейчас, увидев себя, свое точное подобие в хватке заклятья Цвяха. Демон, наконец, остановился на привычной личине циркачки, но было поздно. Венатор — стройный, изящный, блистательный! — дожимал дитя-одуванчик. Заворачивал края «синяка», как опытная повариха лепит гребень у вареника с мясом.

Девочка с кукольным личиком шипела, скалила остренькие зубки, металась, принимая немыслимые позы, но охотник на демонов был беспощаден.

— Я так и предполагал, — сообщил он Мускулюсу, творя пассы, как если бы беседа венатора при исполнении с малефиком на четвереньках была для Фортуната самым обыденным делом. — Демон всегда ищет родителя, чтобы покончить с ним. Обломавшись на дальних попытках, эта тварь просто обязана была явиться лично. Я позже вам все объясню, коллега…

«Вам дядя Фарт еще не рассказывал, что демонов нет? Совсем?!» — шепнула ночь, подражая бродяге Яношу.

— Демонов нет… — прохрипел колдун, плохо соображая, какую чушь несет.

Охотник ничуть не удивился.

— Разумеется, нет. Я же сказал, что все объясню… позже…

Он поперхнулся. Кашлянул разок, другой. Зашелся надсадным кашлем, сгибаясь в три погибели. Фортунат Цвях не мог, не желал согласиться с судьбой, более беспощадной, чем самый опытный венатор. Подложить свинью в момент триумфа! Дрянь! Мерзавка! Уличная девка! Судьба лишь подхихикивала в ответ, скручивая жертву, сминая в единую колоду Тарота. Мигом позже развернулся знакомый веер. Шут, Император, Рыцарь Жезлов, Висельник… младенец, юноша, мужчина, старик, глубокий старик…

Тремор маны исказил структуру чар до неузнаваемости.

Края «синяка» разлепились, выпуская начинку. «Западня слизня» сохла, трескалась, разлеталась хрупкими осколками. Это уже было! — в лесу, на Ежовой Варежке, пять лет назад, когда защиту троицы магов снесло шквальным ударом Просперо Кольрауна… Мускулюс решил, что к нему рок тоже неравнодушен. Демонов, согласно завиральным теориям, нет, но лишиться охотника на демонов в разгар обуздания — особый подарочек! К счастью, дитя-одуванчик, обретя свободу, решило не искушать судьбу по новой. Возможно, сыграла роль порча, щедро отмеренная демону колдуном; возможно, нет, но времени для изысканий Высокой Науки не оставалось.

Темнота разжала кулак. Втянула в черный ночной рукав.

— Ушла! ушла, удрала…

На мостовой, рядом со стонущим от боли колдуном, плакал Фортунат Цвях, охотник на демонов, белобрысый отрок семнадцати лет от роду, чем-то похожий на Яноша Кручека. Рыдал, как ребенок, у которого отобрали только что подаренную игрушку, колотя разбитыми в кровь руками о мостовую.

Отовсюду к ним бежали циркачи.

SPATIUM XI

Мемуары Фортуната Цвяха, охотника на демонов, или дав клятву — держись!

(в начале — одиннадцать, а в конце — около шести лет тому назад)

(продолжение)

Клянусь зарницей вечера

И тихим шагом дня,

Иных обетов нечего

Просить вам у меня.

Зачем другой мне клятвы власть?

Зачем мне клясться или клясть?!

Томас Биннори, «Подражание Ад-Самиху»

Вернувшись с удачной охоты, Фортунат Цвях посетил казначейство. Сдал чиновнику гарантию ликвидации демона-заказника: Ярус Скотов, злобный дух III категории, отсроченный вызов из Чуриха. Получив оговоренную премию, охотник явился в дом Кручеков.

Где и застал доцента Матиаса со склянкой яда в руках.

Кидаться отбирать зелье? Чарами вышибать склянку из пальцев самоубийцы?! Творить чудеса в духе фарсов прима-драматурга Уилла Джолтлэнса?! Глупо. Желай Матиас отравиться, он бы это сделал. Вчера, сегодня, завтра. И никакой венатор, хоть трижды друг детства, не помешал бы.

Фортунат стоял в дверях, небрежно помахивая тросточкой, и ждал.

— «Волчий лютик», — задумчиво произнес Матиас, разглядывая склянку на просвет. В неизменном сюртуке, огромный, грузный, сейчас он особенно напоминал комод. Вот-вот распахнется рот-полочка, и содержимое склянки укроется в недрах. — Смешно: лютик, лютый, лють… Ничего общего, если не задумываться. Если не распробовать слово на вкус. Мурашки на языке, слюнотечение, озноб. Далее рвота, судороги, паралич дыхания. А такое милое слово…

— Твой сын здоров умом и телом, — венатор поддержал безумный разговор, как если бы речь шла о вчерашних скачках. — Да, магом ему не быть. Ну и что? Большинство людей пожмет плечами, расскажи ты им о своей беде.

— Большинство людей можно обучить хоть какой-то безделице. Раскрашивать мыльные пузыри желтым и синим. Выбросить «дюжину» пять раз подряд, играя в кости. Да, долго, трудно, но чему-то обучить можно едва ли не каждого. Янека нельзя обучить ничему. Вслушайся в это слово: «ничему». В нем звучит эхо «волчьей люти». И не пытайся своей тросточкой ввести меня в транс. Помни, с кем имеешь дело.

Опустив трость, охотник всем весом оперся на хрупкую полоску дерева. Обманчиво хрупкую. Заклятая на рассвете пятницы «под купель ветра», тросточка с успехом заменяла шпагу. Особенно когда объект воздействия на шпагу реагировал лишь демоническим хохотом.

— И это повод оставить парня сиротой? Я был о тебе лучшего мнения, дружище Мэт.

— Я тоже. Скажи, Фарт: зачем парню такой отец? Я — вечное напоминание, кем бы он мог стать, кем хотел бы стать, кого хотел бы превзойти… Музыкант гордится сыном-виртуозом. Пекарь гордится сыном, чьи булочки — лучше, чем получались у родителя. Легко ли Янеку будет служить в гвардии или заседать в суде, зная, что жив я — вечный укор нам обоим?!

Возразить было нечего. Вертясь среди магов и кудесников, с увлечением делая пассы и выкрикивая детские заклинания, малыш Янек однажды вырастет и поймет: безнадежно. Вся его шмагия — запертый в бутылке джинн, которому никогда не выбраться из-под печатей. Что он возьмет в руки, Янош Кручек, безвинная жертва обстоятельств?

Не склянку ли с «волчьим лютиком»?!

— Послушай меня, Мэт. — Фортунат Цвях не знал, что переступает опасный порог, определивший его путь на долгие годы, приведя в захолустную Ятрицу. — Не спеши. Я клянусь, что найду способ излечить твоего сына от слома. Давай искать вместе. Если однажды поймем, что наши усилия тщетны, мы возьмем твою ядовитую пакость в четыре руки и подумаем, как жить дальше. А пока я, ученик Гарпагона Угрюмца, начинаю охоту за новым демоном. Демоном шмагии. Клянусь, что добыча не уйдет от таких ловцов, как два старых волчатника.

Матиас Кручек шваркнул склянку об пол.

— Ты поклялся, — сказал приват-демонолог.

— Я поклялся, — ответил охотник на демонов.

— Хорошо. Тогда для начала ты должен знать, что демонов нет.

Любой студиозус-первокурсник Реттийского Универмага знал о демонах все.

Демоны обитали на ярусах Преисподней, буравом пронзавшей земной диск. Страстные, злобные и ревнивые, дети Нижней Мамы, чье тайное имя — Мания — произносилось шепотом. Разумеется, Нижняя Мама отнюдь не рожала эту свору из чрева, в муках и воплях, подобно смертной бабе. Даже подумать о таком было бы кощунством. Когда император с балкона обращается к офицерам гвардии: «Дети мои!», мы же не подразумеваем, что Его Величество лично произвел на свет этих плечистых, увешанных орденами головорезов?

Нижняя Мама правила народом геенны безраздельно и самовластно.

А зарождались демоны… как-то.

Честно говоря, первокурсников этот вопрос интересовал мало, поскольку не входил в программу экзаменов. Вплоть до сессионной практики бакалавра, иначе дипломированного колдуна; вплоть до диссертата магистра. А на полного мага высшей квалификации, сиречь знатока Высокой Науки, экзаменов не сдавалось. Такой аттестат выдавал лишь Коллегиум Волхвования за особые заслуги.

Но вернемся к нашим демонам.

Удивительная теория доцента Матиаса Кручека, одна из многих его удивительных теорий, от которых коллеги-теоретики шипели и фыркали, как разъяренные коты, прежде чем сдвинуть набок парик с развитыми от спора буклями и начать чесать в затылке…

Нет, это слишком длинно.

Фактом, камешком, легшим в основание сей теории, крохотным кусочком щебня, которому самое место — в башмаке хромого бродяги, а не в подножии серьезных умопостроений…

Нет. Опять длинноты.

Начнем прямо с факта. Два юных болвана, полагавших себя мэтрами Высокой Науки, а куратора — лысым перестраховщиком, вызвали суккубару. Для удовлетворения низменной страсти де-труа. Удовлетворив страсть болванов, суккубара сбежала из ослабленного усталостью «лупанарума». Демон в свободном состоянии — законный повод для вызова охотника. Но инкубусов и суккубар, как правило, не ловят вовсе. Овчинка выделки не стоит. Инферны-возбужденцы, в отличие от иных демонов, чудесно приспосабливаются к жизни меж людей, избегая смертельных исходов — а значит, не привлекая к себе особого внимания властей. Но с нашей беглянкой вышло иначе. Лысый перестраховщик-куратор был дядей одного из юных болванов и не желал огласки. Обладая достаточными средствами, он в частном порядке заказал суккубару знакомому венатору.

Знакомым оказался Фортунат Цвях.

Охотник пошел по следу добычи буквально через час после освобождения из «лупанарума». Повторяем: такое случается редко. Обычно с момента бегства демона до начала охоты проходит несколько дней. За это время демон успевает натворить изрядную кучу гадостей, что облегчает розыск. Впрочем, Фортунату редко требовались для розыска показания свидетелей. Ученик Гарпагона, он шел по Имени. Имя демона — сложнейшая композиция в стиле «barocco». Завитками и избыточной орнаментацией здесь служат вибрации — если угодно, звуки, хотя не вполне! — сущности демона. Опытный маг способен по остаточным эманациям восстановить базовый мажор сути. Интервал между основным и терцовым тоном, и дальше, к тону квинтовому, достраивая на слух четвертый и пятый вибрионы… Ладно, нюансы опустим. Важней другое. Начав охоту без промедления и не тратя времени на восстановление Имени суккубары, ибо узнал его от испуганного болвана-племянника, Цвях сумел очень быстро разыскать добычу.

Странное дело: суккубара двигалась прямо, безыскусно, не тратя времени на амурные трапезы. Ее словно вела определенная цель.

Венатор настиг беглянку в Мотиной пустыни, около скита отшельника-трепангулярия. Отшельник тут жил, видимо, аховый. В момент прибытия демоницы и охотника он усердно выходил на тропу любви, обладая пышнотелой селянкой, принесшей старцу обед. Моральные качества аскета мало интересовали Цвяха. Гораздо больше его заинтересовало другое: в миг совокупления беглая суккубара взвизгнула, словно на бегу ударилась о невидимую стену, и растворилась без остатка. Для интереса охотник подождал финала и был свидетелем, как отшельник рвал клочья волос, сокрушаясь о невольном грехе. Искренность старца изумляла. Расспросы окрестных жителей подтвердили: жизнь старец вел праведную, женщин избегал и честно сублимировал все, что положено уставом общины трепангуляриев.

Выходит, и впрямь согрешил впервые, сорвавшись с цепи от долгого воздержания.

Фортунат готов был поклясться: не растворись демоница в эфире, она бы залюбила старца до смерти. Казалось, суккубара голодала на бегу именно для этого подвига. Позднее, кстати, отшельник сжег скит, женился на селянке и нарожал с ней уйму ребятишек, застав и внуков, несмотря на почтенный возраст.

О забавном случае Цвях рассказал другу Матиасу.

— Растворилась? В эфире? — заинтересовался теоретик. — Ты уверен, что часть эманации не всосалась в отшельника?

— Не уверен, — честно признался венатор, дегустируя темно-золотистый мальмазей. — В отшельника, в его пассию… Понимаешь, все было слишком тесно увязано!

Доцент налил и себе.

— Шла, значит, убивать. По прямой. А старец ранее блюл праведность, если не врут… Железный старец с гнилой сердцевиной. Забавно, архизабавно…

На этом разговор о суккубаре утонул в вине.

Кто ж мог знать, что со дна всплывет истина?! Что приват-демонолог Кручек займется изысканиями, и те приведут его к теории истинной природы демонов?!

Собирая по крупицам данные о поведении инферналов сразу после вызова — особенно в первый день бегства! — скрупулезнейшим образом изучив структуру ярусов Преисподней, доцент пришел к потрясающим выводам. Как известно, воздух геенны, согласно концепции «Шикса-Пра», состоит из страстей и неудовлетворенных желаний. Кипящий котел, плодородное чрево, сама по себе геенна не способна никого родить. Даже демона, ибо для зачатия одного чрева недостаточно. Женская цитадель требует мужского вторжения. И вот однажды рождается человек, кем владеет одна, но пламенная страсть, которую он обуздывает и подавляет, подобно тому, как маг обуздывает вызванного демона. Однажды тайное имя Нижней Мамы — Мания ! — овладевает несчастным, не имея выхода вовне, не находя воплощения и применения…

Мания тайным путем проникает именно в Преисподнюю. Неудовлетворенная страсть личности, низринувшись снаружи, вонзается в горнило таких же неудовлетворенных, но обезличенных страстей. Происходит слияние, зачатие, а спустя положенный срок — и рождение очередного демона.

Матиас Кручек настолько увлекся новой теорией, что начал путать слова. Объединив привычного «демона» и тайную «Манию» в единое целое: «деманий». Деманий, считал он, родившись, обречен вечно скитаться по ярусам Преисподней, пока его внешний, смертный «родитель» жив и продолжает обуздывать себя. Или пока демания не призовет наружу властный маг. Если же «родитель» умрет естественной смертью или перестанет сдерживаться, дав мании проявиться в поступках и действиях (вспомним знакомого отшельника!) — деманий чахнет и в конце концов гибнет от удушья. Человек-маниак не терпит существования демания в геенне: сей деманий воплощен в нем самом. Но человек, сумевший манию обуздать и не сумевший уничтожить…

— Ты полагаешь? — спросил Фортунат, прикусив нижнюю губу.

К этому дню он немало поспособствовал рождению теории своей практикой. Принимая выпестованный Облик и спускаясь в геенну по делам, он заодно приносил теоретику отчеты о поведении деманиев в свободном состоянии.

— Да, друг мой.

Доцент действительно полагал, что именно по этой причине, вызван наружу и освободясь от воли мага, деманий первым делом стремится уничтожить «родителя». Им тесно вдвоем в одном мире. «Ты меня породил, я тебя убью!» — сказал в трагедии «Дитя Лая» Адальберт Меморандум. Тяга к убийству «родителя» вложена в демания на безрассудном, тварном уровне. Всем известно, что демоны хитры и коварны, как звери, руководствуясь скорее инстинктами, нежели благоразумием. С гибелью «скрытого» маниака от когтей рожденного им демания рушатся последние препоны. Деманий отныне не обуздан целиком и полностью, обретая способность по собственной воле блуждать меж Преисподней и поверхностью земного диска. Сила его возрастает, смена обликов непредсказуема, а поступки чудовищны.

К счастью, поиски «родителя» большей частью длительны: поди найди сапожника из Ла-ланга, если тебя вызвали некроманты Чуриха! — и беглеца успевают обезвредить. Да и сбегают матерые деманий редко. На вызов решаются большей частью маги опытные, умелые, а от какого-нибудь Просперо Кольрауна не очень-то побегаешь…

Хорошо, скажете вы. Забавная теория. Архизабавная, если пользоваться эпитетом ее создателя. Но какое это имеет отношение к шмагии младого Яноша и клятве Фортуната Цвяха найти лекарство от слома ?!

Не спешите.

Просто запомните, о чем мы говорили. Верьте, впоследствии пригодится.

Давайте отвлечемся от теорий. Венатор Цвях держал слово. Пока его друг изучал феномен шмагии, консультируясь с коллегами и подробнейшим образом выстраивая клиническую картину болезни, — Фортунат, не жалея сил и средств, разыскивал шмагов для личных встреч.

Это было непросто.

Шмаги отнюдь не стремились к всеобщему обозрению, ведя жизнь тихую и обыденную. Венатор даже пришел к выводу, что болезнь эта крайне редкая. Сломанных в обозримом пространстве — жалкие десятки, едва ли полусотня наберется! Большинство шмагов еще в юности примирились с полной бездарностью в области чародейства. Во всяком случае, примирились внешне, обзаведясь положением в обществе, отказавшись от бессмысленных пассов и бездействующих чар.

Но Фортуната Цвяха не обмануть!

Он— то понимал, как должен страдать шмаг, лишенный возможности увидеть реальное воплощение своих действий.

Янош Кручек подрастал, детские «кудеса» больше не умиляли отцовских коллег, когда ребенок начинал учить их волшебству, делая это серьезно и педантично. Кое-кто огрызался, если Матиаса не было рядом.

— Поди, малыш, поиграй со сверстниками!

Мальчик замкнулся, стал угрюм, бросил лезть ко взрослым, зато часами играл с приятелями в волшебников, верховодя ими по праву знатока. К сожалению, приятели росли, ребяческая легковерность покидала их. Янек начинал играть с детьми младше его самого, потом — еще младше… На любые попытки отвлечь его от таких игр юный Кручек отвечал молчаливым бойкотом.

Отец мрачнел, с новой силой вгрызаясь в изучение «синдрома ложной маны».

А Фортунат Цвях, ведомый клятвой и надеждой, беседовал со шмагами вживую. Пытался обучить их простейшим заклинаниям и воздействиям, творя чудеса педагогики. Сломанные с радостью учились у мага высшей квалификации. Радость была единственным итогом этих попыток. Все остальное — тщета и бессмыслица. Тогда венатор пробовал насытить действия шмагов своей собственной маной, щедро вливая новое вино в старые, прохудившиеся меха. Увы! — мана рушилась, как в пропасть, как дождь на барханы песков Таран-Курт. Ни единой зеленой травинки, ни одной верблюжьей колючки не прорастало навстречу. Бросив зря растрачивать ману, Цвях пошел ва-банк: он сам начал учиться у шмагов. Если есть система, значит, ей можно обучиться.

Можно!

Тут он был прав. Опытный маг, Цвях без труда разбирался в закономерностях чужих пассов, в вибрации произносимых заклятий. Но выученные пассы шмагов ничего не давали в итоге, даже когда их исполнял ученик Гарпагона Угрюмца.

Заклятия бесследно гасли в эфире Вышних Эмпиреев. Система одинаково не давала результатов у мага и шмагов, хотя последние утверждали, будто видят этот результат в своем воображении.

Воображаемый результат не устраивал венатора.

Янош, излеченный от слома в воображении, — слишком жестокая шутка.

— Я говорил с Грознатой, — однажды сказал доцент Матиас, со знакомым выражением разглядывая на просвет бокал вина. Точно так же три года назад он рассматривал склянку «волчьего лютика». — Волхв считает, что таким образом мироздание страхуется от появления чрезвычайно мощных магов, способных нарушить фундаментальные законы. Отсекая потенциальных ниспровергателей с помощью «синдрома ложной маны». В рассуждениях Грознаты есть своя логика…

— Тебя это утешает? — спросил охотник.

— Нет.

И они продолжили.

Единственным, что вынес Фортунат из работы со шмагами, был запах лаванды. Не смейтесь! Пытаясь найти общую черту, которая имелась бы в наличии у всех жертв синдрома, черту метафизическую, если угодно, аромат шмагии, венатор не нашел ничего, кроме лаванды. Этот сладковатый аромат начинал щекотать ему ноздри, едва неподалеку оказывался кто-то из шмагов. Великое открытие, не правда ли? Но Цвях умел найти применение любому оружию.

