Руднев Вадим

Винни Пух и философия обыденного языка

Как был сделан «Винни Пух»

(Предисловие к третьему изданию)

Впервые будущий переводчик задумался над тем, что «Винни Пух» Милна и «Винни-Пух и все-все-все» Б. Заходера (с замечательными иллюстрациями Алисы Порет) – одно из ключевых, культовых, как сейчас говорят произведений нашего с вами, читатель, детства, – это два совершенно разных текста. В 1990-м году, в Риге, я случайно прочитал по-английски не вошедшую в заходеровского «Винни Пуха» главу о том, как Поросенок и Винни Пух второй раз ловили Слонопотама (в этом издании – глава «Снова Heffalump» книги «Дом в Медвежьем Углу»). Почему Борис Владимирович не перевел эту главу, для меня до сих пор загадка. Видимо, что-то (что?) по тем временам в ней казалось, выражаясь нынешним языком, неполиткорректным. Тогда мне очень захотелось перевести эту главу. Что и было сделано.

В ту пору будущий комментатор «Винни Пуха» с увлечением читал труды по логической семантике, модальной логике, аналитической философии и теории речевых актов – Фреге, Карнапа, Кларенса Льюиса, Джона Остина, Уилларда Куайна, Георга фон Вригта, Яакко Хинтикку и Сола Крипке. Как-то, листая заходеровского «Пуха», он вдруг обнаружил, что «Винни Пух», как ни странно, – именно об этом: о возможных мирах и иллокутивных актах, жестких десигнаторах и индивидных контекстах, о пропозициональных установках и референтно-непрозрачных модальностях. Опыт многочисленных интерпретаций «Алисы в стране чудес» дал изумленному молодому человеку силы поверить в то, что все это не только его фантазии. (Таких «волшебных слов», как интертекст, деконструкция, шизоанализ, мы тогда, можно сказать, еще почти и не знали.)

Тут же на скорую руку была написана статья под названием «Винни-Пух in a Wonderland: Исследование по семантике и модальной логике», которая была опубликована в № 10 журнала «Даугава» за 1990 год [Руднев 1990]. Ученый подзаголовок к своей статье автор позаимствовал из книги Карнапа «Значение и необходимость» [Карнап 1958], желая этим сказать, что «Страна Чудес» – это страна, которую открыли ему замечательные логики и философы XX века и куда они с Винни Пухом, земную жизнь пройдя до половины, вместе неожиданно забрели. К статье был приложен перевод новой главы о Пятачке и Слонопотаме.

Прошло три года. Автор уже переехал в Москву и работал в издательстве «Прогресс». Там были пожилые и в основном старорежимные дяди и тети, но поскольку и им надо было соответствовать времени, то, когда он предложил проект нового, полного и «взрослого» перевода Винни Пуха, к нему отнеслись снисходительно и вроде бы дали даже «добро», правда, устно.

Май 1993 года был одним из самых счастливых месяцев в жизни исследователя «Винни Пуха». Они с женой с энтузиазмом переводили книжку Милна, писали за него стихи и читали все это вслух 9-летней тогда дочери Асе, Потом статья была значительно расширена за счет добавления психоаналитического и характерологического измерений. Слова «деконструкция» и «постмодернизм» к этому времени уже давно завоевали всеобщую популярность и так же давно ее утратили. С другой стороны, перед глазами был «русский Деррида» Борис Михайлович Гаспаров, автор знаменитых работ о «Мастере и Маргарите», «Двенадцати» и «Слове о полку Игореве», автор «мотивного анализа», русского варианта деконструктивной поэтики (подробнее см. [Гаспаров 1995]).

Тем не менее, когда и перевод, статья и комментарии были готовы, «Прогресс» без объяснения причин объявил, что никакого «Винни Пуха» печатать не будет («в стране назревает политический кризис, а вы тут со своими глупостями»), и, подавленный, переводчик уже готов был отослать рукопись в Ленинград Оле Абрамович, соредактору «Митиного журнала», которая была готова помочь опубликовать нового «Винни Пуха» в издательстве «Северо-запад», как вдруг, как бы сказал Пух, СОВЕРШЕННО СЛУЧАЙНО он столкнулся в прогрессовском кафе с директором тогда безусловно самого удивительного московского издательства «Гнозис», Мишей Быковым и рассказал ему о своих планах, после чего, тот выхватил у переводчика рукопись из рук со словами «Зачем посылать в Ленинград – сами издадим». И тогда в судьбе «Винни Пуха» начались самые тяжелые испытания.

Дело в том, что в «Гнозисе» не было редакторов в обычном советском понимании этого слова. Каждый сотрудник назывался «менеджером проекта», то есть он должен был вести книгу от начала до конца, от оригинала до магазина. Но самым печальным для создателя нового русского «Винни Пуха» было то, что изготовлять оригинал-макет на компьютере тоже должен был менеджер, то есть, применительно к «Винни Пуху» – сам переводчик. Напомню, что тогда еще не было теперешних удобных «подвиндоувских» вордов, а был крайне громоздкий и неудобный досовский ворд пятый. Обучение шло мучительно. Практически макет первого «Винни Пуха» делался почти год (для сравнения: книга, статьи, перевод и комментарии были написаны за три месяца).

Все же книгу с грехом пополам (редакция в целом особенно в успех «Винни Пуха» не верила) отдали в типографию, ее там напечатали – и она разошлась за два месяца (в газете «Книжное обозрение», она была отмечена как интеллектуальный бестселлер августа 1994 года).

Интересная особенность книги «Винни Пух и философия обыденного языка» состояла в том, что она с легкостью «ложилась» в любой контекст, в любую серию. Первое издание входило в серию «Аналитическая философия в культуре XX века». Включать «Винни Пуха» в такую серию было, конечно, хулиганством, но тем не менее это была самая успешная книга серии, на которой, впрочем, серия благополучно и закончилась по причине наших с Пухом идеологических разногласий с издательством «Прогресс». Второе издание «Винни Пуха и философии обыденного языка» вошло в серию «Пирамида» издательства «Гнозис». В эту серию входили, например, такие книги, как «Введение в математическую философию» Бертрана Рассела, сборник «Язык и бессознательное» Р. О. Якобсона, книга Сергея Зимовца «Молчание Герасима: Психоаналитические и философские эссе о русской культуре». Пух с честью выдерживал конкуренцию. Надо надеяться, что так он поступит и сейчас, войдя в серию «XX век +». Очень бы хотелось, чтобы он именно так и поступил.

В. Р.

Введение в прагмасемантику «Винни Пуха»

0. Вводные замечания

В отличие и даже в противоположность кэрролловской «Алисе», вызвавшей в XX веке массу откликов общефилософского или по меньшей мере междисциплинарного характера, «Винни Пух» А. А. Милна (в дальнейшем ВП) долгое время считался чисто детским произведением, мировая слава которого вызвана, как писали или могли бы писать критики, «самобытным изображением детского мира»; собранием веселых и забавных историй про игрушечного медвежонка «с Опилками в голове» (кстати, опилки ВП «пририсовал» Б. Заходер – первый и до настоящего издания единственный переводчик этого текста на русский язык; в оригинале говорится просто об отсутствии мозгов, один раз упоминается fluff (шерсть, свалявшийся пух или, в крайнем случае, мякина)).

В 1963 г. появляется книга «The Pooh perplex» («Пухова путаница») [Crew 1963] (Ссылки даются на список литературы в конце книги с указанием фамилии автора, и там, где необходимо, страницы), где, как тонко пишет советский литературовед, «происходит пародийное исследование этой саги с позиций всевозможных критических „измов“ – формализма, фрейдизма и т. д.» [Урнов 1983:15]. В 1976 г. выходит книга «The Tao of Pooh» («Дао Пуха»), в которой с опорой на текст (к сожалению, видоизмененный) ВП толкуются положения одного из направлений древней китайской философии. В 70-е годы оксфордский энтузиаст переводит первую книгу ВП на латынь.

Задача настоящего издания сложнее. Она состоит в том, чтобы на основе новой переводческой концепции текста ВП, философских комментариев и семиотической интерпретации отнюдь не заставлять читателя находить в ВП то, чего там нет, но попытаться обратить его внимание на то, что в нем, на наш взгляд, может быть.

1. Автор

Алан Александр Милн (1882-1956) был достаточно типичным английским писателем средней руки, автором многочисленных пьес, детективных романов, скетчей, комических рассказов и детских стихов в духе Эдварда Лира. Долгое время Милн был заместителем главного редактора сатирического журнала «Панч». ВП, по его собственным воспоминаниям, не играл особенной роли в его жизни. В его автобиографии [Milne 1939] ВП упоминается один раз, да и то в довольно ироническом контексте. Детские книги принесли А. Милну славу (ВП – безусловно мировую). Однако для Милна это были всего лишь книги, написанные в связи с ранним детством его сына, которые, как ему казалось, должны были забыться сразу после того, как они были написаны. Однако они не забывались и все время напоминали о себе бесконечным потоком читательских писем, от которых страдали не только Милн с женой, но в дальнейшем и их сын, который, став взрослым, для всех людей продолжал оставаться Кристофером Робином из ВП. Милн просто мечтал избавиться от ВП, но не мог. В мировой культуре он так и останется как автор ВП, подобно авторам «Дон Кихота», «Гаргантюа», «Гулливера» или «Горя от ума». Алан Милн во многом просмотрел ВП (или притворялся, что просмотрел). Кристофер Милн, его сын, относился к ВП более адекватно, но также мечтал от него избавиться (см. его книгу «The Enchanted Places» («Зачарованные места») [Milne 1976]). Быть живым персонажем, вероятно, очень трудно, так как на тебя смотрят как на нечто завершенное, трансгредиентное, внеположное внешнему миру, как бы сказал М. М. Бахтин. Однако сам факт борьбы между Кристофером Милном и Кристофером Робином показывает, что сама эта проблема взаимоотношения персонажа и прототипа вполне реальна и требует своей философской интерпретации. Мы еще вернемся к этой проблеме, а пока обратимся к тексту ВП.

2. Текст и контекст

ВП, который представляет собой две самостоятельные книги: «Winnie-the-Pooh» (1926) и «The House at Pooh Corner» (1929) – был написан в годы расцвета западноевропейской и американской прозы. Вот в каком литературном контексте появился ВП: «Улисс» Дж. Джойса (1922), «Волшебная гора» Томаса Манна (1924), «Любовник леди Чаттерли» Т. Лоуренса (1929), «В поисках утраченного времени» М. Пруста (последние романы цикла издавались в первой половине 1920-х годов), «Великий Гэтсби» Ф. С. Фицджеральда (1925), «Современная история» Дж. Голсуорси (трилогия издавалась в 1920-е годы), «Степной волк» Г. Гессе (1927), «Жизнь идиота» Р. Акутагавы (1927), «Мы» Е. Замятина (1924), «Козлиная песнь» К. Ваганова (1928), «Бесплодная земля» Т. С. Элиота (1922), «Конармия» И. Бабеля (1922), «Берлин, Александерплац» А. Деблина (1929), «Замок» Ф. Кафки (1926), «Звук и ярость» У. Фолкнера, «Защита Лужина» В. В. Набокова, «Прощай, оружие» Э. Хемингуэя, «Смерть героя» Р. Олдингтона, «На Западном фронте без перемен» Э. М. Ремарка, «Взгляни на дом свой, ангел» Т. Вулфа (1929). В 1929 г. М. А. Булгаков начал писать «Мастера и Маргариту». (Циничный Дмитрий Александрович Пригов как-то не преминул к этому списку добавить «Mein Kampf».) Милн мог не интересоваться многими из этих произведений, мог большую часть из них не читать (из его автобиографии, во всяком случае, не видно увлечения модернистской прозой), но это не имело никакого значения. Эстетические и философские идеи всегда носятся в воздухе, проникают в человеческое сознание помимо его воли и управляют его поведением. А. Милн был талантливый человек (иначе он не написал бы ВП), но, по-видимому, недалекий (иначе он оценил бы то, что написал). Важно другое: ВП появился в период самого мощного расцвета прозы XX века, что не могло не повлиять на структуру этого произведения, не могло, так сказать, не отбросить на него своих лучей. Это мы и стараемся показать ниже.

3. Метод

Если использовать один термин, то наш подход может быть назван аналитическим. Это значит, что он представляет собой синтез аналитических парадигм философского анализа языка и текста, которые были разработаны в XX веке: классический структурализм и постструктурализм (структурная поэтика и мотивный анализ); аналитическая психология в широком смысле (от психоанализа 3. Фрейда до эмпирической трансперсональной психологии С. Грофа); аналитическая философия (философия обыденного языка позднего Витгенштейна и оксфордцев, теория речевых актов, семантика возможных миров и философская (модальная) логика).

При анализе ВП мы будем придерживаться следующих фундаментальных утверждений:

(1) все элементы художественного текста взаимосвязаны. Это тезис классического структурализма [Лотман 1964, 1970, 1972];

(2) связь между элементами художественной системы носит трансуровневый характер и проявляет себя в виде повторяющихся единиц разных уровней (мотивов). Это тезис классического постструктурализма в его отечественном изводе (мотивный анализ [Гаспаров 1995]);

(3) в тексте нет ничего случайного. Самые свободные ассоциации являются самыми надежными. Это традиционный тезис классического психоанализа [Фрейд 1990];

(4) за каждым поверхностным и единичным проявлением текста лежат глубинные и универсальные проявления, носящие мифологический характер. Это тезис постфрейдовской аналитической психологии [Юнг 1991, Fromm 1951, Гроф 1992];

(5) значение каждого элемента текста определяется контекстом его употребления. Текст не описывает мир, а вступает в сложные взаимоотношения с миром. Тезис аналитической философии [Витгенштейн 1994, Остин 1986];

(6) то, что не существует в одном тексте (одном возможном мире), может существовать в других текстах (возможных мирах). Это тезис семантики возможных миров [Крипке 1981, Хинтикка 1980];

(7) значение текста на художественном языке представляет собой совокупность высказываний естественного языка, на котором написан художественный текст. Тезис «философии текста» [Руднев 1996, 1999];

(8) текст – не застывшая сущность, но диалог между автором, читателем и исследователем. Тезис философской поэтики М. М. Бахтина [Бахтин 1963, 1972].

Между этими различными концепциями помимо общности фундаментального взгляда на мир как на семиотическое образование, то есть на то, что в принципе может быть прочитано или расшифровано, существуют тонкие генетико-типологические связи. Теория языковых игр Витгенштейна достаточно близка к теории речевых жанров М. М. Бахтина (не случайно, что брат М. М. Бахтина Николай Михайлович был близким другом Витгенштейна). Аналитическая психология и аналитическая философия тесно связаны между собой тем, что для обоих направлений мысли единственной реальностью является язык и единственным продуктивным анализом – анализ языка. Метод свободных ассоциаций Фрейда, через пятьдесят лет давший рецепцию в виде мотивного анализа, во многом напоминает метод оксфордской философии обыденного языка. И там и здесь налицо терапия тщательным анализом разговорной речи. Витгенштейн недаром называл Фрейда своим учителем [Bartley 1974].

Так или иначе, если попытаться свести восемь вышеприведенных тезисов в один, то получится примерно следующее: текст – это системное единство (1), проявляющее себя посредством повторяющихся мотивов (2), выявляемых при помощи метода свободных ассоциаций (3), обнаруживающих скрытые глубинные мифологические значения (4), определяемые контекстом, с которым текст вступает в сложные взаимоотношения (5), носящие характер межмировых отношений между языком текста и языком реальности (7), строящихся как диалог текста с читателем и исследователем (8).

4. Мифологизм

Основную особенность произведений 1920-х годов, определивших художественную парадигму первой половины XX столетия, принято обозначать как неомифологизм [Мелетинский 1976], то есть такое построение текста, при котором архаическая, фольклорная и литературно-бытовая мифология начинает не только служить в качестве основы сюжета, но и управлять динамикой его построения, то есть при котором само художественное произведение уподобляется мифу: повествование становится нелинейным, время – цикличным, стирается грань между личностью и космосом, материей и духом, живым и неживым и, наконец, что самое важное, между текстом и реальностью, которая его окружает (см. основополагающие исследования по структуре мифологического сознания – Дж. Фрэзера, Б. Малиновского, Л. Леви-Брюля, О. М. Фрейденберг, К. Леви-Строса, М. Элиаде, В. Н. Топорова). Так, структуру джойсовского «Улисса» опосредует гомеровский миф, «Волшебной горы» Т. Манна – миф о Тангейзере, «Приговора» Кафки – библейская мифология, «Замка» – миф о Сизифе, «Звука и ярости» Фолкнера – новозаветная мифология и т. д.

Структуру ВП определяет одна из наиболее универсальных архаических мифологем – мировое древо, воплощающее собой архаический космос [65]. Действительно, дерево – это центральный объект пространства, композиции и сюжета ВП: все действие происходит в Лесу, а большинство персонажей – Пух, Поросенок, Сыч (В данной статье все собственные имена и цитаты из ВП даются по переводу, представленному в данном издании. Обоснование той или иной передачи собственных имен персонажей см. «Обоснование перевода».) и Кристофер Робин – живут в деревьях. С деревом связан ряд конкретных сюжетов ВП: на дереве Пух спасается от наводнения (Потопа, которым заканчивается первая книга); с дерева Кристофер Робин наблюдает за происходящим; на дерево лезут друзья-и-родственники Кролика, чтобы обозревать с него самые важные события; дерево служит символом открытого Северного Полюса; на дерево лезет Тиггер с Бэби Ру на спине, чтобы доказать свою жизненную (и сексуальную, как мы увидим ниже) силу; дерево-дом Сыча падает от бури в конце второй книги, что служит символом разрушения архаического мира и ухода Кристофера Робина в большой мир; образованный деревьями круг (Гелеоново Лоно) в финале ВП олицетворяет вечность и неразрушимость мира детства. Но самый универсальный сюжет, связанный с деревом, непосредственно открывает мир ВП. Пух лезет на дерево в поисках меда; ему не удается отнять у пчел мед, но, именно залезая на дерево, он начинает писать стихи, что безусловно является реминисценцией к мифологеме священного меда поэзии, в поисках которого взбирается на Мировое Древо бог Один в «Младшей Эдде».

Противоположное дереву мифологическое пространство – нора (или яма). В норе живет Кролик, там застревает во второй главе Пух. В яму стараются заманить Heffalump'a Пух и Поросенок, но попадают туда сами.

Мифологической или даже, точнее, ритуально-мифологической природой обладает и сам Лес, играющий одну из главных ролей в обряде инициации. В. Я. Пропп показал связь инициации с природой волшебной сказки. И хотя ВП, по существу, волшебной сказкой не является, тем не менее там можно обнаружить много реликтов как сказки, так и самого обряда инициации.

Отлучка, чудовища (в ВП воображаемые), недостача, борьба с противником (в ВП опять-таки воображаемым), победа и воцарение героя – все это важнейшие элементы волшебной сказки, по В. Я. Проппу [Пропп 1969]. Самое важное, что инициация – важнейший семантико-прагматический лейтмотив ВП: инициация Пуха, Поросенка (подробнее ниже). По сути, весь ВП – зеркало инициации Кристофера Робина. В жизни она затянулась, но на то она и жизнь.

Важную роль играют в ВП также мифологемы воды и ветра. Ветер играет чисто деструктивную роль – разрушает и сносит дома. Вода выступает в демаркационной функции – отграничивает мир Леса от Внешнего Мира – и в этом близка смерти. Она изолирует героев не только от внешнего мира, но и друг от друга, как в конце первой книги – глава «Наводнение». (В настоящем переводе главам даны короткие названия. Подробнее об этом см. в разделе 3 «Обоснования перевода».)

При этом, имея эсхатологические ассоциации («Потоп») [Аверинцев 1982], вода также связана с идеей времени (образ реки в главе «Игра в Пухалки», которое течет медленно, потому что уже некуда спешить). В то же время, вода связана с зачатием и рождением [Кёйпер 1986, Топоров 1995] и служит символом возрождения после смерти на новой основе (как живая вода в фольклоре).

Ниже мы покажем, как основные мифологемы ВП тесно связаны с сексуальными и перинатальными явлениями, образуя мифологическо-психофизиологический круг.

5. Сексуальность

Персонажи ВП живут, на первый взгляд, крайне безобидной инфантильной жизнью в лесу: пьют чай, обедают, ходят в гости, лазят на деревья, собирают шишки и желуди, сажают цветы, пишут стихи, посылают друг другу послания, охотятся за воображаемыми лютыми животными и при этом постоянно разговаривают. Между тем и благодаря этому подобно внешне безобидному и безоблачному детству (а ведь в ВП изображен мир детства – с этим никто не станет спорить), которое проникнуто, как показал психоанализ, напряженной сексуальной жизнью, весь текст ВП проникнут изображением детской сексуальности.

В классическом труде «Анализ фобии пятилетнего мальчика» 3. Фрейд проанализировал сексуальный невроз пятилетнего мальчика Ганса, страдающего навязчивой фобией – боязнью больших белых лошадей. Не будем пересказывать содержание этого увлекательнейшего произведения, тем более что оно теперь вполне доступно [Фрейд 1990а], но обратим внимание на устойчивую связь между детской сексуальностью и воображаемыми животными-монстрами, которые снятся мальчику или которых он выдумывает. Приведем диалог между Гансом и его отцом, помогавшим Фрейду проводить анализ и терапию невроза своего сына:

На следующее утро я начинаю его усовещивать, чтобы узнать, зачем он ночью пришел к нам. После некоторого сопротивления развивается следующий диалог, который я сейчас же стенографически записываю.

Он: «Ночью в комнате был один большой и другой измятый жираф, и большой поднял крик, потому что я отнял у него измятого. Потом он перестал кричать, а потом я сел на измятого жирафа».

Я, с удивлением: «Что? Измятый жираф? Как это было?»

Он: «Да». Быстро приносит бумагу, быстро мнет и говорит мне: «Вот так он был измят».

Я: «И ты сел на измятого жирафа? Как?» Он это мне опять показывает и садится на пол.

Я: «Зачем же ты пришел в комнату?»

Он: «Этого я сам не знаю».

Я: «Ты боялся?»

Он: «Нет, как будто нет».

Я: «Тебе снились жирафы?»

Он: «Нет, не снились; я себе это думал, все это я себе думал, проснулся я уже раньше».

Я: «Что же это должно значить: измятый жираф? Ведь ты знаешь, что жирафа нельзя смять, как кусок бумаги».

Он: «Это я знаю. Я себе так думал. Этого даже не бывает на свете. (Примеч. Фрейда: Ганс на своем языке определенно заявляет, что это была фантазия.) Измятый жираф совсем лежал на полу, а я его взял себе, взял руками».

Я: «Что, разве можно такого большого жирафа взять руками?»

Он: «Я взял руками измятого».

Я: «А где в это время был большой?»

Он: «Большой-то стоял дальше, в сторонке».

Я: «А что ты сделал с измятым?»

Он: «Я его немножко подержал в руках, пока большой перестал кричать, а потом сел на него».

Я: «А зачем большой кричал?»

Он: «Потому что я у него отнял измятого».

<…>

Большой жираф – это я (большой пенис, длинная шея), измятый жираф – моя жена (ее половые органы), и все это – результат моего разъяснения.

Кроме того, изображения жирафа и слона висят над его кроватью. <…>

Все вместе есть репродукция сцены, повторяющейся в последнее время почти каждое утро. Ганс приходит утром к нам, и моя жена не может удержаться, чтобы не взять его на несколько минут к себе в кровать. Тут я обыкновенно начинаю убеждать ее не делать этого («большой жираф кричал, потому что я отнял у него измятого»), а она с раздражением мне отвечает, что это бессмысленно, что одна минута не может иметь последствий и т. д. После этого Ганс остается у нее на короткое время («тогда большой жираф перестал кричать, и тогда я сел на измятого жирафа»).

Разрешение этой семейной сцены, транспонированной на жизнь жирафов, сводится к следующему: ночью у него появилось сильное стремление к матери, к ее ласкам, ее половому органу, и поэтому он пришел в спальню. Все это продолжение его боязни лошадей [Фрейд 1990а:56-57].

Вспомним, какую большую роль в ВП играют вымышленные, виртуальные животные-монстры: Woozle, Heffalump (Слонопотам), Busy Backson (Щасвирнус), Jagular (оказавшийся Тиггером). То, что эти вымышленные животные имеют агрессивный характер, что они полны, по словам Поросенка, Враждебных Намерений, не вызывает сомнений. Ниже мы покажем, что они имеют сексуальный, анально-фаллический характер.

История с Heffalump'ом начинается с того, что Кристофер Робин сам подкидывает эту идею Пуху и Поросенку (заметим, что реальному Кристоферу Милну (род. в 1920 г.) было примерно столько же лет, сколько Гансу, когда А. Милн писал ВП), вытесняя его из своего сознания:

Однажды, когда Кристофер Робин, Winnie Пух и Поросенок вместе проводили время за разговорами, Кристофер Робин перестал жевать травинку и как бы между прочим говорит: «Знаешь, Поросенок, я сегодня видел Heffalump'a».

«Что же он делал?», спрашивает Поросенок. «Просто фланировал в одиночестве», говорит Кристофер Робин. «Не думаю, чтобы он меня заметил».

Таким образом, Heffalump предстает как некая загадка, некая неразрешенная проблема. Что такое Heffalump? Безусловно, что-то большое (как слон – elephant), агрессивное, дикое и необузданное. Его надо поймать, обуздать. Это пока все, что мы о нем знаем, так как его на самом деле никто не видел. Здесь на помощь вновь приходит работа Фрейда о Гансе, где обсуждается немецкое слово Lumpf (ср. Heffalump), обозначающее экскременты, нечто вроде «какашка, колбаска», анальный заместитель мужского полового органа. Аналогия между Lumpf и Heffalump поддерживается тем, что в английском языке слово lump означает «глыба, ком, огромный кусок, большое количество, куча, чурбан, обрубок, опухоль, шишка». Итак, Heffalump – это нечто огромное, набухшее, набрякшее, короче говоря, это фаллос. Подтверждает ли текст ВП эту интерпретацию? Мысль поймать Heffalump'a завладевает Пухом и Поросенком всецело. Они решают вырыть яму (ср. ниже о норе как синониме вульвы и пролезании в нору как субституции полового акта и рождения), чтобы Heffalump угодил в нее. Пух и Поросенок символически разыгрывают здесь половой акт. Отношения между ними латентно сексуальные, они все время падают друг на друга (см. ниже). Пух – активное, мужское начало, Поросенок – очень маленькое и слабое, трусливое животное, полностью лишенное мужских признаков, в одном месте своей книги Кристофер Милн написал о своей игрушке – прототипе Поросенка (Piglet) – she: она [Milne 1976: 132]. По сути, Piglet – хрюшка, Хрюша – это недоразвившаяся девочка. Индикатором сексуальности Пуха выступает мед, при упоминании о котором (в Западню решили положить мед для привлечения Heffalump'a) Пух впадает в состояние, близкое к сексуальной ажитации, и говорит следующее:

«И я пошел бы за ним», говорит Пух взволнованно, «только очень осторожно, чтобы не спугнуть, и я настиг бы Банку Меду и прежде всего облизнул бы по краешку, притворяясь, как будто там ничего нет, знаешь ли, а потом я бы еще погулял и вернулся и стал бы лизать-лизать до самой середины банки, а потом…»

Потом события развиваются следующим образом. Пух и Поросенок расходятся по домам, но Пух не может уснуть, томимый голодом. Придя в кладовую, он не понимает, куда девался мед. Мысль о Heffalump'e вытеснялась у него из сознания – он отнес мед в Западню, но забыл об этом. После этого, когда в состоянии быстрого сна Пуха Heffalump съедает его мед у него на глазах, Пух бежит к яме и лезет головой в банку с медом, в результате надевает ее на голову и не может снять (мотивная перекличка с главой «Нора», когда он пролезает в нору к Кролику, но, наевшись, т. е. символически «забеременев», не может вылезти обратно (подробнее о связи этого мотива с родовой травмой см. ниже)). Тем самым Пух превращается в Heffalump'a, за коего его и принимает Поросенок, который, увидев все это, в ужасе убегает. Итак, Heffalump предстает как сексуальный соперник, или субститут, Пуха, поедающий его священную пищу, в которого Пух символически превращается, отведав пищи, оскверненной им. Для Поросенка этот страшный и агрессивный фаллос – Heffalump (еще одна символическая этимология этого слова) является одновременно привлекающим и отталкивающим (страх дефлорации):

Что такое был этот Heffalump?

Был ли он Свиреп?

Приходил ли он на свист?

И как он приходил?

Нежен ли он вообще с Поросятами?

Если он нежен с Поросятами, то Смотря с Какими Поросятами?

Положим, что он нежен с Поросятами, но не повлияет ли на это тот факт, что у Поросенка был дедушка по фамилии Нарушитель Гарри?

Ср. в более «стерильном» переводе Б. Заходера неожиданно менее точный, но более откровенный пассаж:

Какой он, этот Слонопотам? Неужели очень злой?

Идет ли он на свист? И если идет, то зачем? Любит ли он поросят или нет? И к а к он их любит (курсив А. Милна, разрядка Б. Заходера).

История с Heffalump'ом репродуцируется в главе «Снова Heffalump» (как мы уже писали в предисловии, эта глава почему-то вообще не была Заходером переведена, и в этом издании в полном составе ВП она публикуется впервые), где Пух, идя по Лесу, падает в яму прямо на Поросенка. Вот как это выглядит:

«Пух», пропищал голос.

«Это Поросенок», нетерпеливо закричал Пух.

«Ты где?»

«Внизу», говорит Поросенок действительно довольно нижним голосом.

«Внизу чего?»

«Внизу тебя. Вставай!»

«О!», сказал Пух и вскарабкался на ноги так быстро, как только мог. «Я что, упал на тебя?»

«Ну да, ты упал на меня», говорит Поросенок, ощупывая себя с головы до копыт.

«Я не хотел этого», говорит Пух покаянно.

«А я не говорю, что хотел оказаться внизу», грустно сказал Поросенок. «Но теперь со мной все в порядке. Пух, я так рад, что это оказался ты».

Оказавшись в яме, Пух и Поросенок тут же вспомнили Heffalump'a и поняли, что попали в Западню.

Вторым латентным сексуальным соперником Пуха выступает И-Ё, его полная противоположность в характерологическом и речевом планах (см. ниже). В главе «День рождения» Поросенок и Пух должны подарить И-Ё подарок. Пух решает подарить горшок с медом, но по дороге съедает мед (видимо, он подсознательно понимает, что священный мед никому нельзя отдавать, тем более И-Ё, который в конце книги отбирает у него функцию поэта). Таким образом, Пух дарит И-Ё пустой горшок из-под меда, то есть «обессемененный» пустой фаллос. Что же делает Поросенок, испытывающий к И-Ё определенного рода сексуальное влечение? Вспомним место в ВП, когда Поросенок хочет подарить И-Ё фиалки, а тот ломает три скрещенные палки в виде буквы А, символ образования. Поросенок решает подарить И-Ё воздушный шар – упругий символ беременности, элемент архаического «забытого языка» [Fromm 1951]. Однако подсознательная боязнь беременности заставляет его порвать шар, который превращается в мокрую тряпку. Таким образом, Пух приносит И-Ё в подарок пустой горшок, а Поросенок – порванный воздушный шарик. Казалось бы, это символизирует полный сексуальный крах. Однако И-Ё находит выход в символической мастурбации – он всовывает порванный шарик в пустой горшок, вынимает и всовывает обратно.

В конце книги Пух увенчивается как сексуальный лидер бревном (pole), символом Северного Полюса.

В книге «Дом в Медвежьем Углу» роль сексуальных мотивов и их значимость резко уменьшается, так как эта книга скорее напоминает роман воспитания (подробнее см. последний раздел этой статьи): разрушение инстинктов раннего детства и утверждение положительных социальных идеалов (здесь, впрочем, намечается другая сексуальная пара – Тиггер и Бэби Ру: «Вот ты сейчас сам убедишься», храбро сказал Тиггер. «А ты можешь сесть мне на спину и наблюдать». Ибо из всех вещей, о которых он сказал, что Тиггеры умеют их делать, он неожиданно почувствовал уверенность именно относительно лазанья по деревьям. «„Оо, Тиггер, – оо, Тиггер, – оо, Тиггер“, возбужденно пищал Ру», – но именно лишь намечается).

6. Перинатальный опыт

В 1929-м году вышла книга О. Ранка «Das Trauma der Geburt» («Травма рождения») [Rank 1929], после которой неортодоксальная аналитическая психология перенесла главный акцент с травм раннего детства и детской сексуальности на самую главную травму в жизни человека – травму его появления на свет.

В первой книге ВП перинатальные переживания, рассказанные на символическом языке, играют не меньшую роль, чем вытесненная детская сексуальность, что лишний раз позволяет изумиться художественному чутью А. Милна, о котором он сам, конечно, не подозревал, что лишний раз доказывает, что книги, которые становятся достоянием всего мира, скрывают в себе много того, что не лежит на поверхности. Уже во второй главе Пух лезет в нору Кролика и наедается там до такой степени, что не может вылезти обратно. Еда является для Пуха наслаждением, что неоднократно подчеркивается. Таким образом, легкое наслаждение символизирует зачатие, а его трудные последствия – родовую травму. В соответствии с концепцией С. Грофа время нахождения плода в чреве делится на четыре периода, которые он называет Четырьмя Базовыми Перинатальными Матрицами. В каждой из этих предродовых фаз плод может получить тяжелую травму, которую он вторично переживает в виде невроза, психоза или депрессии на протяжении своей взрослой жизни [Гроф 1992]. Предродовой и родовой процессы сопровождаются чувством удушья, тесноты, отчаяния и ужаса. Перенося травматические воспоминания человека еще дальше, в трансперсональную сферу, Гроф порывает с представлением, в соответствии с которым сознание человека отождествляется с его мозгом (так же, как недалекие персонажи ВП неадекватно отождествляют сознание Пуха с его «мозгами»). Застряв в кроличьей норе, Пух испытывает и тесноту, и удушье (не может вздохнуть как следует), и отчаяние; и даже его фразеология становится близкой к грофовской – он просит друзей, чтобы они читали ему книгу, «которая поддержала бы Медведя, которого заклинило в Великой Тесноте» (курсив мой. – В. Р.). Ср. у Грофа:

Перинатальное развертывание часто ассоциируется и с разнообразными трансперсональными элементами – такими, как архетипические видения Великой Матери или Ужасной Богини-Матери, Ада, Чистилища, Рая или Царства Небесного [Гроф 1992: 80] (курсив мой. – В. Р.).

Характерно также, что родившийся (и переживший это состояние вновь под воздействием холотропного дыхания или ЛСД-терапии) чувствует себя радостно и беззаботно, как ни в чем не бывало. «Он чувствует себя свободным от тревоги, депрессии и вины, испытывает очищение и необремененность в отношении самого себя, других или существования вообще. Мир кажется прекрасным местом, и интерес к жизни отчетливо возрастает» [Гроф 1992: 101]. Именно так чувствует себя Пух, когда его наконец вытаскивают из норы:

…благодарно кивнув друзьям, он продолжает свою прогулку по Лесу, гордо хмыкая про себя.

Еще один перинатальный опыт описывается в главе «Канга», где Кролик разрабатывает план похищения Бэби Ру, в результате чего Поросенок, который замещает Ру в кармане (животе) Канги, переживает не только муки плода в чреве (когда его страшно трясет во время прыжков Канги) и не только травму рождения в виде мнимого Бэби Ру, но также и издевательский, травестийный обряд инициации, когда Канга, чтобы отомстить похитителям, притворяется, что не замечает подмены: моет «новорожденного», кормит его лекарством. В довершение этой травестийной инициации Поросенка, неузнанного Кристофером Робином, так как он непривычно чистый (ведь он как заново родился), нарекают новым, чужим именем – Генри Путль. В конце книги «Дом в Медвежьем Углу» Поросенок переживает подлинное перерождение. Когда ветер сваливает дом Сыча и они все оказываются погребенными в этом старом чреве, Поросенок просовывается в узкую щель почтового ящика и, освободившись и чувствуя радость освобождения, по С. Грофу, тем самым спасает остальных. При этом он освобождается, также по Грофу, от комплекса неполноценности, тревожности и депрессии.

Отметим в заключение ставшую популярной в 1980-е годы после работы Кёйпера [Кёйпер 1986] идею о связи космогенеза и зачатия, которая также в свернутом виде присутствует в ВП. Ведь глава о Кролике и его норе открывает психофизиологический аспект мифологии ВП (глава о мёде открывает его духовный аспект), то есть, по сути, имеет космогенетический характер, тем более что в рождении Пуха участвуют все персонажи. Финальный эпизод с поваленным деревом-домом олицетворяет собой конец старого детского мира и начало большого мира, что также имеет отчетливый космогенетический смысл.

7. Характеры

Последний раздел психологии, который буквально просится быть примененным к ВП и на этот раз в общем почти лежит на поверхности, – это характерология. Характеры в ВП удивительно выпукло и четко очерчены:

Пух жизнерадостен, добродушен и находчив, Поросенок тревожен и труслив, И-Ё мрачен и агрессивен, Кролик авторитарен, Сыч оторван от действительности и погружен в себя, Тиггер добродушно-агрессивен и хвастлив, Ру все время обращает на себя внимание. Как описать эти характеры на языке характерологии Э. Кречмера, П. Б. Ганнушкина, М. Е. Бурно?

Пух представляет собой выразительный пример циклоида-сангвиника, реалистического синтонного характера, находящегося в гармонии с окружающей действительностью: смеющегося, когда смешно, и грустящего, когда грустно. Циклоиду чужды отвлеченные понятия. Он любит жизнь в ее простых проявлениях – еду, вино, женщин, веселье, он добродушен, но может быть недалек. Его телосложение, как правило, пикническое – он приземистый, полный, с толстой шеей. Все это очень точно соответствует облику Пуха – страсть к еде, добродушие и великодушие, полная гармония с окружающим и даже полноватая комплекция. Интересно, что знаменитые циклоиды – герои мировой литературы в чем-то фундаментально похожи на Пуха: Санчо Панса, Фальстаф, Ламме Гудзак, мистер Пиквик [Бурно 1990].

Поросенок – пример психастеника, реалистического интроверта, характер которого прежде всего определяется дефензивностью, чувством неполноценности, реализующимся в виде тревоги, трусливо-напряженной неуверенности, тоскливо-навязчивого страха перед будущим и непрестанного пережевывания событий прошлого. Мысли психастеника всегда бегут впереди действий, он анализирует возможный исход событий и всегда в качестве привилегированного рассматривает самый ужасный. В то же время, он чрезвычайно совестлив, стыдится своей трусости и хочет быть значительным в глазах окружающих, для чего прибегает к гиперкомпенсации. Психастеник имеет лептосомное телосложение – маленький, «узкий». Таков Поросенок – вечно тревожен, ожидает опасностей от больших животных и стыдится своей боязни, ему кажется, что надо предупредить своим поведением (в частности, речевым – см. следующий раздел) эти надвигающиеся опасности, всегда готов спасовать, но, поддержанный другими, в трудную минуту может проявить чудеса храбрости, как это и происходит с ним в конце книги.

Сыч противоположен первым двум персонажам своей ярко выраженной аутистичностью [Блейлер 1927], замкнутостью на себя и своем внутреннем мире, полным отрывом от реальности; построением имманентной гармонии в своей душе. Это свойство шизоида, замкнуто-углубленной личности. Сыч находится в мире гармонии «длинных слов», которые никак не связаны с моментом говорения, прагматически пусты. Он отгорожен от мира как будто стеклянной оболочкой. Мир кажется ему символической книгой, полной таинственных значений: он отрывает у И-Ё хвост, думая, что это дверной колокольчик; во время бури любуется на свой почтовый ящик (в который он до этого бросал письма, написанные самому себе) название дома («Ысчовник»), написанное им на доске, для него важнее самого дома.

И-Ё прежде всего обращает на себя внимание своим постоянным мрачным настроением. Психиатр бы сказал, что он страдает тяжелой эндогенной депрессией, которая всецело овладевает личностью и управляет поведением. В таких случаях характер может деформироваться и приобретать противоречивое сочетание характерологических радикалов. Так, с одной стороны, И-Ё агрессивен и казуистичен, с другой, – оторван от окружающего. Первое составляет существенное свойство эпилептоида – напряженно-авторитарного характера, второе – шизоида. Но настоящей авторитарности, так же, как и подлинного символического аутизма мы не наблюдаем у И-Ё. Он убежден, что все безнадежно плохо и все плохо к нему относятся, но в глубине души он достаточно тонок и даже, скорее, добр, особенно это видно в конце книги. Он может изощренно издеваться над собеседником (подробнее см. следующий раздел), но при этом в глубине души чувствовать к нему расположение. Таковы его отношения с Поросенком. И-Ё напоминает нам своим характером Ф. М. Достоевского. В психопатологии такой характер называется мозаичным, или полифоническим [Бурно 1996].

Кролик – для него наиболее характерна авторитарность, стремление подчинить себе окружающих, сочетающаяся у него с комплексом неполноценности и механизмом гиперкомпенсации в качестве способа его преодоления. Такую личность называют дефензивно-эпилептоидной. Это напряженно-авторитарный субъект, реалистический, но не тонкий, его самая сильная сторона – организаторские способности, самая слабая – неискренность и недалекость. Имманентный внутренний мир его практически пуст, для удовлетворения социально-психологических амбиций ему необходимы люди. Так, Кролик, особенно во второй книге, стремится все время что-то организовывать и кем-то командовать. Иногда ему это удается, чаще же он попадает впросак, так как в силу отсутствия глубины и тонкости недооценивает своих партнеров.

Тиггер – в обрисовке его характера подчеркнуты незрелость (ювенильность) и демонстративность – свойства истерика. Он стремится обратить на себя внимание, неимоверно хвастлив, совершенно не в состоянии отвечать за свои слова. Этим он напоминает Хлестакова и Ноздрева, но в целом он, конечно, не психопат и даже не акцентуант, его главный радикал, так же как и у Пуха, сангвинический с гипертимическим уклоном.

Ру характеризуется примерно теми же свойствами, что и Тиггер, – все время стремится обратить на себя внимание, крайне эгоцентричен и гипертимичен, но в целом, конечно, будущий циклоид.

Каша и Кристофер Робин, строго говоря, не проявляют себя как характеры, так как это, скорее, суперхарактеры. Подробнее о них см. в следующем разделе.

Все характеры естественным образом взаимодействуют друг с другом, и это в первую очередь проявляется в разговорах.

8. Речевые действия

Характер человека опосредует его восприятие реальности. Но человек воспринимает реальность при помощи языка, и только при его помощи. Реальность такова, какой ее описывает язык (тезис лингвистической относительности Б. Л. Уорфа [Warf 1956]). Но язык не только описывает внешний мир, как считали в начале XX века логические позитивисты и ранний Витгенштейн, но активно воздействует на внешний мир, вступает в сложные взаимодействия с ним. К такому выводу пришла аналитическая философия 1930-40-х годов (оксфордская школа обыденного языка и поздний Витгенштейн), а подробно его разработала теория речевых актов Дж. Остина и Дж. Серля [Остин 1986, Searle 1969]. «Мы сообщаем другим, каково положение вещей; мы пытаемся заставить других совершить нечто; мы берем на себя обязательство совершить нечто; мы выражаем свои чувства и отношения; наконец, мы с помощью высказываний вносим изменения в существующий мир» [Серль 1986:194].

Художественная речь является неотъемлемой частью речевой деятельности. Если понимать язык так, как его понимали позитивисты, то художественной речи просто не остается места в речевой деятельности. Если считать, что язык описывает реальность, а художественная речь, как правило, ничего не описывает, то в этом случае художественную речь нельзя считать языком. И предложения художественной речи тогда не являются предложениями, так как они лишены истинностного значения [Руднев 1996, 1999]. Но если понимать язык, как его понимали поздний Витгенштейн и теория речевых актов, то художественная речь становится одной из форм жизни, одним из жанров речи, подобно молитве, ругани, игре в шахматы, публичной лекции, выяснению отношений, отданию команд, признанию в любви, проверке билетов в общественном транспорте, предвыборной кампании и т. д. и т. п.

Самое главное, что делают персонажи ВП, – это то, что они все время говорят. Глагол «сказал» – самый частотный в этой книге. Говорят они о разных вещах, и каждый говорит по-разному. У каждого свой неповторимый речевой портрет, тесно связанный с его характерологическим портретом.

Винни Пух. Его речь одна из наиболее сложных хотя бы потому, что он единственный (за исключением И-Ё в последней главе), кто пишет стихи. Сочинение стихов – тоже разновидность речевой деятельности, причем одна из наиболее фундаментальных. Считается, что язык не может существовать без того, чтобы на нем не писали стихов [Лотман 1972]. Сочинение стихов восходит к ритуальному рецитированию, повторению ритмически сходных отрезков речи, и сам стих, являясь коррелятом мифа [Лотман 1972], служит одним из наиболее универсальных способов познания мира. Филогенетически поэзия возводится, соответственно, к детскому языку («Стихи происходят из детского лепета» [Якубинский 1986:196]). Пух пишет стихи в трудную минуту, чтобы придать себе сил, осмыслить непонятное, зафиксировать свою оценку происходящего или отметить поступок другого персонажа, разобраться в себе. Всего им написано 23 стихотворения самых различных жанров – от шуточного каламбура, нонсенса, комического диалога со своим бессознательным, самовосхваления до медитативной элегии, колыбельной и торжественной оды.

В сущности, Пух – это Пушкин. Синтонный темперамент великого русского поэта не раз подвергался психологическому исследованию, а место Пуха и его поэзии в Лесу соответствует месту Пушкина как солнца русской поэзии в нашей культуре (ср. о роли Пушкина в «Бесконечном тупике» Д. Галковского [Руднев 1993]).

Синтонность, сангвиничность характера накладывает отпечаток на речь Пуха в целом. Его речь очень тесно связана с прагматикой момента высказывания: она в высшей степени оперативна; лишь когда начинают говорить длинные слова, он отключается и отвечает невпопад. Пух находит хвост И-Ё, открывает Северный Полюс, спасает Поросенка. Он единственный из персонажей, который способен на такие речевые акты, как обязательство или обещание (комиссивы, по Остину и Серлю [44, 63]), которые он всегда выполняет.

Для речи Поросенка характерна тревожная экспрессивность. Он все время забегает вперед, чтобы предотвратить якобы надвигающуюся опасность, своеобразное прагматическое упреждение. Когда Пух предупреждает его, что Jagular (а на самом деле сидящие на ветке дерева и не могущие слезть оттуда Тиггер и Ру) имеет обыкновение сваливаться людям на голову, а перед этим кричат «На помощь!», чтобы человек посмотрел вверх, Поросенок тут же очень громко кричит (так, чтобы Jagular его услышал), что он смотрит вниз.

Поросенок сомневается, умалчивает, выполняет ритуальные действия. Обещая что-либо или предлагая помощь, он потом под влиянием страха склонен уклоняться от выполнения своего обещания, рефлексирующая тревожность заставляет его разыгрывать целые воображаемые сцены и диалоги, где он, следуя механизму гиперкомпенсации, выставляет себя умным, находчивым и мужественным.

Для И-Ё характерна недоброжелательная агрессивность, неловкость и одновременно язвительная изощренность, нарочитое навязывание собеседнику своего понимания прагматической оценки ситуации, речевое пиратство, то есть стремление унизить собеседника, приписывая ему несуществующие у него пресуппозиции и тем самым фрустрируя его; для него также характерно раскодирование этикетных речевых штампов, их гипертрофия и рефлексия над ними:

«Никто мне ничего не рассказывает», сказал И-Ё. «Никто не снабжает меня информацией. В будущую пятницу исполнится семнадцать дней, когда со мной последний раз говорили».

«Ну уж, семнадцать дней, это ты загнул». «В будущую Пятницу», объяснил И-Ё. «А сегодня суббота», говорит Кролик. «Так что всего одиннадцать дней. И я лично был здесь неделю назад».

«Но беседы не было», сказал И-Ё. «Не так, что сначала один, а потом другой. Ты сказал „Хэлло“, и только пятки у тебя засверкали. Я увидел твой хвост в ста ярдах от себя на холме, когда продумывал свою реплику. Я уже было подумывал сказать „Что?“, но, конечно, было уже поздно».

«Ладно, я торопился».

«Нет Взаимного Обмена», продолжал И-Ё. «Взаимного Обмена Мнениями. „Хэлло“ – „Что?“ – это топтание на месте, особенно, если во второй половине беседы ты видишь хвост собеседника».

Интересной особенностью речевой деятельности И-Ё, которая отсутствует у всех остальных персонажей, является острый и желчный юмор, широко использующий цитаты и реминисценции из «народного» или даже литературного языка. Здесь нельзя еще раз не вспомнить великого русского романиста и его интерпретаторов [Бём 1934, Топоров 1995].

Речь Сыча – типичная речь шизоида-аутиста. Сыч употребляет абстрактные слова, оторванные от прагматики (типичная ситуация для шизоида – знать много слов и совершенно не уметь ими пользоваться), не слышит собеседника и не способен к нормальному диалогу. Он все время пытается ввести собеседника в заблуждение относительно своих, на самом деле более чем скромных, способностей читать и писать, проявляя изощренную хитрость, с тем чтобы сохранить для себя и других имманентно гармоничный облик лесного мудреца.

Речевое поведение остальных персонажей более примитивно. Речь Кролика носит подчеркнуто этикетный, деловой, целенаправленный и директивный характер. Его сфера – это устные распоряжения и письменные директивы – записки, планы, резолюции. Устная речь его активна, кратка, ориентирована на управление окружающими, лексически и риторически бедна, как это и должно быть в речи эпилептоида. Характерно, что он один совершенно не принимает поэзию Пуха, он просто не понимает, что к этому можно относиться всерьез. Весьма вероятно, что Кролик не понял бы и этой статьи.

Интересно, что разные характеры в разной степени понимают друг друга. Так, Пух и Поросенок понимают друг друга с полуслова, Сыч и Кролик вообще не понимают друг друга, так как для первого важнее сохранить внутреннюю аутистическую гармонию, а для второго – получить оперативную информацию, руководство к действию.

Самая характерная черта речевого поведения Тиггера – агрессивное дружелюбие, хвастовство и безответственность. Первые два свойства позволяют ему делать суждения о знаках, значений которых он не знает («Чертополох – это то, что нравится Тиггерам больше всего на свете»).

Речевое поведение Ру сводится к формуле «Посмотри, как я плыву». Благодушная хвастливая демонстративность при противоположности габаритов делает этих двух персонажей неразлучными.

Канга тонко и сложно проявляет себя в речевом поведении один раз, когда Поросенок попадает к ней в карман и она, чтобы отомстить похитителям Ру, делает вид, что не заметила подмены. При этом заявления Поросенка, что он Поросенок, а не Ру, она сложно игнорирует ответным заявлением, что если Ру будет притворяться Поросенком, то он всегда таким останется и т. д.

Речь Кристофера Робина характеризуется прежде всего негативными качествами. Он не пишет стихов, не тревожен, не агрессивен, не меланхоличен, не аутистичен, не демонстративен. Он, конечно, всегда дружелюбен и готов помочь, слегка выдумывает; как и все, порой говорит то, чего не знает. Но его речь – в целом это речь идеального мальчика, существа высшего по отношению ко всем животным, для которых факт эпистемической констатации им (Кристофером Робином) положения дел тождествен онтологической закрепленности этого положения дел (если Кристофер Робин знает или считает, что это так, то это так). Но все же в личности и речевом поведении Кристофера Робина есть позитивное свойство, которое отличает его от всех остальных персонажей. Это его способность к саморазвитию, к эволюции. Он не только знает заведомо больше остальных персонажей, но его знание принципиально неограничено. Особенно это чувствуется во второй книге, где тема становления личности делается доминирующей и достигает кульминации в тот момент, когда Кристофер Робин в Гелеоновом Лоне рассказывает Пуху обо всех тайнах мира.

9. Возможные миры

Мир ВП – детский мир, и его крайне принципиальной чертой является ограниченность и отграниченность. Мир ВП – это замкнутый мирок, Лес, в котором контакты с внешним миром носят секундарный и мистический характер.

Количество персонажей ограничено. Вначале это Пух, Поросенок, Кролик, Сыч, И-Ё и Кристофер Робин. (О друзьях-и-родственниках Кролика речь пойдет отдельно – они представляют собой специфическую и крайне принципиальную для логического мира ВП проблему.) Появление в Лесу Канги и Бэби Ру вызывает переполох, оно воспринимается крайне болезненно:

Никто, казалось, не понимал, откуда они явились, но они были в Лесу: Канга и Бэби Ру. Когда Пух спросил у Кристофера Робина, как они здесь оказались, Кристофер Робин сказал: «Обычным способом, если ты понимаешь, что я имею в виду, Пух». Пух, который совершенно не понимал, сказал: «О!» Затем он дважды кивнул головой и говорит: «Обычным способом. О!»

Появление новых персонажей, чужаков, приводит к проблеме квантификации, к пересчету всех, кто был раньше:

«Что мне не нравится во всем этом, так это вот что», сказал Кролик. «Вот мы – ты, Пух, и ты, Поросенок, и Я – и вдруг…»

«И И-Ё», сказал Пух.

«И И-Ё, когда…»

«И Сыч», говорит Пух.

«И Сыч – и тогда все…»

«О, еще И-Ё», сказал Пух. «Я забыл его».

