Иосиф Гольман

И весь ее джаз…

Официальное предупреждение: всякие совпадения с реальными событиями и персонажами — случайны.

1. Москва, Краснопресненская набережная. Семейство Ежковых и судно проекта 544 «Москвич»

…Вдруг ни с того ни с сего — даже облаков-то почти не было — с июльского неба посыпался мелкий сеющийся дождик. Приятным его не назовешь — все привычно оделись по-летнему. И когда холодные капельки, собравшись в ощутимые капли, потекли за шиворот, ощущения были не из радостных.

Кроме того, Мария беспокоилась за косметику. Денег на хай-класс, как всегда, жалко — особенно, в свете предстоящих инвестиций, — а та, какая есть, под дождем могла подвести.

Впрочем, возможность предстать перед случайными, немногочисленными в воскресный день, прохожими с черными разводами под глазами никак не могла омрачить замечательного настроения Марии Ивановны Ежковой, мелкой предпринимательницы в прошлом и, возможно, средней — в ближайшем будущем. Крупной же она становиться вообще не собиралась, поскольку новая — а точнее, очень старая — страсть захлестнула тридцатилетнюю Марию Ивановну с головой. И весь ее бизнес был теперь ей нужен только как средство осуществления главного своего желания — стать действующей джазовой вокалисткой.

— Машка, ну так где твой линкор? — подошел к дочери Иван Александрович Ежков. Он, единственный из присутствующих, имел прямое отношение к флоту. Сначала — три года срочной службы на атомной подводной лодке. Служил где-то на Севере. До сих пор рассказывал про свою субмарину с блеском в слегка уже подвыцветших глазах. Послушать его — так сказка, а не жизнь. Месяцами в вытянутой стальной бочке, разделенной на водонепроницаемые отсеки. Море видел лишь в перископ, когда разрешали, — он был приписан к БЧ-2, обслуживал ракеты. Зато давали икру и сухое вино. А после похода — в прекрасный санаторий, расположенный в бору с высоченными, стройными прибалтийскими соснами.

Здесь девятнадцатилетний Иван — тогда по отчеству его еще никто не называл — и встретил любовь всей своей жизни: двадцатишестилетнюю медсестру Валюшу. Валюша была не только красавицей, но и матерью крошечной Машеньки. А вот с потенциальным мужем у нее как-то не складывалось, тот попросту слинял, явно не спеша менять свое комфортное холостяцкое положение.

Зато отлично сложилось с Ваней.

Надо отдать должное — развитию отношений сопротивлялись все, кроме Ивана: и сама Валюша, и Ванины родители, и даже объявившийся по случаю возникшей конкуренции папаша Марии. Но Иван, хотя вовсе не походил на киношных мачо, в реальной действительности мужское дело знал, противопоставив всем имеющимся «но» единственный, однако решающий аргумент — свою любовь.

В общем, демобилизовывался он уже втроем. А после Бауманки пошел конструировать ракеты, подобные тем, с которыми в свое время ходил по морям-океанам. И даже — вплоть до начала девяностых — время от времени выезжал на флот курировать испытания.

Короче, отчим Марии, которого она воспринимала как настоящего отца, и в самом деле был почти что морским человеком.

Сама же Мария собиралась им вот-вот стать.

Точнее, конечно, все-таки не морским, а речным: неделю назад она приобрела теплоход проекта 544 «Москвич», изготовленный на Московском судостроительном заводе — оказывается, и такое бывает! — в теперь уже далеком 1958 году. Тот самый, известный ныне лишь по старым кинофильмам, речной трамвайчик. По документам корабль последние семь лет вел незавидную жизнь плавучего служебного помещения в одном из затонов нижней Волги. Его нашел Александр Михайлович Ведерников, сам бывший астраханец, друг и сослуживец отца по Северному флоту, а потом, до пенсии — речной капитан.

Впрочем, и отчим, и Михалыч в лице менялись, когда Маша называла свое новое приобретение кораблем. И требовали от нее, чтобы джазовая девушка перестала марать высокое слово «корабль», применяя его к этому речному недоразумению. Называть же его следовало, и то с изрядной натяжкой, судно.

Упрямую же Машу это никак не устраивало. Слово «судно» она связывала совсем с другим предметом, к тому же — печально-больничной ориентации.

Вот почему, дабы не усугублять, Иван Александрович называл Машкину покупку то линкором, то корветом, то вообще микроплавбазой.

— Сейчас приплывет, пап, — ответила отцу Мария. Она никогда не называла его иначе — он ведь всегда считал ее родной дочерью. — Михалыч эсэмэс прислал, уже на подходе.

Группка встречающих оживилась.

На широкой Краснопресненской набережной было абсолютно пусто — выставочный комплекс сегодня не работал, а прогулочные теплоходы, чья стоянка находилась тут же, простаивали ввиду прохладной для июля погодки.

Так что встречающим реально было скучно.

И если Машины родители пытались это как-то скрывать, то Женька откровенно злилась — у нее имелись отличные альтернативы стоянию без зонта под мелким холодным дождиком. И лишь уважение к старшей сестре не позволяло свалить по своим девичьим делам.

Электра и Вениамин — еще более младшие брат и сестра, совсем, прямо скажем, младшие — тоже уважали Марию, но мелким тихо стоять было просто невмоготу. Они постоянно то толкались, то скакали на одной ножке, то приставали к Марии, Женьке и родителям. За пытку ничегонеделаньем им было обещано достойное вознаграждение — завтрашний цирк. Но до него еще надо было дожить.

Мария посмотрела на младших Ежковых.

Надо ж было додуматься назвать девку Электрой! Вениамин — тоже, конечно, замысловато, но хоть не настолько. Идея была, разумеется, папина, и естественно — семейным советом сразу отвергнута. Но с мягким и немачоподобным Иваном Ежковым спорить сложно. Потому что он и не собирался спорить. Он просто пошел и записал близнецов так, как решил. Маме же, родившей этих мартышек в необычно взрослом возрасте, было не до разборок с органами государственной регистрации детей, или как они там называются.

Теперь, спустя восемь лет, идея не смотрится столь бредовой. Все как-то привыкли, тем более что никто Электру Электрой не называл — даже автор идеи звал ее Элечкой. Но, как ни странно, замысел Ивана Александровича постепенно обрел почти материальный смысл. Близнецы были столь нераздельны и столь неукротимы, что Веник и Электра слились в единый образ Электрического Веника, самим своим существованием доказывая, что второе начало термодинамики — ошибочно, а вечные двигатели — есть.

И вот — ожидаемое произошло.

На горизонте — точнее, из-за недалекого поворота реки — показалось Оно.

Невысокое, неширокое и, скажем так, не сильно похожее на роскошный банкетоход, коим его уже рисовала в своем воображении Мария.

Когда Оно подплыло поближе — в капитанской рубке уже был виден улыбающийся в свои роскошные прокуренные усы Михалыч, — стали хорошо различимы когда-то белые, сто лет не крашенные бока в ржавых потеках и грязные иллюминаторы салонов.

— И вот за это ты отдала три миллиона рублей? — потрясенно произнесла Женька. — Это ж сколько блузочек можно было купить!

— Дуреха ты, Женька, — заулыбалась Мария, обнимая сестру. — Сюда еще столько же вложим, он нас всех потом кормить будет.

Женька из сестриной сентенции восприняла лишь про «столько же вложим». Ее политкорректность дала ощутимый сбой, и она международным жестом покрутила у виска, давая свою оценку Машкиной инвестиционной политике.

Родители у виска не крутили из любви к старшенькой, но оба как-то погрустнели. Если сомнительный дочкин проект лопнет, то при всем желании они не смогут помочь: их собственное финансовое положение оставляло желать лучшего.

Лишь самые младшие не остановили своего внимания на экономической сути происходящего, потому что оба уже очень хотели писать и в то же время еще не расхотели бегать и прыгать.

— Вы ничего не понимаете! — даже слегка обиделась Мария. — Этот корабль, — папа вздрогнул, но сдержался, — больше двадцати семи метров в длину, около пяти — в ширину! Сто тридцать квадратных метров в одном уровне! И к тому же — плавает!

— Ходит, — поправил папа. — Как может, — не удержавшись, добавил он.

— А зимой? — спросила мама. — Он что, ледокол?

Она не подкалывала, просто интересовалась.

Мария промолчала. Зима была слабым местом проекта. Внутренний объем, отделенный от атмосферы лишь тонкой сталью, не прогреешь ни за какие разумные деньги.

Ну и ладно!

Зато в навигационный период он за пару удачных рейсов может оправдать месячные расходы на содержание.

А самое главное — у солистки пока неизвестного джаз-банда Марии Ежковой появлялся собственный концертный зал. И даже, может быть, своя преданная публика — куда ж им во время плавания с корабля деваться?

Машин корабль наконец пришвартовался. Конечно, не у собственной причальной стенки — это в центре Москвы слишком невероятная роскошь, а рядом с тремя другими суденышками, став четвертым со стороны реки. Даже такой не вполне шикарный вариант появился лишь благодаря многолетним профессионально-дружеским связям Михалыча — вообще-то становиться в четыре ряда не полагалось, несмотря на значительную ширину реки в этом месте.

Мария, не сдерживая волнения, двинулась к своему долгожданному кораблю. Идти пришлось через три теплоходика класса «Москва». Маленькие, метров шесть в ширину, вплотную пришвартованные друг к другу бортами, они преодолевались за несколько шагов. Тем не менее даже эти суденышки были куда больше ее вновь приобретенной движимой собственности.

И вот ожидающие на личном борту Марии Ежковой.

— А ничего судно, — ответил Михалыч на не высказанный вслух вопрос друга. — Я даже не ожидал. Дата следующего слипа — через три года. Лицензия на радиостанцию — еще на дольше. Самое же главное — подводная часть вся насквозь новая, винт почти новый, плюс дизелек оказался живой. Ярославский, ухоженный. Сто пятьдесят сил. Наработка — полторы тысячи моточасов. Очень терпимо.

— Что такое — слип? — Мария в любом деле старалась разобраться до деталей.

— Все суда проходят освидетельствование. Их вытаскивают из воды и осматривают корпус.

— Значит, корпус хороший?

— Отличный, я же говорю. — Михалыч улыбался, демонстрируя хорошее настроение, — таким веселым требовательный речной волчара был далеко не всегда.

— Ну, слава богу, — начала успокаиваться судовладелица. — Не зря отдали деньги.

Это было тем важнее, что средства собирались очень трудно. Машин бизнес — продажа недорогих мехов, в основном шуб — никогда не был легким. И всегда был довольно рискованным. Теперь же с началом очередного кризиса, когда средний класс стал прижимать даже те денежки, что еще умудрялся зарабатывать, торговля шубами встала почти полностью.

Например, все пять прошлых лет ее предпринимательства июнь был чудесным месяцем. Люди с удовольствием тратили отложенные за сытную зиму сбережения, и женщины — как бычков за невидимую веревочку — водили покорных мужей на серьезный шопинг, примеряя одну обнову за другой.

Четыре же недели прошедшего июня Машка провела в своем торговом офисе, арендованном в одном из бизнес-центров, в состоянии близком к панике — несмотря на рекламу, к ней практически никто не приходил. А если и приходил, то с какими-то странными предложениями — то продать шубу ниже себестоимости, то предложить руку и сердце, причем немедленно.

От депрессии — Машка же, по сути, была главной кормилицей семьи — спасала лишь музыка. Четыре вечера в неделю Мария попадала в окружение таких же сумасшедших — в институте импровизационной музыки почти не было студентов после школы, все взрослые, часто с высшим образованием и большим жизненным опытом, лишь теперь пришедших к реальному воплощению своей главной мечты.

В таком обществе сразу забывалось отсутствие покупателей шуб и подступающий срок возврата банковского кредита. Состоятельного народу здесь вообще почти не было. Зато сколько хочешь вокала, фортепьянного ориентирования, сольфеджио, истории музыки и занятий по импровизации.

Да, да! Чтобы хорошо импровизировать, надо долго и очень системно вкалывать.

Короче, Мария на свой корабль истратила все деньги, какие у нее были. И даже немного тех, которых, по сути, не было: из заначки на новый закуп — в Грецию она собиралась через неделю, теперь придется отложить.

Ну да ничего.

Главное — корабль оказался крепким. Значит, меньше денег уйдет на его реконструкцию и больше останется на отделку и аппаратуру.

И здесь Михалыч, вовсе того не желая, нанес неожиданный удар. Как говорится — ниже пояса. Или теперь, в ее нынешнем положении, ниже ватерлинии?

— Машунь, — сказал он, тщательно подбирая слова. — Вась Васич денег не даст. У него какие-то проблемы. То ли с партнером, то ли с налоговой.

Вот тебе раз!

Только все начало обретать зримые контуры, и на тебе!

Вась Васич — так все друзья именовали Василия Васильевича Соколова, владельца трех похожих суденышек — обещал ни много ни мало — два лимона из недостающих на реконструкцию трех. Еще один Мария надеялась наскрести у друзей и подруг. Либо, что плохо, взять под залог оставшегося товара. Это — крайний случай: и проценты высокие, и под новую закупку в таком случае не дадут, а заначка уже пошла в распыл.

— Не расстраивайся так, Маш, — сам расстроился знавший ее с детства Михалыч. — В крайнем случае можешь рассчитывать на мои пятьсот тысяч.

Это не решало проблему. Но это был поступок.

Машка знала, что после потери высокооплачиваемой работы — полного сил Михалыча некрасиво выжали на пенсию — семья Ведерникова влачила довольно жалкое существование. Это наверняка все его сбережения за трудовую жизнь. А впереди долгая старость, с проблемами и болезнями. Дети же Михалычу и его жене, Светлане Владимировне, помочь не могли. Ввиду их полного отсутствия. Сначала не хотели, потом не получалось — отец не раз, переживая за друга — а может, заодно и в воспитательных целях, — рассказывал их историю.

— Спасибо, дядь Саш! — искренне сказала она. — Хочешь, я тебя в долю возьму?

— Не надо мне твоей доли, — улыбнулся Михалыч.

Получилось двусмысленно. Зато — честно. Кому ж нужна доля малого российского бизнесмена? Они ж зарабатывать должны, а не бюджеты нефтяные пилить.

К Марии и Ведерникову подошли родители с близнецами — Женька уже сумела, не нарушая приличий, смыться. Впрочем, подошли только родители. К близнецам это слово было мало применимо. Скорее — подлетели. Пописав в крошечном туалете-гальюне, они раза в два увеличили свои скоростные качества, как две капли безумной ртути прокатываясь по всем палубам, проходам и лесенкам суденышка.

— Ну, дочь, ты довольна? — спросил отец.

— Да, — ответила Мария.

— А что так невесело?

— Да нет, все нормально. — Ей вовсе не хотелось портить настроение маме с папой. Как-нибудь разберется. Не маленькая. Да и не в первый раз.

— А пираты на нем плавали? — неожиданным басом спросила Электра. — Джек Воробей?

— Балда, это ж теплоход! — встрял Веник, за что и получил. Додраться не дали взрослые, быстро уведя близнецов: им было обещано мороженое и сколько хочешь лимонада.

— На самом деле, пираты на нем плавали, — спокойно сказал Михалыч.

— Это как? — не поняла Мария.

— В общем, есть еще одна закавыка. Типа Гарри Поттер и тайная комната.

— Ничего не понимаю, — честно призналась хозяйка судна.

— Я пока тоже, — сказал Михалыч и, взяв Марию за руку, повел ее по узкому трапу вниз.

Там, ближе к корме, остановился то ли у двери, то ли у высокого прямоугольного люка. Скорее все-таки люка, поскольку никаких ручек снаружи не было.

— И что внутри? — спросила Мария. Новые ребусы ее никак не развлекали.

— Не знаю, — ответил капитан. — Лишь имею нехорошие предчувствия.

— Ну, что еще? — вздохнула Ежкова.

— Я же тебе говорил, пароходом владела братва. Потом ее замели, компания их лопнула. Судно конфисковали. Далее тебе известно: пятьсот штук в кассу, два с половиной лимона — в лапу.

— Но с документами же порядок? — заволновалась судовладелица.

— Полный, — успокоил капитан. — Непорядок там, внутри. Послушай.

Мария прислушалась.

Явно работал какой-то механизм.

— Это холодильник, — сказал Ведерников. — Я дырочку нашел и термопару туда совал. Когда мы теплоход принимали, он тоже работал — с берега шла линия. Отключать, видать, боялись, я его на внутреннее питание перевел. Полтора киловатта, между прочим, жрет.

— Дядь Саш, а не проще открыть люк да посмотреть?

— Проще. Но он заварен. — Михалыч показал на два аккуратных шовчика в пару сантиметров каждый.

— И это тебя остановило? Почему ты не вскрыл эту железку?

— Потому что ты — хозяйка. Все, что здесь есть, принадлежит тебе. Да и не хотелось на чужой территории под чужими глазами во что-то встревать. Теперь вот — довез.

— Спасибо, — поблагодарила Ежкова. — Ну и что там может быть? — Даже реалистично мыслящую Марию начало разбирать любопытство.

— Черт его знает, — пожал плечами Михалыч. — Может, труп. Может, человечьи органы на трансплантацию. Бандиты же.

— А что еще может? — Мария не очень хотела верить в версию плавучего морга.

— Может, осетрина браконьерская, — после многозначительной паузы наконец сказал Ведерников. — Друг другу не доверяли, поэтому заварили дверцу. И вообще — они здорово усилили теплоход. Я ж говорю — корпус идеальный. Он явно выходил в Каспий. А там — самое милое дело с лодки забрать рыбу. Или оружие. Из Дагестана.

— Оружие не требует охлаждения, — деловито сказала девушка. — Так что или расчлененка, что маловероятно, или жратва. Дай бог, чтоб второе — в кризис все сгодится, что можно съесть. Открывай скорей.

У Ведерникова все уже было приготовлено: и удлинитель, и «болгарка» с новым абразивным кругом.

Минута — оба шва срезаны.

Михалыч распахнул дверцу и посветил мощным фонарем.

Пахнуло холодом, но, к счастью, не могильным. И не слишком сильным — большой внутренний термометр показывал ровно ноль градусов по Цельсию.

А в свете луча на металлических полках стояли разнокалиберные стеклянные банки вместимостью от ста граммов до килограмма.

Ни одной пустой.

Все по крышку забиты черной икрой.

Мария взяла маленькую баночку, стала разглядывать этикетку.

— Производителя можешь не смотреть, это туфта. Икра стопроцентно левая, — сказал Михалыч, взяв для изучения банку побольше. — И отличного качества, — добавил он через минуту. — Даже я такую редко видел.

— С чего ты так решил, дядь Саш? — спросила внезапно осчастливленная Мария.

— Браконьеры рыбку поймают, ястык[1] рассекут и тут же, на берегу, в ведре солят. От четырех до десяти процентов, чтоб не протухла. Вместе с пленками, водами и всем содержимым ястыка. А эта — с завода подпольного. Видишь — два с половиной процента соли. Так называемый malossol. Слово даже во французский язык вошло.

— Так мало ли что можно на «левой» этикетке написать?

— Икра отсортирована и промыта. Вон, икринка к икринке. И разделяются легко, — покачал он банку. — Такое только на подпольном заводике можно сделать. Или с официального украсть.

Потом, отойдя на шаг, еще раз пристально осмотрел находку целиком.

— Здесь около двухсот кило, — наконец оценил объем Ведерников.

— Нам столько не съесть, — искренне сказала Ежкова. — Слушай, а сколько это стоит?

— Минимум миллиона четыре, если приличным оптом.

— Четыре!!! — Машка аж присела от услышанного. — Миллиона!!!

— Если в розницу — то больше. От двадцати пяти до сорока тысяч за кило. А качество наверняка отменное, уж я этого навидался за свой век.

— Четыре миллиона!!! — никак не могла прийти в себя Ежкова. — Четыре! И на реконструкцию, и на шубы.

— И на могилу, не про нас будь сказано, — суеверно сплюнул Михалыч.

— Почему? — не врубилась Мария.

— Потому что взято у бандитов, — просто объяснил Ведерников. — Их же не убили. И наверняка не всех посадили. Рано или поздно найдут концы. Да и как ты ее продавать будешь? Объявление дашь? Сама сядешь.

— Михалыч, ты — чудо! — Перестав от привалившего счастья что-либо воспринимать разумно, Машка обняла маленького Ведерникова за плечи и чмокнула его в лысину, благо рост — модельные метр семьдесят восемь — позволял.

Он было попытался вновь отговорить неопытную в таких вещах даму, однако та просто не слышала его предостережений, живя в своем счастливом виртуальном мире, где на каждую бизнес-потребность малый российский предприниматель имел соответствующую бизнес-возможность.

— Не обижайся, но я твою половину тоже приберу, — сказала Мария. — Потом отдам с процентами, ладно?

— Моей половины здесь нет, — твердо сказал Михалыч. — Да и о своей десять раз подумай. Это опасно. Очень опасно.

— А какие есть варианты?

— Вызвать полицию и все им сдать. Нашли, так сказать, во время ревизии. Все по акту, копию хранить как индульгенцию, когда придут настоящие хозяева…

— Еще идеи есть? — на полуслове прервала его Ежкова.

— Еще идей нет, — закончил дискуссию капитан судна.

Наступила тишина.

Бизнесвумен с вокальным уклоном напряженно о чем-то размышляла.

Наконец просветление наступило, она нервно откашлялась и подвела итог:

— Дядь Саш, слушай мою команду. Это наш шанс, и я им воспользуюсь. Возьми домой сколько хочешь для еды. С остальным разберусь сама.

— Спасибо, мне не надо, — мрачно сказал Ведерников. И добавил после паузы: — Ты всегда была отчаянной, Машка. Да и я не сопляк дрожащий. Но сейчас мне что-то не по себе.

— Вот что, дядь Саш. Завтра я изымаю груз. Ты уничтожаешь «пещерку», сдаешь корабль на реконструкцию и отбываешь со Светланой Владимировной в отпуск. Отель должен быть недорогой, а денег с собой я тебе дам достаточно. Если у кого-то будут вопросы — ты не в курсе, все ко мне. Хороший план?

— Ты уже большая девочка, — вздохнул Михалыч. — Тебе решать. Но план плохой.

— О’кей, — сказала Ежкова, упрямо мотнув головой. — Я большая девочка и все решила.

Сегодня Мария Ежкова в институт не пойдет. Удивит педагогов, согруппников и весь ее джаз.

А вместо этого будет весь вечер и всю ночь преступно планировать незаконную продажу криминально добытой и ей не принадлежащей осетровой икры.

Что поделать, даже с музыкантами иногда происходит такое…

2. Москва. Мария Ежкова. Активное перемещение по городу

Как известно, активно перемещаться по столице можно только на метро. Что Мария и сделала, благоразумно оставив свой «опелек» у ближайшего входа в подземку.

Первым делом поехала к Ашоту. Не то чтобы друг-товарищ, но долго были в одной компании, да и теперь она частенько заходила в его заведение. Ресторан у Акопяна был не высшего класса, однако довольно приличный.

Цены соответствующие — горячее тянуло на полтысячи. Не для Машки, конечно, которой галантный Ашот выделил персональную ВИП-карту с половинным дисконтом. Впрочем, шубку его жене Мария тоже сделала не по общей таксе.

Короче, Ашот со своим заведением процветает. Почему бы ему не взять икорки для своих необщих пати? На общие, пожалуй, побоится: человек он не рисковый.

Акопян Машке обрадовался.

Сразу прикрыл какое-то мелкое совещание, аккуратно распределил немногочисленные волосы по высокому лбу и присел с ней за маленький столик у окна.

— Давно не заходила, Машунь, — укорил он.

— Виновата, — согласилась Ежкова. — Исправлюсь. Как с бизнесом раскручусь.

— А что с бизнесом? — удивился Ашот. — Ты вроде никому дорогу не перебегаешь.

— Да я тут корабль купила, — отмахнулась она.

— Корабль? — поразился тот.

Но поразился как-то без восторга. Что ж ей так на романтиков не везет? Что Ромка ее, что этот. Все молятся на свою синицу в руке. «Зато люди хорошие», — про себя грустно отдала им должное Машка.

— Кстати, спасибо тебе от Гаянэ, — сам сменил тему хозяин заведения. — Она в восторге, ждет не дождется зимы.

— Не за что, — улыбнулась Мария.

На самом деле, похвала ей была приятна. Потому, наверное, и занялась беготней с мехами, хотя имелись более выгодные предложения. Например, бабки обналичивать, благо каналы наработались. Пришлось бы, правда, пошастать с крупными суммами в объемистой дамской сумочке, но зато — никаких проблем со складом, поставкой товара и, главное, сбытом. Все хотят наличку и не хотят платить налог на добавленную стоимость. А поскольку эту скважину уже двадцать лет прикрыть не могут, значит — просто не хотят и еще двадцать не прикроют. По крайней мере, при нынешней власти.

Кстати, против нынешней власти Мария лично ничего особо не имеет. Сама живет и другим дает. Разве что аппетиты у нее болезненно завышены, что, в принципе, может привести к опустошению всей кормушки.

Но сейчас Ежкову гораздо больше волнует другое.

— Слушай, Ашотик, ты черную икру любишь? — в лоб спросила она.

— Если недорогая и качественная, — сразу оглянувшись и понизив голос, ответил Акопян.

«О-о, как все непросто», — подумала Мария, но списала эти опасения на особенности Ашотова характера.

— Качество — отменное. Малосол. Слово даже во французский язык вошло. Заводская. В стекле. Цена: сто граммов — три тысячи рублей, килограмм — двести пятьдесят. — Машка опиралась на коммерческие соображения Ведерникова, но разумно оставила себе простор для торговли.

— Цена хорошая, — Ашот торговаться и не собирался, видать, не впервые покупал этот деликатес.

— А качество попробуешь, — обрадовалась Мария. — Сколько возьмешь? — В мечтах она уже начала распределять миллионы. Похоже, теперь и на водостойкую косметику найдется.

— Килограмм точно, — подумав, ответил ресторатор.

— Сколько? — не сдержала разочарования икорная олигархша.

— Ну, два, — выдержав паузу, решил поддержать девушку Ашот.

Все-таки он хороший. Что никак не облегчает ее жизнь в целом.

— Спасибо, — поблагодарила Мария и бессовестно потеряла интерес к дальнейшей беседе.

Попрощавшись с Акопяном — он вежливо вышел ее проводить, — сразу стала перебирать в уме следующих потенциальных партнеров. Их, судя по аппетитам ее изысканий номер один, теперь требовалось не менее сотни.

Имелось же в записной книжке гораздо меньше — не всем ведь в лоб предложишь криминальную операцию. Кроме того, чтобы взять много, они должны были быть либо рестораторами, либо торговцами.

Нет, торговцев вычеркнем, одернула себя Маша. Куда они икру выставят? На какую витрину? Это как донос на самих себя написать.

В итоге остались двое: Паша Лохматов и Веруня Евлагина. Первый, безнадежно влюбленный в нее со студенческих лет, сейчас трудился организатором эвентов. Самыми частыми эвентами были, естественно, свадьбы. Паша еще в универе собирался заняться этим бизнесом. И объяснял Машке, что ориентироваться нужно на бедных. Потому что их больше и женятся они чаще. То есть не в смысле, что они — многоженцы. Просто, поскольку их больше, то и свадьбы случаются интенсивнее.

Эту тему додумывать Машке не захотелось, так как Павел тоже получался не романтик. Зато кусок хлеба имеет каждый день.

Что за чудовищная фраза!

Нырнув под землю, полетела в грохочущем вагоне к Лохматову.

Пашка ожиданий не обманул. Тут же позвонил первому клиенту — свадьба через два дня — и легко продал сто пятьдесят граммов. Для утреннего захода, когда соберутся только близкие родственники. Чтоб ни одна икринка не попала не в тот рот.

Еще столько же Пашка обещал попытаться продать через неделю, следующему клиенту.

— А ничего что по телефону? — обеспокоилась Машка.

— По мелкому — никто не пристанет.

— У меня-то по-крупному, — поежилась она.

— Но я ж тебя не выдам! — удивился Лохматов.

Это точно.

Может, он и не романтик, но Марию Ивановну Ежкову не выдаст никогда.

Она поцеловала его в аккуратно выбритую розовую щечку и ушла, оставив эвент-мастера в душевных муках.

«Может, осчастливить его, как окошко в делах выпадет», — вяло подумала Машка, но не заострилась на этой мысли, так как доминантной она на данный момент точно не являлась.

Теперь — Веруня Евлагина.

Вот кто точно романтик.

Побывав по обмену, еще в студенческие времена, в Италии, она в нее вполне романтично влюбилась. И в привычную Италию, с Колизеями, Ватиканами и прочими достопримечательностями. И в мало кому известную сельскую Италию, в частности — Тоскану.

Так влюбилась, что променяла гарантированную карьеру в большом папином банке на рисковую жизнь мелкого поставщика не сильно известного, хотя и тосканского алкоголя. На элитный, прославленный примитивно не хватало средств — папа был недоволен бизнесом дочери. Он говорил, что мороки, как в «большом» алкоголе, а денег — как у медсестры в муниципальной больнице. Почему-то пример с медсестрой казался ему максимально убедительным.

Но Веруня не сдавалась, продолжала возить. Вино, видать, было неплохое, однако в магазины продавалось со скрипом — там все было схвачено алкогольными монстрами. А маленькие кафешки если и брали, то на реализацию и никогда не спешили возвращать деньги.

Еще был путь продаж — организация тусовок, где сама Веруня или найденная ею такая же сумасшедшая дама-сомелье рассказывали собравшимся, как хорош их продукт. Собравшиеся с удовольствием его дегустировали, но покупать оптом тоже как-то не спешили. А такого рода розница на относительно дешевом продукте много прибыли дать не могла.

Веруня — точно хороший человек, подумала Маша. Именно на ее тусовках Мария впервые выступила как певица. В качестве бесплатного довеска к вину — не просить же денег с нищей банкирской дочки.

Может, и сейчас что-то подскажет, она ж рестораторов десятками знает.

Веруня Машке однозначно обрадовалась.

Посидели за бутылочкой какой-то очередной «супертосканы». Ежкова вкуса не понимала, кислятина какая-то. Уж лучше водки выпить. Но честно хвалила терпкий напиток, так как любила Веруню.

По делу, правда, не продвинулись: икру Евлагина продавать отказалась. С рестораторами у нее и так проблемы, а тут еще икра. Желая помочь хорошему человеку, позвонила папе. Тот согласился взять килограмм, и то не для себя, а для строптивой дочки — она ему казалась бледной, и он подозревал у Веруни нехватку гемоглобина.

Вот и разрешил купить ей для себя лично кило икры с секретной карточки.

— Почему с секретной? — удивилась Маша.

— Чтоб мачеха не знала, — объяснила та. — Эсэмэски из банка папе не на телефон, а на служебный комп приходят. А у меня дубликат карточки.

— Такая жадная старуха? — удивилась Ежкова.

— Ужасно, — подтвердила Веруня. — Из-за любой копейки скандал. Так жалко папулю, она его до инфаркта доведет.

— Вот же тварь, — посочувствовала вслух Мария. А внутри — чуть не позлорадствовала. И совсем бы позлорадствовала — так им, мужикам козлиным, и надо, — если б это не был папа приятельницы. — Где он ее нашел?

— Я сама привела, — вздохнула Веруня. — Помнишь Таньку Симонову, с психфака?

— Да, — потрясенно выдохнула Ежкова. — Та еще змея. Зачем тебе это надо было?

— Она сказала, что поссорилась с парнем и с родителями, переночевать негде. Вот папулю и обаяла. Сама его не любит, везде хвостом вертит.

— А может, детектива нанять? — включила мозг Маша, детективная тема ей стала близка. — Сделает с ней и ее хахалями порноальбом, подаришь папе. Он все сразу сообразит.

— Он и так соображает, не маленький, — тихо сказала Веруня, а на ее глазах появились слезы. — Влюбился он, понимаешь?

— Понимаю, — вздохнула Машка, хотя по-настоящему не понимала, как можно влюбиться в шлюху, да еще и такую мерзкую, как Танечка Симонова с психфака. И, чтоб слегка утешить Евлагину, сообщила той о покупке корабля. Скоро в нем начнутся банкеты и концерты. И понятно, чьи вина будут там пить.

— А когда первый рейс? — обрадовалась Веруня.

— В следующем мае, — вынуждена была признаться Машка. И то про себя подумав, что только если удастся продать икру.

Пока же итоги были неутешительны.

Полдня тараканьих бегов по городу принесли продажу трех килограммов ста пятидесяти граммов продукта. Такими темпами — еще шестьдесят с лишним заходов. А список потенциальных покупателей уже почти иссяк.

Как оказалось — на килограмм продалось меньше.

Веруня, смущаясь и опуская глаза, предложила приятельнице сделку. Она отдаст ей половину денег за вышеозначенный килограмм, но забирать продукт не будет — с гемоглобином у нее все в порядке.

— Так за что половину? — удивилась Ежкова.

— За понимание, — вздохнула Веруня.

— Неужели все так плохо? — Машке стало ужасно обидно за подругу.

— Ну, как-то пока не очень. Папа хочет, чтобы я работала у него, а я не могу. Тут глупость, наверное, сделала. Взяла по-настоящему хорошее вино. Это ж тоже непросто, квоты жесткие. То, что мы с тобой сейчас пили (Машка смутилась, вспомнив свои мысли по поводу кислятины). А его не берут.

— Вообще не берут?

— Не-а. Один ценитель взял ящик. Но ценителей мало. Так что без рекламы ничего не продать. А на рекламу нет денег. Замкнутый круг.

— Разве ты этого не понимала?

— Понимала, — вздохнула Веруня. — Просто очень хотелось.

«Как мне с кораблем», — некстати подумала Мария. И суеверно постучала по дереву.

— Один вот тут собрался купить много. Для своего бутика, — продолжила Веруня печальное повествование. — Но сначала предложил продегустировать его вдвоем. У него на даче, в спальне.

— А ты что? — не утерпела Машка.

— Размышляю, — сделав крошечный глоток, и смакуя его во рту, сказала Веруня. — В конце концов, нам не по шестнадцать. Да и он не противный. Эстет, мать его, — неожиданно закончила Евлагина.

Короче, ушла Машка с неожиданной покупкой — ящиком этого самого винища. Слава богу, хорошие вина в ящик помещают не по двадцать бутылок, а только по шесть. Иначе бы денег, вырученных сегодня за икру, не хватило.

Веруня, заподозрив меценатство, сначала не хотела продавать. Однако Ежкова убедительно объяснила, что вечером — важный семейный ужин и дорогое вино будет кстати.

Прозвучало неплохо, даже притворяться не пришлось — у папы день рождения, так что все тип-топ.

Кроме главной цели забега.

Веруня расчувствовалась, загрузила ящик в свою машину и повезла Машку к ее «Астре», благо пробка по летнему времени заканчивалась рано.

В машине Машка молча размышляла о Веруниной ситуации, примеряя ее на себя. Вот если б кто дал ей четыре «лимона» — согласилась бы она на дегустацию в спальне? Или даже просто купил бы двести килограммов икры.

Однозначного ответа не получалось.

Если б это был ее Ромка или тот же Пашка Лохматов — почему нет? Коль природа все так интересно устроила. А если б какой-нибудь богатый говнюк?

В результате результат так и не родился.

Все зависит от обстоятельств, и, похоже, единого ответа вообще не существовало.

Ну и ладно.

Тут она не к месту вспомнила, что однажды уже пыталась рассчитаться подобным образом. Причем — по собственному почину.

Ситуация всплыла во всей красе, как будто не десять лет прошло, а вчера все случилось.

И тут же высверкнуло — вот к кому надо обратиться! Как же она сразу не подумала?

Ефим Аркадьевич Береславский.

Сейчас он, наверное, совсем лысый. Но наверняка такой же наглый и ехидный. И так же хитро посверкивают его очочки. И так же важно выпячивается вперед живот.

Он даже и не такой уж большой, его живот.

Просто сразу видно, что этот человек свой живот любит, холит и лелеет. И, может, немного им гордится.

А еще у него десять тысяч друзей и приятелей. Из них тысяч семь — не меньше — симпатичные бабы, возрастной категории 30+. И жена, которую, как ни странно, он сильно любит — Машка даже общалась с его Наташей, когда отдавала долг.

Точно.

Завтра с утра — к нему. А сегодня договориться о встрече.

Простилась с Веруней, сказала ей тихо на ушко: «Все будет о’кей». Та согласно кивнула. Есть еще романтизм в ее… пусть будет пороховнице, раз другого слова не нашлось.

А Мария направилась домой.

Вошла с ящиком — тяжеловат, зараза. Даже с шестью бутылками.

Папа бросился помогать.

Он всегда бросается помогать своим детям.

Вообще-то Машка — Эдуардовна, а не Ивановна. Биологический папа был Эдуардас. И есть, слава богу.

Он, кстати, от дочери не отказывался, даже алименты был готов платить. Просто, как говорится, узнав о беременности подруги, пережил минутную мужскую слабость.

Поэтому официально удочерить Машку папа не смог. Эдуардас слал деньги, папа не стал обижать его возвратом, а просто складывал их на ее счет — с них и пошел пушной бизнес. А в шестнадцать, получая паспорт, Машка стала вместо Эдуардовны Ивановной.

Отец ее отругал, но видно было, что ему приятно.

Эдуардас приехал в Москву, когда ей исполнилось восемнадцать. Машка не хотела с ним встречаться, папа заставил.

Вела себя как надутая дура, хорошо, что Эдуардас оказался умнее.

В общем, теперь у нее есть папа и есть очень хороший, генетически близкий… друг, что ли. По крайней мере, когда недавно Эдуардас заболел, Машка сгоняла в Латвию, в его деревню, привезла его сюда и очень удачно прооперировала у хороших врачей. Заодно познакомилась с братом и сестрой, которых раньше не видела. Хорошие ребята. Наверное. Потому что общего у них с Машкой не оказалось ничего — ни воспоминаний, ни родины, ни даже языка.

Кстати о родине.

Эдуардас помог ей оформить вид на жительство в Латвии. Родина у Машки только одна — Россия. Но вечная шенгенская виза, как выяснилось, тоже штука полезная.

Ладно.

Сели за стол, разлили Верунино вино.

— Господи, никогда такого не пил! — Папа реально был в восторге, он вообще врать не умеет. А Машка раньше всегда считала, что все винные марки наливают из одной бочки, после чего в бой идут рекламисты.

— Да, действительно вкусно, — сказала мама. Они точно не притворялись. Надо же, как удачно заехала к Евлагиной.

— А водка все равно лучше, — сказал Ведерников и крякнул, опустошая стопку.

Наш человек.

Кроме него, вино не понравилось Венику — он, с разбегу остановившись у стола, хватанул из рюмки хороший глоток «супертосканы» — сухого красного, урожая 2004 года.

— Может, водочкой отлакируешь? — предложил ему Михалыч.

— И я отлакирую! — влетела услышавшая часть фразы Электра.

— Я вам сейчас отлакирую! — строгим тоном сказал папа. Но почему-то в этой семье его угроз никто не боялся.

Машка наелась маминых вкусностей, выпила с Михалычем рюмку водки, расслабилась и незаметно для себя, под затянувшиеся разговоры про политику, начала клевать носом.

Папа волевым решением отправил ее спать. Она не сопротивлялась — завтра предстоял не менее суматошный день.

3. Нижняя Волга. Джама Курмангалеев. То ли охотник, то ли — жертва

Джама ходко шел широким Белужьим протоком, легко придерживая руль катера правой ладонью. Левую выставил в сторону, с удовольствием рассекая ею нагретый солнышком воздух. Небо, как всегда в июле, имело слегка выцветший синий оттенок, вода тоже отражалась синевой. Правда — здорово разбавленной зеленью, также отраженной от растущих по берегам ив.

Когда он свернет из протоки в извилистые ерики, вода станет коричнево-зеленой. Да и ход придется сбросить: в некоторых местах, встав в полный рост и раскинув руки, можно дотянуться до ветвей на обоих берегах ерика. Там уже не погоняешь. Так что надо успеть получить удовольствие от скорости здесь, в широком Белужьем протоке.

Джама добавил газку, и катер, взревев, задрал нос еще выше. Волосы на затылке зашевелились, взъерошенные теплыми пальцами ветра, а деревья на берегах как будто побежали навстречу. Через десять минут такого хода — или, точнее, лета — Джама догнал большой желтый «Посейдон» Васильича, егеря с той же базы отдыха, на которой он взял свой катер. Пришлось придержать руль обеими руками: легкую дюралевую посудинку здорово тряхнуло на волнах от каютного «Посейдона».

Васильич поприветствовал Джаму, но как-то нерадостно: все знали, что старик не любит, когда кто-то его обгоняет. Впрочем, Джаму такие психологические нюансы волновали мало: он еще поддал газу, доведя мотор до максимальных оборотов. Честолюбивый Васильич машинально тоже пришпорил свой крейсер, хотя силы были, конечно, неравны. «Посейдон» был солидным каютным катером с тремя спальными местами и с довольно мощным двухтактным движком в сто пятнадцать лошадиных сил. Если действительно считать его крейсером, то посудинка Джамы была миноносцем: легкий дюраль и те же сто пятнадцать лошадей, только на полноценном четырехтактном движке. Так что там, где солидный «Посейдон» начинал разгон, катер Джамы уже летел на второй космической.

И вот старик далеко позади, сам качается на волне, поднятой Джамой.

Ничего, надолго не обидится. Слишком давно они друг друга знают.

Как раз все тридцать два года Джаминой жизни, вдруг сообразил Джама. Ведь в ерики на рыбалку его вывозили чуть не с рождения.

Его отец, лезгин, родом из Махачкалы, столицы Дагестана. Но сам Джама уже был коренным астраханцем, в знании здешних мест и любви к ним не сильно отличаясь от того же Васильича.

Тем временем по левому берегу показалась деревня. От каждого дома к воде вели сходы для спуска и подъема лодок. Местные жители в основном плавали на моторках с небольшими подвесными движками. Хотя время от времени попадались солидные каютные катера. Впрочем, принадлежали они, как правило, не рыбакам, а народившимся в бесчисленном количестве базам отдыха, иногда — совсем маленьким, чуть не в один дом. Так же редко, по сравнению со стандартной моторкой, встречались рыбацкие куласы, ранее традиционные для здешних мест. Узкие, длинные и, как правило, черные — эти деревянные лодки плавали по здешним водам с незапамятных времен. Теперь они постепенно уступали свое место плавсредствам из более современных материалов: пластика и алюминия.

Вот и поворот.

Неопытный проскочит, не заметив: ну, стоят две большие ивы, а между ними — крошечный заливчик. Лишь зайдя в него, понимаешь, что это — начало очередного ерика, длинного, вертлявого и узкого. Но достаточно глубокого: есть такие ерики, что старые капитаны речных судов сокращают по ним свой путь.

Джама сбросил обороты мотора и на инерции вошел в ерик.

После первого же поворота тот расширялся, однако даже в самом широком месте не превышал метров пяти-шести. Течение здесь было несильное, хотя водная поверхность казалась довольно чистой, лишь в небольших заводях обильно цвели белые лилии и желтые кувшинки. Чилим, речной орех, тоже попадался, но есть его пока было рано.

Джама внимательно всматривался в воду, ища характерные плавающие листья лотоса — знакомые говорили, что в этих ериках он появился вновь. Огромных красных цветов с желтыми венчиками, в отличие от взморья, здесь пока не увидеть — вода хуже прогревается. Но все равно приятно, что такая красота вновь будет в этих местах.

Справа мелькнул забор и какие-то небольшие строения.

Да, это уже не такая и глушь, как было еще совсем недавно.

Потом катер проплыл под автомобильным мостом — дорогу провели к селу, ранее полностью отрезанному от материка. Цивилизация!

Вот только делать жителям этого села теперь нечего — рыба кончилась. Дорога есть, а рыбы нет. Соответственно, и рыбзавод давно загнулся. Так что скоро в селе останутся только дачники. Тоже люди, так что шоссейку все равно построили не зря.

Вот только Волга без рыбы — как-то трагично звучит.

Хотя до этого, слава богу, пока не дошло: людям и себе хватает, и на продажу остается. Если б еще пользовались рекой по-человечески…

Джама навсегда запомнил свою первую настоящую рыбалку. Тот азарт, то первобытное, искреннее ощущение добытчика и покорителя природы. Снимали больших осетров с ужасных, в палец толщиной, стальных крюков перемета. На этих же крюках тащили их за лодкой для разделки.