Шмагия пахнет лавандой.

Демании рождаются в лоне неисполняемых желаний геенны от восставшей невозможности человека утолить страсть.

Что общего?

Ничего.

Если не считать пустяка. Приняв во внимание мучения шмага, действующего без ощутимых итогов, неутоленную страсть реализовать свои чары, мы можем не сомневаться, что сломанными владеет самая настоящая мания. Обузданная природой «синдрома ложной маны» куда лучше, чем способен обуздать манию хилый рассудок человека. А значит…

Значит, согласно теории Матиаса Кручека, где-то на ярусах геенны бродят своеобразные демании. Жалкие десятки, едва ли полусотня тварей, пахнущих лавандой. И среди них — демании маленького Яноша. Убив «родителя», демании становится необузданным; убив демания, мы получаем в итоге…

А что, собственно, мы получаем?!

Фортунат Цвях провел уникальный опыт. Он вызвал демона. Не очень мощного, но упрямого, чье Имя в основной тональности отражало стихию гордыни. Таких вызывают для обустройства карьеры. Сковав демона, венатор тайно взял его на поводок и организовал инферналу побег самым натуральным образом. Повинуясь инстинкту, демон ринулся прочь — если теория Кручека верна, — на поиски «родителя».

А за ним, не позволяя слишком уж куролесить, двинулся охотник.

По дороге демон дважды нападал на случайных людей. Фортунат одергивал забияку, брал жертв на заметку и мчался дальше, ибо демон продолжал путь. Третья жертва оказалась серийной: раз за разом демон атаковал скромного метельщика из Верхнего Кромблеца, не оставляя попыток добраться до бедолаги. Обуздав тварь и заключив в «шкатулку с секретом», Цвях занялся биографией метельщика.

Тишайшее существо, бобыль и нелюдим Халль Тангбрид жил на отшибе в доставшейся по наследству хибаре. Соседи отзывались о Халле с брезгливой доброжелательностью. Так говорят о человеке безобидном, затурканном, неспособном дать отпор грубияну или сварливой лавочнице. Войдя в доверие к «сударю Тангбриду», охотник побывал у него в гостях. Жилище оказалось скромным, но чистеньким и аккуратным до безумия. Среди скудного имущества бельмом на глазу выделялся шкафчик с книгами. Ведя беседу о Крипской диадеме — метельщик оказался страстным ценителем царских венцов, правда, ценителем-теоретиком, — Фортунат пригляделся. «Жизнь Пипина Саженного», «Деяния Петера Рукодельника», «Двенадцать цезарей»… Чувствуя, что стоит на верном пути, Цвях решился на самовольное вторжение в святая святых метельщика — в тайную комнату его рассудка.

Подозрения подтвердились.

Там обитал непризнанный и непонятый владыка мира, заперт на сто засовов.

На следующее утро, перед отъездом из Кромблеца, Фортунат открыл шкатулку и уничтожил демона. Даже остаточные эманации развеял по ветру, подбирая жалкие охвостья. Через год охотник вернулся в городишко и нашел метельщика. Верней, бывшего метельщика, а теперь — околоточного надзирателя-«чистильщика», в подчинении которого числился взвод метельщиков, десяток фонарщиков и двое скалывателей льда. Хибару сударь Тангбрид сменил на вполне приличный двухэтажный домик. Владыка более не тосковал в каземате сердца. Король умер, да здравствует король!

Лишен демания, аккуратист Халль сделал карьеру в жизни. Маленькую, но более чем реальную — в отличие от «венценосной мании».

Теперь охотник знал: если найти в геенне демания Яноша Кручека, пахнущего лавандой вместо серы, и уничтожить — парнишка лишится своей мании. А следовательно, мучений от нестерпимой жажды воплощения. Игра уже стоила свеч. Если же в придачу Янош лишится и слома, став пригоден к обучению настоящей магии… если окажется прав волхв Грозната, считавший, будто «синдромом ложной маны» мироздание ограждается от уникально мощных чародеев…

Это тянуло на почетного члена Коллегиума Волхвования для Фортуната, на мантию председателя оного Коллегиума для Матиаса и на вечную благодарность коллег до двенадцатого колена.

Плевать хотел венатор Цвях на членство и благодарность.

Клятва жгла его разум, словно клеймо на лбу.

Яношу стукнуло одиннадцать, когда охотник прекратил поиски лаванды на ярусах княжества Нижней Мамы. Озлобленный, взбешенный неудачей, Фортунат сам готов был опрокинуть склянку «волчьего лютика». Ни разу знакомый аромат не защекотал венатору ноздри. Рискуя навеки срастись с Обликом, ежеминутно играя жизнью и смертью, он бродил меж деманиев, временами сходя с ума от воздуха геенны. Но лавандой здесь не пахло. Теория рушилась в тартарары. Вместе с ней рушилась в Преисподнюю жизнь Фортуната Цвяха, лишенного возможности спасти любимых людей Фортуната Клятвопреступника.

— Я говорил с Серафимом, — сказал доцент Матиас, приглаживая встрепанную шевелюру. Пряди блестели в свете канделябров. За это время приват-демонолог стал седым. — Он слышал от Нихона, что шмаги бывают двух видов: учителя и ученики. Одним назначено бессмысленно учиться, другим — бессмысленно учить. Они очень страдают, если не находят друг друга.

— Они и так страдают, — жестоко ответил венатор. Человек в бездне отчаяния имеет право на жестокость.

— Ну все-таки… Может, помочь Янеку найти ученика? Такого же несчастного? Вдвоем им будет легче…

— Тебе было бы легче страдать вдвоем с Агнессой?

— Перестань, Фарт. Нихон еще высказывал Серафиму предположения, что на шмагах держится Высокая Наука. Якобы их тщета тайным образом восстанавливает запасы маны в Вышних Эмпиреях. Доказательств, правда, не приводил. Выходит, мы с тобой нашей силой обязаны Янеку и прочим сломанным ?!

— Тебя это утешает? — спросил охотник.

— Нет.

В тот день он напился до зеленых альвов. И со дна последнего кубка, трезвая и шипастая, опять всплыла истина. Лавандой пахнет бессмыслица. Шмагия. Чары без результата. Имя демона отражает его суть. Не настроившись на эту суть, не уловив резонанса — не став демоном в определенной степени! — охотник не настигнет добычу.

Глупец, ты искал бессмыслицу, забыв о камертоне!

Совет Бескорыстных Заговорщиков с радостью принял в свои ряды знаменитого охотника. Еще бы! — такой человек… А Фортунат во время посвящения молчал и улыбался. Идеи СоБеЗа привлекали его лишь с одной стороны. Абсолютно бессмысленное занятие, в случае удачи не приносящее заговорщику ни славы, ни венца, ни освобождения страны от кровавого тирана. Жребий! случай! погремушка шута!!! Это давало возможность хотя бы частично постичь сущность шмагии.

Так свихнувшийся меняла тщательно обустраивает лавку, отказавшись от барыша.

Смешно, но это помогло. Вскоре, посетив геенну, Цвях уловил слабый привкус лаванды. Потом — еще раз. И еще. Самого демания он не видел, но это уже было дело техники. Главное, нащупать ниточку. Пойманный и обузданный, деманий не должен погибнуть. Наивно ждать, что с первой попытки ты ухватишь «детеныша» Яноша Кручека. Охотник не любил, когда малознакомые люди звали его Фартом, зная: истинный фарт ему заменяют мастерство и подготовка. Отловив демания, надо отследить истинного «родителя», провести ряд опытов, нащупать ниточки соответствий — прежде чем заняться лечением малыша Янека.

Ловить демания венатор решил классическим методом: снаружи.

Смущала трудность с Именем. Лаванда давала побочное звучание, стержень бессмыслицы добавлял структуру интервалов, но в целом Имя демона оставалось загадкой. Ничего, ученику Гарпагона Угрюмца не впервой тащить инфернала, основываясь на косвенных данных. Подсечем, подведем сетку… Здесь Фортунат столкнулся со второй трудностью. В обычном состоянии, находясь снаружи и проницая маной Преисподнюю, он опять терял чутье к лаванде. Наличие цели сбивало нюх.

Оставалось последнее. Согласиться на акцию СоБеЗа, и во время проведения, насквозь пропитавшись бессмысленностью идиотского покушения… Рискнуть, надеясь, что чутье не оставит тебя.

— Ничего не делай без меня, — сказал охотник Матиасу. — Я скоро вернусь.

— Хорошо, — скупо ответил приват-демонолог.

— Ты не станешь делать глупости?

— Нет.

Яношу Кручеку тогда исполнилось двенадцать лет.

CAPUT XII

«Цари, рабы, в руках судьбы мы все мечтаем: „Если бы…“ — и дышим ядом грез…»

Свеча догорела.

Отчаянно замигав в агонии, фитиль угас. К красильной вони, пропитавшей комнату, подметался легкий запах гари и горячего воска. Загляни кто-нибудь сейчас в апартаменты Андреа Мускулюса, он смог бы, прищурясь, различить два смутных силуэта. Два сугроба густого, как кисель, мрака. Вот левый сугроб слегка подтаял. В тишине громко забулькало: Фортунат наполнил кружку квасом. Всю ночь проговорить — у кого угодно во рту пересохнет!

— Я тянул наобум, коллега. Допахивает безумием, не находите? Это и было безумие. Выстроенное в систему. Знакомая шутка, правда?!

…Ткань Тварного мира пошла рябью. Расступилась зияющей раной: плоть под лезвием ножа. Сочась сукровицей, открыла темный андрон, проход в княжество Нижней Мамы. Фортунат Цвях раздвоился: оставаясь на лесной поляне, он душой скользил вниз по андрону, впитывая миазмы Преисподней. Лаванда! Поисковое щупальце ринулось на запах. Бессмысленность скользила рядом, ободряюще подмигивая. Ближе, ближе… Есть! Щупальце захлестнулось вокруг жертвы. Врешь, не уйдешь!… Ушел. Ничего, и не таких вытаскивали. Отрастим-ка присоски, как у морского зверя спрута… Ага, попался, голубчик! Добыча показалась заметно крупнее, чем предполагалось. Аромат лаванды буквально пропитывал тварь. Формируя Имя на ходу, охотник наращивал хватку. Вот так, за ушко да на солнышко.

Поглядим, каков ты, деманий шмагии?

Глазам магов-заговорщиков предстало дивное зрелище. Облик извлеченного наружу демона расплывался, мерцал, все время меняясь — пока не сформировался в чушь собачью. В кольце нимбус-факелов стояла девочка лет восьми, дергая подол желтого платьица!

— И это твой демон?! Ну, знаешь…

— Коллега, извольте закрыть рот. Я работаю.

Разумеется, девочка была коренным деманием. Облик?

Ерунда. Тварям геенны личину сменить — что человеку другую шапку нахлобучить. Правда, облик весьма своеобычен для демона. Считываем профиль, специализацию… Ха! Демон с магическим даром! Теория Кручека блестяще подтверждена опытным путем. Способности демонов — врожденные, как кожа у хамелеона или яд у кобры. Маной они не обладают, наподобие шмагов, к чародейству не приспособлены…

Выходит, слом, инвертирован переходом из геенны на земной диск, дает в итоге реально действующую магию?

Смотрим угол наклонностей… Мама твоя Нижняя, крошка-одуванчик! Цвях чудесно помнил 2-й Постулат Верума Непогрешимого. «Изменить Судьбу невозможно. Ибо силы, движущие Судьбой, и силы, используемые в Высокой Науке, равно как в любых других делах человеческих, никоим образом не взаимодействуют между собой». До сих пор «Постулатика» Верума сохраняла значение в полном объеме, за что великий аксиомат и получил прозвище Непогрешимого. Но демон, если верить спектру его ауры, взаимодействовал именно с Судьбой. Этого не могло быть, так же, как «шмагия» не могла в Тварном мире обрести реальную силу.

Минус на минус дал плюс. Прошу любить и не жаловаться.

— Судари коллеги, перед нами Судьбокрут.

Дурацкое словцо как нельзя более подходило твари в кольце факелов.

— Не надо крутить пальцем у виска. Я в здравом уме и трезвой памяти. Если моя квалификация что-нибудь да значит, я утверждаю: это дитя способно издали дотянуться до Эдварда II, изменив судьбу Его Величества. Приступим?

Втайне Фортунат от всей души желал, чтобы заговорщики сочли за благо покинуть скорбного рассудком товарища с его никчемным демонишкой. Однако Судьбе было угодно распорядиться иначе. Видимо, бессмысленность деяний накладывает на человека определенную печать.

Коллеги, на свою беду, не избежали заразы безумия.

— Приступим, — согласились они.

— В дальнейшей потехе вы принимали непосредственное участие, мастер Андреа. И своими глазами видели результаты действий Судьбокрута. Работу шмагии в преломлении. Если бы не вы с Просперо…

Фортунат помолчал, глядя в окно.

Ночная темень светлела. В зябкой мути порхали розовые перья зари.

— На самом деле я рад провалу заговора. Лично я ничего не имею против Его Величества. Хорошо, что Эдвард II остался жив. Когда вы накрыли лес «черным днем», а мастер дальнего боя Просперо снес защиту… Знаете, с нами Судьбокрут не церемонился, не то что с королем. Там он работал из-под палки, а тут рвался на свободу. Понимал, сволочь: просто так уйти ему не дадут. Вам не хуже меня известно: действие чар, кроме узконаправленных когерентных заклинаний, обратно пропорционально квадрату расстояния. Со шмагией, в ее реализованном виде, эффект аналогичен. Мы находились рядом, деманий был изрядно зол на ловцов…

— Что именно он сделал?

— Полагаю, скрутил наши судьбы в жгут. Прошлое, настоящее и будущее, все варианты сразу. Перетасовал, как колоду карт. Только у Сэптимуса с Элмером он еще и спрессовал судьбу в одной точке континуума: здесь и сейчас. Ничье тело не выдержало бы такого насилия…

— А как же вы остались живы?

— Могу лишь предположить. Берите любой вариант, на выбор. Судьбокруту не хватило сил на троих. Вернее, на пятерых: атака демания включала Ядвигу Швеллер и частично — Мэлис. Я успел закрыться «кисеей». Мне повезло, если это можно назвать везением. У вас есть особые версии?

— Нет. Сведения, предоставленные мне вами и Мэлис, слишком ограниченны.

— Очень любезно с ее стороны…

Юноша, в которого превратился охотник, скроил кривую ухмылку. Встал, заходил по комнате. Тихий скрип половиц. Тихий, скрипучий голос Цвяха:

— Родитель демания — наша очаровательная крошка Зизи. Это очевидно. Но примите во внимание: лилипутка — шмага. Бывшая шмага!

— Я в курсе. Ее «синдром ложной маны» исчез пять лет назад. Подтвердив ваши догадки.

— Но почему Судьбокрут принял облик родителя?! — охотник предвосхитил следующий вопрос колдуна. — А вчера, во время драки, пытался принять мой?…

На миг остановившись, Фортунат в раздумье дернул себя за отсутствующую бороду. Пальцы нащупали гладкий подбородок юноши и соскользнули.

— Проклятие, сплошные загадки! Тут объяснений может быть несколько, а значит — ни одного достоверного. Впрочем, отложим. Меня куда больше интересует другое. Когда мы заставляли демания вторгаться в судьбу короля, он кричал: «У меня не получается! Я могу наоборот…» Эта фраза не идет у меня из головы. Что демон хотел сказать?

Тает запах гари над судьбами Искорки и Тиля. Битва у дома Швеллеров закончилась без жертв. Троица любителей ухи так и не полакомилась варевом из черного петуха отпущения…

Мускулюс вздохнул.

— Пожалуй, я в силах растолковать смысл реплики демания. Но для начала вам следует знать: Янош Кручек здесь, в Ятрице. И парень знаком с нашим замечательным Судьбокрутом.

Малефик нарочно выдержал паузу, дабы полюбоваться изумлением венатора.

Но удовольствие было испорчено: на лестнице раздалась тяжкая поступь Леонарда Швеллера. Контрапунктом уверенным шагам хозяина по ступенькам дробно стучали каблуки второго человека.

* * *

— Вы позволите?

Вежливый вопрос шел воздвигшемуся в дверях хозяину дома, как корове седло. Но за дни пребывания в Ятрице колдун успел привыкнуть к новому мастеру Леонарду.

— Прошу вас. Что-то стряслось?

— Ага, — мрачно прогудел Швеллер. — Давай, обормот, излагай…

Слегка посторонясь, он за шиворот втащил в комнату Яноша Кручека. Вид у парня был праздничный: волосы дыбом, рубаха драная, лицо в мелких ссадинах. Будто с ежом целовался.

В глазах — паника. Хоть и пытается держать марку, гордец.

— Прибежал ни свет, ни заря, меня разбудил… Давай про какую-то берегиню орать! Руками машет, ветряк ветряком. Мало что по стенам не скачет, дурила. Я и решил, мастер колдун: берегини по вашей части…

Швеллер ловко повесил масляный фонарь, который принес с собой, на крюк в стене. Разговаривая, кожевник глядел отнюдь не на колдуна, а на Фортуната Цвяха. Оценивал, щурился. Мол, что за гуся мастер Андреа в дом ночью привел? Под конец тирады кивнул своим думам, отвел взгляд. Колдун — человек серьезный, кого ни попадя тащить не станет. Раз пригласил — значит, надо. И более гостем подчеркнуто не интересовался.

Янош же вообще не обратил на Цвяха внимания.

И напрасно.

— Что ж ты, стервец, творишь?! Из дома удрал?! Об отце подумал?!

— Сдурел?! — вытаращился Кручек-младший на «ровесника».

— Ах ты, башка твоя дубовая…

Тело и замашки юнца взяли-таки свое: Фортунат взбесился. Шальная кровь ударила в голову. Подскочив к Яношу, Цвях влепил парню звонкую оплеуху. Янош пошатнулся, чуть не упав, но устоял и в ответ съездил охотника на демонов кулаком по роже, расквасив нос. Быть бы изрядной драке, если бы мастер Леонард и мастер Андреа, знатные миротворцы, не поспешили скрутить «подопечных». Словно по уговору, два здоровяка согнули худосочных драчунов в бараний рог, показали им кузькину мать и растащили по углам.

— Пустите! Я этому крысюку сейчас пшена натолку!…

— Пустите, коллега! Поговори мне, сопляк! Отец тебя дома ремнем…

Оба рвались продолжить выяснение отношений. Однако случаются казусы, когда телесная сила решает исход дела. Вырваться ни магу, ни шмагу не удалось.

— Да кто ты такой, крысюк белобрысый?!

— Ремнем! По заднице! До крови!

— Пасть заткни! Еще раз отца моего помянешь… И тут Фортунат внезапно успокоился.

— Коллега, сделайте любезность, перестаньте крутить мне руки. Все, проехали. Я хочу достать платок — у меня идет носом кровь. Хорошо врезал, сопляк… научился в бегах…

Мускулюс отпустил венатора. Тот уселся на стул, запрокинул голову и принялся промокать кровь батистовым платочком, извлеченным из кармана.

— Холодненького бы… водички… Янек, сбегай к колодцу!

— Меня-то откуда знаешь, балбес? — с подозрением осведомился Янош. Но вырываться перестал. Воинственный пыл угас. На щеке парня, обласканной Цвяхом, расплывалось багровое пятно: от скулы до подбородка. Такой себе односторонний стыдливый румянец.

— Вопросы здесь задаем мы! — ответил за охотника Мускулюс, чудом сдерживая хохот. — Ты, кажется, хотел поделиться новостями?

— При этом гаде не буду! — набычился Янош.

— Будешь, молодой человек. Еще как будешь. Этот гад… хм-м… этот славный отрок, — вспомнив манеры лейб-малефактора Нексуса, колдун ехидно покосился на Цвяха, — мой напарник. Судя по итогам, вы с ним квиты. Мастер Леонард, сделайте милость, отпустите юного нахала. Иначе ему будет трудно каяться.

Швеллер разжал медвежьи объятия. Показал парню огромный кулак: смотри, мол, у меня! Второй стул отчаянно заскрипел под кожемякой. Янош вздохнул полной грудью, как перед броском с кручи в реку. Парень изменился: собранный, жесткий. Деловито пригладил волосы, одернул рубаху. Во взгляде больше не таилось панического ужаса. Словно явился на доклад с важным сообщением.