«Вот – мы – тут», говорит Кролик весьма громко и отчетливо, «все мы, – и затем вдруг мы просыпаемся однажды утром, и что мы обнаруживаем? Мы обнаруживаем среди нас Странное животное».

При этом для обитателей Леса вообще важно знать, что все на месте и сколько чего есть, сколько горшков с медом, сколько детей у Кролика и т. д. Тут мы подходим к важной особенности логического мира ВП. С одной стороны, он стремится к экстенсивной отгороженности, но с другой – ему важно быть открытым интенсивно и интенсионально – в прошлое, в свою мировую линию жизни; героям одновременно хочется ничего не знать о чужих проблемах неведомого взрослого мира, но при этом, – они хотят думать, что их собственный мир не является выдуманным, что он настоящий. В этом плане логическая операция квантификации приобретает чрезвычайно важную роль, ибо это такое действие, когда высказыванию приписывается особый оператор (квантор), говорящий о том, применительно к какой предметной области данное высказывание может быть истинным, то есть для скольких объектов: для всех, для нескольких или только для одного – значение пропозициональной переменной выполняется. Отсюда ставший знаменитым онтологический критерий Куайна – быть означает быть значением связанной переменной, то есть переменной, связанной определенным квантором (универсальным, экзистенциальным или индивидуальным) [Quine 1953]. Поэтому герои, с одной стороны, все пересчитывают, но, с другой, им хочется думать, что всего очень много. Отсюда друзья-и-родственники Кролика («из тех, которые залетают вам в ухо, или из тех, которых вы нечаянно топчете ногами»). Они, естественно, плодятся, как кролики, и поэтому неквантифицируемы. Их неопределенно много. Они составляют актуальную бесконечность интуиционистской логики, их имеется настолько неопределенное количество, что о них нельзя сказать, что они точно есть или их точно нет, – одним больше, одним меньше, они, как частицы в квантовой механике, появляются и аннигилируют беспрестанно.

Другим важным способом утверждения своего мира путем подключения интенсиональных каналов является актуализация мнимой памяти. Это бесконечные разговоры о несуществующих родственниках, как правило, о дядюшках или дедушках (понятно, было бы странно, если бы Пух или Поросенок стали рассуждать о своих родителях; дядюшка же – это персонаж комический по определению; ср. «мой американский дядюшка», «Мой дядя самых честных правил», «дядя Сэм» и т. д.). Это, во-первых, дядя Поросенка – Нарушитель Гарри, далее дядя Пуха, который якобы когда-то говорил ему, что один раз видел сыр точно такого же, как мед, цвета; много родственников у Сыча: дядя Роберт, о котором он рассказывает в самый неподходящий момент; тетка, которая по ошибке снесла яйцо чайки.

Но самым мощным стимулятором идеи самостоятельности и порождающей способности виннипуховского мира является заселение его воображаемыми персонажами, которых мы, следуя за Р. Карнапом, будем называть индивидными концептами [Карнап 1959]. Они «получаются» в результате ослышки, неправильно понятой ситуации или просто выдумываются. Это Heffalump, Woozle и Wizzle, дядюшка Нарушитель Гарри, Buzy Backson, Генри Путль, Jagular. Эти виртуальные герои представляют собой провал в бесконечность, они занимательны, но совершенно безопасны, ведь индивидные концепты, так же как и друзья-и-родственники Кролика, неквантифицируемы. Здесь мы должны хотя бы немного углубиться в историко-философскую проблематику логической семантики и модальной логики XX века. Понятие индивидного концепта ввел Р. Карнап в книге «Значение и необходимость». Содержание этого термина сводилось к тому, что им обозначался денотат в контексте косвенной речи. Еще Г. Фреге показал [Фреге 1998], что в косвенном контексте предложение теряет свое истинностное значение (truth-value), то есть объекты в главном предложении (индивиды) являются экстенсионалами, претендуют на то, чтобы существовать в объективной реальности, объекты в косвенных контекстах (индивидные концепты) являются интенсионалами, то есть относятся к области чисто ментальной. Проблема индивидных концептов тесно связана с проблемой квантификации. В полемике с Карнапом У. Куайн указал, что квантифицировать косвенные контексты невозможно, так как они являются непрозрачными (затемненными) с точки зрения референции, то есть, говоря о каком-либо предмете в косвенном контексте, нельзя с точностью утверждать, о чем именно ты говоришь, тот ли это именно предмет, который ты имеешь в виду.

В 1960-е годы С. Крипке и Я. Хинтикка [Крипке 1971, Хинтикка 1980] создали так называемую семантику возможных миров, которая на определенном уровне решала куайновский парадокс. Необходимое существующее здесь рассматривалось как истинное во всех возможных мирах, соотносимых с реальным миром, а возможно существующее – как истинное хотя бы в одном из возможных миров, соотносимых с реальным. Таким образом, художественная литература могла рассматриваться как один из возможных миров, проблема же квантификации модальных контекстов решалась как перекрестная идентификация объектов на границах возможных миров.

Проблема утверждения себя в мире сводится в ВП к разговорам о возможных мирах, о том, «что бы было, если бы»: если бы Кролик был Пухом, а Пух Кроликом и т. д. Здесь отражается важный для ребенка процесс обучения дейксису, то есть отграничению собственного «я» от других индивидов. Но не менее важна для ребенка проблема генетического тождества предмета самому себе. Первое же свое стихотворение, которое Пух сочиняет, взобравшись на Мировое древо, он посвящает именно этой проблеме, которую С. Крипке называл проблемой жестких десигнаторов [Крипке 1982], то есть объектов, сохраняющих тождество себе в разных возможных мирах (подробнее см. комментарий 11).

В дальнейшем идея возможных миров, примеривания различных положений вещей становится в ВП лейтмотивной. Она связывается с проблемой обучения дейксису и самотождественности (Пух и Кролик), с виртуальными объектами (как поведет себя Heffalump?; целый сценарий общения с ним в главе «Снова Heffalump») и квантификацией (Пух, чтобы уснуть, считает Heffalump'ов, каждый из которых съедает один из его горшков с медом).

Идея возможных миров, наконец, теснейшим образом связана с речью самой по себе, с говорением ради говорения, с моделированием мира и обучением этому моделированию, что, безусловно, является одним из важнейших прагматических лейтмотивов ВП.

Все сказанное позволяет причислить ВП к произведениям модернизма, ибо идея моделирования воображаемой действительности, а не описания существующей действительности, – идея модернистская по преимуществу. «Реализм», даже если он существовал когда-либо в литературе, в чем мы сильно сомневаемся (подробно см. [Руднев 1999]), не имеет никакого отношения к ВП.

10. Пространство и время. ВП как целое

Как мы уже показали в начале нашего исследования, мифологическое пространство играет в ВП огромную роль: дерево и нора, на/в которые лезут герои и которые олицетворяют перинатальный опыт и инициацию. Но мы ни разу до сих пор не упомянули о времени. Это неудивительно, ибо времени в ВП, как и в любом другом мифологическом мире, практически нет. Во всяком случае, нет идеи становящегося времени, и его точно нет в первой книге. Действие происходит ни в каком году и никакого числа (число вроде «23 июня» не упоминается в обеих книгах ни разу). События ВП никак не соотнесены с историческим временем, так же, впрочем, как и мифологическое пространство в нем не соотнесено с историческим пространством. О временах и местах Кристофер Робин рассказывает Пуху лишь в самый последний момент. Континуум ВП, как уже говорилось, похож на континуум ритуальный: он изъят из повседневных пространства и времени. Часы в доме Пуха давно остановились на «без пяти одиннадцать» – времени вожделенного принятия пищи (ср. в «Алисе» безумное чаепитие, там время останавливается в наказание за то, что его убивали: в двадцатом веке этим уже не наказывали, но при Кэрролле еще не было культа Вагнера, Ницше и Шпенглера, не изучалась столь активно первобытная культура: господствующей оставалась идея исторического прогресса).

Но дни недели довольно часто упоминаются в ВП. Особенно позитивно отмеченным оказывается четверг (Пух и Поросенок идут пожелать всем приятного четверга, И-Ё желает Поросенку всего хорошего «по четвергам вдвойне». Названы вторник, среда, пятница и суббота. Пропущено сакральное воскресенье и неудачный понедельник.

Как же само произведение движется во времени, как развиваются его основные мотивы?

ВП начинается Интродукцией, задающей прагматическую амбивалентность будущего континуума. С одной стороны, упоминается Лондонский зоопарк, где в одной из таинственных клеток живет Пух, с другой стороны, Пух – игрушечный медведь, причем, что очень важно, реально существовавший у реального человека – Кристофера Робина Милна.

В первой главе «Пчелы» эта двойная прагматика переходит из метафизической сферы в прагматическую в узком смысле. С одной стороны, отец рассказывает Кристоферу Робину выдуманные истории про Пуха, но, с другой стороны, подчеркивается, что эти рассказы являются воспоминаниями о реально произошедших событиях (логически различие между прошлым вымышленным и прошлым реальным выявить невозможно, см. [60]).

По нашему мнению, прагматический смысл всех «событий» первой книги – это имплицитное ритуальное обоснование реальности существования ВП и его мира. В главе «Пчелы» Пух взбирается на дерево за медом поэзии (духовная инициация), в главе «Нора» он пытается вылезти из кроличьей норы (репродукция травмы рождения; физиологическая инициация). В главе «Woozle» Пух принимает собственные следы за следы другого несуществующего животного (тотемизм, проблема происхождения и самотождественности; ср. надпись возле дома Поросенка, которую он отождествляет с именем своего якобы прародителя, Нарушителя Гарри). В главе «Хвост» Пух находит потерянный хвост осла И-Ё (начало идеи культурного героя; проблема поиска границ своего тела). В главе «Heffalump» Пух и Поросенок пытаются поймать несуществующее животное-монстр (тотемизм; взрыв сексуальной тематики; продолжение идей тождества и травмы рождения). Глава «День рождения» вновь актуализует идею рождения, хотя и в снятом виде; тема сексуальности повторяется: на смену орально-анальной эротике и идее страшного сексуального партнера приходит орально-фаллическая эротика и идея несостоятельного сексуального партнера (И-Ё) и мастурбации в качестве компенсации этой несостоятельности.

В главе «Канга» развертывается травестийный обряд инициации Поросенка с глумливым наречением его другим именем (Генри Путль).

В главе «Северный Полюс» персонажи собираются в первый раз все вместе, происходит экспансия в новое пространство, и это новое пространство помечается огромным фаллическим объектом в качестве пространства Пуха. Пух утверждается как культурный герой.

В главе «Наводнение» вода, олицетворяющая силы хаоса, напоминает о скором конце мира, чреватого, впрочем, новым началом, ибо вода является и символом мирового океана, стало быть, и зачатия. Благодаря усилиям культурного героя силы хаоса побеждены. В последней главе «Банкет» Пух окончательно увенчивается как культурный герой и наделяется предметами творчества фаллической формы.

На этом ВП должен был кончиться. Вторую книгу Милн писал как самостоятельное произведение. Ее отличие от первой книги состоит прежде всего в том, что она хранит активный запас памяти о первой книге, что проявляется в ссылках на нее и в репродукциях того, что в ней происходило. У героев первой книги не было прошлого. У героев второй книги появляются и прошлое и будущее, что заложено уже во Введении (Контрадикции) посредством идеи обучения (отец помогает Кристоферу Робину решать задачи), то есть исчерпания энтропии, которая является функцией естественно-научного линейного времени, времени становления и разрушения [Рейхенбах 1964]. Под знаком этих двух идей – памяти и становления – проходит вся вторая книга. Травма рождения, перинатальные и сексуальные переживания отходят на второй план. Идея инициации остается.

В главе «Дом» впервые происходит акт сознательного экстракорпорального строительства. Это первый дом, который строится в ВП (впрочем, он же и последний).

В главе «Тиггер» появляется новый персонаж, который вводится как репродукция идеи физиологического и эпистемического рождения (Тиггер – тот, о ком знает Кристофер Робин), а также идеи этиологической мифологии (что едят Тиггеры?). С другой стороны, Пух выступает здесь уже в устойчивой функции культурного героя-посредника, обеспечивающего режим стабильности внутри мифологического мира.

В главе «Снова Heffalump» активно репродуцируются центральные идеи первой книги: сексуальность, поиск самотождественности, эпистемическая фрустрация.

В главе «Jagular» Тиггер пытается заменить Пуха как сексуального и культурного протагониста: он лезет на дерево с Бэби Ру на спине, но этот акт неуспешен – Тиггер не годится на такую роль: слишком хвастлив и легкомыслен.

В главе «Buzy Backson» Кролик замечает, что Кристофер Робин регулярно пропадает из дому. Оказывается, он ходит на уроки. Тема образования, преодоления энтропии, сопровождается прагматико-пространственной формулой «Куда уходит Кристофер Робин?», пониманием неизбежности того, что в конце концов он уйдет совсем. Одновременно актуализируется идея линейного времени. Пух задумывается, в котором именно часу уходит Кристофер Робин. И-Ё символически топчет копытами букву А – «альфу образования». Это наиболее эсхатологическая глава книги: в ней впервые героев охватывает отчаяние от надвигающегося ухода Кристофера Робина в большой мир.

Глава «Игра в Пухалки», напротив, наиболее безмятежна. Это как будто последняя детская игра на сообразительность и речевую активность – затишье перед бурей. Кристофер Робин спускается с вершины Леса и уже слегка ностальгически включается в эту последнюю игру.

В главе «Дебонсировка Тиггера» Кролик, пытаясь укротить Тиггера, в результате сам заблудился в Лесу, а Пух по интуиции находит дорогу Домой. Здоровая сила, добродушие и континуальное наитие утверждаются над комплексом неполноценности, расчетом и дискретным коварством.

Глава «Буря» знаменует окончательное приближение деструкции мира ВП. Разрушение дома Сыча сопровождается духовно-социальной инициацией Поросенка, утверждением его в качестве второго культурного героя-спасителя и, опять-таки, победой сообразительности, континуального разума и преодоления социально-психологических комплексов над разрушающим хаосом и психофизиологической неполноценностью.

Глава «Ысчовник» продолжает тему Дома, невеселого новоселья, символически сопровождающегося переездом Сыча в дом Поросенка, грядущим «уплотнением» мира.

Последняя глава, сопровождаемая инициацией И-Ё, последнего из тройки самых старых игрушек Кристофера Робина Милна, является также и последней инициацией Пуха – рассказ Кристофера Робина о дальних временах и Странах, посвящение Пуха в рыцари. Здесь, в Гелеоновом Лоне, разделяются линейное и циклическое время. В линейном времени Кристофер Робин уходит вперед по пути во взрослую жизнь. В циклическом времени он навсегда остается здесь со своим медведем. Тем самым утверждается нераздельность и взаимная дополнительность идей становления и памяти в сознании человека.

Такой в целом представляется прагмасемантика ВП.

Обоснование перевода

1. Общие замечания

Настоящее издание представляет собой первый полный перевод на русский язык повестей А. А. Милна о Винни Пухе. В отличие от «Алисы» Л. Кэрролла, где с самого начала ее бытования на русском языке был заложен переводческий плюрализм (см., например, академическое издание), позволявший подходить к этому произведению творчески не только писателям, но и филологам (см., например, замечательные наблюдения М. В. Панова о стихотворении «Джаббервокки» [Панов 1982]), ВП до сей поры известен русскоязычным читателям в единственном переводе Б. Заходера и практически все тридцать с лишним лет своего бытования на русском языке числится по разряду сугубо детских книг. Однако, несмотря на то, что перевод Б. Заходера неполон (отсутствуют предисловия к обеим книгам, глава Х первой книги и глава III второй) и в очень сильной степени инфантилизирован, его достоинства и роль в русской словесности послевоенного времени неоценимы. ВП вошел в пословицы и анекдоты, стал неотъемлемой частью речевой деятельности у поколения, к которому принадлежит автор этих строк, и у тех, кто чуть старше и моложе его. Заходеровский ВП был единственным «Винни Пухом», которого мы знали; тем сложнее задача, которую поставили перед собой переводчики в данном издании. С одной стороны, нам жаль было расставаться с заходеровским ВП, с другой – необходимо было освободиться от его языкового давления и постараться представить милновские повести по-другому, в соответствии с той концепцией этого произведения, которая изложена во вступительной статье. Тогда мы поступили по известному принципу: «Когда не знаешь, что говорить, – говори правду». Мы стали исходить прежде всего из интересов автора, Алана Александра Милна. И там, где эти интересы были, как нам казалось, соблюдены, мы не ломились в открытую дверь, удовлетворяясь тем, что есть, там же, где, как нам казалось, перевод перебарщивал в ту или иную сторону, мы проявляли соответствующую активность. О том, что у нас получилось, мы вкратце расскажем ниже.

2. Аналитический перевод

В целом концепция перевода, которую мы отстаиваем не только применительно к ВП (см., например, [Малькольм 1993; Витгенштейн 1999]), можно назвать концепцией аналитического перевода. Аналогия здесь в первую очередь не с аналитической философией (хотя и об этом мы скажем), а с аналитическими языками, которые в противоположность синтетическим языкам, передают основные грамматические значения не при помощи падежей и спряжений, а при помощи предлогов и модальных слов, так что лексическая основа слова остается неприкосновенной. (Классический пример аналитического языка – английский, синтетического – русский.)

Аналитический и синтетический переводы соотносятся примерно так же, как театр Брехта соотносится с театром Станиславского. Синтетический театр Станиславского заставляет актера вживаться в роль, а зрителя – забывать, что происходящее перед ним происходит на сцене. Аналитический театр Брехта стремится к тому, чтобы актер отстраненно, рефлексивно относился к своей роли, а зритель не вживался в ситуацию, а анализировал ее, ни на секунду не забывая, что происходящее существует только на сцене.

Основная задача аналитического перевода – не дать читателю забыть ни на секунду, что перед его глазами текст, переведенный с иностранного языка, совершенно по-другому, чем его родной язык, структурирующего реальность; напоминать ему об этом каждым словом с тем, чтобы он не погружался бездумно в то, что «происходит», потому что на самом деле ничего не происходит, а подробно следил за теми языковыми партиями, которые разыгрывает перед ним автор, а в данном случае также и переводчик (такое понимание существа и задач художественного текста идет от концепции эстетической функции языка, разработанной в трудах Я. Мукаржовского [Мукаржовский 1975] и P.O. Якобсона [Якобсон 1975] (см. также наши книги [Руднев 1996, 1999], где эта точка зрения подробно обоснована).

Задача синтетического перевода, напротив, заключается в том, чтобы заставить читателя забыть не только о том, что перед ним текст, переведенный с иностранного языка, но и о том, что это текст, написанный на каком-либо языке. Синтетический перевод господствовал в советской переводческой школе, так же как театр Станиславского – на советской сцене.

Ясно, что аналитический перевод во многом близок основным установкам аналитической философии, в частности, идее о том, что язык членит мир специфическим образом, внимательному отношению к речевой деятельности в принципе и, в конечном счете, признанию того, что язык вообще является единственной реальностью, данной человеческому сознанию. В соответствии с этим план выражения при переводе ВП (аналитический перевод) соответствовал плану содержания – задаче, которая заключалась в том, чтобы показать, как соотносится ВП с философией обыденного языка.

Для достижения этих целей прежде всего следовало вывести ВП из того «дошкольного» контекста, куда он был помещен, создать эффект отстраненности. Для этого нужно было найти стилистический ключ, во-первых, не чуждый духу оригинала, во-вторых, хорошо известный русскому читателю и, в-третьих, достаточно неожиданный и парадоксальный.

3. Винни Пух и Уильям Фолкнер

Таким ключом, отвечающим всем трем требованиям, показалась нам проза зрелого Фолкнера (или, скорее, тех его замечательных переводов на русский язык – прежде всего, Р. Райт-Ковалевой, – которые близки нам по установкам). Парадоксальность, так же как и известность русскому читателю, пожалуй, в данном случае очевидны. Остается показать нечуждость Фолкнера ВП. Прежде всего, и Милн, и Фолкнер (в Йокнапатофском цикле) изображают замкнутый мирок с ограниченным количеством персонажей, которые переходят из одного романа в другой (из одной истории в другую). У Милна это Лес, у Фолкнера – Йокнапатофский округ. Подобно тому как Фолкнер рисует карту Йокнапатофского округа, Кристофер Милн приводит в своей книге [Milne 1976] карту тех мест, где развивались события «Винни Пуха». Карта ВП встречается на форзаце многих изданий (оригинальных и переводных) этого произведения, и строится она по тому же принципу, что и фолкнеровская карта Йокнапатофского округа: отмечаются места наиболее важных событий.

Как ни странно, романы Йокнапатофского цикла и ВП близки по жанру. Недаром и то и другое в критике часто называют сага, то есть – в широком смысле – сказание: ведь и у Фолкнера, и у Милна, как мы старались показать в предыдущей статье, объектом рассказа являются не сами события, но рассказ об этих событиях. При этом речевая деятельность становится лишь предметом внимательного наблюдения и анализа, но не эксперимента, как у Пруста, Джойса и в определенном смысле у Кэрролла.

Наконец, Фолкнера и ВП роднит нечто неуловимое в интонации, чего мы не беремся объяснить, но что мы попытались передать в переводе. Удалось это или нет, судить читателю.

На формальном уровне «фолкнеризация» текста (разумеется, все сказанное не следует понимать слишком буквально) выразилось, в частности, в одном грамматико-синтаксическом приеме, который в определенном смысле стал ключевым. Этот прием заключался во введении в грамматику, милновских повестей отсутствующего там praesens historicum, что позволило при помощи игры на соотношении двух грамматических времен добиться эффекта большей стереоскопичности текста и его большей стилистической весомости. Кстати, во многом это было и компенсацией отсутствия в русской грамматике формального соотношения между перфектом и имперфектом. С идеей фолкнеровской стилистики связано и единственное крупное отступление от оригинала: вместо длинных милновских названий глав мы дали короткие «фолкнеровские» – «Пчела», «Нора», «Woozle» и т. д.

4. Собственные имена

Следующим шагом на пути к реализации аналитического перевода явилась выработка принципов отношения к языковой игре и собственным именам. Языковая игра имеет в ВП не столь большое значение, как в «Алисе». При переводе мы придерживались следующего правила. Там, где русскоязычная аналогия напрашивалась или ее нетрудно было найти, мы переводили на русский. В иных случаях мы оставляли английский вариант и комментировали его. Это коснулось прежде всего имен «индивидных концептов», виртуальных существ – таких, как Heffalump или Woozle. Важность слова Heffalump проанализирована нами в предыдущей статье. Здесь мы остановимся подробнее на Woozl'e.

Если перевести его на русский язык, как сделал Заходер – Буки и Бяки, – то получается забавно, но пропадает эффект загадочности, а главное, семантическая глубина. Слово Woozle, которое ничего не значит, обладает тем не менее богатой коннотативной сферой. Это прежде всего puzzle (загадка); weasel (ласка – животное); далее, по мнению составителей книги [Milne 1983], bamboozle (обманывать, мистифицировать); waddle (ходить, переваливаясь); waul (кричать, мяукать); whale (нечто огромное, колоссальное); wheeze (тяжелое дыхание, хрип); whelp (детеныш, отродье); whezz (свист, жужжание); wild (дикий, буйный, необузданный); wolf (волк); wool (шерсть). В результате, если суммировать эти семантические составляющие, получится следующее: «нечто загадочное, обманчивое, ходящее вразвалочку, с тяжелым дыханием; огромное, кричащее или мяукающее; покрытое шерстью; дикое; может быть, детеныш волка или ласки». Это описание как нельзя более подходит к тому, что, вероятно, себе представляли Пух и Поросенок, когда говорили про «настоящего» Woozl'a. Теперь подставим на их место Буку и Бяку и увидим, какой жалкий получается эффект.

По тем же или сходным принципам мы сохранили в тексте некоторые английские слова или фразы, иногда даже оставляя их без комментария в силу их тривиальности (например, A Happy Birthday! или How do you do!) или же, давая перевод в комментарии. Роль этих слов и выражений – напоминать время от времени читателю, в какой языковой среде он находится.

Примерно теми же принципами мы руководствовались при переводе имен главных героев.

Имя Winnie-the-Pooh по-русски должно звучать приблизительно как Уинни-де-Пу. Конечно, так Винни Пуха никто не узнает. Между тем, действительно, последняя буква в слове Pooh не произносится, поэтому оно все время рифмуется с who или do. Имя Winnie – женское. Для восприятия Пуха очень важна его андрогинная основа (Кристофера Робина Милна в детстве тоже одевали в одежду для девочек). Это соответствует двуприродности Пуха, который, с одной стороны, обыкновенный игрушечный медвежонок, а с другой – настоящий медведь, находящийся в таинственных и одному Кристоферу Робину доступных недрах Лондонского зоопарка (см. Интродукцию к книге первой и комментарий 6). Однако гипокористика Winnie от Winifred в русском языке не стала привычным обозначением англо-американского женского полуимени, как Мэгги от Маргарет или Бетси от Элизабет. «Винни» не читается по-русски как имя девочки. Поэтому мы решили оставить новому Винни Пуху его первую часть английской и в дальнейшем называем его Winnie Пух. Слово the, которое ставится перед прозвищами типа Великий, Грозный, Справедливый и т. п., в данном случае нам пришлось элиминировать, иначе мы должны были бы назвать нашего персонажа Winnie Пухский, что представлялось неорганичным.

Имя Пятачок кажется нам слишком слащавым, мы поменяли его на более суровое Поросенок (одно из значений слова Piglet). Высвободив слово пятачок, мы смогли теперь его применять по назначению. Например: «А затем он подумал: „Ладно, даже если я на Луне, вряд ли имеет смысл все время лежать, уткнувшись пятачком в землю“».

Имя осла Eeyore мы «перевели» как И-Ё, придав ему некоторую отстраненность, а его носителю – облик китайского мудреца.

Owl из Совы стал Сычом (живет в лесу один, как сыч), что вернуло ему законный английский мужской род. Таким образом, из «дам» осталась только Канга (вариант, более близкий к английскому произношению этого слова) со своим Бэби (вместо Крошки) Ру. Tigger мы транслитеровали буквально – как Тиггер (по ассоциации с nigger, так как Тиггер в определенном смысле цветной).

Кролик и Кристофер Робин остались без изменений.

5. Стихи

В соответствии с принципами аналитического перевода, строго говоря, здесь следовало давать литературный подстрочник и оригинал в комментариях. Мы пошли по более рискованному пути, исходя из положения о том, что поэзия – это дверь в иные возможные миры и здесь Медведь Пух, инспирированный Бог Знает Кем, начинает знать и понимать Вещи, которые ему в его повседневной речевой деятельности недоступны. Это рассуждение позволило нам придать виннипуховской поэзии (а заодно и всему переводу) заметный (и желательный) постмодернистский оттенок.

Говоря конкретно, мы поступали следующим образом. Там, где более важным казался формальный метрический план, мы сохраняли метрику за счет большей вольности лексико-семантического плана. В тех случаях, где, как нам казалось, семантика была важнее, мы варьировали метрику. Мы переводили Виннипуховы стихи русскими стихотворными размерами с русскими метрико-семантическими аллюзиями. Наиболее интересные случаи мы прокомментировали. Поэтому, если читатель в ямбах, хореях, амфибрахиях, гексаметрах и танках Winnie Пуха услышит реминисценции из Пушкина, Лермонтова, Ахматовой или Высоцкого, пусть не удивляется: в Настоящей Поэзии Все Возможно.

Как заканчивал свою книгу Кристофер Милн: «Я склонен думать, что Пух понял. Надеюсь, что теперь поймут и остальные» [Milne 1976:169]. Мы тоже на это надеемся.

Winnie Пух. Ей[1]

Рука об руку мы идем, Кристофер Робин и я, Чтоб положить эту книгу тебе на колени. Скажи, ты удивлена?

Скажи, она тебе нравится? Скажи, это ведь как раз то, чего ты хотела? Потому что она твоя – Потому что мы тебя любим.

Интродукция[2]

Если вам приходилось читать другую книгу о Кристофере Робине[3], то, может, вы вспомните, что у него когда-то был лебедь (или он был когда-то у лебедя, теперь уже не припомню точно, кто у кого был) и что он называл этого лебедя Пух[4]. Было это давно, и, когда лебедь ушел от нас, мы его имя оставили себе, поскольку мы считали, что оно лебедю больше не понадобится. Ладно, а когда Эдуард Бэр[5] сказал, что ему, мол, нравятся все захватывающие имена, то Кристофер Робин как-то пораскинул мозгами и решил его назвать Winnie Пух. Так он и стал называться. Ладно, поскольку я объяснил, как обстояло дело с Пухом, теперь объясню все остальное.

Лондон такой город, что в нем нельзя долго прожить и не пойти в Зоопарк. Бывают люди, которые начинают осматривать Зоопарк с самого начала, которое называется WAYIN (ВХОДНАПРАВО), а потом быстро-быстро, так быстро, как только могут, пробегают все клетки, пока не подойдут к последней, которая называется WAYOUT (ВЫХОД НАЛЕВО). Но настоящие посетители сразу идут к своим любимым животным и подолгу возле них остаются. И вот когда Кристофер Робин идет в Зоопарк, он сразу проходит к тому месту, где живут Белые Медведи и что-то шепчет третьему сторожу слева, и тогда двери открываются, и мы пробираемся сквозь темные проходы и поднимаемся по крутым лестницам, пока наконец не попадаем к особой клетке. И клетка открывается, и оттуда спешит кто-то коричневый и меховой, и с радостным криком «О, Медведь!» Кристофер Робин бросается ему в объятья.

Теперь этого медведя зовут Winnie, что само по себе показывает, насколько хорошо такое имя подходит к медведю, но при этом забавно, что мы уже не можем вспомнить: Winnie назвали потом Пухом или Пуха назвали потом Winnie. Одно время мы знали, но теперь забыли.

Я как раз дописал до этого места, когда выглянул Поросенок и говорит своим писклявым голоском: «А как же Я?» «Мой дорогой Поросенок», говорю, «да вся книга о тебе». «Но она же о Пухе», пищит он. Видите, что творится. Он завидует, думает, что Большая Интродукция целиком принадлежит Пуху. Конечно, Пух – любимчик, бесполезно это отрицать, но Поросенок годится во многих хороших делах, которые Пуху приходится пропускать. Потому что ты не можешь взять Пуха в школу так, чтобы никто об этом не узнал, а Поросенок такой маленький, что помещается в кармане, где его очень удобно чувствовать, когда ты не вполне уверен, сколько будет дважды семь – двенадцать или двадцать два. Иногда он вылезает и заглядывает в чернильницу, и в этом плане он гораздо в большей мере охвачен образованием, чем Пух, но Пух не берет в голову. У кого-то есть мозги, у кого-то нет, так уж устроено.

А теперь все другие говорят: «А как же Мы?» Так что, может, лучше всего перестать писать Интродукцию и приступить к самой книге.

А.А.М.

Глава 1. Пчёлы

Это – Эдуард Бэр, в данный момент спускающийся по лестнице, – bump, bump, bump, – затылочной частью своей головы, позади Кристофера Робина. Это, насколько он знает, единственный способ спускаться вниз; правда, иногда он чувствует, что на самом деле можно найти другой способ, если только остановиться, перестать на секунду делать bump и сосредоточиться. А иногда ему кажется, что, возможно, иного пути нет. Тем не менее, он уже внизу и рад с вами познакомиться. Winnie Пух.

Когда я впервые услышал его имя, я сказал, точно так же, как вы теперь собирались сказать: «Но я думал, он мальчик?»

«Ну да», говорит Кристофер Робин.

«Тогда ты не можешь называть его Winnie»[8].

«Не могу».

«Но ты сказал…»

«Его зовут Winnie-ther-Пуx. Ты что, не знаешь, что значит ther?»[9]

«А, да, теперь да», быстро говорю я и, надеюсь, вы тоже, потому что других объяснений все равно больше не будет.

Иногда Winnie Пуху нравится игра – спуск по лестнице, – а порой он любит тихо посидеть перед камином и послушать истории.

В тот вечер…

«Как насчет истории», говорит Кристофер Робин.

«Насчет какой истории?», говорю.

«Не может ли твоя светлость рассказать Winnie Пуху одну?»

«Может, и может», говорю, «а какого рода истории ему нравятся?»

«О нем самом. Потому что он ведь у нас тот еще Медведь!»

«О, понимаю!»

«Так что не могла бы твоя светлость?»

«Попробую», говорю.

Итак, я попробовал.

Однажды, давным-давно, вероятно, в прошлую Пятницу, жил-был Winnie Пух, жил он в Лесу сам по себе под именем Сандерс.

«Что значит „под именем“?», говорит Кристофер Робин.

«Это значит, что имя было написано у него на двери золотыми буквами, а он под ним жил».

«Winnie Пух в этом не вполне уверен», говорит Кристофер Робин.

«Все нормально», говорит ворчливый голос. «Тогда я продолжаю», говорю.

Однажды во время прогулки по Лесу он подошел к открытому месту на середине Леса, а в середине этого места стояло огромное дубовое дерево и с верхушки дерева раздавалось громкое гудение.

Пух сел у подножья дерева, положил голову на лапы и стал думать.

Прежде всего он сказал себе: «Это гудение что-то да значит. Нельзя просто вот так гудеть, гудеть и гудеть без всякого смысла. Если оттуда раздается гудение, значит, это кто-то гудит, и я знаю только одну причину, которая заставила бы меня гудеть, – это если бы я был пчелой».

Он еще довольно долго размышлял и после этого сказал: «А единственный резон быть пчелой, который я знаю, состоит в том, чтобы делать мед».

И тогда он встал и сказал: «А единственный резон делать мед состоит в том, чтобы я мог его есть». Итак, он начал карабкаться на дерево.

Он лез, и лез, и лез, и по мере того, как он лез, он пел самому себе небольшую песню. Там было примерно так:

Не забавно ли?

Медведю подавай мед.

Зачем он ему![10]

Затем он вскарабкался немного дальше… и еще немного дальше… и затем еще немного дальше. Но в это время он придумал уже другую песню:

Забавно, что будь мы, Медведи, Пчелой,

То мы бы спилили деревья пилой.

И, лакомым медом влекомы,

Не лазали б так далеко мы.

Тогда бы Пчела (а она же Медведь!),

Уставши все время летать и гудеть,

Построила тихо берлогу

И в ней бы жила понемногу[11].

К тому времени он начал уставать, потому-то он и пел ЖАЛОБНУЮ ПЕСНЮ. Он уже был бы почти на месте, если бы только успел встать вон на ту ветку…

Crack!

«Ох, на помощь!», сказал Пух, скользнув по ветке на десять футов вниз.

«Если бы я только не…», сказал он, подпрыгнув на следующей ветке двадцатью футами ниже.

«Дело в том, что…», объяснил он, переворачиваясь и врезаясь в другую ветку тридцатью футами ниже, «что я имел в виду…»

«Конечно, это было с моей стороны…», заметил он, быстро скатываясь по шести последним веткам.

«Полагаю, что все это от того…», решил он и попрощался с последней веткой, перевернулся три раза в воздухе и грациозно свалился в куст утёсника, «все это происходит от слишком большой любви к меду. Ох, на помощь!»

Он выполз из куста утёсника, вынул колючки из носу и снова задумался. И первый человек, о котором он подумал, был Кристофер Робин.

(«Неужели обо мне», говорит Кристофер Робин благоговейным шепотом, с трудом отваживаясь в это поверить.

«О тебе».

Кристофер Робин ничего не говорит, только глаза у него становятся большие-пребольшие, а лицо делается пунцовым.)

Итак, Winnie Пух отправился к своему другу Кристоферу Робину, который жил за зеленой дверью на другом конце леса.

«Доброе утро, Кристофер Робин», говорит.

«Доброе утро, Winnie-ther-Пух», говорит Кристофер Робин.

«Я вот думаю, нет ли у тебя такой вещи, как воздушный шар?»

«Воздушный шар?»

«Да, я только что иду и говорю себе, проходя мимо твоего дома: „Вот интересно, есть ли у Кристофера Робина такая вещь, как воздушный шар?“»

«Зачем тебе воздушный шар?», говоришь ты.

Тут Winnie Пух огляделся, не подслушивает ли их кто, и говорит замогильным шепотом: «Мед!»

«Но ты не можешь достать мед при помощи воздушного шара».

«Я могу», говорит Пух.

Ладно, тут как раз случилось, что ты был за день до этого на вечеринке в доме своего друга Поросенка и там дарили воздушные шарики. Тебе достался большой зеленый шар, а один из друзей-и-родственников Кролика получил большой синий; но он не смог его получить, так как был на самом деле еще слишком молодым, чтобы ходить на вечеринки; и тогда ты принес домой и зеленый, и синий.

«Какой выбираешь?» спрашиваешь ты у Пуха.

Тот обхватил голову лапами и глубоко задумался.

«Ведь тут какое дело», говорит. «Когда идешь за медом с воздушным шаром, самое главное не дать пчелам понять, что ты пришел. Теперь смотри, если у тебя зеленый шар, они могут подумать, что это просто часть леса, и тебя не заметят, а если у тебя синий шар, то они могут подумать, что это часть неба, и опять-таки тебя не заметят. И вот вопрос: что на что больше похоже?»

«А если они тебя заметят под шаром?», спрашиваешь ты.

«Могут заметить, а могут и нет», говорит Winnie Пух, «о пчелах ничего нельзя сказать заранее». Он подумал с минуту и говорит: «Я попробую выглядеть небольшой черной тучей. Это их собьет с толку».

«Тогда тебе лучше взять синий шар», говоришь ты. Ну, и вопрос был решен.

Ладно, вы оба пошли с синим шаром, и ты взял с собой свое ружье, просто на всякий случай, как ты всегда делаешь, a Winnie Пух наведался в самое грязное место в Лесу, которое он только знал, и так вывалялся в грязи, что стал совершенно черным. И когда шар надули и он стал большим пребольшим, ты и Пух придерживали его за веревочку, и ты вдруг как отпустишь его – и Медведь Пух грациозно взлетел под небеса и остановился аккурат на уровне верхушки дерева, приблизительно в двадцати футах от него.

Тут ты как заорешь: «Ура-а-а!»

A Winnie Пух тебе сверху кричит: «На что я похож?»

«Ты похож», говоришь ты, «на Медведя, держащего воздушный шар».

«Да нет», говорит Пух несколько тревожно, «а на небольшую черную тучу в синем небе?»

«Не очень сильно».

«А, ну, может, отсюда это выглядит по-другому. И потом, как я уже говорил, о пчелах заранее ничего не скажешь».

Не было ветра, который прибил бы его ближе к дереву, так он и висит: видит мед, чует его, а достать не может.

Спустя некоторое время он зовет тебя.

«Кристофер Робин!», говорит он громким шепотом.

«Хэлло».

«Я думаю, пчелы что-то заподозрили!»

«Что именно?»

«Не знаю. Но что-то мне подсказывает, что они стали подозрительны!»

«Может, они думают, что ты пришел за их медом?»

«Может, и так. О пчелах заранее ничего не скажешь».

Следует непродолжительное молчание, и потом он зовет тебя опять:

«Кристофер Робин!»

«Да?»

«У тебя дома есть зонтик?»

«Думаю, есть».

«Я бы хотел, чтобы ты поглядывал на меня время от времени и говорил: „Тц-тц-тц, похоже на дождь“. Я думаю, если бы ты так сделал, это бы помогло обмануть пчел».

Ладно, ты про себя посмеялся, мол, «глупый старый Медведь!», но вслух ничего не сказал, уж очень ты его любил, и идешь себе домой за зонтиком.

«О, где ты там!», зовет Пух, как только ты возвращаешься к дереву. «Я в тревоге, так как я сделал открытие, что пчелы теперь определенно Подозрительны».

«Мне зонтик раскрыть?», говоришь ты.

«Да, но подожди минутку. Надо быть практичными. Самое главное, сбить с толку Королевскую Пчелу. Ты видишь снизу Королевскую Пчелу?»

«Нет».

«Жаль. Ладно, теперь, если ты прогуливаешься с зонтиком, говори: „Тц-тц-тц, похоже на дождь“, а я сделаю то, что в моих силах, – спою небольшую Песнь Тучи, какую может петь туча… Начали!»

Итак, пока ты ходишь туда-сюда и интересуешься, не пахнет ли дождем, Winnie Пух поет свою Песнь:

Сладко спит на небе Туча

В Голубом Краю!

Я тебе погромче песню

Завсегда спою.

«Сладко спать мне, Черной Туче,

В Голубом Краю!»

Горделивой черной тучей

Завсегда лететь[12].

А пчелы гудят себе и гудят все так же подозрительно. Некоторые из них даже покидают на время свои гнезда и облетают вокруг тучи, и, как раз когда начался второй куплет, одна пчела взяла да и села ненадолго туче на нос и сразу опять улетела.

«Кристофер – Оу – Робин», – зовет туча.

«Да?»

«Я только что подумал и пришел к важному заключению. Это пчелы не того сорта».

«В самом деле?»

«Совершенно не того сорта. Поэтому я склонен думать, они и мед делают не того сорта, как ты думаешь?»

«Кто бы мог подумать?»

«Да. Так что я думаю, надо мне спускаться».

«Как?», спрашиваешь ты.

Winnie Пух об этом еще не думал. Если он выпустит веревку, он упадет – bump! – и ему это явно придется не по вкусу. Итак, он долго думает и затем говорит:

«Кристофер Робин, ты должен прострелить шар из ружья. Ты взял ружье?»

«Конечно, взял», говоришь ты, «но если я его прострелю, это его испортит».

«А если ты этого не сделаешь», говорит Пух, «мне придется отпустить веревку, и это меня испортит».

Когда он так повернул вопрос, ты видишь, что дело серьезное, тщательно прицеливаешься в шар и стреляешь.

«Оу!», говорит Пух.

«Я что, промахнулся?», спрашиваешь ты.

«Ты не то чтобы промахнулся», говорит Пух, «но ты промахнулся в шар».

«Извини, старик», говоришь ты и опять стреляешь и на этот раз попадаешь в шар. Воздух выходит из него, и Winnie Пух приземляется. Но его руки, онемевшие от держания шара, долгое время так и остаются торчать вверх, целую неделю, и, какая бы муха его ни укусила или просто ни села ему на нос, он должен был ее сдувать. И я думаю – хоть я и не уверен в этом – вот почему его всегда звали Пух.

«Это конец рассказа?», спросил Кристофер Робин.

«Конец этого. Есть другие».

«Про Пуха и Меня?»

«И про Поросенка, и Кролика, и всех-всех. Ты что, не помнишь?»

«Я-то помню, но потом, когда я пытаюсь вспомнить, то забываю».

«Помнишь тот день, когда Пух и Поросенок пытались поймать Heffalump'a?»

«Они ведь его не поймали?»

«Нет».

«Пух не может, потому что у него совсем нет мозгов. А я поймал его?»

«Это входит в рассказ».

Кристофер Робин кивнул.

«Я-то помню», говорит, «только Пух не очень-то. Вот он и любит, когда ему рассказывают по новой. Потому что тогда это действительно рассказ, а не одно воспоминание».

«Вот и мне так показалось», говорю.

Кристофер Робин глубоко вздыхает, берет своего медведя за ногу и выходит из комнаты, волоча Пуха за собой. В двери он поворачивается и говорит:

«Придешь посмотреть, как я принимаю ванну?»

«Может быть», говорю.

«Я ему не повредил, когда попал в него?»

«Нисколечко».

Он кивает и выходит, и через минуту я слышу Winnie Пуха – bump, bump, bump, – поднимающегося вслед за ним по лестнице.

Глава II. Нора

Эдуард Бэр, более известный своим друзьям как Winnie Пух, или просто Пух для краткости, однажды, громко хмыкая про себя, гулял по Лесу. Не далее как сегодня утром он сочинил небольшую Хмыкалку[14]. Произошло это во время утренних Упражнений от Тучности, глядя на себя в зеркало:

Tra-la-la, tra-la-la, потягиваясь во всю мочь; и далее Tra-la-la, tra-la-la-ox, на помощь, -la, пытаясь нагнуться до полу. После завтрака он несколько раз повторил ее про себя, пока не вызубрил всю наизусть, и теперь он ее хмыкал уже должным образом. Она звучала примерно так:

Rum-tum-tiddle-um-tum. Tiddle-iddle, tiddle-iddle, Tiddle-iddle, tiddle-iddle, Rum-tum-tum-tiddle-um.

Ладно, он, значит, хмыкает себе Хмыкалку и весело гуляет по Лесу, размышляя, что бы он делал, если бы он был не он, а кто-то еще, но вдруг он попадает на песчаный откос и обнаруживает в нем большую Дыру[15].

«Так-так!», говорит Пух (Rum-tum-tum-tiddle-um). «Если я что-нибудь в чем-нибудь понимаю, то дыра – это Кролик», говорит, «а Кролик – это Компания», говорит, «а Компания – это Еда и Послушай-Как-Я-Хмыкаю и все такое. Rum-tum-tum-tiddle-um».

Тогда он просунул голову в дыру и заорал: «Дома есть кто?»

Из дыры раздался сдавленный шум, кто-то беспокойно завозился, и затем все стихло.

«Я говорю „Дома есть кто?“», очень громко заорал Пух.

«Нет!», говорит голос и после этого добавляет:

«Совершенно необязательно было так вопить. Я и в первый раз прекрасно тебя слышал»[16].

«Черт возьми!», говорит Пух. «Неужели там вообще никого нет?»

«Никого».

Winnie Пух вытащил голову из дыры и слегка поразмыслил. И ход его мыслей был примерно таков: «Там должен кто-то быть, потому что кто-то должен был сказать „Никого“»[17].

Он сунул голову обратно в дыру и говорит:

«Хэлло, это ты, что ли, Кролик?»

«Нет», говорит Кролик чужим голосом.

«Но это же Кролика голос?»

«Мне так не кажется», говорит Кролик, «во всяком случае, я его не имел в виду».

«О!», говорит Пух.

Он вытаскивает голову из дыры, и ему приходит в голову другая мысль, и он сует голову обратно в дыру и говорит:

«Ладно, а вы не будете так добры сказать мне, где Кролик?»

«Он пошел повидать своего друга Пуха-Медведя, он его лучший друг».

«Так это же Я!», говорит Медведь, весьма сбитый с толку.

«Какого рода Я?»

«Пух-Медведь».

«А вы уверены?», говорит Кролик, еще более сбитый с толку.

«Я совершенно, совершенно уверен», говорит Пух.

«Ну ладно, тогда входи».

Итак, Пух проталкивался, и проталкивался, и проталкивался в нору и наконец оказался внутри.

«Ты был совершенно прав», говорит Кролик, оглядев его. «Это действительно ты. Рад тебя видеть».

«А кто это был, как ты думал?»

«Ладно, я просто не был уверен. Знаешь ведь, как у нас в Лесу. Нельзя пускать к себе кого попало. Надо быть настороже. Как насчет того, чтобы перекусить чего-нибудь?»

Пух всегда не прочь чего-нибудь перехватить в районе одиннадцати часов утра, поэтому он с радостью наблюдает, как Кролик расставляет тарелки и кружки, и когда Кролик сказал: «Тебе меду или сгущенного молока на хлеб?», он настолько взволнован, что говорит: «И того, и другого», но потом, чтобы не казаться жадным, добавляет: «Но о хлебе, пожалуйста, не беспокойся». И после этого на протяжении долгого времени он вообще ничего не говорит… пока наконец, хмыкая довольно-таки липким голосом, он не встает, дружески жмет Кролику лапу и говорит, что должен идти.

«В самом деле?»

«Видишь ли», говорит Пух. «Я еще мог бы задержаться ненадолго, если – если ты…», и он с большой надеждой смотрит в сторону буфета.

«Честно говоря», говорит Кролик, «я сам собирался идти по делу».

«О, ну тогда я пошел. До свиданья».

«Ладно, до свиданья, если ты уверен, что ты больше ничего не хочешь».

«А есть что-нибудь еще?», быстро говорит Пух.

Кролик заглядывает под крышки всех мисок и говорит:

«Нет, ничего нет».

«Так я и думал», сказал себе Пух, «ладно, до свиданья. Мне пора идти».

Итак, он начал пролезать в дыру. Он проталкивался передними лапами и отталкивался задними лапами и вскоре, в то время как его нос был уже на открытом просторе, его уши… и его передние лапы… а затем плечи, а затем…

«Ох, на помощь!», сказал Пух. «Я бы лучше вернулся бы назад».

«Ах, зараза!», сказал Пух. «Лучше уж я полезу дальше».

«Ничего не могу сделать!», сказал Пух. «Ох, на помощь, зараза!»

Ладно, Кролик тем временем тоже захотел выйти и, обнаружив, что передняя дверь забита, вышел через заднюю, обошел вокруг Пуха и посмотрел на него.

«Хэлло, ты что, застрял, что ли?», спрашивает Кролик.

«Н-нет», говорит Пух небрежно, «просто отдыхаю и размышляю, хмыкаю вот наедине с собой».

«Ну-ка, больной, дайте-ка вашу лапу».

Пух-Медведь протянул лапу, и Кролик тащил, и тащил, и тащил.

«Ой!», закричал Пух. «Оторвешь!»

«Факт остается фактом», говорит Кролик, «ты застрял».

«Это все из-за того», ворчливо сказал Пух, «когда строят слишком маленькие двери».

«Это все из-за того», говорит Кролик неумолимо, «когда едят слишком много. Я все время думал», говорит, «только мне не хотелось произносить этого вслух», говорит. «И я знаю точно, что из нас двоих это был не я», говорит. «Ну ладно, пойду схожу за Кристофером Робином».

Кристофер Робин жил на другом конце Леса, и, когда они с Кроликом пришли и увидели переднюю часть Пуха, Кристофер Робин и говорит: «Глупый старый Медведь», но таким любящим голосом, что все снова почувствовали себя счастливыми.

«Я только что начал думать», говорит Пух, слегка сопя носом, «что Кролик теперь, возможно, никогда не будет в состоянии пользоваться своей парадной дверью. А мне бы не хотелось этого», говорит.

«Мне бы тоже», говорит Кролик.

«Пользоваться парадной дверью?», говорит Кристофер Робин. «Конечно, он будет ею пользоваться».

«Хотелось бы», говорит Кролик.

«Если мы не сможем вытолкнуть тебя наружу, Пух, то мы протолкнем тебя внутрь».

Кролик встопорщил усы и говорит, что, мол, протолкни они Пуха внутрь, так он и останется внутри, и, разумеется, никто так не рад видеть Пуха, как он, но существует, дескать, естественный порядок вещей, в соответствии с которым одни живут на деревьях, другие – под землей, а третьи…

«Ты имеешь в виду, что я никогда не выберусь оттуда?»[18], говорит Пух.

«Я имею в виду», говорит Кролик, «что, зайдя так далеко, жалко останавливаться на полпути».

«Тогда», говорит Кристофер Робин, «есть только одна вещь, которую мы можем сделать. Надо подождать, пока ты снова похудеешь».

«А как же долго я буду худеть?», спрашивает Пух тревожно.

«Да уж неделю, как минимум, придется».

«Но я не могу здесь оставаться целую неделю!»

«Ты прекрасно можешь оставаться здесь, глупый старый Медведь. Это поможет вытащить тебя отсюда, что довольно трудно».

«Мы будем тебе читать», бодро сказал Кролик. «И надо надеяться, что не будет снега», добавил он. «И я скажу тебе, старина, ты занял большую часть моей комнаты – так ты не станешь возражать, если я буду использовать твои задние ноги в качестве вешалки для полотенца? Потому что они, я хочу сказать, висят там без дела, а вешать на них полотенца было бы вполне удобно».

«Неделю!», мрачно говорит Пух. «А что я буду есть?»

«Боюсь, ничего», говорит Кристофер Робин, «чтобы быстрее похудеть. Но мы ведь будем читать тебе».

Медведь попробовал вздохнуть, но понял, что и этого ему теперь не дано, настолько туго он здесь застрял, и из его глаза выкатилась слеза, когда он сказал: «Может, тогда читайте мне какую-нибудь калорийную книгу, которая могла бы поддержать Медведя, которого заклинило в Великой Тесноте».

Итак, целую неделю Кристофер Робин читал такого рода книгу на Северном окончании Пуха, а Кролик вешал свое полотенце на его Южном окончании. Между тем Медведь чувствовал, что становится все тоньше и тоньше. И, наконец, Кристофер Робин говорит: «Теперь!»

Итак, он схватил Пуха за передние лапы, а все друзья-и-родственники Кролика схватились за Кролика, и все вместе они потащили…[19]

Долгое время Пух говорил только «Оу!»…

И лишь «Ох!»…

И потом неожиданно он говорит: «Оп!», совершенно как вылетающая из бутылки пробка.

И Кристофер Робин, и Кролик, и друзья-и-родственники Кролика – все опрокинулась назад один на другого… а наверху этой кучи восседает Winnie Пух – освобожденный!

Итак, благодарно кивнув своим друзьям, он продолжает свою прогулку по Лесу, гордо хмыкая про себя. А Кристофер Робин посмотрел на него с любовью и говорит: «Глупый старый Медведь!»

