Наталья Александрова

Зеркало Лукреции Борджиа

– Водки у нас нет, – с бесконечным терпением повторила стюардесса. – И вообще, по нашим правилам пить в полете запрещено.

– А мне на ваши правила наплевать! – орал рыжий мужик с необхватной шеей и багровым лицом. – Вы нас по жизни должны французским коньяком поить, после того как отдых испоганили!

– Мы тут ни при чем, – терпеливо повторила стюардесса и перешла к дожидавшейся ее женщине с ребенком.

– Нет, ты не уходи! – Красномордый мужик попытался схватить стюардессу за руку, но та увернулась. – Я с тобой еще не разобрался! Мало того, что этот спиногрыз меня всю дорогу своими криками достает, так теперь ему все внимание!.. Я за что деньги заплатил? Немалые, между прочим, деньги!

– Угомонись, мужик! – подал голос до сих пор дремавший худощавый мужчина в льняном пиджаке. – Угомонись, и без тебя тошно!

– Ты еще будешь меня учить? – вызверился на него красномордый, обрадовавшись новому развлечению. – Да я тебя, червяк дождевой, сейчас по стенке размажу!

Он тяжело поднялся из своего кресла, шагнул через проход, наклонился, но худощавый, не глядя, ткнул его кулаком в живот. Красномордый закашлялся, хватая ртом воздух, удивленно выпучил на обидчика глаза, попятился, плюхнулся в кресло и неожиданно заснул, открыв рот и время от времени всхрапывая.

Людмила тоже прикрыла глаза, перед ее внутренним взором побежали, словно кадры старой черно-белой кинохроники, события последнего месяца: внезапная смерть Антона, тяжелый разговор с отцом и братом, полет в Сиам, уличные беспорядки…

Отец и брат отправили ее в Сиам, убедив, что ей необходимо отдохнуть, справиться со стрессом после смерти мужа. Она не хотела никуда лететь, все случилось так неожиданно, она ничего толком не осознала. И прилично ли вдове так быстро начать радоваться жизни?

«Ерунда, – сказал на это отец, – какая разница, где ты проведешь это время? И не спорь, так будет лучше для тебя».

Он всегда мог если не убедить, то заставить ее. Хотя она никогда с отцом не спорила, с ним вообще никто не спорил, он всегда был прав. Брат отваживался возражать ему только наедине. Но Людмила никогда не вникала в суть их споров, они ее не допускали до решения деловых вопросов.

Людмила удивилась только, что в этот раз они отпустили ее одну. Это было не в правилах, которые твердо установил отец: она нигде не должна была появляться одна.

«Мы слишком на виду, – говорил он, – я и моя семья. Ни к чему провоцировать журналистов и разных прощелыг. Ты красива и абсолютно не разбираешься в людях, не хватало еще, чтобы тебя охмурил какой-нибудь авантюрист».

Брат в таких случаях выражался более резко, он вообще не следил за своей речью. Иногда Людмилу просто коробило от этого.

В загородный дом, в салоны красоты и по магазинам она ездила на машине с водителем, на курорт – только с мужем. Изредка появлялась какая-нибудь женщина вроде компаньонки, чтобы сопровождать куда-нибудь, если Антона призывали дела. Но после того как одна из них оказалась журналисткой и написала в Интернете, как она отдыхала на курорте в обществе сильных мира сего, отец распорядился никого не брать со стороны.

Отдых ее начался плохо: не успела Людмила прилететь в Сиам, как там начались беспорядки.

Сперва на всех углах собирались маленькие группки местных. Они о чем-то разговаривали, бурно жестикулируя, перебивая друг друга. Потом эти группки стали сливаться в большие группы, как капли дождя сливаются в лужицы, потом они соединились в одну огромную бурлящую толпу. Над этой толпой возникли разноцветные флаги, чаще – красно-зеленые, и плакаты с непонятными надписями, среди демонстрантов появились многочисленные смуглые люди с красно-зелеными головными повязками. Потом в руках демонстрантов обнаружились палки и булыжники, с жалобным звоном начали разбиваться витрины сувенирных лавок и магазинчиков.

Отель, в котором поселилась Людмила, был не дорогой, а очень дорогой, и на первых порах беспорядки ничуть не беспокоили его обитателей. Обслуживание оставалось по-прежнему безупречным, кухня – отменной, и пятен на солнце не предвиделось. Однако на второй день половина официантов и горничных куда-то пропала, а оставшиеся стали невнимательными и нерасторопными.

На третий день беспорядков обитателей отеля предупредили, что выходить на улицы небезопасно, что лучше вообще не покидать территорию отеля. Но потом в разных концах города начались пожары, и администрация объявила, что всех клиентов в ближайшие два дня эвакуируют из страны, пока восставшие еще не захватили аэропорт.

Людмила поспешно покидала вещи в чемодан и села в автобус, который ждал на площадке возле отеля.

Где бы ни появлялась Людмила, вокруг нее тут же начинали сновать возбужденные мужчины. Она к этому привыкла и пыталась не обращать внимания, как на досадную мелочь, – ну, живут же люди с плохим от природы зрением, приноровились, очки носят. Или, к примеру, кто-то высоты боится – тоже привык, терпит, на гору не лезет. А ей вот досталась от природы красота. И на красоту эту летят мужчины, как мотыльки к свету, ничего тут не сделаешь.

Даже здесь, возле автобуса, в суете эвакуации, двое или трое чуть не подрались за право поднести ее чемодан и найти ей самое лучшее место.

Однако, когда автобус высадил их в аэропорту, они погрузились в атмосферу хаоса и паники. Огромное здание аэропорта было переполнено, люди метались с безумными глазами, плакали дети, на табло мелькали какие-то бессмысленные слова и цифры. Людмилины поклонники тут же утратили к ней интерес, у них сделались такие же безумные глаза, они заметались в поисках какой-то информации.

Людмила с трудом выбралась из толпы, нашла тихий уголок и села там на чемодан, ни на что не надеясь.

И вдруг рядом с ней оказался симпатичный русский летчик, который по неуловимым признакам узнал в ней соотечественницу и помог ей сесть на самолет.

Правда, первого класса в этом самолете не имелось, и вообще, неизвестно было, куда он летит, но на такие мелочи уже никто не обращал внимания: главное, на нем можно было улететь из хаоса и страха бунтующей, ломающей устои страны.

Кроме того, самолет был российский, и летел он в Россию – а что еще нужно людям, чудом спасшимся из самого пекла сиамского бунта, такого же бессмысленного и беспощадного, как всякий другой?

Правда, как только самолет оторвался от земли, в нем началась такая же склочная и скандальная жизнь, как в любом другом дальнем рейсе: кто-то ссорился, кто-то качал права, кто-то требовал выпивки…

– Уважаемые пассажиры, – раздался в динамиках уверенный мужской голос, – просьба занять свои места и пристегнуть ремни. Через сорок минут мы совершим посадку в аэропорту Ангарска.

– Почему Ангарск? – снова заголосил красномордый мужик. – Что мы там забыли, в этом Ангарске? Был я там в девяносто пятом году. Дыра дырой, гостиницы нормальной, и то нет…

Он поймал за рукав проходившую мимо стюардессу и завелся:

– Вы че, в натуре! С какого перепугу в этот Ангарск садитесь? Мне ваще в Мааскву надо!

– До Москвы у нас не хватит горючего, – с немыслимым терпением ответила стюардесса. – Другие города не принимают, принимает только Ангарск…

– Горючего? – Красномордый опять набирал обороты. – Вы что же, как следует не заправились? Я за что деньги плачу?

– Вы забыли, что творилось в аэропорту? Удивительно, что нам вообще удалось вылететь!

– Памятник вам за это, что ли, поставить? – не унимался мужик, но стюардесса ловко вывернулась и пошла дальше. Тут самолет сильно тряхнуло, и скандальный мужик снова затих.

Самолет быстро снижался. Людмила выглянула в иллюминатор. Внизу горели редкие огни, в одном месте их скопление обозначало центр города. Цепочки движущихся огней отмечали дороги.

Самолет приземлился, пассажиры вышли на летное поле. Никакого автобуса, конечно, не было, и все потянулись к зданию аэропорта под противным моросящим дождем, переходящим в снег. Людмила застегнула легкую курточку, зябко передернула плечами: было холодно, а теплых вещей она с собой не брала.

Автобусов долго не было, наконец пришел один – обшарпанный и холодный, люди набились в него, как в часы пик, чуть ли не на подножках висели. Водитель орал в микрофон, что с открытой дверью не поедет и что сейчас лично выбросит тех, кто не дает закрыть двери. Ребенок проснулся и заорал с новой силой, водитель наконец тронулся с места, причем пару раз резко затормозил, чтобы утрамбовать пассажиров.

За окнами автобуса потянулись маленькие хмурые домики с мокрыми палисадниками, потом – унылые кварталы одинаковых хрущевских пятиэтажек.

Автобус остановился так резко, что Людмила едва успела схватиться за поручень.

– Приехали, граждане, конечная остановка, дальше некуда! – объявил водитель.

– Типун тебе на язык! – огрызнулась толстая тетка в цветастой кофте. – Везешь людей хуже, чем дрова!

– Ничего, не все вам по курортам разъезжать, на песочке загорать, поглядите, как мы живем, может, совесть проснется! – рыкнул водитель в ответ.

Из открытой двери повеяло холодом. Людмила вздрогнула и запахнула тонкую курточку. Кто берет с собой на курорт теплые вещи? Она-то думала, что долетит до Петербурга, а там пройдет через ВИП-зал и водитель подгонит машину прямо к выходу. Даже приятно пробежать в босоножках три шага по холоду, чтобы потом в салоне, пахнущем кожей, всем телом ощутить благодатное тепло. И попросить водителя включить тихую музыку, и сидеть в полудреме, лениво наблюдая, как за окном машины пробегают освещенные ночные улицы…

– Что встала? Шевели ластами! – Красномордый мужик, что всю дорогу скандалил в самолете, больно ткнул ее сумкой.

Людмила подхватила свой не слишком набитый чемодан и двинулась следом. Ноги мерзли невыносимо. Хоть бы колготки догадалась взять, идиотка несчастная!

Трехзвездочный отель, как обещали в аэропорту, оказался двухэтажной бетонной коробкой с темными окнами. Горел только фонарь у входа, и то вполнакала.

Толкаясь и обгоняя друг друга, пассажиры бежали к дверям. По ногам мела самая настоящая поземка.

«Снег… – удивилась Людмила, – не может быть… Хотя сейчас конец октября, тут скоро наступит зима…»

Холл гостиницы был крошечным, а люди все прибывали и прибывали. Администратор, полная, с мелкозавитыми соломенными кудряшками, в бордовом форменном пиджаке, кричала визгливым голосом:

– Нету мест, нету, ну куда я вас положу, куда?

Красномордый неугомонный дядька и тут ввязался в скандал. Плакал ребенок, люди были злые и усталые после трудного полета. Внезапно Людмиле показалось, что комната задвигалась, пол и потолок поменялись местами, сердитые лица замелькали перед глазами, уши как будто заложило ватой, она замахала руками, пытаясь найти опору, уцепиться хотя бы за что-нибудь, чтобы не упасть на пол, потому что тогда уже будет не встать, толпа затопчет насмерть…

Опоры она не нашла, потому что толпа шарахнулась от нее, и даже в таком небольшом холле образовалось вокруг Людмилы пустое пространство. Она непременно упала бы на пол, она уже видела, как приближаются каменные плитки с грязными разводами, как вдруг сухая, но сильная рука удержала ее.

– Ну-ну… – сказал совсем рядом тихий голос, – не надо этого. Не ко времени вы в обморок падать наладились…

Людмила потрясла головой. Вату из ушей вытащили, теперь был слышен ровный гул, как будто она сидит на берегу моря. Лица перестали мелькать перед глазами, осталось одно лицо – внимательное и встревоженное.

Ее держала за руку немолодая женщина, высокая и худощавая. Волосы ее были забраны сзади в большой узел, глаза без очков смотрели участливо и спокойно. Женщина была одета в темно-красный пиджак, такой же, как на администраторше, только на той он сидел как на корове седло, а на этой – как будто был сшит специально на заказ в дорогом престижном ателье у портнихи, к которой запись на полгода вперед.

– Вам нужно присесть… – заговорила женщина, и тут голос ее прервался, глаза удивленно расширились, рука, поддерживающая Людмилу, задрожала.

– Л-лида?.. – едва выговорила она непослушными помертвевшими губами. – Лидуся?

– Вы ошиблись. – Людмила мягко, но настойчиво выдернула свою руку и повернулась, чтобы уйти.

Отец всегда говорил, что с такими людьми надо вести себя твердо.

«Ты не только красивая богатая женщина, – говорил он, – но еще и дочь публичного человека, облеченного властью. Поэтому всегда найдутся люди, которым от тебя что-то надо. Денег, иной помощи – похлопотать, выслушать, помочь с квартирой, устроить дочку в институт, отмазать сына от армии, напечатать графоманские стихи в толстом журнале. Простые люди думают, что ты, вернее я – все могу. Им не приходит в голову, что я-то могу, но не хочу этого делать. А которые чуть поумнее, те действуют более хитро. Ясно, что с незнакомцами ты разговаривать не станешь. Так они придумывают какую-то связь – дескать, когда-то вместе учились в школе, ходили в детский сад, жили в одном дворе. Им кажется, что знакомому трудно отказать. Вот и пользуются любым случаем – ах, привет, ты Люся? А помнишь Таню Иванову, с которой в десять лет на море отдыхала? Так это я… Всегда найдется какая-нибудь Иванова или Петрова… А если не прошло – ах, извините, обозналась, за другую Люсю вас приняла… Значит, выход только один – нет, вежливое, но твердое. Никого не помню, вы ошиблись, разрешите пройти…»

«И вообще я не Люся», – смеялась в таких случаях Людмила, но отец смотрел строго, он вообще человек серьезный, улыбается редко.

– Вы ошиблись, – повторила Людмила и сделала шаг в сторону.

Точнее, только хотела сделать. Но ничего не вышло, потому что вокруг стояли люди и буквально дышали ей в лицо. Странное дело, только что, когда ей стало плохо, вокруг мигом образовалась пустота, так что она вполне могла бы хлопнуться на грязный пол, а теперь в холле буквально яблоку негде было упасть.

– Постойте… – снова сказала женщина, – вы так похожи… Такого просто не может быть! Как звали вашу мать?

Людмила вздрогнула – при чем здесь мама? Что нужно от нее этой странной женщине?

Непрерывный шум прибоя в ушах наконец утих, Людмила взглянула на женщину в упор. Та тоже пришла в себя от удивления и смотрела теперь спокойно.

– Девочка… – сказала она тихо, и Людмила не успела возмутиться таким обращением, – дорогая моя девочка… Твою мать звали Лидия, не так ли? И она умерла очень давно, при родах…

– Откуда вы знаете? – против воли спросила Людмила, хотя буквально воочию видела перед собой гневное лицо отца – сколько раз он твердил, чтобы не вступала ни в какие разговоры. Ни с кем и никогда.

Но эта женщина смотрела так проницательно. Так… ласково. Никто никогда не смотрел так на Людмилу. Отец всегда глядел строго, даже в детстве, брат – насмешливо, высокомерно, муж – восхищенно и одобрительно, хороша, мол, как всегда. Но никто не смотрел ласково.

– Тебя зовут Людмила, так? – требовательно спросила женщина. – А фамилия? Как твоя фамилия?

– Соловьева, Людмила Соловьева.

Это была ее девичья фамилия, отец настоял, чтобы она не меняла ее в связи с замужеством, как будто знал, что долго оно не продлится. Так было и с Димкой, и с Антоном.

– Все сходится. – Женщина крепко взяла ее за руку. – Пойдем, нам надо поговорить.

Людмила позволила провести себя через толпу к стойке.

– Я ухожу, – сказала женщина потной встрепанной администраторше, – уже полторы смены отработала.

– Ах, идите, конечно, идите! – отмахнулась та. – Все равно ничего уже не сделать. Селить их некуда, пускай вповалку на полу спят.

– Куда вы меня ведете? – Людмила очнулась от ступора только у входной двери.

– Я живу тут рядом. До утра никаких самолетов не будет, да и утром вряд ли. Метель ожидается, и вообще.

Отцовский голос в голове Людмилы грозно говорил, чтобы немедленно отделалась от подозрительной незнакомки. Но что ее ожидает здесь, в этой гнусной гостинице? Ночь, проведенная на грязном полу. И наверняка привяжется какой-нибудь тип. Или уведут чемодан. Господи, она же должна позвонить отцу! Он все устроит.

Людмила нашарила в кармане курточки мобильник. Она отключила его в самолете. Люда торопливо нажимала кнопки, но мобильник был глух. Так и есть: разрядился. А зарядку она оставила в номере, ну да, совершенно о ней забыла, и немудрено в такой суматохе.

Людмила оглянулась на стойку, возле которой творилось уже форменное безобразие. Снова скандалил тот самый красномордый мужик, ему вторила визгливая тетка в цветастой кофте. По-прежнему орал ребенок, переходя уже в ультразвуковой диапазон. Нет, позвонить ей здесь точно не удастся. Ладно, придется рисковать. Может быть, у этой женщины есть телефон?

Ее спутница уже была в далеко не новом пальтеце и протягивала Людмиле серый пуховый платок.

– Накинь, застынешь совсем!

На улице появились уже мелкие сугробы. Людмила ступала прямо по ним, и ноги в босоножках ничего не чувствовали. Идти оказалось и правда близко, они обошли гостиницу, свернули в проход между домами, пролезли через дырку в дощатом заборе, Людмила не запоминала направление, зная, что в темноте все равно ни за что не найдет дорогу назад. Брат с детства утверждал, что у нее топографический кретинизм, отец соглашался, что она в трех соснах заблудится, ну и ничего, она не пропадет. Кому надо, маршрут для нее определят, доведут, довезут и ему доложат, что с дочкой все в порядке.

При отце Людмила всегда чувствовала себя маленькой неразумной девочкой.

– Пришли! – Женщина остановилась возле длинного двухэтажного дома.

Над единственным подъездом горела тусклая лампочка в проволочном каркасе. Женщина отперла дверь своим ключом, и они оказались в длинном, уходящем в обе стороны коридоре. Пахло щами и застарелым табаком.

– Витька, паразит, дверью не хлопай, у меня штукатурка сыплется! – тотчас заворчал хриплый голос из-за крайней двери.

Женщина поднесла палец к губам и осторожно прикрыла дверь. Однако обладательница хриплого голоса не угомонилась. Она возникла на пороге в длинной ночной рубашке и войлочных тапках примерно сорок пятого размера, как лыжи. Седые космы свисали по бокам морщинистого лица. Людмила невольно отшатнулась – до того старуха напоминала ведьму из сказки.

– Ты, что ли, Аглая? – прошамкала она.

– Я, со смены, раньше никак не отпускали. – Женщина схватила Людмилу за руку и поскорее проскочила мимо старухи.

Коридор был длинный и узкий, весь завешанный какими-то тазами и заставленный допотопными сундуками и баулами. Такое Людмила видела только в старых фильмах.

Ловко лавируя между ломаной, ни на что не годной мебелью и тюками, женщина протащила Людмилу на буксире в дальний конец коридора и открыла дверь, безошибочно попав ключом в замочную скважину, хотя в коридоре не горела ни одна лампочка и свет давал только уличный фонарь, заглядывающий в маленькое оконце, и то наполовину закрытое фанерой.

Тщательно заперев за собой дверь, женщина пошарила по стене, и вспыхнул свет. Людмила думала, что попала в квартиру, но это было не так. Не было прихожей, не было кухни, была сразу комната. Большая, заставленная разномастной мебелью. Посередине – большой стол, над ним низко – самодельный бумажный абажур. У стены диван, прикрытый полосатым вылинявшим пледом. Все в этой комнате было старое, но аккуратное.

– Садись. – Женщина подвинула Людмиле стул, сиденье которого было покрыто вязаной салфеткой. – На тебе лица нет.

Ступая на негнущихся ногах, Людмила села и почувствовала, что дрожит. Тут только женщина увидела, что она в босоножках ступала прямо по снегу.

– Господи, да ты же заболеешь!

С этими словами она развила бешеную деятельность. Из-за бордовой занавески в углу появились электрический чайник и большой эмалированный таз, куда женщина налила теплую воду и велела Людмиле опустить туда ноги. Причем расстегнула босоножки сама, у Людмилы от холода руки не двигались.

– Сиди-сиди, – говорила женщина вяло сопротивляющейся Людмиле, – нужно прогреться, а то простуду схватишь. Мыслимое ли дело – босиком по снегу!

Людмила расслабилась и отдалась ее заботам. Противная дрожь ушла, по телу от ног распространилось приятное тепло. Кажется, она задремала, потому что очнулась на диване. На ней был байковый халат, поношенный, но чистый, на ногах – шерстяные носки.

– Держи-ка! – Хозяйка подала ей большую кружку. Пахнуло чем-то неуловимо знакомым, из детства.

– Что это?

– Чай с малиновым вареньем. Сейчас выпьешь, пропотеешь – назавтра все как рукой снимет.

– Спасибо… – Людмила жадно глотнула из кружки и закашлялась, обжегшись.

Сонливость ее моментально прошла, было тепло и приятно сидеть в этой уютной светлой комнате и смотреть на гостеприимную хозяйку. Та сняла свой бордовый форменный пиджак и осталась в простой белой блузке и длинной прямой юбке, которая сидела на ней отлично. Женщина была худа, но двигалась плавно, и спина ее была прямой, несмотря на годы.

– Зовут меня Аглая Васильевна, – сказала она, усевшись рядом с Людмилой, – фамилия Колодина. И тебе я прихожусь родной теткой. Твоя мама, Лидия, была моей сестрой.

– Как же так… – Людмила растерялась, – я никогда не слышала о вас…

– Но ведь девичья фамилия твоей матери была Колодина, не так ли? – Аглая Васильевна правильно угадала в голосе Людмилы нотки затаенного недоверия.

– Я… я не знаю… – Людмила почувствовала, как в лицо бросилась краска стыда. А может, это от малинового варенья?

Ей никто никогда не рассказывал о матери. То есть она знала, что мама умерла, рожая ее, Людмилу. И не было рядом никого, кто знал бы ее, кроме отца. Но отец редко беседовал с дочкой на эту тему. Маленькая Людочка пару раз задавала вопросы, но папа всегда был так занят и вообще не расположен отвечать.

Ребенок быстро научился распознавать, когда отец недоволен. А потом интерес пропал, она ведь никогда не видела мамы, для нее это слово ничего не значило. Было несколько фотографий – парадная, свадебная, парочка любительских – того времени, когда мама ждала ее, Люду. И все, больше никаких сведений. Они слишком недолго были знакомы с отцом, чтобы мама оставила в его жизни большой след. Это Людмила поняла, уже будучи взрослой. Впрочем, она мало задумывалась на эту тему.

– Ты очень на нее похожа, – сказала Аглая Васильевна, достала с полки старый альбом в тисненом кожаном переплете. При виде потертой выцветшей кожи и стершейся позолоты у Людмилы в памяти всплыло забытое слово «сафьян».

Аглая вытащила одну фотографию и показала Людмиле.

– Это последняя, перед отъездом.

Две молодые женщины стоят под деревом, обнявшись. В одной, несомненно, можно узнать черты самой Аглаи Васильевны, другая – совсем молоденькая, почти девочка. Фотография черно-белая, но хорошего качества.

– Ну? Ведь одно же лицо… – вздохнула Аглая.

Ну да, эта девушка похожа на ее снимки – когда за Димку замуж выходила в восемнадцать лет, как раз такая была, волосы так же завязывала. Людмиле снова стало не по себе – она уже лет пять не видела маминых фотографий, засунула куда-то. А можно было бы сравнить перед зеркалом. Но отчего же отец не сказал ей, что она стала похожа на свою мать? Он забыл, поняла Людмила, он забыл свою жену, это было так давно. Отца сейчас интересуют другие вопросы.

– Она закончила школу в тот год, когда умерла наша мать, твоя бабушка, – заговорила Аглая Васильевна, – и поехала в Петербург учиться. А через два года вышла замуж за твоего отца. Они познакомились на каком-то торжественном мероприятии, которое он проводил у них в институте. Я его никогда не видела, но сестру он увлек сильно. Впрочем, она была так молода…

– Но на свадьбу ведь вы приезжали…

– Твой отец в то время был секретарем райкома. Тогда не было модно среди партийной элиты устраивать пышные празднества. Он был вдовец, с ребенком, гораздо старше Лидуси… А она такая красавица… Его руководство не слишком одобряло этот брак, поэтому все происходило тихо – расписались и поехали в пансионат, отдохнуть… Через полтора года она умерла… Я хотела приехать, чтобы быть с ней до родов, но она написала, что не нужно этого делать, мол, все в порядке, ее записали в какой-то элитный роддом… там такие врачи… Ага, все проверенные, коммунисты со стажем, а роды принять нормально не смогли! – с горечью выкрикнула вдруг Аглая Васильевна.

В этом крике Людмила расслышала всю боль многолетнего одиночества и призрака нищей старости, маячившей у порога. Она сама удивилась – никогда прежде о таком не думала, понятия не имела, как живут простые люди. Значит ли это, что они с этой пожилой женщиной и вправду родственники? Как-то не укладывается в голове…

– Извини… – глухо пробормотала Аглая Васильевна, – мне сообщили уже после похорон, когда я сама позвонила, мучаясь неизвестностью. От шока я заболела, а потом, через несколько недель, написала твоему отцу, что хотела бы помочь воспитывать малышку, ведь лучше же, если с ребенком будет родной человек… Твой отец так не считал. Он ответил мне – очень быстро и коротко. Мол, он в состоянии обеспечить своему ребенку самый лучший уход, у него нет недостатка в квалифицированном персонале, и он не собирается доверять своего ребенка постороннему, совершенно неизвестному человеку.

Людмила будто воочию увидела лицо отца, когда он писал эти строчки, – твердое и холодное. Хотя, возможно, и писал он не сам, секретарю продиктовал, чтобы более официально вышло.

– Только сейчас мне пришла в голову мысль – как это отец женился на девушке из обычной семьи? – заговорила Людмила. – Со мной и с братом было по-другому…

– Твоя мать была очень красива, должно быть, этим все объясняется, – ответила Аглая Васильевна, – а что касается обычной семьи… Видишь ли, мы не совсем обычная семья. Наша фамилия – Колодины – образовалась в свое время из итальянской фамилии Коллоди. Наш предок Андреа Коллоди во время Великой французской революции жил во Франции. Ему с семьей пришлось бежать, чтобы не попасть на гильотину. Тогда в Россию перебралось множество французов – и аристократов, и простых людей. Кто-то сделал на русской службе блестящую карьеру – в Одессе, например, до сих пор вспоминают французов де Рибаса и Ришелье, которые очень много сделали для города…

– Это в честь первого назвали Дерибасовскую улицу? – догадалась Людмила.

– Совершенно верно. – Аглая Васильевна улыбнулась. – Другие эмигранты устроились к русским дворянам гувернерами или учителями, как тот француз, который водил Евгения Онегина гулять в Летний сад. А наш предок поступил на военную службу, воевал с Наполеоном, вышел в отставку в чине капитана и стал небогатым тверским помещиком. Когда Наполеона окончательно свергли и отправили на остров Святой Елены, многие французы вернулись на родину, но наш прапрадед возвращаться не захотел: он женился на дочери соседа-помещика, обзавелся детьми и вскоре окончательно обрусел. Вот так и появилась в России семья небогатых помещиков Колодиных…

Людмила слушала Аглаю Васильевну, как будто учительницу на уроке истории. У нее никак не укладывалось в голове, что речь идет о людях, которые жили на свете – женились, воевали, спасались от войны и от болезней. Более того, о людях, которые имеют к ней, Людмиле, какое-то отношение. Аглая Васильевна говорила уверенно и спокойно, она-то не сомневалась, что так все и было.

– Откуда вы знаете? – не выдержала Людмила. – Вы говорите о таких далеких временах, а как будто видели все сами…

– Это история нашей семьи, – ответила Аглая, ничуть не смутившись, – ее передавали из поколения в поколение. Каждый человек должен знать о своих корнях. Вот смотри… – Она открыла первую страницу альбома, там на снимке женщина удивительной красоты сидела в кресле, держа на коленях ребенка.

– Это твоя прабабка с дочерью, – сказала Аглая, мягко проводя пальцами по снимку, – ты тоже на нее похожа…

Тонкий овал лица, резко очерченные скулы, большие глаза, длинная шея, особенно заметная из-за высоко поднятых волос. Младенец на коленях матери строго и серьезно смотрел в объектив.

– Прадед погиб в Гражданскую войну, их с бабушкой сослали сюда… – снова заговорила Аглая, – мы с твоей мамой сводные сестры, от разных отцов. С первым мужем бабушка не успела зарегистрироваться, он утонул на лесосплаве. А потом она дала Лиде свою фамилию, чтобы мы с ней считались родными…

Людмила почувствовала вдруг ужасную усталость. Тяжелый перелет, холод, да еще встреча с теткой. Она просто не в состоянии вместить в себя сведения о стольких родственниках. Да и зачем? Они все давно умерли, она никогда их не узнает…

– Послушай, девочка, послушай, это очень важно… – Аглая Васильевна мягко, но решительно тронула ее за плечо, – вижу, что ты устала, но потерпи еще немножко.

Людмиле стало стыдно. Человек к ней со всей душой – привела к себе, обогрела, чаем напоила, а она не может даже выслушать, хотя бы из простой благодарности.

– Ты права, невозможно знать точно, что произошло в твоей семье в шестнадцатом веке, слишком много прошло времени, – продолжала Аглая Васильевна, – но существует легенда, что семья Коллоди – это побочная ветвь знаменитой семьи Борджиа. Ты ведь знаешь, кто они такие?

– Ну… – неуверенно ответила Людмила. – Лукреция Борджиа, она убивала своих любовников…

– Да… – Аглая скрыла улыбку, – прямо скажем, маловато… Судьба у нее была очень сложной, она была несвободна в своих поступках и решениях, ею руководили отец и брат. Много раз выдавали замуж, не спрашивая согласия, первый раз выдали в тринадцать лет. Ну, тогда это было в порядке вещей, Джульетте, как ты помнишь, было четырнадцать, Шекспир прямо пишет…

«Не помню», – подумала Людмила, но ничего не сказала.

– Известно, что была Лукреция очень красива: светлые волосы, удивительные зеленые глаза.

Людмила подняла голову – да это же ее описание – светловолосая женщина с удивительными зелеными глазами.

– Да-да, – кивнула Аглая и погладила ее по голове, – женщины в нашей семье похожи на Лукрецию. Не все, конечно, – поправилась она, – но одна в поколении обязательно такая же красавица. Так уж повелось, что имя им дают обязательно на «Л», отдавая дань памяти Лукреции. Твою прабабку – ту, что на снимке, звали Леокадией, бабушку – Ларисой, твою маму – Лидией, а тебя – Людмилой… Не могу сказать, что это приносит им счастье, хотя не знаю про тебя…

– Это случайно, так получилось случайно… – вставила Людмила.

– Как знать? – вздохнула тетка. – Ничего не бывает случайного в мире, все предопределено…

Людмила задумалась на мгновение.

С детства у нее было все, что она пожелает. Хотя, надо сказать, хотела она немногого. Была тиха и послушна, гувернантки, которых нанимал отец, всегда были ею довольны. Сколько себя помнит, не имелось у нее никаких особенных желаний. Потом отец послал ее в Англию, в закрытую школу, а когда вернулась, сразу же вышла замуж за Димку. Они познакомились на приеме, который отец давал в честь ее приезда. Он сам их и познакомил. Брат говорил, что какие-то дела у них были с Димкиным отцом, партнерство или еще какие-то деловые связи, Людмила совершенно не разбиралась в бизнесе. Тем более что отец не афишировал свои дела, формально он – председатель Комитета по финансам в городском правительстве, то есть государственный служащий, ему, кажется, нельзя заниматься бизнесом… в общем, Людмила ничего в этом не понимает и сейчас, а уж тогда-то, в восемнадцать лет, и вовсе об этом не думала.

Димка был симпатичный, улыбчивый, сразу ей понравился, она ему тоже. С ним было весело: он рассказывал забавные истории, таскал ее по модным клубам, знакомил с приятелями, которых у него было великое множество.

После сдержанной, суховатой Англии Людмиле ужасно нравилась такая жизнь, просто нескончаемый праздник. Тем более что отец всячески приветствовал их с Димкой общение.

Они ходили смотреть в зоопарке орангутанга по имени Моника. Моника была очень умной обезьяной, она рисовала и понимала человеческую речь. Они ночами носились по пустому городу в Димкиной открытой машине, они даже собирались прыгать с парашютом, но ее отец своевременно узнал об этом и запретил.

Они любили друг друга в крошечной однокомнатной квартирке, которую Димке уступил на время приятель. Димка жил с родителями в загородном доме, будущая свекровь принимала Людмилу до приторности любезно, но о том, чтобы остаться на ночь, не было и речи.

Они были молоды и бесшабашны, то, что происходило тогда между ними, казалось Людмиле любовью. Наверно, в тот короткий период она и была счастлива.

Отец сам заговорил с ней о свадьбе. Людмила слушала его с радостью. Было ужасно интересно – помолвка, выбор платья, ресторана, свадебного путешествия. Впрочем, отец почти все выбрал сам. Все, кроме платья. Платье они выбирали с тогдашней женой брата Аленой. Та все подсовывала Людмиле очень открытое, с пышной юбкой, у Людмилы не хватило духу отказаться. Потом на свадьбе она чувствовала себя голой, и свекровь все время поджимала губы.

После свадьбы ничего не изменилось. Они проводили время как раньше. Димка вроде бы где-то учился, но на занятия не ходил. Через несколько месяцев Людмиле надоело такое времяпрепровождение и она захотела учиться – все-таки что-то новенькое. Отец устроил ее на факультет международных отношений – там учились все дети городской элиты. Людмиле сокурсники не слишком нравились, парни оказывали слишком большое внимание, а она ведь считала себя замужней женщиной. Позже выяснилось, что ее муж не считал себя женатым человеком. Он не имел в виду ничего плохого, когда на вечеринках занимался легким, ни к чему не обязывающим сексом с девицами из тусовки, он просто не принимал всерьез свой брак.

Пару раз они крупно поругались, когда Людмиле стало известно про его похождения. Она даже пожаловалась отцу, но он только отмахнулся – не обращай внимания, не делай из мухи слона, сплетни не слушай.

Так продолжалось года полтора, а потом Димкин отец неожиданно умер от инфаркта. Димка очень переживал, и Людмила поддерживала его, как могла, ей даже показалось, что он вовсе не такой легкомысленный и у них что-то может получиться, но тут отец пришел как-то вечером и сказал ей, что с мужем нужно немедленно развестись, он ведет себя несерьезно, болтается по ночным клубам и изменяет ей с первыми встречными девками. Он, отец, не может допустить, чтобы его дочь позорил какой-то безответственный шалопай.

Людмила растерялась, тогда он сам строго сказал вошедшему Димке, чтобы собирал вещи и не являлся больше сюда. Димка пришел выпивши и тут же стал орать, что его с матерью обобрали компаньоны, что денег на счетах не оказалось, и договорился до того, что прямо обвинил в этом отца. Людмила, услышав такое, в ужасе закрыла глаза, всерьез ожидая, что сейчас грянет гром небесный, но отец только кивком пригласил Димку в кабинет и плотно закрыл дверь.

Димка вышел оттуда бледный как смерть и трезвый как стеклышко. Он посмотрел на Людмилу, хотел сказать что-то трясущимися губами, но не смог и только махнул рукой и ушел. Она застала его в спальне собирающим чемодан. Он обругал ее грубо, с ненавистью, так что Людмила заплакала от обиды.

– Но ты же правда мне изменял, ты сам виноват, так неужели мы не можем расстаться как порядочные люди? – говорила она сквозь слезы.

– Дура! – сказал он и посмотрел жалостливо и брезгливо, как на умалишенную.

Больше они не встречались.

– Что притихла, о чем задумалась? – окликнула ее Аглая Васильевна.

– О счастье, – честно ответила Людмила.

– Ты замужем? Кольца на руке нету… – Аглая взяла ее руку.

Колец не было никаких – ни обручального, ни с камнем. Отец убедил ее, что на курорте она будет глупо выглядеть в трауре. И тогда Людмила решила хотя бы не надевать никаких украшений.

– Уже нет… – Людмила наклонила голову, чтобы скрыть набежавшие слезы, потом уткнулась лицом в худое, но такое родное плечо тети Аглаи и рассказала ей все про смерть Антона и про то, что отец и брат буквально выпихнули ее в этот дурацкий Сиам, хотя ей совершенно не хотелось никуда лететь.

– Ничего. – Аглая Васильевна гладила ее по спине. – Все пройдет, все забудется… Ты молодая, еще найдешь свое счастье. Это судьба, что мы встретились, я уж и не надеялась… Послушай теперь меня, это очень важно. Мне нужно отдать тебе одну вещь…

Аглая Васильевна легко нагнулась и достала из-под кровати деревянный сундучок. Подняла крышку, и на Людмилу пахнуло смесью запахов – пряностей, ароматической соли, сухих цветочных лепестков. Даже голова немного закружилась. Аглая между тем достала небольшой холстинный сверток, осторожно развернула старую ткань и протянула Людмиле зеркало.

Небольшое, овальной формы ручное зеркало в серебряной оправе. Рама была резная, красивая, вились вокруг самого зеркала диковинные растения, фигурные виноградные листья и цветы. Ручка – витая, очень удобная.

– Что это? – Людмила машинально взяла зеркало в руку, ей показалось, что ручка теплая.

В зеркале отражалось такое знакомое, ее собственное лицо. Ее ли? Кто эта красивая женщина?

Ей ли не знать свое лицо? Большие зеленые глаза, прямой нос, гладкая матовая кожа оттенка слоновой кости. Все это было в наличии. Так в чем же разница? Скулы чуть обтянулись, глаза блестят утомленно… да нет, все дело во взгляде. Сколько себя помнит, взгляд у Людмилы был рассеянный, почти сонный. В общем, ничего не выражающий взгляд. А тут…

– Красивая вещь… – Она повертела зеркало в руках и бережно протянула Аглае.

– Бери, это тебе, – сказала та.

– Что вы… – Людмила замахала руками. – Я не могу взять такой дорогой подарок…

– Бери, – твердо повторила тетка, – это не подарок, это твое. Фамильная вещь, так уж повелось, что передается из поколения в поколение по женской линии. Передашь потом своей дочери. Ты пойми! – заговорила она громче. – Мне некому его отдать! Это просто чудо, что мы встретились! Хотя… судьба есть судьба. Все предопределено. Я старше твоей матери на двенадцать лет.

Людмила прикинула: мама родила ее в двадцать, ей было бы сейчас сорок шесть, плюс двенадцать… странно, по виду Аглая Васильевна кажется гораздо старше…

– Вот видишь, – горько улыбнулась тетка, – я все про свою болезнь знаю, мне уж недолго осталось… Теперь вот умру спокойно.

Людмила снова смотрела в зеркало. Показалось ей или нет, но лицо в зеркале вдруг приветливо кивнуло ей и проговорило, едва шевеля губами: «Бери!»

– Ой! – Она уронила зеркало на диван.

– Это очень старое зеркало, работа венецианского мастера. По семейной легенде, оно принадлежало Лукреции Борджиа…

«Опять сказки», – подумала Людмила.

Пастушок Джаннино проснулся от непривычного, незнакомого шума, который доносился из долины.

Джаннино пас овец на горном склоне, откуда открывался вид на море, прибрежные острова и маленький городок Синигалья. С другой стороны над пастбищем нависали мрачные скалы, высоко наверху горы были покрыты снегом.

Пастушок потянулся, оглядел свое маленькое стадо. Овцы тоже забеспокоились от незнакомых звуков, сбились теснее и испуганно заблеяли. Джаннино подбежал к краю поляны и заглянул в раскинувшуюся внизу долину.

Перед ним открылось удивительное зрелище.

Над морем поднималось солнце. Его ослепительный диск уже всплыл из воды, покрыв темно-зеленую морскую гладь золотыми и пурпурными переливами. У самого берега белели пенные буруны прибоя, набегая на каменистый пляж.

По узкой долине, пролегающей между морем и горами, медленно двигалось войско. Впереди шагом ехал многочисленный конный отряд, в лучах восходящего солнца ослепительно сверкали доспехи всадников, наконечники копий, развевались на ветру красные плюмажи. За этим отрядом шло множество пехотинцев в зеленых и коричневых камзолах, позади них – снова небольшая группа нарядно одетых всадников, среди которых выделялся один, на белом коне, в белом плаще и позолоченном шлеме с трехцветным плюмажем. Хотя расстояние не позволяло как следует разглядеть его, этот всадник показался пастушку величественным и прекрасным, как архангел Михаил на картине, которую Джаннино видел в приходской церкви.

Следом за этими всадниками ровным, величественным строем двигался еще один, огромный отряд кавалеристов. Воины шли и шли по долине, и казалось, им не будет конца.

Джаннино подпрыгнул и закричал от переполнившего его душу восторга. Он никогда в жизни не видел ничего прекраснее, чем это войско, железной змеей ползущее между рассветным морем и горами в тяжелых снежных шапках.

В двух милях от Синигальи приближающееся войско встречали несколько всадников.

Впереди остальных находился мужчина средних лет с изможденным желтым лицом, в простой черной одежде и в черном плаще с зеленой подкладкой. Это был кондотьер Вителлоццо Вителли, некогда грозный военачальник, отряды которого наводили ужас на половину Италии. Когда-то давно он был мощным человеком, плотным и внушительным. Но потом Вителлоццо подхватил новомодную французскую болезнь, и эта болезнь, а еще больше – ломбардские лекари, которые лечили его ртутными пилюлями, сделали его тощим и слабосильным, как ходячий скелет. Однако в этом тощем теле еще сохранилась прежняя неукротимая энергия и воля, а лицо с крючковатым носом и тяжелыми веками выражало ум, хитрость и упорство.

Когда передовой отряд конницы выехал на поле, лицо Вителлоццо омрачилось, как будто на него набежало облако. Однако он не привык менять свои планы. Вителлоццо тронул поводья коня и медленно двинулся навстречу, как только заметил среди рядов кавалерии всадника в белом плаще.

Этот высокий мужчина с густыми рыжеватыми волосами и коротко подстриженной бородкой был одним из самых сильных и влиятельных людей в Италии – герцог Валентино, незаконный сын папы Александра VI Цезарь Борджиа. Вся его фигура, весь его облик дышали царственным величием, как будто он был прирожденным государем, а не незаконным сыном развратного священника.

Несколько лет назад Вителлоццо Вителли со своим отрядом состоял на службе у герцога Валентино. Но после нескольких вероломных поступков герцога Вителли и другие военачальники Цезаря Борджиа взбунтовались против него, увели свои отряды и последние годы наносили чувствительные удары своему бывшему повелителю. Герцог Валентино преследовал изменников по всей северной Италии, но их бесстрашие и ловкость, а особенно – звериное чутье Вителли помогали кондотьерам сохранять жизнь и владения.

Наконец около месяца назад они послали одного из своих предводителей, Паголо Орсини, на переговоры с Цезарем и подписали договор, по которому все прежние разногласия считались забытыми, военачальники возвращались под знамена герцога, а он обещал им полное прощение и выгодные условия службы.

И вот теперь кондотьеры обложили своими войсками город Синигалью. Город этот был небольшой, но богатый и очень удачно расположенный между морем и горной грядой. Городом правила вдовствующая сестра покойного герцога Урбино, но с приближением противника она с малолетним сыном покинула город и попросила убежища в Венеции. Сам город кондотьеры заняли без боя, но крепость, которую оборонял опытный генуэзский военачальник Андреа Дориа, не сдавалась. Генуэзец заявил осаждавшим, что отдаст ключи от крепости только самому герцогу Валентино.

Крепость была очень надежно защищена, ее оборонял сильный отряд швейцарских наемников, и ее захват стоил бы нападающим много времени и людей.

Тогда кондотьеры послали гонца к герцогу Валентино, прося его лично прибыть к стенам Синигальи.

И вот герцог с большим отрядом конницы и пехоты прибыл к осажденной крепости.

Вителлоццо Вителли медленно ехал навстречу герцогу, взглядом опытного военачальника окидывая его войско. Он прикинул, что в передовом отряде конницы, которым командовал Лодовико делла Мирандола, было примерно полторы тысячи человек, поделенных на сотни. Следом за ними шли не меньше тысячи гасконских и швейцарских наемников, и снова большой отряд кавалерии…

Кондотьеры знали, что герцог только что отпустил французских копейщиков, которые составляли самую грозную часть его армии. Поэтому они решили заманить герцога под стены Синигальи, чтобы захватить его и разделаться с бывшим повелителем. Тайно встретившись с командиром осажденного гарнизона Андреа Дориа, они заплатили ему, чтобы тот выставил непременным условием сдачи крепости присутствие самого герцога. Они никак не ожидали, что Цезарь так быстро соберет сильное войско.

Приблизившись к Цезарю, Вителли хотел спешиться, чтобы продемонстрировать свою покорность, но герцог остановил его, обнял как друга и поцеловал в щеку.

– Здравствуй, дружище! – проговорил он приветливо. – Давно же мы с тобой не виделись! Пора, пора забыть былые обиды! Мы вместе – огромная сила!

Чуть отстранившись, он оглядел Вителлоццо и добавил:

– Ты плохо выглядишь. Это все твоя проклятая болезнь! Хочешь, я дам тебе хорошего врача? Он вылечил одного из моих капитанов, вылечит и тебя…

В это время к ним подъехали еще двое кондотьеров – Паголо Орсини из знатного римского рода и его родственник герцог Гравино. Цезарь приветствовал их столь же сердечно, с любезностью, достойной их знатного происхождения, и спросил, где четвертый кондотьер – Оливеротто да Фермо.

Ему ответили, что Оливеротто, самый младший из четырех военачальников, ждет герцога в городе.

– Пусть присоединится к нам! – проговорил герцог и послал одного из своих приближенных за молодым кондотьером.

Тем временем вся нарядная, сверкающая латами и яркими одеждами кавалькада неторопливо двинулась к городу, к тому дворцу, который освободили для герцога и его свиты. Цезарь весело и непринужденно беседовал со своими спутниками, как будто между ними никогда не было вражды и разногласий. Он держался с ними легко и дружелюбно, не как с подчиненными, а как со старыми друзьями, рассказывал забавные истории и расспрашивал о родне.

Возле самых городских ворот к ним присоединился Оливеротто.

Все вместе они подъехали к дворцу, где предстояло поселиться Цезарю. Кондотьеры хотели покинуть герцога, чтобы он мог спокойно расположиться и отдохнуть с дороги, однако Цезарь попросил их войти с ним во дворец.

– У меня есть важные новости, которые вам следует незамедлительно узнать. Дело серьезное и не терпит отлагательств!

Вителлоццо Вителли еще больше помрачнел, но вместе с остальными кондотьерами вошел во дворец. Он решил, что от судьбы не уйдешь и нужно принимать ее с мужеством.

Поднявшись по лестнице на второй этаж, Цезарь извинился и сказал, что покинет остальных буквально на минуту, поскольку должен отдать дань природе.

Едва он вышел, на кондотьеров напали вооруженные солдаты.

Паголо Орсини почти не сопротивлялся, а Вителлоццо успел выхватить спрятанный под одеждой кинжал и сражался, как раненый лев. Однако силы были неравны, и через несколько минут всех кондотьеров схватили и обезоружили.

Из соседней комнаты вышел крупный человек с длинными волосатыми руками, сросшимися бровями и сломанным носом. Это был испанец дон Михеле по прозвищу Микелотто – приближенный герцога Валентино, который выполнял для него самые грязные и кровавые дела.

– Делай свое дело! – проговорил Вителли, глядя на убийцу. – Довершай предательство!

– Не тебе бы говорить о предательстве! – ответил испанец. – Мы знаем, что ты заплатил Андреа Дориа, чтобы заманить моего господина в ловушку. Только генуэзец оказался хитрее тебя: он взял столько же денег с моего господина, и ты сам со своими дружками попал в свою собственную западню. Но ты прав: незачем попусту тратить время, пора делать то, ради чего я пришел…

С этими словами Микелотто одним ударом кинжала заколол Вителли и вторым – молодого Оливеротто да Фермо.

Паголо Орсини и герцога Гравино оставили в живых, чтобы не осложнять и без того сложные отношения папы Александра с их влиятельными родственниками.

Аглая Васильевна разбудила Людмилу, когда за окном только занимался серенький рассвет. Оказалось, что есть место в самолете, который вылетает через два с половиной часа, нужно торопиться.

– Я всю жизнь в этом городе прожила, – говорила тетка, собирая Людмилу, – так неужели у меня знакомых в аэропорту не найдется? Замолвила кому надо словечко…

Она дала Людмиле теплые колготки и длинный вязаный свитер простой серой шерсти. Свитер ужасно кусался, пахло от него так же, как из сундучка – пряностями, ароматической солью, сушеной лавандой и еще какими-то травами… Грел он как хорошая дубленка, так что Людмила и не почувствовала холода.

Их подвез теткин сосед на стареньком пикапчике – тот самый Витька, которого костерила старуха, проживающая у входа.

На регистрации Людмила не заметила знакомых лиц – самолет был самый обычный, летел из Ангарска в Петербург по расписанию, для Людмилы нашлось место, а те, кто летел из Сиама, еще долго будут маяться в гостинице.

Тетка обняла ее прямо на улице перед входом.

– Прощай, дорогая моя девочка. Господи, до чего же ты на Лиду похожа!

Она развернулась и пошла прочь не оглядываясь – высокая худощавая женщина с очень прямой спиной. Глядя ей вслед, Людмила поняла, что больше они никогда не увидятся. На миг сердце сжалось, но некогда было расслабляться, она подумает обо всем потом, когда будет время. И задаст вопросы отцу.

«Задать-то я задам, – тут же горько усмехнулась Людмила, – да вот только захочет ли он ответить? Скорей всего, не захочет. Но я все равно задам».

Она отстояла долгую очередь на регистрацию в толпе хмурых молчаливых людей. Эти пассажиры не были похожи на вчерашних отдыхающих. Эти летели в Петербург по делу или навестить родственников. Или возвращались из командировки.

Самолет был маленький, тесный. Ни о каком бизнес-классе там и не слыхали. Людмила была рада и тому, что место ее у окна – никто не будет беспокоить.

Соседкой ее оказалась женщина средних лет – коренастая, крепкая, в джинсах и свитере – не самовязаном, как невольно отметила Людмила, а приличной итальянской фирмы. Женщина поздоровалась, сразу же достала пухлый блокнот с Медным всадником на обложке и углубилась в записи. Людмила отметила машинально, что соседка, судя по блокноту, возвращается в Петербург, как и она сама, после чего закрыла глаза и затихла.

Самолет, как ни странно, взлетел точно по расписанию, и Людмила задремала после того, как в динамиках объявили, что можно расстегнуть ремни.

Она открыла глаза, когда запахло неаппетитной едой. Стюардесса с волосами ядовито-рыжего цвета развозила обед.

– Сосиски или котлеты? – спросила она, не глядя.

– Берите сосиски, – шепнула соседка, видя, что Людмила медлит с ответом, – котлеты у них из собачатины…

Людмила посмотрела на две серые сморщенные сосиски, лежавшие в пластиковом контейнере, на комок слипшихся, тоже серых макарон и поняла, что съесть это она не в состоянии. Неужели можно кормить людей такой гадостью?

Кажется, она сказала это вслух, потому что соседка оторвалась от своей порции и внимательно на нее посмотрела.

– Простите, – пробормотала Людмила, ожидая грубой отповеди – что, мол, увидишь теперь, как простые люди живут, барыня… и дальше неприличное слово.

Но женщина ничего не сказала, только усмехнулась и доела все, еще соус хлебом подобрала.

Принесли чай – безвкусный, пахнущий веником, но Людмила была рада выпить горячего. Ничего, скоро, всего через четыре часа, она будет дома. Прежде всего ванна, а потом… потом она попросит Анну Ивановну зажарить рыбу. И много-много зеленого салата, Анна Ивановна готовит удивительную заправку из сока лимона… И можно позволить себе к чаю кусок ватрушки. Ах, какая у Анны Ивановны ватрушка – с изюмом и цукатами, просто тает во рту!

Внезапно Людмила ощутила, что в голове ее происходит какое-то странное движение, как будто под черепной коробкой ворочается кто-то большой и противный. «Как он туда попал?» – успела подумать Людмила, и тут уши у нее заложило, как будто их плотно заткнули грязной ватой, а на лицо натянули маску. Воздуха не хватало, Людмила подняла руки к лицу, стараясь сдернуть маску, но руки почему-то не подчинялись ей…

Она пришла в себя от резкого запаха нашатыря. Соседка держала перед ее носом ватку. Людмила поморщилась и отвела ее руку.

– Ну-ну… – Соседка не обиделась и сильно потерла ее левое запястье. – Ну? Очухалась? – весело спросила она. – Не пугай нас…

Хотя было видно, что она-то ничуть не испугалась.

– Что со мной? – прохрипела Людмила.

– Обморок, это бывает от перемены давления… – сказала соседка. – Что сейчас чувствуешь? Голова болит? Тошнит?

Людмила на все вопросы мотала головой. У нее и правда ничего не болело.

Прибежала испуганная стюардесса со стаканом воды, от вида ее ядовито-рыжих волос Людмилу затрясло, и снова заложило уши, и показалось, что на лицо положили пыльную тряпку.

– Ох ты! – Соседка хлопнула ее по щеке и поднесла к губам стакан.

Вода была ледяной, и Людмиле стало немного легче. Соседка между тем посмотрела ей в глаза, велела высунуть язык, нажала какие-то точки за ухом.

– Не бойся, я врач, – сказала она, – вроде бы ничего такого… слушай, ты не беременна?

– Я? – удивилась Людмила. – Да я…

Она хотела сказать, что она вдова и, разумеется, не беременна, но против воли начала считать. Антон умер… еще месяца не прошло, послезавтра как раз будет. А у нее… было у нее что-то в этом месяце или нет? Со смертью Антона все мысли разбежались. А когда должно быть? Черт, календарик, где отмечено, она оставила дома. Может, в мобильнике есть? Ах да, он же отключен…

Во взгляде соседки промелькнуло удивление – ну, мол, и тетеха, не может простые вещи запомнить!

– Не думаю… – голос Людмилы звучал неуверенно, – я…

Антон болел недолго, всего дня два или три. А до того были ли они близки? Людмила с горечью осознала, что не помнит, когда же это было в последний раз. Муж был занят, приходил поздно, всегда чем-то озабочен. Она не спрашивала, чем, знала, что он отмахнется, отговорится делами. А какими делами, ее и не интересовало. А что ее интересовало, чем она занималась? Да ничем, не вспомнить сейчас. Отец брал ее иногда на официальные приемы в качестве своей дамы. С тех пор как умерла ее мать, у отца не было официальной жены. Людмила не очень любила бывать на приемах, но ей не приходило в голову отказывать отцу, это ни к чему бы не привело. Там она привычно выслушивала сдержанные комплименты от коллег отца, рассеянно улыбалась перед фотокамерами, выпивала бокал шампанского и все время искала взглядом отца – вот, он кивнул, значит, можно уходить, водитель уже предупрежден и ждет у подъезда. Отец редко возвращался с ней вместе.

– Да с чего вы так решили? – Людмила поймала вопрошающий взгляд соседки.

– По некоторым признакам, – усмехнулась та, – но я могу и ошибиться. Возможно, просто перепад давления… Или переутомилась…

– Да-да. – Людмила рассказала про революцию в Сиаме и про свой неудачный отдых.

Они познакомились, соседку звали Верой, она работала хирургом в крупной клинике и летала в Ангарск в командировку. Они поболтали немножко, потом Вера сказала, что ей надо выспаться, потому что прямо с самолета она поедет в клинику, не может себе позволить пропустить день. Людмила почитала старый, затрепанный журнал и неожиданно для себя снова заснула.

Посадка прошла неплохо, командир корабля оказался мастером своего дела. Никто не встречал Людмилу, не провожал в ВИП-зал, не суетился рядом. Она попросила у Веры телефон и позвонила отцу.

– Михаил Николаевич проводит совещание, – сказала секретарь, – ой, Людмила Михайловна, это вы? Мы так за вас волновались! Я звоню-звоню…

– Передайте отцу, что со мной все в порядке! – неожиданно для себя Людмила резко прервала секретаршу. – Я скоро буду дома!

– Как поедешь? – спросила Вера, когда они вышли на улицу, где, как водится в Петербурге осенью, шел мелкий нудный дождь.

– Такси возьму. Вон, предлагают недорого!

– С ума сошла! – Вера буквально вырвала Людмилин чемодан из рук какого-то мужичка с бегающими глазами. – Сдерет семь шкур и довезет ли, еще неизвестно…

Они вызвали такси по телефону и подождали совсем немного.

– Не хотела брать машину, мне тут близко, да ладно уж…

– Я заплачу! – встрепенулась Людмила.

На прощанье Вера сунула Людмиле свою визитку – мало ли что понадобится.

– Ну, будь здорова, подруга! – Она сильно сжала Людмиле руку. – Тест купи и проверься на всякий случай!

«Быть не может, – отмахнулась Людмила, – с чего это вдруг?»

Они жили с Антоном почти три года, сразу после свадьбы отец сказал ей, чтобы с ребенком подождали, она еще молодая, успеется. А то начнутся пеленки-распашонки, осядет она дома, сначала с пузом, потом с ребенком, растолстеет, обабится…

Людмила не спорила – ждать так ждать, и правда успеется. Она привыкла, что отец все решает за нее. Врач выписал какие-то таблетки, их надо было пить регулярно, Людмила все время путалась и забывала, потом стала заметно поправляться, испугалась и бросила таблетки. Но никому не сказала.

И ничего не было почти год, но вообще-то у них с мужем секс был довольно редко, раза два-три в месяц. Или еще реже? Не вспомнить… Ей хватало, а вот хватало ли ему? Муж был очень занят, говорил, что его выматывает работа. Людмила не настаивала. И вот теперь вдруг беременность. Не может быть!

Такси остановилось против ворот, которые вели во двор. Их семья занимала целый этаж большого дома в центре города. Дом очень красивый, построенный известным архитектором в начале прошлого века, собственно, не дом, а целый ансамбль, включавший еще два флигеля и большой двор. С последней, четвертой, стороны двор окружала глухая стена, да не из простого кирпича, а выложенная мозаикой. Во дворе были высажены маленькие елочки, цветники и стояли лавочки, на которых никто никогда не сидел – не те люди жили в доме, чтобы их бабушки посиживали на лавочках. Под двором был подземный гараж.