— Я ее встретил дней десять назад. В лесу.

* * *

Он бежал не из дома. От жалости и сочувствия бежал он.

Рай, похожий на ад. С детства, с того дня, когда взрослые дураки выдумали себе особенность маленького, самого обычного Янека. Заискивающий, влажный взгляд отца. Бодряческие шуточки дяди Фарта. Умиление прислуги: так радуются проказам слабоумного. Терпение отцовских коллег. Равнодушная покорность, с которой они выслушивали больного мальчика. Восторг друзей с возрастом оборачивался зевотой. Скука пятнала лица вчерашних товарищей по играм. И самое ужасное: клятва отца и дяди Фарта. Они думали, Янек — дитя. Думали, он ничего не понимает. Не видит, как клятва сжигает обоих день за днем, год за годом. Взрослые, любимые дураки.

Больше всего на свете Янош Кручек боялся, что близкие ему люди однажды добьются успеха.

Вылечат.

Выжгут каленым железом сердцевину, оставив дерево сохнуть на косогоре.

Учитель, скрытый в парнишке, учил не только сверстников или случайных встречных. Этот учитель-невидимка мало-помалу перекраивал Кручека-младшего на свой лад. Выглядывал из глаз, становящихся в такой момент спокойно-упрямыми. Осаживал сердце в минуты страха. Отводил руку в миг удара — или, напротив, бил без промедления, не по-детски жестоко и точно.

Дороги приняли беглеца, раскрыв пыльные объятья. За месяц до дня рождения, когда ему должно было исполниться четырнадцать, Янош собрал дорожный мешок и покинул столицу. Он понимал, что при возможностях отца отыскать блудного сына — плевое дело. Он понимал, что отец искать не станет. И был благодарен доценту Матиасу за это. Взращенный в достатке, парень легко принял нищету. Взгляды прохожих были лишены жалости. Сверстники дрались или звали к костру, но не сочувствовали. Толстые тетки у ворот домов подавали кусок хлеба или гнали прочь, но не тянули за спиной: «Бедная деточка…» И — никакой клятвы спасти, вылечить, обкорнать по знакомым лекалам.

Он был счастлив.

Дети на улицах легко откликались на призыв к игре. Он знал, как заставить цвести мертвую сливу в зимний день. Он умел вызвать фей, танцуя с крылатыми шалуньями сарабанду. Он превращал замарашек в красавиц, а сопляков — в изящных кавалеров. Фонари-солнца горели в ветвях. Цветные ленты вставали из травы, распускаясь георгинами и розами. Ленты качались змеями, распевая сирвенты и лэ. Тыква делалась каретой, мыши — белыми рысаками, дочери сапожников становились принцессами, засыпая в хрустальном гробу от чужого коварства, и спешил к ним отважный принц — внук мельника из Гниловражья.

Он видел все это, потому что все было именно так.

Дети видели, потому что верили ему.

Потом детей забирали родители. Подозрительные, любящие, заботливые папы и мамы. Взрослые не верили, если не могли пощупать руками. А объяснения Яноша их смешили или раздражали. Его гнали, и он шел дальше. Смеясь, размахивая руками, пританцовывая. Он знал силу своих чар, не огорчаясь общей слепоте. Он видел, как за его спиной феи тают розовым дымком, цветы сливы — голубоватым, тыква-карета — мареновым, и разноцветный дым струится к небу. Впитывается без остатка. Ну и славно.

Он — учитель. Учитель умеет не только учить, но и уходить вовремя.

Увы, червь подтачивал сердцевину, спасенную от клятвы двух магов. Янош плохо понимал, кого ищет и зачем. Но червь гнал его в дорогу, даже если сердобольная старушка звала остаться молоденького, славного, но — беда-то какая! — слегка тронутого бродягу. Старушка готова была долгими зимними вечерами делать вид, что учится, скрашивая тоску одиночества. Живая душа под боком, и ладно. Старушка плакала, когда он уходил.

За спиной Яноша над домом доброй женщины таял разноцветный дым.

Радуга кормила небо.

В начале четвертого года странствий Кручек-младший встретил берегиню. Ту, которая бережет. Лето царило в Филькином бору. Пряное, гулящее лето, чьей вольнице — день да ночь, осень на порог. А на поляне, укрытой зарослями ежевельника, гвоздем, вбитым в дорогу беглеца, стояла девочка с лицом взрослой куклы. По сей день Янош не знал: разговаривали они, юный шмаг и берегиня или все случилось каким-то иным образом. Вроде бы слова цеплялись за слова. Вопрос — за ответ, обещание — за уговор. Я помогу тебе, сказала берегиня. Или промолчала, что не имело особого значения. Ты найдешь ученика. Настоящего. Где, спросил Янош. Берегиня указала крошечной рукой за реку. Здесь, в Ятрице. Иди и найди. А потом вспомни, что обещал мне.

С тех пор Яношу иногда казалось, что маленькая берегиня сидит у него в голове, словно на поляне в чаще. Поглядывает, послушивает, указывает. Парень не помнил, обещал ли он девочке с лакированным личиком место в своей голове. Наверное, обещал. В обмен на исполнение заветного желания. Это вообще был очень странный разговор, хотя и с далеко идущими последствиями.

Последствия, они всегда идут далеко.

До конца.

Встреча с Леонардом Швеллером была подарком судьбы. Впервые в жизни Янош Кручек понял, кого он искал все эти годы. То, что ученик годился учителю едва ли не в деды, не имело особой важности. При чем здесь возраст, если оба родились шмагами, созданными для настоящих чудес? Настоящее ведь не пощупать, не приспособить к обыденным нуждам. Не объяснить любопытному, почему так, а не иначе. Любопытный станет ругаться или жалеть. Ну его. В свободное время парень играл с местными ребятишками. Обучал чуду, щедро колдуя для сорванцов и не обижаясь, когда детвора оставалась слепа или глуха к его чарам. Каждому — свое. В чашке тоже не всякий увидит изгиб арфы или изящество облака над крышами. Ну и что? Чашка от этого хуже не станет, хоть чаю туда налей, хоть воды из реки.

Через три дня после знакомства со Швеллером берегиня велела Яношу спасти ребенка. Кулачком ударив изнутри, указала на дочку архивариуса. Парень готов был поклясться, что видит собственными глазами, какая злая смерть ждет девчушку, если он откажется исполнять уговор с берегиней. А может, боялся потерять ученика. Лесное Дитя дало одной рукой, значит, другой и отнять в силах. Чувствуя себя не то героем-спасителем, не то вором-детокрадом, назавтра Янош увел Искру Гонзалку к реке, где уже ждала берегиня. Еще четыре дня трясся осиновым листом. Старался не показывать вида, не откликался на требования берегини спасти других указанных ею детей. Когда маленькая Искра вернулась домой целой и невредимой, парня отпустила тревога. Он поверил. И спокойно свел со двора Тиля, внука своего ученика, — увел дважды, потому что в первый раз дело сорвалось из-за ятричанских забияк.

Потом была драка с пращниками.

Янош, возбужденный схваткой, изумился, встретив берегиню вне леса. И испугался: раньше она никогда не пылала таким гневом. Девочка-кукла напоминала голодную волчицу, отбившуюся от стаи. Она требовала спасать, спасать, спасать!… Крылась в ее поведении гнильца, сходная со страстью курильщика стрем-грибницы. Огонь, требующий все большего расхода топлива. Парень ощутил: трясина засосала ноги, подбираясь к крестцу, оставляя лишь видимость свободы.

Жалкие попытки объяснить берегине, что он не в силах сводить для нее — верней, для спасения! — целые толпы народа, разбились о броню ярости. Равно как позже завершилась крахом попытка объяснить самому себе, что дурные внешне поступки он творит исключительно во благо.

Кручек— младший не верил жалкому лепету сердца.

Учитель в душе молчал и скорбно качал головой.

Он все— таки подчинился. Спас троих взрослых дураков, украв черного петуха. Двое гнались за вором до Ежовой Варежки, где их встретила голодная берегиня. Смеркалось, тени копились меж деревьями. Привязав петуха к березе, Янек собрался было бежать назад. Он уже знал, что спасенные вскоре забудут о нем и не станут обвинять. Но облик берегини смутил парня. До дрожи в коленках. Она больше не двигалась, она струилась. Морщинки раскалывали лак лица хищными трещинами. В глазах пылал неутолимый костер. Два взрослых дядьки, взяв берегиню за руки, шли рядом с ней двумя младенцами, счастливо ухмыляясь и моргая слепыми бельмами. Слюни текли изо рта мясника. Сытым филином ухал дядька Мятлик. Со сведенными детьми это выглядело пристойней. Сейчас же Янек сам не заметил, как пошел следом, подчиняясь чужой, могучей воле. Рассудок говорил: да, правильно, кругом темно, переночуешь на полянке, впервой ли тебе…

Умный, глупый рассудок.

Оставив добычу спасаться под низкой рябиной, берегиня сразу ушла. Янош сел неподалеку. Месяц бодался со звездами. Становилось холодно. Парень сперва подвинулся ближе к спящим мужикам, потом еще ближе и вскоре прижался к теплому боку мясника, задремав. Во сне царила берегиня. Она пылала жаждой убийства. Она хотела убить себя, очень похожую на лилипутку из цирка, и дядю Фортуната, явившегося в Ятрицу за беглым шмагом. Дядя Фортунат не хотел, чтоб его убили. Дядя Фортунат пеленал берегиню в синий мешок. Дяде помогал мастер Андреа, хватая берегиню за бока.

Чем дело закончилось, парень не досмотрел. Проснулся. Среди ночи, кипя чужой страстью, заемной ненавистью, краденым ужасом. Капли пота слизняками текли по лбу, выжигая зрение. Стыдно сказать: он бежал. Ветви хлестали по лицу, овраги звали скатиться в жадную пасть. Ухал филин — или дядька Мятлик?! Еловая кора обдирала плечи, иглы хвои застревали в волосах. Чудом он выбрался к мосту. Дальше стало легче.

Ученик ждал учителя дома.

Кожевник Леонард Швеллер — бродягу Яноша Кручека.

* * *

Вот так, значит. Берегиня. Демон-спаситель. Судьбокрут, изменяющий людские судьбы к лучшему. Это ли не чудо из чудес?! Самый безумный менестрель в самой дурацкой балладе до такого бреда не додумается! Ну что, мастер Фортунат? Теперь понимаете, что имел в виду ваш деманий под словами: «Я могу наоборот …»?

Мастер Фортунат понял.

Дернул костистым кадыком, багровея, отчаянно закашлялся… Правдой, как рыбьей костью, подавился. К сожалению, Мускулюс слишком поздно сообразил, что творится с охотником. И не успел вытолкать лишних свидетелей за дверь. Впрочем, Швеллера поди попробуй вытолкай! Глаза отвести тоже не успел. Ничего не успел, в общем.

Фигура венатора разъехалась знакомой «гармошкой» ипостасей. Смутные руки судьбы перетасовали колоду. Задушенно ойкнул Янош: словно скорпиона в кармане нашарил. И вот на стуле восседает памятный ехида-старикан, с которым Мускулюс обсуждал в аустерии частные решения уравнений Люфта-Гонзалеса.

— Что, братец, не ожидал? — подмигнул старик бродяге. Надо отдать Фортунату должное, в пожилом облике он держался более мудро и менее агрессивно. Можно в какой-то мере позавидовать: мало кто из людей точно знает, что в старости сохранит ясность рассудка и чувство юмора. Ну и бодрость духа в придачу, если верить рыжей ведьме.

— Вы… — Беглый сынок приват-демонолога с изумлением вглядывался в знакомые черты. — Простите, сударь!… Вы случайно не родственник известному венатору Цвяху? Вы его дядя, да? А как вы здесь…

— Как, как! — сурово оборвал болтуна мастер Леонард, человек опытный и привычный к гримасам жизни. — Раскаркался, дуролом… Колдовством, ясное дело, как еще! С прибытием, сударь.

— Благодарю, — ухмыльнулся старикан и погрозил Яношу пальцем. — Эх, братец! Не ожидал, право слово! А я тебя на руках таскал, сопли тебе, засранцу, вытирал…

— Дядя Фарт?!! Вы…

— Постарел, да? Сразу не признать? А молодому ты мне и вовсе в рожу задвинул… Не угодишь на тебя, Янек!

Венатор со значением шмыгнул распухшим носом.

— Простите, дядя Фарт! Я же… не знал я!

— Ладно, сам виноват, — проворчал старик, вытирая непрошеную слезу о плечо кинувшегося обниматься парня.

Янош не заметил слабости любимого дяди, крича на весь дом:

— Ой, здорово! А это вы новое заклинание придумали? Молодость на старость менять?

— Увы, малыш. Это твоя подружка меня приложила. Берегиня, Мать ее Нижняя…

Ветки яблони скреблись в окно.

Одно яблоко упало вниз. Было слышно, как кот погнал игрушку по двору.

Мигал фонарь на стене, тусклый в лучах рассвета.

Когда все ушли, Андреа сумел урвать часок-другой сна. Тело отдавалось «Великой Безделице», впитывая ману, а рассудок отдыхал, нежась в объятиях грез. Грезы выходили пакостными, но не страшными. Преисподняя буравом вгрызалась в земной диск, закручивая хищные крылья спирали. Колдун спускался по ярусам все ниже и ниже. Трепетали ноздри: где-то здесь должно было пахнуть лавандой. За его спиной кралась лилипутка Зизи, похожая на Судьбокрута. Она совсем не удивлялась Мускулюсу, похожему на Фортуната Цвяха. Сон, в конце концов. Причуды дремы. Бурав вертелся в безумной карусели, оба путника погружались — в ад? в сон?! Трудно было разобраться, кто кого ведет, кто за кем крадется… Словно в изящном контрдансе, когда распорядитель кричит: «Кавалеры и дамы меняются местами!» Жаль, самого распорядителя Андреа не видел: темно, душно, и как ее разглядишь, высокую женщину в синем с нитями в руках…

Наконец Зизи сказала:

— Мастер Андреа! Завтрак стынет!

Отвечая милой хромуше Цетинке, что он уже встает, колдун чувствовал, что принял решение. Он только еще не знал, какое именно.

SPATIUM XII

ХИТРАЯ БАЛЛАДА

(из сборника «Перекресток» Томаса Биннори, барда-изгнанника)

Я шагаю бережком,

Джимбли— хэй, джимбли-хо,

За любезным за дружком,

Хабл— бабл-хо!

Для любезного дружка -

Хоть сережку из ушка,

Хоть хаврошку из мешка

Я отдам легко!

Я шагаю вдоль воды,

Джимбли— хэй, джимбли-хо,

За красавцем молодым,

Хабл— бабл-хо!

За красавца-женишка

Пусть срамят исподтишка,

Пусть бранится матушка -

Все стерплю легко!

Я иду, полна грехом,

Джимбли— хэй, джимбли-хо,

За горластым петухом,

Хабл— бабл-хо!

За горлана-петушка

Хоть мясцо из пирожка,

Хоть изюм из творожка

Я отдам легко!

— Это, значит, для дружка,

Джимбли— хэй, джимбли-хо,

Сладость первого грешка,

Хабл— бабл-хо?!

Краля, что же за дела?

На словах все отдала,

А на деле не дала,

Бабл— хо-хо-хо!

— А дела идут на лад -

Ты не слушал бы баллад,

А глядел, куда вела,

И не хорохо!

Тут балладе и конец,

Раз явился под венец!

CAPUT XIII

«Колдун замыслил тайный грех: он вгрызся, словно червь в орех, и скрылся от зевак…»

Сегодня площадь напоминала луковицу. Ядреную, плотную головку лука в золотой шелухе. А сам Мускулюс походил на клеща-безумца, который вознамерился через дюжину горчайших слоев добраться до сердцевины — зная, что, скорее всего, найдет там самое нутро горечи. Или, если угодно, ситуация напоминала рассветный сон: ползи, слизняк, по ярусам ада, все ниже и ниже, до зияющих бездн…

Колдун строго-настрого запретил себе высокий штиль. Хватит. Так недолго из малефика стать трубадуром и кончить дни в приюте для вдохновенных.

Пятый раз за время своего пребывания в Ятрице он шел через площадь Возвышения к цирку. По краям площади, от сквера до улочек с тыльной стороны шапито, кишел народ. Словно весь город, презрев заботы и дела, с утра вышел на гуляния. Прачки, адвокаты, стряпчие, мясники, златокузнецы, булочницы… В глазах рябило от ярких одежд. Небось, не один сундук подвергся разграблению: ятричане извлекали на свет наряды, густо пересыпанные толченой лавандой. Тьфу ты, пропасть! Мускулюс пожелал всей лаванде мира провалиться сквозь землю, а горожанам — спасаться от моли пижмой, листьями герани или перечной стружкой. Тем более что зараза-лаванда лишь отпугивает взрослую моль-бабочку, а убить гусениц не в силах. Ну чего вы разоделись, милые? Почему не на работе?! Кыш в лавки, в пекарни, в ратушу!…

Над кучкой студиозусов реял штандарт с каллиграфической надписью: «Мускулюс, спаси Зизи!»

Колдун охнул и задержал шаг. Это он зря: сразу в глаза бросились еще два стяга, украшенные вышивкой. Багровые, жирные буквицы на лазоревом поле. «Зизифельда, мы с тобой!» — и «Мастер Андреа грядет!» Надвинув шляпу на лоб, втянув шею в плечи и подняв воротник куртки, малефик ускорил шаг.

— Доброго дня, сударь колдун! — сказал ему незнакомый дворянин, кланяясь. — Эй, чернь, расступитесь! Уважайте чужое инкогнито, репоеды!

За спиной колдуна громко обсуждали его доблести. Похоже, некий образ Мускулюса, спасителя и защитника, успел отделиться от матерьяльного носителя, начав жить собственной жизнью. Реальный человек, Андреа слабо увязывался с героем дня, Мускулюсом Бесподобным. Ночная схватка у фургончика занимала умы горожан. Инцидент успел обрасти подробностями, как днище бригантины ракушками. Своры демонов атаковали одинокого малефика (Фортунат, подлец, из сплетен сбежал!), пытаясь добраться до невинной циркачки. Одинокий малефик был великолепен в бою. Демоны корчились, скрежетали и низвергались. Зизифельда Трабунец спаслась благоволением Вечного Странника и мастерством столичного чародея. Но день грядущий готовил лилипутке новые беды. Инферналы затаились, выжидая. Ятричане клялись не допустить к бедняжке врага — хотя бы потому, что циркачи наотрез отказались давать представления, пока любимица в опасности.

Для этого народ и вышел на площадь: спасать и стоять стеной.

Окончательно спасет, разумеется, герой дня Мускулюс Ослепительный, но и народ безмолвствовать не станет. И не надейтесь.

Все это было бы смешно, когда б не раздражало крайне. Вспомнились слова Просперо Кольрауна — в одну из редких минут откровенности учитель сказал: «Мы живем в очень смешном мире, братец! Животики надорвать можно…» Правда, боевой маг сразу уточнил: «Это если смотреть со стороны. Если смотришь изнутри, надорванный животик не вызывает особого смеха». Сейчас колдун знал, что ответить Просперо. Хоть и нелепо отвечать магу трона словами простака-китовраса Грини: «Смешные всегда помогают друг дружке».

Чувствуя, как раздражение льдинкой тает в бурлящем кипятке этой правды, Мускулюс проник за шелуху первого слоя. Или верней было сказать: первого круга?

Дальше стояли конные пращники в пешем строю. Сабли на боку, пращи на изготовку, сумки с ядрами оттягивают пояса. Оцепление плетеным ремнем опоясывало балаган шапито. Колдун слегка напрягся, узнав в ближайших солдатах недавних врагов, штурмовавших дом Швеллеров. Но шага не замедлил. И оказался прав: молодцеватый корнет преданно ел его глазами, двое зауряд-офицеров расступились, пропуская малефика к цирку. От балагана к Андреа уже спешил бравый полковник. Шрам на лице командира эскадрона багровел от усердия, напоминая буквицы на стягах.

— Приношу извинения, — вояка был краток. — Мои орлы погорячились. Желаем искупить. До последней капли.