Глава III. Woozle[20]

Поросенок жил в очень большом доме посередине букового дерева, а буковое дерево находилось посередине Леса, а Поросенок жил посередине своего дома. Прямо возле дома находился кусок сломанной доски, на котором значилось: «Нарушитель Г»[21]. Когда Кристофер Робин спросил Поросенка, что это значит, тот сказал, что это имя его дедушки и что оно хранится как семейная реликвия. Кристофер Робин сказал, что не может быть, чтобы тебя так звали – Нарушитель Г, а Поросенок сказал, что, мол, да, вполне может быть, чтобы тебя так звали, потому что так звали его дедушку, и что это сокращение для имени Нарушитель Гарри, которое, в свою очередь, является сокращением полного имени Генрих Нарушитель. И его дедушка был обладателем двух имен на тот случай, если бы одно потерялось.

«У меня два имени», небрежно заметил Кристофер Робин.

«Вот видишь, это только доказывает мою правоту», сказал Поросенок.

Однажды в прекрасный зимний день, когда Поросенок расчищал снег возле своего дома, ему случилось посмотреть наверх, и он увидел Winnie Пуха.

Пух ходил по кругу, думая о чем-то своем, и, когда Поросенок окликнул его, он даже не остановился.

«Хэлло», сказал Поросенок, «что ты делаешь?»

«Охочусь», говорит Пух.

«За кем охотишься?»

«Кое-за-кем слежу», говорит Пух, весьма таинственно.

«За кем следишь?», сказал Поросенок, подходя поближе.

«Вот об этом я сам себя все время спрашиваю. Кто это?»

«И как ты думаешь, что ты себе ответишь?»

«Я должен подождать, покуда я его не выслежу», говорит Пух. «Вот смотри». Он показал на заснеженную землю перед собой. «Что ты видишь?»

«Следы», сказал Поросенок, «отметки лап». Он издал небольшой писк, выражавший возбуждение:

«О! Пух! Ты думаешь, это Woozle?»

«Возможно», говорит Пух, «иногда вроде он, а иногда вроде не он. По следам разве чего скажешь?»

С этими словами он продолжал слежку, и Поросенок, последив за ним одну-две минуты, побежал следом. Winnie Пух вдруг остановился, и, нагнувшись, стал загадочным образом изучать следы.

«В чем дело?», спросил Поросенок.

«Весьма презабавная вещь», говорит Медведь, «но тут, кажется, теперь уже два животных. Этот Кто-бы-он-ни-был присоединился к другому Кому-бы-то-ни-былу, и теперь они разгуливают целой компанией. Чего бы тебе не пойти со мной, Поросенок, на тот случай, если это окажутся Враждебные Животные?»

Поросенок весьма грациозно почесал в ухе и говорит, что до Пятницы он вполне свободен и будет рад присоединиться к слежке, особенно, если речь идет о настоящем Woozl'e.

«То есть ты хочешь сказать, если речь идет о двух настоящих Woozl'ax», говорит Пух, а Поросенок говорит, что, дескать, Что-бы-там-ни-было, до Пятницы он абсолютно свободен.

Короче говоря, они пошли вместе.

Тут началась небольшая поросль ольховых деревьев, и стало казаться, что эти два Woozl'a, если это были именно Woozl'ы, обошли вокруг рощи; итак, Пух и Поросенок поплелись вокруг этой же рощи за ними. При этом Поросенок рассказывал Пуху о том, что предпринимал его Дедушка Нарушитель Г для того, чтобы избавиться от астмы после длительной слежки, и как его Дедушка Нарушитель Г страдал на склоне лет Сердечной Недостаточностью, а также о других не менее увлекательных материях, а Пух размышлял о том, как выглядел этот легендарный Дедушка, и что, если, предположим, там, впереди, оказались бы Два Дедушки, нельзя ли было бы в этом случае получить разрешение взять хотя бы одного домой и там его держать и что бы сказал по этому поводу Кристофер Робин. А следы все еще тянулись впереди них…

Вдруг Winnie Пух останавливается и взволнованно показывает вперед: «Смотри!»

«Чего?», говорит Поросенок, от неожиданности подпрыгивая, но тут же, чтобы показать, что он вовсе и не боится, подпрыгивает еще два раза, как будто это он упражняется в прыжках.

«Следы!», говорит Пух, «третье животное присоединилось к двум первым!»

«Пух!», закричал Поросенок. «Ты думаешь, это еще один Woozle?»

«Нет», сказал Пух, «потому что он оставляет другие следы. Это либо Два Woozl'a и Один, возможно, Wizzle или Два, положим, Wizzl'a, и Один, если угодно, Woozle. Будем продолжать слежку».

Итак, они пошли дальше, испытывая некоторое смятение, так как нельзя было исключить, что трое животных, преследуемых ими, были полны Враждебных Намерений. И Поросенок очень бы хотел, чтобы его Дедушка Нарушитель Гарри более, чем Кто-бы-то-ни-было другой, был сейчас здесь, а Пух думал, что как было бы славно, если бы они сейчас вдруг встретили Кристофера Робина, но, конечно, совершенно случайно и всего лишь потому, что он так сильно привязан к Кристоферу Робину.

И тут совершенно уже неожиданно Winnie Пух остановился опять и хладнокровно облизал кончик носа, ибо чувствовал он жар и смятение больше, чем Когда-бы-то-ни-было в своей жизни. Впереди них тянулись следы четырех животных!

«Ты только посмотри, Поросенок. Видишь их следы? Три Woozl'a, как облупленные, и один Wizzle. Еще один Woozle присоединился к ним!»

И похоже, именно так обстояло дело. Уйма следов, пересекающихся и перекрещивающихся друг с другом. Но совершенно очевидно при этом было одно: что это следы четырех пар лап.

«Я думаю», говорит Поросенок, облизывая кончик своего пятачка, но при этом обнаруживая, что это не приносит никакого облегчения, «я думаю, что я только что кое-что вспомнил. Я только что вспомнил, что я забыл кое-что сделать вчера, а завтра это делать будет уже поздно. Таким образом, я полагаю, что я на самом деле должен вернуться и покончить с этим делом немедленно».

«Мы сделаем его днем, и я пойду с тобой», говорит Пух.

«Это не такое дело, которое можно сделать днем», быстро сказал Поросенок, «это весьма специфическое утреннее дело сугубо личного свойства, которое должно быть сделано именно утром, между… сколько, ты говоришь, времени?»

«Около двенадцати», сказал Winnie Пух, посмотрев на солнце.

«Между, как я и сказал, двенадцатью и пятью минутами первого. Итак, в самом деле, старина Пух, если ты меня извинишь… Что это?»

Пух поглядел вверх на ветви большого дуба и там вдруг увидел своего хорошего знакомого.

«Это Кристофер Робин», сказал он.

«А, тогда с тобой все в порядке», говорит Поросенок. «С ним ты будешь в полной безопасности». И он пустился бежать так быстро, как только мог, очень довольный, что вновь оказывается Вдали от Всех Опасностей.

Кристофер Робин медленно слез с дерева.

«Глупый старый Медведь», говорит, «что вы там делали? Сначала ты один дважды обошел вокруг рощи по собственным следам, потом к тебе подбежал Поросенок и вы вместе пошли вокруг рощи, а когда вы собирались идти по четвертому кругу…»

«Минутку-минутку», говорит Winnie Пух, поднимая лапу.

Он сел и крепко задумался. Затем он вложил одну из своих лап в один из Следов, потом дважды потянул носом и встает.

«Да», говорит Winnie Пух.

«Теперь я вижу», говорит Winnie Пух.

«Я был дурак и Введен в Заблуждение», говорит. «И я – Медведь, Вообще не Имеющий Мозгов».

«Ты самый Лучший Медведь во Всем Мире», сказал Кристофер Робин успокаивающим тоном.

«Правда? Да ну?», сказал Пух с надеждой. И вдруг он просиял.

«Как-бы-то-ни-было», говорит, «а наступает Время Ланча».

С этой благородной целью он и пошел домой.

Глава IV. Хвост

Старый серый Осел И-Ё одиноко стоял в заросшем чертополохом закоулке Леса, широко расставив передние копыта, свесив голову набок, и с печалью размышлял о различных вещах. Иногда он тоскливо спрашивал себя: – «Почему?», а иногда: «Отчего?», а иногда он думал: «Ввиду того, что?»[22] – а иногда он вообще не знал, о чем он думал. Итак, когда Winnie Пух прошествовал мимо, И-Ё был рад ненадолго приостановить процесс горестных размышлений с тем, чтобы в характерной для него мрачной манере изречь «Доброе утро!».

«Как дела?», сказал Winnie Пух. И-Ё помотал головой из стороны в сторону. «Не слишком как», говорит, «иногда мне кажется, что я вообще долгое время уже никак себя не чувствую».

«Слушай, старина», говорит Пух. «Мне очень жаль это слышать. Дай-ка я на тебя посмотрю хорошенько».

Итак, И-Ё стоит, мрачно уставившись в землю, а Winnie Пух обходит его со всех сторон. «Эй, что с твоим хвостом», говорит Пух. «Что же с ним случилось?», говорит И-Ё. «Да его нет».

«Ты шутишь?»

«Знаешь, хвост либо есть, либо его нет. Тут ошибиться невозможно. А твоего-то хвоста нет!»

«А что есть?»

«Да ничего».

«Посмотрим», сказал И-Ё и стал медленно поворачиваться к тому месту, где совсем недавно красовался его хвост, затем, осознав, что так он ничего не добьется, он повернулся в другую сторону и крутился до тех пор, пока не пришел к тому же месту, где он и был вначале, затем он опустил голову вниз и посмотрел между передними копытами и наконец после долгого молчания издал печальный вздох:

«Похоже, ты прав»[23].

«Ясное дело, прав», говорит Пух.

«Это многое объясняет», сказал И-Ё мрачно. «Это Во Все Вносит Ясность. Удивляться нечему».

«Должно быть, ты его где-то потерял», говорит Winnie Пух.

«Должно быть, кто-то его прихватил», говорит И-Ё.

«Кто-то вроде Них», добавил он после продолжительного молчания.

Пух чувствует, что надо предпринять нечто утешительное, но совершенно не знает, что именно. Тогда вместо этого он решает сделать нечто полезное[24].

«И-Ё», говорит он торжественно, «Я, Winnie Пух, найду тебе твой хвост».

«Спасибо тебе, Пух», ответил И-Ё. «Ты», говорит, «настоящий друг. Не в пример Иным».

Итак, Winnie Пух отправился на поиски хвоста И-Ё.

Когда он выходил, в Лесу стояло славное весеннее утро. Маленькие легкие облака весело играли на голубом небе, набегая время от времени на солнце, как если бы они пришли заменить его. Затем они неожиданно ускользали так, чтобы другие могли занять их место. Сквозь них и между ними храбро сияло солнце[25]; и роща, носившая свои одежды круглый год, казалась теперь старой и плохо одетой женщиной, если не считать тех новых зеленых кружев, которые так миленько гляделись на буковых деревьях. Сквозь рощу и подлесок шествовал Медведь; вниз по открытым склонам поросшим утёсником, вверх по скалистым берегам ручья, вверх по крутым откосам песчаника и снова вниз в вересковые заросли. И наконец, усталый и голодный, добрался он до Сто-Акрового Леса[26]. Ибо именно в Сто-Акровом Лесу жил Сыч.

«А если кто-нибудь знает что-нибудь о чем-нибудь», сказал себе Медведь, «так это Сыч – тот, кто знает что-нибудь о чем-нибудь[27]. Или мое имя не Winnie Пух», сказал он. «А поскольку это так», говорит, «то сами понимаете».

Сыч жил в весьма уютной старинной резиденции Честнутс[28], которая была самым внушительным жилищем из всех в Лесу, или просто так казалось Медведю, потому что там был и Дверной Молоток, и Колокольчик. И прямо под Дверным Молотком висело объявление, гласившее:

PLES RING IF AN RNSER IS REQIRD[29].

А прямо под колокольчиком висело объявление, гласившее:

PLEZ CNOKE IF AN RNSR IS NOT REQID[30].

Эти таблички были написаны Кристофером Робином, который один в Лесу умел писать. Хотя и Сыч был весьма мудрой птицей, умел читать и мог написать свое имя ЫСЧ, а также разбирался в таких деликатных словах, как скарлатина или гренки-с-маслом.

Пух внимательно прочел оба объявления, сперва слева направо, а потом наоборот, на тот случай, если он что-нибудь пропустил при первом чтении. Затем он для верности постучал в дверь молотком и позвонил в колокольчик и громко заорал: «Сыч! Я требую ответа! Это говорит Медведь!» Дверь открылась, и Сыч выглянул наружу.

«Здорово, Пух», говорит, «как делишки?»

«Ужасны и печальны, потому что И-Ё, который друг мне, потерял свой хвост. И он совершенно Убит этим. Итак, будь добр, расскажи мне, как его найти».

«Хорошо», говорит Сыч. «С Юридической точки зрения Процедурный вопрос должен быть освещен следующим образом».

«Чего-чего?», говорит Пух. «Ты, Сыч, пойми, перед тобой Медведь с Низким Интеллектуальным Коэффициентом, так что эти длинные слова меня сбивают»[31].

«Я имею в виду, что надо что-то предпринять».

«Ага», говорит Пух, «ладно, против этого я ничего не имею».

«Следует предпринять следующие шаги. Во-первых, дать объявление о Вознаграждении. Затем…»

«Минутку-минутку», говорит Пух. «Что ты говоришь, ты чихнул, и я не расслышал».

«Я не чихал».

«Да, ты чихнул, Сыч».

«Извини, Пух, я не чихал. Нельзя чихнуть и не знать, что ты чихнул».

«Ладно, но нельзя знать, что кто-то чихнул, если никто не чихал»[32].

«Я сказал, что, во-первых, Объявление о Вознаграждении».

«Ладно, ты опять за свое», печально сказал Пух.

«Вознаграждении», сказал Сыч очень громко. «Мы напишем и пообещаем много Чего-Нибудь кому-то, кто найдет хвост И-Ё».

«Так-так, понятно», говорит Пух, кивая головой. «Если говорить о Много Чего-Нибудь», продолжал он мечтательно, «то я прежде всего имею в виду совсем немного чего-нибудь, но теперь же в это время поутру». Он тоскливо посмотрел в сторону буфета, что стоял в углу гостиной Сыча: «Например, ложку-другую сгущенного молока или – почему бы и нет? – кусочек-другой меду…»

«Ну вот», сказал Сыч, «мы напишем и расклеим по всему Лесу».

«Кусочек меду», бубнил Медведь, «или – или нет, уж как случится». И он глубоко вздохнул и попытался врубиться в то, что говорил Сыч.

Но Сыч говорил и говорил, употребляя все более длинные слова, пока не пришел к тому, с чего начал, а именно, он объяснил, что человеком, который напишет объявление, будет Кристофер Робин.

«Это он написал объявления на моей двери. Ты их видел? Пух?»

Поскольку Пух уже некоторое время говорил «Да» или «Нет» по очереди с закрытыми глазами, что бы Сыч ни сказал, и поскольку последний раз была очередь говорить «Да-да», то сейчас он сказал «Нет, вовсе нет», совершенно не зная о чем вообще идет разговор[33].

«Ты не видел их?», говорит Сыч, слегка удивленный. «Так пойдем и посмотрим».

Итак, они выходят наружу. И Пух смотрит на дверной молоток и объявление, висящее под ним, затем он смотрит также на колокольчик со шнурком и висящее под ним объявление, но чем больше он смотрит на колокольчик-со-шнурком, тем больше его наполняет странное чувство, что он уже раньше видел нечто подобное, где-то в другом месте и в другое время.

«Что, красивая вещь?», говорит Сыч.

«Что-то он мне напоминает», сказал Пух, «но я не могу понять что. Откуда ты его взял?»

«Просто шел по Лесу. Гляжу, висит в зарослях, я и подумал сначала, что там кто-то живет, поэтому я позвонил, и ничего не произошло, и тогда я позвонил еще раз очень громко, и он оказался у меня в руке, и поскольку мне казалось, что он никому не нужен, я взял его домой, и…»

«Сыч», торжественно говорит Пух, «ты совершил ошибку. Кое-кому он был нужен».

«Кому?»

«И-Ё. Моему дорогому другу И-Ё. Он нежно любил его».

«Любил его?»

«Он так к нему привязался», говорит Пух печально.

Итак, с этими словами он отцепил хвост и принес его назад И-Ё. И когда Кристофер Робин прибил хвост к нужному месту, И-Ё стал резвиться и бегать по Лесу, помахивая хвостом, настолько счастливый, что Winnie Пух, несмотря на забавность происходящего, должен был поспешить домой немножко закусить чего-нибудь, что бы его поддержало. И в конце концов, вытерев рот через полчаса, он уже гордо поет:

Кто нашел Хвост? «Я», сказал Пух. «В четверть второго (Только на самом деле было четверть одиннадцатого). Я нашел Хвост!»

Глава V. Heffalump

Однажды, когда Кристофер Робин, Winnie Пух и Поросенок вместе проводили время за разговорами, Кристофер Робин перестал жевать травинку и, как бы между прочим, говорит: «Знаешь, Поросенок, я сегодня видел Heffalump'a».

«Что же он делал?», спрашивает Поросенок. «Просто фланировал в одиночестве», говорит Кристофер Робин. «Не думаю, чтобы он меня заметил».

«Я раз одного видел», сказал Поросенок. «По крайней мере, мне кажется, это был он», говорит. «А может, и не он».

«Вот и я тоже», сказал Пух, совершенно теряясь в догадках, как бы мог выглядеть Heffalump.

«Его не часто встретишь», сказал Кристофер Робин небрежно.

«Особенно теперь», говорит Поросенок. «Особенно в это время года», говорит Пух. Затем они потолковали о другом, покуда не пришло время Пуху и Поросенку возвращаться домой. Сперва, пока они ковыляли по узкой тропинке, окаймляющей Сто-Акровый Лес, то поневоле шли молча, но, подойдя к ручью и кое-как через него переправившись по камням, они снова могли идти рядом с кустами вереска и возобновили дружескую болтовню о том о сем, и Поросенок тогда говорит: «Если ты понимаешь, Пух, что я имею в виду», а Пух говорит: «Это именно то, о чем я сам думал, Поросенок», а Поросенок говорит: «Но, с другой стороны, мы должны помнить», а Пух говорит:

«Вот именно, Поросенок, как раз это я упустил из виду»[34]. И затем, как только они подошли к Шести Сосновым Деревьям, Пух огляделся по сторонам, не подслушивает ли кто, и говорит торжественным тоном:

«Поросенок, я принял важное решение».

«Какое решение, Пух?»

«Я принял важное решение поймать Heffalump'a».

Говоря это, Пух несколько раз кивнул головой и потом подождал, пока Поросенок скажет «А как?», или «Пух, это исключено», или что-нибудь ободряющее в этом роде, но только Поросенок ничего не говорил. Факты складывались таким образом, что Поросенку очень хотелось, чтобы ему первому это пришло в голову.

«Я это сделаю», говорит Пух, подождав еще немного, «при помощи Западни. Но это должна быть Коварная Западня, так что ты, Поросенок, должен мне помочь».

«Пух», говорит Поросенок, вновь чувствуя себя совершенно счастливым, «я это сделаю». А затем говорит: «Как же мы это сделаем?», а Пух говорит:

«То-то и оно! Как?» И они оба присели, чтобы хорошенько это обдумать.

Тогда у Пуха возникла мысль, которая состояла в том, что они выроют Очень Глубокую Яму, и в этом случае Heffalump, проходя мимо, упадет в яму и…

«Почему?», говорит Поросенок.

«Что почему?», говорит Пух.

«Почему он в нее упадет?»

Пух поскреб нос лапой и сказал, что Heffalump будет прогуливаться, нахмыкивая песенку и поглядывая на небо, не собирается ли дождь, и поэтому он не заметит Очень Глубокой Ямы, пока не окажется на полпути к ее дну, а тогда уже будет поздно.

Поросенок сказал, что это очень хорошая Западня, но допустим, что дождь уже идет?

Пух снова поскреб нос лапой и сказал, что этого он не учел. Но затем он просиял и говорит, что уж ежели дождь будет идти, то в этом случае Heffalump наверняка будет поглядывать на небо, не проясняется ли там, и тогда он опять-таки не увидит Очень Глубокой Ямы, пока не окажется на полпути… А тогда уже будет слишком поздно.

Поросенок сказал, что теперь, когда и этот пункт прояснен, он полагает, что это действительно Коварная Западня.

Пух, весьма гордый от услышанного, чувствует, что Heffalump уже практически пойман; но оставалась еще одна вещь, которую надо было обдумать:

Где они выроют Очень Глубокую Яму?

Поросенок сказал, что в данном случае наилучшим было бы место где-нибудь поблизости от Heffalump'a и как раз перед тем, как он в нее упадет, только футов на шесть подальше.

«Но тогда он увидит, как мы ее роем», говорит Пух.

«Нет, если он будет все время смотреть на небо, то не увидит».

«Но он станет Подозревать», говорит Пух, «особенно, если ему случится поглядеть вниз под ноги». Он долго думает и добавляет с тоской: «Это не так просто, как я думал. Полагаю, потому-то Heffalump'ы так редко попадаются».

«Скорее всего», говорит Поросенок.

Они вздохнули и пошли прочь и, вынув из себя несколько колючек утёсника, снова сели; и Пух все время говорил себе: «Если бы я только смог придумать что-нибудь». Так как он был уверен, что животное с Высоким Интеллектуальным Коэффициентом могло бы поймать Heffalump'a, если бы только оно знало правильный путь для достижения этого.

«Положим», сказал он Поросенку, «ты хочешь поймать меня, как бы ты за это взялся?»

«Ну что ж», говорит Поросенок, «я бы сделал так. Я бы соорудил Западню и положил бы в нее Банку Меду, ты бы его учуял и пошел бы за ним, и…»

«И я пошел бы за ним», говорит Пух взволнованно, «только очень осторожно, чтобы не спугнуть, и я бы настиг Банку Меду и прежде всего облизнул бы по краешку, притворяясь, что будто там ничего нет, знаешь ли, а потом я бы еще погулял и вернулся и стал бы лизать-лизать до самой середины банки, а потом…»

«Да не бери ты в голову», говорит Поросенок, «ты был бы в Западне, и я бы тебя поймал. Теперь первое, о чем надо подумать, это что Heffalump'ам больше нравится. Я думаю, желуди, а ты? Мы положим туда побольше, я говорю, да очнись, Пух!»

Пух, находившийся в сладостных мечтаниях, во мгновение ока проснулся и говорит, что мед гораздо западнее, чем зжолуди[35]. Поросенок был другого мнения, и они уже было развернули по этому поводу обширную дискуссию, когда Поросенок сообразил, что если они положат в Западню желуди, то искать их придется ему, в то время как если они положат мед… тогда как Пух примерно в это же самое время сообразил то же самое относительно своего меда, поэтому Поросенок успел сказать: «Отлично, значит, мед», как раз когда Пух подумал то же самое и собирался сказать: «Прекрасно, стало быть, зжолуди».

«Так-так, мед, значит», говорит Поросенок таким глубокомысленным тоном, как будто вопрос уже решен. «Я вырою яму, а ты пойдешь и принесешь мед».

«Очень хорошо», говорит Пух и ковыляет восвояси.

Придя домой, он заглянул в кладовую: там он встал на стул и схватил с полки огромную банку меду. На ней было написано «МЁТ», но, чтобы убедиться, он снял бумажную крышку и заглянул внутрь. Выглядело это совсем как мед. «Но наверняка никогда не скажешь», подумал Пух. «Помню, мой дедушка говорил как-то, что ему приходилось видеть сыр именно такого цвета». Итак, он запустил язык в банку и основательно лизнул. «Да», говорит, «это он. Никакого сомнения. И мед, я бы сказал, с головы до ног. Если, конечно», говорит, «кто-нибудь не положил для смеха на дно кусок сыру. Возможно, будет лучше мне несколько углубиться… просто на тот случай… на тот случай, если Heffalump'ам не нравится сыр… так же, как и мне. О!» И он глубоко вздохнул. «Я был прав. Это мед, до самого своего основания».

Проделав все это, он отнес банку Поросенку, и Поросенок выглянул со дна Очень Глубокой Ямы и говорит: «Достал?», а Пух говорит: «Да, но не совсем полную банку», и он бросил ее Поросенку, а Поросенок говорит: «Это все, что осталось?», а Пух говорит: «Да», потому что так оно и было. Поросенок положил банку на дно Ямы, выбрался оттуда, и они вместе пошли домой.

«Ладно, Пух», говорит Поросенок, когда они дошли до Пухова дома, «спокойной ночи. Встречаемся завтра в шесть часов утра около Шести Деревьев. Посмотрим, сколько Heffalump'ов мы наловили в Западню».

«В шесть часов, Поросенок», говорит Пух, «у тебя найдется какая-нибудь веревка?»

«Нет. Зачем тебе веревка?»

«Чтобы вести их домой».

«О, я думаю, Heffalump'ы идут, если посвистеть».

«Какие идут, какие нет. О Heffalump'ax наперед ничего не скажешь».

«Ладно, спокойной ночи».

«Спокойной ночи».

И Поросенок пустился рысью к своему дому «Нарушитель Г», в то время как Пух уже готовился отойти ко сну.

Несколько часов спустя, как раз когда ночь начала незаметно ускользать, Пух неожиданно проснулся с чувством слабости и тревоги. Он, бывало, и раньше знавал это чувство слабости и тревоги. И он понимал, что оно означало. Он был голоден. Итак, он отправился в кладовую, встал на стул и пошарил лапой по полке, на которой не обнаружил ровным счетом ничего.

«Забавно», подумал он. «Я-то знаю, что у меня тут была банка меду. Полная банка, полная меду, под завязку, и на ней еще было написано МЁТ, чтобы я знал что это именно мед, а не что-нибудь. Это очень забавно». И он принялся бродить туда и сюда, недоумевая, куда мог подеваться мед, и мурлыча про себя вот такую мурлычку:

Меда нет, и нет огня. Помню: он стоял в буфете с надписью на этикетке:

«Здесь пчелиный собран МЁТ». Мед прекрасный, спелый мед, Ах, куда девался, милый? Ах, какой влекомый силой Ты умчался от меня?[36]

Он промурлыкал про себя эту мурлычку три раза слабым голосом, как вдруг вспомнил, что он положил его в Коварную Западню, чтобы поймать Heffalump'a.

«Зараза!», сказал Пух. «Весь мед ушел на то, чтобы усахарить Heffalump'a». И он снова лег в постель.

Но он не мог уснуть. Чем больше он пытался, тем меньше ему это удавалось. Он пробовал Считать Овец[37], что порой неплохо помогает от бессонницы, но поскольку на этот раз овцы не помогали, он принялся считать Heffalump'ов, но это было еще хуже. Потому что каждый Heffalump, которого он считал, сразу норовил схватить Пухов горшок с медом и съесть его дочиста. Несколько минут он лежал совершенно опустошенный, но, когда пятьсот восемьдесят седьмой Heffalump облизал свою пасть и сказал себе:

«Славный медок, давненько я не едал такого!», Пух не мог больше этого переносить. Он выпрыгнул из постели и побежал прямо к Шести Деревьям.

Солнце было еще в постели, но на небе над Сто-Акровым Лесом сочился свет, и казалось, что солнце уже просыпается и скоро сбросит с себя одеяло. В этом полусвете Сосновые Деревья глядели холодно и отчужденно, а Очень Глубокая Яма казалась еще более глубокой, чем была на самом деле, а Пухова банка с медом на дне ямы выглядела каким-то таинственным призраком, но не более того.

Однако, когда он подошел к ней ближе, его нос сказал ему, что это действительно был мед, а его язык высунулся и начал полировать рот, готовый приступить к делу.

«Зараза!», сказал Пух, сунув нос в банку. «Heffalump съел его!», Затем он подумал немного и говорит: «Да нет, это я съел. Совсем забыл!»

Тем временем проснулся Поросенок. Как только он проснулся, он сразу сказал себе «О!». Потом он храбро сказал себе «Да!». И затем еще более храбро «Именно так». Но он не чувствовал себя вполне храбрым, так как слово, которое крутилось, ёрзало у него в мозгу, было Heffalump.

Что такое был этот Heffalump?

Был ли он Свиреп?

Приходил ли он на свист?

И как он приходил?

Нежен ли он вообще с Поросятами?

Если он нежен с Поросятами, То Смотря с Какими Поросятами?

Положим, он нежен с Поросятами, но не повлияет ли на это тот факт, что у Поросенка был дедушка по фамилии Нарушитель Гарри?

Он не находил ответа ни на один вопрос... а ведь он собирался идти смотреть своего первого Heffalump'a, и не далее, как через час.

Конечно, Пух будет с ним рядом, а вдвоем гораздо веселее. Но что, если Heffalump очень нежно любит Поросят и медведей? Не будет ли лучше притвориться, что у тебя болит голова, и не ходить к Шести Деревьям в это утро? Но тогда предположим, что день окажется удачным, в Западню не попал ни один Heffalump, а он все утро попусту проваляется в постели, теряя время. Что же делать?

И тогда ему пришла в голову Умная Мысль. Он тихонечко придет к Шести Деревьям, весьма осторожно заглянет в Западню и посмотрит, есть ли там Heffalump. И если Heffalump там, то он убежит и снова ляжет в постель, а если там его нет, то нет.

Итак, он пошел. Сначала он думал, что в западне не будет Heffalump'a, а потом думал, что будет. Подходя ближе, он уже был уверен, что Heffalump там, потому что он мог собственными ушами слышать, как тот хеффалумпил, как не знаю кто.

«Боже милостивый, о боже милостивый», сказал Поросенок.

Он хотел убежать прочь. Но поскольку он подошел уже очень близко, он почувствовал, что должен хоть одним глазком взглянуть на Heffalump'a.

Итак, он подполз к краю Западни и заглянул в нее…

Все это время Winnie Пух пытался стащить с головы банку из-под меду. Чем больше он тряс ею, тем глубже он в нее влезал. «Зараза!», говорил он изнутри банки, а также «Ох, на помощь!», а чаще просто «Оу!» Он пытался разбить ее обо что-нибудь, но так как он не видел того, обо что бился, то и это не помогало. Он попытался выбраться из Западни, но, так как он ничего не видел, кроме банки, и то совсем немного, он не мог найти дороги… Наконец он задрал голову, банку и все прочее и издал громкий рычащий вопль Печали и Отчаянья… и это было как раз в тот момент, когда Поросенок заглянул в Западню.

«На помощь, на помощь!», кричал Поросенок. «Heffalump! Отвратительный Heffalump!» И он пустился наутек тяжелым галопом, продолжая выкрикивать: «На помощь, на помощь, ажусный Heffalump! Мощь, мощь! Лумпасный Horralump! Хвощь, хвощь, атасный Hellerump!» И он, не переставая кричать, галопировал, пока не добрался до Кристофер-Робинова дома.

«Что за дела, Поросенок?», говорит Кристофер Робин, который как раз только что встал.

«Щоп!», говорит Поросенок, тяжело дыша. «Heff-а Heffalump».

«Где?»

«Там», сказал Поросенок, махнув рукой.

«Как он выглядит?»

«Как – у него – у него Огромная голова, такая огромная, какую только можно представить, Кристофер Робин. Огромная ненормальная вещь, как – как – ничто. Гигатское – как я не знаю что, как ненормальное ничто. Как банка».

«Ладно», говорит Кристофер Робин, надевая ботинки. «Я пойду и посмотрю. Пошли».

Когда с ним был Кристофер Робин, Поросенок не боялся. Итак, они пошли…

«Я слышу его, а ты?», говорит Поросенок тревожно, когда они подошли ближе.

«Я что-то слышу», говорит Кристофер Робин.

Это был Пух, бьющийся головой об корень дерева, на который он наткнулся.

«Вон!», говорит Поросенок. «Ужас какой!»

Он теснее прижался к Кристоферу Робину.

Вдруг Кристофер Робин начал смеяться… и он смеялся и смеялся… и смеялся. И пока он смеялся – Crack! – с грохотом голова Heffalump'a ударилась об корень, банка разлетелась вдребезги, и на свет Божий появилась голова Пуха…

Тогда Поросенок понял, каким Глупым Поросенком он был; ему было так стыдно за себя, что он прибежал домой и тут же слег с головной болью. А Кристофер Робин и Пух вместе пошли завтракать.

«О, Медведь», сказал Кристофер Робин, «как я люблю тебя!»

«Так же, как и я тебя», говорит Пух.

Глава VI. День рождения

И-Ё, старый Осел, сидел на берегу ручья и смотрел на себя в воду.

«Душераздирающе», говорит, «вот как это выглядит. Душераздирающе». Он повернулся, отошел от воды, медленно спустился на двенадцать ярдов вниз по ручью, бултыхнулся в него, переплыл на другую сторону и медленно пошел назад по другому берегу. Затем он опять посмотрел на себя в воду.

«Как я и думал», говорит, «никаких улучшений с этой стороны. Но никто не берет в голову. Душераздирающе. Вот как это выглядит».

Позади него из-за папоротника раздался хруст, и на сцене явился Пух.

«Доброе утро», сказал Пух.

«Доброе утро, Пух-Медведь», сказал И-Ё мрачно. «Если это действительно доброе утро», говорит. «В чем я», говорит, «сомневаюсь».

«Почему? Что за дела?»

«Ничего, Пух-Медведь, ничего. Мы все не можем, а некоторые из нас просто не хотят. Вот, собственно, и все».

«Чего все не могут?», сказал Пух, потерев нос.

«Развлечения. Песни-пляски. Танцы-шманцы. Широка страна моя родная».

«О!», сказал Пух. Он долго думал, а затем спросил: «Какую страну ты имеешь в виду?»

«Святая простота», продолжал И-Ё мрачно. «Это выражение такое есть „Святая простота“», объяснил он[38]. «Я не жалуюсь, но Дело Обстоит Именно Так»[39].

Пух уселся на здоровенный камень и попытался обдумать все это хорошенько. Для него это звучало как загадка, а он был не силен в загадках, будучи Медведем Весьма Умеренных Умственных Способностей[40]. Итак, вместо этого он спел «Коттлстонский Пирог»:

Коттлстонский, Коттлстонский, Коттлстонский Пирог,

Летай не станет птичкать, а птичка наутек.

Загадай загадку, и я отвечу в срок:

«Коттлстонский, Коттлстонский, Коттлстонский Пирог».

Это был первый куплет. Когда он его закончил, И-Ё вслух не сказал, что ему это совсем не по душе, поэтому Пух по-доброму спел ему второй куплет:

Коттлстонский, Коттлстонский, Коттлстонский Пирог.

Рыбка не свистнет, да и я молчок.

Загадай загадку, и я отвечу в срок:

«Коттлстонский, Коттлстонский, Коттлстонский Пирог».

И-Ё все-таки продолжал упорно молчать, поэтому Пух нахмыкал третий куплет скорее уже просто для себя:

Коттлстонский, Коттлстонский, Коттлстонский Пирог.

Почему цыпленок, а не носорог?

Загадай загадку, и я отвечу в срок:

«Коттлстонский, Коттлстонский, Коттлстонский Пирог».

«Вот-вот», говорит тогда И-Ё. «Пойте. Амтитидли, амптиту! Трали-вали. Много в ней лесов, полей и рек. Тешьте себя».

«Я и тешу», сказал Пух.

«Некоторые могут», говорит И-Ё.

«Да что такое?»

«А что-нибудь такое?»

«Ты что-то выглядишь как-то печально, И-Ё».

«Печально? Отчего бы мне печалиться? Сегодня мой день рожденья. Самый счастливый день в году».

«Твой день рожденья?», говорит Пух, несказанно удивленный.

«Конечно. Ты что, не видишь? Посмотри на подарки, которые я получил». Он показал копытом вокруг. «Посмотри на праздничный торт, на свечи и розовый сахар».

Пух посмотрел – сначала направо, а потом налево.

«Подарки», говорит Пух, «праздничный торт?», говорит. «Где?»

«Ты что, не видишь?»

«Нет», сказал Пух.

«И я не вижу», говорит И-Ё. «Шутка», объяснил он. «Ха-ха!»

Пух поскреб в затылке, слегка озадаченный всем этим.

«Но это действительно твой день рожденья?», спросил он.

«Ну да!»

«О! Ладно, самые лучшие пожелания в этот день, И-Ё».

«И тебе, Пух-Медведь, самые лучшие пожелания».

«Но ведь это же не мой день рождения».

«Нет, это мой».

«Но ты сказал „Самые счастливые пожелания“».

«Почему бы и нет. Ты же не хочешь быть несчастным на моем дне рождения?»

«О, понимаю», говорит Пух.

«Хуже всего», сказал И-Ё, почти падая, «что я сам несчастен, ни подарков у меня нет, ни торта, ни свеч, и вообще никто на меня не обращает внимания, но если кому-нибудь захочется тоже побыть несчастным…»

Но для Пуха это уже был перебор. «Стой здесь», сказал он И-Ё, повернулся и поспешил домой так быстро, как только мог. Ибо он чувствовал, что должен подарить бедному И-Ё хоть какой-то подарок, а какой именно, можно было придумать потом.

Возле своего дома он обнаружил Поросенка, подпрыгивавшего, пытаясь нажать на звонок.

«Хэлло, Поросенок», сказал он.

«Хэлло, Пух», сказал Поросенок.

«Что это ты пытаешься сделать?»

«Это я пытаюсь нажать на звонок», сказал Поросенок. «Я как раз проходил мимо».

«Дай-ка я попробую», добродушно говорит Пух. Итак, он приподнялся и позвонил в дверь. «Я только что видел И-Ё», начал он рассказывать, «и бедный И-Ё В ОЧЕНЬ ТЯЖЕЛОМ СОСТОЯНИИ. Потому что у него сегодня день рожденья. И никто не принял этого в расчет, и он весьма мрачно настроен – ну, ты знаешь, как И-Ё это делает – и – что-то никто не отвечает». И он снова стал звонить.

«Но Пух», говорит Поросенок, «это же твой собственный дом!»

«О!», сказал Пух. «Так и есть», говорит. «Ладно, тогда давай войдем».

Итак, они вошли внутрь. Первое, что сделал Пух, это пошел к буфету посмотреть, не осталось ли там достаточно маленькой банки меду. Увидев, что осталось, он забрал ее.

«Я дам ее И-Ё в качестве подарка», объяснил он. «А ты что ему подаришь?»

«Я бы ее тоже подарил», говорит Поросенок. «От нас двоих».

«Нет», говорит Пух, «так не пойдет».

«Ладно, тогда я ему подарю воздушный шар, я взял один с вечеринки. Я пойду и захвачу его с собой».

«Это очень хорошая мысль, Поросенок. Это как раз то, что приведет И-Ё в хорошее настроение. Никого нельзя расстроить воздушным шаром».

Поросенок потрусил к себе, а Пух пошел со своей банкой меду в другом направлении.

Было жарко, а идти было далеко. Он не прошел и половины, когда им овладело забавное чувство. Оно начало свой путь с кончика носа и просочилось через весь его организм до кончиков ног. Оно было в точности таким, как если бы кто-то внутри него говорил: «Теперь-то, Пух, как раз самое бы время немножко чего-нибудь того».

«Боже мой», сказал Пух, «я и не знал, что так поздно».

Итак, он сел и снял крышку с банки. «Хорошо, что я захватил с собой это», подумал он. «Много Медведей разгуливает в жаркие дни, но никто из них и не подумает взять с собой немножко того-сего». И он начал есть,

«Теперь надо понять», подумал он, облизав дно банки, «куда это я направлялся? Ах да, И-Ё». Он медленно поднялся.

И тогда он вдруг вспомнил. Он съел подарок, приготовленный для И-Ё.

«Черт!», сказал он. «Что мне делать? Я должен подарить ему что-то».

Сначала он ничего не мог придумать. Потом он подумал: «Ладно, это очень красивый горшок, даже если там нет меда. И если я хорошенько его помою и кто-нибудь напишет на нем „Счастливого Дня Рожденья“, то И-Ё сможет держать в нем вещи, что может оказаться полезным». Итак, поскольку он уже дошел до Сто-Акрового Леса, он углубился в него, чтобы зайти к Сычу, который там жил.

«Доброе утро, Сыч», сказал он.

«Доброе утро, Пух», сказал Сыч.

«Сердечные пожелания ко дню рождения И-Ё», сказал Пух.

«О, вот даже как?»

«Что ты ему подаришь, Сыч?»

«А ты что ему подаришь, Пух?»

«Я подарю ему Полезный Горшок для Хранения Вещей, и я хочу попросить тебя…»

«Этот, что ли?», говорит Сыч, взяв его из Пуховых лап.

«Да, и я хочу попросить тебя…»

«Кто-то хранил в нем мед», говорит Сыч.

«В нем все что угодно можно хранить», серьезно говорит Пух. «Это очень Полезно. И я хочу попросить тебя…»

«Ты должен написать на нем „A Happy Birthday!“»

«Именно об этом я и хочу попросить тебя», говорит Пух. «Потому что у меня правописание шаткое. Оно хорошее, но шаткое, и буквы становятся куда хотят. Можешь ты написать „A Happy Birthday!“ для меня?»

«Славный горшочек», сказал Сыч, рассматривая его со всех сторон. «Может быть, я его тоже подарю? От нас двоих?»

«Нет», говорит Пух. «Так не пойдет! Сейчас я его сначала вымою, а потом ты на нем напишешь».

Ладно, он вымыл горшок и вытер его, в то время как Сыч грыз кончик карандаша, припоминая, как пишется Birthday.

«Пух, ты умеешь читать?», спросил он с некоторой тревогой. «Там на моей двери объявления насчет звонков и подергиваний, которые написал Кристофер Робин. Ты их можешь прочитать?»

«Мне Кристофер Робин сказал, что там написано, и тогда я смог».

«Ну вот, и я скажу тебе, что здесь говорится, и тогда ты сможешь прочесть».

Итак, Сыч написал… И вот что он написал:

HIPY PAPY BTHUTHDTH THUTHDA BTHUTHDY.

Пух следил за ним с восторгом.

«Я просто пишу „A Happy Birthday“», небрежно говорит Сыч.

«Довольно длинно получилось», сказал Пух, на которого все это произвело большое впечатление.

«Ну, на самом-то деле я пишу „A Very Happy Birthday с любовью от Пуха“. Естественно, чтобы написать такую длинную вещь, карандаша пошло порядочно».

«О, понимаю», сказал Пух.

Пока все это происходило, Поросенок сбегал к себе домой за шаром для И-Ё. Он прижимал его к себе, чтобы не уронить, и бежал так быстро, как только мог, чтобы попасть к И-Ё раньше Пуха, так как он думал, что он как будто окажется первым, кто подарил подарок и как будто он подумал об этом сам, без всякой подсказки. И устремляясь вперед и думая, как будет приятно удивлен И-Ё, он совершенно перестал смотреть под ноги, и вдруг его нога попала в кроличью нору, и он упал прямо вниз пятачком.

BANG!!!???!!!

Поросенок лежал, соображая, что произошло. Сначала он подумал, что это весь мир взорвался, затем он подумал, что взорвался только Лес, и затем он подумал, что, возможно, взорвался только он сам и что он сейчас оказался совсем один на Луне или где-нибудь еще и никогда больше не увидит ни Кристофера Робина, ни Пуха, ни И-Ё. А затем он подумал: «Ладно, даже если я на Луне, вряд ли имеет смысл все время лежать, уткнувшись пятачком в землю». Итак, он осторожно поднялся и огляделся вокруг.

Он был все еще в Лесу!

«Забавно», подумал он. «Откуда же тогда взялся звук взрыва? Я не мог издать такой звук, падая. И где же мой шар? И что делает там этот клочок сырой тряпки?»

Это был воздушный шар!

«Боже мой!», сказал Поросенок, «Боже, боженька милостивый! Ладно, чего уж теперь. Вернуться назад я не могу, у меня нет другого воздушного шара. А может быть, И-Ё не так любит воздушные шары».

Итак, он потрусил дальше с довольно печальным видом, спустился к берегу ручья в том месте, где обретался И-Ё, и позвал его.

«Доброе утро, И-Ё», закричал Поросенок.

«Доброе утро, Маленький Поросенок», говорит И-Ё. «Если это утро можно назвать добрым. В чем лично я сомневаюсь», говорит. «Но не в этом дело», говорит.

«Много счастливых пожеланий ко дню рождения», сказал Поросенок, подойдя поближе.

И-Ё перестал рассматривать себя в ручье и уставился на Поросенка.

«Что ты сказал, повтори», говорит.

«Много сча…»

«Подожди минутку».

Балансируя на трех копытах, он начал осторожно прилаживать четвертое к уху. «Я научился этому вчера», объяснил он, упав три раза подряд. «Это довольно легко. Так я лучше слышу. Ну вот, получилось. Так что ты сказал?» Он копытом повернул ухо вперед.

«Много счастливых пожеланий ко дню рождения!», снова сказал Поросенок.

«Имеется в виду я?»

«Конечно, И-Ё».

«Мой день рожденья?»

«Да».

«У меня что, настоящий день рожденья?»

«Да, И-Ё, я принес тебе подарок».

И-Ё отнял правое копыто от правого уха, повернулся кругом и с большим трудом поднял левое копыто.

«Я должен услышать это другим ухом», говорит. «Итак».

«Подарок», сказал Поросенок очень громко.

«Опять имеется в виду я?»

«Да».

«Все еще мой день рожденья?»

«Конечно, И-Ё».

«У меня, выходит, настоящий день рожденья?»

«Да, И-Ё, и я принес тебе воздушный шар».

«Воздушный шар?», говорит И-Ё. «Ты сказал, воздушный шар? Одна из тех больших цветных вещей, которые летают? Веселье, танцы-шманцы, бояре-а-мы-к-вам-пришли?»

«Да, но, боюсь, – мне очень неловко, И-Ё, но, когда я бежал, чтобы принести его тебе, я упал».

«Боже-боже, как не повезло! Вероятно, ты слишком быстро бежал. Ты не ушибся, Маленький Поросенок?»

«Нет, но я – я – ох, И-Ё, я разорвал шар».

Последовало долгое молчание.

«Мой воздушный шар?», говорит И-Ё наконец.

Поросенок кивнул.

«Мой день-рожденный воздушный шар?»

«Да, И-Ё», говорит Поросенок, потихоньку всхлипывая. «Вот он. С многими счастливыми пожеланиями ко дню рождения!» И он вручил И-Ё маленький клочок мокрой тряпки.

«Это?», говорит И-Ё, несколько удивленный.

Поросенок кивнул.

«Мой подарок?»

Поросенок снова кинул.

«Воздушный шар?»

«Да».

«Спасибо тебе, Поросенок», сказал И-Ё. «Ты можешь не отвечать, если не хочешь», продолжал он, «но какого цвета был этот воздушный шар, когда он, ну – когда это был воздушный шар?»

«Красного».

«Подумать только. Красного», пробормотал И-Ё. «Мой любимый цвет. А как велик он был?»

«Примерно как я».

«Подумать только… Примерно как ты», говорит И-Ё печально. «Мой любимый размер. Ну-ну. Ладно-ладно».

Поросенок чувствовал себя в высшей степени несчастным и совершенно не знал, что сказать. Он было открыл рот, чтобы начать что-то говорить, но тут же решил, что говорить нечего, как вдруг он услышал крик с другого берега ручья, и это был Пух.

«Всего лучшего ко дню рождения», завопил Пух, забыв, что он это уже сегодня говорил.

«Спасибо тебе, Пух, я уже получил все лучшее», мрачно сказал И-Ё.

«Я принес тебе маленький подарок», взволнованно сказал Пух.

«У меня уже есть один», сказал И-Ё.

Пух перебрался через ручей к И-Ё, а Поросенок сидит несколько поодаль, закрыв пятачок лапами и потихоньку всхлипывая.

«Это Полезный Горшок», говорит Пух. «Вот он. И на нем написано „A Happy Birthday, с любовью от Пуха“. Вот все, что на нем написано. Он для того, чтобы держать в нем вещи. Смотри».

Когда И-Ё увидел горшок, он неожиданно очень воодушевился.

«Вот это да!», говорит. «Я полагаю, что Шар как раз войдет в мой Горшок».

«Ох, нет, И-Ё», говорит Пух. «Шары слишком велики, чтобы входить в горшки. Что ты можешь делать с воздушным шаром, так это нести…»

«Не с моим», сказал И-Ё гордо. «Смотри, Пух». И не успел Поросенок, убитый горем, оглянуться, И-Ё схватил шар в зубы и осторожно поместил его в горшок; потом вынул и положил на землю; затем опять схватил его и положил осторожно назад в горшок.

«Ну точно!», говорит Пух. «Входит!»

«Точно, ну и дела», говорит Поросенок. «И выходит».

«Что я говорил?», сказал И-Ё. «Он входит и выходит туда и сюда равным образом».

«Я очень рад», говорит Пух, «что мне пришла мысль подарить тебе Полезный Горшок для держания вещей».

«Я очень рад», говорит Поросенок, что мне пришла в голову мысль подарить тебе то, что бы можно было положить в Полезный Горшок.

Но И-Ё не слышал. Он брал шар и клал его снова в горшок и тут же вынимал оттуда, по уши счастливый.

«А разве я не подарил ему ничего?», печально говорит Кристофер Робин.

«Конечно, подарил», говорю, «ты подарил ему – разве ты не помнишь – маленькую – маленькую…»

«Я подарил ему коробку с красками для рисования».

«Так оно и было».

«Почему же я не подарил ему ее в то утро?»

«Ты был занят приготовлением вечера. Там был торт с мороженым и три свечи и его имя на розовой глазури и…».

«Да, я помню», говорит Кристофер Робин.

Глава VII. Канга

Никто, казалось, не понимал, откуда они явились, но они были в Лесу: Канга и Бэби Ру. Когда Пух спросил Кристофера Робина, как они здесь оказались, Кристофер Робин сказал: «Обычным способом, если ты понимаешь, что я имею в виду, Пух»[38]. Пух, который совершенно не понимал, говорит «О!». Затем он дважды кивнул головой и говорит: «Обычным способом. О!» Потом он пошел расспросить своего приятеля Поросенка, что он думает обо всем этом. А около дома Поросенка он обнаружил Кролика. Итак, они все вместе посидели и потолковали об этом хорошенько.

«Что мне не нравится во всем этом, так это вот что», сказал Кролик. «Вот мы – ты, Пух, и ты, Поросенок, и Я – и вдруг…»

«И И-Ё», говорит Пух.

«И И-Ё – когда вдруг…»

«И Сыч», говорит Пух.

«И Сыч – и тогда все вдруг…»

«О, еще И-Ё», говорит Пух. «Я забыл его».

«Вот – мы – тут», сказал Кролик весьма громко и отчетливо, «все мы – и затем вдруг мы просыпаемся однажды утром, и что мы обнаруживаем? Мы обнаруживаем среди нас Странное Животное, о котором мы раньше вообще и слыхом не слыхали! Животное, которое носит членов своей семьи с собой в кармане! Предположим, я носил бы свою семью с собой в кармане, это сколько же мне нужно было бы иметь карманов?»

«Шестнадцать», сказал Пух.

«А по-моему, семнадцать», сказал Кролик. «И еще один для носового платка. Итого восемнадцать. Восемнадцать карманов на одном пиджаке. С ног собьешься».

Последовало долгое молчание, заполненное размышлениями, и затем Пух, который тяжело хмурил брови на протяжении нескольких минут, говорит:

«Я насчитал пятнадцать».

«Что?», говорит Кролик.

«Пятнадцать».

«Что пятнадцать?»

«Членов твоей семьи».

«А при чем тут они?»

Пух потянул носом и сказал, что, мол, ему казалось, что Кролик говорил о своей семье.

«Неужели?», небрежно сказал Кролик.

«Да, ты говорил».

«Не бери в голову, Пух», говорит Поросенок.

«Вопрос в том, что мы будем делать с Кангой», нетерпеливо сказал Кролик.

«О, понимаю», говорит Пух.

«Лучше всего», сказал Кролик, «было бы выкрасть Бэби Ру и скрыть его. И тогда, когда Канга скажет „Где Бэби Ру?“, то мы скажем „Аха!“»

«Аха!», сказал Пух, упражняясь. «Аха! Ну да, конечно», продолжал он, «ведь мы можем сказать „Аха!“, даже если мы и не украдем Бэби Ру».

«Пух», сказал Кролик ласково, «ты просто идиот».

«Я знаю», говорит Пух скромно.

«Мы говорим „Аха!“ с тем, чтобы Канга поняла, что мы знаем, где находится Бэби Ру. „Аха“ означает: „Мы откроем тебе местонахождение Бэби Ру, если ты обещаешь уйти из Леса и никогда больше обратно не приходить“. Теперь замолчите, я буду думать».

Пух отошел в сторону и попытался выговорить «Аха!» соответствующим тоном. Иногда ему казалось, что он уяснил то, что говорил Кролик, а иногда казалось, что не уяснил. «Полагаю, все решит практика», думал он. «Интересно, Канге тоже надо будет практиковаться, чтобы нас понять?»

«Меня одно волнует», говорил Поросенок, нервно перебирая копытцами. «Я говорил с Кристофером Робином, и он сказал, что Канга В Целом Считается Одним из Свирепейших Животных. Меня не пугают Свирепые Животные как таковые, но хорошо известно, что, если Одно из Свирепейших Животных Лишают Его Детеныша, оно становится свирепым, как Два Свирепейших Животных. И в этом случае говорить „Аха!“ довольно глупо».

«Поросенок», сказал Кролик, облизывая кончик карандаша, «в тебе нет ни капли мужества».

«Тяжело быть храбрым», сказал Поросенок, потянув пятачком, «когда ты всего лишь Очень Маленькое Животное».

Кролик, который уже было начал что-то деловито писать, посмотрел на Поросенка и говорит:

«Именно потому, что ты очень маленькое животное, ты будешь особенно Полезным для нас в этом предприятии».