На биваке доставали икру из ястыка и тут же, сварив тузлук, соленый раствор, засаливали ее в большом чане. Отец научил Джаму рукой чувствовать степень солености икры. Очень просто: опускаешь ладонь в воду, начинаешь осторожно, по кругу, перемешивать плавающую в ней икру. Чем больше соли — тем плотнее икринки, как легкая дробь она начинает постукивать в пальцы. Значит, достаточно.

Осетров Джаме было не жалко. Длинные, хищные, остромордые, они за миллионы лет существования там, в темной воде, тоже многих обитателей лишили жизни. И с той же целью, между прочим, — набить живот.

А еще — они умирали молча.

Не то что белуга.

Одна попалась в свое время — рыба уже тогда была редкая. Так буквально плакала высоким гортанным голосом, бессильно раскрывая круглую широкую пасть.

Джама был готов ее отпустить. Отец не позволил, хотя тоже был шокирован.

С тех пор Джама потерял вкус и к рыбалке, и к охоте. Хотя никогда не принадлежал к людям, агитирующим за любовь к животным. Он не собирался становиться вегетарианцем.

Катер, выдавая не более пятой части своей мощности, тихо плыл по ерику. Джама плавно перекладывал руль, повторяя неспешные извивы русла. Можно было и добавить газа, он отлично знал фарватер, но не хотелось. Все вокруг способствовало умиротворению — и тихая солнечная погода, и склонившиеся к воде ветви ивы, и плескавшая в заводях крупная рыба, и взлетавшие заранее осторожные утки. А над головой расчеркивала небо небольшая стайка караваек — эти красивые пернатые прилетели сюда прямо из Красной книги.

Короче, лепота.

А что, заслужил Джама Курмангалеев двухдневный отдых. Поймал-таки Грязного на горячем. Что было совсем непросто. Грязный, несомненно, негодяй и убийца. Но — ловкий и опытный. А еще почему-то оказался нужным серьезному человеку. И этот человек все сделал, чтобы гаденыш Сергей Краснов по кличке Грязный как можно дольше прожил на свободе.

Капитан Курмангалеев ловил Краснова два года. Прямо с момента того страшного, дикого и — самое, может быть, главное — глупого происшествия в поселке Волжанка. Там четырежды судимый Грязный работал всю навигацию. Официально — слесарем в порту. Неофициально — офицером по особым поручениям у человека, которого Джама вслух даже называть не хочет. И не потому что боится — капитан Курмангалеев мало чего на этом свете боится. А потому что все так завязалось-перевязалось…

Наверное, надо сделать шаг назад.

Семья у Джамы — состоятельная. Даже по небедным астраханским меркам. Отец — коммерсант, оптовая торговля с Москвой и Казахстаном. Рыба, овощи. Младший брат — юрист, сначала работал в прокуратуре, теперь имеет собственную адвокатскую контору, но в основном помогает отцу в главном бизнесе. Младшая сестра замужем за очень состоятельным и влиятельным москвичом, тоже лезгином.

Короче, положение обязывает.

Отец спокойно воспринял, когда Джама не пошел на юридический, а уехал в питерскую мореходку. Гораздо менее спокойным он стал, узнав, что Джама принял назначение на Северный флот, на один из оставшихся в строю ракетных крейсеров. Служба продолжилась всего полгода, но не отец был тому причиной — флот стремительно разваливался, офицеров сокращали. Джама пытался удержаться за океан, еще полтора года проходив на северах рыбаком. Но и эта компания разорилась.

Он вернулся домой.

Семья была счастлива. Хочешь — в торговлю, хочешь — в порт. Наконец, с его дипломом, можно было плавать по Каспию и по реке — семья как раз собиралась приобретать первое судно класса «река-море».

Джама сказал — нет. И пошел в угрозыск.

Удивил всех.

Постепенно отцово удивление и раздражение сменилось — не пониманием, конечно, но — уважением. Джама четко нес свою службу, очень медленно «обрастая» званиями, звездочками и должностями — для этого он был слишком не гибок. Бандита — в тюрьму невзирая на то, кто его заказчики. Насильника — в тюрьму невзирая на то, кто его родители.

В таком режиме прошло, ни много ни мало, почти десять лет.

Капитан Курмангалеев так и остался оперуполномоченным, не вовлеченным ни в какие коммерческие механизмы. Он так и остался сам по себе, не встроившись ни в какие команды и структуры. Впрочем, никто на него особо и не давил. Во-первых, за Джамой стояла сильная и состоятельная семья. Во-вторых, при любой власти необходимы люди, которые умеют ловить убийц.

А Джама умел.

И когда Краснов сделал то, что сделал, — ловить его поручили лично Джаме.

Курмангалеев до сих пор с тоской вспоминает подробности того дела.

Грязный явно был на чем-то психически надломлен. Не было там ничего настолько провоцирующего, чтобы заставить Краснова пойти на такое.

Но ведь пошел!

Случайно попав на свадьбу — буквально мимо проходил, — напился, устроил драку. Из ресторана его выкинул лично жених — механик речного буксира. Дал такого пенделя, что Грязный метров десять пролетел — речник был недюжинных физических возможностей.

В большинстве случаев такое становилось концом приключения. Здесь же — стало началом отвратительного преступления.

Болезненно самолюбивый Краснов еще на зоне отличался жестокими методами поддержания своего авторитета. На воле, впрочем, вел себя тихо, подчиняясь требованиям своего серьезного работодателя.

Здесь же, видимо, какая-то пружинка лопнула, а собственного понимания, что у людей допустимо, что нет, Грязный вообще никогда не имел.

Он отследил счастливую пару, залез к ним в дом — все родственники ушли, освободив молодоженам территорию, — и, приставив нож к горлу невесты, приказал механику пристегнуть себя наручником к батарее. Пообещал немедленно отпустить девушку и разбираться только с ним. Непонятно почему, но механик поверил. Наверное, потому что сильно любил свою только что обретенную жену. Дальше все было очень мерзко. У Грязного имелось пять пар металлических и пластиковых наручников — часть его «работы» в порту. Все они пошли в ход, плюс — кляпы в рот несчастных супругов. Затем гнусное изнасилование женщины на глазах мужа.

Даже по меркам дурного бродяги за пинок он отомстил с избытком. Но, осуществив свой план, дополнил его очередной мерзостью — убил обоих.

Личность преступника установили мгновенно. А вот ловить его Джаме пришлось два года. И это были два неприятных года.

Казалось, все налицо. Кто может заступаться за эту нечисть?

Однако заступники нашлись. Правда, в очень своеобразном виде. Попросили через посредников один год, чтобы Краснова не трогали, после чего сдадут сами. Разумеется обещали много приятного при принятии предложения. И много неприятного при отказе.

Джама визитеров послал. В итоге гонялся за Красновым вдвое дольше, чем предлагали доброхоты. И трижды едва не поймал бандита, став живым кошмаром его поганой жизни. Но едва — на такой работе не считается. Всегда кто-то сильный Краснову вовремя помогал: с новым паспортом, с новым местом работы. Даже с пластической операцией, результаты которой сильно усложнили работу Джамы.

И вот, наконец, Джама его все-таки поймал. Теперь остается надеяться, что те, кто прикрывал бандита в бегах, не станут помогать ему вырваться на волю. Впрочем, это даже по нынешним беспредельным меркам все же кажется перебором.

Единственно, чего капитан Курмангалеев не мог долго понять, так это смысл работодателю держаться за такого урода. Пришлось лезть чуть не в археологические изыскания. Обнаружились три дружка. Вместе ходили в детский сад. Потом в школу. Потом на танцы. После чего двое пошли в вуз, третий — на зону. Одному из двоих Грязный и прислуживал. Первый шагнул вообще высоко и в данный момент работал в Москве, хотя и оставался в астраханских темах.

Самым печальным результатом изысканий оказалось следующее. Его любимая девушка, Лейла, которая ждала Джаму все годы его флотской жизни, была дочерью работодателя Краснова, Амира Булатова. И одно дело — отказать в некоем одолжении некоему бизнесмену, другое — отцу своей будущей жены, на востоке это все очень непросто.

И все равно Джама отказал.

Остался без Лейлы.

Ладно, чего тоску наводить.

Джама прибавил газу, благо ерик значительно расширился, образуя большую заводь, обильно поросшую лилиями и кувшинками.

Сюда бы с Лейлой.

Но — невозможно.

Последний раз он видел ее два года назад. Уже замужней и с животом. При встрече отвернулась, то ли не желая его видеть, то ли боясь расплакаться.

Джама про себя решил, что следующей встречи постарается избежать.

Подплыв к медленной воде большой заводи, он заглушил мотор, наклонился к реке и вытащил через низкий борт две желтые кувшинки и три белых лилии. Все — с метровыми мокрыми стеблями. Эти — точно не из Красной книги: водной растительности становилось даже слишком много, снасти запутывались.

Скромный букетик предназначался Анюте. Они с Андреем Туровым, мужем-биологом, жили все лето на крошечном острове в низах реки. Что-то важное исследовали. Зимой уезжали в Москву, где, как говорил Андрей, «отписывались». Их научные труды Джама не читал, однако знал, что Андрей давно защитил кандидатскую диссертацию, а Анюта свою готовит. Детей у них пока не было, так что весь пыл уходил на науку. Впрочем, Андрей уже говорил Джаме по телефону, что ситуация с детьми у них скоро должна измениться. В лучшую сторону.

А еще они здорово пели под гитару.

Туровы среди местных считались слегка чокнутыми, но — чокнутыми безвредно. Им на островок привозили молоко и овощи, помогали расставлять на реке их хитрую аппаратуру. И еще удивлялись, как можно лучшую часть жизни отдать комарам и рыбам, имея квартиру в городе Москве.

Туровым же пока все нравилось. Они даже расстраивались, понимая, что, как только появится детеныш, привычную жизнь придется менять. Хотя заводить детеныша уже давно пора: Анюта — женщина крепкая и здоровая, напитанная волжской силой, но годочков ей было столько же, сколько Джаме — тридцать два. Так что этот сезон вполне мог стать последним.

Джама вез ребятам не только лилии.

Еще он купил новых дисков к видику, они просили. И новую гитару — старую в прошлый раз ухитрились оставить рядом с костром.

Капитан собирался прожить у них дня три, благо в хибаре имелось несколько комнатушек, никто никому не мешал.

Джама даже распределил, чем будет заниматься.

Первый вечер — слушать Анютины песни и Андрееву гитару. Поесть вкуснейшей ухи — тоже в программе праздника, Туровы это умеют круче, чем исконные волгари. А потом спать. Даже не до утра — до следующего вечера. Потом поесть и снова спать. Теперь уже до утра.

На третий день Андрюха свозит его на куласе к лотосам, на взморье — там мельче, вода прогрелась, и они уже вовсю цветут. Каждый год Джама с Туровыми едет на них смотреть. И, дай бог, еще не раз увидит и лотосы, и ребят.

Ну а потом — в город. На работу.

Начальник за отловленного Краснова готов дать отпуск. Только Джама не очень представляет, как его будет проводить.

Лейлу не позовешь и к ней не приедешь. На курорт — скучно. Да и не просить же денег у отца или брата.

Нет уж, лучше на работу. Руководство точно не будет возражать — уголовной нечисти в городе достаточно.

Ходу осталось немного, максимум минут тридцать.

Ерик кончился, выйдя на широкий проток. Здесь всегда так: в какую сторону ни пойдешь, встретишь рукав, проток или ерик. Географическая карта похожа на голубую паутину с нанизанными на нее голубенькими же пятнышками озер. По протоку плыть с четверть часа, если быстро. Затем еще столько же — совсем уже запутанными ходами к хижине ребят. Джама затруднился бы объяснить путь на словах, но руки и руль все сделают сами, GPS, с ГЛОНАССом вместе, у любого урожденного волгаря сидит внутри, то ли в мозгу, то ли в сердце.

Вот уже и домик их виден.

Туровский остров совсем невелик, метров сто в диаметре. Круглый и плоский. В половодье его заливает целиком, поэтому домик стоит на высоких деревянных сваях. Растительность под домиком тщательно выкошена — там Туровы тоже ищут какие-то свои научные надобности.

Вообще, Джама ребят и за науку уважает. Это вам не шнобелевские премии. Их труд сразу шел в дело. Джама сам привозил к ним своего родственника, за акватехнологией, которая, до тех пор, пока не подтвердилась практикой, сильно смахивала на фантастику. Но родственник все подтвердил и результаты снял на видео, хотя выглядит оно по-прежнему слегка волшебно. Джама лично приезжал смотреть, как это устроено.

Довольно большое поле. Очень ровное, с крошечным уклоном. По всему полю выкопаны ямы. В ямах — вода: из-за уклона во время половодья заполнять поле очень легко. Ранней весной в ямы высаживается рыбья молодь, то, что здесь называют частик. Кормят как скотину, комбикормом. Ну, не только, конечно. Туровы тут очень многое наисследовали и напридумывали. В итоге к осени в ямах сидят уже совсем немаленькие сазаны и другие рыбины. Остается их достать и продать: родственник возит живую рыбу в город, но на следующий год планирует собственный мини-заводик, чтобы расширять производство.

На этом, кстати, чудеса не кончаются.

На следующий сезон в те же ямы высаживают… помидоры! Удобренные обильным рыбьим пометом, томаты растут быстро, а на вкус и цвет бесподобны. На третий год в ямы снова заселяется рыба.

Короче, молодцы Туровы. Не зря едят свой хлеб. Это вам не нанотехнологии по распиливанию госбюджетов.

Джама мягко въехал носом катера на пологий берег. Собрался привязать его за специально вбитый кол, как вдруг остановился.

Прислушался.

Не было ничего подозрительного.

Разве что — тишина.

У ребят всегда было шумно: либо радио играло, либо разговаривали, либо что-то шкворчало на плите или костре.

Может, уехали куда?

Но вон их лодка, допотопная весельная пластиковая «Пелла» с крошечным электромотором. И тоже не привязана. Рядом — длинный кулас. Больше им уплыть не на чем.

Чудеса.

— Ребята! — крикнул Джама. — Что не встречаете?

Тишина.

Лишь один звук пробивал эту размешанную в теплом воздухе вату.

Как весенняя капель. Только какая-то замедленная.

Джама определил направление.

Напряг глаза.

Под домиком, прямо у сваи, лежала большая жестяная крышка от кастрюли. Вот на нее и капали капли.

Вот они и выдавали странный звук.

Капли были черного цвета. Но Джама уже понял, что это просто обман зрения. И настоящий цвет у них — красный.

— А-а-а-а!!!!! — на весь мир заорал капитан. — Где ты, тварь?!! Я вырву твое сердце!

И в этот момент раздался выстрел.

4. Нижняя Волга, Астрахань. Краснов

Иногда мне кажется, что я ненавижу всех.

Весь мир.

Но проходит минута, и я понимаю, что это не так.

Вон сосед мой, Васильич. Жили вместе до первой ходки, семнадцать лет. В крошечной двухкомнатной коммуналке. Ни разу не поссорились.

И после, как откинулся с зоны, — мать-то уехала в свою однушку, — тоже ладили мирно.

Я, кстати, и ее, хоть виню за многое, но ведь не ненавижу.

Скорее надо говорить о том, что это мир ненавидит меня. По крайней мере, те его представители, которые рядом. А я — всего-навсего даю ему отпор.

Сколько было воя, когда я поучаствовал в свадьбе в Волжанке. Сам читал в газетах. А увидел себя в телике — даже гордость какую-то почувствовал.

Да, был бы трезвый — ограничился бы чем-то менее вызывающим. Ну, может, крест бы ему на жирной щеке вырезал, и все. Но разве я начал первым?

Я даже согласен, что нажравшегося гостя можно вытолкать со свадьбы. Но сделай это тихо. Не при всех. Ну, в морду дай.

Только никогда — никогда! — не называй меня вонючим ублюдком.

Я — не ублюдок!

Даже если мать родила меня непонятно от кого. И тем более — не убогий, если смог оттрахать невесту этого здоровяка. Мочить их было не надо, но меня слишком взбесили, сложно было остановиться.

Да ладно, хрен с ними. Они — уже на небе, я тоже могу туда в любой момент попасть. Во всяком случае, это лучше, чем дожить жизнь где-нибудь в поселке Харп, на зоне для пожизненных, видя только грязные бетонные стены да слыша насмешки тупых конвоиров. Уж лучше пуля этого сумасшедшего Джамы.

А он, кстати, мне вполне симпатичен. Такой же неформал, как и я. Только с другим знаком. Про неформалов я немало прочитал, пока сидел — благо, времени хватало.

Ни он, ни я не хотим жить по правилам, придуманным подлецами. Хотим остаться свободными.

И он, и я готовы за эту свободу заплатить. Дорого заплатить.

А еще мы оба ненавидим одного и того же человека. У меня он забрал молодость — а потом и всю жизнь. У безумного мента он отнял невесту. Ну разве это не сближает?

Да, жаль, что мне придется грохнуть капитана.

Но что поделать? Пока тот идет по моему следу — мне спокойно спать не придется. Та еще ищейка. Так что прости, брат Джама, но сегодня ты пойдешь кормить рыб.

Зато обещаю — больно тебе не будет. Ты даже не поймешь, что произошло — ведь вчера ты лично повязал Серегу Грязного и доставил в отдел. А сегодня Серега ждет тебя не дождется с горячим гостинцем в стволе.

Кстати, повязал он меня четко. Джама и в самом деле красавец. Эх, иметь бы такого брата!

Ждал меня в подъезде. Один.

Ткнул куцым «Макаровым» в бок и тихо сказал: «Если хочешь бежать — беги».

Я не хотел. Пока меня не увезли из Астрахани — оставался шанс. Если б побежал или попытался с ним схватиться — шансов бы не осталось ни одного. Я просто чувствовал, как хотелось Джаме всадить в меня все восемь пуль. И вовсе не за премию. А за волнующе-томительное ощущение, что живешь на этой земле не зря.

И здесь мы с ним схожи. Мне обязательно нужно в этой жизни еще кое-что сделать. Чтобы сказать такое про самого себя. С висящим на хвосте Джамой я этого сделать не смогу.

Еще раз — прости, брат. Я буду скучать по тебе.

По моим подсчетам, брат-мент уже должен быть на подходе. Амир никогда ничего не скажет зря. А он сказал — жди его у Туровых. И подробно объяснил где. А чтоб я чего не напутал — я ж убогий, — дал мне хитрый прибор ЖэПээС. Он и привел меня к домику этих уродов. Как будто я, выросший в этих краях, сам бы не справился.

На небо набежала необычная в это время года тучка. По воде и ивам закапали редкие, но крупные капли. Пришлось натянуть брезентуху, неизвестно было, сколько еще придется ждать.

Я точно знал, что прибыл на несколько часов раньше Джамы, и потому не волновался. Биологи меня не интересовали, к тому же баба была сильно брюхатая — даже из-под плаща видно — она вышла на берег с тазиком белья. Я только хотел выяснить, кто дома: остановился, попросил воды. Баба крикнула в дом. Кружку с водой мне вынес муж, щуплый дядька, полускрытый дождевиком.

Я даже лодку не стал привязывать: пить действительно хотелось, а потом уйду за пару километров и вернусь берегом. Ерик здесь неширокий, подожду Джаму и с сорока метров из обреза попаду в братана наверняка. А то, что ученые меня потом опознают, — волновало мало. Меня и так пол-Астрахани способно опознать. Кроме этих идиотов — у них даже телеантенны на домушке не имелось. На что же люди расходуют свою единственную жизнь!

Я попил и уже собрался отчаливать, как спиной почувствовал взгляд.

— Что уставился? — обернулся я к мужичку.

— За полгода — ты четвертый гость, — усмехнулся тот, совершенно не испугавшись. — Троих звал сам. Необычно.

— Ученый, — я почему-то, сам не знаю, потихоньку наливался злобой. Что ему от меня надо? Я же действительно собирался вот-вот отчалить. — Тебе это нужно, голову включать?

— Голову всегда надо держать включенной. — Мужичок, такой умный, был совсем рядом со смертью, но, похоже, об этом не догадывался. — Вряд ли тебе нужен я. Значит, Джама?

— Лучше б ты не включал голову, — устало сказал я. Работы явно прибавлялось.

И все же я недооценил мужичка.

Из-под дождевика показался ствол «Сайги», и, мамой клянусь, если б я опоздал, он бы не промахнулся.

К счастью, я всегда все успеваю.

Обрез прогрохотал так раскатисто, что я начал переживать — не услышит ли кто? К счастью, никто ничего не услышал.

Баба придумала бежать в дом. Другого места на острове, где спрятаться, она не нашла.

Там и осталась. Вместе с идиотом-мужем.

Видит бог, я этого не хотел. Просто никогда не нужно лезть в чужие дела. Проживешь гораздо дольше.

Я отвел лодку, но не за два километра, как планировал вначале, а совсем недалеко, назад, за островок рядом с их домом. Сам же устроился в удобной ямке на берегу, в корнях ветлы. Перезаряженный обрез лежал на ровном корне, глядя черным глазом на хижину.

Ну а теперь мне оставалось только ждать.

Я специально не смотрел на часы, чтобы время не замедлялось. Поэтому Джама прибыл довольно быстро — земля еще не успела просохнуть после короткого дождя. Неспешно проплыл мимо меня, с реки полностью прикрытого ветвями.

Я мог бы грохнуть его сразу. Еще когда тот подплывал. Или когда въехал катером на пологий берег.

Мушки на спиленном стволе не осталось, но я даже Джамины узкие черные усики видел отчетливо. Да и глаза бы тоже разглядел, хотя сейчас мне не хотелось в них смотреть.

Самое правильное было бы — нажать на курок. Для этого все и затевалось. И от этого же зависело гораздо более важное дальнейшее. Я даже привстал на колени, чтоб гарантировать попадание.

Однако — не нажал.

Может, снова ощутил нашу невидимую связь.

А может — это действительно так, — потому, что мне было приятно ощущать свою скрытую силу. Не скрытой хвастаются только тупые амбалы и твари типа Амира Булатова.

Джама все понял сразу. Как — не зайдя в дом, — ума не приложу. Говорю же, красавец.

Он на миг совершенно застыл, а потом взвыл, как волчара:

— Где ты, тварь?!! Я вырву твое сердце!

Глупо, но мне, глядящему на него сквозь прицел, стало страшно. Нужно было стрелять раньше, пока не видел этих бешеных глаз.

И все же выстрелил не я.

Выстрел раздался откуда-то сзади, я вынужден был развернуться — на здоровенной желтой посудине подходил какой-то козел из егерей. Как он меня разглядел? Даже когда я поднялся, меня все равно прикрывали ивы. Глаз у них, конечно, тренированный.

И патронов достаточно. Если бы расстояние было поменьше, мне бы настал конец.

Я выстрелил в егеря, тоже, конечно, не попал. Но, по крайней мере, отбил охоту, стоя, открыто целиться.

Пять секунд быстрого бега — и прыжок в лодку.

Мотор завелся мгновенно, я пронесся мимо обезумевшего мента — не более чем в тридцати метрах. Его рука трижды послала мне проклятье. Но на таких скоростях стрельба из «Макарова» скорее выражение эмоций, чем реальная угроза.

Впрочем, игра на жизнь еще не кончилась.

Теперь за мной гнались оба. И если егеря я не сильно боялся, то братан, коли не помрет, точно спустит с меня живого шкуру.

Я стрелял на ходу, они — тоже.

Ерик петлял, скорость большая, а стрелки еще и лодкой должны были управлять. Поэтому только уток распугивали.

Страха особого я не испытывал.

Скорее, злость на самого себя. И обиду за то, что поставил под угрозу главное дело своей никчемной жизни.

Преследователи наверняка уже предвкушали победу.

Но «ублюдок» Серьга Грязный и здесь оставил их с носом — на очередном крутом повороте я выскочил из лодки, они пронеслись мимо, обдав меня ревом, брызгами и бензиновым перегаром.

Через пару минут они, разумеется, вернутся.

И, может быть, обнаружат место, где я прятал мотоцикл.

Бог им, как говорится, в помощь.

Следующая встреча была на следующее утро, и совсем в ином антураже.

Люблю я это слово — антураж. Когда-то вычитал, и очень оно мне понравилось. Вот мою коммуналку к этому слову привязывать бы не хотелось. Хреновый антураж.

А здесь был самый что ни на есть правильный.

Мы сидели за большим столом в «Гранд Отеле». С большой белой скатертью, между прочим. Правда, без еды, даже без чая.

Про «Гранд Отель» разное в городе говорят. Некоторые — что поставили синюю бетонную глыбу на берег волжского рукава и испортили вид. Уже смешно. Можно подумать, что расположенный здесь же старый порт город украшает.

Другие — что город наконец начал обзаводиться архитектурой мирового класса.

Мне было плевать и на тех, и на других. Но смотреть на синие стеклянные корпуса было приятно и, как выяснилось, побывать внутри оказалось еще приятнее. Особенно радовали огромные панорамные окна, почти что стеклянная стена, сквозь которую были видны катера и буксиры, изредка проходившие по этому рукаву.

Кроме нас, в ресторане не было никого: завтрак кончился, до обеда еще далеко. Бабы в фирменных передниках пытались было начать пылесосить, но Амир на них посмотрел, и все исчезли.

Надо отдать должное этому человеку.

Сволочь и гадина мой одноклассник. Но смелый и четкий.

Нашел где общаться с беглым убийцей. В лучшем отеле города, номер в котором стоит больше средней зарплаты горожанина.

В таком я и провел ночь. Хороший номер. С телевизором и холодильником. И двуспальной широченной кроватью, которую мне категорически запрещено было с кем-то делить. Пришлось послушаться — от Амира сильно зависит мое будущее. Хотя, похоже, его будущее тоже сильно зависит от меня. Я ничуть не сомневаюсь: был бы не нужен — уже давно бы гнил в ментовке. А может — на дне Волги, у моего одноклассника много разных идей, и голова включена постоянно.

— Почему Джама жив? — мрачно спросил Амир.

— Потому что их было четверо, — вяло огрызнулся я.

— Ты же завалил биологов раньше, — не поверил Булатов. — Кстати, не надо было этого делать.

Тварь, будет мне нотации читать.

— Ехал бы сам с обрезом Джаму ловить.

А ведь он мента боится, вдруг дошло до меня. Даже приятно стало. Красавец Джама! Напугал-таки неробкого Амира. Не хочет связываться впрямую с упертым ментом и возможной в дальнейшем кровной местью. Никуда прям-таки без Серьги Грязного. Пусть даже он и ублюдок.

Первым меня ублюдком называл именно Амир. И это тоже никогда не будет забыто.

— Может, Джама тебе нравится? — Умные глаза Амира смотрели, как два пистолета. — Может, ты с ним союза ищешь?

— Избави бог от таких союзников, — показал я свою лояльность — еще одно хорошее вычитанное слово — хозяину.

— Он вчера на Коране поклялся, что вырвет твое сердце, — сказал Амир.

Я вздрогнул.

— И взял отпуск на работе. За два года. Будет тебя искать, — закончил Булатов.

Конечно, я не рассчитывал на любовь Джамы к своей персоне. Но стать главным и единственным врагом безумного мента в данный момент было крайне неприятно. Убил бы меня попозже, месяца через три. За это время я планировал закончить все земные дела.

Эх, не надо было вчера мямлить и сопли жевать. С таким братаном я могу не дожить до «сбычи своих мечт» — так говорил студент из Москвы. Он на четвертом курсе химфака уже самостоятельно производил амфетамин, причем в товарных количествах, очень талантливый молодой человек.

Ладно, надо что-то отвечать.

— Он меня и до этого искал, — спокойно сказал я. — Найдет — убью.

— В прошлый раз тебя тепленьким в ментовку отвел, — напомнил Амир. — Думаешь, просто было тебя на волю выпустить?

— Раз на раз не приходится. — Я не стал вдаваться в дискуссию — тоже словцо московского химика. — Давай думать, как дальше быть.

— Я уж лучше один подумаю, — сказал Амир. — А ты просто выполняй. Так проживешь гораздо дольше.

И снова я не стал спорить. Булатов всегда считал себя самым умным. Не без оснований. Но у меня было достаточно времени для самосовершенствования, много свободных лет и огромная тюремная библиотека. Говорят, революционеры начали собирать свои ряды — и, главное, глобальные идеи — именно в тюрьмах. Так что Амирчику еще предстоят серьезные разочарования.

— Значит, так, — подвел итог мой одноклассник. — В номере тебя будет ждать мой человек.

— Гример? — уточнил я. Вчера один мной немного уже позанимался. Но я бы хотел бо́льших изменений своей внешности, уж слишком многие сейчас будут ею интересоваться.

— И гример тоже, — почему-то мрачно улыбнулся Булатов. — Получишь от него деньги, паспорт, права. Машина будет — «Лада Приора».

— Почему не «крузак»? — поинтересовался я.

— На тебя, мудака, все деньги ушли, — вежливо объяснил Амир. — Дорого нынче из тюрьмы без спроса уходить. И учти: это наша последняя совместная работа.

А то я не знаю, что приговор мне не только менты подписали. Причем Амирчик всю оставшуюся жизнь меня кормить не собирается.

— Где другого Грязного сыщешь? — Я сделал вид, что обиделся.

— Чистого найдем, — усмехнулся мой одноклассник. — Слушай сюда. В Москве нужно будет убрать одного человека.

— Фото, маршруты, — равнодушно сказал я. Довольно банальное дело в наших с Амиром жизненных пересечениях.

— Не надо фото, — сказал Амир. — Леша Полеев.

О, блин!

Тяжелая же у них жизнь!

Как у бессмертного Горца: чтобы жить долго, надо сначала завалить всех своих.

Хотя я не очень удивился.

Даже обрадовался. Лешечка тоже стоял в моих личных планах. А так — стал хорошо оплачиваемым делом, причем на этом этапе Амирчик точно будет не врагом, а союзником.

— О’кей, — кивнул я. — Он мне не родной. Сколько стоит?

— Пятьдесят штук зеленых.

— Несерьезно, — сказал я.

— Ты совсем охамел, — вызверился Амир. — Забыл, кто ты есть?

— Наоборот, помню, — усмехнулся я. Злобы не было. Была некая усталость от общества моего старого друга. Даст бог, когда-нибудь сумею от него избавиться.

— Пятьдесят штук, — еще раз повторил Амир, воткнув в меня два черных ножа своих гляделок. — Плюс двести тысяч деревянных на расходы.

— Черт с тобой, — согласился я. Выбора действительно нет, из Астрахани надо срочно сваливать.

— Есть еще статья дохода, — соблаговолил улыбнуться мой старый друг.

— Какая?

— Партнер просрал маленький икорный бизнес.

— Ну и?..

— Икра на шесть «лимонов» уплыла в столицу. Даже если ее нашли, она не их. Выдоишь что-нибудь — все твое.

— Понятно.

— Жри, что не жалко.

Но шесть миллионов на дороге не валяются, поэтому я тоже все внимательно выслушал и запомнил.

Кроме того, есть крохотная вероятность, что после всех приключений я останусь жив. И в своей новой жизни мне как-то западло быть бедным.

Так что, даже если икру сожрали, я вырву ее у них из глотки.

Впрочем, главное сейчас — не встретиться раньше времени с братаном-ментом. Я по глупости не нажал на спуск. А он — парень умный.

Он нажмет.

5. Москва. Восток столицы. Вокалистка Маша и Ефим Аркадьевич Береславский, отставной рекламист

Пока ехала в Измайлово — снова на метро, — Мария много чего успела вспомнить.

Вообще студенческие годы, как это ни банально, были прекрасными. Училась она на рекламиста — в «творческом вузе с экономическим уклоном». Это и в самом деле было так: знания маркетолога и менеджера должны были объединиться с творческим инструментарием — дизайн, фото, кино, литература, музыка. Группа собралась большая — в то время специальность была свеженькой и горячей. Функционально — не по алфавиту — она разделялась на три примерно равные доли.

Первая, чуть меньшая, — дебилы и козлы. В основном — мальчики. Богатые папы оплатили учебу — а нередко квартиры и «Кайенны». В институте их обычно не видели, приходили только на сессию.

Попадались настолько глупые, что шли сдавать Ефиму Аркадьевичу. Этот, посверкивая очками, лишь злобно ухмылялся и пленных не брал.

Самые тупые предлагали ему деньги.

Тогда вампирски настроенный препод — особенно если дело происходило утром (у Береславского утро не бывало добрым никогда) — устраивал публичное аутодафе очередному грешнику российского высшего образования. Присутствовать на подобном действе было всегда весело, но иногда даже таких козлов становилось жалко: изысканно вежливый препод использовал свой язык, как гадюка — зубы.

Вторая часть группы была представлена середнячками, обычно — девчонками, желающими перед замужеством получить высшее образование. Они звезд с неба не хватали, но учились честно. С третьего курса и старше многие приходили на экзамен с животиками.

Этих — особенно с животиками — Береславский не обижал никогда, добавляя за подобную округлость минимум балл. Наиболее приближенным он объяснял свою позицию как посильный ответ китайцам: его представления об этническом составе будущей России не были оптимистичными.

Последняя, третья группа, к которой принадлежала сама Машка Ежкова, состояла из юных акул, интересующихся всем и желающих это все попробовать на острый зуб. Таких Ефим Аркадьевич обожал, прощал им любой запал и горячность и никогда не применял в дискуссиях свои ядовитые возможности.

Хотя нет, злобно пошутить он все же мог, виновато оправдываясь, что ради красного словца мало кого удается пожалеть.

Зато не жалел и времени своего, разрешал таскаться к нему на работу, в маленькое, но прикольное рекламное агентство «Беор».

Несмотря на незаурядность персонажа, вряд ли Машка долго вспоминала бы о нем после окончания вуза, если б не одна история.

Случилось это уже на пятом курсе, за полгода до диплома.

Неприятная была история.

А именно — отцов оборонный завод, раздираемый хозяйствующими субъектами, оказался без денег, зарплату надолго задержали. Папа же, будучи там не последним человеком, ничего себе не украл и оказался практически на мели.

По закону подлости Женька — ей было тогда как сегодняшним близнецам — попала в больницу с опасным пороком сердца. Это девятилетний ребенок!

И, наконец, мамуля забеременела близнецами, потеряв хорошо оплачиваемую работу в страховой компании.

Интересно, что близнецы своим появлением обязаны в основном Машке. Папа оставил все на усмотрение жены. Нет, он очень хотел детей — Женька получилась лишь после двенадцати лет их совместной жизни. Потом долго опять все не складывалось. Сейчас же сложилось, да еще в двойном размере. Но возраст мамы пугал врачей, и отец, никогда не боявшийся серьезных решений, теперь прямо сгибался под тяжестью ответственности. Вот в такой ситуации Машка и сказала свое твердое слово.

Чтоб мамуля рожала, ни о чем не думая и ни в чем не сомневаясь, поскольку это уж точно была последняя ее возможность.

Ну а потом — все, что уже сказано выше: папино безденежье, Женькина болезнь, мамин уход с работы. В такой ситуации Машке ничего не оставалось, как с утра, позаражав всех домашних безграничным оптимизмом, сваливать на весь день в поисках заработков. Деньги доставались, но не так много и очень тяжело: личной продажей все тех же шуб, однако еще не своих, а взятых на реализацию у мамы девочки из их группы.

Впрочем, заработанного хватало только на прожить.

И первое, чем пришлось пожертвовать, стал институт. Она не оплатила — ее отчислили. Даже не морочилась с академом: не ясно было, когда появятся деньги, а ни минуты свободной не выпадало уже сейчас.

Вот тут и прозвучал звонок от Береславского.

Мария даже удивилась — телефон нашел, не поленился. Поблагодарила за внимание и сказала, что все решения уже приняты. Он же выпустил в нее струю словесного яда и потребовал очной встречи.

Отказать Маша не решилась, хотя со временем был просто страшный напряг.

Приехала к нему в «Беор». Была здесь не единожды. Прошлым летом — целый месяц, на практике. Там менеджеры звонят, дизайнеры рисуют, станки стучат, плоттеры плюют краской. Все как всегда.

И Ефим Аркадьевич — как всегда. Развалился в своем кабинете, в роскошном кресле, попивает чаек, налитый собственной секретаршей. Кстати, у Береславского их было целых две. У второго учредителя, другана его старого, не то что секретарши отдельной — и стола-то не было. Маленький и полный Александр Иванович Орлов всегда носился шариком — то по типографии, то по бухгалтерии, то по внешним инстанциям.

Хотя — что в фирме не было секретом — все серьезные клиенты приходили через Береславского: этот сибарит и себялюбец непонятно с какой стати дружил с половиной Москвы.

Пришла. Уселась напротив, на кожаный двухместный диванчик.

Про него она уже слыхала историю от старых беоровских сотрудниц. Диванчик был первой мебелью агентства, втащил его лично мастер, в одиночку. Ефим Аркадьевич, тогда будучи на много лет моложе, с лету, на автомате, задал вопрос: раскладывается ли мебель? Тот, так же на автомате, ответил: «Нет, но и так удобно». Потом оба радостно ржали. Тупой мужицкий юмор. Даже не юмор, а постоянный ход мысли.

— Долго думала, прежде чем бросать в середине пятого курса? — наконец изволил начать беседу бывший препод.

— Обстоятельства, Ефим Аркадьевич. — Машке не хотелось углубляться. Хотелось побыстрее отделаться, безо всех этих сочувствий и сопереживаний — уже наслушалась.

— И какие же? — Этот тип точно никуда не торопился. Он даже на деловые встречи ездить не любил. Удивительно, но большинство клиентов приезжали к нему в богом забытое Измайлово сами.

— Деньги кончились, — держала себя в руках Машка.

— Ты вроде не казалась мне совсем дурой… — задумчиво произнес он. Профессор вовсе не оскорблял. Он лишь констатировал и анализировал. Только когда загнул про женскую логику, Машку переклинило, и она объяснила ему все. И очень доходчиво.

Глазки препода загорелись интересом, ноздри немаленького носа задвигались, как будто учуяв что-то вкусненькое.

— Значит, двое новых деток, отец и мама без зарплаты, сестра в больнице, — подытожил он. — Все перечислила?

Мария молча кивнула, едва сдерживая слезы — решение расстаться со ставшим родным вузом было вовсе не безболезненным.

— Ах да. Еще девица нежного психотипа, — спохватился Береславский. — Космонавтка.

— А космонавтка-то при чем? — Машка даже не успела обидеться за нежный психотип.

— Ну, в скафандре, — объяснил тот. — И в космосе. Одна на миллион кубических километров.

— Слушайте, — взвилась уставшая Мария, уже потерявшая полтора часа такого дорогого времени. — Спасибо, конечно, за участие, но у вас есть лучшие предложения?

— Нет, Маша, — сказал Береславский. — Пока не подумаю. Вот подумаю минут пятнадцать — они появятся. Я ж не пылкая девушка — сначала делать, потом думать.

После чего реально ушел в себя. Взгляд стал отсутствующим, как у ее знакомого доходяги-нарика после хорошей дозы. Правда, не на пятнадцать минут, а на восемь. Но и они показались Марии долгими.

— Значит, так, — наконец объявил он. — В универе я договорюсь об отсрочке.

— Отсрочка не поможет, — перебила Машка. Уж она-то на эти темы думала-передумала. А здесь — чужую беду руками разведу.

— Поможет, — как от жужжащей мухи отмахнулся Береславский. — Параллельно буду общаться с банком, кредит на завершение образования. Ты молодая, тебе дадут. Это раз. Два — сейчас решим с твоей сестренкой.

— Как вы решите? — чуть не расплакалась Мария. Это было ее окно уязвимости. Прооперировать Женьку немедленно могли лишь за границей, для чего требовалось более тридцати тысяч долларов. Здесь же ее поддерживали бесплатно, но очередь на операцию с заменой клапанов была неопределенно долгой.

— Пока не знаю, — вздохнул препод и взялся за телефонную трубку.

За сорок с лишним минут — но теперь Машка уже никуда не торопилась — он последовательно поговорил с пятью собеседниками, выстраивая неочевидную, однако явно логически обоснованную цепочку. Пятый сообщил Береславскому дату и место госпитализации ребенка. И не через два года, а через неделю, причем перевод из нынешней больницы в сердечный НИИ будет осуществлен напрямик, без промежуточной выписки.

Ефим Аркадьевич аккуратно записал на бумажке адрес, телефон и электронную почту своего последнего благодетеля. Интересно, что бумажка была с другой стороны уже чем-то исписана — Береславский был нетерпим к бесполезной растрате ресурсов. Полезную же — разумеется, на его личный взгляд — очень одобрял: ездил на безумно дорогой и вечно поцарапанной машине и при постоянно мятых джинсах и рубахе демонстрировал дорогущие часы.

Впрочем, Машке уже было не до критики препода — она чувствовала, как к ней буквально возвращается ее беззаботная юность, со всеми этими событиями вроде бы безвозвратно потерянная месяц назад.

В этот момент вновь зазвонил телефон. Береславский вальяжно взял трубку.

Машка напряглась: неужели что-то разладилось?

Но — обошлось.

— Да, это я, — сладенько ответил Ефим Аркадьевич невидимому собеседнику. Глазки заблестели, очочки засверкали. — Конечно, пойду. Я обожаю театр.

Вот ведь лжец! Сам говорил, что терпеть не может театральные спектакли, что все время рука его тянется к пульту управления, дабы включить ускоренную перемотку. Он даже фильмы смотрит по несколько штук сразу, щелкая каналами. А еще говорил, что любит театральные залы с колоннами, за которыми удобно дремать.

— Да-да, Танечка. Конечно, буду. — И положил трубку.

«Интересно, его жена знает про эту Танечку?» — подумала оскорбленная в женских чувствах Машка, но тут же все простила профессору, вспомнив, как ловко он решил ее ужасные проблемы. И вслух сказала совсем другое:

— Спасибо, Ефим Аркадьевич!

И глаза ее наполнились предательской влагой.

— Не за что, — ответил тот. А потом серьезно, очень серьезно продолжил: — Действительно, не за что. Мы пропихнули твою сестренку без очереди. Значит, чью-то — отодвинули. И то, и другое — на моей совести.

Машка ошарашенно молчала, понимая, что и в этот раз препод прав. Потом встала, чтобы выйти.

И остановилась.

Нельзя же так просто взять и уйти. После таких подарков. Ради Женьки она бы свой сердечный клапан, не задумываясь, пожертвовала.

Но чем она могла его отблагодарить? Разве что… вон он как с этой Танечкой разсюсюкался.

Мария не стала откладывать в долгий ящик — решимости ей хватало во все периоды жизни — и предложила Ефиму Аркадьевичу провести вместе вечер.

— Я действительно похож на педофила? — неожиданно расстроился он. — Говорят, с возрастом это бывает.

Машке пришлось успокаивать мужика, что на педофила он не похож. Что он похож на бабника, Машка, по понятным причинам, сообщать благодетелю не стала.

На этом, кстати, история не закончилась.

В универе ее восстановили, а вот в банке кредита пока не дали — закончилась квота на этот год. Все было не слишком страшно, они ж не отказали, просто требовалось согласовать это с бухгалтерией. К тому же сама Мария была вполне в тот момент счастлива — вечером почти здоровую Женьку выписывали из клиники. В бухгалтерии же ее ожидал еще один сюрприз. Тамошняя дама порылась в бумагах и сказала, что все уплачено, долгов нет.

Поскольку Машке было очевидно, кто мог это сделать, она вновь направилась к преподу. И тот при ней вновь журчащим голоском общался с какой-то бабой, уж точно не с женой.

— А разве я хуже банка? — закончив беседу с незримой прелестницей, опять расстроился Ефим Аркадьевич. — Начнешь работать, отдашь.

— Ну давайте хоть с процентами. — Марии было реально неудобно.

— Не могу, — ответил профессор. И, подумав, добавил: — Религия не позволяет.

Это ему-то — религия? Да на нем грехов — больше чем этажей в небоскребе!

Впрочем, зачем считать чужие грехи? Это, по большому счету, тоже грех.

Последние деньги из тех ста тысяч рублей она отдала уже через год. Никаких процентов препод так и не взял.

Вот и знакомый подъезд.

Не слишком далеко до метро, но все равно, никаким боком не центр. Мария так и не разобралась, что же притягивало столь многих людей к этому человеку. Но явно — не богатство.

В коридоре было тихо.

Ни машин, ни плоттеров.

Ни, как выяснилось, менеджеров и каких-либо иных сотрудников. Даже секретарши теперь у несчастного Ефима Аркадьевича не было.

Зато висели на стенах и стояли на мольбертах картины, некоторые — довольно странные. А вместо рабочих столов вдоль стен разместились ядреного фиолетового цвета диваны.

В кабинете, правда, все осталось по-прежнему. Не считая исчезновения двухместного дивана, который не раскладывался, но и так было удобно. Зато появился другой, такой же безумно фиолетовый, как и в комнате менеджеров.