И добавил мрачно:

— Враг не пройдет. А вы, сударь колдун, проходите… осторожно, тут выбоина…

В непосредственной близости от шапито патрулировал местный ландвер. С собаками. Кудлатые псы напоминали мотки пряжи на веретене Хъерской великанши. К колдуну собаки отнеслись дружелюбно. Казалось, им заранее объяснили, кто имеет право беспрепятственного доступа, и дали понюхать кое-что из вещей малефика. Вернемся, надо будет проверить, ничего ли не пропало…

— Ба! А мы вас ждем-ждем…

Капрал Фюрке, знакомый по «Делу о петухе отпущения», был трезв и суров. Увидев гостя, он исчез на минутку, вернувшись с ланд-майором Намюром. Старомодный палаш в потертых ножнах хлопал Эрнеста по бедру. Чувствовалось, что начальник ландвера владеет оружием в соответствующем стиле: старомодно, деловито и обстоятельно.

— Рад вас видеть, мастер Андреа! Идемте, я провожу…

Через минуту от фургона Зизи — от сердцевины луковицы! — малефика отгораживал лишь последний слой мякоти. Колдун с изумлением взирал на фигляров «Цирка Уродов», окруживших походный городок. Пожалуй, из всех защитников вооруженные реквизитом циркачи выглядели наименее смешными. Совсем не смешные гномы-жонглеры с кольцами, заточенными по ребру, в длинных, обезьяньих руках. Совершенно не смешной коротышка-великан с коромыслом наперевес. Коромысло ужасало размерами. Абсолютно не смешные тролли-эквилибристы с тяжеленными тарелями из меди. Городок циркачей сейчас напоминал оборонительные укрепления переселенцев, застигнутых на марше. Повозки и кибитки тесно сдвинуты по кругу: стена на колесах. Поди прорвись…

Самым несмешным был китоврас Гриня. Бледный от волнения, безоружный и оттого еще более грозный, он гарцевал у фургончика подруги. Завидя колдуна, наивный гигант прослезился от радости.

— Наконец-то! Зизи, он пришел! Я говорил тебе, а ты не верила…

Откинулся брезентовый полог. После ночного покушения и утреннего «бедлама во спасение» Мускулюс ожидал увидеть лилипутку трясущейся от страха — и просчитался. Зизи была обычной. Словно готовилась к репетиции, ежедневной, набившей оскомину рутине. Разве что острей чувствовалось: это не ребенок. Маленькая женщина, крепко битая жизнью. Овал Небес, дурацкий пафос сейчас мог лишь помешать! Малефик знал, что он и пафос — две вещи несовместные.

К сожалению, с утра Зизифельда надела желтое платье в оборках.

Это отвлекало, занозой терзая память.

— Хочу поблагодарить вас, сударь, — лилипутка спрыгнула на землю. — Вчерашним спасением я обязана исключительно вам.

Китоврас, проявляя несвойственную ему деликатность, ускакал подальше.

— Не только, — едва они остались наедине, сухо ответил Мускулюс. — Роль вашего покорного слуги скорее напоминала роль гончего пса. Вцепиться и задержать до прихода хозяина.

— Вы слишком скромны, сударь. Это делает вам честь.

— Нет. Я честен без скромности. И потом, я — вредитель, спасать — не мой профиль. Голубушка, вас в первую очередь спасал маг высшей квалификации, опытный охотник на демонов. Можете гордиться. Имя мага позвольте сохранить в тайне. Ваш спаситель отнюдь не жаждет популярности…

— Хорошо. Я не любопытна. Кроме того, вы сейчас ответили на один из вопросов. Значит, это был демон?

— Да.

— Бедной циркачке действительно есть чем гордиться. Некто вызвал демона для покушения на меня, маг высшей квалификации встал на защиту…

Лилипутка улыбалась. Ясно и открыто. Так иногда улыбаются смертники, выйдя из темницы на свежий воздух. Солнышко, синее небо, птички поют, а до эшафота целых сто шагов. Жизнь продолжается, господа!

— Я передумал. Давайте не будем гордиться, милочка. Давайте будем спасаться. Тем более что вы заблуждаетесь. Демона вызывали совсем с другой целью, у мага имелись более важные задачи, чем защита «бедной циркачки»…

— Я понимаю. Давайте спасаться. Малефик широким жестом обвел площадь:

— Скажите, Зизи, вы действительно полагаете, что эти люди в силах защитить вас?

— Нет.

— А я?

— Не знаю. Вряд ли.

— Мы одинаково понимаем ситуацию. Это хорошо. Вы готовы делать то, что я прикажу? Не спрашивая, не раздумывая? Слепо подчиняясь?!

Легко подпрыгнув, Зизи уселась на борт фургончика. Сейчас она смотрела на колдуна сверху вниз. Самую чуточку сверху вниз.

— А вы скажите: «Alles», — внезапно попросила акробатка. — И я отвечу: «Да».

Мускулюс вопросительно сощурился. Женская блажь? Жаль. Для исполнения задуманного ему требовалось согласие, но не ужас или каприз. Общегородская оборона маленькой гуттаперчинки, как ни странно, вместе с насмешкой вызывала уважение. Из площадной фортификации толку не выйдет. Будет обидно, если из-за капризов Зизи вообще все провалится.

— Ничегошеньки вы не поняли, сударь.

Циркачка одернула подол. Сложила ручки на коленках: послушная девочка во время маменькиных наставлений. В глазах плясали бесенята, грозя поддеть собеседника на вилы. Андреа заподозрил было прелюдию к истерике, но ошибся.

Он вообще плохо знал женщин, хоть больших, хоть маленьких.

— К сожалению, вы не родились «в опилках». Знаете, Дядюшка Страйд, наш шпрехшталмейстер, сделал из меня акробатку. Из сломанной, — знакомое слово больно резануло слух, — нелепой куклы смастерил Зизифельду Трабунец, звезду манежа. Он очень недобрый человек, Дядюшка Страйд. Добрые люди никогда не сделают акробатку из лилипутки. Добрым людям не хватает волшебного слова. Это слово — «Alles». Когда мне было страшно или больно, когда я кричала: «Не могу!», Дядюшка брал хлыст и говорил: «Alles!» Co временем я привыкла. Сударь колдун, я прошу вас, я умоляю: скажите волшебное слово! И Зизи будет делать все, что вы прикажете!…

Скучный и беспощадный, Мускулюс покачал головой:

— Нет. Я не стану говорить волшебного слова. Я знаю много волшебных слов, но этого не произнесу. Вы, милочка, пойдете со мной сами, своей волей — или своей волей останетесь здесь. И пусть вас спасает ваш замечательный шпрехшталмейстер. Даю минуту на принятие решения.

Он отвернулся. Осень плыла над Ятрицей. Скоро полетят паутинки. На острове Гаджамад верят, что грешник, угодивший после смерти в Квашеный Погреб, может вырваться к небу — если сумеет ухватиться за такую паутинку. Ага, хватайся, дружище. Лети сизым голубем. Сухарь ты, малефик. И мысли твои, словно крошки в постели. В конце концов, почему бы и нет? Когда смешные люди по-смешному стараются защитить чужую циркачку от неведомой опасности и только в луковичном сердце царит горькая правда…

Так.

Пафос, пшел вон.

— Я иду с вами, сударь. Вы хотели увести меня отсюда? Я готова. Как вы собираетесь миновать кордоны? Я признательна людям за их заботу, но думаю… Нас просто так не выпустят. Спектакль должен продолжаться.

— Спасибо, Зизи, — ответил малефик, игнорируя вопрос. — За эти дни я убедился, что шмаги, не в обиду будь сказано, — очень упрямые господа. С ними легко иметь дело. Хотя… Скажи я о своих выводах в столице, меня примут за умалишенного.

— Я больше не шмага, сударь. Вот уже пять лет.

Лилипутка сдвинула брови и добавила с неприятной хрипотцой в голосе:

— Я обменяла талант на жизнь Грини. И ничуть не жалею.

Слово «талант» колдун оставил на совести Зизи. «Ничуть не жалею» — тоже. Жалеет. Еще как. По лицу видно. Но «обменяла на жизнь»? Обменять нечто, имеющее ценность, сравнимую с ушами мертвого осла, на жизнь бестолкового китовраса?!

— Вижу, вы снова не понимаете. Хорошо, я расскажу. У нас есть пять минут?

Да, она уложилась в пять минут. Пять лет — в пять минут. Равная цена.

* * *

В те дни, когда охотник на демонов Фортунат Цвях готовил покушение на Эдварда II, «Цирк Уродов» гастролировал в Таджале. И, заметим, с большим успехом. На днях сын таджальского правителя, молодой Акша-бий, преподнес красавице Лейли «шыш сыпытыр» — подарок, дающий разрешение трогать волосы любимой. В здешних краях это означало помолвку, сопровождаясь обильным дастарханом, бешбармаком и козлодранием. Циркачи пришлись кстати: таджальцы ревели от восторга, не скупясь на вознаграждение.

Одна беда: Григорий Иннолиур, существо несокрушимого здоровья, заболел.

Скрывая головную боль и ломоту в спине, он рвался выступать, но озноб и жар валили беднягу с копыт. Местами на теле образовались язвочки: похожие на кратер с сальным дном, в венчике гадких узелков. Лихорадка усиливалась. Гриня надрывно кашлял; в мокроте была кровь.

Осмотрев китовраса, униформист Рустам Клещ наедине поделился с хозяином цирка и Дядюшкой Страйдом ужасным подозрением. Хворь чрезвычайно напоминала сап в ранней стадии. Страшный сон коневодов, бич таджальских степей, сап косил лошадей табунами. Для человека он также был опасен, хотя и в меньшей степени. Что тогда говорить о китоврасе, который наполовину — конь, наполовину — человек?! Дядюшка Страйд предложил немедленно уезжать.Бежать, если угодно. Хозяин скрепя сердце согласился, прощаясь с намеченной выручкой. Тогда Рустам, тугриец по отцу, сказал: ха! Очень грустно он сказал: ха!… Вы плохо знаете всадников Таджала, господа мои. И совсем не знаете Камбар-биза, духа-охранителя табунов. Скоро амулеты Акшабия и его родичей закричат: караул! Громко-громко закричат амулеты. Пойдет эхо по степи. Рассказать вам, что делают в Таджале с сапными лошадями?

Рассказ напоминал ночной кошмар.

Полтора месяца изоляции для циркачей. Григория Иннолиура — заколоть насмерть копьем с наконечником из кремня, взывая к Камбар-бизу, трехногому духу. Шаманам Таджала — провести обряд распознавания, с бубнами и камланием, без снятия шкуры убитого. Если подозрение подтвердится, сжечь труп на месте убоя немедля. Всех лошадей цирка счесть больными сапом, убить в отдаленном месте и предать огню, также без освежевания. Повозки, упряжь, балаган и прочее имущество — в костер. Продолжать?

Не надо, сказал хозяин, хватаясь за голову.

На беду или к счастью, Зизи подслушала тайный разговор. Готовая умереть за китовраса, лилипутка ничем не могла ему помочь. Ночью она молилась за спасение Грини, упрашивая взять ее жизнь или самое дорогое, что у нее есть, взамен жизни друга. Кому молилась? Кому предлагала нелепый обмен?! — наверное, судьбе. Больше некому. Впервые за двадцать лет сломанная шмага страстно желала воплощения своего невоплощаемого дара. От рождения обделена судьбой, к которой взывала нынешней ночью, маленькая женщина считала шмагию подарком. Тростью, опираясь на которую легче идти из сегодня в завтра. Ясновидение, прозрение будущего было для Зизи настолько реальным, рельефным, выпуклым, что лилипутка спокойно принимала всю бессмысленность этого ясновидения. Предсказания не сбываются? Будущее разительно отличается от того, каким оно виделось шмаге? Ну и что?! Сияющие глаза детворы, когда она рассказывала после выступления, что день грядущий им готовит, были достаточной платой. Рок в ладонях согревал душу, даже вытекая водой меж пальцев.

Она была счастлива, шмага Трабунец.

До этой ночи.

Отдам жизнь. Отдам трость. Отдам дар. Отдам бессмыслицу, которая для меня дороже сокровищ Орлиного Гнезда. Все отдам. Только один раз позвольте… ну пожалуйста!… что вам стоит…

А высокая дама в синем улыбалась: там, в облаках. Дама слушала бессвязную мольбу, больше угадывая, чем понимая. Дама согласилась, кивнув. Старик-таджалец явился утром к Рустаму Клещу. Немой, безъязыкий старик, он разговаривал руками. И в руках его была сон-трава, иначе прострел, или ветреница. Еще амулет Камбар-биза был в старческих, дряблых руках. Немой, как лекарь, амулет, в отличие от крикливых талисманов Акша-бия с родичами. Спустя трое суток китоврас Григорий Иннолиур перестал кашлять и начал, как обычно, петь басом. Язвы зарубцевались, жар спал. Рожки на голове Грини больше не шелушились.

Амулет старик оставил китоврасу.

Молча велел: носи!

Но шмагия навсегда покинула малютку Зизи. Она не роптала. Сама предложила, сама отдала. Гриня жив, этим все сказано. Лилипутка не знала, что в день, когда старик явился к Рустаму Клещу, далеко-далеко от Таджала пришел на Ежовую Варежку охотник на демонов Фортунат Цвях, неофит СоБеЗа.

Пришел, чтобы начать Дикую Охоту.

Высокая дама в синем улыбалась — в облаках, деликатно прикрывая рот ладонью.

* * *

— Счастья да удачи, голубушка Мэлис. Гостей принимаете?

— Слетелись гости по наши кости, — сквозь зубы буркнула Мэлис, объявляясь в дверях. Голубушка скорее походила на злобную ворону, если бывают рыжие вороны. — Зачем пожаловали?

Она по— волчьи зыркнула за спину колдуна. Там китоврас Гриня переминался от застенчивости с ноги на ногу.

— Опять окна бить явился, стоерос рогатый?

Малефик едва не расхохотался в голос. Тайком вывести Зизи с площади через добровольческие кордоны, на глазах у доблестных защитников — вот это была задача! Для настоящего виртуоза. Здесь в придачу к Высокой Науке требовалась немалая изобретательность. И еще кураж, как говорят в таких случаях циркачи. Григорий Иннолиур от идеи колдуна пришел в восторг: «Хо! Вы совсем смешной, мастер Андреа! Хо-хо! Повеселимся!» Для осуществления головоломного плана китоврасу необходимо было забраться в фургон Зизи — что Гриня тут же и проделал на удивление ловко и тихо. После чего Андреа приступил к тщательному наложению личин.

Сравнение площади с луковицей навело его на мысль.

Колдун рискнул на каскадную укладку: помимо изменения внешности, «stratum-cataracta» блокировала личностные эманации внутри кокона. Это напоминало голого человека, покрытого бронзовой краской. Красиво, можно сойти за статую, если хранить неподвижность, — но вредно для здоровья, если остаться выкрашенным надолго. Обращая китовраса в лилипутку, а Зизи — в рогача Григория, Мускулюс постарался, чтобы даже запах исходной личности не пробился наружу. На всякий случай воткнув «граничную занозу»: сгинь он без вести, что не исключалось, личины спадут сами собой, в назначенный безопасный срок.

«Покров трех плащей» действовал прекрасно: ведьма ничего не заподозрила.

Сработает ли обман для демона?

— Ты, красавица, нас сперва накорми, напои, в баньку своди! А потом уж спрашивай! — Колдун подмигнул хозяйке с игривостью прожженного сердцееда. — И за окна не тревожься. Тогда ситуация была исключительная. В сущности, Григорий тих и стеснителен, как фиалка в лугах.

— Шли бы вы в баню, тихие да стеснительные! — не поддержала игривый тон ведьма. Окажись в ее руках ухват, могла и по горбу вытянуть. — Век бы вас не видела…

Но ухват остался возле печи. Пришлось ведьме ограничиться требованием, чтобы буян Григорий обождал снаружи. Дождавшись, пока хозяйка пройдет в дом, малефик быстро состриг клок волос с кудлатой башки «китовраса» заранее припасенными ножницами. Развел руками: надо, мол, а объяснять некогда! — и поспешил за ведьмой, на ходу засовывая волосы в карман куртки. Не хватало еще, чтобы жесткие

патлы Грини на глазах у Мэлис превратились в белокурый локон малютки Зизифельды!

Надо было раньше озаботиться. Эх, запамятовал.

— Не в обиду будь сказано, мастер Андреа… С вашим приездом эти «исключительные ситуации» из-под каждой кочки навстречу скачут!

Продолжая ворчать, Мэлис демонстративно стояла столбом возле лавки. Сама не садилась и гостю не предлагала. Весь вид ее криком кричал: нет у меня времени на разную шантрапу! Мускулюс быстро огляделся. Следы знаменитого погрома убраны, горница вновь сияет чистотой и порядком. Вынесенное Гриней окно затянуто промасленной бумагой.

— Чем порадуете, сударь?

— Видите ли, мне нужно провести небольшой опыт. Я нуждаюсь в кое-каких материалах и ингредиентах. Если введу вас этим в расходы, готов все оплатить.

— В чем именно вы нуждаетесь? Жезл Бальберита? Царь-кубарь? Бальзам от жадности?!

Кротко снеся оскорбительный тон, колдун начал педантично перечислять:

— Воск плавленый, желательно — крашенный черной желчью аспида. Жаровня с древесным углем из лесного пожара. Термостойкая смесительная кювета, рунированная от внешних воздействий. Знаковая пупа-форма, она же изложница. Шпатель серебряный, с расширением…

По мере перечисления зеленые глазищи Мэлис становились честными-честными.

— Сусун с вами, сударь! За кого вы меня принимаете?! Откуда в моем доме эдакой пакости взяться?! За «Кровавую Мэри» по головке не погладят. Тут лицензия нужна, а кто нам, бедным провинциалкам, ее даст? Уж не вы ли, ваша милость?!

Ведьма трогательно захлопала ресницами.

— В принципе, как консультант лейб-малефициума, я уполномочен выдавать временные лицензии. A «pupa malitia», или, как вы изволили выразиться, «Кровавая Мэри», — мой профиль. В любом случае могу заверить: это останется между нами. Слово чести.

— Слово чести профессионального вредителя?

— Королевского вредителя, милочка! Королевского, не забывайте. Мы, члены лейб-малефициума, люди, отзывчивые и верные данному слову. Итак?

— И рада бы помочь, мастер колдун, — рыжая сложила губки бантиком, послав «отзывчивому человеку» воздушный поцелуй. — Увы, нечем…

— Дорогая Мэлис, я нисколько не сомневаюсь, что вы — добропорядочная и законопослушная ведьма. Однако, возможно, у вас отыщется хотя бы часть нужного инструментария? Кое-что из названного мной применяется и для других, вполне невинных целей!

— Не знаю… Я, конечно, могу порыться в бабкиных закромах…

— Хорошо. Давайте иначе. Сыграем в игру. Вы наверняка сгораете от любопытства. Я готов ответить на ряд ваших вопросов. Честно и прямо. А вы за каждый ответ будете приносить мне один предмет из перечня. Уверен: если хорошо поискать, в бабкиных закромах обязательно найдется старый хлам. Согласны?

Ведьма задумалась. От порыва ветра хлопнула бумага на пострадавшем окне. По лицу Мэлис заметались тени: темные сполохи внутреннего пламени, терзавшего женщину, на миг прорвались наружу.

— Ладно. Я согласна.

— Спрашивайте.

— Кто напал на нас возле цирка прошлой ночью?

— Демон.

Мэлис потребовалась целая минута, чтобы осмыслить… Нет, скорее прочувствовать ответ. Черты лица ведьмы заострились, как у покойницы. Дошло, значит. И откуда демон взялся, тоже догадалась — не дура все-таки. Молча выйдя в соседнюю каморку, женщина скоро вернулась, неся в руках старинную жаровенку и мешочек с углем. Наличие жаровни в ведьмином доме не несло в себе крамолы. Но работа, качество отделки, пиктоглифы, искусно вплетенные в орнамент по краю… Знатная вещица! Мускулюс и сам бы не отказался от «бабкиного наследства».

Следующий вопрос застал малефика врасплох.

— Ему… мастеру Фортунату грозит опасность?