Поросенок так разволновался, что забыл испугаться еще больше, а когда Кролик заметил, что Канги проявляют Свирепость только в Зимние месяцы, будучи в другие времена года в Добром Расположении Духа, он уже не мог усидеть на месте, настолько он был полон желания стать полезным прямо в эту же минуту.

«А как же я», печально говорит Пух. «Неужели я не буду полезным!»

«Не беда, Пух», сказал Поросенок успокаивающим тоном, «возможно, в другой раз».

«Без Пуха», торжественно говорит Кролик, очиняя карандаш, «предприятие будет невозможно».

«О», сказал Поросенок, стараясь не показать, что разочарован. А Пух ушел в уголок комнаты и гордо говорит себе: «Без меня-то невозможно! Тот еще Медведь!»

«Теперь слушайте все сюда», сказал Кролик, кончив писать. Пух и Поросенок, разинув рты, с готовностью сели слушать. Вот что прочитал Кролик:

ПЛАН ЗАХВАТА БЭБИ РУ

1. Общие Замечания. Канга бегает быстрее любого из Нас, включая Меня.

2. Еще Более Общие Замечания. Канга никогда не спускает глаз с Бэби Ру, за исключением того времени, когда он надежно заперт у нее в кармане.

3. Следовательно. Если мы хотим захватить Бэби Ру, мы должны Быстро Сделать Ноги, потому что Канга бегает быстрее любого из Нас, включая Меня (см. 1).

4. Мысль. Если бы Ру выпрыгнул из кармана Канги, а Поросенок прыгнул бы туда вместо него, Канга не поняла бы разницы, потому что Поросенок – Очень Маленькое Животное.

5. Так же, как и Ру.

6. Но для того, чтобы не увидеть, как Поросенок прыгает в ее Карман, Канга должна смотреть в другое место.

7. См. 2.

8. Другая мысль. Но если бы Пух говорил с ней очень увлеченно, она, может быть, посмотрела бы на секунду в другое место.

9. И тогда бы я схватил Ру и убежал.

10. Быстро.

11. И Она ничего не заметит до Впоследствии.

Ладно, Кролик громко все это прочитал и подождал немного, не скажет ли кто-нибудь чего. А потом Поросенок, который до этого только открывал и закрывал рот, так хрипло говорит:

«А – что Впоследствии?»

«Что ты имеешь в виду?»

«Когда Канга поймет Разницу?»

«Тогда мы все скажем „Аха!“»

«Все трое?»

«Да».

«О!»

«Ладно, Поросенок, в чем дело?»

«Ни в чем», говорит Поросенок, «если мы на самом деле все трое скажем это. Если мы все трое скажем это, тогда ни в чем», говорит. «Но мне не улыбалось бы говорить „Аха!“ одному, потому что это прозвучит не очень-то хорошо. Между прочим», говорит, «ты совершенно уверен насчет того, что ты сказал по поводу зимних месяцев?»

«Зимних месяцев?»

«Да, что Свирепеют только в Зимние Месяцы».

«О, да-да, тут все в порядке. Ну, Пух? Ты понял, что ты должен делать?»

«Нет», говорит Пух-Медведь. «Еще нет», говорит. «А что я буду делать?»

«Ладно, ты должен только увлеченно говорить о чем-нибудь с Кангой, так чтобы она больше ничего не замечала».

«О! О чем?»

«О чем хочешь».

«Ты имеешь в виду потолковать немного о поэзии или о чем-нибудь этаком?»

«Вот именно», сказал Кролик. «Замечательная идея. А теперь пошли».

Итак, они все пошли искать Кангу.

Канга и Ру спокойно проводили день на песчаной отмели. Бэби Ру практиковался в очень маленьких прыжках по берегу, падал в мышиные норы и выбирался обратно. А Канга суетилась и говорила: «Только еще один прыжок, дорогуша, и затем мы должны идти домой». И в этот момент на холме появился – никогда не догадаетесь, кто! – не кто иной, как Пух.

«Добрый день, Канга».

«Добрый день, Пух».

«Погляди, как я прыгаю», запищал Ру и упал в очередную мышиную нору.

«Хэлло, Ру, приятель!»

«Мы как раз собирались домой», говорит Канга.

«Добрый день, Кролик. Добрый день, Поросенок».

Кролик и Поросенок, которые поднялись с другой стороны холма, сказали «Добрый день» и «Хэлло, Ру», а Ру предложил им поглядеть, как он прыгает, и вот они стояли и глядели.

И Канга тоже глядела…

«Ах да, Канга», сказал Пух, после того как Кролик дважды подтолкнул его. «Я не знаю, тебя вообще-то интересует поэзия?»

«Вообще-то нет», сказала Канга.

«О!», сказал Пух.

«Ру, дорогуша, еще один прыжок, и мы должны идти домой».

Последовало короткое молчание, во время которого Ру упал в очередную мышиную нору.

«Продолжай», говорит Кролик громким шепотом, приставив лапу ко рту.

«Что касается поэзии», говорит Пух, «я тут набросал одно стихотворение мимоходом. Оно в таком роде – позволь мне…»

«Вы подумайте!», сказала Канга. «Теперь, Ру, дорогуша…»

«Тебе таки понравится этот стишок», сказал Кролик.

«Он тебе придется по душе», сказал Поросенок.

«Ты должна слушать очень внимательно», сказал Кролик.

«Так, чтобы не пропустить ничего», сказал Поросенок.

«О да, конечно», сказала Канга, но она все еще продолжала смотреть на Бэби Ру.

«Как там было, Пух», сказал Кролик.

Пух слегка прокашлялся и начал.

СТРОКИ, СОЧИНЕННЫЕ МЕДВЕДЕМ С НИЗКИМ I.Q.

В тот жаркий день (как раз в обед)

В тот Понедельник – все в дыму.

Я думал: «Верно или нет?

Возможно ль? Нужно ль? И кому?»

Во Вторник – снег. Надел пальто,

Но чувствую, что неспроста,

Не знаю толком, who есть кто,

И что к чему? И кто – куда?

А в Среду – небо голубей,

Но все стучит, скребет в мозгу…

Сдаюсь! Не знаю, хоть убей!

Убей, но больше не могу.

В Четверг, когда мороз крепчал

И на деревьях крепнул лед,

Я понял все, но промолчал

И думал: «Кто ж меня поймет?»

А в Пятницу…

«Да? Неужели?», говорит Канга, не дослушав о том, что произошло в Пятницу. «Еще прыжок, Ру, дорогуша, и мы должны собираться».

Кролик дал Пуху поторапливающий тычок.

«К разговору о поэзии», сказал Пух быстро, «ты когда-нибудь замечала это дерево, вон там, направо?»

«Где?», сказала Канга. «Теперь, Ру…»

«Прямо направо», говорит Пух, показывая за спину Канги.

«Нет», говорит Канга. «Теперь прыгай ко мне, Ру, дорогуша, и мы пойдем домой».

«Ты просто обязана посмотреть на то дерево, что направо», говорит Кролик. «Давай я подержу Ру». И он схватил Ру своими лапами.

«Я на нем отсюда могу различить птицу», говорит Пух. «Или это рыба?»

«Ты должна увидеть эту птицу», говорит Кролик. «Если это не рыба».

«Да это не рыба, это птица», говорит Поросенок.

«Ну да», говорит Кролик.

«Это Скворец или Черный Дрозд», сказал Пух.

«В этом-то весь вопрос», говорит Кролик, «то ли это черный дрозд, то ли скворец?»

И тогда Канга наконец поворачивает голову, чтобы посмотреть. И в этот момент, когда ее голова повернута, Кролик громким голосом говорит «На место, Ру!», и Поросенок прыгает в карман Канги. Кролик же мчится прочь с Ру в лапах так быстро, как только может.

«Что такое, где Кролик?», говорит Канга, повернувшись назад. «С тобой все в порядке, Ру, дорогуша?»

Поросенок пискнул что-то руобразным голосом со дна Кангиного кармана.

«Кролик должен был уйти», сказал Пух. «Я думаю, он подумал о чем-то, что он должен был сделать, а это выяснилось только сейчас, совершенно неожиданно».

«А Поросенок?»

«Я думаю, Поросенок подумал о том же самом в то же самое время. Неожиданно».

«Ладно, мы должны двигаться домой», говорит Канга. «До свиданья, Пух». И в три больших прыжка она умчалась.

Пух следил за ней, когда она убегала.

«Хотел бы я уметь прыгать вот так», подумал он. «Некоторые могут, некоторые нет. Такова жизнь».

Но были моменты, когда Поросенок желал бы, чтобы и Канга не могла. Часто раньше, когда он шел длинной дорогой домой через Лес, ему хотелось стать птицей, но теперь он тряско думал, болтаясь на дне Кангиного кармана: «Если это называется летать, то я никогда на это не пойду».

Конечно, как только Канга расстегнула свой карман, она поняла, что произошло. Она испугалась только на мгновенье, а потом поняла, что не испугалась, так как она чувствовала совершенно уверенно, что Кристофер Робин ни за что не допустит, чтобы Ру причинили какой-то вред. Итак, она сказала себе: «Если они играют со мной в такие игры, то я сама их разыграю».

«Теперь, Ру, дорогуша», сказала она, вынув Поросенка из кармана, «пора в Кроватку».

«Аха!», сказал Поросенок – настолько хорошо, насколько это было возможно после Ужасающей Поездки. Но это получилось не самое лучшее «Аха», и Канга, казалось, вовсе не поняла всего его значения.

«Сначала в Ванну», сказала Канга бодрым голосом.

«Аха!», снова сказал Поросенок, тревожно оглядываясь по сторонам в поисках сообщников. Но сообщников здесь не было. Кролик у себя дома играл с Бэби Ру и с каждой минутой чувствовал к нему все большую нежность, а Пух, который решил стать Кангой, был еще на берегу, практикуясь в прыжках.

«Я вовсе не уверена», глубокомысленно говорит Канга, «что принять сегодня холодный душ не было бы хорошей мыслью. Как тебе это, Ру, дорогуша?»

Поросенок, который в действительности никогда не был в восторге от ванн, задрожал мелкой дрожью и – таким храбрым голосом, на какой он только был способен, – говорит:

«Канга, я вижу, пришло время говорить откровенно».

«Забавный малыш Ру», сказала Канга, приготавливая воду для ванны.

«Я не Ру», громко сказал Поросенок. «Я – Поросенок!»

«Да, дорогуша, да», сказала Канга, успокаивающим голосом. «Надо же, подражает голосу Поросенка! Такой умница», продолжала она, доставая большой кусок желтого мыла из буфета. «Ну, что мы теперь будем делать?»

«Ты что, не видишь?», заорал Поросенок. «У тебя что, глаз нет? Посмотри на меня».

«Я и смотрю, Ру, дорогуша», говорит Канга более прохладным тоном, «и ты помнишь, что я тебе вчера говорила о том, чтобы не корчить рожи. Если ты будешь продолжать корчить рожу, как у Поросенка, ты вырастешь таким, как Поросенок, – и тогда – подумай, как ты сам об этом будешь жалеть[42]. А теперь в ванну, и давай не будем об этом говорить дважды».

И прежде чем Поросенок успел что-либо сообразить, он оказался в ванне, и Канга жестко скребла его мочалкой.

«О!», кричал Поросенок. «Пусти меня. Я – Поросенок».

«Не открывай рта, дорогуша», говорит Канга, «а не то в него попадет мыло. Ну вот! Что я тебе говорила!»

«Ты – ты – ты сделала это нарочно», брызгал Поросенок, как только обрел дар речи… и затем вновь случайно схлопотал полный рот мыла.

«Все в порядке, дорогуша, не говори ничего», сказала Канга, и в следующее мгновенье Поросенок был вынут из ванны и насухо вытерт полотенцем.

«Теперь», сказала Канга, «лекарство, а затем спать».

«Л-лекарство?», говорит Поросенок.

«Чтобы ты вырос большим и сильным, дорогуша. Ты же не хочешь вырасти маленьким и слабым, как Поросенок, ведь не хочешь? То-то же!»

В этот момент в дверь постучали.

«Войдите», говорит Канга, и входит Кристофер Робин.

«Кристофер Робин! Кристофер Робин!», завопил Поросенок. «Скажи Канге, кто я есть! Она говорит, что я Ру. Я не Ру, ведь правда?»

Кристофер Робин очень внимательно на него посмотрел и покачал головой.

«Ты не можешь быть Ру», сказал он, «потому что я только что видел Ру играющим в доме у Кролика».

«Ну и ну!», говорит Канга. «Подумать только! Чтоб я так ошиблась».

«Вот видишь!», говорит Поросенок. «Я говорил тебе. Я – Поросенок».

Кристофер Робин вновь покачал головой.

«О, ты не Поросенок», говорит. «Я знаю Поросенка хорошо, и он совершенно другого цвета».

Поросенок начал говорить, что это потому, что он только что принимал ванну, но затем понял, что лучше ему этого не говорить, и как только он открыл рот, чтобы сказать что-нибудь еще, Канга всунула ему в рот ложку лекарства, а затем похлопала его по спине и сказала, что на самом деле оно вполне нормальное по вкусу, надо только его хорошенько распробовать.

«Я знала, что это не Поросенок», сказала Канга. «Интересно, кто это может быть?»

«Возможно, это кто-то из родственников Пуха», сказал Кристофер Робин. «Может, племянник или дядя или что-то в этом роде?»

Канга согласилась, что это вполне возможно, и сказала, что надо будет дать ему какое-нибудь имя.

«Я назову его Путль», говорит Кристофер Робин. «Генри Путль для краткости».

И как раз когда все это решалось, Генри Путль вырвался из рук Канги и прыгнул на землю. К его великой радости, Кристофер Робин оставил дверь открытой. Никогда Генри Путль Поросенок не бегал так быстро, как он бежал в этот раз. Он не останавливался до тех пор, пока не добрался до дому. Но когда он был в ста ярдах от дома, он остановился и оставшуюся часть дороги катился по земле, чтобы вновь обрести свой натуральный, приятный и удобный цвет…

Итак, Канга и Ру остались в Лесу. И каждый Вторник Ру проводит время со своим большим другом Кроликом, и каждый Вторник Канга проводит время со своим большим другом Пухом, обучая его прыжкам, и каждый Вторник Поросенок проводит день со своим большим другом Кристофером Робином. Итак, все снова счастливы.

Глава VIII. Северный Полюс

Однажды Пух взбирался на вершину Леса для того, чтобы увидеть своего друга Кристофера Робина и понять, интересуется ли он теперь вообще Медведями. В то утро за завтраком (обычная еда – мармелад, слегка намазанный на парочку сот) он неожиданно придумал новую песню. Она начиналась приблизительно так:

Лейся, звонкая песня Медведя…

Когда он уже зашел в ее сочинении достаточно далеко, он помотал головой и подумал про себя:

«Прекрасное начало для песни, но как насчет второго куплета?» Он попытался спеть «Лейся» два или три раза, но оказалось, что это не помогает. «Возможно, было бы лучше», подумал он, «если бы я пел „Взвейся“».

Итак, он спел все это по новой, но это не было лучше. «Ну ладно», говорит, «Я спою этот первый куплет, и, возможно, если я спою его очень быстро, то я найду себя, исполняя третий и четвертый куплеты, даже не успев об этом подумать хорошенько. Это будет Добрая Песня. Итак:

Лейся, звонкая песня Медведя

По просторам родной стороны!

Не страшны мне ни дождик, ни ветер,

Холод, град и мороз не страшны.

Моя морда измазана медом,

Мои лапы по локоть в меду.

Пой, Медведь, столь любимый народом!

Скоро полдень. Обедать пойду».

Ему стало от этой песни так приятно, что он ее пел всю дорогу к вершине Леса, «А если я буду ее петь еще дольше», подумал он, «то наступит время, чтобы немножечко слегка того-сего, и тогда последняя строка будет правильной». Поэтому он вместо пенья стал хмыкать.

Кристофер Робин сидел перед дверью своего дома и надевал Большие Бутсы. Как только Пух увидел Большие Бутсы, он понял, что предстоит Приключение, и он слизал мед с носа тыльной стороной лапы и привел себя в порядок, насколько мог, так чтобы выглядеть готовым на Все.

«Доброе утро, Кристофер Робин», провозгласил он.

«Доброе утро Пух-Медведь. Вот, не могу надеть этот Бутс».

«Плохо», говорит Пух.

«Как ты думаешь, не будешь ты так добр сесть позади меня, а я потяну его сильно, чтобы не упасть на спину».

Пух сел, уперся лапами в землю и стал напирать сзади на Кристофера Робина, а Кристофер Робин напирал на него и натягивал, натягивал Бутс на ногу, пока наконец не натянул.

«Дело сделано», говорит Пух. «Что дальше?»

«Мы все идем в Экспедицию», говорит Кристофер Робин, вставая и отряхиваясь. «Спасибо тебе, Пух».

«Идем в Эскпотицию», сказал Пух, готовый на все. «Не думаю, что я когда-нибудь бывал хоть на одной. Куда же пойдем на этой Эскпотиции?»

«Экспедиции, глупый старый Медведь. Сначала идет „к“».

«О!», говорит Пух. «Понимаю». Но он на самом деле не понимал.

«Мы идем открывать Северный Полюс».

«О!», сказал Пух снова. «Что такое Северный Полюс?», спрашивает.

«Это как раз то, что открывают», говорит Кристофер Робин небрежно, на самом деле далеко не уверенный в том, что говорит.

«О! Понимаю», говорит Пух. «Медведи представляют какую-нибудь ценность в такого рода открывании?»

«Конечно, представляют. И Кролик, и Канга, и все мы. Это же Экспедиция. Вот что значит экспедиция: длинная линия из всех. Ты бы лучше сказал другим, чтобы были готовы, пока я приведу в порядок свое ружье. И мы должны запастись Продовольствием».

«Чем запастись?»

«Взять что-нибудь поесть».

«О!», говорит Пух весело. «Я думал, ты говоришь про довольствие. Я пойду и скажу им». И он потопал прочь.

Первым, кого он встретил, был Кролик.

«Хэлло, Кролик», сказал он, «это ты что ли?»

«Давай притворяться, как будто это не я», говорит Кролик, «посмотрим, что получится».

«У меня для тебя сообщение».

«Я ему передам».

«Мы все идем в Эскпотицию с Кристофером Робином!»

«Что это такое, и когда мы на нее идем?»

«Это нечто вроде лодки, я думаю».

«О! В этом роде?»

«Да. И мы пойдем открывать Полюс или что-то там. Или это был Молюс? Как бы то ни было, мы пойдем его открывать».

«Ты что, серьезно что ли?»

«Да. И мы должны взять Про- ну, вообще поесть с собой. На тот случай, если нам захочется есть. Теперь я пойду к Поросенку. Скажи Канге, ладно?»

Он оставил Кролика и поспешил к дому Поросенка. Поросенок сидел на земле около двери своего дома, с энтузиазмом дуя на одуванчик, и гадая, произойдет ли это в этом году, в следующем, произойдет ли вообще когда-нибудь или никогда не произойдет[41]. Он только что обнаружил, что этого никогда не произойдет, и пытался вспомнить, что это было, надеясь, что это не было что-то хорошее, когда явился Пух.

«О! Поросенок», говорит Пух взволнованно. «Мы идем в Эскпотицию, все мы, с едой. Что-то открывать».

«Что открывать?», опасливо сказал Поросенок.

«О! Ну что-то там».

«Ничего свирепого?»

«Насчет свирепого Кристофер Робин ничего не говорил. Он только сказал, что там есть „к“».

«Главное, чтобы у него зубы были поменьше», серьезно сказал Поросенок. «Но если с нами идет Кристофер Робин, я вообще ничего не имею против».

Спустя немного времени, когда они стояли наготове у вершины Леса, Эскпотиция началась. Первым шел Кристофер Робин и Кролик, затем Поросенок и Пух, затем Канга с Ру в кармане и Сыч, затем И-Ё; в самом конце длинной шеренгой – все друзья-и-родственники Кролика.

«Я их не звал», сказал Кролик небрежно. «Они сами пришли. Они всегда так. Пусть маршируют в конце, после И-Ё».

«Что я скажу», говорит И-Ё, «так это вот что. Это выбивает из колеи. Я не хотел идти на эту Эскпо – как сказал Пух. Я пришел только, повинуясь чувству долга. Но вот я здесь: и если я нахожусь в конце Эскпо – того, о чем идет речь, – тогда позвольте мне быть концом. Но если каждую минуту, когда я хочу присесть, чтобы слегка отдохнуть, я должен отряхивать с себя с полдюжины субтильных друзей-и-родственников Кролика, то это не Эскпо – как бы она ни называлась, – вовсе, это просто Беспорядочный Гвалт. Вот что я скажу».

«Я понимаю, что И-Ё имеет в виду», сказал Сыч. «Если вы спросите меня…»

«Я никого не спрашивал», сказал И-Ё. «Я просто обращаюсь ко всем. Мы можем искать Северный Полюс или мы можем играть в „Бояре, а мы к вам пришли“ с хвостовой частью этого муравейника. Мне это все равно».

Послышался окрик из головной части колонны.

«Вперед», кричал Кристофер Робин.

«Вперед», кричали Пух и Поросенок.

«Вперед», сказал Сыч.

«Мы отстали», сказал Кролик. «Я должен идти». И он поспешил вперед эскпотиции к Кристоферу Робину.

«Все в порядке», говорит И-Ё. «Мы идем. ТОЛЬКО НЕ СВАЛИВАЙТЕ ПОТОМ НА МЕНЯ!»

Итак, они все пошли открывать Северный Полюс. И по мере того, как они шли, они болтали друг с другом о том о сем, все кроме Пуха, который сочинял песню.

«Это первый куплет», сказал он Поросенку.

«Чего первый куплет?»

«Моей песни».

«Какой песни?»

«Вот этой».

«Какой этой?»

«Ладно, Поросенок, если послушаешь, то узнаешь».

«Откуда ты знаешь, что я не послушаю?»

На это Пуху уже нечего было ответить, и он затянул свою песню:

Они все отправились Полюс искать, Сыч, Поросенок, и Кролик, и все. Полюс, такая вещь, которую ищут, ну, как это сказать – Сыч, Поросенок, и Кролик, и все. И-Ё, Кристофер Робин и Пух, И Родственники Кролика ползут во весь дух. А где он, этот Полюс, не знает никто… Да здравствует храбрость! Им всем хоть бы что!

«Тихо!», говорит Кристофер Робин, быстро поворачиваясь к Пуху, – «мы как раз подходим к Опасному Месту».

«Тихо!», сказал Пух, быстро повернувшись к Поросенку.

«Тихо!», сказал Поросенок Канге.

«Тихо!», сказала Канга Сычу, в то время как Ру несколько раз очень быстро сказал «Тихо!» самому себе.

«Тихо!», сказал Сыч И-Ё.

«Тихо!», сказал И-Ё ужасным голосом всем друзьям-и-родственникам Кролика, и «Тихо!», необдуманно сказал каждый из них по цепи, пока это не дошло до последнего из всех, и последний и наименьший друг-и-родственник Кролика был настолько выведен из равновесия тем, что целая Эскпотиция говорит ему «Тихо!», что он зарылся с головой в землю и оставался так на протяжении двух дней, пока опасность окончательно не миновала, и он с большим проворством отправился домой и жил там со своей теткой тихо и спокойно, не ожидая больше от жизни ничего хорошего. Звали его Александр Жук.

Они подошли к ручью, который изгибался и журчал между высокими отвесными берегами, и Кристофер Робин сразу понял, как тут все было опасно.

«Это как раз то место», объяснил он, «для Засад».

«Зоосад?», прошептал Пух Поросенку. «Это в Лесу-то?»

«Мой дорогой Пух», говорит Сыч своим самодовольным голосом, «ты что, не знаешь, что такое засада?»

«Сыч», сказал Поросенок, недовольно оглянувшись на него. «Пух шептал мне совершенно личное, и не было никакой надобности…»

«Засада», говорит Сыч, «это нечто вроде Сюрприза».

«Да уж», говорит Пух, «нечто в этом роде».

«Засада, я только что хотел объяснить Пуху, это вроде Сюрприза».

«Если на тебя наскакивают неожиданно, вот это и есть Засада», говорит Сыч.

«Особенно крокодилы!», сказал Пух.

«Мы не говорили о крокодилах», говорит Сыч довольно сердито.

«А я говорю», сказал Пух.

Они очень осторожно переправились через ручей по камням, и, пройдя немного, попали на место, где берега расширялись с обеих сторон, так что на каждой стороне вода доходила до прибрежной травы, на которой они могли сесть и отдохнуть. Кристофер Робин, как только он это увидел, сразу скомандовал «Привал» и все сели отдыхать.

«Я думаю», сказал Кристофер Робин, «что мы должны теперь съесть все наше Продовольствие, чтобы дальше так много с собой не тащить».

«Чего съесть?», сказал Пух.

«Все, что мы принесли», говорит Поросенок, принимаясь за работу.

«У всех есть, что поесть?», спрашивает Кристофер Робин с набитым ртом.

«У всех, кроме меня», сказал И-Ё. «Как всегда». Он поглядел на них со своим обычным меланхолическим видом. «Надеюсь, никто из вас не сидит на чертополохе по чистой случайности?»

«Кажется, я сижу», говорит Пух. «Оу!» Он поднялся и посмотрел на свой зад. «Да, я сидел. Я так и думал».

«Спасибо тебе, Пух. Если он тебе больше не нужен». Он подвинулся на место Пуха и начал жевать.

«Вообще говоря, это ему не придает свежести, знаете ли, когда на нем сидят», продолжал он, чавкая. «Уносит из него всю жизнь. Запомните это на другое время, все вы. Немного Осмотрительности, немного Подумать о Других и все будет по-другому».

Закончив свой ланч, Кристофер Робин начал шептаться с Кроликом, и Кролик говорит: «Да-да, конечно». И они пошли вверх по ручью.

«Я не хотел, чтобы слышали другие», говорит Кристофер Робин.

«Совершенно верно», сказал Кролик, важничая.

«Вот – интересно – ты не знаешь – только, Кролик, я думаю, ты не знаешь – как он выглядит, Северный Полюс?»

«Ладно», говорит Кролик, встопорщив усы. «Теперь ты у меня спрашиваешь».

«Я вообще-то знал, только в некотором роде забыл», небрежно сказал Кристофер Робин.

«Забавно», говорит Кролик, «я тоже в некотором роде забыл, хотя, конечно, одно время знал».

«Я полагаю, в земле должен быть воткнут столб».

«Конечно», говорит Кролик «на то и Полюс, чтобы там был столб, а раз столб, он должен быть воткнут в землю, куда его еще втыкать-то».

«Да, я тоже так думаю».

«Вопрос в том», говорит Кролик, – «где именно он воткнут».

«Это как раз то, что мы ищем», говорит Кристофер Робин.

Они вернулись к другим. Поросенок лежал на спине и мирно спал. Ру мыл лицо и лапы в ручье, в то время как Канга объясняла всем и каждому, что это он первый раз самостоятельно умывается, а Сыч рассказывал Канге Интересный Анекдот, полный длинных слов, таких как Энциклопедия или Рододендрон, который Канга не слушала.

«Я не поддерживаю все эти умывания», ворчал И-Ё. «Это модерное бессмысленное помой-за-ушками. Что ты думаешь, Пух?»

«Ну что», сказал Пух, «я думаю…»

Но мы никогда не узнаем, что думал Пух, так как в это время раздался писк Ру, всплеск и истошный вопль Канги.

«Слишком дорогая цена на мытье», сказал И-Ё.

«Ру упал в реку!», заорал Кролик.

Они с Кристофером Робином бросились вниз на помощь.

«Поглядите, как я плыву», пищал Ру из середины водоворота и поспешил вниз по водопаду к другому водовороту.

«Ты в порядке, Ру, дорогуша?», звала Канга в смятении.

«Да!», говорит Ру. «Погляди, как я плыву», и через другой водопад попал к следующему водовороту.

Каждый делал что-то, чтобы помочь. Поросенок, неожиданно проснувшийся, носился взад и вперед и издавал звуки вроде. «Ой! Ну это вобще!», Сыч объяснял, что в случае Неожиданной и Временной Иммерсии Самое Важное Держать Голову Над Водой. Канга прыгала по берегу, повторяя «Ты уверен, что с тобой все в порядке, Ру, дорогуша?» На что Ру, в каком бы водовороте он ни крутился в данный момент, неизменно отвечал «Погляди, как я плыву!» И-Ё подвесил хвост напротив первого водоворота, в который упал Ру и, повернувшись спиной к происходящему, тихо ворчал про себя: «Все это мытье; но держись за мой хвост, малыш Ру, и все будет в порядке»; Кролик и Кристофер Робин устремлялись вперед и звали остальных за собой.

«Все в порядке, Ру, я иду», говорил Кролик.

Но Пух кое-что придумал. Двумя водоворотами ниже Ру он встал с длинным шестом в лапах, а Канга подбежала и перехватила другой конец, и они держали его поперек реки; и Ру, все еще с гордостью лопоча «Поглядите, как я плыву», зацепился за шест лапами и взобрался на него.

«Ты видела, как я плыл», возбужденно запищал Ру, пока Канга его распекала и вытирала. «Пух, ты видел, как я плыл? Это называется плаванье, то, что я делал. Кролик, ты видел, что я делал? Я плыл! Хэлло, Поросенок. Я говорю, Поросенок! Что ты думаешь я делал? Я плыл! Кристофер Робин, ты видел, как я…»

Но Кристофер Робин не слушал. Он смотрел на Пуха.

«Пух», сказал он, «где ты взял этот столб?»

«Я просто нашел его», говорит Пух. «Я подумал, он может пригодиться. Я его просто подобрал».

«Пух», говорит Кристофер Робин торжественно. «Ты открыл Северный Полюс».

«О!», говорит Пух.

И-Ё сидел все еще с опущенным в воду хвостом, когда все вернулись к нему.

«Скажите Ру, чтобы пошевеливался. Эй, кто-нибудь», сказал И-Ё. «У меня хвост отмерзнет. Я не хотел муссировать эту тему, но это так. Хвост у меня замерз».

«А вот и я», пропищал Ру.

«О, ты здесь».

«Ты видел, как я плыл?»

И-Ё вынул хвост из воды и помотал им из стороны в сторону.

«Как я и предполагал», говорит, «атрофированы все нервные окончания. Полное окоченение. Вот как это называется. Полное Окоченение. Ладно, поскольку никому нет дела, будем считать, что ничего не произошло».

«Бедный старый И-Ё», сказал Кристофер Робин. Он взял носовой платок и вытер им хвост.

«Спасибо тебе, Кристофер Робин, ты тут единственный, кто хоть что-то смыслит в хвостах. Они – ни черта не понимают. Что ж с них спрашивать, у них нет воображения. Для них хвост это не хвост, это не хвост, а Бесполезное Продолжение Спины».

«Не бери в голову, И-Ё», говорит Кристофер Робин, вытирая его насухо. «Теперь лучше?»

«Теперь он чувствует себя более похожим на хвост. Он вновь Принадлежит, если ты понимаешь, что я имею в виду».

«Хэлло, И-Ё», сказал Пух, подходя к ним со своим Полюсом.

«Хэлло, Пух. Спасибо тебе, но я буду в состоянии пользоваться им только через день-два».

«Чем пользоваться?», спросил Пух.

«Тем, о чем мы говорим».

«Я ни о чем не говорил», сказал Пух, сбитый с толку.

«Опять ошибка – я думал, ты говорил, как тебе жаль – по поводу моего хвоста, который окоченел, – и не можешь ли ты чем-нибудь помочь?»[43]

«Нет», говорит Пух, «это был не я», говорит. Он подумал немножко и затем добавил участливо:

«Возможно, это был кто-то еще».

«Ладно, поблагодари его, когда увидишь».

Пух с тревогой посмотрел на Кристофера Робина.

«Пух открыл Северный Полюс», сказал Кристофер Робин. «Правда замечательно?»

Пух скромно потупился.

«Это что ли?», говорит И-Ё.

«Да», говорит Кристофер Робин.

«Это то, что мы искали?»

«Да», говорит Пух.

«О!», говорит И-Ё. «Ладно, по крайней мере не было дождя», говорит.

Они воткнули Полено в землю и Кристофер Робин привязал к нему надпись:

СЕВЕРНЫЙ ПОЛЮС ОТКРЫТ ПУХОМ ПУХ ЕГО ОБНАРУЖИЛ

Затем все пошли домой. И я думаю, хотя и не вполне уверен, что Ру пришлось принять горячую ванну и немедленно лечь спать. А Пух вернулся домой и, чувствуя себя очень гордым от того, что он совершил, как следует подкрепился.

Глава IX. Наводнение

Шел дождь. Шел, и шел, и шел. Поросенок сказал себе, что никогда за всю свою жизнь, – а он уже бог знает сколько лет прожил на свете – три года, а, может быть, и все четыре? – никогда он не видел, чтоб так было много дождя. День и потом еще день, а потом еще день. День-деньской, с утра до вечера.

«Если бы только», думал он, выглядывая в окно, «если бы только я был у Пуха или у Кристофера Робина, или у Кролика, когда начался дождь, тогда бы у меня была Компания все это время. Вместо того, чтобы торчать весь день одному, ничего не делая и только гадая, когда это кончится». И он представил себе, как он говорит Пуху «Ты когда-нибудь видел такой дождь, а, Пух?», а Пух говорит «Ужасно, правда, Поросенок?», а Поросенок говорит «Представь только, как сейчас туго приходится Кролику», а Пух говорит «Я думаю, бедного старого Кролика сейчас совсем затопило». Как было бы весело потолковать таким вот образом. И действительно, что хорошего, захватывающего в наводнении, если нельзя об этом поделиться с кем-нибудь[44].

А это было захватывающе. Маленькие сухие канавки, через которые он перепрыгивал, превратились в реки, а река, между крутыми берегами которой они так весело играли, вылезла из своего ложа и заняла так много места, что Поросенок начал беспокоиться, как бы она не добралась и до его ложа.

«Слегка Тревожно», сказал он себе, «быть Очень Маленьким Животным, Полностью Окруженным Водой. Кристофер Робин и Пух могли бы спастись, забравшись на деревья, а Канга могла бы спастись, Упрыгнув, а Кролик мог бы спастись, Прорыв Нору, а Сыч мог бы спастись, Улетев, а И-Ё мог бы спастись – мм – Издавая Громкие Крики о Помощи, и вот я, окруженный водой, не могу сделать ничего».

Дождь продолжал идти, и каждый день вода поднималась немного выше, и теперь она была прямо напротив окна дома Поросенка… и он все еще ничего не мог поделать.

«Вот Пух», подумал про себя Поросенок, «у Пуха мало Мозгов, но он никогда не причинит себе вреда. Он совершает глупые поступки, но они оборачиваются в его сторону. Вот Сыч. Сыч, он тоже не Великого Ума, но он Знает Вещи. Он бы знал, как Правильно Поступить, когда ты Окружен Водой. Вот Кролик. Он не учился по книгам, но он может всегда Придумать Умный План. Вот Канга. Она не Умная, Канга, нет, но она так тревожится о Ру, что придумала бы что-то хорошее, вообще не думая об этом. И даже вот И-Ё. И-Ё такой несчастный в принципе, что он вообще на это не обратит внимания. Но интересно, что предпринял бы Кристофер Робин».

Тогда он вдруг вспомнил рассказ, который ему рассказывал Кристофер Робин, о человеке на пустынном острове, который написал что-то в бутылку и бросил ее в море; и Поросенок подумал, что, если он напишет что-то в Бутылку и бросит ее в воду, возможно, кто-нибудь придет и спасет его.

Он отошел от окна и начал обследовать все то, что еще не было под водой, и наконец нашел карандаш и клочок сухой бумаги, а также бутылку с пробкой. И он написал на одной стороне:

НА ПОМОЩЬ! ПОРОСЕНОК (Я), а на другой стороне:

ЭТО Я ПОРОСЕНОК НА ПОМОЩЬ НА ПОМОЩЬ

Затем он положил бумагу в бутылку, заткнул ее пробкой так туго, как только мог, высунулся из окна так далеко, как только мог высунуться, и бросил бутылку так далеко, как только мог бросить – splash! – и через некоторое время она снова покачивалась на воде; и он наблюдал, как она медленно отплывает прочь, пока глаза у него не стали слезиться от смотрения, и при этом иногда он думал, что это бутылка, а иногда, что это просто рябь на воде, и тогда он понял, что он больше никогда ее не увидит и что он сделал все, что мог, для своего спасения.

«Итак», думал он, «теперь кто-то другой должен сделать что-то, и я надеюсь что он это сделает скоро, потому что, если он этого не сделает, я должен будут плыть, чего я не умею, итак, я надеюсь, что он сделает это скоро». И тогда он глубоко вздохнул и сказал: «Я хочу, чтобы здесь был Пух. Вдвоем гораздо веселее».

Когда начался дождь, Пух спал. Дождь шел и все шел, и все шел, а он спал и все спал, и все спал. У него был трудный день. Вы помните, как он открыл Северный Полюс; ладно, он был так горд этим, что спросил Кристофера Робина, есть ли еще какие-нибудь полюса, которые Медведь с низким I.Q, мог бы открыть.

«Есть Южный Полюс», говорит Кристофер Робин, и я думаю, есть еще Восточный и Западный Полюса, хотя люди предпочитают о них помалкивать[45].

Пух страшно разволновался, когда узнал об этом, и предложил снарядить Эскпотицию по поводу открытия Восточного Полюса, но у Кристофера Робина были какие-то совместные планы с Кангой; итак, Пух пошел один открывать Восточный Полюс. Открыл он его или нет, я не помню; но он так устал, когда пришел домой, что в самый разгар ужина, совсем немногим более, чем через полчаса после того, как он сел за стол, он крепко уснул прямо на стуле и спал и все спал, и все спал.

Тогда вдруг ему приснился сон. Он был на Восточном Полюсе, и это был очень холодный Полюс, покрытый самыми холодными снегами и льдами. Он нашел пчелиный улей, чтобы поспать в нем, но там не хватило места для ног, так что он оставил их снаружи. И Дикие Woozl'ы из тех, что обитают на Восточном Полюсе, пришли и общипали всю шерсть с его ног, чтобы сделать гнезда для своих Детенышей. И чем больше они щипали, тем больше коченели его ноги, пока вдруг он с воем не проснулся и не обнаружил себя сидящим на стуле, а кругом него была вода[46].

Он бултыхнулся к двери и выглянул наружу…

«Это Серьезно», сказал Пух. «Я должен предпринимать Бегство».

Итак, он взял самый большой горшок меда и предпринял Бегство на самую широкую ветку своего дерева, в приличном расстоянии от воды, затем он снова спустился вниз и предпринял Бегство с другим горшком… и когда Бегство в Общем и Целом можно было считать Предпринятым, на ветке сидел Пух, болтая ногами, и рядом с ним десять горшков меду…[47]

Двумя днями позже на ветке сидел Пух, болтая ногами, и рядом с ним четыре горшка меду…

Тремя днями позже на ветке сидел Пух, болтая ногами, и рядом с ним один горшок меду…

Четырьмя днями позже там остался один Пух…

И это было на утро четвертого дня, когда бутылка Поросенка подплыла к дереву Пуха, и с громким воплем «Мед!» Пух плюхнулся в воду, схватил бутылку и вновь вскарабкался на дерево.

«Черт!», сказал Пух, открыв ее. «Только зря промок. Что здесь делает этот клочок бумаги». Он вынул бумажку и уставился на нее. «Это Писка», сказал он себе[48], «вот что это такое. А это буква П, так оно и есть, и это значит „Пух“, итак, это очень важная Писка, написанная мне, а я не могу прочитать. Я должен найти Кристофера Робина или Сыча, или Поросенка, кого-нибудь из тех Мозговитых Читателей, кто может читать вещи, и они скажут мне, что эта Писка значит. Только плавать я не умею. Вот черт!»

Тогда ему пришла в голову идея, и я думаю, что для Медведя с Низким I.Q. это была хорошая идея. Он сказал себе: «Если бутылка плавает, то и банка плавает, а если банка плавает, я могу плыть на ней, если это очень большая банка».

Итак, он взял самую большую банку и заткнул ее пробкой. «Все корабли должны иметь название», сказал Пух, «итак, я назову свой корабль – Водоплавающий Медведь»[49]. И с этими словами он бросил свой корабль в воду и прыгнул вслед за ним.

Некоторое время ушло на обсуждение разногласий между Пухом и Водоплавающим Медведем по поводу того, кто из них будет наверху, но после нескольких попыток они все же пришли к определенному соглашению: Водоплавающий Медведь остался внизу, а Пух – триумфально – верхом на нем плыл, энергично загребая лапами.

Кристофер Робин жил у самой вершины Леса. Дождь шел, и все шел, и все шел, но вода не могла дотянуться до его дома. Было скорее весело поглядывать на долину и смотреть на воду вокруг него, но дождь шел так сильно, что большую часть времени он находился дома и думал о вещах. Каждое утро он выходил с зонтиком и ставил палку на том месте, где останавливалась вода, и в каждое следующее утро он выходил и уже не мог видеть своей палки, тогда он ставил другую палку в том месте, где подступала вода, а затем опять уходил домой, и каждое утро путь от двери к воде становился все более коротким. На утро пятого дня он увидел, что весь окружен водой, и понял, что впервые в своей жизни он оказался на настоящем острове, что было весьма волнующим событием.

В это утро над водой пролетал Сыч, чтобы поприветствовать своего друга Кристофера Робина.

«Я говорю, Сыч», сказал Кристофер Робин, «не забавно ли, я на острове!»

«Атмосферные условия последнее время весьма неблагоприятны», говорит Сыч.

«Чего-чего?»

«Дождик шел», объяснил Сыч.

«Да уж», говорит Кристофер Робин, «действительно».

«Уровень осадков достиг беспрецедентной высоты».

«Чего достиг?»

«Очень много воды», объяснил Сыч.

«Да уж», сказал Кристофер Робин, «воды хватает».

«Тем не менее, прогнозы становятся более благоприятными. В любой момент…»

«Ты видел Пуха?»

«Нет. В любой момент…»

«Надеюсь, с ним все в порядке», говорит Кристофер Робин. «Я беспокоюсь о нем. Как ты думаешь, Сыч, с ним все в порядке?»

«Полагаю, да. Видишь ли, в любой момент…»

«Ты пойди, пожалуйста, посмотри, Сыч. Потому что Пух, у него не так много мозгов, он может наделать глупостей, а я его так люблю, Сыч! Ты понимаешь, Сыч?»

«Все в порядке», говорит Сыч. «Я иду. Вернусь как только».

Очень скоро он вернулся. «Пуха там нет», говорит. «Нет?»

«Он был там. Сидел на ветке дерева вне своего дома с девятью горшками меду. Но теперь его там нет».

«О, Пух», воскликнул Кристофер Робин. «Где же ты?»

«Да здесь я», говорит ворчливый голос позади него.

«Пух!»

Они бросились друг другу в объятья.

«Как ты сюда попал, Пух», спросил Кристофер Робин, обретя дар речи.

«На своем корабле», гордо говорит Пух. «Я получил Очень Важную Писку, посланную мне в бутылке, а так как мне несколько залило водой глаза, я не мог ее прочитать, и вот принес ее тебе. На своем корабле».

С этими гордыми словами он вручил свою Писку Кристоферу Робину.

«Да это от Поросенка», закричал Кристофер Робин, прочитав ее.

«Там есть что-нибудь про Пуха?», спрашивает Пух, заглядывая через плечо.

Кристофер Робин прочитал Писку вслух.

«О, эти П, означают Поросенка. Я думал, что это пухи».

«Мы должны срочно спешить на помощь. Я думал, что он был с тобой, Пух. Сыч, ты бы не смог спасти его на своей спине?»

«Не думаю», говорит Сыч после продолжительного размышления. «Сомнительно, чтобы Необходимые Дорсальные Мышцы…»

«Тогда слетай к нему сразу и скажи, что Помощь приближается. А Пух и я будем думать о Спасении и прибудем так быстро, как только сможем. О, не говори, Сыч, иди быстро!» И Сыч, раздумывая, что бы еще такое сказать, улетел.

«Ну что ж, Пух», говорит Кристофер Робин, «где твой корабль?»

«Я должен сказать», объяснил Пух, когда они спускались к берегу, «что это не просто обычного вида корабль. Иногда это действительно Корабль, а иногда Кораблекрушение. Это все зависит».

«От чего зависит?»

«От того, внизу я или наверху».

«О! Ну так где же он?»

«Вот!», говорит Пух, с гордостью показывая на Водоплавающего Медведя.

Это было не то, что ожидал Кристофер Робин, и чем больше он на это смотрел, тем больше думал, какой Храбрый и Умный Медведь был Пух, и чем больше Кристофер Робин так думал, тем более скромно Пух потуплял взор, как будто пытался притвориться, что это совсем не так.

«Но для нас двоих он слишком мал», печально говорит Кристофер Робин.

«Троих, если считать Поросенка».

«Это делает его еще меньше. О, Пух-Медведь, что же мы будем делать?»

И тогда этот Медведь, Медведь Пух, Winnie Пух, Д.П. (Друг Поросенка), Т.К. (Товарищ Кролика),

О.П. (Открыватель Полюса), У.И. и Н.Х. (Утешитель И-Ё и Находитель Хвоста), то есть Пух собственной персоной – сказал нечто настолько умное, что Кристофер Робин только мог смотреть на него с разинутым ртом и остановившимися глазами, удивляясь, действительно ли перед ним тот самый Медведь с Очень Низким I.Q., которого он так давно знал и так любил.

«Мы можем плыть в твоем зонтике», говорит Пух.

«??»

«Мы можем плыть в твоем зонтике», говорит Пух.

«!!!!!»

Ибо неожиданно Кристофер Робин понял, что они действительно могут. Он раскрыл свой зонтик и положил его на воду. Тот наклонился, но удержался на поверхности. Пух вошел в него и уже начал говорить, что все в порядке, когда обнаружилось, что это не так, поэтому после непродолжительного питья, к которому он на самом деле вовсе не стремился, Пух прибрел обратно к Кристоферу Робину. Тогда они вошли вместе, и он больше не качался.

«Я назову этот корабль Мозги Пуха», говорит Кристофер Робин, и Мозги Пуха поплыли тотчас же в направлении на юго-восток, грациозно вращаясь вокруг своей оси.

Вы можете представить радость Поросенка, когда наконец корабль показался перед его взором. Через много лет он любил вспоминать, как он находился в Очень Большой Опасности во времена Ужасного Наводнения, но единственная опасность, которой он подвергался, подстерегала его лишь последние полчаса, когда Сыч, который как раз прилетел и с комфортом уселся на ветке его дерева, начал рассказывать ему очень длинную историю о своей тетке, которая однажды по ошибке высидела яйцо чайки, и рассказ все продолжался и продолжался, прямо, как это предложение, до тех пор, пока Поросенок, который без всякой надежды слушал его из своего окошка, начал совершенно засыпать и естественно, стал медленно выскальзывать из окна по направлению к воде, и уже некоторое время висел только на передних частях копыт, но в этот момент, к счастью, неожиданный громкий вопль Сыча, который на самом деле был частью рассказа, имитирующей то, что сказала тетка, разбудил Поросенка и как раз дал ему вовремя уползти в безопасное место и сказать «Как интересно, и что же она?», когда, ладно, вы можете представить его радость, когда он увидел славный корабль Мозги Пуха (Капитан Кристофер Робин, 1-й Помощник П. Медведь), плывущий по волнам ему на помощь. Кристофер Робин и Пух снова…

И это действительно конец истории, и я очень устал от этого последнего предложения и полагаю здесь остановиться.

Глава Х. Банкет[50]

Однажды, когда солнце встало над Лесом, принеся с собой запах мая, и все ручьи в Лесу весело потекли в поисках своих прежних привлекательных очертаний, а маленькие канавки, лежа, мечтали о той жизни, которую они видели, и о тех больших делах, которые они сделали, и в тепле и спокойствии Леса кукушка осторожно пробовала голос и прислушивалась, нравится он ей или нет, а лесные голуби ворковали беззаботно друг с другом в своей ленивой удобной для них манере, что, мол, это ты виноват, а не я, но вообще не стоит брать в голову; вот как раз в такой день Кристофер Робин свистнул особым образом, из Сто-Акрового Леса прилетел Сыч посмотреть, как обстоят дела.

«Сыч», сказал Кристофер Робин, «я собираюсь дать банкет».

«Серьезно, что ли?», говорит Сыч.

«Это будет особого рода банкет, потому что я его потому устраиваю, что сделал Пух, то есть что он сделал, чтобы спасти Поросенка от наводнения».

«О, вот это для чего, да?», говорит Сыч.

«Да, поэтому ты скажи Пуху как можно скорее и всем тоже, потому что это будет завтра».

«Прямо завтра, с ума сойти», говорит Сыч, все еще полный готовности помочь.

«Так ты слетаешь, скажешь им, Сыч?»

Сыч попытался подумать о чем-нибудь умном, что бы можно было бы по этому поводу сказать, но ничего не пришло в голову. Итак, он улетел, чтобы сказать остальным. И первый, кому он сказал, был Пух.

«Пух», сказал Сыч, «Кристофер Робин дает банкет».

«О!», сказал Пух. И затем, видя, что Сыч ожидает от него каких-то других слов, говорит: «А там будут такие маленькие сладкие штучки в розовой глазури?»

Сыч почувствовал, что это ниже его достоинства говорить о маленьких сладких штучках в розовой глазури, и он твердо сказал Пуху то, что сказал Кристофер Робин, и улетел к И-Ё.

«Банкет в честь Меня?», думал про себя Пух. «Грандиозно!» И он стал размышлять о том, все ли животные знают, что это не просто, а специальный Пух-банкет, и говорил ли им Кристофер Робин о Водоплавающем Медведе и Мозгах Пуха и всех других замечательных кораблях, которые он построил и на которых ходил в море. И он начал думать, как ужасно было бы, если бы все забыли об этом, если бы никто так толком и не понял, в честь кого устраивался банкет: и чем больше он так думал, тем больше идея банкета путалась у него в голове, как во сне, где все происходит как попало. И затем сон стал сам собой петь у него в голове и пел до тех пор, пока не стал чем-то вроде песни. Это была…

Тревожная песнь Пуха

Да здравствует Пух!

(Кто-кто?)

Да Пух –

(Еще раз, но вслух)

Да что ты – оглох?

Он спас сразу Двух!

Медведю Ура!

(Вчера?)

Нет, третьего дня Он спас от воды

(неужели Меня?)

Да что ты – заснул?

Поросенка от наводнения спас Пух.

(Кто-кто?)

Да Пух же!

(Признаюсь, ничего не понимаю.)

Ладно, Пух – это Медведь Очень Большого

Ума!

(Что? Сошел с ума?)

Большого ума.

(Большого чего?)

Ладно, и того, и сего.

Он и плавать-то не умел, Но

он на горшок сел,

И это сделался корабль.

(Горшок стал, как дирижабль?)

Ну, скорее, нечто вроде горшка.

Так что лучше уж прокричим Ура!

(Так что лучше прокричим

«вчера»?)

И пусть он с нами живет еще много-много

лет,

Здоровый, богатый и мудрый медведь.

Да здравствует Пух!

(Кто-кто?)

Да Пух!

Медведю Ура!

(Вчера?)

Нет, третьего дня (глухая тетеря).

Да здравствует замечательный Winnie Пух!

(Очень хорошо, а теперь скажите мне еще раз – громко и членораздельно: что все-таки этот негодяй натворил?)

В то время, когда все это продолжалось внутри него, Сыч толковал с И-Ё.

«И-Ё», сказал Сыч. «Кристофер Робин дает банкет».

«Очень интересно», говорит И-Ё. «Надеюсь, они пришлют мне сюда вниз пару обглоданных костей. Доброта и Вдумчивость. Вовсе нет, не принимай близко к сердцу».

«Вот Приглашение для тебя».

«Что это такое?»

«Приглашение».

«Да, я слышал. А кто это его так чернилами изгваздал?»

«Это не еда, это тебя просят прийти на Банкет. Завтра».

И-Ё медленно покачал головой.

«Ты, наверно, имеешь в виду Поросенка. Этого недомерка с длинными ушами. Я ему скажу».

«Нет-нет!», говорит Сыч несколько раздраженно. «Это тебе!»

«Ты уверен?»

«Конечно, я уверен. Кристофер Робин сказал „Всех!“. „Скажи им всем!“»

«Всем, кроме И-Ё?»

«Всем», мрачно сказал Сыч.

«А!», говорит И-Ё. «Ошибка несомненна, но я приду. Только не валите на меня, если будет дождь».

Но дождя не было. Кристофер Робин соорудил длинный стол из нескольких длинных досок, и они все уселись за ним. Кристофер Робин сел на одном конце стола, а Пух – на другом. А между ними с двух сторон были Кролик, и Ру, и Канга, и все друзья-и-родственники Кролика сгрудились на траве и с надеждой ждали, что кто-нибудь заговорит с ними или кинет что-нибудь, или спросит, который час.

Это был первый банкет, на который взяли Ру, и он был чрезвычайно возбужден по этому поводу. Как только все расселись, он начал говорить.

«Хэлло, Пух!», запищал он.

«Хэлло, Ру!», сказал Пух.

Ру попрыгал некоторое время на своем сидении и затем начал опять.

«Хэлло, Поросенок!», запищал он.