Здесь тоже все было в картинах. И тоже — по большей части странных.

Ефим Аркадьевич тоже не изменился. Точнее, он в ее юности казался ей таким старым, что старше уже так и не стал. Ему сейчас было, скорее всего, немного за полтинник. Значит, тогда было около сорока. А ведь ей самой через следующие десять лет будет сорок!

Впрочем, сейчас на нее нацелились те же нахальные глазки со сверкучими стеклышками очков, те же плохо бритые щеки и тот же немаленький нос, уже, казалось, вынюхивающий причину ее визита.

Отбросив печальные мысли, Мария приступила к делу.

— Спасибо, что согласились встретиться, Ефим Аркадьевич, — сказала она, присаживаясь на ужасный фиолетовый диван. Его-то уж точно диванчиком не назовешь. И почему-то она была уверена, что этот уж непременно раскладывается.

— Да у меня теперь времени много, — ухмыльнулся тот. Ежкова уже знала, что предприятие они с Орловым закрыли. Точнее — Береславский просто одномоментно ушел из бизнеса, оставив все старому другу. А тот, как выяснилось, в одиночку, тем более в кризис, работать не смог.

— Не жалко было бросать? — спросила Мария.

— Вообще не жалко, — понял он суть вопроса. — Как будто пер на себе кучу камней. А потом взял — и сбросил. Сашка сейчас хорошо устроился, на непыльной работенке. Да и сотрудники не в накладе: менеджмент собственное дело затеял, на старых клиентах. Остальные тоже при делах.

— А мне было бы жалко, — сказала Машка. — Столько лет…

— Наверное, бизнес — все же не мое, — ответил Ефим Аркадьевич. Подумав, уточнил: — Линейный бизнес.

— Что значит — линейный? — не поняла Ежкова.

— Ну, когда с утра до вечера, день за днем — одно и то же. Когда надо постоянно управлять людьми. И просыпаться не когда хочется, а когда положено.

«Да, для него это — проблема», — подумала Мария. Бытовая лень ее бывшего препода давно стала притчей во языцех канувшего в лету «Беора».

Из сказанного на себя она примерила лишь одно. Ей бы точно понравился спокойный и устойчивый линейный бизнес. А вот криминальная продажа криминального продукта, да еще под угрозой возвращения криминальных хозяев этого продукта — наверняка нелинейный бизнес. И что-то ей подсказывает, что с ним могут быть связаны и нелинейные неприятности.

— Так чем вы сейчас занимаетесь, Ефим Аркадьевич?

Глазки Береславского оживились:

— О, много чем. Картинами неизвестных авторов торгую. Сам нахожу по городам и весям, потом делаю их известными.

— Это вы еще при нас начали, — вспомнила Мария. — Еще ваш зам говорил, что пустое занятие, что вы не искусствовед.

— Я и сейчас не искусствовед, — усмехнулся Береславский. — Зато я маркетолог. Смею думать, неплохой. Например, первым определил маркетинговую суть современного произведения искусства.

Ефим Аркадьевич прикрыл от удовольствия глазки и с чувством процитировал себя любимого. Машке аж захотелось по привычке схватить ручку и, как когда-то на лекции, срочно законспектировать:

— Товар длительного пользования, с высоким маржинальным потенциалом и с неявной потребительской стоимостью.

— Это и про любовь можно сказать, — как-то грустновато сказала Маша. Но увлеченный собственной идеей Береславский — ничто его так не увлекало, как собственные идеи — даже не заметил ее сложных ассоциаций.

— Кстати, девяносто девять процентов наших покупателей приходят к нам вовсе не за искусством в теоретическом смысле, а за личным удовольствием, — продолжил профессор. — Визуальным — если им нравится картина. Или удовольствием владения дорогой вещью. Или инвестиционным удовольствием, когда знаешь, что купленный тобой товар постоянно дорожает.

— А как же все-таки насчет просто искусства?

Тут ее, как и много лет назад, перебил телефонный звонок.

Ефим Аркадьевич снял трубку, а Маша ощутила дежавю, причем в самой острой форме.

— Да, это я, — сладенько ответил Ефим Аркадьевич невидимому собеседнику. Глазки заблестели, очочки засверкали. — Конечно, приеду. Я обожаю садовые работы.

О господи! Это он-то обожает садовые работы? Да он лопату хоть раз в жизни в руках держал?

— Да, Людочка. Назначайте время, вы же знаете, я всегда рад вас видеть. Дорогу найду по навигатору. Целую, — и, закончив куртуазную беседу, аккуратно повесил трубку.

«Слава богу, что Людочка, — подумала Ежкова. — Тогда вроде Танечка была». А то бы вообще было ощущение, что она нырнула в синхродыру, оказавшись на десять лет в прошлом.

— Так вот, что касается искусства, — как ни в чем не бывало продолжил профессор (преподавание, Мария знала, он не бросил), — искусство здесь, несомненно, присутствует, — обведя рукой стены, успокоил ее бывший препод. — Прежде чем раскручивать нового художника, мы, кроме моего нюха, — его нос ощутимо задвигался, — пропускаем автора через жесточайшее сито из самых разных экспертов-искусствоведов, как в хорошем музее. А моя главная фишка в том, что я теперь знаю еще с десяток критериев промотируемости художника. И талант — лишь один из этих критериев. Правда, важный, — великодушно добавил он, заметив Машкино изумление.

— А с картинами… — осторожно начала она, — не скучно? Каждый день ведь.

— Не-а, не скучно, — ответил Береславский. — К тому же, не каждый день, а лишь когда захочу. Или когда жду клиента.

— А в остальное время?

— Ну, у меня разные проекты. Стараюсь, чтоб они не были тривиальными.

И рассказал про свой нетривиальный проект по зарабатыванию денег на сомалийских пиратах.

Ефим Аркадьевич договорился с монархом маленькой южноафриканской державки — за очень небольшие деньги — о должности адмирала их военно-морского флота. А поскольку ранее флота не имелось, то Береславский его купил: дохлое суденышко-сухогруз в три тысячи тонн водоизмещения. И вооружил зенитной пушчонкой-скорострелкой. Вообще на коммерческие суда оружие ставить нельзя. Но теперь сухогруз был официальным военным кораблем страны с труднопроизносимым названием. Береславский даже фотку показал, себя в адмиральской форме. Золота в этой форме было больше, чем на богатой цыганке.

А дальше — все чудесатее и чудесатее.

Военный корабль под командованием — конечно, не Ефима Аркадьевича, а профессионального военного моряка — гулял вдоль пиратского побережья, за умеренную плату конвоируя гражданские суда. И даже поучаствовал в настоящем морском бою.

Расскажи Машке подобную историю кто-нибудь другой — только бы посмеялась. А фотку сочла бы фотошопом. Но — не в случае с этим… необычным, скажем так, человеком. Ежкова ни секунды не сомневалась, что Ефим Аркадьевич успел-таки поработать антипиратом. А может, и пиратом тоже.

— А почему бросили, Ефим Аркадьевич? Неприбыльно оказалось?

— Прибыльно, — ответил почему-то сразу погрустневший Ефим Аркадьевич. — Только убивать по-настоящему, даже морских разбойников, — совсем не так прикольно, как в компьютерных играх.

Вот теперь Мария Ивановна Ежкова точно знала, что все сказанное — правда. Если что и приврано — так исключительно для красоты и литературности. И еще она вдруг поняла, что ее нелинейный бизнес вполне может заинтересовать Ефима Аркадьевича Береславского. Причем не только в плане икры, но и в плане флота, пусть даже не военно-морского и без адмиральской шикарной формы.

Так оно и случилось.

Для начала он купил пять кило икры. Для себя, обожаемого. И для любимой жены Натальи. А потом легко вошел в долю, ровно на два миллиона, преобразовав джаз-кораблик в джаз-арт-кораблик. А что, целевая аудитория-то — одна и та же, перекрестный маркетинг, то бишь кросс-промоушн, штука отличная — Мария всегда была хорошей студенткой. Идея действительно лежит на поверхности. Те, кто придет слушать джаз, вполне могут приобрести безумные картины авторов галереи Береславского. И наоборот.

Они покинули бывший «Беор» через без малого два часа, чтоб обмыть сделку свежим соком в соседней кафешке. По пути Ефим Аркадьевич не пристально, но внимательно разглядел свою спутницу — Машка телом почувствовала. Если пристанет — непонятно, как себя вести.

Однако — не пристал.

Возможно, вспомнил свой ужас перед призраком педофилии, несмотря на то, что бывшая студентка заметно повзрослела.

Выпив с Машей сок, действительно оказавшийся вкусным, Ефим Аркадьевич отвез ее к метро на новом роскошном «Ягуаре» — видать, антипиратство действительно прибыльное занятие. Часы на пухлой руке остались прежние, внешне скромный «Ролекс». По-прежнему мятой осталась и синяя рубаха — Мария искренне надеялась, что новая, — по-прежнему нечищенными — модные десять лет назад остроносые башмаки.

Расстались, вполне довольные неожиданным союзом.

Машка пошла к метро, так и не сумев разобраться: хотела бы она, чтобы он к ней пристал, или нет. Было что-то притягательное в этом персонаже, чего уж скрывать…

6. Астрахань — Москва. Джама Курмангалеев

Джама улетел в Москву после обеда, на аэрофлотовском рейсе.

Отвезли его в аэропорт брат с отцом.

Перед этим посидели на реке, в ресторане-поплавке «Акватория».

День занимался жаркий, но здесь, у воды, на продуваемой палубе, было вполне комфортно.

Мимо прошел теплоход на подводных крыльях, поднял волну. Мощные, черные, со здоровенными шарнирами, трубы-компенсаторы, крепившие «Акваторию» к берегу, надежно демпфировали качку, оставив лишь приятную дрожь корпуса — мол, не забудьте, мы с вами — не на земной тверди, а на волжской водичке.

Отец завел речь о своем новом проекте — небольшом заводе, перерабатывающем газовый конденсат в моторное топливо, бензин и солярку. Конденсата дешевого — хоть залейся, моторное же топливо — дорогое и дефицитное.

— Проблем не будет? — Джама приподнял глаза вверх. Известно, что в стране с выстроенной вертикалью власти последняя подозрительно напоминала нефтяную вышку.

— Нет, — покачал головой отец. — Не будет. Наоборот. Дефицит на бензоколонках властям невыгоден. Люди злятся. Да и мощности небольшие, ничьих интересов не затрагивают. Так, мелочишка в масштабах страны.

— Тогда очень даже перспективно, — оценил Джама.

— И деньги есть, — вступил брат. — На все про все нужно двадцать миллионов.

— Рублей? — усомнился капитан.

— Евро, — улыбнулся брат. Впрочем, для капитана милиции Курмангалеева что двадцать миллионов рублей, что двадцать миллионов евро были все равно неким мифическим количеством денег.

— Сынок, может, возьмешься? — с надеждой спросил отец. — С кредитом я договорился. Сбербанк наш дает, на очень неплохих условиях. Да и своих вложим, чего их складывать.

— Давай, а? — это уже брат, взял Джаму за руку.

— Сам справишься, — улыбнулся капитан брату.

— Может, и справлюсь, — расстроился брат. — Но лучше бы я был твоим заместителем. Ты же старший.

Джама беседы не поддержал, доели хорошо приготовленный бараний шашлык без дополнительных обсуждений. Потом сошли по широким сходням на берег. Там уже готовилась площадка под какое-то вечернее мероприятие — астраханская набережная была излюбленным местом отдыха горожан. Не задерживаясь, прошли прибрежную пешеходную зону и сели в машину брата.

В дороге почти не говорили. Да и дорога до астраханского аэропорта занимает пятнадцать минут.

Отец был расстроен, брат, как всегда, невозмутим.

Не такую карьеру отец в мечтах строил для старшего сына. Тот вполне мог бы стать хозяином крупной диверсифицированной компании. И не только поддержать ее, но и развить, усилить. Его упорства и целеустремленности очень не хватало Джаминому брату.

Ох, сколько раз все это обсуждалось, и один на один, и с семьей.

Но упорство и целеустремленность или есть — и тогда уже во всем, — или нет. И тогда тоже во всем.

Отец постепенно смирился: с малым званием сына, с его личной неустроенностью, с готовностью ввязываться в истории, от которых благоразумному человеку следует держаться подальше. Он не был способен смириться лишь с тем, что любимый сын в любой момент своей странной жизни мог нарваться на нож или пулю.

Нет уж. Пусть делает, что хочет и как хочет. Лишь бы был жив и здоров.

Отец искоса с нежностью посмотрел на своего первенца. Господи, как же он его любит!

Прощались прямо у трапа: брат купил Джаме билет в бизнес-класс. Джама был недоволен, но не устраивать же сцены в аэропорту.

С деньгами вообще постоянно возникала неловкая ситуация. Отец подарил сыну дорогой внедорожник. Но тот жрал столько бензина, что милицейской зарплаты вряд ли хватило бы на его прокорм. И механика вручения непутевому сыну/брату денег стала сложным и тонким, а главное — перманентным семейным процессом. Джама никогда не взял бы деньги просто так, приходилось вспоминать все праздники и отмечать все события, за которые можно было без риска наделить непокорного мента некими финансами.

Вот и сейчас брат сунул капитану пачечку денег, объяснив, что забыл вручить подарок на день рождения.

На самом деле подарок был вручен общий и совсем не хилый — двухкомнатная квартира в старом городе. Но лично брат действительно ничего не дарил, так что Джама, улыбнувшись, деньги взял.

А куда деваться, если предстояла война, во все времена бывшая затратным мероприятием.

— Я ходил к Амиру, — тихо сказал отец.

— Зачем? — взвился Джама.

— Сказал, что, если тебя убьют, он — мой кровник, — не обращая внимания на протест сына, продолжил отец.

— А что Амир? — усмехнулся Джама, сменив гнев на милость.

— Поклялся на Коране, что не имеет отношения к покушениям на тебя.

— Ну и почему он не взорвался на месте или не провалился в геенну огненную? — улыбнулся сын. — Серьга Грязный — его подручный.

— Аллах найдет пути покарать за ложь, — сказал отец. — Может быть, моими руками.

— Пап, умоляю тебя, не влезай в мои дела.

— Ты живешь в семье, — строго сказал отец. — У тебя нет своих дел.

— У меня есть свои дела, — устало вздохнул Джама. Противоречия были вечными и неустранимыми. Брат молчал, пока не встревая в разговор.

На прощание обнялись, расцеловались.

— Береги себя, — напутствовал брат. — Помни, ты старший и всем нам нужен.

— Себя берегите, — отозвался Джама. — Зря вы к Амиру ходили. Теперь мне и за вас волноваться.

— Не надо за нас волноваться, — сказал отец. — Мы тоже не дети малые.

Джама поднялся по трапу.

Улыбчивая стюардесса усадила его к окну, в черное кожаное кресло, раза в полтора шире, чем в обычном салоне. Лететь бизнес-классом два часа до Москвы было, безусловно, пижонством. Но приятным пижонством, чего уж скрывать.

Девушка принесла воды — алкоголь Джама вообще не потреблял.

Время было взлетать, а самолет никак не уходил на рулежку. По поведению стюардесс Джама определил, что кого-то ждали.

Так и есть, к трапу подкатил черный «мерс». Из услужливо открытой задней дверцы вышел… Амир Булатов, собственной персоной.

Хорошо хоть без Лейлы.

Он поднялся по трапу и занял место в бизнес-салоне. Слава Аллаху, не рядом с Джамой. Капитан был стопроцентно уверен, что вчерашние события, в том числе — смерть Туровых, имеют отношение к этому человеку.

Когда-нибудь Джама до него доберется.

Но, господи, как же это тяжело сделать в стране, в которой криминал и власть мало чем отличимы друг от друга.

Амир тоже заметил Джаму, дружелюбно кивнул.

Самолет медленно покатил на взлетную полосу.

Два часа полета прошли как один большой обед. Официанты то подносили меню, то заказанные блюда, то напитки. Все было реально вкусно, горячее — по-настоящему горячим, а холодное — холодным.

Особенно Джаму радовало большое личное пространство, руки и ноги соседа никак не соприкасались с его телом. В эконом-классе таких неприятных телесных контактов не избежать. А еще — металлические ложки-вилки с ножами и нормальная, из керамики, — а не невесомая пластиковая — посуда.

Чего там скрывать, есть удовольствие от больших денег. Главное, чтоб за них не пришлось расплачиваться душой.

В Москве Амира снова увезли на таком же «мерсе», как будто тот уже успел проскочить полторы тысячи километров быстрее самолета. Джама на всякий случай записал номера. Если он правильно помнил расклад, машина из автопарка Госдумы.

Что ж, никто и не скрывал, что Амир Булатов серьезный человек. Но даже самым серьезным людям в этом мире не все дозволено. Есть высшая справедливость, и неважно, чем она управляется и реализуется: приговором суда, кровной местью или молнией во время грозы. Джама всегда был убежден в наличии подобной — внесудебной — инстанции. Если не верить в это, то жить на нашей планете становится как-то неуютно.

Остановившись в относительно недорогой гостинице на востоке Москвы — деньги теперь следовало экономить, — Курмангалеев задумался о своих дальнейших действиях.

Первый в списке — взбесившийся Грязный.

Он тоже поехал в столицу, на автомобиле — информация была свежая и точная. Еще бы знать — куда и на каком автомобиле. И зачем.

Косвенная наводка все же была. Мелкая полуфирма-полубанда, тоже ходившая под Амиром и промышлявшая черной икрой, была ликвидирована московскими командированными ментами. Принадлежавшее ей суденышко — катер 544-го проекта — был куплен третьими лицами и якобы ушел вверх по Волге. Может, даже в Москву. И якобы что-то в этом катере было припрятано, то ли денежка какая-то, то ли икра. Все это было очень мутно, через третьи руки. Но это все, что имелось на данный момент из информационного обеспечения.

А узнать, что Грязному понадобилось в столице, — в прямом смысле слова жизненно важно. Не спрятаться же он решил. Хотел бы спрятаться — не нарывался бы, как на свадьбе в Волжанке или с Туровыми.

Вспомнил про погибших друзей — и защемило сердце. Ребята расплатились за свою дружбу с ним, Джамой. Именно из-за него погибли эти два замечательных чудака. Точнее, три.

Некрасиво как-то выходит: рыцарь добра, несущий смерть.

И как бы чего не случилось с отцом и братом. По нынешним меркам, они тоже оказались при делах.

Впрочем, ныть и причитать времени у капитана не оставалось.

Сначала нужно найти Грязного.

Через него можно выйти на главных.

Позавчерашнюю ошибку Джама повторять не собирался. Теперь, если удастся взять Краснова живым, сдавать его коллегам капитан не станет. Все обсудят один на один. Так надежнее.

Курмангалеев уже был в курсе, что из камеры в районном ОВД Грязного вывел один из милиционеров, позднее исчезнувший. Либо стал миллионером, либо — трупом. А может, сначала миллионером, потом трупом. Хоть что-то сделал для семьи…

Был еще мелкий тактический вопрос. Ловить Грязного, даже если он без сообщников, лучше не с голыми руками. Служебный же ПМ он сдал в оружейку, как положено при уходе в отпуск. К тому же при нынешнем раскладе капитан вовсе не собирался оставлять на поле боя пули и гильзы с индивидуальными «отпечатками» табельного оружия.

Джама достал телефон, позвонил старому знакомцу, Игорю Самохвалову.

В свое время вместе работали в убойном отделе.

Парень вышел из игры лет пять назад, удачно женившись на москвичке. Мало того, что по любви, так еще и с квартирой. Теоретически работал юрисконсультом в небольшой фирме. Но Джама знал точно: несколько лет покрутившись в собачьей жизни реального сыщика, не сможешь вырваться из нее никогда. Будешь злиться, ругать судьбу, давать зароки. И каждый раз нырять и нырять в это ненавистное ремесло, единственное, обеспечивающее организм ставшим привычным адреналином.

В милицию новоявленный москвич не вернулся. Стал частным сыщиком. А поскольку репутацию наработал отменную, клиентов хватало. С московскими бывшими коллегами тоже контактировал, исключительно неофициально, помогая друг другу с разной полезной информацией.

Встретились быстро, минут через двадцать: Игорь жил прямо рядом с гостиницей «Измайлово», где разместился Джама, на Прядильной улице. Встретились, обнялись: у них было много общих воспоминаний.

Сели в кафе у входа в метро «Партизанская».

— Чего приехал? — растолстевший Игорек радостно улыбался, разглядывая худощавого, подтянутого Джаму. — Злодеев ловить или в отпуск?

— В отпуск, злодеев ловить, — честно ответил капитан.

— Работа хреновая, а выглядишь хорошо, — одобрил экс-мент.

— Да и ты неплохо. Лицом вполне на полковника тянешь.

— Так мне соответствовать надо, — не обиделся Самохвалов. — Если буду мелким и непредставительным — много не заработаю.

— А удается частному детективу заработать?

— Нам с Ленкой хватает. То воришек на складе запчастей найду, то любовника у жены богатого человека освидетельствую на камеру. Иногда платят за информацию, иногда — за ее отсутствие или сокрытие. В общем, на «Форд Фокус» заработал, а квартира у Ленки уже была от родителей. Ну и в Турцию можем себе позволить сгонять.

— Отлично, — Джама был рад за хорошего человека.

— А ты чего примчался? Кого ищешь?

— Помнишь Грязного?

— Который на свадьбе начудил? — Это случилось уже после отъезда Самохвалова, но Игорь всегда был нормальным парнем и связи с сослуживцами не терял.

— Ага. Начудил, — согласился Джама.

— До сих пор в бегах? — подколол Игорь. — По ночам снится?

— Ага, в бегах, — неохотно подтвердил Курмангалеев. — Позавчера я его поймал. А сегодня он уже в бегах.

— Ну, дела-а, — протянул Самохвалов. — При мне вроде такого не было. Это уже беспредел какой-то.

— В общем, Грязный сейчас в Москве. И второй раз я его арестовывать не буду.

— Слушай, Джама, — посерьезнел Игорь. — Ты, конечно, большой мальчик. Но стоит ли ломать свою жизнь из-за такого ублюдка?

— Там все так завязалось, — вздохнул Джама. — В общем, мне нужен чистый ствол. И патроны. Сможешь помочь?

— Тебе — смогу, — подумав, сказал Игорь. Джама оценил эту паузу: обдуманное желание помочь рискуя — дороже спонтанного. — Слушай, хочешь, я это дельце с тобой отработаю? За мной ведь должок. Ленка мои отлучки никогда не отслеживала, а сейчас, с животом — и подавно.

— С животом? — машинально переспросил Джама.

— Ну да, седьмой месяц, — не понял интереса к жениному животу Самохвалов. — А ты чего, сомневаешься в моих способностях?

— Нет, что ты. Наоборот, рад. Кого ждете?

— Пацана. Он уже все на ультразвуке продемонстрировал, — с удовольствием похвастал бывший коллега.

— Молодцы вы с Ленкой, — искренне похвалил Джама.

— Ну так что, в долю возьмешь?

— Нет, Игорь, не возьму, — твердо ответил Курмангалеев.

— Почему? — Самохвалов, похоже, обиделся. — Я борозды не испорчу. Заодно должок отработаю. — Игорь второй раз за встречу напомнил о случае, когда мастер спорта Джама в ночном захвате наркодилеров перехватил руку с ножом. Не перехватил бы — не было бы сейчас у Самохвалова почти готовенького сыночка.

— Не обижайся. Я тебе потом объясню, — вставая, сказал капитан. — Родите ребеночка — не забудьте позвать, полюбоваться.

— Не забуду, — пообещал Игорь. Он еще дулся, но понимал, что у Джамы есть какая-то очень серьезная причина отказаться от столь необходимой квалифицированной помощи в чужом городе. — Я тебя всегда буду помнить, — сказал он, тоже поднимаясь. — Хочешь, в темную используй, я не обижусь. С информацией у меня всегда было хорошо поставлено.

— Это правда.

Когда Самохвалов работал под началом Джамы, он даже своего учителя удивлял точным и умелым подбором информаторов. Звериным нюхом находил стукачей по призванию, не только за деньги.

— Информация — это важно. Если что узнаешь про Грязного — шепни. — Он черканул на бумажке номер только что купленного с рук сотового. — И про еще одного человечка. Точнее — двух. Амир Булатов и Алексей Полеев.

— Вон ты куда замахнулся, — покачал головой Самохвалов.

— Или знаешь что, — передумал Джама. — Давай ограничимся только стволом.

— Не дергайся, старик, — принял решение бывший коллега. — Будет тебе и ствол, будет и информация.

Время шло к вечеру.

Перед сном капитан решил выйти купить сигарет. Чтоб не тратить лишнего — в гостиницах все в разы дороже, — вышел к Измайловскому парку. Купил отравы в ларьке. На полпачки чернела предупреждающая надпись о последствиях курения. Не напугала.

Надо бы бросить, но стимула пока нет. Вот был бы, как у Игорька, первенец — точно бы выкинул пачку в мусорку. Так что пока покурим.

Джама с удовольствием затянулся дымком и решил прогуляться по территории. Это был целый гостиничный городок, пять огромных многоэтажных башен. Джама жил в сдвоенном корпусе — «Гамма»-«Дельта».

Уже возвращаясь обратно, он услышал в теплой июльской ночи звуки музыки. Красивой, однако непривычной для его малонаслушанного уха.

Пошел на звук.

В открытые низко посаженные окна цокольного этажа увидел мольберты с картинами, стоявших и сидевших людей. И четырех музыкантов, игравших джаз. Конечно, даже музыкально необразованный капитан милиции мог отличить джаз от лезгинки. Но он никак не предполагал, что эта музыка может быть такой красивой и притягивающей.

Хотя, возможно, дело просто в июльской ночи.

И в Лейле, родившей ребенка не от него.

И в тридцатидвухлетнем капитане милиции Джаме Курмангалееве, который даже в отпуск поехал не отдыхать, а чтобы найти и наказать убийц.

Двое — молодой и постарше — вышли из помещения покурить и попросили у Джамы огонька.

Капитан радушно щелкнул газовой зажигалкой и вежливо поинтересовался:

— А там что, концерт?

— Типа того, — ответил тот, что постарше.

— Что значит — типа? — не понял Джама.

— Ну, музыканты есть. И зрители. А вот билеты купить нельзя.

— Почему?

— Потому что это закрытая вечеринка. Галерея Береславского устроила. Он так картины свои продвигает, да и джаз любит.

— А вы хотели бы туда попасть? — спросил молодой.

— Да, — не стал притворяться Джама.

— Подойдите к Ефиму Аркадьевичу. Он мужик нормальный. А выступают студенты.

— Студенты — и так здорово играют? — удивился мент.

— Это необычный вуз, — непонятно объяснил молодой.

— Туда, как правило, приходят уже с музыкальным опытом, — гораздо понятнее объяснил тот, что постарше.

Тут дверь снова раз открылась, и на улицу вышел еще один персонаж. С животиком, лысинкой, в очках, которые умудрялись посверкивать даже в сгущавшейся темноте.

— А вот и Ефим Аркадьевич, — хохотнул молодой. — Легок на помине.

— А чего вспоминали? — поинтересовался вышедший подышать устроитель концерта.

— Вот, товарищ хочет музыки, — показал парень на Джаму.

— Вам нравится джаз? — быстро повернулся к нему Береславский. Этот человек — как уже потом узнал Джама — все делал быстро. Или не делал вообще.

— Очень, — сказал сыщик в отпуске.

— Часто слушаете?

— В первый раз, если честно.

Береславский расхохотался.

— Тогда сам бог велел. — И он жестом пригласил Джаму внутрь.

Джама вошел в небольшое, ярко освещенное помещение. Значительную часть его занимали картины. Странные, не всегда яркие, но мгновенно примагнитившие взор впервые столкнувшегося с подобным искусством мента.

Вон — девушка. Вроде бы портрет, но каждый может увидеть в ней свою. А за ней — мужчина, бережно придерживает ее за хрупкие плечи. Вроде бы портрет, но художник не изобразил лица мужчины. И вновь каждый может мысленно представить свое.

Картина называлась — «Спаситель», Джама уже позже зашел за мольберт и прочитал название на оборотной стороне холста.

А напротив, на стене, висела другая работа, гораздо большего размера.

В теплых коричневых тонах.

Женщина, беременная — опять беременная, мысленно отметил Джама. С черными длинными волосами. И несколько яблок перед ней. Название было написано на выставочном ярлыке под картиной — «Торжество яблок».

А потом ребята заиграли что-то негритянское народное, и Джаме стало не до картин. Хотя, когда гораздо позже он вернулся в номер, они потихоньку почти все проявились в сознании.

Но сейчас ему стало не до картин.

Потому что солистка взяла микрофон и неожиданно низким грудным голосом запела про Моисея, который вел свой народ прочь из рабства. Джазовый стандарт не оставлял равнодушными и тех, кто слышал его по сотому разу. По первому же он произвел на Джаму неотразимое впечатление.

Хотя сам себе он вполне отдавал отчет, что не только в музыке было дело. Певица, лет двадцати пяти — тридцати, высокая шатенка, не была ни суперкрасавицей, ни суперстройной.

Но она, несомненно, была Женщиной. По крайней мере — в глазах очарованного мента. На миг в его сознании мелькнул образ Лейлы. Мелькнул — и исчез. Силой воли он два года пытался забыть ее. А тут — выветрился чуть не мгновенно, самостоятельно и безболезненно.

Джама стоял прямо напротив певицы, и единственно, чего боялся — что стоит сейчас, как идиот, с раскрытым ртом. Даже рукой проверил. Нет, рот закрыт.

Зато все остальное было как после взрыва: мысли, сознание, эмоции.

Наверное, это и называется — любовь с первого взгляда.

Когда сумел включить мозг, ничего хорошего в нем не родилось. Мент, нелегально охотящийся на убийцу. И московская певица с не только московской будущей славой.

Черт, уж лучше было не заходить в эту чертову галерею!

После выступления, когда музыканты уже собирали инструменты, а благодарные гости начали понемногу расходиться, к временно онемевшему Джаме подошел Береславский.

— Ну как? Понравилось?

— Очень, — выдохнул Джама.

— А вы в нашей гостинице остановились?

— Да. В «Гамме».

— Откуда приехали?

— Из Астрахани, — ни с того ни с сего сказал правду капитан. Хотя в его положении не следовало говорить много правды.

— И чем там занимаетесь? — спросил Береславский.

— Милиционер, — сглотнул слюну Джама. — Ловлю убийц.

Глазки Береславского радостно заблестели. Он обожал такие совпадения: занялся корабликом из Астрахани, да еще с подпольной икрой из Астрахани. И вот вам пожалуйста — молодой человек из Астрахани. И не просто молодой человек, а мент из убойного отдела.

Нет, такие совпадения никогда не бывают случайными, за свою долгую жизнь Ефим Аркадьевич не раз в этом убеждался.

— А кто эта певица? — теперь уже совсем тихим, севшим от волнения голосом спросил Джама.

— Моя бывшая студентка, Маша Ежкова, — с гордостью сообщил Береславский. — Очень умна и талантлива. Поет — для души, а чтоб кушать — торгует шубами. Впрочем, мы сейчас с ней замутили бизнес, купили кораблик. Из ваших краев.

— Какой же? — сипло спросил Джама.

— «Москвич» прогулочный. Проект 544, — с удовольствием демонстрируя глубокие профессиональные знания, сообщил Ефим Аркадьевич.

Теперь Джаме настала очередь онеметь.

Он тоже, как и любой настоящий опер, знал цену случайностям и совпадениям.

Ну что ж.

Капитан Курмангалеев уже сделал как минимум два вывода.

Во-первых, игра состоится.

А во-вторых, она точно не будет скучной.

Третий вывод — насчет певицы с сумасшедшими голубыми глазами, он и их успел разглядеть — Джама решил оставить на утро. Может, наваждения по утрам перестанут действовать.

Впрочем, он сам в это последнее предположение не верил.

7. Москва. Краснов ищет Полеева, Джаму и миллионы

Я всегда относился к случайностям серьезно.

Ибо верю, что ни одна случайность на самом деле случайно не происходит.

Например, в тот памятный день я на танцы не собирался.

Случайно зашел к Полею, а у того, после принятого портвейна — был такой «777», «Три семерки», — случился приступ половой активности.

Но не было денег на вход в дискотеку.

Они оказались у случайно зашедшего к Полею Булата, то есть Амира Булатова — его постоянно подпитывал папуля. У Полея папуля тоже не бедствовал, но тогда еще прокуроры миллионерами бывали редко. Леха уговорил меня идти с ними. И я догадывался почему.

Если в классе я был на последних ролях, да и в спортзале тоже не на первых, то на дискотеке меня уважали многие. Практически все, кто знал. А знали — большинство.

Потому что на улице спортивные достижения учитываются в последнюю очередь. Даже в силовых дисциплинах. Я ведь на улице не спортом занимался, а спасал свою жизнь. Или честь, что в моих кругах зачастую было одно и то же.

Вот почему на ринге с Полеевым или на татами с Амиром мне не светило ничего. И поэтому же, идя на дискотеку в «Звездный», где масть держали отчаянные парни из речного порта, они очень хотели, чтобы я пошел с ними.

Ну я и пошел.

Вечер на самом деле помню плохо.

У меня с речниками никогда конфликтов не было, и неприятностей я не ждал.

А появления двух чужих парней в набитом людьми темном зале просто не заметил. И когда подскочил на шум, то один из двоих уже выбегал из зала, прижимая руку к животу. Но выбегал, понятно, своими ногами.

Второго никто не трогал, он ушел сам.

Мне сразу никто ничего не сказал. Уже когда шли домой, я узнал, что перо в чечена воткнул наш Полей. Прокурорский сын, между прочим. Он утверждал, что у того был как минимум наган и что своим геройским поступком он спас жизнь чуть ли не половине дискотеки, а то и всей Астрахани. Лехины глаза сверкали, он мечтал об уличной славе, и ему не терпелось рассказать всем о своей славной победе над горцами. Я с трудом затыкал его, когда нам встречались знакомые. Хотя на тот миг считал, что продолжения у истории не будет — вряд ли пришлые хлопцы (их никто из наших не знал) пойдут в ментовку из-за царапины. На всякий случай попросил Полея выкинуть его редкостную в те времена — швейцарскую — красную игрушку в Волгу. Он отказался — и вещь дорогая, и геройство еще бурлило в молодых жилах.

Совсем другим стал наш Лешечка на следующее утро. Папа, ни о чем не ведая, рассказал за завтраком о чуваке, попавшем в больницу с проникающим ранением брюшной полости. Почему-то царапина оказалась серьезней, чем думали сначала. И статью уже переквалифицировали в среднюю тяжесть повреждений. А это совсем другой расклад, по сравнению с мелкой «хулиганкой».

И, как выяснилось, ситуация продолжала меняться. Да так стремительно, что через два дня за турком (они оказались командированными турками, а не чеченами) уже прислали гроб из цинка для перевозки на родину.

Вот тут-то все и закрутилось.

Иностранцы в СССР просто так помирать права не имели, тут даже КГБ приплетут, если понадобится. Ясно, что очень скоро все тайное станет явным. Лешечке же сидеть было в лом. Свару мало кто видел, а если и видел, то давать показания против сына прокурора желающих не нашлось.

Булат ножом не махал, но языком с пришлыми сцепился именно он, а соответственно — тоже ничего хорошего от расследования не ждал.

Вот на этом фоне папа нашего Амира, преуспевающий подпольный торговец рыбопродуктами, и сделал мне предложение.

Кстати, подпольный он был только для Лехиного отца, который эти рыбопродукты с удовольствием ел. Остальные горожане сильно уважали дельца за его ловкость и немалые обороты. Он, по-моему, даже не заметил смены режима, разве что потом владел магазинами, рыбзаводом, сейнерами и так далее уже официально. Но я сильно забежал вперед.

Предложение пойти с повинной сделал именно отец Амира, а не отец Лехи. Теперь-то мне понятно почему. А тогда Булатов-старший все давил на желание мне помочь, потому как все равно все подозрения падут сами знаете на кого.

На того, у кого приводов больше, чем пальцев на руках. На того, у кого есть судимость по малолетке и непогашенный условный срок. А зал все равно был темный, и никто ничего не видел.

В положительной части было также несколько аргументов.

До сих пор помню, как толстый Амиров папанька, стоя на солнце на каком-то грязном конспиративном пустыре, отдышливо их перечислял. В колонии у меня всегда будет грев. Я получу там аттестат о среднем образовании, чего никогда не добьюсь на свободе. По выходу — солидная сумма денег. И главное — сразу отдельная квартира для нас с мамой. Маленькая, но отдельная. Еще на зону уехать не успею.

Кстати, сидеть предстояло недолго. Я ведь не убил турка, а лишь нанес ему тяжкие телесные повреждения, впоследствии приведшие к смерти. И то, адвокат будет капать на врачей — больной пришел к ним своими ногами, а уехал в цинковом гробу.

Диву даюсь, каким тогда я был дебилом.

Схавал даже насчет астраханской колонии.

Есть у нас такая, чуть не в центре города. Для опасных преступников, между прочим. Так и здесь он вывернул, что я буду под боком и — как сыр в масле.

Насчет «под боком» — он правду сказал. Под их приглядом я не мог ляпнуть ничего лишнего, если бы вдруг захотел разорвать контракт.

Вот так я ушел на зону уже по взросляку.

Нельзя сказать, чтобы меня во всем обманули.

Жрал я все годы отменно — для зоны, разумеется. Мама квартиру получила, на окраине, чуть не в степи. Но — получила.

Даже деньги выдали обещанные, как откинулся. Правда, тянули эти деньги уже совсем не намного. Никак не на восемь отнятых у меня лет жизни.

Поначалу я не слишком обиделся.

Конечно, на зону ушел за чужой грех. Но положа руку на сердце, своих, не отсиженных, тоже было немало. Не жмуров, но все же.

Кроме того, меня встречали тепло, хорошо.

Пусть не у ворот — я все понимал — Полей делал карьеру уже в Москве, Амир срастался с властью в родном городе: его отец не пережил жары и собственного веса, но успел передать дела любимому сыночку.

По возвращении мы собирались втроем, ездили в сауну с отменными девками. После отдыха выдавали мне подъемные и устраивали на работу.

Правда — не токарем и не слесарем.

Впрочем, я отдавал себе отчет в том, что токарем или слесарем работать не захочу.

Друзья детства с годами матерели, Леха пробился в депутаты и крышевал Амира. Амир же крутил Лехино бабло, успешно его приумножая. Я даже начал подозревать, что Амир, реально поднявшись, уже кое в чем прикрывал Леху. Плюс — финансирование и ведение операций, куда Лехин статус вообще не позволял соваться.

Короче, они друг другу были нужны. По крайней мере, до недавнего времени, когда между ними пробежала черная кошка. А я был нужен обоим, пусть и негласно.

Не то чтобы меня все устраивало. Но я не видел вариантов смены жизни. И недовольство начало копиться с относительно недавних пор.

А до того — все было ништяк. Я даже не держал зла за фокусы с тюрьмой. В конце концов, не они меня сделали таким, какой я есть. Я таким родился. Нам на зоне некрасивая, но умная женщина-психолог много чего рассказывала про генетику. Ни Полей, ни Булат к моей генетике отношения не имели.

И убью я их вовсе не за свою неудавшуюся жизнь.

Я убью их совсем за другое.

Один посмел назвать меня ублюдком.

Второй не посмел, но тоже так думает.

Надо признать, у них есть основания так думать. Особенно если сравнить их жизнь с моей.

Но смерть очень хорошо уравнивает перспективы, что для бродяги, что для депутата с миллиардером.

Итак, свобода у меня есть — тьфу-тьфу! Братство, как мне казалось, было. А равенство — даст бог, будет. Если я не накосячу по дороге. И если мой милицейский братан Джама не найдет меня раньше, чем я закончу свои земные дела.

Все это время я просидел на лавочке, внизу, на станции метро «Партизанская». Так долго рассуждал, что аж ноги затекли. Я пошевелил икрами, покачал, вытянув ноги, вверх-вниз стопами — раз двадцать: внезапная слабость нижних конечностей тоже могла спутать мои планы.

И вернулся к собственным мыслям.

Нет и ничего не может быть более серьезным и предназначенным, чем случайность. Это точно.

Вот, например, сегодня мне сообщили, что мой дружок Курмангалеев живет в гостинице «Измайлово». Всего две остановки троллейбуса от моей хаты. А метро у нас с ним вообще одно и то же.

Какова вероятность встречи двух жителей Астрахани в городе Москве?

Со мной как-то сидел математик, умнейший мужик, он бы высчитал. Но и так понятно, что почти никакой вероятности.

А если они оба ездят с одной станции метро? Тоже почти никакой. Но уже не такой никакой, как в первом случае.

Черт, аж вспотел от мыслей. Не хотел бы я быть математиком. Даже за миллион долларов. Не зря тот мужик из Питера от него отказался. На хрена миллион, когда мозг уже вскипел?

Так вот, я уверен, что, если б меня не предупредили, мы бы с моим корешем точно бы пересеклись. Нос к носу. В гигантской Москве. Два астраханца. Вот тебе и вся математика.

И мы, конечно, еще пересечемся.

Я мог бы его и утром подождать. Но как-то не хотелось — с голыми руками. Этот звереныш сильно зол на меня. Может быть, в первый раз в своей жизни я не готов к открытой драке. Эх, зря я тогда на реке его пожалел!

А вот и мой гость. Я уже заждался.

Думал — забыл, но как увидел — вспомнил. Хотя виделись лишь раз, в камере на пересылке.

— Здоров, — буркнул гость. Я вспомнил погоняло — Бирюк.

— Здоров, коли не шутишь. Принес?

— А я что, гулять пришел? — огрызнулся тот, даже глазами сверкнул.

— Полегче, Бирюк, — спокойно сказал я. — У меня к тебе ничего нет. Пока.

Подействовало. Сразу стух.

Все же не зря потратил годы, создавая авторитет. К тому же он уже передал мне пластиковый пакет со стволом.

Я отдал ему деньги.

— Точно без истории? — спросил я. Береженого бог бережет.

— Если только с китайской, — ухмыльнулся тот.

Хреново. Не люблю я китайские товары в таких делах. Хотя если у них за бракованный ширпотреб расстреливают, то уж, наверное, волыны делают подходяще.

Отдал деньги, и Бирюк вразвалочку, но быстро покинул место нашего общения.

Еще раз глянул на часы. Этот хмырь опоздал на двадцать минут.

Не спеша огляделся и, не обнаружив ничего неожиданного, двинулся к поезду.

Пока все ништяк.

Камеры-шмамеры меня не напрягали. Как и постовые менты. Я уж сколько в розыске. К тому же, после того, как мне хирург-косметолог поправил рожу, новые фото не распространяли, это Амир сказал. Даже после ухода из СИЗО. Так что, если только Амир не наврал, риск нарваться на случайное опознание — до пальчиков — совсем небольшой. И в многолюдном метро даже меньше, чем где-нибудь в тихом переулке.

Тут меня посетила забавная мысль.

А Амира, восточного человека, московские менты шманают? Вряд ли. Если только его «мерс» остановят. И Джаму вряд ли — у него ксива.

Да, и здесь они бедного беглого зэка обставили.

Проверить обновку сначала хотел в сортире. Потом передумал. А конкретно — этих самых камер-шмамер испугался. Амир говорил — город полон пидарасов. Чем черт не шутит — ищут одно, увидят другое.

Вышел в парк и в укромном месте все рассмотрел.

Так и есть. Китайский черный «ТТ». Похоже, чистый, весь в масле. И хорошо — на нем ничего не висит. И плохо — испытывать, возможно, придется на горячем. Зато имелось не две обоймы, а три. Плюс аккуратный, на заводе сделанный глушитель. И россыпь желтеньких остроголовых патронов. Эта картина всегда радовала мое сердце.

В общем, по адресу, переданному мне все тем же Бирюком, я поехал только через полтора часа. Прежде пришлось вернуться домой и привести оружие в боевое состояние. С железом, заткнутым сбоку в кожаную петлю — даже глушитель накрутил, — я чувствовал себя гораздо спокойнее. Разве что куртку пришлось надеть, не совсем по погоде.

Из все тех же соображений про случайность не пошел на «Партизанскую». Не должен был Джама так рано возвращаться, но на бога надейся, а сам не плошай. Спустился под землю на соседней «Семеновской».

Вагоны по летне-воскресной причине были не заполнены, так что удобно сел и еще раз прочитал принесенную Бирюком записку.

Катер купила девка тридцати лет, индивидуальный предприниматель. Зовут Мария Ежкова. Торгует шубами. А теперь и икрой. Отчаянная. И на хрена ей старинный пароход? Шубы возить?