— Да. Серьезная опасность.

— Опасность можно устранить?

— Да. В частности, опыт, который я хочу провести…

— Я поняла. Ждите, я сейчас.

На этот раз ведьма отсутствовала значительно дольше. За стеной звякало, громыхало, раздался отчаянный скрип. Тишина. Глухой лязг и шорох донеслись снизу, словно из-под земли. В подпол лезет, умница? Опять скрип, гулко хлопает тяжелая крышка. Запыхавшись, как от долгого бега, Мэлис стояла в дверях, с трудом удерживая большой поднос.

Ого! Похоже, бабушка Лимисдэйл была изрядной мастерицей…

— Извольте, сударь. Можете лицензию выдать, можете в темницу бросить.

А взгляд затравленный, бегающий. Боится. Не верит до конца.

— Успокойтесь, милочка. Я же обещал: дело останется между нами. Теперь, если позволите, я бы хотел уединиться. Сожалею, что выставляю вас из собственного дома, но дом Швеллера для моих целей вообще не подходит. Зато ваше жилище — в самый раз. На отшибе, заговоры наложены добротно… Окажите любезность, оставьте меня.

— Надолго? — от наглости гостя ведьма оторопела.

— Очень надеюсь, что опыт не займет больше трех часов.

— А мне куда деваться прикажете?!

— А вы пока с Григорием чаю попейте, что ли? Во флигеле.

— С вашим жеребцом?! Да он во флигель не поместится!

— Чудесно поместится, сами увидите!

— Он мне там все перебьет! Посуда, снадобья… Не хочу я с этим конем рогатым!…

— Ничего он не перебьет. Это очень аккуратный и вежливый китоврас. Я лично имел возможность убедиться. В конце концов, я за него ручаюсь! Убытки — на мой счет. Вы ведь хотите, чтобы я помог мастеру Фортунату?

Удар был подлый, «ниже пояса». Но ничего другого не оставалось.

— Ну, если вы ручаетесь… — с сомнением протянула ведьма.

Оставшись в одиночестве, малефик перевел дух.

* * *

Комплект был — просто мечта малефика. Кстати, пользованный. С таким, пожалуй, и новичок… Ползучая Благодать! Пользованный! При помощи «pupa malitia» даже ведьма средней руки в силах отправить человека в мир иной. А просто подточить здоровье или сделать калекой — вообще раз плюнуть, два булавкой ткнуть. Если у Мэлис найдут набор, бывший в деле…

«Вот что любовь с людьми делает!»

Мускулюс вздохнул, расставляя на столе инвентарь. Руки его слегка дрожали, словно от холода. Ледяной озноб шел не снаружи — изнутри. Ты ведь и сам рискуешь, мастер колдун. Да, подобного опыта еще никто не ставил. Не нашлось безумца. Да, безопасным твой эксперимент никак не назовешь. Но если догадки подтвердятся… Тогда, похоже, придется ввязаться в авантюру, перед которой теперешний опыт покажется детской забавой. И если авантюра потерпит крах…

«Пр— р-рекратить! Нечего бежать впереди кареты. К Нижней Маме все пустопорожние размышления! Делом надо заниматься, сударь консультант, делом!»

Минуты две понадобилось, чтобы собрать все лишние мысли в один сердито жужжащий рой — и вышвырнуть его прочь из головы. Дрожь в руках унялась. К работе готов, ваша честь!

Жаровня.

Древесный уголь.

Смесь грибного трута и «горючих слезок» — для розжига.

Уголь занимается почти сразу. Термостойкую кювету с воском — на жаровню. Воск отличный. Дымчатый с аспидными вкраплениями. Отлит в аккуратные одинаковые бруски. В кювету поместилось как раз три бруска. Ну-с, приступим… так, часть локона лилипутки, оторопь-смола… заклинание гомологии… горсть толченых цветков лаванды…

«Как действует на демона порча? В трактатах на сей счет нет никаких сведений. Даже в классическом „Дифференциальном счислении малефакторных воздействий“ Альбрехта Рукмайера…»

Колдун помешал серебряным шпателем воск в кювете, проверяя однородность материала. Нет, еще рано: попадаются не успевшие расплавиться комки.

«А ведь я глазил демона в полную силу. Что-то с ним должно было произойти… Что? Как преломляется порча на детях Нижней Мамы?… Ага, воск готов. Пора!»

Андреа всегда любил запах горячего воска. И дело свое любил. Работал с удовольствием, что немаловажно в Высокой Науке. Вот и у сломанных так. Им «колдовство» тоже в радость. Понимают, должны понимать: ерунда! иллюзия! одни мы видим! — а все равно в радость… Мысли о шмагах не казались посторонними, лишними. Они создавали нужный настрой, высвечивали призрачные нити, уходящие в дымную пустоту.

Может быть, нечто подобное испытывал мастер Фортунат, вступая в СоБеЗ, соглашаясь принять участие в бессмысленном покушении?…

Тягучая струя нырнула в отверстие пупа-формы. «Под завязку», до самой макушки. Теперь изложницу — в казан с водой, охладиться. Достаточно. Ну-ка поглядим, что получилось… Андреа повернул защелку, открыл крышку. Кукла вышла — загляденье: гладкая, с матовым «стальным» отблеском, контур правильный, человекообразный. Ни один из ингредиентов не выглядывал наружу, не просматривался сквозь слой воска. Из формы кукла выскользнула легко — иногда приходилось выколачивать, сбивая «характер».

Теперь боковой шовчик пальцами загладим… Готово.

Малефик аккуратно уложил первую «Кровавую Мэри» на заранее подготовленное ложе из войлока. Тщательно проверил, не осталось ли в изложнице следов предыдущих ингредиентов.

Настала очередь второй «pupa malitia». Тоже «чистой», с одним базовым директ-компонентом. Вот он, необходимый секрет. Снова: оторопь-смола, заклинание…

Андреа весь ушел в работу. Рассудок был холоден, подобно скальпелю хирурга, — отсекая лишнее волнение, мешая вернуться предательской дрожи в руках. Третья кукла. Самая ответственная. «Pupa malitia mixtum». Редчайшее изделие в практикуме малефициума, когда в форму закладываются сразу два директ-компонента. Если он не ошибается, если оба вектора сойдутся в одном создании… Остатки локона Зизи. Второй секрет.

Заклинание.

Когда третья кукла легла на войлочное ложе, Мускулюс позволил себе перевести дух. Вытер пот со лба. Накрыл медным колпаком ненужную больше жаровню. Пусть погаснут угли. Все сделанное — лишь подготовка. Предстоит главное.

Он взял в правую руку длинную серебряную булавку. Перевернул ее обратной стороной. Головкой булавки — шариком из полированного нефрита — осторожно коснулся первой куклы. Смежил веки, на четверть приоткрыв «вороний баньши». Нефрит ласково заскользил по телу куклы, вдоль потоков жизненных сил, на мгновение задерживаясь в нужных местах, «зажигая» вита-центрумы. Большая спираль… малая… семь средоточий… Взгляд «вороньего баньши», а вместе с ним прочие ощущения малефика постепенно стекали по булавке в нефрит, оттуда — в куклу… дальше, еще дальше… Вот и эфирные струны. Текут от куклы к ее первому прообразу. Андреа привычно скользнул по струнам, на миг задержался, не входя в контакт. «Родитель» в данном случае его не интересовал.

Цель — второй прообраз. Деманий.

Лаванда! Есть. Едва ощутимо, но вполне явственно.

Подобно гончей, берущей след, малефик втянул носом эфир. Идем по лаванде… Ближе, ближе… К аромату примешалась знакомая вонь. Вечный Странник! Да это же отпечаток его собственной порчи! И запах лаванды усилился. Теперь Мускулюс точно знал: он на верном пути. С трудом подавляя проснувшийся в душе охотничий азарт, заставил себя двигаться медленнее, с максимальной осторожностью. И не напрасно. Очень скоро колдун ощутил слабое касание. Смутная, бесформенная масса колебалась перед ним, все время меняя очертания и аритмично пульсируя. От создания веяло промозглой тоской, холодом отчаяния и — глухой, готовой в любой момент прорваться злобой.

В следующее мгновение Мускулюс тихо скользнул обратно в дом ведьмы, разорвав едва наметившийся контакт.

Спокойно, сударь консультант, спокойно. Ты только что совершил чудо. Беспрецедентный опыт. Но это еще даже не четверть дела. Радоваться будешь потом, если все завершится благополучно. Методика сработала? — хорошо. Переходим ко второй фазе эксперимента.

Кукла номер два. Знакомая последовательность действий, восстановление состояния, пережитого минутой раньше… Тут главное — не скатиться в механическое повторение заученных манипуляций, которое превращает Высокую Науку в рутину. Каждый раз — как последний. Овал Небес! Почти сразу — лаванда! След отчетливый, ясный. Куда ощутимее, чем во время прошлой попытки. По такому идти одно удовольствие. Словно после чахлой тропинки в лесу, что так и норовит пропасть с глаз долой, из сердца вон, — выйти на укатанный тракт. Ага, знакомой порчей повеяло…

В принципе, малефик уже выяснил, что хотел. Все догадки блестящим образом подтвердились. Можно было заканчивать эксперимент: чтобы провести прямую, двух точек вполне достаточно. Можно было поступить иначе: войти в более тесный контакт с деманием прямо сейчас, на втором проникновении. Однако Андреа не сделал ни того, ни другого. Как и вначале, он слегка коснулся знобкого марева инфернала — и без шума ретировался, ничем не выдав себя.

Во всяком случае, хотелось в это верить.

Колдун колебался. Стоит ли продолжать, подвергая себя дополнительному риску? Он узнал вполне достаточно… Нет! Отступись он сейчас, второго подобного случая больше не представится. Упустить редчайший шанс?! Возможность заглянуть в сердцевину демона, ощутить его стремления и движущие силы?! Такое знание может оказаться полезным оружием в борьбе с Судьбокрутом. А если удастся понять механику действия порчи на инфернала…

Аргументов «за» было много. Робкий голос осторожности и благоразумия тонул в дружном хоре. Затаив дыхание, Мускулюс взял в руки последнюю куклу.

Одновременный вход по двум точкам.

Сознание течет по булавке в куклу.

Вспышка. Раздвоение. Сладкий ужас. Гибельный восторг. Дерзкий экспериментатор распался надвое, ощущая неразрывную связь обеих «половинок». Заскользил по двум эфирным «каналам», как на санных полозьях, — вперед! быстрее! с ледяной горы!… Лавандовый снег визжал под полозьями. Колеи сходились лезвиями ножниц. Замедлить скольжение стоило неимоверных усилий. И когда под санями разверзлась черная полынья, Андреа не провалился, а мягко вошел в холод и стужу. В душу демона.

SPATIUM XIII

Страсти по Судьбокруту, или потемки души демания

… Страшно. Обложили. Нити, нити. Всюду. Плетенка. Легко запутаться. Дальше. Труднее. Двигаться, не задевать. Задевать нельзя. Сука учует. Синяя сука. Нити сходятся к суке. Сука ждет. Я задену. Попадусь. Сука сильнее. Сильнее меня. Сильнее всех. Нужна еда. Да. Очень нужна еда. Стану сильным. Стану лелеять питомца. Да. Да. Да. Питомцу хорошо. Я сделало хорошо. Много раз. Нужно еще. Питомец глупый. Не понимает. Нужно еще! Еще! Питомец приведет еду. Много еды. Я стану сильное. Я сильное. Питомцу хорошо. Еще лучше. Само не могу. Само не пойду. За едой. Нет. Сука учует.

Съест.

Нет.

Сука мешает. Мешает! Найти не может. Много раз. Боюсь. Суки боюсь. Других боюсь. Другие слабее суки. Сильнее меня. Надо убить. Убить. Да. Я буду сильнее. Сразу. Сделаю питомцу хорошо. Навсегда. Да. Излечу. Прославлю. Других убью. Хочу убить других. Сейчас хочу. Сейчас не хочу. Да. Нет. Почему так? Хочу не хочу. Не сука. Я. Почему? Впервые. Меня укусили странным. Я хотело убить. А другой укусил. Все не так. Теперь. Раньше было ясно. Прятаться от суки. Делать хорошо питомцу. Есть. Много есть. Я сильное. Убью. Я больше сильное. Я — сука. Питомцу хорошо навсегда. Я делало. Получалось. Не получалось. Я старалось. Очень. Укусили странным. Стало иначе. Нет. Да. Да. Нет. Да. Я не знаю. Что делать. Хочу убить. Не хочу. Нужно. Не нужно. Хочу. Не хочу. Да. Нет. Почему?

Почему?!! Нет.

Почему?!! Да.

Я порченое. Да. Нет?

Почему?

Потому что. В прошлый раз. Ошибка! Я сделало ошибку! Надо убить. Сразу. Съесть. Помню! Другие делали больно. Я плакало. Заставляли наоборот. Вытащили. Заставляли. Надо убить. Надо было убить. Тогда. Вернуться. Туда, где хорошо. Мне хорошо. Здесь плохо. Да. Да. Да. Неправильно.

Страшно. Другой пришел. Искал. Я почуяло. Хотело убить. Ходило за ним. Он не видел. Не смогло убить. Я не смогло. Страшно. Другой сильнее. Вытащили. Заставляли. Помню. Другие ударили других. Странным. Я вырвалось. Было страшно. Стало дергать. Других. Дергать. Крутить. Всех. Кто рядом. Надо было другого. Первого. Других не трогать. Одного другого. Единственного. Скрутить. Съесть нутро. Да. Нет… Да! Хочу назад. Туда. Да. Сделать правильно.

Хочу!

Питомцу будет хорошо навсегда.

Назад хочу. Тут плохо…

Кто?! Кто?!! Здесь! Рядом! Другой! Слушает! Смотрит! Страшно! Убить! Да! Нет… Да! Нет! Убить. Уходит…

Конечно, Судьбокрут мыслил и чувствовал совсем иначе. Это рассудок колдуна как умел преломлял ощущения демания, переводя их в доступную для человека форму. Иначе сударь консультант имел бы немалый шанс рехнуться.

А так ничего. Просто упал с лавки.

Андреа очнулся на полу. Болел ушибленный при падении затылок. Теперь малефик знал, как действует на демонов порча. Цельное и целеустремленное существо обрело дар сомнения. Судьбокрут начал колебаться, выбирать. Четкие цели поплыли, сместились. Демон больше не был единым целым.

Деманий начал очеловечиваться.

И еще: Андреа Мускулюс наконец отчетливо понял, что надо делать.

CAPUT XIV

«Явись, мой демон, дух страстей, — желанней дорогих гостей ты будешь для меня!…»

— Вы очень напоминаете Просперо, друг мой! — мимоходом бросил Фортунат.

Еще недавно Мускулюс отдал бы правую руку за такое сравнение, пусть даже брошенное вскользь. Уподобиться наставнику хоть в самой малости? Почетней награды трудно и представить. И вот — достиг, услышал из уст мага высшей квалификации…

Считай, диссертат защитил. А сердце не дрогнуло ни единой стрункой.

— Чем именно, коллега? Я ведь ничего не делаю…

— Вот-вот! — туманно откликнулся венатор, продолжая возню с нимбус-факелами. — Сразу видна школа досточтимого Кольрауна… Знаете, ваш план выше всяческих похвал. Клянусь Вечным Странником! Такая ахинея, такая гениальная бессмыслица просто обязана сработать!

До сих пор сохраняя облик ехидного старца, он страдал одышкой, но в целом был бодр. Прифрантился, знакомый плащ нацепил, щеголь. Если такого однажды вывести на эшафот, зрелище получится — загляденье. При слове «бессмыслица» на лицо Цвяха снизошла полузабытая гримаса. Клинышек бородки встопорщился наконечником копья. Словно откусил от любимого тетушкиного пирога, чей вкус давно не щекотал язык.

Бессмыслица, лаванда…

Ловля демания на живца.

Расставленные умелой рукой, факелы горели ровно, вытягиваясь язычками пламени к небу. Небо хмурилось, ворчало, утирало тучами воспаленные глаза. Но дождем пролиться медлило. Зеленоватый стеклистый дымок кружил по Ежовой Варежке, заключен в невидимую оболочку. Находиться в нимбусе с непривычки было трудно. Спирало дыхание, слегка кружилась голова. В висках стучала кровь. Под ногами зашуршали палые листья, иногда сбиваясь в яркую кучу. Шорох листвы оглушал.

Последний теплый день осени?

Первый день слякоти?

Или ты просто волнуешься, сударь авантюрист, а погода вовсе ни при чем?!

Колдун отошел к кустам ежевельника. Присел на корточки. Напряженная, звенящая скука одолевала Мускулюса. Опытный охотник, Фортунат Цвях не нуждался в помощи дилетанта. Ждать, пока напарник обустроит западню на демания, согласно плану в точности копируя прошлую ловушку Дикой Охоты, оказалось тяжело. Ждать всегда тяжело. Куда легче было бы доложиться Серафиму Нексусу, свалив необходимость решать и действовать на хрупкие, старческие, стальные плечи лейб-малефактора.

Эй, приятель! Доложись!

Еще не поздно…

Андреа прекрасно знал, что началось бы, сообщи он начальству о происходящем. Демон в свободном состоянии? Ну так ловите, дружок. В вашем распоряжении один из лучших венаторов королевства. Да вы и сами — отрок не из последних. Демон расположен к магии? Судьбоносные влияния? Нарушения 2-го Постулата Верума?! Вы сошли с ума! Подтверждение опытным путем гипотезы Кручека-Цвяха?! Шмагия навыворот?! Обождите, ничего не предпринимайте, к вам немедленно отбывает следственная комиссия Тихого Трибунала во главе с…

А, какая разница, кто встанет во главе комиссии — сам Нексус, Просперо Кольраун или кто-то из Высшей Ложи?! Демания, скорее всего, отловят, дело засекретят и начнут исследовать во все тяжкие. Фортунат Цвях и Матиас Кручек будут включены в число допущенных к экспериментам, посторонних отсекут, чтобы знали свой шесток. Некий колдун вернется к привычным делам и обязанностям. Жизнь войдет в накатанную колею обыденности. Почему это так беспокоит тебя, малефик? Ведь Судьбокрут творит добро! Девочкой в желтом платьице спасена маленькая Искра Гонзалка. Дама в синем, улыбнувшись в небесах, отвечает пожаром в доме Шишмаря Швеллера. Дитя-одуванчик спасает Тиля от огня. Очередь дамы в синем: пращники атакуют дом, идет битва в Красильной слободе. Деманий-Судьбокрут не позволяет никому погибнуть во время битвы. Но дама — тертый калач, такие игры по ней. Трое пьяниц едва не съедают петуха отпущения. В последнюю минуту по приказу «берегини» вмешивается Янош, и ситуация вновь разрешается наилучшим образом. Чем ответит дама в синем? — сейчас, сегодня, завтра…

Если каждый ее новый ответ страшней предыдущего?

Если каждая новая карта — старше и козырней?

И самое главное: чем станет отвечать судьба на эксперименты Тихого Трибунала с пойманным Судьбокрутом?! Шаг за шагом, раз за разом, удар на удар, все дальше, до самых бездн…

— Извините… пф-ф… Припозднились мы! Ф-фух…

Это Леонард Швеллер с женой. Нет, ваша честь, вы не ослышались. С женой. И с нахальным Яношем за компанию. С виду, если не вглядываться, вполне приличная семья. Нет, ваша честь, я и не вглядываюсь.

— Ничего, мастер Леонард. Время еще есть.

Поначалу думалось, что кожевник привезет Ядвигу на телеге. Ан нет, на руках принес. Взопрел, хрипит горлом. Как и дотащил-то, от самого дома? В его годы… Было даже странно, что хозяин так легко согласился на безумное предложение гостя. Узнав, что тайный план предусматривает собрание на Ежовой Варежке максимального числа былых участников «Пролога к Дикой Охоте», Леонард вопреки ожиданиям не стал крутить пальцем у виска. Он сильно изменился, лысый кожемяка. Шмаг, ученик шмага. Лишь спросил: «Это опасно?» «Да, — ответил Мускулюс. — Это опасно. Но без вашей жены ничего не получится. Единственное место в мире, где дремлет прошлое пятилетней давности, застыв в мертвой точке, — Ядвига Швеллер. Контузия судьбы во благо. Я понимаю, мои слова звучат нелепо и в некоторой степени оскорбительно…»

«Отчего же? — пожал могучими плечами Леонард, сделавшись ужасно похож на своего деда Кирея, драчуна и упрямца. — Ждите, я доставлю Ясю на поляну».