Конечно, был у Людмилиной семьи и загородный дом, но отец не любил там бывать зимой – утром, говорил, долго ехать на службу. Людмила тоже не большая любительница зимних развлечений – как-то мимо нее проходят все эти лыжи и сноуборды, не любит она холод и темноту, не радуют ее посиделки у камина. Изредка наезжал туда брат в чисто мужской компании, приглашали иногда и Антона. Что уж они там устраивали, Антон ей не рассказывал, только, вспоминая, морщился, как будто испытывал застарелую боль.

Ворота не шелохнулись, несмотря на то что водитель упорно сигналил, наконец открылась маленькая кованая калиточка, и вышел злой охранник.

– Ну чего ты встал тут? – напустился он на таксиста. – Порядков не знаешь? Вчера из аула приехал, забыл, какой это дом? Так я и буду пускать разных-всяких!

Лицо его было красным от злости, маленькие глазки утонули в толстых щеках.

– Сергей. – Людмила открыла окно со своей стороны. – Это я…

– Людмила Михайловна! – Голос сразу изменился, парень залебезил: – Простите, не видел вас. Не думал, что вы на такой машинешке… Сейчас открою!

Он побежал суетливо, обширный его зад при этом некрасиво трясся. Людмиле никогда не нравился этот охранник – толстый, неопрятный какой-то. При встрече преувеличенно лебезит, в глаза заглядывает, а все равно видно, что хам.

Машина въехала во двор и остановилась у самого подъезда. Водитель нехотя вытащил Людмилин чемодан и уехал, не поблагодарив за щедрые чаевые. Выскочил консьерж, подхватил чемодан и побежал вперед, распахивая перед ней все двери.

Анна Ивановна стояла на крыльце. При виде Людмилы она всплеснула руками, в глазах ее был самый настоящий ужас.

Людмила покосилась на себя в зеркало и усмехнулась. Да, здесь, в этом доме, самовязаный теткин свитер явно неуместен, она в нем выглядит как беженка.

– Людочка, милая, ну как же так? – Анна Ивановна так долго работала у отца, что иногда позволяла себе вольности.

– Все хорошо. – Людмила слабо улыбнулась. – Наконец-то я дома… дом, милый дом!

Этаж был разделен на три квартиры: самую лучшую – семь окон на проспект – занимал отец, справа были апартаменты брата, четыре или пять комнат, Людмила редко там бывала, ей было некомфортно в просторных полупустых помещениях. Брат жил там вдвоем со своей новой женой, она была актрисой, брат как раз спонсировал новый сериал, и она вечно пропадала на съемках и телевизионных тусовках, квартирой совершенно не занималась.

У них с Антоном квартира была меньше всех – всего три комнаты, спальня, кабинет Антона и маленькая гостиная. Они редко звали гостей, а уж если было нужно, пользовались общей столовой и холлом. Очень редко вся семья собиралась за общим столом.

Внезапно силы оставили Людмилу, она покачнулась и оперлась о стену.

– Ванну, – сказала она подбежавшей Анне Ивановне, – потом поесть чего-нибудь и лечь…

– И правильно, – тараторила Анна Ивановна, – и нечего было в этот Сиам ехать. Ишь выдумали узкоглазые эти революцию какую-то! Работать не хотят, вот и бузуют!

Через десять минут была готова ванна, и воды с лимоном Анна Ивановна принесла прямо туда. Она дело свое знала, не зря много лет у отца проработала. Отец не любил горничных – шныряют, говорил, по дому, подслушивают, потом сплетни разносят. Жила постоянно у них только Анна Ивановна, уборщицы были приходящие.

Проведя некоторое время в ароматной теплой водичке, Людмила ожила, все тревожные и грустные мысли вылетели у нее из головы. И даже встреча с тетей Аглаей отошла на второй план. Она подумает об этом потом, у нее будет время.

После ванны она поела с аппетитом – у Анны Ивановны как раз была рыба, морской язык, запеченный с пряностями под специальным соусом. Постанывая от удовольствия, Людмила съела неприлично большую порцию и к чаю еще большой кусок яблочного пирога и остановилась только тогда, когда заметила мелькнувшее в глазах Анны Ивановны неприкрытое удивление. Она отставила чашку и рассказала Анне кое-что из своих приключений, про жуткую гостиницу, про самолет из Ангарска, про серые макароны и резиновые сосиски, про жидкий чай, пахнущий веником. Разумеется, ни слова не было сказано про встречу с тетей Аглаей и про ее необъяснимый обморок.

– Что с этим делать? – Анна Ивановна брезгливо держала в руках серый свитер. – Выбросить?

– Оставьте на память, – улыбнулась Людмила, – он меня от холода спас.

Пока Анна Ивановна относила свитер в стирку, она успела вытащить из чемодана серебряное зеркало и спрятать в ящик стола. Ящик не запирался, но Анна по столам не шарила, за это ее и держали в семье.

Вечером Людмилу вызвал к себе отец. Он никогда не заходил к ним с Антоном, звякнет по телефону – зайди! – и она бежала, бросив все дела. Но если откровенно, то и дел никаких особенно не было. Перед уходом Людмила достала из ящика стола зеркало и погляделась в него. Несмотря на отсутствие косметики, лицо в зеркале показалось ей ярче, черты не размытые, эта женщина в зеркале явно знала, чего хочет. Вот бы еще ей самой об этом знать, усмехнулась Людмила.

Ее отражение усмехнулось в ответ и проговорило одними губами: «Будь осторожна!»

Господи, неужели она разговаривает сама с собой? Людмила поскорее убрала зеркало подальше.

Отец сидел на диване в своем кабинете с бокалом коньяка. Пил он мало, но после работы позволял себе бокал-другой, чтобы расслабиться.

Услышав ее шаги, он вскинул голову, и Людмила вдруг заметила, как он постарел. Серое лицо, мешки под глазами, щеки обвисли… Никогда раньше она такого не замечала. Отец всегда был тверд как камень, от всей его фигуры веяло грозной силой. Сейчас он мгновенно взял себя в руки, и лицо стало прежним – уверенный взгляд, резко очерченный рот.

– Выбралась? – спросил он без улыбки. – Молодец! Как все прошло?

– Ужасно! – честно ответила Людмила. – Не хочу и вспоминать!

Он похлопал по дивану рядом с собой. Она села, оставив место между ними. Отец никогда не прикасался к ней, даже в детстве, – не целовал, не гладил по голове, не приходил попрощаться на ночь. Не было заведено между ними никаких нежностей. Людмила привыкла.

Сейчас отец смотрел выжидающе. Все ясно – требует подробного отчета о поездке. Осторожно подбирая слова, она рассказала про беспорядки в Сиаме, о том, как ей удалось попасть на самолет, который сел в Ангарске. Произнеся это слово, Людмила внимательно посмотрела на отца. Ничего. Не мелькнуло у него в глазах ни тени воспоминания. Конечно, он прекрасно умел держать себя в руках, ни один человек не смог бы прочитать на его лице ничего, если он не хотел. Ни один человек. Но ведь Людмила была его дочерью. Не то чтобы она его так хорошо знала, просто она его чувствовала. И непременно уловила бы сейчас хоть что-то.

Ничего не было. Он забыл, поняла Людмила, он просто забыл, что его жена была родом из Ангарска. Ну что ж, она не станет ему об этом напоминать.

Отец попенял, что она не позвонила из Ангарска, он бы помог хоть с гостиницей, подключил бы свои связи. Людмила потупила глаза и призналась, что забыла зарядку. А потом посмотрела на него – рассеянно и сонно. Отец хмыкнул и погладил ее по руке. Ого, это большая редкость, стало быть, и правда за нее волновался!

Инцидент был исчерпан, больше отец вопросов не задавал. Людмила сказала, что устала и хочет лечь пораньше. Отец отпустил – иди, конечно.

Уходя, она думала, что впервые у нее есть тайна. Она никому не скажет о встрече с теткой и о зеркале, что та ей отдала. Зеркале, которое, по преданию, принадлежало Лукреции Борджиа и в которое смотрелись много поколений женщин ее семьи. Зеркале, в котором отражалась совсем другая женщина – не похожая на прежнюю слегка сонную и инертную Людмилу. И взгляд у этой женщины был такой, перед которым не устоит ни один мужчина. Колдовской взгляд Лукреции Борджиа.

Утром она спала долго, потом выпила кофе в постели, затем долго плескалась в душе и, рассмотрев себя в большом зеркале, нашла, что выглядит неважно. Лицо бледное, кожа какого-то землистого оттенка, под глазами легкая отечность. Еще бы, такой стресс пережить! И вообще после полетов кожа всегда сухая. Стало быть, нужно идти к косметологу, это ее взбодрит.

Она была очень, ну просто очень важная клиентка, для нее быстро нашли время. Водитель Алексей Петрович уже ждал возле подъезда. Водитель был средних лет, солидный и немногословный, отец сам выбрал его для Людмилы. Он всегда сам выбирал персонал, говорил, что это очень важно, чтобы не было рядом случайных, непроверенных людей, а также мальчишек, которые будут пялиться на Людмилу, вместо того чтобы смотреть на дорогу.

Людмила села в кресло, прикрыла глаза, расслабилась.

Косметолог Танечка запорхала пальцами по ее лицу, застрекотала:

– Людмила Михайловна, это какое счастье, что вы оттуда выбрались в целости и сохранности! Там такое творится, такое творится! У меня одна клиентка матери путевку на юбилей подарила, так до сих пор с ней связаться не может! Вообще ни слуху ни духу – представляете? Она, мать клиентки, на следующей неделе должна была к Виталику идти на стрижку, вы же знаете, к Виталику за три месяца записываются, а от нее никаких вестей, так что запись пропадет… а я вам сегодня хочу новую маску сделать, называется шелковая, из экстракта шелковичных червей. Я Виолетте Ивановне делала – это просто супер! Кожа прямо как у младенца! А вы знаете, что она с Верещагиным разводится?

– Кто? – полусонно спросила Людмила, чтобы показать интерес к разговору. – Мать твоей клиентки, которая в Сиаме?

– Да ну что вы! – фыркнула Танечка. – Виолетта Ивановна, конечно! Вы не верите? Вот честное слово! Застала его с Лютиковой, и сразу – на развод! Адвоката наняла такого знаменитого, который все время по телевизору выступает. Знаете, такой толстенький, в очках. Он ей сказал, что оберет Верещагина как липку! Ну и правильно, так ему и надо!

От Танечкиной болтовни Людмилу заклонило в сон. У нее перед глазами поплыли разноцветные пятна и полосы, среди них вдруг мелькнуло лицо Антона – бледное, изможденное, такое было у него перед самой смертью. Антон шевелил губами, как будто хотел ей что-то сказать…

– Людмила Михайловна, – снова донесся до нее голос Танечки, – я вам маску нанесла, теперь полежите спокойно, я через пять минут вернусь…

Дверь комнаты хлопнула, наступила тишина.

Людмила снова начала задремывать, но вдруг дверь снова скрипнула и раздались легкие шаги.

– Танечка, забыла что-нибудь? – полусонным голосом пробормотала Людмила.

Но вдруг совсем рядом с ней раздался незнакомый, приглушенный голос.

– Мне нужно тебе кое-что рассказать. О смерти Антона…

– Что? – Людмила вздрогнула, не поверила своим ушам, хотела открыть глаза – но они не открывались, склеенные вязкой массой.

– Лежи и слушай! – прикрикнула на нее незнакомка. – Если хочешь узнать, из-за чего он умер, приходи завтра в пять часов в магазин «Фанни», это в торговом центре «Мегаполис» около Пяти углов. Четвертая кабинка…

– Постойте! – забормотала Людмила. – Кто вы? Что вы знаете про Антона? Но он же заболел…

Ей никто не ответил, и каким-то шестым чувством Людмила поняла, что в комнате никого нет, кроме нее.

Тут же дверь снова скрипнула и раздался жизнерадостный голос Танечки:

– Ну как вы тут? Не соскучились? Сейчас мы смоем масочку и вы увидите, какие она делает чудеса…

– Таня, – перебила ее Людмила, – кто сейчас сюда заходил?

– Никто, – удивленно ответила Татьяна. – Кто сюда мог зайти? Вы же знаете, у нас с этим очень строго, посторонний человек сюда войти не может, у нас охрана на входе, и вообще… а что случилось?

– Здесь только что кто-то был, – настаивала Людмила, – кто-то вошел, как только ты вышла.

– Что вы, Людмила Михайловна! – В Танином голосе прозвучала обида и неодобрение. – Посторонний человек сюда никак не мог попасть!

– Я не говорю, что это был кто-то посторонний. Я только сказала, что сюда кто-то заходил.

Таня обиженно замолчала. Она сняла маску, нанесла на лицо крем и скромно проговорила:

– Ну, как вам?

Она явно ожидала восторгов.

Людмила посмотрела на себя в зеркало. Лицо действительно посвежело, но после визита таинственной незнакомки она не могла думать ни о чем другом и ответила довольно равнодушно:

– Ну да, хорошо…

– Хорошо? – Таня чуть не плакала. – Да это чудо что за маска! Просто волшебство!

– Волшебство, волшебство… – вяло поддакнула Людмила, встала из кресла, сунула Танечке крупную купюру, чтобы загладить обиду, и поскорее вышла в коридор.

Здесь, вместо того чтобы идти к выходу, она остановилась в раздумье.

Таня права: посторонний человек не может попасть в салон, его не пропустит охранник. Сотрудницу салона Людмила узнала бы. Значит, к ней заходил кто-то из клиенток. И скорее всего, она еще здесь…

В салоне было еще четыре кабинета. Людмила толкнула первую дверь, за ней Вика, тоненькая брюнетка с колечком в носу, колдовала над волосами полной шатенки лет пятидесяти. Хм, а тетя-то почти лысая, оттого и причесывается в отдельном кабинете! Клиентка недовольно покосилась на Людмилу, Людмила извинилась и закрыла дверь.

С этой шатенкой она время от времени встречалась на тусовках, помнила ее неприятный, визгливый голос. Ну надо же, а ведь когда она при полном параде, то и не скажешь, что волос совсем нет… Нет, это не она заходила в Танину комнату…

Следующий кабинет был вообще пуст.

За третьей дверью Лиза, маленькая смешливая толстушка, делала маникюр худенькой старушке, матери известного бизнесмена, владельца сети супермаркетов. Нет, это точно не она…

Осталась последняя дверь.

Людмила приоткрыла ее, заглянула…

В кресле полулежала женщина. Больше ничего про нее нельзя было сказать, потому что лицо этой женщины было покрыто густой зеленоватой маской, волосы убраны в яркую пластиковую шапочку, а поверх одежды красовалась яркая накидка с картой Венеции. Над клиенткой трудилась Лена, крупная рыжая девица с розовой веснушчатой кожей. Лена оглянулась на дверь, узнала Людмилу и спросила:

– Людмила Михайловна, вам чем-то помочь?

– Да нет, спасибо… – пробормотала Людмила. – Я ошиблась дверью…

Прежде чем выйти, она еще раз оглядела клиентку.

Из-под цветной накидки виднелась узкая рука с темно-коричневым маникюром. Значит, она брюнетка…

Людмила закрыла дверь, прислонилась к стене, перевела дыхание.

Она ничего не узнала. Эта ли женщина заходила к ней? Эта ли женщина сказала, что знает что-то о смерти Антона?

Только сейчас Людмила осознала, что смерть мужа и вправду была какой-то странной.

Антон никогда ничем не болел, и когда появились первые признаки недомогания, он был скорее удивлен, чем озабочен. У него начался сухой кашель, озноб, слабость. Пару дней он еще ходил на работу, принимал антигриппин и витамины, но ему становилось все хуже. Тогда Антон вызвал врача, Леопольда Давидовича, который лечил всю семью.

Леопольд приехал, прослушал легкие, озабоченно покачал головой, измерил давление и сказал, что Антона нужно везти в больницу.

– Да что вы, – поморщился Антон. – Это же просто грипп…

– Не знаю. – Леопольд неодобрительно поджал губы. – Не нравится мне этот «просто грипп»! Кашель нехороший, и давление чересчур низкое. Как хотите, нужно в больницу! В домашних условиях я не могу взять на себя ответственность…

Он вызвал транспорт, Антона положили на носилки, потому что сам он не мог идти из-за слабости. Людмила хотела ехать с ним, но тут пришел брат, сказал, что это ни к чему, что он сам съездит в больницу и убедится, что Антона там хорошо устроили. Людмила знала: спорить с ним бесполезно, тем более она совершенно не умела что-либо организовывать, договариваться, не умела вовремя прикрикнуть. Нет, брат, несомненно, принесет больше пользы.

Больше Людмила не видела Антона.

Через час Леопольд позвонил ей и смущенным, растерянным голосом сообщил, что Антон умер.

– Мы делали все, что могли…

Людмила долго не могла понять, что он ей говорит, а когда поняла, то оцепенела, а потом разрыдалась.

– Ведь это был просто грипп… – проговорила она сквозь слезы, – вы же сами сказали… От гриппа не умирают…

– Ну да, ну да. – Леопольд бормотал что-то про непредвиденные осложнения и ослабленный организм.

Людмила долго плакала, до икоты и судорог, она смутно помнит, что приходил отец, потом появился Леопольд Давидович и сделал ей укол. Она тут же заснула, а утром Леопольд выписал успокоительные таблетки, от которых она находилась в полной прострации, ее ничего уже больше не волновало и не трогало. Она и в Сиам согласилась ехать, потому что было все равно.

И вот теперь появляется какая-то незнакомка и говорит, что знает о смерти Антона больше, чем она, его жена… его вдова…

Вернувшись домой, Людмила растерянно бродила по комнатам, хотела выпить кофе, чтобы прояснилось в голове, позвонила уже Анне Ивановне. Но тут же представила, как по квартире разносится кофейный аромат, и ее замутило.

– Мне чаю, и… у нас нет ли варенья покислее?

– Кизиловое есть… – после недоуменного молчания ответила Анна Ивановна, – сейчас принесу…

В ожидании чая Людмила ушла к себе, села за туалетный столик. Машинально выдвинула ящик комода, достала зеркало – то самое, которое она привезла из Ангарска.

Из этого зеркала на нее смотрело незнакомое лицо.

Нет, разумеется, это была она – ее глаза, ее губы, ее волосы – но в то же время все это было другим, не таким, как в большом трюмо испанского туалетного столика. Глаза были ярче, губы – решительнее, даже волосы лежали как-то свободнее.

– Ну, здравствуй! – сказала она этой новой, незнакомой себе. – И что же это значит?

– Здравствуй, – ответило ей отражение, – это значит, что ты начнешь новую жизнь. И для начала выяснишь, что знает та женщина, которая приходила к тебе в салоне.

Людмила вздрогнула, растерянно тряхнула головой: что с ней происходит? Она сходит с ума? Не хватало только разговаривать с собственным отражением!

Она закрыла глаза, снова открыла их, взглянула в зеркало… да нет, отражение в нем было ее, разве что ярче и выразительнее, чем в обычных зеркалах. Ну да, говорят же, что средневековые венецианские мастера владели секретом какой-то особенной амальгамы, позднее утраченной…

Она еле успела спрятать зеркало в ящик комода, когда в дверь зашла с подносом Анна Ивановна. Кизиловое варенье оказалось и вправду ужасно кислым.

На следующий день Людмила с утра не находила себе места.

К середине дня она поняла, что, если не встретится с вчерашней женщиной, не поговорит с ней, не будет знать ни минуты покоя. Разумеется, все это может быть чистой воды аферой, чтобы выманить у нее какое-то количество денег, но она должна в этом убедиться.

Она долго рыскала по шкафам, стараясь выбрать одежду попроще, чтобы не выделяться в торговом центре. Что бы такое надеть? Джинсы – это обязательно, они почти на всех, буквально униформа современного человека, что мужчины, что женщины, и вот еще курточка – с виду неприметная, никто там не поймет, что она дорогая, известной фирмы.

Около четырех она вышла из квартиры, спустилась вниз.

Вызывать водителя не стала, сама села за руль своей маленькой двухместной «БМВ», хотя отец всегда был недоволен, когда она сама садилась за руль. Но сейчас ей непременно нужно было одной ехать к Пяти углам.

Людмила давно не водила машину и отвыкла от ужасного городского транспорта, от бесконечных пробок, от хамского поведения водителей. По дороге едва не попала в аварию, с трудом увернулась от огромного черного джипа. Вдобавок долго не могла припарковаться и в итоге едва не опоздала на встречу.

В пять часов она вбежала в фойе торгового центра.

Людмила никогда не ходила в такие магазины, все покупки она делала в маленьких дорогих бутиках, где ее окружала целая толпа вежливых, обходительных, услужливых продавщиц, наперебой предлагающих ей кофе, минеральную воду или зеленый чай.

Здесь все было по-другому.

Вокруг сновали озабоченные люди с покупками, на нее то и дело налетали. Толстая тетка, обвешанная разноцветными пакетами, едва не сбила ее с ног и вдобавок обругала, обозвала вороной.

Кое-как сориентировавшись в этом бедламе, Людмила поднялась на третий этаж и нашла магазин «Фанни».

Здесь творилось что-то и вовсе несусветное: в магазине была дешевая распродажа, и толпы молодых девиц и женщин постарше налетели на дешевизну, как мухи на вишневое варенье. Они метались по магазину с обезумевшими лицами, выхватывали друг у друга юбки, свитера и кофточки. Возле одной из стоек две девицы подрались из-за жуткого сиреневого свитера в дешевых стразах, одна лупила другую сумочкой, соперница истерично визжала.

Людмила, брезгливо оглядываясь по сторонам, протиснулась к примерочным кабинкам. Для конспирации по дороге прихватила несколько вещей – какие-то кофточки, брюки, пиджак…

К каждой из кабинок выстроилась очередь.

Людмила растерянно огляделась.

Как сказала та женщина – четвертая кабинка? Но четвертая слева или справа?

Возле четвертой справа кабинки топталась долговязая девица с жидким хвостиком бесцветных волос. Воспользовавшись ее замешательством, Людмила скользнула за занавеску.

В кабинке какая-то женщина натягивала через голову оранжевый свитер, лица ее не было видно.

– Это вы? – вполголоса проговорила Людмила. – Простите, я немного опоздала…

Женщина влезла в свитер, обернулась, на ее некрасивом плоском лице проступила смесь раздражения и неприязни.

– Чего тебе надо? – заверещала она. – Ты чего – извращенка? А ну, проваливай отсюда сей момент, пока я тебе морду не разукрасила и волосы не выдрала!

– Извините! – пробормотала Людмила и задом выскользнула из кабинки. – Я ошиблась… перепутала вас со своей знакомой…

– Понаехали тут! – неслось ей вслед.

Людмила отступила на прежние позиции, снова оглядела кабинки и увидела, что на каждой из них проставлен маленький номер. Номер четыре стоял на четвертой слева кабинке.

Перед этой кабинкой переминалась с ноги на ногу толстушка с круглыми блекло-голубыми глазами, обвешанная разноцветной грудой одежды.

– Ну сколько можно?! – проговорила она, неприязненно глядя на кабинку. – Ты же тут не одна! Другим тоже примерить хочется! Надо же совесть иметь!

Людмила вспомнила Веру, свою соседку по самолету, и решила держаться по-свойски, так гораздо уместнее.

– Подруга, это случайно не ты мобильник уронила? – обратилась она к толстушке.

– Где? – Толстушка развернулась, хлопая глазами и прижимая к животу одежду.

– Да вон там! – Людмила показала на самый дальний угол и, пока девица неловко разворачивалась, чтобы проследить за ее взглядом, юркнула в кабинку.

Оказавшись внутри, она едва не упала, споткнувшись о сваленную на полу груду одежды. Свитера, кофты, блузки громоздились разноцветной горкой.

Слишком большой горкой.

Приглядевшись, Людмила увидела высовывающуюся из этой груды женскую ногу в красивой дорогой туфельке.

Эта туфелька явно не сочеталась со всеми дешевыми одежками, с самой обстановкой этого магазина.

– Господи, – пробормотала Людмила, наклоняясь. – Что с вами? Вам плохо?

Она отбросила зеленую блузку искусственного шелка, черный свитер с широким воротником, какую-то нелепую кофту с большими, как блюдца, пуговицами – и увидела растрепанные черные волосы, широко открытые глаза, ярко-красный рот.

– Ты что? – Людмила перешла на шепот. – Что с тобой?

Брюнетка не отвечала – и Людмила наконец поняла, что у живых людей не бывает таких пустых и безразличных глаз.

А еще она увидела прижатую к груди руку. Узкую красивую руку с темно-коричневым маникюром.

Ту самую руку, которую она видела вчера в салоне.

И еще… еще она увидела, что на груди брюнетки, в том самом месте, где она прижимала руку, расплывалось большое темно-красное пятно. Словно приколотая к блузке темная роза.

В голове у Людмилы мелькнула совершенно безумная мысль, что этой брюнетке кровь очень к лицу, она подходит к цвету ее помады, но совсем не подходит к маникюру.

И только потом до нее дошло, что брюнетка, та самая женщина, которая назначила ей встречу в этой кабинке, мертва, что она убита, убита совсем недавно, буквально только что.

Людмила никогда еще так близко не видела смерть.

То есть она, конечно, видела Антона на похоронах, но тогда он был прибран, ухожен, приведен в порядок профессионалами из похоронного бюро, ему придали приличный, внушительный вид, никак не вязавшийся со смертью. Здесь же, сейчас, перед ней смерть была в таком откровенном, непристойном виде, что у Людмилы перехватило дыхание.

Она еще раз оглядела мертвую брюнетку.

Та, несомненно, была красивой – когда была живой. Дорогая и со вкусом подобранная одежда. Рядом лежала открытая сумочка, а чуть в стороне – связка ключей.

– Ну сколько можно! – раздался снаружи плачущий голос толстушки. – Выходи уже!

Людмила машинально подобрала ключи, сунула их в карман, поднялась и вышла из кабинки.

– Заходи! – бросила толстушке и быстро зашагала прочь.

Ей казалось, что все смотрят на нее, что сейчас ее схватят и арестуют. Против воли она оглянулась, хотя понимала, что нельзя этого делать. Никто не бежал за ней, никто не кричал и не визжал. Не глядя вперед, Людмила налетела на продавщицу с ворохом одежды в руках. Та окинула ее быстрым профессиональным взглядом и задержалась на сумке.

Сумка была очень дорогая, и как же она этого не сообразила, когда собиралась. Хотя дешевых сумок у нее просто не имелось. Плохо, очень плохо, продавщица запомнит ее. Людмила обошла девицу и припустила быстрее.

Когда она уже выходила из магазина, позади нее раздался истошный визг. Людмила подумала, что несчастная толстушка не успела примерить обновки.

Она еле доехала до дома. Ее трясло, перед глазами стояла мертвая брюнетка, скорчившаяся на полу примерочной кабины.

«Я тут ни при чем, – бормотала Людмила, выбираясь из машины. – Это не имеет ко мне никакого отношения… я никогда не видела эту женщину…»

– Людмила Михайловна, вам помочь? – рядом с ней раздался голос Виталика, охранника парковки.

Людмила осознала, что стоит возле машины и разговаривает сама с собой.

– Все в порядке, Виталик, спасибо! – сухо проговорила она, захлопнула дверцу машины, включила сигнализацию и направилась к дому, дав себе слово забыть про злополучную брюнетку и заниматься своими собственными делами. Хорошо хоть сегодня дежурит Виталик, а не противный Сергей.

Однако, придя домой, Людмила против своей воли включила ноутбук и принялась просматривать последние фотографии Антона.

Вот они с мужем на корпоративе… Антон улыбается, разговаривает с известным телеведущим, который вел тот корпоратив. Вот сама Людмила в платье цвета осенней листвы. Не нравилось ей это платье, сразу же не понравилось, а вот зачем-то купила. А когда обнаружила, что оно ее старит, поздно было менять. Поэтому, наверное, у нее на снимке такой недовольный вид.

И тут на заднем плане она увидела ту самую брюнетку. Ту женщину, мертвое лицо которой все еще стояло у нее перед глазами.

Людмила принялась просматривать остальные фотографии с корпоратива и на нескольких снова увидела злополучную брюнетку. Что интересно – всюду она держалась особняком, не разговаривала ни с кем из сотрудников Антона, смотрела внимательно и настороженно, как будто пришла на этот корпоратив не развлекаться, а делать какое-то важное и опасное дело.

– Кто же ты такая?.. – вслух проговорила Людмила.

Она выключила компьютер, машинально выдвинула ящик, достала оттуда зеркало, словно оно чем-то могло ей помочь.

Из голубоватого овала, словно из морской глубины, на нее смотрели большие зеленые глаза. Губы отражения шевельнулись, и Людмиле послышался шепот:

– Иди в салон…

– Что? – растерянно переспросила Людмила, но отражение теперь вело себя, как и положено приличному отражению. Оно послушно повторяло каждый ее жест, каждое движение.

– Ну да, конечно! – пробормотала Людмила, поспешно убирая зеркало на прежнее место. – Как я сразу не догадалась! Ведь эта брюнетка была вчера в салоне красоты, а туда просто так не войдешь. У них должны быть ее координаты…

Она замерла на полуслове. Во-первых, нужно изжить в себе эту привычку – разговаривать вслух, люди подумают, что она не в себе. Во-вторых, не она ли дала себе слово в том ужасном магазине забыть все случившееся как страшный сон и продолжать свою жизнь. Она до сих пор не понимала, как смогла пережить то, что увидела в примерочной кабинке, не сорваться, не заорать, не грохнуться в обморок тут же, рядом с мертвым телом. Раньше она бы так и сделала. Впрочем, раньше она бы ни за что не пошла в торговый центр. Что же с ней случилось? Неужели всему виной – зеркало? Зеркало Лукреции Борджиа…

Ладно, оставим пока эти мысли, обратимся к более насущной проблеме. Неизвестная женщина утверждала, что Антон, ее муж, умер не своей смертью. И доказательством этого может служить только ее собственное убийство. Это опасно, очень опасно. Но она, Людмила, должна разобраться в этой истории. Кто была та женщина? Что ее связывало с Антоном? И отчего, наконец, он умер?

Назавтра Людмила встала непривычно рано, собралась и отправилась в салон, чтобы поспеть к открытию.

За стойкой дежурила Жанна. При виде Людмилы она нацепила выражение дежурного восторга и защебетала:

– Людмила Михайловна, вы к нам? А Таня сегодня выходная. Но если вы хотите, я ей позвоню, ради вас она тут же приедет! Или вы пойдете к другому мастеру? Вам что – массажик? Масочку?

– Я подумаю. – Людмила огляделась. – Жанночка, сделай мне пока чаю.

– Обязательно! – От возможности услужить богатой клиентке восторг на Жаннином лице зашкалил. – Вам какой – черный, зеленый, красный?

– Молочный улун, – отчеканила Людмила, быстрым взглядом оценив коробку с чаем и отметив, чего в ней нет.

– Молочный улун? – растерянно переспросила Жанна и снова засияла: – Одну минуту, я сейчас сбегаю к Алле Леонидовне, у нее есть любой чай!

Жанна, цокая каблучками, умчалась в кабинет к хозяйке, а Людмила зашла за стойку, повернула к себе компьютер и нашла в расписании позавчерашний день.

Вот он, этот день… вот то время, когда сама Людмила была в салоне… к счастью, клиентов было немного. Кроме нее самой, на это время была записана Анна Львовна Краевская – мать владельца торговой сети, Марина Ленточкина – та полная шатенка, которую красила Виктория, и еще одна клиентка, записанная к Лене. Звали ее Юлия Борисовна, в графе «контактный телефон» стоял семизначный городской номер.

Людмила схватила со стола фломастер, записала номер у себя на ладони.

В это время в холле появилась торжествующая Жанна с коробочкой чая в руке.

– Вот он, молочный улун! – радостно сообщила она, как будто выиграла главный приз в лотерею.

– Спасибо, – сухо проговорила Людмила, направляясь к двери, – как-нибудь в другой раз.

Выйдя из салона, она достала мобильник и набрала номер.

Ответил ей озабоченный мужской голос.

– Могу я попросить Юлию Борисовну? – прощебетала Людмила самым своим чарующим голосом.

Мужчина на мгновение замялся (что неудивительно, учитывая примерочную кабинку в магазине «Фанни»), но тут же собрался с мыслями и вкрадчиво проговорил:

– Юлии Борисовны здесь нет. Вы хотели посмотреть эту квартиру? Я – ее коллега и могу все вам показать без нее.

Ага, сообразила Людмила, покойница была риелтором, и в качестве контактного телефона дала телефон выставленной на продажу квартиры! Ничего не скажешь, умно! Но что же связывало ее с Антоном? Муж вроде бы не планировал покупать недвижимость…

– Ну так как же? – не сдавался ее собеседник. – Вы подъедете? У меня следующий показ назначен через два часа, так что вы вполне успеете все осмотреть…

– Ну ладно, – решилась Людмила. – Только извините, я забыла адрес этой квартиры… вы же понимаете, я рассматриваю несколько вариантов…

– Нет проблем. Коллега покойной брюнетки продиктовал ей адрес. Адрес был хороший – Потемкинская улица, совсем рядом с Таврическим садом.

Через полчаса Людмила вышла из машины и подошла к подъезду, по сторонам которого стояли мускулистые мужеподобные кариатиды. Нажала кнопку домофона, поднялась на третий этаж.

Лестница была внушительная, широкие мраморные ступени, красный ковер, прижатый медными стержнями, медные же начищенные до блеска перила.

Риелтор ждал ее в дверях квартиры.

Тут с ним случилось то, что обычно случалось с любым нормальным мужчиной при виде Людмилы: у него отвисла челюсть, глаза вылезли на лоб, а все заготовленные слова застряли в глотке как рыбья кость.

Людмила давно привыкла к тому, как действует на мужчин ее внешность, и не испытывала от этого никакого удовольствия, скорее неловкость и раздражение. Но сейчас, пожалуй, такая реакция была ей на руку – авось удастся выяснить что-нибудь про Юлию Борисовну.

Надо отдать ему должное, риелтор быстро взял себя в руки и вернулся к своим профессиональным обязанностям. Он закрыл рот, сглотнул и вполне членораздельно проговорил:

– Меня зовут Олег Владимирович… если не возражаете, я покажу вам квартиру…

– Анна Львовна, – представилась Людмила под влиянием внезапного порыва. – А почему же все-таки нет Юлии Борисовны? Мы с ней договаривались на сегодня!

Олег Владимирович растерянно заморгал, опустил глаза и проговорил, как будто выдавая страшную тайну:

– Сам не знаю… она сегодня не появилась в агентстве и даже не отзвонилась. Поскольку на сегодня было запланировано несколько показов, меня попросили подменить ее.

Он тут же оживился и с дежурным энтузиазмом заговорил:

– Вы понимаете, Анна Львовна, что эта квартира – объект премиум-класса, уникальное расположение, дом конца девятнадцатого века, из всех окон виден Таврический сад, в гостиной – действующий камин, восстановленная лепнина… такие квартиры, извините за юмор, на улице не валяются. Мы с вами находимся в холле. Паркет ручной работы, из ценных пород дерева, лепной потолок… эта дверь ведет в гостиную…

Он расхваливал квартиру, а Людмила мучительно думала, как бы ей выведать хоть что-то о загадочной брюнетке.

Они вошли в просторную гостиную. Паркет и правда был очень красивый – разноцветное дерево складывалось в цветочные букеты. Посреди комнаты, на маленьком круглом столике стоял открытый ноутбук – рабочий инструмент риелтора.

– Вот, вы видите камин. Камин, как я уже говорил, действующий, отделка – натуральный итальянский мрамор…

В это время на каминной доске зазвонил телефон.

Риелтор схватил трубку, взглянул на дисплей, посерьезнел и повернулся к Людмиле:

– Вы извините, я отвечу…

Людмила милостиво кивнула. Мужчина поднес трубку к уху и проговорил:

– Да, Аркадий Семенович… я буду рад показать вам квартиру, если вам удобно, в шестнадцать часов… нет, Юлии Борисовны сегодня не будет… ну что же, извините…

Нажав отбой, он не положил трубку, а набрал на ней какой-то номер, снова извинился перед Людмилой и вышел в коридор. Оттуда донесся его приглушенный голос:

– Юлия, где ты пропадаешь? Я тут оправдываюсь перед твоими клиентами… хотя бы перезвони, когда сможешь!

Он вернулся в гостиную, еще раз извинился, поставил телефон на базу и проговорил:

– Ну, если вы не возражаете, продолжим осмотр…

Следующим номером программы была ванная комната. Она напоминала античный храм. Черная с золотом плитка показалась Людмиле чересчур мрачной, огромная ванна на бронзовых львиных лапах – слишком пафосной. Впрочем, она ведь не собиралась покупать эту квартиру!

Чтобы показать заинтересованность, Людмила спросила о системе разводки воды и наличии фильтров. Она понятия не имела, что значат эти слова, но вдруг они всплыли из памяти. Олег Владимирович взглянул на нее с уважением, открыл хитро замаскированную дверцу и продемонстрировал сложную систему кранов и переключателей.

– Здесь установлены швейцарские фильтры тройной очистки, – с важным видом сообщил риелтор. – Первичная очистка – от механического загрязнения, второй уровень – мелкодисперсные фильтры для химической очистки и третий – ионообменные смолы…

– Ой, это все для меня слишком сложно! – пожаловалась Людмила. – Я вас очень прошу, зарисуйте эту схему на бумажке, я покажу своему мастеру. Вы знаете, у меня такой умный мастер! Я без него ничего не делаю…

Услышав такую странную просьбу, Олег Владимирович открыл рот и хотел было возразить, но увидел огромные зеленые глаза Людмилы – и снова лишился дара речи, только и смог выдохнуть:

– Хорошо… – И послушно достал из кармана блокнот и ручку.

– Ну а я пока похожу по квартире, посмотрю…

С этими словами Людмила выпорхнула из ванной комнаты и прямым ходом устремилась в гостиную.

Ее интересовал телефон, по которому риелтор только что звонил.

Схватив его, Людмила нажала кнопку повтора и записала высветившийся на дисплее номер.

Теперь у нее был номер покойной Юлии Борисовны. Оставалось по нему определить ее адрес.

Тут как раз в гостиной появился Олег Владимирович. Он протянул Людмиле листок с корявым рисунком и гордо сообщил, что скопировал схему разводки.

– А теперь мы с вами осмотрим кухню!

Кухня была просторная, отделанная темным деревом с медными вставками.

– Здесь установлена самая современная итальянская кофемашина! – с гордостью сообщил риелтор. – Не хотите ли чашечку кофе?

– С удовольствием! – согласилась Людмила. – Пожалуй, выпью чашку капучино.

Олег Владимирович включил кофемашину, засыпал кофейные зерна и поставил на поддон две чашки тонкого фарфора.

– Интересная у вас работа! – заговорила Людмила. – Много общаетесь с людьми…

– Да, вы правы! – оживился риелтор. – Работа действительно очень интересная! Иногда бывают такие встречи… помню, как-то я показывал квартиру очень известному артисту – знаете, тому, который играл Пышкина в сериале «Кретин»…

– Что вы говорите! – Людмила изобразила восторг. – Ну и как он?

– Удивительно приятный человек! Никогда бы не подумал, что знаменитый артист…

Олег Владимирович расхрабрился и вроде бы случайно подвинул свой стул ближе к Людмилиному. Людмила улыбнулась ему приветливо и продолжила светскую беседу:

– А вот еще я слышала, что у вас есть такая база данных, по которой можно узнать адрес любого человека по фамилии или номеру телефона…

– Само собой! – Олег Владимирович поставил перед Людмилой чашку. – Нет ничего проще! – Он открыл свой ноутбук, защелкал по клавишам. – Вот, к примеру, берем фамилию Иванова. Людей с такой фамилией в нашем городе тысячи, но если мы сузим круг поиска и поищем женщину с редким именем Амалия Ивановна…

Он набрал в поисковой строке имя и отчество вымышленной женщины и радостно сообщил, что в нашем городе живут аж три Амалии Ивановны Ивановы.

– А по номеру телефона?

– Еще проще! Набираем номер в поисковой строке…

Он не успел закончить свою презентацию, потому что в квартиру позвонили.

Олег Владимирович взглянул на часы и ахнул:

– Это пришли следующие клиенты!

– Ну что ж, идите, встречайте их, – милостиво проговорила Людмила, – обо мне не беспокойтесь, я допью свой кофе и пойду. Позднее я позвоню вам и сообщу о своем решении.

Риелтор вылетел в коридор, а Людмила повернула к себе ноутбук.

Она набрала в поисковой строке номер телефона Юлии Борисовны, и через несколько секунд на экране возник адрес покойной брюнетки.

Она быстро записала его, встала, вышла в коридор.

Олег Владимирович разливался соловьем перед новыми покупателями – парой средних лет с одинаковыми надутыми лицами.

Людмила вполголоса простилась с риелтором и выскользнула из квартиры.

Она сама не знала, для чего выясняла адрес убитой брюнетки. Неужели она всерьез собирается пойти к ней в квартиру?

– Да, – сказала себе Людмила, – я это сделаю. Я должна выяснить, что же случилось с моим мужем.

Опять эта ужасная привычка разговаривать вслух!

Дом Юлии Борисовны стоял в парке неподалеку от «Удельной». Это была красивая кирпичная башня недавней постройки, с большими застекленными лоджиями. На всех открытых балконах красовались ящики с поздними полуувядшими цветами, возле дома на клумбах и цветниках доцветали астры и растрепанные хризантемы. Таджик-дворник лениво поливал клумбу из оранжевого шланга. Людмила подошла к подъезду, достала связку ключей. Дворник покосился на нее, не прерывая своего увлекательного занятия.

«Господи, что я делаю! – подумала Людмила, перебирая ключи. – Как воровка, пробираюсь в чужой дом… что, если меня там застанут? Как я буду оправдываться?»

Дворник перекрыл воду и шагнул в ее сторону. Людмила прекратила колебаться, прикоснулась таблеткой электронного ключа к кружочку замка, открыла дверь и вошла в подъезд. Закрыв дверь, прижалась к ней спиной.

Сердце бешено колотилось.

«Еще не поздно остановиться, – подумала она, сглатывая слюну. – Еще не поздно уйти, вернуться домой и забыть все это как кошмарный сон…»

Замок подъезда щелкнул, дверь начала открываться. Людмила шарахнулась от нее, подошла к лифту, нажала кнопку. В подъезд вошел мужчина средних лет в черном пальто и старомодной фетровой шляпе. Увидев Людмилу, подслеповато заморгал и поздоровался. Вместе они вошли в кабину лифта. Людмила трясущейся рукой нажала кнопку шестого этажа. Она мечтала только об одном – чтобы этот мужчина поднимался на другой этаж…

Ее мечта осуществилась – он вышел на четвертом.

Людмила перевела дыхание.

Лифт донес ее до шестого этажа, двери плавно разошлись. На площадке располагались четыре квартиры.

Она подошла к двери с номером двадцать четыре, на секунду замешкалась.

Что, если в квартире кто-то есть?

Какой-то внутренний голос подсказывал ей, что Юлия Борисовна жила одна, но чем черт не шутит…

Она нажала кнопку звонка, на всякий случай придумывая правдоподобное объяснение своего визита, но в голову, как назло, ничего не приходило. В голове вообще была гулкая пустота.

К счастью, объяснение не понадобилось, в квартире никого не было.

Тогда Людмила решилась, снова достала связку ключей.

В связке, кроме плоской таблетки от электронного замка входной двери, было еще три ключа – два маленьких плоских и один длинный круглый стержень с косыми насечками. Этим ключом она открыла единственный подходящий замок с круглой скважиной, затем попыталась вставить в плоскую скважину один из двух маленьких ключей. Первый ключ не подошел, она вставила второй.

Ей казалось, что из-за остальных дверей за ней следят, что сейчас все эти двери распахнутся, да пусть хоть одна из них, и строгий голос осведомится: «А что это вы тут делаете?»

Наконец замок щелкнул, дверь мягко, послушно открылась.

Людмила проскользнула внутрь квартиры, захлопнула за собой дверь, перевела дыхание.

Она была в просторной прихожей, стены которой были выкрашены в бледно-зеленый цвет. Тут и там висели гравюры в изящных рамочках – женщины в длинных платьях с кринолинами, мужчины во фраках и цилиндрах…

В воздухе витал странный запах – запах сухой пыли, увядающих цветов и еще чего-то неуловимо знакомого…

В квартире, безусловно, никого не было, в ней царила та особенная тишина, которая бывает только в пустом, безлюдном жилище – не льется из крана вода, не скрипит паркет под чьими-то легкими шагами, не шумит на кухне закипающий чайник.

Оглядев прихожую, Людмила прошла дальше и оказалась в гостиной. Здесь царил порядок – ни разбросанных книг, ни кое-как повешенной на спинку стула одежды. Вообще ничего лишнего. Два невысоких комода из черного дерева, светлый диван, несколько стульев. На стене напротив двери висела картина маслом в деревянной раме – натюрморт, букет полевых цветов в глиняном кувшине. И, словно перекликаясь с этим натюрмортом, посреди круглого стола в вазе синего стекла стоял букет полуувядших роз. Именно он, этот букет, наполнил квартиру встретившим Людмилу печальным запахом увядания.

Но одновременно с ним здесь витал какой-то другой, удивительно знакомый запах, который отчего-то беспокоил Людмилу.

Она обошла гостиную, внимательно осмотрела ее.

Обстановка комнаты ничего не говорила ей о хозяйке квартиры – пожалуй, только то, что эта женщина была аккуратна…

Из этой картины выбивалась лишь одна деталь.

Обойдя гостиную и оказавшись напротив двери, Людмила заметила на полу под комодом книгу. Вернувшись, она подняла ее. Это был модный роман, она сама начала его читать примерно месяц назад, но заскучала на двадцатой странице и бросила. Людмила на всякий случай перелистала книгу – вдруг между страницами завалялась какая-нибудь записка, хоть что-то важное…

Никакой записки она не нашла, но заметила загнутый уголок страницы.

Двадцатой страницы.

Она сама точно так же загибает уголки страниц, когда откладывает их, рассчитывая дочитать позднее. И у той книги она загнула уголок именно двадцатой страницы. Точно так же загнула…

Да нет, бред какой-то! Многие люди загибают страницы книг, вместо того чтобы пользоваться закладкой. И нет ничего удивительного, что Юлия читала ту же книгу, что она, и отложила ее на том же самом месте.

Да, бред. Но тот запах, который преследовал Людмилу в этой квартире, усилился, когда она взяла в руки книгу.

Людмила положила книгу на комод, вышла из гостиной, толкнула следующую дверь.

Это была ванная комната.

Довольно просторная, хорошо оборудованная. Большая розовая ванна, душевая кабинка. На полочке возле раковины – приличная французская косметика, баночки крема, бутылочки и флакончики.

А вот это интересно…

Отдельно, чуть в стороне, стояло несколько баночек и флаконов, которыми пользуются мужчины – крем для бритья, лосьон, одеколон… значит, Юлия не одна жила в этой квартире…

И тут Людмила наконец поняла, что за запах преследовал ее в этом жилище.

Одеколон. Дорогой швейцарский одеколон «Горная лаванда». Точно таким же одеколоном пользовался Антон.

Спокойно, сама себе сказала Людмила, спокойно! Антон – не единственный мужчина, который пользуется… то есть пользовался этим одеколоном. Вполне может быть, что любовник Юлии предпочитал эту же марку…

Ну да, возразил ей противный и занудный внутренний голос, ну да, допустим, ее любовник пользовался таким же одеколоном, как Антон, – но ведь Юлия пришла к тебе, чтобы сказать, что знает что-то о смерти самого Антона… это как – простое совпадение?

– Совпадение! – на этот раз Людмила произнесла это слово вслух, и собственный голос, прозвучавший в пустой квартире, испугал ее.

– Совпадение… – повторила она тихо и неуверенно, и, выйдя из ванной, вошла в следующую дверь.

Это была спальня.

Стены выкрашены в нежно-голубой цвет, широкая кровать застелена серебристо-серым шелковым покрывалом. Над кроватью – картина: цветущий куст сирени.

Возле стены – белый зеркальный шкаф, напротив – такой же комод.

И тут тоже едва уловимо пахло горной лавандой.

Людмила выдвинула верхний ящик комода.

Обычные женские мелочи, дорогое красивое белье, чулки и колготки.

Рыться во всем этом Людмиле было неприятно, она задвинула ящик, выдвинула следующий…

И тут ей на глаза попалась кое-что, от чего земля едва не ушла у нее из-под ног. Ей даже пришлось ухватиться обеими руками за комод, чтобы устоять на ногах.

В ящике, поверх какой-то дамской ерунды, лежал галстук.

Синий итальянский шелковый галстук с темно-красным и золотым рисунком. Галстук ручной работы.

Этот галстук она сама в прошлом году купила Антону в маленькой, очень дорогой лавочке рядом с площадью Святого Марка в Венеции. Они тогда долго гуляли вдоль канала, дул пронизывающий ветер поздней осени, Людмила куталась в короткую шубку. Потом они зашли в ресторанчик, где им подали горячее вино и свинину с сыром, а после заглянули в эту лавочку. Хозяин – высокий, с густыми бровями и мощным лысым черепом, с гордостью говорил о том, что эту лавку унаследовал от своего деда, а тот – от своего, и так до пятнадцатого века. Она сама выбрала этот галстук для Антона, и хозяин заверил, что другого такого галстука нет и не будет ни у кого на свете…

И вот теперь этот галстук она нашла в комоде мертвой женщины.

Уж это никак не спишешь на совпадение!

Людмила несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, чтобы справиться с головокружением. Она спрятала галстук в свою сумку и хотела продолжить поиски. Людмила по-прежнему не знала, что ищет, но не сомневалась, что ее ждут еще сюрпризы.

Но в этот самый миг ее слух уловил доносящиеся из прихожей звуки.

Эти звуки ни с чем нельзя было спутать.

Кто-то открывал входную дверь квартиры.

Людмила схватилась за лицо, заметалась по комнате. Хотела выскочить в коридор, но поняла, что это – худшее, что она могла сделать. Входная дверь уже открылась, и незнакомец, кто бы он ни был, вошел в квартиру.

Осталась последняя надежда.

Она отодвинула зеркальную дверцу стенного шкафа и юркнула туда. Застыв между платьями и костюмами Юлии, скромно висящими на плечиках, она торопливо задвинула дверцу.

В коридоре раздались шаги.

Шаги были мужские, и на какой-то безумный миг Людмила вообразила, что это шаги Антона: ведь он, несомненно, бывал в этой квартире, не просто бывал – он оставил здесь свой крем для бритья, свой галстук, вся квартира пропиталась запахом его одеколона…

Но в следующее мгновение она вспомнила его бледное, безжизненное лицо, санитаров с носилками и виноватый голос Леопольда Давидовича: «Мы сделали все, что могли…»

Нет, это может быть кто угодно, только не Антон.

Она вслушалась в шаги незнакомца и поняла, что он ходит по этой квартире не как человек, который живет в ней и чувствует себя комфортно, уверенно. Он шел медленно, осторожно, рассчитывая каждый шаг, как на минном поле. Этот человек проник сюда так же, как она, – не имея на это права. Но в отличие от нее он далеко не первый раз проделывал что-то подобное, знал, как поступать в случае опасности, и был уверен в своих силах. Короче говоря, это был опасный человек.

Шаги затихли – должно быть, как и Людмила, он начал осмотр с гостиной.

Людмила решила, что сейчас – единственный шанс выбраться из квартиры, единственный шанс спастись бегством. Пока незнакомец осматривает гостиную, нужно выскочить из укрытия, пробежать несколько шагов по коридору, открыть дверь и выбежать на лестничную площадку. Дальше – лифт, подъезд и свобода…

Она вылезла из шкафа, не дыша, подкралась к двери спальни…

И снова услышала шаги в коридоре.

Они приближались.

Значит, незнакомец не задержался в гостиной и направляется сюда, в спальню…

В диком ужасе Людмила бросилась обратно, в шкаф, задвинула дверцу и замерла, пытаясь отдышаться и унять сердцебиение.

Дверь спальни скрипнула, открываясь… и только теперь девушка заметила, что неплотно закрыла за собой дверцу шкафа, осталась щель, через которую пробивался свет и через которую она могла видеть узкую полоску комнаты.

Вот сквозь эту щелку она увидела плечо в черном плаще, загорелую шею, щеку с трехдневной щетиной… незнакомец прошел мимо шкафа, подошел к комоду, выдвинул ящик, как она сама несколько минут назад… неужели прошло всего несколько минут?

Неожиданно Людмила вспомнила детство.

Она жила на даче и с соседскими детьми играла в прятки.

Маленькая Люда, как и сейчас, забралась в платяной шкаф. Соседский мальчик Леша громко считал:

– Восемь, девять, десять… я иду искать!

Он ходил по комнате, заглядывал за шторы, в сундуки, и с каждым шагом приближался к Людиному тайнику.

И с каждой секундой в ее душе рос непонятный, необъяснимый страх.

Чего она тогда боялась? Трудно сказать, этот страх выполз из каких-то темных глубин подсознания.

Вот сейчас… сейчас у ее страха была вполне реальная причина. Если этот незнакомец найдет ее в шкафу – что он с ней сделает?

Ясно, что ничего хорошего.

Мужчина тем временем с шумом задвинул верхний ящик комода, выдвинул следующий, стал перерывать его содержимое.

Людмила порадовалась, что спрятала галстук Антона: ей не хотелось бы, чтобы этот человек трогал его своими руками…

Тут же она удивилась, что способна радоваться, причем радоваться по такому, в общем, пустячному поводу.

А он задвинул второй ящик и уже рылся в третьем…

Девушка понимала, что неизбежный миг приближается: закончив с комодом, незнакомец перейдет к шкафу…

Так и случилось.

Он задвинул последний ящик, в два шага пересек комнату и остановился рядом со шкафом. Она увидела сквозь щелку темный маленький глаз, узкие губы, небритый подбородок.

Еще секунда, даже доля секунды…

И тут зазвонил мобильный телефон.

Это было так неожиданно, что Людмила едва не закричала от страха.

Незнакомец достал телефон из кармана, поднес к уху, раздраженно проговорил:

– Я здесь еще не закончил! Что? Полиция? Черт! Мне нужно еще несколько минут! Уже входят в дом? Черт, черт! Ладно, ухожу, не глуши мотор…

Незнакомец развернулся и в два шага вылетел из спальни, его шаги простучали по коридору, хлопнула входная дверь, и в квартире снова наступила тишина.

Людмила еще несколько секунд не шевелилась и даже почти не дышала, не веря в свою удачу, не веря, что опасность, казавшаяся неизбежной, миновала… Сердце, бешено бьющееся где-то у горла, потихоньку входило в обычный ритм.

Но тут до нее дошли слова незнакомца.

В дом входят полицейские, вот-вот они будут здесь, в этой квартире!

Минуту назад она боялась только одного: попасть на глаза опасному незнакомцу, но сейчас она осознала, что, если полиция застанет ее в этой квартире, неприятностей у нее будет выше крыши. Ей будет очень трудно объяснить, как она попала сюда, что здесь делает. А если по ходу дела выяснится, что она была в магазине «Фанни» в то самое время, когда убили хозяйку этой квартиры, – она автоматически окажется главной подозреваемой!.. А ведь ее, несомненно, запомнили в магазине благодаря проклятой сумке известной фирмы! Выбросить, немедленно выбросить…

Бежать, бежать из квартиры, пока не поздно!

Людмила взялась за дверцу шкафа, чтобы отодвинуть ее…

И увидела, скорее почувствовала, что к этой дверце изнутри приклеен скотчем какой-то пакет.

Наверняка этот пакет приклеила к дверце хозяйка квартиры Юлия. Она спрятала его здесь от посторонних глаз. И правда, если бы Людмила не пряталась в шкафу, она не заметила бы этот пакет. И не его ли искал тот незнакомец, который только что обыскивал квартиру?

Все эти мысли пролетели в голове Людмилы в долю секунды.

Она быстрым движением оторвала пакет от дверцы и сунула его в сумку, чтобы разобраться с ним позднее, а сама выскочила из шкафа, выбежала в коридор, открыла дверь квартиры…

У нее хватило предусмотрительности закрыть дверь за собой и запереть ее на ключ.

Через секунду она подлетела к лифту, но кабина была внизу, на первом этаже, и оттуда доносились громкие мужские голоса.

Людмила поняла, что это поднимается полиция, и кинулась вверх по лестнице. Поднявшись на два пролета, она остановилась и прислушалась. Ниже этажом затормозила кабина лифта.

Людмила бесшумно поднялась выше этажом, снова прислушалась к доносящимся снизу звукам. Дверь квартиры Юлии хлопнула, голоса затихли. Тогда она вызвала лифт и спустилась на первый этаж.

Выходя из подъезда, она увидела давешнего дворника-таджика. Рядом с ним стоял долговязый парень в кожаной куртке, похожий на кого-то из героев полицейского сериала. Таджик что-то говорил, парень записывал его слова в блокнот. На лице дворника проступило выражение собственной значительности. Он покосился на Людмилу и наморщил лоб, словно что-то припоминая. Людмила прибавила шагу и как можно быстрее скрылась за углом.

Найдя свою машину, она выехала на проспект Энгельса, проехала несколько кварталов, но вынуждена была остановиться: на нее внезапно накатил запоздалый страх от того, что пришлось пережить в квартире Юлии. Руки дрожали, голова кружилась. Вести машину в таком состоянии было слишком опасно. Можно, конечно, вызвать водителя, но тогда придется объяснять отцу и брату, как она оказалась в этом районе…

Рядом была вывеска кафе, Людмила зашла внутрь и села за столик в зале для некурящих.

Приветливая сорокалетняя официантка принесла ей кофе и творожный десерт. Он оказался безвкусным, как картон, а вот кофе был хоть и жидкий, но горячий.

Людмила сделала несколько глотков, и страх постепенно начал отступать. Она смогла более-менее здраво обдумать происшедшее.

Что она узнала, посетив квартиру Юлии?

Что Антон там бывал, больше того – он там жил, там остались его вещи, остался его запах.

Значит, у мужа была любовница. Вот эта самая коротко стриженная выдра с коричневыми когтями. Вот, значит, чем объясняется его занятость и утомленный вид. Ах, я устал, ах, сил просто нет! А она-то его жалела – горит муж на работе, а оказывается, он у любовницы отдыхает!

Тут Людмила вспомнила, при каких обстоятельствах видела эту любовницу в последний раз, и вместо того чтобы усовеститься, ощутила самое настоящее злорадство. Впрочем, Антона ведь тоже нет в живых, так что какая теперь разница?

Интересно, какие еще тайны ей предстоит узнать? Что еще скрывал от нее покойный муж?