Был на бумажке и ее телефон.

Не уверен я, что действующий. С другой стороны, она ж по-мелкому шубами торгует, а не по-крупному героином. Чего ей прятаться? Так что, может, мне повезет. Икру я отбирать не собираюсь. Собираюсь отнять деньги за икру. Деньги, в свете задуманного, мне нужны. Надеюсь, она уже что-то продала.

Вышел я очень скоро, на третьей остановке, «Курской». Интересовал меня не сам вокзал, с чертовой тучей милиции-полиции, а «Курская-Товарная», где знающий человек может буквально раствориться среди путей, вагонов, бомжей и деповских построек. А я на этот счет очень даже знающий.

Мне надо было подумать. Про не вполне понятные отношения с Полеем. Да и с его заказчиком тоже. Может, лучше начать с работодателя? Но тогда не получу бабки за заказ. Или получу с Полея? Хотя до Полея будет дотянуться посложнее, чем до Амира. Государев человек! Неужели они все там такие?

Мое любимое местечко — тихий, поросший травой уголок за проломом в бетонном заборе, ограниченный этим самым забором и глухой красной стеной старинного кирпичного здания. Там даже и, кроме травы, некое подобие природы имеется — два деревца, которые я помню совсем маленькими. Надо же, империи рушатся, режимы меняются, а сломанный бетонный забор каким был, таким и остался.

Хороший уголок, как выяснилось, был уже занят. Здоровенный детина — типичный вокзальный «синяк», только большой очень — недвусмысленно развернул к себе спиной какую-то неказистую девку и пытался наклонить ее вперед, уперев в забор. Меня удивило все сразу. Что у «синяка» оказались какие-то желания, кроме как выжрать. И что девка пыталась сопротивляться. Для местных дам предстоящая процедура значила гораздо меньше, чем та же выпивка.

Присмотревшись, понял, что девка гораздо свежее, чем ее потенциальный партнер. Может, случайно забросило.

Нет, жалость меня не обуяла. Та невеста в Волжанке, может, и помоложе была, чем эта.

Но, с другой стороны, нынешняя девка меня не оскорбляла, как молодожены на той ублюдочной свадьбе. К тому же «синяк» занял мой законный угол, где точно нет ни ментов, ни камер.

— Эй, падаль! — негромко сказал я. — Пойди, отдохни куда-нибудь.

— Это ты мне? — не врубился мужик. Да и как ему врубиться, он на этой помойке, наверное, Главный Император.

— А тут есть еще падаль? — Я посмотрел по сторонам. Девка сумела вырваться из ослабевшей хватки и пыталась прикрыть голый живот полами разодранного то ли плаща, то ли халата. Значит, в самом деле свежая. Местные прикрываться бы не стали.

А «император подонков» уже шел ко мне тяжелой поступью. Даже нож, наверняка имевшийся, не вынул — вот что значит сила духа. Или отсутствие мозга, что часто одно и то же.

Я не спеша достал ствол, взвел курок и выстрелил мамонту в голень. Он даже не взвыл, лишь растерянно смотрел на свою пораженную ногу.

Стрелять мне больше не хотелось. Пистолет проверен, а амбал должен отсюда уйти, если мне здесь оставаться. Не тащить же его на горбу.

— Еще хочешь? — спросил я, направляя длинный, с глушителем, ствол ему в лоб.

— Нет, — сглотнул слюну бычара. Чувствовалось, что он сказал правду.

Не убирая прицела с узкого лба, я задал ему следующий вопрос:

— Жаловаться будешь?

— Нет, — быстро ответил он.

А вот теперь «его местное величество» меня не убедил. Глазки бегали, выдавая страшную тайну. Не зря он тут главный. Наверняка дружит со здешним оперком. Взамен получая права на некоторые мелкие безобразия, типа траханья местных бедолаг. Так что максимум через четверть часа меня будут вовсю искать.

— Не верю, — сказал я, одновременно нажимая на спуск.

Вновь, как и в первый раз, раздался негромкий щелчок. И как в первый раз, ничего быстро не произошло. Амбал уставился на меня невидящим взглядом и лишь через пару мгновений зашатался и рухнул в траву.

Я перевел ствол на девку. Она так вперилась в меня взглядом, что при желании создала бы отличный фоторобот.

— Я не буду жаловаться, — сказала она. И все испортила. Во-первых, она сказала правду. Во-вторых, в ее взгляде читалась благодарность. Во всяком случае, мне так показалось.

Это действительно глупо, но я не выстрелил.

— Хочешь уйти со мной? — еще глупее спросил я.

— Да, — ответила она и снова сказала правду.

Брать ее с собой было верхом идиотизма. А в таком прикиде — и совсем весело.

Мы медленно вышли с территории и, уже не таясь, перебежали к трамвайным путям, подальше от трупа — неизвестно, когда его найдут, может, через год, может, через час.

Там, у старых лип, я ее оставил. Потом зашел в промтоварный, купил первое попавшееся платье и темно-коричневую спортивную куртку. Вынес ей. Она отошла за забор, переоделась. Не красавица, но стройная и миловидная, теперь девка выглядела вполне ничего. Не считая фингала под левым глазом. Вероятно — след ухаживаний убиенного мною амбала.

— Слушай, — сказал я, — у меня тут дела есть. Если дождешься — возьму с собой.

— Где ждать? — спросила она.

— Гуляй около ГУМа.

— Где это — ГУМ?

Только теперь, по акценту, я понял, что девчонка — гастарбайтер. А так — глазами и овалом лица — больше похожа на наших астраханских, которые за века перемешались с местными людьми.

— Иди на Винзавод. — Мой взгляд упал на рекламный щит галерейного центра. — Вон, по стрелкам.

— Я не пью вина, — сказала девица.

— Картины там смотрят, а не вино пьют, — пояснил я. Она с уважением посмотрела на меня.

Черт, на меня многие смотрели с уважением. Потому что прочих я мог убить. Но эта смотрела не просто с уважением. Или я нервничаю? Тогда из-за чего? Уж точно не из-за дохлого «синяка».

Я сделал последнюю на данный момент глупость. Протянул ей одну из двух мобильных трубок, принесенных мне Бирюком. Телефоны обеих я уже забил в каждую.

— Иди по указателям, там смотри картины. И жди звонка.

— Ты точно придешь?

Я был готов поклясться, что сейчас ей гораздо больше страшно, чем когда я целился ей в голову. У меня затуманились глаза.

— Я точно приду, — сказал я. И перестал бояться, что она меня сдаст.

А если и сдаст, то я не сильно расстроюсь.

Она так и не пошла на Винзавод, я отвел ее в сквер, еще дальше от вокзала, усадил на лавочку. Потом в киоске купил книгу — кстати, про художника Кустодиева. К читающей девке вряд ли привяжутся менты. Оставил ее одну. Вроде уже и прилично одетую, но какую-то худенькую, жалкую. А сам позвонил по телефону нынешней хозяйке катера. Та, во-первых, лично ответила и, во-вторых, выразила полную готовность продать мне две норковые шубки прямо в своем офисе на «Киевской». Не про икру же было ее спрашивать.

«Киевская» — все та же ветка метро. Но идти под камеры, да еще мимо забора с новопреставленным покойником, теперь сильно не хотелось, и я поймал джихад-такси. По сравнению с подземкой — в три раза дольше и в десять раз дороже. Однако деньги у меня сейчас есть, а время даже необходимо — мне нужно очень сильно подумать.

И, смешно сказать, подумать о жизни.

8. Москва, улица Большая Дорогомиловская, Мария Ежкова

Сегодня все задалось с самого утра.

Бывает же так, что весь длинный день — как песня. И не из сладких уст Киркорова или шансонно-квадратных — Стаса Михайлова, а, скажем, в исполнении незабвенной черной тетушки — Эллочки Фитцджеральд.

И наверное, даже не сегодня, а вчера началась эта потрясающая пруха.

Вечерний концерт в галерее Береславского разительно отличался от всего предыдущего опыта Маши.

Ну где она раньше выступала? В колледже своем — раз, еще — на студенческом фестивале «Фестос», даже лауреатом стала. Под Новый год были концерты в клубе на Электрозаводской. И, пожалуй, все. Она же пока не концертирующая звезда. И, если честно, ей даже репу — то есть репетицию — провести негде. Но это не единственная причина, по которой с репетициями напряг. Есть еще одна.

С кем репетировать-то?

Музыкантов отличных — немало (хотя отличных как раз и немного). Дружит с ними вокалистка Мария Ежкова — душа в душу, бесконечно и нежно.

Однако на этом совместная профессиональная деятельность и заканчивается.

Потому что Машка худо-бедно подрабатывает своими шубками. А большинство ее талантливых друзей живут только с музыки, где, как известно, много труда и удовольствия, но бесконечно мало денег.

Прийти поиграть у нее на дне рождения — всей толпой и приходят. И играют.

Однако учить материал, тратить время и деньги на репетиционную базу — минимум сорок баксов в час, — для этого нужно иметь более серьезный стимул, особенно тем, у кого уже семьи.

Разумеется, деятельная и пробивная Машка и здесь увлекла народ, заразила, можно сказать, энтузиазмом. Создала свой, как смеются однокурсники, «Mashka-Band».

Но давайте посмотрим, кто у нее в этом «Машка-бэнде» пашет? Про Машку можно не говорить, и так понятно. Танечка Лазуткина — хорошая пианистка, дочь богатых родителей. Бесплатные репетиции ее не напрягают. Отличные курцвейловские полноразмерные «клавиши» возит с собой, благо папа подарил дочке вместительный «Мерседес».

Танечка — вовсе не собираясь никого смешить — очень смешно рассказывала, как его выбирала. Папа спросил: «Какую тебе машину, солнышко?» Танечка ответила: «Серенькую». Теперь жалуется на трудности с парковкой, говорит, надо было сказать — коротенькую.

Лазуткина не только «клавиши» полноразмерные привозит. Еще и весь их пока небольшой «аппарат». Небольшой, но очень крутой. Активная колонка со множеством входов и выходов имеет очень прикольный опцион: труба с разнонаправленными динамиками (нормально охватывающими зал до сотни слушателей) выдвигается как перископ на два с лишним метра. В итоге звук прекрасный, а музыканты могут находиться в любом месте сцены и зала, не вызывая жуткого паразитного фона.

Таких колонок у Таньки две. Тоже папа подарил. Плюс — микшерный пульт на шестнадцать входов. Этого достаточно для всего: гитар, пианино, вокальных микрофонов. Ударной установки пока нет, как и ударника. Слишком хлопотно.

Мониторов для инструменталистов, позволяющих им слышать свою собственную игру, тоже пока нет. И, к сожалению, это не единственная засада «Mashka-Band».

Та же Танечка месяц назад — перед самым отчетным концертом — отвалила на какой-то буржуйский курорт. Внезапно, разумеется. Объяснила, что неудобно отказывать папе, у которого случился непредвиденный отпуск.

Конечно, неудобно. После всех «мерседесов», курцвейлей и колонок, похожих на перископ атомной субмарины.

А оставшимся удобно оказаться без пианистки и аппаратуры разом? И никому не пожалуешься.

Пошли дальше.

Бас-гитарист, Володя Семенов, просто лапочка. Играет не очень, хотя старается. Его пока не берут в серьезные составы. И хотя Машка замечательно относится к этому парню, но в глубине души желает, чтобы и дальше не брали. Иначе искать ей нового басиста.

Гитарист, Коля Волков, у нее реально хороший. Но надолго ли? Откровенно интересуется Машкиными немузыкальными достоинствами, а Машка, при всей своей любви к музыке, не готова таким образом организовывать гонорарный фонд.

Значит, одно из двух: либо команда начнет играть и зарабатывать, либо Коля уйдет искать лучшую долю, во всех смыслах.

И, наконец, вокал.

Самый деликатный вопрос. Она же сама вокалистка. Это и есть корень преткновения всех талантливых людей, волею случая ставших администраторами. Продвигать только себя единственную — увеличить риски для всего коллектива. Искать таланты ярче своего — ах как это отвратительно сознавать.

Наступив на горло собственной песне — опять в прямом смысле слова, — Машка пригласила Валечку Толоконникову с третьего курса.

Это — что-то!

Представьте себе русскую красавицу, не очень высокую, не худенькую, с русой, естественно, косой до пояса и аккуратной головкой с прямым пробором. Щечки розовые, круглые, носик курносый, глазки голубые. Ни одного отступления от стандарта, кроме отсутствия сарафана и кокошника.

И вот выходит это чудо на сцену, берет микрофон, приоткрывает свои алые губки… и наверняка половина великих негров из Нового Орлеана вертятся в гробах, как пропеллеры! Хриплый, как будто прокуренный, бас (притом что девушка не курит вообще), невероятные, низкие обертоны и сумасшедший, мгновенно заводящий зал драйв!

Как говорится, наличие большого таланта в этом невысоком человеке — медицинский факт. Но не только талант присутствовал в Валечке Толоконниковой. В ее обыденной жизни имела место та же безумная страсть, что и в ее вокале. Если человек был ей симпатичен, то сразу определялся гениальным или, как минимум, неповторимым. Если же нет, то имелись иные определения. Для мужчин начальная степень неодобрения была — мудень в штанах. Для женщин, минимально жесткое — сука тупая.

Кстати, высшее одобрение девушка также отмечала двумя нелитованными терминами: …здато и невъ…бенно.

Все это Машка мысленно вспомнила вовсе не для того, чтобы унизить вокалистку-соперницу, а для того, чтобы лишний раз посочувствовать себе, музыкальному руководителю и идеологу «Mashka-Band». Ведь нужно будет и концерты проводить, и следить за тем, чтобы восторженные почитатели Валечкиных вокальных способностей не нарвались на ее способности вербальные.

Но — хватит о грустном. Потому что, похоже, счастье постучалось в ее двери. Тьфу-тьфу, чтоб не спугнуть.

И опять это мистически связано с ее бывшим преподавателем, Ефимом Аркадьевичем. В свое время он, будем называть вещи своими именами, спас ее сестру Женьку. И, что мелочи по сравнению с первым, — дал возможность Ежковой получить диплом маркетолога и рекламиста.

Теперь же он легким мановением пухлой и не сильно мускулистой руки с «Ролексом» последовательно решил целый ряд нерешаемых проблем. С репетиционной базой, с недостающей аппаратурой и, главное… с оплачиваемыми концертами!!!

Его логика была проста и понятна, а счастье заключалось в том, что, осчастливливая Машку, он попутно решал собственные бизнес-задачи. Это делало совместное будущее предсказуемым.

Итак, чем занимался ее препод?

Разыскивал по городам и весям очень талантливых и очень непризнанных художников. Эта задача, как оказалось, была несложной. В городах и особенно в весях — кстати, что это такое? — таланты ходили стаями. Причем практически все — непризнанные.

Дальше было самое трудное: определить, кто из этих непризнанных в принципе промотируем. Береславский, как нормальный ученый, даже выделил и классифицировал признаки этой промотируемости.

Талант — один из них, самый банальный.

Кроме него, имелось еще не менее десятка. Например, задел готовых работ. Все просто, как в его лекциях по маркетингу. Скажем, выкупил Береславский у художника десять работ. И потом вложил в раскрутку (художника и его работ) миллион рублей. Итого в начале бизнеса на одну картину пришлось сто тысяч рублей накладных расходов. Хреновое начало.

А вот если выкупил сто картин? Уже по десять тысяч накладных.

Кроме экономических критериев, были и общечеловеческие. Ведь что получалось: художник за свой труд имел немного, особенно на старте раскрутки. Примерно столько же имел Береславский (в лучшем случае), все остальное уходило на рекламу, пиар и арт-технологии (оцифровать картины, каталогизировать, нанять искусствоведов, напечатать принты, организовать выставки и продажу работ). Обычно же Ефим Аркадьевич в этот период только тратил, хотя категорически возражал, когда кто-то называл его меценатом.

— Я не меценат! — обиженно орал он. — Я — акула капитализма! Я еще заработаю на этих картинах свои миллионы!

При этом он был наполовину прав. Капитализм здесь, несомненно, присутствовал: чем больше «раскручивал» Береславский очередного художника, тем сильнее дорожали залежи картин на его складе. Во всем этом было лишь одно «но» — подобный бизнес не предполагал быстрых денег.

Тем не менее продажи случались. И не все художники переживали тот факт, что из заработанных бабок им достается лишь десять процентов. Даже умные мучились, успокаивая себя тем, что надежные небольшие выплаты лучше ненадежных больших. Глупые же пускались во все тяжкие — от тупого разрыва договора до подторговывания картинами из мастерской по дешевке.

В итоге на каждый удачный опыт у профессора имелись два неудачных.

Что не мешало ему ходить с горящими глазами и ощущать себя в некотором смысле мессией. Он так и говорил, в минуты откровения: «Бог дал этим людям талант, а потом послал к ним меня, его реализовать».

Ни больше ни меньше.

Впрочем, Маше сейчас не хотелось долго рассуждать о бизнесе Береславского, хотя эта тема тесно перекликалась с самым главным. А именно: для раскрутки арт-объектов и их авторов, а также для прямых продаж Ефим Аркадьевич безумно нуждался в потоке состоятельных людей через его богом забытую галерейку в Измайлово! Сладкое слово «траффик» способно сделать маркетолога либо счастливцем, либо… банкротом. Нет траффика — нет продаж. И если в интернет-магазинах траффик виртуальный, то картины, хоть сколько-то стоящие, покупают только после очного знакомства.

Объединившись, обе высокие договаривающиеся стороны получали то, что каждый хотел: «Mashka-Band» — репетиционную базу и публику на концерты, Береславский — вожделенный целевой траффик. Почему целевой? Потому что круг приглашенных устанавливал он сам. Пригласить же людей на закрытый концерт было куда легче, чем просто в галерею. А среди его знакомых имелось до черта людей с деньгами и эстетическими потребностями.

Вот такой у них завязывался кросс-промоушн, и, соответственно, такая была главная радость музыкально-административной жизни вокалистки-бизнесменши Марии Ежковой.

Но были и еще радости, тоже начавшиеся с вечера и продолжившиеся с утра. Женька прошла вчера очередное обследование и получила заключение, сделавшее и маму, и папу, и старшую сестру счастливыми, — практически здорова. Лишь Венька с Электрой никогда, к счастью, не видевшие среднюю сестру полуживой, отнеслись к новости спокойно. А новость-то действительно была крутая: далеко не все дети, перенесшие протезирование клапанов, оказываются такими счастливчиками. Теперь Женюля может спокойно учиться в институте, в чем тоже поможет Береславский.

Электровеник также порадовал: оба сдали тесты на переход в спецшколу. Машка не была уверена, что Электре нужна повышенная физматподготовка, но язык там отличный, а слишком много свободного времени у сильно умной девчонки — тоже нехорошо. Пусть лучше математикой напрягает извилины, чем еще чем-нибудь, менее безопасным. Вениамин же спал и видел учебу в физматшколе, где уже учились его головастые друзья.

А еще — вчера состоялся не только первый концерт «Mashka-Band» для публики, изначально пришедшей на них, но и первый в истории группы оплаченный концерт. Береславский вообще-то платить не собирался, однако необдуманно пообещал, что если кто-то из посетителей купит картину, то отдаст половину денег музыкантам. Потом, возможно, пожалел, но — пацан сказал, пацан сделал. Вот так четверо джазменов — себе Машка в этот раз денег не брала — стали обладателями аж сорока тысяч рублей! Басист был счастлив, Коля Волков — озадачен и сбит с толку (неужели он недооценил свое нынешнее место работы?), Таня Лазуткина просто забыла взять свою десятку, вероятно — из-за незначительности суммы. Валечка же вслух выразила крайнюю степень одобрения, и Машка едва успела отвлечь седого толстого господина нефтяника от этого фонетического откровения.

Очень вовремя отвлекла. Седой господин пригласил джаз-бэнд на свой корпоратив на следующей неделе, пообещав — страшно сказать! — две тысячи баксов (!), то есть — шестьдесят тысяч рублей! Похоже, очередной хитроумный, хоть и мало реалистичный план профессора Береславского снова оказался выполнен на миллион процентов!

Машка старалась не думать об этом заказе, боясь, что решимость седого господина утром растает. Но не растаяла — он уже звонил и подтвердил концерт, предложив забрать аванс.

С этих двух тысяч Мария даже себе чего-нибудь возьмет: вчера не хотелось опускать гонорар ее музыкантов ниже заветной десятки. Это будут первые Машкины деньги за собственно пение. Раньше за свое пение платила только она сама.

В общем, все шло отлично, ведь удача, как и беда, не ходит поодиночке. Уже сегодня с утра позвонил мужчина, скоро должен заехать, купить две норковые шубки. Машка уверена — без шуб не уйдет, чутье у нее есть, явно гражданин все продумал и, видать, хорошо полазил по Интернету. Товар у Ежковой действительно правильный. По соотношению цены и качества, может, даже один из лучших на рынке. Оно и понятно: никаких накладных расходов, сама ведет переговоры, сама таскает тюки, сама решает все проблемы. Так что пусть скорее приезжает, деньги лишними не будут.

«А ведь что-то было еще. И тоже хорошее», — задумалась Ежкова, перебирая в уме достижения последних двух дней. Икрой занялся Береславский, что хорошо. С пароходом возился Михалыч, они оба уже на заводе. Тоже хорошо. Но явно не это сидело в дальнем уголочке мозга и никак не хотело вспоминаться.

Наконец вспомнилось.

Смешной кавказец вчерашним триумфальным вечером.

Восторженный почитатель ее джазового вокала.

Ефим Аркадьевич, конечно, не преминул отметить, что у данного слушателя это первый джазовый концерт в биографии. Уел, конечно.

Но вовсе не отменил яркого впечатления.

Кавказец смотрел на Машку как на богиню.

Ежкова не девочка, знает, чем порой заканчиваются такие взгляды. Особенно — с мачо горского происхождения. Но этот тонкоусый красавчик был такой откровенный в своем порыве, что Машке не захотелось реалистично додумывать историю возможных отношений.

Потому, наверное, и не смогла сразу вспомнить.

Да, думать о стройном брюнете с живыми черными глазами было приятно. Что ж, если парень еще проявится — она не пошлет его сразу вон. Хотя и легких побед не пообещает.

Мысли о мужчинах снизили градус ее счастья.

С мужчинами все как-то не получалось. Вон с тем же Ромкой вялотекуще тянется уже четыре года. То он появляется в ее жизни. И надо сказать, красиво появляется. То исчезает, тоже без скандалов и неприятностей.

И все вроде с ним хорошо и не напряженно.

Но Машке, как ни странно, хочется напряжения. Ей, как ни странно, хочется быть обязанной своему мужчине. Причем не как-нибудь, а на всю жизнь.

Ромке же, по-видимому, ее готовность к жертвам на фиг не нужна. Ему милей его нынешнее, ни к чему не обязывающее состояние.

«Ладно, — вздохнула про себя Машка. — Пусть сидит в запасе». Она все чаще задумывалась о ребенке, уже вне связи с предполагаемым замужеством. И в этом варианте Ромка вполне мог сгодиться. Особенно если его заранее не предупреждать — она ж не собирается потом просить с него алименты.

Зазвонил мобильный.

Вот и покупатель двух шубок.

— Вы не заняты? — вежливо осведомился он. — Я могу к вам подойти?

«Надо ж, какая деликатность!» — удивилась Машка. И даже дурацкая мысль в голову пришла: а может, это грабитель? Но все равно ему придется идти через охрану, она хоть и скромный офис снимает, однако ж — в бизнес-центре класса В+.

— Заходите, — ответила вслух Мария. — Скажите охране, что в восемнадцатый офис, второй этаж. Они пропустят.

— Хорошо, иду, — сказал покупатель.

Через пару минут он уже стучал в дверь.

— Можно?

— Можно, — ответила Ежкова. Она заранее вынесла из кладовки с десяток шуб, подходящих по описанию пришедшему покупателю.

Он немедленно занялся их изучением, с восхищением пропуская струящийся мех через свои пальцы.

Мужик, честно говоря, Машке не понравился. Не похож он был на обладателя больших капиталов. Зато похож на человека быстрого и решительного. Может, и в самом деле уголовник? Вон, пальцы исколотые. Их всегда тянет к ювелирке и мехам.

Она не торопясь села за стол и положила ладонь на кнопку тревожного вызова. Работая с такой продукцией, привыкаешь к подобным технологиям.

Но посетитель пока ничего злобного не совершал.

Более того, одну шубку он выбрал. Цена — немаленькая — устроила. Сказал — для жены.

— У вас такая миниатюрная жена? — спросила Ежкова. — Это сорок второй размер, причем — небольшая полнота.

— Думаю, в самый раз будет, — сказал покупатель. — А вторую я вас попрошу на себя примерить.

Машка с некоторым сожалением выпустила из рук тревожную кнопку, но скорей — от головы. Сердце ей теперь ничего тревожного не подсказывало.

Она взяла в руки вторую шубу — еще более дорогую, из короткошерстной серебристой норки. Топ ее модельного и ценового ряда.

Мужчина не дал ей надеть шубку самой, взялся помочь. Ловко подал одеяние. Вряд ли уголовник, подумала Машка. Она всунула руки в рукава, начала было застегивать пуговицы.

А дальше на секунду померк свет. И когда вновь включился, она с ужасом обнаружила, что ее руки и рот сжаты железной хваткой, глаза смотрят в светло-серую стенку, а в ухо шепчет страшный всепроникающий тихий голос.

— Не вздумай орать, — спокойно говорил посетитель. — И не брыкайся, иначе сделаю больно.

Когда она успокоилась, если это можно так назвать, нападавший ослабил хватку.

— Что вы хотите? — спросила Машка. Хотела спросить уверенным голосом, но — не получилось.

— Деньги за икру, — просто ответил незнакомец. — Это ведь не ваша была икра.

— Не моя, — вынуждена была согласиться Маша. И тут же разозлилась на себя. Вообще-то она собиралась сказать, что ни про какую икру ничего не знает.

— Вот и я говорю, не ваша, — вежливо повторил незванный гость. — Но вернете мне шесть миллионов, и она будет ваша.

— Да вы что?! — К Машке даже голос вернулся. — Какие шесть миллионов? У меня ее по двадцать пять тысяч за кило брать не хотят. Приходите и забирайте свою икру к чертовой матери. То, что уже продала, понемногу верну.

— Ты вернешь мне шесть миллионов, сука, — холодно сказал мужчина. — Будешь тянуть время — вернешь восемь. Мне тебя подрезать или так поверишь?

— Верю, — пролепетала Машка. Когда сталкиваешься с таким в жизни, сразу понимаешь, что крутые и уверенные герои из боевиков — либо профессионалы, либо голая выдумка беллетриста.

— Я сейчас уйду, — сказал мужик. — Гони все деньги, что есть.

В кассе было сто тысяч за предыдущую покупку. Машка только подумала о них, как гость, проследив взгляд, уже доставал пачку тысячерублевок.

Машка заплакала.

И вовсе не из-за ста тысяч, а из-за того, что такая прекрасная еще двадцать минут назад действительность полностью и начисто разрушалась. Шести миллионов у нее нет, а этот гад теперь из ее жизни исчезнет либо с деньгами, либо с ее жизнью.

— Ты все правильно поняла, — сказал посетитель. — Я многих убил. Даже этим утром одного. Но тебя убивать не придется. Потому что ты все правильно поняла.

Машка молча кивала, не в силах говорить. Она не могла сопротивляться, сломанная изначально.

— Все, — сказал мужик. — Закончили на сегодня. Сколько стоит шуба? — неожиданно спросил он.

— Маленькая — семьдесят тысяч. Большая — двести.

— Торговаться не буду, — усмехнулся тот. — Беру только маленькую. Твой долг — пять миллионов восемьсот тридцать тысяч. Все по-честному. Заверни и дай чек.

Машка как зомби оформила документы и положила шубу в большой полиэтиленовый пакет, ни разу не взглянув в глаза посетителю. На прощание тот назвал ей всех членов ее семьи, включая Электру и Вениамина. Машка не удивилась. Чего-то похожего она и боялась с самого момента появления этой чертовой икры. Только старательно отгоняла от себя страшные мысли.

А еще она напоминала сама себе кролика, упирающегося, но мелкими шажками семенящего в пасть к питону. Как на старых надписях в метро — «ВЫХОДА НЕТ».

Когда незнакомец ушел, она села за стол и без единой мысли просидела сколько-то времени. Именно без единой мысли, опустошенная и выпотрошенная.

Очнулась, когда открылась дверь.

В кабинет вошел вчерашний кавказский воздыхатель.

— Что с вами? — встревожился он. Было отчего испугаться — Машкин цвет лица не отличался от цвета стены.

— Ничего, — еле выговорила Ежкова и вот теперь потеряла сознание по-настоящему.

Очнулась на диванчике для посетителей.

Окно было распахнуто, ворот блузки расстегнут. А еще болели мочки ушей. Тут до нее дошло, что ее спаситель и сейчас их трет.

— Больно же, — сказала она.

— Простите, — извинился он. — Мы всегда так пьяных оживляем. — Сказал и еще больше смутился.

Несмотря на ужас ситуации, Машке стало смешно.

Несмело улыбнулся и второй посетитель.

— Простите, что без спроса, — извинился он. — Охрана сказала, вы на месте, а на звонки не отвечаете. Я забеспокоился.

— А как же они вас пропустили, без моего подтверждения? — спросила Маша, уже предполагая ответ.

— У меня удостоверение. Я в милиции работаю. В Астрахани.

«Вот круг и замкнулся», — подумала Мария. Парень ей нравился. Но никакого желания делиться с ним своими проблемами у нее не возникло. Это ж не его близким угрожал страшный визитер. А то, что он не обманет и будет убивать, Машка не сомневалась.

Джама не стал настаивать с расспросами.

Просто решил для себя, что главное в его жизни уже случилось — он ее встретил. Значит, со всем остальным можно не торопиться.

А Грязный с большим пакетом на коленях уже сидел в очередном шайтан-такси, везущем его к арт-центру «Винзавод». Из динамика неслась какая-то бесконечная восточная мелодия, давно уже ставшая неотъемлемым атрибутом новой Москвы.

Не доезжая пары кварталов, вышел, рассчитавшись с неразговорчивым водителем.

К скверу зашел с другой стороны.

Девушку увидел на той же лавочке, в той же позе.

«И страница наверняка та же», — усмехнулся про себя Краснов. Впрочем, когда он подошел ближе, улыбка с его лица сошла окончательно.

Девушка сидела над книгой, недвижно как статуя, не видя ничего вокруг себя. Только слезы время от времени падали на вздувшуюся от влаги мелованную страницу.

— Я пришел, — сказал Грязный.

Она встрепенулась, как после сна. Взглянула на Грязного и улыбнулась ему так, как никто еще в его не такой уж короткой жизни ему не улыбался.

— А я вот тебе шубу купил, — неожиданно сказал он.

Она не шевельнулась. Он взял ее руку, сунул внутрь пакета и окунул узкую ладонь в теплый пушистый мех. Девушка вся сжалась, ничего не ответив.

— Ладно, пошли, — скомандовал он. Ему, непонятно отчего снова хотелось плакать.

Она вскочила и теперь сама схватила его за руку. Да с такой силой, какую он от этой субтильной девчонки никак не ожидал. Грязный с трудом расцепил ее пальцы, галантно взял под руку и пошел ловить машину. На метро ехать не пожелал: Джама тоже жил на этой ветке, а теперь даже маловероятные неприятные случайности необходимо было исключить.

9. Москва. Рублево-Успенское шоссе. Полеев и Амиров

Пробок в общем-то не было, но за один цикл машина проскочить светофоры не успевала.

— А чего мигалку не включишь? — подколол Амир своего одноклассника. Они вольготно расположились на широком заднем сиденье длинного «Ягуара XJ». — Или отсутствует?

— Присутствует, — буркнул одутловатый, выглядевший старше своего возраста Полеев. — Просто надо быть ближе к народу.

Булатов заливисто заржал.

— Ты всегда был юмористом, — оценил он.

Некоторое время ехали молча. За окнами мелькали высоченные заборы вдоль дач государевых людей и примкнувших к ним коммерсантов. Изредка попадались и нероскошные пейзажи, которые тут же могли смениться видами люксовых вилл, бутиков, торговых центров.

— Сколько ж сюда денег вбухано, — никак не мог успокоиться Амир. — Продать десяток дач — можно перестроить пол-Астрахани.

— Продай половину своего бизнеса и перестрой всю, — огрызнулся Полей. Не любят чиновники критику, даже от старых друзей.

— Слушай, Полей, — не обратил внимания на резкость Булатов. — Все хотел спросить — а почему ты на этом английском сарае ездишь? Не западло? Ваши вроде все на «аудюхах» длинных. А этот даже не бронированный.

— У тебя два вопроса получилось, — ухмыльнулся одноклассник. — Отвечаю. На «Ягуаре» — потому что красивый: уже имею право ездить на чем хочу, а не на чем все. Насчет брони — это все ваши южные штучки. В Москве — стабильность. И бизнесом я не занимаюсь, как ты знаешь.

Амир чуть снова не заржал, но решил, что при водителе этого делать не стоит. Хотя его и про южные штучки тоже порадовало. Будто он не помнит подвигов юного прокурорского сынка. В том числе — с летальным исходом.

Тем временем подъехали к дому Полея.

Не успели остановиться, как зеленые, метра три в высоту ворота плавно пошли назад, в глубь двора. «Ягуар» въехал внутрь и остановился напротив главного входа в большое трехэтажное здание классического темно-серого цвета и столь же классических форм. Верх был отделан клинкерным кирпичом, низ — более темным природным камнем.

К задней дверце подскочил слуга — или охранник? — открыл ее и подал руку грузному Полееву. Амир выбрался сам — он и сейчас баловался на татами, не позволяя себе, как он выражался, освинеть.

— А где твои? — войдя в дом, спросил Амир.

— Полина с детьми в Италии.

— Хорошо устроился, — усмехнулся Булатов.

Вышколенная горничная подала удобные тапочки и пригласила в гостиную, идя перед ними и раскрывая двери.

Булатов с интересом разглядывал ее аккуратную попку, обтянутую шоколадного цвета длинной юбкой.

Когда остались одни, прокомментировал:

— Ну, с этой можно и без жены перекантоваться.

— С этой — нельзя, — тихо сказал Полей. — Неизвестно, кто узнает раньше: Полина с ее отцом или те, у кого она на службе.

— О-о, как все запущено, — даже расстроился Амир, в мыслях уже облапавший миловидную домработницу. — И как из положения выходишь?

— Потом расскажу. Когда гулять пойдем.

Вот это уже решительно не понравилось однокласснику. Что ж, Полея в родном доме прослушивают? Ну и что это за жизнь? И на хрена тогда миллионы?

Хотя друг детства знал, куда перся. Наверняка знал. И несмотря на все заморочки, игра наверняка стоила свеч. Без Полькиного папы сын районного прокурора тоже бы делал карьеру в районе. Потому что у городского прокурора есть свой сын.

Да и Амир немало поимел от такого родства и детской дружбы.

Впрочем, детская дружба, похоже, подходит к своему естественному концу. Или — противоестественному?

Посидев минут пять и выпив по стакану необыкновенно вкусного чая — Полей стал большим гурманом, даже винотеку в подвале собственную заимел на две тысячи бутылок, — старые друзья покинули дом через заднюю дверь, пересекли огромный, засаженный соснами внутренний двор и вышли через калитку прямо в лесок.

— Тут тоже микрофоны на каждом дереве? — уточнил Булатов.

— Тут — не на каждом, — успокоил Полей.

— Уже легче, — пробормотал Амир. Похоже, лучше бы было им встретиться в какой-нибудь городской кафешке. Хотя в спальном районе зеленый «Ягуар» с кошачьими росчерками задних фонарей тоже бы выглядел необычно. А на метро Полей небось уже лет двадцать не рассекал.

В итоге они оказались на небольшой полянке со вполне цивильными красными скамейками. Не в полном уединении — то и дело по тропинке проходил кто-нибудь из дачников, — но, похоже, вне зоны досягаемости ушей Полины и ее длиннорукого папаши.

— У меня двадцать минут, — предупредил Полей.

— Мы так не договаривались, — начал всерьез злиться Амир. — Зачем я к тебе тогда летел?

— Через полчаса ко мне приедет… — Леха назвал известную фамилию человека из телевизора. — Возьмет интервью и свалит. А мы продолжим.

— Ладно, — пробурчал Амир. Конечно, неплохо бы эту паузу использовать вместе с попастой домработницей, но Булатов пока не готов стать порновидеозвездой. Придется посмотреть телик. Или просто поспать, недосып у серьезного бизнесмена — вещь хроническая.

Впрочем, и двадцать оставшихся минут — тоже время. Поскольку каждая минута такого разговора может изменить чью-то жизнь.

— Итак, какова повестка дня? — спросил Полей.

— Я думал, ты мне скажешь, — уклонился Амир.

— Не понял, — нахмурился Леха. — Кто из нас просил о встрече?

— Ладно, — жестко сказал Булатов. — Хватит коту яйца крутить. Мы еще партнеры или уже нет?

— А с чего такие вопросы? — удивился Полей. Но как-то не очень естественно.

— Нефтегаз — будет наш общий проект или только твой? Там от тебя люди крутились, а меня, похоже, побоку.

— Не мой и не твой, — спокойно ответил Полей. — Наши с тобой — рыба, порты, склады. Только твое — игры с Ираном.

Амир вздрогнул. Про бизнес с Ираном Полей не должен был ничего знать: они договаривались не начинать новых дел, не поставив друг друга в известность.

— Там все само шло в руки, — поспешил сказать он.

— Знаю, как шло, — ухмыльнулся Полей. — Дали господину Зурафу двадцать лямов зелени. На общий бизнес. Причем два ляма — вообще без документов. Типа совсем честные и доверчивые. А когда он на четырнадцать лимонов купил корабли и порт — для общего бизнеса, — потребовали денежки обратно. Денег не было — забрали бизнес, так? А он стоил побольше, чем двадцать лямов.

— Обычная операция, — отмахнулся Булатов. — Можно подумать, ты святой. Я просто не успел поставить тебя в известность. Половинная доляха — твоя. Внесешь только десять лямов.

— Не внесу, — сказал Полей. — И отмазывать тебя не буду. Ты же не успел поставить меня в известность.

— А в чем проблема-то? Зачем отмазывать?

— Затем, что господин Зураф нашел скважину на самый верх. А все ваши переговоры с самого начала писал на видео. Да еще с двух ракурсов. В том числе последние, где твой человек угрожал его детям.

— Б…! — вырвалось у Амира. — А таким валенком выглядел! Сначала все плакал, как ему эмбарго обойти, а потом — что честные купцы исчезли! И что теперь посоветуешь?

Вместо ответа Полей сорвал длинную травину и стал жевать ее желтыми прокуренными зубами.

— Так что посоветуешь? — переспросил Амир.

— Посоветую самому закончить, что начал.

— Отдать ему столько бабла? — удивился Булатов. — Причем половина — твоя.

— Моего там нету, — уточнил Полей. — Мое появилось, когда у тебя под жопой пожар начался.

— Ну, насчет пожара ты зря, — тоже построжал Амир. — В самом крайнем случае введем его обратно в долю. Это лучше, чем всю жизнь судиться, а по дороге схлопотать пулю где-нибудь в кафе. Так что не откажется.

— Может, и откажется, — равнодушно сказал Полей. — Слишком многие задействованы. В том числе те, кто не берет.

— А есть такие? — ухмыльнулся Амир.

— В Москве всякие есть, — хмыкнул одноклассник.

Мимо проходил высокий прямой старик с небольшим подвижным пудельком. Песик, симпатичный и аккуратно подстриженный — правда, здорово извазюканный, где-то, видать, в лужу залез, — играя, подскочил к друзьям детства. Полей поздоровался со стариком и засюсюкал пудельку, как родному, чем сильно удивил Амира: раньше его дружок любовью к животным не отличался.

Бежевый пуделек повертел хвостиком и подошел к Амиру. Тому не хотелось дотрагиваться до грязного животного, пришлось на него слегка цыкнуть. Что, впрочем, произвело на пуделька обратное действие. Пес нагло задрал лапку и тоненькая струйка вылетела в сторону брюк Булатова. Он в основном успел увернуться, лишь несколько капель попало на модные тысячедолларовые туфли.

Амир был готов порвать на части и пса, и извиняющегося старикашку. А вот Полей повел себя странно: начал уверять хозяина, что, мол, ничего страшного, а, наоборот, смешно.

Старичок с тысячей извинений ушел. Пуделек нехотя поплелся за ним.

Взбешенный Амир ждал объяснений. И получил их.

— Слушай, здесь Рублевка, — сказал Полеев однокласснику.

— И что? На Рублевке псы имеют право ссать людям на ноги?

— Смотря какие псы. И смотря каким людям, — невозмутимо ответил Полей.

— Хочешь сказать, что этот старикан — Путин? — допытывался Булатов.

— Хочу сказать, что вы одичали там, в регионах. Этому старикану не надо быть Путиным, чтоб закрыть весь твой бизнес. Да и тебя заодно.

Почему-то Булатов сразу ему поверил.

Может, потому, что говорил Полей совсем невесело.

Действительно непростая житуха на Рублевке. Перед одними — ты всемогущий господин. А перед другими — вошь на палочке, несмотря на все свои чины и миллионы. Причем этим другим может оказаться даже соседский пудель.

Некоторое время сидели молча. Двадцать минут постепенно истекали.

Наконец Полей поставил точку.

— Короче, Амир. Мы расходимся. Ко мне больше не приезжай и не звони. Я выхожу из твоих дел. Бабло постепенно сгонишь в офшор старыми путями. Не вздумай ничего скрысить. Учет у меня точный.

— А ты меня не забыл спросить? — Тон у Амира был явно недобрым.

— О чем?

— Согласен ли я разойтись? И откуда мне доставать деньги? Ты же не захочешь брать рыбой или кораблями?

— Не захочу.

— Ну тогда и не надо давить, дорогой. Официально я тебе ничего не должен. Все по дружбе.

— Согласен, — неожиданно признал Полей. — Все в этом мире по дружбе. Иначе ты бы сгорел в 98-м, помнишь? А потом — в 2003-м. Еще одно горение — в прошлом году, когда кусок стал поперек горла.

— Хорошая память у сына прокурора, — ощерился Амир. — А я вон еще дальше помню. Как кто-то пером размахался на дискотеке. А кто-то сел.

— Не знаю, о чем ты говоришь, — спокойно сказал Полей. — Но теперь точно знаю, что мы вместе лишних лет пять. И давай тихо и спокойно исправим эту ошибку. Или ты всерьез считаешь, что ничего мне не должен?

Булатов судорожно соображал. Похоже, он явно опередил события. Полей по-прежнему силен, и в сегодняшних боданиях боксер вполне может победить борца. А вот потом, позже…

Грязный уже должен был получить пистолет. И для Грязного что Полеев, что бежевый пудель с его хозяином, что хитрый иранец Зураф — все они просто мишени. Той или иной труднодоступности.

И это все сильно упрощает.

А значит, сейчас надо мириться.

— Ладно тебе, Полей! Что ты как не родной. Можно подумать, у тебя будет другое детство и другие друзья детства.

— С иными друзьями и врагов не надо, — пробормотал Полеев.

— Не злись, Полей. Я просто не привык к тебе, как к важному начальнику. А так я субординацию понимаю. Деньги все верну, готов обсуждать график. Если передумаешь, всегда готов с тобой работать. Только не бери близко к сердцу.

— Ладно, и ты не бесись, — тоже сдал назад Полей. Терки с отмороженными ребятами, у которых в подчинении еще более отмороженные ребята, в общем-то, не нужны никому. Даже самым высоко взлетевшим. — График сделаем удобным. И вообще дело не в тебе, а во мне. Ты ж телевизор смотришь. Начали трясти депутатов за бизнесы. Не хочу подставляться.

— Хорошо, заметано, — с облегчением согласился Булатов.

Он даже не стал возвращаться в дом. Полей вызвал по телефону водителя, и тот — все на том же зеленом «Ягуаре» — повез его обратно в столицу.

Теперь Амир сидел сзади, на мягком кожаном сиденье, один. Кресло было комфортным, с боковой поддержкой, подогревом и даже вентиляцией. Вообще «ягуарское» нутро было сделано настолько аккуратно и изысканно, что даже не интересующийся дизайном Булатов испытал удовольствие, на все это взирая и ощущая.

А вот настроение было неважное.

Полей ощутимо помогал Амиру в его сложной астраханской жизни. Исчезни эта поддержка — и жизнь станет еще сложнее.

Хотя, с другой стороны, каждый второй рубль шел все тому же Полею.