Вот, доставил.

Наблюдая, как Швеллер бережно располагает бесчувственную супругу на кипе пледов, притащенных Яношем, колдун пытался расслабиться. Унять беспокойство, создававшее побочные волнения эфира. Он здесь — лишний. Случайный элемент головоломки, как случайны пальцы собирающего. Самым важным было скрыть от Фортуната Цвяха истинные мотивы замысла. Матерый волк, охотник мог уловить отголоски чужой тревоги, проявить интерес, пойти по «верхнему» следу…

— Ах, Яся-Ясенька, горе ты мое…

Выйдя из— за искалеченного молнией вяза, ведьма Мэлис присела рядом с Ядвигой. Взяла тонкое запястье подруги. «В тот раз вы находились здесь?» -взглядом спросил Мускулюс. Нет, покачала головой ведьма. Указала жестом: вон там, левее. Мне занять прежнее место, сударь колдун?

Да, кивнул Андреа.

Уговорить рыжую принять участие в охоте на Дитя-одуванчик оказалось просто до чрезвычайности. Вон причина мгновенного согласия. С факелами возится. Думается, теперь ведьма не отпустила бы Фортуната одного даже в ад. За ночь выпестовала бы личный Облик, с хвостом, рогами и копытами, бегом бы побежала за «изменщиком». А на поляну — вообще пустяки.

Янош предложил ей запасной плед, но ведьма отказалась.

Так и легла, на сырую землю. Точно в том месте, где лежала в день покушения на короля.

— Приступим, коллеги?

Закончив обустройство ловушки, Фортунат Цвях по очереди поклонился каждому из «коллег». Повинуясь безмолвному приказу охотника, кожевник Леонард и Янош Кручек встали по углам воображаемого треугольника, рядом с крайними факелами. Пожалуй, именно там пять лет назад стояли незнакомые Мускулюсу чародеи СоБеЗа, готовясь к вызову и обузданию демона. Сегодня вместо магов были шмаги, но малефик и не надеялся создать точное подобие. Для исполнения его плана хватало общего сходства.

Базовый принцип малефициума: подобие не есть копирование. Так, «pupa malitia» лишь отдаленно схожа с жертвой-прототипом, но боль человека от царапин на воске реальна безусловно.

Трое на поляне.

Западня— нимбус.

Две женщины за кустарником.

Картину портил один китоврас с рогами. Гриня топтался у заросшего грибами пня внутри нимбуса, дрожа от страха. Хвост немилосердно хлестал двутелого великана по бокам, словно Григория Иннолиура облепили слепни.

— Сударь колдун, вы на нем куда-то ехать собрались? — из-за кустов шепотом осведомилась ведьма. Так бывает с людьми: глаза боятся, руки делают, а язык обуревает нервное, совершенно неуместное остроумие.

— Увы, милочка, — тоже шепотом отозвался Андреа, выждав, пока венатор со значением поднимет руки, словно дирижер, велящий оркестру приготовиться. — На этом китоврасе, скажу я вам, где сядешь, там и слезешь…

Неизвестно, какая острота готова была сорваться в ответ с уст Мэлис, и никогда не станет известно, потому что ведьма онемела. Охотник на демонов разразился гортанным клекотом, с треском рванув полотнище воздуха. И китоврас Гриня исчез. «Покров трех плащей» спал, обнажая сущность. В мареве, струящемся меж факелов, возникло Дитя-одуванчик. Испуганная малышка в когтях чародеев.

Время почесало в затылке, страдая приступом «deja vu».

«Alles!» — одними губами шепнул малефик.

Словно отвечая приказу, Зизифельда Трабунец выпрямилась в клетке.

* * *

— Начнем играть с Судьбой, детка. Приступай!

— Но я… я не умею! Я разучилась…

— Придется учиться заново. Я кому сказал?!

Укрыт от посторонних глаз «кисеей отчуждения», Мускулюс наблюдал за воплощением своего безумного плана. Только сейчас он сообразил, что из всех направлений выбрал единственное. Брось некий великан на землю свое копье так, чтобы древко протянулось через центр нимбуса и место, где засел малефик, — острие наконечника указало бы точнехонько на злополучную прогалину, откуда Андреа пять лет назад «глазил по площадям». Совпадение? Случайность?

Вряд ли.

Где сошлись за игральной доской Судьба и Судьбокрут, случай обретает силу закона.

Трясина невероятного обращается в гранит предопределенности. Звенья совпадений замыкаются в цепочки закономерностей. Логика сюжета, хромая на обе ноги, быстрее королевского скорохода несется к цели. В кустах играют десятки, сотни, тысячи салонных клавесинов. Развеиваются прахом по ветру все постулаты Верума Непогрешимого. Главное при этом — вовремя сойти с ума и наугад выбрать правильную дорогу…

Поляна— оборотень, Ежовая Варежка тронулась первой, превратясь в цирковой манеж. Кусты, деревья -трибуны. Палые листья — опилки. Обряд в нимбусе — фарс, пустой, жестокий и потешный. Представление напоминало игры «в колдовство» Яноша, когда парень собирал вокруг себя детвору. Феечки, красненький… Действия, имеющие ценность лишь для непосредственных участников — и то до поры.

Бледный до синевы Янек качнулся к венатору:

— Дядя Фарт… Что вы делаете?!

— Не смей называть меня Фартом!…

Подобие обузданного в прошлом демона, ложное Дитя-одуванчик, Зизифельда Трабунец в растерянности взмахивала руками. Затравленной лисой косилась на мучителя-Цвяха. Он велел, она честно пыталась исполнить. Вернуть себе власть над судьбами людей, которую дарил ей когда-то слом, — иллюзия для всех, кроме самой шмаги и ей подобных.

Циркачка тянулась к утраченной шмагии.

— Я не умею! У меня не получается!

— Ты плохая детка. Придется объяснить тебе…

Аркан— невидимка сдавил «плохой детке» горло. Фортунат был строг и беспощаден. Спектакль продолжался. Со страхом и недоумением глядели на венатора два шмага: Янош Кручек и Леонард Швеллер. Юный учитель и пожилой ученик. «Так надо», -сказали им. Они поверили. Честно пытались осознать, что делает охотник на демонов. Старались поддержать Цвяха — пусть лишь в собственных видениях, обретающих реальность исключительно для сломанных… И — для Судьбокрута?

Да?

Нет?!

Какая разница, если они все равно не понимали: зачем маг мучит циркачку?! Да он сейчас убьет ее! Разве можно позволить… Швеллер сурово нахмурил брови. Тень легла на лицо кожевника. Сломанной костью хрустнула ветка под ногой. Напряглось мощное, грузное тело. Сейчас разъяренный бугай кинется на Цвяха, «спасая» лилипутку. Сшибет наземь, поломает диспозицию, настрой, вся затея пойдет прахом…

— Не надо! Я буду пробовать!

— Уж постарайся, сделай милость…

Цвях вовремя ослабил хватку. Зизи судорожно хватала ртом шершавый воздух. Ситуация застыла в шатком равновесии.

— Alles!

Невероятно: из всех слов, случайно или намеренно, охотник на демонов выбрал единственное.

Хлестнул, как ременным шамбарьером.

Лилипутка выпрямилась огоньком свечи. Сухими, стеклянными глазами она смотрела прямо на Мускулюса, хотя колдун знал: видеть его акробатка никак не могла. Малефик задохнулся. Ему почудилось, что второе «alles» произнес не Фортунат, а он, Андреа Мускулюс. Наверное, так и было. Он сказал, Зизи поверила. Пошла за ним на Ежовую Варежку, чтобы идти до конца.

«Я иду с вами, сударь. Спектакль должен продолжаться».

«За эти дни я убедился, что шмаги, не в обиду будь сказано, — очень упрямые господа. С ними легко иметь дело…»

Лицо Зизи стало другим. Улыбка. Привычная улыбка арены, надетая поверх страха. Ветер пронесся в кронах деревьев: трибуны зашлись овациями. Циркачка медленно развела руки в стороны. Словно перед финальным трюком. Надо смеяться через боль, надо раскланиваться с сорванной спиной, потому что спектакль должен продолжаться. Любой ценой.

Кастаньетами прищелкнули крошечные пальцы.

Внезапно Андреа ощутил: Ежовая Варежка изменилась. Из-за бессмыслицы происходящего злобным паяцем выглянул скрытый, почти мертвый от старости смысл. В фарсе забрезжила трагическая нотка; клюквенный сок на одежде фигляра стал соленым и горьким, как кровь. Сквозь фальшивое лицедейство проступали зыбкие контуры настоящих событий, вершившихся здесь пять лет назад. Прошлое пробуждалось! Шевельнулась на краю поляны, за кустами, бесчувственная женщина. Окаменелый внутри Ядвиги Швеллер маятник судьбы пришел в движение. Подобно робкому биению сердца, чуть заметному дыханию спящего. Подобие не есть копирование. Ведь было! Было почти так! почти совсем так! совсем так… Тик-так, тик-так, мощной амплитудой с момента остановки по сей день, совмещая несовместимое.

Толчок, безумный, как план Андреа Мускулюса, едва не опрокинул реальность.

Сжал вчера и сегодня в одном кулаке.

Стеклистое марево, заполнившее нимбус, исказилось. Клокочущей пеной взметнулось до небес; опало к жухлым листьям на земле. Лилипутка пошатнулась, с трудом устояв на ногах. Но действия венатора тут были совершенно ни при чем. Финальный трюк близился. Птичьи клювы ударили барабанную дробь: смертельный номер! Слушайте: смертельный номер! Змеиной волной Зизифельда перетекла чуть левее. Возвратилась на прежнее место. Изогнулась бичом в руке умелого берейтора. Четче обозначились в уголках глаз лаковые морщинки-трещинки.

Дрогнули в ответ язычки факелов, раздвоившись юркими жалами.

Каждый язычок — клинышек бородки Фортуната Цвяха, разделенный надвое седой прядью.

Раскачиваясь аспидом перед атакой, циркачка изучала охотника: пристально, хищно, оценивающе. Дрожь пробрала Мускулюса, превращая кости в ломкий сухостой. Догадка превратилась в уверенность. В нимбусе была уже не крошка Зизи. Верней, не только Зизи. Из глазниц маленькой гуттаперчинки на мучителя-Цвяха смотрел деманий.

Судьбокрут.

— Так, хорошо… давай, давай…

Блуждая по лесу, следя исподтишка за дурацким фарсом, демон не выдержал. Вернулся в эрзац-прошлое, желая самостоятельно переиграть сцену заново. Исправить ключевую ошибку. Убить наиглавнейшего другого. Его смерть — сила и необузданность демания. Возможность свободного перемещения между геенной и поверхностью земного диска. Освободиться, сделать питомцу хорошо навсегда.

На веки вечные!

Для Судьбокрута не имело значения, что в клетку можно войти, но нельзя выйти. Ерунда! Для демона овладеть чужим телом, сделав человека одержимым, — свойство из врожденных. Надолго лилипутки не хватит, срок одержимости краток, но много времени и не понадобится. Через миг проклятая клетка падет, снесена ударом странного. Так было тогда. Значит, так будет и сейчас. Деманий попадет в ловушку, деманий освободится. Деманий убьет. Убьет правильную добычу, не тратя сил на лишние действия.

Все будет хорошо. Все будет просто замечательно.

Больше не нужно бояться синей суки…

Малефик видел, как напряглись плечи Фортуната Цвяха, когда венатор ощутил приближение злосчастного тремора маны. Облик старца грозил изменениями: младенец? зрелый мужчина? доходяга на смертном одре?! Невидимые руки тасовали колоду карт, готовясь к сдаче. Ничего, успеем. К счастью, кашель медлил.

Фортунат наскоро проверил прочность клетки.

Кивнул с удовлетворением.

«Выдержит. Попалась, цыпочка. Молодец, сударь Андреа. Гениально! Теперь — спеленать демания „сталь-кружевом“, провести стандартную процедуру экзорцизма… Лилипутку — под опеку Мэлис. Пусть приводит в чувство. А мы… а я — я! я!!! — наконец займусь нашим милейшим Судьбокрутом. Для начала: базовые соответствия с „родителем“, характер сцепления…»

Проникнуть в рассудок мага высшей квалификации — умение за пределами нынешних способностей колдуна. Но и без Высокой Науки малефик не сомневался в намерениях Цвяха, как если бы слышал его мысли наяву.

«Уничтожать демона? Ха! Трижды ха! Не для того ловили! Я дал клятву. И вот в моих руках — реальная возможность излечить Яноша от слома. А там — чем Нижняя Мама не шутит?! — глядишь, и сделаем из парня величайшего, экстраординарного мага! Матиас, друг детства, почему ты не видишь меня в час триумфа?!»

Андреа был готов к подобному развитию событий. Тлела, конечно, слабая надежда…

Жаль.

— Захват осуществлен, всем спасибо, — с театральным, нарочитым пафосом поклонился венатор обоим шмагам. — Демон обуздан. Прошу вас отойти. Мне требуется спеленать эту дрянь перед экзорцизмом…

У Мускулюса оставалось в запасе последнее средство.

В сравнении с которым безумство плана казалось верхом рассудительности.

Выходить на связь с наставником Просперо? Объяснять, в чем дело, просить о помощи, да еще таким удивительным способом?… Нет. На это нет времени. И раньше не было: боевой маг трона не из доверчивых простаков. В обычной ситуации Кольраун стал бы детально расспрашивать, проверять… А мастеру Фортунату любые объяснения — мимо слуха. Охотник просто не поверит, пока не увидит собственными глазами.

Значит, должен увидеть. Здесь и сейчас.

Жестом, напоминающим движение циркачки за секунду до одержимости, колдун поднял руки. Открыл внутренние заслонки и шлюзы, ломая плотины, высвобождая снежную лавину маны из мышц ягодиц, спины, плеч… И когда бурлящее ледяное крошево заполнило его до предела, Мускулюс утробным воем выдохнул заветное ключ-слово.

Открыв личный канал инстант-вызова Просперо Кольрауна.

Сила требовалась отнюдь не для открытия персональной линии связи. О нет! — накопленную силу, готовую разить, колдун еще мгновение удерживал в себе, давая боевому магу возможность без ошибки определить, кто именно пытается с ним связаться. А потом меж бровями распахнулся «вороний баньши», извергая в открытый коридор порчу, сглаз, бледную немочь и «черный день». Полный спектр вредоносной волшбы: та же мощь, уровень, состав и структура, что и пять лет назад, на Дикой Охоте.

В мельчайших, ювелирных деталях.

Подобие не есть копирование, но сейчас Андреа был скрупулезно точен.

От точности зависела его жизнь.

Как дать понять учителю, что от него требуется? В считаные секунды, не пускаясь в пространную путаницу объяснений? Точно так же, как временами учитель без паузы направляет мысли ученика в нужную сторону, отвесив олуху полновесную затрещину. Как правило, метод срабатывает.

Как правило. Но не всегда.

* * *

Густая жижа с приятным запахом ласково хлюпала о мраморный бортик бассейна.

У дверей дуэт рабынь пел о фиалках весной.

Просперо Кольраун всегда утверждал, что принятие грязевых ароматических ванн есть первейший долг всякого боевого мага, уважающего свое ремесло. Иногда, в периоды меланхолии, он отдавал приоритет гамаку и квартету флейтистов, но вскоре опять возвращался к былым предпочтениям. Первая любовь, как известно, не стареет. Зеленая глина, растертая в чанах пятками босых красавиц, подогретая на углях из виноградной лозы, смешанная с ключевой водой из родников Феррье и красным вином… О-о! При правильном смешении компонентов это чудо благотворно влияло на телесное здоровье и душевное равновесие, умножая способность мышц к концентрации маны. А если еще умело подобрать состав трав, масел и экстрактов… Тут у Просперо имелись свои, персональные рецепты. К примеру: вытяжка киннамума, горсть зернышек кардамона, перегородки дорического ореха, экстракт имбиря, кориандр, майоран, а для остроты ощущений и лучшего тонуса — щепотку piperis kayana. Ax да, еще порошок radicula spumare — для кучерявости пены.

Короче, смеем вас заверить, боевому магу трона сейчас было хорошо.

Вызов застал его почти врасплох. «Почти» — потому что застать совсем врасплох Просперо Кольрауна, сокрушителя Башни Таинств и чистильщика гробницы Сен-Сен… Фантазия самого опытного чародея пасовала, не доходя до таких чудес. Даже во сне. Ибо известно: спящий волшебник опасней бодрствующего, а мертвый — живого.

Канал расцвел перед Кольрауном странным фиолетовым венчиком. Возможно, здесь сыграл роль дуэт о фиалках. Краткой паузы, которую дал ученик учителю, магу хватило с головой. Чувство опасности пронзило оба тела — эфирное и весьма внушительное матерьяльное. Целебная грязь вскипела, пошла крутыми волнами, перехлестывая через бортик. Формируя трехслойный щит-абсорбер для отражения порчи, хлынувшей в коридор связи, Просперо трезво оценивал ситуацию. В способности боевого мага отразить атаку Мускулюс не сомневался. Иначе и не пробовал бы. Собственно, сам Кольраун тоже ни на секунду не усомнился в порядочности ученика. Медяк цена близким людям, доверие меж которыми требует оговорок. Покушение на драгоценные жизнь и здоровье наставника могло иметь одну-единственную цель: привлечь внимание. Один понадобился другому, а на объяснения нет времени.

Необходим срочный ответ.

Какой?!

Для принятия решения имелись всего три очевидных факта:

— Андреа Мускулюс нуждается в помощи.

— Местонахождение колдуна: Филькин бор, норд-норд-ост.

— Структура и сила атаки в точности повторяют «сглаз по площадям» пятилетней давности.

Закручивая вихрь маны и направляя бурю в канал, Просперо Кольраун очень надеялся, что правильно оценил ситуацию. Втайне он гордился учеником. Редкий колдун рискнет вызвать удар на себя.

Причем удар совершенно конкретного свойства.

Откинувшись в грязь, усталый, но счастливый Кольраун махнул рабыням: продолжайте! Плеснул в бассейн отвара шиповника. Расслабился. Он гордился не только учеником, но и собой. Это был классический случай «Маг из магины», на древнереттийском «Magus ex machine».

Хоть в учебники вставляй.

* * *

Ураганный порыв ветра ударил по поляне.

Задул, расшвырял нимбус-факелы, кричащие птичьими голосами.

Желток солнца, едва выглянув из-за скорлупы туч, сварился вкрутую. Навалилась душная беззвездная ночь. «Кисею отчуждения» вокруг Мускулюса, похожего на тряпку, выкрученную дородной поломойкой, разметало в клочья. К счастью, сейчас малефик был намного сильнее, чем пять лет назад. Но экстрим-сброс маны все равно дался большой кровью. Сквозь вой заблудшего бурана долетел вопль Мэлис: ведьма отчаянной скороговоркой клала защитный наговор.

Не на себя! На Фортуната.

Победное злорадство искривило губы Зизи. Лилипутка сделала пробный шаг — нет! — гадюкой, тягучим студнем, жидкой смолой потекла за барьер нимбуса, рухнувший под напором заклятья Кольрауна. Все было, как в прошлый раз. С одним исключением. Жалобно всхлипнув, отлетела прочь циркачка — сброшенная, ветхая одежда. Упала близ кустов, лишилась чувств от потрясения. Больше не нуждаясь в человеческом теле, напротив венатора и двух шмагов, попятившихся от испуга, стоял демон.

Свободный, необузданный деманий Судьбокрут.

В своем настоящем облике.

Однако Фортуната Цвяха, несмотря на потрясение, которое он испытал от вмешательства Просперо, тоже трудно было застать врасплох. Охотник взмахнул руками, виртуозно творя «зубчатый веер», — и… давясь от натуги, заперхал горлом, багровея. Сволочной кашель! Как не вовремя… Сотрясаясь в приступе тремора, Цвях с усилием начертал перед собой руну Аззаум. Миг — и на месте чародея тоже возник демон!