Поросенок пожал ему лапу, будучи слишком занят едой, чтобы разговаривать.

«Хэлло, И-Ё», сказал Ру.

И-Ё мрачно кивнул ему. «Скоро пойдет дождь, вот увидишь», сказал он.

Ру посмотрел, не пошел ли он уже, но он еще не пошел, тогда он сказал «Хэлло, Сыч», а Сыч сказал «Хэлло, мой маленький приятель» весьма милостивым тоном и продолжал рассказывать Кристоферу Робину о том, что чуть было не случилось с другом Сыча, которого Кристофер Робин вообще не знал, а Канга сказала «Выпей сначала свое молоко, Ру, дорогуша, а разговоры потом». Итак, Ру, который пил свое молоко, пытался сказать, что он может делать эти два дела одновременно и… нужно было основательно поколотить его по спине, после чего он довольно долгое время молчал.

Когда они все более или менее наелись, Кристофер Робин постучал ложкой по столу и все перестали разговаривать и установилось молчание. Последнее не распространялось на Ру, который заканчивал громкую серию икания и пытался теперь выяснить, не был ли в этом замешан один из друзей-и-родственников Кролика.

«Это Банкет», говорит Кристофер Робин, «это потому Банкет, что кто-то что-то сделал, и это его вечер, потому что это он сделал, и я приготовил для него подарок, вот он». Тогда он поискал еще немного и пролепетал: «Где он?»

Пока он искал, И-Ё впечатляюще прокашлялся и стал говорить.

«Друзья», говорит И-Ё, «включая мелкоту, весьма приятно или, возможно, я скажу такая радость видеть вас на моем вечере. То, что я сделал – это пустяк. Каждый из вас – исключая Кролика, Сыча и Канги – сделал бы на моем месте то же самое. И также Пуха. Конечно, все это также неприменимо к Поросенку и Ру, ибо они слишком малы. Каждый из вас сделал бы то же самое. Но просто это случилось со мной. Я сделал это не для того, мне даже неудобно и говорить об этом – не для того, чтобы получить то, что сейчас ищет Кристофер Робин» – он приложил свое переднее копыто ко рту и сказал громким шепотом «Попробуй под столом» – «то, что я сделал, я сделал, потому что я чувствовал, что все мы должны делать то, что в наших силах. Я чувствую, что все мы…»

«И-ик!», нечаянно сказал Ру.

«Ру, дорогуша», сказала Канга укоризненно.

«А что я?», слегка удивленный спросил Ру.

«О чем это И-Ё толкует?», прошептал Поросенок.

«Не знаю», говорит Пух скорее скорбно.

«Я думал, что твой вечер».

«Я тоже так думал, но, возможно, это не так».

«Я бы сказал, что это скорее твой, чем И-Ё», говорит Поросенок.

«Я тоже», говорит Пух.

«И-ик!», сказал опять Ру.

«КАК – Я – УЖЕ – СКАЗАЛ», громко и неумолимо сказал И-Ё, «как я уже сказал, когда меня прервали различные Громкие Звуки, я чувствую, что…»

«Вот оно!», взволнованно воскликнул Кристофер Робин. «Передайте это глупому старому Пуху. Это для Пуха».

«Для Пуха?», говорит И-Ё.

«Конечно же. Для лучшего в мире медведя».

«Кажется, я понял», говорит И-Ё. «В конце концов, жаловаться бессмысленно. У меня есть друзья. Кто-то говорил со мной еще вчера. И еще не прошло недели, как Кролик налетел на меня и сказал: „Зараза!“ Социальное Круговращение. Вот как это называется».

Но никто не слушал, так как все говорили: «Открой его, Пух», «Что это, Пух?», «Я знаю, что это такое?», «Нет, ты не знаешь» и другие вспомогательные замечания этого рода. И, конечно, Пух открывал это так быстро, как только мог, но так, чтобы не разорвать веревку, потому что никогда не знаешь, когда тебе Понадобится кусок Бечевки. Наконец это было открыто.

Когда Пух увидел, что это такое, он чуть не упал от радости. Это была Специальная Коробка для Карандашей. Там был карандаш, помеченный «М» для Медведя, и карандаш, помеченный «ПМ» для Помогающего Медведя, и карандаш, помеченный «ХМ» для Храброго Медведя. Там был перочинный нож, резинка для стирания того, что написано неправильно, и линейка для линования строк, чтобы по ним потом разгуливали слова, и метка для чернил на линейке на тот случай, если вы захотите узнать, сколько чернил еще осталось, и Синие Карандаши и Красные Карандаши и Зеленые Карандаши, чтобы писать специальные синие, красные и зеленые слова. И все эти славные предметы были в своих маленьких кармашках, в Специальной Коробке, которая издавала щелчок, когда вы ее защелкивали. И все это было для Пуха.

«О!», говорит Пух.

«О, Пух!», говорят все, за исключением И-Ё.

«Благодарю вас», проворчал Пух.

А И-Ё пробормотал: «Эти писаные дела. Хваленые карандаши, ручки-шмучки и что там еще. Если вы спросите меня – глупый хлам, ничего хорошего».

Позже, когда они все сказали «До свиданья» и «Счастливо» Кристоферу Робину, Пух и Поросенок задумчиво шли домой в золотом закатном вечере, и долгое время они молчали.

«Когда ты просыпаешься утром, Пух», говорит Поросенок, «что тебе самое Первое приходит в голову и что ты говоришь?»

«Что-нибудь о завтраке наверно», говорит Пух. «А что ты говоришь?»

«Я говорю, интересно, что такое волнующее случится сегодня?», говорит Поросенок.

Пух задумчиво кивнул.

«Это», говорит, «то же самое».

«А что произошло потом?», спрашивает Кристофер Робин.

«Когда?»

«На следующее ympo».

«Не знаю».

«Ты бы подумал и как-нибудь нам с Пухом рассказал?»

«Если ты очень этого хочешь».

«Пух хочет», говорит Кристофер Робин. Он глубоко вздохнул, взял своего медведя за ногу и вышел, волоча Winnie Пуха за собой. В дверях он обернулся и говорит: «Придешь смотреть, как я принимаю ванну?»

«Может быть», говорю. «А Пухова Коробка была лучше, чем моя?» «Она была точно такая же», говорю. Он кивнул и вышел… и через минуту я услышал Winnie Пуха, – bump, bump, bump – поднимающегося по лестнице вслед за ним.

Дом в Медвежьем Углу

Посвящение

Ты дала мне Кристофера Робина, а потом Ты вдохнула новую жизнь в Пуха. Кто бы ни вышел из-под моего пера, Он все равно возвратится домой к тебе. Моя книга готова, она идет навстречу Своей матери, которую давно не видала – Это было бы моим подарком тебе, моя радость, Если бы ты сама не была подарком для меня.

Контрадикция

Интродукция знакомит людей друг с другом, но Кристофер Робин и его друзья уже знакомы с вами и уже скоро собираются сказать до-свиданья. Так что тут все получается наоборот. Когда мы спросили Пуха, что противоположно интродукции, он говорит:

«Чего? Чему?», и это нам не особенно помогло, на что мы надеялись, но тут, к счастью, Сыч пораскинул мозгами и сказал нам, что противоположностью Интродукции, дорогой мой Пух, является Контрадикция[51]. А поскольку Сыч незаменим в том, что касается длинных слов, то я уверен, что как он сказал, так оно и есть.

Почему мы затеяли эту Контрадикцию? Да потому, что неделю назад, когда Кристофер Робин мне говорит: «Как насчет истории, которую ты мне собирался рассказать о том, что произошло с Пухом, когда…», я ему в ответ возьми и скажи: «А как насчет девятью сто семь?» А когда мы это решили, у нас еще осталось насчет коров, проходящих в ворота за две минуты, а их всего триста коров, так вот, сколько останется коров в поле через полтора часа? Мы все страшно разволновались по этому поводу, и когда мы уже совсем наволновались, то нас хорошенько сморило, и мы пошли спать… в то время как Пух, бодрствующий на своем стуле возле нашей подушки[52], думал Великие Мысли о себе и о Ниочем, пока его тоже не сморило, и он закрыл глаза, склонил голову набок и на цыпочках последовал за нами в Лес. Там у нас были таинственные приключения, еще более замечательные, чем те, о которых я уже рассказывал; но сейчас, когда мы просыпаемся поутру, они все разбегаются, покуда мы их не поймаем. Как там начиналось последнее? «Однажды, когда Пух гулял по Лесу, сто семь коров застряло в воротах…»

Нет, видите, мы забыли, все растеряли. А это было самое лучшее, по-моему. Ладно, вот вам несколько других, все, что нам удалось запомнить. Но, конечно, это не настоящее до-свиданье, потому что Лес всегда на месте… и все, кто Дружен с Медведями, всегда имеют шанс его найти.

А.А.М.

Глава I. Дом

Однажды, когда Медведю Пуху больше нечего было делать, он подумал, что бы такое сделать; тогда он пошел заглянуть к Поросенку, посмотреть, что делает Поросенок. Еще вовсю шел снег, когда он ковылял по белой лесной тропинке, ожидая найти Поросенка греющим копытца перед камином, но, к своему удивлению, он увидел, что дверь открыта, и чем больше он смотрел внутрь, тем больше Поросенка там не было.

«Ушел», печально сказал он. «Так-то вот. Нету его. Мне придется предпринимать беглую Мыслительную прогулку в одиночестве. Зараза!»

Но сначала он решил все-таки еще раз громко постучать, чтобы быть совершенно уверенным… и когда он подождал и Поросенок не ответил, он стал подпрыгивать вверх-вниз, чтобы согреться, и тут ему в голову неожиданно пришел хмык, который показался Неплохим Хмыком, таким Хмыком, который не стыдно Схмыкать Остальным.

Чем больше снегу

(Тром-пом-пом),

Тем больше бегу

(Тром-пом-пам),

Тем больше бегу

(Трам-пам-пам),

И все по снегу.

И кто поверит

(Трам-пам-пам),

Что лапы мерзнут

(Трам-пам-пам),

Так лапы мерзнут

(Трам-пам-пам),

Что только бегай!

«Поэтому что я сделаю», сказал Пух, «так это вот что я сделаю. Я просто пойду домой и посмотрю, сколько времени, и, возможно, обмотаю шею шарфом, а потом пойду повидаться с И-Ё и спою ему это».

Он поспешил назад к собственному дому, и его голова по пути была так занята этим самым хмыком, что он уже достаточно подготовил себя к выступлению перед И-Ё, как вдруг он увидел Поросенка, сидевшего в его лучшем кресле, и Пуху поэтому оставалось только стоять, хлопая глазами и размышляя, чей это вообще дом.

«Хэлло», сказал он, «я думал, ты ушел».

«Нет, Пух», говорит Поросенок, «это ты ушел»[54].

«Так и есть», говорит Пух, «наверняка один из нас ушел».

Он посмотрел на свои часы, которые несколько недель назад остановились на без пяти одиннадцать.

«Около одиннадцати», радостно сказал Пух. «Как раз время для небольшого закусончика». И он запустил голову в буфет. «А потом мы пойдем гулять, Поросенок, и я спою И-Ё свою песню».

«Какую песню, Пух?»

«Ту, которую мы собираемся спеть И-Ё», объяснил Пух.

Часы все еще показывали без пяти одиннадцать, когда Пух и Поросенок спустя полтора часа двинулись в путь. Дул ветер, и валил снег; устав мчаться по кругу и пытаясь поймать самого себя, он порхал мягко, нежно и спокойно, пока не нашел местечка, где отдохнуть, а иногда этим местечком был нос Пуха, а иногда нет, а Поросенок, хотя и носил белый шарф вокруг шеи, все-таки слегка чувствовал, что за ушами у него более снежно, чем где бы то ни было.

«Пух», говорит он наконец несколько робко, потому что ему не хотелось, чтобы Пух подумал, что он Сдается. «Просто удивительно. Что бы ты сказал, если бы мы теперь пошли домой и отрепетировали твою песню, а потом спели бы ее И-Ё завтра – или – или на следующей неделе, когда нам случится его увидеть?»

«Это очень хорошая мысль, Поросенок», говорит Пух. «Мы отрепетируем ее прямо сейчас, пока мы идем одни. Но идти репетировать домой я бы не назвал хорошей мыслью, потому что это специальная Уличная (Outdoor) Песня, которую Надо Петь, Когда Идет Снег»[55].

«Ты уверен?», с тревогой спросил Поросенок.

«Ладно, ты сам поймешь, Поросенок, когда послушаешь. Потому что она ведь вот как начинается. Чем больше снегу, трам-пам-пам…»

«Трам-пам-что?»

«Пам», говорит Пух. «Я это вставил, чтобы сделать ее более хмычной. Тем больше бегу, трам-пам-пам…»

«Разве ты не сказал „снегу“, а не „бегу“?»

«Да, но это было до».

«До трам-пам-пам?»

«Это было другое трам-пам-пам», сказал Пух, чувствуя, что слегка запутался. «Я тебе ее спою целиком, тогда ты поймешь».

Итак, он спел ее снова.

Чем больше

СНЕГУ-трам-пам-пам

Тем больше

БЕГУ-трам-пам-пам

Тем больше

БЕГУ-трам-пам-пам

И все

По снегу.

И кто

ПОВЕРИТ-трам-пам-пам

Да, кто ПОВЕРИТ-трам-пам-пам

Так лапы

МЕРЗНУТ-трам-пам-пам

Что только

Бегать!

Вот он ее так и спел, что, несомненно, является наилучшим способом ее исполнения. И когда он закончил, то стал ждать, что скажет Поросенок, что-нибудь в том роде, что, мол, из Всех Уличных Хмыков для Снежной Погоды, какие он когда-либо слышал, это самый лучший. И Поросенок, тщательно обдумав услышанное, говорит торжественно: «Пух, лапы-то ладно, а вот уши!»

Тем временем они уже добрались до мрачного места, в котором жил И-Ё, а так как в ушах Поросенка было еще очень снежно и он начинал от этого уставать, они свернули к Маленькой Сосновой Роще и сели на загородку, огораживающую ее. Теперь они были защищены от снега. Но все равно было очень холодно, и, чтобы согреться, они спели Пухову песню практически шесть раз: Поросенок исполнял трам-пам-пам, а Пух – остальное. И оба они постукивали по загородке палками, которые они тут же и подобрали. Немного погодя они почувствовали, что согрелись и вновь в состоянии продолжать беседу.

«Я думал», говорит Пух, «вот то, о чем я думал. Я думал об И-Ё».

«Что об И-Ё?»

«Ну, что бедный И-Ё, ему негде жить».

«Да уж», сказал Поросенок.

«У тебя есть дом, Поросенок, и у меня есть дом, и это все хорошие дома. И у Кристофера Робина есть дом, и у Сыча, и у Канги, и у Кролика – у всех у них есть дома, – и даже у друзей-и-родственников Кролика есть дома или что-то в таком роде, а у бедного И-Ё нет ничего. И вот о чем я подумал: давай построим ему дом».

«Это Великая Мысль», говорит Поросенок. «Где будем строить?»

«Мы построим его здесь», говорит Пух, «вот как раз из этих деревяшек, с подветренной стороны, потому что здесь я подумал об этом. И мы назовем это место Медвежьим Углом, и мы построим для И-Ё И-Ё-Хауз в Медвежьем Углу».

«Там вон этих деревяшек целая куча, на другой стороне рощи», говорит Поросенок. «Я их видел. Просто уйма. Все нагромождены друг на друга».

«Благодарю тебя, Поросенок», говорит Пух. «То, что ты только что сказал, будет Великой Лептой в деле построения И-Ё-Хауза, и вследствие этого я мог бы даже назвать это место Медвежье-Поросячьим Углом, если бы Медвежий Угол не звучало бы лучше и больше соответствовало истине, так как оно и короче, и больше похоже на угол[56]. Пойдем».

Итак, они слезли с загородки и побрели на другой конец рощи, чтобы принести оттуда деревяшки.

Кристофер Робин проводил утро дома, пропутешествовав в Африку и обратно, и он как раз пришвартовал свой корабль к берегу и раздумывал о том, как он выглядит снаружи, когда в дверь постучал – кто бы вы думали? – И-Ё собственной персоной.

«Хэлло, И-Ё», сказал Кристофер Робин, открывая дверь и выходя. «Ну как ты?»

«Все еще идет снег», сказал И-Ё мрачно.

«Да уж».

«И довольно морозно».

«В самом деле».

«Да», говорит И-Ё. «Тем не менее», сказал он, слегка вздохнув, «землетрясений, слава Богу, уже давно не было».

«В чем дело, И-Ё?»

«Ничего, Кристофер Робин. Ничего особенного. Я полагаю, ты где-нибудь здесь не видел дома или чего-нибудь в таком духе?»

«В каком смысле дома?»

«Просто дома».

«Кто в нем живет?»

«Я живу. По крайней мере, я так думал, что я там живу. В конце концов, не всем же иметь дома».

«Но, И-Ё, я не знал – я всегда думал…»

«Я не знаю, как это выходит, Кристофер Робин, но со всем этим снегом, то-да-се, не говоря уже о сосульках и тому подобном, в общем, у меня в поле в три часа поутру не так жарко, как думают некоторые. Оно ведь ничем не Закрыто, если ты понимаешь, что я имею в виду, – не то чтобы совсем там было неудобно. Нет. Вовсе не Тесно, есть где развернуться. И от Духоты страдать не приходится. И фактически, Кристофер Робин», он перешел на громкий шепот, «строго-между-нами-только-не-говори-никому, там Холодно».

«О, И-Ё!»

«И я говорю себе: Другим будет жаль, если в одну прекрасную ночь я окочурюсь от холода. У них ведь Мозгов нет, только серый хлам, который напихали им в головы по ошибке, и они не привыкли Думать, но, если снег будет продолжать идти последующие шесть недель или около того, один из них начнет говорить себе: „Не может быть, чтоб И-Ё было бы уж так жарко часа в три поутру“. И тогда они придут посмотреть. И им будет Жаль».

«О, И-Ё!», говорит Кристофер Робин, чувствуя, что ему уже очень жаль.

«Тебя я не имею в виду. Ты другой. Но поскольку так все складывалось, я построил себе дом возле моей маленькой рощицы».

«Ты что, правда, что ли? Ну и дела!»

«Наиболее волнующая часть истории», в высшей степени меланхолически говорит И-Ё, «заключается в том, что, когда я вышел сегодня утром, он там был, а когда я вернулся обратно, его там не было. Ничего особенного, конечно. Даже вполне естественно. Это был всего лишь дом И-Ё. Но я все же несколько удивлен».

Кристофер Робин, не тратя времени на удивления, уже вошел в дом, надел свой водозащитный шлем, свои водонепроницаемые бутсы и свой водо-неприкосновенный макинтош так быстро, как только мог.

«Мы пойдем и отыщем его», сказал он И-Ё.

«Иногда», говорит И-Ё, «когда люди уже покончили с чьим-то домом, там остается один-два кусочка, которые они не захотели взять с собой и, может, даже рады отдать владельцу, если ты понимаешь, что я имею в виду. Итак, я думаю, что если бы мы просто пошли…»

«Пошли», говорит Кристофер Робин, и они поспешили вперед. Очень скоро они достигли угла поля со стороны сосновой рощи, где больше не было дома И-Ё.

«Вот тут!», говорит И-Ё. «Ни бревна, ни доски не оставлено. Конечно, у меня еще остается весь этот снег, и я могу с ним делать все, что угодно. Жаловаться не приходится».

Но Кристофер Робин не слушал И-Ё, он слушал что-то другое.

«Ты слышишь?», спросил он.

«Что это? Кто-нибудь смеется?»

«Слушай».

Они оба прислушались и услышали низкий сиплый голос, говорящий, напевая, что чем больше снегу, тем больше бегу, и тоненький визгливый голосок, который то и дело вставлял трам-пам-пам.

«Это Пух», взволнованно говорит Кристофер Робин.

«Возможно», говорит И-Ё.

«И Поросенок!», взволнованно говорит Кристофер Робин.

«Вероятно», говорит И-Ё. «В чем мы нуждаемся, так это в тренированной Ищейке».

Неожиданно слова песни переменились.

«Мы построили наш ДОМ!», пел сиплый.

«Трам-пам-пам!», пел писклявый.

«Это отличнейший ДОМ…»

«Трам-пам-пам…»

«Хотел бы я иметь ТАКОЙ…»

«Трам-пам-пам…»

«Пух!», закричал Кристофер Робин.

Певцы за загородкой неожиданно смолкли.

«Это Кристофер Робин!», нетерпеливо сказал Пух.

«Он как раз в том месте, где мы брали деревяшки!», сказал Поросенок.

Они слезли с загородки и поспешили вокруг рощи. Пух всю дорогу издавал приветственные звуки.

«Вот это да! Здесь И-Ё!», сказал Пух, когда они закончили обниматься с Кристофером Робином, и он подтолкнул Поросенка, а Поросенок подтолкнул его, и он подумал про себя, какой славный сюрприз они приготовили. «Хэлло, И-Ё».

«Того же и тебе, Маленький Поросенок, а по Четвергам дважды», мрачно сказал И-Ё.

Прежде чем Пуху удалось сказать: «Почему по Четвергам?», Кристофер Робин начал объяснять печальную историю Пропажи Дома И-Ё. А Пух и Поросенок слушали, и их глаза становились все больше и больше.

«Где, ты говоришь, он был?», говорит Пух.

«Прямо здесь».

«Сделан из деревяшек?»

«Да».

«О!», сказал Поросенок.

«Что?», говорит И-Ё.

«Я просто сказал „О“», нервно говорит Поросенок. Чтобы казаться беззаботным, он пару раз хмыкнул трам-пам-пам в том смысле, что что-мы-теперь-будем-делать.

«Ты уверен, что это был дом?», говорит Пух. «Я имею в виду, ты уверен, что этот дом был здесь?»

«Конечно», сказал И-Ё и про себя добавил: «Ну и бестолочь».

«Пух, в чем дело?», спросил Кристофер Робин.

«Ну», говорит Пух… «Собственно говоря», сказал Пух… «Видишь ли», говорит… «Это как если бы», говорит, но что-то сказало ему, что он не сможет объяснить это достаточно ясно, и он опять подтолкнул Поросенка.

«Это как если бы», быстро сказал Поросенок. «Только еще теплее», добавил он после долгого обдумывания.

«Что теплее?»

«На другой стороне Леса, где стоит дом И-Ё».

«Мой дом?», говорит И-Ё. «Мой дом был здесь».

«Потому что там теплее», говорит Пух.

«Но я-то знаю…»

«Пойдем и посмотрим», просто говорит Пух. И он повел их, показывая дорогу.

«Не может быть двух домов», сказал Пух, «чтобы они были расположены так близко».

Они обошли Угол и обнаружили там И-Ё-Хауз, такой же уютный, как и все вокруг.

«Вот он», говорит Пух.

«Снаружи и внутри», говорит Поросенок.

И-Ё вошел внутрь и вышел.

«Замечательно», говорит. «Это действительно мой дом, и я построил его там, где сказал. Итак, должно быть, ветром его перенесло сюда через рощу, и вот он здесь в целости и сохранности. Действительно, место даже лучше».

«Гораздо лучше», говорят Пух и Поросенок в один голос.

«Это только показывает, сколько можно сделать, если немного повозиться», сказал И-Ё. «Ты понимаешь, Поросенок? Сначала Мозги, а затем Усердный Труд. Посмотрите на него. Вот как надо строить дома», сказал гордо И-Ё.

Итак, они его оставили там, и Кристофер Робин вернулся как раз к ланчу вместе со своими друзьями Пухом и Поросенком, и по дороге они рассказали ему о той Ужасной Ошибке, которую они совершили. И когда он кончил смеяться, они все спели Уличную Песню о Снежной Погоде и пели ее всю оставшуюся часть дороги домой. Поросенок, который был все еще не в голосе, вновь аккомпанировал при помощи трам-пам-пам-канья.

«И я понимаю, что это кажется легко», говорил себе Поросенок, «но не каждый способен и на это».

Глава II. Тиггер

Пух неожиданно проснулся среди ночи и прислушался. Затем он встал с кровати, зажег свечу и затопал через всю комнату посмотреть, не пытается ли Кто-бы-то-ни-было залезть в его медовый буфет; но никто не пытался, поэтому он зашлепал назад, погасил свечу и лег в постель. Тогда он опять услышал шум.

«Это ты, что ли, Поросенок?», спросил Пух.

Но это был не он.

«Входи, Кристофер Робин».

Но это был не Кристофер Робин.

«Ты мне завтра расскажешь, И-Ё»[37] сонно сказал Пух.

Но шум не прекращался.

«Worraworraworraworraworraaworra», говорил Кто-бы-то-ни-был, и тогда Пух окончательно понял, что заснуть ему не удастся.

«Что это может быть?», думал он. «Много шумов в Лесу, но это другой шум. Это не рычанье, не мурлыканье. Это не лай и не тот звук, который вы издаете, прежде-чем-сочинить-кусочек-поэзии, это особого рода звук, издаваемый странным животным! И он издает его у меня под дверью. Итак, я должен встать и попросить его, чтобы он этого не делал».

Он встал с кровати и открыл парадную дверь.

«Хэлло!», сказал Пух на тот случай, если там кто-то был за дверью.

«Хэлло», говорит Кто-бы-то-ни-был.

«О!», говорит Пух. «Хэлло!»

«Хэлло!»

«О! Так вы тут!», говорит Пух. «Хэлло!»

«Хэлло!», сказало Странное Животное, недоумевая, сколько же это может продолжаться.

Пух как раз хотел сказать в четвертый раз «Хэлло!», но подумал, что лучше он этого делать не будет.

«Вы кто?», спросил он вместо этого.

«Я», сказал голос.

«О», говорит Пух. «Ладно, входи»[58].

Итак, Кто-бы-он-ни-был вошел, и при свете свечи они с Пухом разглядывали друг друга.

«Я Пух», сказал Пух.

«Я Тиггер», сказал Тиггер.

«О!», сказал Пух, ибо он никогда не видел животных, подобных этому.

«Кристофер Робин знает насчет тебя?»[59]

«Конечно, знает», сказал Тиггер.

«Ладно», говорит Пух, «сейчас середина ночи, а это подходящее время для того, чтобы лечь спать. Завтра поутру мы будем завтракать, мед есть. Тиггерам нравится мед?»

«Им все нравится», весело говорит Тиггер.

«Тогда, если им нравится ложиться спать на полу[60], то я лягу обратно в кровать», говорит Пух, «а утром мы займемся делами». И он лег в кровать и крепко заснул.

Когда он утром проснулся, первое, что он увидел, был Тиггер, сидящий напротив зеркала.

«Хэлло!», сказал Пух.

«Хэлло!», сказал Тиггер. «Я обнаружил еще одного, в точности как я. Я думал, я у них один такой».

Пух встал с кровати и начал объяснять, что такое зеркало. Как только он дошел до самого интересного места, Тиггер говорит: «Извини меня, я тебя прерву на минутку, там что-то взобралось на твой стол». И с криком «Worraworraworraworraworra» он бросился на скатерть, стащил ее на пол, завернулся в нее три раза, перекатился с одного конца комнаты на другой и после ужасной борьбы вынул голову на свет божий и весело говорит: «Правда, я победил?»

«Это моя скатерть», сказал Пух, разворачивая Тиггера.

«Да? Мне бы такое и в голову не пришло».

«Ее стелют на стол и кладут на нее вещи».

«Тогда почему она пыталась меня поддеть, когда я не смотрел?»

«Не думаю, чтобы она пыталась», говорит Пух.

«Нет, она пыталась», сказал Тиггер, «просто я ее опередил».

Пух постелил скатерть обратно на стол, поставил на нее большую банку с медом, и они сели завтракать. Как только они сели, Тиггер набрал полный рот меду… и посмотрел на потолок одним глазом, и издал языком исследующий звук, – что-это-там-такое-дали-звук. И затем он сказал весьма решительным тоном:

«Тиггерам не нравится мед».

«О!», сказал Пух, пытаясь придать этому звукоизвлечению оттенок Печали и Сожаления. «Я думал, им все нравится».

«Все, кроме меду», отрезал Тиггер.

Пуху это было скорее приятно, и тогда он говорит, что поскольку он свой завтрак закончил, то он возьмет Тиггера в гости к Поросенку и Тиггер сможет попробовать немного желудей.

«Спасибо, Пух», говорит Тиггер, «потому что желуди – это действительно то, что Тиггерам нравится больше всего».

Итак, после завтрака они пошли повидать Поросенка, и Пух, пока они шли, по дороге объяснил, что Поросенок – это Очень Маленькое Животное, которого испугают внезапные наскоки, и попросил Тиггера не быть таким Прытким хотя бы поначалу. А Тиггер, который всю дорогу прятался в деревьях и напрыгивал оттуда на Пухову тень, когда она не смотрела, сказал, что Тиггеры бывают Прыткими только до завтрака, а как только они поедят чуть-чуть желудей, то они сразу становятся Уравновешенными и Утонченными. Итак, мало-помалу они пришли и вскоре уже звонили в дверь дома Поросенка.

«Хэлло, Пух», сказал Поросенок.

«Хэлло, Поросенок. Это Тиггер».

«О! Серьезно?», говорит Поросенок и отодвигается к другому концу стола. «Я думал, что Тиггеры бывают меньше, чем этот».

«Еще не такие большие бывают», сказал Тиггер.

«Им нравятся желуди», сказал Пух. «Вот потому-то мы и пришли. Потому что бедный Тиггер еще не завтракал».

Поросенок подвинул Тиггеру вазу с желудями и сказал «Угощайтесь», а потом придвинулся потеснее к Пуху и, почувствовав себя немного храбрее, говорит: «Значит, вы Тиггер? Понятно-понятно» – вполне беззаботным голосом. Но Тиггер на это ничего не сказал, потому что его рот был полон желудями…

После продолжительного чавканья он говорит:

«И ые у а т о у ей».

А когда Пух и Поросенок сказали «Что?», он сказал «А о ть а ая!» и вышел на минутку.

Вернувшись, он твердо сказал:

«Тиггерам не нравятся желуди».

«Но ты говорил, что им все нравится, кроме меду», говорит Пух.

«Кроме меду и желудей», объяснил Тиггер.

Услышав это, Пух сказал: «О, понимаю», а Поросенок, который был скорее доволен, что Тиггерам не нравятся желуди, говорит: «А как насчет чертополоха?»

«Чертополох», говорит Тиггер, «это то, что нравится Тиггерам больше всего».

«Тогда пошли к И-Ё», говорит Пух.

Итак, они все втроем пошли к И-Ё, и, после того как они шли, и шли, и шли, они наконец пришли в ту часть леса, где жил И-Ё.

«Хэлло, И-Ё!», сказал Пух. «Это Тиггер».

«Что это?», говорит И-Ё.

«Вот это», объяснили одновременно Пух и Поросенок, а Тиггер улыбнулся самым наиприятнейшим образом и ничего не сказал.

«Что вы, сказали, это было?», спросил И-Ё.

«Тиггер».

«А!», сказал И-Ё.

«Он только что пришел», объяснил Пух.

«А!», снова говорит И-Ё.

Он долго думал, а потом сказал: «И когда же он уйдет?»

Пух объяснил И-Ё, что Тиггер – большой друг Кристофера Робина и что он останется жить в Лесу, а Поросенок объяснил Тиггеру, что он не должен обращать внимания на то, что сказал И-Ё, потому что он всегда мрачный, и И-Ё объяснил Поросенку, что, напротив, он чувствует себя этим утром особенно бодро, а Тиггер объяснял всем, кто хотел его слушать, что он еще не завтракал.

«Я понял, в чем тут дело», сказал Пух. «Тиггеры всегда едят чертополох. Вот поэтому мы и пришли к тебе, И-Ё».

«Не бери в голову, Пух».

«Да нет, И-Ё, я не имел в виду, что мы не хотели тебя видеть».

«Понятно-понятно. Но ваш новый цветной приятель действительно хочет завтракать. Как, ты сказал, его зовут?»

«Тиггер».

«Ну вот, Тиггер, пойдем сюда». И-Ё повел его по дороге, ведущей к зарослям чертополоха, и махнул на них копытом.

«Этот маленький участок я оставил себе на день рожденья», сказал он, «но в конце концов, что дни рожденья? Приходят сегодня и уходят завтра. Угощайся, Тиггер».

Тиггер поблагодарил и несколько тревожно посмотрел на Пуха.

«Это в самом деле чертополох?», шепнул он.

«Да», говорит Пух.

«Тот самый, что нравится Тиггерам больше всего?»

«Совершенно верно», сказал Пух.

«Понимаю», говорит Тиггер.

Итак, он набил себе полную пасть и громко захрустел.

«Оу!», сказал Тиггер.

Он сел и сунул лапу в рот.

«В чем дело?», спросил Пух.

«Горит!», пробормотал Тиггер.

«Твой друг», говорит И-Ё, «похоже, проглотил пчелу».

Друг Пуха перестал мотать головой, пытаясь избавиться от колючек, и объяснил, что Тиггерам не нравится чертополох.

«Зачем тогда было уродовать такой прекрасный куст?», спросил И-Ё.

«Но ты сказал», начал Пух, «что Тиггерам нравится все, за исключением меда и зжолудей».

«И чертополоха», говорит Тиггер, бегая кругами с высунутым языком.

Пух посмотрел на него с грустью.

«Что будем делать?», спросил он Поросенка.

Поросенок знал ответ на этот вопрос и сразу сказал, – пойти сказать Кристоферу Робину.

«Вы найдете его у Канги», говорит И-Ё. Он подошел поближе к Пуху и сказал громким шепотом:

«Не мог бы ты попросить своего друга перенести эти упражнения в другое место? У меня вскоре ланч, и я не хотел бы, чтобы его затоптали, прежде чем я начну есть. Пустяковое дело, прихоть, но все мы имеем свои маленькие слабости».

Пух торжественно кивнул и позвал Тиггера.

«Пошли, зайдем к Канге. Она наверняка много чего найдет тебе позавтракать».

Тиггер завершил последний круг и подошел к Пуху и Поросенку.

«Горит!», объяснил он, широко и дружелюбно улыбаясь. «Пошли». И он умчался вперед.

Пух и Поросенок медленно поплелись за ним. Пока они шли, Поросенок ничего не говорил, потому что ни о чем не мог думать, а Пух ничего не говорил, потому что придумывал стихотворение. И когда он придумал его, он начал так:

С бедным малюткой Тиггером что нам прикажете делать? Если так дальше пойдет, никогда он не вырастет больше. Мед не по вкусу ему, зжолудей – и тех не желает. Дали чертополох и от него отказался. Много колючек, шипов, а это ему не по нраву. Все, что Другие Животные смачно жуют и глотают, Глотке его не под стать подыхает, бедняк, с голодухи!

«Да он и так большой», сказал Поросенок. «На самом деле он не очень большой».

«Ладно, но кажется большим». Услышав это, Пух погрузился в размышления и затем промурлыкал следующее:

Сколько ж в нем весу всего, сколько фунтов, шиллингов, унций? Больно уж Прыток всегда, потому-то и кажется больше[61].

«Вот и все стихотворение», сказал он. «Тебе нравится, Поросенок?»

«Все, за исключением шиллингов», сказал Поросенок. «Я не думаю, что им здесь место».

«Им захотелось встать после фунтов», объяснил Пух. «Ладно, я им и разрешил. Лучший способ сочинять стихи – это давать вещам волю».

«Ну, не знаю», сказал Поросенок.

Тиггер топотал впереди, все время крутясь в разные стороны и крича: «Туда идем?» – и вот наконец они дошли до Канги и обнаружили там Кристофера Робина. Тиггер бросился к нему.

«О, вот ты где, Тиггер?», сказал Кристофер Робин. «Я знал, что ты где-то здесь».

«Я искал в Лесу вещи», говорит Тиггер. «Я нашел пух и поросенка, и и-ё, но не нашел завтрака».

Пух и Поросенок подошли и обняли Кристофера Робина и объяснили все происшедшее.

«А ты не знаешь, что нравится Тиггерам?», спросил Пух.

«Я думаю, что, если бы я хорошенько подумал, я бы вспомнил», говорит Кристофер Робин, «но я думал, Тиггер знает».

«А я и знаю», говорит Тиггер. «Все на свете за исключением меда, желудей и – как эти горячие штуковины называются?»

«Чертополох».

«Да, и за исключением чертополоха».

«О, ну ладно. Канга тебе может что-нибудь дать на завтрак».

Итак, они подошли к Канге, и, когда Ру сказал «Хэлло, Пух» и «Хэлло, Поросенок» по одному разу и «Хэлло, Тиггер!» два раза, потому что он его никогда раньше не видел и это звучало забавно, они сказали Канге, чего они хотят, и Канга сказала очень ласково: «Ладно, загляни в мой буфет, Тиггер, дорогуша, и найди то, что тебе нравится». Потому что она сразу поняла, что, каким бы большим Тиггером не казался, он так же нуждается в ласке, как и Ру.

«Можно мне тоже заглянуть?», говорит Пух, который начал себя чувствовать по-одиннадцатичасовому. Он обнаружил маленькую консервную банку со сгущенным молоком, и что-то, казалось, говорило ему, что это Тиггерам не нравится; итак, он унес ее в уголок сам по себе и уединился там с ней так, чтобы его никто не отрывал от дела.

Но чем больше Тиггер совал нос в одно и запускал лапу в другое, тем больше обнаруживалось вещей, которые Тиггерам не нравятся.

И когда он перепробовал в буфете все и обнаружил, что ничего из этого есть не может, он и говорит Канге: «Ладно, что теперь?»

Но Канга и Кристофер Робин, и Поросенок все вместе окружили Ру, наблюдая, как он принимает Солодовый Экстракт, а Ру говорил: «А может не надо?», а Канга говорила: «Ру, дорогуша, помнишь, ты обещал?»

«Что это такое?», прошептал Тиггер Поросенку.

«Укрепляющее!», сказал Поросенок. «Он его ненавидит».

Итак, Тиггер подошел поближе, наклонился из-за спинки стула над Ру и вдруг высунул язык и жадно заглотал Укрепляющее. Канга, неожиданно подпрыгнув от удивления, схватила ложку, которая уже почти исчезла в пасти Тиггера, и благополучно выдернула ее обратно. Но Солодовый Экстракт пропал.

«Тиггер, дорогуша!», сказала Канга.

«Он съел мое лекарство, он съел мое лекарство, он съел мое лекарство!», пел счастливый Ру, полагая, что это первоклассная шутка.

Тогда Тиггер взглянул на потолок, закрыл глаза и облизал языком челюсти на тот случай, если он что-нибудь пропустил. И умиротворенная улыбка растеклась по всей его роже, когда он сказал: «Итак, вот что нравится Тиггерам!»

Что вполне объясняет тот факт, что после этого он всегда жил у Канги и принимал Солодовый Экстракт на завтрак, обед и чай. А иногда, когда Канга полагала, что ему нужно что-то еще более укрепляющее, она давала ему ложку другую бэби-румикса.

«Но я думаю», говорил Поросенок Пуху в таких случаях, «что он и так достаточно укреплен».

Глава III[62]. Снова Heffalump

Однажды, когда Пух сидел у себя дома и пересчитывал банки с медом, в дверь позвонили.

«Четырнадцать», сказал Пух. «Входи. Четырнадцать. Или пятнадцать. Сбили меня. Зараза».

«Хэлло, Пух», говорит Кролик.

«Хэлло, Кролик. Четырнадцать, верно?»

«Чего четырнадцать?»

«Банок с медом, я их тут пересчитываю».

«Ну правильно, четырнадцать».

«Ты уверен?»

«Нет», говорит Кролик, «но какое это имеет значение?»

«Просто желательно знать», скромно говорит Пух, «потому что тогда я мог бы сказать себе „У меня осталось четырнадцать банок меду“. А может и пятнадцать. Это все делается для удобства».

«Ладно, пусть их будет хоть шестнадцать», говорит Кролик. «Я пришел, чтобы сказать следующее: ты не видел где-нибудь здесь Малютку?»

«Думаю, не видел», говорит Пух. Потом он еще подумал немного и говорит: «Кто это Малютка?»

«Ладно, это один из моих друзей-и-родственников», небрежно сказал Кролик.

Но Пуху не очень-то помогло такое объяснение, ибо у Кролика было друзей-и-родственников целая туча всех сортов и калибров! А ведь Пух не знал, надо ли искать этого Малютку на верхушке дуба или на лепестке лютика.

«Я вообще сегодня никого не видел», говорит Пух, «никого, кому можно было бы сказать „Хэлло, Малютка!“ Он что, тебе понадобился зачем-нибудь?»

«Да зачем он мне нужен?», говорит Кролик. «Просто всегда полезно знать, где находится тот или иной друг-или-родственник, а нужен он или не нужен, это уже совсем другое дело».

«О, понимаю», сказал Пух. «Он потерялся!»

«Ладно», говорит Кролик, «поскольку его долгое время никто не видел, будем считать, что потерялся. Как бы то ни было, я обещал Кристоферу Робину Организовать Поиск. Так что пошли».

Пух прочувствованно попрощался со своими четырнадцатью банками меду, втайне надеясь, что их все-таки пятнадцать, и они с Кроликом направились в Лес.

«Так вот», сказал Кролик. «Это – Поиск, и поскольку я его организовал…»

«Что ты с ним сделал?», говорит Пух.

«Я его организовал. Это – ну, если все одновременно ищут в разных местах. Поэтому я бы хотел, чтобы ты, Пух, занялся бы поиском в районе Шести Деревьев, а затем направился бы к дому Сыча и поискал бы там меня. Понятно?»

«Нет», говорит Пух, «что…»

«Тогда я жду тебя возле Дома Сыча примерно через час».

«А Поросенка ты тоже Организовал?» «Всех!», сказал Кролик, и только Пух его и видел. Как только Кролик скрылся из виду, Пух вспомнил, что он забыл спросить, кто такой этот Малютка и принадлежит ли он к тому разряду друзей-и-родственников, которые залетают вам в нос, или к тому, на которых можно наступить по невнимательности. И поскольку теперь уже было поздно, Пух решил начать Поиск с поиска Поросенка и заодно узнать, КОГО, собственно, они собираются искать, а потом уже начать ЕГО искать.

«А искать Поросенка у Шести Деревьев нет смысла», сказал Пух, «потому что ведь Поросенка организовали на Особое Место, так что я лучше сначала поищу это Особое Место. Хотел бы я знать, где оно находится. И он мысленно записал у себя в голове нечто в таком роде:

Порядок поиска вещей

1. Особое Место (выяснить, где Поросенок).

2. Поросенок (выяснить, кто это Малютка).

3. Малютка (выяснить, где Малютка).

4. Кролик (сказать ему, что я выяснил, где Малютка).

5. Снова Малютка (сказать ему, что я выяснил, где Кролик)».

«Из всего этого явствует, что предстоит беспокойный день», подумал Пух озадаченно.

Следующий момент действительно оказался в высшей степени беспокойным, ибо Пух был так озабочен, что совершенно не смотрел себе под ноги и наступил на кусочек Леса, который там по ошибке оказался, и он только успел подумать: «Я лечу. Как Сыч. Хотел бы я знать, как бы мне остановиться…». И тут же он остановился.

«Оу!», взвизгнуло что-то.

«Забавно», подумал Пух. «Сам говорю „Оу!“, а при этом и не думал ойкать».[65]

«На помощь!», тихо говорит высокий голос.

«Опять я», подумал Пух. «Со мной явно произошел Несчастный Случай. Я свалился в яму, и у меня голос стал писклявый, и к тому же говорит сам по себе, а я совершенно не готов к этому, несмотря на то, что внутри меня что-то произошло. Зараза!»

«На помощь! На помощь!»

«Ну вот! Говорю, хотя даже не пытался говорить. Вероятно, это Тяжелый Несчастный Случай», и после этого он подумал, что теперь, если он сам, по своей воле захочет сказать что-нибудь, у него ничего не получится, и чтобы удостовериться в обратном, он громко сказал: «Тяжелейший Случай с Пухом-Медведем!»[65]

«Пух», пропищал голос.

«Это Поросенок», нетерпеливо закричал Пух. «Ты где?»

«Внизу», говорит Поросенок действительно довольно-таки низким голосом.

«Внизу чего?»

«Внизу тебя. Вставай!»

«О!», сказал Пух и вскарабкался на ноги так быстро, как только мог. «Я что, упал на тебя?»

«Ну да, ты упал на меня», говорит Поросенок, ощупывая себя с головы до копыт.

«Я не хотел этого», говорит Пух покаянно.

«А я не говорю, что хотел оказаться внизу», грустно сказал Поросенок. «Но теперь со мной все в порядке. Пух, я так рад, что это оказался ты».[66]

«Что же случилось с нами?», говорит Пух. «Где мы?»

«Мне кажется, где-то вроде ямы. Я шел и кого-то искал, и вдруг я почувствовал, что меня больше нет, а как только я встал, чтобы посмотреть, куда же я запропастился, на меня что-то свалилось. Это был ты».

«Вон оно что!», сказал Пух.

«Да», сказал Поросенок. «Пух», продолжал он тревожно, «ты думаешь, мы попали в Западню?»

Пух об этом вообще не думал, но кивнул. Потому что он вспомнил, как они однажды с Поросенком сделали Пухову Западню для Heffalump'ов, и тогда он догадался, что именно произошло сейчас. Они с Поросенком угодили в Heffalump'ову Западню для Пухов! Вот оно как обстояло дело.

«А что бывает, когда приходят Heffalump'ы?», спросил Поросенок дрожащим голосом, когда услышал новости.

«Может, он тебя и не заметит, Поросенок», ободряюще говорит Пух. «Потому что ведь ты Очень Маленькое Животное».

«Но тебя-то он заметит, Пух».

«Да, он меня заметит, а я его замечу», говорит Пух, продумывая ситуацию. «Мы оба будем довольно долго друг друга замечать, а потом он скажет „Хо-хо!“».

Поросенок даже содрогнулся при мысли об этом «Хо-хо!», и уши у него стали дергаться.

«А что ты скажешь?», спросил он.

Пух попытался продумать свой ответ, но чем больше он думал, тем больше убеждался, что невозможно придумать подходящего ответа на «Хо-хо!», сказанное Heffalump'ом таким тоном, каким он его собирался сказать.

«А я ничего не скажу», сказал Пух. «Я просто хмыкну, как будто я чего-то жду».

«А вдруг он тогда опять скажет „Хо-хо“», предположил Поросенок с тревогой.

«Скорее всего, он так и сделает!», говорит Пух. А у Поросенка уши уже дергаются вовсю, так что он их прислонил к краю Западни, чтобы они успокоились.

«Он скажет это опять», говорит Пух, «а я буду продолжать хмыкать. И это выведет его из себя. Потому что когда ты говоришь „Хо-хо!“ дважды, да еще таким злобным тоном, а тебе в ответ только хмыкают, то ты вдруг обнаруживаешь, что стоит тебе это сказать в третий раз, как, ну – ты обнаруживаешь – что…»

«Что?»

«Что ничего».

«Что ничего что?»

Пух понимал, что он имеет в виду, но, будучи Медведем с Очень Низким I.Q., он не мог выразить эту мысль при помощи слов.

«Ладно, просто ничего», снова сказал он.

«Ты хочешь сказать, что это больше не будет настоящим, подлинным хохоканьем?», с надеждой говорит Поросенок.

Пух посмотрел на него с восхищением и сказал, что это как раз то, что он имел в виду, что если кто-то все время хмыкает, то тебе уже просто никогда в голову не придет сказать «Хо-хо!»

«А он возьмет и скажет что-нибудь еще», говорит Поросенок.

«Правильно. Он скажет: „Что все это значит?“ И тогда я скажу – и это очень хорошая мысль, Поросенок, которая мне только что пришла в голову, – я скажу: „Это Западня для Heffalump'ов, которую я соорудил, и теперь жду, когда Heffalump в нее попадется“. И буду продолжать хмыкать. Это окончательно Выбьет его из Колеи».

«Пух!», закричал Поросенок (теперь была его очередь восхищаться). «Мы спасены!»

«Думаешь?», говорит Пух, не будучи сам в этом совершенно уверен.

Но Поросенок был совершенно уверен; и он мысленно увидел Пуха и Heffalump'a, разговаривающих друг с другом; и тогда он вдруг с некоторой грустью подумал, насколько было бы лучше, если бы это были Поросенок и Heffalump, разговаривающие друг с другом, а не Пух, потому что хотя он, Поросенок, конечно, очень любит Пуха, но на самом-то деле у него, Поросенка, гораздо больше мозгов, чем у Пуха, и было бы гораздо лучше, если бы именно он, а не Пух, стоял рядом с Heffalump'ом, и было бы здорово потом вечером вспоминать, как он днем разговаривал с Heffalump'ом, как будто это был вовсе и не Heffalump. Ведь теперь это казалось так легко: он тоже знал, что он сказал бы Heffalump'y.

HEFFALUMP (злобно). «Хо-хо!»

ПОРОСЕНОК (небрежно). «Тра-ля-ля, тра-ля-ля».

HEFFALUMP (удивленный и не вполне уверенный в себе). «Хо-хо!»

ПОРОСЕНОК (еще более небрежно). «Трам-пам-пам. Трам-пам-пам».

HEFFALUMP (начинает хохокатъ, неуклюже делая вид, что это он кашляет). «Кхм! Что все это значит?»

ПОРОСЕНОК (удивленно). «Хэлло, это Западня, которую я соорудил, и теперь жду, когда Heffalump в нее упадет!»

HEFFALUMP (совершенно сбитый с толку). «О!» (После длительного молчания.) «Ты в этом уверен?»

ПОРОСЕНОК. «Спрашиваешь!»

HEFFALUMP. «О!» (Нервно.) «Я – я думал, что это я сделал Западню для Поросенков».

ПОРОСЕНОК (удивленно). «О нет!»

HEFFALUMP (оправдываясь). «Я – я – тогда я, наверно, ошибся».

ПОРОСЕНОК. «Боюсь, что так». (Вежливо.) «Мне очень жаль» (Начинает хмыкать).

HEFFALUMP. «Ладно – я – ладно – я – тогда. Я полагаю, мне лучше уйти?»

ПОРОСЕНОК (глядя на него; небрежно). «Ладно, если у вас дела. Увидите Кристофера Робина, передайте ему, что он мне нужен».

HEFFALUMP (угодливо). «Конечно! О чем вы говорите!» (Поспешно уходит.)

ПУХ (который не собирался тут быть, но без которого ведь тут никак не обойтись). «О, Поросенок, до чего ж ты храбрый и умный!»

ПОРОСЕНОК (скромно). «Да ладно тебе, Пух». (И потом, когда придет Кристофер Робин, Пух ему может обо всем рассказать.)

В то время как Поросенок предавался сладким мечтаньям, а Пуха раздирали сомнения, было ли их четырнадцать или все-таки пятнадцать, Поиск Малютки еще продолжался в масштабах всего Леса. Настоящее имя Малютки было Очень Маленький Жучок, но его для краткости называли Малюткой, если с ним вообще разговаривали, что случалось крайне редко, разве кто-нибудь скажет: «Ладно, Малютка, прекрати!» Малютка погостил у Кристофера Робина несколько секунд, а затем отправился прогуляться вокруг жасминового куста, и вместо того, чтобы вернуться назад другой дорогой, он не вернулся, и теперь никто не знал, где он находится.

«Я думаю, он просто пошел домой», сказал Кристофер Робин.

«А он сказал до-свиданья-и-спасибо-за-прекрасный-вечер?», говорит Кролик.

«Нет, он только успел поздороваться», сказал Кристофер Робин.

«Ха!», говорит Кролик. Подумав немного, он продолжал: «Тогда, может, он написал письмо что благодарит за визит и сожалеет, что вынужден внезапно уйти?»

Кристофер Робин был в этом не уверен.

«Ха!», снова говорит Кролик важным тоном. «Это серьезно! Он Пропал. Мы должны немедленно организовать Поиск».

Кристофер Робин, который думал о чем-то другом, говорит: «А где Пух?» Но Кролика уже и след простыл. Тогда Кристофер Робин вернулся домой, и в голове у него возникла картина, как Пух собирается на Длительную Прогулку (где-то около семи часов утра); тогда он взобрался на вершину своего дерева и спустился вниз и затем, ломая голову, куда же мог деваться Пух, пошел по Лесу. Через некоторое время он подошел к Большому Карьеру, посмотрел вниз и увидел там Пуха и Поросенка, безмятежно спавших там, свернувшись калачиком.

«Хо-хо!», сказал Кристофер Робин громко и неожиданно. От Удивления и Тревоги Поросенок подпрыгнул в воздухе на шесть дюймов, а Пух продолжал спать.

«Это Heffalump», нервно подумал Поросенок. «Так-так!» Он немного похмыкал, но так, чтобы нельзя было разобрать ни одного слова, и совершенно непринужденным голосом сказал: «Тра-ля-ля, тра-ля-ля» – как будто только это его и занимало. Но при всем том он не посмотрел наверх, потому что если ты оглянешься и увидишь Очень Свирепого Heffalump'a, который смотрит на тебя сверху, то тогда ты вообще забудешь, пожалуй, что собирался сказать.

«Трам-пам-пам», говорит Кристофер Робин голосом Пуха. Потому что Пух когда-то сочинил песню с такими словами, и поэтому Кристофер Робин, когда ее пел, то пел всегда голосом Пуха, потому что голос Пуха к ней больше всего подходил.