В конце концов, они оба мертвы – и Антон, и Юлия. Смерть – это достаточный повод для того, чтобы забыть и простить предательство?

Во всяком случае, Юлия хотела встретиться с ней и что-то рассказать о смерти Антона. Теперь она уже ничего не расскажет…

Тут Людмила вспомнила незнакомца, который проник в квартиру Юлии вслед за ней, незнакомца, от которого она, как в пошлом анекдоте, пряталась в платяном шкафу.

Этот человек что-то искал в квартире. Что-то очень важное, если пошел на такой риск… может быть, он искал этот пакет?

Людмила достала его из сумочки, вытряхнула на стол содержимое.

Это были несколько листков, разграфленных бланков с результатами медицинских анализов. Людмила пробежала рассеянным взглядом по столбикам цифр и загадочных латинских терминов, которые ровным счетом ничего ей не говорили. Тромбоциты, миелоциты, базофилы и еще какие-то загадочные слова. А наверху на каждом листке – дата и имя пациента.

А. К. Касаткин.

Антон. Ее покойный муж.

И дата на всех бланках – одна и та же: дата его смерти.

То есть это – результаты анализов, которые сделали в больнице, куда в тот день привезли Антона…

Но как эти бумажки оказались у Юлии? И почему Юлия так тщательно их прятала? И почему тот незнакомец так упорно их искал? А Людмила не сомневалась, что он именно их искал в квартире…

Значит, в этих анализах кроется какая-то тайна.

Недаром Юлия сказала, что знает что-то о смерти Антона. И не случайно ее убили…

Ее убили, чтобы она не смогла встретиться с Людмилой, не смогла поделиться с ней своим знанием.

Людмила осознала, что уже несколько минут сидит перед пустой чашкой, разглядывая мятые листочки.

Все равно она ничего не понимает в этих медицинских терминах. Нужно найти кого-то, кто сможет объяснить их.

Единственный врач, которого она давно и хорошо знала, был их семейный врач Леопольд Давидович.

Поговорить с ним?

– Залетела, что ли? – раздался вдруг над ней негромкий голос.

– Что? – Людмила подняла голову.

Рядом с ней стояла официантка. Лицо у нее было жалостливое и сочувственное.

– Сидишь, как в воду опущенная, – проговорила она, доверительно наклонившись к Людмиле. – Разглядываешь результаты анализов… кольца на руке нету… ясное дело – не замужем, а залетела! Можно, я присяду?

Не дожидаясь приглашения, официантка села на свободный стул, подперла щеку кулаком и заговорила:

– Я тебе однозначно скажу: рожай! Я вот тоже такая была, залетела, а он жениться не захотел. Ну, сделала аборт, думаю: куда мне такая обуза? Родить всегда успею, дурное дело нехитрое! А годы-то пролетели, и что я имею? Замуж так и не вышла, а так бы ребеночек был! Все не одна… ну, – официантка окинула Людмилу оценивающим взглядом, – ты-то, конечно, красивая, может, у тебя все по-другому будет… а что, отец не хочет жениться?

Людмила молчала, и официантка продолжала гадать:

– Женатый, что ли?

– Умер он, – нехотя проговорила Людмила, собрала бумажки, положила деньги и встала.

– Ужас какой! – протянула вслед ей чувствительная официантка.

Людмила снова села за руль и поехала домой.

Руки больше не дрожали, и голова после кофе стала ясной.

Болтовня навязчивой официантки повернула ее мысли в другое русло.

Ее предположительная беременность…

Людмила до сих пор не подумала о том, что с этим делать. Нельзя бесконечно отмахиваться – не может быть, не может быть! В конце концов, у нее действительно большая задержка и нужно купить тест и убедиться.

А уж тогда обратиться к врачу. Хотя у нее и сейчас есть прямой повод встретиться с Леопольдом Давидовичем. Нужно приватно поговорить с ним о смерти Антона.

Она заехала в ближайшую аптеку и купила там тест.

Приехав домой, Людмила прокралась в собственную квартиру, как вор, ей не хотелось сталкиваться ни с кем. Отца не было, у брата играла музыка и слышались крики и смех – Карина собрала подружек. Людмила к ним никогда не ходила, да ее и не звали. Она вообще мало знала нынешнюю жену брата. Которая же она по счету – третья или четвертая? Ах, да не все ли равно…

Стоя в ванной, Люда разглядывала полоски. Что ж, та женщина в самолете, Вера, была права: она беременна. То есть, конечно, нужно еще побывать у врача, но все же результаты теста о чем-то говорят.

Она выбросила все в мусорное ведро и позвонила Леопольду, спросила, сможет ли он к ней приехать.

– Что за вопрос, Людмила Михайловна! – прогудел в трубке бархатный баритон врача. – Для вас я всегда свободен! Приеду через час…

Прежде чем повесить трубку, Людмила заглянула в нее – не поселился ли там большой мохнатый шмель с бархатным голосом…

В ожидании врача она села за туалетный стол, достала старинное зеркало, поглядела в него.

После возвращения это стало для нее привычным ритуалом, почти необходимостью.

Из зеркала на нее смотрело красивое, решительное лицо.

– Что мне делать? – спросила Людмила у своего отражения.

Показалось ей или нет, но губы отражения шевельнулись, и негромкий голос проговорил:

– Не верь Леопольду! Никому не верь, кроме себя самой! И решение ты должна принять сама – ведь это твое тело, и ты носишь своего ребенка! Почему кто-то другой должен решать за тебя?..

Леопольд, как и обещал, явился через час. Он тщательно вымыл руки, надел белоснежный халат и вошел в комнату Людмилы с тем самоуверенным и жизнерадостным видом, который придают себе во время приема больных хорошие врачи старой школы. Видимо, они считают, что сама их уверенность должна приносить больному облегчение. И ведь действительно приносит…

– Ну-с, – проговорил он, потирая большие сильные руки. – Что нас беспокоит?

Обычно один вид Леопольда, его пышная седая шевелюра, темные выразительные глаза, уверенный бархатный голос действовали на Людмилу успокаивающе. Но сегодня эта магия не сработала, она почувствовала под маской врача какую-то неуверенность и не решилась сразу заговорить о своей беременности.

– Леопольд Давидович, – начала она робким тихим голосом. – На самом деле меня беспокоит смерть Антона…

– Что?! – Густые брови врача полезли на лоб. – Людмила Михайловна, душечка, что вдруг? Ведь уже почти месяц прошел… я думал, вы успокоились…

– Разве месяц – это так много? – переспросила она. – И потом… я, собственно, хотела спросить – из-за чего это произошло? Я все думаю об этом, думаю…

– Вот это лишнее, – сухо прервал ее Леопольд. – Не нужно зацикливаться на одной мысли! Если хотите, я вам пропишу очень хорошее успокоительное…

Он вытащил книжечку бланков, ручку, собрался выписать рецепт.

– Нет-нет! – Людмила замахала руками. – Не нужно никаких успокоительных! Со мной все в порядке, а лишние лекарства мне сейчас ни к чему…

– Сейчас? – выхватил слово Леопольд. – А что…

Но Людмила перебила его:

– Леопольд Давидович, дорогой, пожалуйста, скажите мне, отчего на самом деле умер Антон? Ведь вы врач, вы поехали с ним в больницу, вы должны знать…

Она внимательно следила за его лицом и вдруг заметила, что под маской уверенности и оптимизма Леопольд прячет самый настоящий страх. Чего же он так боится? Чего или кого?

А Леопольд вдруг вскочил со стула и забегал по комнате, как волк по клетке. Теперь он если и напоминал кота, то не домашнего балованного любимца, а дикого камышового.

– Людмила Михайловна, милая, что вы такое говорите? Что значит – отчего он на самом деле умер? Ведь я вам все объяснил, медицина, к сожалению, пока еще не всесильна! Она спасает многих, очень многих людей, но иногда случаются досадные ошибки… что я говорю, не досадные – трагические!

Он остановился, опасливо взглянул на нее и снова забегал:

– Антон Константинович был болен, у него было слабое сердце, на это наложилась вирусная инфекция… врачи в больнице делали все, что могли, но не сумели остановить процесс… давление начало падать, сердце не выдержало и остановилось… да я же вам все это говорил! Ну, конечно, вы были тогда в тяжелом состоянии… но уверяю вас, нет никаких причин для сомнений!

– Чего вы так боитесь? – негромко спросила Людмила.

– Что? Что вы сказали? – Леопольд остановился, удивленно посмотрел на нее.

– Нет, ничего… это я так, мысли вслух.

Леопольд взял себя в руки, сел, снова придал своему лицу выражение спокойной уверенности.

– Ну, так все же – что вас беспокоит?

– Ничего особенного. – Людмиле расхотелось сообщать ему о своей беременности. Она ему больше не верила.

– Все-таки вы неважно выглядите, – озабоченно проговорил Леопольд. – Казалось бы, только что вернулись с курорта…

– Ну, вы же знаете: там начались беспорядки, я улетела раньше времени, да еще добиралась с таким трудом, так что вместо отдыха получились одни неприятности…

– Ну да, ну да. – Леопольд закивал, как китайский болванчик, и снова схватился за книжку рецептов как за спасательный круг. – Все это весьма пагубно сказалось на вашей нервной системе. Пожалуй, выпишу-ка я вам витамины… это очень хороший бельгийский комплекс… здесь есть все, что вам нужно…

Внезапно Людмила испугалась – а ну как он догадается. И не только о ее беременности, а о том, что у нее в ящике стола лежат анализы ее умершего мужа. Ишь как в душу смотрит, врач все-таки, наблюдательный…

Он взял ее за руку, будто бы считал пульс.

– Да-да, конечно… – Людмила не отняла руку и улыбнулась рассеянно и мимолетно, – вы правы, дорогой мой, нужно попить витамины, и все наладится…

– Вы так молоды и хороши. – Леопольд с сожалением отпустил ее руку. – Все пройдет, все обязательно наладится… Я со своей стороны приложу все силы… Вы можете мне полностью доверять…

«Ага, как же, – подумала Людмила, – уж не настолько я глупа…»

Она от души надеялась, что эта крамольная мысль не отразилась у нее на лице.

Едва дождавшись ухода Леопольда, она позвонила Вере.

– А, привет, – послышался чуть запыхавшийся голос, – ну что, в обмороки больше не падаешь?

– Да как тебе сказать… – протянула Людмила.

И Вера сразу же поняла, в чем дело.

– Подтвердилось? – только и спросила она.

– Да… но все сложно, – ответила Людмила, осторожно подбирая слова, – понимаешь… мне не к кому обратиться.

В самом деле, раньше все вопросы решал Леопольд Давидович. Он был полностью в курсе всех медицинских проблем их семьи, так что если Людмила сама договорится о визите к гинекологу в их клинике, Леопольду тут же станет об этом известно.

– Ну, подъезжай ко мне! – без слов согласилась Вера. – Разберемся! Завтра у меня с утра операция… К двенадцати ровно, не опаздывай, а то потом я на совещание уйду!

– Людмила Михайловна, можно тут убрать? – В дверях стояла Анна Ивановна, а за ней – две здоровенные тетки с ведрами и швабрами.

Людмила заперла бумаги в тот же ящик, где лежало зеркало, и ключ взяла с собой.

Лукреция напоследок прильнула к Бонакорсо, обняла его, заглянула в глаза.

– Побудь со мной еще немного… хоть час! Хоть полчаса!

– Ты знаешь, кара миа, что я с радостью остался бы с тобой навсегда, но это, увы, невозможно. К сожалению, я не господин себе. Сейчас меня ждет твой брат, его светлость герцог Валентино…

– Тогда будь осторожен, любимый! В этом дворце множество опасных обитателей!

Он улыбнулся своей мягкой, доверчивой улыбкой, провел рукой по ее распущенным волосам и проговорил:

– Не волнуйся, кара миа, со мной всегда два верных друга! – И, приподняв край плаща, показал шпагу и кинжал в драгоценных ножнах.

Лукреция вышла за дверь, проводила любовника долгим взглядом.

Его стройная фигура и темные волосы заставляли ее сердце биться часто-часто. Вот уже три месяца длится их тайная связь, а каждое свидание – словно самое первое…

Лукреция вернулась в свои покои, не заметив, как шевельнулась портьера в коридоре, связывающем ее часть дворца с покоями Его Святейшества Папы.

Бонакорсо прошел по длинному полутемному коридору, миновал просторные покои Его Святейшества и вошел в ту часть дворца, которую занимал герцог Валентино, Цезарь Борджиа, внебрачный сын Папы Александра Шестого.

Гвардейцы при входе в покои отдали ему честь своими алебардами.

Бонакорсо вошел в сводчатый зал, низко поклонился герцогу.

Цезарь поднялся, сделал несколько шагов ему навстречу, приобнял за плечо и ласково проговорил:

– Здравствуй, мой дорогой Бонакорсо! Рад видеть тебя в добром здравии!

– Благодарю вас за добрые слова, ваша светлость! – Бонакорсо склонился еще ниже. – Вам было угодно видеть меня?

– Да-да, мне было угодно! Кажется, отец тобою весьма доволен. И моя сестра, Лукреция, тоже довольна тобой…

Бонакорсо похолодел. Он почувствовал, как сердце в его груди на мгновенье замерло и затем забилось вдвое чаще.

Цезарь все-таки пронюхал об их связи!

Что же теперь ждет его?

Цезарь Борджиа, герцог Валентино, не церемонится с теми, кто для него опасен или просто нежелателен. Средства у него простые: яд или кинжал наемного убийцы…

Что же Цезарь приготовил для него?

Старая служанка Аврелия расчесала прекрасные волосы Лукреции густым черепаховым гребнем, поднесла серебряное зеркало.

Из зеркала на Лукрецию смотрела юная женщина с зелеными глазами и нежным ртом. Дочь Папы, сестра кардинала, герцогиня Висконти, Лукреция Борджиа…

В Риме о ней ходили самые нелепые, самые чудовищные слухи. Говорили, что у нее сотни любовников, что она травит их после ночи любви и на рассвете ее слуги бросают тела в Тибр. Говорили также, что она находится в кровосмесительной связи с отцом, Его Святейшеством Папой, и братом Цезарем. Правда, все это говорили только при закрытых дверях, да и то вполголоса, потому что их обоих, ее отца и брата, в Риме боялись больше чумы.

Она и сама их боялась.

Лукреция никогда не знала, что они завтра от нее потребуют.

Обычно они требовали, чтобы она в очередной раз вышла замуж. Отец или брат приглашали ее в свои покои и сообщали, что высшие интересы семьи предполагают новое замужество.

– Но ведь я замужем, Ваше Святейшество! – говорила она отцу.

– Но ведь я замужем, Цезарио! – говорила она брату.

– Ерунда! – отвечали они одинаково.

И впрямь, наличие мужа никогда не останавливало их, если интересы семьи требовали нового брачного союза. Отец поступал просто: для него, Римского Первосвященника, ничего не стоило расторгнуть прежний брак или объявить его несостоявшимся.

У брата не было такой власти, и поэтому он поступал еще проще: яд или кинжал – и концы в воду…

Лукреция привыкла к калейдоскопу мужей и не привязывалась к ним. В данный момент она была не замужем: ее предыдущего мужа, герцога Виченцы, заставили публично признаться в мужской недееспособности, после чего их брак с Лукрецией объявили несостоявшимся. Лукреция этого почти не заметила. Она жила как во сне и вдруг пробудилась.

Этому способствовала любовь к Бонакорсо Джелинеско, камергеру Его Святейшества. Красавец камергер отыскал в ее душе какие-то неведомые до сих пор уголки, тронул молчавшие струны. Бонакорсо знал, что ее любовь может стоить ему жизни, но это только усиливало его страсть.

Лукреция внимательно разглядывала свое отражение.

Она знала, что красива, удивительно красива, что ни один мужчина не может устоять перед этими глазами, зелеными, как море в полдень, перед этими волосами, золотыми, как полдневное солнце. Но ей до сих пор собственная красота не приносила никакой радости.

И только теперь, после встречи с Бонакорсо, она поняла, что красота – это дар Божий…

Внезапно сердце Лукреции защемило, и едва слышный внутренний голос проговорил:

– Ему грозит смерть! Твоему Бонакорсо грозит смерть!

Лукреция вскочила, отбросила зеркало, побежала к выходу из своих покоев – туда, где только что простилась с Бонакорсо.

Лукреция быстро шла по коридору и почти столкнулась с двумя слугами, которые несли на носилках накрытое плащом тело.

– Стойте! – крикнула она и сдернула край плаща.

– Не нужно, мадонна… – запротестовал один из слуг. – Его сиятельство будет недоволен…

Лукреция не слышала его. Перед ней было лицо Бонакорсо. Прекрасное лицо с тонкими, изящно изогнутыми темными бровями. Лицо, которое она столько раз целовала. Карие глаза его были закрыты, как будто Бонакорсо мирно спал.

Лукреция побледнела, отступила к стене. Она едва не потеряла сознание.

Вдруг совсем рядом раздались быстрые шаги, из-за поворота коридора появился брат. Увидев Лукрецию, он сложил губы в злую надменную улыбку и проговорил:

– Что-то, сестрица, ты бледна? Нездорова или плохо спала сегодня? Тебе нужно больше спать и чаще бывать на воздухе. Отчего бы тебе не погулять в саду?

– Не беспокойтесь, господин мой брат… – проговорила она, едва шевеля помертвевшими губами. – У меня всего лишь обычное женское недомогание.

– А, это хорошо. – Цезарь снова усмехнулся. – Значит, ты хотя бы не беременна, как в тот раз!

– Как можно, господин мой брат… – пролепетала Лукреция, едва держась на ногах. – Вы позволите мне удалиться?

– Кто же тебе мешает? Ты знатная дама и можешь делать все, что захочешь! Все, что захочешь! – повторил Цезарь и закрыл плащом лицо Бонакорсо.

– Ну что же ты опаздываешь? – Людмила не сразу узнала Веру в зеленой хирургической униформе и шапочке, низко надвинутой на лоб. – Вот, смотри, пойдешь в левое крыло, там платная клиника, фамилия доктора тут указана. Заплатишь в кассу, сколько нужно, там же тебя направят на анализы и УЗИ.

– Постой! – Людмила замялась. – Вот тут у меня еще…

Она протянула Вере пакет с анализами Антона.

– Ты не могла бы… разобраться, что это все значит? Мне бы только понять…

– Хорошо. – Вера схватила пакет, – отнесу приятелю в лабораторию, он посмотрит. Встречаемся через два часа в ресторанчике, вон там, через дорогу. Обед с тебя, подруга! – И Вера умчалась.

Доктор быстро установил: беременность шесть недель, все в порядке, пол ребенка выяснится через месяц или два, когда будет первое УЗИ. Но от себя неофициально заметил, что, скорее всего, будет девочка, есть некоторые признаки.

«Разумеется», – подумала Людмила, она пока не решила, как к этому факту относиться. Нужно привыкнуть.

На улице сильно потеплело. Дождя не было, выглянуло неяркое осеннее солнце, и небо голубело, как летом. В больничном саду золотились еще не полностью опавшие клены, на фоне синего неба краснели кисти рябины. Людмила представила, как идет с коляской по такому же осеннему парку, светит неяркое солнышко, все вокруг дышит тишиной и покоем. В коляске спит ее крошечная дочка. Вот она пошевелилась и открыла глазки – такие же удивительно зеленые, как у нее, как у всех женщин ее семьи. Тете Аглае нужно сообщить, пускай порадуется. И назвать обязательно на «Л» – Лариса, Любовь… Нет, лучше Лилия, такого имени в роду еще не было…

– Все будет хорошо! – сказала себе Людмила и заторопилась на встречу с Верой.

Снова она опоздала, Вера ждала ее за столиком. Форму она сняла и была в джинсах и том же свитере, который помнила Людмила.

– Спагетти будешь или пиццу? – спросила она. – Давай одну пиццу большую на двоих?

Людмила прислушалась к себе и поняла, что ей хочется пиццы – чтобы соус острый, огурчики маринованные, колбасы много… Вот уж никогда раньше такого не ела!

Пока готовили пиццу, Людмила рассказала о своих новостях.

– Что ж, поздравляю… – протянула Вера, – а ты, я вижу, не рада?

– Понимаешь… все так сложно…

– Ладно, а вот это чье? – Вера положила перед ней бланки анализов. – Кто такой Касаткин А. К.?

– Это мой муж… бывший… то есть покойный…

– Ясно, что покойный, – проворчала Вера, – по анализам все ясно… Ты ничего не хочешь мне рассказать?

– А ты? Ты выяснила что-нибудь?

– Ладно. – Вера тряхнула головой. – Если не хочешь говорить, то не надо, у меня своих забот хватает. Но вот что мне сказал мой приятель, а он, Женька, – человек знающий и ответственный, зря болтать не будет, я ему доверяю. Значит, эти анализы говорят о том, что в организме больного был яд.

– Мышьяк? – Людмила вспомнила детективы Агаты Кристи, где всех жертв травят мышьяком или цианистым калием.

– Нет, конечно, отравление мышьяком сразу бы заметили! – отмахнулась Вера. – Это, знаешь, студент-первокурсник в момент определит. Это очень сильный яд органического происхождения. Вырабатывают его так называемые серые древесные лягушки. – Вера заглянула в свои записи и произнесла длинное латинское название: – Hylambatis Africanus. Так вот у этих лягушек в определенный период времени, а именно – брачный, такая специальная железа на спине вырабатывает яд. Очень сильный. Один из самых опасных ядов. Живут эти серые лягушки исключительно в Южной Африке.

– И какое отношение эти лягушки имеют к моему мужу? – Людмила не чувствовала ничего, кроме удивления.

Она уже смирилась с мыслью о смерти Антона, к тому же потом произошло столько событий, что никаких эмоций не хватит.

– А вот это я могла бы спросить, – спокойно ответила Вера, – но не стану. Не мой больной. Скажу одно: случайно этот яд никак не мог попасть в организм. Это тебе не цветочки, которые у любой бабки в палисаднике растут, знаешь, такие синенькие? Сапожки называются…

– Да не знаю я, в жизни в деревне не была! – рассердилась Людмила. – Меня все больше по курортам да санаториям возили…

– Тогда конечно, – хмыкнула Вера, – в общем, яд этот характерен еще тем, что он замедленного действия. То есть человек первое время ничего не ощущает, потом – легкое недомогание, на которое не обращает внимания – мало ли, простуда или съел что-то не то…

«Точно, – вспомнила Людмила, – так и было с Антоном – кашель, голова болит, думали, грипп…»

– А потом наступает резкое ухудшение состояния, но сделать ничего уже нельзя, понимаешь? Яд проник в организм, его ничем не вывести. Человек умирает непонятно от чего – давление падает, сердце не выдерживает… От введения яда в организм до смерти проходит примерно шестьдесят часов, так Женька сказал. И вскрытие потом ничего не даст, потому что в желудке-то уже пусто.

– Не было вскрытия… – Людмилу невольно передернуло от страшного слова.

Она вспомнила, как сквозь сон, что Леопольд Давидович разговаривал с братом, как они оба успокаивали ее, потому что при слове «вскрытие» она начала трястись и рыдать, так что пришлось Леопольду сделать ей внеплановый укол.

– Но как он мог не заметить, что ел?

– Яд на вкус горьковатый, можно добавить в кофе или в спиртное… Всего несколько капель…

– Он всегда пил очень сладкий кофе… – медленно проговорила Людмила, – три ложки сахара положит… я еще говорила, что вредно…

– Не реви, тебе нельзя… – отрывисто приказала Вера, – слезами горю не поможешь.

Людмила задумалась на миг и поняла, что настоящего горя нет. Не потому, что прошел уже месяц, просто… по всему получается, что она не слишком любила Антона. Будучи за ним замужем, она не задумывалась об этом, ей казалось, что она счастлива. Они никогда не ссорились с ним, она не из тех женщин, кто будет вязаться по пустякам, если муж хочет отдохнуть после работы. Да, как выяснилось, муж ее тоже не любил, раз завел любовницу.

– У тебя совершенно нет никаких мыслей, кто мог это сделать? – спросила Вера. – Кто мог его отравить?

К тому времени они уже съели пиццу, так что Людмила отодвинула тарелку, отхлебнула апельсинового сока и рассказала этой случайно встреченной женщине всю свою жизнь. Не то чтобы ей очень хотелось это сделать, просто по всему выходило, что больше довериться некому.

Она умолчала только про убийство Юлии и про свой поход в ее квартиру. Это уж был явный криминал, про такое лучше не говорить. Еще, конечно, она не сказала, что беседует со своим отражением в зеркале, которое, по преданию, принадлежало Лукреции Борджиа. Вера своим медицинским взглядом мигом разглядела бы в ней что-то не совсем нормальное.

– Ну, что я тебе скажу, – начала Вера, задумчиво глядя в окно, – по всему получается, что нужно тебе про все это как можно скорее забыть. И думать о ребенке. Не пойдешь же ты с этим в полицию? В твоем-то положении… То есть я не беременность имею в виду, а то, как ты живешь. Ладно, мне пора. – Она поглядела на часы и встрепенулась: – Совещание уже началось! Звони, если что!

– Спасибо тебе! – отозвалась Людмила. – За помощь и за то, что выслушала…

– Обращайся, если понадоблюсь! И не пропадай! – Эти слова Вера выкрикнула уже на бегу.

Допивая сок и ожидая счета, Людмила думала, что ее новоиспеченная подруга тысячу раз права. Нужно выбросить из головы всю эту историю и сосредоточиться на своем здоровье. И спрятать подальше эти треклятые анализы. В урну выбросить. Или вообще сжечь.

Но тут перед ней встало лицо мертвой Юлии. Как ни крути, а она заплатила жизнью за эти бумажки. Нельзя их выбрасывать.

И тут же, за столиком итальянского ресторана, Людмила приняла решение во что бы то ни стало узнать, что же случилось с ее мужем Антоном, кто его убил и за что. Ведь он как-никак отец ее будущего ребенка, и, когда дочка вырастет и спросит, где ее папа, нужно ей что-то ответить.

Сразу стало легче – исчезли слабость и сомнения, но, возможно, это от сытной еды.

Людмила положила перед собой бланки анализов.

Ну и что ей нужно сделать? К Леопольду обращаться нельзя – он заболтает ее бесконечными разговорами и в результате ничего не скажет полезного. Возможно, он ничего не знает про отравление и боится из-за того, что тогда недоглядел.

Она не была в больнице, когда Антон умирал, и не знает фамилии тамошнего врача. Единственное, что у нее есть, это фамилия лаборантки на бланке – Стриженкова Л. В. Значит, нужно ехать в больницу. Причем прямо сейчас, а то неизвестно, сможет ли она завтра выбраться из дома. И так уже столкнулись вчера с братом, и он посмотрел удивленно и недовольно – где это тебя носит? Вернулась третьего дня, а до сих пор не виделись!

А если еще он пронюхает, что ездит она одна, без водителя, то мигом доложит об этом отцу, а тот будет недоволен. Еще и запретит ей водить машину.

Людмила вздохнула, представив себе гневное лицо отца, его тяжелый взгляд. Нет, надо ехать сейчас же!

На территорию больницы пропускали только медицинский транспорт. Людмила оставила свою машину за воротами, прошла через открытую калитку и огляделась.

Перед ней находилось шестиэтажное здание из светлого кирпича. Возле крыльца курила девица в розовой куртке, накинутой поверх короткого белого халата. Людмила подошла к ней и спросила, как найти клиническую лабораторию. Девица окинула ее оценивающим взглядом, стряхнула пепел и проговорила:

– Вот по этой дорожке вокруг главного корпуса, мимо котельной, там увидишь… в общем, мимо не пройдешь!

Она странно хмыкнула, зябко запахнула куртку и скрылась за больничной дверью.

Людмила пожала плечами и пошла вдоль больницы по вымощенной желтой плиткой дорожке.

За углом она увидела одноэтажную коробку котельной, прошла мимо нее и оказалась перед мрачным приземистым зданием, перед которым толпились озабоченные люди в темной одежде. Их растерянные лица и приглушенные голоса напомнили Людмиле похороны Антона. Наверняка это был больничный морг, а толпившиеся перед ним люди – родственники покойного… или покойной.

Чуть в стороне от родственников стоял, нервно поглядывая на часы, мужчина в белом халате. Людмила подошла к нему и спросила, где здесь лаборатория. Мужчина бросил на нее быстрый внимательный взгляд, огляделся по сторонам и вполголоса проговорил:

– Вам лабораторию? Это с другой стороны, нужно обойти вокруг. Вас там ждут?

– Меня? – удивленно переспросила Людмила. – Кто меня ждет? С какой стати?

На лице мужчины появилось странное выражение, он что-то хотел сказать, о чем-то предупредить, но в этот момент к нему подошла заплаканная женщина средних лет в черном пальто и недовольным голосом проговорила:

– Уже половина! Сколько можно? Надо же понимать, люди переживают…

– Еще буквально три минуты! – Мужчина повернулся к новой собеседнице, доверительно взял ее за руку. Людмила пожала плечами и пошла вокруг морга.

С обратной стороны действительно оказалась железная дверь, на которой висела табличка:

«Лаборатория. Посторонним вход воспрещен».

Несмотря на это строгое предупреждение, дверь лаборатории не была заперта.

Людмила вошла внутрь и оказалась в небольшой комнате, стены которой были выкрашены унылой темно-зеленой краской, а пол выложен щербатой бежевой плиткой. Ей показалось, что в этой комнате гораздо холоднее, чем на улице. В глубине была еще одна дверь, возле нее на колченогом табурете сидел дядька лет пятидесяти в ватнике, с мрачным одутловатым лицом и крупным ноздреватым носом, должно быть, здешний сторож.

– Вы это куда? – осведомился он, оглядев Людмилу. – Написано же, что вход воспрещен!

– А мне нужно в лабораторию, – зачастила Людмила. – Я насчет анализов. У меня там что-то напутали, вот я и хочу с лаборантом поговорить. Это ведь лаборатория?

– Это, может, и лаборатория, – неприязненно ответил дядька, – да только не та, которая вам нужна!

– Как – не та? Почему не та?

– Потому, дамочка, что вы, как я вижу, покуда живая. А эта лаборатория па-то-ло-го-анатомическая! – Выговорив трудное слово, сторож перевел дыхание и на всякий случай пояснил: – Тут исключительно жмурикам анализы делают. А вам, дамочка, нужна кли-ни-ческая лаборатория.

– Ну да, клиническая… – честно призналась Людмила. – А она разве не здесь?

– Клиническая – она в главном корпусе. Это вы обойдете морг, пройдете мимо котельной и дальше по дорожке…

– Вот оно что… – разочарованно протянула Людмила. – Выходит, это меня неправильно направили…

– Выходит! – подтвердил сторож и всем своим видом дал Людмиле понять, что более ее не задерживает.

Она развернулась и вышла на улицу.

На пороге лаборатории нос к носу столкнулась с высоким загорелым мужчиной в черном плаще. Он извинился, посторонился, пропуская ее, и проводил долгим взглядом.

Людмила привыкла к постоянному, иногда излишне назойливому вниманию со стороны мужчин, но взгляд этого незнакомца ее почему-то насторожил.

И еще… что-то в его внешности показалось ей удивительно знакомым, хотя она была уверена, что никогда прежде его не встречала. Почему же ей так знакомы эти узкие, неприязненно поджатые губы и подбородок в трехдневной щетине?

Людмила отбросила эти несвоевременные мысли и быстро зашагала обратно, к главному зданию больницы.

На этот раз она вошла в просторный холл и спросила девушку в окошке справочной, где найти клиническую лабораторию. Та отправила ее на второй этаж.

Клиническая лаборатория занимала целое крыло, отделенное от остальных помещений высокой застекленной дверью. Людмила вошла внутрь и сразу почувствовала специфический и неприятный запах – остро пахло какой-то химией, дезинфекцией и болезнью. Пожилая нянька сосредоточенно возила по полу тряпкой. За столиком посреди коридора сидела дежурная медсестра в белоснежном крахмальном халате и читала какой-то глянцевый журнал.

Людмила подошла к ней и осведомилась:

– Скажите, как мне найти Стриженко?

– Стриженкову, – поправила ее сестра, неохотно отложив журнал. На лице ее проступило выражение сочувствия и любопытства.

– Ну да, я так и сказала.

– А вы ей кто? – спросила сестра строго.

– Я? – Людмила на мгновение растерялась, но тут же ответила: – Я ее родственница, двоюродная сестра.

– Сестра-а? – переспросила та недоверчиво. – Если сестра, как же вы не знаете?

– Не знаю – что?

– Нету Любы, – проговорила медсестра с тяжелым вздохом.

– Выходная она, что ли? Или в отпуске?

– Да говорю вам: нету ее! Умерла Люба!

– Как умерла? – растерянно переспросила Людмила.

– Как все… не знаете, как люди умирают?

Недоверчиво взглянув на Людмилу, она добавила:

– Если вы ее сестра, хоть и двоюродная, должны были знать!

– Уезжала я, – пролепетала Людмила, и вдруг стены больницы медленно закружились, а пол поплыл из-под ног, как палуба корабля.

Медсестра вскочила, подхватила ее под мышки, усадила на стул и поднесла к носу ватку с нашатырем.

– Надо же, как расстроилась, – бормотала она. – А я думаю, как же сестра, если ничего про нее не знаешь… выходит, правда сестра… ты извини, что я так с тобой говорила… надо было подготовить, а то я тебя сразу так огорошила…

– Ничего, – слабым голосом отозвалась Людмила. – А как она умерла? Здоровая же была, ничем не болела!

– Точно, не болела… – подтвердила медсестра. – Под машину она попала. Сразу насмерть… Машина, которая ее сбила, скрылась, так и не нашли. Полиция, конечно, приходила, вопросы всякие задавали, а только что мы знаем?

– А я уезжала, – монотонно повторяла Людмила, – долго меня не было. Уезжала далеко и надолго. Приехала, хотела Любу повидать… а тут такое дело…

– Может, тебе полежать немножко? – причитала медсестра. – А то на тебе совсем лица нет. У меня тут есть кушеточка, полежишь полчасика, отдышишься…

– Да нет, некогда мне! – Людмила встала. Голова и правда перестала кружиться.

– Ну, как знаешь!

Медсестра снова погрузилась в свой журнал, а Людмила направилась к выходу из лабораторного крыла. Однако, когда она уже взялась за ручку двери, ее окликнул негромкий голос:

– Эй, девонька, зайди на минутку!

Обернувшись на голос, девушка увидела пожилую няньку в синем вылинявшем сатиновом халате, которая только что протирала пол в коридоре. Теперь она с заговорщицким видом выглядывала из подсобки, подмигивая Людмиле обоими глазами.

– Вы мне? – удивленно спросила Людмила.

– Тебе, тебе! – Нянька поманила ее пальцем. – Зайди ко мне, я тебе кое-что скажу!

Людмила оглянулась на дежурную медсестру и неуверенно шагнула в подсобку.

– Ты ведь про Любу Стриженкову спрашивала, – проговорила нянька, прикрыв за ней дверь.

Оказавшись вблизи от няньки, Людмила почувствовала, что от нее ощутимо пахнет спиртным.

– Ну, допустим, – уклончиво ответила она, жалея, что поддалась минутному порыву.

Нянька вдруг пригорюнилась, громко шмыгнула носом и жалостно проговорила:

– Жалко Любочку… Вот так живешь, живешь, ничего себе плохого не думаешь, и вдруг – раз! – и нету тебя… а главное, и живешь-то в бедности, каждую копейку считаешь, кусок лишний позволить себе не можешь… вот я, к примеру, такие гроши получаю, что и сказать-то неприлично! Горбатишься тут день и ночь…

Людмила поняла намек и протянула няньке купюру. Та жадно блеснула глазами, мгновенно спрятала деньги в карман и заговорила, таинственно понизив голос:

– Тут, значит, приходила к Любе одна, вроде тебя, симпатичная, одета тоже хорошо, прямо как ты, только черненькая, дня за три до того, как Люба померла…

– Черненькая такая? – заинтересованно переспросила Людмила. – С длинными волосами?

– Зачем с длинными, – возразила нянька, – короткая такая стрижка, под мальчика. Вот ты скажи, девонька, зачем вы себя уродуете? Вот зачем вы себе этот, как его… миникюр отращиваете? Какая в нем красота? Особенно еще в такой несуразный цвет покрасите, что прости господи! У кого красный, у кого вовсе коричневый… получаются руки, прости господи, как у покойницы!..

– Что, у той брюнетки, что сюда приходила, был коричневый маникюр? – догадалась Людмила.

– У какой такой брунетки? Не знаю ни про какую брунетку! Отродясь никаких брунеток не видела, я и слова-то такого не знаю! Я не так отцом-матерью воспитана! А вот у той черненькой, что тогда приходила, точно, миникюр коричневый был!

Теперь всякие сомнения у Людмилы отпали: с лаборанткой Стриженковой за три дня до ее гибели встречалась Юлия Борисовна, которая вскоре тоже была убита.

Нянька тем временем продолжала:

– Пришла она, вот как ты сегодня, и спросила Любу. Ну, мне что, мне не трудно. Вызвала я ее в коридор, шептались они, я уж не знаю, о чем. Тихо так говорили, я ни слова не разобрала, только Люба той черненькой бумажки какие-то дала, а та ей – деньги… деньги-то, девонька, они всем нужны! – Старуха выразительно вздохнула.

– И что – это все? – Людмила неодобрительно взглянула на няньку. – Негусто!

– А я что? – забормотала та. – Я уж стара стала, слышу плохо. И хотела послушать, о чем они говорили, да не смогла. Вот когда те двое к ней пришли, там я поближе была, так кое-что разобрала, а тот раз не расслышала…

– Какие двое? – переспросила Людмила. – Вы мне про них ничего не говорили, только про брюнетку!

– Не говорила? Правильно, не говорила! – Нянька снова шмыгнула носом. – Так за то мне отдельно причитается! У нас теперь не этот… не социализм, даром ничего не делается! Даром, девонька, только кошки родятся, да и то не каждый раз!

– Ну, совесть-то надо иметь! – Людмила попыталась пристыдить старуху. – Я ведь вам уже заплатила…

– Совесть? – Нянька надулась. – Теперь не прежние порядки, совесть теперь не положена, теперь все только за наличные! А что ты мне заплатила, девонька, так это уже дело прошлое. Люба, покойница, тоже – и с той черненькой деньги взяла, и с тех двоих, что после пришли… но если тебе, девонька, про них не интересно – так ты иди, а то у меня еще много работы, полы мыть, туалеты опять же… работа у меня вредная, тяжелая, а платят гроши…

– Да интересно мне, интересно! Очень интересно! – Людмила достала еще одну купюру, но на этот раз не отдала ее няньке, а только помахала перед ее носом.

Нянька потянулась за купюрой, но Людмила спрятала ее за спину и проговорила:

– Э, нет! Сперва расскажи мне, что знаешь, а потом уж я погляжу, стоит ли это денег! А то я тебя знаю, деньги возьмешь, а сама опять какую-нибудь ерунду расскажешь!

Она сама удивилась – как ловко у нее получилось. Вроде бы никогда раньше не приходилось бывать в такой ситуации, и людей таких, как эта нянька, никогда она не видела. Брат называл это хождением в народ и говорил, что Людмиле нечего там делать. И никогда не придется с такими людьми общаться. А вот пришлось же… Но она представляла на своем месте Веру и поступала и говорила как она. Помогает же!

– Почему ерунду? – забормотала нянька. – У меня такого нет порядка, чтобы ерунду! Ну, вот какой нынче народ пошел бессовестный, так и норовят бедного человека обмануть!

Людмила не вступала с ней в пререкания, а только заманчиво шуршала купюрой. И старуха не выдержала:

– Ну ладно, слушай… только, значит, та черненькая ушла, приходит один наш доктор, Юрий Иваныч с интенсивного отделения, и с ним еще один, на кота похожий…

– На кота? – удивленно переспросила старуху Людмила. – Как это – на кота?

– Да вот такой весь из себя – голос мягкий, как будто мурлычет, волос богатый, только седой, и смотрит так ласково, а только кажется, сейчас когти выпустит да как цапнет…

«Это Леопольд Давидович! – догадалась Людмила. – Точно, это он! Мне и самой казалось, что он похож на большого кота!»

– Да ты слушаешь ли, девонька? – обиженно проговорила нянька. – Если тебе не интересно…

– Интересно, интересно! – заверила ее Людмила. – Продолжайте, я слушаю!

– Вот, значит, пришли они. Юрий Иваныч мне велел Любу найти. Я ее в коридор позвала, а сама тут поблизости пол мою. За меня же мою работу никто не сделает, верно? Они-то меня не замечают, известное дело: кто на няньку или на уборщицу обращает внимание!

Нянька вздохнула, грустно взглянула на купюру в руке Людмилы и продолжила:

– Вышла к ним Люба, спрашивает: чего надо. А Юрий Иваныч что-то ей так тихо сказал… я уж как прислушивалась, а не разобрала. Только кивнул на этого, который на кота похож. Тут уж он с нашей Любой заговорил. Опять же я сперва слов не разобрала, только слышно – мур-мур, мур-мур, прямо как кот на печке! Только слышу по голосу, что он уговаривает Любу, а потом пугать начал… тут уж он погромче заговорил, я кое-что и расслышала. У тебя же, говорит, у первой неприятности будут… и еще что-то про анализы. А она сперва вроде не соглашалась, а потом кивнула, к себе в комнату сбегала и принесла им какие-то бумажки, как той, черненькой. Они бумажки взяли, а ей денег дали…

Нянька тяжело вздохнула и завела прежнюю песню:

– Вот ведь нет на свете никакой справедливости! Почему одним за каждую бумажку большие деньги платят, а я тут целый день спину ломаю, а мне гроши…

– Ладно, держи! – Людмила отдала няньке обещанную купюру и строго спросила: – Это все? Больше ты ничего не видела и не слышала?

– Вот как есть все! – Нянька сделала честные глаза, хотела даже перекреститься, но передумала. – Ну, вот, разве что, знаю я, что доктор наш, Юрий Иваныч, с Лизаветой в бельевой каждый вторник уединяется, так это тебе, наверное, не интересно…

– Нисколько не интересно, – подтвердила Людмила.

– А тогда больше ничего не знаю! – Нянька взялась за швабру. – Так что иди, девонька, своей дорогой, а мне еще тут работать и работать! За меня ведь никто не сделает…

Людмила покинула лабораторию, обдумывая то, что ей удалось узнать от словоохотливой няньки.

А удалось ей узнать интересные вещи.

Вскоре после смерти Антона в клиническую лабораторию больницы приходила Юлия Борисовна. Она заплатила Любе Стриженковой, и предприимчивая лаборантка отдала ей какие-то бумажки. Какие – нетрудно догадаться: те самые результаты анализов, которые Людмила нашла в квартире Юлии.

Почти сразу после ухода Юлии сюда же, в лабораторию, в сопровождении местного врача пришел Леопольд Давидович. Он снова вызвал лаборантку Стриженкову и долго с ней о чем-то разговаривал, чередуя уговоры и угрозы. О чем – нетрудно догадаться: он тоже хотел получить результаты анализов. И Люба недолго сопротивлялась: она решила продать один и тот же товар дважды и отдала Леопольду копии бланков…

Правда, такая ловкость стоила ей жизни: через три дня после этих событий Люба попала под машину. И вряд ли это был несчастный случай – это было убийство. Круги по воде пошли от Юлии – она, убедившись, что ее любовника отравили, пыталась расследовать его смерть. И была неосторожна, прокололась где-то. За это ее убили, а потом и предприимчивую лаборантку, поскольку понятия не имели, сколько копий анализов она сделала. А вдруг еще кому-нибудь их продаст? А так – нет человека, нет проблемы.

Из всего этого Людмила сделала два важных вывода: во-первых, ее мужа Антона действительно отравили, и во-вторых – Леопольд Давидович, добродушный и заботливый семейный врач, имеет к этому самое непосредственное отношение.

Она вспомнила его вкрадчивый, бархатный голос, его мягкие, сильные руки – и по-настоящему испугалась. Что же получается – это заговор? И замешан в этом Леопольд и этот здешний доктор, как его… Юрий Иваныч, про которого говорила нянька.

Да нет, скорее всего, Леопольд с доктором просто спасали свою шкуру. Антон ведь был не простой больной, а зять такого человека! А они недоглядели, думали – грипп, а оказалось – отравление. Но, как говорила Вера, сделать-то они все равно ничего не смогли бы, этот яд давно попал в организм, промыванием желудка тут не спасешься. И Леопольд сделал все, чтобы шума не поднимать, а то ведь недолго ему и со своего места слететь. Подменили анализы и твердят теперь про грипп да про ослабленный организм, сволочи…

Что делать? Во всяком случае, поскорее убираться отсюда, пока Людмила не попалась на глаза убийце, эта болтливая нянька обязательно растреплет по всей больнице, что приходила якобы двоюродная сестра погибшей лаборантки и расспрашивала про ее смерть.

Снова ей удалось пробраться к себе, никого не встретив. Людмила долго плескалась в душе, чтобы смыть с себя больничные запахи, потом Анна Ивановна подала ей ужин – зеленый салат и запеченную рыбу с провансальскими травами.

Людмила посмотрела на красиво сервированный стол и поняла, что рыбы ей совершенно не хочется, а хочется охотничьих колбасок – острых, переперченных, да еще и кетчупом полить. И полную тарелку винегрета, огурцов соленых побольше… Вот интересно, да когда она его ела? Может, в детстве… нет, не вспомнить.

Людмила лениво поковыряла рыбу, выпила два стакана минеральной воды и легла спать.

Сон пришел быстро, но среди ночи она проснулась от кошмара. Ей снилось, как она бежит по длинному больничному коридору и кто-то нагоняет ее, тяжело дыша за спиной и топая ногами. Людмила старается изо всех сил убежать, но, как это часто бывает во сне, ее усилия ни к чему не приводят. Кто-то страшный настигает ее, хватает за плечо, и, когда Людмила в ужасе оборачивается, оказывается, что это Антон – жуткого вида, с синим опухшим лицом и провалившимися глазами. Он хватает ее за шею и начинает душить.

Людмила проснулась от собственного хрипа – воздуха не хватало, как будто и вправду шею сжимали сильные руки.

Кухня у нее в квартире была, но Людмила никогда не готовила. Холодильник был забит минералкой, пивом, купленным еще для Антона, и фруктами. Людмила заварила себе зеленого чая и поискала по шкафам что-нибудь съестное.

Как назло, ничего, она же сама не держала раньше в доме ни крошки мучного, о фигуре заботилась! Разумеется, в доме полно всего, но для этого нужно идти в общую кухню, в царство Анны Ивановны.

Людмила представила, как она крадется по холлу, а комнатка прислуги как раз рядом. Будет неудобно, если Анна застанет ее рыскающей по буфетам в два часа ночи. Она, конечно, ничего не скажет, но ведь придется ей дать какое-то объяснение.

Она долго ворочалась на большой, слишком просторной для нее одной кровати и заснула только к утру.

Отец, как всегда резко, требовательно, постучал в дверь и вошел, не дожидаясь ответа. Людмила подняла тяжелую голову и посмотрела на него мутным со сна взглядом.

– Звоню, никто не отзывается, – недовольно сказал он, – и Анна куда-то подевалась.

Людмила села, прикрывшись одеялом. Отец был чисто выбрит, в костюме, значит, зашел перед работой. Она вопросительно взглянула на него, потому что такое случалось крайне редко.

– Вечером мы с тобой поедем в «Романов». – В голосе отца не было вопроса или просьбы, он просто сообщал ей о неизбежном, ставил перед фактом.

– Но, папа, я же совсем недавно похоронила мужа! – попыталась возражать Людмила. – Еще сорок дней не прошло!

– При чем тут сорок дней? – Он недоуменно пожал плечами. – Никогда не замечал в тебе этой религиозности!

– Религиозность здесь ни при чем! Просто есть какие-то неписаные законы, проще говоря, правила приличия, да и у меня, честно говоря, совсем нет настроения…

– Я же тебя не развлекаться зову. – Отец поморщился. – Ты знаешь, это нужно для работы. Где бы мы были, если бы делали только то, что хотим! И потом, – продолжил он нелогично, – развлечься тебе тоже не помешает. Ты молодая, красивая женщина, нельзя же запираться в квартире, как в монастыре! Пора выходить в свет…

– Но прошло так мало времени…

– Вполне достаточно! – Отец повысил голос. – Это очень важно! Спорить бесполезно!

Видимо, он почувствовал, что переборщил, и добавил более мягким тоном:

– Мила, ты же знаешь, все, что я делаю, я делаю ради тебя и твоего брата. И если ты можешь мне в чем-то помочь…

– Ладно, – проговорила Людмила, осознав, что сопротивление ее ни к чему не приведет, – хорошо, я поеду…

Отец смотрел на нее в упор. Людмила слегка поежилась под его тяжелым взглядом. Он застал ее врасплох. Ей совсем не хотелось показываться ему в таком виде – растрепанной, с бледным лицом и припухшими со сна глазами.

– Возьми себя в руки, – строго сказал отец, – не распускайся. Твой муж… что случилось, то случилось, но это для тебя – пройденный этап. Это, надеюсь, ясно?

– Ясно, – упавшим голосом ответила Людмила.

Придется ехать на прием. Отец ни за что не оставит ее в покое.

Весь день она пыталась привести себя в порядок самостоятельно. После тяжелой ночи не было сил тащиться в салон. В черное одеваться не стала, но все же выбрала закрытое коктейльное платье и ограничилась только серьгами, даже кольца не надела.

Водитель подал машину к половине седьмого. Они с отцом сели на заднее сиденье. Едва машина тронулась, отец повернулся к ней и удовлетворенно проговорил:

– Молодец, выглядишь хорошо!

Немного помолчав, он добавил:

– Хоть что-то полезное ты взяла от своей матери. Внешность – это твоя сильная сторона, и нужно использовать ее, пока не поздно. Ты же понимаешь, что красота не вечна…

Людмила взглянула на отца удивленно: он почти никогда не упоминал ее мать, как будто ее никогда не было.

А отец сделал небольшую паузу и продолжил:

– Кстати, обрати внимание на Влада Несвицкого. По-моему, очень приятный мужчина.

– Папа, о чем ты говоришь? – удивленно воскликнула Людмила. – Какой еще Влад?

– Влад Несвицкий, – как ни в чем не бывало повторил отец. – Конечно, он постарше тебя, но это только плюс. Он знает жизнь, знает людей, умеет ценить женщин…

Все ясно, он хочет привлечь на свою сторону Несвицкого. Кто это? Да неважно, главное, он нужен отцу в данный момент. И отец хочет отдать ему свою дочь, как взятку.

– Послушай, – проговорила она, стараясь не сорваться, – кажется, ты забыл, что я только что похоронила мужа. Я согласилась поехать с тобой на этот прием, но это еще не значит, что я собираюсь флиртовать с твоими деловыми партнерами…

– Влад – вовсе не мой деловой партнер, – перебил ее отец. – А впрочем, ладно, если ты не в том настроении, ничего не делай. Но хотя бы взгляни на него и не будь с ним слишком сурова…

Оставшуюся дорогу они молчали.

В главном зале ресторана собралась обычная публика – крупные бизнесмены, известные артисты, высокопоставленные чиновники, коллеги отца, их жены и дети. Людмила знала почти всех, и все знали ее. Едва войдя в зал, отец прошептал:

– Вон там – Влад Несвицкий. Вон там, в дальнем углу, тот, что разговаривает с Кораблевым…

Он показал глазами на приземистого, широколицего мужчину лет сорока, похожего на английского бульдога. Видимо, в глазах Людмилы он прочитал все, что она думает, потому что недовольно скривился и пробормотал:

– Ну ладно, ладно, ты только поговори с ним, тебя же не убудет! Только поговори…

Он чуть ли не силой подвел дочь к Несвицкому, познакомил их и деликатно удалился.

Несвицкий тут же переключился на Людмилу, стал расспрашивать о ее поездке в Сиам, потом поведал ей о своем недавнем плавании на яхте из Канн в Сен-Мало. Людмила вяло отвечала, потом извинилась и спаслась в дамской комнате.

Там она встретила Олесю Малышеву, дочь крупного бизнесмена и вечную невесту. Олеся бурно обрадовалась:

– Людка, молодец, что выбралась! Нечего сидеть взаперти! Ну, погоревала – и хватит! Мужем больше, мужем меньше… ты помнишь, как я чуть не выскочила за Шустеровского, а его застрелили? Ну, я, конечно, расстроилась, но ненадолго…

По лицу Людмилы она поняла, что та совершенно не настроена поддерживать разговор на такую тему, и быстро переключилась на собственные проблемы:

– А я, как обычно, нахожусь в творческом поиске. Совершенно не на кого обратить внимание!

– Да ну? – поддразнила ее Людмила, к Олесе никто не относился серьезно. – А по-моему, вокруг тебя полно богатых мужчин – глаза разбегаются!

– Это только так кажется, – погрустнела Олеся, – а на самом деле у каждого непременно найдется какой-нибудь изъян. Вот, к примеру, взять Бореньку Краснова. – Олеся вздохнула, а Людмила едва заметно поморщилась.

Борис Краснов был крупный, солидный мужчина, отнюдь не плейбой и не тусовщик. Конечно, он появлялся на приемах, но только на самых важных. Чаще видели его жену Алину – рыжую, с очень белой, почти прозрачной кожей. Пышные ее огненные волосы были предметом зависти многих, в том числе той же Олеси. Словом, совсем не подходило к господину Краснову уменьшительное Боренька. Но Олеська всех мужчин так называет.

– Краснов же женат… – удивилась Людмила.

– Как, ты ничего не знаешь? – Олеся буквально расцвела. – Алинка же его бросила! Вот просто пропала, и все! К любовнику укатила!

– Как так? И он позволил?

– А он ее найти не может уже целый месяц, представляешь? – захлебывалась Олеся. – Как в воду канула! Исчезла, и все! И получается, что вроде бы мужчина свободный, а жениться не может… Алинка-то в любой момент объявиться может. Вот будет скандал! Так что я сейчас разрабатываю Игоря Белолобова. Ну, знаешь, у которого контрольный пакет «Северной верфи»…

– Это такой лысый толстяк? – уточнила Людмила.

– Ну как можно подходить к мужчинам с такой примитивной меркой! При чем тут лысина, если у него не меньше двухсот миллионов! А тебя твой папаша нацелил на Несвицкого?

– Откуда ты знаешь?

– Ну, я видела, как он сдал тебя ему на руки.

– Еле спаслась от него! Редкостный зануда!

– Ну, не расстраивайся, это еще не самый страшный вариант! И вообще, что ты ходишь как в воду опущенная? Может, взбодримся? Тебе явно нужно добавить позитива!

– Нет, ты же знаешь, я кокаин не употребляю. – Людмила попятилась.

– Я тоже завязала! Но никто и не говорит о кокаине, кокс – это вчерашний день, каменный век! Сейчас появилось кое-что новое, называется «черный снег», доложу тебе – это что-то! Настроение от него такое… ну, как будто ты только что вышла за Билла Гейтса, а он скоропостижно скончался, оставив тебе все свои миллиарды! Самое главное, потом никаких неприятных ощущений! Ну что, попробуем? Я знаю одного человека, он может достать…

– Нет, ты как хочешь, а я – пас!

– Ну, как знаешь!

Олеся вышла в зал и прямиком направилась к тощему парню с жидкими рыжеватыми усиками. Они пошептались, воровато огляделись по сторонам и скрылись за портьерой.

Через несколько минут Олеся снова появилась, на ее губах играла блудливая улыбка, глаза блестели. Подойдя к Людмиле, она подмигнула и прошептала:

– Конец света! Полный улет! Зря ты не согласилась. Моментально забыла бы все свои неприятности. Может, передумаешь? Я тебя познакомлю с дилером…

– Нет, спасибо!

Людмила нашла отца и сказала ему, что устала, неважно себя чувствует и хочет вернуться домой. Отец не возражал, он выглядел довольным и сказал, что Людмила произвела на Несвицкого сильное впечатление. Увидев, как скривилась дочь, он усмехнулся:

– Ну, не надо, не надо капризничать! Тебя никто не торопит, главное уже сделано…

Людмила вышла в фойе и задержалась перед зеркалом.

Дверь за ней снова открылась, и появился тот тип с рыжими усиками, у которого Олеся покупала наркотик. Он огляделся по сторонам, явно кого-то высматривая.

И тут из темного угла фойе появился высокий мужчина в длинном черном плаще.

Узкие губы, трехдневная щетина на подбородке…

Людмила узнала человека, с которым столкнулась возле морга больницы.

Ей отчего-то стало страшно.

Чтобы не попадаться на глаза этому незнакомцу, она юркнула за бархатную портьеру, закрывающую один из выходов в фойе из зала. Там было пыльно и душно, девушка немного раздвинула портьеру, выглянула в фойе…

И тут она поняла, почему этот человек в черном плаще показался ей знакомым.

Сейчас, когда она смотрела на него через просвет между портьерами, она вспомнила, как пряталась в шкафу в квартире покойной Юлии Борисовны. Тогда, как и сейчас, через узкую щель она видела не всего человека сразу, а отдельные детали – небритый подбородок, узкие губы, маленькие, глубоко посаженные глаза…

Значит, это тот самый человек, который что-то искал в квартире Юлии и чуть не застал там ее, Людмилу!

Он о чем-то вполголоса разговаривал с рыжим дилером, потом передал ему небольшой пакет и быстро исчез.

Людмила дождалась, пока дилер ушел в зал, выскользнула из своего укрытия и поспешила на улицу.

Ее била крупная дрожь.

Почему этот небритый тип в черном плаще вызвал в ней такой ужас?

Она вспомнила, как он обшаривал квартиру Юлии. Вспомнила его повадки, повадки опасного хищника, и поняла, что этот человек – прирожденный убийца. Наверняка это он убил Юлию, и если бы он застал Людмилу в той квартире – не задумываясь, убил бы и ее…

Ей было не только страшно, но и банально холодно: на улице был промозглый осенний вечер, с Невы тянуло сырым ледяным ветром, а она выскочила из ресторана в легком и открытом платье для коктейлей. Правда, на плечах у нее был норковый палантин, но он служил скорее для красоты, чем для тепла.

В отличие от Людмилы мужчина в черном плаще не мерз и ничуть не волновался. Он спокойно перешел дорогу, достал ключи, сел в темно-серый «Фольксваген» и хотел вырулить на проезжую часть, но как раз в это время перед ним притормозил серебристый «Мерседес», наглухо перегородив выезд.

Водитель «Фольксвагена» нетерпеливо посигналил, но «Мерседес» не спешил освобождать ему дорогу.

Людмила огляделась по сторонам.

У нее внезапно мелькнула мысль проследить за злодеем в черном плаще. Несмотря на то что он вызывал у нее ужас, только узнав, кто он такой, она могла понять, кто виноват в смерти Антона.