Венатор принял Облик.

Андреа понимал: для Цвяха это — единственное средство остановить тремор маны и следующую за припадком «гармошку». Демоны маной не обладают и, соответственно, в Облике охотник не подвержен тремору. Наверняка Фортунат и раньше знал об этом способе. За пять лет хоть раз бы, да проверил. Однако станешь ли превращаться в демона, например в аустерии?! — даже если рискуешь стать младенцем или доходягой на смертном одре…

Мастер Фортунат в демоническом состоянии был копией инфернала, «вылупившегося» из крошки Зизи. Или, если быть точным, наоборот. Скорее Судьбокрут смотрелся уменьшенной копией демона-Фортуната.

Сын перед отцом.

План сработал. Именно такого исхода Мускулюс ждал и страстно желал.

… Третья кукла. Самая ответственная. «Pupa malitia mixtum». Редчайшее изделие в практикуме малефициума, когда в форму закладываются сразу два директ-компонента. Если он не ошибается, если оба вектора сойдутся в одном создании… Остатки локона Зизи. И еще — второй секрет.

Секретом, заложенным в куклу, обеспечившую наилучший контакт с деманием во время опыта, был окровавленный платок.

Утирая кровь из носа, разбитого Яношем, венатор забыл платок на столе.

Красть дурно, но у малефика не было иного выхода.

* * *

Еще с легендарных времен Овальда Цыблы, основоположника фундаментальной Высокой Науки, у каждого чародея есть прижизненное право на «минуту молчания». Наивный бакалавр или умудренный магистр, волхв Коллегиума или маг высшей квалификации, алхимик, венатор, ясновидец или аччендарий — каждый год работы с Вышними Эмпиреями подбрасывает тебе в копилку особую, удивительную минутку. Друиды Зюзудры называют эти сбережения «годовыми кольцами», но что взять с друидов, готовых приспособить любой пустяк к своим любимым деревьям? Дело в другом. Слыхали? — когда казнимый преступник летит вниз головой с Фольхского утеса, вся жизнь проносится перед бедолагой за миг падения…

«Минута молчания» сродни последнему полету.

Время чародейской паузы — разное. У Просперо Кольрауна, например, за год может накопиться секунд девяносто. У лейб-малефактора Нексуса дойдет до сотни. А у скромного колдуна Андреа Мускулюса — хорошо если сорок ударов сердца набежит. Но стоит магу по желанию, в критический момент призвать «минуту молчания»… Все вокруг остановится для него на отмеренный срок. Замрет, застынет, окаменеет. И, выскользнув из колеса жизни, можно будет вспомнить, осознать, пожать плечами, наконец! — на что в обычной ситуации просто не остается времени.

Дар или наказание?

По сей день ведутся споры о тишайшей минутке — без результата.

Мускулюс же спорить не стал. Плюнув на теорию, он коснулся «вороньего баньши» ногтем указательного пальца и воззвал к законной паузе.

Два демона, большой и малый, зимними сугробами застыли друг напротив друга. Воздух над Ежовой Варежкой сковало ледяное оцепенение. И странная картина предстала колдуну. Ему открылась Преисподняя. Словно в недавнем сне: ад буравом вгрызался в земной диск, крутя хищные крылья спирали. По ярусам шел Фортунат Цвях в Облике. Трепетали вывороченные ноздри: охотник пытался учуять лаванду. Раб клятвы, он готов был вывернуть геенну наизнанку, но спасти маленького Яноша. Венатор двигался сквозь ад, внешний, природный — и внутренний ад, с тщанием созданный им самим. Клятва. Клятва… Клятва! Янош будет спасен. Иначе — смерть. Шмагия покинет малыша. Иначе — смерть. Слом будет побежден, сломанный обретет счастье. Иначе… Страсть билась в охотнике — обузданная нерешаемостью задачи, питаемая любовью и данным обетом. Страсть бродила в оковах, из сока превращаясь в вино, из вина — в уксус. Страсть и Нижняя Мама, княгиня геенны, были тезками: обе — мании. Ядовитая мана, змея, пожирающая собственный хвост.

И по ярусам Преисподней вслед за магом-маниаком кралась тень.

Деманий охотника Цвяха охотился за «родителем».

Вырваться без вызова на поверхность диска деманий не мог. А напасть на Фортуната в Облике — боялся. Зверь отлично чует более сильного зверя. Слишком слабый, слишком мелкий, деманий еще не вырос до необходимых размеров, но силы его крепли день ото дня. Демания хорошо кормили. Вкусная, питательная клятва. Сочное бешенство погони за ускользающим результатом. Все, о чем страстно мечтал охотник, разбиваясь о невозможность воплотить мечту, ковыляло за ним по спирали геенны. Теория приват-демонолога Кручека во плоти. Убить «родителя». Стать необузданным в полной мере. Пробиться в мир людей. Менять судьбы к лучшему. Разумеется, к лучшему! Спасать. Помогать. «Питомцу» будет хорошо.

Навсегда.

Прогрызть дорогу к свободе, к возможности лелеять, спасать и помогать без спросу. Не интересуясь желаниями спасаемых, воплями спасенных и рыданиями случайных участников спасения.

Когда на Ежовой Варежке, пять лет назад, потянувшись в ад за добычей, Фортунат Цвях учуял лаванду — это был зародыш демания Зизи, шмаги-лилипутки. Мучительное желание спасти китовраса. Расплывчатая тень, не сформированная до конца, источала аромат знакомых цветов. Еще месяц, два — и зародыш, лишенный питания, растворился бы в диком воздухе Преисподней. Но судьба, высокая дама в синем, улыбнулась невпопад.

Случайность? Не совсем.

Ведь ты искал лаванду, венатор?

Когда Фортунат наконец нашел демона, с третьей попытки вцепившись в добычу, — это был его собственный деманий. Тварь преследовала «родителя» даже под землей, отслеживая эфирные проникновения с поверхности. Сильный маг, не ведая, что творит, охотник схватил обоих, оказавшихся в одном месте, — существо и зародыш, лаванду и Судьбокрута. Сплел воедино, перемешал, вытаскивая наружу. Перепуганный деманий инстинктивно принял самый безобидный облик, какой оказался в его распоряжении. Личину крохотной акробатки.

Это не помогло.

Внешняя безобидность вызвала глумливый смех, но свободы не даровала.

— Детка, ты поняла? — сказал первый, главный «родитель», обуздав добычу и не понимая, с кем имеет дело. — Старайся. Очень старайся. Иначе я стану злым дядькой. Даже демоны Нижней Мамы боятся таких злых дядек…

— Я не умею! — кричал деманий, страдая от внезапно обретенной двойственности. Вдвойне угнетенный невозможностью уничтожить «родителей», ближнего-властного и дальнего-слабого, он говорил правду. Верней, облекал свою, адскую правду в приемлемые для людей формы: слова. — У меня не получается! Я могу наоборот…

— Ты плохая детка, — разочарованно свистнул аркан.

— Не надо! Я буду пробовать!…

Скоро на лес рухнули сглаз малефика Андреа Мускулюса и ковровое заклятие боевого мага Просперо Кольрауна.

Освободившись из клетки «Trias Septem-Lumen», юный деманий допустил роковую ошибку. Ах, если бы в суматохе он сообразил добить главного «родителя»! Увы, силы были растрачены, судьбы скручены и контужены — и утомленный Судьбокрут упал в спячку: переваривать добычу. Пожранные изменения судеб. Пища оказалась тяжелой, отвратительной на вкус, в отличие от сладостных перемен к лучшему. Нутро терзала изжога. Спячка напоминала каталепсию и грозила продлиться невесть сколько времени…

Но дама в синем улыбнулась еще раз: однажды в Филькином бору объявился «питомец».

Судьбокрут восстал навстречу: спасать и лелеять.

* * *

«Минута молчания» закончилась внезапно, как баллада трубадура-новичка. Правда, было бы верхом наивности ждать в наступившей тишине аплодисментов. Секунды текли, а демоны медлили. Страх перед более крупным противником и наведенная малефиком порча, подарившая деманию сомнения, цепями держали Судьбокрута. Но что останавливало венатора? Неужели он не понимает, кто перед ним?! Или до сих пор надеется заполучить Судьбокрута «живьем»?!

Так уже заполучил. Давным-давно.

Словно подслушав мысли колдуна, демоны ринулись навстречу друг другу. Как человек, рванувшийся к зеркалу, и отражение человека. Молча. Воздух вскипел вокруг бойцов, ужаснулся и с шипением шарахнулся прочь. Два вихря сшиблись, разлетелись, снова сцепились…

Слились в единый смерч.

Именно этого добивался малефик. Фортунат Цвях — и его демон. Без всякой магии, ловушек и нимбус-факелов, без перекрученных жгутом судеб. Один на один. Зубами, когтями, сердцем. Человек против собственной мании. Бьющийся не за других — за себя. За свою добровольно исковерканную жизнь. За свой рассудок. Сражающийся — «сражающий-за-себя»…

За себя — против себя.

Родитель — против отродья.

Однажды знаменитый живописец Адольф Пельцлер надумал изобразить на холсте схватку двух демонов. Эскизы, как честный мастер-реалист, он заранее показал нескольким известным венаторам. Мнение охотников было единодушным: впечатляет, но слишком статично. Демоны двигаются иначе. Посовещавшись, венаторы пригласили художника на званый ужин. Где специально для него устроили демонстрацию: пусть увидит действо воочию и запечатлеет, так сказать, с натуры. По окончании просмотра в пышной шевелюре живописца изрядно прибавилось седых волос. Зрелище столь потрясло Пельцлера, что он едва не отказался от замысла. Но вдохновению не прикажешь! В результате родился великий гептаптих «Последний бой». Мускулюс видел этот шедевр на авторской выставке в галерее Универмага. На первом холсте двое инферналов замерли в угрожающих позах. На последнем демон-победитель со сломанным крылом вопиял к небесам, разинув пасть в победном реве. Когтистой лапой он попирал жалкие останки побежденного. А на остальных картинах имело место некое размытое пятно, занимавшее различные положения на каждом последующем полотне. Все, что находилось вокруг пятна, было выписано с гениальной скрупулезностью — блеклый размыв, режущий глаз, и запредельная реалистичность деталей пейзажа…

Именно такую картину малефик наблюдал сейчас.

Запоздало понимая, сколь точен был художник.

Вырванная с корнем трава летела к низкому, угрюмому небу. Жалкий треск: словно под пятой великана Прессикаэля давился в кашу колючий ежевельник. Отчаянный хруст: молодая сосна рухнула навзничь, хотя смерч мимоходом едва коснулся дерева. Спугнутым глухарем вспорхнул пень, оставив под корнями рваную воронку. Зрение отказывало, рассудок грозил пойти вразнос. Лишь по широким полосам вспаханной земли, коверкавшим Ежовую Варежку в разных местах, можно было отследить ход битвы.

Позже, вспоминая бой, Андреа с удивлением понял: в чудовищном бедламе суетились люди. Знакомые люди. Да и сам он принимал в происходящем деятельное участие. Например, успел перехватить Мэлис: с каменным лицом ведьма шла в эпицентр бешеного пятна, выставив перед собой жалкое оружие — кухонный нож. Не всякий сумел бы отследить легкое мерцание острия с характерной желтизной. Страшно подумать, что случилось бы, ткни ведьма в демонов истинным амулетом Громовой Шуйцы. А уж думать, где рыжая взяла эту пакость, и вовсе не хотелось. В прыжке колдун сшиб дуру с ног. Повалил, вырвал нож, отшвырнул подальше: «Лежать! Я кому сказал!…» В десяти шагах от малефика пыталась сесть Ядвига Швеллер. Женщина очнулась от контузии в самый неподходящий момент. Пригибаясь, мастер Леонард спешил оттащить жену подальше от беды. Белый как полотно, Янош («Стой! Куда?!») подхватил в охапку беспамятную Зизи, ломанулся через шипастую стену: прочь. Спиной вперед, чтобы защитить ношу от колючек.

Нет, не продрался.

Упал, закрыв циркачку телом.

Дрогнула земля. В спину ударил обжигающий ветер. Казалось, волосы на затылке вот-вот вспыхнут. Ведьма, к счастью, угомонилась, перестала вырываться и царапаться. Мускулюс рискнул обернуться — и замер, ошеломленный внезапным беззвучием. Словно вернулась «минута молчания». Движение на противоположном краю поляны было таким медленным, что сознание отказывалось его воспринимать.

С земли поднимался демон.

Один?!

Один. Второй исчез.

— Клятва!

Был это вой одинокого демания — или просто тишина взорвалась в ушах?!

Ноги ослабли, колени превратились в тряпичные жгуты. В случае краха оставалось последнее средство. Андреа прихватил с собой на поляну куклу из воска — не третью «pupa malitia mixtum», где в числе директ-компонентов был и локон Зизи, а вторую, целиком созданную на основе кровавого платка Цвяха. В случае прямого боевого контакта, «сглаза-на-глаз», редчайшего в практике традиционного малефициума, он хотел никоим образом не повредить лилипутке. Сейчас колдун судорожно нашаривал в кармане куртки булавку из серебра. Нефритовый шарик головки ткнулся в ладонь. Наверное, так рукоять шпаги сама ложится в руку какому-нибудь маэстро клинка, загнанному в угол дюжиной наемных убийц…

Увы, готовность драться до конца вовсе не означает победу.

Еще одна любимая мудрость Просперо.

— Клятва!

Деманий ворочался, дико озираясь по сторонам. Из-под когтей летели клочья палых листьев и комья желтой хвои. Скорпионий хвост хлестал хозяина по горбу спины. Литаврами хлопали недоразвитые крылья. Зрение колдуна вдруг заартачилось: фигура твари расплывалась, двоилась… Кругляш жира в закипающей похлебке. Мускулюс был не в силах определить, кто перед ним. Деманий походил на обоих бойцов сразу — и в то же время существенно отличался от них. Людей чудовище не замечало, словно живых существ вырезали ножницами из картины происходящего. Так пьяница, не замечая суровой жены и хохочущих сыновей, шарит похмельным утром в тайничке.

Где припасенный заранее ковш браги?

Был! ведь был же!…

И в ужасе обнаруживает кувшин простокваши.

Морда несчастного демания трепетала шторой на сквозняке. Гримасы — черты? лица?! — менялись со скоростью, недоступной человеческому взгляду. Шулер-невидимка тасовал колоду Тарота, упиваясь воровским искусством. Тремор маны венатора? истерика Судьбокрута?! Отчаявшись найти ответ, Андреа потянул булавку из кармана. Левой рукой сунулся за пазуху: взять куклу. Первый укол — в «змеиный узел», на три ногтя ниже пупка. Если удастся сразу обездвижить… Пупок у демонов? Идиот!… — пупка нет, но узел, возможно, есть…

Опоздал, сударь консультант.

Кто— то зашил суровой ниткой случайную брешь в картине. Янош Кручек стоял напротив демания, и деманий увидел парня. Распахнулась пышущая жаром пасть:

— Кля…

— Это ерунда, — весело сказал Янош.

Помятый, всклокоченный, с расцарапанной щекой. Еще не зажили как следует следы битвы с пращниками, а колючие кусты добавили новых «украшений»…

Герой с дырой.

Медленно, словно недоверчивой собаке, Кручек-младший показал твари пустые руки.

— Дядя Фарт, это пустяк. Уж поверьте мне. Вот ваша клятва. Смотрите, что я делаю. Вы сами все поймете, честное слово.

Деманий уставился на ладони юноши, словно, кроме линий жизни, там лежала его судьба. Клятва венатора Цвяха и шмагия беглеца Яноша были одной плоти, одной крови: то, чего нет для других, но есть для нас. «Он видит! — содрогнулся колдун. — Клянусь Вечным Странником, он видит!» А Янош уже действовал. В движениях беглого шмага была система. Привычная, обстоятельная; бесполезная. Пальцы взяли нечто, свернули в трубочку, огладили по всей длине. Парень поднес отверстие «трубки» к губам, дохнул внутрь. Сдавил посередине. Прикусил краешек, сминая. Отдалил от лица; присмотрелся, часто-часто моргая.

Яркий свет слепил? Дым ел глаза?!

Новые пассы: замысловатые, изящные. Гибкие запястья. Губы шепчут тайные слова. Так работает «кукольник теней», из собственных рук творя на экране, подсвеченном фонарем, драконов, мотыльков и башни королевских замков.

— Мамочка моя! Вижу! Ой, здорово…

Лилипутка Зизи, очнувшись, неотрывно следила за действиями белобрысого шмага. Сидеть ей было трудно, даже привалясь спиной к стволу вяза. Но вряд ли кто-то смог бы сейчас оторвать циркачку от зрелища. Вдохновенное, сияющее лицо; даже трещинки-морщинки сгладились, превращая женщину в ребенка.

— А то! — с мальчишеской гордостью отозвался басом Леонард Швеллер. Сопя и охая, кожевник вытирал лысину сорванным лопухом. — Мой учитель как-никак… Понимать надо!

Завидовать дурно, но колдун сейчас завидовал обоим.

— И вот еще…

С усилием Янош Кручек разорвал объект своих манипуляций на мелкие клочки. Стиснул в кулаке — до белизны костяшек. Морщась, разжал пальцы. Протянул руку с «клятвой» к деманию и чуть вверх. Наверное, поджег остатки от солнечного луча — но это Мускулюс не рискнул бы утверждать доподлинно. Тем более что тучи клубились по-прежнему, скрывая солнце.

Ожидание: пока дрянь на ладони прогорит до конца.

Наконец парень дунул, развеивая пепел в воздухе.

— Теперь все. Дядя Фарт, понимаете? Больше нет никакой клятвы.

Янош сгорбился от усталости и добавил еле слышно:

— И не было никогда. Я вас потом научу, как это делается…

Деманий таял, будто сугроб ясным весенним днем. Гримасы, уродство, ужас стекали на землю в три ручья. Вдох, выдох, удар сердца, трепет ресниц — время больше не измерялось другими мерами. И вот в дурно пахнущей луже сидит Фортунат Цвях, охотник на демонов. Мокрый насквозь, хоть выкручивай. Особо смешно выглядела знаменитая бородка мага — липкий козлиный клок.

— Ну ты вредитель, — буркнул венатор, косясь на Мускулюса. Колдун голову был готов отдать на отсечение, что Цвях внимательно изучает куклу с булавкой, заблаговременно спрятанную обратно. И куртка для него не помеха. — Ну ты, коллега, и вредитель! Скажу Серафиму, пусть тебя, заразу, в должности повысит…

— Благодарю за опеку, — совершенно искренне отозвался Андреа, кланяясь.

Начался дождь. Мелкий, назойливый. Взамен солнца, которое, если верить балладам, должно заливать лучами место великой победы. Скоро все будут мокрыми, как охотник. Надо идти. Надо собраться с силами и уходить отсюда. Осознание, радость или горе, счастье, угрызения совести — они придут потом. Потащатся за измученными людьми, шепотом условливаясь по дороге, кому являться первым, кому обождать за порогом… А сейчас дышать — и то слишком обременительная задача.

— Небось браниться станешь? А, Леон?

Ядвига Швеллер стояла у кустов. Стояла — это громко сказано. За пять лет тело женщины разучилось подчиняться. Если б рыжая Мэлис не подставила плечо — упала бы. Расшиблась. А так смотрите-ка: стоит.

— Ягод я не собрала… у тебя заказ: шесть кип юфти…

— Стану браниться. Обязательно стану, Яся, — хрипло выдохнул кожевник.

Он был старый-старый. Такой старый, что аж молодой.

— Должно быть, прибьешь?

— Должно быть, прибью. Почему нет?

— Ну да ладно, дело семейное…

— В семье разное случается, Яся…

— А ты чего здесь, на Варежке? Леон, ты чего?

— Ничего. Случайно я…

— За мной, что ли, шел?

— Ага. За тобой…

Слушая этот разговор, колдун отвернулся. Настоящему малефику уставом полагаются черствость сердца и твердость духа. Малефик, который настоящий, вроде корки на ране. А тут устав катится кубарем в Стылый Омут. Перед людьми стыдно. И в носу щиплет. Чтобы отвлечься, Мускулюс сунулся по ниточке амбит-контроля: успокоить нервы основной работой. После недавних событий уход-присмотр за лилльскими проказницами казался чуть ли не отдохновением, «Великой Безделицей», умножающей приток маны.