«Он говорит неправильную вещь», с тревогой подумал Поросенок. «Он должен был снова сказать „Хо-хо!“. Может, мне самому ему это сказать?». И Поросенок (так свирепо, как только мог) сказал:

«Хо-хо!»

«Как вы здесь оказались?», говорит Кристофер Робин своим обычным голосом.

«Вот ужас-то!», подумал Поросенок. «Сначала он говорит голосом Пуха, а теперь – голосом Кристофера Робина. Он это делает, чтобы Выбить меня из Колеи». И будучи Совершенно Выбитым из Колеи, Поросенок сказал очень быстро и визгливо:

«Это Западня для Пухов, и я жду, когда я в нее упаду, хо-хо, что все это значит, а потом я говорю „хо-хо“ еще раз».

«Ч Т О?», говорит Кристофер Робин.

«Западня для Хохоков», говорит Поросенок хриплым голосом, «я ее только что соорудил, и Хо-хо в нее вот-вот того…»

Неизвестно, сколько бы еще Поросенок продолжал в этом духе, просто не знаю, но в этот момент проснулся Пух и решил, что их было шестнадцать. Поэтому он сразу вскочил, и, как только он повернулся, чтобы почесаться как раз посередине спины в неудобном месте, где его что-то щекотало, он увидел Кристофера Робина.

«Хэлло!», радостно закричал он.

«Хэлло, Пух!»

Поросенок посмотрел наверх и потом посмотрел опять вниз. И он почувствовал себя в Таком Глупом и Идиотском положении, что окончательно решил убежать из дому и стать Матросом, как вдруг он что-то увидел.

«Пух!», завопил он. «Там что-то по твоей спине карабкается».

«Вот и я думаю», говорит Пух.

«Это же Малютка!», закричал Поросенок.

«А, так вот это кто!», говорит Пух.

«Кристофер Робин, я нашел Малютку!», заорал Поросенок.

«Молодец, Поросенок», говорит Кристофер Робин.

И после этих ободряющих слов Поросенок почувствовал себя совершенно счастливым и решил пока в Матросы не поступать. Поэтому, когда Кристофер Робин помог им выбраться из Большого Карьера, они пошли оттуда все вместе, взявшись за руки.

Через два дня Кролик случайно встретил в Лесу И-Ё.

«Хэлло, И-Ё», сказал он. «Что это ты ищешь?»

«Малютку, разумеется», говорит И-Ё. «Совсем, что ли, ничего не соображаешь?»

«О, разве я тебе не говорил?», говорит Кролик. «Малютку нашли два дня назад».

Последовало минутное молчание.

«Ха-ха», сказал И-Ё с горечью. «Всеобщий восторг и прочее. Не надо оправданий. Именно что-нибудь в таком роде и должно было произойти».

Глава IV. Jagular

Как-то раз Пух думал, и вот он подумал, что неплохо было бы навестить И-Ё, потому что он его не видел аж со вчерашнего дня. Но, проходя сквозь вереск и напевая, он вспомнил, что Сыча он не видел с позавчерашнего дня, поэтому он подумал, что сначала заглянет в Сто-Акровый Лес и посмотрит, может, Сыча нет дома.

Ладно, он шел, напевая, пока не дошел до того места у ручья, где был брод, и, когда он уже был посередине третьего камня, он стал раздумывать, как там поживают Канга с Ру и Тиггером, потому что они жили все вместе совсем в другой части Леса. И он подумал: «Я не видел Ру очень давно, и если я не увижу его сегодня, пройдет еще больше времени». Итак, он сел на камень посреди ручья и спел один из куплетов своей песни попутно размышляя, что же предпринять.

Этот куплет был примерно такого сорта:

Встаю я рано поутру,

Гляжу вокруг.

Играю в кошки-мышки с Ру.

Я – Winnie Пух.

Побольше бегать и играть

(Стараться в голову не брать!),

Побольше спать, поменьше жрать

И наплевать![67]

Солнце было восхитительно теплым, и камень, на котором он уже довольно долго сидел, тоже нагрелся, так что Пух почти решил уже оставаться Пухом посреди ручья весь остаток утра, когда он вспомнил Кролика.

«Кролик», сказал Пух. «Мне нравится потолковать с Кроликом. Он всегда толкует о разумных вещах. Он не употребляет длинных, трудных слов, как Сыч. Он употребляет короткие, легкие слова, такие, как „Не позавтракать ли нам?“ или „Угощайся, Пух“. Я полагаю, что на самом деле я должен пойти и навестить Кролика».

Что побудило его подумать о следующем куплете:

Да, я люблю потолковать о том о сем.

У камелька поворковать За жизнь вдвоем.

И сесть у Кролика за стол:

Поел-попил – да и пошел.

Лекарства лучшего от зол

Я не нашел.

Итак, исполнив этот куплет, он встал с камня, вернулся обратно через ручей и отправился к дому Кролика.

Но не прошел он и нескольких шагов, как стал говорить себе:

«Да, но, положим, Кролика нет дома?»

«Или, положим, я застряну в его парадной двери, как уже однажды случилось, когда его передняя вдруг стала гораздо меньше?»

«Потому что я-то знаю, что я не стал толще, а его парадная дверь вполне могла похудеть».

«Поэтому не будет ли лучше, если…»

И все это время, пока он высказывал эти и им подобные мысли, он забирал все больше и больше на запад, сам не понимая, что делает… пока вдруг не обнаружил, что находится возле двери собственного дома.

Было одиннадцать часов.

Время, когда необходимо-немножко-чего-нибудь…

Полчаса спустя он делал то, что он на самом деле имел в виду с самого начала, – он ковылял к дому Поросенка[68]. По ходу дела он вытер рот тыльной стороной лапы и спел заключительный куплет своей песни:

Встаю я рано поутру,

Гляжу вокруг.

Мне Поросенок лучший друг.

И то не вдруг!

Осёл, и Сыч, и Мелкота,

И Кристофер Робин (как же я про него-то забыл, тьфу ты, зараза!)

С друзьями просто красота,

Без них – каюк!

Когда это вот так записано, то, может, оно и не кажется очень уж удачной песней, но, идя через светлый желтовато-коричневый пушок очень солнечного утра приблизительно в половине двенадцатого, Пух был склонен думать, что это лучшая из всех песен, какие ему когда-либо доводилось петь.

Поросенок был занят рытьем небольшой ямы в земле прямо рядом со своим домом.

«Хэлло, Поросенок», сказал Пух.

«Хэлло, Пух», сказал Поросенок, подпрыгнув от удивления. «Я так и знал, что это ты».

«И я знал, что это я», сказал Пух. «Что это ты делаешь?»

«Сажаю желудь, Пух, так чтобы из него выросло дубовое дерево и у меня было бы много желудей прямо возле дома, вместо того чтобы ходить за ними за тридевять земель, понимаешь?»

«А положим, не вырастет?», говорит Пух.

«Вырастет, потому что Кристофер Робин сказал, что вырастет, поэтому я его и сажаю».

«Ладно», говорит Пух, «значит, если я посажу медовые соты возле своего дома, то, стало быть, вырастет целый улей?»

Поросенок не вполне был в этом уверен.

«Или кусочек соты», сказал Пух, «а то так сот не напасешься. Но только тогда вырастет только кусочек улья, при том что это может оказаться неправильный кусочек, где пчелы только погудели, но ничего не намедовали. Зараза».

Поросенок согласился, что это было бы скорее обидно.

«Кроме того, Пух, сажать-то совсем не просто, особенно если ты не знаешь, как это делается», сказал Поросенок. Он положил желудь в яму, засыпал ее землей и попрыгал на ней.

«А я знаю», сказал Пух, «потому что Кристофер Робин давал мне семена мастурбций, и я их посадил, и у меня теперь вырастут мастурбций прямо перед дверью».

«Может, настурций?», робко говорит Поросенок, продолжая прыгать.

«Нет!», сказал Пух. «Это другие. Мои называются мастурбций».

Когда Поросенок закончил прыгать, он вытер лапы об живот и говорит: «Что будем делать?», а Пух говорит: «Давай навестим Кангу с Ру и Тиггера», а Поросенок говорит: «Д-да, д-давай», потому что он слегка тревожился насчет Тиггера, который был весьма Прытким Животным с такой манерой здороваться, что у вас потом полны уши песка, даже после того, как Канга скажет: «Спокойнее, Тиггер, дорогуша» – и поможет вам встать. Итак, они отправились к Канге.

Теперь, случилось так, что Канга почувствовала в то утро прилив комплекса хозяйки, в частности, она захотела Сосчитать Вещи – жилетки Ру, сколько кусков мыла осталось и два пятна на Тиггеровом нагруднике; итак, она услала их из дому с пакетом сандвичей с кресс-салатом для Ру и пакетом сандвичей с Солодовым Экстрактом для Тиггера, чтобы они как следует прогулялись по Лесу и не шалили. Ладно, они и ушли.

И когда они шли, Тиггер рассказывал Ру (которого это интересовало) обо всем, что Тиггеры умеют делать.

«Летать умеют?», спросил Ру. «Да», говорит Тиггер, «они прекрасные летуны». «Оо!», говорит Ру. «Летают, как Сыч?» «Да», сказал Тиггер. «Но они не хотят». «Почему же они не хотят?» «Ладно, им почему-то не нравится». Ру не мог этого понять, потому что он думал, что уметь летать было бы классно, но Тиггер сказал, что это трудно объяснить, если ты сам не Тиггер. «Ладно», говорит Ру, «прыгать, как Канга?» «Да», сказал Тиггер. «Но только в охотку». «Я люблю прыгать», сказал Ру. «Давай, кто дальше!»

«Я могу», говорит Тиггер, «но только мы не должны останавливаться, а не то опоздаем». «Куда мы опоздаем?»

«Туда, куда надо приходить вовремя», говорит Тиггер.

Через некоторое время они подошли к Шести Сосновым Деревьям.

«Я умею плавать», говорит Ру. «Я упал в речку и плавал. Тиггеры умеют?»

«Конечно, умеют. Тиггеры все умеют». «Лазить по деревьям лучше Пуха?», спросил Ру, остановившись перед самой высокой сосной и задрав голову.

«По деревьям они лазят лучше всего», сказал Тиггер. «Гораздо лучше, чем Пухи».

«А на это дерево они могут влезть?»

«Они как раз всегда на такие и лазают», сказал Тиггер. «Вверх – вниз, и так целыми днями».

«Оо, Тиггер, на самом деле?»

«Вот ты сейчас сам убедишься», храбро сказал Тиггер. «А ты можешь сесть мне на спину и наблюдать». Ибо из всех вещей, о которых он сказал, что Тиггеры умеют их делать, он неожиданно почувствовал уверенность именно относительно лазанья по деревьям.

«Оо, Тиггер – оо, Тиггер, – оо, Тиггер», возбужденно пищал Ру.

Итак, он сел Тиггеру на спину, и они пошли.

Через первые десять футов Тиггер радостно говорит себе: «Лезем!»

Еще через десять футов он сказал:

«Я всегда говорил, что Тиггеры умеют лазить по деревьям».

А еще через десять футов он говорит:

«Однако надо принять во внимание, что это непростое дело».

А еще через десять футов он сказал:

«С другой стороны, придется ведь слезать обратно».

А потом говорит:

«Что будет непросто…»

«Хотя кто-то думает…»

«Что это…»

«Легко».

И на слове «легко» ветка, на которую он залез, неожиданно сломалась, и он только чудом ухитрился схватиться за другую, медленно зацепился за нее подбородком, затем задней лапой… затем другой… пока наконец не уселся на ней, тяжело дыша и жалея, что не попробовал вместо этого плаванье.

Ру слез с его спины и уселся рядом с ним.

«Оо, Тиггер», сказал он возбужденно, «мы на самой верхушке?»

«Нет», говорит Тиггер.

«Полезем на верхушку?»

«Нет», говорит Тиггер.

«О!», сказал Ру скорее грустно. Затем он с надеждой продолжал: «Здорово у тебя получилось, когда ты сделал вид, что мы собираемся упасть прямо вниз и не упали. Давай еще попробуем?»

«НЕТ», говорит Тиггер.

Ру ненадолго замолчал, а потом говорит: «Съедим сандвичи, Тиггер?» На что Тиггер сказал: «Да, где они?» А Ру говорит: «Внизу под деревом». А Тиггер сказал: «Не думаю, что их надо сейчас есть».

Ладно, они и не стали.

Мало-помалу Пух и Поросенок приближались к цели. Пух рассказывал Поросенку поющим голосом, что, мол, самое главное не брать в голову и спать побольше, а там хоть трава не расти, а Поросенок размышлял, сколько времени пройдет, пока вырастет его желудь.

«Смотри, Пух!», вдруг сказал Поросенок. «Там кто-то на сосне сидит».

«Точно!», говорит Пух, удивленно вглядываясь. «Это какое-то Животное».

Поросенок схватил Пуха за руку на тот случай, если Пух испугался.

«Это Одно из Свирепых Животных?», спросил он, глядя в другую сторону.

Пух кивнул.

«Это Jagular».

«Что делают Jagular'ы?», говорит Поросенок в надежде, что они этого делать не будут.[69]

«Они прячутся в ветвях деревьев и сваливаются вам на голову, когда вы проходите внизу», сказал Пух. «Мне Кристофер Робин говорил».

«Может, мы лучше не будем проходить внизу на тот случай, если он свалится и поранит себя?»

«Они никогда себя не ранят», сказал Пух. «Они первоклассные свальщики».

Поросенок все еще чувствовал, что находиться прямо внизу под Очень Хорошим Свальщиком было бы Ошибкой, и он уже совсем решил возвращаться обратно, как будто он забыл сделать что-то важное, когда Jagular позвал их.

«На помощь! На помощь!», звал он.

«Вот так Jagular'ы всегда делают», сказал Пух, очень заинтересованный. «Они зовут: „На помощь! На помощь!“, а потом, когда ты посмотришь наверх, сваливаются тебе на голову».

«Я смотрю вниз», громко закричал Поросенок, так чтобы Jagular случайно не сделал по ошибке неверный шаг.

Что-то очень возбужденное рядом с Jagular'ом узнало Поросенка и запищало:

«Пух и Поросенок! Пух и Поросенок!»

Тут Поросенок вдруг почувствовал, что этот день гораздо лучше, чем он ему казался раньше, – такой теплый, солнечный.

«Пух!», заорал он. «По-моему, это Тиггер и Ру!»

«Точно», говорит Пух. «А я думал, это Jagular и другой Jagular».

«Хэлло, Ру», позвал Поросенок. «Что вы там делаете?»

«Мы не можем слезть, мы не можем спуститься вниз!», закричал Ру. «Не забавно ли? Пух, не забавно ли? Тиггер и я живем на дереве, как Сыч, и собираемся тут оставаться навсегда. Я могу видеть дом Поросенка. Поросенок, я могу видеть твой дом отсюда. Правда, мы высоко забрались? А дом Сыча такой же высокий, как этот?»

«Как ты туда попал, Ру?», спросил Пух.

«На спине у Тиггера. А Тиггеры не могут лазать вниз, потому что у них хвост мешает, только вверх, а Тиггер забыл об этом, когда мы начали залезать, и только сейчас вспомнил. Так что мы здесь останемся навсегда-навсегда, если только еще выше не полезем. Что ты говоришь, Тиггер? О, Тиггер говорит, если мы полезем выше, то мы будем не в состоянии так хорошо видеть дом Поросенка, так что мы собираемся остаться здесь».

«Поросенок», говорит Пух торжественно, услышав все это, «что будем делать»? И он начал есть Тиггеровы сандвичи.

«Они попались?», тревожно спросил Поросенок.

Пух кивнул.

«Ты не можешь слазить за ними?»

«Я бы мог, Поросенок, я бы мог даже принести Ру на спине, но принести Тиггера я не смогу. Итак, мы должны сделать что-то еще». И он глубокомысленно начал есть сандвичи Ру.

Думал ли он о чем-нибудь, когда доедал последний сандвич, я не знаю, но, когда он докончил предпоследний, раздался треск папоротника и на сцене явились Кристофер Робин и И-Ё.

«Не удивлюсь, если завтра, того и гляди, начнется град», говорил И-Ё. «Бураны, снежные заносы или что там еще. Сегодня хорошо – так и не Бери в Голову. Не имеет значения – так что ли? Пустяк, ерунда. Просто кусочек погоды».

«Вон Пух!», сказал Кристофер Робин, который не беспокоился о завтрашнем дне, пока он не наступил. «Хэлло, Пух!»

«Это Кристофер Робин», сказал Поросенок. «Он поймет, что делать». Они подошли к нему.

«О, Кристофер Робин», начал Поросенок.

«И И-Ё», сказал И-Ё.

«Тиггер и Ру прямо на Шести Сосновых Деревьях и не могут слезть и…»

«Я только что сказал», вставил Поросенок, «что если бы только Кристофер Робин…»

«И И-Ё…»

«Если бы вы только были здесь, тогда бы мы могли что-нибудь придумать».

«Я думаю», сказал Поросенок серьезно, «что если И-Ё стал бы у подножия дерева, а Пух встал бы И-Ё на спину, а я встал бы на плечи Пуху…»

«И если спина И-Ё вдруг хрустнула бы, то для нас это было бы какое-никакое развлечение. Ха-ха!», сказал И-Ё. «В некотором роде забавно, но в действительности бесполезно».

«Ладно», сказал Поросенок мягко, «я думал…»

«Неужели твоя спина сломалась бы, И-Ё?», спросил Пух, в высшей степени удивленный.

«Это-то как раз самое увлекательное, Пух. Не быть вполне уверенным, пока сам не убедишься».

Пух сказал: «О!», и все снова начали думать.

«У меня идея!», закричал Кристофер Робин.

«Послушай его, Поросенок», сказал И-Ё, «и тогда ты поймешь, что мы будем пытаться делать».

«Я сниму твою Тунику[71], и мы возьмемся каждый за свой угол, и тогда Ру и Тиггер смогут туда прыгнуть, и это будет безопасно и упруго, так что они не ушибутся».

«Спустить Тиггера вниз», говорит И-Ё, «не поранив кого бы то ни было. Держи эти две мысли в голове, Поросенок, и все будет в порядке».

Но Поросенок не слушал, он пришел в возбуждение от мысли увидеть снова голубые подтяжки Кристофера Робина. Он их раньше видел только один раз, когда был гораздо моложе, и был так перевозбужден от их созерцания, что должен был лечь спать на полчаса раньше, чем обычно; и он всегда размышлял, на самом ли деле они были такими голубыми и тянучими, какими он их себе представлял. Итак, Кристофер Робин снял Тунику, и оказалось, что они действительно точно такие и были. Поросенок почувствовал полное дружелюбие к И-Ё и даже держал конец Туники рядом с ним и радостно улыбался ему. И-Ё же шепнул в сторону: «Я не говорил, что Несчастье не случится. Несчастья – это забавная вещь. Вы о них никогда не думаете, пока их нет».

Когда Ру понял, что он должен делать, он пришел в дикое возбуждение и закричал: «Тиггер, Тиггер, мы сейчас будем прыгать! Погляди, как я буду прыгать, Тиггер! Подобен полету будет мой прыжок. Тиггеры так умеют?»

И он запищал: «Я пошел, Кристофер Робин» – и прыгнул прямо в середину Туники. И прыгнул он так быстро, что оттолкнулся и прыгнул снова почти так же высоко, и еще несколько раз подпрыгивал и говорил «Оо!», а потом он наконец остановился и говорит: «О, здорово!», и они спустили его на землю.

«Давай, Тиггер!», завопил он. «Это легко».

Но Тиггер впился в ветку и говорил себе: «Это все очень хорошо для Прыгучих Животных, как Канга, но это совершенно другое дело для Плавучих Животных, как Тиггеры».

И он представил, как он плывет себе вниз по речке и почувствовал, что это и есть настоящая жизнь для Тиггеров.

«Давай!», орал Кристофер Робин. «Все будет в порядке».

«Подождите минутку», нервно сказал Тиггер. «Мне в глаз попал кусочек коры». И он медленно двинулся по ветке.

«Давай, это легко!», пищал Ру. И вдруг Тиггер убедился в том, как это было легко.

«Атас!», закричал Кристофер Робин остальным. Раздался треск, ужасающий шум и страшная неразбериха на земле.

Кристофер Робин, Пух и Поросенок встали первыми, затем они подняли Тиггера, а в самом низу валялся И-Ё.

«О, И-Ё», воскликнул Кристофер Робин, «ты не ушибся?» Он в тревоге поднял его, и встряхнул, и помог ему встать на ноги.

Долгое время И-Ё молчал. Потом говорит: «Тиггер здесь?»

Тиггер был здесь, такой же Прыткий, как всегда. «Да», сказал Кристофер Робин. «Тиггер здесь». «Ладно, поблагодарите его от моего имени», сказал И-Ё.

Глава V. Busy Backson

Все говорило о том, что Кролику предстоял хлопотный день. Как только он проснулся, он сразу почувствовал всю важность происходящего, почувствовал, как много сегодня от него зависит. Это был как раз такой день, Подходящий для Организации Чего-Либо, для Написания Писки За Подписью «Кролик» и для того, чтобы выяснить, что Думают По Этому Поводу Остальные. Это было замечательное утро, самое подходящее для того, чтобы поспешить к Пуху и сказать: «Прекрасно, я так и передам Поросенку», а затем пойти к Поросенку и сказать: «Пух полагает, но, возможно, лучше будет, если я посоветуюсь с Сычом». Это был такой Капитанский день, когда все говорят: «Да, Кролик» или «Нет, Кролик» и ждут дальнейших распоряжений.

Он вышел из дома и окунулся в теплое весеннее утро, размышляя о том, что бы предпринять. Ближе всего был дом Канги, а там Бэби Ру умел говорить «Да, Кролик» или «Нет, Кролик», пожалуй, лучше, чем кто бы то ни было в Лесу; но теперь там находилось другое животное, этот непредсказуемый и Прыткий Тиггер, а это был еще тот Тиггер, который всегда опережал тебя, как только ты соберешься показать ему дорогу, и был вне поля зрения во все время пути, но приходил раньше всех и говорил: «А вот и мы!»

«Нет, только не Канга», сказал задумчиво Кролик, грея усы на солнце; и чтобы совершенно убедить себя в том, что он туда не собирается, он повернул налево и потрусил в другом направлении, которое оказалось дорогой к дому Кристофера Робина.

«В конце концов», говорил себе Кролик, «Кристофер Робин зависит только от меня. Он обожает Пуха и Поросенка, так же как и я, но ведь у них совершенно нет Мозгов, просто ни чуточки. И он уважает Сыча, потому что, конечно же, нельзя не уважать кого бы то ни было, если он может написать В Т О Р Н Е К, даже если он пишет это слово неправильно; но правописание – это еще не все. Бывают дни, когда написать вторнек совершенно не считается. А Канга слишком занята воспитанием Ру, а Ру слишком юн, а Тиггер слишком Прыток, чтобы от них был какой-нибудь толк. Итак, на самом деле, кроме меня, никого нет, если приглядеться хорошенько. Я пойду и погляжу, не собирается ли он что-нибудь сделать, и я сделаю это для него. Это как раз такой день сегодня, чтобы проворачивать дела».

Он радостно затрусил дальше и мало-помалу пересек Ручей и попал в то место, где жили его друзья-и-родственники. Казалось, в это утро их было даже больше, чем обычно, и он кивнул парочке-другой ежей, так как для долгих приветствий и рукопожатий он был слишком занят, сказал важно «Привет», некоторым другим и – милостиво – «А, это вы», – самой Мелкоте. Он похлопал их лапой по плечу и ушел, оставив такую атмосферу возбуждения и я-не-знаю-что-там-еще-такое, что некоторые члены семейства Жук, включая Анри Пти, тут же отправились в Сто-Акровый Лес и начали взбираться на деревья в надежде, что им удастся забраться на самую верхотуру, прежде чем это, что бы оно ни было, произойдет, так, чтобы увидеть его воочию.

Кролик спешил, каждую минуту все больше раздуваясь от важности; вскоре он добрался до того дерева, где жил Кристофер Робин. Он постучал в дверь и пару раз крикнул, затем он отошел немного назад и поднял лапу, загораживая глаза от солнца, и крикнул по направлению к верхушке дерева. Потом он повернулся и заорал: «Хэлло! Слышишь, что ли? Это Кролик», но ничего не произошло. Тогда он перестал орать и прислушался. И все остановились и прислушались вместе с ним, и Лес был такой одинокий, тихий и мирный в солнечном блеске, и тогда вдруг в ста милях, где-то высоко над ним, запел жаворонок.

«Черт!», сказал Кролик. «Он ушел».

Он вернулся к парадной двери, просто чтобы убедиться, и уже было двинулся прочь, чувствуя, что все утро испорчено, как вдруг увидел на земле листок бумаги. А на нем была кнопка, так что было ясно, что она откнопилась от двери.

«Ха!», сказал Кролик, вновь чувствуя прилив энергии. «Еще записка!»

Вот что там говорилось:

УШОЛ БЭКСОН[72] ЗАНЯТ БЭКСОН К. Р.

«Ха!», говорит Кролик. «Надо сказать другим». И он с важностью пустился прочь.

Ближайшим был дома Сыча, поэтому именно туда направил Кролик свои стопы.

Он подошел к двери Сычова дома и стучал и звонил, и звонил и стучал, пока наконец Сыч не высунулся наружу и сказал: «Пошел отсюда, то есть я хотел сказать – о, это ты» – в своей обычной манере.

«Сыч», коротко сказал Кролик. «И у тебя и у меня – мозги. У остальных – мякина. И если кто может в этом Лесу думать, а когда я говорю „думать“, то я имею в виду думать, то это мы с тобой».

«Да», говорит Сыч. «Что верно, то верно».

«Прочти вот это».

Сыч взял у Кролика записку Кристофера Робина и мельком взглянул на нее. Он умел написать свое собственное имя ЫСЧ, и он умел написать Вторнек так, чтобы было понятно, что это не Среда, и он мог читать вполне приемлемо, если только ему не заглядывали через плечо и не говорили все время «Ну», и он также умел…

«Ну», сказал Кролик.

«Да», сказал Сыч, стараясь произнести это как можно более Мудро и Многозначительно. «Я понимаю, что ты имеешь в виду. Несомненно».

«Ну?»

«Вот именно», говорит Сыч. «Безусловно». И после недолгого размышления он добавил: «Если бы ты ко мне не пришел, то я сам пришел бы к тебе!»[73]

«Почему это?», спросил Кролик.

«Вот по этой самой причине», сказал Сыч, надеясь, что вскоре что-нибудь придет ему на помощь.

«Вчера утром», торжественно говорит Кролик, «я пошел навестить Кристофера Робина. Его не было дома. К двери была прикноплена записка!»

«Вот эта записка?»

«Нет, другая. Но по содержанию та же самая. Это очень странно».

«Удивительное дело», сказал Сыч, вновь взглянув на записку. «Что же ты предпринял?»

«Ничего».

«Это самое лучшее», мудро сказал Сыч.

«Ну так что?», говорит опять Кролик, когда Сыч подумал, что он уже собирается уходить.

«Безусловно», сказал Сыч.

Некоторое время в голову ему не лезли никакие мысли, а затем вдруг одна пришла.

«Скажи мне, Кролик», говорит Сыч, «точные слова первой записки. Это очень важно. От этого зависит все. Точные слова первой записки».

«Она была точно такая же, как эта».

Сыч посмотрел на него, размышляя, как бы получше столкнуть его с дерева, но потом почувствовал, что это он всегда успеет сделать. И он предпринял еще одну попытку понять, о чем идет речь.

«Точные слова, пожалуйста», сказал он так, как будто Кролик вообще не умел говорить.

«Там сказано: „Ушол. Бэксон“. Как здесь. Только здесь сказано еще „Занятый Бэксон“».

Сыч издал вздох облегчения.

«А!», сказал Сыч. «Теперь-то мы знаем, на каком мы свете».

«Да, но на каком свете Кристофер Робин?», сказал Кролик. «Вот в чем вопрос».

Сыч снова посмотрел на записку. Человеку с его образованием прочитать ее было раз плюнуть. «Ушол Бэксон. Занятый Бэксон» – именно нечто в таком роде он и ожидал там увидеть.

«Совершенно ясно, что произошло, мой дорогой Кролик», сказал Сыч. «Кристофер Робин куда-то пошел с этим Бэксоном. Они с Бэксоном чем-то вместе заняты. Ты когда последний раз видел где-нибудь тут в Лесу Бэксона?»

«Не знаю», говорит Кролик. «Об этом я как раз тебя хотел спросить. Как он выглядит?»

«Ладно», сказал Сыч, «Крапчатый Травянистый Бэксон это просто – по меньшей мере, – он на самом деле больше всего напоминает – конечно, это зависит от, – ладно», говорит, «честно говоря», говорит, «я не знаю, как они выглядят», сказал Сыч откровенно.

«Спасибо», сказал Кролик и поспешил к Пуху.

Подойдя, он услышал шум. Итак, он остановился и прислушался. Вот какой это был шум:

ШУМ, СОЧ. ПУХА

Вот и бабочки летают,

И сосулечки все тают,

Первоцветы зацветают,

Просто страх!

Вот и горлицы воркуют,

И деревья зеленуют,

И фиалки голубуют

В зеленях!

Пчелки в небе лихо пляшут,

Своими крылышками машут,

«Ах, какое лето», скажут, «на носу!»

И коровушки воркуют,

Горлицы мычат втихую,

Только Пух один пухует

На осу.

И весны живей весненье,

Колокольчиков цветенье,

Звонче жаворонка пенье

В вышине.

А кукушечка не куст,

Но кукует и уует,

Только Пух себе пухует

При луне.

«Хэлло, Пух», говорит Кролик.

«Хэлло, Кролик», говорит мечтательно Пух.

«Это ты сам песню сочинил?»

«Ладно, в некотором роде сочинил», говорит Пух. «Но мозги тут ни при чем», скромно добавил он, «потому что Неизвестно Почему, Кролик, но иногда это само приходит».

«А!», сказал Кролик, который никогда не позволял вещам приходить самим, но всегда сам шел и брал их. «Ладно, суть в том, что видел ли ты когда-нибудь в Лесу Крапчатого или Травянистого Бэксона?»

«Нет», говорит Пух. «Я Тиггера только что видел».

«Он тут ни при чем. Он не поможет».

«Нет», сказал Пух, «не поможет».

«А Поросенка видел?»

«Да», сказал Пух. «Но ведь и от него тоже никакого толку?»

«Ладно, это зависит от того, видел ли он кого-нибудь».

«Он меня видел», сказал Пух.[74]

Кролик сел на землю рядом с Пухом, но, чувствуя себя в этом положении гораздо менее важным, тут же встал.

«Все сводится к следующему вопросу», сказал он. «Чем теперь занимается по утрам Кристофер Робин?»

«То есть как это?»

«Ладно, ты мне можешь сказать, что кто-нибудь его видел утром? Последние дни?»

«Да», говорит Пух. «Мы вчера с ним завтракали вместе. У Шести Деревьев. Я сделал маленькую корзиночку, довольно вместительную корзиночку, обычную довольно-таки здоровенную корзиночку, полную…»

«Да-да», говорит Кролик, «но я имею в виду позже. Видел ли ты его между одиннадцатью и двенадцатью?»

«Ладно», сказал Пух, «в одиннадцать часов – в одиннадцать часов, – ладно, в одиннадцать часов, видишь ли, я обыкновенно бываю дома. Потому что я должен сделать одну или две вещи…»

«Ну тогда в четверть двенадцатого?»

«Ладно», говорит Пух.

«В полдвенадцатого»,

«Да», говорит Пух, «в половине или, возможно, позже я мог его видеть».

И теперь, когда он об этом подумал, он начал припоминать, что на самом деле не видел Кристофера Робина довольно-таки давно. Именно не утром. Днем – да; по вечерам – да; до завтрака – да; сразу после завтрака – да, а потом «Увидимся, Пух», – и его и след простыл.

«Вот именно», говорит Кролик. «Куда?»

«Может, он что-нибудь ищет?»

«Что?», спросил Кролик.

«Это как раз о чем я хотел сказать», говорит Пух. «Может, он ищет – этого – как его…»

«Крапчатого или Травянистого…»

«Да», сказал Пух. «Одного из них. Если он пропал».

Кролик посмотрел на него снисходительно.

«Проку от тебя – никакого», сказал он.

«Нет», говорит Пух, «но я стараюсь», сказал он скромно.

Кролик поблагодарил его за старание и сказал, что лучше он пойдет повидает И-Ё, а если Пух хочет, пожалуйста, пусть идет с ним. Но Пух, который чувствовал приближение другого куплета, сказал, что лучше он здесь подождет Поросенка, до свиданья, Кролик. И Кролик ушел.

Но случилось так, что первым Поросенка встретил именно Кролик. Поросенок в это утро встал пораньше, чтобы сорвать букет фиалок; и когда он их собрал и поставил в горшок посреди дома, ему вдруг пришло в голову, что никто еще никогда не собирал букета фиалок для И-Ё, и чем больше он думал об этом, тем больше он думал, как печально это было – быть Животным, для которого никто никогда не собрал букета фиалок. Итак, он вновь поспешил из дома, повторяя про себя «И-Ё, фиалки», а потом «фиалки, И-Ё» на тот случай, если он забудет о цели своего визита, потому что это был тот еще день, и он собрал большой букет и потрусил к И-Ё, поминутно нюхая их и чувствуя себя совершенно счастливым до тех пор, пока он не пришел к тому месту, где находился И-Ё.

«О, И-Ё», начал Поросенок слегка нервно, потому что И-Ё был занят.

И-Ё поднял копыто и замахал в сторону Поросенка.

«Завтра», сказал он, «или еще когда-нибудь».

Поросенок подошел немного поближе, чтобы посмотреть. что это было. На земле перед И-Ё лежало три палки, и он смотрел на них. Две из них были соединены одним концом, а третья пересекала первые две. Поросенок подумал, что, возможно, это своего рода Капкан.

«О, И-Ё», начал он опять. «Я толь…»

«Это Маленький Поросенок?», говорит И-Ё, все еще не поднимая тяжелого взгляда от своих палок.

«Да, И-Ё, и я…»

«Ты знаешь, что это такое?»

«Нет», сказал Поросенок.

«Это А».

«О!», сказал Поросенок.

«Да не О, а А», строго сказал И-Ё. «Ты что, не слышишь, или, может, ты думаешь, у тебя образования больше, чем у Кристофера Робина?»

«Да», сказал Поросенок. «Нет», очень быстро сказал Поросенок и пододвинулся еще ближе.

«Кристофер Робин сказал, что это А, и действительно, это А, пока кто-нибудь на него не наступил», добавил И-Ё сурово.

Поросенок слегка отпрыгнул назад и понюхал свои фиалки.

«Знаешь ли ты, что значит А, маленький поросенок?»

«Нет, И-Ё, не знаю».

«Это значит Обучение, это значит Образование, это значит все, чего лишены ты и Пух. Вот что такое А».

«О», сказал опять Поросенок. «То есть я хотел сказать, неужели?», объяснил он.

«Я тебе так скажу. Люди в этом Лесу приходят и уходят,[75] и они говорят: „Это только И-Ё, он не в счет“. Они ходят туда-сюда и говорят „Ха-ха“. Но знают ли они что-нибудь про А? Нет, не знают. Для них это просто три палки. Но для Образованных – заметь это, маленький поросенок, – для Образованных – я не имею в виду пухов и поросят – это великое и славное А, а не просто что-нибудь, на что каждый, кому не лень, может подойти и плюнуть».

Поросенок нервно скакнул назад и посмотрел вокруг в ожидании помощи.

«А вот и Кролик», радостно сказал он. «Хэлло, Кролик».

Кролик подошел, важно кивнул Поросенку и сказал: «А, И-Ё!» таким голосом, что было ясно, что через пару минут он скажет «до-свиданья».

«Только об одном хотел я спросить тебя, И-Ё. Что происходит с Кристофером Робином по утрам?»

«Что это такое, на что я смотрю?», сказал И-Ё, все еще продолжая смотреть.

«Три палки», проворно сказал Кролик.

«Ты видишь?», говорит И-Ё Поросенку. Он повернулся к Кролику. «Теперь я отвечу на твой вопрос», говорит он торжественно.

«Спасибо», сказал Кролик.

«Что делает Кристофер Робин по утрам? Он учится. Он получает Образование. Он инстижируется – я думаю, это именно то слово, которое он имел в виду, но, возможно, я ошибаюсь, – он инстижируется в Знании. Я тоже по мере сил, это, как его, ладно, я тоже делаю то, что он делает. Вот это, например, это…»

«А», сказал Кролик, «только не очень хорошее. Ладно, я должен идти и сказать остальным».

И-Ё посмотрел на свои дощечки, а затем на Поросенка.

«Что сказал Кролик это такое?», спросил он.

«А», говорит Поросенок.

«Это ты ему сказал?»

«Нет, И-Ё, я не говорил. Я полагаю, он просто знал».

«Он знал? Ты хочешь сказать, что это А – вещь, которую знают Кролики?»

«Да, И-Ё. Он умный, Кролик-то».

«Умный», сказал И-Ё презрительно, тяжело ставя ногу на три дощечки.

«Образование!», сказал И-Ё горько, подпрыгивая на своих шести палках. «Что такое Наука?», спросил И-Ё, разбрасывая копытом по воздуху свои двенадцать деревяшек.

«Вещь, которую знает Кролик! Ха!»

«Мне кажется», нервно начал Поросенок.

«А мне не кажется», отрезал И-Ё.

«Мне кажется, что фиалки, скорее, симпатичные».

Он положил свой букет перед И-Ё и пустился галопом наутек.

На следующее утро записка на двери Кристофера Робина гласила:

УШЕЛ. СКОРО БУДУ. К. Р.

Вот почему все животные в Лесу – за исключением, конечно, Крапчатого или Травянистого Бэксона – теперь знают, что делает Кристофер Робин по утрам.

Глава VI. Игра в Пухалки

Время от времени ручей на краю Леса становился таким большим, как будто это была река, и, сделавшись таким большим, он не бежал и не прыгал, не искрился, как раньше, когда он был помоложе, но тек медленно, ибо теперь он знал, куда шел, и как будто говорил себе: «Спешить некуда. Когда-нибудь все там будем». Но все остальные маленькие ручейки в Лесу шли именно этой быстрой нетерпеливой дорогой, потому что они надеялись еще так много найти, прежде чем будет слишком поздно.

Из Леса во внешний мир вела широкая тропинка[76], почти такая же широкая, как дорога, но, прежде чем попасть в Лес, она должна была пересечь эту реку[77]. И вот там, где она ее пересекала, был деревянный мост, почти такой же широкий, как дорога, с деревянными перилами с каждой стороны. Кристофер Робин всегда мог дотянуться подбородком до края перил, если хотел, но гораздо более забавно было стоять на нижней перекладине, так чтобы можно было перегнуться через мост и наблюдать, как река медленно проплывает мимо. Пух же мог достать подбородком до нижней перекладины, если хотел, но гораздо более забавно было лежать и наблюдать, как река медленно проплывает мимо. А для Ру и Поросенка это был вообще единственный способ наблюдать за рекой, так как им было слабо дотянуться хотя бы даже и до нижней перекладины. Итак, они могли лежать и наблюдать… а она очень медленно проплывала мимо, зная, что торопиться уже некуда.

Однажды, когда Пух гулял по этому мосту, он попытался сочинить небольшой стишок про шишки, потому что они там валялись вокруг него со всех сторон, а у него было поэтическое настроение. Итак, он взял шишку, посмотрел на нее и сказал себе: «Это очень хорошая шишка, и с ней что-то должно рифмоваться». Но он ничего не мог придумать. И тогда ему в голову неожиданно пришло следующее:

Поссорились весною Под этой вот сосною. Сыч со сна: «Моя сосна!» Канга: «SOS! Моя сосна!»

«Что не имеет никакого смысла», говорит Пух, «потому что Канга не живет в дереве».

Он как раз ступил лапой на мост и, не глядя под ноги, споткнулся; шишка выпала у него из лапы и упала в реку.

«Зараза», сказал Пух, когда она медленно проплывала под мостом, а он вернулся, чтобы взять другую шишку, к которой надо было придумывать рифму. Но тогда он решил, что лучше вместо этого он просто понаблюдает за рекой, потому что это был день такого умиротворенного типа, поэтому он лег и смотрел на нее, а она медленно скользила мимо него, и вдруг он увидел, что вместе с рекой скользит его шишка.

«Забавно», сказал Пух. «Я бросил ее на другой стороне, а она выплыла с этой! Интересно, получится ли, если попробовать еще?» И он вернулся, чтобы набрать побольше шишек.

Получилось. Он попробовал еще. На этот раз он бросил сразу две и перегнулся через мост, чтобы посмотреть, которая из них выплывет первой; и одна из них выплыла первой. Но так как обе были одинаковые по размеру, он не знал, была ли это та шишка, на которую он поставил, или другая. Итак, в следующий раз он бросил одну большую и одну маленькую, и большая выплыла первой, как он и предвидел, а маленькая – последней, как он тоже предвидел. Итак, он выиграл дважды… К тому времени, когда он пошел домой выпить чаю, он уже выиграл 36 раз и проиграл 29, что означало, что он – он должен был, – ладно, возьмите и вычтите 29 из 36, и это будет, сколько раз он выиграл.

Так было положено начало игре, названной Пуховы Палки (Пухалки), и изобрел ее Пух. Обычно он и его друзья частенько играли в нее на краю Леса. Но вместо шишек они играли с палками, потому что их легче было помечать. И вот как-то днем Пух, Поросенок, Кролик и Ру вместе играли в Пухалки. Они бросали свои палки в тот момент, когда Кролик командовал «Пошел!», и тотчас они все спешили на другую сторону моста и переваливались через край, чтобы увидеть, чья палка придет первой. Но времени проходило довольно много, потому что река в этот день текла очень лениво, и трудно было вообще представить, что она когда-нибудь доберется до этого места.

«Я могу видеть мою!», говорил Ру. «Нет, не могу, это чья-то еще. Ты можешь видеть свою, Поросенок? Я думал, я могу видеть мою, а я не могу. Вот она! Нет, это не она. Ты свою можешь видеть, Пух?»

«Нет», сказал Пух.

«Я полагаю, что это моя палка торчит. Кролик, твоя палка торчит?»

«Они всегда плывут дольше, чем думаешь», сказал Кролик.

«Как долго, ты думаешь, они будут плыть?», спросил Ру.

«Я могу видеть твою, Поросенок», вдруг говорит Пух.

«Моя такая сероватая», сказал Поросенок, не рискуя перегибаться слишком далеко на тот случай, чтобы не упасть.

«Да, это как раз такая, какую я вижу, она выплывает с моей стороны».

Кролик перегнулся еще дальше, наблюдая за ней, а Ру извивался на месте и орал: «Давай, Палка! Палка, Палка, Палка!», а Поросенок был страшно возбужден, потому что его палка была единственной, которую можно было видеть, а это означало, что он выигрывал.

«Она приближается!», сказал Пух.

«Ты уверен, что это моя?», возбужденно запищал Поросенок.

«Да, потому что она серая. Большая серая. Вот она подходит. Очень – большая – серая – о, нет, это не она, это И-Ё».

«И-Ё!», закричали все.

Молчаливо, спокойно и весьма величаво, с ногами, задранными кверху, плыл И-Ё внизу под мостом. «Это И-Ё!», ужасно возбужденно закричал Ру. «Неужели?», сказал И-Ё, попав в маленький водоворот и медленно прокрутившись три раза вокруг своей оси. «А я-то думал, кто это?»

«Я не знал, что ты тоже играешь», говорит Ру. «А я и не играю», сказал И-Ё. «И-Ё, что ты там делаешь?», говорит Кролик. «Угадай с трех раз, Кролик. Рою ямы в земле? Неправильно. Перепрыгиваю с ветки на ветку молодого дуба? Неправильно. Жду, чтобы мне помогли выбраться из реки? Верно. Дайте Кролику время, и он всегда найдет ответ».[78]

«Но И-Ё», говорит Пух в панике, «что же мы можем – я хочу сказать, как мы будем – ты думаешь, что мы…»

«Да», сказал И-Ё. «Одно из трех раз будет то самое. Спасибо тебе, Пух».[79]

«Он все кругом да кругом», говорит Ру. «Почему бы и нет?», холодно сказал И-Ё. «Я тоже могу плыть», гордо говорит Ру.

«Но не кругом да кругом», сказал И-Ё. «Это гораздо труднее. Я сегодня вообще не собирался плавать», продолжал он, медленно кружась на месте. «Но уж поскольку это произошло, я решил отработать легкое круговое движение справа налево, и возможно, я бы даже сказал», сказал он, вписываясь в следующий водоворот, «слева направо. Раз уж это произошло со мной, то это мое дело и никого больше не касается».

Последовало минутное молчание, на протяжении которого каждый напряженно размышлял.

«Мне в голову пришла та еще идея», сказал наконец Пух, «но не думаю, что вам понравится».

«Я того же мнения», сказал И-Ё.

«Продолжай, Пух», говорит Кролик. «Надо хоть что-то попробовать».

«Ладно, если мы все будем бросать камни в реку по одну сторону И-Ё, камни поднимут волны, а волны прибьют его к другой стороне».

«Это очень хорошая мысль», говорит Кролик, и Пух опять почувствовал себя счастливым.

«Да уж», говорит И-Ё. «Когда я захочу, чтобы меня прикончили, Пух, я тебе дам знать».

«Вдруг мы по ошибке попадем в него?», тревожно говорит Поросенок.

«Или вдруг вы по ошибке промахнетесь в него», сказал И-Ё. «Обдумай все возможности, Поросенок, прежде чем браться за дело и начать развлекаться».

Но Пух взял самый большой камень, который только мог взять, и перегнул его через мост, придерживая лапой.

«Я его не брошу, И-Ё, я его уроню», объяснил он. «И в этом случае я уж не промахнусь. То есть, я хочу сказать, не попаду в тебя. Ты не мог бы перестать на минутку крутиться, потому что меня это несколько сбивает?»

«Нет», говорит И-Ё, «мне нравится крутиться».

Кролик почувствовал, что настала пора ему продемонстрировать свои административные возможности.

«Теперь, Пух», сказал он, «когда я скажу „Теперь“, ты можешь бросать его. И-Ё, когда я скажу „Теперь“, Пух уронит свой камень».

«Спасибо тебе большое, Кролик, но я думаю, что я об этом и так узнаю».

«Ты готов, Пух? Поросенок, освободи Пуху побольше места. Ру, немного подальше. Все готовы?»

«Нет», сказал И-Ё.

«Теперь!», говорит Кролик.

Пух уронил свой камень. Раздался громкий всплеск, и И-Ё исчез…

Это был тревожный момент для наблюдавших на мосту. Они смотрели, и смотрели, и даже вид палки Поросенка, выплывшей из-под моста немного впереди Кроликовой, не взволновал их так, как можно было бы ожидать ранее. И затем, как раз когда Пух начал думать, что он, должно быть, выбрал не тот камень, или не ту реку, или не тот день для своей Идеи, возле берега на секунду показалось что-то серое… и стало медленно приближаться, все ближе и ближе, и наконец это оказался И-Ё, выходящий из воды.

С криками они бросились с моста и тащили, и тянули его, и вскоре он стоял среди них на твердой почве.

«О, И-Ё, да ты весь мокрый!», говорит Поросенок, ощупывая осла.

И-Ё отряхнулся и попросил кого-нибудь объяснить Поросенку, что происходит с тобой, когда ты попадаешь в воду на достаточно продолжительное время.

«Хорошо сработано, Пух», ласково говорит Кролик. «Здорово мы придумали».

«Что придумали?», спрашивает И-Ё.

«Выплеснуть тебя на берег».

«Выплеснуть меня?», удивленно сказал И-Ё. «Вы полагаете, что выплеснули меня, так, что ли? Я просто нырнул. Пух запустил в меня огромным камнем, и, чтобы не получить тяжелого удара в спину, я нырнул и приплыл к берегу».

«На самом деле ты не бросал», шепнул Поросенок Пуху, чтобы его успокоить.

«Я не думаю, чтобы я бросал», тревожно сказал Пух.

«Это просто И-Ё», сказал Поросенок. «Я думаю, что твоя Идея была хорошая Идея».

Пух почувствовал себя более сносно, потому что, когда ты Медведь с Довольно Низким I.Q. и при этом Думаешь о Вещах, то поневоле иногда чувствуешь, что Идея, которая казалась тебе Вдумчивой, при ближайшем рассмотрении, когда выходит наружу и дает на себя посмотреть со стороны, оказывается совсем Другим Делом. Как бы то ни было, И-Ё был в реке, а теперь его там не было, так что ничего ужасного не совершено.

«Как тебя угораздило туда упасть, И-Ё?», спросил Кролик, вытирая его носовым платком Поросенка.

«Меня не гараздило», говорит И-Ё.

«Но как…?»

«Я был БОНСИРОВАН»[80], сказал И-Ё.

«Оо!», говорит возбужденно Ру. «Тебя что, столкнули?»

«Кто-то БОНСИРОВАЛ меня. Я просто размышлял на берегу реки – размышлял, если кто-нибудь из вас понимает, что я имею в виду, – когда я почувствовал громкий БАНС».

«О, И-Ё», сказали все.

«Ты уверен, что не поскользнулся?», спрашивает Кролик.

«Конечно, поскользнулся. Если ты стоишь на скользком берегу реки и кто-то громко бонсирует тебя сзади, то ты поневоле поскользнешься. Что я, по-вашему, еще должен был сделать?»

«Но кто это сделал?», говорит Ру.

И-Ё не отвечал.

«Я полагаю, это был Тиггер», нервно сказал Поросенок.

«Но И-Ё», говорит Пух, «это была Шутка или Трагедия? Я имею в виду…»

«Я сам не перестаю себя об этом спрашивать, Пух. Даже на дне реки я спрашивал себя: „Что это было, Сердечная Шутка или Чистейшей Воды Уголовщина?“ Только выплыв на поверхность, я сказал себе: „Мокруха!“, если вы понимаете, что я имею в виду».

«А где был Тиггер?», спросил Кролик.

Прежде чем И-Ё в состоянии был ответить, раздался громкий хруст, и сквозь живую ограду тростника появился сам Тиггер.

«Всем хэлло», бодро сказал Тиггер.

«Хэлло, Тиггер», сказал Пух.

Кролик вдруг надулся от важности.

«Тиггер», говорит он торжественно, «что произошло только что?»

«Когда это?», сказал Тиггер, слегка смущенный. «Когда ты бонсировал И-Ё в реку?» «Никто его не бонсировал». «Ты бонсировал», резко сказал И-Ё. «На самом деле, нет. Я просто чихнул, а рядом случился И-Ё. И я сказал: „Grrrr-opp-ptschschsz“».

«Ну вот», сказал Кролик, помогая Поросенку встать и отряхивая его. «Все в порядке, Поросенок». «Это я от удивления», нервно сказал Поросенок. «Вот это я и называю бонсировать», сказал И-Ё. «Брать людей на испуг. Не особенно приятная привычка. Я ничего не имею против того, чтобы Тиггер жил в Лесу», продолжал он, «потому что это большой Лес и здесь можно найти много свободного пространства, чтобы бонсировать там вволю. Но я не понимаю, почему надо приходить именно в мой маленький уголок и бонсировать там. Нельзя сказать, что там у меня что-то особенно привлекательное. Конечно, для любителей холода, сырости и безобразных колючек это как раз подходящая среда обитания, но в конце концов это просто маленький уголок, и если кто-то чувствует прилив бонсировщины…»

«Я не бонсировал, я чихал», сердито сказал Тиггер.

«Бонсировать или чихать – на дне реки трудно определить разницу».

«Ладно», говорит Кролик, «все, что я могу сказать, это – ладно, вот Кристофер Робин, пусть он скажет». Кристофер Робин спускался из Леса к мосту в солнечном и беззаботном настроении, когда совершенно неважно, сколько будет дважды девятнадцать, и думал, как было бы хорошо стоять на нижней перекладине моста, а потом перегнуться еще дальше и смотреть, как река медленно скользит мимо, и тогда бы вдруг узнать все, что нужно узнать[81], и рассказать об этом Пуху, который кое в чем из этого не уверен. Но когда он подошел к мосту и увидел там всех животных, он понял, что это утро совсем другого сорта, что это то еще утро, когда ты должен что-то предпринять.

«Дело обстоит примерно так, Кристофер Робин», начал Кролик. «Тиггер…»

«Неправда», сказал Тиггер.

«Ладно, так или иначе, но я оказался там», сказал И-Ё.

«Но я не думаю, чтобы он это нарочно», сказал Пух.

«Он просто бонсанутый», сказал Поросенок. «Тут ничего не поделаешь».

«А ну-ка попробуй меня бонсануть, Тиггер», нетерпеливо сказал Бэби.

«И-Ё, Тиггер сейчас меня попробует. Поросенок, как ты думаешь…»

«Да-да», говорит Кролик. «Мы вовсе не хотим говорить все сразу. Суть в том, что Кристофер Робин по этому поводу думает?»

«Все, что я сделал, это чихнул», сказал Тиггер.

«Он бонсировал», сказал И-Ё.

«Ладно, бонсанул разочек», сказал Тиггер.

«Тихо!», говорит Кролик, поднимая лапу. «Что обо всем этом думает Кристофер Робин? Вот в чем суть».

«Ладно», сказал Кристофер Робин, не вполне понимая, о чем вообще идет речь.

«Я думаю…»

«Да?», говорят все.

«Я думаю, что нам всем надо сыграть в Пухалки».