«Это глупо! – убеждала она себя. – Глупо и безответственно! Этот человек – настоящий преступник, убийца! Следить за ним – все равно что добровольно лезть в волчье логово! Поезжай домой и забудь об этой встрече!»

Но, несмотря на эти благоразумные мысли, Людмила уже понимала, что не отступит, проследит за злодеем, чего бы ей это ни стоило. В последнее время, после возвращения из неудачной поездки, она сама себя не узнавала, в ней проявились совершенно новые качества.

«Фольксваген» все еще не мог выехать на дорогу, и это давало ей шанс.

Их с отцом машина стояла совсем близко, шофер дремал за рулем, но о том, чтобы вмешивать его в расследование, не могло быть и речи: отец сразу же все узнает и примет свои меры, вплоть до того, что запрет в квартире и запретит выходить.

Людмила зябко передернула плечами, закуталась в палантин, отошла подальше в сторону и подняла руку, несмотря на то что внутри нее кто-то кричал, что она ненормальная – ехать куда-то одной, вечером, со случайным человеком. К тому же на ней вечернее платье, норковый палантин и бриллиантовые сережки. Да людей и за меньшее убивают! Но она уже решилась и порадовалась только, что сунула в крошечную сумочку немного денег. Раньше ей бы такое и в голову не пришло – зачем ей деньги, да еще наличные, в ресторан отвезут, оттуда – привезут… И одежды верхней не надо…

Рядом с Людмилой тут же остановился скромный старенький «Опель». За рулем сидел полный темноволосый дядька с выразительными карими глазами.

– Садись, красавица! – проговорил он с заметным южным акцентом. – Садись, свет моих очей! Дядя Сурен тебя довезет, куда скажешь! Мигнуть нэ успеешь!

Галантный кавказец не вызвал у Людмилы доверия, но раздумывать было некогда: серый «Фольксваген» уже вырулил со стоянки и влился в плотный поток машин.

– Куда едем, красавица? – осведомился водитель.

– Видите тот «Фольксваген»? Поехали за ним!

– За ним так за ним. – Водитель выжал сцепление и переключил передачу. – Муж, что ли?

– Ну, как вам сказать… – уклончиво протянула Людмила. – Не то чтобы муж…

– Полюбовник, значит? – В голосе водителя прозвучало сдержанное неодобрение. – Нэхорошо! Такая красивая дэвушка, а бегаешь за полюбовником! У нас, в Армении, дэвушки нэ такие, они себя уважают, за мужчинами нэ бегают. Ну, это твое дело, дяди Сурена оно нэ касается, ты говоришь – вези, я везу… ты нэ волнуйся, красавица, дядя Сурен его нэ упустит, дядя Сурен город знает, как свои примерно пять пальцев. – Он бросил руль и растопырил пятерню. – Нэ волнуйся!

Несмотря на то что водитель болтал, не переставая, да еще и бурно жестикулировал, он ловко управлялся с машиной и не отставал от серого «Фольксвагена».

Они доехали до Московского вокзала и свернули на Лиговский проспект. Здесь была большая пробка, и обе машины остановились.

– Нельзя ли включить печку? – проговорила Людмила.

Она куталась в палантин, но все равно дрожала, то ли от холода, то ли от волнения.

– Печка нэ работает! – грустно признался водитель. – Сломалась, красавица! А вот ты надень куртку, она теплая…

Он повернулся, протянул руку и взял с заднего сиденья темную мужскую куртку с капюшоном.

Людмила поблагодарила его и закуталась в куртку.

Ей сразу стало гораздо теплее, кроме того, она сообразила, что в этой куртке она будет не так заметна, как в нарядном вечернем платье с меховым палантином.

– Дядя Сурен, – обратилась она к водителю, – давайте меняться: вы мне эту куртку, а я вам свой палантин. Хорошая сделка, палантин дорогой, продадите или жене подарите…

– Что ты, красавица! – водитель замахал руками. – Моя Ануш такого нэ носит! Только удивится, скажет: Сурен, ты что, кого-то ограбил? Бэри так, мне эта куртка нэ нужна, она все равно нэ моя, какой-то пассажир в машине забыл…

– Как можно забыть куртку? – удивленно спросила Людмила. – Я понимаю – забыть зонтик или перчатки, но куртку…

– Выпивший человек нэ только куртку забудет! – со знанием дела возразил Сурен. – Один пассажир у мэня в машине ногу оставил!

– Что? Ногу? Как это может быть? – переспросила Людмила с недоверием.

– Ну, нэ свою ногу, конэчно, а эту, деревянную… как это… протез называется!

Тем временем пробка рассосалась, и машины двинулись вперед.

Серый «Фольксваген» свернул с Лиговки на Разъезжую улицу, затем выехал на Загородный проспект и вскоре затормозил возле четырехэтажного здания из стекла и бетона.

Людмила знала это здание: здесь размещался музыкальный театр «Запределье». Как-то раз они с Антоном ходили сюда на премьеру оперы.

Этот театр был известен в городе тем, что время от времени в нем появлялись прекрасные певцы и певицы, которых художественный руководитель театра находил в провинции.

Специально под новое дарование ставили какую-нибудь малоизвестную классическую оперу, на премьеру приходил кто-нибудь из руководства Мариинского или Михайловского театров, и восходящую звезду тут же переманивали на большую сцену. Где, конечно, царили свои интриги, в результате которых восходящая звезда гасла, не успев как следует засиять на театральном небосклоне.

По этой причине опытные театралы старались непременно попасть на каждую премьеру «Запределья».

На улице возле здания театра курили несколько человек в приличных костюмах, у самой двери стоял навытяжку пожилой мужчина в смокинге и белых перчатках.

Мужчина в черном плаще припарковал «Фольксваген» неподалеку от входа, подошел к человеку в смокинге, что-то прошептал ему на ухо и прошел внутрь.

– Приехали, – проговорил водитель. – Будем ждать?

– Нет, я, пожалуй, выйду… – Людмила щедро расплатилась с водителем, поблагодарила его и вышла из машины.

Возле двери театра она остановилась и осмотрелась по сторонам.

Из дверей донеслась музыка. Мужчина в смокинге оглядел курильщиков, откашлялся и проговорил хорошо поставленным голосом:

– Господа, второй звонок. Попрошу пройти в зал. После третьего звонка вход запрещен…

Курильщики торопливо погасили сигареты и потянулись внутрь.

Людмила бросила на скамейку перед входом куртку дяди Сурена и с независимым видом подошла к дверям театра.

Капельдинер взглянул на нее с явным интересом.

– Извините, – проговорила она с достоинством, – я выходила, а билеты остались у мужа…

– Конечно, мадам, проходите! – проговорил тот, слегка поклонившись. – Вашему мужу можно только позавидовать. Всякий мужчина хотел бы оказаться на его месте. И лично я на его месте не отпускал бы надолго такую красивую женщину!

«Если бы ты знал, где сейчас находится Антон, ты вряд ли бы захотел оказаться на его месте!» – подумала Людмила, одной из последних входя в театр.

Публика потянулась в зал.

Фойе быстро пустело. Людмила огляделась и успела заметить в дальнем конце помещения мужчину в черном плаще, который тихо разговаривал с очень маленьким человечком, почти карликом. Карлик внимательно выслушал его, затем кивнул, и оба скрылись за дверью.

Людмила немного подождала и, когда фойе совсем опустело, пошла к той же самой двери.

Дверь была полуоткрыта.

Людмила толкнула ее и оказалась в театральном буфете.

Буфет был почти пуст, только за стойкой неторопливо перетирала бокалы полная круглолицая блондинка лет сорока, да за одним из столиков одинокий мужчина в синем костюме уныло разглядывал пустой коньячный бокал.

– Мужчина, – окликнула его буфетчица, – шли бы вы в зал. Третий звонок был, и вообще, мы закрываемся.

– Не хочу в зал! – капризничал мужчина. – Хочу еще коньяку! Налей мне еще коньяку, добрая женщина!

– Ладно, последний раз налью, но на этом все! – Буфетчица взяла бутылку и направилась к столу капризного посетителя. – Последний раз налью и закрываюсь. А вы, гражданин, идите в зал, культурно отдыхайте! Вас там небось супруга дожидается!

– В том-то и дело! – трагическим тоном воскликнул тот. – Дожидается, змея очковая! Таскает меня на всякие эти оперы да вернижа… вернисажи, а мне каково? Я эту культурную лабуду с рождения не переношу! Мне бы на футбол с друзьями, так не пускает!

– Очень вам сочувствую, но помочь ничем не могу! – отвечала буфетчица, забирая бутылку. – Каждый человек – кузнец собственного счастья.

– Или несчастья! – вздохнул мужчина.

– Ну, это уж как кому повезет! А вы куда, дама? Мы вообще-то закрываемся! – последние слова буфетчицы были обращены к Людмиле.

– К вам сейчас два человека зашли, – негромко проговорила девушка, – один такой маленький…

– Никто сюда не заходил! – отрезала буфетчица неприязненно, но при этом непроизвольно бросила взгляд на бархатную портьеру в дальнем конце комнаты.

– Не заходил так не заходил! – И Людмила без дальнейших разговоров устремилась к портьере.

– Эй, вы куда? – крикнула ей вслед буфетчица. – Мы закрываемся!

За портьерой скрывалась еще одна дверь. Людмила толкнула ее и оказалась в зимнем саду.

Здесь было жарко и влажно, журчал искусственный ручеек, пальмы и монстеры тянули к Людмиле свои огромные листья, как жадные растопыренные ладони, лианы зелеными змеями обвивали их стволы, тут и там из густой зелени выглядывали яркие тропические цветы. В довершение этой райской картины среди цветов и листьев порхали разноцветные крупные бабочки.

Вдруг над головой девушки раздался гортанный крик:

– Карузо! Карузо! Великий Карузо!

Людмила вздрогнула, подняла глаза и увидела на пальме у себя над головой большого красно-зеленого попугая.

– Карузо хороший! – крикнул попугай. – Дайте Карузо орехов! Орехов, орехов!

– У меня нет орехов, – честно призналась Людмила. – Извини, конечно, но у меня нет ничего вкусного.

– Карузо, не попрошайничай! – раздался рядом с ней другой голос.

На этот раз голос доносился снизу. Людмила повернулась на звук и увидела того самого карлика, с которым совсем недавно разговаривал человек в черном.

Карлик совсем не выглядел опасным. У него была большая шишковатая голова и густые, лихо закрученные усы. Он смотрел на Людмилу в явном восхищении, как будто она была еще одной, самой красивой бабочкой, случайно залетевшей в его тропический сад.

Людмила быстро, опасливо огляделась.

Человека в черном плаще поблизости не было, и она перевела дыхание.

– Извините, я заблудилась… – проговорила она виноватым и растерянным голосом. – Шла в зал, да, видно, свернула не в ту сторону… вы извините, я сейчас уйду, там, наверное, уже антракт кончился…

– Он давно уже кончился, – сообщил карлик, – третий звонок уже минут десять как был. Так что в зал вас все равно не пустят. Если хотите, можете посмотреть мой сад.

– А вы, наверное, садовник? Какая у вас работа интересная! – щебетала Людмила, изображая легкомысленную и глуповатую особу. – У вас здесь так красиво, так красиво! И цветы, и деревья, и даже попугай…

– Он здесь не один! – горделиво сообщил карлик. – Этого зовут Карузо, вы с ним уже познакомились, а еще есть Патти и Каррерас. Они где-то уединились. У них сложные отношения, сами понимаете – любовный треугольник!

– Как интересно! – восхищенно проговорила Людмила. – Просто маленький рай! И попугаи, и цветы, и бабочки…

Карлик просто раздувался от гордости.

– Это еще что! – проговорил он, сияя от удовольствия. – Пойдемте, я вам покажу свою самую большую драгоценность!

Он двинулся по проходу между пальмами в глубину сада и привел Людмилу к маленькому прудику, над которым нависало дерево с большими мясистыми листьями. На поверхности воды тоже плавали листья какого-то водного растения.

И на этих плавучих листьях, и на тех, что нависали над водой, сидели лягушки.

Лягушки были необыкновенно красивые – ярко-зеленые, желтые, красные в черных узорах, даже фиолетовые. В отличие от обычных у них были тонкие лапки с длинными растопыренными пальцами.

– Ах вы, мои красавицы! – заворковал карлик. – Ах вы, мои умницы!

Он посадил к себе на ладонь красно-черную лягушку и поднес ее к самому лицу Людмилы:

– Ну посмотрите, разве не прелесть?

– Прелесть, прелесть! – Девушка невольно отстранилась.

– Это еще не самая красивая! – Карлик наклонился над прудом и вытащил из-под нависшего над водой листа совсем крошечную серую лягушку с пятном на спине. – Вы взгляните на эту! Просто красавица! Это – Хиламбатис Африканус! Видите, пятно у нее на спинке похоже на карту Африки?

Людмила вздрогнула и отшатнулась.

– Но ведь эти лягушки очень ядовиты! – проговорила она, в ужасе глядя на бархатно-серое создание, удобно расположившееся на ладони карлика. – Разве можно к ним прикасаться?

– О, вы о них что-то слышали! – маленький садовник деликатно засмеялся. – Не бойтесь, они ядовиты только во время брачного периода, так что сейчас вы можете спокойно взять ее!

– Нет, спасибо! – Людмила попятилась. – Кто ее знает, вдруг у нее как раз сейчас начнется этот самый период!

– Нет, можете не беспокоиться. Перед началом брачного периода пятно у них на спине меняет цвет, и я заранее пересаживаю их в специальный террариум. Ведь сюда приходят зрители, так что я отвечаю за безопасность! Да и для других обитателей сада они могут быть опасны. Хотите, я покажу вам этих лягушек в брачном наряде?

– Да нет, спасибо, – вежливо отказалась Людмила, – мне вообще-то пора идти…

– Ну, это займет буквально пять минут! – настаивал карлик. – Вы только взглянете на моих деточек, и я вас тут же выведу из театра через служебный вход. Это как раз по пути, так что вы нисколько времени не потеряете.

С этими словами он довольно крепко прихватил Людмилу за локоть и повел в глубину зимнего сада. Людмила сперва вяло сопротивлялась, а потом решила, что этот карлик из тех, про кого говорят, что ему проще отдаться, чем объяснить, что не хочешь. В конце концов, можно одним глазом взглянуть на этих лягушек, ее не убудет, тем более что это по пути…

Они шли через зимний сад, и Людмила с удивлением слышала какой-то отдаленный шум, который с каждым шагом становился все громче. Наконец они оказались перед выгороженной в дальнем углу сада комнатушкой. Из этой комнаты доносился громкий гул, какой бывает на мототреке во время соревнований по мотокроссу.

– Вот здесь они у меня и живут, – бормотал карлик, открывая дверь. – Им ведь, красавицам моим, во время брачного периода нужны особые условия, температура и влажность еще выше, чем в саду… опять же, шумят они очень, вы слышите…

С этими словами он буквально втолкнул Людмилу в комнатку, протиснулся следом и закрыл за собой дверь.

В этой комнате было жарко и влажно, как в турецкой бане. Кроме того, гул, который был слышен снаружи, стал просто оглушительным. Людмила удивленно огляделась.

На большом столе, который занимал почти всю комнату, стояли несколько террариумов, внутри которых на зеленых ветках, сучьях и бревнышках сидели бархатно-серые лягушки. Приглядевшись к ним, Людмила поняла, что это они, раздувая пузырь на шее, издают тот самый оглушительный гул, или рев, который наполнял все помещение. Трудно было поверить, что такие маленькие создания могут издавать такие громкие звуки. Еще она заметила, что пятна на спине лягушек, своей формой напоминающие карту Африки, действительно изменили цвет – они были не черными, а темно-фиолетовыми.

И только потом она увидела в углу комнаты человека.

Он был облачен в белый халат, нижнюю часть лица закрывала плотная маска из многослойной марли, но Людмила каким-то шестым чувством поняла, что это – тот самый человек, которого она преследовала от ресторана «Романов», тот, которого она видела в больнице, а еще раньше – в квартире Юлии.

Сейчас он был занят очень странным делом.

Рукой в резиновой перчатке он держал поперек туловища маленькую серую лягушку, в другой руке (тоже в перчатке) был белый пластиковый шпатель, которым он соскребал со спины лягушки полупрозрачную фиолетовую слизь и перекладывал ее в стеклянную баночку. При появлении Людмилы и карлика он положил шпатель и мрачно уставился на вошедших.

– Это еще кто такая? – донесся из-под маски глухой неприязненный голос.

– Я думал, Павлик, ты ее знаешь, – ответил карлик. – Она за тобой следила. Я тебе говорил: будь осторожен! Вот, привел за собой хвост, засветил это место…

– Ладно, Карлуша, не гони волну! Сейчас мы с ней разберемся…

Людмила, в первый момент от неожиданности застывшая, как соляной столп, наконец пришла в себя, развернулась и бросилась к выходу. Однако карлик ловко подставил ей ногу, она споткнулась, а он подхватил ее за плечо и с неожиданной силой подтолкнул к своему напарнику.

– Куда ж ты, милая, – пробормотал карлик, – ты же еще с лягушечками моими не познакомилась! Видела, какие красивые? Вот эта, которая на ветке сидит – Анджелина, та, которая внизу, – Джулия, вон та, пухленькая, – Дженифер… ну а та, что у Павлика в руках, – Николь! Я, понимаешь, кино люблю, поэтому такие имена им дал…

– Отпусти меня, недомерок! – пропыхтела Людмила, пытаясь вырваться. Карлик, однако, держал ее, как в клещах.

– Ну, не спеши ты так, – проговорил он, подталкивая ее еще ближе к человеку в маске. – Поспешность, она до добра не доводит… поспешишь – людей насмешишь! Видишь, Павлик с тобой поговорить хочет!

– Кто ты такая? – процедил тот, кого карлик называл Павликом. – На кого ты работаешь?

– Я ни на кого не работаю, – ответила Людмила чистую правду. – Я в театр пришла, да задержалась в буфете, опоздала к третьему звонку и случайно зашла в зимний сад… а тут этот коротышка мне стал про лягушек рассказывать…

– Не верь ей, Павлик! – перебил ее карлик. – Следила она за тобой! Я видел, она в театр после тебя пришла, в зале ее не было! Спроси, где ее билет?

– Действительно, где твой билет? – процедил Павлик.

– Потеряла! – выпалила Людмила.

– Потеряла? – Человек в маске хмыкнул. – Ну, значит, тебе крупно не повезло!

Он шагнул к Людмиле, поднес руку с лягушкой к самому ее лицу и прошипел:

– На кого ты работаешь? Отвечай, или умрешь в страшных мучениях! Знаешь, что это за лягушка? Она выделяет самый сильный яд!

– Знает она, знает! – подал голос карлик. – Она сама призналась, что знает, какие они ядовитые!

– Ну, если знаешь – тем лучше, не придется тебе объяснять! Так что выкладывай, на кого работаешь и зачем за мной следила!

– Честное слово, я ни на кого не работаю! – повторила Людмила.

– Ты не из полиции, – процедил Павлик. – Слишком шикарная. Значит, работаешь на кого-то из конкурентов… на кого? На Гарика? На Витю Герыча? На Скелета?

– Первый раз слышу!

– Не хочешь по-хорошему? – Павлик сверкнул глазами. – Я тебе сейчас кое-что объясню. Ты знаешь, что эти лягушки выделяют яд, но ты не знаешь, как он действует…

«Вот как раз это я знаю!» – подумала Людмила, вспомнив смерть Антона.

– А действует он вот как. Если этот яд попадет в желудок с едой – человек пару дней болеет. Ничего особенного: кашель, озноб – вроде обычной простуды или гриппа. А потом, примерно на третий день, отказывает сердце, и все… можно готовить похороны. Удобно, если нужно кого-то устранить.

«Точно, именно так и было с Антоном! – мелькнула мысль у Людмилы. – Значит, этот гад его и отравил… но за что?»

– Но вот если капля этого яда попадет на кожу, – продолжал Павлик. – Тогда совсем другое дело! Начинаются судороги, на коже появляются страшные язвы, и человек умирает за несколько минут в страшных мучениях. Правильно я говорю, Карлуша?

– Правильно, – поддержал его карлик. – Один мой знакомый неосторожно обращался с Анджелиной, ну и попала капелька на кожу… ну и вид у него был! Весь в язвах, с лица кожа вообще слезла… а как он кричал! До сих пор у меня в ушах его крик!

– Вот так-то! – Павлик усмехнулся. – Если не скажешь, на кого работаешь, – придется тебе познакомиться с этой лягушкой! Ты, прямо скажем, девка красивая, а хоронить тебя придется в закрытом гробу, чтобы родня не перепугалась! Хотя хоронить тебя вообще не будут – я твой труп спущу в канализацию!

Людмила помертвела от такой перспективы.

Да, ее попытка самостоятельно расследовать смерть Антона не довела до добра…

– Я правда ничего не знаю… – проговорила она едва слышно.

– Ты что, думаешь, я шучу? – Злодей поднял руку с лягушкой.

– Павлик, – остановил его карлик, – я тебя очень прошу, не здесь!

– Почему не здесь? Очень удобное место! Твои лягушки так орут, что ее криков никто не услышит!

– Так-то оно так, но мои лягушки очень чувствительные. Особенно сейчас, во время брачного периода. Она тут будет кричать и корчиться, а для них это тяжелый стресс. Они могут не отметать икру. Опять же, что мы будем делать с трупом? Отведи ее лучше в подвал, там гораздо удобнее. И от трупа там будет легче избавиться.

– Ну, если ты настаиваешь… – Павлик поудобнее прихватил лягушку и подтолкнул Людмилу к выходу:

– А ну, пошла! И имей в виду, если только сделаешь резкое движение – порция яда тебе обеспечена!

Людмила медленно двинулась к выходу из лягушачьего вольера. Она спиной чувствовала близость ядовитой рептилии и в любую секунду ожидала обжигающего прикосновения яда. Но хотя бы несколько минут у нее еще есть…

Карлик открыл перед ней дверь лягушачьей комнаты. Людмила вышла в зимний сад. Павлик шел следом за ней, настороженно следя за каждым ее движением.

И вдруг у них над головой раздался хриплый крик:

– Р-руки вверх!

Людмила вздрогнула от испуга, метнулась вперед и тут же развернулась на сто восемьдесят градусов.

Павлик от неожиданности выронил лягушку и теперь озирался по сторонам, как затравленный волк.

– Р-руки вверх! – снова донеслось из ветвей.

И тут Людмила увидела крупного попугая, который сидел на ветке огромного фикуса и ехидно посматривал на перепуганных людей.

– Это Каррерас! – крикнул из дверей карлик.

– Попугай, чтоб его! – злобно бросил Павлик и наклонился, чтобы поднять лягушку.

Николь, однако, почувствовала воздух свободы и ловко отпрыгнула с дорожки.

– Держи ее! – истошно завопил карлик. – Если она убежит, это будет конец света! Столько народу может поубивать!

И тут Людмила наконец опомнилась.

Она поняла, что у нее появился шанс и что им обязательно нужно воспользоваться. Пока оба злодея метались в поисках беглой лягушки, она толкнула на них кадку с пальмой и кинулась наутек.

– Держи ее! – кричал сзади карлик.

Людмила не знала, кого он имеет в виду – ее или Николь, и не собиралась тратить драгоценные секунды на выяснение этого вопроса. Она бежала зигзагами, как заяц, между ящиками и кадками с экзотическими растениями. Дороги она не знала и бежала куда глаза глядят.

И каким-то чудом оказалась возле двери.

Толкнув эту дверь, она оказалась в полутемном коридоре, в несколько шагов пробежала его, распахнула еще одну дверь – и оказалась на улице, рядом с главным входом в театр.

После влажной удушливой жары лягушачьего инкубатора на осенней улице было ужасно холодно и промозгло. К счастью, куртка, которую Людмила оставила на скамейке возле театра, все еще лежала там. Людмила накинула ее, запахнулась и завертела головой в поисках какого-нибудь транспорта…

И тут прямо рядом с ней остановился знакомый, видавший виды «Опель». Дядя Сурен распахнул дверцу и проговорил:

– Садись, красавица!

Людмила плюхнулась на сиденье и перевела дух.

«Опель» резко сорвался с места и через минуту был уже далеко от театра. Только теперь Людмила немного успокоилась, повернулась к водителю и, подозрительно взглянув на него, спросила:

– Как это вы так своевременно там оказались?

– А я и нэ уезжал, – честно признался дядя Сурен. – Думаю, надо подождать дэвушку, мало ли, ей опять ехать надо будэт! Мало ли, ей опять машина понадобится! Мнэ тот человек очень нэ понравился, а ты понравилась… ну вот, я подождал, смотрю: ты бежишь, как будто за тобой собаки гонятся… я так и думал, что тот человек – очень нэхороший человек… а сейчас, красавица, куда едем?

– Домой! – выдохнула Людмила. – На сегодня мне приключений хватит! – И она назвала водителю свой адрес.

Как ни странно, всю оставшуюся дорогу болтливый водитель сосредоточенно молчал. Скоро они приехали на Кирочную и остановились возле шлагбаума.

– Дядя Сурен, вас во двор все равно не пустят, – сказала Людмила, – только на неприятности нарветесь.

– Нэ дело это – молодой женщине одной по ночам ходить, – нахмурился водитель, – ну, как знаешь…

Людмиле не повезло – дежурил Сергей. Она с трудом проскользнула мимо шлагбаума, и тут началось. Сергей выскочил и заорал:

– Ты куда это прешься? – и замахнулся.

– Как смеешь? – Людмила ожгла его взглядом, так что охранник попятился.

– Простите, думал, мало ли бродяжка какая шляется, все норовят… – забормотал он, не сумев скрыть удивления, и тут Людмила поняла, что забыла отдать дяде Сурену куртку. Но было поздно, он уже уехал. Людмила откинула капюшон и прошла мимо, не глядя на охранника. Ох, растреплет он завтра же про ее ночные похождения! Может, сказать отцу, чтобы его уволили?

В дверях она сняла куртку и встретила взгляд консьержа уверенной улыбкой.

Отец, к счастью, еще не вернулся, хоть тут-то ей повезло избежать расспросов.

Когда Людмила пересекала общий холл, она услышала громкие голоса из квартиры брата – ну, так и есть, снова они скандалят с Кариной. При отце небось боятся шуметь, а тут разгулялись. Как водится, кот из дома, мыши в пляс.

Людмиле невестка не то чтобы не нравилась, они очень мало соприкасались. Карина была обычной гламурной блондинкой, каких сейчас развелось множество. В свободное от съемок время она усиленно занималась своим лицом и телом. Как раз недавно сделала ринопластику и что-то там лишнее убрала с бедер. Она была у брата не то третьей, не то четвертой женой, поженились они меньше года назад, и, судя по частым скандалам, долго этот брак не продлится. Людмила вздохнула: ей и самой не везет в семейной жизни, всего двадцать шесть лет – и уже было два неудачных брака.

– Черт с тобой! – раздался крик, и в холл выскочил брат. Но тут же сунул голову обратно и проорал что-то вовсе уж несусветное. Людмила поморщилась и огорчилась, что не успела пройти к себе.

– А, сестренка… – протянул он почти ласково, и Людмила еще больше расстроилась – Глеб был пьян.

Только в таком состоянии он говорил с ней ласково, да и то Людмиле казалось, что он притворяется. Глеб нетвердой походкой пересек холл по такой траектории, чтобы перехватить ее по дороге. Естественно, ему это удалось.

Людмила увидела близко его лицо и привычно удивилась. Брат был очень похож на отца, но все черты были со знаком минус – тяжелое, наполненное силой лицо отца у брата казалось обвисшим, твердый, уверенный взгляд отца у его сына казался немигающим, неживым взглядом робота. Отец редко улыбался, и улыбка не красила его, но у брата улыбка казалась просто злобной, как волчий оскал. Когда нужно – на официальных приемах, в деловых кругах – брат умел держаться прилично. Но дома… Людмила не любила иметь с ним дела, когда брат был пьян. Но судя по всему, сейчас ей от него не отделаться.

Он схватил ее за руку и притянул к себе.

– Хороша вдовушка. – Он приблизил свои губы к ее лицу. Пахнуло спиртным и несвежим дыханием, Людмилу передернуло.

– Пусти, Глеб, – тихо сказала она, – я очень устала…

– Ах, какие мы неприступные! – Он зло рассмеялся. – Уже вошла в роль? Быстро!

– О чем ты? – Против воли Людмила вступила с ним в разговор.

– Не о чем, а о ком, – он растянул губы в издевательской ухмылке, – о Несвицком! Готовишься к новой жизни? Ну да, невеста должна быть скромной!

– При чем тут невеста? – всерьез рассердилась Людмила. – Я вовсе не собираюсь замуж, ни за Несвицкого, ни за кого-то другого! И отстань от меня! – Она попыталась сбросить его руку.

– А кто тебя спросит? – прошипел Глеб. – Нам Несвицкий очень нужен сейчас, понимаешь? Значит, ты сделаешь все, чтобы он захотел на тебе жениться! И как можно скорее, ясно? Покрутись перед ним, очаруй, в постель сразу не ложись, но и тянуть с этим делом не стоит! Да что я тебя учу, сама все понимаешь, взрослая девочка!

– Как ты смеешь мне такое говорить! – Людмила оттолкнула его от себя. – Когда мой муж только что умер!

– Ой-ой-ой! Какой взгляд! – Он закрыл рукой глаза, как будто ослеп. – Чего ты выделываешься? Можно подумать, ты не знаешь, зачем тебя замуж выдавали? Сначала за этого… как его… Димочку. Потому что его отец согласился на коммерческое партнерство! И вы с его сыночком были гарантами, прямо как династический брак, сечешь? – Он хохотнул противно. – А как только папаша его откинул копыта, так вас сразу развели – на фига нам этот дурак, он без папаши никто и звать никак! Забрали денежки – сам виноват, нужно было не по клубам шастать, а с отцом работать. Да куда ему! Он, правда, ерепениться начал – кому охота от сытой жизни добровольно отказываться?

– И как же вы его уговорили? – тихо спросила Людмила.

– Хочешь знать? – Глеб придвинулся ближе, и снова Людмилу передернуло от кислого запаха. – Мы подсунули ему девку пятнадцати лет. Так-то ни за что не скажешь – все при ней, на все двадцать тянет, ну он и повелся. Сделали фотки, а как начал он упираться – так их на стол! Не уйдешь – сразу к прокурору. И на зону закатаем! Сейчас насчет несовершеннолетних очень строго!

Людмила отчетливо вспомнила, как Димка вышел после разговора с отцом весь белый, и поняла, что все именно так и было, как рассказывает Глеб. Ну, в конце концов, сам виноват, нечего было с кем попало возиться.

– Так что ты нам очень полезна… – сказал Глеб, – береги себя, может, еще не раз придется замуж выходить.

– Ты врешь! – Людмила едва сдерживалась, чтобы не закричать. – С Антоном было совсем не так! Я вышла за него по любви!

– Ага, как же! – усмехнулся Глеб. – Позволили бы мы тебе выскочить за постороннего хлыща! Антоша был парень не промах. А самое главное – у него имелся перспективный участок под застройку в очень удобном месте, с хорошей инфраструктурой, выкупить мы его не могли – слишком много денег запросил. И отец не мог на него надавить – так сложилась ситуация. Неглупый был твой муженек, все ему удавалось, думал, что и дальше так будет… А тогда мы и сговорились – его в семью берем, бизнес совместный, раз мы вроде как родственники. Мы ему – тебя, а он нам – участок перспективный.

– Ты врешь, он меня любил!

Прокричав эти слова, Людмила вспомнила про то, что у мужа была любовница. Вот, значит, как…

– Ну, насчет этого… – Глеб внезапно притянул ее к себе, – что же тебя не любить, баба ты красивая, не Квазимодо какой-нибудь…

– Да отстань ты! – Людмила вырвалась и с треском захлопнула перед ним дверь.

После такого разговора полагалось долго рыдать в постели, но не хотелось. Людмила ощущала не обиду, а злость. Бог с ним, с Антоном, его уже нет, но с Несвицким у них номер не пройдет!

Она достала из ящика зеркало.

«Молчи, – проговорило отражение, – пройдет какое-то время, они узнают о беременности и отстанут. Вряд ли ты будешь нужна Несвицкому в таком положении…»

Людмила так и заснула, прижимая зеркало к груди.

Снова Людмила спала долго, на этот раз без сновидений, потом валялась в кровати, пытаясь собрать расползающиеся мысли. Наконец заставила себя встать и выпить чашку чая.

Нужно сказать Анне Ивановне, чтобы приготовила плотный завтрак – яичницу с помидорами, булочку к чаю. А кофе крепкий она больше не станет пить, лучше свежевыжатый сок. И нужно много гулять. Она позавтракает и поедет в парк, там тихо, воздух свежий, мамы с колясочками по аллейкам ходят…

В дверь постучали. В комнату заглянула Анна Ивановна и тихим бесцветным голосом проговорила:

– Людмила Михайловна, Михаил Николаевич просил вас зайти.

Людмиле показалось, что голос Анны звучит как-то виновато, и глаза она смущенно прятала. И дистанцию держит – Людмила Михайловна, на «вы»… Ну да ладно, Людмиле недосуг разбираться, что с прислугой происходит…

– Сейчас… – Людмила отставила чашку, встала и через общий холл прошла в квартиру отца.

Отец ждал ее в своем кабинете. Она удивилась мимоходом, что он не на службе, но потом вспомнила, что сегодня суббота.

Лицо его было мрачно и озабочено. Тяжелые, грубые черты казались высеченными из камня.

– Людмила, – проговорил он, едва дочь вошла в кабинет, – почему ты мне сразу не сказала?

– Не сказала что?

– Сядь, – отец привстал, показал ей на кресло.

Людмила опустилась в него, почувствовав себя как посетитель на приеме у большого начальника. Это было неприятное и унизительное чувство.

– Ты беременна, – отчеканил отец, как будто предъявил ей серьезное обвинение.

Людмила вздрогнула.

Откуда он знает? Ведь она ничего ему не говорила, и никому не говорила. Она сама об этом узнала два дня назад!

И тут до нее дошло.

Она выбросила результат теста в ведро, и Анна Ивановна нашла его там… Разумеется, это она доложила отцу, больше некому!

Вот почему у нее был такой виноватый вид!

Людмила представила, как Анна копается в мусоре, и ее невольно передернуло от отвращения.

– Ну да, – проговорила она, справившись с охватившими ее эмоциями, – да, я беременна. И что дальше? Я замужняя женщина… то есть еще недавно была замужней женщиной. Я не нагуляла этого ребенка на стороне. Да если бы даже и так – я взрослая женщина, мне не пятнадцать лет, так что я не понимаю твоего тона… За что ты мне выговариваешь? Что я сделала плохого?

– Ну, извини. – Отец опустил тяжелые, набрякшие веки, голос его смягчился, хотя чувствовалось, что для этого ему пришлось сделать над собой усилие. – Извини, Мила, ты права. – Он выговорил эти слова с явным усилием. – Но ты верно поставила вопрос – что дальше? Эта беременность нам совершенно не нужна… тебе совершенно не нужна, – поправился он, перехватив ее удивленный взгляд. – Необходимо принять меры.

– О чем ты говоришь? – Людмила с изумлением взглянула на отца, кровь отхлынула от ее лица.

– Ну, что ты, не понимаешь? – Он в упор посмотрел на нее, лицо его снова отвердело, словно он репетировал выражение для собственного надгробного памятника. – Ты действительно взрослая женщина и прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Ведь срок, наверное, небольшой?

– Небольшой, – машинально подтвердила Людмила.

– Ну и прекрасно. – Отец потянулся к телефону. – Я позвоню Леопольду Давидовичу…

– Что? – Людмила почувствовала, как сердце провалилось куда-то глубоко вниз. – Чтобы я больше близко к дому не видела этого жирного кота! Чтобы его духу здесь не было!

Людмила сама испугалась этой неожиданной вспышки. Никогда прежде она не смела повышать голос в присутствии отца. Только робко опускала глаза и послушно повторяла: да, папа! Конечно, папа! Как скажешь, папа!

Отец тоже очень удивился. Он отдернул руку от телефона, заморгал и проговорил примирительно:

– Ну, если ты не хочешь иметь дело с Леопольдом, я найду другого врача… хотя я не понимаю, в чем дело… Леопольд Давидович – замечательный врач…

– Нет! – выпалила Людмила. – Ни в коем случае!

– Ну ладно. – Отец пожал плечами. – Я знаю, в твоем положении у женщин бывают капризы… пусть не Леопольд, пусть кто-то другой, хороших врачей много…

– Нет, ты меня не понял. – Людмила заговорила тише, но в ее голосе звучала непривычная твердость. – Я ни в коем случае не стану прерывать беременность. Я рожу этого ребенка.

– Что? – Отец не поверил своим ушам, как всякий настоящий мужчина, он смотрел на отказ как баран на новые ворота. – Людмила, не забывайся! Как ты разговариваешь с отцом?

– Я-то не забываюсь! – Людмила с трудом сдерживалась, чтобы не закричать. – А вот ты… кажется, ты перепутал меня с кем-то из своих подчиненных! Ты решил, что можешь отдавать мне приказы, как своим шестеркам!

Отец опустил глаза, несколько раз глубоко вздохнул, чтобы взять себя в руки, и снова заговорил:

– Мила, ты должна понять, что этот ребенок сейчас совершенно не ко времени. Антон умер, это очень печально, но это уже случилось, и с этим ничего не поделаешь. Ты молода, ты наверняка захочешь устроить свою жизнь, и этот ребенок тебе помешает.

– Мне этот ребенок не помешает, – отчеканила Людмила, – я хочу его родить и рожу. И даже не смей предлагать мне ее убить!

В этот момент она точно знала, что крошечное существо у нее внутри является девочкой.

– Ты не можешь противопоставлять свои интересы интересам семьи! – резко ответил отец. – В конце концов, не забывай, что ты обязана семье всем, что ты имеешь! Ты ни в чем не знаешь отказа, любой твой каприз немедленно исполняется! Так будь любезна и ты что-то делать в интересах семьи!

– Что, – Людмила проницательно взглянула на отца, – вы с братом присмотрели для меня нового мужа?

Она вспомнила тусовку, на которую возил ее отец, и вчерашнюю встречу с Глебом в холле.

– Это Несвицкий?

– А хоть бы и так! – Отец опустил глаза в стол, забарабанил по нему пальцами. – Влад – интересный мужчина, сильный, самостоятельный… конечно, он постарше тебя, но только в таком возрасте мужчины по-настоящему встают на ноги…

Он говорил еще что-то, но Людмила его не слушала. Она впервые смотрела на отца как бы чужими глазами.

Она поняла, что этот немолодой, грузный человек с монументальной внешностью только кажется сильным и значительным, в действительности он слаб и болен, отними у него должность, деньги, связи – он превратится в жалкого беспомощного старика.

И поэтому он так держится за свое положение, за свое влияние – потому что боится бессильной, жалкой старости.

Прежде Людмила робела перед отцом, попросту боялась его. Сегодня она впервые почувствовала к нему жалость. Жалость, граничащую с презрением.

Но эта жалость ни в какой мере не должна была повлиять на ее решение.

– Это мой ребенок, – твердо повторила она. – Это мой ребенок, и я его рожу. У меня никого нет, кроме ребенка.

– Не горячись. – Отец смотрел на нее растерянно, он ее тоже не узнавал. – Не горячись, подумай, время еще есть!

– Я не передумаю!

И вдруг открылась вторая дверь кабинета, та, которая вела в отцовскую библиотеку. Оттуда быстрыми шагами вышел Глеб.

Лицо его было бледным от ярости, губы тряслись.

Людмила взглянула на него отстраненно, как на совершенно чужого, постороннего человека.

И снова отметила, что брат очень похож на отца, но в его лице отцовские черты выглядели как-то несерьезно, пародийно, даже карикатурно. Тяжелые веки придавали его взгляду вопросительное выражение, квадратный подбородок – не отцовскую монументальную значительность, а вульгарную грубость.

– Отец, что ты ее слушаешь! – выпалил он, сжимая кулаки. – Кто она такая, чтобы своевольничать? Сделает, как мы скажем! Положим ее в закрытую клинику…

– Значит, ты подслушиваешь под дверью? – проговорила Людмила звенящим голосом. – Очень мило! Вполне в твоем духе! Подслушивать, подглядывать, вынюхивать…

– Шлюха! – заорал Глеб. – Еще неизвестно, от кого ты прижила этого ребенка!

– Глеб, прекрати! – оборвал его отец. – Ты разговариваешь со своей сестрой!

Глеб осекся, провел рукой по лицу и проговорил совсем другим тоном:

– В самом деле… Мила, я погорячился. Но признайся, ты тоже не права…

Людмила молча встала, взглянула на брата с брезгливым удивлением и пошла к двери. У самой двери она оглянулась.

Глеб смотрел ей вслед с каким-то странным выражением. Он смотрел на нее так, как будто у нее не было и не могло быть своей воли, как будто ее слова и действия ровным счетом ничего не значили. Отец тоже глядел ей вслед, и впервые в его взгляде она не заметила обычной твердости.

Людмила вернулась к себе в ярости. Как они смеют предлагать ей избавиться от ребенка? Это переходит уже всякие границы!

Она не могла ни читать, ни слушать музыку, ни заниматься мелкими текущими делами. После тяжелого разговора с отцом, после ссоры с братом она никак не могла успокоиться.

Оставалось единственное занятие. Людмила села за туалетный стол.

Рука сама потянулась к ящику, где лежало теткино зеркало.

Она достала старинный предмет, внимательно вгляделась в свое отражение…

С тех пор как она вернулась из неудачной поездки, с тех пор как у нее появилось это зеркало, она стала часто разглядывать свое лицо. Раньше она не проводила столько времени перед зеркалом… что это – признак взросления? Но она не выискивала в своем лице первые признаки уходящей юности, не выискивала едва заметные морщинки, она смотрела на свое отражение, как будто это был другой человек, внимательный собеседник и советчик. И отражение в зеркале часто подсказывало ей выход из сложной ситуации.

– Что мне делать? – проговорила Людмила, вглядываясь в глубину зеркала. – Я не хочу потерять этого ребенка! Этот еще не родившийся малыш – все, что у меня есть!

И опять, как уже несколько раз до того, ей показалось, что губы отражения шевельнулись, и едва слышный голос прошелестел в серебряной глубине зеркала:

– Не бойся, я тебя не оставлю.

Рука с зеркалом вздрогнула от неожиданности, отражение задрожало, как дрожит поверхность воды от налетевшего ветра, раскололось на сотни крошечных осколков и снова сложилось, но теперь Людмила видела в зеркале не свое собственное лицо. Она видела полутемный коридор, бронзовое бра на стене…

С удивлением она узнала коридор в квартире брата.

А вот и сам брат, он стоит, что-то нашептывая Анне Ивановне.

Домработница смотрит на Глеба как кролик на удава, она внимательно слушает его, на ее лице страх.

Вот Глеб замолчал, Анна Ивановна что-то сказала в ответ. Людмила не слышит слов, но видит, что слова домработницы разозлили брата. Он снова заговорил, в его лице, в его голосе – угроза… Анна Ивановна втянула голову в плечи, ее губы дрожат от страха…

Наконец она послушно кивнула.

Глеб криво усмехнулся, протянул ей какой-то флакончик. Анна Ивановна спрятала его в карман передника…

Отражение в зеркале снова задрожало, раскололось на куски, опять сложилось.

Теперь она видела в зеркале кухню отцовской квартиры.

И снова – Анну Ивановну.

Домработница достала из холодильника несколько крупных апельсинов, положила их в соковыжималку, нажала кнопку. Свежевыжатый сок перелила в хрустальный кувшин. Затем воровато оглянулась на дверь, достала из кармана тот флакон, который ей дал Глеб, и вылила содержимое в кувшин с соком…

И снова отражение заколебалось, распалось и заново сложилось.

Теперь это было обычное отражение – Людмила увидела свое собственное лицо…

Она встряхнула головой, зажмурилась, снова открыла глаза.

В ее руке было самое обычное зеркало, в нем, как и положено, отражалась она сама.

Что же это было?

Что за странные сцены видела она только что в зеркале?

Может быть, у нее начались галлюцинации?

В дверь снова постучали.

На пороге стояла домработница.

– Людмила Михайловна, Михаил Николаевич приглашает вас на обед!

Прежде чем ответить, Людмила невольно взглянула на передник Анны Ивановны. Передник был тот самый, который она видела в зеркале, и в кармане у нее что-то лежало.

У них в семье было заведено иногда по выходным обедать вместе, в квартире отца. Когда был жив Антон, они с Людмилой заходили к отцу редко, Антон в сердцах говорил, что эта семейка ему и на работе осточертела. Людмила не спорила, ей тоже было некомфортно за общим столом, хотя отец повторял, что это сближает, сплачивает семью.

Никакой близости между ними никогда не было, это понимала даже Людмила, но тот же отец говорил, что семья сильна традициями, и Людмиле до сих пор не приходило в голову открыто протестовать. Антон же пользовался любым предлогом, чтобы увильнуть от совместной трапезы, как, впрочем, и Карина.

Сейчас, после тяжелого разговора с отцом и братом, Людмиле вовсе не хотелось сидеть с ними за одним столом, и она хотела было отказаться, но случайно бросила взгляд на свое отражение в зеркале…

Показалось ей или нет, но отражение едва заметно кивнуло и прошептало:

– Иди, не бойся! Я с тобой…

И верно, не стоит прятаться, нужно встретиться с ними лицом к лицу. Она все выдержит ради крошечной девочки!

– Хорошо, – проговорила Людмила против воли, – я сейчас приду.

Когда она вошла в столовую, отец и брат уже сидели за столом. Карины не было, и Людмила малодушно ей позавидовала. Родные о чем-то разговаривали и замолчали при ее появлении. Людмила молча заняла свое место, опустила глаза.

Столовая в квартире отца была очень просторной. Основное место в ней занимал длинный стол, за которым могли свободно разместиться сорок человек. Но теперь, после смерти Антона, их осталось только четверо, а сейчас трое, и это создавало впечатление арктической пустоты и холода.

Это впечатление еще усиливалось от того, что стол был накрыт белоснежной скатертью голландского полотна. Немного нарушали эту полярную картину розы в хрустальной вазе и столовые приборы старинного серебра.

– Мила, – проговорил отец, откашлявшись, – хорошо, что ты пришла. Мы все погорячились, но не нужно делать из мухи слона. И самое главное – не нужно принимать скоропалительных решений. Ты знаешь, время все лечит, и время дает ответы на самые сложные вопросы. Так что немного подождем и не будем забывать, что мы – одна семья.

Глеб сидел напротив Людмилы и комкал в руках край салфетки. После слов отца он быстро взглянул на сестру.

Людмила ничего не ответила. Отец повернулся к двери и распорядился:

– Анна Ивановна, можете подавать!

Анна Ивановна внесла фарфоровую супницу, поставила ее посреди стола, разлила по тарелкам суп. Сегодня она приготовила крем дюбарри – французский суп из цветной капусты.

Брат налил себе бокал белого эльзасского вина. Отец пил за обедом только минеральную воду, Людмила предпочитала свежевыжатый апельсиновый сок.

Анна, не спрашивая ее, налила в ее стакан сок из кувшина.

Людмила вспомнила сцену, которую видела в зеркале. Это был тот самый кувшин из темно-синего хрусталя…

Анна не успела еще отойти от стола, когда Людмила подняла полный стакан, ее рука как бы нечаянно дрогнула, и стакан выпал, облив темное платье домработницы, несколько капель попало и на ее лицо.

Анна Ивановна вскрикнула, ее лицо побелело, она выбежала из столовой. Людмила вскочила из-за стола, едва не уронив стул, бросилась вслед за домработницей.

Она нашла Анну Ивановну в ванной. Женщина плескала себе на лицо водой, руки ее тряслись, лицо было серым от страха.

– Что это с вами? – проговорила Людмила, остановившись в дверях ванной. – С чего это вас так разбирает?

– Ни… ничего! – Анна повернулась к ней, поправила передник. – Я просто… хотела замыть… сок плохо отстирывается…

– Замыть? – звенящим голосом переспросила Людмила. – Леди долго руки мыла, леди долго руки терла, эта леди не забыла окровавленного горла!..

– Что? – Анна еще больше побледнела. – Какое горло, Людмила Михайловна? Бог с вами, что вы такое говорите!

– Не обращайте внимания, это просто стихи! – Людмила шагнула вперед, внезапно запустила руку в карман фартука и вытащила оттуда маленький флакончик. – А вот это что такое?

– Это… я не знаю…

– Яд? – спросила Людмила удивительно спокойным голосом. – Ты хотела меня отравить?

– Людмила Михайловна… – Анна с ужасом смотрела то на хозяйку, то на флакон. – Честное слово, я не знаю… Глеб Михайлович… он меня заставил… я его так боюсь… я не знаю, что это такое, честное слово… он велел налить в ваш сок…

– Хотела меня отравить? – повторила Людмила и надвинулась на домработницу. – Я тебя в порошок сотру! Мокрого места от тебя не оставлю! На зону пойдешь!

Она схватила Анну за воротник, встряхнула, как тряпичную куклу, сама удивляясь накатившей на нее ярости. С трудом взяв себя в руки, выпустила воротник.

Анна попятилась, закрыла лицо руками, словно пытаясь заслониться от удара. Людмила перевела дыхание. Приступ ярости прошел так же неожиданно, как начался. Анна плюхнулась на край ванны, опустила голову в ладони и зарыдала.

– Сегодня же уволишься! – отчеканила Людмила, прежде чем выйти из ванной комнаты. – Если через час увижу тебя в доме – немедленно вызываю полицию!

– Полицию? – Анна отняла руки от лица и взглянула на Людмилу с непонятным выражением. – Полицию? Полиции в этой семейке много дела найдется! Думаете, если богатые да при власти, так вам все можно? Бедного человека в порошок стереть или еще чего похуже! Полицию она вызовет, ага, так тебе и позволили! Нашла чем пугать!

– Хватит болтать! – Людмила неожиданно ощутила гнетущую усталость. – Собирай вещи и убирайся!

– И уйду! – тихо ответила Анна Ивановна. – Вот где мне уже семейка ваша, выше крыши мне вас хватило!

Людмила только пожала плечами.

Вернувшись в столовую, она спокойно проговорила:

– Анна Ивановна уволилась, так что второе блюдо и десерт придется подавать самим.

– Уволилась? – Отец удивленно посмотрел на нее. – Что это вдруг?

– Срочно уезжает в Конотоп. У нее там племянница рожает двойню.

– Бред какой-то. – Отец положил ложку. – Глеб, ты что-нибудь понимаешь?

Глеб мрачно молчал. Людмила просидела до конца обеда, демонстративно не прикасаясь к еде. Глеб тоже ел мало, только зыркал на нее злобно.

Лукреция, пошатываясь, добрела до своих покоев, вошла в спальню, упала на кровать и глухо, хрипло зарыдала.

Так она рыдала час или больше, но вдруг почувствовала спиной чье-то присутствие. Резко обернувшись, увидела старую служанку Аврелию. Старуха стояла в дверях, сложив руки на животе, и с жалостью глядела на свою госпожу.

– Что тебе нужно, старая женщина? – раздраженно спросила Лукреция. – Ты шпионишь за мной? Ты следишь за мной по приказу брата? Что ж, передай ему, что он добился своего, мое сердце разбито. Он всякий раз отнимает у меня то, что мне дорого…

– Я не шпионю за вами, мадонна! – возразила Аврелия. – Я не брала денег у господина герцога и никогда не возьму. Мне причиняет боль ваше страдание, мадонна, и я хочу помочь…

– Чем ты можешь мне помочь, старая женщина? – Лукреция надменно скривила рот, прикрыла покрасневшие от слез глаза. – Не сердись, Аврелия, я не хотела обидеть тебя, но мне никто не может помочь. Разве что… достань мне яду, чтобы я могла последовать за своим возлюбленным. Может быть, еще не поздно.

– Не говорите так, мадонна! – перебила ее служанка. – Вы еще так молоды, а жизнь такая длинная! Вы еще не раз полюбите…

– И каждый раз брат будет отнимать у меня любовь!

– Как знать, как знать…

– Ты говоришь загадками, Аврелия! Скажи яснее.

– Я слышала, господин герцог велел вам больше гулять. Отчего бы вам не прогуляться сегодня вечером?

– Прогуляться? Я не понимаю тебя, Аврелия!

– В свое время вы все поймете, мадонна! А сейчас отдохните, сегодня вас ждет трудная ночь!

Лукреция хотела возразить, хотела отчитать служанку за своеволие, но отчего-то промолчала. На нее навалилась странная апатия. Она легла на длинную кушетку и впала в забытье.

Перед ее глазами проходили мужские лица – властное, мрачное лицо отца, коварное лицо брата, лицо ее первого мужа Джованни Сфорца, который чудом успел спастись от убийц, подосланных Цезарем, ее второго мужа Альберто, герцога Бисчелли… ему было всего девятнадцать лет, и он был красив, как языческий бог Аполлон. Лукреция совершила ошибку, слишком сильно полюбив его и тем самым вызвав ревность брата. Всего через год после свадьбы на ступенях Ватикана на него напали вооруженные люди и нанесли ему несколько опасных ран.

Альберто отнесли обратно в папские апартаменты, и целый месяц Лукреция выхаживала его. Он уже начал выздоравливать, но как-то вечером она оставила его без присмотра, а когда вернулась – Альберто был задушен. Никто в Риме не сомневался, что это злодейство совершил испанец дон Михеле по прозвищу Микелотто, а приказ отдал Цезарь…

Перед глазами Лукреции мелькали еще какие-то лица, но вдруг в комнате раздались тихие крадущиеся шаги и прозвучал едва слышный голос Аврелии:

– Вставайте, мадонна! Время пришло!

Лукреция хотела отчитать служанку, которая слишком много возомнила о себе, – но не сделала ни того, ни другого. Она послушно встала со своего ложа, накинула темный плащ с капюшоном, который принесла ей Аврелия, и последовала за старой служанкой.

Аврелия вывела ее в сад.

Солнце уже село, на сад опустились нежные сумерки. Воздух благоухал цветами апельсинов, тихо журчали фонтаны. Из полутьмы выступила белая фигура с угрожающе поднятой рукой. Лукреция тихо вскрикнула, ей показалось, что это оживший Бонакорсо грозит ей за то, что она не последовала за ним в царство мертвых. Но Аврелия приложила палец к губам, взяла ее за руку – и Лукреция поняла, что это – всего лишь мраморная статуя языческого бога Аполлона.

Служанка провела ее через сад. Они оказались возле увитой диким виноградом каменной ограды, и Лукреция удивленно оглянулась на Аврелию. Та, однако, снова прижала палец к губам, а затем раздвинула лозы. За ней оказалась потайная калитка, запертая на замок. Аврелия достала из складок своего плаща ключ, отперла замок и вывела свою госпожу за ограду сада.

Теперь они шли по бедному кварталу, прилепившемуся к самой стене Ватикана. Здесь теснились жалкие лачуги уличных разносчиков и поденных рабочих. Из-за дощатых стен доносились громкие голоса, пение и пьяная ругань.

– Куда ты привела меня, старая женщина? – спросила Лукреция, увидев выглянувшего из дверей лачуги одноглазого урода.

Но Аврелия снова ничего не ответила и только прибавила шагу, приложив палец к губам.

Вдруг из узкого проулка между двумя лачугами показались трое верзил самого жуткого вида. Один из них, с черным шрамом на щеке, выступил вперед, опираясь на суковатую дубину, и проговорил сиплым голосом, выдающим французскую болезнь:

– Благородные донны, помогите, чем можете, славным воинам, израненным в битве при Сан-Романо!

– Проваливай, скотина! – прошамкала в ответ Аврелия. – Знаю я, в какой битве тебя изранили! В битве с дешевыми проститутками с Аппиевой дороги!

– Ах ты, старая ведьма! – воскликнул верзила. – Так-то ты разговариваешь со славным ветераном? Ну, так тебе же хуже: ты и твоя внучка отдадите нам все, что имеете, а твоей внучке придется близко познакомиться со мной и моими друзьями! Конечно, ее лицо закрыто капюшоном, но я не сомневаюсь, что она прехорошенькая!

Лукреция пришла в ужас. Она хотела броситься наутек, но сообщники верзилы обошли их с Аврелией и отрезали путь к отступлению.

Старая служанка, однако, ничуть не выглядела испуганной. В руке ее оказалась корзинка, она откинула плетеную крышку и прошамкала:

– Извините, высокородный господин! Я стала плохо видеть и не сразу разглядела ваше благородное лицо! Но теперь я поняла, с кем имею дело, и с радостью отдам вам все мое достояние. Вот, возьмите!

– Давно бы так! – просипел грабитель, и, потянувшись к корзинке, добавил: – Однако не думаешь ли ты, что откупишься от нас так дешево? Твоей внучке все равно придется…

Он не договорил. Внезапно из корзинки поднялись несколько извивающихся змей, они с шипением потянулись к уродливому лицу грабителя.

– Ведьма! – заорал тот, отбросив корзину. – Чертова ведьма! Спасайтесь, ребята, пока она не превратила нас в лягушек или скорпионов!

Аврелия проводила незадачливых грабителей хриплым издевательским хохотом, напоминающим лай гиены, и, когда их шаги затихли в темноте, повернулась к своей спутнице:

– Должно быть, они напугали вас, мадонна Лукреция?

– Признаться, ты меня тоже напугала! – проговорила Лукреция, глядя на корзинку служанки. – Откуда у тебя эти змеи?

– Змеи? Какие змеи? – Аврелия снова открыла корзинку. Лукреция испуганно отшатнулась, но корзинка была пуста.

– Ты и правда колдунья? – опасливо спросила Лукреция.

– Не бойтесь, мадонна, это не колдовство, а всего лишь безобидный фокус! Чтобы без опаски ходить по улицам ночного Рима, нужно знать несколько таких фокусов. Я не причиню вам вреда и никому не дам вас в обиду! Только прошу – не рассказывайте о том, что видели, Его Святейшеству, вашему досточтимому отцу, и господину герцогу, вашему брату!

С этими словами старая служанка продолжила путь.