Сунулся.

Принюхался.

Мамочка моя, как изволила недавно выразиться сударыня лилипутка…

— Линя-а-а-а-ю-ю-ют!!!

Счастливый крик вздернул Ежовую Варежку на дыбы. Откуда и силы-то взялись?! — припустил к мосту призовым рысаком.

Дождь отстал на окраине города.

SPATIUM XIV

МОЛИТВА

(из сборника «Перекресток» Томаса Бнннорн, барда-изгнанника)

Не умею молиться.

Вместо света и слова,

которые — бог,

Вспоминаются лица.

Ваши лица.

Кувшины с хмельною судьбой.

Я счастливчик.

Мне вами дано похмелиться.

Здесь рассвет над заливом

И дождь по проселку вприпрыжку,

Страх остаться счастливым

И прошлые беды забыть,

Ощущенье зимы,

Изумленье хватившего лишку

И, грозой над весенней,

цветущею сливой,

Над глазами — заботой сожженные лбы.

Я смотрю.

Я желаю измученным развеселиться.

Это все, говорю.

Это все, что я вам подарю.

Я, увы, не умею молиться.

EPILOGUS

— Я хочу поднять этот тост за любовь. Любовь к Высокой Науке, которая объединяет всех нас, здесь собравшихся. Сегодня эта любовь нашла достойное воплощение. Чистой маны вам, коллега Мускулюс!

— Виват!

Андреа благодарно поклонился доценту Кручеку и осушил кубок. До дна, свято блюдя традицию. Черный эмурийский мускатель пах изысканным виноградом и солнцем, оставляя во рту послевкусие сбывшейся мечты. Однако даже любимое вино было не в силах ослабить меланхолию и скверное расположение духа. Змеи свили гнездо в сердце колдуна.

О, простите! — больше не колдуна!

Отныне и навеки — магистра и полного мага, действительного члена лейб-малефициума Андреа Мускулюса! Осталось со временем заполучить в Коллегиуме Волхвования высшую квалификацию. Дело за малым: совершить блистательный подвиг во славу Высокой Науки…

Именно сие знаменательное событие, сиречь защита магистерского диссертата, праздновалось сейчас в столичной аустерии «Маг и Н'Дауд». Не первый век диссертанты Универмага заказывали тут зал для традиционного банкета. Мог ли избежать этой участи свежеиспеченный магистр? Заметим, вчера Андреа тоже угодил на празднество. Силком затащили, как девственницу на сеновал. Разве учителя переспоришь? — Просперо Кольраун мертвого уговорит. Что пару раз и демонстрировал, на зависть чурихским некротам.

Боевого мага пригласил в гости близкий друг Рудольф Штернблад, капитан лейб-стражи. Отмечалось повышение родового статуса Тьядена Штерна, в придачу пожалованного чином капрала. Теперь же капитан переводил Тьядена из приемных племянников в двоюродные сыновья, с отменой усеченной фамилии и дарованием полной — из Штернов в Штернблады, — но без права наследования имущества и титулов до особого завещания.

— У меня защита завтра! — пытался отвертеться Мускулюс. — Мне готовиться надо…

— Отлично, — покровительственно улыбался Кольраун. — Вот и подготовишься.

— К чему?!

— К банкету, дурила. Разомнешься, так сказать.

— А защита?!

— Защита у него! Все давно схвачено, оппоненты на твоей стороне, ученый совет — мои приятели…

Короче, по сметанию защит боевой маг оставался большим докой.

К Штернбладам колдун шел с твердым намерением: выпить капельку, поздравить героев дня, побыть для приличия, сколько положено, и потихоньку улизнуть. Хотя от учителя тайком и на тот свет не исчезнешь. Капитан тоже из глазастых. Могут обидеться. Но увлекаться хмельным все равно не следует!

Благого намерения он строго придерживался. Пил немного. Сперва — немного вина. Потом — немного мальвазии. Еще немного — горькой настойки «Слеза волхва». Чуть-чуть красного пива, для рывка. Капельку ликера. За здоровье капрала Штернблада — самую малость пунша. За военную карьеру юноши — глоточек бальзама. За капитана Рудольфа… снова за Тьядена… Молодой капрал с дружелюбием подмигивал колдуну, благодарил двоюродного отца, смущенно краснел в ответ на витиеватые здравицы и все норовил подкатиться к смазливой черноглазой девице — дочери кого-то из гостей. Когда капрал с девицей ухитрились исчезнуть, Мускулюс не заметил. Выпив на посох, домой он приплелся за полночь. Одетый, рухнул на кровать.

Снился капитальный провал защиты.

Утро выдалось трудным. Комната, притворясь корабельной каютой, предательски ходила ходуном. В голове исполняли обет Веселые Братья, сотрясая своды черепа молодецким топотом и звоном кубков. Снять головную боль самостоятельно малефик не решился. Учитывая основной профиль… Как бы себе дороже не вышло! С трудом натянув парик с буклями — на остальное сил не хватило, — он побрел в Универмаг. Перед аудиторией, где была назначена защита, вслепую налетел на какого-то идиота. Оказалось, учитель Просперо.

— Прошу прощения, мастер… Не откажите в любезности! Голова…

Подумалось: снесет напрочь, и то спасибо.

— Я бы, дорогой мой, рекомендовал вам обратиться к высокоуважаемому Серафиму Нексусу. Зная талант лейб-малефактора, его доброе к вам расположение и природное великодушие…

При мысли о чудесных качествах старца Мускулюс испытал внезапное просветление.

— Спасибо, наставник. Я всегда знал, что вы добры и участливы…

Лейб— малефактор лично почтил своим присутствием защиту «любезного отрока». И даже, как научный руководитель, выступил перед собравшимися с краткой речью, представляя диссертанта и его работу. От похвал Серафима по коже табунами бежали мурашки. Видимо, желая продлить удовольствие, старичок явился и на банкет, Андреа не ожидал от начальства такой прыти. Вон сидит в углу за отдельным столиком, благожелательно любуясь весельем «молодежи». Помню-помню, я и сам в ваши годы козлом скакал…

Представить Нексуса скачущим козлом хотелось, да не получалось.

Фантазия отказывалась рисковать.

— Дамы и господа! Дорогие коллеги! Разрешите поднять этот скромный бокал за человека, без которого сегодняшнее торжество вряд ли могло бы состояться. За моего научного руководителя, лейб-малефактора Серафима Нексуса! Долгих лет ему и драконьего здравия! Да не иссякнет всесокрушающая порча мастера во благо короны!

— Виват!

Старец в ответ душевно кивнул, пригубив из высокой рюмки. Рюмку, выточенную из цельной миндалины агата и рунированную по донцу, Серафим принес с собой. Между прочим, насчет «драконьего здравия» Мускулюс ввернул не зря. С самого начала застолья лейб-малефактор пил исключительно воду. Бдительный аустатор лично подливал высокому гостю из плетеной бутыли с печатью красного сургуча на шнуре. Мало кому довелось пробовать редчайшую целебную водицу Ключа Трех Драконов-Праведников — чудодейственные свойства делали воду дороже самых прославленных вин.

Особенно если учесть, что драконы-праведники отличались склочным характером и пускали к роднику отнюдь не каждого желающего.

Румянец на щеках Серафима и блеск глазок, обычно несвойственный лейб-малефактору, сугубо подтверждали дивные качества чистой воды. Из закусок старец употреблял хрустящие хлебцы с тмином, заказывая третью корзинку подряд.

— За новое слово в теории и практике малефициума!

— Виват!

Защита, как и обещал Просперо, прошла гладко. Коллеги деликатно закрыли третьи глаза на общую усталость диссертанта, за что Мускулюс был им чрезвычайно благодарен. Огласив тему: «Специфика малефакторных воздействий на инферналов в свете теории Кручека-Цвяха», он приступил к докладу. Вводные посылки, теоретическое обоснование, описание проведенных экспериментов, расчеты, подтвержденные графиками экстраполяции. Сухой остаток приключений в Ятрице. Далее наступила очередь оппонентов: Фортуната Цвяха и Матиаса Кручека. На днях в приватной беседе Кручек, который зимой стал профессором и возглавил кафедру демонологии, предложил Андреа место на кафедре. Малефик ответил вежливым отказом. «Я, знаете ли, практик, преподавание — не моя стихия. Возможно, в будущем, лет через двадцать, тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить…»

Вопросы оппоненты задавали острые. Правомочность экстраполяции полученных выводов на другие классы инферналов. Воспроизводимость результатов опытов. Пограничные несоответствия теоретических построений. В ответ Мускулюс упирал на мощную базу обоснований. Легкость, с которой он защищался, настораживала.

Цену легким победам малефик знал отлично.

Несмотря на закрытость темы, идущей под грифом «Для служебного пользования», народу в аудитории собралось битком. Большей частью столичные маги с допуском. Но попадались и незнакомые, откровенно подозрительные лица. Андреа это ничуть не удивляло. За семь месяцев, прошедших со времени ятричанских событий, он привык видеть вокруг себя скользких типов. «Медовые месяцы» прошли в бесконечных дознаниях, допросах и выяснениях обстоятельств. Следственные палаты Тихого Трибунала сделались родным домом. Колдун исписал кипы бумаг и пергаментов, извел галлоны чернил, строча докладные и объяснительные, заполняя формуляры и бланки, подписывая протоколы и заявления. Хорошо еще, что Серафим Нексус надоумил составлять наиболее важные документы в двух экземплярах. При оформлении диссертата копии весьма пригодились.

Теперь диссертат занял почетное место на рабочем столе, лаская взор.

Особенно хорошо смотрелся переплет: лилльская кожа с тиснением.

— Я был бы рад видеть вас, сударь Андреа, среди моих сотрудников, — сказал однажды председатель Трибунала, милый, приветливый волшебник, в прошлом некромант. — Сегодня наше последнее свидание в прежнем качестве. Депеша от лейб-малефактора Нексуса уведомляет, что вы монаршим указом переведены из консультантов в действительные члены лейб-малефициума. Для умеющих читать между строк это прямое указание свернуть дело. Что вы скажете, если я предложу вам по совместительству хорошую должность у меня под крылышком?

— Откажусь, — без обиняков ответил Мускулюс.

— Почему? Хотите остаться чистеньким?

— Нет. При моем-то профиле? Просто сейчас поют слишком много баллад, где герой доблестно работает на службу, подобную вашей. А я терпеть не могу баллады…

— Жаль. Искренне жаль.

— Просперо Кольраун, боевой маг трона и мой учитель, тоже не любит баллад, — торопливо добавил колдун на всякий случай.

Фортунат Цвях, кстати, отделался малой кровью. Венатора, избавившегося наконец от тремора маны, таскали по допросам каких-то жалких десять недель. Даже не поместили под домашний арест. Участие в заговоре пятилетней давности сочли недоказанным, а «допрос с пристрастием» отменили после скандала с побегом из лампы джинна-террориста. Ходили слухи, что джинн направлялся прямиком к зимней резиденции Эдварда II — однако был перехвачен венатором на полпути, скручен в муфлоний рог, упрятан в ближайший фонарь и доставлен прямиком в джиннохранилище.

После столь геройского деяния Цвяха оставили в покое.

И он сумел выкроить время на свадьбу с Мэлис Лимисдэйл, чья беременность начинала мозолить глаза сплетникам.

Между допросами, любовью и ловлей джиннов мастер Фортунат ухитрился сдержать слово, данное Зизифельде Трабунец. «Цирк Уродов» был приглашен в столицу, получив лицензию Департамента Просвещения. Успех цирк имел грандиозный. После выступлений счастливая Зизи еще долго засиживалась на манеже в окружении детворы. Встречались, между прочим, и отпрыски весьма знатных семей. Производя руками изящные пассы, лилипутка предрекала малышам их грядущее.

Всегда — счастливое.

— Поздравляю, мастер Андреа…

— Спасибо, что приехали, мастер Леонард!

Из— за спины Леонарда Швеллера, разодетого по случаю праздника в лиловую замшу и бордовую юфть, вынырнул белобрысый Янош. Но встревать не решился, косясь на тяжкую длань ученика.

— Я по-простому скажу, мастер Андреа. Вот вы — малефик. Сглаз, значит, порча и другая напасть. А мы от вас одно добро видели. Все ятричане, как есть. За добро добром платить полагается…

Мускулюс в ужасе вспомнил недавнюю весточку из Ятрицы. Благодарные горожане, оказывается, заложили новый памятник. В центральном сквере, напротив вдохновенного Адальберта. Малефика звали на открытие, и срочно требовалось придумать достойный предлог для отказа. Хотя… Финал пребывания в городке вспоминался с удовольствием. Линька завершилась без осложнений, кожи мигом ушли в работу, а лилльские красотки — замуж, согласно контракту. По любви и согласию заинтересованных сторон Химейра и Гюрзель стали женами капралов-охранников, которым светило скорое производство в сержантский чин. После снятия «ледяного дома» парни воспряли духом и другими частями тела, так что молодые жены остались довольны. А Эмпуза-младшая неожиданно для всех осчастливила честного вдовца Пьера-Бенедикта Качку, главу местных обеляров. Теперь, говорят, верховодит общиной от лица мужа.

В праведницы метит, не иначе.

Янош женился на Цетинке, породнившись со своим пожилым учеником. Матиас Кручек ездил к сыну на свадьбу и вернулся сияя. Сейчас Цетинка ждет ребенка, потому Янош приехал один. Звали Ядвигу, так ее от беременной дочки клещами не оторвать.

— Спасибо! Спасибо, друзья! Даже не знаю…

Дабы скрыть неловкость, Андреа припал к кубку.

Все переженились. Скоро дети пойдут. Один он остался «у распитого корыта», как в старой сказке. С диссертатом, степенью и строящимся памятником. «Напьюсь, честное слово напьюсь и сяду печалиться…»

— Вы позволите?

Прелестное личико. Ямочки на щеках. Синие глазки, алые губки. Русая коса до пояса. Кончик косы пушист, как кисть живописца. Платье сильно декольтировано. Чудесные плечи. Волнуется роскошная грудь. Сейчас, когда в моду вошли бесполые «шнурки» и бледная немочь стала эталоном красоты, человеку крепкого телосложения и старомодных взглядов, такому, как Андреа Мускулюс, приятно видеть, что в Реттии еще рождаются настоящие женщины.

Старомодный взгляд с удовольствием изучает открывшийся пейзаж.

Крепкое телосложение напоминает о себе.

— Я в вашем распоряжении, сударыня!

— Я бы хотела поднять тост.

Бокал игристого вина кипит пеной. Браслет из нефрита спадает ниже запястья, когда изящная ручка возносит бокал на уровень лица. Слабо звенят колокольцы браслета. Голубые вены еле заметно струятся под снежной кожей.

— За мудрых мужчин, способных видеть тайну! За сильных мужчин, чьи поступки выше скудной морали обывателей! За настоящих мужчин, не боящихся прорывов в неведомое! За вас, магистр Андреа!

Глоток вина. Глоток восторга, горящего в сапфировом взгляде. Затаив дыхание, малефик берет с подноса чарку с чем-то крепким. Жгучий ком рушится прямо в сердце. Кыш, меланхолия! Прочь, дурные предчувствия! Змеи расползаются, таятся по углам. Дама смеется. Она замечательно смеется: легко, открыто. Совсем по-детски прикусывая нижнюю губку, чтобы унять смех.

Тщетно.

Веселье заразно: теперь хохочут оба.

Поступки, которые выше морали, Андреа оставляет на совести возраста дамы. Все-таки она очень молода. В ее годы, беседуя с опытными кавалерами, принято восхищаться чем-то запретным, исключительным. Или это милый намек на продолжение?

— Благодарю, сударыня. Мы знакомы?

— Нет. Но я давно мечтала познакомиться с лучшим учеником Кольрауна.

— Мечты однажды сбываются?

— К счастью, да.

— Полагаю, вы пришли на банкет с отцом?

— А почему не с мужем? Или с женихом?!

— О нет! Вы убиваете меня! Скажите, что вы пошутили!

— Я пошутила. Вот моя визитная карточка. Достаточно поджечь уголок на пламени свечи, и путь откроется. Вы понимаете?

— О да! Я понимаю!

— Я не ошиблась в вас…

Все переженились, а бедному колдуну не повезло. Глупости! Богатому колдуну — тьфу ты! магистру! лучшему ученику!!! — подфартило пуще всех. Дурные предчувствия — ерунда. Профессиональная болезнь малефиков. Жизнь прекрасна. Судьба нарочно выжидала, желая тихонько подкинуть нищему не медяк, а белое золото. Белое, пышное золото, с легкими веснушками. В сильно декольтированном кошельке.

Галантный и опытный кавалер Андреа Мускулюс, магистр Высокой Науки и любимец юных прелестниц, раскланивается.

Банкетная зала сладко плывет корветом по океану.

— Если захотите, вы всегда сможете меня найти. После вашего подвига в Ятрице, думаю, у нас найдется много общих интересов. Я смею надеяться, сударь, что вы окажетесь выше мелких предрассудков?

Кружевная мантилья скрывает красоты пейзажа.

— Разумеется! Куда вы? Так скоро?…

Ушла. Упорхнула, улетела, стуча каблучками.

Малефик украдкой подносит визитку к губам. Вдыхает аромат духов: терпкий, чуть горьковатый. Ноздри трепещут, сердце стучит, а рассудок, затуманенный счастьем и вином, лезет с дурацкими комментариями. Видно, недостаточно затуманен. В облаке духов сквозит холодок умелого заговора. Одно открытие пути было бы теплее. Гораздо теплее.

Новая чарка просится в руку.

— Хм-м… забавно…

Визитка красавицы сделана из кожи. Тончайшей, словно лепесток розы. Мастер Леонард мог бы много сказать на этот счет. Но и мастер Андреа тоже не случайный простак. На ощупь кожа своеобразна: подобие лилльского сафьяна, хотя есть различия. Малефик готов поклясться, что снимали кожу иначе, чем просто во время линьки. Есть такие раковины с острым как бритва краем… Овал Небес, надо было тайком считать мана-фактуру синих глазок и алых губок!

Впрочем, уже не надо.

По светлому фону визитки проступает темная, выжженная надпись:

«Наама Шавази, м. в. к., Совет Высших Некромантов Чуриха».

Крохотная стрелка указывает на уголок, который следует поднести к горящей свече для открытия пути. Стрелка — для дилетантов. Или для амурчиков, пустоголовых гениев: стрелами амурчики исподтишка поражают разных болванов, пьющих сверх меры. Действительным членам лейб-малефициума и без указателей понятно, зачем украшают углы руной Дамбалла.

«Если захотите, вы всегда сможете меня найти…»

Счастливый, сияющий, удовлетворенный Андреа Мускулюс залпом опрокидывает чарку. Тянется к ближайшему подносу за следующей. Предчувствия его не обманули! Ждал дурного и дождался. Значит, талант малефика по-прежнему блистателен, а чутье острей любой раковины, даже той, которой сдирают кожу на визитки милым дамам из Чуриха. Жизнь продолжается, судари мои!

Меж бровями чешется третий глаз.

Одни говорят, что это к выпивке, другие — что к приключениям.

Примечания

1

Здесь и далее — избранные цитаты из поэмы «Вертоград» Адальберта Меморандума, народного ятрийского поэта, штабс-секретаря Ложи Силлаботоников, автора «Куртуазного Декларата».

Content

Генри Лайон Олди
ШМАГИЯ

PROLOGUS

CAPUT I

SPATIUM I

CAPUT II

SPATIUM II

CAPUT III

SPATIUM III

CAPUT IV

SPATIUM IV

CAPUT V

SPATIUM V

CAPUT VI

SPATIUM VI

CAPUT VII

SPATIUM VII

CAPUT VIII

SPATIUM VIII

CAPUT IX

SPATIUM IX

CAPUT X

SPATIUM X

CAPUT XI

SPATIUM XI

CAPUT XII

SPATIUM XII

CAPUT XIII

SPATIUM XIII

CAPUT XIV

SPATIUM XIV

EPILOGUS

Примечания