Так что еще надо посчитать, что выгоднее: зарабатывать больше или отдавать меньше.

И, наконец, последняя мысль, которая пришла-то сразу, но обдумывать ее начал только сейчас. Если Грязный пальнет в Алексея Полеева, то Амир Булатов не будет должен другу детства ровным счетом ничего. Просто потому, что с покойником неофициальных деловых отношений не бывает.

Несомненно, возникнет целый ряд проблем. Гаишника хлопнуть — и то проблема, государевы люди друг друга едят поедом, но чужим это делать не позволяют. А тут — депутат Госдумы.

Надо будет очень сильно подумать.

До этого Амир не собирался встречаться с Грязным, слишком опасно.

Но ради такого дела встретиться придется. Полей должен сдохнуть. Однако так, чтобы пострадал только друг детства и непосредственный исполнитель. Тоже, кстати, друг детства. И чтобы этот исполнитель ни о чем не догадывался до самого момента своего страдания.

Он достал телефон и набрал один из двух номеров Грязного.

— Алло? — ответил девичий голос.

Что за черт?

Амир набрал еще раз, уже не автонабором, а вручную.

— Я вас слушаю, — ответил тот же голос.

«Вот же уроды», — остервенел Амир. Даже простейших дел выполнить не могут. С кем приходится работать!

Через минуту, уже подъезжая к «Славянской», успокоился. Грех обижаться на свою судьбу. Все идет хорошо. А через три месяца он станет дважды дедом, и его рисковая жизнь станет еще осмысленней — в отличие от первого захода УЗИ и Лейла гарантировали ему наследника.

Так что все идет хорошо.

10. Москва, Краснопресненская набережная, т/х «Васисуалий»

Ефим Аркадьевич это местечко Москвы любил. В бытность свою практикующим рекламистом приезжал на фестивали, которые сначала проводились в Центре международной торговли и на выставке в Экспоцентре.

Конечно, теперь все здесь здорово изменилось.

Метро прокопали прямо до выставочного центра, павильоны внутри объединили переходами, в общем, стало гораздо более цивилизованно, хотя еще и близко не подошли к, как теперь принято выражаться, европейским стандартам — дюссельдорфскому или франкфуртскому выставочным центрам.

Впрочем, и в Москве появились жесткие конкуренты: «замкадный» «Крокус» не только обзавелся огромными павильонами, но и сделал отдельный заезд с МКАД и протянул до центра метро. Да чего там говорить, у «Крокуса» теперь даже своя пристань имеется. А у Экспоцентра, рожденного на берегу Москвы-реки, такой роскоши так и не появилось.

И все же Береславский выставки в Экспо-центре любил, а в «Крокусе» — не очень. Репутация — дело стойкое. Медленно нарабатывается, долго живет. Но те, кто помоложе, со временем все равно выберут «Крокус».

Мысли были в конечном счете невеселые, и Ефим Аркадьевич решил сменить тему раздумий. Самый легкий вариант не расстраиваться, если раздумья идут не по желаемому руслу.

Он ехал по набережной от Центра международной торговли к небоскребам Сити. Не доезжая до пешеходного моста, развернулся в разрыве сплошной и метров через двести начал искать парковку, благо тротуары вдоль гранитных парапетов шли широченные, достаточные для двух рядов машин. Часть места оттяпал ресторан-поплавок «Генацвале», но и оставшегося хватало, чтобы без труда найти местечко для пятиметрового профессорского «Ягуара XF».

Легко припарковав машину — задняя камера и парктроники сильно упрощали задачу, — Береславский подошел к каменному парапету, взглянул на воду. Река в этом месте была широкой, но вода казалась темной и холодной. А может, и была холодной — лето в этом году жарким не получилось, да и свой экватор уже давно пересекло.

И все равно профессор воду любил. Всякую: озерную и речную, бирюзовую ласковую средиземноморскую и черную пугающую байкальскую. С восторгом вспоминал он свои утренние пробуждения на борту собственного корабля. Если бы еще этот бизнес не требовал жестокости, он бы его никогда не бросил.

Наверное, именно тяга к воде предопределила его стремительный вход в, мягко говоря, не гарантированный бизнес Маши Ежковой.

Впрочем, Ефим Аркадьевич никогда не жалел о своих скоропостижно принятых бизнес-решениях. Возможно, потому что иных в его карьере — и с его характером — просто не наблюдалось.

А вот и Машка. Подъехала на желтенькой «Астре», поставила ее рядом с «Ягуаром». Да, разница заметна, удовлетворенно улыбнулся профессор. Хотя и в этом многие ученики его уже давно обогнали. Впрочем, такие «поражения» не огорчают, а, наоборот, искренне радуют его преподскую душу. Это ведь тоже символ его профессионального великолепия.

— Добрый день, Ефим Аркадьевич! — приветствовала его девушка.

— Привет, Маш, — отозвался профессор, с удовольствием посматривая на ладную фигурку бывшей студентки. — Нам куда?

— Вниз, по сходу.

Внизу, у пристани, стояли чалом две группы судов. В первой — три кораблика, тут еще недавно стоял не по правилам четвертым и их «Москвич», ушедший сейчас на переделку в банкетоход. Во второй — два. И не типовые, класса «Москва», а побольше и понеобычнее.

Им было — в первую.

Их владелец — веселый и радушный Василий Васильевич Соколов — в свое время помог со стоянкой. Теперь, разобравшись с налоговыми проблемами, собирался поговорить о совместной работе.

Такой подход Береславский ценил и практиковал сам. Помогать хорошим людям и делать из конкурентов партнеров — что может быть правильнее в экономическом смысле? Разве что разорять конкурентов и не иметь друзей. Но подобное мировоззрение запрещала Береславскому его личная религия.

Вообще — она стоила отдельного разговора, так как была весьма удобна в применении, в принципе не сильно отходя от канонических норм. Ну, максимум процентов на сорок, если считать по десяти заповедям. Кроме того, именно Береславскому принадлежала модификация известной фразы «Если нельзя, но очень хочется — то можно». В его исполнении слово «можно» менялось на «нужно» или даже «необходимо».

Ефим с Машей прошли мимо матросика, драившего пристань с тряпкой и шлангом. Пригнулись, минуя натянутые швартовые канаты, и по деревянным сходням-мосткам попали внутрь первого теплохода. Здесь не остановились, Маша уверенно повела дальше. Так же прошли и через вторую «Москву». Их вытянутые пустые носовые холлы вызывали в памяти слово «ангар». Третьим был не «Москва», а переделанный проект 544, «Васисуалий». Здесь их и ждал Соколов, по имени кота которого был назван теплоход.

Широкая улыбка, крепкое рукопожатие — этот человек сразу вызывал симпатию.

Устроились втроем в крошечной каюте на корме суденышка. Оказывается, и такая имелась. Очень удобно — одежду сложить, ценные вещи. Или уединиться с кем-нибудь, максимально привлекательным. «Привлекательной» — сам себя поправил Ефим Аркадьевич, будучи природным латентным гомофобом.

Нет, он никогда не наезжал на меньшинства, в человеческом смысле жалея их и сочувствуя. А уж когда за несчастных бралось государство или крепкие ряженые мужики родом из Средневековья, то тем более не пинал преследуемых. Но так и не смог понять, как можно мужику в здравом уме променять красивую девчонку на… мужика! Ему и подумать об этом страшно было. В Таиланде весь отпуск держал себя в руках именно потому, что боялся нарваться на трансвестита.

Вась Васич угощал их крепким чаем, пока к делу не приступая. Ефим с Машей тоже не торопились. Вообще программа была такая: пароходик на три часа снимала корпоративная компашка, а они тем временем могли спокойно пообщаться.

Правда, у Вась Васича были попутные дела в связи с круизом. Но все равно времени должно было хватить. В том числе и на то, чтобы Маша с Ефимом Аркадьевичем смогли яснее представлять себе будущую работу их однотипного суденышка.

Пока отдыхающие не прибыли на борт, Соколов показал им, как выглядит после переделки проект 544.

Начали с кормовой палубы.

Теоретически она была открыта, но навес и боковые занавески делали пребывание здесь комфортным даже в пасмурную и ветреную погоду. По крайней мере, кальяны не задувало. Ну а открывающиеся по бокам виды компенсировали любые неудобства.

Ибо были прекрасны.

Ефим родился в этом городе и обожал его. Он любил всякую Москву: весеннюю и осеннюю. Надо бы добавить «летнюю и зимнюю», что было правдой. Но слово «всякую» допускает сокращение описания.

Вообще, вкусы профессора Береславского были крайне эклектичны. Он, например, любовался нетронутой частью архитектуры Кремля, однако был бы против того, чтоб снести Кремлевский дворец съездов. Построили — значит, пусть стоит. Ведь для кого-то именно этот архитектурный ужас остался в сердце, как память о Москве.

Ему было жаль гостиницу «Россия», не сгоревшую в нескольких пожарах, но убитую инвестпланом. И даже дурацкую черную коробку отеля на Тверской было жаль. Береславский был бы против нового строительства чего-то подобного. Но считал, что раз построено — ломать не надо. Это как с ребенком — что родилось, то родилось. Никто ж не советует отправлять не оправдавшее родительских надежд дитя обратно, на перестройку.

В общем, родной город доставлял Ефиму Аркадьевичу тысячу причин для неосознанной радости узнавания и любования.

Что, разумеется, не мешало ему проклинать Москву, ее мэра и даже лично В. В. Путина в чудовищных пробках или в душном метро. Впрочем, про метро — это скорее аллюзия, чем реальная претензия: метро профессор не посещал уже давненько.

Еще из интересного на корме был здоровенный бортовой мангал. Вся еда для банкета готовилась внутри, на камбузе, и здесь — если был заказан гриль.

Ефим с удовольствием потянул воздух своим большим носом. Там было несколько вкусных составляющих сразу.

Пахло шашлычным дымком — повар разжигал угли. Чуточку — дизельным выхлопом, но не так, как в автобусном парке, а как в порту, когда предвкушаешь дальний круиз. И еще пахло рекой.

Странно, но здесь, в центре огромного мегаполиса, господствовал аромат речной свежести. А над водой даже летали чайки, время от времени оглашая окрестности не городским криком.

Потом Соколов повел гостей к машинному отделению. В нем довольно громко пыхтел шестицилиндровый дизель внушительного рабочего объема и крохотной по нынешним меркам мощности — сто пятьдесят лошадиных сил. Такое сочетание давало сразу два противоположных качества. Слабая энергонагруженность конструкции делала ее — при заботливом уходе — практически вечной. С другой стороны, движок был немеряно прожорлив, и если б круизы были не двух-четырехчасовыми, разорил бы своих хозяев.

Еще один минус живой древности — вибрации при работе дизеля были довольно ощутимыми. Даже сейчас, когда он работал в четверть силы, крутя лишь электрогенератор.

А в моторный отсек тем временем заглянул седовласый Михалыч, друг Машиной семьи и капитан будущего банкетохода. Пока их кораблик стоял на переделке, он работал у Соколова, чем все были довольны.

Затем, пройдя по «протоптышам» — круговым тропинкам вдоль борта, — по трапу спустились вниз, в главную кают-компанию. Здесь вполне могли культурно отдохнуть человек тридцать — тридцать пять.

И наконец, последнее помещение располагалось в носу. Оба сужающихся борта до носа закрывали диваны из кожзама. Низ образовавшегося треугольника занимала барная стойка, над которой висела большая плазма, и звуковое оборудование.

— Здесь мы поем, — объяснил Соколов, вызвав повышенное внимание вокалистки Ежковой.

Был на кораблике и свой секретик. В носовом отделении можно было отодвинуть средний диванчик, открыть то ли дверь, то ли окошко и выйти наружу, на самый нос суденышка.

А между диваном и барной стойкой от пола до потолка тянулся отполированный металлический стержень.

— Для стриптиза? — уточнил профессор.

— Нет, это конструкционный силовой элемент, — разочаровал его Соколов. Но не до конца: разве нельзя красиво раздеться около конструкционного силового элемента?

В общем, осмотр Береславского вдохновил.

Начиная с наличия отдельной каюты и кончая стриптиз-шестом, на котором, как оказалось, держался весь кораблик.

Тем временем на борт начали прибывать отдыхающие — все из одного небольшого банка. Человек двадцать, в основном девушки.

Вась Васич ушел их встречать, а Ефим Аркадьевич направился уже знакомым маршрутом с Ежковой в каюту обсудить текущие вопросы.

Первым делом сдвинули занавески и приоткрыли окна. Сразу пошел свежий вкусный воздух. Кораблик уже успел отойти от причала и, преодолевая течение, начал разворачиваться, чтобы идти к Лужникам.

Маша сидела на диванчике рядом с Береславским и как-то напряженно молчала.

— Колись уже, — просто сказал Береславский. — Что стряслось?

— А что, заметно? — встрепенулась девушка.

— У тебя на лбу написано — случился ужасный ужас, — неуместно заржал Ефим Аркадьевич.

— Случился, — еле сдержав всхлип, сказала Маша.

— Кто-то заболел? — Профессор сразу стал серьезным. — Сестренка?

— Нет, с этим, слава богу, все нормально, — ответила Ежкова. Ответила, и почувствовала, что в самом деле стало легче: если б к Женьке вернулась та беда, было бы несравнимо хуже. А так — всего лишь потеряла бизнес. И, возможно, однушку в Кунцево, купленную неимоверным напряжением сил.

— То есть все живы-здоровы? — переспросил Береславский.

— Да, — твердо ответила Маша.

— Тогда переводим проблему из разряда «беда» в разряд «неприятности», — подытожил профессор.

— А может, есть и угрозы здоровью, — сказала Машка и вот теперь заплакала.

Отревевшись — профессор в это время выпил свою чашку чая, а потом и ее, — Ежкова коротко рассказала о проблеме.

— Реально страшный мужчинка? — спросил Береславский, уже без юмора.

— Очень, — поежилась Машка. — Он сказал, что даже в тот день уже убил человека.

— И съел трех младенцев, — добавил Ефим Аркадьевич. Впрочем, веселья поубавилось и у него.

Нормальные люди вообще неохотно подставляют свои головы под что-то неприятное. Но если они нормальные, то и не бегут от опасности, не исследовав ее причину и глубину.

— Итак, какие у тебя варианты?

— Отдам ему все, — сказала Ежкова. — На крайняк, продам квартиру. За нее шесть миллионов дадут, если не торопиться.

— И жить будешь на катере? — задумался профессор. — А икру он точно не хочет забрать?

— Ему деньги нужны.

— Всем деньги нужны, — заметил Береславский. — Но ты-то у него икру сперла, а не деньги. И то случайно. Так что, по любым понятиям, он не вполне прав.

— Я его боюсь, — закончила дискуссию Машка. — Не собираюсь подставлять родственников.

— И не надо, — сказал Ефим Аркадьевич. — Сколько мы в итоге продали икры?

— Я — восемь кило, включая ваши пять. И вы около двадцати.

— Итого — двадцать восемь, — подытожил профессор. — Это все, что мы ему должны. По четвертаку за кило будет семьсот тысяч. Даже по сорок тысяч за килограмм — и то будет немногим больше миллиона. А вовсе не шесть.

— Я же сказала, он не согласен брать икру.

— А я не согласен платить деньги, которые не должен, — сказал Береславский.

— Вы вообще не при делах, — не приняла аргумент Машка. — Даже с двадцати кило вы получили только свои проценты. Значит, это мой долг. Я его и отдам. Кстати, мысль про катер хорошая. В этой каютке можно жить.

— Особенно зимой, — согласился профессор. Он уже прикинул, что в январе в этом помещении его и четыре дамы бы не согрели. Машинально додумал мысль: теперь как бы с одной справиться. Возраст, к сожалению, тек исключительно в одну сторону, и хотя пока удавалось обходиться без виагры, но Береславский не льстил себе: рано или поздно замечательный период его жизни, связанный с никогда не надоедающими прелестницами, окончательно завершится.

— Все равно лучше, чем подставлять родственников, — убежденно сказала Ежкова.

— Я тебе не родственник, — задумчиво проговорил профессор.

— Вы о чем? — не поняла Машка.

— Смотри, мы должны были вложить еще по «лимону», так? В музыку, мебель и т. д.

— Примерно, — расстроилась девушка. Ей теперь долго будет не до инвестиций.

— Давай поступим следующим образом. Я выкупаю у тебя икру. И сам вложу эти деньги.

— А у вас они есть? — недипломатично поинтересовалась Ежкова. Она вовсе не хотела обидеть своего замечательного препода. Просто наблюдательная девушка быстро заметила, что после первоначальных энергичных трат профессор, как бы поделикатнее выразиться, более не производил впечатление финансово состоятельного мужчины.

— Могла бы как-нибудь и помягче! — радостно заржал Береславский.

И подтвердил: деньги у него закончились. Обнаружил он это почти случайно. Потому что после антипиратского — или пиратского? — периода они все время были. А потом полез на счет в очередной раз — а привет, уже кончились. Такое вот свойство наблюдается у денег, если их зарабатывать непериодически, то бишь нелинейными проектами.

— Извините за бестактность. — Машка точно не хотела обижать этого человека. Впрочем, она уже поняла, что обидеть его обвинением в безденежье довольно проблематично.

— Ничего страшного. Если денег нет, значит, их надо заработать.

— Очень логично, — без особой радости согласилась Ежкова. — Еще бы знать как.

— Спроси меня, я знаю, — предложил Ефим Аркадьевич.

— Ну и как же? — В голосе Маши появилась надежда. Разговор был, конечно, странноватый. Но и нынешний ее собеседник тоже не представлялся ей типичным гражданином. А бандит-убийца? А икра в потайной комнате? Где здесь хоть что-нибудь банальное? Может, и впрямь профессор что-то придумает?

— Значит, первое: я выкупил у тебя икру. За два «лимона», то есть — будущие инвестиции в пароход. Ты больше ничего вносить не должна. Второе: ты переводишь стрелки на меня. Икра моя, и разговаривать с твоим убийцей теперь буду я.

— А мой убийца, как вы говорите, захочет с вами общаться?

— Захочет денег — захочет и общаться, — безапелляционно заверил Береславский.

— А если он вас убьет? — ужаснулась Машка.

— А если в моей правой ноге сейчас оторвется тромб и поплывет в легочную артерию? — вопросом ответил профессор. — Заметь, при этом я ничего не выигрываю в денежном плане.

Логика была странная, но — какая-то — была, несомненно.

— А у вас в правой ноге есть тромб? — опасливо спросила Ежкова.

— Есть, — гордо ответил Береславский. — Мой друг, доктор Балтер, вчера нашел. На допплеровском УЗИ сосудов.

— Но это же опасно!

— Нет. Он в поверхностной вене. Никуда не уплывет. Это я для красного словца. Но на жену очень действует. Резко расширяются границы прощаемого.

— Господи, какой ужас, — оценила тактику профессора Машка. — Даже замуж не хочется.

— А я и не приглашаю, — теперь уже неделикатен был он. — Жена у нормального мужика должна быть одна-единственная.

— А любовниц сколько? — не удержалась обиженная за весь женский род Ежкова.

— Без комментариев, — спокойно закончил диспут Береславский.

Вообще-то Машка сомневалась в правильности принятых решений. Если препода убьют, она себе этого не простит. Но профессор просто не оставил ей вариантов. Мужчина решил — женщина должна подчиниться.

«В Европу бы тебя, — сердито подумала Машка. — С такими подходами. Или в Америку. Северную». А еще она неожиданно для себя подумала, что «такие подходы» порой сильно упрощают жизнь. Причем — именно женщинам.

Только что она до дрожи боялась вчерашнего бандита. И до слез жалела свою выстраданную однушку в Кунцево. А теперь она, конечно, тоже переживает — за Береславского. Но это действительно легче, чем переживать за себя или за свою младшую сестренку. В конце концов, он — тертый мужчина.

А тертый мужчина перед завершением разговора нашел арифметическую ошибку.

— Смотри, Маш, — сказал он. — Мы же должны были внести по миллиону. Если я вношу два, то за тебя получается только один.

Ежкова хотела ему возразить, что и так по гроб жизни благодарна профессору: и за прошлое, и за настоящее. Но не успела.

— Получается, что я тебе еще миллион должен, — подвел итог Береславский. — Но его у меня нету. Поэтому я тебе его прощаю. Ты не против?

— Не против, — ответила она. Ей вдруг стало весело. И из-за забавной формулировки сторнирования долга. И из-за того, что в хмурых тучах, окруживших ее со вчерашнего дня, вдруг появился просвет.

О делах больше не говорили.

Разве что Вась Васич, когда освободился, предложил работать вместе. Четыре кораблика гораздо проще содержать и грузить работой, чем один или даже три. А траффик, столь нужный Береславскому и Ежковой, нужен не менее и Соколову, который малые деньги зарабатывает на собственно катании граждан и гораздо бо́льшие — на их кормлении и поении.

Мужчины ударили по рукам, женщина присоединилась без рукоприкладства.

Потом пошли в носовую кают-компанию, где банковская молодежь уже вовсю веселилась с караоке.

Крепкий молодец лет тридцати, подбоченясь и гордо неся еле умещавшееся в просторные брюки тело, взял в руки микрофон и истошно проорал про «зеленую траву на космодроме». Машка зажмурилась, но выдержала. Ефим бы, конечно, сбежал, однако Соколов, наслышанный о талантах девушки, передал микрофон ей.

Сложного джаза в минусовках не нашлось.

А может, и к лучшему.

В итоге Машка спела «Бесаме мучо», и сладкая щемящая музыка, эмоционально окрашенная Машкиными обертонами и сердцем, успокоила и расслабила всех собравшихся.

Оставшееся до возвращения время Береславский релаксировал на корме, наблюдая за любимым городом с непривычного ракурса, Вась Васич ушел с Михалычем к дизелю, банковские ребята ревели что-то ужасающее в караочные микрофоны.

А Машка вылезла через окошко-дверцу на самый нос, прикрыла ее, чтоб не слышать козлячий вокал, и наслаждалась ветерком, водой, танцующими латино набережными — теперь и в Москве имеется такое.

Примерно через полчаса катер развернулся и неспешно почапал к родному причалу. Ежкова с сожалением подумала, что скоро придется возвращаться к обычным делам. Но скоро — не значит немедленно.

Она села поудобнее, зажмурилась и подставила лицо солнышку и свежему ветерку.

11. Москва. Измайлово. Краснов, Наргиз и профессор Береславский

Первым делом я ее накормил.

В кабаках светиться лишний раз не хотелось, поэтому купил жрачку в магазине.

Она ела не спеша. Но меня-то не обманешь, я знаю, какой он — голод.

У этой девочки была недюжинная выдержка. И, похоже, очень печальный жизненный опыт. Может, потому она меня и зацепила? С моим печальным жизненным опытом.

Я сидел напротив нее в маленькой кухне снятой хрущобы и смотрел, как она ела.

Она старалась смотреть в тарелку, но время от времени я ловил быстрые взгляды, брошенные на меня.

Интересно, каким я ей кажусь?

Мужик за пятьдесят, с дурными глазами и руками в синих наколках. Хотя, наверное, лучше, чем тот «синяк» на «Курской-Товарной». Подумал о нем и захотелось убить снова. Прикрыл глаза, вспомнил, как пуля вошла ему в лоб, а забор за его головой окрасился коричнево-красным.

Стало легче. Он свое получил.

Потом я забрал у нее еду. Сказал — хватит. Нельзя много есть с голодухи. А недоедала она долго, руки быстро не худеют.

Она проводила тарелку жалобным взглядом. Я сам вымыл посуду. Сказал ей, что это — первый и последний раз. Дальше — она хозяйка.

Она согласно кивнула.

Потом мы начали беседу.

— А зовут тебя как? — спросил я.

— Наргиз.

И ни словом больше.

— Узбечка?

— Не знаю.

Это что-то новенькое.

Хотя все оказалось просто. Мама — русская, папы никогда не видела. Тогда действительно не знает. Как и я.

— А лет тебе сколько?

— Девятнадцать.

Думаю, врет. Боится, что, если меньше восемнадцати, я не рискну ее оставить.

Зря боится. Я рискну. По сравнению с прочими рисками, этот риск минимальный.

Потом я задал главный вопрос:

— Хочешь жить со мной?

Она кивнула, пристально глядя мне в глаза.

— Я буду уходить и приходить. Не буду ничего объяснять. Могу исчезнуть надолго.

Она опять кивнула.

— Меня ищут. Найдут — убьют. Ты рискуешь, оставаясь здесь.

Она кивнула в третий раз, и я понял, что, как ее ни пугай, она будет кивать до бесконечности.

— Так что, будем считать, договорились.

Потом она ушла в ванную, а я спустился вниз, благо бабский магазин был на цокольном этаже нашей пятиэтажки. Успел за пять минут до закрытия.

Купил все, что нужно: трусы, лифчик, колготки, юбку, халат, платье и кофту. Вроде больше на них я ничего не обнаруживал.

Уже уходя, купил какую-то хрень в голову, в волосы: типа божьей коровки, только со сверкучими стеклышками.

Поднялся наверх — она была еще в ванной.

— Давай выходи, — постучал я в дверь.

Не дождавшись ответа, напрягся и вышиб игрушечный замок.

Она стояла под душем и молча смотрела на меня. Кожа у нее была синяя.

Я сунул руку под воду — вода была холодная.

— Ты что, спятила?! — заорал я, крутя краны.

Когда пошла горячая, я начал руками растирать ее кожу. Это было непростым делом — ключицы казались тоньше, чем куриные кости.

Но постепенно к щекам вернулся ее обычный, розово-смуглый цвет.

— Ты что ж творишь? — спросил я, когда отошел от первого испуга. — Почему стояла под холодной водой?

— Я не знала, как сделать горячую. Не нашла печки.

Господи, этого мне еще не хватало!

Наивной чукотской девочки. Не разобралась с трехпозиционным краном. На какой заимке она росла?

Я велел ей вылезать из ванны, но столкнулся с необычным.

Обычно — это когда мои слова тут же выполняют. Она же их просто проигнорировала.

— Ну и? — угрожающе спросил я. Девяносто процентов моих знакомых просто бы обосрались, услышав этот вопрос.

Девушка же лишь протянула мне банку с шампунем — открыть у самой не хватало сил.

— Я не могу с грязной головой, — сказала она.

— А вчера могла? — спросил я и дорого бы дал, чтобы забрать эти слова назад.

Она отвернулась и начала мыть голову шампунем.

Мне было стыдно, сам не знаю почему. Я стал тоже намыливать ей голову.

— Ты промокнешь, — сказала она.

Наверное, лучше бы мне было раздеться. Но почему-то не захотелось показывать свое тело. И из-за наколок, и из-за того, что там, где я обычно обитал, не было тренеров по фитнесу.

Она тоже вряд ли пользовалась их услугами. Однако ее девятнадцать — это не мои пятьдесят два.

Короче, я действительно промок. Потому что она не вылезла из-под душа, пока не вымыла свои волосы трижды. Густые и тяжелые, темные, но не черные, они доставали ей до середины спины. Как она вообще сумела их сохранить в той жизни, в которую окуналась?

— Разве удобно с длинными волосами? — спросил я.

— Неудобно, — ответила она.

— А зачем… — вопрос был снова ненужный, и я остановился на полдороге.

— Мама просила не стричь, — прозвучал ответ на незаданный вопрос.

Я решил идти до конца.

— А где мама?

Ответа не последовало.

— Где твоя мама? — спросил я. Мне вдруг захотелось отвезти неразумное дитя к мамочке и исчезнуть с ее горизонта. Возможно, кое-что Всевышний мне за это списал бы.

Но ответа так и не дождался.

— Ладно, Наргиз, — сказал я, вынимая ее из ванны. — Одевайся, — и сунул ей кучу нового тряпья. Весом она была легче, чем овчарка Булатова, я как-то жил у него в рыбачьем домике, знаю.

Наргиз, не стесняясь, одевалась. Опять ничего не сказала, но по ее миндалевидным черным глазкам было понятно, что она очень довольна. Все вещи оказались велики, хотя я старался выбирать поменьше. Некоторые — сильно, некоторые — чуть-чуть, но велики оказались все. Впрочем, это ее нисколько не смутило.

Теперь она молча смотрела на меня.

— Что ты хочешь?

— Есть.

Ого, прогресс. Первое высказанное вслух пожелание.

— Есть больше нельзя. Если хочешь, сделаю сладкий чай.

— Хочу.

Я не удержался и добавил к чаю бутерброд со сливочным маслом, сооруженный из оставшейся от моего завтрака половинки бублика. Он был съеден как и первая порция: очень неторопливо, но до последней крошки.

Несмотря на непозднее время, я решил лечь спать. Завтра предстоял тяжелый день. Во-первых, я велел сегодняшней торговке шубами приготовить первые деньги. Ясно, что у нее не будет всех сразу. Но она должна быть в тонусе. Возможно, придется сделать ей больно. А может, ее сестре. У меня больше нет права на гуманизм. Весь запас гуманизма я израсходовал на эту чукчу, которая сейчас как раз аккуратно доела мой любимый бублик.

— Да, вот забыл отдать.

Я вынул из кармана и протянул ей сверкающую божью коровку.

Она ахнула, вцепилась в заколку и побежала к зеркалу.

Господи, неужели ей четырнадцать? Этого мне только не хватало.

Вернулась с заколкой в волосах.

Как ни странно, смотрелось богато. Есть такие девушки, на которых все смотрится богато. Даже рваная овчина и китайская бижутерия.

Похоже, Наргиз была счастлива.

По-моему, эту копеечную побрякушку она оценила выше всего остального, включая норковую шубу и труп «синяка». Даже стало чуть-чуть обидно.

— Я пошел спать, — сказал я в воздух.

Пусть все решает сама. Я уже нарешался.

Расстелил кровать, выключил свет (черт, стесняюсь!), разделся и лег.

Шторы не пропускали свет с улицы, хотя фонари уже зажглись. Поэтому я ничего не видел. Только слышал. И все равно пропустил момент, когда худенькое тело проскользнуло под одеяло.

Обе ее груди — и не такие уж маленькие — дотронулись до меня одновременно. А низом голого живота она прижалась к моему бедру.

Я давно не был с женщиной.

И я хотел быть с женщиной.

Но сделал усилие и отвернулся. Дал ей еще шанс. Эй, Всевышний, надеюсь, ты видел это?

А через минуту услышал всхлипывания.

— Ты чего? — не понял я.

Потом понял. Чукотская девушка обиделась.

Значит, так тому и быть.

Я повернулся и обнял ее.

Она — меня.

Потом я тихо положил правую руку ей на бедра. Она их раздвинула.

Больше я не думал ни о ее возрасте, ни о своем.

А потом мы оба, так и не разнимая рук, уснули.

В итоге я чуть было не проспал. Полный идиотизм, особенно в моем положении. Рано или поздно они выйдут на мой след. Тем более что скоро я начну войну против всех. А в любой войне главное оружие — деньги.

Наргиз сидела в махровом халате, и он тоже был ей велик, хотя я выбрал вчера самый маленький.

Она не просто так сидела. Бутерброды были приготовлены, заварка и сахар на столе, а когда увидела, что я проснулся, — включила электрочайник. Слава богу, печку не искала.

Мы поели, уходя, я ее поцеловал. Первый раз за… Да, наверное, за всю жизнь. Маму я не целовал, хотя всегда любил ее. Но и ненавидел тоже всегда. Неприятно быть сыном шлюхи, которая сама не знает, кто отец ее ребенка. Такие дети и называются ублюдками. Что меня категорически не устраивало.

Наргиз обняла меня, пытаясь удержать. Но мы так не договаривались. Я отстранил ее и вышел за дверь.

Добравшись до знакомого офиса, осмотрелся и, убедившись, что внешне все чисто, позвонил.

Она ответила, удивив меня тем, что боялась явно меньше, чем я рассчитывал. Вроде вчера все шло правильно. В чем же дело?

Оказалось, в некоем господине, профессоре Береславском, который выкупил непроданную икру и готов вести со мной переговоры.

Это что еще за переговорщик?

Одно очевидно. Штучки непохожи на ментовские. Надо надеяться, Джамой тут пока не пахнет.

Я не отбросил мысль пожестче поговорить со вчерашней подругой, но этот новый персонаж уже вывез товар, так что хочешь не хочешь, а придется с ним разговаривать. Номер Береславского мне шубная баба дала.

Звонить решил из подземного перехода у Киевского вокзала. В метро спущусь, когда станет ясно, куда двигаться дальше. Или лучше снова поймаю машину.

Трубку сняли сразу.

— Слушаю вас, — ответил вежливый голос непонятного возраста.

Сейчас я собью с профессора спесь.

— Мне тут сказали, что теперь вы мне должны, — мягко постелил я. — Это так?

— Совершенно верно, — согласился приветливый господинчик. — Можете забрать продукт. Адрес продиктовать?

— Ты, урод, — не выдержал я. — Если хочешь жить — не играй со мной в эти игры.

— Ваши предложения? — спросил Береславский.

— Вези бабки. Лучше — все сразу. Можно поговорить о графике.

— «График» — это уже из бизнеса, — сказала трубка.

— Не понял… — Я и в самом деле не понял, что мне сейчас пытались впарить.

— А «урод» — не из бизнеса, — продолжил московский профессор. — Вы уж определитесь, мы с вами в бизнесе или сремся.

Я напряженно размышлял.

Это не вчерашняя перепуганная кошелка. Гражданин профессор наверняка с опытом. Но решил сделать еще заход. Тем более к сердцу подкатывала злость.

— Слушай, ты, — сказал я ему. — Ты не понимаешь, во что вляпался. В этом бизнесе платят не только деньгами.

— «Ты» и «вляпался» — уже лучше, чем «урод». Но все равно пока не бизнес. — Эта тварь, на том конце связи, явно улыбалась. — Вы все-таки определитесь до конца, что вам нужнее — лагерные понты или деньги? Если деньги — обсудим и примем взаимовыгодное решение. Если понты — давай, до свиданья.

Вот же мерзкая тварь!

Но я понимал, что придется играть по его правилам. А это плохо изначально.

— Где встретимся? — спросил я.

— Где скажешь, — ответил он. — И очень прошу, воздержись от глупостей, пожалуйста.

Я вспомнил лавочку на «Партизанской». Джама сейчас наверняка в городе. Даже если он вдруг ездит на метро. Так что посидим, поокаем.

Береславский против места встречи не возражал. Оно и понятно: убивать в метро достаточно накладно, из-за камер, постов и систем оповещения.

Через сорок минут мы уже смотрели друг на друга.

Издали он показался мне удобным противником: толстенький, благополучный, запакованный в свой тихий интеллигентский мирок. Сидел на маленькой желтой скамейке, вмурованной в станционный гранит, и был похож на уставшего повара, возвращающегося со смены. Когда пригляделся — понял, что враг серьезный. Видать, не в простых местах кашеварил.

А потому я сменил тактику.

— Прошу прощения за наезд, — сказал я. — Но долг все равно стребую.

— Валяйте. — Хоть он и перешел вновь на «вы», но демонстрировал готовность к клинчу.

— Вы признаете, что взяли чужую икру?

— Нет, — спокойно ответил тот. — Я катер купил, а не икру. И Машка вместе со мной покупала катер, а не икру. Ее мы обнаружили только в Москве.

— Неважно, — отмахнулся я. — Мы ж не в суде.

— Ну почему же, — не согласился Береславский. — Мы сейчас с вами именно судимся. Пока вдвоем. Понадобится — подключим других людей, как с вашей, так и с моей стороны. Беспредел в Москве нынче не в моде.

— Ладно. — Я понял, что с этим товарищем мне придется тяжело. — Я получу свои шесть «лимонов» или мне тебя пристрелить?

— Объясняю по порядку, — устало сказал он. — Шесть миллионов вы не получите. Потому что мы их вам не должны. Наша задача — договориться о том, сколько должны. Если вы меня пристрелите, то не получите ничего. Да и не так это просто.

— А что здесь сложного? — Я сунул руку в куртку.

— В самом выстреле — ничего, — сказал он. — Тем более, похоже, у вас есть опыт.

Странно, но с меня начало спадать бешенство. Гипнотизер он, что ли?

— Но этот выстрел будет концом ваших планов, — закончил он свою мысль. — Или у вас нет планов?

— Есть, — сказал я.

Я его понял. Видал таких. Очень умных и очень упертых. Он прав, с такими нужно либо договариваться, либо убивать. А мне нужны деньги. И Наргиз нужны деньги. Может, даже больше, чем мне. Так что — пусть пока поживет.

— Сколько, если не шесть?

— Два, — сказал он. — И то после продажи.

— Ты хорошо подумал? — спросил я, опять трогая рукоять ТТ.

— Проверьте мои соображения, — невозмутимо ответил профессор. — Икру оптом реально продать не дороже двадцати пяти тысяч за кило. Итого — пять миллионов в конце продаж. Двадцать процентов отдаем на комиссию, хранение, транспорт. Остается четыре миллиона. Их мы и делим с вами пополам.

— Почему? — довольно тупо спросил я.

— Потому что это по-партнерски, — ответил Береславский. — Деньги за мной можно не пересчитывать. Репутация.

— Значит, ты мой партнер? — спросил я.

— А ты — мой, — согласился он. И улыбнулся.

— А если я не согласен?

— Тогда забирайте свой товар. Он действительно ваш. Скажите, куда привезти — я сам привезу. Только там должен быть холодильник. Икру необходимо хранить при нуле градусов.

Запутал он меня в свои сети.

Если будет разборка, то по понятиям он прав. Только с блатными мне не хватало разборок. Но два миллиона — в три раза меньше, чем шесть. А вчерашняя телка против шести не возражала. Особенно если ее потыкать чем-нибудь острым.

— Послушайте, уважаемый, — теперь я уже не жаждал ссоры с этим очкастым правоведом. — А почему я должен иметь дело с вами, а не со вчерашней дамой?

— Потому что она делегировала мне все полномочия, — спокойно объяснил Береславский.

— А если мне на это насрать? Я имел дело с ней и хочу иметь дело с ней дальше.

— Это хуже, — явно расстроился мой собеседник.

— Почему? — не понял я. Мне не нравилось, что он постоянно ставил меня в тупик.

— Потому что в этом случае вы не станете моим партнером. Значит, концепция поменяется.

— Подробнее, пожалуйста. — Похоже, я начал перенимать у него манеру беседы.

— Пожалуйста. За два миллиона вас можно заказать у профессионала два раза. А у ментов — бесплатно, за звездочку. Так что мое предложение — честное. И оно пока в силе. — Он смотрел на меня спокойно, холодно, но улыбка у него была крайне неприятная. Такую я видел у смотрящего, во время первой ходки, в нашей астраханской колонии. Когда он отдавал мне приказ замочить «крысу».

— Я подумаю, — сказал я. — Позвоню вам сам.

— Всего доброго, — вежливо попрощался со мной профессор Береславский. Он встал со скамейки и, не оборачиваясь, смешно засеменил вверх по лестнице.

Перед возвращением в свое логово позвонил Полею. Его телефон я достал у Булатова. Без спроса осмотрев мобилу.

Одноклассник мне не обрадовался. Хотя наверняка трубка левая, не ловленная.

— Что надо? — спросил он.

— Скорей, тебе надо, — ухмыльнулся я.

— Что еще там?

— Заказ у меня, — объяснил я Полею. Друг детства сразу стал вежливей.

— Может, объяснишь, что за ерунда?

— Объясню, но позже. Выполнение приостанавливаю, так что спи пока спокойно и копи деньги.

— Зачем?

— Затем, что бесплатно я не работаю. Пятьдесят косарей за отказ от заказа. Еще пятьдесят — если захочешь вернуть его заказчику.

— Захочу, — после паузы сказал одноклассник.

— Это не все, — уточнил я. — Еще восемьдесят — за ту мою ходку. Десятка за год. И претензии сняты. Соглашайся, расценки региональные, не московские.

— Согласен, — сказал мой дружок и положил трубку.

А я поехал домой.

Черт, впервые употребил это слово. Не в шалман, не на хату, не в кабак — а домой.

Там ждет меня Наргиз. Подумаешь, разница — всего тридцать три года.

А в остальном между нами никакой разницы нет.

12. Подмосковье. Ефим Береславский, Наталья Береславская

Утром Береславский проснулся неожиданно рано. Обычно он терпеть не мог ранних подъемов, а здесь солнце ворвалось в раздвинутые шторы, вставать их сдвинуть было лень, а заснуть снова при ярком свете не получалось.

«А не пойти ли за грибами?» — мелькнула свежая мысль. Уж коли вчера ночью ни с того ни с сего, сорвались на дачу. Теперь же получалось вполне осмысленно.

Наташка еще спала, по-детски подложив ладони под щеку.

«Хорошая у меня жена», — тепло подумал Ефим. С такой точно тыл надежен. И, главное — не скучно. Правда, вставать рано тоже не любила.

Хотя всю жизнь вставала рано. То на работу — в отличие от Береславского, она была типичным «линейным» тружеником, хоть и на немалых должностях. То с мелкой, Лариской, в школу. Поваляться удавалось только по выходным. И только тогда, когда благоверный просыпался позже, потому что в противном случае его следовало немедленно накормить. Именно немедленно, до пробуждения голодных рефлексов. После их пробуждения профессор становился неприятным.

Наташка не обижалась, искренне считая, что все мужики такие. Проверить на собственном опыте ей не довелось, да и не хотелось. Но в женских журналах, до которых она была охоча, писали именно так.

— Наталья, пошли за грибами, — громко сказал профессор.

Наталья открыла один глаз.

— Может, попозже? — спросила она.

— Или сейчас, или никогда, — сообщил супруг. Ему нравились драматические формулировки.

— Ладно, — сказала жена. Она предпочитала не спорить с мужем, прекрасно зная, что за сибаритской внешностью сидит вполне упертое, хотя и очень симпатичное существо. Вот и сейчас он удовлетворенно хмыкнул — мол, его взяла. И даже пошел в ванную приводить себя в порядок.

Наталья же повернулась на другой бок и безо всяких укоров совести снова влетела в сладкий сон.

Когда бритый, умытый и очень злой супруг появился вновь, ему даже не пришлось ругаться. Годы, проведенные вместе, довели рефлексы до ритуализации. Наташка мгновенно вскочила и побежала в ванную, после чего — на кухню.

И вот уже позавтракавший и довольный жизнью профессор ждет ее в здоровенном массажном кресле, подаренном дочерью. Ждет довольно долго: теперь Наталья занялась утренними женскими делами основательно. Когда она их закончила, профессор уже спал.

Можно было бы оставить его в покое — в последнее время он опять во что-то ввязался, что сильно тревожило Наталью. Но грибы — это святое. Тем более посередине недели, когда многочисленные конкуренты не бродят вокруг хищными стаями и не пытаются выведать их заветные грибниковские тайны.

— Фимчик, пойдем, — трясла она родимого за толстый бочок.

— Неохота, — не открывая глаз, отвечал супруг. — Иди одна.

— Я боюсь одна, — применила запрещенный прием Наталья.

Это называется — зацепить за базовый инстинкт.

Женщины, как правило, владеют подобной психотехникой в совершенстве.

Заставить такого мужа, как Береславский, вымыть за собой посуду — практически нереально. Зато можно всю жизнь прожить за могучей и абсолютно надежной спиной. Даже если все спортивные достижения индивидуума — в шахматах и преферансе.

Ефим вздохнул, встал, обул резиновые сапоги (для этого опять сел, живот мешал натягивать голенища просто нагнувшись). Надел куртку, легкую, но с капюшоном — он сильно опасался клещей. А еще положил в карман острую финку-самоделку, подаренную ему знакомым ментом. Все-таки лес.

Все, можно идти.

Вышли через заднюю калитку прямо в сосновый лес.

В свое время это было главной причиной выбора дачи. Кстати, покупали вовсе не дачу, а участок, граничивший с сосновым бором и густо поросший молодыми березками. Строились по мере того, как появлялись деньги. Сначала — обычный деревенский сруб-пятистенок, купленный с «КамАЗа» на строительном рынке. Сами утепляли его между бревнами льняным шнуром.

Потом возвели веранды вокруг сруба. Потом второй этаж. Потом третий. Став состоятельными, провели в дом сначала воду, затем канализацию и, наконец, в прошлом году, газ.

Теперь их бывшая изба стала практически коттеджем. Но лес, к счастью, начинался, как и раньше, в десяти метрах от входной двери.

Собаки увязались за ними, две огромные кане корсо. Ефим влюбился в эту породу, встретив ее представителя у друга, строителя экологической деревни. Разница в возрасте у псов была в пять лет. Старшая — мама младшего. Старшая весила пятьдесят кило. Сколько весил младший — не знал никто. Потому что технология взвешивания включала в себя подъем животного на руки и вставание с ним на весы. Встать же на весы со слоном в руках не представлялось возможным.