Вернувшись к себе после неудачного обеда, Людмила напилась крепкого чаю с печеньем и прилегла отдохнуть. Побаливала голова, в ушах стоял тоскливый комариный писк. Нет, все-таки в ее положении нельзя так волноваться, это может сказаться на ребенке. Нужно вести здоровый образ жизни, гулять, есть много фруктов…

Фруктов не хотелось, а хотелось грибного супа, пельменей и сарделек с горчицей. Когда она в последний раз ела магазинные пельмени? Да никогда, а вот тянет же…

У нее в холодильнике стояла батарея бутылок минералки, пиво, соевый соус и кетчуп. Да, нужно будет купить продуктов. Она, конечно, найдет кого-нибудь вместо Анны, но где гарантия, что брат и отец не заставят новую прислугу шпионить и вредить ей? Она может доверять только себе. И еще Вере, той самой докторше, что летела с ней в самолете из Ангарска. Сюда бы сейчас тетю Аглаю, обняться, поплакать, про маму поговорить…

Но надо быть сильной, нечего сваливать на пожилую тетку свои проблемы. А проблем у нее хватает. Прежде всего надо отвезти Вере на анализ тот самый пузырек, который она отобрала у Анны.

Вера сказала, что можно приехать прямо сейчас – у нее субботнее дежурство в клинике, найдется время переговорить.

Людмила зашла в свою гардеробную, чтобы выбрать одежду попроще. Ну, джинсы, это ясно. А вот дальше? Коротенькое белое кашемировое пальто? Слишком шикарно для больницы. Курточка слишком легкая, там пока пробежишь из корпуса в корпус, замерзнешь… Есть пальто, длинное, но в машине неудобно. Еще одно пальто, из прошлой коллекции – ярко-зеленое, тоже чересчур бросается в глаза. Да и промокнешь в нем, вон какой дождь на улице. Серая курточка неприметная, однако слишком тонкая, но придется все же выбрать ее и поддеть тот самый теплый теткин свитер, он греет, как ватное одеяло.

И тут Людмила заметила, что на полу валяется еще какая-то куртка. Темная, мужская, с капюшоном. Неновая и явно недорогая. Ах да, это же вчера дал ей тот симпатичный армянин, таксист, как его… дядя Сурен. Забыла вернуть, ну да ладно, у него остался палантин, так что в расчете. А с курткой что делать? Уж она-то Людмиле точно не нужна. Выбросить? Неудобно, все-таки вещь чужая. Но и оставлять тоже не хочется, придут убирать, найдут у нее в доме мужскую куртку, донесут отцу, не оберешься потом разговоров…

В конце концов Людмила решила положить куртку в багажник машины, пускай пока лежит. Она встряхнула ее, а когда сворачивала, то из кармана выпал небольшой мятый листок бумаги. Людмила разгладила листок и с трудом разобрала каракули, написанные торопливой рукой:

«Геша, скажи Герычу, что на передаче у моста будет подстава. Это точно».

И все, ни продолжения, ни подписи.

Людмила задумалась. Вроде бы все слова знакомые, а что они значат – непонятно. Ладно, об этом потом. Она сунула записку в сумку и хотела уже выходить, но на мгновение задержалась, чтобы еще раз взглянуть в зеркало. Не в то большое в гардеробной и не в зеркальную дверцу шкафа в спальне – в маленькое, в серебряной оправе.

Как всегда, в зеркале она увидела свое отражение. То есть не свое, а другой женщины – умной, смелой, решительной. Женщина была похожа на нее только внешностью. И то взгляд совсем не такой. Та женщина смотрела спокойно, твердо, уверенно.

А потом отражение заколебалось, как будто вода зарябила, и Людмила увидела незнакомую полупустую комнату и висящий на стене плакат – красный с черным, на нем был изображен длинноволосый рокер в кожаной куртке с заклепками, выглядывающий из языков пламени, а внизу шла надпись, наискось перечеркнутая черной молнией: «Тяжелый рок – это ACDC».

Людмила удивленно вгляделась в зеркало и помотала головой. Нет, верно, ей показалось, потому что не было никакого плаката, только отражение смотрит одобрительно – мол, все правильно делаешь, продолжай!

Людмила осторожно высунула голову в холл. Попалась навстречу ей только Карина, которая вернулась с какого-то ток-шоу, куда ее пригласили, потому что известная актриса не смогла прийти. Обращались с ней на канале соответственно, поэтому Карина была страшно злая и начала жаловаться Людмиле буквально с порога.

«Мне бы твои заботы», – вздохнула Людмила и поскорее ретировалась, надеясь, что Карина сорвет злость на своем муженьке.

По дороге в клинику она заехала в кафе и купила там огромный пирог с рыбой. Его хорошо упаковали, и к Вере он доехал горячим.

Вера выслушала Людмилу спокойно – не ахала, не всплескивала руками и не перебивала, требуя подробностей. Сказала, что в выходные лаборатория не работает и пускай Людмила оставит ей пузырек, а потом заедет за результатами.

– Или звякни мне на мобильный, – добавила Вера, – и осторожней там. Вот уж правду говорят – богатые тоже плачут…

Распрощавшись с Верой, Людмила не последовала ее совету быть осторожнее, а поступила наоборот. В машине она еще раз перечитала записку. Ей не давало покоя имя Герыч. Или кличка, что вернее. Если перевести записку на нормальный человеческий язык, то какого-то Гешу просили сказать неизвестному Герычу, что когда тот станет передавать что-то кому-то в месте, которое расположено возле какого-то моста, его ожидают крупные неприятности. Подстава – значит не дадут совершить сделку, будет стрельба и, возможно, даже трупы.

Людмила изредка смотрела криминальные сериалы.

Значит, будем рассуждать логически, подумала Людмила, хотя никогда раньше так не делала. А зря, тут же упрекнула она себя. Вообще, просто невозможно, до чего она была раньше глупой. Жила как во сне, шагала по жизни как по облаку, да не шагала, а на машине ездила. С персональным водителем.

Геша – это, вероятно, тот самый тип, который оставил куртку у дяди Сурена. Он должен был передать записку некоему Герычу. Но не передал, потому что напился до полной отключки и потерял записку вместе с курткой. Герыч… Не тот ли это Витя Герыч, которого поминал недобрым словом убийца в лягушатнике? Людмила вспомнила про то, как орали противные ядовитые лягушки, как убийца подносил одну такую прямо к ее лицу, и вздрогнула. Этот человек занимается наркотиками, Людмила видела его с дилером, который продавал дозу дурочке Олеське. Как она говорила? Новый наркотик, называется «черный снег» – полный улет! И Витю Герыча он назвал своим конкурентом. «При передаче будет подстава!» Все ясно – передают наркотики. И у нее есть маленькая, совсем малюсенькая возможность отомстить этому типу с лягушками.

Людмила сама испугалась своих мыслей. Куда она хочет влезть? Зачем искать опасных приключений?

– Затем, что я хочу знать, за что убили моего мужа, – сказала она твердо, но голос все равно предательски дрогнул.

К вечеру возле элитного дома на Кирочной остановился скромный потрепанный «Опель». Из него вышел кавказец средних лет с ярким пластиковым пакетом в руках, помахал скучающему охраннику и вежливо поздоровался.

Если бы дежурил Сергей, дело неминуемо обернулось бы скандалом, но в этот день на вахте стоял Виталий, он вышел из своей будки и сухо проговорил:

– Чего надо, дядя? Сам видишь, какой дом. Здесь у тебя ничего не купят. Шел бы ты от греха подальше!

– А я, дорогой, ничего и не продаю. Я вчера сюда дэвушку привез, очень красивую, так она у меня в машине шарфик меховой забыла. Ты ей передай… – И водитель протянул Виталию свой пакет.

Тот заглянул внутрь и хмыкнул:

– Шарфик! Ну, ты и тундра, дядя! Это называется не шарфик, а палантин! Между прочим, больших денег стоит! Красивая, говоришь, девушка?

– Вах! Очень красивая! Глаза зеленые, волосы золотые…

– Это я знаю, про кого ты говоришь. Да вот она как раз и едет, так что ты, дядя, сам ей отдашь…

Действительно, к дому подъезжала элегантная дамская машина, за рулем сидела зеленоглазая блондинка, в которой пожилой водитель узнал свою вчерашнюю пассажирку. Правда, сегодня она выглядела совсем не так, как накануне – в простой неприметной курточке и грубом свитере домашней вязки.

– Здравствуй, красавица! – Кавказец шагнул к машине.

– Дядя Сурен! – обрадовалась Людмила и затормозила. – Долго жить будете, я вас как раз вспоминала.

– А я не просто так, ты не подумай, – заторопился Сурен, – я тебе твою вещь принес, по-вашему – балантин, а по-моему – меховой шарфик! Ты вчера его в машине у меня забыла! – И он протянул девушке пакет.

– Ой, спасибо, дядя Сурен! – Людмила вылезла из своей машины, повернулась к охраннику. – Виталик, приглядишь за моей машинкой? Я на такси поеду.

– Нет проблем, Людмила Михайловна!

Людмила села в машину Сурена, прихватив мужскую куртку.

– Куда едем? – осведомился водитель.

– А вы, дядя Сурен, помните, где высадили того пассажира, который у вас забыл эту куртку?

– Отчего не помню? Конечно, помню! У дяди Сурена голова пока что работает! Возле ресторана я его высадил, на Московском проспекте. На букву «П» называется… то ли «Пилястр», то ли еще как…

– Ну, вот отвезите меня туда.

– А тебе зачем, красавица?

– Надо, дядя Сурен!

– Вах, красавица, если надо – отвезу, только нехороший этот ресторан! – Водитель покачал головой. – Такой девушке, как ты, совсем там не место!

– Я туда не развлекаться еду, – коротко заметила Людмила, и армянин замолчал, видно, понял, что дело у нее серьезное.

– Дядя Сурен, – спросила через некоторое время Людмила, – а вы того пассажира, что куртку потерял, хорошо запомнили?

– Запомнил, а как же, – солидно кивнул водитель, – у меня работа такая, что все запоминать нужно.

– Что он за человек, как думаете?

– Если честно тебе сказать, то дрянь человек, ничего в нем хорошего нету, – ответил Сурен, – пьяный был, и не то чтобы сильно, до машины своими ногами дошел. И все болтал по дороге, хвастался, какой он крутой, какие люди ему доверяют. Я не больно слушал – неинтересно, да еще у него каша во рту, много букв не выговаривает… Я оттого и не видел, что он куртку забыл, что смотреть на него неохота было…

Через полчаса они подъехали к ресторану, расположенному недалеко от Московских Ворот.

Назывался ресторан «Пиастр», но то буква «И», то буква «А» гасли, и название приобретало какое-то странное и двусмысленное звучание. Перед самой дверью вполголоса разговаривали два подозрительных типа.

– Вах, не надо тебе сюда ходить! – повторил водитель. – Нехорошее место! Нехорошие люди!

– Дядя Сурен, мне всю жизнь говорили, что мне надо, а чего не надо. Теперь я сама буду это решать! – С этими словами Людмила накинула на голову капюшон чужой куртки, выбралась из машины и направилась к дверям ресторана.

– Но я тебя здесь подожду! – проговорил ей вслед водитель.

Людмила вошла в ресторан и огляделась.

Дядя Сурен был прав: это и впрямь было не слишком приятное место. Большинство посетителей ресторана составляли бледные, изможденные личности с красными, лихорадочно блестящими глазами. Некоторые из них были неестественно возбуждены, то и дело беспричинно смеялись и слишком громко говорили, другие, наоборот, выглядели полусонными и подавленными. Между столиками прохаживались вульгарные девицы в немыслимо коротких юбках и с запредельным макияжем. Они подсаживались то к одному клиенту, то к другому и о чем-то вполголоса говорили.

Не задерживаясь, Людмила прошла к стойке бара, за которой стоял здоровенный детина с цепкими, пронзительными маленькими глазками.

– Чего хочет дама? – спросил он, быстро оглядев Людмилу.

– Дама хочет рюмку текилы, – ответила та и добавила, понизив голос: – А еще дама хочет поговорить с Витей.

– С каким еще Витей? – осведомился бармен.

– С Витей Герычем, – как можно увереннее сказала Людмила.

– Не знаю такого! – процедил бармен, пододвигая Людмиле рюмку и блюдечко с солью и лимоном. – Еще что-нибудь?

– Ну, знаешь не знаешь, а ты ему передай, что у меня для него есть информация. И имей в виду, информация скоропортящаяся, так что лучше не слишком тяни!

Кажется, у нее получилось сказать это небрежно. На самом деле Людмила жутко боялась. А вдруг передача уже состоялась? И там была подстава, так что записка уже не нужна, Витя и так все знает. И сорвет на Людмиле злость.

Бармен с выжидающим видом наблюдал за Людмилой. Она взглянула на какого-то парня и удивленно спросила бармена:

– А этот-то что здесь делает?

– Кто? – Бармен проследил за ее взглядом, и Людмила, воспользовавшись этим, незаметно вылила текилу под стойку. Крепкие напитки в ее положении противопоказаны. Вот лимончик как раз подойдет.

– Кажется, обозналась! – проговорила она. – Приняла его за знакомого.

Затем, выразительно взглянув на бармена, Людмила сделала вид, что лихо опрокинула рюмку текилы, лизнула соль и завершила композицию лимоном.

Бармен задумчиво проследил за судьбой лимона, потер переносицу и проговорил:

– Ладно, видишь дверь слева от стойки? Иди туда!

Людмила кивнула.

Слева от барной стойки действительно была неприметная дверь, перед которой со скучающим видом сидел тощий сутулый парень с крысиной физиономией.

Людмила подошла к двери с самым независимым видом.

– Куда это ты направляешься? – прошипел сутулый парень, поведя носом, как настоящая крыса. – Не видишь, что написано?

На двери висела табличка с традиционной надписью: «Посторонним вход воспрещен».

– Вижу, – невозмутимо ответила Людмила. – Так это посторонним, а я – не посторонняя. У меня к Вите дело.

– Ишь ты какая! – хмыкнул привратник, но тут он перехватил взгляд бармена и кивнул: – Ну, если у тебя дело – так и быть, проходи!

Он посторонился. Людмила толкнула дверь и оказалась в маленькой, заставленной мебелью комнате.

Посреди этой комнаты стоял массажный стол, на котором возлежал толстый полуголый мужик, похожий на откормленного кабана. Вокруг стола расхаживала китаянка в коротком шелковом халатике, разминая жирную спину толстяка.

Увидев Людмилу, толстяк нахмурился и проговорил:

– Ты еще кто такая?

– Я Гены Шепелявого подружка. У меня к тебе дело есть.

Людмила наугад ляпнула кличку Шепелявый, вспомнив характеристику дяди Сурена. Ну, не пройдет – так и ладно. Страх у нее прошел, ею овладела веселая злость, циркачи и карточные шулеры называют это куражом.

– Гены? – переспросил толстяк. – Ну, если Гены, тогда погоди немножко… видишь, я занят! Посиди вон там, журнальчики полистай… – Он мотнул головой в сторону низкого кресла. – А ты, мартышка косоглазая, давай, шустрее работай! За что я тебе деньги плачу?

Массажистка сбросила халатик, оставшись в крошечных трусиках, взвизгнула, ловко вскочила на стол, перебралась на спину Герыча и принялась отплясывать на ней.

Толстяк захрюкал от удовольствия.

Людмила села в кресло и приготовилась к длительному ожиданию.

Китаянка исполнила на спине толстяка все танцы из своего репертуара, слезла и накинула свой халатик. Витя, пыхтя и постанывая, тяжело слез со стола, отсчитал ей деньги и выпроводил прочь. Только после этого он повернулся к Людмиле, внимательно осмотрел ее и проговорил:

– Значит, говоришь, ты Гены Шепелявого подруга?

– Ну да, – подтвердила Людмила, настороженно глядя на толстяка.

– Ты меня за кого держишь? – хмыкнул Герыч. – Думаешь, если я толстый, значит, совсем тупой?

– Да нет… – забормотала Людмила. – Я ничего такого не думаю…

Она сделала вид, что испугалась и замолчала. Герыч пристально смотрел на нее тяжелым взглядом.

Наконец он прервал молчание и проговорил:

– Думаешь, надела свитер поношенный да куртку, так уже сойдешь за дешевую шмару? Да по тебе сразу видно, что ты богатая и ухоженная. Стрижешься у дорогого парикмахера, пользуешься крутой косметикой. Откуда у Шепелявого такая подружка?

– Ну, вообще-то ты прав, – Людмила вздохнула, – верно меня вычислил. Не глаз, как говорится, у тебя, а ватерпас. Думаю, будет лучше сказать тебе правду.

– Ну, для тебя точно будет лучше, – процедил Герыч, – потому что иначе ты отсюда просто не выйдешь.

– Ну, только не надо меня пугать! Я ведь сама к тебе пришла, правда?

– Допустим… – Герыч внимательно разглядывал девушку. – Ну, говори свою правду, а я послушаю.

– Ты прав, я с этим Геной никаких дел не имела. Его мой дядя на машине подвозил вот к этому самому кабаку. Дядя у меня водитель, бомбила.

– Допустим, – протянул Герыч, – что дальше?

– А дальше… Гена пьяный был в хлам и забыл в дядиной машине куртку. Вот эту самую, которая на мне.

– То-то я смотрю, курточка знакомая! Так ты что, пришла сюда, чтобы Гене курточку вернуть? Ты у нас такая до боли честная?

– Не перебивай, а то так никогда до дела не доберемся! Дядя карманы куртки проверил, думал, может, какие документы найдет, чтобы хозяину отдать…

– Да, так я и поверил! Деньги он искал, ясное дело!

– Ну, думай что хочешь, а только в кармане куртки он записку нашел. Вот эту самую. – Людмила передала Герычу скомканный листок бумаги и добавила: – Ну, я и подумала, что для тебя это может быть важно.

Тот разгладил записку, прочитал ее, и лицо его стало мрачнее тучи.

– Ну, Гена! Ну, гад! – проговорил он после недолгой паузы. – То-то он второй день сюда не заходит – боится мне на глаза попадаться после того, как такую важную маляву посеял!

Он поднял подозрительный взгляд на Людмилу и процедил:

– Так, а теперь выкладывай, зачем ты ко мне пришла. Только не рассказывай, что ты вся из себя честная-благородная и не могла допустить, чтобы записка не дошла до адресата. В жизнь не поверю!

– Конечно, нет, – усмехнулась Людмила, – не полная же я дура, чтобы такое говорить. У меня в этом деле есть свой интерес. Но я тебе про это потом скажу, когда ты проверишь, что в этой записке написана правда.

– Логично. – Герыч усмехнулся. – Как я погляжу, ты умная девочка! И красивая! Может, замуж за меня пойдешь?

– Подумаю. Я вообще-то только что мужа похоронила.

– Ну, дело житейское!

– Второго.

– А это уже серьезно! Может, это заразно? Ладно, поболтали – и будет, надо делом заниматься.

Герыч нажал кнопку на столе. Дверь распахнулась, вошли двое парней – один рослый, плотный, хотя и не такой толстый, как Герыч, второй – маленький, тощий, с быстрыми цепкими глазами и узким, словно прорезанным бритвой, ртом.

– Сегодня на передаче у моста, возможно, будет подстава, – проговорил Герыч вполголоса, – так что надо держать ухо востро, сперва запустим пустышку и посмотрим, что получится. И возьмем вторую машину, поставим на переезде, если правда подстава – на ней уйдем.

– Откуда слушок? – спросил узкогубый. – От этой, что ли? – Он остро, неприязненно взглянул на Людмилу. – И ты ей веришь? И вообще, зачем при ней базар тереть?

– Слушок надежный, – ответил Герыч, – с ней я сам разберусь. Если обманула – она отсюда не уйдет.

Отпустив своих бойцов, Герыч повернулся к Людмиле:

– Все слышала? Я с братвой поеду на дело, а ты меня будешь здесь ждать. Если все пройдет, как надо, – проси, что хочешь. А если ты меня обманула… сама понимаешь, придется тебе заплатить по счету. А пока располагайся здесь, будь как дома!

С этими словами он покинул свой кабинет. Людмила осталась в полном одиночестве. В комнате было душно, пахло Витиным потом и какими-то восточными благовониями, от которых у нее тут же заболела голова. Настроение стремительно падало. Кураж прошел, осталась тоска. Что она делает в этом ужасном месте? Сетовала, что двадцать шесть лет провела в сладкой вате, хотела узнать жизнь, и вот она, жизнь! Нравится? Не очень…

Людмила посидела в кресле, потом походила по комнате, еще немного посидела, не выдержала и открыла дверь.

Перед ней тут же возник сутулый парень, похожий на голодную крысу.

– Куда? – прошипел он, поводя длинным носом. – Герыч тебе велел на месте сидеть, ну и сиди, а то как бы я тебе внешность не попортил! – И он продемонстрировал девушке нож-раскидушку.

– Ну хоть кофе мне принеси! – попросила его Людмила. – И поесть… Хоть булки кусок!

– Перебьешься!

– Витя сказал, чтобы я чувствовала себя как дома… А ножом перед носом махать он не велел… – Людмила повысила голос, заметив, что бармен их внимательно слушает.

– Ладно, черт с тобой! – Сторож оглянулся на бармена, видно, в отсутствие Герыча тот был тут главным.

Через десять минут бармен принес ей чашку кофе и горячий бутерброд с сыром. Кофе был крепкий, бутерброд неожиданно вкусным, после еды жизнь показалась не такой ужасной.

Так она скоротала час, еще один, и наконец дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился Герыч.

– Ну, не скучала? – Он усмехнулся. – Ладно, проси чего хочешь. На передаче и правда была подстава, все, как в твоей маляве. Ну, мы вывернулись, ушли на второй машине.

Он сверкнул глазами и добавил:

– Эх, теперь узнать бы, кто нас подставил…

– А вот тут я, кажется, могу тебе помочь! – неожиданно для самой себя проговорила Людмила.

– Ты?! – Герыч уставился на нее так, как будто вдруг заговорил диван или прикроватный пуфик. – Да откуда ты это можешь знать?

– Не поверишь, Витя, чисто случайно. Знаешь такую дурь – «черный снег»?

– Конечно, знаю! – Герыч перекосился, как будто съел целый лимон. – Недавно появилась новая отрава, продает один такой гастролер из Краснодара…

– Зовут его Павлик, – продолжила Людмила.

– Точно, – Герыч удивленно уставился на нее, – а ты откуда знаешь?

– Да уж знаю! Говорю тебе: чисто случайно с ним столкнулась.

– Подозрительный случай! – Герыч нахмурился. – Этот твой Павлик мне много крови попортил. Толкает свою дурь по дешевке, отбивает у меня рынок… вот бы разузнать, где у него база!

– Может, я тебе в этом помогу… чисто случайно. А ты мне пока расскажи, что ты про этот «снег» знаешь.

– Да что знаю? – Герыч задумался. – Появилась эта дурь недавно. Говорят, основа у нее – чистая химия, но в эту химию добавляют какой-то яд. Вроде из лягушек его добывают, только не из наших болотных квакушек, а из африканских. Если яда добавить чуть больше – тут же отдашь концы, а если самую малость – получается крутая дурь, забирает сильнее, чем кокс или героин. Правда, долго на ней не продержишься: через год-полтора все равно подохнешь…

– Вот как! – проговорила Людмила. – Значит, здесь тоже лягушачий яд замешан! Ну, тогда я тебе могу все рассказать: и где Павлик свой «снег» готовит, и откуда лягушачий яд берет.

– Интересно! – Герыч оживился. – Слушай, подруга, я ведь так и не знаю, как тебя зовут.

– Ну, называй меня Люсей, – проговорила девушка после непродолжительного раздумья. – А полное имя у меня такое, что и не выговоришь: Лукреция.

– О как! – изумился Витя. – Ну, вот и познакомились. А теперь, Люся, рассказывай! – Он придвинул свое кресло ближе к ней.

– Знаешь Митрофаньевскую больницу, которая на Лиговском проспекте?

– Ну, допустим, знаю.

– При этой больнице, как и при всякой другой, есть морг. А при этом морге – патологоанатомическая лаборатория.

– Где жмуриков изучают, что ли?

– Вот-вот. Там этот Павлик и устроил свою базу.

Людмила вспомнила, как резко завернул ее сторож, когда она искала лабораторию в морге, и уверенно добавила:

– Там он наверняка и делает «черный снег».

– Ну, Люся, если не врешь – я твой должник! – Герыч похлопал ее по коленке.

Пришлось стерпеть, хотя он явно заметил, что Людмила поморщилась.

Герыч прищурился и добавил:

– Ну, теперь-то скажешь, какой в этом деле твой интерес?

– Интерес мой такой, что по всему выходит: этот самый Павлик или кто-то из его людей отравил моего мужа. Вот я и хочу узнать, за что они его убили, и отплатить им той же монетой.

– Ну, здесь наши интересы сходятся! – Глаза Герыча загорелись, но тут же в них мелькнуло сомнение: – Больно ты хорошо поешь! Не подослал ли тебя ко мне этот Павлик, чтобы заманить меня в ловушку? Я приеду в эту больницу, а там меня уже встречают с фанфарами?..

– Витя, возьми себя в руки! Ты меня вроде уже проверил, записка оказалась верная…

– Ага, я эти штучки знаю! Кидалы, шулера по-вашему, тоже сперва пару раз нарочно проиграют, чтобы лоха зацепить, а потом обыгрывают его подчистую. Может, Павлик нарочно тебя с запиской подослал, чтобы я тебе поверил!

– Ну, как знаешь. – Людмила пожала плечами. – Дело твое. Только ты через свою подозрительность отличный шанс упускаешь с конкурентом поквитаться.

Герыч громко засопел, раздумывая над ее словами. Наконец он решительно проговорил:

– Решено! Поеду в больницу, но и тебя с собой возьму. И имей в виду, если что не так пойдет – ты первая за это поплатишься.

– Да не пугай ты, – проворчала Людмила, – надоело.

В дверь сунулся бармен.

– Там старикан какой-то скандалит, девушку требует!

– Ой, дядя Сурен! – вскрикнула Людмила. – Не трогайте его!

Она выглянула в зал и увидела, что тот парень с крысиной мордой грозит ножом армянину.

– Все хорошо, дядя Сурен. – Она оттолкнула парня. – Ничего мне не сделали. А сейчас езжайте отсюда, у меня еще дела.

– Ну какие у тебя с ними могут быть дела! – горестно вздохнул дядя Сурен.

– Не шуми тут, старик, – строго сказал Герыч, – я этого не уважаю.

– Я уйду, – серьезно ответил дядя Сурен, – но ты смотри, если с ней что не так будет, то… я человек мирный, но родственников у меня и здесь много, сумеем тебя достать.

Уходя обратно в бар, Людмила видела, как водитель растерянно смотрит ей вслед. Вот ведь, посторонний человек, а заботится, переживает. А родной отец… Про брата в этой ситуации не хотелось и думать.

– В морг поедем завтра! – решительно объявил Герыч. – Тем более подготовиться нужно. Но тебя я из виду не выпущу. Здесь заночуешь. Если сбежать надумаешь – не советую, Бритва тебя под землей найдет.

Ночь Людмила провела в кладовой ресторана. Там кроме сухих продуктов стояла раскладушка, накрытая старым ватным одеялом. Она думала, что не уснет на такой неудобной кровати, но не успела лечь, как провалилась в глубокий сон без сновидений. И проспала до утра, когда бармен принес чашку кофе и булочку с маком.

К больничному моргу подъехал автобус похоронного бюро. Дверь автобуса открылась, из него выбрались двое мрачных парней в черных костюмах, поддерживая под руки красивую молодую женщину в черном пальто, с головой, покрытой черным кружевным платком.

Следом вылезли еще двое в черном – рослый плотный парень с маленькими сонными глазками и низенький тощий тип с узким, словно прорезанным бритвой, ртом.

Навстречу прибывшим вышел озабоченный распорядитель. Развернув несколько листков с записями, он спросил:

– Это у нас кто же будет? Как фамилия покойного?

– Иванов, – сообщил узкогубый тип, взяв на себя переговоры с администрацией. – Иван Иванович Иванов.

– У нас такого нет, – удивленно проговорил распорядитель, сверившись со своими записями, – вы, наверное, что-то перепутали.

– Что-о? – узкогубый переглянулся со своим толстым напарником. – Леха, ты слышал, что говорит этот навозный жук? Будто мы что-то перепутали! Ты, трупоед, фильтруй базар! Ты видишь вдову Ивана Ивановича? Ты видишь, как она невыносимо страдает? Так поимей уважение к ее горю! Она только что потеряла практически законного супруга, и у нее нет сил переносить твою бюрократию!

Женщина в черном платке демонстративно всхлипнула.

– Я, конечно, уважаю чувства вдовы, – неуверенно проговорил распорядитель, – это мой священный долг и больше того – моя служебная обязанность, но и вы должны понять: у меня документация в полном порядке и, по моим данным, в морге на данный момент нет покойного по фамилии Иванов! Вот у меня есть покойник Перепелкин, есть Скворцов, есть Глухаревский, вот граждане, которые пришли с ними проститься. – Он показал на три группки людей в трауре, которые толпились возле дверей морга. – А покойника Иванова нет!

– Вот на этот счет ты можешь не волноваться! Покойника мы привезли с собой.

Узкогубый махнул рукой, задняя дверца автобуса открылась, и из него выкатили дорогой гроб из ценных пород дерева. Следом оттуда же вынесли несколько венков.

– Вы не понимаете, – забеспокоился распорядитель, – у нас так не положено, чтобы со своим покойником приезжать, у нас проводят церемонии только с теми усопшими, которые скончались в нашей больнице и находятся непосредственно в морге…

– Это ты не понимаешь! – процедил узкогубый. – Мы друга потеряли, а женщина – практически законного супруга, а ты нам говоришь, что положено, а что не положено!

Распорядитель кому-то махнул рукой, и тут же из здания морга вышел небритый человек в длинном черном плаще. Следом за ним брели двое здоровенных санитаров.

– Это кто тут выступает? – осведомился он, неприязненно оглядев присутствующих.

– Вот эти господа приехали со своим покойником, – принялся объяснять распорядитель. – Я им объяснил, что у нас так не полагается, а они не понимают…

– Помолчи. – Небритый тип отмахнулся от распорядителя как от назойливой мухи и уставился на узкогубого, безошибочно определив в нем главного. – Так кто тут у нас выступает?

– Мы приехали, чтобы культурно проститься с нашим усопшим товарищем, – ответил тот, – а этот навозный жук начал нам втирать насчет каких-то правил…

– Человек на работе, – проговорил небритый, – человек вам ответил конкретно, а вы его не хотите слушать. Вам нужно объяснить более доступно?

Он щелкнул пальцами. Санитары подтянулись поближе, а из здания морга вышли еще трое рослых парней в несвежих белых халатах, едва не лопающихся на бицепсах.

При виде этой группы поддержки посторонняя публика, пришедшая в морг, чтобы проститься со своими усопшими родственниками, исчезла в неизвестном направлении.

– Забирайте своего покойника и проваливайте, пока целы! – процедил небритый и сунул руку за пазуху. – А то мы вам устроим не одну, а несколько церемоний прощания. У нас здесь это дело поставлено на поток, так что проблем не ожидается, отпоем, обмоем и похороним с большой скидкой…

– Ух ты, какие вы страшные! – ответил узкогубый. – Я прямо дрожу! Иван Иванович, вы слышали: вас здесь не хотят отпевать! У местной власти имеются возражения!

В то же мгновение крышка гроба с грохотом отлетела в сторону, и из него, как оживший мертвец, появился толстый мужик с маленькими глазками, похожий на откормленного кабана. В криминальных и околокриминальных кругах он был известен под кличкой Витя Герыч. В руках у Герыча был классический «АКМ», а на лице – самое зверское выражение. С неожиданной для его габаритов ловкостью он выпрыгнул из гроба, направил автомат на небритого бандита и проревел хриплым яростным голосом:

– А ну, все – руки за голову! Кто дернется, превращу в решето! Тебя, Павлик, это касается в первую очередь!

Липовые санитары попытались было отступить к моргу, но участники «похоронной команды» Вити Герыча были наготове: они ловко накинули на противников траурные венки, прижав их руки к туловищу, и в следующую секунду связали «санитаров» по рукам и ногам.

Небритый тип злобно оглядывался. Ситуация складывалась явно не в его пользу, и он после короткой заминки неохотно поднял руки и заложил их за голову. Тут на глаза ему попалась «вдова усопшего». Скрипнув зубами, он процедил:

– Так я и знал, сука, что ты на Герыча работаешь! Ну ничего, я с тобой еще поквитаюсь!

– Вряд ли у тебя будет такой случай! – проговорил Герыч, самостоятельно связывая конкурента. – А теперь, Павлик, веди нас в свою лабораторию!

Тот мрачно смотрел под ноги, но, подгоняемый пинками и ударами, побрел вокруг здания морга к двери с табличкой «Патологоанатомическая лаборатория».

Сторож, который сидел в первой комнате, при виде связанного шефа растерялся. Он потянулся было к тревожной кнопке, но узкогубый спутник Герыча ударил его по рукам.

– А я что… я ничего… – забормотал сторож и безропотно позволил себя связать.

Управившись с первым этапом, Герыч подошел ко второй двери. Она была заперта, над ней виднелся глазок камеры.

Герыч вытолкнул вперед Павлика и шепнул ему на ухо:

– Скажи, чтобы открыли, и без фокусов. Если попробуешь что-нибудь выкинуть – я тебя нарежу на мелкие кусочки, причем начну с самых ценных для тебя частей, и сделаю это прямо сейчас!

По его голосу было понятно, что Герыч не шутит, и Павлик неохотно проговорил:

– Толян, открывай, это я!

Замок щелкнул, дверь открылась, и удивленного Толяна связали, как и остальных его соратников.

Герыч со спутниками вошли в лабораторию.

На первый взгляд это была самая обычная лаборатория, какие есть в любой больнице или поликлинике. За лабораторными столами, заставленными пробирками и колбами с химическими реактивами, трудились скромные непритязательные лаборантки, исследуя пробы крови и тканей покойников. В углу возле раковины блеклая девушка старательно мыла пробирки. Нигде не было видно признаков тайного производства наркотиков или вообще чего-то криминального.

Одна из лаборанток, пожилая женщина с красным от простуды носом, повернулась к вошедшим, кутаясь в темный шерстяной платок, и проговорила гнусавым голосом:

– Закройте дверь, дует!

– Почему посторонние в лаборатории? – подала голос еще одна лаборантка, помоложе. – И даже халаты не надели! Сплошная антисанитария!

– Сидите тихо, тетки! – прикрикнул на них Витя, уныло разглядывая комнату.

– Ну что – доволен? – злорадно проговорил Павлик, повернувшись к Герычу. – Нашел, что хотел?

– То-то ты так легко меня сюда привел! – процедил Витя, потирая переносицу. – Нет, что-то тут не то! Зачем у этих теток железная дверь? Зачем охрана?

– Чтобы таким придуркам, как ты, мозги компостировать! – откровенно веселился Павлик.

– Ты что, думаешь, я сюда пришел шутки шутить? – Герыч яростно заскрипел зубами, двинулся на Павлика, грозно сверкая глазами, но тот ничуть не испугался.

– Постой, Витя! – подала голос Людмила.

Она разглядывала висящий на стене плакат группы ACDC. В этой лаборатории он казался так же уместен, как шест для стриптиза в женском монастыре.

Но кроме того, этот самый плакат она видела в теткином удивительном зеркале…

– Ну, что еще? – недовольно протянул Герыч. – Не суйся, когда мужчины о деле разговаривают!

– Поговорить с ним ты всегда успеешь, но сначала посмотри! Сам знаешь, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать!

Она эффектным жестом сорвала со стены плакат.

Под ним оказался обычный кодовый замок, какие ставили на дверях подъездов до появления домофонов.

«Ах, зеркальце! – подумала Людмила. – Каждый день ты преподносишь мне новые сюрпризы!»

– Ну, ты молодец, Люся! – Герыч засиял, а Павлик бросил на Людмилу полный ненависти взгляд.

– Ну, сам скажешь код, или придется применить к тебе меры воздействия? – Герыч оглядел Павлика, как мясник, который разглядывает тушу, собираясь приступить к разделке.

– Делай что хочешь, а я тебе ничего не скажу!

– А мне и не надо! – неожиданно передумал Герыч. – Что я, таких замков не видел? Вы же его наверняка по десять раз в день открываете, кнопки залоснились!

Он подошел к замку, пригляделся к нему при боковом освещении и удовлетворенно проговорил:

– Ну вот, что и требовалось доказать! Код – сорок два шестьдесят четыре… правильно?

Павлик ничего не сказал, но по его перекосившемуся лицу и так все было понятно.

Герыч нажал четыре кнопки, и тут же часть стены отъехала, и за ней открылась еще одна комната, гораздо более просторная.

Здесь вокруг длинного лабораторного стола сосредоточенно трудились несколько человек в белоснежных халатах и масках. В отличие от первой комнаты здесь работали одни мужчины. Они что-то фильтровали, что-то смешивали, что-то пересыпали. В конце стола еще один человек в маске аккуратно рассыпал по одинаковым бумажным пакетикам темно-серый порошок.

Подняв глаза на вошедших, он недовольно проговорил:

– Почему посторонние в лаборатории? Закройте дверь, а то весь процесс пойдет коту под хвост! Вы же знаете, что нам нужны идеальная чистота и тишина!

– От имени районной санэпидемстанции объявляю вашу лабораторию закрытой! – насмешливо проговорил Герыч. Подойдя к столу, он подцепил ногтем щепотку серого порошка и добавил:

– Вот он, «черный снег»!

С этими словами он повернулся к своим подручным и распорядился:

– Все здесь разнести к чертовой матери, чтобы следа от этой дряни не осталось!

Прежде чем приступить к выполнению приказа, тощий тип с узкими, как бритвенный порез, губами, который явно был правой рукой Виктора, проговорил:

– Ты уверен, Герыч? Может, нам все это барахло с собой забрать? Наши химики разберутся, процесс освоят! Говорят, «черный снег» очень хорошо идет!

– Я сказал, Бритва, – все разнести! – повысил голос Герыч. – Я с этой отравой связываться не хочу!

Людмила отметила, что кличка Бритва очень подходит узкогубому бандиту.

Тот больше не стал спорить и вместе с остальными приступил к исполнению приказа.

Павлик с тоской смотрел на уничтожение своей лаборатории.

– Смотри, смотри! – проговорил Витя. – Очень поучительное зрелище! Вот что бывает с теми, кто живет не по понятиям!

– А порошок куда? – обратился к шефу узкогубый, когда от тайной лаборатории остались одни воспоминания. Он держал в руках большую коробку из-под торта, доверху наполненную темно-серым зернистым порошком.

– Порошок? – Герыч сделал вид, что задумался, затем повернулся к Павлику и процедил: – Я вот что подумал. У Люси есть к тебе пара вопросов. Ответишь на них – я тебе отдам порошок, не ответишь – извини…

– Ну да, так я тебе и поверил! С чего это ты мне отдашь товар на сотню тысяч зеленых?

– Зря ты так, Павлик! Я – хозяин своему слову. Если сказал, что отдам, значит отдам.

– Пошел к черту!

– Ну, если ты так ставишь вопрос… – Герыч повернулся к своему подручному и приказал: – Высыпай порошок в унитаз!

Павлик позеленел, глаза его забегали, и он нехотя пробормотал:

– Ладно, что там она хотела спросить?

– За что ты убил моего мужа? – произнесла Людмила, подойдя ближе и внимательно следя за лицом бандита.

– А кто твой муж? – недоуменно переспросил Павлик.

– Антон Касаткин!

– Первый раз про такого слышу! – отрезал мужчина.

– Ну, раз не хочет отвечать – давай, Бритва, высыпай порошок!

Павлик с тоской смотрел на свое достояние.

– Говорю же: не знаю ничего про этого Касаткина! – проговорил он, закусив губу. – С чего ты вообще взяла, что это я его убил? Я о нем вообще никогда не слышал!

– С того, что его отравили лягушачьим ядом! – ответила Людмила, следя за лицом бандита. – А еще с того, что ты убил Юлию, которая выкупила у лаборантки результаты анализов, из которых было ясно, каким ядом он отравлен. Ты убил ее в примерочной кабинки универмага, почти у меня на глазах. А потом я тебя своими глазами видела в квартире Юлии, где ты искал эти результаты… а еще наверняка это ты убил и саму лаборантку, сбил ее машиной…

– Ну да, ту бабу я убил, – нехотя признался Павлик, – вертелась она вокруг больницы, вынюхивала что-то насчет лягушачьего яда. Если бы узнала, откуда поступает этот яд, вышла бы на мою лабораторию. А лаборантка сама виновата, продала результаты анализов сначала одним, потом другим… Выходит, – догадался бандит, – это у твоего мужа нашли в крови лягушачий яд? Ну, ты как хочешь, а я к этому непричастен. Я его и не видел ни разу!

Людмила пристально смотрела на него, и внутренний голос говорил ей, что на этот раз бандит не врет.

Значит, она зря рисковала жизнью, зря сунулась в бандитское логово, зря участвовала в разборках наркоторговцев? В итоге она так ничего и не узнала о смерти Антона, оказалась на том же месте, с которого начала свое расследование!

– Ну что, я на ее вопрос ответил, – проговорил Павлик, повернувшись к Герычу, – отдашь мне порошок?

– Погоди! А вот меня самого один вопрос интересует. – Герыч ухмыльнулся. – Почему у тебя кличка такая смешная – Павлик? Или это не кличка, а настоящее имя?

Павлик молчал. Но тут подал голос один из лаборантов, все это время молча стоявших у стены.

– Фамилия у него Морозов, вот и прозвали его Павликом. Как пионера-героя.

– Это который папашу своего выдал? – сообразил Герыч. – Ну что, очень подходящая кликуха! Давай, Бритва, высыпай порошок в сортир!

– Но ты же мне обещал…

– Мало ли, что я обещал? – веселился Герыч. – Я – хозяин своего слова! Хочу – дам, хочу – возьму назад!

Людмила думала, что ей делать дальше.

Самое умное, конечно, вернуться домой, пока не поздно, и навсегда забыть про ядовитых лягушек, про наркотики, про бандитские разборки. И отказаться от попыток узнать правду о смерти Антона…

Но она словно воочию увидела старинное зеркало и свое отражение в нем. Отражение, которое так похоже на нее внешне, но так отличается характером!

Губы отражения шевелились, и Людмила скорее почувствовала, чем расслышала его слова:

– Ты все равно не сможешь спокойно жить, пока не узнаешь, как и почему умер Антон. Ведь тот, кто его убил, до сих пор остается безнаказанным. А самое ужасное, что ты, возможно, каждый день сталкиваешься с убийцей…

– Ну и что мне теперь делать? – проговорила Людмила вполголоса. К счастью, бандиты были заняты своими делами и не обратили на нее внимания.

И тут она поняла, что остался единственный путь установить истину.

– Вот что, Витя, – громко проговорила Людмила, – ты, конечно, все тут разнес, но он запросто начнет все с начала, потому что у него осталось самое главное: источник сырья.

– Это ты о чем? – Герыч повернулся к ней.

– Хочешь узнать, откуда он берет лягушачий яд?

Павлик, казалось, примирился со своим поражением, примирился с потерей лаборатории, с потерей огромной партии порошка. Он стоял, понурившись, со связанными за спиной руками. Но при этих словах он побагровел, бросился на Людмилу и попытался ударить ее головой в лицо. К счастью, Бритва успел подставить ему ногу. Павлик грохнулся на пол и извивался, как червяк, пытаясь снова подняться, и последними словами ругал Людмилу.

– Ишь, как его разбирает! – оживился Герыч. – Выходит, это для него – вопрос жизни и смерти! Молодец, Люся! Ну, говори, откуда он берет эту отраву?

– Знаешь театр «Запределье» на Загородном проспекте?

Произнеся эти слова, Людмила уже поняла, что говорит ерунду: откуда этот бандит может знать музыкальный театр?

– Ладно, в общем, я тебе сама все покажу. Едем сейчас на Загородный.

– Едем! – охотно согласился Герыч.

– А с этими что делать? – осведомился Бритва, оглядев унылую команду Павлика.

– Морозова берем с собой, мы с ним еще не окончательно рассчитались. Остальные пусть уматывают, а базу сжечь!

Лаборанты Павлика, услышав это распоряжение, бросились наутек, радуясь, что легко отделались. Бритва достал заранее приготовленную канистру с бензином и принялся обильно поливать помещение. Герыч с Людмилой, не дожидаясь завершения спектакля, вышли на улицу. Скоро к ним присоединились Бритва и остальные бойцы.

– Мы что, так и поедем в театр в похоронном автобусе? – удивленно проговорила Людмила. – Впрочем, какая разница…

Автобус еще не успел отъехать от здания морга, когда из окон повалил густой черный дым.

Через полчаса похоронный автобус остановился на Загородном проспекте, в квартале от театра «Запределье».

Герыч и Людмила вышли, к ним присоединились Бритва и его толстый напарник. Остальным Витя велел оставаться в автобусе и не спускать глаз с Павлика.

Вечерний спектакль еще не начался, первые зрители входили в театральное фойе.

Пожилой капельдинер узнал Людмилу, но при виде ее спутников его брови полезли на лоб.

– Ваши билеты, господа… – проговорил он по привычке.

– Эти господа – из Комитета по культуре, – сухо сообщила Людмила. – Плановая проверка репертуара.

– А, ну тогда понятно… – кисло протянул капельдинер, отступая в сторону. – Добро пожаловать, господа…

Бандиты с опаской вошли в театральное фойе.

– Ты, Бритва, когда-нибудь был в театре? – спросил Герыч своего адъютанта.

– Не был. Чего мне здесь делать? – фыркнул тот.

– Ну, вот гляди, набирайся культуры. Потом, может, детям своим будешь рассказывать: мол, я не какой-нибудь лох, даже в театре был, правда, один только раз…

– Да у меня и детей-то нету! – отмахнулся от него Бритва.

– Сейчас нету, может, потом будут…

– Не люблю я их, детей. От них только головная боль и расходы.

Людмила провела своих спутников через театральный буфет. Здесь уже стояла на боевом посту круглолицая буфетчица и часть столиков была занята. За ближним к стойке столом сидел тот же, что и прошлый раз, мужчина в синем костюме. Он вел с буфетчицей оживленную беседу. Судя по ее разрумянившемуся лицу, между ними уже возникли теплые, доверительные отношения. За угловым столиком мужчина и женщина средних лет дружно пили коньяк и бурно обсуждали какую-то Ольгу Мышеловкину. В середине зала, сдвинув вместе два стола, оттягивалась группа разнокалиберных женщин, скорее всего, сотрудниц какой-то бухгалтерии.

– Ну что, театр как театр, – проговорил Бритва, – ничего страшного! Может, примем по сто грамм, раз уж пришли?

– Мы на деле! – одернул его Герыч. – Люся, теперь куда?

– Сюда. – Людмила показала на дверь зимнего сада.

Оказавшись среди пальм и тропических цветов, бандиты оживились и почувствовали себя свободнее.

– А что, круто! – Бритва оглядывался по сторонам. – Помню, я с Анжелкой летал на Канары, так там похоже было: пальмы, цветы, бабочки порхают…

Договорить он не успел, поскольку из кустов донесся хриплый голос:

– Руки вверх!

Бритва тут же выхватил пистолет и нырнул в кусты, Герыч попятился и спрятался за пальму, остальные бандиты испуганно вертели головами.

– Подстава! – шипел из кустов Бритва. – Это все она! Она нас сюда заманила!

– Да не бойтесь вы, мальчики! – проговорила Людмила. – Это всего лишь Каррерас!

– Кто такой? – донесся из-за пальмы голос Герыча. – Человек Павлика?

– Да нет, это попугай!

Как раз в это время огромный яркий попугай сел на ветку, пригладил клювом перья и проговорил:

– Каррерас хор-роший! Бр-раво! Бр-раво! Публика аплодир-рует! Ор-рехов Каррерасу!

– Правда попугай! – Из-за пальмы вышел смущенный Герыч.

Последним появился недоверчивый Бритва. Он посмотрел на попугая с отвращением и проговорил сквозь зубы:

– Твое счастье, что у меня времени нет, а то приготовил бы я тебя под ореховым соусом!

Инцидент с попугаем был исчерпан, и Людмила повела своих спутников в глубину сада, к вольеру с лягушками.

Наконец, пройдя между двумя большими пальмами, она увидела прудик и склонившееся над ним дерево с большими мясистыми листьями. Как и прошлый раз, по поверхности пруда плавали круглые листья водного растения. Но только лягушек на этот раз не было.

Вместо них из пруда выглядывала большая черепаха с темными, прикрытыми тяжелыми веками задумчивыми глазами и сморщенной старушечьей шеей.

– Странно… – проговорила Людмила. – Здесь раньше жили лягушки… где же они?

Черепаха, даже если что-то знала, ничего не ответила, а кроме нее, поблизости никого не было.

– Ну и что, зачем мы сюда притащились? – недовольно осведомился Бритва. – На эту Тортиллу полюбоваться? Так я могу придумать занятие повеселее!

– Ну, правда, Люсь, – присоединился к своему подручному Герыч, – где эти чертовы лягушки?

– Может, у них здесь какие-то переделки, перепланировки… ну, пойдемте туда, где держали самых ядовитых лягушек. Там такой карлик хозяйничает, он по этим лягушкам главный специалист, и он-то Павлика и снабжает ядом.

Людмила повела Герыча с командой в глубину сада.

Но уже на подходах к комнате, где Карлуша держал ядовитых лягушек, она почувствовала беспокойство. Дело в том, что в саду царила тишина, нарушаемая только журчанием воды и редкими криками попугаев. Оглушительного кваканья лягушек, которое она слышала прошлый раз, не было.

Вся компания подошла к застекленной комнатушке.

За перегородкой хлопотал какой-то седенький старичок в сером сатиновом халате. Он чистил террариумы, фальшиво напевая вполголоса:

– Имел бы я златые горы…

Бритва переглянулся с Герычем, ворвался в вольер и, направив на старичка пистолет, гаркнул во весь голос:

– Руки вверх, дед! Только шелохнешься – убью! Имей в виду, шуток я не понимаю!

Старичок испуганно ойкнул и уронил террариум.

– Да это не тот! – остановила его Людмила.

– А я откуда знаю – тот, не тот… – проворчал Бритва. – Ладно, дед, можешь опустить руки, отбой воздушной тревоги!

– Вы кто такие? – Старичок, оправившись от испуга, пришел в состояние административного рвения. – Здесь помещение служебное, сюда посторонним нельзя!

– Мы не посторонние, – заверила его Людмила, – мы из санэпидемнадзора. А где прежний сотрудник, такой маленький, с длинными усами?

– Карлуша? Уволился… неожиданно уволился, сказал, что по семейным обстоятельствам. Теперь здесь я вместо него работаю. Вот, порядок навожу…

– А где лягушки? Здесь же находились ядовитые лягушки редкого вида Хиламбатис Африканус…

– О, вы в биологии разбираетесь! – с уважением проговорил старичок. – Правда, были здесь лягушки, очень редкие, то ли африканские, то ли из Южной Америки, но я их не застал. Видимо, Карлуша унес их с собой. А ведь это непорядок, лягушки – собственность театра. Я директору доложил, но он меня и слушать не стал – ему не до лягушек, у него с репертуаром какие-то сложности…

Старичок говорил еще что-то, но Людмила его не слушала.

Она смотрела под стол, где лежала брюшком кверху мертвая лягушка редкого вида Хиламбатис Африканус. Последняя из большого семейства ядовитых лягушек. Людмиле показалось, что она узнала лягушку. Это была Анджелина.

– Опоздали мы, – проговорила она, повернувшись к Герычу, – он как-то пронюхал, что у Павлика намечаются неприятности, и заблаговременно скрылся вместе с лягушками.

– А что вы думаете? – подхватил словоохотливый старичок. – Лягушки, они заранее чувствуют неприятности. Вот в Японии они предупреждают о землетрясении. Как лягушки перестают квакать – значит, скоро жди землетрясения…

– Ладно, дед, я тебя прошу: перестань квакать, голова от тебя болит! – попросил его Герыч.

И каково же было удивление всех присутствующих, когда у выхода из театра они увидели пожилого армянина.

– Дядя Сурен! – Людмила так обрадовалась, что бросилась ему на шею. – Как вы тут оказались?

– Как чувствовал, – водитель прослезился, – сердце весть подало, что ты тут будешь. А я своему сердцу верю. Давай уже, поехали, что ли, от этих подальше…

– С удовольствием! Прощай, Витя. – Людмила оглянулась. – Более не встретимся!

– Как знать. – Толстяк подошел ближе. – Ты это… если что, обращайся. Я вроде как тебе должен…

– Непременно! – прочирикала Людмила. – Буду помнить!

В машине дядя Сурен дал ей свежую лепешку с сыром и налил горячего чаю из термоса. Людмиле показалось, что ничего вкуснее она в жизни не ела.

– Теперь домой – и спать! – объявила она, широко зевая. – Все остальное потом.

Но не тут-то было. Дежурил нынче Сергей, но ворота открыл молча, видно, узнал Людмилу сразу. Она вышла из лифта и проскользнула в холл. Единственным ее желанием сейчас было встать под душ (ванну горячую нельзя), а потом лечь в постель и спать долго, до утра, а может быть, и до вечера.

Входная дверь скрипнула, и тут же на пороге своей квартиры возник отец.

– Добрый вечер, папа! – Людмила постаралась, чтобы он не услышал в ее голосе явную досаду. – Ты дома?

Он не ответил, только смотрел на нее сурово и мрачно.

– Зайди ко мне! – наконец бросил он и, развернувшись на пятках, пошел в глубь квартиры, не оглядываясь, в полной уверенности, что Людмила бросится сейчас за ним, как послушная собачонка.

«Какого черта! – Ее охватила злость. – Как он со мной обращается? Никуда не пойду!»

Она бросилась бежать через холл к себе, но отец догнал ее и схватил за руку.

– Я же сказал – зайди! – прорычал он, и на этот раз у нее не хватило сил вырваться.

Пока они шли через огромную квартиру к кабинету отца, Людмила передумала очень многое. Она ожидала самого худшего – что сейчас ее схватят и насильно увезут в клинику или вколют что-нибудь прямо там, в кабинете. Она решила сопротивляться любыми способами, если надо, она будет драться. Но прежде следовало дать понять отцу, что отнять у нее неродившегося ребенка они смогут только ценой ее жизни. Готов ли он на это…

В кабинете, к счастью, никого не было. Отец втолкнул ее туда и закрыл дверь.

– Где ты была? – спросил он холодно. – Где моя дочь шлялась больше суток?

– Не смей разговаривать со мной в таком тоне! – мгновенно разозлилась Людмила. – Я вполне отдаю себе отчет, что делаю!

– Ты хочешь, чтобы с тобой обращались соответственно положению, а сама не ночуешь дома! И что это за вид… ты похожа на бомжиху! – выдохнул отец. – Я начинаю думать, что Глеб был прав, когда…

– Когда назвал меня шлюхой? – При упоминании имени брата Людмила достигла крайней степени ярости.

– Ну… – отец помедлил, – все же объясни…

– А ты не хочешь мне объяснить, как вы посмели тайно пытаться извести моего ребенка? – Голос Людмилы зазвенел.

Утром она выкроила время и позвонила Вере в клинику. Та сказала, что в пузырьке был не яд, а лекарство, с помощью которого вызывают прерывание нежелательной беременности… Если бы Людмила выпила тот сок, то сейчас бы уже все было кончено. Ее родные уверенно вели свою партию. Родные? Да какие они родные!

– О чем ты говоришь! – Отец очень натурально удивился. – Мила, ты меня беспокоишь! Где-то ходишь, эта твоя нервозность, воображаешь себе невесть что… Тебе надо отдохнуть, сменить обстановку… нужно все-таки обратиться к врачу…

Он сделал шаг к ней, но Людмила отскочила в сторону.

– Не приближайся ко мне!

Видя, что он застыл на месте, Людмила взяла себя в руки и заговорила более сдержанно.

– Я могу доказать, у меня на руках анализ из клиники. Вы решили избавиться от ребенка против моей воли. Глеб велел Анне Ивановне накапать мне в сок лекарство. Анна призналась, за то я ее и уволила. Тебе так нужен этот Несвицкий, что из-за этого ты готов был убить собственного внука?

– Не болтай ерунды!

– А ты не считай меня круглой идиоткой! Ты хоть слышишь, что я тебе говорю? – Людмила уже кричала и чувствовала, что еще немного, и она окончательно сорвется – завизжит, станет кататься по полу.

Только воспоминание о крошечной беспомощной девочке дало ей силы взять себя в руки. Она сжала зубы так сильно, что они заскрипели, потом глубоко вдохнула воздух.

– Мила, – сказал отец вполголоса, – нам обоим надо успокоиться.

– Я спокойна, – отчеканила Людмила, – я совершенно спокойна. Ты можешь сколько угодно говорить, что я все придумываю, я не стану тебе ничего доказывать. Ты прав в одном: не с моим лбом прошибить эту стену, что вы создали вокруг меня.

– Послушай, – заговорил отец, – я никогда не заставлял тебя ничего делать силой. Я просто объяснял, чего в данный момент требует от тебя семья.

– Семья, – горько усмехнулась Людмила, – не говори этого слова, ты не знаешь, что это такое! Ты всегда умел меня убедить, не принимая возражений. Но сейчас, когда я впервые проявила неповиновение, вы решили вопрос по-своему.

– Я со всей ответственностью заявляю, что не давал тебе никаких лекарств! Никаких! – Отец смотрел набычившись и тяжело, хрипло дышал.

– Ты хочешь сказать, что Глеб сделал это, не посоветовавшись с тобой?

– Он бы не посмел, – против воли отец включился в неприятный разговор.

– Вот именно, стало быть, ты велел ему! Вы оба – монстры! Я теперь боюсь оставаться в этом доме!

– Не глупи! – Отец смотрел на нее в некоторой растерянности, он никогда не видел свою дочь такой решительной и непримиримой.

И тот факт, что Анна Ивановна, проработавшая у них больше двадцати лет, прислуга, которой он до некоторой степени, но доверял, ушла из их дома, ничего не объяснив и даже не попросив расчета, тоже о чем-то говорил.

Своим обостренным чутьем Михаил Николаевич Соловьев чувствовал, что в семье происходит что-то непонятное, а все непонятное его пугало. Да тут еще неприятности, большие неприятности в делах. Его положение – такое, казалось бы, прочное, которое он тщательно и терпеливо создавал многие годы, кажется, пошатнулось.

Соловьев был умным человеком. Умным и осторожным. Он никогда не светился попусту и не лез на рожон. Он медленно, но верно создавал систему связей, он опутывал ими городских чиновников высшего ранга не как паук, а как шелкопряд. Таким образом, все они потихоньку оказались в его коконе, хотя и не подозревали об этом. Внешне он занимал скромный пост председателя городского Комитета по финансам, а на самом деле был едва ли не главнее самого губернатора. По крайней мере, в некоторых важных вопросах.