Так они и сделали. И И-Ё, который раньше никогда не играл, выигрывал чаще, чем кто бы то ни было; а Ру два раза свалился в реку, первый раз случайно, а второй раз нарочно, потому что он вдруг услышал Кангу, идущую из Леса, и понял, что, так или иначе, все равно придется ложиться спать. Ну и тогда Кролик пошел вместе с ними; а Тиггер и И-Ё пошли вместе, потому что И-Ё хотел рассказать Тиггеру, Как Выигрывать в Пухалки, надо просто кидать палку, закручивая, если ты понимаешь, что я имею в виду, Тиггер; а Кристофер Робин, Пух и Поросенок остались на берегу одни.

Долгое время они смотрели на воду и ничего не говорили, так как чувствовали себя так мирно и спокойно в этот летний день.

«Вообще Тиггер на самом деле нормальный парень», лениво сказал Пух.

«Конечно», говорит Кристофер Робин.

«Вообще на самом деле мы все нормальные ребята», говорит Пух. «Во всяком случае, я так думаю», говорит. «Но, возможно, я не прав», говорит.

«Конечно, ты прав», говорит Кристофер Робин.

Глава VII. Дебонсировка Тиггера

Однажды Кролик и Поросенок сидели возле парадной Пухова дома, и Пух тоже с ними сидел. Был такой дремотный летний день, и Лес был полон приятных звуков, которые все, как один, казалось, говорили Пуху: «Не слушай Кролика, слушай меня». Итак, он занял удобное положение, чтобы не слушать Кролика, и только время от времени открывал глаза, чтобы сказать «А!», а затем закрыть их снова, чтобы сказать «Верно», а Кролик время от времени говорил: «Ты понимаешь, что я хочу сказать, Пух», и Пух серьезно кивал, чтобы показать, что он понимает.

«Фактически», сказал Кролик, «Тиггер стал таким Прытким, что настало время его проучить. Ты не согласен, Поросенок?»

Поросенок сказал, что Тиггер действительно чересчур Прыток и что, если бы они нашли какой-то способ его депрыгировать, то это была бы Очень Хорошая Мысль.

«Вот и мне так кажется», говорит Кролик.

«А что ты скажешь, Пух?»

Пух рывком открыл глаза и говорит: «В высшей степени».

«Что в высшей степени?», спросил Кролик.

«То, что ты сказал», сказал Пух. «Безусловно».

Поросенок тихонько толкнул Пуха, и Пух, который понял, что сморозил что-то не то, медленно поднялся и начал присматривать за собой.

«Но как мы это сделаем?», говорит Поросенок. «Как мы его проучим? А, Кролик?»

«В том-то все и дело», говорит Кролик.

Слово «проучить», вызвало у Пуха какие-то другие ассоциации.

«Там такая вещь», сказал он. «Кристофер Робин пытался дать мне понять. Дважды-два. Но у меня не пошло».

«Что не пошло?», спросил Кролик.

«Не пошло что?», спросил Поросенок.

Пух покачал головой.

«Я не знаю», сказал он, «просто не пошло, и все. О чем мы вообще говорим-то?»

«Пух», укоризненно сказал Поросенок, «ты что, не слушал, что говорил Кролик?»

«Я слушал, но мне в ухо попала пушинка. Кролик, ты бы не мог повторить еще разочек?»

Кролика никогда не надо было дважды упрашивать что-либо повторить; итак, он спросил, с какого места начать, а когда Пух сказал, что именно с того места, когда пушинка попала ему в ухо; Кролик стал выяснять, когда это произошло, Пух сказал, что не знает, потому что он плохо слышал. Наконец Поросенок сказал, что просто они собираются найти способ, как выбить из Тиггера Прыть, потому что, как ни крути, как мы его ни любим, терпеть его каждодневное и безудержное бонсирование больше невозможно.

«О, понимаю», сказал Пух.

«Этого в нем слишком Много», сказал Кролик. «От этого все и происходит».

Пух попытался осмыслить все это, но все, что ему приходило в голову, было бесполезным.

Тогда он это все про себя прохмыкал:

Будь Кролик Побольше,

Повыше,

Потолще,

Побольше, чем Тиггер;

Его же повадки,

Не столь были б Прытки,

Все было б в порядке,

Будь Кролик Подлиньше.

«Что это Пух там говорит?», спросил Кролик. «Что-то хорошее?»

«Нет», сказал Пух печально. «Ничего хорошего».

«Ладно, мне пришла мысль», говорит Кролик, «и вот эта мысль. Мы берем Тиггера на длительную прогулку туда, где он никогда не был, и теряем его там, а на следующее утро находим – и он будет совершенно другим Тиггером».

«Почему?», сказал Пух.

«Потому что он будет Скромным Тиггером, Печальным Тиггером, Меланхоличным Тиггером, Маленьким и Виноватым Тиггером, О-Кролик-Как-Я-Рад-Тебя-Видеть-Тиггером. Вот почему».

«А он будет по-прежнему рад видеть меня и Поросенка?»

«Конечно».

«Это хорошо», сказал Пух.

«Мне было бы неловко, если бы он всегда был Печальным», с сомнением сказал Поросенок.

«Тиггеры никогда не бывают Печальными продолжительное время», объяснил Кролик. «Они с этим завязывают с Поразительной Быстротой. Я спрашивал у Сыча, просто чтобы убедиться, и он сказал, что они всегда из этого очень быстро выходят. Но если нам удастся сделать Тиггера Маленьким и Печальным хотя бы на пять минут, то это уже будет доброе дело».

«Кристофер Робин тоже так думает?», спросил Поросенок.

«Да», говорит Кролик. «Он бы сказал: „Ты сделал доброе дело, Поросенок. Я бы сделал его сам, только мне нужно было делать другое доброе дело. Спасибо тебе, Поросенок“. И Пух, конечно».

Поросенок после слов Кролика почувствовал большую радость и сразу понял, что то, что они собираются сделать с Тиггером, было безусловно добрым делом, и поскольку Пух и Кролик делали это дело вместе с ним, значит, это было такое дело, которое позволит даже очень Маленькому Животному, проснувшись поутру, почувствовать себя в Своей Тарелке. Итак, оставался один вопрос: где они потеряют Тиггера?

«Мы возьмем его на Северный Полюс», говорит Кролик. «Нам пришлось очень долго его открывать, так что Тиггеру придется переоткрывать его еще дольше».

Теперь была очередь Пуха радоваться, ведь это он первый открыл Северный Полюс, и, когда они пойдут туда, Тиггер сможет увидеть табличку, где сказано «Открыт Пухом», и тогда Тиггер будет знать (чего он, возможно, не знал до этого), с каким Медведем он имеет дело. С тем еще Медведем.

Итак, договорились начать на следующее утро и что Кролик, который жил недалеко от Канги, Ру и Тиггера, прямо теперь пойдет к ним и спросит Тиггера, что он собирается делать завтра, потому что если он ничего не собирается, то как насчет пойти завтра погулять и взять с собой Пуха и Поросенка? И если Тиггер скажет «Да», все в порядке, а если он скажет «Нет…»

«Он не скажет», говорит Кролик. «Предоставьте это мне». И он с озабоченным видом удалился.

Следующий день был совершенно другим днем. Вместо жары и солнца был холод и туман. Когда Пух думал о себе самом, то это его не беспокоило, но когда он думал о том количестве меда, который не сделают пчелы, холод и туман вызывали его неодобрение. Он так и сказал Поросенку, когда Поросенок зашел за ним, а Поросенок сказал, что об этом он не подумал, «но представь, как холодно и одиноко будет потерянному на вершине Леса пропадать весь день и всю ночь». Но когда он и Пух пришли к Кролику, Кролик сказал, что это как раз их день, потому что Тиггер всегда бонсирует впереди всех, и, как только он скроется из виду, они поспешат прочь, и он их больше никогда не увидит.

«Совсем никогда?», сказал Поросенок.

«Ладно, пока мы не найдем его на следующее утро, завтра или еще когда-нибудь. Пошли. Он нас ждет».

Придя к Канге, они обнаружили, что Ру, будучи большим другом Тиггера, тоже собирается идти с ними, что создавало Затруднения. Но Кролик шепнул: «Предоставьте это мне», прижав лапу к Пухову уху, и подошел к Канге.

«Думаю, Ру лучше с нами сегодня не ходить», говорит. «Во всяком случае, не сегодня».

«Почему это?», спросил Ру, который, как предполагалось, вообще не слышал этот разговор.

«Холодный ненастный день», говорит Кролик, потирая лапы. «А у тебя был кашель утром».

«Откуда ты знаешь?», сказал Ру с негодованием.

«О, Ру, ты мне не говорил», укоризненно сказала Канга.

«Я просто поперхнулся печеньем», сказал Ру, «а не то, что ты имеешь в виду».

«Я думаю, не сегодня, дорогуша. В другой день».

«Завтра?», говорит Ру с надеждой.

«Увидим», сказала Канга.

«Ты всегда видишь, и ничего не происходит», печально сказал Ру.

«В такой день вообще никто ничего не видит», сказал Кролик. «Я не думаю, что мы пойдем очень далеко, а потом, днем, мы – все мы – а, Тиггер, вот и ты. Пошли. До свиданья, Ру».

И они пошли. Сначала Пух, Кролик и Поросенок шли вместе, а Тиггер бегал кругами, а потом, когда тропинка сделалась уже, Кролик, Поросенок и Пух пошли друг за другом, а Тиггер бегал вокруг них овалами, и мало-помалу, когда вереск стал очень колючим с каждой стороны тропинки, Тиггер бежал поверху или понизу впереди них и по временам уже начинал бонсировать Кролика, а по временам не начинал. И по мере того, как они поднимались все выше, туман становился все гуще, так что Тиггер начинал исчезать, и в тот момент, когда вы уже думали, что его здесь нет, он опять появлялся, говоря «Ну давайте же», и вы не успевали еще ничего ответить, а его уже и след простывал. Тут Кролик обернулся и толкнул Поросенка. «Скоро», говорит. «Скажи Пуху». «Скоро», сказал Поросенок Пуху. «Чего скоро?», сказал Пух Поросенку. Вдруг появился Тиггер, пробонсировал Кролика и снова исчез. «Теперь!», сказал Кролик. Он прыгнул в лощину, и Пух с Поросенком прыгнули вслед за ним.

Они припали к земле и затаились в папоротнике, прислушиваясь. Лес, когда вы останавливаетесь и прислушиваетесь к нему, становится очень тихим. Они ничего не видели и не слышали.

«Ш-ш-ш!», сказал Кролик.

«Я и так ш-ш-ш», сказал Пух.

Раздался звук топочущих лап… затем все снова смолкло…

«Хэлло», сказал Тиггер и зашумел вдруг так близко, что Поросенок от страха давно бы уже выскочил, если бы на нем не сидел Пух.

«Вы где?», позвал Тиггер.

Кролик толкнул Пуха, а Пух поискал Поросенка, чтобы его толкнуть, но не нашел, а Поросенок дышал так часто, как только мог, и чувствовал необыкновенную храбрость и возбуждение.

«Забавно», сказал Тиггер.

Последовало минутное молчание, а затем они услышали, как он с топотом умчался вдаль. Они еще немного подождали, пока Лес не сделался таким тихим, что уже начал пугать их, и тогда Кролик встал и потянулся.

«Ну?», с гордостью шепнул он. «Вот так мы? Точно как я говорил!»

«Я вот тут думал», говорит Пух. «Я думал…»

«Нет», говорит Кролик. «Не надо. Бежим. Пошли».

И они все поспешили прочь во главе с Кроликом.

«Теперь», говорит Кролик, когда они пробежали немного, «мы можем поговорить. Что ты собирался сказать, Пух?»

«Ничего особенного. Почему мы пошли именно сюда?»

«Потому что это дорога домой».

«О!», говорит Пух.

«Я думаю, это, скорее, направо», нервно говорит Поросенок. «Что ты думаешь, Пух?»

Пух посмотрел на свои лапы. Он знал, что одна из них была правой, и знал, что когда ты решил, что одна из них правая, то другая становится левой, но он никогда не мог вспомнить, как к этому подступиться.[82]

«Ладно», медленно сказал он.

«Пошли», говорит Кролик. «Я знаю дорогу».

Они пошли. Через десять минут они остановились.

«Это очень глупо», говорит Кролик, «но я на минуту – а, конечно. Пошли…»

«Ну вот мы и тут», сказал Кролик через десять минут. «Нет, мы не тут».

«Теперь», говорит Кролик десять минут спустя, «я полагаю, мы как раз – или мы забрали немного вправо, чем я думал?..»

«Забавно», сказал Кролик через десять минут, «как в тумане все одинаково. Ты заметил, Пух?»

Пух сказал, что он заметил.

«К счастью, мы знаем Лес довольно хорошо, а то могли бы и заблудиться», говорит Кролик спустя полчаса, и он беззаботно рассмеялся таким смехом, которым смеются, когда знают Лес так хорошо, что уж заблудиться никак не могут.

Поросенок потянул Пуха за лапу.

«Пух!», шепнул он.

«Да, Поросенок!»

«Ничего», сказал Поросенок и взял Пуха за лапу. «Я просто хотел убедиться, что это ты».

Когда Тиггер перестал ждать остальных, чтобы они присоединились к нему, а они этого не сделали, и когда он устал оттого, что ему никто не отвечает на его «Это я, пошли!», он подумал, что в таком случае он пойдет домой. И он затопотал назад. И первое, что спросила у него Канга, когда она его увидела: «А вот наш хороший Тиггер. Как раз время для Укрепляющего Лекарства», и сразу откупорила его для него.

Ру гордо сказал: «Я уже свое принял», а Тиггер облизал ложку и сказал: «Я тоже». Тогда они с Ру стали слегка дружески толкаться, и Тиггер случайно перевернул один-два стула, а Ру случайно перевернул один нарочно, и Канга сказала: «Тогда бегите гулять».

«А куда нам бежать гулять?», говорит Ру.

«Может, пойти и набрать шишек», говорит Канга, давая им корзину.

Итак, они пошли к Шести Деревьям и там долго бросались шишками, пока не забыли, зачем они вообще сюда пришли, бросили корзину под деревьями и вернулись домой обедать. И они как раз заканчивали обед, когда голову в дверь просунул Кристофер Робин.

«Где Пух», говорит.

«Тиггер, дорогуша, где Пух?», говорит Канга. Тиггер объяснил, что произошло, в то время как Ру объяснял насчет своего кашля, а Канга говорила им, чтобы они не говорили одновременно, так что прошло некоторое время, прежде чем Кристофер Робин понял, что Пух, Поросенок и Кролик потерялись в тумане на вершине Леса.

«Забавно», прошептал Тиггер Ру, «Тиггеры никогда не теряются».

«Почему это, Тиггер?»

«Просто не теряются, и все тут», объяснил Тиггер. «Так уж у них устроено».

«Ладно», говорит Кристофер Робин, «мы должны пойти и разыскать их, вот и все. Пошли, Тиггер».

«Я должен пойти и разыскать их», объяснил Тиггер Ру.

«Можно, я тоже пойду?», спросил Ру нетерпеливо.

«Я думаю, не сегодня, дорогуша», сказала Канга. «В другой день».

«Ладно, если они завтра потеряются, можно, я их найду?»

«Увидим», сказала Канга, и Ру, который знал, какова цена этим «увидим», ушел в угол и стал практиковаться в прыжках сам с собой, отчасти потому, что он и так был не прочь попрыгать, а отчасти потому, что он не хотел, чтобы Кристофер Робин и Тиггер думали, что он берет в голову из-за того, что они уходят без него.

«Как бы то ни было, факт остается фактом», говорит Кролик. «Мы сбились с пути».

Они отдыхали в небольшом песчаном карьере на вершине Леса. Пух уже стал уставать от этого песчаного карьера, и у него уже возникло подозрение, что он преследует их, потому что, в каком бы направлении они ни начинали идти, заканчивалось все в одном и том же месте, и каждый раз он проплывал мимо них в тумане, когда Кролик голосом триумфатора провозглашал: «Теперь я знаю, где мы», а Пух грустно говорил: «И я», а Поросенок вообще ничего не говорил. Он пытался подумать, что бы сказать, но единственное, что ему приходило в голову, было «На помощь, на помощь!», а говорить такое казалось глупо, когда рядом с ним были Пух и Кролик.

«Ладно», говорит Кролик после долгого молчания, на протяжении которого никто и не думал благодарить его за прекрасную прогулку. «Лучше будет, если мы пойдем, я полагаю. Какой путь мы изберем?»

«А что, если», медленно говорит Пух, «как только мы отойдем от этой Ямы, мы снова попытаемся ее найти».[83]

«Какой в этом толк?», говорит Кролик.

«Ладно», сказал Пух, «мы ищем дорогу домой и не находим ее, поэтому я думаю, что если мы будем искать эту Яму, то можно быть уверенным, что мы ее не найдем, что было бы Хорошей Вещью, потому что тогда бы мы, может статься, нашли то, что мы ищем на самом деле».

«Не вижу в этом никакого смысла», сказал Кролик.

«Нет», скромно сказал Пух, «его тут и нету, но он собирался тут быть, когда я начинал говорить. Просто с ним что-то стряслось по дороге».

«Если я отойду от этой Ямы, а потом пойду обратно, я, конечно, найду ее».

«Ладно, я думал, может, и не найдешь», говорит Пух. «Я просто так думал».

«А ты попробуй», говорит вдруг Поросенок. «Мы тебя здесь подождем».

Кролик фыркнул, чтобы показать, как глуп был Поросенок, и исчез в тумане. После того как он прошел сто ярдов, он повернулся и пошел назад, а после того, как Пух и Поросенок прождали его двадцать минут, Пух встал.

«Я просто так подумал», говорит. «Ладно, Поросенок, пойдем домой».

«Но Пух», закричал Поросенок, весь возбужденный. «Ты что, знал дорогу?»

«Нет», говорит Пух, «но у меня в буфете стоят двенадцать банок с медом, и они давно зовут меня к себе. Я не мог их ясно слышать, потому что Кролик все время говорил, но, если никто ничего не говорит, кроме тех двенадцати банок, я думаю. Поросенок, я пойму, откуда они меня зовут. Пойдем».

Они тронулись в путь, и долгое время Поросенок ничего не говорил, чтобы не заглушать банки, потом он вдруг издал писк… потому что теперь он начал понимать, где они находятся; но он не осмеливался сказать это громко на тот случай, если он ошибается. И только когда он начал уверять себя, что уже не важно, продолжают или нет банки звать Пуха, прямо рядом с ними раздался крик, и из тумана вышел Кристофер Робин.

«О, вот вы где», сказал Кристофер Робин беспечным голосом, как будто он совсем не Волновался.

«Мы тут», говорит Пух.

«Где же Кролик?»

«Не знаю», говорит Пух.

«О – ладно, я надеюсь, Тиггер его найдет. Он вроде как вас всех ищет».

«Ладно», говорит Пух, «я пойду домой, перехвачу чего-нибудь. И Поросенку тоже не мешает, потому что мы ведь еще не…».

«Я пойду с вами», говорит Кристофер Робин. Итак, они пошли к Пуху домой, а Тиггер тем временем шнырял по Лесу, издавая громкие пронзительные Вопли, в поисках Кролика. И наконец Маленький и Жалкий Кролик услышал его. И Маленький и Жалкий Кролик бросился сквозь туман на шум и вдруг наткнулся на Тиггера, на Дружественного Тиггера, Великого, Могучего и Спасительного Тиггера, Тиггера, который бонсировал, если он вообще бонсировал, так восхитительно, как только могут бонсировать Тиггеры.

«О, Тиггер, как я рад тебя видеть!», закричал Кролик.

Глава VIII. Буря

На полпути между домом Пуха и домом Поросенка было Мыслительное Место, где они иногда встречались, решив пойти и повидаться, и, если было тепло и не было ветра, они там немного сидели и размышляли, что они будут делать теперь, когда они уже встретились. Однажды, когда они решили ничего не делать, Пух сочинил об этом стих, так чтобы каждый мог знать, для чего служит это место.

Задумчивое Место Пух облюбовал. Здесь свои дела Медведь и Поросенок Хорошенько обсудят.[85]

Вот однажды осенним утром, после того как ветер ночью сорвал все листья с деревьев и теперь пытался сорвать ветки, Пух и Поросенок сидели в Мыслительном Месте и размышляли.

«Что я думаю», сказал Пух, «так это вот что я думаю: что мы пойдем в Медвежий Угол и поглядим на И-Ё, потому что, возможно, И-Ё-Хауз снесло ветром и, вероятно, ему бы пришлось по душе, если бы мы его снова построили».

«Что я думаю», говорит Поросенок, «так это вот что: что мы пойдем повидаем Кристофера Робина, только его не будет дома и у нас из этого ничего не получится».

«Пойдем и навестим всех», говорит Пух. «Потому что, когда ты идешь по ветру много миль, и вдруг приходишь в чей-то дом, и тебе говорят: „Хэлло, Пух, ты как раз вовремя, чтобы отведать добрый кусочек чего бы то ни было“, и ты идешь и отведываешь, то это то, что я называю Дружеским Днем».

Поросенок подумал, что для того, чтобы пойти и навестить всех, надо иметь Причину вроде Поиска малютки или Организации Эскпотиции, и хорошо бы, если бы Пух мог ее придумать.

Оказалось, что Пух может.

«Мы пойдем, потому что сегодня Четверг», сказал он, «и мы пойдем пожелать всем Очень Счастливого Четверга. Пошли, Поросенок».

Они поднялись, и когда Поросенок снова сел, потому что он не знал, что ветер такой сильный, Пуху пришлось ему помочь; и они двинулись в Путь. Сначала они зашли к Пуху домой, так как он их пригласил в гости; там они слегка перехватили того-сего, а потом они пошли к Канге, поддерживая друг друга и крича «Правда ведь?», «Чего-чего?», «Я не слышу». К моменту прихода к Канге они так вымотались, что остались там на ланч. Когда же они вышли, им поначалу показалось, что было скорее холодно, поэтому они так быстро, как только могли, потопали к Кролику.

«Мы пришли пожелать тебе Очень Счастливого Четверга», сказал Пух, войдя внутрь и выйдя наружу, просто чтобы убедиться, что он сможет выйти опять.

«А что, собственно, такого происходит в Четверг?», спросил Кролик, и, когда Пух объяснил, то Кролик, чья жизнь была полна Важных Дел, говорит: «О, я думал, вы действительно пришли с чем-нибудь дельным». Тогда они присели на минутку и вскоре поплелись опять. Ветер теперь был позади них, так что они могли не кричать.

«Кролик умный», сказал Пух задумчиво.

«Да», говорит Поросенок. «Кролик умный».

«И Мозги у него есть».

«Да», сказал Поросенок. «У Кролика есть Мозги».

Последовало продолжительное молчание.

«Я думаю», говорит Пух, «что именно поэтому он никогда и ничего не понимает».

Кристофер Робин был дома, и он был так рад их видеть, что они остались приблизительно до чая, и, когда они выпили Очень Приблизительный Чай, такой чай, о котором потом тут же забываешь, они поспешили в Медвежий Угол, чтобы повидать И-Ё и после этого поспеть к Настоящему Чаю у Сыча.

«Хэлло, И-Ё», бодро закричали они.

«А!», говорит И-Ё. «Заблудились?»

«Мы просто пришли тебя повидать», сказал Поросенок, «и посмотреть, как твой дом. Смотри, Пух, он еще стоит!»

«Понимаю», говорит И-Ё. «Действительно, очень странно. Должен был кто-то прийти и развалить его».

«Мы думали, может, его снесло ветром», говорит Пух.

«А, так вот почему никто не беспокоится. Я думал, возможно, просто забыли».

«Ладно, мы были очень рады тебя видеть, И-Ё, а теперь мы пойдем повидать Сыча».

«Это правильно. Вам понравится Сыч. Он тут пролетал день или два назад и заметил меня. На самом деле он ничего не сказал, как вы догадываетесь, но он понял, что это был я. Очень дружелюбно с его стороны, подумал я тогда. Воодушевляет».

Пух и Поросенок немного помялись и говорят: «Ладно, И-Ё, всего хорошего» со всей возможной медлительностью, но им предстоял долгий путь, и они не хотели опаздывать.

«До свиданья», говорит И-Ё. «Надеюсь, тебя не унесет ветром, Маленький Поросенок. Это было бы досадно. Тебя будет не хватать. Люди будут говорить: „Куда это понесло Маленького Поросенка!“, и им вправду это будет интересно. Ладно, до свиданья. И спасибо вам за то, что случайно проходили мимо».

«До свиданья», окончательно сказали Пух и Поросенок и потопали к Сычу.

Ветер снова дул навстречу, и уши Поросенка трепались на ветру, как знамена, и он еле-еле пробивал себе дорогу вперед, и, казалось, прошли часы, прежде чем они оказались в укрытии Сто-Акрового Леса и остановились отдохнуть и несколько нервозно послушать рычание бури на верхушках деревьев.

«А вдруг дерево упадет, Пух, когда мы будем внутри».

«А вдруг не упадет», сказал Пух, основательно поразмыслив.

Поросенок не знал, что на это ответить, и через некоторое время они очень бодро стучали и звонили в дверь Сыча.

«Хэлло, Сыч», говорит Пух. «Я надеюсь, мы не слишком опоздали к… я имею в виду, как твои дела, Сыч? Поросенок и я, мы просто пришли потому что ведь сегодня Четверг».

«Садись, Пух, садись, Поросенок», сказал Сыч ласково. «Устраивайтесь поудобнее».

Они поблагодарили его и устроились так удобно, как только могли.

«Потому что, видишь ли, Сыч, мы торопились к тебе, чтобы поспеть вовремя к… к тому, чтобы тебя увидеть, прежде чем мы снова уйдем».

Сыч торжественно кивнул.

«Поправьте меня, если я заблуждаюсь», сказал Сыч, «но не прав ли я, высказав предположение, что на дворе сегодня весьма Бурный день?»

«Весьма», сказал Поросенок, который мирно оттаивал уши и мечтал только об одном: в целости и сохранности добраться до своего дома.

«Так я и думал», говорит Сыч. «Именно в такой бурный день мой дядя Роберт, чей портрет ты видишь на стене справа, как раз вернулся утром с… Что это?»

Раздался громкий треск.

«Берегись!», заорал Пух. «Берегись часов! Поросенок, с дороги, я на тебя падаю».

«На помощь!», кричал Поросенок.

Пухова сторона пространства медленно запрокидывалась вверх, а его стул скользил вниз на стул Поросенка. Часы мягко сползли по камину, волоча за собой вазу, пока все это не грохнулось на то, что некогда было полом. Анкл Роберт, собираясь заменить собою каминный коврик, притащил вместе с собой часть стены, в то время как ковер встретился с Пуховым стулом как раз в тот момент, когда Пух собирался его покинуть, и вскоре вообще стало очень трудно вспомнить, где находился север. Раздался еще один страшный треск. Затем наступило молчание.

В углу комнаты начала извиваться скатерть. Затем она свернулась в клубок и покатилась по комнате. Потом она два раза подпрыгнула, и из нее высунулись два уха. Они покатились опять по комнате и развернулись.

«Пух», нервно сказал Поросенок.

«Да?», говорит один из стульев.

«Где мы?»

«Я не вполне уверен», сказал стул.

«Мы – мы в доме Сыча?»

«Я думаю, так, потому что мы только что собирались пить чай, а мы его так и не пили».[86]

«О», говорит Поросенок. «Ладно, а Сыч что, всегда почтовый ящик держит на потолке?»

«А что он – его держит?»

«Да посмотри».

«Не могу», говорит Пух, «у меня на лице что-то сидит. А это, Поросенок, не самое лучшее положение вещей, чтобы смотреть на потолок».

«Ладно, в общем, он там».

«Ладно, может, он его поменял», говорит Пух. «Просто для разнообразия».

Под столом, в углу комнаты, послышалось трепыхание, и перед ними снова предстал Сыч.

«Поросенок!», сказал Сыч в высшей степени раздраженным тоном. «Где Пух?»

«Я не вполне уверен», говорит Пух.

Сыч изменился в голосе и страшно нахмурился.

«Пух», сказал Сыч сурово, «это ты сделал?»

«Нет», скромно говорит Пух, «не думаю».

«Тогда кто же?»

«Я думаю, это ветер», сказал Поросенок. «Я думаю, твой дом опрокинуло ветром».

«О, неужели? Я думал, это Пух».

«Нет», говорит Пух.

«Если это ветер», сказал Сыч, рассматривая предмет всесторонне, «тогда Пух здесь не при чем. Ответственность не может быть на него возложена». С этими милостивыми словами Сыч взлетел вверх, чтобы осмотреть свой новый потолок.

«Поросенок!», позвал Пух громким шепотом.

Поросенок наклонился к нему.

«Да, Пух?»

«Что на меня не может быть возложено?»

«Он сказал, что не может тебя винить в том, что произошло».

«О! А я думал, он имеет в виду – о – я понимаю».

«Сыч», говорит Поросенок. «Спускайся и помоги Пуху».

Сыч, который тем временем восхищался своим почтовым ящиком, снова слетел вниз. Вдвоем они толкали и пихали кресло, и спустя некоторое время Пух освободился из-под его гнета и снова был в состоянии оглядеться.

«Ладно!», говорит Сыч. «Хорошенькое дело!» «Что будем делать, Пух? Может, ты что-нибудь придумаешь?», спросил Поросенок.

«Ладно, мне кое-что уже пришло в голову. Это такая маленькая песенка, я ее сочинил». И он начал петь:

Я лежу вниз мордою,

Вгрызаясь в землю твердую.

Где хочу, там и лежу

Занимаюсь спортом я.

Я лежу вниз брюхом,

К земле припавши ухом.

Что хочу, то и пою, назло клопам и мухам.

Моя грудь уперлась в пол.

Я играю в волейбол.

Акробат я, что ли, в цирке,

Или совсем с ума сошел?

Лапы креслом отдавилки

Сокрушотельный удар!

(Хоть в башке одни опилки,

Как считает Заходер.)

Как прийти в себе меня

После этакого дня?

«Вот и все», сказал Пух.

Сыч неодобрительно кашлянул и говорит, что если Пух считает, что это все, то теперь самое время пораскинуть мозгами насчет проблемы Спасения.

«Потому что», говорит Сыч, «мы не можем выйти посредством того, что использовалось ранее в качестве парадной двери, ибо на нее свалилось нечто».

«А как же еще выйти?», тревожно спрашивает Поросенок.

«Именно в этом заключается та проблема, Поросенок, по поводу которой я просил Пуха пораскинуть мозгами».

Пух сел на пол, который был некогда стеной, и уставился в потолок, который некогда исполнял обязанности другой стены с парадной дверью, которая некогда отлично справлялась с обязанностями парадной двери, и принялся раскидывать мозгами.

«Ты можешь взлететь к почтовому ящику с Поросенком на спине?», спросил он Сыча.

«Нет», быстро говорит Поросенок, «он не может».

Сыч объяснил насчет Необходимых Дорсальных Мышц. Он уже как-то объяснял это Пуху и Кристоферу Робину и все ждал удобного случая повторить объяснения, потому что это такая вещь, которую с легкостью можно объяснять дважды, пока кто-то поймет, о чем вообще идет речь.

«Потому что, видишь ли, Сыч, если бы мы смогли переправить Поросенка к почтовому ящику, он мог бы протиснуться сквозь то место, куда бросают письма, спуститься с дерева и сбегать за подмогой».

Поросенок не преминул заметить, что он стал последнее время гораздо больше и что он не видит возможности, как бы он этого ни хотел, на что Сыч возразил, что последнее время его почтовый ящик стал гораздо больше, специально на тот случай, чтобы можно было бы получать большие Письма, поэтому, вероятно, Поросенок смог бы, на что Поросенок говорит: «Но ты же сказал, что [FIXME]необходимая ты знаешь что не выдержите», на что Сыч сказал: «Нет, не выдержит, об этом и думать нечего», на что Поросенок сказал: «Тогда лучше подумать о чем-нибудь другом» и тут же сам приступил к этому.

Но Пух все продолжал раскидывать мозгами и раскинул их по поводу того дня, когда он спас Поросенка от наводнения и все так им восхищались, и так как это случалось не часто, то он подумал, что было бы не слабо, если бы это случилось опять. И вдруг ему в голову пришла мысль.

«Сыч», говорит Пух, «я кое-что придумал. Ты привязываешь веревку к Поросенку и взлетаешь с ней вверх, к почтовому ящику, с другим концом в зубах, и ты продеваешь ее сквозь проволоку и приносишь вниз, мы тянем за один конец, а Поросенок медленно поднимается вверх до самого верха. Ну вот мы и там».

«И вот Поросенок там», говорит Сыч. «Если веревка не оборвется».

«А если оборвется?», спросил Поросенок с неподдельным интересом.

«Тогда мы попробуем другую веревку».

Все это Поросенку не очень-то понравилось, потому что ведь сколько бы кусков веревки ни рвалось, падать придется ему одному; но все же это казалось единственной вещью, которую можно было предпринять. Итак, окинув последним мысленным взором все счастливые часы, проведенные им в Лесу, когда не нужно было, чтобы тебя тянули на веревке к потолку, Поросенок храбро кивнул Пуху и сказал, что это Очень умный П-п-план.

«Да она не оборвется», успокаивающе прошептал Пух, «потому что ты Маленькое Животное, а я буду стоять внизу, а если ты нас спасешь, это будет Великое Дело, о котором будут много говорить впоследствии, и, возможно, я сочиню Песню, и люди скажут: „Это было такое Великое Дело, то, что совершил Поросенок, что Пух сочинил об этом Хвалебную Песню“».[87]

Поросенок почувствовал себя намного лучше после этих слов, и еще он почувствовал, что он медленно подъезжает к потолку, и он так загордился, что хотел уже было закричать: «Посмотрите на меня!», если бы не боялся, что Пух и Сыч, засмотревшись на него, отпустят веревку.

«Мы подходим», бодро говорит Пух.

«Восхождение протекает по намеченному плану», ободряюще заметил Сыч.

Вскоре самое страшное было позади. Поросенок открыл почтовый ящик и, отвязав себя от веревки, начал протискиваться в щель, куда в старые добрые времена, когда парадные двери были парадными дверями, проскальзывало много нежданных писем, которые ЫСЧ писал самому себе.

Он протискивался и протискивался, и наконец с последним протиском он вылез наружу. Счастливый и Возбужденный, он повернулся, чтобы пропищать последнюю весточку узникам.

«Все в порядке», прокричал он в почтовый ящик. «Твое дерево совсем повалилось, Сыч, а дверь загородило суком, но Кристофер Робин и я его отодвинем, и мы принесем веревку для Пуха, и я пойду, и скажу ему сам, и я могу совсем легко спуститься вниз, то есть я хочу сказать, что это опасно, но я справлюсь, и Кристофер Робин, и я будем обратно через полчаса. До свидания, Пух!»

И, не дождавшись ответа Пуха: «До свиданья и спасибо тебе, Поросенок», он убежал.

«Полчаса», говорит Сыч, усаживаясь поудобнее, «это как раз то время, за которое я смогу закончить рассказ о своем дяде Роберте – портрет которого ты видишь под собой. Теперь напомни мне, на чем же я остановился. О, да. Это был как раз такой бурный день, когда мой дядя Роберт…»

Пух закрыл глаза.

Глава IX. Ысчовник

Пух вошел в Сто-Акровый Лес и остановился перед тем, что некогда было Домом Сыча. Теперь это вообще было не похоже на дом; это выглядело просто, как сваленное дерево; а когда дом выглядит таким образом, пора искать другой. Сегодня поутру Пух Получил Таинственную Писку, которая лежала внизу под дверью, гласившую: «Я исчу новый дом для Сыча тебе тоже ниобходимо Кролик», пока он размышлял, что бы это все могло значить, Кролик сам пришел и собственноручно прочел ему свое письмо.[88]

«Я разослал всем», говорит Кролик, «а потом рассказал, что оно значит. Они тоже включаются. Извини, бегу. Всего». И он убежал.

Пух медленно поплелся следом. У него в планах было кое-что поинтереснее поисков нового дома для Сыча; он должен был сочинить Пухову Песнь об одном старинном деле. Потому что он обещал Поросенку давным-давно, что напишет ее, и, когда они встречались с Поросенком, Поросенок на самом деле ничего не говорил, но вы сразу понимали, чего именно он не говорил[89], и если кто-нибудь заговаривал в его присутствии о Песнях, или Деревьях, или Веревках, или Ночных Бурях, то он весь краснел от пятачка до кончиков копыт и старался быстро перевести разговор на другую тему.

«Но это нелегко», сказал себе Пух, глядя на то, что ранее было домом Сыча. «Потому что Поэзия, Хмыканье, это не такие вещи, до которых ты сам добираешься, а такие, которые сами добираются до тебя. И все, что ты можешь сделать, это пойти туда, где они тебя могут обнаружить».[90]

Он подождал с надеждой.

«Ладно», сказал Пух после долгого ожидания. «Я напишу „Обломки дерева лежат“, потому что они действительно лежат, и посмотрим, что произойдет дальше». Вот что произошло:

Немного дней тому назад, Там, где теперь унылый вид – Обломки дерева лежат, – Был Дом, там Сыч жил. Он богат Был Сыч и сановит.

Но чу! Вдруг ветер налетел, И дерево он вмиг свалил, И я (Медведь) – я озверел И скорбно головой поник, Оставшись не у дел.

Но Поросенок молодой, Бегущий быстрой чередой, Он рек: «Надежда есть всегда! А ну веревку мне сюда!» А мы ему: «Герой!»

Он поднялся под небеса, В почтовый ящик он проник, И, совершая чудеса, Сквозь щель для писем лишь одних Умчался он в Леса.

О, Поросенок! О, Герой! Его не дрогнул пятачок. За нас одних он стал горой, Крылатой вестью – скок-поскок! – Бежал ночной порой.

Да, он бежал и заорал:

«Спасите Пуха и Сыча! Атас! На помощь! и Аврал!» И все другие сгоряча Задали стрекача.

«Скорей, скорей!», он бормотал, И все на помощь шли и шли. (О, Поросенок! О, Тантал!) Отверзлись двери, час настал, Мы вышли, как могли.

О, Поросенок, славен будь! Во веки веков, Ура![92]

«Ладно», говорит Пух, пропев это про себя три раза. «Это не то, что я задумал, но получилось так, как получилось. Теперь я должен пойти и спеть это Поросенку».

«Я исчу новый дом для Сыча тебе тоже ниобходимо Кролик».

«Что это такое?», говорит И-Ё. Кролик объяснил.

«Что случилось со старым домом?»

Кролик объяснил.

«Никто мне ничего не рассказывает»[93], говорит И-Ё. «Никто не снабжает меня информацией. В будущую пятницу исполнится семнадцать дней, когда со мной последний раз говорили».

«Ну уж, семнадцать дней, это ты загнул».

«В будущую Пятницу», объяснил И-Ё.

«А сегодня Суббота», говорит Кролик. «Так что всего одиннадцать дней. И я лично был здесь неделю назад».

«Но беседы не было», сказал И-Ё. «Не так, что сначала один, а потом другой. Ты сказал „Хэлло“, и только пятки у тебя засверкали. Я увидел твой хвост в ста ярдах от себя на холме, когда продумывал свою реплику. Я уже было подумывал сказать „Что?“, но, конечно, было уже поздно».

«Ладно, я торопился».

«Нет Взаимного Обмена», продолжал И-Ё. «Взаимного Обмена Мнениями. „Хэлло“ – „Что?“ – это топтание на месте, особенно если во второй половине беседы ты видишь только хвост собеседника».

«Ты сам виноват, И-Ё. Ты никогда не приходил в гости ни к кому из нас. Ты просто стоишь здесь в одном углу Леса и ждешь, когда другие придут к тебе. Почему ты сам никогда не приходишь к ним?»

И-Ё помолчал, раздумывая.

«Что-то в твоих словах есть, Кролик», сказал он наконец. «Я запустил вас. Я должен больше вращаться. Приходить и уходить».

«Верно, И-Ё. Заглядывай к каждому из нас в любое время, когда тебе нравится».

«Спасибо тебе, Кролик. А если кто-нибудь скажет Громким Голосом: „Черт, опять этот И-Ё“, я могу опять исчезнуть».

Кролик застыл на секунду на одной ноге.

«Ладно», говорит, «я должен идти. Я сегодня довольно занят».

«До свиданья», говорит И-Ё.

«Что? О, до свиданья. А если тебе случится проходить мимо подходящего дома для Сыча, дай нам знать».

«Я посвящу этому все свои интеллектуальные способности», сказал И-Ё.

Кролик ушел.

Пух разыскал Поросенка, и они двинулись вместе по направлению к Сто-Акровому Лесу.

«Поросенок!», говорит Пух несколько робко.

«Да, Пух?»

«Помнишь, когда я сказал, что мог бы написать Хвалебную Пухову Песнь ты знаешь о чем?»

«Что? Неужели?», говорит Поросенок, слегка краснея.

«Она написана, Поросенок».

Поросенок стал медленно и густо краснеть от пятачка до кончиков копыт.

«Неужели, Пух», сказал он хрипло. «О – о – о том Времени, Когда? – Ты понимаешь, что я хочу сказать, – ты имеешь в виду, ты на самом деле ее написал?»

«Да, Поросенок».

Кончики ушей у Поросенка запылали, и он попытался что-то сказать; но даже после того, как он прохрипел что-то раз или два, у него ничего не получилось. Итак, Пух продолжал.

«Там в ней семь куплетов».

«Семь?», говорит Поросенок небрежно, «Ты ведь не часто сочиняешь хмыки по семь куплетов, а, Пух?»

«Никогда», сказал Пух. «И я не уверен, что кто-нибудь еще слышал ее».

«Но другие уже знают?», спросил Поросенок, остановившись на секунду, чтобы поднять палку и опять ее бросить.

«Нет», говорит Пух. «Я не знал, как тебе понравится больше: чтобы я ее тебе схмыкал сейчас или подождать, пока все соберутся, и тогда схмыкать ее всем?»

Поросенок немного подумал.

«Я думаю, что больше всего мне бы понравилось, если бы я попросил тебя схмыкать её сейчас – и – потом схмыкать ее всем нам. Потому что тогда Все ее услышат, и я мог бы сказать: „О, да, Пух мне говорил“ и сделать вид, будто я не слушаю».[94]

Итак, Пух схмыкал ее ему, все семь куплетов, и Поросенок ничего не говорил, он только стоял и горел. Ибо никто никогда ранее не пел Хвалу Поросенку (ПОРОСЕНКУ), и при этом вся хвала была бы адресована только ему. Когда все закончилось, он хотел попросить спеть один куплет еще раз, но постеснялся. Это был куплет, начинающийся словами «О, Поросенок! О, Герой!». Это начало ему особенно понравилось.

«Я на самом деле сделал все это?», сказал он наконец.

«Ладно», говорит Пух, «в поэзии – в стихах – ладно, да, ты это сделал, Поросенок, потому что поэзия говорит, что ты это сделал. И люди это так и понимают».[95]

«О!», говорит Поросенок. «Потому что я-я думал, я все-таки немного дрогнул, особенно вначале. А там говорится „Его не дрогнул пятачок“. Вот я почему спросил».

«Это была лишь внутренняя дрожь», говорит Пух, «а это наиболее храбрый способ поведения для очень маленького Животного; в каком-то смысле это даже лучше, чем если бы ты вообще не дрожал».

Поросенок сиял от счастья и думал о себе. Он был ХРАБРЫМ…

Когда они подошли к старому дому Сыча, они нашли там всех, за исключением И-Ё. Кристофер Робин говорил им, что делать, а Кролик давал повторные директивы на тот случай, если они не расслышали, и они все делали, как им говорили. Они достали веревку и вытаскивали Сычовы стулья, и картины, и остальные вещи из его старого дома так, как будто уже были готовы перенести их в новый. Канга находилась внутри, привязывала вещи к веревке и кричала Сычу: «Тебе ведь не нужно это старое грязное посудное полотенце, правда же? А как насчет этого коврика, он весь в дырах?» А Сыч кричал ей с негодованием: «Конечно, нужно! Это лишь вопрос правильной расстановки мебели. И это не посудное полотенце, а мой плед». Каждую секунду Ру падал вниз и вылезал на веревке со следующим номером, что несколько раздражало Кангу, потому что она никогда не знала, где он находится в данный момент, чтобы за ним присматривать. Итак, она пошла на конфликт с Сычом, заявив, что его дом это Позорище, везде пыль и грязь, и что вовремя он перевернулся. «Посмотри на эту ужасную Кучу Поганок, выросшую в углу!» Тогда Сыч заглянул внутрь, слегка удивленный, так как он ничего об этом не знал, а узнав, издал короткий саркастический смешок и объяснил, что это его губка и что если люди не понимают, что такое обыкновенная губка для мытья, то, конечно, все остальные вещи тоже предстают в черном свете. «Ладно!», сказала Канга, и Ру быстро упал внутрь с криком: «Я должен увидеть Сычову Губку! О, вот она. О, Сыч! Сыч, разве это губка, это же шмубка. Ты знаешь, что такое шмубка? Сыч? Это когда губка превращается в…», а Канга говорит:

«Ру, дорогуша!», потому что это не тот тон, в каком можно говорить с человеком, который может написать ВТОРНЕК. Но все очень обрадовались, когда пришли Пух с Поросенком, и тут же перестали работать, чтобы немного отдохнуть и послушать новую песню Пуха. Итак, они все сказали Пуху, какая она хорошая, а Поросенок небрежно сказал: «Ничего, правда? Я имею в виду поэтическую сторону дела».

«А как насчет Нового Дома?», говорит Пух. «Ты его нашел, Сыч?»

«Он нашел имя для него», говорит Кристофер Робин, лениво покусывая травинку, «так что теперь все, что он хочет, это сам дом».[96]

Это был квадратный кусок доски с написанным на нем названием дома:

ЫСЧОВНИК

Тут произошел волнующий эпизод, потому что вдруг нечто, продравшись сквозь заросли, налетело на Сыча. Доска упала на землю, и Поросенок и Ру в замешательстве упали на нее.

«О, это ты», сказал Сыч сердито.

«Хэлло, И-Ё!», говорит Кролик. «Наконец-то. Где ты пропадал?»

И-Ё не обратил на них никакого внимания.

«Доброе утро, Кристофер Робин», сказал он, смахнув Ру и Поросенка и садясь на Ысчовник.

«Надеюсь, мы одни?»

«Да», говорит Кристофер Робин, с улыбкой.

«Мне сказали – новость прилетела в мой уголок Леса – сырость, и больше ничего, никому не нужно, – что некая особа ищет дом. Я тут присмотрел один».

«Молодец», ласково говорит Кролик.

И-Ё медленно оглянулся на него и затем опять повернулся к Кристоферу Робину.

«Кажется, к нам кто-то присоединился», говорит, «но неважно, мы сейчас их покинем. Если ты пойдешь со мной, Кристофер Робин, то я покажу тебе дом».

Кристофер Робин вскочил на ноги.

«Пошли, Пух», говорит.

«Пошли, Тиггер!», заорал Ру.

«Пошли, Сыч», говорит Кролик.

«Минутку», говорит Сыч, подбирая доску, которая тут как раз появилась на свет божий.

И-Ё замахал копытом.

«Кристофер Робин и я собираемся на Прогулку», говорит, «но не на толкучку. Если ему хочется взять с собой Пуха и Поросенка, я буду рад их компании, но ведь нужно же и Дышать!»

«Все в порядке», говорит Кролик, скорее даже довольный, что его оставляют за старшего. «Мы продолжим вынос вещей. А ну-ка, Тиггер, где та веревка? В чем дело, Сыч?»

Сыч, который только что обнаружил, что его новый адрес ОБЕСЧЕЩЕН, сурово закашлялся на И-Ё, но ничего не сказал, а И-Ё с остатками ЫСЧОВНИКА на хвосте двинулся прочь.

Итак, через некоторое время они подошли к дому, и когда они к нему подходили, Поросенок толкнул Пуха, а Пух – Поросенка, и они одновременно друг другу говорят: «Не может быть! Это он. На самом деле он».

А когда они подошли поближе, оказалось, что это на самом деле он.

«Вот!», говорит И-Ё гордо, остановившись перед домом Поросенка. «И название на нем, и все».[97]

«О!», сказал Кристофер Робин, не зная, что делать, смеяться или что.

«Как раз подходящий дом для Сыча. Ты так не думаешь, Маленький Поросенок?»

И тогда Поросенок совершил Благородный Поступок, причем совершил его как будто во сне, думая о тех замечательных словах, которые Пух нахмыкал о нем.

«Да, это как раз подходящий дом для Сыча», сказал Поросенок величаво, «и я надеюсь, что он будет в нем очень счастлив»[98].

«Что ты думаешь, Кристофер Робин?», спросил И-Ё несколько тревожно, чувствуя, что что-то здесь не так.

Кристофер Робин сам хотел задать себе этот вопрос, только никак не решался.

«Ладно», говорит. «Это очень хороший дом. А если твой собственный дом разрушен, ты должен пойти куда-то еще, правда, Поросенок? Что бы ты сделал, если бы твой дом был разрушен?»

Прежде чем Поросенок успел подумать, за него ответил Пух.

«Он бы стал жить у меня», говорит Пух. «Правда, Поросенок?»

Поросенок пожал ему лапу.

«Спасибо тебе, Пух», говорит. «С удовольствием».

Глава Х. Зачарованное Место

Кристофер Робин собирался уходить. Никто не знал, почему он уходил, и никто не знал, куда; на самом деле никто даже не знал, откуда он знает, что Кристофер Робин собирается уходить. Но несмотря на это, кое-кто, а скорее всего, даже все в Лесу чувствовали, что рано или поздно это произойдет. Даже Самый Крохотный из Всех друг-и-родственник Кролика, который мог только претендовать на то, что когда-то видел ногу Кристофера Робина, да и то никакой уверенности в том, что это была нога именно Кристофера Робина, не было, потому что вполне возможно, это было что-нибудь другое, даже этот Самый Крошечный из Всех говорил себе, что теперь Порядок Вещей изменится и Все Будет По-Другому. И Рано или Поздно, два других родственника-и-друга сказали друг другу: «Ну что, еще Рано?» или «Ладно, уже Поздно?» такими безнадежными голосами, что на самом деле бесполезно было ждать ответа.

И однажды, когда Кролик почувствовал, что больше не может ждать, он распространил Писку, в которой говорилось:

«Писка на митинг всех около двух в Медвежьем Углу проведения Ризолюции По Приказу Держаться Налево Подписано Кролик».

Он должен был переписать это три раза, прежде чем ризолюция приобрела должный вид, который он ей намеревался придать, когда начинал писать ее; но когда наконец она была закончена, он взял ее и понес, чтобы показать всем и всем прочитать, и они все сказали, что придут и выслушают его.

«Ладно», сказал И-Ё тогда же днем, когда он увидел всех приближающихся к его дому. «Вот так сюрприз. Что, и я тоже приглашен?»

«Не бери его в голову», шепнул Кролик Пуху. «Я ему все сказал еще утром». «Как ты поживаешь, И-Ё», сказали все, и он сказал, что никак, не обращая, впрочем, на них никакого внимания, и тогда они сели. И как только они все сели, Кролик опять встал.

«Мы все знаем, почему мы здесь», говорит, «но я попросил своего друга И-Ё…»

«Это меня», говорит И-Ё. «Грандиозно».

«Я попросил его Огласить Ризолюцию».

И опять сел. «Ладно, И-Ё, давай», говорит.

«Не надо меня понукать», сказал И-Ё, очень медленно поднимаясь. «Не надо этих ладно-давай-и-ё». Он взял лист бумаги из-за уха и развернул его. «Об этом никто ничего не знает», сказал он. «Это Сюрприз». Он солидно прокашлялся и начал так:

«То-се, почему-бы-и-нет и-так-далее – прежде чем я начну или скажу, прежде чем я намерен кончить. Я намерен прочитать вам Стихи. До непосредственного – до непосредственного – длинное слово – ладно, должно быть, вы когда-нибудь поймете, что оно, собственно, значит, – до непосредственного, как я уже сказал, момента вся Поэзия в Лесу производилась Пухом, Медведем с приятными манерами, но Положительным и Поразительным Недостатком Мозгов. Поэзия, которая предлагается вашему вниманию, была написана Мной, И-Ё, в ясном уме и твердой памяти на Чистом Глазу. Если кто-нибудь возьмет у Ру драже и разбудит Сыча, мы все сможем насладиться ею. Я назвал ее Поэма. Вот она:

Кристофер Робин уходит,

По крайней мере, на мой взгляд.

Куда?

Не знает никто.

Но он уже в пальто

(Чтобы была рифма к „никто“).

Навсегда?

(Чтобы рифмовалось с „куда“)

Что мы можем поделать?

(У меня нет еще рифмы к „взгляду“. Вот черт!)

(Ну вот. Теперь еще надо рифму к черту. Черт!)

(Ну ладно, пусть эти два черта и рифмуются друг с другом на здоровье).

Дело обстоит гораздо серьезнее, чем я предполагал.

Но я не лгал.

(Так, очень хорошо).

Я должен

Начать сначала

Но легче

Остановиться

Кристофер Робин, гудбай.

Ай!

(Хорошо!)

ай (в смысле Я по-английски) и олл ов всех твоих друзей

(О. Кей.)

Посылают,

То есть я имею в виду желают

(Здесь некоторое затруднение,

Не туда заехал).