В этот момент Ефим Аркадьевич самокритично подумал, что его в очередной раз обдурили. Вряд ли супруга боялась бродить по подмосковному лесу в окружении двух таких телохранителей.

Впрочем, теперь это уже не расстроило. Потому что профессор нашел первый гриб.

В зеленой, высокой и тонкой, траве он боковым зрением углядел какое-то «нетравяное» коричневатое, пятно. Инстинкт заставил остановиться и оглядеться. Если бы Наташка подошла ближе, ее следовало любыми путями направить в сторону. Потому что гриб здесь наверняка был не один.

Ефим нагнулся, сладострастно провел сверху вниз пальцами по толстой, прохладной и чуть влажной ножке явно благородного гриба. Пальцы дошли до прошлогодней хвои и скользнули даже ниже — нога была здоровенная. Достигнув земли, профессор ухватил грибью ногу посильнее и аккуратно вывернул ее, стараясь не повредить грибницу.

Вот это великан! Вот это красавец! Не меньше тридцати сантиметров в длину, с относительно небольшой тугой темно-коричневой шляпкой. Снизу шляпки — нежная желтоватая губка. И как самый дорогой бонус — ни единой червоточинки на крепком упругом теле.

Гриб в одиночку занял чуть ли не четверть Ефимовой корзинки.

— Спасибо, — тихо поблагодарил местного лешего доктор экономических наук. Он никогда не забывал этого делать, и местный леший, как правило, не оставался в долгу.

Береславский начал неторопливо осматривать окружающее пространство. Сначала ничего не увидел. Но потом, как на фотобумаге, постепенно проявился еще один белый и рядом с ним — сразу два. Поменьше, чем первый, однако вполне весомые.

Ефим, пыхтя, собрал добычу.

Выкручивая последний, уже видел еще два: большого, даже на взгляд крепкого, моховика и средних размеров черноголовика — местную, очень красивую, разновидность подберезовика.

Тут с лосиным топотом прискакал огромный и совершенно черный младший пес. Он был вообще-то чемпион всего, даже ездил на выставки за границу. Официальное имя у него было длинное и пафосное, но для домашних зверюга был просто Пупсик.

— Пупс, не мешай, — по-человечески попросил его профессор. Во-первых, ему не хотелось отвлекаться, коли пошел такой грибной пер. Во-вторых, он опасался, что вслед за Пупсом придет его мамаша, Герда, а за ними — Наташка. И уж эта ловкая женщина точно соберет все его грибы!

Однако Пупсу, как всегда, хотелось простой человеческой ласки. Он пропихнул свою огромную лобастую башку под Ефимову ладонь, прикрыл выпуклые коричневые глаза от внезапно привалившего счастья — обычно хозяева появлялись на даче только по выходным.

— Ты мой хороший, — вынужден был сознаться профессор, прижимаясь щекой к его огромной счастливой морде.

Пес пережил катарсис и, от избытка чувств, выхватив из корзины первый, самый больший гриб, бросился с ним в лес.

— Стой, гаденыш! — вскричал оскорбленный в лучших чувствах профессор, но только треск в дальних кустах показывал, где несется сейчас Пупсик с сакральным грибом в зубах.

Это была катастрофа.

Местный леший, будто обидевшись, закрыл везуху до следующего раза. В утешение разбросав по мху множество больших и маленьких крепких свинушек.

Конечно, это тоже замечательный гриб. Предварительно отваренный и пожаренный в сметане с луком, он необычайно хорош с горячей печеной картошкой, даже мяса не надо.

Но не сравнить эстетическое удовлетворение от нахождения благородного гриба и свинушки.

Еще один, чисто житейский момент: корзинка будет выглядеть полной, если найти с десяток крупных белых. Либо — если собрать сотню свинушек. А ведь за каждой надо еще нагнуться! Ефим же Аркадьевич сгибаться никогда не любил. Ни в переносном, ни в прямом смыслах. С таким животом, как у него, лучше быть несгибаемым.

Отчаявшись собрать все наблюдаемые темно-желтые и крепкие свинушки, он прибег к старому испытанному средству: позвал жену. Наташка пришла не сразу. Она никогда не приходила сразу, если искала грибы. Но постепенно все же дошла до мужа, сопровождаемая двумя псами, огромным черным и просто большим тигровым.

— Наташ, я тут тебе свинушек нашел, — подарил он ей право собрать дары леса.

Наталья, усмехнувшись, поблагодарила — уж ей ли не знать маленьких хитростей любимого? Она легко наклонилась к устилавшему землю мху и принялась срезать крепенькие небольшие грибы, тоже абсолютно не тронутые червями.

Ефим Аркадьевич одобрительно посмотрел на округлые формы супруги и… ничего не сделал. Лет десять назад такое было бы невозможно.

А сейчас — увы. Лес, собаки. Надо будет подождать до дома.

Да, жизнь постепенно, но разительно менялась.

И проявлялось это не только в изменении либидо. Пока, к счастью, от повышенного до нормального. Но профессор прекрасно понимал, что на нормальном этот процесс не остановится. Может, заранее изучить все эти виагры?

Впрочем, гораздо больше его беспокоили другие изменения, не связанные с физическим состоянием.

Он, несомненно, мутировал нравственно.

Нет, конечно, он не стал негодяем. И вряд ли когда-нибудь им станет.

Более того, он остался порядочным человеком. В его, Береславского, собственной классификации порядочности.

Она была забавна и многократно проверена экспериментально.

Согласно этой теории, профессор делил порядочность окружающих на три неравные категории.

Первая — абсолютно непорядочные.

Их относительно немного. Это люди, для которых обмануть других — вроде праздника. Без лоха и жизнь плоха. С ними не то что в разведку, но и в кабак неприятно ходить. Однако вполне можно работать в бизнесе. С условием, что утром — деньги, вечером — стулья.

И еще, когда такие люди обманывают — испытываешь злость на себя, бестолкового, но не разочаровываешься в человечестве.

Ко второй категории Ефим Аркадьевич относил условно порядочных людей. То есть людей, чья порядочность не вызывает сомнений, но лишь при соблюдении каких-то условий.

Например — величина соблазна. Месячную зарплату не украдет, а годовую — уже пожалуйста.

Или вероятность разоблачения. Кассу автогеном вскрывать не будет, но если у человека выпадет кошелек, то условно порядочный страдальца может и не окликнуть. А деньги — просто присвоить. Правда, с учетом первого положения. Если его месячный профит — тысяча баксов, а кошелек выронила бабулька с пенсией в пять тысяч рублей, то окликнет. Ежели в портмоне буржуя может быть десять тысяч баксов — то присвоит.

В этом и заключается условная порядочность, прямо зависящая от условий эксперимента.

С такими людьми тоже можно работать. Даже, пожалуй, нужно, потому что таких людей — гораздо более половины всей популяции. Но, понимая их особенность, необходимо так наладить учет и контроль деловых отношений, чтобы не вводить их в соблазн. И, следовательно, помочь прожить жизнь честным человеком.

Третья категория — абсолютно порядочные. Люди, которые ведут себя честно не из-за страха наказания и не из рациональных соображений. А потому что в случае обмана кого-либо получат душевный дискомфорт, который отравит им все удовольствие от удачной сделки.

Таких людей было не больше, чем абсолютно непорядочных. И к ним Ефим Аркадьевич причислял себя и свое ближайшее окружение.

Не то чтобы эти люди в принципе не смогли бы что-то украсть. Скажем, если бы, не дай бог, ребенок Береславского голодал, а ему бы подвернулась возможность украсть курицу — конечно, он бы это сделал. Но профессор точно не станет красть просто ради того, чтобы еще более повысить свое материальное благосостояние.

В этом месте размышлений профессор аж лысину под капюшоном потер.

Получалось, что он все-таки тоже условно порядочный типаж. Однако менять свой классификатор пока не стал, лишь присовокупив к нему еще и знаменитую «пирамиду Маслоу». Абсолютно порядочные оставались в модернизированном классификаторе таковыми, если готовы были на бесчестные поступки только в случае прямых физических проблем — голода, болезни ребенка, спасения жизни и т. д.

Тут он к месту вспомнил объяснения знакомого раввина.

Скажем, почти любую заповедь можно нарушать ради спасения жизни.

В великий для иудеев пост Йом Кипур больные могут принимать лекарства, если пропуск опасен для здоровья.

В святую субботу могут работать врачи и пожарные, ради спасения человеческих жизней.

Если нет никакой еды, то, чтоб не умереть с голоду, можно есть свинину.

Интересно, что израильский солдат, попав в плен, не обязан хранить военную тайну. Потому что человеческая жизнь дороже.

Однако есть заповеди, которые нельзя нарушать никогда.

Например, если вас заставляют убить кого-то или изнасиловать женщину — то угроза вашей собственной жизни не будет оправданием для этих грехов.

В общем, подумав хорошенько, Ефим Аркадьевич с облегчением оставил себе звание порядочного человека.

Тем не менее отрицать произошедшие в его менталитете изменения было невозможно.

И речь не идет о стародавних мохнатых принципах, когда, скажем, в его семье инженеров слово «спекулянт» считалось ругательством. А «бизнесмен» — иностранным синонимом деляги, гешефтмахера и, в конечном счете, жулика.

Это переварилось достаточно быстро, вместе с пришедшим пониманием, что общество, лишенное предпринимателей и предпринимательства, — обречено.

Все было гораздо хуже с отношением к легальности, закону, общественному устройству.

Вот здесь мировоззрение профессора претерпело существенные изменения, особенно в последние годы.

Так, он всегда был склонен жить по законам. Его б воля — платил бы все налоги.

Но, став бизнесменом, столкнулся с тем, что платить положенные налоги было просто нельзя. Ибо сразу — и бесповоротно! — выпадаешь из рынка. Двадцать лет бизнес в России обналичивает деньги, чтобы не платить НДС и налог на прибыль. И двадцать лет никто не может этого запретить? Да в три дня могут. Но не запрещают. Почему? Ответ у профессора экономики был только один. Потому что это — самый удобный вариант пиления государственных денег. А потому можно терпеть мелкие проделки мелких бизнесменов. Лишь бы крупные, неразделимые с государством, могли проворачивать свои большие дела.

Понимание ситуации сильно меняло взгляды на жизнь. Получалось, что прежняя парадигма — уважать закон — стала невыгодной. Да и небезопасной.

Даже если ты выдержишь экономически, безопасности это не добавит. Потому что избирательная судебная система все равно будет судить не по закону. А по политической целесообразности либо вообще по принципу «кто больше занесет».

Уважающий же закон просто не сможет занести больше. Во-первых, потому что не заработает. А во-вторых — невозможно одновременно уважать закон и «заносить» судье.

Дальше шло самое неприятное.

Ефим, образованный математик, понимал, что система, вертикально коррумпированная и построенная без реальной оппозиции, математически обречена. Первое же падение цены на нефть это покажет. Тихое соглашение власти с народом — «власть и большие деньги нам — личные свободы и достаточные деньги вам» — будет мгновенно порвано в клочья.

А что дальше? Нынешние властители хотя бы предсказуемы, и их деятельность объяснима. А как разумно объяснить деятельность Петра Великого или не менее великого Сталина?

Сказки про модернизацию страны давно не катят. Папенька Петра, царь Алексей Михайлович, не проливал реки крови, а для Родины сделал не меньше. И Америка, столь ненавидимая гиперпатриотами, создала те же бомбы и ракеты, не засаживая половину своих граждан в ГУЛаг.

Главный же вопрос можно сформулировать так: какой смысл в создании и сохранении Великой империи для населяющих ее голодных рабов?

Например, профессора долго мучала коллизия с Наполеоном. Конечно, дубина народной войны. Конечно, великий дух русского народа. Однако, если бы Наполеону повезло больше, то рабство в России было бы отменено на полвека раньше. Причем ни о какой оккупации России речи бы идти не могло. Максимум — сменилось бы имя царя, и то вряд ли — Бонапарт испытывал глубокий пиетет по отношению к Александру.

Как ученый, Ефим Аркадьевич все понимал. Но как россиянин — наверное, сам бы пошел в партизаны.

Короче, сегодняшняя власть казалась Береславскому довольно неприятной. Да только сменить ее может власть, гораздо более неприятная — идеологизированная и кровавая.

Нынешняя же элита, похоже, настолько уверовала в свою вечность и незыблемость, что цепь ее ошибок постепенно становилась необратимой. В итоге средний, производящий и думающий класс отторгался. А маргиналы и представители Средних веков приближались. Как будто, случись что, не они первые пойдут вешать на столбах своих вчерашних благодетелей.

Впрочем, профессор политику не любил, как и всякое неблагодарное и, в конечном счете, бессмысленное дело.

Просто он сделал для себя некие выводы.

А именно: сражаться он будет прежде всего на стороне своей семьи и своих друзей. Оставаясь в рамках своего понимания чести и порядочности.

Причем в этом понимании красть — ни у государства, ни у частных лиц — было нельзя. А продать контрафактную черную икру — можно.

Лезть в прямой криминал — нельзя. А партнерствовать с бандитом — можно. Использовать насилие ради обогащения — нельзя. А уничтожить врага ради спасения своих близких — можно.

Далее по списку.

И список этот сильно отличался от такого же, но составленного лет двадцать назад.

К сожалению или к счастью — Береславский затруднялся ответить.

Они нагулялись и потихоньку двигались к дому.

Ефим похвастался своими находками, Наталья — своими.

Когда она достала главный чудо-гриб, супруг чуть зубами не заскрежетал:

— Это — мой! Отдай! Это тебе Пупс принес!

— Да бери! — Жена со смехом отдала ему драгоценную находку.

Ефим схватил гриб и даже в корзинку не клал, держал в руке, бросая презрительные взгляды на предателя Пупса.

У задней калитки своего дома заметил человека.

Он явно кого-то ждал.

Наташка тоже заметила, с тревогой посмотрела на мужа. Что-то вокруг нее происходило, непонятное и неприятное одновременно.

Ефим сжал в кармане финку.

Да, двадцать лет назад сложно было предположить, что он способен использовать нож не в домашних целях.

Что ж, какова жизнь, таковы и песни.

Человек обернулся и Береславский узнал недавнего знакомца, Джаму.

Вынул из кармана руку, поздоровался с гостем.

Вошли в дом.

Наталья приготовила крепкий чай и занялась грибами.

Джама с Ефимом устроились в кабинете.

— Я ведь тогда случайно к вам подошел, — сказал Джама. — Услышал музыку.

— По-моему, тебе не только музыка понравилась, — ухмыльнулся Береславский.

— Так сильно заметно было, да? — смутился Джама.

— Прямо как объявление на груди, — подтвердил профессор.

— Ну и хорошо, — вдруг перестал смущаться гость. — Пусть все будет открыто. И у нас с вами тоже.

— Давай открыто, — согласился хозяин. Джама был ему симпатичен, хотя доверие к милиции-полиции у профессора за последние годы тоже сильно поколебалось.

— Я бы вас все равно нашел. Сначала Машеньку, по катеру. А потом вас — Маша сказала, что катером теперь вы занимаетесь.

— Больше она ничего не сказала? — уточнил профессор.

— Вы про икру имеете в виду? — улыбнулся Джама. Улыбка у него была хорошая. — Нет, про икру ничего не сказала.

«Молодец, Машка, — подумал Береславский. — Умеет держать язык за зубами». А вслух спросил:

— Вы хотите мне что-то предложить? Или спросить о чем-то?

— Я не думаю, что вы откровенно мне ответите. Вы же меня пока не знаете.

— Верно, — согласился хозяин.

— Поэтому я только предупредить вас хочу. За икрой еще один гражданин может прийти. А может, приходил уже. — Джама остро взглянул в ничего не выражающие глаза профессора.

— И что? — спокойно спросил Береславский.

— Он очень опасен, — тихо сказал Джама. — Очень. А еще — я его скоро убью.

— А зачем ты мне это рассказываешь? — поинтересовался Ефим.

— Я навел о вас справки. Вы — хороший человек.

— Ты со всеми хорошими людьми делишься преступными планами?

— Он очень опасен, — повторил Джама. — Машенька вас очень уважает. Значит, и я вас уважаю. Не пытайтесь бороться с этим человеком. Я все сделаю сам.

Ефим промолчал.

Тогда Джама спокойно и не торопясь рассказал историю своего посещения друзей-биологов.

Береславский слушал молча, но очень внимательно.

Когда Джама закончил, задал вопрос. Да такой, что поставил молодого человека в тупик.

— Почему, — спросил Береславский, — когда ты стоял у домика, он тебя не застрелил?

— Но ведь егерь стрельнул… — начал было Джама и замолк. Действительно, почему? Ведь между его приездом и выстрелом егеря прошло время, достаточное, чтоб обойму выпустить. — А у вас есть соображения? — наконец спросил он хозяина дома.

— Есть, — сказал Береславский. — Одно-единственное. Он не хотел тебя убивать.

13. Москва. Машка, Джама и культурная жизнь столицы

А у Машки опять пошла светлая полоса.

Может, даже самая светлая за ее почти тридцатилетнюю жизнь.

Стремительно-радостное начало, прерванное было приходом страшного визитера, теперь продолжилось не менее прекрасно.

На момент заключения музыкального контракта с нефтегазовым господином в активе «MASHKA-BAND» имелось всего семь готовых композиций с вокалом: четыре с Машкой и три с Толоконниковой. Еще были две инструментальные вещички, довольно симпатичные. Все это было сделано без малого за год и на полноценную программу явно не тянуло.

Сейчас же, когда забрезжили перспективы, еще шесть вещей сделали за неделю. В том числе — три прикольных дуэта. Но занимались по полной форме, с утра до позднего вечера, благо — репетиционный зал теперь имелся. Даже аппаратуру возить не приходилось. Более того, у запасливого Береславского оказались в собственном владении два монитора для подзвучки инструментов и… малая барабанная установка!

— А это-то вам зачем? — спросила Машка у их счастливого обладателя.

— Не знаю, — честно, хоть и после паузы, ответил профессор. Хотя Ежкова уже могла ответить за него сама. Ведь чтобы знать, что у тебя лежит, на складик надо как минимум заходить. А чтоб рассмотреть содержимое широких, метр в глубину, нижних полок — надо еще и нагибаться.

Порывшись на упомянутом складе — он был в том же здании, что и галерея, — Мария нашла также не новый, но рабочий мультимедийный проектор с дисководом и входом с компа, два «журавлика» — микрофонные стойки, — неработающий маленький микшер, два дебильных караочных микрофона и — о, чудо! — дорогущий отличный «шуровский» вокальный радиомикрофон в родной деревянной коробке! Как говорится — ненадеванный.

— Можно я его возьму? — спросила она Береславского.

— Бери насовсем, — благодушно разрешил он, видно, памятуя о прощенном себе миллионе. Зато не отдал проектор, с которым Ежкова уже напланировала световых задников на концертах. Вот ведь жлоб! Если б Машка не разыскала здоровенный девайс под слоем старых, еще «Беоровских», виниловых плакатов, профессор о нем бы и не узнал.

А тут объяснил, что такая корова нужна самому и он будет с этим проектором смотреть кино на даче.

Кстати, Ежкова познакомилась и с женой галериста, приехавшей помогать ему разбирать картины. То есть жена и разбирала, а сам галерист заперся в кабинете, где, по его словам, работал с документами. А по Машкиным ощущениям — наверняка дрых на своем ядовитого цвета диване.

Жена Наталья присутствовала при ситуации с проектором. Когда муж удалился в кабинет, она тихо пояснила Марии генеральную линию. Ничего, конечно, благоверный никуда и ни к каким стенам привешивать не будет. Дрель он в своих руках отродясь не держал. А просто надо день подождать, чтобы потом забрать спорный предмет туда, куда Машке нужно.

Но обязательно день подождать — это для профессорского рассеянного внимания важный контрольный срок. Потом точно не вспомнит. А если и вспомнит, то кто ж ему по истечении времени даст ответ? Сам виноват, раз забыл увезти.

Мария поначалу застеснялась, однако, встретив веселый Натальин взгляд, поняла, что обрела союзницу в проблемах делового общения с Ефимом Аркадьевичем. Сама-то она, в отличие от Натальи, в глубине души все же побаивалась своего бывшего преподавателя.

От нефтяного господина Машка уже получила аванс — все шестьдесят положенных тысяч сразу. А когда вслух стала говорить гитаристу, чтоб он десятку отвез владельцам концертного звука — это была обычная прокатная практика, арендодатели же выступали и звукорежиссерами, — заказчик пояснил, что у них все свое, стационарно установленное: и звук, и свет, и пульт, и «звукорез» за пультом, который одновременно был также светорежиссером. Музыканты привозят только свои инструменты, и то это не обязательно, имеются гитары, электронный рояль и даже духовые и струнные — контора-то состоятельная.

В итоге концерт будет происходить с отличным «аппаратом». А на «банду» — теперь уже из пяти человек — придутся все шестьдесят тысяч рубликов без изъятий. Что вообще-то уже близко к хорошему джазовому гонорару. Не Луи Армстронга, конечно.

Толоконникова даже расчувствовалась и предложила пригласить своего друга, великолепного барабанщика — денег теперь хватит, а чем больше источников живого звука и творческой энергии, тем больше драйва передается слушателям.

Все согласились. Машку смущало лишь то, что в галерее установка была хилая, а на концерте будет — ого-го. И как репетировать?

Ответ нашелся быстро и очень оптимистический. Пашуня — так звали барабанщика — он окончил их заведение два года назад — сам привез недостающее в галерею к Береславскому. А его класс был таков, что он за один репетиционный день догнал всю группу в понимании материала. А если честно — то и перегнал.

Чем ближе был день концерта — тем больше тряслась Машка. В какой-то момент в голову даже вкралась паническая идея отказаться от выступления, передав заказчика — и гонорар тоже — старшим товарищам по профессии. Но взяла себя в руки. Полноценные репетиции тоже способствовали успокоению: так хорошо, как сейчас, ей еще никогда не пелось.

Очень интересно выходили и дуэты с Валечкой. Машка отдавала себе отчет, что Валькин голос интереснее, чем ее собственный. А сама Валечка — более погружена в джаз, чем она. Но одно волшебство уже случилось: два их голоса звучали явно лучше, чем один прекрасный Валечкин. Значит, все-таки не зря Машка столько сил отдала своему любимому делу.

Потому что бывает и по-другому.

Они недавно были с Джамой на сольном концерте одной девочки, тоже их выпускницы. Джама, кстати, теперь по полдня с Марией проводит чуть не ежедневно. Каждый раз внезапно появляясь из ниоткуда — очень скрытный и очень влюбленный молодой человек.

Так вот, концерт проходил на очень хорошей площадке, арендованной папой вокалистки, с небольшим, полностью занятым залом, человек на тридцать. Потому что если бы зал был на пятьсот мест, то все равно бы пришло тридцать.

Десятеро из них — любящие родственники Полины, так звали вокалистку. Остальные — ее друзья по колледжу и по жизни. Потому что Полинка — замечательная девчонка, и ее все любят.

Вот только поет неважно. Для домашнего круга — вполне достойно. Или удивить кого-то в караоке-баре. Но, к сожалению, не для сцены. И тем более — не для профессионалов, коими были почти все студенты их заведения.

Самое неприятное в этой истории — Полинка тоже все понимала. Но так любила музыку, что просто не могла себя заставить бросить свою «концертную деятельность».

Хотя, несмотря на эту любовь, ей очень бы не хотелось в какой-то момент почувствовать себя на месте Полинки.

Но — хватит о грустном.

Тем более что пока — все так здорово. И концерт предстоит вечером, и Машкино пение, и восторженные взгляды публики, состояшей не только из Джамы. И гонорар уже получен. Какие уж тут теперь сомнения?

Машка пристально оглядела свой концертный наряд. Красное роскошное концертное платье — подарок папы. Вот кто всегда ее поддерживал в любых начинаниях. В отличие от мамы, гораздо более критично относящейся ко всему, что не имело прямого отношения к прозе жизни.

Женька тоже была при деле, она только что закончила красить Машке ее роскошную каштановую гриву — как же Марию достают эти седые волоски! Что ж с ней к сорока будет? Правда, папа, как всегда, утешает. Говорит, что депигментация волос начинается с детства. Вопрос только в ее интенсивности. А судя по интенсивности — до старости Машке еще далеко.

Женюля тоже сегодня принарядится. И на концерт придет с собственным мальчиком — Мария договорилась с заказчиком о контрамарках для своих. Машка его еще ни разу не видела.

Вот это — по-настоящему ужас. Только что была такая соплюшка, в коричневых колготках в резинку и с розовым ранцем за плечами, и нате вам — с мальчиком. Женька, кстати, уже работает. Она отказалась идти на дневной, и Соколов взял ее на три должности сразу: официантки, дневальной и менеджера по продажам. Самое смешное, что у Женечки лучше всего получается последнее. Она с «холодного» обзвона продала в августе счастливому Соколову целых три рейса. Такой специалист и для джаз-арт-кораблика — по терминологии Береславского — будет максимально полезен.

В дверь позвонили.

Джама пришел — к гадалке не ходи. Каждый день приходит.

Интересно, что адрес свой Машка ему не давала. Вот они, навыки полицейского.

О развитии отношений старалась не думать. Здесь не совпадало все — от места жительства до бытовых привычек. Но прогонять его было жалко. Потому что себя не обманешь: присутствие этого парня делало Машкину жизнь гораздо приятнее. И осмысленнее, что ли.

— Твой небось пришел, — сказала мама.

— Пока не мой, — уточнила Мария.

— Дай-то бог, — недоверчиво покачала головой Валентина Сергеевна.

Кавказцев она откровенно не любила, приводя тысячу примеров их отрицательного поведения, и все — невыдуманные. На вопрос папы: «Хочешь, я тебе тысячу русских придурков вспомню?», мама парировала примерно так:

— Свои придурки — они, по крайней мере, свои.

На самом деле все это было не смешно.

Машкина институтская подруга Галина по огромной любви вышла замуж за араба. По настоящей любви. Уехала к нему, в пресловутый сектор Газа.

Мужнина любовь, в отличие от многочисленных патриотических ужастиков, никуда не делась. И гарема он себе не завел, и жену обожал, с двумя народившимися подряд красивыми черноокими мальчишечками.

Денег хватало: семья была не бедная, муж — дипломированный врач. Путешествовать только было трудно, из-за специфики территории. Но им и в Газе было здорово. Пока его не убили. Да еще как-то особо жестоко. Живого сбросили с крыши дома. И не какая-нибудь израильская военщина, а свои, соплеменники, когда ФАТХ и ХАМАС делили в Газе портфели.

И вот теперь, когда у Галины ничего не осталось, кроме детей, ей их не отдают. Будущие воины ислама не должны покидать своей родины. Саму ее никто не держит. Но как она уедет без сыновей?

Мама эту историю знала отлично, и, как только Джама появился на горизонте, не было дня, чтобы она о ней не вспомнила. Машка отвечала, что выходить замуж она пока не собирается, что Астрахань — пока еще вполне российская территория. А Джама — не функционер ФАТХа или ХАМАСа. Но где-то в глубине души и ее все это тревожило. Кем будут детки — христианами или мусульманами? Машку, например, напрягали все эти минареты, муэдзины и хиджабы. Она готова относиться к ним с уважением. Но — когда все это не в ее доме. А если ее собственные дети будут чувствовать духовную потребность пять раз в день вершить намаз, как ей к этому относиться?

А может, прав папа, когда говорит, что все это — туфта? Никто не знает, что выберут дети. Возьмут да станут атеистами. Хотя, скорее всего, будут придерживаться облегченной версии какого-либо вероисповедания.

Как говорит Береславский — кошер-лайт. Это когда, в соответствии с его любимой поговоркой, «если нельзя, но очень хочется — то можно». Хотя тот же Береславский цинично объясняет, почему хочет, чтобы его дочь от первой жены-еврейки вышла замуж тоже за иудея.

— Понимаешь, — объяснял он внимательно слушавшей Машке, — все мужья время от времени ссорятся с женами. И если оба — русские, или евреи, или японцы — то жены могут назвать благоверного дураком, кобелем, бездельником. В самом ужасном случае — неудачником. Но никогда — кацапом, жидовской мордой или узкоглазым. Уменьшается возможное количество неисправимых проблем, понимаешь?

— Понимаю, — вздыхала Машка. А однажды все-таки спросила: — И что вы будете делать, если ваша еврейская дочка все-таки выскочит за какого-нибудь кенийского негра?

— Ты Обаму имеешь в виду? Так он вроде занят.

— Не уходите от вопроса, Ефим Аркадьевич.

Он задумался. Потом ответил:

— Наверное, я буду недоволен. Но, во-первых, не мне решать. Во-вторых, любить точно не перестану.

Короче, неприятные все это вопросики. Хорошо быть космополитом в Америке. Там все — американцы. Если, конечно, живешь не в Гарлеме, Чайна-тауне или на Брайтон-Бич. А у нас ты либо несчастный русский в Таджикистане, либо несчастный таджик в Москве. Либо сразу все несчастные в какой-нибудь Кущевке.

— Здравствуй, Машенька. — Джама, уважительно пообщавшись с ее родителями, пришел к ней.

— Ой, я в таком виде, — испугалась Машка — волосы были еще мокрые.

— А зачем ты их красишь? — удивился глазастый полицейский.

— Потому что они — седые! — разозлилась Машка. — А я — старая. Понял?

— Понял, — рассмеялся Джама. Ничем его не возьмешь. — Ты очень даже молодая. А волосы у тебя седыми никогда не станут.

— Как это? — не въехала Машка. — Я что, молодой умру?

— Типун тебе на язык, — по-доброму пожелал перед ответственным концертом Джама. — Твои волосы могут стать только жемчужного цвета. И то очень не скоро.

— Спасибо, утешил, — сказала Маша.

А ведь и в самом деле утешил. Если любимому мужчине твоя седина кажется жемчужной, то все не так уж плохо. Хотя про любимого мужчину — пока рано.

Тем временем подъехал Ефим Аркадьевич. Береславский не был бы Береславским, если б и в Машкином заветном концерте не поймал бы себе как минимум двух зайцев. Он в холле делал выставку-презентацию своих художников. А потому взял на себя всю транспортную часть проекта.

В «Ягуар» сели Машка с Джамой и Женюля со своим мальчиком. Он такой смешной оказался! Щечки по жизни розовые, а от смущения выглядел совсем ребеночком. Ну, Женька, совратительница малолетних!

Мама с папой не поехали. Папа точно хотел, он всегда счастлив послушать поющую дочку. Но мама наверняка не захотела из-за Джамы. Вот же эти чертовы нацвопросы!

Вторая машина была нанятая Натальей Береславской «Газель» с тентованным кузовом. В ней ехали пятнадцать деревянных треног-мольбертов. И примерно столько же картин. А также всякий рекламный принт. По приезде Наталья с мужем должны были быстро выставить экспозицию — публика придет самая что ни на есть целевая.

Машка готова была спорить — под какие угодно ставки, — что профессор к треногам не притронется.

Так оно и вышло.

Грузили треноги с картинами и расставляли экспозицию водитель «Газели», Джама и, естественно, Наталья. Да, еще почему-то примкнувший к ним Машкин барабанщик Павел, обалдевший от работ одного из сумасшедших художников Береславского.

Интересно, что Женькин мальчик тоже в переноске тяжестей не участвовал, хотя и рвался. Женюлечка не дала: ей необходимо было постоянное, всепоглощающее мужское внимание, не разделенное ни на какие отвлекающие моменты.

Ну, Женька, ну, захватчица растет!

Публика начала собираться рано.

Машка даже забеспокоилась, что музыканты не успеют отстроиться. Но гостей очень ловко перехватывал Ефим Аркадьевич, инфицируя всех подряд безумной любовью к творчеству своих художников. Понятное дело, ведь Бог дал им только талант. Главная же часть любого рыночного процесса — сбыт — была оставлена Всевышним за профессором Береславским.

Машка проверила ноты на пюпитрах. Проверила микрофоны. Обменялась взглядами со звукорежиссером — очень знающий дядька тут впахивал, надо не терять контакт.

Оглядела ребят. Тот же увлекающийся Паша никогда не забудет положить рядом запасные палочки, но вполне может забыть застегнуть ширинку.

Отдельно подошла к Валечке и в очередной раз напомнила ей, что оценочный термин «невъ… бенно» можно употреблять только среди друзей, и то — старше восемнадцати.

Ну вроде теперь все готово.

Зрители уселись на свои места, заполнив практически все. Только Ефим Аркадьевич еще что-то перетирал с одним из местных. Машка увидела, что местный товарищ передает Береславскому дензнаки. Отлично, значит профессор продал-таки картину! Кросс-промоушн рулит!

Но вот и они сели.

Зальчик был мест на сто, не меньше. Перед таким количеством народу — да к тому же за деньги — Машка еще ни разу не выступала.

На нее смотрели сотни глаз. Точнее — две сотни. Но все равно это — до черта!

Холодок пробежал по спине, а желудок начал опускаться куда-то в ноги.

Ну уж нет! Разве Машка не об этом мечтала?

Она эффектно тряхнула своей каштановой — свежевымытой и свежевыкрашенной — копной волос, после чего начала концерт.

Счастье пришло сразу после первой композиции — «Cry me a river» от Эллы Фицджеральд. Народ воодушевленно аплодировал, а Машка подумала о том, что не зря столько лет убивалась. И не зря заманила к себе своих ребят. Будут у них и концерты, и деньги, а это для музыканта и есть счастье.

Второй композицией пошла «Cheek to cheek». Конечно, к вокалистке Дайане Кролл ценители относились не столь однозначно, как к пианистке с этим же именем. Однако эта вещь, бодренькая, с хорошим драйвом, подпитанным собственным Машкиным куражом, была принята даже лучше, чем первая.

Затем в бой пошла Валечка Толоконникова. Стандартный фокус с превращением красотки из ансамбля «Березка» в белую негритянку вызвал сначала шок, а потом, по завершении композиции — бурные аплодисменты. Даже более бурные, чем после Машкиного вокала — вынуждена была признать творческий руководитель «MASHKA-BAND». Куда ж деваться, против правды — не попрешь.

Срыв был один, но — близкий к фатальному.

В самой ударной композиции — классическом негритянском госпеле «Go down Moses», ставшем известным всему миру с помощью неповторимого хриплого вокала Луи Армстронга. Они суперски, блестяще, фантастически (по мнению Машки) сработали с Валечкой дуэтом. Здесь же был предусмотрен выпрошенный Пашкой соляк на барабанах. Ежкова жалела, что согласилась — эта гениальная музыка не нуждалась даже в самых изощренных инструментальных соло. Но что сделано — то сделано.

В итоге Пашка увлекся так, что не дал вступить вокалисткам и раз, и другой. Закрыв на хрен глаза, Павлин долбал по своим бесчисленным барабанам, тарелкам и тарелочкам. Публика была в восторге, но третий раз ждать вступительного такта Машка не стала. Она просто подошла к барабанщику и вмазала ему по кудрявой башке своим драгоценным микрофоном.

Башка издала громовой звук, перешедший в шипение, зал вскипел хохотом, после чего Пашка пришел в себя, чинно и благовоспитанно передав вокалисткам право на внимание зрителей.

Наконец концерт завершился. Толпа бушевала и требовала автографов. По крайней мере, три человека попросили автограф у Валечки, и один — Джама — у Марии. Он же подарил ей огромный букет роз удивительного багряного цвета.

— Все было просто здорово! — искренне восхищался влюбленный милиционер. В общем-то, это было правдой — нефтяной господин уже подошел поблагодарить музыкантов и спросить про их гастрольный график. Он собирался еще раз пригласить ребят в октябре.

— Ради вас мы отменим любые гастроли, — щедро пообещала Машка своему любимому и единственному заказчику. И на данный момент сказала чистую правду.

— Нет, вы действительно гениальны, — повторял Джама.

Даже Женюля со своим мальчиком подошла.

— Может, и зря я тебя всю жизнь затыкала, — самокритично сказала младшая сестра. Такое замечание дорогого стоило.

— Жалко, что родители не слышали, — посетовала Машка.

— Как это? — не поняла Женька. — Вон они сидят, сзади. Джама им позвонил, сказал, что ты без них не хочешь выступать.

Мария подняла глаза и увидела, что мама с папой сидят в последнем ряду, а в руках у мамы букет с розами такого же удивительного цвета, как и у нее самой.

«Откуда у милиционера такие деньги? — даже слегка заволновалась Машка. — Может, у него тоже подпольная жизнь?»

И была недалека от истины.

Подпольная жизнь у полицейского Джамы Курмангалеева очень даже была. Самохвалов добыл не только ствол — к сожалению, не лучший, переделку из резинострела, но какой уж был. Он достал также инфу о взаимоотношениях Полеева и Булатова. Из нее вытекало, что конфликт имеет место, и миром, скорее всего, не кончится. А значит, Грязный так или иначе будет в нем задействован. И что-то подсказывало Джаме, что Грязный может не захотеть в этом конфликте играть по чужим нотам.

Что же касается денег, то они как раз — в самый неподходящий момент — кончались. Самохвалов платы не взял. Зато люди, отследившие важные разговоры Булатова — и в Москве, и в Астрахани, — очень даже брали. Но не купить букеты Машеньке и ее не любящей кавказцев маме — это тоже не было тайной для Джамы — было невозможно.

Ладно, будет день — будут и песни.

А пока Джама Курмангалеев был почти счастлив — и за себя, и за Машку, и за искусство.

Почти — потому что Грязный все еще был на свободе.

В то время как Туровы — все трое — лежали на московском Митинском кладбище. Джама там тоже уже побывал.

14. Москва. «Измайлово» и «Киевская». Дело близится к развязке

В Москве Курмангалеев отнюдь не только обустраивал свою личную жизнь и повышал свой культурный уровень.

Ни на секунду не прекращалась и та деятельность, ради которой он сюда приехал. Плотно был задействован Игорь Самохвалов.

Нашлись еще два человека, помогавшие информацией: один за деньги, второй — друг отца, а ныне работник аппарата Совета Федерации — потому что друг отца.

Все трое, включая Самохвалова, просили Джаму отступиться от этого проклятого дела. Резон в их просьбах был: документы на Грязного наконец-то попали во всероссийский розыск — до того их кто-то упорно задерживал в Астрахани. Теперь поимка бандита, которого искала полиция всей страны, была только вопросом времени. И стоило ли влезать в налаженный процесс, с риском для всей последующей карьеры, а то и жизни?

Все считали, что не стоило.

Джама считал, что другого пути у него, как мужчины, просто нет.

Хотя, если честно, трещинка какая-то в его решимости все-таки проявилась. После вопроса Береславского и его же ответа.

Почему Грязный не убил Джаму перед домишком Туровых? Жакан двенадцатого калибра — серьезная штука. Капитан ведь отыскал тогда засаду Грязного. С нее Джама был как на ладони. А времени точно прицелиться у злодея было более чем достаточно.

Многомудрый опер не мог найти своего ответа, а ответ Береславского шел вразрез не только с его жизненным опытом, но и с его жизненными планами.

Поэтому капитан Курмангалеев старался просто не думать на неприятную тему.

Тем более что теперь постоянно имелась приятная.

Он даже представить себе не мог, как жил без Марии.

А чувство к Лейле, ранее наполнявшее его всего без остатка, как выяснилось, было лишь прелюдией для сегодняшней любви.

Впрочем, Джама понимал, что женись он в свое время на любимой девушке — и сейчас, скорее всего, просто не обратил бы на Машку внимания.

Но, как известно, история — даже в применении к обычным, вовсе не историческим персонажам — все равно не терпит сослагательного наклонения.

Поэтому капитан Курмангалеев не просто был всепоглощающе влюблен в девушку Машу, но и практически забыл свои ужасные душевные муки по поводу девушки Лейлы. Звучит, может, не очень красиво, зато доподлинно правдиво. И, разумеется, лишь подтверждает основной закон физики и личной жизни, который гласит, что все в подлунном мире относительно. И даже — не только в подлунном.

А из гостиницы «Измайлово» Джама съехал.

Добираться до Машкиной «Киевской» и оттуда было удобно: по прямой, без пробок и пересадок, за полчаса. Но траты на выслеживание Грязного (а также, чего скрывать, на ухаживание за Машкой) сделали дальнейшее пребывание в четырехзвездном отеле невозможным. Благо, папин друг отправлялся с женой в отпуск и с радостью предоставил свою замечательную двухкомнатную квартиру на Остоженке молодому Курмангалееву.

С работой же по поиску Грязного дела обстояли следующим образом.

Зацепок было даже несколько.

Его видели на Прядильной улице. Поэтому Самохвалов потратил тучу времени — и немного денег, — отсмотрев записи камер с «Партизанской». Зато находки превзошли все ожидания.

Оказалось, что гражданин Краснов встречался с гражданином по кличке Бирюк, тоже обладавшим насыщенной уголовной биографией. И получил от Бирюка явно увесистый пакет. Можно было только догадываться — с чем.

Еще более впечатляла вторая зафиксированная встреча Грязного. Причем — на той же самой скамейке, в начале перрона, с которого поезда уходили в центр. По идее, следовало сильно удивиться. Но почему-то Джама не удивился.

Зато внимательно отсмотрел не такой уж короткий разговор профессионального преступника и наемного убийцы Сергея Краснова с профессиональным промоутером, ученым и педагогом профессором Береславским.

Раз десять капитан Курмангалеев прокручивал запись, пытаясь по губам понять, о чем они разговаривали.

Это никак не выходило — камера не была сфокусирована на скамейке. Но и того, что Джама понял, хватало для напряженных раздумий: Грязный пытался давить и получил вежливый, но жесткий отказ.

Впрочем, что-то подобное капитан и ожидал. По крайней мере, он даже день отметил, когда Машка резко повеселела. Именно в этот день была записана встреча Береславского и Краснова.

Ай да профессор!

И все же чрезвычайно интересно — о чем они там договорились? И как это может повлиять на планы Курмангалеева?

Джама решил, что стоит еще раз попытаться поговорить с профессором по душам. Ведь они явно были союзниками — Береславский не раз сильно помогал его любимой. Значит, по определению, и Джама его друг. Жалко, что профессор как-то не торопился в ответ дружить с Джамой.

А бывший ученик Курмангалеева рыл землю, как такса на охоте.

И сегодня утром Игорек выдал-таки капитану адрес на Прядильной. Буквально умоляя Джаму этим адресом не пользоваться. Он предложил простейшую комбинацию — Грязного возьмут знакомые московские менты, и всем будет хорошо. Большие профи, в соответствующей амуниции и с соответствующими навыками, они точно не пострадают. Убийца же будет закрыт в тюрьме, скорее всего, навечно. А славу можно будет поделить с москвичами, они хорошие парни и не станут возражать.

Когда Джама отклонил это достойное предложение, Игорь слезно попросил взять его на дело. Он сильно подозревал, что если влюбленный капитан отправится ловить Грязного в одиночку, то Джама рискует не дожить до свадьбы, а сам Самохвалов может так никогда и не расплатиться со своим астраханским спасителем. Брать же Краснова вдвоем было куда менее рискованным мероприятием.

Впрочем, Джама отклонил и эту идею.

Дело касалось только его и Грязного. Ну, и еще троих Туровых.

Игорь, зная характер бывшего шефа, в конце концов смирился, но перед уходом высказал все, что думал о некоторых тупых, упертых и безрассудных сотрудниках полиции.

Джама понимал, что тот прав на все сто. Однако на четвертом десятке переделываться поздно.

В итоге в данный момент Курмангалеев устраивал классическую засаду. В деталях повторявшую последнее астраханское задержание. Это для него было принципиально значимо.

Приехав на Прядильную, и убедившись, что квартира пуста, он решил ожидать Грязного в подъезде.

Дом, в котором обитал Краснов, был не совсем обычным. Кризис почти прекратил снос старых строений, а блочные дома даже стали капитально ремонтировать. Конкретно эта «хрущоба», была не только с новым, веселенького цвета, вентилируемым, фасадом, но и с комнатушкой консьержки.

Показав ксиву не старой еще тетеньке, получил почти добровольного помощника. К тому же вооруженного технически: на ее дисплей выводились картинки с площадки каждого этажа плюс две картинки с первого — снаружи подъезда и внутри его.

Наблюдательная консьержка сказала, что объект Джаминого интереса скоро придет. Потому как только что вышел с дочкой. Нечасто, но он ее куда-то отводит. Потом ходит ее встречать.

Дочка Грязного — это было что-то новенькое. Ни по каким сводкам его семья ни разу не проходила. Однако консьержка утверждала, что точно дочка. Совсем молоденькая, а он ее так любит, как обычный папашка.

Чудеса в решете.