Был еще бизнес, которым управлял сын Глеб, но Михаил Николаевич и тут держал руку на пульсе. Помогал, проталкивал нужные заказы, в общем, пользуясь связями, устраивал зеленую улицу. Свою дочь он также считал средством для достижения цели. В конце концов, он желал ей только добра. Девчонка удивительно красива, но не блещет умом, характер вялый, инертный, ясно, что возле нее крутятся разные вертопрахи, которые хотят поживиться его деньгами. Он этого не допустит, он сам найдет ей подходящего мужа, а что человек будет нужный, так это только справедливо.

Так было уже два раза, и сейчас, когда такой, как казалось, прочный его корабль при новом губернаторе может дать течь, ему нужен Несвицкий. Крупный бизнесмен, он-то имеет самое прочное положение, у него большие связи в Москве. Говорят, что он в дружбе с самим… но он этого не афиширует, умный человек. И совершенно некстати тут Людмилкины выверты. Но она, похоже, настроена очень серьезно, никогда он не видел свою дочь такой.

– Куда ты пойдешь? – раздраженно спросил он. – Куда ты денешься? Ты всю жизнь прожила у меня под крылышком, ты привыкла к роскоши, комфорту и деньгам, ты ничего не умеешь делать сама, на что ты будешь жить?

Вера утром сказала, что если Людмиле будет совсем плохо, она сможет положить ее в свою клинику – на обследование. Но недели на две, не больше. Людмила уже открыла рот, чтобы ответить, но сообразила, что ни к чему раньше времени выбалтывать свои планы, отец может им помешать. Вот заблокирует ее карточки, оставит без копейки – что тогда? Драгоценности лежат в сейфе, здесь только не очень дорогие повседневные вещи. Уехать к тете Аглае? Свалиться к старому больному человеку как снег на голову без денег? Людмила вспомнила жуткий дом барачного типа и поежилась.

– Ты прав, мне некуда идти, – сказала она, – но имей в виду, если вы попробуете отправить меня в клинику силой, я устрою жуткий скандал. Я буду драться, кричать, разболтаю о своей беременности всем и каждому. Чтобы убить моего ребенка, тебе понадобится много людей. Пойдут слухи. Если все же это удастся, я сделаю все, чтобы вам навредить. Чтобы я молчала, ты должен будешь держать меня взаперти, так что выдать меня замуж за Несвицкого все равно не получится.

Они долго стояли, сверля друг друга взглядами. Отец первый отвел глаза.

– Иди, – сказал он глухо, – иди к себе, отдыхай.

– Спокойной ночи, папа, – бросила Людмила и ушла.

Она закрылась на все замки и еще заклинила дверную ручку стулом. Потом легла, но сон не шел, не отпускало напряжение. Сегодня она одержала над отцом победу, она прекрасно знала, что он не любит никакого шума, никаких разговоров вокруг своей персоны. Она дала ему понять, что не сдастся без боя, и он, кажется, поверил. Но что будет завтра? Что они еще придумают?

И правда могут заблокировать все ее карточки, куда она денется? Хотя… отец упрекнул, что она живет на его деньги, но это ведь не совсем так. Точнее, совсем не так. Деньги давал муж, Антон. Он перечислял средства на ее карточки, он оплачивал все ее расходы. У Антона было свое дело, довольно крупная строительная фирма, конечно, брат утверждал, что бизнес у них общий, но даже офисы фирм разные, это Людмила знала точно.

Но… раз Антон умер, то она как жена должна наследовать фирму. Хотя бы долю… Насколько она знает, у Антона это был первый брак, детей у него тоже не имелось, стало быть, она – единственная наследница. А ведь Антон был далеко не бедным человеком. И кому теперь все это принадлежит? Кто всем этим распоряжается?

Людмила даже села на постели. Просто удивительно, как до сих пор такая простая мысль не пришла ей в голову! Нужно немедленно с этим разобраться, завтра же она позвонит адвокату! Хотя… адвокат тоже у них семейный, не стоит ему доверять. Она найдет другого. Но до этого побывает в фирме, разузнает, как там и что.

И вот кстати. Если этот самый Павлик по кличке Морозов, то есть наоборот, утверждает, что не травил Антона, а судя по всему, так оно и есть, то следует проверить, кто мог положить отраву в кофе или в спиртное. Вера говорила, что только так он мог выпить яд, не почувствовав вкуса и ничего не заподозрив. Кофе Антон пил много, это она помнит. Так… Антон умер двадцать пятого сентября, уже больше месяца прошло. А последний день на работе был двадцать третьего. Значит, нужно выяснить, где он мог выпить яд, кто ему его подложил.

Выработав план, Людмила наконец заснула.

Миновав квартал нищих трущоб, старая служанка привела Лукрецию к Луциевым каменоломням. Когда-то здесь располагались оживленные кварталы Древнего Рима, но с тех пор прошло больше тысячи лет, великий город был разграблен варварами, обезлюдел и был снова населен новыми жителями – потомками гордых римлян и тех самых варваров. Все они нуждались в жилищах, и жители Вечного города стали разбирать развалины Рима, чтобы построить из них свои дома. Днем здесь было шумно и многолюдно – трудились каменотесы, сновали носильщики, с важным видом расхаживали строительные подрядчики.

Ночью каменоломни были пусты, только бездомные псы бродили среди развалин. Аврелия чувствовала здесь себя как дома, она уверенно шла по кривым тропинкам среди каменных осыпей, как будто видела в темноте, как кошка или сова. Лукреция едва поспевала за ней, спотыкаясь едва ли не на каждом шагу.

Вдруг впереди мелькнул неяркий огонек.

– Ну, вот мы почти и пришли, мадонна Лукреция! – проговорила служанка и помогла своей госпоже спуститься по крутой каменной лестнице, уходящей под землю.

Они оказались перед входом в таинственный грот, в глубине которого теплился масляный светильник. Внутри грота спали вповалку какие-то люди в жалких лохмотьях, накрывшись рогожами и тряпьем, возле светильника сидел на корточках смуглый человек с острой козлиной бородкой и спадающими на плечи волосами. При тусклом свете масляной лампады он чинил какую-то одежду.

Заметив женщин, козлобородый пристально уставился на них и спросил:

– Кто вы такие и что привело вас в мое жилище в такой поздний час?

Лукреция пригляделась к странному обитателю подземелья.

Тусклый свет лампады придавал ему мрачную и таинственную красоту. Лукреция вспомнила одну из древних статуй, приобретенных ее отцом для своего дворца. Это был языческий бог Пан, играющий на свирели, – такая же козлиная бородка, такие же спутанные, падающие на плечи волосы, такие же проницательные глаза.

Только у Пана были козлиные ноги, а у этого подземного жителя… Лукреция пригляделась к нему, но ноги незнакомца были закрыты рогожей, так что рассмотреть их не было никакой возможности.

Тем временем Аврелия приблизилась к козлобородому, почтительно склонилась перед ним и проговорила:

– Мы пришли к тебе с просьбой, господин! Позволь нам поговорить с твоим младшим братом. Моей госпоже, благородной Лукреции, требуется его помощь.

– Помощь? – Козлобородый внимательно посмотрел на Лукрецию, немного подумал и кивнул: – Да будет так. Мой брат поможет вам. Цену ты знаешь…

С этими словами он протянул руку и отдернул рогожу, закрывавшую темный проем в стене.

– Благодарю тебя, господин! – Аврелия поклонилась козлобородому и, взяв Лукрецию за руку, провела ее в открывшийся проем.

Здесь было еще темнее, чем в гроте козлобородого, но Аврелия уверенно шла вперед, как будто знала каждый камень на этом мрачном пути.

Подземный коридор шел под уклон, он сворачивал то влево, то вправо, и наконец впереди замаячил какой-то свет.

Женщины прошли еще с полсотни шагов и оказались в большом помещении, напоминающем богатую лавку где-нибудь на Палатине.

По стенам этой комнаты висели дорогие восточные ковры и драгоценные, расшитые золотом одеяния, тут и там красовались мраморные статуи, изображавшие языческих богов и прекрасных мужчин и женщин, в дальнем углу стояли кованые сундуки.

В центре помещения располагался стол из драгоценного розового дерева на львиных лапах, на этом столе в беспорядке лежали и стояли самые разные вещи – золотые и серебряные светильники, чаши и кубки, чеканные блюда и другие предметы непонятного назначения.

Чуть в стороне от стола в глубоком кресле сидел богато одетый старик с длинными седыми волосами и взвешивал на аптечных весах какой-то серебристый порошок.

– Здравствуй, господин! – проговорила Аврелия, почтительно поклонившись.

Старик поднял на нее недовольный взгляд и выкрикнул хриплым голосом, похожим на воронье карканье:

– Кто такие? Кто пропустил? Что нужно?

– Нас пропустил твой старший брат, – почтительно ответила Аврелия. – Мы пришли за помощью.

– За помощью? – раздраженно переспросил старик. – Я вижу, что тебе не нужна моя помощь, ты и без нее прекрасно обходишься!

– Помощь нужна не мне, а моей госпоже, благородной мадонне Лукреции!

Лукреция слушала ее и не переставала удивляться.

Что это за место, что это за удивительная лавка в недрах каменоломни? Кто этот странный старик? Почему Аврелия называет того козлобородого его старшим братом, ведь сам он кажется куда старше? И самое главное – чем он может помочь ей?

А старик перевел взгляд на нее, пристально вгляделся и наконец прокаркал:

– Какая же помощь ей нужна? Стой, не говори, я сам узнаю…

Он тяжело поднялся, подошел к столу, взял с него золотой кубок, украшенный красными камнями, насыпал в кубок щепотку того порошка, который перед тем взвешивал, и плеснул туда же немного вина из пыльной бутылки. Над кубком поднялся желтоватый дымок, комнату наполнил странный терпкий запах.

Хозяин подземной лавки пристально поглядел на Лукрецию сквозь дым, прошептал что-то неразборчивое, поставил кубок на стол и снова заговорил. На этот раз его голос был сильным и мелодичным, и сам он, казалось, помолодел.

– Тебе и впрямь нужна помощь, мадонна Лукреция! Отец и брат лишили тебя воли, отобрали у тебя твою собственную жизнь, превратили тебя в послушную куклу, в свое слепое орудие. Ты должна вернуть свою жизнь, свою волю, и я помогу тебе в этом.

Он перевел взгляд на Аврелию и спросил:

– Твоя госпожа знает цену моей помощи?

– Нет пока, – призналась служанка, – я ей не говорила, чтобы не испугать прежде времени.

– Что ж, так и быть, я сам ей скажу. – И старик снова повернулся к Лукреции.

– Полторы тысячи лет назад этот город был куда больше и многолюднее, чем сегодня. В нем жили воины и поэты, мореплаватели и купцы, их легионы распространили власть и закон Рима по всему миру, от холодных берегов Рейна до каменистых холмов Испании, от жарких египетских песков до темных лесов Британии. И всюду, куда простиралась власть Рима, стояли храмы и статуи многочисленных римских богов. Эти боги приносили римлянам победы над всеми врагами, они приносили им богатство и славу.

Но потом в далекой восточной провинции появилась новая вера. Это была вера не воинов и правителей, не гордых полководцев и законодателей, а нищих рыбаков, рабов и бродяг. Эта вера учила не побеждать и властвовать, а прощать и смиряться. Эта вера учила не отвечать ударом на удар, а подставлять левую щеку, если тебя ударят по правой. И непонятным образом эта вера оказалась сильнее прежней. Храмы и статуи римских богов были повержены в прах, а на их месте вознеслись церкви и соборы нового Бога…

Старик замолчал, будто собственные слова причиняли ему боль.

– Прежняя вера дарила людям радость и полноту жизни, она была как корзина, полная земных плодов, спелых колосьев и фруктов. Новая вера призывает отказаться от всего земного, от зримой, вещественной радости в обмен на сомнительные загробные удовольствия. Представь, что вместо корзины с колосьями и плодами тебе предлагают закрытый сундук, в котором, возможно, вовсе ничего нет. Казалось бы, для разумного человека выбор очевиден…

Лукреция молча слушала.

– Непонятным образом новая вера распространилась по всему миру, создала империю больше римской. Однако старые боги не умерли, – продолжил он после паузы. – Старые боги лишь отступили, спрятались до поры в глухих лесах, в дальних горах, в глубоких подземельях. Они ждут своего часа. И они охотно помогают тем, кто готов вернуться к светлой вере отцов.

– Ты хочешь, чтобы я отреклась от Христа? – в ужасе воскликнула Лукреция.

– Взгляни на своего отца! – перебил ее старик. – Он – римский первосвященник, он – глава Церкви… ты знаешь, что он нарушает все заповеди своего Бога. Он торгует церковными должностями, отпущением грехов, лжет и прелюбодействует. Ты сама – живое подтверждение тому, ты сама и твои братья. И остальные церковные иерархи не отстают от своего главы! Неужели их пример может вызвать в чьей-то душе религиозное рвение?

– Служители Церкви могут грешить и заблуждаться, но это не значит, что сама вера ложна… у Церкви есть и добрые слуги, и их гораздо больше, чем дурных!

– Что ж, не стану спорить, в твоих словах есть доля правды. – Голос старика смягчился. – Я вовсе не хочу заставить тебя отречься от твоей веры. Это сделало бы тебя еще несчастнее. Но для того, чтобы получить помощь старых богов, ты должна принести им жертву.

– Жертву? – переспросила его Лукреция. – Что ж… я готова пожертвовать все, что у меня есть – драгоценности, деньги… все это давно не приносит мне радости!

– Нет, мадонна! – возразил старик. – Мне не нужны твои деньги. Чтобы получить помощь старых богов, ты должна пожертвовать им частицу самой себя…

– Что? – испуганно переспросила Лукреция. – О чем ты говоришь, старик?

– Не бойся, мадонна Лукреция. Ты должна пожертвовать всего лишь каплю своей крови.

Лукреция оглянулась на свою старую служанку, словно ожидая от нее помощи или хотя бы совета, но лицо Аврелии было непроницаемо – и Лукреция поняла, что сама должна принять решение.

И она протянула старику руку.

Он взял со стола узкий нож с черным лезвием и вонзил его в ладонь женщины.

Лукреция негромко вскрикнула.

На ее ладони выступила капля крови. Старик подставил под нее золотой кубок, и кровь Лукреции смешалась с его содержимым.

В то же мгновение помещение озарилось странным золотистым светом, как будто в него заглянуло закатное солнце. В воздухе замелькали мерцающие искры, словно золотые снежинки, и Лукреция услышала удивительное пение, как будто множество ангельских голосов слились в волшебный хор. Ей показалось, что неведомая сила оторвала ее от земли, подняла в воздух. Тесное подземное помещение исчезло, теперь перед ее глазами проносились поля и леса, реки и равнины. Земля удалялась от нее, а солнце, вечернее солнце из чеканного золота становилось все ближе и ближе, казалось, еще немного, и Лукреция сгорит в его золотом пламени…

Вдруг золотой свет померк, ангельские голоса стихли, и она снова оказалась в темном подземелье перед одиноким стариком.

– Старые боги приняли твою жертву, – проговорил он удовлетворенно. – Они помогут тебе…

Он прошел в темный угол и откинул тяжелую крышку огромного кованого сундука.

Лукреция, движимая женским любопытством, подошла к нему и заглянула через плечо.

Чего здесь только не было!

В сундуке лежали бронзовые светильники и черепаховые шкатулки, драгоценные приборы для рукоделия, золотые браслеты и ожерелья, кольца, нагрудные украшения и инкрустированные камнями кинжалы. Старик задумчиво перебрал эти вещицы, запустил руку на дно сундука и извлек оттуда ручное овальное зеркало в витой серебряной оправе удивительного изящества. Вокруг зеркала вились и переплетались виноградные листья, цветы и другие диковинные растения.

Старик протянул зеркало Лукреции. Она осторожно взяла его, и серебряная ручка так удобно легла в ее руку, что женщина вскрикнула от радости.

– Ну вот, – удовлетворенно проговорил старик, – это то, что тебе нужно. Это твоя вещь. Старые боги никогда не ошибаются. Они хорошо разбираются в людях и знают, кому что подходит.

– Спасибо, – неуверенно проговорила Лукреция. – Замечательное зеркало. Но чем оно мне поможет?

– Поможет, – заверил ее старик. – Главное, не сомневайся. А что это у тебя на щеке?

– Где? – Лукреция озабоченно взглянула на свое отражение.

На щеке у нее ничего не было, она поняла, что старик просто хотел, чтобы она посмотрелась в зеркало.

Зеркало было удивительное. У Лукреции имелось много зеркал – и персидских, из полированного серебра и золота, и великолепных стеклянных зеркал венецианских мастеров, но ни в одном из них не было такого чистого и ясного отражения, ни в одном из них она не видела себя такой живой и прекрасной.

И вдруг отражение Лукреции улыбнулось ей, губы в зеркале шевельнулись, и тихий голос проговорил:

– Не бойся, я помогу тебе! Вместе с тобой мы не пропадем!

Лукреция повернулась к старому хозяину удивительной лавки, чтобы задать ему какие-то вопросы, потребовать объяснений – но того и след простыл, и сама лавка непостижимым образом исчезла.

Лукреция стояла в подземном гроте, скудно освещенном лучиной, которую держала в руке старая Аврелия.

– Что это было, Аврелия? – спросила Лукреция свою старую служанку. – Куда пропал этот человек?

– Человек? – переспросила Аврелия. – Какой человек? Слава богу, здесь никого не было! В таких местах можно встретить только грабителей, а то и кого похуже. Мы с вами заблудились, мадонна Лукреция, и нужно поскорее выбираться отсюда, чтобы до рассвета вернуться во дворец. Не дай бог, вас хватятся…

– Что ты говоришь, Аврелия? – перебила ее госпожа. – Здесь был старый человек, он говорил о древних богах…

– Бог с вами, мадонна Лукреция! – Служанка перекрестилась. – Говорить о древних богах – это большой грех! Не дай бог, вас услышит Его Святейшество, что он подумает?

– Но постой, откуда тогда это зеркало?

– Зеркало? – Служанка поближе поднесла свою лучину. – И впрямь, какое красивое зеркало! Просто удивительной красоты! Вы нашли его здесь, мадонна? Это большая удача! Я слышала, в гротах под старым городом иногда находят удивительные вещи! Древние статуи, пролежавшие в земле тысячу лет, знатоки очень их ценят. Правда, бывают обманщики. Один мастеровой, скульптор по имени Микеланджело, сделал своими руками очень красивого мраморного купидона, закопал его в землю, а потом откопал и продал кардиналу Барберини под видом античного. Но когда кардинал узнал правду, он очень рассердился и велел тому скульптору вернуть деньги.

– Не заговаривай мне зубы, старая! – прикрикнула на служанку Лукреция. – У меня нет ни времени, ни охоты слушать твою пустую болтовню!

– И впрямь, у нас нету времени, мадонна! – Аврелия всплеснула руками. – Скоро уже рассветет, нам нужно успеть вернуться во дворец! Не дай бог, Его Святейшество что-нибудь прознает…

Офис фирмы Антона занимал целый этаж делового центра на Васильевском острове. Людмила оставила машину на стоянке перед центром, поднялась на третий этаж и вошла в приемную.

За стойкой матового стекла разговаривала по телефону незнакомая молодая девица. Судя по ее оживленному виду, разговор был сугубо личный. Увидев Людмилу, она прикрыла трубку ладонью и недовольно проговорила, растягивая слова:

– Женщина, вы куда идете? Вы к кому? Вы записывались?

Людмила, обычно терпеливая и покладистая, на этот раз отчего-то разозлилась.

– Я вообще-то владелица этой фирмы, – отчеканила она. – И если ты, милочка, не хочешь потерять работу, тебе придется узнавать меня в лицо и обращаться ко мне по имени-отчеству. Меня зовут Людмила Михайловна, надеюсь, ты в состоянии это запомнить!

Лицо девицы вытянулось, она уронила трубку и растерянно смотрела, как Людмила с прямой спиной и гордо поднятой головой пересекает приемную.

Впрочем, выдержки хватило ненадолго. Покинув приемную, Людмила ссутулилась и опустила голову.

В ней не было и сотой части той уверенности, которую она продемонстрировала перед наглой девчонкой. Она совершенно не представляла, каков ее нынешний статус и владеет ли она на самом деле фирмой. А ведь от этого теперь зависело ее благосостояние. Если она действительно хочет уйти от отца и жить на собственные средства, ей нужно точно установить, чем она располагает. Но сейчас ее больше волновало не это. Прежде всего она хотела узнать, кто виноват в смерти Антона.

Людмила пару раз бывала в кабинете мужа и сейчас уверенно нашла дорогу к нему. В приемной Антона сидела Маргарита, его бессменная секретарша. Подтянутая, тщательно причесанная женщина примерно сорока лет, она всегда была безукоризненно вежлива и предупредительна. Людмиле нравилась ее приветливость без суетливости и угодливости и приятный голос по телефону. Антон свою секретаршу всегда хвалил за деловые качества – она-де никогда ничего не путает и не забывает, на нее он может положиться.

Увидев Людмилу, Маргарита вскочила со своего места, бросилась ей навстречу, усадила в кресло.

– Людмила Михайловна, очень хорошо, что вы пришли! Может быть, хотите чашечку кофе? Или чай?

– Кофе? – Людмила вспомнила, ради чего, собственно, пришла и помотала головой. – Нет, пока ничего не хочу. Маргарита, скажите, а кто занял кабинет Антона?

– Артур Иванович, – вполголоса сообщила секретарша, покосившись на дверь, – его заместитель. Сообщить ему, что вы пришли?

– Подождите! – Людмила тоже понизила голос. – Вообще-то я хотела сначала поговорить с вами.

– Со мной? – Маргарита постаралась не показать свое удивление, и это ей почти удалось. – Да, конечно…

– Маргарита, у вас ведь есть ежедневник?

– Разумеется.

– Вы не могли бы вспомнить все, что делал Антон в последний день на работе, за два дня до смерти? Это было…

Секретарша побледнела, сжала руки перед грудью и охрипшим от волнения голосом проговорила:

– Двадцать третье сентября. Я очень хорошо помню этот день. Но вы правы: чтобы не ошибиться, возьму ежедневник.

Она прошла к своему столу, достала из ящика толстый блокнот, вернулась.

Людмила решила начать с самого утра, насколько она знала, Антон дома никогда не завтракал, только выпивал стакан минеральной воды без газа.

– Вот этот день – двадцать третье сентября… Антон Константинович пришел, как обычно, в девять часов. На девять тридцать у него было назначено совещание с руководителями объектов…

– Простите, Маргарита Владимировна, – перебила ее Людмила, весьма кстати вспомнив отчество секретарши, – мой вопрос может показаться вам необычным и даже глупым, но Антон пил кофе?

– Да, как всегда, – ответила секретарша, не задумываясь, – примерно в пять минут десятого…

– Вы сами варите… варили ему кофе?

– Да, разумеется. – Маргарита явно была удивлена таким вопросом. – Я никому этого не доверяю, я знаю, какой он любит – очень крепкий и сахару три ложки…

Она сообразила, что говорит про своего покойного шефа, как будто он не умер, и смешалась. Но Людмила не обратила внимания и продолжила допрос.

– И никого, кроме вас, в это время не было в приемной?

– Никого, – голос секретарши прозвучал уверенно, – а в чем дело, Людмила Михайловна?

– Да так, ни в чем, я просто хочу прояснить для себя кое-какие вопросы… значит, вы сварили ему кофе, отнесли в кабинет. После этого к нему кто-нибудь заходил?

– Только в половине десятого пришли на совещание начальники объектов – Смирнов, Рукавишников, Карнович…

– Вы приносили им чай, кофе, еще что-нибудь?

– Нет, у них разговор тяжелый был, Карнович сроки срывает, у Рукавишникова с подрядчиками проблемы, у Смирнова авария, так что им было не до кофе…

– Вы так подробно знаете, о чем был разговор?

– Нет, вы не думайте, я не подслушивала! – Маргарита покраснела. – Просто Антон Константинович говорил… на повышенных тонах, а когда он так говорит, у меня все слышно…

Вдруг выражение лица секретарши удивительным образом изменилось, и она проговорила с испугом:

– Людмила Михайловна, вы все спрашиваете меня про чай, кофе… вы думаете, что Антон Константинович… что Антона Константиновича… что его…

Маргарита не смогла выговорить слово «отравили», но видно было, что оно вертится у нее на языке.

– Нет, я пока ничего такого не думаю, – прервала ее Людмила. – Я просто пытаюсь восстановить его последний день.

– Но кто мог… кто мог его… – повторяла Маргарита непослушными губами. – Нет, это невозможно!

И вдруг чопорная, подтянутая, ответственная Маргарита уронила голову на стол и разрыдалась.

Людмила этого совсем не ожидала. Она испытывала не столько сочувствие, сколько раздражение и неловкость. Что ей, утешать секретаршу покойного мужа? И потом, больше месяца уж прошло, с чего это ее так разбирает?..

Впрочем, Маргарита быстро опомнилась, последний раз всхлипнула и проговорила, вытирая расплывшуюся тушь:

– Людмила Михайловна, извините… не подумайте чего-нибудь… я понимаю, вы – вдова, а я тут при вас раскисла. Это не повторится. Не подумайте плохого. Просто мы с Антоном… Антоном Константиновичем выросли в одном дворе, в одну школу ходили…

Маргарита сделала паузу, как будто ей было трудно продолжать, но все же взяла себя в руки и снова заговорила:

– Он в пятом классе одного мальчишку побил, который не давал мне проходу. А когда меня муж бросил три года назад, я в бедственном положении очутилась. Денег нет, сын болен… звонила всем, кого знаю, насчет работы. Никто не помог, только Антон… Константинович откликнулся. Ну, в общем, мы с ним старые друзья, и я… я очень расстроилась.

– Я понимаю, – сухо ответила Людмила. – Я тоже… очень расстроилась. Но давайте вернемся к нашему вопросу. До какого времени продолжалось это утреннее совещание?

Маргарита вытерла глаза, выпрямилась и снова приняла деловой и сосредоточенный вид.

– До одиннадцати, – сообщила она, сверившись с ежедневником.

– Что было после этого?

– После этого… – Голос Маргариты стал неуверенным, она опустила глаза.

– Ну же! – поторопила ее Людмила.

– После этого ему позвонила Юлия… Юлия Борисовна… это…

– Я знаю, кто это, – холодно отчеканила Людмила.

– Да? – Маргарита взглянула на нее с удивлением и даже испугом. – Вы… знаете?

– Теперь знаю, – подчеркнула Людмила. – Она позвонила, что было дальше?

– Антон Константинович вышел к ней, отсутствовал примерно полчаса. Думаю, что они встречались в кафе на Седьмой линии, по крайней мере, там их видели много раз.

– Дальше, – проговорила Людмила, стараясь не показать своих эмоций и думая, что если она все-таки станет владелицей фирмы, то эту секретаршу непременно уволит.

– Дальше… дальше Антон Константинович вернулся, к нему приезжал Востриков из банка, по поводу продления кредита, это было в двенадцать тридцать. Востриков уехал в двенадцать сорок, а на час тридцать у Антона Константиновича был назначен обед с Олегом Владимировичем Глухаревым. Я заранее заказала его обычный столик в ресторане «Каналетто» на Малом проспекте.

– Глухарев? – Фамилия показалась Людмиле знакомой. – Кто это – Глухарев?

– Олег Владимирович – владелец строительной фирмы «Новый век», они с Антоном Константиновичем вели какие-то переговоры, но какие точно – я не знаю.

– Когда Антон вернулся?

– Без пяти три. После этого он был занят текущими делами, вызывал начальников отделов и ведущих специалистов, ушел, как обычно, в шесть часов.

– До конца дня он еще что-нибудь ел или пил?

Маргарита ненадолго задумалась.

– Да, – наконец проговорила она, – он попросил чашку кофе в три пятнадцать.

– Почти сразу после возвращения из ресторана?

– Да, мне это тоже показалось немного странным.

– Вы снова своими руками заваривали кофе и подавали ему?

– Да, конечно!

Маргарита замолчала, как будто что-то припоминая, и неуверенно добавила:

– Да, вот еще что… не знаю, важно ли это…

– Ну, вы уж расскажите все, а я буду думать, что важно, а что нет.

– Да, конечно… утром, после совещания, Антон Константинович попросил, чтобы я пробила одного человека.

– Пробила? – переспросила Людмила. – В каком смысле?

– Ну, у меня есть родственник, который раньше служил в ГАИ. И Антон Константинович попросил, чтобы он по базе данных узнал имя владельца одной машины…

Маргарита заглянула в ежедневник и добавила:

– У меня здесь записано. Антон Константинович не знал весь номер, только три цифры – триста семнадцать. И еще сказал, что машина – красная «Ауди». Ну и попросил, чтобы мой родственник установил имя по этим данным.

– Ну и как – ваш родственник это сделал?

– Да, конечно. Он перезвонил через полчаса и сказал, что фамилия владельца – Пчелкин. Я тут же передала это Антону Константиновичу, и мне почему-то показалось, что он удивился…

– Не знаю, важно ли это, – призналась Людмила.

– Ну вот, а больше ничего особенного в тот день не произошло…

Людмила задумалась.

Если Маргарита сказала ей правду – а причин сомневаться в ее словах у Людмилы не было, – отравить его могла либо сама Маргарита, добавив яд в кофе, либо Юлия, с которой Антон сидел в кафе, либо некий Глухарев, с которым он обедал.

Однако Маргарита не вызывала подозрений. Она явно была предана Антону, дружила с ним с детства, и у нее не имелось никаких причин желать его смерти.

Кроме того, она так искренне его оплакивала…

С Юлией все было сложнее.

Людмила не знала ее при жизни, но никаких теплых чувств к любовнице мужа не питала. У Юлии вполне могли быть какие-то свои причины ненавидеть Антона.

Все так, но после его смерти Юлия приехала в больницу, чтобы раздобыть результаты анализов, за что и поплатилась жизнью.

То есть она сама заподозрила, что со смертью Антона что-то нечисто, и захотела это проверить.

А когда получила результаты анализов и поняла, что он был убит, попыталась сообщить об этом ей, Людмиле.

Да, как ни крути, это говорит о том, что она не причастна к смерти Антона.

Значит, остается единственный вариант: Антона отравили во время обеда. А значит, нужно…

– Маргарита, – попросила она, – соедините меня, пожалуйста, с Глухаревым!

Если эта просьба и показалась секретарше необычной, она никак не выдала своего удивления. Без слов она набрала номер, и секретарша Глухарева переключила ее на своего шефа.

– Олег Владимирович, – обратилась к нему Маргарита, – с вами хочет поговорить Людмила Михайловна Соловьева, вдова…

– Я знаю, кто она, – перебил ее Глухарев.

Людмила взяла трубку и услышала приятный мужской голос, в котором звучали сочувственные нотки:

– Здравствуйте, Людмила Михайловна. Чем я могу вам помочь?

– Я хотела бы с вами поговорить. Мы можем встретиться в ресторане «Каналетто»?

Голос Глухарева ничуть не изменился, в нем не прозвучало ни волнения, ни испуга.

– Конечно, – ответил он, не задумываясь, – я перенесу все свои дела и встречи и буду там… допустим, через час. Вас это устраивает?

– Вполне. Тогда до встречи.

Повесив трубку, Людмила повернулась к секретарше мужа:

– Маргарита, закажите, пожалуйста, тот же столик, который вы заказывали в тот день.

– Да, конечно… – И Маргарита набрала номер ресторана.

Ресторан «Каналетто» на Малом проспекте Васильевского острова напоминал маленький уголок Венеции. Стены были расписаны видами Большого канала и площади Святого Марка, барная стойка выполнена в виде самой настоящей гондолы, а проворные официанты были одеты гондольерами.

Людмилу встретил в дверях предупредительный метрдотель в коротком черном плаще, треуголке и полумаске, как будто он только что прибыл с венецианского карнавала. Узнав ее фамилию, он проводил Людмилу к заказанному столику.

Людмила поняла, почему Антон заказывал всегда именно этот стол: он располагался за цветущим олеандром в большой деревянной кадке, который закрывал его от посторонних глаз. В то же время отсюда был хорошо виден вход в ресторан.

Людмила попросила минеральную воду и сказала, что ждет еще одного человека и сделает заказ позднее.

Не успел официант принести воду, как в дверях ресторана появился высокий мужчина в отлично сшитом темно-сером деловом костюме с идеально подобранным бордовым галстуком. Он прямиком направился к столу Людмилы, так что если у нее и были какие-то сомнения, они отпали: это был Олег Владимирович Глухарев.

Он произвел на нее впечатление.

Это был мужчина лет сорока с открытым мужественным лицом, в котором не было галантерейной красоты, но была грубоватая привлекательность, то особенное качество, которое японцы называют характерным словом сибуй.

Олег Владимирович вежливо поздоровался, сел за стол.

Тут же рядом с ним возник официант.

Глухарев заказал телятину в вине по-флорентийски и суфле из брокколи, Людмила – спаржу, запеченную с пармской ветчиной и сыром пармеджано.

Официант удалился, Глухарев внимательно посмотрел на Людмилу и проговорил:

– Итак, о чем вы хотели со мной поговорить?

Голос у него был еще приятнее, чем по телефону, – мягкий, бархатистый, завораживающий баритон. Впрочем, подумала Людмила, она сейчас не в том состоянии, чтобы поддаваться мужскому обаянию. Тем более что в данный момент именно Глухарев является в ее глазах главным подозреваемым в убийстве мужа.

Придав своему лицу строгое деловое выражение, она спросила:

– Скажите, Олег Владимирович, какие переговоры вы вели с моим покойным мужем?

Он замялся буквально на секунду и заговорил:

– Конечно, эти переговоры были сугубо конфиденциальные, но уж от вас-то нет смысла скрывать их тему. Ведь, насколько я понимаю, теперь именно вы – единственная законная владелица компании. Только очень прошу: ни с кем не обсуждайте это, по крайней мере, до тех пор, пока не примете решение.

Людмила кивнула. Хотя она и не была уверена в своем юридическом статусе, но она ни с кем не собиралась обсуждать сегодняшний разговор.

Глухарев продолжил:

– Мы с Антоном… Антоном Константиновичем уже какое-то время обсуждали возможность объединения наших фирм. В той или иной форме. Я готов был либо создать холдинг, либо пойти на прямое слияние, либо на определенных условиях приобрести контрольный пакет акций фирмы Антона, чтобы провести объединение активов в форме поглощения. Дело в том, что мы занимаемся одним и тем же бизнесом, и из-за этого время от времени у нас возникают конфликтные ситуации – мы претендуем на один и тот же заказ, и обеим компаниям приходится тратить большие средства на конкурентную борьбу. Так что объединение фирм было в наших общих интересах.

Людмила мало что понимала в бизнесе, слова Глухарева казались ей китайской грамотой, но она внимательно слушала Олега Владимировича и так же внимательно наблюдала за его лицом, надеясь прочитать на нем то, что прячется за красивыми словами.

– Кстати, – продолжил Глухарев, – объединение наших фирм и теперь не утратило своей актуальности. Теперь, когда вы стали полноправной владелицей компании, именно вы можете решить этот вопрос. Я, конечно, понимаю, что сейчас вам совершенно не до того, кроме того, вы не вполне разобрались в ситуации, вам нужно время, чтобы успокоиться и проконсультироваться со своими юристами, и я готов ждать, сколько потребуется, но уверяю вас: такое решение было бы и в ваших, и в моих интересах.

«А вот и возможный мотив, – подумала Людмила. – Что, если Антон не хотел и слушать об этом слиянии компаний, был категорически против него, а Глухарев был настолько в этом заинтересован, что решился на убийство, подумав, что потом он без труда сможет меня уговорить? Что, кстати, он сейчас и делает!»

– А как к этой идее относился Антон? – спросила она, когда Олег Владимирович замолчал.

– Вначале, когда я сделал ему такое предложение, он был против. Вы ведь, конечно, знаете, Людмила Михайловна, что у него общие деловые интересы с вашим братом, и я понял по каким-то намекам и недомолвкам, что ваш брат был категорически против слияния наших компаний. Но в последние дни перед смертью Антона Константиновича, – Глухарев деликатно понизил голос и сочувственно взглянул на Людмилу, – в последние дни что-то в его позиции изменилось, он всерьез задумался над моим предложением. Причем – опять-таки, по каким-то намекам – мне показалось, что он скорее хочет не объединить наши фирмы в холдинг, а продать мне свою долю в компании.

– И именно это вы хотели обсудить с ним за обедом двадцать третьего сентября?

– Именно это, – кивнул Глухарев.

– И как – разговор прошел успешно? Вы о чем-то с ним договорились? – Людмила пристально следила за лицом своего собеседника, искала на нем признаки волнения и растерянности. Ведь если именно Глухарев отравил ее мужа, он не сможет спокойно говорить о той, последней, встрече, сидя за тем же самым столом и глядя в глаза вдове. Так или иначе он проявит волнение.

Но Олег Владимирович не прятал глаза, не заикался, голос его не дрожал. Спокойно и уверенно он ответил:

– А никакого разговора не было.

– То есть как – не было? – опешила Людмила. – Я знаю, что он заказал этот самый столик и поехал в ресторан…

– Совершенно верно. – Глухарев кивнул. – Я тоже, как и сейчас, отменил все свои встречи и совещания, поскольку придавал и по-прежнему придаю слиянию наших компаний первостепенное значение, но когда я приехал в ресторан…

В это время к столику подошел одетый гондольером официант с тарелками, и Глухарев замолчал.

– Итак, что же случилось, когда вы приехали? – поторопила его Людмила, едва официант удалился, расставив тарелки. – Антон не пришел на встречу?

– Пришел, – возразил Глухарев, – однако поговорить мы не успели. Ему буквально сразу позвонил Глеб Михайлович, ваш брат, и сказал, что им очень срочно нужно встретиться. Антон Константинович извинился передо мной и тут же уехал.

– Он ничего здесь не ел и не пил? – на всякий случай уточнила Людмила.

– Ничего, – уверенно подтвердил Олег Владимирович. – К нам даже официант не успел подойти. Позвонил Глеб Михайлович, и он тут же сорвался… Хотя я не могу этого понять. – В голосе Глухарева зазвучали плохо скрытая обида и раздражение. – Нам предстоял очень важный разговор, я ради этой встречи отложил все свои дела, а он не уделил мне даже несколько минут…

Тут до Глухарева дошло, что он говорит об умершем, он смущенно взглянул на Людмилу и проговорил:

– Извините, Людмила Михайловна, то, что я сказал, бестактно…

– Ничего страшного. – И она добавила под влиянием неожиданного импульса: – Можете без отчества, просто Людмила…

– Хорошо, тогда называйте меня Олегом. И все-таки подумайте: теперь, когда вы остались одна, вам будет трудно управляться с фирмой, так что объединение – это именно то, что вам нужно!

Людмила пообещала подумать, и больше за все время обеда они не возвращались ни к теме бизнеса, ни к последней встрече Глухарева с Антоном.

Наконец Олег взглянул на часы и с сожалением сообщил, что опаздывает на важную деловую встречу.

Покинув ресторан, Людмила думала о том, что ей удалось узнать.

Все-таки выходит, что Глухарев выбывает из числа подозреваемых. Не говоря о том, что он показался Людмиле честным, порядочным человеком – в конце концов, внешность бывает обманчивой – но у него просто не было возможности отравить Антона.

Зато она узнала, что в тот день Антон встречался с Глебом…

Но нет, при всех его недостатках Глеб не убийца!

Да и потом, какой ему резон убивать Антона?

Если они с отцом хотели снова выдать ее замуж за более выгодного кандидата, допустим, за того же Несвицкого, – попробовали бы испытанный вариант с разводом. Убивать-то зачем…

Она еще раз перебрала все, что рассказала ей Маргарита, и вспомнила о номере машины, который та пробивала по просьбе Антона.

С какой стати Антон интересовался машиной какого-то Пчелкина? Может быть, это как-то связано с его смертью?

Никаких других мыслей у нее все равно не было, и от безысходности она решила узнать, кто такой Пчелкин.

Но тут встал вопрос, как это сделать.

Людмила знала, что сейчас любую информацию можно найти в Интернете, но она не слишком хорошо ориентировалась в современных технологиях, и знакомых программистов у нее не имелось.

И тут она вспомнила про Витю Герыча. Вот у кого наверняка есть возможность узнать все про этого загадочного Пчелкина!

При прощании Витя сказал ей, что он – ее должник, и можно поймать его на слове.

Людмила нашла в записной книжке своего мобильного телефона Витин номер и позвонила ему.

– Это Люся, – проговорила она, услышав в трубке наглый, самоуверенный голос бандита. – Ну, помнишь морг… «черный снег»… ядовитых лягушек…

– Что за вопрос, Люсик! – бурно обрадовался Герыч. – Само собой, помню! Разве можно забыть такую женщину? Я тут как раз скучаю… может, заедешь? Ты же помнишь, где меня можно найти?

– Извини, Витя, сейчас не могу. А я тебя хотела кое о чем попросить. Ты же вроде как обещал…

– Нет проблем! Проси, что хочешь, – машину, шубу, колечко с брюликами…

– Да нет, тут совсем другое. Мне бы надо узнать про одного человека – кто он такой, чем занимается, есть ли за ним какой-нибудь криминал… вообще, все, что можно.

– Всегда готов. – Голос Герыча стал сухим и серьезным. – Что за человек?

– Фамилия его Пчелкин, – продиктовала Людмила. – У него красная «Ауди», последние три цифры номера – триста семнадцать.

– Будет исполнено, – отозвался Витя, – через полчаса отзвонюсь… а может, все же приедешь – тут я тебе сразу все и скажу!

– Нет, Витя, извини, сейчас никак не могу!

Видимо, Герыч руководствовался принципом «не прошло, и ладно». Нисколько не обидевшись, он повесил трубку.

Людмила приготовилась к долгому ожиданию, но Герыч перезвонил через десять минут.

– Ну что, Люсик, не надумала? – спросил он первым делом.

– Не надумала – что?

– Навестить одинокого мужчину. Правда, с криминальными наклонностями, но довольно симпатичного.

– Ладно тебе, симпатичный! Лучше скажи, узнал что-нибудь про Пчелкина?

– Узнал! – Витя хмыкнул. – Только тут такое дело… нет никакого Пчелкина!

– Что значит – нет? – удивленно переспросила Людмила.

– Нет, и никогда не было. То есть, может, человек с такой фамилией и существует, но только у него нет красной «Ауди». Единственная красная «Ауди» с номером триста семнадцать принадлежит женщине, Алине Красновой. Кстати, ты сама подумай: какой нормальный мужик купит себе красную «Ауди»? Это типично бабский вариант! Любой мужик выберет серьезную черную или синюю машину, лучше всего, конечно, черный «бумер»…

– Ну, твои вкусы ясны… – машинально ответила Людмила. – Слушай, ты в этом совершенно уверен?

– Обижаешь. – В голосе Герыча и вправду прозвучала обида. – Если Витя Герыч что-то говорит, значит, он в этом уверен! Ну, может, все-таки приедешь ко мне?

– Как-нибудь в другой раз…

Людмила отключила телефон и задумалась.

Что же получается?

Витя Герыч ошибся? Вряд ли, у него наверняка надежные источники информации, иначе в его тяжелом бизнесе просто не выживешь. Обманул ее? Но зачем? Какой ему смысл?

Но тогда ошиблась Маргарита?

Такого тоже не может быть, она – опытный, профессиональный секретарь, для нее точность и аккуратность – самые необходимые качества, тем более что она сверилась с записями в ежедневнике… может быть, она не ошиблась, а нарочно обманула Людмилу?

Тоже бред: во-первых, Маргарита сама сообщила о странной просьбе Антона и о том, что ей удалось узнать. Людмила не тянула ее за язык, могла бы просто промолчать, не упомянуть об этом факте. И во-вторых, в ежедневнике у нее так и записано, что фамилия владельца красной машины – Пчелкин… когда Маргарита это записывала, ей и в голову не могло прийти, что к ней придет Людмила и станет расспрашивать об этом дне… но тогда в чем же дело? Кто мог нарочно или нечаянно перепутать фамилию владельца?

По всему выходило, что остается только один человек – тот родственник Маргариты, через которого секретарша Антона «пробила» эту информацию… Но ему-то зачем было вводить Маргариту в заблуждение? Какое отношение он имеет к этому делу?

Надо еще раз зайти к Маргарите и расспросить ее об этом родственнике.

Но остается еще один, очень важный вопрос: почему Антона вообще заинтересовало имя владельца красной «Ауди»?

Кажется, Маргарита сказала, что Антон удивился, услышав, что это какой-то Пчелкин. Видимо, он ждал чего-то другого. И он был прав – на самом деле злополучная «Ауди» принадлежит женщине… как же ее зовут? Ах, ну да, Алина Краснова…

И тут Людмила вспомнила, что уже слышала эту фамилию, да и имя тоже. Эту Алину упоминала Олеся Малышева, когда они болтали на тусовке в ресторане «Романов».

Людмила попыталась вспомнить этот разговор. Олеся и вообще была болтушка, каких еще поискать, а тогда, под действием «черного снега», разговорилась больше обычного, так что вспомнить детали того разговора было непросто. Но, порывшись в своей памяти, Людмила вспомнила, как Олеся рассказала ей, что Краснова пропала и ее муж сейчас в двусмысленном положении соломенного вдовца…

Значит, с Олесей тоже нужно встретиться и узнать побольше об исчезновении Алины Красновой. Может быть, тогда удастся понять, почему Антон проверял номер ее машины.

Но сперва – Маргарита…

Людмила вернулась в офис фирмы Антона… то есть своей собственной фирмы.

Девица в холле опять болтала по телефону, но на этот раз при появлении Людмилы бросила трубку, вскочила и залепетала:

– Здравствуйте, Людмила Михайловна… доложить о вас Артуру Ивановичу?

– Ничего никому не докладывать! – резко бросила ей Людмила, с прямой спиной пересекая холл.

– Может быть, кофе или чаю? – робко пробормотала ей в спину девица.

На этот раз Людмила не удостоила ее ответом.

Маргарита сидела на своем месте, просматривая какой-то компьютерный файл. При виде Людмилы она побледнела и привстала:

– Людмила Михайловна, вы вернулись?

– Я теперь часто буду приходить, – заверила ее Людмила, – это ведь моя фирма…

– Да, конечно… доложить? – секретарша кивнула в сторону двери кабинета.

– Нет, я снова к вам. У меня появился еще один вопрос.

– Я слушаю. – Маргарита достала ежедневник и сложила руки, как примерная ученица.

– Ежедневник вам не понадобится. Вопрос у меня очень простой. Тот ваш родственник, через которого вы «пробили» для Антона номер машины, – кто он такой?

Маргарита заметно смутилась, лицо ее пошло пятнами, руки пришли в движение.

– В каком смысле? – переспросила она растерянно. – Что конкретно вас интересует?

Людмила отметила, что такое поведение не характерно для секретарши мужа. Маргарита откровенно нервничала.

– Меня интересует все, – ответила она. – Кто он такой? Что за человек? Где работает?

– Ну, вообще-то, он мой то ли двоюродный, то ли троюродный брат… – Маргарита немного подумала и уточнила: – Троюродный. Когда-то он работал в ГАИ… или как это называется? ГИБДД… но оттуда его уволили, там была какая-то некрасивая история…

Маргарита замялась, ей явно не хотелось продолжать, но Людмила пристально и безжалостно смотрела на нее.

– Кондрат говорил, что его подставили, что на него свалили чужие грехи. Ну, он тоже, конечно, не ангел и не святой, но виноваты были все, а отвечать пришлось ему одному. Потом была еще какая-то история, и Кондрата… Кондрата посадили. Он отсидел два года, вышел, но с таким пятном в биографии ни на какую приличную работу его не брали, и теперь он работает сторожем в загородном доме… вроде бы его это устраивает…

Маргарита немного помолчала и добавила:

– В общем, как говорится, в семье не без урода, но все же родственник… я с ним иногда перезваниваюсь…

– Понятно, – подвела черту Людмила. – Непонятно только одно: если он давно не работает в ГАИ, как он пробивал для вас информацию?

– Ну, вы же понимаете… сам он не работает, но друзья и знакомые у него сохранились, так что пробить какой-нибудь номер он всегда может. Тем более для меня, как для родственницы, он это делал бесплатно, а для других людей – за деньги…

– Понятно, – повторила Людмила. – Спасибо, вы мне очень помогли. И у меня к вам еще одна просьба: никому не говорите, о чем я вас спрашивала. Если кто-то захочет узнать, зачем я к вам приходила, – скажите, интересовалась состоянием дел в фирме.

– Конечно, Людмила Михайловна! – ответила Маргарита, преданно заглядывая ей в глаза.

Выйдя из офиса, Людмила снова задумалась.

В одном она теперь была уверена: троюродный брат Маргариты нарочно обманул Антона, сообщил ему вымышленное имя владельца красной «Ауди». Подозрительный тип, выгнанный из ГАИ и отсидевший два года на зоне, вполне мог иметь криминальные связи и ввел Антона в заблуждение из каких-то своих соображений. Но в чем они заключались, и главное – почему Антон заинтересовался красной машиной, по-прежнему было непонятно. Расспрашивать Маргариту не имело смысла: она явно ничего не знала о делах своего родственника и рассказала Людмиле все, что могла.

Так что оставалась только одна ниточка, за которую можно потянуть, чтобы распутать этот клубок.

Нужно разузнать все, что можно, про Алину Краснову.

А для этого надо встретиться с Олесей Малышевой. Если она что-то знает – выложит тут же, ее и подгонять не придется, только направить Олесину болтовню в необходимое русло.

Людмила взглянула на часы.

Многие думают, что обеспеченные женщины вроде Олеси, не обремененные ни детьми, ни работой, ни какими-то другими обязанностями, не знают, куда им деть время, и проводят свои дни в сладостном ничегонеделании.

Это вовсе не так.

У таких женщин нет ни минуты свободного времени, весь их день расписан, как у политика или бизнесмена.

Массаж и маникюр, посещение косметолога и визажиста, фитнес и спа, солярий и бассейн – все это отнимает столько времени, что несчастные женщины едва успевают все это посетить и с трудом выкраивают время для того, чтобы пообедать и выпить с подругами чашечку кофе с обезжиренным молоком. А ведь еще нужно не забыть про шопинг! А в последнее время с гнилого Запада просочилась мода на психоанализ, и теперь женщина, которая не проводит час-другой на кожаной кушетке аналитика, не может считаться современной!

Такая насыщенная программа приводит к тому, что каждая женщина вынуждена составлять ежедневное расписание, отклонение от которого смерти подобно.

К счастью, это расписание у разных женщин не слишком отличается (иначе они не смогли бы встречаться с подругами за обедом или за кофе, а значит – не смогли бы продемонстрировать свои достижения на почве фитнеса и косметологии, а также модные тряпки, с боем добытые в дорогих бутиках).

Так что Людмила почти не сомневалась, что сейчас Малышева пьет кофе. А кофе обеспеченные женщины пьют только в двух местах – в кафе «Дерево» на Большой Пушкарской или в ресторане «Макароны» на Малой Морской. Все остальные места в последнее время не котируются, их посещает публика попроще.

Начать Людмила решила с «Дерева».

Кафе «Дерево» вполне оправдывало свое название.

Оно занимало просторное помещение с очень высоким застекленным потолком, внутри которого гениальный дизайнер расположил огромное развесистое дерево из хромированного металла. Столики стояли на толстых ветвях этого дерева, более тонкие ветки украшала пышная листва из нефрита и других подходящих по цвету поделочных камней, среди этой листвы порхали живые бабочки и колибри.

Посетители поднимались к столикам по приставным лесенкам, а ловкие официантки карабкались по лианам, умудряясь при этом не уронить тарелки и чашки. По этой причине персонал кафе набирали преимущественно из артисток цирка.

Люди постарше и не отличающиеся хорошей физической формой занимали места на нижних ветвях, но их нужно было бронировать заранее, самое меньшее за неделю.

Войдя в кафе, Людмила запрокинула голову и оглядела ветки хромированного дерева.

Олеси здесь не было. Из знакомых она увидела только жену банкира Варвару Васильеву, которая сидела за одним из верхних столиков с длинноволосой брюнеткой.

Варвара тоже заметила ее, помахала рукой и крикнула:

– Поднимайся к нам, я тебя познакомлю с Мелани. Она только что прилетела с Туамоту, видела там Чемоданова… можешь себе представить, с кем он сейчас?..

– Как-нибудь в другой раз, – отказалась Людмила. – Я вообще-то Олесю ищу, у меня к ней дело…

– Дело? К Олеське? – на все кафе прокричала Варвара. – Ты же у нас вроде не пользуешься дурью… неужели подсела? Ну зачем тебе Олеся, я тебя со своим дилером познакомлю… очень симпатичный мальчик, и берет недорого…

– Мне не нужно, у меня совсем другое дело! – заверила ее Людмила, заметив, что к их разговору прислушивается все кафе.

– Другое? – фыркнула Варвара. – Не представляю, какие еще с Олесей могут быть дела!

Людмила ей не ответила – она уже покинула кафе и поехала на Малую Морскую.

В отличие от «Дерева» ресторан «Макароны» размещался в обычном здании девятнадцатого века, все столики располагались на одном уровне, стояли на полу, а не на потолке и не на стенах, были покрыты белоснежными скатертями из голландского полотна, на этих столах сверкали бокалы «Ридель» и тяжелое столовое серебро. И официанты здесь были солидные, представительные, не какие-нибудь бывшие циркачи. Хозяин «Макарон» набирал персонал только с высшим образованием, кандидатская или докторская диссертация по философии или искусствоведению приветствовалась.

Конечно, администрация ресторана вовсе не думала, что официанты будут вступать с посетителями в философские диспуты – нет, дело в том, что высшее гуманитарное образование придает мужчинам какой-то трудноуловимый лоск.

В дверях к Людмиле подошел метрдотель (само собой, доктор философских наук). Он узнал Людмилу и спросил, какой столик она сегодня предпочитает.

– Да вон, я к Олесе подсяду! Она меня ждет!

Действительно, Олеся сидела за угловым столиком и пила кофе в полном одиночестве, что, несомненно, было явной удачей. Увидев Людмилу, она так обрадовалась, что сразу стало ясно: она невыносимо скучает.

В последнее время знакомые женского пола сторонились ее, потому что Олеська слишком явно старалась выйти замуж, такая не погнушается и отбить чужого мужчину. Другое дело, с некоторой жалостью подумала Людмила, что всем отлично известно, что Олеська подсела на наркотики, ни один человек в здравом уме на такой не женится, и папины деньги не помогут.

– Людка, есть будешь? Или ты уж отобедала? – хитро прищурилась Олеся. – Правильно партию ведешь, мужик – что надо! Теперь главное не упустить!

– Да ты о ком?

– О Глухареве, конечно! – довольно засмеялась Олеся.

– Да откуда ты знаешь? – У Людмилы буквально отвисла челюсть.

– А мне Ленка Симонова позвонила, она вас в «Каналетто» видела, – призналась Олеся. – Ну, я тебе скажу, поторопись! Он два года в разводе, такой долгий срок, скоро его обязательно кто-нибудь подберет.

Людмила хотела сказать, что ничего ее с Глухаревым не связывает, что они просто за обедом обсуждали деловые вопросы, но вдруг ей стало неприятно, что Олеська воспрянет духом и, пожалуй, еще станет добиваться его внимания. Ну уж нет, этот мужчина не для Олеськи!

Олеська между тем подозвала искусствоведа… то есть официанта, и заказала два кофе и еще для себя сладкий десерт – не хотела, мол, но со встречей можно.

– А как у тебя дела? – спросила Людмила, когда Олеся вонзила ложку во что-то бело-розовое и пышное, как кустодиевская купчиха. – Есть новости?

– Да какое там… – мгновенно погрустнела Олеся. – Игорь Белолобов отпал. Представляешь, уехал от меня в Ниццу и там женился на итальянской модели!

– Да ну? – притворно ахнула Людмила. – Как же так?

– Сама не пойму, – печально вздохнула Олеся, – вроде ничто не предвещало…

– Ну, не расстраивайся, подруга, на твой век мужиков хватит, – участливо сказала Людмила, – вот тот же Борис Краснов… Или у него жена объявилась?

– Ой, да ты же ничего не знаешь! – Олеська мгновенно забыла о своих заботах и переключилась на чужие. – Алина же пропала!

– Ну да, пропала, ты говорила. Уехала куда-то…

– Так раньше думали! – Олеся от волнения едва не расплескала свой кофе. – Ну, уехала и уехала куда-нибудь поразвлечься! Но! – Она подняла вверх палец с длиннющим нарощенным ногтем, на котором нарисована была целая картина – полная луна освещала лодку с одиноким рыбаком в камышах. – Ну, Краснов, конечно, не такой человек, чтобы его жена вдруг ни с того ни с сего бросила, так что свое расследование провел. И что ты думаешь? Пропала она, пропала с концами! Ехала из загородного дома – и главное, днем, не поздно еще было… Это у самого залива, коттеджный поселок «Золотой песок» называется… Охрана поселка клянется, что выехала она – у них и камеры показали. Вот, оттуда выехала, а до дома не доехала, пропала по дороге. Все камеры на шоссе просмотрели: исчезла в районе Комарова!

Людмила вздрогнула: в районе Комарова находился их загородный дом. Отец не хотел иметь недвижимость в огромном старом Комарове – там все всех знают, многие живут очень давно. Не хотел он также покупать дом в новом коттеджном поселке, где, с одной стороны – охрана, и это хорошо, а с другой – эта же самая охрана видит все в своих камерах, и никакой гость не остается незамеченным.

Их дом стоял наособицу рядом с тремя такими же большими домами. В одном уже несколько лет никто не жил – хозяин умер, а его вдова проживала в теплых странах – не то в Испании, не то в Монтенегро. В другой дом хозяева наезжали только летом. Отец тоже не любил этот дом – долго ездить на работу. Зато брат бывал там часто, говорил, что ему нравится тишина и уединение.

– Людка, да ты меня не слушаешь? – обиженно теребила ее Олеся.

– Слушаю! – очнулась Людмила. – Так куда же она делась, Алина-то? Ведь машину должны были видеть…

– Вот именно! – Олеся снова подняла палец, на этот раз на ногте картина была другая – женская стилизованная фигура на фоне заходящего солнца. – Вот именно! А я думаю, что тут не обошлось без уфологии! – Олеся важно выговорила это слово.

– Что-что? – фыркнула Людмила. – Это ты про летающие тарелки? Ты хочешь сказать, что ее инопланетяне похитили?

– А куда же она тогда делась? – резонно возразила Олеся. – Человек – не иголка, машина – тем более. Если машину никто не видел…

Людмила подумала, что машину видел ее покойный муж Антон. Но вот где он ее видел?

– А ты не помнишь, когда она точно пропала? – прервала Людмила Олеськины размышления по поводу летающих тарелок.