Ладно, как бы то ни было,

Мы тебя любим.

Всё».[99]

«Если есть желание похлопать в ладоши», сказал И-Ё, прочитав все это, «то сейчас самое время».

Все похлопали.

«Спасибо вам», говорит И-Ё. «Непредвиденное удовольствие, хотя и не слишком смачно».

«Они гораздо лучше моих», восхищенно сказал Пух, и он на самом деле так думал.

«Ладно», скромно объяснил И-Ё. «Это было заранее запланировано».

«Ризолюция», говорит Кролик, «такая, что мы все ее пойдем и отдадим Кристоферу Робину».

Итак, там были подписи ПУХ, ЫСЧ, поросенок, ЕЙ, КРОЛИК, КАНГА, ОГРОМНОЕ ПЯТНО, маленькая клякса. И они все направились к дому Кристофера Робина.

«Всем хэлло», говорит Кристофер Робин. «Хэлло, Пуху». Они все сказали «Хэлло» и вдруг почувствовали себя неловкими и несчастными, потому что это было своего рода прощание – то, что они собирались сказать; а они не хотели думать об этом, и так они и стояли вокруг и ждали, чтобы кто-нибудь первый начал говорить, и подталкивали друг друга и говорили «Ну, давай» и слегка выталкивали вперед И-Ё и толпились за ним.

«Что такое, И-Ё», говорит Кристофер Робин.

И-Ё помахал хвостом из стороны в сторону, подбадривая себя, и начал так.

«Кристофер Робин», сказал он. «Мы пришли сказать – дать тебе – как ее – писульку – но мы все – потому что мы слышали, я имею в виду, мы все знали – ладно, ты понимаешь, о чем идет – мы тебя – ладно, это, чтобы быть кратким, – это вот это». Он злобно повернулся к остальным и говорит:

«Все столпились здесь, весь Лес. Совсем нет Пространства. Никогда в своей жизни не видел такую Прорву Животных, и все в одном месте. Вы что, не видите, что Кристоферу Робину хочется побыть одному? Я ухожу». И он ускакал прочь.

Не понимая сами почему, другие тоже начали расходиться, и, когда Кристофер Робин закончил читать ПОЭМУ и посмотрел на них, чтобы сказать «Спасибо», только Пух оставался с ним.

«Удобный способ дарить вещи», сказал Кристофер Робин, складывая бумагу и пряча в карман. «Пойдем, Пух!» И он быстро зашагал прочь.

«Куда мы идем?», сказал Пух, спеша за ним и размышляя. «Что это? Прогулка или это-я-тебе-сейчас-чего-то-скажу?»

«Никуда», говорит Кристофер Робин.

Вот они куда направились, и, когда они прошли часть дороги, Кристофер Робин говорит:

«Что тебе нравится больше всего в мире, Пух?»

«Ладно», говорит Пух, «что мне больше всего нравится». И он должен был остановиться и подумать. Потому что, хотя Есть Мед было очень хорошим занятием, был еще момент прежде, чем ты начнешь есть, и этот момент был лучше, чем когда ты уже ешь, но он не знал, как это называется.[100]

А потом он подумал, что быть с Кристофером Робином тоже очень хорошо и когда рядом Поросенок, тоже очень весело, когда он продумал все это, он говорит: «Что мне нравится больше всего в целом мире, это когда я и Поросенок идем навестить Тебя и Ты говоришь: „Как насчет чтобы чего-нибудь слегка?“, а мы говорим: „Ладно, я не возражаю, если только слегка, а ты, Поросенок?“, и день такой хмыкательный, и птицы поют».

«Мне это тоже нравится», говорит Кристофер Робин, «но что мне нравится делать больше всего, это – НИЧЕГО».

«А как ты делаешь ничего?», спросил Пух, прерываясь после долгого размышления.

«Ладно, это когда люди тебя спрашивают: „Что ты собираешься делать, Кристофер Робин?“, а ты говоришь: „Да ничего“, а потом идешь и делаешь».[101]

«О, понимаю», говорит Пух.

«Вот сейчас мы как раз занимаемся чем-то вроде этого».

«О, понимаю», опять говорит Пух.

«Это значит просто идти одному, прислушиваться ко всем вещам, которых ты раньше не мог слышать, и не досадовать ни на что».

«О!», говорит Пух.

Они гуляли, думали о Том и о Другом и мало-помалу пришли в Зачарованное Место на самой вершине Леса, называемое Гелеоново Лоно – около шестидесяти сосен, образующих круг; и Кристофер Робин знал, что оно было Зачарованное, потому что никто был не в состоянии сосчитать, сколько там деревьев, шестьдесят три или шестьдесят четыре, даже если он привязывал к каждому дереву веревочку после того, как он его сосчитал. Будучи зачарованной, земля была здесь не такая, как в Лесу, – утесник, папоротник, вереск, – а простая трава, тихая, пахучая и зеленая. Это было единственное место в Лесу, где вы могли бездумно сидеть, а не вскакивать сразу и бежать в поисках чего-то другого. Сидя здесь, Кристофер Робин и Пух могли видеть весь мир, раскинувшийся перед ними, пока он не достигал неба, и, таким образом, весь мир был с ними в Гелеоновом Лоне.

И тогда вдруг Кристофер Робин начал рассказывать Пуху о разных вещах: о людях, которых называли Королями и Королевами, и о других людях, которых называли Ремесленниками, о месте, которое называлось Европой, и острове посреди моря, куда не ходят корабли, и как сделать Водяной Насос (если ты хочешь его сделать), и как Рыцарей Возводили в Рыцарское Достоинство, и что привозят из Бразилии, а Пух, прислонившись спиной к одной из шестьдесят-скольких-то сосен[102], сложив лапы перед собой, говорил «О!», «А я и не знал» и думал, как замечательно иметь Настоящие Мозги, которые могли бы рассказать тебе о вещах, и мало-помалу Кристофер Робин пришел к концу вещей и замолчал и сидел, глядя на мир, и хотел бы только одного – чтобы это никогда не кончалось.

Но Пух тоже думал о вещах и вдруг говорит Кристоферу Робину:

«Наверно, Великая Вещь быть Мытарем, или как ты их назвал?»

«Что?», лениво говорит Кристофер Робин, так, как будто он услышал что-то другое.

«На лошадях!», объяснил Пух.

«Рыцарь».

«О, вот это кто. Я думал, это был Мытарь. А он так же Велик, как Король и Ремесленник и все другие, про которых ты говорил?»

«Ладно, он не так велик, как Король», говорит Кристофер Робин и затем, увидев, что Пух как будто расстроился, быстро добавил: «Но гораздо более Велик, чем Ремесленник».

«А Медведь может быть им?»

«Конечно, может», говорит Кристофер Робин. «Я тебя произведу».

Он взял палку и ударил Пуха по плечу и сказал:

«Встань, сэр Пух де Бэр, самый доблестный из моих рыцарей».

Итак, Пух встал и сказал «Спасибо», что обыкновенно и делают, когда становятся Рыцарями, и опять погрузился в мечтания, в которых он и сэр Памп и сэр Брэйзил и Ремесленники жили вместе с лошадью и были доблестные рыцари (все, кроме ремесленников, которые смотрели за лошадью) Славного Короля Кристофера Робина… Он без конца клевал носом и говорил сам с собой: «Я еще не понял всего до конца». Потом он вдруг стал думать обо всем, что хотел бы рассказать ему Кристофер Робин, когда он вернется откуда-то, куда он собирается, и какая неразбериха начнется у Медведя с Очень Низким I.Q., когда он попытается это понять. «Итак, возможно, что Кристофер Робин не расскажет мне больше ничего», подумал он печально.

Затем вдруг Кристофер Робин, который все еще смотрел на мир сквозь сплетенные кисти рук, снова позвал Пуха.

«Да?», говорит Пух.

«Когда – я – когда – Пух!»

«Да, Кристофер Робин?»

«Я не собираюсь больше заниматься Ничем!»

«Больше никогда?»

«Ладно, может быть, гораздо меньше. Они мне не разрешают».[103]

Пух подождал, не скажет ли он чего-нибудь еще. Но он снова замолчал.

«Да, Кристофер Робин», сказал Пух с надеждой.

«Пух, когда я – ты понимаешь – когда я не буду заниматься Ничем, ты будешь иногда приходить?»

«Только я?»

«Да, Пух!»

«Ты тоже будешь здесь?»

«Да, Пух, на самом деле я буду. Я обещаю, что буду, Пух».

«Это хорошо», сказал Пух.

«Пух, обещай, что не забудешь меня никогда. Даже если мне будет сто лет».

Пух немного подумал.

«А сколько будет тогда мне?»

«Девяносто девять».

Пух кивнул.

«Обещаю», говорит.

Все еще с глазами, обращенными в мир, Кристофер Робин опустил руку и почувствовал лапу Пуха.

«Пух», сказал Кристофер Робин серьезно, «если я – если я не вполне…», он остановился и попробовал снова, «Пух, что бы ни случилось, ты поймешь, правда?»

«Что пойму?»

«О, ничего». Он засмеялся и вскочил на ноги. «Пошли».

«Куда?», сказал Пух.

«Куда угодно», говорит Кристофер Робин.

Итак, они пошли. Но куда бы они ни шли и что бы ни случилось с ними по дороге, маленький мальчик со своим Медведем всегда будут играть в этом Зачарованном Месте на вершине Леса.[104]

Литература

Принятые сокращения

НЛ – Новое в зарубежной лингвистике, вып., М. ЗС – Ученые записки Тартуского ун-та, вып. Труды по знаковым системам.

• Аверинцев С. С. Вода // Мифы народов мира. М., 1981.

• Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. М., 1963.

• Бахтин М. М. Франсуа Рабле и народная смеховая культура средневековья и Ренессанса. М., 1965.

• Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. М., 1979.

• Блейер Е. Аутистическое мышление. Одесса, 1927.

• Бурно М. Е. Трудный характер и пьянство. Киев, 1990.

• Бурно М. Е. О характерах людей. М., 1996.

• Вендлер З. Иллокутивное самоубийство // НЛ, 16, 1985.

• Витгенштейн Л. Логико-философский трактат. М., 1958.

• Витгенштейн Л. Философские работы (часть 1). М., 1994.

• Витгенштейн Л. Голубая книга. М., 1999.

• Ганнушкин П. Б. Избранные труды. М., 1965.

• Гаспаров Б. М. Из лекций по синтаксису современного русского языка. Простое предложение. Тарту, 1971.

• Гаспаров Б. М. Литературные лейтмотивы. М., 1995.

• Гаспаров Б. М., Паперно И. А. «Крокодил» К. Чуковского: К реконструкции ритмико-семантических аллюзий // А. А. Блок и русская культура начала XX века. Тарту, 1975.

• Гаспаров М. Л. Очерк истории русского стиха. М., 1984.

• Гаспаров М. Л. «Спи, младенец мой прекрасный…»: Семантический ореол разновидности стихотворного размера // Проблемы структурной лингвистики-81. М., 1983.

• Гроф С. За пределами мозга: Рождение, смерть и трансценденция в психотерапии. М., 1992.

• Даммит М. Что такое теория значения // Философия. Логика. Язык. М., 1987.

• Жирмунский В. М. Теория стиха. Л., 1975.

• Золян С. Т. Семантика и структура поэтического текста. Ереван, 1991.

• Карнап Р. Значение и необходимость. М., 1959.

• Кёйпер Ф. Б. Я. Космогония и зачатие // Кёйпер Ф. Б. Я. Труды по ведийской мифологии. М., 1986.

• Кларк Г. Г., Карлсон Т. Б. Слушающие и речевой акт // НЛ, 16, 1986.

• Кречмер Э. Строение тела и характер. М.; Л., 1928.

• Крипке С. Семантическое рассмотрение модальной логики // Семантика модальных и интенсиональных логик. М., 1981.

• Крипке С. Тождество и необходимость // НЛ, 13, 1981.

• Крипке С. Загадка контекстов мнения // НЛ, 18, 1987.

• Кэрролл Л. Приключения Алисы в Стране чудес. М., 1989.

• Леви-Брюлъ Л. Первобытное мышление. Л., 1930.

• Леви-Строс К. Структурная антропология. М., 1983.

• Леонгард К. Акцентуированные личности. Киев, 1982.

• Лотман Ю. М. Анализ поэтического текста. Л., 1972.

• Лотман Ю. М. Лекции по структуральной поэтике. Тарту, 1964.

• Лотман Ю. М. Структура художественного текста. М., 1970.

• Лотман Ю. М., Успенский Б. А. Миф – имя – культура // ЗС, 308, 1973.

• Малкольм Н. Мур и Витгенштейн о значении выражения «Я знаю» // Философия. Логика. Язык. М., 1987.

• Малкольм Н. Состояние сна. М., 1993.

• Мелетинский Е. М. Поэтика мифа. М., 1976.

• Милн А. Из книги «Дом на Пуховой Опушке» // Даугава, 10, 1990.

• Михайлова Т. А. О понятии «правый» в лингваментальной эволюции // Вопр. языкознания, 1, 1993.

• Мукаржовский Я. Эстетическая функция, норма и ценность как социальные факты // ЗС, 308, 1973.

• Налимов В. В. Вероятностная модель языка. М., 1979.

• Николаева Т. М. Лингвистическая демагогия // Прагматика и проблемы интенсиональности. М., 1988.

• Остин Дж. Слово как действие // НЛ, 17, 1986.

• Панов М. В. «Джаббервокки» Кэрролла // Учебный материал по анализу поэтических текстов. Таллин, 1982.

• Пропп В. Я. Морфология сказки. М., 1969.

• Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. Л., 1986.

• Пятигорский А. М. Некоторые замечания о мифологии с точки зрения психолога//ЗС, 181, 1965.

• Руднев В. П. Метрический репертуар детской поэзии: Чуковский, Маршак, Михалков, Барто // Стилистика художественной речи. Волгоград, 1978.

• Руднев В. П. Основания философии текста. // Научно-техническая информация. М., 3, 1992.

• Руднев В. П. Стих и культура // Тыняновский сб.: Вторые тыняновские чтения. Рига, 1986.

• Руднев В. П. Философия «русского литературного языка» в «Бесконечном тупике» Д. Е. Галковского//Логос, 4, 1993.

• Руднев В. П. Морфология реальности: Исследование по «философии текста». М., 1996.

• Руднев В. П. Словарь культуры XX века: Ключевые понятия и тексты. М., 1997.

• Руднев В. П. Прочь от реальности: Исследования по философии текста. II. М., 1999.

• Серль Дж. Что такое речевой акт // НЛ, 17, 1986.

• Тименчик Р. Д. Автометаописание у Ахматовой // Russian Literature, 2, 1976.

• Топоров В. Н. Древо мировое // Мифы народов мира. Т. 1., М., 1985.

• Топоров В. Н. О структуре романа Достоевского в связи с архаичными схемами мифологического мышления // The Structure of Text and Semiotics of Culture. Hague, 1976.

• Топоров В. Н. Пространство и текст // Текст: Семантика и структура. М., 1983.

• Топоров В. Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ: Исследования в области мифопоэтического. М., 1994.

• Урнов Д. М. Мир игрушечного медведя // Milne A. Winnie-the-Pooh; The House at Pooh Corner; When we were very young; Now we are six. M., 1983.

• Фреге Г. Смысл и значение // Фреге Г. Избранные работы. М., 1997.

• Фрейд З. Анализ фобии пятилетнего мальчика // Фрейд 3. Психология бессознательного. М., 1990.

• Фрейд З. Психопатология обыденной жизни // Фрейд 3. Психология бессознательного. М., 1990.

• Фрейд З. Толкование сновидений. Ереван, 1991.

• Фрейд З. Остроумие и его отношение к бессознательному. М., 1992.

• Фрейденберг О. М. Миф и литература древности. М., 1978.

• Фрейденберг О. М. Миф и театр. М., 1989.

• Фрейденберг О. М. Поэтика сюжета и жанра: Период античной литературы. Л. 1937.

• Фрэзер Дж. Дж. Золотая ветвь: Исследование магии и религии. – М., 1985.

• Хайдеггер М. Европейский нигилизм // Новая технократическая волна на Западе. М., 1986.

• Хинтикка Я. Логико-эпистемологические исследования. М., 1980.

• Шкловский В. Б. О теории прозы. Л., 1925.

• Элиаде М. Космос и история. М., 1987.

• Юнг К. Г. Архетип и символ. М., 1991.

• Якобсон Р. О. В поисках сущности языка // Семиотика / Под ред. Ю. С. Степанова. М., 1983.

• Якобсон Р. О. Лингвистика и поэтика // структурализм: «За» и «против». М., 1975.

• Якубинский Л. П. Избранные работы: Язык и его функционирование. М., 1986.

• Bartley W. W. Wittgenstein. N.Y., 1974.

• Castaheda H. -N. Fiction and reality: Their fundamental connection // Poetics, v. 23,n.3, 1979.

• Crew F. C. The Pooh perplex. N.Y, 1963.

• Fromm E. The fogotten language. N.Y, 1951.

• Hroff R. The Tao of Pooh. N.Y, 1976.

• Hintikka J. Models for modalities. Dordrecht, 1969.

• Kretschmer E. Geniale Meschen. Berlin., 1958.

• Lewis D. Philosophical papers, v. I., Ox., 1983.

• Kripke S. Naming and necessity. Cambridge (Mass.), 1980.

• Miller B. Could any fictional character ever be actual? // Southern journal of philosophy, v. 23, n. 3, 1985.

• Milne A. Autobiography. N.Y, 1939.

• Milne A. Winnie-the-Pooh; The Hause at Pooh Comer; When we were very yong; Now we are six. M., 1983.

• Milne C. The Enchanted places. L., 1976.

• Pavel T. «Possible worlds» in literary semantics // The Journal of aes-thetics and art criticism, 34, 1976.

• Quine W. From a logical point of view. Cambridge (Mass.), 1953.

• Rank O. Das Trauma der Geburt und seine Bedeutung filr Psychoanalyse. Leipzig, 1924.

• Russell B. An Inquiry into meaning and truth. L., 1980.

• Searle J. Intensionality. Cambridge (Mass.), 1983.

• Searle J. The Logical status offictionary discourse // New literary his-tory, v. 8, 1976.

• Searle J. Speech Acts: Essay in philosophy of language. Cambridge (Mass.), 1969.

• Warf B. L. Language, thougth and reality. N.Y; L., 1956.

• Wittgenstein L. Philosophical investigations. Cambridge (Mass.), 1967.

• Woods J. The logic of fiction. Hague, 1974.

• Wiersbircka A. Semantic primitivs. Frankfurt-am-Mein, 1970.

Комментарии

1.

Повесть посвящена жене Алана Милна и матери Кристофера Робина Милна Дороти де Селинкур. По словам Милна, главным достоинством Дороти, которое стало решающим в вопросе женитьбы на ней, было следующее: «Она смеялась моим шуткам» (см. [Milne 1939:86]).

2.

Введение. Ср. с. 167 настоящего издания, а также коммент. 51.

3.

Имеется в виду сборник стихов для детей «Когда мы были очень маленькими», выпущенный А. Милном в 1924 г. (см. [Milne 1983]).

4.

В предисловии к сборнику, указанному в коммент. 3, говорится, что Кристофер Робин называл лебедя Пух, потому что если ты зовешь его, а он не откликается, то ты можешь притвориться, что ты сказал «Пух» (нечто вроде «Пф!»), «показывающее, как мало он тебе нужен» [Milne 1983: 243].

5.

Обычное название игрушечного медведя в английском языке – Teddy Bear. Эдуард – полное имя от гипогористики «Тедди». Таким образом, Эдуард Бэр – это как бы выросший и ставший взрослым Медведь.

6.

В книге не дана прямая мотивировка происхождения Леса и его обитателей. В первой главе Пух – просто обыкновенный игрушечный медведь, любимая игрушка, о которой отец рассказывает мальчику истории. Эпизод в зоопарке, в котором Кристофер Робин по каким-то таинственным проходам попадает к живому настоящему медведю, в дальнейшем тексте никак не развит и поэтому несколько повисает в воздухе. Легко объяснить эту амбивалентность этиологии ВП, если принять гипотезу, в соответствии с которой эпизод в зоопарке происходит во сне. Наблюдения, сделанные автором этих строк над записями снов (см. [Руднев 1999]), ср. также классические исследования 3. Фрейда [Фрейд 1991] и В. Н. Топорова [Топоров 1995]), показывают, что, как правило, всякое узкое, замкнутое, ступенчатое пространство является пространством сновидения, так же как, впрочем, и для мифопоэтического сознания [Топоров 1976]. Таким образом, можно предположить, что Кристофер Робин приходит в зоопарк во сне и встречается там с живым медведем. Мотивация сном, весьма обычная в литературе, открыто декларирована в «Алисе» Кэрролла, на которую Милн ориентировался и реминисценции к которой есть в ВП.

7.

См. «Обоснование перевода».

8.

См. «Обоснование перевода».

9.

См. «Обоснование перевода». Ther, конечно, ничего не значит. Кристофер Робин эмфатически подчеркивает биполовую, андрогинную природу Пуха, где женская (Winnie) и мужская (Пух) половины имеют, так сказать, равные права.

10.

Стихотворение переведено в форме хокку, трехстишия 5+7+5 слогов. Такая форма отвечает медитативному настроению стихотворения. О принципах перевода стихов см. «Обоснование перевода».

11.

Это стихотворение является во многом ключевым для понимания прагмасемантической проблематики ВП. Сопоставление-отождествление медведя с пчелой покоится на основе фонетического сравнения соответствующих слов в английском языке – bear (медведь) и bee (пчела). Можно предположить, что это сходство является также этимологическим, так как оба эти слова представляют собой звукоподражания: bear – тот, кто рычит; bee – тот, кто жужжит, гудит. В русском языке слово «пчела» по своему происхождению (от др. русск. «бъчела»), – по-видимому, того же корня и первоначального значения (того же корня слова «бык» и «букашка»). Помимо фонетико-этимологического сходства отождествление этих слов имеет логико-семантический и онтологический смысл – то, что можно назвать Парадоксом Пуха. В этом стихотворении утверждается, что (дословный перевод) «это очень забавная мысль, что, если бы Медведи были Пчелами, они бы строили свои гнезда на дне деревьев. И, таким образом (если бы Пчелы были Медведи), нам не нужно было бы карабкаться по всем этим лестницам». Понять это контрфактическое суждение можно только так: если бы медведи были пчелами, при этом оставаясь медведями, то есть продолжая любить мед и не умея летать, они бы строили свои гнезда внизу, и тогда пчелы, в свою очередь, поменявшись с медведями, сохранили бы и то, и другое качество. Получается, что медведи, ставши пчелами не забывают про то, что они все же медведи, и vice versa. В результате получаются два гибридных вида: Медведи-Пчелы и Пчелы-Медведи. Логически они тождественны, а прагматико-этиологически нет. Медведь, превратившийся в пчелу, – это медведь по происхождению, и наоборот. В соответствии с этой логикой, если бы медведь превратился в поросенка, он стал бы медведем-поросенком, то есть медведем по происхождению и по сути и поросенком по обличью, и наоборот. То есть он проявлял бы фундаментальные признаки поведения медведя (например, любил бы мед), но был бы подобно Поросенку трусливым. Это стихотворение переведено разностопным амфибрахием с чередованием двух 4-стопных строк с мужскими окончаниями и двух 3-стопных с женскими – сокращенно Ам 4433 ааББ. Этот размер в русской поэзии XX века ассоциируется с творчеством Анны Ахматовой («В тот год мы сошли друг от друга с ума…», «Одно, словно кем-то встревоженный гром…»). По воспоминаниям современников Ахматовой, она, придумывая стихотворение, гудела, как пчела.

12.

Стихотворение переведено разностопным хореем 4343 АбАб, традиционным в русской поэзии размером колыбельной песни («Спи, младенец мой прекрасный, / Баюшки-баю…») [Гаспаров 1983].

13.

Заключительные слова рассказа пародируют элементы этиологического мифа – о происхождении имен [Мелетинский 1976].

14.

От звукоподражания hum – хмыкать.

15.

В этом абзаце рефлексия над проблемой отсутствия самотождественности сочетается с перинатальной тематикой (см. также вступительную статью, раздел 6). По сути, глава посвящена вторичному переживанию своего рождения Пухом с целью снятия психологической травмы (для Пуха символом этой травмы является его тучность, которая ассоциируется с беременностью, – он наедается у Кролика и не может вылезти из норы. Соотнесенность тучности и беременности является, по Э. Фромму, универсальным символом [Fromm 1951]. Дыра в земле, в которую Пух лезет головой вперед, олицетворяет материнское лоно, так же как и сама земля в мифологии отождествляется с материнским лоном (мать-сыра земля).

16.

Здесь происходит игра на прагматических парадоксах и необходимых истинах. «Я здесь» – прагматически истинное высказывание, «Меня здесь нет» – прагматически ложное. Кролик, отрицая факт своего присутствия, самим фактом отрицания выдает свое присутствие.

17.

Как уже говорилось выше (см. вступительную статью), Пух, который плохо разбирается в абстрактной лексике (не понимает длинных слов и косвенных речевых актов) и, напротив, очень силен в конкретной прагматической стихии речевой деятельности. Кажется тривиальным, что Пух понимает, что кто-то должен сказать «Никого». Но, вероятно, если бы сходный случай произошел с оторванным от речевой прагматики Сычом, то последний мог бы удовлетвориться ответом вроде: «Ах, никого. Ну тогда понятно. Приношу свои извинения!» Реалистичность Пуха ни в коей мере не противоречит его логико-прагматическим способностям: для того, чтобы утвердить ценность действительного мира, необходимо понять и оценить то, как могли бы обстоять дела в других положениях вещей (в других возможных мирах).

18.

Мучения Пуха, застрявшего на самом выходе из дыры, соответствуют, по С. Грофу, четвертой перинатальной матрице – характерное сочетание агрессивности и оптимизма [Гроф 1992].

19.

Описанное здесь действие напоминает обряд кувады, описанный еще Тейлором и Фрезером, когда муж, чтобы помочь рожающей женщине, проделывает магические действия, связанные с символическим рождением [Фрэзер 1992].

20.

Интерпретацию имени этого персонажа см. в статье «Обоснование перевода».

21.

В оригинале Trespassers W – обрывок объявления, которое могло бы висеть перед частным владением: «Trespassers will be prosecuted» (Нарушители границ будут преследоваться по закону) [Milne 1983: 398].

22.

На уровне языка эллиптические высказывания И-Ё являются характерным примером говорения ни о чем, которое развито в ВП чрезвычайно сильно (см. раздел 8 вступительной статьи). На психологическом уровне этой эллиптичности соответствует неопределенность ситуации. И-Ё понимает: что-то с ним не в порядке, но не знает, что именно.

23.

Невозмутимая покорность к такого рода вещам заставляет вспомнить произведения Ф. Кафки.

24.

Утешение является достаточно сложным речевым актом. В терминах А. Вежбицкой его экспликация могла бы выглядеть примерно так: «Зная, что ты находишься в плохих обстоятельствах и что ты бы хотел находиться в хороших обстоятельствах, и желая тебе этого, я говорю тебе, что обстоятельства переменятся» [Wiersbicka 1970]. Для Пуха это слишком абстрактно. Сделать что-то полезное – это сфера практической прагматики, в которой он силен: если потерян хвост, надо его найти, а если день рождения, надо делать подарки. Два раза Пуху удается помочь И-Ё не пустыми разговорами, а продуктивными действиями.

25.

Пейзаж в ВП достаточно своеобразен. Природа будто принимает живое участие в действии. Можно сказать, что обитатели Леса настроены пантеистично. Солнце, снег, ветер, вода, холод, жара – важные атрибуты, сопровождающие ключевые главы книги. При этом солнце несет бодрость, ветер – разрушение, холод – заставляет заботиться о жилье, вода – символ времени и смерти.

26.

1 акр = 0,4047 Га. По воспоминаниям К. Милна, реальный лес-прототип Леса насчитывал пять акров [Milne 1983:80].

27.

Пример широкого использования дейксиса в ВП. Подробнее см. в разделе 8 вступительной статьи.

28.

Каштаны.

29.

Искаж. англ. «Пожалуйста, звоните, если требуется ответ».

30.

Искаж. англ. «Пожалуйста, подергайте, если не требуется ответ».

31.

Комизм здесь в том, что Пух сам употребляет длинные слова.

32.

Сыч стоит тут на отвлеченно-семантической позиции: предполагается, что чихнувший должен осознавать, что он чихнул. Пух придерживается конкретно-прагматической позиции. Нельзя знать, что кто-то чихнул, если никто не чихал. Для Сыча знание о собственном чихании входит в семантику слова «чихнуть». Для Пуха важно, что чихнуть можно и не заметив этого, но вот услышать несуществующее чихание невозможно.

33.

Прагматическая защита от безудержного речеупотребления состоит в отключении сознания одного из участников беседы от разговора и переключении на что-то свое.

34.

Характерное для ВП речеупотребление, когда упор делается не на то, о чем говорится, а на дейктическое оформление. В прагмасемантике языка именно это оформление особенно важно. Единицами живой речи являются реплики в диалоге. При этом важно не только то, что говорится, но сам факт, что это говорится. Так, фраза «Если ты понимаешь, что я имею в виду», одна из самых знаменитых в ВП, имеет не столько семантический, сколько прагматический смысл. Значение этой фразы может быть реализовано только в контексте ее конкретного употребления. Причем принципиально важно, что у говорящего и слушающего денотат может не совпадать.

35.

По-английски Пух это слово произносит, как это делают дети, прибавляя лишний звук: haycorns вместо acorns [Milne 1983: 400].

36.

Стихотворение переведено 4-стопным хореем, одной из семантических окрасок которого в русской поэзии является мотив бессонницы, утраты и смерти. Отсюда перекличка в переводе с пушкинским стихотворением «Мне не спится, нет огня…» («Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы»), которое входит в своеобразный 4-стопнохореический цикл стихов Пушкина, связанных этой экспрессивно-семантической окраской («Бесы», «Зорю бьют…», «Если жизнь тебя обманет…», «Зимний вечер» («Буря мглою небо кроет…»).

37.

Счет овец, кроме того, что он считается средством от бессонницы, соответствует стремлению героев ВП все пересчитывать. См. также раздел 9 вступительной статьи.

38.

Выражение «святая простота» приписывается то Яну Гусу, то Джордано Бруно, произнесшим его якобы на костре, когда какая-то старушка принесла подбросить в костер хворосту, чтобы лучше горело.

39.

Дело обстоит так-то и так-то – выражение самого общего вида высказывания [Витгенштейн 1958]. Совпадение с Витгенштейном, безусловно, случайное. Вряд ли Милну было знакомо имя еще не слишком известного австрийского философа, хотя «Логико-философский трактат» в это время был уже опубликован. Стремление к абстрактному мышлению у Сыча выражается в использовании абстрактной лексики, у И-Ё оно проявляется в абстрактной пропозициональности.

40.

Загадка трудна для Пуха до тех пор, пока она остается абстрактной. Как только загадка переходит из сферы семантики в сферу прагматики – то есть не что это значит, а как это можно применять в практической жизни, «с чем это едят». Поэтому из Пуха плохой утешитель, но очень хороший спаситель. Он часто не понимает простых вещей, но догадывается о сложных.

41.

К. Милн в своих воспоминаниях пишет: «Я обожал мастерить различные вещи (Коттлстонским Пирогом, о котором однажды пел Пух, был чехол для яиц, сделанный мной)» [Milne 1976: 53]. Имеется в виду чехол, «которым накрывают сваренное яйцо в рюмке, чтобы оно не остывало на столе» [Milne 1983:402].

42.

Канга осуществляет здесь достаточно сложный тип речевого поведения. Она разговаривает с Поросенком так, как будто это Ру, который притворяется Поросенком. При этом, чтобы дать Поросенку понять, как она к нему относится, она додумывает речевые действия, которые она якобы некогда производила по отношению к настоящему Ру (ср. [Кларк-Карлсон 1986]).

43.

Пример речевой агрессии И-Ё, которая в данном случае строится на приписывании собеседнику семантических пресуппозиций, которыми он на самом деле не располагает.

44.

Фраза, достойная английской философии, начиная с Беркли и Юма и кончая Брэдли и Расселом. Мир теряет смысл, перестает существовать, если нет субъекта, который мог бы его воспринимать.

45.

С точки зрения ребенка существование Северного и Южного Полюсов закономерно предполагает существование Западного и Восточного. Если не разбираться в астрономии, то отрицание взрослыми этих последних двух полюсов естественно воспринимается со стороны ребенка как замалчивание чего-то запретного (вроде того, откуда родятся дети).

46.

Сон Пуха развертывается по классической фрейдовской схеме – это исполнение желания (завоевание Восточного Полюса как укрепления своей позиции культурного героя-первооткрывателя). Характерен мотив леденящей воды, деструктивная роль которой в ВП очевидна: наводнение, река, символизирующая время и грядущее уничтожение детского мира (река находится на границе с Большим Миром).

47.

В этой главе присутствует элемент робинзонады – бутылка, разрушительная стихия, необитаемый остров, лодка.

48.

В оригинале missage вместо message. Перевод в свете того, что написано в разделе 5 вступительной статьи, вполне оправданный.

49.

В оригинале Floating Bear, ассоциирующийся с «Летучим Голландцем».

50.

Глава впервые публикуется на русском языке. В перевод Б. Заходера стернианский метаописательный конец предыдущей главы снят и к нему приставлено окончание данной главы примерно со слов: «Все говорили: „Открой его, Пух“».

51.

От contradiction – противоречие. Обыгрывается паронимия introduction и contradiction, на основании которой Сыч и делает свой вывод, что первое является производным от второго.

52.

Здесь используется так называемая инклюзивная конструкция – второе лицо множественного числа в сочетании с личным местоимением и (обычно) вопросительной конструкцией [Гаспаров 1971]. Употребляется, как правило, при общении с маленькими детьми («А кто у нас такой большой!») или врача с пациентом («Как мы сегодня себя чувствуем?»).

53.

Появление во сне коров, да еще в сочетании с цифрой семь заставляет вспомнить знаменитый сон фараона из Книги Бытия, где семь худых коров пожирают семерых тучных. Эсхатологическая интерпретация сновидения фараона Иосифом Прекрасным накладывается на прощальные мотивы, сопровождающие всю вторую книгу ВП.

54.

Игра на прагмасемантике слова «ушел». Прагматические пространства путаются. Объективно прав Пух: Поросенок действительно ушел из своего дома, а Пух только что вошел в свой.

55.

Прагматизм Пуха носит мифологический характер. Песня имеет смысл, когда она соответствует ситуации. Поэзия тесно связана с ритуалом. Л. Н. Толстой считал, что идеальная литература, которую поют бабы, когда идут домой с поля. Вероятно, Пух бы с этим согласился.

56.

Тот факт, что слова могут походить или не походить на обозначаемые ими объекты, то есть быть чисто иконическими или чисто конвенциональными знаками, для естественного языка чрезвычайно важен. Р. О. Якобсон считал, что иконизация знака является существенным процессом семиогенеза [Якобсон 1975].

57.

И-Ё, кроме одного раза (пожаловаться Кристоферу Робину на пропавший дом), никогда не приходил ни к кому в гости. Пуху такое могло в голову прийти только в измененном состоянии сознания.

58.

Комизм фразы в том, что Пух впускает неизвестно кого только потому, что он сказал «Я» (ср. Кролик: «Я бывают разные»). Возможно, простодушие Пуха объясняется тем, что в детской речи личные местоимения усваиваются поздно (маленькие дети говорят о себе в третьем лице). Поэтому говорящий «я» тем самым заслуживает доверия.

59.

Санкционированность появления Канги, Ру и Тиггера обеспечивает им автоматически возможность натурализации в Лесу. Ср. как мучительно эта проблема ставится в «Замке» Кафки, но какими сходными методами. Землемер К. утверждает, что в замке знают о нем. К его неописуемому удивлению, в замке о нем действительно знают и т. д. (подробнее см. [Руднев 1999]). Знание Кристофером Робином чего-либо равнозначно признанию остальными того, что это нечто существует. Напомним, что реально Канга с Ру и Тиггером были подарены Кристоферу родителями, когда ВП уже писался вовсю [Milne 1976].

60.

Как всегда, Пух понимает значение высказывания Тиггера слишком буквально: если все нравится, стало быть, и спать на полу. Однако слово «всё» в разговорной речи не совпадает с универсальным квантором: оно может означать, например, большую степень жизнерадостности говорящего, как в данном случае, а может быть, и наоборот – «Мне все наскучило» (ср. [Пятигорский 1965]).

61.

Можно возразить: откуда Пуху знать традицию написания стихов гексаметром? А откуда ему знать, что такое шиллинги и фунты?

62.

Эта глава по непонятным причинам не вошла в заходеровский перевод ВП. Впервые она опубликована на русском языке в 1990 г. [Milne 1990] в переводе Л. Бавриной и В. Руднева.

63.

Комизм ситуации состоит в том, что, с одной стороны, Пух подсчитывает банки с медом, а с другой стороны, не могут найти живого Малютку. Но друзей-и-родственников Кролика в принципе невозможно подсчитать, хотя бы потому, что их время жизни чрезвычайно коротко: сегодня он есть, а завтра, глядишь, и нету.

64.

В этом плане межмировое пространство Пуха задается пропозициональной установкой «выяснить». В результате при всей кажущейся глупости и бесполезности этой таксономии она обнаруживает глубинную адекватность тому положению дел, которое она описывает: сначала надо выяснить, где находится ближайший партнер Поросенок, с помощью него выяснить, что такое представляет собой Малютка, выяснить, где он находится, и т. д. После всего этого должен установиться режим максимальной межмировой пространственно-эпистемической комплементарности: все знают о всех, кто где находится.

65.

Несмотря на прагматический дисбаланс и деперсонализацию, Пух адекватно оценивает ситуацию как тяжелый случай.

66.

Сцена имеет безусловно эротическую подоплеку. Подробнее см. вступительную статью.

67.

Размер, которым написан подлинник, – 3-стопный пеон III – имеет в русской стихотворной традиции фольклорные ассоциации. Это размер имитации русской протяжной песни («Ах ты сукин сын, камаринский мужик…»), как он и переведен у Б. Заходера («Хорошо живет на свете Винни-Пух…»). Мы перевели это стихотворение разностопным ямбом 4242442 строфой, близкой к оригиналу – абабвввв. Любители современной русской литературной песни услышат здесь отзвуки поэзии В. Высоцкого.

68.

Передвижение по пространству, один из самых элементарных сюжетных мотивов в литературе [Пропп 1986, Лотман 1992, Руднев 1999], здесь доведено до абсурда. Перепробовав все возможные маршруты, Пух вновь возвращается домой, а потом идет к Поросенку, который живет ближе всех.

69-70.

Яркие примеры характерного речевого поведения Поросенка, предваряющего всегда самый худший из возможных вариантов.

71.

По воспоминаниям Кристофера Милна, его часто одевали в одежду для девочек [Milne 1976: 53].

72.

Кристофер Робин вместо back soon (скоро вернусь) пишет слитно backson, что воспринимается как фамилия Бэксон.

73.

Этот диалог характерен тем, что предмет разговора не называется. Сыч, не желая признаться в своем неумении читать, отделывается обтекаемыми формулировками, с помощью которых он пытается выведать у Кролика, что тот имеет в виду. Фраза «Если бы ты ко мне не пришел, то я сам бы пришел к тебе» является вдвойне демагогической (ср. [Николаева 1988]) – тем, что она, по сути, ничего не значит, и тем, что она выражена в форме контрфактического суждения, которое в принципе не является ни истинным, ни ложным (ср. [Даммит 1987]).

74.

Тот факт, что Поросенок видел Пуха, содержится уже в том факте, что Пух видел Поросенка, поэтому реплика Пуха кажется прагматически бессмысленной. Однако можно предположить, что здесь Пух в определенной степени «валяет Ваньку», притворяясь тем безмозглым Пухом первой книги, которым он уже давно не является. По-видимому, полное равнодушие, которое Пух проявляет к тревожным поискам Кристофера Робина, показывает, что Пух в отличие от остальных совершенно ясно понимает, что его-то Кристофер Робин не покинет никогда; так оно и случилось.

75.

И-Ё совершенно не разбирается в прагматических законах Леса: если кто и приходит (Канга с Ру и Тиггер), то, во всяком случае, никто никогда не уходит из Леса. В конце книги уходит только Кристофер Робин.

76.

Понятие Внешнего Мира недаром возникает только к концу книги, незадолго перед уходом Кристофера Робина в этот Мир. Экстериоризация и демаркация пространства Леса подготавливают читателя к концу книги, как бы написал В. Б. Шкловский [Шкловский 1925].

77.

Река в мифологическом пространстве имеет функцию границы между миром живых и мертвых. Здесь она очерчивает границу между Лесом и большим миром обыденного поведения (ср. функцию огненной реки в фольклоре [Пропп 1986]). Река также является символом энтропийного времени (ср. «Река времен» у Державина), которая недаром появляется в конце книги вместе с мотивом ухода Кристофера Робина и актуализацией идеи линейного времени (см. последний раздел Вступительной статьи).

78.

Как ни странно, И-Ё очень хорошо владеет прагматической речевой демагогией, если она имеет деструктивные цели: обидеть, унизить, показать отсутствие ума и сообразительности у собеседников. Сложность и трагикомичность ситуации состоит в том, что И-Ё издевается над Кроликом, сам находясь в весьма плачевном положении, поэтому впервые симпатия читателя на стороне И-Ё, а не третируемых им собеседников.

79.

Хладнокровие и остроумие И-Ё по контрасту с речевой беспомощностью остальных участников сцены вызывает симпатию. Тот факт, что «одно из трех как раз будет то самое», означает, что конъюнкция всех возможностей выражает их бесполезность: нельзя одновременно вытащить И-Ё из воды тремя разными способами.

80.

Глагол bounce и производные от него означают одновременно «прыгать» и «хвастать». Вводя в речевую ткань этой главы неологизм «бонсировать» по аналогии с модными в XIX веке словами вроде «манкировать», «фраппировать», мы помимо эффекта отстраненности, о котором мы писали в «Обосновании перевода», добиваемся эффекта комической абсурдности самой ситуации. Бонсировать (аналогичное экспериментальному предложению Л. В. Щербы о глокой куздре) показывает, что значение слова может гнездиться не в корне, а в аффиксах и контексте употребления.

81.

Фраза является подтверждением нашей гипотезы об особой инициационной функции реки в данной главе («узнал все, что нужно было узнать»).

82.

Неразличение правой и левой руки характерно для маленьких детей. К этому надо добавить, что Пух здесь доказывает превосходство интуитивного, континуального знания-постижения (он находит дорогу домой по зову горшков с медом), то есть превосходство правого полушария, ведающего континуальным образным видением мира, над левым (дискретным, понятийным). Преобладание правого полушария у Пуха (амбидекстризм; ср. разговоры о его безмозглости) могло привести к доминации левой руки и, соответственно, к плохому разграничению левого и правого (ср. [Михайлова 1993]).

83.

и 84. Пух не может заблудиться в своем Лесу, потому что это его Лес, он является в нем главным (ср. в русскоязычной деревенской среде обычное называние медведя хозяином леса).

85.

Стихотворение переведено в форме танка – 5+7+5+7+7 слогов, что соответствует его медитативной окраске.

86.

В который раз мы убеждаемся, что логика Пуха безупречна и сознание его ясно, когда речь идет о конкретных вещах: поскольку только что собирались пить чай, но еще не пили его, значит, мы находимся в том же месте, где собирались пить чай.

87.

Первый и единственный раз Пух прибегает к сознательному риторическому приему. Однако отличие риторики Пуха от риторики И-Ё, Сыча и Кролика состоит в ее конструктивности, искренности и оправданности Исключительными Обстоятельствами.

88.

Пример речевого акта, который сам себя зачеркивает. 3. Вендлер называет сходные явления («Я клевещу на вас») иллокутивным самоубийством [Вендлер 1985]. Не нужно вообще писать письмо, чтобы потом читать его адресату. Осмысленность такой речевой акт приобретает только в системе детского игрового поведения, которое носит обучающий характер.

89.

Парадокс красноречивого умолчания, всем известный в быту и в массовом искусстве давно ставший риторическим клише («О чем молчала тайга»). В данном контексте молчание носит не демонстративный характер (когда люди «не разговаривают»), а психастенический. Поросенок молчит из вежливости, ему неловко напоминать об обещанном, но именно это ощущение неловкости в данном случае наиболее красноречиво.

90.

Рассуждения Пуха о поэзии, как правило, нетривиальны. В данном случае речь идет о двух вещах. Первое – что не поэт выбирает стихи, а стихи выбирают поэта. Здесь Пух вновь перекликается с поздней Ахматовой («Тайны ремесла»). Второе – пространственная локализация поэтической инспирации. Пух приходит на место события, которое должно вдохновить его, ибо в этот раз он пишет оду на случай.

91.

Рассуждение Пуха не является наивным. Если для художественной прозы не важно, произошло ли на самом деле изображенное в ней событие, то в поэзии, которая работает не над предложением, как проза, а над словом, достоверность события гораздо более важна. Поэтический текст гораздо более тесно связан с действительностью, чем прозаический, а не наоборот, как принято думать (подробнее см. [Руднев 1996]).

92.

Стихотворение переведено эквиметрически – разностопным ямбом 44443 и соответственно пятистишной строфой. В русской традиции 4-стопный ямб с мужскими рифмами после перевода В. А. Жуковским поэмы Байрона «Шильонский узник» прочно ассоциируется с английской романтической поэмой («Мцыри» Лермонтова, процитированное в первой строке перевода, как наиболее яркий пример). Более того, семантический ореол этого размера очень четко очерчен – это заточение и бегство из него. Впервые семантические возможности этого размера в детской поэзии обыграл К. Чуковский в «Крокодиле» [Гаспаров-Паперно 1975, Руднев 1978]. Мотив тюрьмы, бегства и освобождения присутствует и в стихотворении о подвиге Поросенка.

93.

Вероятно, реминисценция к «Саге о Форсайтах», где старый Джеймс Форсайт все время повторяет, что ему никто ничего не рассказывает. Интересно, что в романе «Собственник» так же, как и в главе «Ысчовник», идет речь о постройке нового дома. Важно при этом, что ВП в критике называли сагой.

94.

Здесь описывается сложный речевой акт, характерный для рефлексирующего психастенического сознания Поросенка. Поросенок страдает комплексом неполноценности, и поэтому он хочет, чтобы другие видели его храбрым и сильным. Если он будет знать содержание песни, то он не станет удивляться при всех, когда Пух ее исполнит, после чего все еще больше его зауважают. По схеме: А произносит р в присутствии В и С, причем В полагает, что С неизвестно содержание р, а С известно и содержание р, и мнение В о неосведомленности С (где А – Пух, В – слушатели и С – Поросенок) (ср. [Кларк-Карлсон 1986]).

95.

Пух не хочет этим сказать, что истина поэтическая и истина бытовая противоречат друг другу Скорее, они имеют разные источники. Это разные жанры речевого поведения. Пух понимает, что «на самом деле» неизвестно, что именно сделал Поросенок и что лишь в контексте определенного речевого жанра его действия приобретают осмысленность, а стало быть, истинность. При этом ясно, что Поросенок сомневается не в том, действительно ли он пролез в щель почтового ящика, а в том, действительно ли это такой геройский поступок, как о том написал в стихах Пух. Но статус героических или значительных любым речевым действиям могут придать только определенные речевые жанры (языковые игры) – стихи, легенды, награды, похвалы и т. п. «И люди это так и понимают».

96.

В мифологической традиции имя тождественно его носителю [Лотман-Успенский 1973], и в этом смысле найти имя для дома – это то же самое, что найти сам дом. Но Кристофер Робин, находящийся на границе мифологического и обыденного миров, смотрит на эту идею слегка иронически. В ВП не раз обыгрывалась важность идеи наречения и тем самым придания статуса существования (Генри Путль и т. д.). Действительно, собственные имена обладают особенностью, появившись один раз, начинать сразу жить своей жизнью в одном из возможных миров, соотносимых с действительным миром.

97.

В этом эпизоде И-Ё, с одной стороны, спровоцирован Кроликом, который дал ему задание искать дом. Никогда ни к кому не приходивший И-Ё поэтому берет на заметку первый попавшийся дом, не подозревая, что это дом Поросенка. С другой стороны, И-Ё бессознательно осуществляет символическую месть Поросенку и Пуху за то, что они ранее перенесли его дом с одной стороны Медвежьего Угла на другую (в главе «Дом»).

98.

Поросенок говорит так под воздействием стихов Пуха. После того как его публично назвали храбрым, он не может позволить себе быть невеликодушным. Такова прогностическая и провокативная особенности художественного слова. С другой стороны, фактически ни в каком доме Поросенку больше жить не придется, так как в следующей главе Кристофер Робин уходит, забирая с собой только Пуха. Таким образом, путаница с домами приобретает отчетливую эсхатологическую окраску: скоро наступит конец мира, и поэтому нечего беспокоиться о жилье.

99.

Стихотворение И-Ё представляет собой не только нелепую попытку самовыражения, но и драматический прорыв замкнутого в себе и на себя подавленного сознания И-Ё к другим, неловкий, неудачный, но тем не менее благородный. С другой стороны, И-Ё понимает, что, лишившись Кристофера Робина, он лишается своей единственной опоры, так как другие животные не относятся к нему всерьез и не жалеют его (кроме Пуха, но к нему сам И-Ё не относится всерьез). Само стихотворение написано свободным рифменным стихом (раешником). В нем можно угадать черты пародии на верлибр и авангардную поэзию 1920-х годов.

100.

Пух достаточно тонко описывает момент интенции, внутреннего состояния желания, намерения и т. д. Не мудрено, что Пух не знает, как это называется, ведь этот феномен с логико-философских позиций описан лишь в 1980-е годы [Searle 1983].

101.

Имеется в виду, конечно, не то dolce farniente, которое описывает Пушкин в романе «Евгений Онегин». Ничегонеделание Кристофера Робина, несмотря на свое детское происхождение, гораздо ближе грозному хайдеггеровскому «ничто», которое «ничтожит» все вокруг себя [Хайдеггер 1986], это предвестие конца, когда можно уже не делать ничего (ср. в «Волшебной горе» Т. Манна подробное описание состояния школьника, оставшегося на второй год и выпавшего из обычного ритма жизни), и по своей универсальности это ничто близко ко всему. Ничего Кристофера Робина позитивно своей универсальностью – это ни работать, ни жениться, ни выбирать профессию (что было реальной проблемой в жизни К. Милна), это чистая созерцательность и приятие мира вне его любых специфицирующих (профессиональных, возрастных, этнических и т. д.) проявлений, когда необходимо отрезать от себя по кусочку что бы то ни было.

102.

Смысл зачарованности этого места в его бесконечности, неквантифицируемости (невозможно сосчитать количество сосен) и в то же время открытости по отношению к другому миру. С. Ю. Кузнецов обратил внимание комментатора, что количество сосен – 64 – совпадает с количеством гексаграмм в «Книге перемен», при этом сосчитать их невозможно потому, что одна гексаграмма находится в действии в момент подсчета.

103.

«Они» – взрослые, – которые не только не разрешают заниматься ничем, но сами не понимают ценности этого занятия (ср. отношение самого А. Милна к ВП как к чему-то несерьезному).

104.

Последняя фраза ВП стала эпиграфом к книге Кристофера Милна «Зачарованные места» [Milne 1976]. В чем смысл этой фразы? Вероятно, ее можно истолковать так. В линейном времени становления Кристофер Робин должен идти своей дорогой, дорогой подрастающего отрока. Но в циклическом времени мифа, в котором возвращается и обновляется все в жизни человека, в этом циклическом времени, символом которого является круг из шестидесяти-скольких-то сосен Зачарованного Места, сохраняется своеобразный информационный заповедник памяти. И в этом Зачарованном Месте, в этом Заповедном Лесу, Пух и Кристофер Робин остаются неразлучными навсегда что бы там ни было.

Content

Руднев Вадим Винни Пух и философия обыденного языка

Как был сделан «Винни Пух»

(Предисловие к третьему изданию)

Введение в прагмасемантику «Винни Пуха»

0. Вводные замечания

1. Автор

2. Текст и контекст

3. Метод

4. Мифологизм

5. Сексуальность

6. Перинатальный опыт

7. Характеры

8. Речевые действия

9. Возможные миры

10. Пространство и время. ВП как целое

Обоснование перевода

1. Общие замечания

2. Аналитический перевод

3. Винни Пух и Уильям Фолкнер

4. Собственные имена

5. Стихи

Winnie Пух. Ей

Интродукция

Глава 1. Пчёлы

Глава II. Нора

Глава III. Woozle

Глава IV. Хвост

Глава V. Heffalump

Глава VI. День рождения

Глава VII. Канга

СТРОКИ, СОЧИНЕННЫЕ МЕДВЕДЕМ С НИЗКИМ I.Q.

Глава VIII. Северный Полюс

Глава IX. Наводнение

Глава Х. Банкет

Тревожная песнь Пуха

Дом в Медвежьем Углу

Посвящение

Глава I. Дом

Глава II. Тиггер

Глава III. Снова Heffalump

Глава IV. Jagular

Глава V. Busy Backson

ШУМ, СОЧ. ПУХА

Глава VI. Игра в Пухалки

Глава VII. Дебонсировка Тиггера

Глава VIII. Буря

Глава IX. Ысчовник

Глава Х. Зачарованное Место

Литература

Принятые сокращения

Комментарии