Впрочем, это ничего не меняло.

Джаме почему-то принципиально важно было поймать Грязного в одиночку, и в тех же условиях, в которых он его ловил в прошлый раз. Поразмышляв, капитан понял — почему. Злые силы не раз выводили Краснова из-под карающей длани закона. Но злые силы не всесильны. Это Джама и собирался доказать преступнику, а может быть, и себе, повторив ситуацию почти месячной давности.

Ему сразу же повезло — ждал недолго, буквально двадцать минут.

— Есть! — испуганно сказала консьержка, напряженно смотревшая в экран.

Джама метнулся за крашеную деревянную перегородку, доставая свой переделанный «резиноплюй». Кстати, претензий к стволу он более не имел. Анонимные умельцы трансформировали почти игрушку в смертельное оружие калибра 7.62 миллиметра, с мощным патроном. Его пуля пробьет и легкий бронежилет. Магазин был, правда, всего на четыре патрона. Чего с лихвой хватит при стрельбе в упор.

Как отмазываться потом, Джама пока не решил. Скорее всего, этот пистолет он «отобрал» у поверженного бандита. В принципе победителя судить особо строго не должны.

Дверь со скрипом открылась.

Джама досчитал до двух и выпрыгнул к бандиту.

Тот на мгновение остолбенел. Но только на мгновение. В следующую секунду он попытался прикрыть собственным телом свою дочку — она почему-то не осталась в школе, или куда он там ее постоянно водил.

Теперь остолбенел Джама.

Стрелять из своего пушкоподобного «резиноплюя» он не мог. Пуля, пробив Грязного, могла поразить девчонку.

Оба покрылись холодным потом, в доли секунды перебирая варианты действий.

Обоих опередила девочка. Совершенно спокойно, но нечеловечески быстро — да к тому же с боковым замахом, из-под руки Грязного — разбив о голову Джамы стеклянную бутылку минералки с названием «Рычал-Су».

После этого уже никто не рычал.

Краснов выхватил ТТ с прикрученным глушителем и прицелился в упавшее тело.

Консьержка, не в силах кричать из-за сдавившего горло спазма, в ужасе закрыла глаза. Умная дама понимала, что ее теперь тоже добьют.

Когда глаза открыла — никого в подъезде не было.

Она вышла из комнатки и увидела лежавшего на полу Джаму. Под головой натекло чуть-чуть крови.

Консьержка рванула в комнатку, вызвать милицию и «Скорую».

— Стойте, — услышала слабый голос.

Снова вышла на площадку.

«Мертвец» Джама, пошатываясь, поднимался на ноги.

— Не звоните никуда, — попросил он.

— Почему? — не поняла она.

— Я сам его найду, — сказал Курмангалеев. — Зачем вам лишние проблемы?

Это было очень здраво. После пережитых приключений искать новые консьержке решительно не хотелось.

Она вышла еще раз из своей комнатки, теперь — со шваброй. Через минуту никаких следов только что произошедшего боестолкновения в коридоре не осталось.

И очень кстати, потому что вошел какой-то пенсионер с собачкой и с большим подозрением посмотрел на капитана Курмангалеева.

Его можно было понять. Кровь из ссадины скрыли густые волосы, а вот окольцевавший левый глаз фингал, наливаясь и багровея, делал лицо Джамы не вполне гламурным.

— Все в порядке, — сказала сообразительная консьержка.

Пенсионер, недоверчиво озираясь, прошел мимо них, поводком втягивая за собой песика, с интересом обнюхивавшего уже невидимые следы Джаминой крови.

— Они на «Жигулях» уехали, — шепнула Джаме тетка, несмотря на испуг, успевавшая посматривать и в свой телевизор.

— Частника поймали? — спросил Джама.

— Нет, на своей.

— Как убрать видео, знаете? — задал капитан следующий вопрос.

— Никак, — ответила консьержка. — Через неделю само умрет. Если не заказать запись. У нас договор с информационным агентством.

— Это будет лучший вариант, — сказал Джама. — Чтобы само умерло. И для вас, и для меня.

— Согласна, — серьезно кивнула тетка.

— А можно посмотреть номер машины, на которой они уехали? — спросил капитан. — Но чтоб агентство не беспокоить.

— Можно, — сказала тетка. — Часовую запись я могу смотреть сама.

— А переписать?

— Не могу, — развела руками консьержка.

Джама залез к ней в сторожку и внимательно просмотрел запись. Сначала — позорную сцену задержания. Крепко она ему врезала. Не по-детски, во всех смыслах.

Потом — картинку с их отъездом на белой «Ладе Приоре».

Чуть стало легче, когда убедился, что все-таки его не ребенок прибил. Девчонка была субтильной, но явно половозрелой.

И все равно — чертовски обидно.

А самое главное, что просто рвало мозг наизнанку, было уже неоднократно передуманное: почему и теперь подлый убийца Краснов не грохнул своего опаснейшего преследователя, тем более — имея бесшумное оружие? Да, на записи видно: девчонка отталкивала его руку с пистолетом. Но Грязному ли не справиться с мелкой? Значит, не так уж и хотел он Джаминой смерти?

И еще одна загадка.

Грязный ненавидел весь мир. А тут — прикрыл собой непонятно откуда взявшуюся девку.

Чудны дела твои, Господи.

В таком полуразобранном виде Джама поехал на «Киевскую». Пока дошел от метро до Дорогомиловской — дважды спросили документы.

Его и охранник бизнес-центра долго не хотел пускать — заплывший глаз делал свое дело. А телефон Марии был занят.

Когда наконец дозвонился — пропустили.

Далее — зеркально повторилась сцена двухнедельной давности.

Только теперь на диванчике возлежал Джама, а Машка распахивала окно, расстегивала ему ворот и терла мочки ушей. На этом ее познания в деле оказания скорой медицинской помощи, к несчастью, заканчивались.

— Как тебе помочь? — чуть не плача, спрашивала Ежкова.

— Посиди со мной, пожалуйста, — слабым голосом попросил пораженный в голову герой. Пораженный в голову — опять-таки, во всех смыслах.

Машка, утопая в жалости, присела рядом с ним на диванчик.

У Джамы действительно кружилась голова, легкий — а может, и средний — «сотряс» он наверняка поимел. Впрочем, ему постепенно становилось лучше. Хотя, когда Машка присела рядом, голова стала кружиться сильней.

Но уже не от соприкосновения с тяжелой стеклянной бутылкой.

— Может, «Скорую» вызвать, а, Джамочка? — склонилась над раненым испуганная джазовая вокалистка.

— Не надо, — отказался капитан. Хотя от запаха ее духов, от касания ее волос, а главное, от близости ее присутствия он вообще куда-то начал проваливаться.

— Бедненький, — прошептала Машка, нежно дотрагиваясь до зловещего, уже потемневшего фингала. — Тебе больно, Джам?

— Нет, — честно ответил он. Голова болела только в самом начале. Сейчас не болело ничего. Оставалось лишь решиться на главное. А капитану было страшно.

Эх, была не была!

Он сразу двумя руками обнял мягкое и теплое Машкино тело.

Оно на мгновение напряглось, а потом…

Потом Машка решила не бороться с тем, с чем не хочется бороться. Руки же Джамы делали то, о чем он все последние недели мечтал. А потом — и не только руки.

Машка поначалу просто не сопротивлялась. Однако через пару долгих поцелуев сама потеряла голову.

Спохватилась тогда, когда уже все закончилось:

— Господи, у нас же дверь не заперта!

Вскочила с дивана, и на бегу прикрываясь руками, побежала к двери.

Дважды щелкнул замок.

— Ты такая красивая, Машенька, — сказал Джама.

— А ты — не такой уж больной, — укорила в ответ Мария.

— Я вообще не больной, — подтвердил капитан. — Я — счастливый.

Это была полная правда.

Если б для повторения случившегося потребовалось еще раз головой остановить летящую бутылку — Джама бы ни на миг не засомневался.

— Что мы тут натворили, а? — упрекая непонятно кого и быстро одеваясь, посетовала Машка.

— Ничего не бойся, — сказал Джама. — Дай бог, чтобы что-то получилось.

— Ты о чем? — не поняла Ежкова.

— О ребеночке, — мечтательно произнес капитан.

— Не должно бы, — с надеждой сказала Машка.

— Почему? — не врубился Джама.

— Потому что не время.

— Тогда надо продолжать, чтобы не пропустить, — сделал вывод Курмангалеев.

— Слушай, продолжатель! — даже остановилась Мария. — А я разве дала свое согласие?

— Дала, — несколько двусмысленно ответил влюбленный мужчина. — Ты теперь моя навсегда.

— У нас так дела не делаются, — построжала Машка. — У нас равенство полов. Я сама решаю, чья я и насколько.

— Ты сама и решила, — рассмеялся Джама.

С этим сложно было спорить.

— Просто мне тебя стало жалко, — по-женски отомстила Мария.

— Нет, — не согласился капитан. — Просто ты меня любишь.

После чего, уже точно как совсем здоровый, вскочил с дивана, поймал ошалевшую Машку в объятия и сладко поцеловал в губы.

— Ты с ума сошел, — попыталась остановить его Маша, но не смогла.

— Все равно дверь закрыта, — деловито заметил он, прижимая к себе любимую женщину.

Ну как с этим поспоришь?

Хотя в общем-то Машка и не собиралась спорить.

15. Москва. Краснов задумывается о дембеле

Мы сидим с Наргиз на Красносельской, в крошечном, на четыре столика, «Сабвее», рядом с тремя вокзалами, и моя любовь уплетает огромный бутерброд с тунцом, запивая его ядовитой кока-колой. Все уговоры перейти на более здоровую пищу на мою жену не действуют. Хотя меня кормит все больше диетическим: по утрам кашей, в обед, если мы дома, что-нибудь варит вполне съедобное.

Сколько ей лет, я так и не знаю.

Но за плечами — тяжелый груз. Она рассказала лишь малую толику, а мне уже стало нехорошо.

Из Узбекистана уехала, потому что там никому была не нужна. Про родителей сказала только то, что один — узбек, вторая — русская. Или наоборот. Она не любит эту тему и переспрашивать не хотелось.

Смеясь, объяснила, почему такая маленькая: «Без еды — не растут».

Маленькая, но крепкая. И отважная. Как она звезданула бедному Джаме! И она же помешала его добить. А зря — мой братан-мент теперь будет еще злее и настырнее. Хотя — вряд ли: злее и настырнее, чем Джама Курмангалеев, не только в астраханской ментовке, но и во всей российской уже не сыщешь.

Так что малышка создала нам проблему.

Хотя что я на нее валю. Проблему создал я. Легкое нажатие на спусковой крючок — и одной смертельной опасностью у нас было бы меньше. Но — не нажал.

А может, и ничего страшного.

Если б я их убил — бабку-вертухая пришлось бы тоже выводить из игры, — у всей московской полиции появилось бы и фото Наргиз. А так что-то мне подсказывает, что бравый капитан не пойдет жаловаться коллегам на девчонку, разбившую бутылку о его бесшабашную башку.

Воистину, все, что ни делается — все к лучшему.

И все, что не делается — тоже…

Господи, сколько же я всего ненужного за свою жизнь сделал…

Я теперь часто не могу заснуть. Хотя раньше — проваливался, как только голова касалась подушки. Подушка, кстати, имелась далеко не всегда. Так что правильнее сказать — как только тело принимало горизонтальное положение.

Черт, опять ошибка.

Правильный зэк может спать в любом положении: горизонтальном, вертикальном, на кортах или в строю.

Так вот, теперь я часто долго не засыпаю. В голову приходят разные мысли. От некоторых из них становится тошно.

Если бы кто-то приковал меня к батарее, а сам бы мучал Наргиз…

Нет, не хочу думать об этом.

Тогда меня смертельно обидели. Как быть смертельно обиженным, я уже знал. А как кого-то любить — еще нет.

Сейчас же, ложась рядом с Наргиз, я полон ранее неизвестных мне чувств. Назовем это — нежность. Секс у нас нечастый. Оказалось, я старый больной человек. Хочу ее все время, но могу только изредка.

Наргиз смеется и говорит, что не все сразу. И что чем реже могу, тем больше буду ее любить. Если бы так какая-нибудь шлюшка пошутила раньше — наверняка это была бы ее последняя шутка. Но Наргиз смеется своим звонким, детским, негромким смехом — и мне тоже становится смешно. Хотя чего уж тут смешного. Ведь если мы останемся живы, то я такими темпами стану полным импотентом уже лет через пять. А ей в это время будет только…

Опять не знаю сколько.

Но теперь мне кажется, что ей около двадцати.

Слишком много она знает в постели. Даже когда я ничего не могу, мне чертовски приятно.

Я не ревную к ее прошлому. Я просто сжимаюсь от жалости и гнева, представляя, что ей пришлось пережить.

Из борделя, куда ее вначале привезли, она сбежала. Если б нашли — убили бы.

Потом работала швеей в какой-то промзоне под Ногинском. В подвале без дневного света. Зато с печкой, потому что другого отопления у них не было.

На улицу рабочих не выпускали. Только в сортир-будку. Все были узкоглазые, без паспортов.

Узкоглазые — ее термин. Почему-то он кажется ей смешным. Глазки Наргиз тоже, конечно, не европейские. Очень красивые, миндалевидные. По ней трудно определить национальность. Девчонки с такими глазами живут по всей России: в Ярославле, в Сибири, да и в нашей Астрахани. Везде, где славяне тесно общались с азиатами.

Однажды ночью — уже этой зимой — она почувствовала сильную головную боль. Все спали. Она встала, вышла к их вонючей будке. Идти обратно, в подвал, страшно не хотелось, промерзла до утра наверху.

В итоге единственная осталась жива. Остальные угорели от печки.

Сначала Наргиз хотела себя убить. Считала, что виновата в смерти подруг. Она же могла их разбудить, если б сообразила, что случилось.

Но очень быстро ей стало не до самоубийства. Потому что один из совладельцев предприятия, нелегальный бизнесмен с Кавказа, решил убить Наргиз, чтоб сохранить досадное происшествие в тайне от властей. И заодно — скрыть факт работы нелегальной фабричонки: вывезти в фургоне и закопать остальные шесть тел трудности не составляло. Второй совладелец — местный товарищ из бандюков — не возражал, даже изъявил готовность все взять под свою ответственность. Он давно оказывал Наргиз знаки внимания, но та, не взирая на советы подруг, на них не ответила. Теперь бандюк мог убить двух зайцев: и девушку заполучить, и, натешившись, убрать единственного свидетеля.

Не учли только тонкого слуха Наргиз и ее недетской готовности к риску. Она, смеясь, рассказала, что ударила бандюка кочергой, которой работницы, когда еще были живы, мешали дрова в печке и выковыривали из нее золу. А потом очень быстро побежала.

Действительно смешной рассказ. Прямо комедия положений.

Я спросил, сможет ли она найти ту фабрику.

Наргиз сразу стала серьезной и сказала, что не сможет.

Я ей не поверил, но теперь и новый гнев — на «добрых» владельцев фабрики — мне придется носить в себе.

Все-таки этот мир есть за что ненавидеть.

По-моему, их ужасный саб, сварганенный из длинной поджаренной булки, в толщину больше, чем рот Наргиз. Но она смешно его ест, напоминая одновременно змейку и мышку.

Заметив мой взгляд, умудрилась с набитым ртом рассмеяться. Ни крошки при этом не уронив.

Чуть-чуть прожевав, сказала:

— Очень вкусно, правда.

— Ешь, малышка, — сказал я и погладил ее по голове. Она тут же прислонилась к моей ладони щекой.

Счастливое появление этой девчонки перекроило все мои планы.

Раньше главным в жизни было лишь желание замочить Амирчика и Полея. Остальное интересовало гораздо меньше, я об остальном особо не задумывался.

Теперь же ситуация коренным образом менялась.

От своих планов по друзьям детства я отказаться не могу. Это вопрос принципа и понятий.

Но если останусь жив, то надо будет устраивать нашу жизнь с Наргиз. А если не останусь, что более вероятно, то надо будет устраивать жизнь Наргиз без меня. Потому что самая страшная смерть Сергея Краснова виделась мне такой: его — убивают, а ее тащат обратно, в бордель или на ту фабричонку под Ногинском.

Этот вариант развития событий следовало исключить бесповоротно.

Для чего требовались деньги, много денег.

И механизм обращения с ними.

Потому что, когда ты в розыске или, что немногим лучше — ты гастарбайтер без паспорта, — пользоваться даже большими деньгами бывает затруднительно.

Итак, имелись две самостоятельные задачи.

Первая — стать богатым.

Вторая — суметь воспользоваться богатством. Если не мне, то хотя бы Наргиз.

Когда я пытался посвятить ее в ход своих мыслей, она переставала смеяться. И начинала плакать.

Ей не хотелось быть богатой в одиночестве.

Возможно, я виделся ей единственным приличным человеком в этой вселенной. Потому что раньше ей попадались только неприличные.

Пришлось раздумывать самому.

И чем больше раздумывал, тем меньше оказывалось вариантов.

Вообще не оказалось вариантов, кому бы я мог доверить деньги и Наргиз. Точнее — Наргиз и ее деньги.

Относительно приемлемым, как ни странно, мне сейчас представлялся только долбанутый профессор, столь ловко лишивший меня четырех кровных «лимонов».

Я так сконцентрировался на внезапно пришедшей в голову мысли, что почти отвлекся от жены. Впрочем, ее это никак не напрягло. Потому что она, в свою очередь, в данный момент интересовалась только трехцветной кошкой, трущейся о ее ногу. Похоже, это было второе приличное существо во вселенной, потому что Наргиз оторвала кусочек своего расчудесного бутера и дала кошатине. Та с довольным видом — и так же аккуратно — поглощала добычу.

А я напряженно размышлял по поводу профессора.

Как же до меня раньше не доперло! Уже многое можно было бы предпринять.

Профессор, несомненно, умен и со связями — раз.

Второе — он охоч до бабла. Это очень важно, потому что не азартный человек не склонен к риску за деньги.

И наконец, что, может быть, самое важное — профессор вполне упертый мужчина. То бишь — не вполне рациональный. И это вообще замечательно, потому что любой рациональный мужик после моей смерти заберет у беззащитной Наргиз все деньги.

А еще его упертость важна потому, что игра предстояла серьезная. И что-то мне подсказывало, что если этот тип даст слово — то он его не нарушит.

Такое внезапное «внутреннее» открытие резко поменяло мои планы.

Прежде я думал в ближайшие три часа переехать на очередную хату — в старой слишком прижились. Ничего страшного, с руками моей девочки и новая хата к вечеру станет домом. Вторым делом было продумать конкретный план встречи с Амирчиком. Он приезжает ко мне завтра, и я не хочу импровизировать на ходу.

Но теперь все будет по-другому.

Я лихорадочно набирал номер Береславского.

Как жаль, что озарило меня только сейчас!

Наргиз с некоторой тревогой наблюдала за моими действиями.

— Все хорошо, малышка! — улыбнулся я. Она улыбнулась в ответ — как будто тучки ушли с ясного неба. И снова стала кормить кошку.

— Алло? — сразу откликнулся Береславский. Очень хорошо, он на месте.

А мог бы куда-нибудь уехать, разбив все мои едва появившиеся планы. Хотя это же мобильный! Он может быть где угодно. Напряжение вернулось.

— Добрый день, Ефим Аркадьевич! — сказал я вполне светским голосом.

— Здравствуйте, — сухо ответил профессор. Сергей Краснов явно не был его лучшим другом.

— Хотел бы с вами встретиться.

— Мы недавно встречались, — вежливо отказал собеседник. Это действительно было так — он привез первые триста тысяч рублей из своего долга.

— Сейчас по другому вопросу, — сказал я.

— А разве у нас есть другие вопросы? — удивился профессор.

— Мне нужна ваша помощь, — вырвалось у меня. Господи, этих слов я не произносил лет пятьдесят! А может, и вообще никогда не произносил.

— Хорошо. Где и когда? — ответила трубка после слегка затянувшейся паузы.

— Где скажете, — сказал я.

— На Красной Пресне. Набережная возле ресторана «Генацвале». Кораблик называется «Васисуалий». Буду там через час.

— Спасибо, — еще раз я использовал несвойственную мне лексику. Кстати, умных слов уголовник Грязный знает немало — в тюрьме сохранились прекрасные библиотеки. И читать мне всегда нравилось. Может, потому что другими интересными делами я там не был отягощен. Так что за двадцать три года плотного чтения можно было поднабраться красивых слов.

— Мы куда? — спросила моя жена. Ни тени тревоги. Просто ради информации. Куда муж, туда и жена.

— К одному профессору, — сказал я.

— К врачу? — напряглась она.

— Профессор — не обязательно врач, — повысил я ее культурный уровень. — Просто умный человек.

— Хорошо, — сказала она и засмеялась. Видать, что-то было смешное в слове «профессор». Хотя она в любом слове могла найти что-то смешное.

Мы поймали мотор и направились на Красную Пресню. Свою «Приору» с астраханскими номерами я продал на запчасти, без документов, а в метро уже давно не совался, можно было случайно попасться на глаза какому-нибудь наблюдательному менту. Хорошо хоть в сентябре похолодало, и моя куртка уже не так глупо смотрится.

Приехали явно рано, он сказал, что будет через час.

Ну и отлично, есть время осмотреться.

Корабликов с именем «Васисуалий» стояло целых три, боком друг к другу. Приглядевшись, я увидел что Васисуалии все-таки разные. Один, самый маленький, — просто «Васисуалий». Другие имели индекс 2 и 3.

Я посмотрел на часы — можно было потихоньку двигаться.

— Пойдем, — позвал я жену и начал спускаться по ступенькам схода.

Спиной почуял, что Наргиз сзади нет. Метнулся назад — она по-прежнему стояла у гранитного парапета, наблюдая за проплывавшим мимо маленьким банкетоходом «Лоцман». Глаза у нее были распахнутые, и вся она, похоже, витала в каких-то нездешних сферах.

Я обнял малышку.

— Хочешь прокатиться?

— Очень, — выдохнула она. И почему-то не рассмеялась.

— Заметано, — сказал я. — Может, сегодня и прокатимся.

Она схватила меня за руку, и мы пошли вниз, к причалу.

Я шел и думал, что обязательно сегодня прокатимся. Даже если это не предусмотрено расписанием профессора и кораблика. В конце концов, плыть или не плыть суденышку, решает толщина пачки. А у меня деньги имелись — Полей переслал все обговоренное, так сильно ему хотелось перевести стрелки заказа. И тратить эти деньги на прихоти Наргиз было не только не жалко, но удивительно приятно. Траты на себя такие ощущения даже близко не вызывали.

— Можно увидеть профессора Береславского? — спросил я у матроса, складывающего мусор в пластиковый контейнер.

— А он — профессор? — удивился матрос. И объяснил: — На «Васисуалии», в кормовой каюте. Он всегда там, когда приходит.

— Котором «Васисуалии»? — уточнил я.

— На просто «Васисуалии». Остальные — с номерами.

— А почему «Васисуалиев» три? — Этот вопрос не мог оставить меня равнодушным.

— Потому что у Вась Васича — три кота. И все — Васисуалии, — весьма странно ответил матрос. Теперь вместо одного вопроса у меня их было целых три. Кто такой Вась Васич? Зачем ему три кота? И все тот же первый: зачем называть три судна одним и тем же именем?

Но задавать их я больше не стал, а изысканно закончил беседу:

— Благодарю вас.

Необходимо было мысленно настроиться на учтивый тон. В прошлые разы я разговаривал с профессором Береславским неправильно.

Мы прошли сквозь два корпуса суденышек и попали на просто «Васисуалий». Обойдя по боковой тропке, дотопали до кормы. Дверка крошечной каюты была открыта. Я попросил Наргиз остаться снаружи — она была счастлива. Пахло водой и шашлычком, над рекой летала чайка, а вокруг были столичные виды, за которыми издалека приезжают туристы.

Внутри каютка была действительно маленькая, три шага в длину. Зато с окнами на обе стороны, двумя диванчиками и небольшим столом, на котором стоял электрочайник.

— Здравствуйте, — сказал я.

Профессор, что-то писавший в ноутбуке, от неожиданности вздрогнул:

— Добрый день. Присаживайтесь.

— Присаживайтесь вместо садитесь — это обдуманно или случайно? — шутливо поинтересовался я. Мне не хотелось его напрягать.

— Случайно, — сказал он. Ему не хотелось со мной шутить.

— Послушайте, Ефим Аркадьевич, — мне тоже расхотелось шутить. — Когда я сказал про помощь, то имел в виду не себя.

— А кого же?

— Через несколько минут покажу. Нужно позаботиться об одном человеке. Ничего плохого она в своей жизни никому не сделала. — Я выбрал правильное начало, он расслабился и заинтересовался. Теперь лишь бы не напортачить в дальнейших переговорах. — И деньги есть, вы не думайте. Но в моем положении мне сложно ими пользоваться.

— Понимаю, — кивнул профессор. — Но я-то при чем? — Все-таки он по-прежнему не хотел со мной дружить.

— Вы — мой партнер. — Я опять нашел верные слова. — К кому же обращаться, как не к партнеру?

Береславский усмехнулся:

— Тоже верно.

— Вот и предлагаю вам еще одно партнерство. Вы помогаете мне перевести деньги туда, где я смогу их тратить. За помощь готов платить.

— Сколько? — спросил Береславский. Похоже, и тут все налаживается.

— Миллион семьсот тысяч. Остаток вашего долга. Если сейчас скажете «да» — можете не отдавать.

— Как я могу сказать «да», не зная деталей? — возразил он. — Может, вы государственные деньги украли, а я их должен выводить?

— Деньги, может, и краденые, но очень давно и не мной, — объяснять все-таки частично пришлось. — А со мной расплатились за двадцать с лишним лет отсидки.

— Двадцать с лишним лет имеют цену? — недоверчиво спросил он.

— Не имеют, — согласился я. Этот мужик соображает четко. — Поэтому они доплатят еще. Не деньгами.

— Ладно, — сказал Береславский. — Это не мое дело. Что требуется конкретно от меня?

— Сначала совет. Есть нал. В долларах. Как его вывезти? И куда лучше?

— А куда вы хотите ехать?

— Не знаю. Я нигде не был.

— Но за границу?

— Наверное.

Профессор взял паузу.

— В Европу — почти бесполезно. Тем более без языка и навыков.

— А в Азию? — спросил я.

— Я плохо знаю Азию, — покачал головой профессор. — Но думаю, туда соваться не стоит. По крайней мере, на первых порах. А как вам Африка? — неожиданно спросил он.

— Так же, как Азия и Европа, — ответил я. В запасе оставались две Америки, Австралия и Антарктида.

— Есть у меня один знакомый король, — задумчиво сказал Береславский. — Я у него адмиралом был, военным флотом командовал.

На этом месте, честно говоря, меня взяли сомнения. Профессор и так-то был не вполне обычен. Но когда речь зашла об адмирале и короле, это было сильно.

Я расслабился лишь после того, как Ефим Аркадьевич минут пятнадцать рассказывал про свою хитрую операцию по зарабатыванию бабла на сомалийских пиратах. Он и в самом деле мужик с фантазией: мне бы такая идея просто не пришла в голову. К тому же получается, что он в курсе возможных решений всех моих проблем.

А в том, что очкастый и пухлый экс-адмирал не врет, я был практически уверен.

— А за что ваш король нас полюбит? — спросил я: они и с Береславским, как следовало из рассказа, не стали близкими друзьями.

— За деньги, — кратко объяснил профессор-антипират.

— А не кинет?

— Если хранить бабки у него в сейфе — точно кинет, — успокоил автор идеи. — Там нужно только жить. И то — первое время, пока не освоитесь. А деньги должны лежать на банковских счетах. Причем — разных. А еще там парень знакомый у него служит. Наш, из России. На моем бывшем месте. Это хороший человек. И с возможностями. Слушайте, — пришла ему в голову новая идея. — Может, вам у короля какой-нибудь пост занять? Начальника тюрьмы, например, — сильно неудачно пошутил он.

Впрочем, оказалось, что не шутил.

— За деньги он любой пост продаст. Может, даже свой, — закончил речь Береславский.

Да, звучало это все, конечно, фантастично.

Но других вариантов пока не было. Это во-первых. А во-вторых, рассчитаться с друзьями детства и при этом выжить — тоже было довольно фантастическим предприятием.

Так что я ответил согласием на проработку деталей.

С налом оказалось еще проще.

Он обезналичивался без потерь и переводился на секретные счета, которые будут известны только мне и Береславскому. Сам он этим не занимался, но объяснил, что только из-за лени. Потому что все остальные в Москве этим занимаются.

Не теряя времени, я передал ему сто двадцать тысяч баксов в валюте. Остальные мне были нужны на всякий случай. И еще для одного дела. Мы с Наргиз нуждались в настоящих загранпаспортах. Имея их, можно будет думать, как безопаснее покинуть нашу родину-мачеху.

Береславский наугад вытянул пару банкнот, потер их, пощипал и даже зачем-то понюхал, после чего небрежно спрятал все двенадцать пачек в бездонные карманы своего объемистого пиджака.

Странно, но мне даже мысль в голову не пришла требовать с него расписку. Беспокойства не было вообще. Такое ощущение вызывают только абсолютно надежные люди. Или мошенники на доверии. Поскольку профессор точно не был вторым, значит, он был первым. Для меня — во всех отношениях первым, потому что, в отличие от мошенников на доверии, абсолютно надежных людей я в своей жизни тоже не видел ни разу.

Закончив первоначальные деловые обсуждения, я познакомил его с Наргиз. Ревниво следя за глазами не такого еще старого проходимца.

Он Наргиз очень даже обрадовался.

Более того, они нашли друг друга. Сразу о чем-то затараторили, вспоминая Ташкент и менее известные узбекские местечки. А уж когда он начал хвастаться ей своими собаками и кошками, ее смех зазвенел, не переставая.

Впрочем, ревности у меня сладкая парочка не вызвала.

Наргиз принадлежала только мне. А этот профессор ею как женщиной явно не заинтересовался. Интересно почему?

Он налил нам чая, попутно демонстрируя кота, который, как оказалось, все это время дремал за его обширной спиной.

Кота звали Васисуалий. Принадлежал он хозяину корабельной компании Василию Васильевичу Соколову. И котов у него было три, все — Васисуалии. По одному на каждой плавединице. Таким образом, ответ-ребус встреченного нами матросика оказался полностью разгадан.

Наш Васисуалий, без номера, был гуттаперчевым котом. Огромный рыжий и ленивый, он давно уже не ловил мышей, поскольку камбуз работал ежедневно. Зато позволял крутить себя, как игрушку из мягкого пластика, которую мне пришлось на той неделе купить Наргиз. Как ему лапу оттопыришь, так она там и остается, вот до чего ленивым оказался пушистый котяра.

И вот к кому нужно было теперь ревновать мою жену: она полностью забыла про меня, играя с такой чудесной мягкой игрушкой.

По железу боковой тропки застучали шаги. Я напрягся, Береславский жестом успокоил.

В каютку вошел — теперь мы еле в ней помещались — высокий крепкий мужик. Как выяснилось — владелец всех местных котов и кораблей.

— Василий Васильевич Соколов! — протянул он мне свою крепкую руку.

— Татьяна Васильевна Соколова! — пропищало еще одно создание, тоже протянув руку. Девчонка лет восьми, с большим бантом, несомненно, была дочкой хозяина.

Мы вышли с ним поболтать, а Наргиз полностью законтачилась с Татьяной Васильевной. В открытую дверь каютки я видел, как они то восхищенно обсуждали сверкающую заколку моей жены, то — не менее восхищенно — банты девчонки, то в четыре руки играли с ленивым котярой.

Профессор же опять взялся за компьютер.

— Какими судьбами к нам? — дружелюбно поинтересовался Соколов.

— Я партнерствую с профессором Береславским.

— Я тоже, — откликнулся тот. Судя по интонации, партнерством с Береславским он был вполне доволен. Собственно, как и я.

— Хороший у вас бизнес, — мне действительно нравилось. — С людьми, на свежем воздухе.

— Вот-вот, — заржал хозяин. — Береславский тоже меня так подкалывает. Это ж из песенки про палача.

Я не подкалывал, потому что не знал песенки. Но не смутился:

— А нельзя ли мою жену на этом кораблике прокатить? Прямо сейчас. Разумеется, я оплачу все расходы.

— Да бросьте вы, — махнул рукой Василий Васильевич. — Партнера профессора Береславского мы и так прокатить можем.

Он набрал номер на мобильном и отдал необходимые указания.

А я подумал, что в партнерстве с профессором и в самом деле кроются многие неожиданности. Пока — приятные.

Кораблик задрожал дизелем и, отдав швартовы, пошел вниз по реке.

Счастливая Наргиз вместе с новой подругой вышла наружу. Обе дамы были в восторге от общества друг друга и приятного плавания.

Плавали мы больше часа, денег хозяин так и не взял.

А меня посетила еще одна важная мысль.

Впереди предстояли опасные мероприятия. И мне очень не хотелось подставлять под пули жену. Что, если оставить ее здесь?

Конечно, ужасно было представить себе мою берлогу без Наргиз. Но представить жену мертвой было несравнимо ужаснее.

Я спросил Соколова, можно ли ей пожить на суденышке два-три дня, за любые деньги. Он предложил другой вариант: никаких денег не надо, но завтра и послезавтра у них круизы, и потребуется помощь. Можно ли рассчитывать на Наргиз? Он даже сам готов был ей платить.

Теперь уже от денег отказался я. Конечно, на Наргиз можно рассчитывать. Она по дому умеет все. Только паспорта у нее нет.

— Наплевать, — сказал владелец судна. — Тут проверять некому.

На том и порешили, оставшись чрезвычайно довольными друг другом.

Когда я сообщил новость Наргиз, глаза ее наполнились слезами.

Я обнял жену.

— Так надо, малышка, — шепнул ей на ухо. — Ты ведь дождешься меня? Не выскочишь замуж за профессора?

Она, без перехода, засмеялась и ничего не ответила.

Хотя мне и так было понятно — не выскочит.

И дождется.

Главное, чтобы я смог вернуться.

Я сошел на берег и двинулся по ступенькам вверх, на набережную.

Мое сердце оставалось на суденышке со странным именем «Васисуалий». Это было и больно, и радостно одновременно. Больно — потому что без сердца жить тоскливо. А радостно — потому что там оно было в безопасности.

Оборачиваться так и не стал: долгие проводы — долгие слезы.

16. Москва. Т/х «Васисуалий-2». Москва-река: от Краснопресненской до Кремлевской набережной. Танцуют все

Предстоящий круиз Ефим Аркадьевич Береславский назвал с присущей ему скромностью: «Первый московский джаз-арт-заплыв», о чем постепенно прибывающим гостям сообщал большой разноцветный баннер, прикрепленный при входе на первый кораблик.

Плакат действительно получился немаленький, и налетавший ветерок то и дело норовил его повалить. Но тот, было накренившись, вдруг выпрямлялся как ванька-встанька, так ни разу и не упав. К большому удовольствию собравшихся, потому что это абсолютно соответствовало изображению.

На баннере, кроме громких слов, была репродукция одной из экспонируемых картин, уже упомянутой выше, под названием «Спаситель». Она изображала девушку, похожую на всех девушек сразу, ее оберегал, нежно обнимая за плечики, мужчина, лицо которого художник предпочел вовсе не изображать.

Получалось, что картина была идейно близкой обоим полам, и те, кто пришел пораньше, уже начали фотографироваться на ее фоне.

Глядя на импровизированные фотосессии, профессор удовлетворенно улыбался. Чем больше будет снимков, тем больше их выложат в социальных сетях, и тем активнее станут продвигаться в массы имена его гениальных авторов.

Гостей подошло уже довольно много, большинство из них были друзьями устроителя, и ему приходилось буквально разрываться на части, чтобы успеть перекинуться со всеми хотя бы парой фраз.

Но тут он мгновенно сделал стойку.

Быстро подходившая с набережной девушка не была ни миллионершей, ни телеведущей, ни даже старой знакомой профессора. Зато она была искусствоведом и работником самой знаменитой российской картинной галереи.

— Здравствуйте, Верочка! — искренне обрадовался он. Выставить промотируемого художника в главной галерее страны — это, как говорится, все равно что обычному чекисту пострелять из маузера Дзержинского.

— Здравствуйте, — не очень радостно ответила искусствовед Костромина.

Она попала сюда в результате многоходовой комбинации хитроумного профессора. Он в чем-то помог одному, тот — другому, другой — третьему, а очередной — попросил Верочку поспособствовать галеристу в выставке его безвестного гения. Верочка и сама очень неплохо относилась к Береславскому — слышала о нем от друзей. Но просить их жесткую директрису за неведомое открытие Ефима Аркадьевича — который и сам-то не был профессионалом в изобразительном искусстве — было довольно стремно. А отказывать — нежелательно по целому ряду причин.

Вот почему Верочкино настроение сейчас было не очень. Она лишь искренне надеялась, что среди всей мазни очередного самоучки сможет найти что-то стоящее. Либо сумеет в личной беседе убедить профессора, что в данный момент его протеже выставлять на суд высоких профессионалов рановато.

— Пойдемте посмотрим работы? — предложил он. Верочка заранее предупредила, что в круиз не поплывет — у нее были дела на весь вечер.

— Пойдемте, — со сдерживаемой грустью сказала Костромина.

Ефим жестами призвал к себе наиболее близких друзей и открытым текстом объяснил, что им надо развлечь народ, а ему необходимо на десять минут исчезнуть из общего внимания. Друзья, которых теоретически надо было самих развлекать, тем не менее не обиделись. Они слишком хорошо знали этого персонажа. Да к тому же еще и дружили с ним.

А профессор со старшим искусствоведом нырнули через два кораблика в третий, носивший гордое имя «Васисуалий-3». Он был гораздо больше просто «Васисуалия», так как перестраивался на базе не 544-го проекта, а теплохода «Москва». То есть — все тридцать шесть метров в длину, почти шесть — в ширину, и главное — с длиннющим пустым носовым отсеком, вполне пригодным хоть для дискотеки, хоть для художественной выставки.

Сегодня здесь планировалось и то, и другое.

Вдоль бортов стояли деревянные мольберты. На них Наталья, жена Береславского, почти заканчивала устанавливать работы первого художника, Дмитрия Шевцова. Мастер был вполне зрелый и в середине девяностых — даже коммерчески успешный. Успех приносили выставки в правильных организациях типа Газпрома, Госдумы и Совета Федерации. Их по доброте душевной организовывал один из почитателей Диминого таланта. Второй стороной финансового успеха была его мама, Екатерина Витальевна, властная, красивая, умная и невероятно энергичная женщина, которая вела всю коммерческую деятельность своих сыновей-художников.

Ну а дальше уже было не столь радужно. Доброхот перестал помогать, а маму одолели возрастные недуги, и каждый день мчаться на электричке два часа в Москву и столько же обратно стало невмоготу.

В итоге со всей печалью замаячил вопрос физического выживания. Хотя нет, физически, живя в деревне, с голоду не помрешь. Но те же холсты, краски и рамы на грядке, к сожалению, не произрастали.

Мама, случайно познакомившись с Береславским и интуитивно сразу все в нем поняв, где логикой, где лестью, где напором убедила профессора заняться обоими ее талантливыми детьми. Хотя Ефиму Аркадьевичу — в отличие от его жены Натальи — гораздо ближе было творчество младшего сына Екатерины Витальевны, Никиты.

Но речь пока про Диму.

Иконописец по образованию, живописные работы он создавал яркими, веселыми, жизнерадостными. В его фонах невозможно было найти даже двух одинаковых маленьких кусочков.

При этом сам художник был очень спокойным, худым, бледным и к тому же глубоко религиозным. Жил он с семьей в деревне уединенно (это был его любимый термин), а себя называл «человеком убогим». Хотя, с другой стороны, мгновенно возбуждался от любой критики и, ударяя себя в узкую грудь, почти кричал, что он — «сильный художник!».

Береславский очень любил всех троих мастеров, с которыми сейчас работал. В том числе — и Диму Шевцова. Наталья — та вообще обожала светлое во всех смыслах Димино творчество. Профессор же, тепло к нему относясь — и даже вешая его работы у себя на даче, — все-таки опасался, что у Шевцова-старшего недостаточно пока оригинального, только ему присущего живописного лица. Наталья придерживалась противоположного мнения, что в семье Береславских было многолетней нормой.

Верочке Костроминой хватило трех секунд, чтобы принять сторону профессора. Она недовольно сморщила губы, а Береславский победно посмотрел на свою жену. Та попыталась было переубедить Костромину, но где там… «Это тебе не с мужем спорить», — несколько злорадно подумал Ефим Аркадьевич.

— Не пойдет, — сказала Верочка. — Не наш формат.

— А я и не его предлагаю, — влез профессор. — Наташка, поменяй картинки, пожалуйста, — попросил он жену.

— Сам поменяй, — недипломатично ответила та, обиженная за своего любимчика.

— Хорошо, — мгновенно согласился хитрый лис. — А ты тогда будешь продавать.

Наталья вздохнула и пошла за картинами Вадима Оглоблина, первого художника, с которым Ефим Аркадьевич начал работать как профессиональный промоутер. Правда, в их отношения влезла еще одна некая таинственная и полукриминальная история, о которой оба они предпочитали не распространяться[2].

Чтобы скрасить ожидание для дорогой гостьи, профессор пригласил ее выпить по бокальчику сухого вина — его на судно поставила тезка Костроминой, подруга Марии Ежковой, Веруня Евлагина. Они с Береславским сразу нашли общий язык и стали дружить, перемежая дружбу с кросс-промоушн — Веруня уже нашла среди его гостей истинных — и финансово обеспеченных при этом — ценителей своего продукта.

Вино было отменным, с юга Сицилии, правильного 2005 года.

За этим расслабляющим занятием Костромина попыталась мягко объяснить симпатичному ей профессору, что наличие даже самых обширных связей не может быть единственной причиной для организации выставки в их галерее. Он выслушал Верочку внимательнейшим образом, сказав лишь, что вот сейчас придет Наташка — и все встанет на свои места.

Забавно, но так оно и случилось.

Первые же холсты приковали к себе внимание Костроминой.

Несомненно, это была фигуративная живопись. И столь же несомненно — это было видение именно Оглоблина, а не фотоаппарата или кого-либо из знаменитых художников, которым подражают все, кому не лень.

Конечно, «насмотренность» автора чувствовалась. Его знание истории мировой культуры — тоже. Однако Вадим сумел почти сразу отойти от прямого подражательства, выработав свой и только свой стиль.

Одна из работ называлась «Наполеон при Ватерлоо». Там некий смешной маленький персонаж, в шляпе, похожей на треуголку, но сам подозрительно напоминающий печального Пьеро, кувыркался по всей поверхности огромного, метр на метр двадцать, полотна. То есть Пьеро-Бонапартов изображено было довольно много. Светлый зелено-серый фон картины не был ярким, но очень вкусно подчеркивал смысл картины.

Какой смысл?

Практически все зрители соглашались, что — важный. А вот какой именно — от смешного до трагического, — каждый решал для себя сам.

Вторая картина, под названием «Дождливый город», имела еще менее понятное с первого взгляда содержание. Тоже большая, она действительно вмещала в себя темный дождливый город. А еще там было освещенное окно. А может — картина в картине, потому что с нее сползали вниз то ли капли дождя, то ли капли краски. И в этом окне были двое — традиционные для Оглоблина персонажи. Он и она. Вроде бы счастливые. Но вокруг — темный дождливый город.

— Это уже ближе, — пробормотала Костромина.

— Может, на графику его взглянете? — спросил Береславский.

— А у него есть графика? — обрадовалась она. Верочка обожала графику даже больше, чем живопись.

— Вообще-то у него все графика, — убежденно заявил профессор. — Просто иногда она выполнена маслом.

Костромина не стала спорить, хотя в чем-то согласилась с галеристом: по крайней мере, красочный слой на полотнах был таким тонким, что в техническом смысле походил на акварель.

Кстати, Береславский, когда поближе познакомился с художником, задал ему вопрос про эту его особенность. Мол, почему так тонко пишешь? На что художник ответил слегка неожиданно: потому что краски дорого стоили. Теперь краски ему ничего не стоят, все материалы покупает промоутер. Однако живописная манера, заложенная в первые годы работы, по всей видимости, сохранится у Вадима на всю жизнь.

Посмотрев графику, сложенную в большие портфолио с прозрачными файлами и черными подложками, Верочка полностью поправила свой душевный настрой. Здесь явно было что показывать. А работа с опытным промоутером могла и ей профессионально оказаться полезной. Она для памяти пощелкала фотоаппаратом в мобильнике — копии хорошего качества Наталья обещала переслать по электронке. Еще раз осмотрела холсты и, попрощавшись, покинула постепенно наполнявшийся кораблик.