Как ни странно, та не спросила, зачем ей это знать, а сразу же ответила четко, как в школе:

– Двадцать второго сентября! Я потому помню, что бутик «Аванта» пати устраивал, юбилей у них был, десять лет. Все были, а Алины как раз не было… И тебя, кстати, тоже, но ты вообще никуда не ходишь!

Людмила свела разговор на шутку и поскорее распрощалась с Олесей. На душе у нее было неспокойно. Не связана ли смерть Антона с исчезновением Алины Красновой? Нужно снова поговорить с Маргаритой.

Прежде чем подняться в бывший офис Антона, Людмила достала из сумки теткино зеркало. Мысленно она продолжала называть его «теткиным», никак не могла заставить себя называть его зеркалом Лукреции Борджиа, своей таинственной и роковой прапрапрабабки.

За последние дни у нее вошло в привычку смотреться в это зеркало как можно чаще, словно собственное отражение придавало ей силы для борьбы с враждебным миром. Сегодня она даже взяла зеркало с собой, хотя оно едва поместилось в сумку.

Люда взглянула на свое отражение, и лицо в зеркале посмотрело на нее с сочувствием и одобрением, как будто хотело сказать, что она на верном пути. Вдруг поверхность зеркала затуманилась, словно кто-то невидимый дохнул на нее. Людмила достала салфетку, протерла зеркало…

И внезапно вместо своего собственного лица увидела худое, изможденное, изрезанное морщинами лицо пожилой женщины.

Совершенно незнакомое лицо.

Губы этой женщины шевелились, словно она что-то хотела сказать Людмиле. Она явно сердилась на Людмилу за то, что та не понимает ее, и вдруг морщинистое лицо исказила гримаса ярости…

И тут же это лицо пропало, а вместо него Людмила увидела конверт, на котором был изображен тенистый дуб, а рядом с ним – уютный двухэтажный дом под черепичной крышей…

Людмила попыталась прочитать написанный на конверте адрес, но не успела – конверт исчез, как прежде исчезло морщинистое лицо, в зеркале снова отражалась сама Людмила.

Она растерялась: зеркало что-то хотело ей сообщить, но что? Раньше его подсказки были понятны, а сейчас оно говорило загадками.

В конце концов Людмила решила, что подумает об этом на досуге, и снова вошла в офис фирмы.

На этот раз девица в холле при ее появлении побледнела, уронила телефонную трубку и скрылась под стойкой. Оттуда доносилось какое-то полузадушенное бормотание, чередующееся с негромкими всхлипами. Людмила хотела заглянуть за стойку, из чистого любопытства, но передумала, пожала плечами и прошла в приемную директора.

На этот раз Маргариты не было на боевом посту, зато из-за неплотно закрытой двери кабинета доносился хорошо поставленный начальственный бас. Людмила с трудом узнала голос Артура, бывшего заместителя Антона. Прежде это был скромный, незаметный человечек, тише воды ниже травы, и голос у него был – козлиный тенорок. Теперь же громоподобным командным басом – откуда что взялось! – Артур Иванович кого-то распекал, причем нетрудно было догадаться – кого.

– Вы своей работой не дорожите? Вам это место не нравится? Так вы прямо так и скажите – вас никто удерживать не собирается! Скатертью дорога! Пишите заявление по собственному, так сказать, желанию! Это Антон Константинович вас держал, неизвестно за какие заслуги, от меня вы этого не дождетесь! На ваше место двадцать человек найдется, моложе и привлекательнее! Да вот хоть Кристина…

– Это которая в холле сидит? – донесся обиженный голос Маргариты. – Она же полная дура!

– Это еще вопрос – полная или худощавая! Думаю, что с вашей работой она вполне справится, во всяком случае, не будет болтать в рабочее время с посторонними людьми!

– Людмила Михайловна – не посторонний человек! Она вдова Антона Константиновича, а значит…

– Хочу вам напомнить, что Антона Константиновича больше нет, так что теперь Людмила Михайловна – никто, и звать ее никак… и то, что она сюда зачастила, как к себе домой…

Людмила решила, что слушать под дверью – глупо и унизительно и настала пора вмешаться. Она распахнула дверь и решительно вошла в кабинет.

При ее появлении Артур побледнел, покраснел, вскочил из-за стола и проговорил растерянно, сбиваясь с начальственного баса на униженный блеющий тенорок:

– Людмила Михайловна, это вы… а мы вас не ожидали… если бы вы предупредили, мы бы вас встретили…

– Зачем же меня встречать? – язвительно проговорила Людмила. – Я ведь никто, и звать меня никак!

– Вы неправильно поняли… – забормотал Артур. – Я совсем не это имел в виду…

– Да я вас очень даже хорошо поняла! – резко перебила его Людмила. – А вот вы, Артур, кажется, не совсем правильно поняли ситуацию. Со смерти моего мужа прошло чуть больше месяца, а вы уже по-хозяйски расположились у него в кабинете и решаете вопросы, которые не входят в вашу компетенцию!

– То есть как не входят? – Маленькие глазки Артура сверкнули, как у мелкого, но опасного хищника, и Людмиле показалось, что он оскалился, как хорек. – Глеб Михайлович лично просил меня предотвратить ненужные разговоры…

– Еще раз повторяю: вы неправильно поняли ситуацию! Маргарита Владимировна хотела вам ее пояснить, но вы ее и слушать не стали, что, кстати, тоже характеризует вас не с лучшей стороны!

– Маргарита… Владимировна? – Артур уставился на секретаршу как баран на новые ворота. – Что она хотела?..

– Она начала говорить, что я – вдова Антона Константиновича, а следовательно – единственная законная наследница и на данный момент – владелица фирмы. И если вы этого все еще не поняли, то я удивляюсь, как вы до сих пор справлялись со своей работой.

Артур снова побледнел, его нижняя челюсть отвисла, затем с деревянным стуком захлопнулась. Он проблеял прежним своим робким тенорком:

– Но Глеб Михайлович…

– А вот Глеб Михайлович не имеет к нашей фирме никакого отношения. То есть он, конечно, был деловым партнером Антона, но что будет дальше – зависит только от меня! И будете ли вы продолжать работать в этой фирме – тоже зависит от меня!

Людмила повернулась к секретарше и проговорила деловым начальственным тоном:

– Пойдемте, Маргарита Владимировна, у меня к вам есть еще несколько вопросов.

Артур перевел дыхание, решив, что экзекуция закончилась, но Людмила снова взглянула на него примерно так, как удав глядит на кролика, и отчеканила:

– А вы пока подготовьте подробный отчет о состоянии всех объектов, которые сейчас находятся в работе. Особенно меня интересуют сроки сдачи объекта Карновича, проблемы с подрядчиками у Рукавишникова и, разумеется, авария у Смирнова.

Артур выпучил глаза и разинул рот, как выброшенная на берег рыба, а Людмила добавила:

– И еще подберите мне всю информацию о финансовых результатах за последний год.

– Но это обычно делает бухгалтерия… – испуганно проблеял Артур.

– А теперь это будете делать вы… если я вас не уволю в ближайшее время! – И Людмила с прямой спиной вышла из кабинета.

Маргарита вылетела следом за ней.

Лицо секретарши было покрыто пятнами, но глаза сияли.

– Как вы его! – прошептала она, косясь на дверь кабинета. – Спасибо вам, большое спасибо…

– За что? – Людмила пожала плечами. – Я только показала ему его место, чтобы не слишком зарывался. А теперь я попрошу вас ответить мне еще на несколько вопросов.

– Для вас – что угодно! – Маргарита преданно смотрела в глаза Людмилы. – Но вообще-то я вспомнила все, что делал Антон Константинович в тот день.

– Да, очень хорошо. Но теперь я прошу вас вспомнить также то, что он делал накануне.

– Накануне? – Маргарита задумалась. – Накануне у нас случился форс-мажор. Пришло срочное требование из «Бета-банка», нужно было подтвердить гарантии по кредиту, который мы брали на завершение перспективного контракта – строительство бизнес-центра возле аэропорта Пулково. Гарантом по этому кредиту выступала фирма Глеба Михайловича, поэтому нужно было срочно получить его подпись, иначе мы попадали на штрафные санкции. Антон Константинович попросил меня соединить его с вашим братом…

Маргарита замялась, как будто ей не хотелось продолжать.

– Ну и что? Вы дозвонились до Глеба?

– Дозвонилась… – неохотно призналась секретарша. – Но он, кажется, был сильно пьян. Во всяком случае, он как-то странно растягивал слова при разговоре… В общем, что-то там было не то… Я передала трубку Антону Константиновичу, он с ним поговорил и, кажется, очень расстроился. И сказал, что Глеб Михайлович в загородном доме, и он сам к нему поедет, потому что его подпись очень нужна, и непременно в этот же день.

– А что – разве он не мог послать к нему водителя или кого-нибудь из сотрудников?

– Вот именно. – Маргарита настороженно взглянула на Людмилу. – Я ему именно это и предложила. Но Антон Константинович сказал, что дорога очень сложная, и никто, кроме него, не найдет этот дом…

– Ерунда какая! – фыркнула Людмила. – Дом недалеко от Выборгского шоссе, найти его ничего не стоит…

– И я так подумала! – воскликнула секретарша. – А потом я поняла… – Маргарита замолчала с загадочным видом.

– Что же вы такое поняли? – недовольно переспросила Людмила. Ей не понравился загадочный вид секретарши.

– Я поняла, что Антон Константинович не хотел, чтобы кто-то из служащих видел вашего брата в таком виде.

– Ах вот как… – протянула Людмила и вспомнила вдруг, как Антон морщился при упоминании о загородном доме, как будто у него внезапно застарелой болью отзывался зуб.

Все сходится, думала она, аккуратно выруливая со стоянки, Антон в тот же день был за городом, в районе Комарова, там, где пропала Алина Краснова. Именно там он видел ее машину. Причем пустую, потому что, если бы Алина была за рулем, он бы ее узнал, ее все знали, приметная была женщина благодаря своей рыжей гриве… И что теперь делать? Ответа у Людмилы не было.

Огромная, пышно обставленная комната тонула в полумраке. Только небольшая часть ее была освещена тусклым пламенем свечей в золотом канделябре. Пламя это вырывало из темноты массивное, обрюзгшее лицо с высокомерно оттопыренной нижней губой и темными мешками под глазами, лицо человека, перед которым склонялись герцоги и короли, которому клялся в верности сам император – лицо главы всего христианского мира Папы Александра VI.

– Ты ведешь слишком опасную игру, Цезарь! – проговорил Папа, недовольно поморщившись.

Из полумрака вышел высокий красивый мужчина с рыжеватыми волосами и аккуратно подстриженной бородкой.

– Играть так играть! – воскликнул он, сверкнув глазами. – Никакая игра не может быть слишком опасной, если ставка так высока! Я объединю всю Италию под властью святого престола… под твоей властью! Под нашей властью, отец!

Папа невольно залюбовался своим незаконным сыном.

Все-таки Цезарь унаследовал от него самое главное – честолюбие и амбиции!

Неужели это он, Родриго де Борха, сын бедного дворянина из Валенсии, восседает на престоле Святого Петра? Неужели это он, в детстве донашивавший обноски старших братьев, сосредоточил в своих руках власть, перед которой склоняются короли?

И все это – благодаря его огромному честолюбию! Ну, конечно, еще благодаря поддержке дяди, брата его матери, кардинала Альфонсо де Борха…

Так, может, и Цезарь добьется всего того, о чем мечтает? Может быть, он и в самом деле сумеет объединить под своей – под их – властью всю Италию?

Правда, Цезарь неразборчив в средствах – но известно, что цель оправдывает средства, а цель у него прекрасная…

Однако нельзя допустить, чтобы поступки сына мешали его собственной политике…

– Ты ведешь слишком опасную игру! – повторил Папа. – Политика – это искусство компромисса, и мне все время приходится искать союзников среди влиятельных римских семей. А как прикажешь добиться союза с семьей Орсини после того, как ты убил их родственника Паголо и герцога Гравини?

– Все равно союз с Орсини не был бы надежным, – неохотно проговорил Цезарь. – Орсини спят и видят, как бы свалить тебя и посадить на Святой престол одного из своих. Тебе нужно не искать с ними союза, а перебить их одного за другим. Хороший враг – мертвый враг! Вспомни, отец, на нашем гербе изображен красный бык на золотом поле! Бык, а не лиса!

– Ты слишком молод и горяч! – Слова Папы содержали укор, но в его голосе звучало невольное восхищение сыном, его смелостью и энергией. – К сожалению, мы можем сделать не все, что хотим. Мы с тобой всегда будем в Риме чужаками, испанцами, а у кардинала Орсини огромное влияние в этом городе.

– Значит, с ним нужно покончить в первую очередь! Я слышал, отец, сегодня у тебя состоится званый ужин. Кардинал Орсини будет у тебя на пиру нынче вечером?

– Кстати, о пирах. – Папа помрачнел. – Ты даешь слишком много поводов для сплетен. Весь Рим только и говорит о «каштановом пире», который ты устроил на прошлой неделе!

– Простонародью нужно о чем-то сплетничать! – Цезарь ухмыльнулся. – Отец, не обращай внимания на пустые разговоры!

– Но эти разговоры бросают тень на мое имя! Говорят, что на этом пиру тебе и твоим гостям прислуживали двести обнаженных куртизанок!

– Ох уж эти плебеи! – поморщился Цезарь. – Все-то они любят преувеличивать! Их было не двести, а всего пятьдесят…

– И этого довольно! И еще говорят, что ты устроил среди гостей состязание – кто познает за раз больше женщин, тому ты обещал драгоценный перстень!

– Молодости свойственно наслаждаться! Ты тоже вел не слишком строгую жизнь, отец. Мы все, твои сыновья и дочери, – свидетельство тому…

– Однако ты даешь слишком много поводов для сплетен! Ты – не простой человек, ты – мой сын, а хуже всего то, что этот непристойный пир ты устроил здесь, в моем дворце…

– Не думай об этом, отец! Простолюдины ничего не имеют против моих развлечений.

– Кстати, – в голосе Папы прозвучало любопытство, – кому достался тот перстень?

– Он остался у меня. – Цезарь поднес к свету руку, на которой сверкал перстень с крупным рубином.

– Красный бык на золотом поле… – Папа усмехнулся. – Впрочем, это еще не все. В городе говорят о тебе и о Лукреции…

– Это ложь! – воскликнул Цезарь. – Это гнусная ложь! И не стоит обсуждать пустые сплетни, мы должны быть выше этого. Кстати, ты так мне и не ответил, отец: будет ли у тебя нынче вечером кардинал Орсини?

– Будет, – неохотно проговорил Папа. – Ты что-то задумал? Смотри, чтобы мне не пришлось потом исправлять твои ошибки…

– Не беспокойся, отец! – Цезарь улыбнулся. – Все, что я делаю, – я делаю для твоего блага! Впрочем, тебе не о чем беспокоиться: сегодня вечером меня здесь не будет, я уезжаю к войскам.

Едва Людмила вошла в подъезд, ее окликнула консьержка:

– Людмила Михайловна, вы ведь Анну уволили, так кому мне теперь вашу почту отдавать?

Людмила остановилась и удивленно взглянула на консьержку.

Честно говоря, прежде она ее вовсе не замечала, и уж точно не задумывалась, для чего в их доме, кроме охранников, имеется еще и консьержка. Кажется, раньше был мужчина – немногословный такой лысоватый тип. Теперь же она впервые заметила немолодую женщину с угодливым выражением лица, и к тому же выяснила, что та знает ее имя-отчество и даже в курсе того, что она уволила прислугу… Открытие было не из приятных, получалось, что вся ее жизнь проходит на глазах множества незаметных людей.

– Я сама возьму почту, – проговорила Людмила, подойдя к окошечку консьержки.

Та без слов протянула ей стопку конвертов, но в глазах промелькнула тень неодобрения – видимо, Людмиле не полагалось самой забирать почту, это ей было не по чину, все равно как если бы она сама вздумала подмести пол в подъезде.

Людмила фыркнула, пожала плечами и направилась к лифту. Ее не интересовали размышления консьержки о социальной иерархии.

В квартире было тихо и пусто. Людмила машинально окликнула Анну, но тут же вспомнила, что сама ее уволила. Она подошла к круглому столику на звериных лапах, стоявшему посреди прихожей, и сложила на него конверты, предварительно просмотрев.

Большая часть была адресована отцу – какие-то приглашения, информационное письмо от банка, в котором отец хранил свои сбережения, конверт из налоговой инспекции…

И вдруг Людмила вздрогнула: в ее руке оказался конверт из плотной голубоватой бумаги, на котором был изображен двухэтажный дом с черепичной крышей, а рядом с ним – развесистый дуб.

Точно такой же конверт, как тот, что совсем недавно Людмила видела в теткином зеркале.

Это не могло быть случайностью!

Письмо было адресовано отцу, а обратный адрес на нем стоял довольно странный – Ленинградская область, поселок Таракановка, санаторий «Тенистая дубрава».

Людмила никогда прежде не читала чужие письма, ей такое и в голову не могло прийти, но зеркало явно намекало на то, что содержимое письма очень важно для нее, что ей необходимо его прочесть, – и Людмила, оглянувшись на входную дверь, перевернула конверт.

На ее счастье, он был плохо заклеен, и она смогла открыть его, не разорвав.

Внутри был сложенный вчетверо лист голубоватой бумаги, в правом верхнем углу которого был такой же рисунок, как на конверте.

Лист был заполнен крупным, неряшливым почерком, буквы налезали друг на друга, как пассажиры метро в час пик, и Людмиле немалого труда стоило прочитать письмо.

«Уважаемый Михаил Николаевич! С большим сожалением вынужден сообщить Вам, что, несмотря на принятые нами меры, состояние Валентины Романовны резко ухудшилось. Приступы, свидетелем одного из которых вы были в прошлом году, заметно участились. Она становится опасной для персонала и других пациентов. Правда, есть возможность применить к ней стабилизирующий препарат нового поколения, который может в ее случае привести к некоторой ремиссии, однако этот препарат еще не прошел клинические исследования и, по отзывам моих коллег, имеется определенный риск, что он может вызвать необратимые изменения в коре головного мозга. Понятно, что я не хотел бы идти на такой риск без вашего согласия.

Учитывая все это, я вынужден просить Вас в ближайшее время приехать в наш санаторий, чтобы обсудить со мной состояние Вашей супруги и меры, которые могут быть приняты. Понятно, что такой сложный и ответственный вопрос нельзя обсуждать по телефону, почему я еще раз настаиваю на вашем личном визите.

С уважением, А. Г. Расовский, д. м. н.»

Людмила изумленно разглядывала письмо.

Кто такая эта Валентина Романовна?

Впрочем, в письме это ясно сказано – она супруга Михаила Николаевича… жена отца… но как это может быть?

То есть Людмила, конечно, знала, что до ее матери у отца была другая жена, мать Глеба. Кажется, ее действительно звали Валентиной. Но о ней в их доме никогда не говорили, и Людмила привыкла считать, что первая жена отца умерла или уехала куда-то очень далеко – в любом случае, их жизни протекают в каких-то разных мирах, в не пересекающихся измерениях.

И вдруг – это письмо, из которого явствует, что Валентина жива, что она находится в санатории неподалеку, в Ленобласти, и самое странное – врач, который написал это письмо, называет ее женой отца… как же так – он что, даже не развелся с ней, когда женился на матери Людмилы?

Людмила включила компьютер, открыла карту Ленинградской области и без труда нашла на ней поселок Таракановка. Этот поселок располагался не в престижном районе возле Финского залива, а в южной части области, неподалеку от Луги. Далековато, конечно, но Людмила решила непременно съездить в санаторий, увидеть мать Глеба и разобраться с этой семейной тайной.

Утром, прежде чем отправиться в путь, Людмила, как уже привыкла за последнее время, взглянула на себя в удивительное зеркало тети Аглаи.

Сначала она увидела в нем самое обычное свое отражение.

Собственное лицо показалось Людмиле усталым и осунувшимся, но после того, что ей пришлось пережить за последнее время, это ничуть ее не удивило.

Она уже хотела убрать зеркало, как вдруг с отражением начало происходить что-то странное. Лицо в зеркале постарело, губы стали узкими, как будто прорезанными бритвой, изменился разрез глаз… вообще, это было уже не ее лицо, хотя оно казалось Людмиле странно знакомым.

И вдруг это лицо перекосила гримаса ненависти, рот разорвался в беззвучном крике, зубы оскалились…

Людмила в испуге отшатнулась от зеркала, потом взяла себя в руки и снова заглянула в него…

На этот раз в нем отражалась она сама – такая, какой она себя знала. Пожалуй, лицо было бледнее, чем обычно.

Что же это было?

Безусловно, зеркало о чем-то хотело предупредить ее, только вот о чем?

Как бы то ни было, Людмила решила не отступать от задуманного и отправиться в санаторий «Тенистая дубрава».

Большую часть дороги она проделала по приличному шоссе, но под конец пришлось с него свернуть. Впрочем, и здесь дорога была неплохая, и вскоре Людмила въехала на главную улицу поселка.

Таракановка вполне оправдывала свое название.

В самом центре поселка стояли три пятиэтажных панельных дома, первые этажи которых занимали два продуктовых магазина, кафе с выразительным названием «У папика», почтовое отделение и странное заведение под вывеской «Элитный секонд-хенд». Из окон верхних этажей свисали, как флаги полной капитуляции перед жизнью, сохнущие рубахи, штаны и прочие предметы одежды коренных таракановцев.

В стороны от этих пятиэтажек, как метастазы, расползались жилые бараки и обычные деревенские дома, выкрашенные одинаковой унылой темно-зеленой масляной краской.

Людмила затормозила и огляделась по сторонам.

Около ее машины тут же возник малолетний абориген, который без долгих раздумий начал откручивать зеркало.

– Слушай, ты, умелец. – Людмила попыталась отвлечь его от такого предосудительного занятия. – Оставь зеркало в покое, лучше скажи мне, где тут у вас санаторий «Тенистая дубрава»?

Недоросль уставился на нее бессмысленным взглядом, засунул палец в нос и проговорил простуженным голосом:

– Чиво?

– Санаторий. Тенистая. Дубрава. – Людмила повторила свой вопрос как можно медленнее и отчетливее, надеясь все же установить контакт с мирными туземцами. Но тут из продуктового магазина выкатилась тетка лет шестидесяти с клетчатой сумкой. Увидев малолетнего вредителя, она заорала:

– Максимка, олух бесполезный, ты что тут колупаешься, когда я тебе велела идти Машку искать?

– А чего ее искать, – хмуро отозвался тот, – я и так знаю, где она! На помойке кормится!

– Вот и иди за ней, там тебе самое место!

– Женщина, – обратилась к ней Людмила, – скажите, где здесь санаторий?

– Какой еще санаторий? – Тетка взглянула на нее неприязненно. – Нет здесь никакого санатория!

– Как же нет? – переспросила Людмила. – Санаторий «Тенистая дубрава»…

– Ах, «Дубрава»! Так какой же это санаторий? Это дурдом для богатых! Это, значит, тебе нужно вон туда ехать, мимо памятника, потом свернуть направо, и там по дороге еще километра два, не ошибешься!

Людмила поблагодарила женщину и поехала в указанном направлении. Проехав мимо выкрашенного кладбищенской серебрянкой памятника какому-то местному партизану, она свернула направо и оказалась на неожиданно хорошей асфальтированной дороге.

Проехав по этой дороге около двух километров, Людмила остановилась перед железными воротами в трехметровой бетонной стене. Никакой вывески на воротах не было.

Людмила посигналила. Рядом с воротами открылась неприметная калитка, и на дорогу вышел рослый мужчина в камуфляжном комбинезоне. Подойдя к машине, он проговорил:

– Здесь частное владение, проезд запрещен.

– Я знаю, что здесь! – ответила Людмила с несколько натянутой улыбкой. – Меня пригласил для беседы доктор Расовский. – И она показала охраннику конверт с логотипом «Тенистой дубравы».

– Ах, Анатолий Германович! – Взгляд охранника не то чтобы потеплел, но стал менее враждебным. – Ваша фамилия? – осведомился он.

Людмила назвала свою фамилию, порадовавшись, что ни разу не меняла ее, выходя замуж.

Услышав ее фамилию, охранник уважительно кивнул, снял с пояса переговорное устройство и проговорил в него:

– Здесь посетительница, говорит, что по приглашению Анатолия Германовича. Фамилия Соловьева… да, Соловьева! Пропустить? Есть пропустить!

Он нажал кнопку пульта дистанционного управления, и створки ворот с негромким гудением разъехались.

За воротами находилось симпатичное двухэтажное здание под черепичной крышей, знакомое Людмиле по картинке на конверте. Подъехав к крыльцу, она остановилась и вышла. Ее встретила худощавая женщина в синем негнущемся костюме, с коротко остриженными рыжеватыми волосами и настороженным, подозрительным лицом. Такое лицо могло бы быть у сторожевой собаки, если бы она каким-то чудом превратилась в человека.

Женщина улыбнулась Людмиле (так могла бы улыбнуться та самая сторожевая собака) и шагнула ей навстречу.

– Вы – дочка Михаила Николаевича? – спросила с затаенным недоверием. – Обычно он сам приезжал…

– Сейчас он очень занят, – ответила Людмила и на всякий случай показала рыжеволосой письмо.

Та взглянула на него, казалось, мельком, но очень внимательно, и снова улыбнулась, оскалив крепкие зубы:

– Анатолий Германович вас ждет.

Людмилу проводили в кабинет с большим, во всю стену, окном, выходящим в сад. За массивным столом из ореха сидел высокий (даже сидя) мужчина с красивым выразительным лицом, густыми бровями и пышными темными волосами.

– Анатолий Германович, вот она! – проговорила рыжеволосая мегера, как будто только что уличила Людмилу в каком-то неблаговидном поступке.

Подняв глаза, хозяин кабинета встал из-за стола, небрежным жестом отпустил свою сотрудницу и прошел навстречу Людмиле, почти до самых дверей. На нем был белоснежный крахмальный халат, который ему очень шел.

– Людмила Михайловна? – не то приветствовал он посетительницу, не то уточнил ее статус. – А что, Михаил Николаевич не смог приехать? Обычно он сам…

Людмила ответила ему то же самое, что рыжеволосой, немного расширив ответ:

– Отец очень занят и не смог сам приехать. Он попросил меня посмотреть, что здесь… происходит.

Доктор, однако, нахмурился и проговорил недовольно:

– Но он, несомненно, помнит условия нашего договора. Он сам настаивал на том, чтобы я не допускал к… нашей пациентке никого, кроме него…

– Обстоятельства изменились. Отец попросил меня съездить. Я ему все расскажу, и тогда уже он примет решение…

Говоря это, она послала доктору тот самый взгляд, которому ее научило зеркало, взгляд Лукреции.

И этот взгляд подействовал на психиатра так же безотказно, как на всех остальных мужчин. Анатолий Германович смешался, захлопал глазами и приоткрыл рот, как выброшенная на берег рыба. Совершенно очевидно, он забыл заготовленные слова.

– Да, конечно… – пробормотал он, сам удивляясь тому, что говорит. – Раз Михаил Николаевич доверил вам… у меня нет никаких причин… пойдемте, вы взглянете… это нужно увидеть своими глазами…

Он машинально расстегнул верхнюю пуговицу халата, снова застегнул ее и вышел из кабинета, предложив Людмиле следовать за собой.

В коридоре их дожидалась рыжеволосая мегера.

Она была явно разочарована тем, что Людмила жива и невредима.

– Проводите нас к пациентке номер семь, – сухо проговорил врач.

Рыжая чуть слышно клацнула зубами и быстро пошла по коридору.

В одной его стене были окна, выходящие в тот же сад.

Вскоре они уже стояли перед дверью. С виду дверь была самая обычная, но когда мегера открыла ее своим ключом, оказалось, что под деревянным шпоном скрыт толстый слой железа, которым могло бы гордиться банковское хранилище.

– Что у вас здесь – отделение для буйных? – настороженно спросила Людмила Анатолия Германовича.

– Ну… – Он слегка замялся. – Мы стараемся не употреблять такие термины, унижающие наших пациентов. Я предпочитаю называть их сложными пациентами, представляющими потенциальную угрозу для окружающих…

– Понятно, – кивнула Людмила. – Именование другое, а суть та же самая…

За железной дверью оказался такой же коридор, только без окон. Зато через каждые несколько шагов здесь были двери с номерами, как в гостинице.

Пройдя мимо нескольких таких дверей, мегера остановилась перед очередной. Но эту дверь она, к удивлению Людмилы, не открыла ключом, а нажала кнопку звонка.

На двери открылся глазок. Пришедших внимательно оглядели, и дверь медленно открылась.

На пороге стояла рослая и удивительно крепкая женщина лет сорока, с военной выправкой, облаченная в светло-зеленую хлопчатобумажную униформу. Вытянувшись перед врачом, как солдат на плацу, женщина отчеканила:

– Пациентка номер семь в порядке, нарушений дисциплины сегодня не было!

– Полина прежде служила в воздушно-десантных войсках, – не то с гордостью, не то со смущением пояснил Анатолий Германович для Людмилы.

Только теперь Людмила увидела саму пациентку.

Это была миниатюрная, худенькая женщина неопределенного возраста. Она сидела в глубине комнаты в обитом мягкой тканью кресле, сложив руки на коленях, как примерная ученица, и глядя перед собой немигающим взглядом. На ней была аккуратная блузка из розового шелка и черные узкие брюки.

– Валентина Романовна, к вам пришли! – проговорил доктор странным, чуть растерянным голосом.

Худенькая женщина повернулась сначала к нему, затем, не увидев ничего нового, – к Людмиле.

– Здра-авствуйте, ми-илая! – проговорила она, заметно растягивая слова. – Как это ми-ило, что вы ме-еня навести-или… здесь такая ску-ука… с ума сойти мо-ожно!

Людмила с мучительным любопытством разглядывала эту женщину, пытаясь найти в ней сходство с Глебом. Пожалуй, узкие губы и такой же, как у Глеба, разрез глаз… но сами эти глаза казались неживыми, словно были стеклянными.

– Ми-илая, – снова обратилась к ней Валентина, – я вас зна-аю? Ка-ажется, мы встреча-ались на премьере в Бо-ольшом… вы – племянница Варва-ары Константиновны?

Людмила не нашлась, что ответить, да ее ответ, кажется, был Валентине не нужен. Она улыбнулась узкими губами:

– Кака-ая у вас сла-авная блузочка! Это натура-альный шелк? Наверняка итальянская…

Она потянулась рукой к Людмиле, но Полина ловко перехватила ее руку и отвела в сторону.

Валентина этого, кажется, не заметила. Она продолжала светский разговор:

– Ми-илая, я совершенно отстала от жизни! Не помню, когда уже была на премьере или на верниса-аже… честно говоря, мне и надеть-то нечего! Все мои ве-ещи куда-то пропада-ают… а самое гла-авное, у меня такой скверный парикмахер! Не то что у вас, ми-илая!

С этими словами она снова протянула руку к Людмиле, но на этот раз Полина немного запоздала, и худощавая женщина успела схватить ее за плечо. Людмиле показалось, что в нее вцепились железными клещами. В то же мгновение Валентина вскочила, раскрыла рот, как хищный зверь, и закричала страшным, высоким голосом, визгливым, как скрип железа по стеклу. Оглушительный визг перемежался самыми грязными ругательствами, какие Людмиле приходилось слышать, но самым ужасным было то, что эта женщина, только что казавшаяся такой хрупкой и беспомощной, пыталась вцепиться зубами в горло девушки.

И еще… Людмила узнала это страшное, перекошенное яростью лицо.

Именно это лицо увидела она в зеркале перед тем, как отправилась в сегодняшнюю поездку.

Так вот о чем предупреждало ее удивительное зеркало!

Людмила едва не потеряла сознание от страха. Ей казалось, что еще секунда – и мелкие острые зубы Валентины разорвут ее горло. Полина безуспешно пыталась оттащить сумасшедшую, по крайней мере, она удерживала ее на каком-то расстоянии.

Вдруг из-за плеча Людмилы возникла рыжеволосая ассистентка доктора. Она подскочила к Валентине, ткнула ее сложенными пальцами за ухо и одновременно выкрикнула:

– Лежать!

Неизвестно, что подействовало на сумасшедшую – удар или команда, но Валентина отпустила свою жертву, упала в кресло и замерла, глядя перед собой пустыми стеклянными глазами.

Людмила глубоко, прерывисто дышала, как будто только что поднялась пешком на десятый этаж, руки ее тряслись.

Анатолий Германович мягко, но решительно взял ее за локоть, вывел в коридор. Закрыв за собой дверь палаты, он повернулся к Людмиле и проговорил:

– Простите… все едва не кончилось очень плохо, но зато теперь вы видели своими глазами то, о чем я писал, и сможете передать Михаилу Николаевичу, что это – не пустые страхи. Ее состояние ухудшилось и становится хуже с каждым днем.

– Ужас какой! – проговорила Людмила дрожащим голосом. – Скажите, что это за болезнь?

– Разве Михаил Николаевич ничего вам не рассказывал? – Доктор взглянул на Людмилу подозрительно, но она взмахнула ресницами и послала обезоруживающий взгляд.

Анатолий Германович часто заморгал, казалось, он забыл, о чем только что говорил, потер руки и произнес слегка растерянным голосом:

– Что ж, пройдемте ко мне в кабинет, я постараюсь вкратце рассказать вам об этой пациентке…

Они вернулись в кабинет.

Анатолий Германович сел за свой стол, показал Людмиле на кресло и после небольшой паузы начал:

– В психиатрии это заболевание называется биполярным аффективным расстройством, среди неспециалистов оно известно как маниакально-депрессивный психоз…

– То есть у нее чередуются периоды депрессии и вот такие вспышки ярости?

– Не совсем так. Обычно больные биполярным аффективным расстройством делятся на четыре группы – униполярный вариант, в котором больной страдает только маниакальной или только депрессивной аффектацией, биполярный с преобладанием одной из этих фаз и строго биполярный… впрочем, все это вам совершенно ни к чему запоминать. Важнее другое. Ученые до сих пор спорят о причинах и происхождении этой болезни. Большинство склоняется к тому, что причины ее преимущественно наследственные, виноват в приступах маниакального возбуждения травмированный ген, полученный от кого-то из предков. Правда, многие склонны винить и факторы среды. Но как раз этот случай подтверждает наследственную причину болезни. Я провел тщательное исследование всех доступных документов и выяснил, что в семье Валентины Романовны маниакальное поведение встречалось в нескольких поколениях. Ее прадед, крестьянин-старовер, живший в конце девятнадцатого века в северной деревне, одну за другой забил до смерти трех своих жен. Правда, тогда это считалось в порядке вещей и не вызвало интереса ни психиатров, ни полиции.

Но вот ее дед в двадцатые годы прошлого века в припадке буйства зарубил топором свою жену, за что был, разумеется, арестован и осужден на большой срок.

Отец Валентины Романовны поддержал, если можно так выразиться, семейную традицию: вернувшись с фронта, он нанес тяжкие телесные повреждения своей знакомой. К счастью, она осталась жива, и фронтовика оправдали, списав этот эпизод на последствия контузии.

Кстати, хочу обратить ваше внимание на то, что во всех перечисленных случаях проявления маниакального буйства были так или иначе связаны с сексуальным поведением. Дед и прадед Валентины Романовны направляли насилие на своих жен, отец – на любовницу. Интересно, что, насколько мне удалось узнать, в этой семье припадками буйства страдали исключительно мужчины, так что Валентина Романовна – в каком-то смысле исключение из правил.

– А как… – неуверенно спросила Людмила, – как Валентина Романовна стала вашей пациенткой?

– Михаил Николаевич обратился ко мне за помощью после того, как его жена во время вспышки ярости чуть не убила собственного ребенка. Это случилось, когда ей было двадцать восемь лет. Вообще, болезнь, о которой мы с вами говорим, обычно проявляется в более позднем возрасте – от тридцати до пятидесяти. В молодости носитель «поврежденного» гена кажется вполне нормальным человеком, может быть даже мягким, уступчивым. И вдруг с ним что-то происходит, его как будто подменяют – спавшая до того болезнь просыпается и показывает когти…

Доктор выдержал небольшую паузу, чтобы Людмила смогла осмыслить его слова, и продолжил:

– Конечно, я подробно расспросил Михаила Николаевича о том, как развивалась болезнь. В молодости у Валентины Романовны был чудесный, мягкий характер, но потом, примерно к двадцати шести годам, он начал портиться. Михаил Николаевич и в те годы был человеком обеспеченным, у них в доме была, как тогда говорили, домработница. И вот она-то и стала жертвой первых вспышек ярости хозяйки. Михаил Николаевич пытался образумить жену, призвать ее к порядку – ведь домработница могла пожаловаться кому-то из его начальства, и у него могли быть неприятности по партийной линии. Валентина каялась, просила прощения у прислуги, делала ей ценные подарки – но потом все начиналось сначала.

Далеко не сразу Михаил Николаевич понял, что его жена больна, и серьезно больна. Он осознал всю серьезность проблемы только тогда, когда Валентина чуть не убила своего маленького сына.

Только тогда он обратился к специалистам, и они поставили удручающий диагноз – биполярное аффективное расстройство, иначе – маниакально-депрессивный психоз. Поскольку женщина представляла опасность для близких, и особенно – для ребенка, не могло быть и речи о том, чтобы оставить ее дома. Валентину Романовну поместили в клинику. В то время частных психиатрических клиник еще не существовало, но ее, разумеется, отправили в одну из лучших клиник, где ей обеспечили самые лучшие условия, возможные на тот момент. А когда произошла перестройка и жизнь в стране резко изменилась, Михаил Николаевич поместил жену в частную лечебницу.

Вот так она и стала моей пациенткой. Несколько лет все шло как обычно, я применил традиционное лечение, которое позволяло думать, что состояние Валентины Романовны стабилизировалось. Но вот в последнее время ее состояние стало ухудшаться… – доктор тяжело вздохнул, – ну, вы сами видели…

– Да уж, – согласилась Людмила, – понимаю ваше беспокойство.

– Но недавно появился новый препарат. Это лекарство может дать исключительные результаты! – заторопился Анатолий Германович. – Но возможны и побочные эффекты. Лекарство еще полностью не изучено, и… я буду честен с вами, оно не прошло клинических испытаний. Оно воздействует на кору головного мозга, а вы понимаете, конечно, что в таком случае ничего нельзя предугадать. Человеческий мозг – это такое сложное устройство…

Доктор сыпал медицинскими терминами, Людмила же поняла только одно: он боится брать на себя ответственность за применение нового лекарства и требует письменного разрешения ее отца.

Если жена господина Соловьева превратится в овощ, доктор не хочет иметь к этому никакого касательства.

Жена… эта ужасная женщина, которая едва не убила Людмилу там, внизу, эта женщина – жена ее отца. Людмила всегда знала, что она умерла, а она, оказывается, прожила много лет. Стало быть, отец женился на ее матери, будучи женат. Какой-то роман девятнадцатого века получается – Диккенс или Шарлотта Бронте!

Людмила не помнила, как доехала до города, она вела машину на автопилоте. Перед глазами стояло ужасное, отвратительное лицо, разорванный в крике рот, в ушах стоял этот крик – злобный, похожий на вой неведомого зверя.

Это болезнь, твердила она слова доктора, человек не властен над ней… Но эти глаза, полные нечеловеческой ненависти… Господи, что ты делаешь с людьми?

При въезде в город она очнулась и заставила себя сосредоточиться на дороге, не хватало еще в аварию попасть. Слава богу, дежурил Виталик, она бросила машину перед воротами, не было сил запарковаться. Хорошо бы проскочить домой незаметно, она никого не хочет видеть.

Людмила осторожно открыла двери и изготовилась проскользнуть в холл.

Но не тут-то было.

Из квартиры брата слышались оглушительные крики. Ну вот, опять они скандалят с Кариной. И чего поделить не могут? – устало подумала Людмила. – Одно хорошо – отца, значит, нет дома, при нем бы они не осмелились.

Людмила мечтала только об одном – поскорее запереться у себя, а после хоть потоп, хоть цунами, хоть землетрясение в десять баллов, она дверь не откроет.

Но там, в квартире брата, творилось что-то невозможное. Падала с грохотом мебель, визжала Карина, брат орал что-то несусветное. Вот хлопнуло очень уже сильно, мебель они ломают, что ли?

– Пусти! – заорала Карина. – Пусти меня, гад! Ой!

Теперь это уже был крик боли.

Людмила дернулась было в ту сторону, но тут же опомнилась. Брат свою жену бьет, но если она там появится, как бы и ей не попало. Она же в положении все-таки! Пускай сами разбираются! И Людмила решительно вошла к себе.

Но едва успела прикрыть дверь, как в холл выбежала Карина. Она была растрепана, блузка разорвана на плече, под глазом лиловел синяк. В руках Карина держала чемодан.

– Все! – кричала она. – Все, кончилось мое терпение! Провались ты со своими деньгами, ничего мне не нужно!

– Стой, сука! – раздался рык Глеба.

Он выскочил из квартиры и одним скачком догнал свою жену. Вид у него был такой страшный, что Людмила едва подавила желание запереться на все замки и спрятаться в дальней комнате. Лицо брата было перекошено, как будто его сковало судорогой, по щекам струился пот и стекал на шею за воротник рубашки. Сама рубашка была расстегнута, пуговицы оторваны, последняя свисала на нитке.

– Не уйдешь… – хрипел Глеб, схватив Карину за плечо, – куда это ты собралась…

Карина извернулась, чтобы вырваться, и Людмила увидела глаза брата. Они полны были неизмеримой, нечеловеческой ненависти. Такой же ненависти, какую она видела сегодня в глазах его матери. Как это говорил врач? Болезнь передается по наследству, но женский вариант – большая редкость, у Валентины в роду все мужчины страдали этим заболеванием. Она – исключение, а это значит… Это значит, что Глеб тоже подвержен… Доктор сказал: болезнь проявляется после тридцати… Глеб старше ее на двенадцать лет, ему сейчас тридцать восемь. Неужели он тоже может впасть в дикую ярость? Он, конечно, неприятный человек, грубый, резкий, эгоист, ни у кого не вызывает теплых чувств, ни одна жена с ним не ужилась, но чтобы убить кого-то…

Карина между тем, оставив попытки вырваться, поцарапала мужу щеку до крови.

– С-сука! – в который раз выдохнул Глеб и схватил ее за горло.

Она пнула его ногой по коленке, но не сильно, он только усмехнулся сквозь зубы и сжал ее шею крепче. Он сжимал и сжимал, так что Людмила похолодела, сообразив, что сейчас Глеб свою жену просто задушит. Его лицо было так страшно, что она не сомневалась: если она появится сейчас в холле, ей тоже несдобровать. Звать на помощь? Никто не услышит! Звонить в полицию? Когда они еще приедут, да и охрана в дом никого не пустит. Людмила метнулась в кухню в поисках хоть какого-нибудь оружия, взяла там нож и подбежала к двери.

Карина обмякла в руках Глеба, так что она испугалась, не поздно ли. Глеб бросил жену на пол, как тряпичную куклу, она со стоном пошевелилась. Людмила перевела дух, но, как оказалось, рано успокоилась.

Глеб отошел в сторону и поглядел на жену, как бы любуясь. Теперь в движениях его не было суетливой торопливости. Он глядел на Карину абсолютно прозрачными глазами, в них не было никаких чувств: ни ненависти, ни злобы. Он оторвался на миг от своего зрелища и огляделся по сторонам.

Людмила мгновенно покрылась холодным потом – сейчас он заметит, что дверь в ее квартиру прикрыта неплотно, увидит ее, и страшно представить, что будет потом.

Но Глеб был далек от таких мелочей, его занимало другое. Он подошел к стене, где стояли два кресла и столик с телефоном. Сбросив телефон на пол, он легко оторвал от столика довольно тяжелую ножку. Взял в руки импровизированную дубинку, повертел в руках и удовлетворенно кивнул – подходит. Затем сделал несколько шагов к распростертому телу своей жены, примерился…

И вот, когда Людмила взялась за ручку двери, не в силах наблюдать, как этот ненормальный забивает насмерть свою жену, произошло следующее.

Глеб наклонился, но не успел замахнуться, потому что Карина огрела его чемоданом. Оказывается, она только притворялась, что потеряла сознание. Удар был не очень сильным, но неожиданным и оттого подействовал. Глеб отшатнулся и осел на пол. Чемодан раскрылся, белье и платья высыпались на пол разноцветным потоком. Карина отбросила барахло ногой, запустила пустым чемоданом в сторону Глеба и выбежала из холла в чем была – в рваной блузке, джинсах и одной туфле.

Людмила с грохотом захлопнула свою дверь и дрожащими руками повернула замки. Слава богу!

Теперь ей не было видно, что происходит в холле, но, судя по хрипам и ругани, Глеб слегка очухался. Вот он опрокинул стул, чертыхнулся, поднялся со стоном. Людмила думала, что он уйдет к себе, но услышала, что он нажимает кнопки мобильника. Глеб подошел прямо к ее двери, и она застыла, невольно прислушиваясь.

– Кондрат? – требовательно заговорил Глеб, дождавшись ответа. – Я сейчас еду! Буду через час-полтора, как проскочу пробки, а ты привези! Что значит – где возьмешь? – заорал он, выслушав, надо полагать, возражения. – Мне какое дело, где ты их берешь! Я тебе за это плачу! На заправке подхвати, на дороге подбери, где хочешь достань! Все, хватит разговоров, выполняй!

Глеб прорычал что-то злобное и ушел, хлопнув дверью.

Людмила стояла как громом пораженная. Точнее, будто молния сверкнула и осветила наконец все вокруг.

Глеб, несомненно, звонил в загородный дом, дорога туда занимает полтора часа, и говорил со сторожем, которого зовут Кондрат. Стало быть, это тот самый человек, к которому Маргарита обращалась по просьбе Антона, чтобы выяснить, кому принадлежит красная машина. И по иронии судьбы этот Кондрат оказался работником брата…

Имя редкое, не бывает таких удивительных совпадений. И про машину он, конечно, все наврал, приплел какого-то Пчелкина. Потому что знал, что это машина Алины Красновой. Видел он эту машину. И саму Алину тоже видел…

Людмила почувствовала, что волосы у нее поднимаются дыбом. Эти частые поездки Глеба в загородный дом… и Антон был там как раз накануне. Он наверняка видел машину у них в гараже, это точно, оттого и стал интересоваться.

Людмила отошла наконец от двери, прошла в комнату и схватила зеркало. Ее отражение смотрело серьезно.

«Хватит отмахиваться от очевидного, – проговорило оно, – нужно называть вещи своими именами. Глеб серьезно болен, у него наследственная душевная болезнь, как у его деда и прадеда, как у матери. Только что ты была свидетельницей того, как он едва не убил свою жену. Ясно, что это не в первый раз. Сказал же он Кондрату, чтобы тот привез. Что привез? Уж не шоколадных конфет!

Очевидно, его приспешник подсаживает в машину случайных девиц и привозит их Глебу».

Людмила почувствовала, как все тело ее охватил холод. Нужно немедленно поговорить с отцом. У нее есть что ему предъявить.

Вечером во дворце у Папы Александра собрались самые знатные и влиятельные люди Рима. Папа усадил по правую руку от себя кардинала Пьетро Орсини и его брата Джулио, он всячески обхаживал братьев, пытаясь выведать их намерения. Кардинал Орсини держался настороженно и больше помалкивал.

В самый разгар пира в глубине зала появился крупный человек с длинными руками, густыми сросшимися бровями и сломанным носом. Во дворце его хорошо знали и боялись. Это был испанец дон Михеле по кличке Микелотто, приближенный герцога Валентино и его правая рука.

Микелотто остановил одного из слуг, взял его за локоть и прошипел в самое ухо:

– Ты знаешь меня, юноша?

– Кто же вас не знает, дон Михеле? – испуганно пролепетал слуга.

– Значит, ты знаешь, что со мной нельзя шутить, и сделаешь, что я прикажу.

Микелотто извлек из-за пазухи бокал рубинового стекла, вложил в руку слуги и прошептал:

– Сделай так, чтобы кардинал Орсини выпил вино из этого бокала.

– Но как я это сделаю, дон Михеле?

– Как-нибудь сделаешь, – отмахнулся испанец. – Ты не кажешься мне дураком. Имей в виду: если сделаешь, как я сказал, – получишь вот это, – он показал слуге мешочек с золотом, который держал в левой руке, – а если не сделаешь – вот это! – И слуга увидел кинжал в правой руке испанца. – Ты все понял? – прошипел Микелотто.

– Понял… – ответил испуганный слуга.

Он спрятал рубиновый бокал под полу кафтана и направился к столу, за которым сидел Папа со своими наиболее знатными гостями. Приблизившись, слуга подлил вино в бокал кардинала Орсини и тут же неловко задел этот бокал локтем.

Темно-красное вино выплеснулось на стол и на одежду кардинала, окрасив ее, как кровь, бокал упал на плиты пола и разлетелся на тысячу осколков.

– Простите, Ваше Преосвященство! – испуганно пролепетал слуга. – Простите меня…

Он смахнул рукавом вино со стола и поставил на место разбитого новый бокал.

– Не беспокойся, сын мой! – смиренно проговорил Орсини. – Нам, слугам Господа, не к лицу гнев! Тем более что этот бокал куда лучше прежнего… я думаю, он достоин того, чтобы из него выпил Его Святейшество Папа!

С этими словами кардинал придвинул красный бокал своему сиятельному соседу, а его бокал забрал себе.

– Налей нам вина, сын мой! – продолжил Орсини. – Я хочу выпить с Его Святейшеством за мир и процветание Италии и всего христианского мира!

Слуга дрожащей рукой налил вино Папе и кардиналу. Орсини, тонко улыбнувшись, поднес бокал к губам и сделал большой глоток, Папа едва пригубил и поставил бокал на стол.

– Почему с нами сегодня нет вашего сына, герцога Валентино? – спросил Орсини, когда неловкий слуга отошел от стола.

– Он отбыл к войскам, – нехотя ответил Папа. – Завтра они выступают в поход.

Неловкий слуга вышел из пиршественного зала и шел по коридору с грудой пустых тарелок в руках. Вдруг портьеры раздвинулись, и навстречу ему вышел Микелотто.

– Как вы меня напугали, дон Михеле! – воскликнул слуга, с трудом удержав свою ношу.

– Ты сделал, что я велел?

– Сделал, однако…

Испанец не дослушал юношу. Он вытащил из рукава кинжал и вонзил его слуге в грудь. Тот негромко вскрикнул и упал, с грохотом рассыпав пустые тарелки.

Тем временем Папа Александр VI повернулся к своему соседу и проговорил:

– Друг мой, нам давно пора забыть наши взаимные счеты. Так или иначе, мы служим одной и той же цели…

Внезапно он замолчал и широко открыл рот, как выброшенная на берег рыба.

– Одной цели? – переспросил кардинал Орсини. – Какой же?

Но Папа не отвечал. Он все шире открывал рот. Лицо его побагровело, глаза вылезли из орбит, на лбу вздулись жилы.

– Вам дурно, Ваше Святейшество? – с показным сочувствием осведомился кардинал и повернулся к слугам. – Воды! Воды Его Святейшеству! Ему дурно!

Слуги забегали. Гости прервали разговоры и повскакивали с мест.

Тяжелый, грузный первосвященник попытался встать, схватился за грудь и упал на стол, хрипя и задыхаясь. Послали за придворными лекарями, те прибежали, испуганно переглядываясь, попробовали пустить кровь, но через несколько минут поняли тщетность своих попыток.

Главный из них, немец Иоганн из Любека, поднялся во весь свой немалый рост и скорбным голосом проговорил:

– Его Святейшество Папа скончался.

– Местечко в аду для него уже готово! – вполголоса сказал брату кардинал Орсини.

Еще до рассвета войско подошло к осажденному городу.

Герцог Валентино выехал вперед – на белом коне, в сверкающих доспехах, в позолоченном шлеме с трехцветным плюмажем, он был похож на архангела Михаила, главу небесного воинства.

– Осажденным передали мои условия? – спросил он у своего адъютанта, молодого ломбардца.

– Да, ваша светлость, – ответил тот с поклоном.

– И что они?

– Они их отвергли. Они сказали, что имеют достаточно сил, чтобы отбить вашу атаку, и достаточно припасов, чтобы выдержать осаду.

– Что ж, тем хуже для них!

Герцог поправил перевязь с мечом и хотел тронуть поводья, но тут в дальнем конце поля показался в облаке пыли всадник на взмыленной лошади.

– Кто это? – осведомился герцог в недоумении.

Адъютант пожал плечами:

– Должно быть, гонец…

Всадник подлетел к герцогу, едва не падая с седла, и выкрикнул:

– Ваша светлость, дурные вести из Рима!

– Что такое? – Цезарь наморщил красивый лоб. – Что случилось?

– Его Святейшество… ваш отец…

– Да говори же ты наконец!

– Вчера на пиру ваш отец скончался!..

Герцог Валентино, Цезарь Борджиа, несколько секунд помолчал, а затем проговорил без всякого выражения:

– Что ж, тем хуже для меня…

Ворота крепости открылись, и из них вылилась сверкающая река – рыцари в сияющих на солнце доспехах, с изготовленными к бою копьями.

– За мной! – воскликнул Цезарь Борджиа, герцог Валентино, и впереди своего отряда бросился навстречу смерти.

Михаил Николаевич нажал кнопку дверного звонка.

Звук гулко раскатился за дверью, но никто не спешил ему открывать. Пришлось, чертыхаясь, рыться в карманах, искать ключи, открывать дверь самому.

Настроение, и без того скверное, еще больше испортилось.

– Безобразие… – бормотал он, пытаясь попасть ключом в замочную скважину. – Полный дом народу, все сидят на моей шее, а открыть дверь никто не может…

Наконец он справился с дверью, вошел в холл, включил освещение. Холодный резкий свет галогеновых светильников залил просторное помещение, и Михаил Николаевич почувствовал себя неуютно, как будто пришел не к себе домой, а в театральное фойе.

Посреди холла валялась отчего-то одна красная женская туфля, судя по размеру каблука и вызывающему цвету принадлежащая невестке. Мало того, в углу Михаил Николаевич заметил скомканные колготки. Да что там колготки, в углу была целая куча женских тряпок! И чемодан, раскрытый, как пасть бегемота.

Это уже переходило всякие границы.

Он не любил невестку, старался как можно реже с ней встречаться, – и она отвечала ему взаимностью, но соблюдала какие-то правила игры, во всяком случае, до сих пор она не позволяла себе разбрасывать на виду свои вещи. Но и прислуга хороша…

– Анна! – крикнул Михаил Николаевич в глубину квартиры.

Никто ему не ответил.

– Анна! – крикнул он еще громче.

И тут он вспомнил, что Анна у них больше не работает, что ее уволила Людмила.

Это значит, нужно искать другую женщину на ее место, что само по себе непросто – попробуй в наше время найти приличную прислугу, дисциплинированную и честную, да чтобы еще хоть что-то умела делать…

А пока не найдешь замену – как быть?

Он пришел домой ненадолго, чтобы переодеться и привести себя в порядок, ему хотелось немного передохнуть, но еще хотелось есть, хотелось выпить большую чашку крепкого чая…

Анна очень хорошо умела его заваривать, но Анны больше нет. Придется приспосабливаться…

Тяжело вздыхая и недовольно бормоча, Михаил Николаевич прошел в свою часть квартиры, вошел на кухню.

Он не помнил, когда бывал здесь, и бывал ли вообще – все нужное приносила ему Анна, а есть на кухне Михаил Николаевич считал неприличным.

Однако он не растерялся, налил воды в чайник, нажал кнопку. Вскоре чайник весело заурчал. Теперь нужно было найти заварку.

Михаил Николаевич открыл один из кухонных шкафов, но здесь были сложены какие-то коробки и банки с иностранными надписями, скорее всего – разные моющие и чистящие средства.

В другом шкафу он обнаружил огромное количество тарелок и чашек. Зачем в доме такое количество посуды, если в нем живет всего несколько человек, а все приемы происходят на стороне?

Он достал одну чашку, продолжил поиски и в конце концов нашел коробку с чайными пакетиками. Там же, рядом, обнаружил пачку каких-то странных сухарей. Михаил Николаевич терпеть не мог чай в пакетиках, но другого выхода не оставалось. Он терпеть не мог есть или пить на кухне, но сейчас вся жизнь в доме перевернулась и смешно было держаться за такие мелкие привычки.

Заварил пакетик, и по кухне поплыл жаркий банный запах распаренного веника.

Опустился на неудобный стул, с трудом сделал несколько глотков, разломил сухарь.

У чая был привкус картона и сухой травы, сухарь оказался совершенно несъедобным.

Михаил Николаевич отставил чашку, мрачно уставился в стену.

Всю жизнь он работал – сначала на заводе, потом в райкоме партии, потом в обкоме. Карьера его складывалась удачно, он поднимался по служебной лестнице медленно, но верно, и уже замаячили перед ним московские горизонты – но тут случилась перестройка, вся прежняя шкала ценностей в одночасье рухнула, ориентиры сменились, хозяевами жизни стали новые, незнакомые люди.

Но он, Михаил Николаевич, не растерялся, не потерял свое замечательное чутье, сумел приспособиться к новым правилам игры и снова оказался на коне. У него обнаружилось еще одно полезное качество – он умел находить общий язык и со своими коллегами из старой номенклатуры, и с новыми людьми, появившимися на волне перемен. Его признали, к нему прислушивались, он снова приобрел авторитет, сумел создать свою собственную маленькую империю…

Но вот теперь снова что-то изменилось, его положение стало не таким прочным, как прежде.

Собственно, пока не произошло ничего серьезного, он занимает прежний пост, пользуется прежним влиянием – но по едва уловимым приметам, по изменившимся интонациям собеседников ощущает, что скоро это кончится, чувствует приближающуюся катастрофу, как животные задолго чувствуют надвигающееся землетрясение.

И что хуже всего – кое-кто из его окружения тоже замечает, что положение Михаила Николаевича стало не таким устойчивым. А те, кто пока этого не видит, скоро прозреют, и тогда неприятности покатятся на него, нарастая как снежный ком.

А тут еще неполадки в семье… Глеб совершает ошибку за ошибкой, и даже Людмила, всегда такая послушная, на глазах выходит из-под контроля…

Что делать? Как предотвратить неизбежную катастрофу?

На ум приходил единственный способ: нужно держать удар, сохранять хорошую мину при плохой игре, показывать окружающим, что у тебя все хорошо, что все слухи о твоем падении преувеличены.

И начать нужно прямо сегодня, на вручении премий в области архитектуры и строительства.

Там будут все важные и влиятельные люди города, они должны видеть, что он – все тот же Соловьев, сильный, уверенный в себе, процветающий.

Послышались легкие шаги.

Михаил Николаевич поднял глаза и увидел Людмилу.

Дочь стояла в дверях, безвольно опустив руки, ее красивое лицо было необычно бледным.

– Ты дома, – проговорил Михаил Николаевич удовлетворенно, – очень хорошо.

Это действительно было удачно: он поедет на вручение премии с дочерью, как в лучшие времена, и тем самым покажет всем своим недоброжелателям, что у него все в порядке, все под контролем, и в семье, и в работе, так что его еще рано сбрасывать со счетов…

– Отец, мне нужно с тобой поговорить! – Голос у Людмилы тоже был странный, непривычно глухой.

– Потом, – отрезал Михаил Николаевич, – сейчас ты мне нужна. Оденься прилично, но без лишних претензий, мы поедем на вручение премии. Там будет губернатор и остальное городское руководство…

– Отец, ты не понял? Мне нужно с тобой поговорить! Это очень важно!

– Это ты не поняла! – Михаил Николаевич повысил голос, прибавил в него металла. – Ты должна одеться и привести себя в порядок! Через полчаса мы выезжаем! Это очень важно!..

– Но мы должны поговорить…

– Поговорим по дороге!

Людмила закусила губу, развернулась и вышла.

Михаил Николаевич даже почувствовал некоторую неловкость – не перегнул ли он палку? Все-таки дочь неважно выглядит… ах да, вспомнил он, она ведь беременна! Вот, кстати, и с этим что-то нужно делать… этот ребенок сейчас совершенно не ко времени… не об этом ли она хочет с ним поговорить?

Прошло примерно полчаса, и Людмила вернулась – подкрашенная, в приличном темно-зеленом платье из сырого шелка.

Все-таки в критической ситуации на нее можно положиться! И вкус у нее есть, этого у нее не отнимешь!

Они вышли из квартиры, спустились.

Машина ждала перед выходом, шофер открыл заднюю дверцу, они с Людмилой сели рядом, как в лучшие времена.

– Ты о чем-то хотела поговорить? – вспомнил Михаил Николаевич, повернувшись к дочери.

– Это конфиденциальный разговор. – Людмила взглянула в спину водителя. Уши его были очень выразительно оттопырены.

– Ну да… – Михаил Николаевич поморщился. – Ладно, поговорим на выставке…

Но на выставке начались обычные игры: с кем-то нужно обменяться приветствиями, кому-то что-то пообещать, кому-то пригрозить…

Честно говоря, Михаил Николаевич забыл о просьбе дочери. Людмила была где-то рядом, как бесплатное приложение к нему, как доказательство его респектабельности, и не более того.

Вдруг, совершенно неожиданно, к ним подошел знакомый бизнесмен. Фамилию его Михаил Николаевич вспомнил – Краснов, а вот вспомнить имя и отчество никак не получалось, и это невольно вызвало в душе глухое раздражение.

– Михаил Николаевич, – проговорил Краснов, оглядевшись по сторонам и убедившись, что их не слышат посторонние, – мы с вами должны поговорить.

«Что за день такой! – тоскливо подумал Соловьев. – Всем от меня что-то нужно!»

– Слушаю вас. – Он взглянул на Краснова слегка свысока, чтобы с самого начала задать дистанцию, но тот этого, кажется, не заметил. Переведя дыхание, он начал:

– Михаил Николаевич, примерно месяц назад у меня пропала жена.

– Весьма сочувствую, – хмыкнул Соловьев, – но, честно говоря, не понимаю, при чем тут я. Может быть, она улетела на Мальдивы с… подругой и забыла вам об этом сообщить?

– Попрошу вас воздержаться от таких комментариев! – резко оборвал его Краснов. – Все-таки речь идет о моей жене!

– Да, вы правы. – Михаил Николаевич смутился. – Но все равно, не знаю, чем могу вам помочь.

– Очень даже можете! Я провел частное расследование силами своей службы безопасности и выяснил, что моя жена пропала на участке Выборгского шоссе неподалеку от поселка Комарово, совсем близко к тому месту, где расположен ваш загородный дом. Именно там последний раз видели ее машину…

– На что вы намекаете? – Михаил Николаевич побагровел. – Вы понимаете, что такие голословные обвинения…

– Я ни на что не намекаю и никого не обвиняю, я только хочу довести до конца свое расследование. Все близлежащие дома моя служба безопасности уже осмотрела – с разрешения хозяев, разумеется, и никаких следов жены или ее машины не нашли. Проверили каждый дом, каждый гараж, каждый сарай, каждую заброшенную постройку – и совершенно ничего! Остался только ваш дом.

– Это неслыханно! – возмущался Соловьев. – Да я в этом доме почти и не бываю!

– А я вас ни в чем и не обвиняю! Я хочу только разобраться. Скажите, кто живет в вашем доме в ваше отсутствие?

– Сторож, разумеется!

– Вы его хорошо знаете?

Михаил Николаевич пожал плечами:

– Вообще-то его нанимал не я, а мой сын, но я не сомневаюсь, что Глеб проверил его рекомендации…

– Я тоже в этом не сомневаюсь, но хотел бы поговорить с вашим сторожем. Возможно, он что-то видел или слышал в тот день…

Соловьев возмущенно молчал.

Но Краснов не собирался отступать.

– Если вы не дадите своего разрешения – я обращусь в Следственный комитет, в прокуратуру…

Михаил Николаевич здорово разозлился. Да что он себе позволяет, этот молокосос! Грозит ему, с его связями, прокуратурой? Или он знает что-то, чего не знает сам Соловьев? Знает, что его положение окончательно пошатнулось и готовится приказ об увольнении с поста председателя комитета?

Соловьев еще молчал, выбирая достойный ответ, как вдруг подала голос Людмила. Людмила, которую до этого мужчины вообще не замечали, словно ее и не было.

– Поедем туда! – проговорила она решительно.

– Что вы сказали? – переспросил, повернувшись к ней, Краснов.

– Я сказала: поедем прямо сейчас туда, в этот загородный дом. Выясним все раз и навсегда.

– Людмила, при чем здесь ты? – удивленно воскликнул Михаил Николаевич. – Какое ты имеешь ко всему этому отношение?

Он едва не сказал: «Что ты вмешиваешься в серьезный разговор», но именно такой скрытый смысл можно было найти в его словах.

– А вот сейчас мы это и узнаем! Я с тобой хотела поговорить – но ты не нашел для меня времени, так давай теперь перейдем от слов к делу. Поедем в загородный дом и выясним, что там происходит.

Она повернулась к Краснову и проговорила не терпящим возражений голосом:

– Только у меня будет одно непременное условие: мы поедем втроем, вы, я и отец. Никаких посторонних людей. Ни шофера, ни охраны – никого. Это дело семейное…

– Хорошо. – Краснов кивнул. – Я согласен. Я оставлю своего шофера и сам поведу машину.

На том и порешили.

Михаил Николаевич удивленно смотрел на дочь, которая никогда прежде не проявляла такой решительности, но спорить с ней не стал. Во-первых, он невольно поддался ее энергии, впервые в жизни подчинился дочери; во-вторых, его примирило с ее требованием то, что дело можно было решить практически без посторонних.

Все трое незаметно вышли на улицу, сели в машину Краснова и отправились за город.

В пути они не проронили ни слова. Краснов сосредоточился на дороге, Михаил Николаевич мрачно молчал, тяжело переживая то, что утратил контроль даже над собственной семьей, Людмила перебирала в памяти события последних дней и думала, что ждет их в загородном доме. В конце концов усталость, накопившаяся за бесконечный сегодняшний день, взяла свое, и она задремала.

Проснувшись, она осознала, что машина стоит перед железными воротами загородного дома.

Краснов посигналил.

Несколько минут ничего не происходило, но наконец сбоку от ворот приоткрылась калитка, из нее выглянул мрачный пузатый мужик с красной одутловатой физиономией и маленькими злобными глазками.

– Кто такие? – прохрипел он, вглядываясь в темноту. – Чего сигналите? Вот я вам сейчас посигналю!

– Я – хозяин этого дома! – проговорил Михаил Николаевич, выглянув в окно машины и вложив в свой голос весь начальственный авторитет, весь навык командования людьми, наработанный за долгие годы. – Открывай немедленно ворота!

– Не велено никого впускать… – отозвался сторож, однако уверенности в его голосе поубавилось.

– Я сказал – открывай! – рявкнул Соловьев тем голосом, от которого в былые времена бледнели бывалые директора овощных баз и мясокомбинатов.

Сторож проворчал что-то неразборчивое, но ворота с ревматическим скрипом открылись.

Машина въехала во двор и остановилась возле крыльца.

Людмила вышла первой, за ней последовал Краснов, последним, тяжело дыша и потирая грудь, выбрался Михаил Николаевич.

Сторож стоял рядом с крыльцом, мрачно поглядывая на прибывших.

– Ты – Кондрат? – спросила Людмила.

– Ну, допустим, Кондрат… – Сторож взглянул на нее исподлобья. Под этим взглядом девушка почувствовала себя неуютно.

– Что здесь творится? – проговорил Соловьев, гневно раздувая ноздри. Его взгляд, казалось, мог испепелить сторожа.

– Ничего… ничего такого… – бормотал тот, переступая с ноги на ногу. Грозный голос и начальственный вид Михаила Николаевича явно лишал его уверенности.

Вдруг из дома донесся приглушенный крик.

– Ничего, говоришь? – грозно воскликнул Соловьев и поднялся на крыльцо.

– Не надо, не ходите… – Сторож попытался остановить его, но Михаил Николаевич отшвырнул пузатого мужчину с дороги, как щепку, и ворвался в дом. Людмила вошла следом, Краснов, на мгновение замешкавшись, тоже проследовал в холл.

И вдруг сторож догнал его и ударил кулаком по голове.

Краснов охнул и упал на пол.

Михаил Николаевич резко остановился, развернулся всем телом и прошипел, глядя на Кондрата:

– Ты что, совсем сдурел?

– Зря вы так… – пробормотал сторож, отступая. – Это дело семейное, посторонний человек здесь ни к чему. Вы меня потом еще благодарить будете…

Людмила склонилась над Красновым.

Тот дышал, пульс отчетливо прослушивался.

– Да жив, жив! – подал голос Кондрат. – Я его не очень сильно приложил, через полчаса очухается!

Из глубины дома снова донесся крик, полный боли и ужаса.

– Это там! – Людмила показала отцу на неплотно прикрытую дверь в глубине холла.

За этой дверью была лестница в подвальный этаж.

Людмила первой сбежала вниз, Михаил Николаевич едва поспевал за ней. Они оказались возле массивной двери, из-за которой пробивалась узкая полоска света.

Людмила остановилась в нерешительности, переглянулась с отцом. Что бы ни ждало их за этой дверью, обратного пути у них уже не будет, они не смогут жить дальше, делая вид, что ничего не происходит.

Из-за двери снова раздался крик.

Людмила отбросила всякие сомнения и распахнула дверь.

То, что она увидела, показалось ей сценой из малобюджетного фильма ужасов.

Перед ней был просторный, ярко освещенный подвал. Ближе к двери стояло несколько кресел, кожаный диван и низкий стол, на котором лежали какие-то блестящие металлические предметы. Но не это в первую очередь приковывало к себе взгляд.

Возле противоположной стены стояла массивная металлическая крестовина в форме буквы X, и к перекладинам этой крестовины за руки и за ноги была привязана обнаженная женщина. Все ее тело было покрыто ссадинами, кровоточащими рубцами и багровыми кровоподтеками, лицо опухло, один глаз заплыл, из разбитого рта стекала на подбородок струйка крови.

А перед ней, перед этой избитой, истерзанной женщиной стоял голый по пояс мужчина в кожаных штанах, с плеткой в руке. Он поднял плетку для нового удара.

Женщина увидела Людмилу своим здоровым глазом, ее разбитые губы шевельнулись, и она едва слышно проговорила:

– Спаси…

И это движение губ не прошло незамеченным: мужчина с плеткой обернулся, увидел вошедших…

И Людмила наконец разглядела его.

То есть она и до этой секунды умом понимала, кто это, но сознание не хотело примириться с очевидным.

Это был Глеб, брат.

Но это лицо было лицом незнакомого, чужого, страшного человека.

Да и человека ли вообще?

В лице Глеба не было ничего человеческого, это была звериная морда, яростный оскал хищного зверя, у которого пытаются отобрать его добычу, законную добычу, которую он уже начал терзать, вкус крови которой почувствовал. Руки Глеба по самые локти были перемазаны кровью, чужой кровью, и даже лицо его было в крови.

– Какого черта вы здесь делаете? – прорычал Глеб и шагнул навстречу отцу и сестре.

– Глеб, что здесь происходит?! – воскликнул Михаил Николаевич, изумленно оглядывая подвал.

– А ты как думаешь? – осклабился Глеб. – На что это, по-твоему, похоже? На урок музыки? На занятия фитнесом?

Михаил Николаевич замолчал, потрясенный. Его подбородок трясся, зрачки расширились, лицо побледнело. Людмила подумала, что отцу плохо, но эта мысль тут же отошла на периферию сознания, отступила перед более насущной: Глеб надвигался на них, в одной руке у него была плетка с длинными извивающимися концами, в другой – кинжал. Он больше ничего не говорил, только скалился и скрежетал зубами, его глаза остекленели и утратили всякое выражение.

Такие же глаза совсем недавно Людмила видела у его матери, когда та тянулась к ее горлу, пытаясь вцепиться в него. Тогда Людмилу спасли сотрудницы клиники, но сейчас ей не на кого было надеяться, не на кого рассчитывать. Кроме нее, в этом подвале был только старый, сломленный отец, привязанная к кресту полуживая женщина да сам Глеб – обезумевший от крови, разъяренный зверь…

Людмила огляделась в поисках оружия самообороны, хоть какого-то тяжелого предмета, которым можно было задержать Глеба.

Она увидела на низком столе блестящие металлические предметы – и с ужасом поняла, что это такое: скальпели, ланцеты и прочие хирургические инструменты, предназначенные наверняка не для того, чтобы лечить человеческое тело, а для того, чтобы терзать и мучить его.

Людмила шагнула к столу, чтобы схватить один из этих инструментов и воспользоваться им для самозащиты – но Глеб, точнее зверь с внешностью Глеба, взмахнул плеткой, отсекая ей путь к столу.

Людмила еще немного отступила. Глеб двинулся вперед, оттесняя ее к стене. Двигаясь зигзагами, он уже отрезал ей путь к двери. Еще несколько шагов – и отступать будет некуда…

Вдруг она осознала, что держит в руке сумку, а в сумке…

Она рванула замок, и в ее руке оказалось зеркало.

Зеркало Лукреции Борджиа…

Чем ей может помочь этот кусок стекла в старинной серебряной оправе? Самое большее, что она может – швырнуть его в лицо Глебу, чтобы выиграть у него лишнюю секунду.

Но Людмила выбрала другой вариант.

Она вытянула перед собой руку с зеркалом, повернув зеркало к Глебу, и проговорила:

– Посмотри на себя! Посмотри, в кого ты превратился! В тебе не осталось ничего человеческого!

Казалось, Глеб уже не воспринимает слова, не слышит их – но тем не менее он вдруг уставился в зеркало, словно невидимые нити связали его с собственным отражением.

И с Глебом стало происходить что-то странное.

Дикое, звериное выражение покинуло его лицо. Лицо это превратилось в безжизненную маску. Глеб безвольно уронил руки вдоль тела, плетка и кинжал с глухим стуком упали на пол, а потом и сам он опустился на холодный пол и застыл, как тряпичная кукла, глядя перед собой пустыми стеклянными глазами.

Людмила перевела дыхание.

Непосредственная опасность миновала, но теперь нужно было что-то делать, принимать решение.

Она оглянулась на отца.

Михаил Николаевич в ужасе смотрел на Глеба, лицо его было бледным и осунувшимся. Но он тут же взял себя в руки и проговорил:

– Глеба нужно увезти.

– Что? – переспросила Людмила. – Ты хочешь сказать, что все это сойдет ему с рук?

– Это болезнь, – ответил отец. – Я не хочу, чтобы это сошло ему с рук. Я хочу, чтобы наша семья не была смешана с грязью. Ты не представляешь, что начнется, если об этом станет известно! Я не могу дать моим недоброжелателям в руки такой козырь!

И тут Людмила поняла, что отец прав.

Она вовсе не хотела, чтобы ее дочь росла в семье с такой репутацией.

– Так что Глеба нужно увезти отсюда… и я знаю, куда.

– Я тоже знаю. – Людмила переглянулась с отцом – и они впервые поняли друг друга без слов.

– Сначала надо сделать еще кое-что… – Людмила подошла к крестовине, разрезала веревки и помогла женщине освободиться.

– Мы отвезем тебя в больницу, – проговорила она, поддерживая несчастную.

– Да на фига мне больница! – отозвалась женщина, дохнув на Людмилу перегаром, и принялась напяливать окровавленные тряпки. – Я дома денек отлежусь и буду как новенькая! Мне не привыкать, у меня еще не такие клиенты бывали! Вот денег бы мне… тогда бы я это напрочь забыла!

– Папа, у тебя есть деньги?

Отец тут же извлек из внутреннего кармана толстую пачку купюр.

Женщина схватила деньги, спрятала их за пазуху и умчалась, пока они не передумали, испуганно оглянувшись на пороге.

– Ты сможешь мне помочь? – спросила Людмила отца, подхватив Глеба за локоть.

– Конечно!

Впрочем, это оказалось легче, чем они думали: Глеб не сопротивлялся, он послушно шел, куда его вели, безвольно переставляя ноги.

Поднимаясь по лестнице из подвала, они услышали с улицы звук отъезжающей машины.

– Кондрат! – ответила Людмила на безмолвный вопрос отца.

Выйдя во двор, они нашли машину брата и уложили Глеба на заднее сиденье. Отец накрыл его шерстяным пледом, после этого они вернулись в дом.

Краснов все еще лежал на полу, но он уже постанывал и подавал признаки жизни. Людмила плеснула на него водой. Борис вздрогнул, отряхнулся и сел, со стоном держась за голову.

– Что это было? – проговорил он, удивленно оглядываясь по сторонам.

– Это все тот сторож, который нас встретил! – сообщила ему Людмила неестественно честным голосом. – Он здесь устроил без нашего ведома настоящий притон! Подозреваю, что он убил и вашу жену… к сожалению, ему удалось сбежать… перед этим он оглушил вас, попытался напасть и на меня, но, к счастью, не успел…

– Я его из-под земли достану! – прорычал Краснов. – Он не уйдет далеко…

Он попытался встать, но покачнулся и снова сел на пол.

– Вам нужно к врачу, – озабоченно проговорила Людмила. – Хотите, я отвезу вас в больницу?

– Не надо в больницу! – отмахнулся Краснов. – Я поеду к себе…

– В таком состоянии вам нельзя садиться за руль! – строго возразила Людмила. – Вызовите своего шофера!

Краснов признал ее правоту и достал мобильник. Через полчаса к дому подъехала машина, и Краснова увезли.

Оставшись одни, Людмила и Михаил Николаевич переглянулись и направились к автомобилю, в котором оставили Глеба.

– Я поведу, – сказала Людмила, – а ты садись сзади и не спускай с него глаз.

– Но… ты не знаешь дороги… – слабо возразил отец, голос его был неуверенным, щеки обвисли, руки дрожали.

– Знаю! – отрезала Людмила. – По лужской трассе, потом свернуть на сто двадцатом километре, поселок Таракановка, проехать до конца, дальше два километра шоссе – и санаторий «Тенистая дубрава». Вчера я навещала там твою жену. Только это не санаторий, а, пользуясь выражением одной местной жительницы, «дурдом для богатых».

Отец вздохнул тяжело и даже не спросил, откуда она узнала про то, что его первая жена жива. Глеб скорчился на заднем сиденье, голова его безвольно свисала на бок, изо рта тянулась струйка слюны, глаза были открыты, в них зияла абсолютная, бездонная пустота. Отец осторожно сел с ним рядом.

Людмила торопливо нажимала кнопки навигатора.

– Думаю, часа за четыре доедем, ночью дороги пустые, – сказала она, тронув машину с места.

Они даже не закрыли ворота – ни к чему теперь, Людмила твердо знала, что больше никто из них в этом доме не появится.

На шоссе встречались редкие машины – все же не глубокая ночь, одиннадцатый час. Людмила посматривала в зеркало заднего вида, но, похоже, никто их не преследовал, сотрудники Краснова были озабочены только тем, как быстрее доставить своего шефа в больницу, Кондрат пропал бесследно.

Они обогнули город по кольцевой дороге и поехали на юг. Машина шла на большой скорости, дорога постепенно пустела.

По прошествии некоторого времени Глеб издал тихий стон и слегка пошевелился. Людмила забеспокоилась – как бы он не впал снова в буйство. Отец вряд ли сумеет с ним справиться, а у нее руки заняты, никак в него зеркалом не ткнуть.

– Не бойся, – шепнул отец, – он теперь будет тихий, потом заснет. У его матери так же было… Я помню…

И в голосе его послышалось такое глубокое, давнее страдание, что Людмила порадовалась, что сидит к нему спиной, отец не простит ей, что видела его в слабости. Впрочем, все теперь изменилось, и их отношения тоже.

– Папа… – прохныкал вдруг Глеб, – что ты тут делаешь?

Голос его был мужским, а интонация детской, жалобной, от этого Людмиле стало жутко. Отец, напротив, собрался и заговорил твердо, почти как всегда:

– Глеб, ты помнишь что-нибудь? Что было в подвале? Откуда эта девушка?

– Какая девушка? – Лицо Глеба сморщилось, как резиновая маска. – Не помню никакой девушки… Я приехал сюда отдохнуть, это Кондрат привел какую-то шлюху…

– Зачем он ее привел? – Голос отца был по-прежнему тверд. – Отвечай, сын! Ты его просил?

– Да, кажется… я не помню…

– Ты лжешь! – Отец ударил голосом, как хлыстом. – Отвечай правду!

– Он позвонил Кондрату и велел немедленно привезти кого угодно, – сказала Людмила, – он едва не убил Карину, но ей удалось вырваться и убежать.

– Сволочь и дрянь! – При упоминании жены Глеб слегка оживился. – Как же она меня достала! Эти бабы… вечно просила денег и ругалась! Они все меня достают… в фирме, дома… тут, на воздухе, мне всегда легче… Кондрат, он…

– Он привозил тебе женщин? – перебил отец. – Где он их брал?

– Не знаю… на заправках торчат девицы, на дороге голосуют… – Людмила увидела, как Глеб пожал плечами.

Голос его стал нормальным, интонации обычными, теперь он отвечал на вопросы отца спокойно и с готовностью.

– Как долго это продолжалось? – спросил отец.

– Не знаю… год, два… не помню…

– Опять юлишь! Никто не искал этих девушек?

– Кондрат умел выбирать… – Теперь в голосе Глеба проскользнули хвастливые интонации.

– Ты забивал их до смерти… – прохрипел отец, – а куда девал трупы?

– Кондрат увозил куда-то, я не вникал в такие тонкости…

Людмила вцепилась в руль и сосредоточилась на дороге, сил не было такое слушать.

– Я платил ему деньги… – продолжал Глеб, – много денег… а тебе говорил, что играю в казино…

– А месяц назад что произошло с женой Краснова?

– Кондрат отпросился на три дня – кто-то у него умер в Саратове, а я не мог это выносить! – капризно сказал Глеб. – Я поехал в загородный дом, а по дороге встретил ее. Машина заглохла, она звонила в сервис, там обещали прислать эвакуатор только через два часа. Она так обрадовалась, когда я предложил подвезти ее… А потом она заснула…

– Ты ее опоил чем-то?

– Ну да… а потом… черт возьми, я просто не мог ждать! Мне нужно было…

– Тебе нужно было кого-то убить… – Людмила видела, что отец стал бледным до синевы.

– Ночью приехал Кондрат и увез ее, – буднично продолжал Глеб, – а машину он пригнал на рассвете.

– Спроси его, как он отравил Антона, – подала голос Людмила.

– Что-о? – вскрикнул отец.

– Ну да, а зачем он приперся в загородный дом? – огрызнулся Глеб. – Вынюхивал все, высматривал, а Кондрат как раз машину разбирал. Антон что-то заподозрил, стал выяснять, чья это была машина… что мне было делать?

– Откуда ты взял яд? – сказал отец.

– Я знаю, – ответила за Глеба Людмила, – у этого старого лягушатника, да?

– Ага, – радостно закивал Глеб, – когда деньги есть, все достать можно. Только у меня теперь денег мало, я все Кондрату отдал, из офиса фирмы взял… нужно бы и его, как Антона… обнаглел совсем…

Он заговорил медленно, потом замолчал, голова свесилась на грудь, и через некоторое время Людмила услышала громкий храп.

– Останови! – сказал отец. – Останови машину!

Людмила едва успела приткнуться к обочине. Отец вышел, шатаясь, и пошел к лесу на дрожащих ногах. Но не дошел, остановился у отдельно стоящей сосны, обхватил ствол руками и уперся лбом.

Людмила оглянулась на Глеба и тоже выбралась из машины. Она подошла к отцу. Услышав ее шаги, он застонал глухо.

– Это конец всему! – сказал он, не оборачиваясь. – Мой сын – маньяк-убийца, теперь все об этом узнают! Господи, за что же, мало мне было Валентины!

– Ты мог это предотвратить… – Людмила вспомнила рассказ доктора о наследственности.

– Я поселил его рядом, я не давал ему проявлять самостоятельность, я разрешал ему играть в казино, думал, что он так расслабляется… Но я же не могу наблюдать за ним днем и ночью! – Теперь отец почти кричал. – И надежного человека приставить к нему невозможно. Сколько ни плати – обязательно его перекупят и он выболтает все тому, кто даст больше денег! Я никому не могу доверять! Если б я знал раньше… А теперь, все, что я создал с таким трудом, все пошло прахом! Полиция, прокуратура, журналисты все раздуют…

– Никто ничего не узнает. – Людмила погладила отца по плечу. – Мы спрячем его в лечебнице, Краснов же подумает, что это все – работа Кондрата. А с такими деньгами, что отдал ему Глеб, Кондрата невозможно будет найти.

– Почему ты мне помогаешь? – Отец повернулся и поглядел Людмиле в глаза. – Ведь он отравил твоего мужа…

– Я не хочу, чтобы об этом узнал мой ребенок.

– Ах да, ребенок… – Отец вздохнул. – Что ж, у тебя хорошая кровь, можно не бояться, что ребенок вырастет монстром. Это только мое проклятье!

Дальнейший путь они проделали в молчании.

Поселок Таракановка лежал в полной темноте, горел только один фонарь у магазина. Даже собаки не лаяли. Людмила быстро проехала два оставшихся километра и остановилась у наглухо закрытых железных ворот.

– Кто еще? – послышался заспанный голос охранника, когда отец остановился перед камерой.

– Я Соловьев, привез больного, – ответил отец.

– У нас не «Скорая помощь», – спросонья охранник не сориентировался в ситуации.

Отец шарахнул в ворота ногой и рявкнул:

– Позвать Расовского немедленно!

– Анатолий Германович отдыхает… – В голосе охранника проступила растерянность.

– Будить срочно!

Дальше все завертелось. Ворота открылись, машина въехала во двор, и уже бежал к ним сам главный врач, наспех застегивая халат, надетый поверх пижамы. Отец отвел его в сторону и сказал что-то тихо.

– Пройдите в кабинет! – кивнул доктор.

Выскочила откуда-то давешняя женщина в негнущемся жестяном костюме, ничем не показала, что узнает Людмилу, и повела их по знакомому коридору. Опустившись в кресло, Людмила почувствовала, что силы ее покидают.

Как сквозь сон слышала она, что отец разговаривает о чем-то с доктором. Мелькнули знакомые уже слова – новое неопробованное лекарство, может дать потрясающие результаты, но есть риск того, что изменения в коре головного мозга будут необратимы. Отец внимательно слушал, кусая губы, потом испытующе поглядел доктору в глаза. Тот отвел взгляд.

– Я согласен, – сказал отец, – выбора нет.

– Вы принимаете ответственность на себя, господин Соловьев? – уточнил доктор.

Отец кивнул и подписал какие-то бумаги, принесенные той самой женщиной с внешностью сторожевой собаки.

– Мила, мы можем ехать. – Отец тронул ее за руку.

На обратном пути они остановились в придорожном круглосуточном ресторанчике, чтобы выпить кофе и отдохнуть. К дому на Кирочной подъехали на рассвете.

Людмила свернула к парковке… и едва успела затормозить: прямо перед ней из переулка вырулила длинная черная машина.

Вдавив педаль тормоза в пол, Людмила вцепилась в руль. На лбу выступили капли пота. Не хватало после такой тяжелой дороги перед самым домом попасть в аварию!

Она скосила глаза на зеркало заднего вида, собираясь дать задний ход…

Но позади нее словно из-под земли появилась еще одна машина, такая же громоздкая и черная.

– Что происходит? – растерянно проговорил Михаил Николаевич, потянувшись к двери.

Дверца машины, которая заблокировала им проезд, открылась, сперва появился рослый, спортивного вида человек с холодным невыразительным взглядом профессионального убийцы, за ним вышел красивый мужчина в дорогом костюме, в котором Людмила с удивлением узнала Бориса Краснова. Ничто не говорило о том, что этот человек несколько часов назад валялся на грязном полу без сознания, не было синяков, и голова не забинтована.

Краснов по-хозяйски открыл дверцу их машины, уверенно сел на заднее сиденье.

– Что происходит? – повторил Михаил Николаевич, на этот раз суровым начальственным тоном.

Краснов не удостоил его ответом.

– В самом деле, Борис, это что – похищение? – насмешливо проговорила Людмила.

Насмешка далась ей с большим трудом. После бессонной ночи и нескольких часов за рулем она едва не падала от усталости.

– Мне нужно с вами поговорить! – ответил Краснов резко.

– И что – вы не смогли найти более приличного времени и места для этого разговора? – процедила Людмила, окинув его внимательным взглядом. – Мне кажется, мы все устали…

– Этот разговор больше нельзя откладывать!

– А если бы я не успела затормозить?

– Извините, – бросил ей Краснов неохотно, – но я не успокоюсь, пока не узнаю, что случилось с моей женой.

– Кажется, мы уже выяснили: во всем виноват этот сторож, Кондрат. Ищите его, и узнаете все подробности… как я понимаю, возможности для этого у вас имеются! – И она выразительно взглянула на черные машины.

– У меня такое впечатление, что он – только пешка в чьей-то игре! – выкрикнул Краснов и повернулся к Михаилу Николаевичу: – Где ваш сын?

– Не знаю, – ответил тот, опустив глаза, – я не видел его со вчерашнего дня…

– Я вам не верю! – выкрикнул Краснов.

Он хотел еще что-то сказать, но вдруг замолчал, увидев, как посерело и осунулось лицо Соловьева.

– Я должен найти жену… – проговорил Борис после продолжительной паузы. – Должен найти ее, живую или мертвую…

– Вы выбрали не лучшее время и не лучшее место, – тяжело, с заметным усилием произнес Михаил Николаевич. – Отпустите хотя бы мою дочь, у нее был слишком трудный день… и слишком трудная ночь.

– Да, конечно… – Краснов смутился. – Людмила Михайловна, вы можете идти.

Проводив поздних гостей, Анатолий Германович вернулся в свой кабинет, изнутри запер дверь на ключ, подошел к задней стене и нажал на боковую стенку книжного шкафа.

Шкаф легко отъехал в сторону, и за ним обнаружилась потайная дверь с табло кодового замка. Врач набрал на табло шестизначный шифр. Замок щелкнул, и дверь открылась.

За ней обнаружилась еще одна комната.

Очень странная комната.

Большую ее часть занимал просторный террариум с расположенными внутри него свежими ветками, сухими сучьями и бревнышками, на которых тут и там сидели в естественных позах древесные лягушки.

Кроме террариума, в комнате почти ничего не было, только в дальнем ее углу стоял диванчик – небольшой, узенький, застеленный клетчатым шерстяным одеялом. На таком диванчике мог бы спать разве что ребенок, в крайнем случае – подросток.

Но тот, кто находился в этой комнате, был ростом не больше девятилетнего ребенка.

Это был маленький забавный человечек с большой шишковатой головой и густыми, лихо закрученными усами. Он сидел на высоком табурете возле террариума и что-то ласково бормотал, осторожно вынимая из террариума бархатно-серую лягушку с фиолетовым пятном на спине, напоминающим формой карту Африки.

Услышав за спиной шаги, карлик повернулся к двери и недовольно проговорил:

– Что вы, доктор, входите без стука? Вы напугали Дженнифер! Смотрите, как она дрожит! Имейте в виду, у моих лягушек очень тонкая нервная организация, особенно во время брачного периода! Стресс может негативно сказаться на их жизненных функциях!

– У меня хорошие новости, Карлуша! – перебил его Анатолий Германович. – Ты сможешь испытать свой препарат. Мы только что получили согласие родственников двух пациентов.

– Отлично, отлично! – Карлик поудобнее перехватил лягушку рукой в резиновой перчатке, второй рукой достал шпатель и начал осторожно снимать слизь с лягушачьей спинки. – Отлично! Ты слышала, Дженнифер? У нас с тобой снова будет работа!

– Да-да, – пробормотал Расовский, – мы будем испытывать это лекарство снова и снова, мы найдем необходимую пропорцию, и тогда… тогда я войду в историю психиатрии, препарат назовут моим именем… пациентка номер семь и пациент номер девятнадцать… уже завтра…

– Отпустите мою дочь, она должна отдохнуть! – повторил Михаил Николаевич.

Голос его был хриплым и усталым, плечи ссутулились, голова поникла. Людмила видела, что отдых требовался ему еще больше, чем ей.

– Мила, иди к себе! – сказал отец, и никто из присутствующих не посмел ему возразить.

Краснов только переглянулся со своим человеком, а тот, в свою очередь, мигнул гибкому парню в черном. Людмила выпрямила спину и постаралась пройти под взглядами мужчин как можно легче, как будто не давит на ее плечи многокилограммовая усталость и самое главное – как будто не видела она бешеного своего сводного брата и избитую им девушку и не слушала всю дорогу подробное повествование о других жертвах.

Парень в черном проводил ее до дверей квартиры и вошел первым. Быстро обежал все, двигаясь неслышно, и вышел, не взглянув на Людмилу.

Не было сил дойти до спальни, она плюхнулась на диван в гостиной. Все тело болело, в голове была гулкая пустота.

Что делать? Как помочь отцу, ведь Краснов ясно дал понять, что не оставит их в покое.

Руки ее беспокойно теребили застежку сумки. Сумка открылась, и Людмила вытащила зеркало, которое брала с собой. То самое зеркало Лукреции Борджиа, которое не раз ей помогало. И сейчас, поглядев в него, она увидела себя – бледную, с синевой под глазами, а сами глаза блестят беспокойно, на щеке пыль. Людмила достала платок, чтобы вытереть лицо, а когда отняла платок, увидела, что в зеркале отражается не она. Эта женщина была старше и вообще никак не походила на Людмилу. Но было в ней что-то знакомое.

Да это же Маргарита, бывший секретарь Антона! При чем тут она?

Людмила выронила зеркало на диван, а когда подняла, то снова отражалась в нем сама. Что же это значит?.. Чем ей может помочь Маргарита в данной ситуации?

Она подумала немного, потом оглянулась на дверь квартиры и набрала номер Маргариты.

На часах было без пяти семь, но Маргарита ответила сразу, видно, была ранней пташкой.

– Это Людмила Михайловна…

– Я слушаю. – Маргарита если и удивилась, то не подала вида.

– Видите ли, в чем дело… – Людмила тщательно подбирала слова, – я бы хотела узнать кое-что про вашего… про Кондрата.

– Зачем вам? – вырвалось у Маргариты.

– Дело в том… – Людмила решилась: – Дело в том, что именно он работал у моего брата в доме…

Маргарита помолчала, прокручивая ситуацию в уме. Как видно, она кое-что знала, о чем не рассказала Людмиле.

– У него будут неприятности? – спросила она.

– Думаю, что его никто не найдет, – честно ответила Людмила, – но вы могли бы помочь…

– Мне тоже неприятности не нужны! – решительно сказала Маргарита.

Людмила промолчала. Маргарита поняла подоплеку разговора, и Людмила в который раз решила ее уволить, никому не нужна слишком умная секретарша. В конце концов, она может рекомендовать ее на хорошую работу, найдет ей что-нибудь приличное. Но только в том случае, если Маргарита сейчас поможет.

– Что вы хотите знать? – спросила Маргарита решительно.

– Вы упомянули как-то, что в детстве проводили вместе довольно много времени…

– Да, летом. Наши бабушки были родными сестрами, летом они вывозили нас в деревню. То есть это была не совсем деревня, а просто несколько домов стояло в лесу на Карельском перешейке. Неподалеку от поселка Суоярви. Дома были еще финские, очень старые, потихоньку разваливались, зимой там жить было, конечно, нельзя, а летом – кое-как латали крышу и жили… Там места очень хорошие – лес, озеро рядом. А дороги не было, пешком добирались от шоссе семь километров или на телеге. Все лето мы в лесу проводили, мальчишки далеко бегали, там финский дот был заброшенный, они даже гранату как-то нашли, от взрослых попало сильно…

– Какое это место, конкретно указать можете? – заволновалась Людмила.

Финский дот – это что-то большое, глубокое, хорошо сохранившееся, его вполне можно использовать как склеп…

– Там ничего не осталось, одни фундаменты стоят…

– Вы там были недавно?

– Нет, но Кондрат как-то упомянул.

– Значит, он там бывал, – уверилась Людмила, – вот что, расскажите мне подробно, как найти это место, я запишу. И больше не буду вас беспокоить.

От поселка Суоярви машина свернула на разбитую грунтовку. По ней проехали километра четыре, подпрыгивая на рытвинах и ухабах, миновали густой ельник и выехали на широкую поляну, посреди которой стоял полуразвалившийся дом.

– Куда теперь? – спросил водитель, повернувшись к Краснову.

– Куда? – переадресовал Краснов вопрос Михаилу Николаевичу.

– Где-то здесь должен быть старый финский дот, – ответил тот, вспоминая инструкции.

Вдруг на поляну выбежала собака, остановилась в нескольких шагах от машины и залаяла.

– Гарик, вернись! Гарик, ко мне! – с этими словами из лесу вышла женщина средних лет в резиновых сапогах и красной куртке с капюшоном, с корзиной в одной руке и палкой в другой.

Пес немного отбежал, покосился на хозяйку и снова залаял, на этот раз без прежнего возбуждения. Теперь он просто показывал хозяйке, что выполняет свой долг бдительного защитника.

– Извините, – выглянул в окно Михаил Николаевич, – вы нам не подскажете, где здесь старый финский дот?

– А вам зачем? – осведомилась женщина, подозрительно оглядев экипаж машины.

– А вот его дед тут погиб в Финскую войну, – на ходу сочинил Соловьев, показав на Бориса. – Он хочет найти то место…

– Сколько лет уж прошло, что там найдешь… – проворчала женщина. – Ну, вообще-то, есть тут дот… но только из местных никто туда не ходит, нехорошее там место.

– Нехорошее? – переспросил Михаил Николаевич. – Чем же оно нехорошее? Болото, что ли?

– Если бы болото – это еще ничего… – ответила женщина невразумительно.

– Мне бы взглянуть, – включился в разговор Краснов, – все-таки дед у меня там погиб.

– Ну, если дед… – Женщина тяжело вздохнула и покосилась на свою собаку. – Гарик, покажем?

Пес снова тявкнул, и хозяйка посчитала это знаком согласия.

– Только там уж вам пешком придется, – добавила женщина, поджав губы.

Мужчины выбрались из машины и остановились в ожидании.

– Ну уж и обувь у вас! – неодобрительно проговорила хозяйка Гарика, оглядев ботинки горожан. – В таких ботиночках только в клуб на танцы ходить, по лесу вы далеко не уйдете…

– Ну ладно, уж как-нибудь дойдем! – заверил ее Краснов.

– Ну, пошли! – Женщина развернулась, свистнула Гарику и направилась в лес по едва заметной тропинке.

Краснов шел за ней, Михаил Николаевич, спотыкаясь, брел следом, водитель замыкал шествие. По приказу шефа он пытался поддерживать Соловьева, но тот недовольно ворчал и отмахивался.

Тропинка все дальше углублялась в лес. Под ногами чавкала густая черная грязь, городские ботинки безнадежно промокли. Гарик впереди то и дело лаял на какую-то мелкую живность, женщина недовольно оглядывалась на своих спутников, но ничего не говорила.

Вскоре на пути у них оказалось поваленное дерево с корявыми вывернутыми корнями. Краснов легко перебрался через него, но Михаил Николаевич застрял среди колючих сучьев. Он тяжело дышал, потирал грудь. Краснов с водителем помогли ему перелезть на другую сторону и продолжили путь.

Тропинка пошла вверх, лес стал суше и чище. То и дело на дороге попадались огромные, покрытые мхом валуны.

Наконец впереди показался невысокий холм, в очертаниях которого просматривались контуры искусственного сооружения. Местами из-под чахлой травы и пожелтевшего кустарника проглядывали растрескавшиеся бетонные плиты.

– Вот он, финский дот! – сообщила местная жительница и снова свистнула Гарику. – Дальше мы не пойдем, больно тут место нехорошее. Ну что, обратно-то дорогу найдете?

– Найдем! – заверил ее Краснов.

– А тогда мы с Гариком пойдем, у нас еще дел полно! – И она бодро зашагала обратно.

Дождавшись, когда лай стихнет в лесу, Краснов направился к доту.

Обойдя его вокруг, он увидел в бетонной стене заржавленную железную дверь.

– Кажется, ее не так давно открывали, – проговорил он севшим от волнения голосом, когда Соловьев и водитель подошли к нему.

Борис стоял перед дверью, не решаясь распахнуть ее.

Наконец водитель взялся за проржавевшую ручку и потянул на себя.

Со страшным скрипом дверь открылась.

Водитель достал фонарь, включил его, направил яркий луч в темноту… и длинно, цветисто выругался.

– Что… что там? – Краснов оттеснил его, отобрал фонарь, шагнул внутрь дота, закашлялся. Михаил Николаевич, тяжело, хрипло дыша, протиснулся следом.

Навстречу им выкатилась тяжелая волна зловония, внутри дота было просто невозможно дышать.

Краснов не успел ничего разглядеть, как вдруг из темноты метнулось какое-то крылатое существо и с отвратительным писком вцепилось в его волосы. Борис вскрикнул, попятился, уронил фонарь, отбросил рукой пищащее создание, оно перекувырнулось в воздухе и улетело в лес, пугливыми зигзагами кроя воздух.

– Что это было? – растерянно спросил Соловьев.

– Летучая… летучая мышь, – ответил Борис, поднимая фонарь.

Он снова направил луч в глубину дота… и глухо застонал.

Михаил Николаевич проследил за его взглядом и увидел сваленные в беспорядке на бетонном полу скелеты. Белые черепа глумливо ухмылялись из темноты, скаля сохранившиеся зубы. У большинства остались и волосы – длинные и короткие, светлые и темные… судя по этим волосам, скелеты принадлежали женщинам.

– Сколько же их здесь?! – в ужасе проговорил Краснов. – Шесть… семь… восемь…

Он перевел луч фонаря левее, осветил глубину дота – и увидел еще несколько трупов, более свежих. Эти жертвы еще не успели полностью избавиться от плоти, это были не высохшие скелеты, а обнаженные трупы в разной степени разложения. Именно они наполняли дот невыносимым зловонием.

Краснов, закрыв рот и нос платком, шагнул вперед, направил луч на трупы, пристально осмотрел их. Страшные следы разложения обезобразили их, лишили всего человеческого – но все же можно было понять, что это – женщины, много женщин.

И возле самой стены, чуть особняком, лежал труп с прекрасными огненно-рыжими волосами…

– Аля… Алина… – прошептал Борис, опустившись на корточки, и, преодолев отвращение, прикоснулся рукой к огненным волосам своей жены.

В это время у него за спиной раздался стон.

Краснов оглянулся и увидел Михаила Николаевича.

Соловьев лежал на бетонном полу дота и глухо, монотонно стонал. Левая рука его вытянулась вдоль тела, правая скрючилась, как птичья лапка, и ритмично подергивалась.

– Что… что с вами? – раздраженно спросил Краснов.

Вместо ответа старик издал глухое, нечленораздельное мычание.

Лукреция проснулась посреди ночи. Ей показалось, что ее окликнул какой-то знакомый голос.

В спальне было темно и тихо, только лунный луч играл складками парчового балдахина.

Тем не менее Лукреция чувствовала странное беспокойство. Ей казалось, что в комнате есть кто-то, кроме нее. Она хотела позвать служанку, но что-то ее остановило.

Вглядевшись в темноту, она различила какой-то смутный отсвет на столе. Спрыгнув на пол с высокой кровати, босиком пробежала к столу и увидела, что там тусклым овалом отсвечивает зеркало – то самое зеркало, которое она принесла c ночной прогулки с Аврелией. И это зеркало, как живое существо, звало ее неслышным голосом – как, бывает, зовет впечатлительного человека бездна, на краю которой он стоит, или темная глубина речного омута.

Лукреция с невольным страхом взяла зеркало в руку, заглянула в его туманную глубину.

В комнате было темно – но в глубине зеркала жил свой собственный, едва различимый свет, в котором роились смутные, неопределенные образы, таинственные видения.

Вдруг среди этих образов проявилось мужское лицо – мужественное, доброе, красивое лицо с темными, иронично изогнутыми бровями и мягкой складкой губ. Лицо показалось Лукреции знакомым, но она не успела его как следует разглядеть – оно уже исчезло, снова уступив место неясным образам. А потом и эти образы растворились в клубящейся полутьме, уступив место ее собственному отражению…

Собственно, так и должно быть, порядочное зеркало должно отражать того, кто в него смотрится… вот только отражение Лукреции вело себя несколько странно. Вместо того чтобы повторять выражение ее собственного лица, оно жило своей отдельной жизнью. Отражение было взволновано, испугано, оно приоткрыло рот и вполне отчетливо прошептало:

– Беги!

– Что? – переспросила изумленная Лукреция. – Бежать? Куда? Почему?

– Беги прочь из дворца! – прошептало отражение. – Беги, пока не поздно! Враги твоего отца и брата скоро явятся за тобой, чтобы заставить тебя заплатить по старым счетам семьи! Переоденься служанкой и беги прочь из дворца, прочь из Рима!

Лукреция удивленно смотрела в глубину зеркала – но зеркало молчало, теперь оно, как и положено, всего лишь отражало ее испуганное лицо.

Портьера на двери спальни колыхнулась, в комнату заглянула старая Аврелия.

– Вы не спите, мадонна Лукреция? – негромко спросила она. – Должно быть, вас разбудил какой-то кошмар?

– Не в этом дело, – перебила ее госпожа. – Мы должны немедленно покинуть дворец. Принеси мне какую-нибудь простую одежду, одежду, в которой меня не узнают. И поторопись!

– Слушаюсь, мадонна! – Аврелия поклонилась, шагнула к дверям, но снова остановилась: – Вы хотите взять с собой какие-то драгоценности?

– Ничего, кроме этого зеркала!

Через полчаса из неприметной двери выскользнули две фигуры. Судя по одежде, это были две служанки: одна – старая, сгорбленная, вторая – молодая и стройная. Впрочем, лица ее не было видно – его закрывал низко опущенный капюшон.

Две женщины явно куда-то торопились или от кого-то убегали. Они миновали дворцовые сады, вышли на старую, вымощенную камнями дорогу и вскоре уже шли среди виноградников и апельсиновых рощ, на многие мили протянувшихся к западу от Рима.

Ночная тьма редела. В рощах запели птицы, приветствуя наступление нового дня, небо порозовело, и скоро поднялось солнце. Крестьяне вышли на свои огороды. Они не обращали внимания на двух женщин, торопливо удаляющихся от Вечного города. Никому из них не могло прийти в голову, что одна из них – Лукреция Борджиа, дочь недавно скончавшегося Папы Александра VI.

Старая дорога взбиралась на холмы и сбегала вниз. Она миновала чей-то заброшенный дом, превратилась в узкую тропинку, пересекла лужайку, на которой паслось стадо овец, и углубилась в сосновую рощу.

Вскоре тропинка стала едва заметной и наконец вовсе потерялась среди густого кустарника.

– Куда нам теперь идти, Аврелия? – спросила донна Лукреция, остановившись в растерянности и вытирая лоб краем плаща.

– Я не знаю, мадонна, – честно призналась старая служанка. – Мне не приходилось прежде бывать в этих местах. Впрочем…

Аврелия к чему-то прислушалась.

Теперь и Лукреция услышала, что неподалеку, за густым кустарником, раздается конский топот, собачий лай и веселые голоса.

Плотнее закутавшись в плащ, она углубилась в заросли и вскоре вышла на лесную опушку.

Перед ними простиралось широкое поле, словно огромный покров зеленого бархата. И, как яркие вышивки на этом зеленом полотне, разбросаны были по полю фигурки всадников в красных и голубых камзолах, расшитых золотом, в пестрых бархатных беретах с цветными перьями. Лаяли собаки, преследуя зайцев и косуль, ржали лошади, трубили рожки егерей – какие-то знатные господа развлекались охотой.

Две женщины остановились на краю леса, невольно залюбовавшись представшим перед ними зрелищем.

От ближней группы всадников отделился юноша на кауром коне. Подъехав к женщинам, он склонился с седла и с любопытством уставился на Лукрецию, которая испуганно попятилась и опустила капюшон.

– Здравствуй, милашка! – проговорил он задорно. – Куда это ты собралась в такую рань? Твоя жестокая хозяйка послала тебя в лес за хворостом? А ты, должно быть, хорошенькая! Открой свое личико, красотка, подари мне поцелуй!

– Оставьте меня в покое, сударь! – возмущенно ответила Лукреция. – Я вижу, что вы – порядочный человек, а порядочные люди не ведут себя так развязно с незнакомыми женщинами!

– С кем это ты беседуешь, Пьетро? – окликнул юношу мужчина в черном камзоле, расшитом серебром, подъехавший на прекрасном вороном коне.

– Мои собаки загнали косулю, – ответил юноша, – взгляните, мессир, кажется, это неплохая добыча!

Мужчина в черном подъехал ближе. Лукреция взглянула на него из-под капюшона – и сердце ее забилось.

Красивое лицо с темными бровями, мягкая линия губ, умный и мужественный взгляд. То самое лицо, которое минувшей ночью она увидела в своем чудесном зеркале. Теперь Лукреция не сомневалась, что видела этого человека при дворе своего отца…

– Косулю, говоришь? – переспросил подъехавший мужчина, разглядывая женщину в плаще.

– Да, косулю, и посмотрите, мессир, какую красивую! – Пьетро концом шпаги откинул капюшон, и золотые волосы Лукреции рассыпались по ее плечам.

– Приветствую вас, мадонна Лукреция! – почтительно проговорил мужчина в черном, ловко спрыгнув со своего коня и преклонив колено. – Могу ли я предложить вам свою помощь и защиту?

– Я знаю вас, сударь, – ответила Лукреция с достоинством, – мы встречались при дворе моего отца…

– Вы правы, мадонна! Я – Альфонсо д’Эсте, герцог Феррары и ваш покорный слуга.

– Рада нашей встрече, герцог, – проговорила Лукреция. – Думаю, вы знаете, что я теперь – сирота, за меня некому вступиться и могущественные враги следуют за мной по пятам.

– Я все это знаю и буду счастлив оказать вам помощь и гостеприимство. Если вы помните, мадонна, два года назад я просил вашей руки. Тогда ваш покойный отец отказал мне. Могу ли я рассчитывать, что когда-нибудь, пусть в отдаленном будущем, вы ответите согласием на мое предложение?

– Возможно, герцог! Отчего же нет! Но вы, должно быть, знаете, что у меня вовсе нет приданого?

– Это не так, – ответил герцог учтиво, – у вас прекрасное приданое: ваша красота, ваш ум, ваше золотое сердце.

Герцог Альфонсо поклонился ей, подсадил на свою лошадь и бережно повез к раскинутому в конце поля роскошному шатру, украшенному разноцветными флагами и гербами рода д’Эсте.

Пьетро со смешками и ужимками подсадил к себе старую Аврелию и последовал за господином.

Лукреция достала из складок плаща зеркало и взглянула в него.

Как и положено, она увидела в зеркале себя – но не сегодняшнюю испуганную беглянку, а достойную и красивую женщину, владычицу многобашенной Феррары, мать семейства, окруженную многочисленными детьми, любовью и почтением подданных.

– Отчего же нет, герцог… – повторила она задумчиво.

Людмила подняла бокал и посмотрела сквозь него на сидевшего напротив мужчину. Мужчина был хорош – в открытой светлой рубашке, слегка загорелый. Людмила улыбнулась ему – мягко, по-дружески, а он в ответ – грустно.

«Какой он все-таки славный», – в который раз подумала она.

«Какая она красавица», – в очередной раз поразился Олег Глухарев.

Он приехал сюда, в Валенсию, чтобы завершить сделку по продаже ее фирмы. С тех пор как умер ее муж, прошел год, понадобилось много времени, чтобы вступить в наследство, отбиться от кредиторов и компаньонов, в чем ей очень помог Глухарев. И вот теперь наконец сделка завершена.

– За успех вашего дела! – Людмила подняла бокал.

– За успех! – вздохнул он. – Но… – Он отставил бокал и взял ее за руку. – Людмила, мне жаль с вами расставаться! Я так…

– Так приезжайте к нам еще! – рассмеялась она. – Мы будем рады! Расскажете, как идут дела в фирме…

Ей стоило огромных усилий держаться с ним ровно и не смотреть на него тем самым взглядом Лукреции Борджиа. Этот мужчина ей определенно нравился, очень нравился, но сейчас все ее душевные силы, вся любовь и нежность отданы другому существу – ее маленькой дочери. При мысли о крошечной девочке, что ждет ее на вилле, в груди стало горячо – это прилило молоко.

– Мне пора. – Людмила отставила нетронутый бокал. – Рада была вас повидать.

Он проводил ее до выхода, она знала, что все посетители ресторана смотрят им вслед. Они и правда были бы красивой парой, но… об этом потом, все потом. Если он увлечен ею серьезно, то подождет, сколько нужно. Она села в свою машину и улыбнулась Глухареву на прощанье, после чего сосредоточилась на дороге.

Она была сложной. Сначала попадались поселки и отдельные дома с апельсиновыми садами, потом пошли виноградники, а дорога поднималась все выше. Потом ее обступили горы, у подножий засаженные оливковыми деревьями, дорога стала уже, кое-где нависали над ней отвесные скалы. Людмила не думала больше ни о чем, кроме пути. Вот последний сложный поворот, и перед ней открылась деревня – широко разбросанные белые дома, крошечная площадь перед церковью, напротив небольшое кафе и пекарня. Вот и хозяйка стоит на пороге. Она узнала машину Людмилы и приветственно махнула рукой. Людмила не остановилась поболтать – молоко вело ее к ребенку.

За деревней в живописном беспорядке располагались в горах несколько вилл. Одну из них несколько лет назад купил Михаил Николаевич Соловьев. Он был умным и дальновидным человеком и загодя перевел часть капитала в Европу. Малую часть, но если жить скромно, то хватит на несколько лет. Да есть еще деньги от продажи фирмы Антона. А там Людмила что-нибудь придумает, ее дочь не будет знать нужды.

Все деньги в России пропали, как только отец оказался не у дел. Его свалил тяжелейший инсульт, и несколько месяцев она думала, что отец не выживет. Да еще беременность проходила тяжело, ей было трудно заниматься делами. Приходили какие-то люди, показывали ей документы, требовали денег. Адвокаты глядели в сторону, Людмила не сомневалась, что они тоже нагрели руки на беде отца. Но все же удалось купировать слухи, которые начали распространяться, и пресса никак не связала найденные в заброшенном финском доте трупы с именем Глеба Соловьева. Людмила перечислила астрономическую сумму на счет санатория «Тенистая дубрава» и забыла о том, что у нее был сводный брат. Как только отец восстановился настолько, что смог перенести перелет, они покинули Россию и поселились на вилле. Ребенка она родила в Валенсии.

Людмила медленно подъехала к воротам, которые по дневному времени были открыты, и посигналила. В ответ с террасы выглянула Мария и махнула рукой. Они жили скромно, Мария вполне управлялась с хозяйством, да еще присматривала за малышкой, когда Людмила уезжала. Отец мог с трудом ходить, есть самостоятельно и выполнять кое-какие гигиенические процедуры. Но говорить не мог. Иногда Людмила думала, что он вообще не осознает, что с ним.

Она прихватила из машины покупки и бегом взбежала по лестнице.

– Сеньор в порядке, малышка спит! – отрапортовала Мария.

В этой глуши никто не говорил по-английски, и Людмиле пришлось взять несколько уроков испанского, чтобы объясняться на рынке и в магазинах.

Отец сидел на тенистой террасе, где по решеткам была разведена лоза – такая старая, что не давала уже винограда. Где-то внизу было море, и белоснежный лайнер шел в сторону Гибралтара.

– Добрый день, папа, как ты? – Людмила заглянула ему в лицо.

Как обычно, он даже не повернул головы на ее голос. Не слышит? Не понимает? Не узнает? Его худые теперь руки безвольно лежали на подлокотниках кресла, лицо было спокойно.

Людмилу отвлекли знакомые звуки из плетеной колыбельки, что стояла возле кадки с апельсиновым деревцем. Легкое сопение, потом кряхтенье, потом колыбелька закачалась, и оттуда послышался требовательный рев.

– Иду, мое солнышко! – заворковала Людмила.

Крошечная девочка в колыбельке потянулась и поглядела на маму зелеными глазами. Надо лбом смешно топорщился золотистый чубчик.

Людмила села кормить тут же, на террасе. Пришла Мария, держа в руках миску, где смешивала соус для рыбы.

– Маленькая принцесса Лукреция вела себя хорошо, – сказала она, – не плакала.

– Не называй ее принцессой, – как всегда, возразила Людмила, – она обычная девочка… И не Лукреция, а Лукерья, Луша…

– Луча, – повторила Мария. – Луча…

Малышка наелась. Людмила подержала ее вертикально, потом встала и подошла к отцу.

– Смотри, это дедушка.

Малышка завизжала и протянула крошечные кулачки к неподвижному лицу. И лицо это вдруг раскололось, как будто разбили гипсовую маску, губы дрогнули и сложились в неуверенную улыбку.

– Э-о-и о-и… – проговорил отец непослушными губами, и Людмила тотчас поняла, что это значит «Девочки мои!».

– Матерь Божья! – Мария выронила миску, и соус расплескался по терракотовым плиткам террасы. – Сеньор заговорил!

Content

Наталья Александрова
Зеркало Лукреции Борджиа