Ефим проводил ее до пристани.

Там по-прежнему оставалось много народу — погода была отличной, первый солнечный день после недели холодных дождей.

— Как тебе удалось? — подколол один из гостей, старый дружище-доктор, тыкая пальцем в небесную лазурь. Он недавно стал большой медицинской шишкой в масштабе страны, впрочем — не добавив в характер ни грамма чиновничьей спеси.

— Договорился, — кратко объяснил профессор. Те, кто его долго знал, радостно заржали. Способность договариваться у этого персонажа была общеизвестной.

— Привет, папуль! — А это дочка пришла, Лариска. Вырвала-таки вечер из своей не по годам загруженной жизни. Из-за своего характера и энергии Лариска иногда казалась папаше тремя дочками сразу. И еще сыном в придачу.

Но грех жаловаться, все это были хорошие дети.

Лариска привела с собой бабушку, маму профессора. Несмотря на свои восемьдесят с лишним, она еще работала, каждый день честно вкалывая по шесть часов — два часа они с Ефимом договорились скостить на возраст. А по выходным приводила себя в порядок: парикмахер, маникюр, педикюр и массаж.

Мама Береславского не любила живопись вообще и всех художников в частности, за исключением разве что Оглоблина, к которому часто каталась вместе с сыном. Но ужасно любила, когда ее обожаемый сыночек оказывался в центре всеобщего восхищенного внимания. Может, в этом кроется ровно такая же любовь обожаемого сыночка?

— Давайте, Наташке помогите, — распорядился Береславский.

— Мамуле помогать — только портить, — без должного пиетета хмыкнула Лариска. Но, взяв бабулю за руку, пошла внутрь кораблика.

— Привет, Ефимчик!

— Привет, дорогая! — Это уже Иришка. Большой специалист по брендированию. А по совместительству — друг Ефима и Натальи. И, разумеется, обожатель Оглоблина. Раз, а то и два в месяц она приезжает к ним в галерею, тихонечко берет его графику и в одиночку, никому не мешая, примерно с час листает файлы.

Потом, по окончании сеанса психотерапии, так же тихо уезжает.

— А где Наташка? — спросила Ирина.

— Холсты тягает, — честно ответил профессор.

— Понятно, — не удивилась друг семьи.

— А нас в Третьяковку берут, — похвастал Береславский.

— Да ну?! — Ее радость точно была искренней. — И когда?

— Уточняем даты, — важно произнес Ефим Аркадьевич. А что такого? Почти ничего не соврал. Третьяковке понравилось? Понравилось. Дата пока неизвестна? Неизвестна. Все так Иришке и сказал.

К тому же, когда постоянно вербализируешь желаемое, оно быстрее сбывается.

— Кстати, можешь Наталье помочь, — радушно предложил он гостье. Пусть теперь кто-нибудь скажет, что профессор не заботится о жене. Да и Иришке поковыряться с картинками в обществе подруги будет приятно.

— Здравствуйте, Ефим Аркадьевич!

О, это Джама. Он уже приезжал сюда, помогал Машке таскать оборудование. Музыканты остались репетировать, а влюбленный милиционер помчался по каким-то своим делам. То, что он — влюбленный, знали уже все. Ефим же был в курсе того, что любовь его была небезответной.

— А это мои родители! И брат. — Джама представил всех троих профессору.

— Очень приятно. — Ефим и в самом деле был доволен. Похоже, капитан — основательный малый. Быстро все провернул и сейчас накрепко закрепляет. Молодец. Да и Машке уже хватит одной выступать по жизни. Здесь, в отличие от джаза, соло не приветствуется.

Кстати, Машкины родители тоже на борту. Вместе с Женюлей и близнецами. Может, что-то важное намечается?

Народу на пристани потихоньку убывало.

Значит, прибывало на корабле. Еще минут десять — всего отход задержали на целый час, с учетом московских пробок, — и можно будет отваливать.

А по ступенькам уже спускались двое важных для данного рейса товарищей.

Один — Василий Соколов. Важный для всех рейсов маленького флота.

Второй — профессорский друган и коллега, Дим Димыч Беркутов. Он тоже коммуникатор, его профессия — человеческие отношения. С профессором они меняются друзьями и знакомыми, разумеется — никогда не оценивая их в денежном эквиваленте (хотя есть и такие деятели в российском бизнесе, зарабатывающие «на подводе» к нужному человеку). Потому что оба искренне считают, что дружбу не стоит оценивать в деньгах. Хотя, несомненно, ее наличие рано или поздно приносит эти самые деньги. Точнее — сильно помогает их приносить.

Ефим поздоровался с Вась Васичем и Дим Димычем, после чего познакомил их между собой. Выстрел оказался в десятку: оба друг другу были критично нужны. Беркутову необходимо было регулярно выгуливать на свежем воздухе свой немаленький бизнес-клуб, а Соколову — столь же регулярно загружать кораблики круизами. Наконец, они были во многом схожи: от ритма звучания имен до отношения к жизни.

Но вот, наконец, причал опустел.

Зато огромный носовой отсек был полон гостей.

Многие явились прямо с работы, так что официанты сбивались с ног, подтаскивая все новые угощения. Среди них и Наргиз. В строгой форме — черный низ, белый верх, — она уже не казалась девчушкой. Хотя так же весело смеялась в ответ на любую шутку. Или успевая переброситься парой слов со своей малолетней подружкой — дочкой владельца компании, которая тоже была на судне.

Формат еды заслуживает отдельного описания. Он был таков, чтобы она умещалась во рту целиком. Это было категорическим требованием Береславского, в страшных снах неоднократно наблюдавшего, как кто-то хватает грязно-жирными руками драгоценные листы с графикой Оглоблина.

Музыканты настраивали инструменты, Дима Шевцов снова доминировал на мольбертах, а уставшая Наталья, присев наконец на белый диван, о чем-то беседовала с Иришкой.

Здесь же, мелькая в ногах приглашенных, бродили все три Васисуалия-кота: в основном белый, в основном черный и чисто рыжий. У каждого на шее аккуратный ошейничек с металлической биркой. На ней — имя и мобильный телефон Соколова. Коты ничего не выпрашивали со столов, но, казалось, фиксировали меню, чтобы потом чего-то не пропустить.

Задрожали под полом дизели — их на этом судне было целых два, тоже стопятидесятисильных. Убрали швартовые концы. Между их бортом и бортом «Васисуалия-2» появилась длинная щель с темной водой. Она стремительно расширялась, и вот уже их кораблик идет на разворот, выруливая носом в сторону Лужников.

Мимо неспешно проплывает Центр международной торговли, сентябрьское, неожиданно щедрое солнце заливает пустую кормовую палубу. Пустую — потому что весь народ собрался в носовом салоне.

Там начиналось главное действо.

Береславский представил публике программу вечера. Сначала, примерно на час, ее займут демонстрацией картин и джазом. Потом — свободное общение, вкусная еда, хорошее вино. И родной город, причем в проекции, которую многие москвичи наблюдали только в детстве.

Ребята начали с отличной инструментальной пьесы.

Закончив, передали слово Ефиму. Он представил старшего Шевцова. Машка запела простенький, но берущий за душу блюз «Love me like a man» все той же Дайаны Кролл. А гости разошлись по салону, рассматривая цветастую Димину живопись.

Профессор же стоял в уголке, занимаясь двумя делами сразу. Он примечал, кто из гостей чем интересуется, чтобы позже сразу предлагать желаемое. А еще он слушал Машку, наслаждаясь ее голосом и всей этой странной штуковиной под названием джаз. Взять тот же блюз. Неграм хватило всего пяти нот. Это пентатоника, в отличие от наших семи. А ритмы? Потомки несчастных африканских рабов, где-нибудь в Новом Орлеане или Чикаго, через сотни лет после того как их предков силой оторвали от родной культуры, оставались ей верны. Ведь ритмы джаза уникальны и наблюдаются только в Африке. Здесь может быть несколько ритмов в одной и той же вещи. Они накладываются друг на друга. Поглощают друг друга. Но «работают», и каждый в отдельности.

Трудно быть хорошим джазовым барабанщиком. Особенно если ты родился не негром. Но Пашка очень старался. А еще ему безумно все это нравилось. Как и всем остальным членам «Машка-банд».

Береславский почувствовал на своем плече теплую руку.

— Ты доволен? — спросила Наталья.

— Пока что ничего не купили, — ответил Ефим Аркадьевич.

Но оба знали, что он — доволен.

Наталья обняла мужа и пошла менять экспозицию — коротенькое первое отделение подходило к концу.

Потом, когда музыка стихла, профессор представил младшего Шевцова, Никиту.

Здесь все было по-другому. Казалось бы, такое же буйство красок. Но если Дима писал красиво, то Никита — мощно. Ему и кисточки-то постоянно не хватало, орудовал лопаткой-мастихином, чтоб выразить весь космический мир своей души.

Вот его живопись Ефим любил искренне. Почти как оглоблинскую. И чем дальше — тем сильнее. Никита, при всем своем громадном росте и постоянном желании дать кому-нибудь в глаз, был существом совершенно душевно не защищенным. И, в отличие от остальных своих художников, в этом случае Ефиму приходилось заниматься не только финансовыми вопросами и вопросами искусства. А, например, еще проблемой «зашивания» художника. Тот попробовал все: от рок-музыки до монастыря. И, дойдя наконец до своего истинного предназначения, имел, к сожалению, неприятные обременения. Например, печень, которую сам сравнивал с арбузом. И кисти рук, вдрызг изрезанные на запястьях.

Ефим любил и жалел Никиту. Но поддержать его мог только одним — передав ему свою убежденность в его таланте. Что по мере сил пытался и делать.

Никита на слова реагировал очень остро. Любая похвала вызывала желание писать. А чем больше он писал, тем лучше становилась живопись — на самом деле ему просто не хватало профессиональной практики.

Так что Береславский искренне надеялся через какое-то время завести разговор с Верочкой Костроминой и про Никиту Шевцова.

Не всем гостям понравилось живописное буйство Никиты. Некоторые отходили к ранее снятым работам старшего брата. Ну и хорошо. Кому — поп, кому — попадья. А еще Ефиму нравилась присказка художников, которую он подцепил, проведя с ними год на измайловском вернисаже — знаменитом «Вернике». Она была очень оптимистична и гласила следующее: «На всякую бумажку найдется покупашка».

Впрочем, пока покупашки не нашлось ни на что. А двух из трех художников уже показали.

После очередной музыкальной паузы в бой пошла тяжелая артиллерия. Вадик Оглоблин не оставил равнодушным никого. Он либо бесповоротно нравился, либо так же бесповоротно раздражал.

— Нет, Ефим, ну ты мне объясни, ну почему он мужику лицо не дорисовал? — приставал к Береславскому по поводу «Спасителя» старый его приятель, владелец крупного колбасного производства. — У него что, краски кончились?

— Хорош бузить, Серега, — успокоил его устроитель. — Хочешь, купи за… (здесь последовала космическая цифра, раз в пять дороже, чем стояло в прайсе) и дорисуй. Если тебя так возмущает. А заодно приделай руки Венере Милосской. А то тоже непорядок.

Народ захихикал, и недовольные художником граждане воздержались от дальнейших нападок на его творчество.

После демонстрации Оглоблина его картины с мольбертов уже не снимали. А зрители могли видеть и их, и те, что стояли рядом, — братьев Шевцовых.

В салоне стало гораздо малолюднее. Народ рассосался по большому судну, сконцентрировавшись теперь в основном на корме.

Там было два помещения. Одно — почти закрытое, с крышей. Второе — только под навесом. Оба были заняты. Под крышей стихийно образовался круглый стол по важным бизнес-проблемам современности. На открытой палубе сидели романтики, часто — парами, наблюдая проплывающую мимо, освещенную солнцем Москву.

Романтизму добавлял кальянщик, то тут, то там раздувающий свои приборы.

Корабликов на реке было уже мало, видать, народ не верил, что возможно возвращение хорошей погоды. Береславский же рискнул — и не прогадал.

— Как коммерческие результаты? — спросил Дим Димыч.

— Пока никак, — вздохнул Ефим Аркадьевич. — Но мне нравится, — тут же повеселел он.

— А мне как нравится, — согласился Беркутов. — Я тут такие мосты навел — на три месяца работы. А насчет картинок твоих я подумаю. Есть идеи, где показать хорошим людям.

Это и есть товарищеская взаимопомощь. Или бизнесменская?

А «Васисуалий» уже дочапал до Кремля и теперь неспешно разворачивался в обратную дорогу. Народ глазел на башни и сверкающие купола.

— Представляешь, Ефим, он мне со дня свадьбы обещал прокатить по реке. И не прокатил, — жаловалась на мужа старая знакомая, владелица крупной типографии.

«Лет двадцать динамил девушку», — прикинул Береславский.

Муж стоял тут же и ловко отбодался:

— Как это не прокатил? А где мы сейчас с тобой находимся?

— Зачетно, — согласился профессор, тоже имевший опыт ловких ответов жене.

В основном публика собралась состоятельная, как и предполагал бизнес-план. Но были и друзья Ефима, миллионерами не ставшие. Впрочем, он никогда не мерил степень дружбы толщиной кармана претендента.

На обратном пути предполагалось главное отделение концерта.

Не все вернулись в салон, уж слишком притягательны были город и река воедино. Но человек сорок пришли. Остальные, кстати, тоже все слышали, через систему динамиков.

Пела Машка, пела Валечка Толоконникова. Пели дуэтом.

Все было мощно, вкусно, красиво.

В незапланированном перерыве — Машка листала на пюпитре ноты — микрофон у нее довольно бесцеремонно отобрал Курмангалеев.

— Ты это чего? — удивилась она.

— Прошу минуту внимания, — сказал в микрофон Джама.

— Будешь петь? — спросил какой-то немножко пьяненький гость.

— Буду замуж звать, — серьезно объяснил Курмангалеев.

Машка вспыхнула румянцем: джаз, конечно, предполагает импровизацию, но не до такой же степени.

Все как-то одномоментно замерли. А некоторые даже подошли в салон с кормы.

— Я, Джама Курмангалеев, зову замуж Машеньку Ежкову, — сказал он, четко выговаривая слова. — Обещаю любить ее всю жизнь, — добавил капитан через короткую паузу.

Народ дружно зааплодировал, кто-то даже крикнул: «Соглашайся, Маш!» Лишь Наталья смотрела на влюбленных с некоторой печалью. Опыт подсказывал ей, что ни с Джамой, ни с Ефимом, ни с каким-либо еще столь же упертым персонажем спокойной жизни у давшей согласие женщины точно не будет. А в том, что Джама — упертый персонаж, Наталья не сомневалась. При богатой семье в тридцать два года капитанить и ловить пули собственным телом — для этого точно надо обладать недюжинной упертостью.

— Но ведь тебе со мной не скучно? — Ефим с легкостью читал мысли жены.

— Нет, — вынуждена была согласиться правдивая Наталья.

— Вот и им не будет скучно.

— Это уж точно, — еще раз согласилась Береславская.

— Что же ты молчишь? — опять спросили из публики.

Опешившая Машка не знала, что ответить.

— Скажи «да» или «нет», — спокойно посоветовал подошедший отец.

Мария взяла у Джамы микрофон.

Вот теперь даже муху было бы слышно. Если бы, конечно, Вась Васич Соколов допускал бы в своем идеально чистом хозяйстве мух.

— Да, — сказала Машка.

И вот теперь началась дискотека!

Плясали все. Ну, кроме, может быть, Береславского. За него лихо отплясывала Наталья. Потом музыканты вживую забацали лезгинку, и в пляс пошли родители Джамы. Младший брат вообще откалывал чудеса.

Но Джама, вступив в круг, выглядел еще лучше.

Странно, однако гремевшая в центре Москвы лезгинка в данном контексте ни у кого не вызывала неприятных ассоциаций.

Наверное, потому, что все национальные распри рассматриваются вообще. А друг с другом уживаются — или не уживаются — конкретные люди в конкретных ситуациях.

Джама обнял невесту, нежно поцеловал ее.

Их родители были рядом и улыбались.

«Очень хорошо», — отметил Ефим Аркадьевич, знавший непростую предысторию. Если бы не поладили родители — трудно было бы поладить и молодым.

Корабль шел домой. Машка уже не пела, потрясенная поворотом вечера. А народ добирал хорошего настроения. Оставалось где-то полчаса до причала.

Пробираясь по протоптышу к туалету, Ефим вдруг услышал приглушенные, но явно сердитые голоса.

Рванувшись на звук, обнаружил около кухни Джаму, схватившего за руку Наргиз. Татьяна Васильевна Соколова заступалась за подружку, а та молча пыталась вырваться из капкана капитановых рук.

— Отпусти ее, — тихо попросил Ефим.

Джама выпустил Наргиз, девушка молча стала растирать кисть. Испуга в ее миндалевидных глазах не читалось.

— Это она меня по голове ударила, — сказал капитан. Он обсуждал произошедшую в подъезде историю с Береславским, тщетно пытаясь перевести его в союзники.

— Ну и что? — спросил профессор.

— Как, ну и что? — не понял Джама. — Могла вообще убить.

— А что ей оставалось делать? Выскочил перед ней человек с пистолетом. Молодец, что не растерялась.

Джама мучительно задумался. В таком ключе он ситуацию не рассматривал. И непонятно, что девушке предъявлять. Не говоря уж о том, что его собственные действия были сплошной нелегальщиной.

Да и ссориться с Береславским, имевшим сильное влияние на любимую женщину, тоже не хотелось.

Выход подсказал Ефим Аркадьевич.

— Эта девушка — под моей защитой, — сказал он. — Отвечаю за нее я. Если у тебя дела к ее другу — обращайся к ее другу. Так годится?

— Годится, — сказал Джама.

А что он еще мог сказать?

К ним уже подходила встревоженная Машка. Еще с ней не хватало поссориться из-за милицейских дел. Так можно и невесту потерять.

— Работай дальше, — сказал Береславский Наргиз. Она вернулась на кухню и, захватив подносик с чаем, пошла в салон.

Инцидент был исчерпан. По крайней мере, на данной момент.

Оставалось только одно дело.

Ефим отошел в сторонку и набрал номер, оставленный его необычным бизнес-партнером.

— Да, — мгновенно отозвался Грязный.

— Ты, наверное, знаешь Джаму Курмангалеева, — сказал профессор.

— Да, — бесцветно сказал партнер.

— Он на корабле.

— Видел Наргиз?

— Видел. Наргиз в безопасности. Я отвечаю. Но ты не приходи.

— Я боюсь за Наргиз, — вдруг сказал Краснов.

Ефим был потрясен: ему казалось, что слово «боюсь» его собеседник использует нечасто. А может, вообще никогда не использует.

— Я отвечаю, — сказал Ефим.

— Хорошо, — ответил его собеседник, но телефон не отключил. Кнопку отбоя нажал Береславский.

Кораблик причалил к берегу, его довольные пассажиры прощались с Береславским и потихоньку расходились.

Еще через полчаса остались только Береславский с Натальей, Соколов да Наргиз, которую Ефим решил от греха подальше забрать с судна. Наталье его идея не сильно понравилась, но она понимала, что супруг опять влез во что-то непонятное, и сейчас надо просто дождаться, когда все рассосется. Сама Наргиз никаких отрицательных чувств у нее не вызывала.

Решили попить чаю перед тем, как начать грузить картины и мольберты в Натальину машину. Здесь Береславскому уже было не отвертеться, так хотелось хоть оттянуть начало ненавистных действий.

— Деньги ушли впустую, — посочувствовал Соколов галеристу.

— Я бы не сказал, — ответил Береславский. Ну еще бы. Когда это он признавал свое поражение.

Но профессор убедительно обосновал свои слова.

Они познакомили с творчеством авторов галереи более ста человек. А тем, кто уже знал, напомнили о себе, что тоже необходимо.

Они договорились о новых выставках как минимум с двумя людьми — их, оказалось, привел с собой Дим Димыч.

Наконец, немножко денег заработалось как процент с продаж вина и круизов — об этом заранее имелась договоренность.

Но все равно, несмотря на льготные расценки Соколова, плюса, конечно, не выходило.

Пили чай, наслаждаясь тишиной, наступившим вечером и рекой. Нечастое дело в городе Москве.

Вдруг подошел вахтенный матрос с двумя товарищами. Лица — знакомые, они были в круизе, однако Ефим их лично не знал, это были друзья друзей, тоже распространенная категория на его мероприятиях.

— Так мы купим картины? — спросил один. — Фотки женам послали, все понравилось.

— А что вы хотели? — едва сдержал радость Береславский.

— Мне «Сирень» старшего Шевцова. И два его пейзажа.

Ефим глянул в прайс; покупатель, не торгуясь, отсчитал деньги. Наталья запаковала работы, и он с ними ушел.

Второй молча стоял, ожидая, пока закончат с первым.

— Я хочу приобрести «Спасителя» и «Дождливый город», — наконец, сказал он.

Теоретически Ефим Аркадьевич должен был ощутить прилив бесконечного бизнесменского счастья. Однако ощутил острый приступ почти бесконечного общечеловеческого жмотства.

— Они очень дорогие, — ответил он потенциальному покупателю.

— Вы сомневаетесь в моей платежеспособности? — улыбнулся тот.

— Нет, — вынужден был сдать назад Береславский.

— Тогда в чем дело? Вы же назвали цену этому товарищу, который возмущался насчет лица.

— Я назвал сильно завышенную цену, — сказал профессор.

— Но я с вами не торгуюсь, — снова улыбнулся покупатель.

— Не жмотись, — сказала Наталья, разрядив обстановку. Всем и так все было понятно.

В итоге и «Дождливый город», и «Спаситель» поменяли хозяина. Ефим честно отказался от пятикратного увеличения цены, взяв деньги по прайсу. Покупателю было без разницы. Он хотел эти работы, и он получил их.

— Понимаете, я ведь «Дождливый город» почти спас, — попытался хоть как-то объяснить свое поведение галерист.

— Это как же? — заинтересовался нынешний обладатель картины.

— Художник собирался ее уничтожить. Он счел, что выпустил наружу бесов.

— Вовсе нет, — не согласился тот. — Да, картина печальная. Но ведь и жизнь не всегда веселая. Разве что у кретинов.

Картины были упакованы и уехали в большом черном «мерсе» серии GL — суперленивый Ефим помогал их относить. Наталья не удивилась поведению супруга — этот жмот делал все, чтоб подольше не выпускать дорогие сердцу картины из рук.

Береславская, понимая деликатность момента, перетаскала остальные работы и мольберты сама, вместе с Наргиз и примкнувшим к ним Соколовым.

Ефим поделился с Вась Васичем частью денег — скидки на еду и круизы это подразумевали, — после чего пошел к машине.

Грустный и недовольный жизнью.

Наталья посмотрела на благоверного и решила ломать ситуацию. В итоге на двух машинах, прихватив Наргиз, отправились в круглосуточно работающую «Шоколадницу». Сахар Береславскому полезен не был, но жена разумно рассудила, что пусть лучше переест, чем расклеится душевно.

«Спасителя», честно говоря, и ей было жалко.

После двух больших чашек какао, сопровождаемых пирожным «Эстерхазе» и блинчиками с вишневым вареньем, Ефим довольно отвалился на спинку кресла.

Еще через тридцать минут они были дома.

Нелегкий — длинный и плотно заполненный — денек наконец завершился.

17. Москва. Сокольники. У Краснова есть проблемы. У Булатова — нет

Я даже не представлял, как мне будет без нее плохо.

Есть не хотелось, вообще ничего не хотелось.

Может, лишь нажраться, как это всегда в тоске делал раньше. Или, еще надежнее, найти травки. Но даже если б мне сейчас налили стакан или свернули косяк, я б отказался. Потому что еще не все сделал для Наргиз. А значит — пока ничего не могу делать для себя.

Утром договорился с Амиром о встрече. Он снова прилетел в Москву. Наверное, разводиться с Полеем. Но, поскольку разводиться всегда выгоднее с мертвым партнером — сначала назначил встречу со мной. Место указал странноватое: в Сокольниках, прямо в парке. Указал точные координаты по GPS. Наверное, сам в тот момент там стоял и нажал на кнопку. Интересно, зачем тратил время, лично изучая местность? Боится меня?

Или сам решил там меня пришить?

Но тогда кто будет разбираться с Полеем?

Нет, вряд ли. Времена, когда Амирчик мог сам решать скользкие вопросы, остались в далеких девяностых. Впрочем, он и тогда не гнушался пользоваться моими услугами.

Поскольку номером «два» в моем списке стоял Полей, то позвонил ему.

Друг детства был груб.

Посоветовал забыть номер телефона.

— Я ведь тебе ничего не должен? — спросил он.

— Ничего, — ответил я. По понятиям оно так и выходило. Я ведь сам оценил каждый год своей первой ходки в десятку баксов. Маловато, конечно, но слово сказано.

И убью я его вовсе не за деньги. И даже не за восемь вычеркнутых лет. А за одну вычеркнутую жизнь.

Полей сказал, что через два дня уедет из Москвы. И хотел бы, чтобы все было сделано в его отсутствие.

Но как я могу грохнуть его в его отсутствие?

Так что сегодня надо рассчитываться с Амирчиком, а назавтра оставлять Лешечку. Я уже придумал, как добиться встречи с Полеем. Скажу, что перед смертью Амир кое-что мне сообщил. Что будет стоить дополнительных денег. Потому что, если Грязный не попросит у Полея денег, тот сразу все просечет. А возможности у него большие.

Загранпаспорта — мой и Наргиз — заказаны у надежного человека. Это вовсе не специалист по фальшивопечатанию. Думаю, он и печатной машины в глаза не видел.

Потому что он — специалист «по заносам». Не таким, что бывают с автомобилями. И не тем, которые — со снегом. А тем, что составляют основу старательно выстроенной вертикали власти. Лично мне эта вертикаль очень по нраву. Да здравствует коррупция, если она позволяет мне и моей любимой начать новую жизнь! И желательно — вдалеке от старой. Чтоб старая не догоняла.

Короче, гражданин занесет деньги нужному человеку из паспортной системы. Только в этом случае загранники будут действительно настоящими, разве что без биометрии. С другой стороны, нужна мне эта биометрия? Да и десять лет использовать паспорта я не собираюсь. Придуманная Береславским схема проста и эффективна. После того, как доберемся до его королевского высочества, мы примем подданство его невеликой державы. И возьмем местные имена. Или, как советует мой партнер-профессор, какие-нибудь англоязычные — их используют на всех континентах. Скажем, я стану мистером Джонатаном Смитом. А Наргиз, соответственно, миссис Анной Смит. Ей нравится это имя — Анна, и я подарю ей его.

Документы тоже будут местные, и — уже во втором «поколении» — подлинные. После чего останется, выучив язык, принять решение о месте окончательной натурализации. Точнее, наоборот. Приняв решение, где жить, учить язык — английский или испанский.

Ясно, что жить придется не в Европе и не в Штатах. Но есть десятки более-менее цивилизованных стран, где прошлое обычных маленьких людей не станут проверять под микроскопом.

Я-то в принципе и нелегалки не боюсь. Привык.

Однако для Наргиз хочу спокойной оседлой жизни. С небольшим домиком, садиком и подстриженной лужайкой. С постоянными улыбчивыми соседями и дружескими ужинами по воскресеньям.

С утра же по воскресеньям я буду ходить в церковь.

Поскольку ничего в своей жизни исправить уже нельзя, можно хотя бы попросить Бога, чтоб он не карал за мои грехи моих близких.

Меня пусть карает, если это необходимо. Но тоже — чуть позже, когда я буду уверен, что Наргиз справится в одиночку.

Ну, вроде пора идти.

Я проверил оружие. Дослал патрон в патронник, чтобы не терять время в бою.

— Куда ты собрался? — Наргиз принесла мне чай из ромашки, следит за моим здоровьем.

— Будешь много спрашивать — отправлю обратно на корабль, — неудачно пошутил я.

Она замолчала.

Наргиз вообще никогда не обижалась и не предъявляла претензий. Она просто освобождала от себя место действия.

— Не обижайся, малышка. — Я обнял ее двумя руками и поцеловал в пахнущую детским мылом и свежестью макушку. Она вздохнула, обнимая меня.

Обычно в такой ситуации она негромко, но радостно смеется.

— Потерпи чуть-чуть, — прошу я ее. — Еще денек-другой — и мы уедем куда-нибудь в глушь. Там будем жить одни.

— Долго терпеть? — с надеждой спрашивает моя жена.

— Две-три недели. Потом получим паспорта и уедем насовсем. В ту страну, какая тебе понравится. И я больше не буду уходить из дома без объяснений.

Вот теперь Наргиз рассмеялась, как обычно. Негромко и радостно.

Однако быстро умолкла.

Я забрал ее от Береславских вчера ночью. Ясно было, что Джама не успокоится. А убивать его мне все-таки не хотелось. Нельзя начинать новую жизнь с убийства братана, даже если он бешеный мент.

— Пока меня не будет — носа на улицу не высовывай, — приказал я малышке. — День, два — неважно.

В ее глазах — невысказанный вопрос: «А если неделя?» Или что-то вроде того.

— Если очень долго не будет — позвонишь Береславскому. Он поможет.

В глазах Наргиз появились слезы.

— Я не хочу звонить Береславскому.

— Что он тебе плохого сделал? — пытаюсь отвлечь ее от печальных мыслей.

— Ничего. Но он мне не муж.

— Еще б не хватало, — ухмыльнулся я. Он, конечно, хороший партнер, но только бы попробовал к ней прикоснуться. — Я обязательно вернусь, — сказал я, приняв непростое решение.

Если надо будет выбрать между жизнью и выполнением своей задачи, я выберу жизнь. Хотя совсем недавно я в ней не особо нуждался.

Вот что делают с большими мужиками маленькие девушки.

— Мы будем ждать, — сказала она.

Я сначала не понял.

— Кто — мы?

— Не знаю пока, — улыбнулась моя жена. — Мне кажется — девочка.

Я взял ее аккуратно причесанную головку в свои руки и прижался губами к ее щеке.

— Не сомневайся. Я вернусь обязательно. — И вышел в коридор, потому что боялся расплакаться при ней.

Потом шел по улице, сначала ничего не видя вокруг.

Лишь через некоторое время пришел в себя.

Мелькнула даже мысль отказаться от дальнейших встреч с друзьями детства. То, что сказала мне Наргиз, было несравнимо важнее. Амир с Полеем были из старой, поганой, просранной жизни. Наргиз — из новой и прекрасной. И еще третья жизнь должна была появиться.

Я бы так и поступил, если б не Туровы. Наплевал бы и на Амира, и на Полея.

Однако толстая перепуганная туровская жена вновь появилась перед глазами.

Ну почему эта дура побежала в дом? Почему не прыгнула в лодку? Она ж все умела не хуже мужа. А мой обрез был разряжен.

Я б не стал ее преследовать — убивать Джаму мне уже тогда не сильно хотелось. Или стал бы?

Тупая баба отомстила мне самым неприятным образом, все последнее время появляясь перед глазами. Что ж будет дальше, когда Наргиз, округлившись, начнет походить на нее?

Нет, с Полеем и Амиром необходимо сквитаться. В конце концов, это Полей отправил меня в мою гнусную жизнь. А Амир — на тот волжский островок. Значит, они и виноваты. И, может, когда они сдохнут, жена Турова перестанет мне сниться.

А еще все чаще думаю про ту свадьбу в Волжанке.

Все, хватит!

Съехавший с катушек муж точно не способен помочь Наргиз и ее девочке.

Нашей девочке.

Что сделано — то сделано. Доживем до домика с лужайкой — пойду на исповедь к ихнему батюшке. Или устроюсь добровольным санитаром, говно за паралитиками выносить. А пока — не думать об этом.

Подъехав на моторе к парку, включил GPS.

Короче всего было подойти от метро через центральный вход — карту и план парка я заранее тщательно изучил. Но короткие пути — не для таких, как я. Волков ноги кормят. Поэтому пошел с заднего входа, через выставку.

В парке было пусто. Это, в общем-то и не парк, а лес. Кое-где — густой. Желтая листва вовсю летала в воздухе. Начинался мелкий холодный дождь.

Точнее, он с утра и не прекращался. Поэтому, кроме меня, гуляющих больше не было.

Я шел по навигатору, заходя к месту встречи с тыла. С предполагаемого тыла, потому что нормальный человек шел бы по короткой дороге. Что-то мне подсказывало, что так же с тыла пробирается и мой друг детства.

Я был очень внимателен.

Что не мешало мне размышлять о прочих делах.

Деньги Береславский помог перевести. Человек, на которого он меня вывел, забрал свои два с половиной процента и выдал мне несколько хитрых бумажек, одна из которых называлась по имени писателя — Свифт. Нал он предварительно забрал у Береславского плюс я еще добавил. Банковские счета были оформлены на мой загранпаспорт — латинское написание фамилии — Zernin — мне сообщили заранее. А звали меня Igor. Точнее, будут звать, когда изготовят документ. Счета тоже стоили денег, но — терпимых.

Партнер, кстати, себе с переводов бабки брать не стал, хотя я не был бы против. Сказал, что делает это для Наргиз. Он не сильно скрывал свою не большую любовь лично ко мне.

Это никак меня не задевало. Я тоже не сильно люблю себя. И тоже очень тепло отношусь к Наргиз.

Так что, в порядке ответного порыва, я бесплатно снабдил его координатами мастера по паспортам. Вообще-то это большой секрет. Только для очень нужных людей. Так что подарок делал от души.

Профессор, минутку поразмышляв, телефончик взял. Вместе с условным словом. Правильно поступил. В этой стране до тюрьмы и сумы гораздо ближе, чем в какой-нибудь другой. Причем — из любого стартового положения.

Еще один момент я сначала прошляпил. Если мне не повезет, жена должна иметь право распоряжаться деньгами.

Береславский разозлился на мою забывчивость, но, перезвонив своему знакомому, снова отправил меня к нему. Правда, за эти дни у знакомого сменился телефон. Похоже, их бизнес мало отличался от моего. По крайней мере, по необходимости избегать внимания некоторых неприятных органов.

Я думал о своем. А мои глаза и уши работали самостоятельно.

Поэтому обнаружил Амира первым.

Даже не самого Амира, а некое уплотнение желто-зелено-коричневого цвета — Амир прятался за большим кустом с остатками листвы.

Остановившись, я понял, что друг детства смотрит на дорожку со скамейкой. Скамейка, наверное, и находилась на переданном мне пересечении координат.

Сначала я подумал, что он хочет меня грохнуть на подходе. Но руки Амирчика были пусты, и более того — в кожаных перчатках.

Непохоже на засаду.

Скорее — мужчина хочет убедиться в том, что засада не приготовлена ему.

— Амир! — издали окликнул я, чтоб не испугать. Такие люди, пугаясь, могут много чего натворить. И тоже вынул руки из карманов.

— Ты как партизан, — рассмеялся он, разворачиваясь навстречу. Но как-то не очень весело.

— Наша служба и опасна, и трудна, — ответил я. — Пойдем на скамейку?

— Она мокрая, — не принял предложения Булатов. Да и я тоже передумал: люди в пустынном парке привлекают внимание, если все-таки по дорожке кто-нибудь пойдет. Например, патруль полиции.

Мы закурили. Так получалось теплее.

— Почему не выполняешь заказ? — спросил Амир. — Он скоро уезжает.

— Когда? — спросил я, хотя знал когда.

— Через пару дней. На кого-то охотиться, — хохотнул он. — В этом мире все на кого-то охотятся, — похоже, друга детства тянуло пофилософствовать. — Твоя задача упрощается, — перебил он сам себя.

— Что так?

— Во-первых, не надо возиться с Джамой.

— Почему? — Я и не собирался с ним больше возиться. Но не понимал, почему Амир пришел к тому же мнению.

— Неохота быть кровником с его семейкой, — неожиданно честно ответил Булатов. — Тем более он теперь не помеха.

— Не понял. — Я действительно не понял, почему упертый мент более не помеха Амиру.

— Он женится. Значит, из-за Лейлы обид не будет. А по бизнесу — вряд ли он продолжит служить — их и так нет.

— Джама пойдет в бизнес? — не поверил я.

— Ему ж надо будет семью кормить. Так что подождем.

— Хорошо. Что во-вторых? — Я точно услышал, что он сказал — во-первых.

— Во-вторых, я нашел тебе безопасный подход к Полею.

— Очень хорошо. — А как еще должен отреагировать киллер, получивший заказ.

— Завтра он будет в одном закрытом местечке. Случайно получил данные. — Амир протянул мне узкий конверт. — Там адрес и пригласительный. Охраны почти не будет, только на входе. Мероприятие не плановое, Полей пока даже не в курсе.

— А если он не пойдет? Может, у него уже другие планы?

— Пойдет, — усмехнулся Амир. — Это его главный донор. А Полей лезет в большое дело, очень большое. — В его голосе промелькнула обида.

Вон оно что, обидели Амирчика, не взяли в доляху. Вот такие они, друзья детства.

— Без тебя лезет? — Теперь уже смешно было мне. Господи, какие же они убогие!

— Не твое дело, — скривился Амир.

Зря я влез, действительно, не мое дело. Он же псих. А Булатов уже недоверчиво смотрел на меня. Просчитывал какие-то неведомые варианты. Наконец вроде успокоился.

— Раз ты его так получаешь, — на блюдечке, можно сказать, — вторую половину платить не буду, — сказал добрый друг детства.

— Мы так не договаривались. — Я сделал очень неприятное лицо. Денег мне было не надо. Я и не рассчитывал получить с мертвого Амира деньги. Но если б не разозлился — Амир бы мгновенно меня раскусил.

— Но, согласись, я тебе его тепленьким выставил. Это тоже стоило денег.

— Вот и грохни его сам, — сказал я, типа собираясь уходить.

— Ладно, черт с тобой, — принял решение явно успокоенный Булатов.

Собственно, теперь мне только и оставалось сделать то, зачем пришел.

Успокоенный Булатов — это нужная доля секунды, чтобы вытащить длинный, с глушаком, ТТ. После чего один-два крякающих звука — и, прощай, мое детство.

Однако я медлил.

Почему — сам не понимал.

Хотя ясно было, что завтрашнее приглашение — это приглашение не только на смерть Полея. Но и на мою собственную. Амир наверняка будет там. Не обязательно лично. Но обязательно меня пришьют после убийства Полея.

Надо доставать ТТ и очищать мир от негодяя.

Вместо это я спросил:

— У тебя все?

— Все, — сказал Булатов.

Я повернулся к нему спиной и сделал шаг.

Точнее — собрался сделать шаг. Боковым зрением увидел, как Амир полез за пистолетом.

Почему он так поступил?

Уже потом, размышляя, понял, что он заподозрил плохое, когда я промедлил в конце. Чутье у него всегда было волчьим. Ошибся Амирчик лишь в одном: мое бездействие расценил, как страх ответного выстрела. Вот и решил поменять планы: черт с ним, с Полеем, лишь бы потом не ожидать пулю каждую секунду от Грязного.

Если б дело было лет десять назад — лежать бы мне в Сокольниках до весны, через недельку начнется снег, и привет.

Но Булатов был уже не столь ловок. Зачем ему тренинг, у него же Грязный в подручных.

И хотя он успел выстрелить раньше, но попал мне в плечо.

Я попал ему в голову.

Оглушенный произошедшим, не сразу понял, что не слышал звука выстрелов. Вглядевшись, увидел в руке Амира какой-то большой незнакомый пистолет, с глушителем еще серьезней, чем у меня.

Я не стал забирать у него оружие. Если найдут до снега, пусть знают, что этот человек — бандит. Почему-то мне это было важно.

За все время по дорожке рядом с нами никто не прошел. Поэтому я, не торопясь, перевязал платком руку. Кость была цела, да и рука левая. Не худший результат дуэли с Амиром Булатовым, тем более когда его выстрел — первый.

Но вот обычного после победы радостного возбуждения не испытал.

Превозмогая боль — рука сильно болела, — поспешил домой. К Наргиз. Она очень обрадуется моему быстрому возвращению.

Пусть хоть ей будет хорошо.

И еще одна мысль плотно засела в мою голову. Какие бы планы Грязный ни строил — в конце концов он все равно убивает.

Единственное оправдание моей никчемной жизни — Наргиз.

И та, которая в ней.

18. Москва. Лужнецкая набережная, джаз-арт-кораблик!

Время как будто повернулось вспять.

На пристани все те же действующие лица: Мария Ежкова, ее родители, Женюля, которая опять куда-то торопилась, и Электровеник, состоящий, как известно, из двух наэлектризованных частей — Электры и Вениамина. Впрочем, они и в этом нарушали все известные законы физики, потому что взаимоотталкивались и взаимопритягивались одновременно, перманентно и очень громко.

Все попытки родителей и Женюли успокоить близнецов имели лишь кратковременный эффект — от двух до десяти секунд, в зависимости от грозности предупреждения.

Впрочем, встречающих — по сравнению с июлем — добавилось: присутствовали также профессор Береславский с женой Натальей, Верочка Евлагина с папой и Джама Курмангалеев.

Время же вспять вовсе не поворачивалось — снежные мухи так и летали по воздуху, поэтому всем, кроме близнецов, было не жарко.

Тем же почти всегда было жарко, потому что при движении выделяется тепло, а близнецы и были живым воплощением движения. А также смеха, воплей, слез, бескорыстной братской дружбы и ежесекундной жесткой конкуренции.

— Вон он плывет! — вскрикнул Ефим Аркадьевич, первым увидевший вожделенные контуры. Профессор вовсе не был зорким соколом. Зато был профессором. И единственный из собравшихся прихватил с собой монокуляр — половинку здоровенного бинокля. — Я даже Михалыча вижу! — добавил он громко через пару минут.

Впрочем, все и так понимали, что появившийся на горизонте катер и есть долгожданный джаз-арт-кораблик. Потому что все остальные катера их нормальные капитаны уже поуводили по близлежащим затонам на долгую зимовку. Река была совершенно пустынна, зимой по ней ходили только прогулочные суда «Редиссон». И то, по слухам, циркулировавшим среди капитанского состава, имитировал судоходное движение лишь один теплоход, исключительно для поддержания имиджа. Лед на Москве-реке хоть и не арктический, но дело свое знает. Даже плавая по каналу, пробитому ледокольным буксиром, рискуешь к лету попасть на судоремонтную верфь, обновлять металлический корпус. В то время как летом по реке плавают все основные деньги.

Теперь уже и без бинокля было видно, что это Михалыч, уверенно ведущий к причалу их переделанный и отремонтированный банкетоход.

Впрочем, он вовсе не был традиционным банкетоходом, предназначенным в меньшей степени для прогулок, а в большей — для традиционного российского отдыха с обильной едой, еще более обильным питьем и танцами с потенциальной дракой на закуску. Соколов как-то рассказывал, что у него на корпоративе умудрились подраться даже члены совета директоров банка. Хотя, как правило, ущерба здоровью отдыхающих при этом не наносилось. Скорее — сбрасывалось напряжение ежедневной жизни.

Да и далеко не каждый рейс — и даже не каждый пятый — сопровождался полудружеской потасовкой.

На этом же, сейчас причаливающем, банкетоходе таких неинтеллигентных эпизодов, скорее всего, вообще не будет. Потому что в данный момент вершилось историческое событие — к бетонной стенке швартовался первый в истории Москвы — а может, и всех рек мира — джаз-арт-корабль! Ну или, с учетом его негигантских размеров — джаз-арт-кораблик.

Вообще, вопрос наименования стоял остро. Известно, что как корабль назовешь — так он и поплывет. Сначала из уважения выслушали мнение профессора. Он предложил назвать просто: «Е. А. Береславский». И был готов за свой счет изготовить золоченые буквы для бортов.

Проект максимально деликатно отклонили.

Потом еще были десятки вариантов имени для джаз-арт-кораблика. Чего только не выдумывали, от профессиональных «Барабан», «Валторна» и «Мастихин» до концептуальных «Джаз-хаос» и «Арт-нирвана». В конце концов все варианты названий просто отбросили, оставив первоначальное, техническое — «Джаз-Арт-Кораблик». В принципе, все равно получался привет в сторону профессора — это же он организовал первый в истории российской столицы джаз-арт-заплыв.

А катер уже встал у причала, накрепко привязанный к нему прочными швартовыми канатами. И Михалыч, теперь вживую, не через стекло рубки, махал им рукой — мол, чего стоите? Карета подана.

Народ потянулся к перекинутым на берег коротким сходням.

Причал здесь был, по сравнению с Краснопресненской, совсем маленьким — даже «Москва», длиной менее сорока метров, встала бы впритык. Но для короткого 544-го проекта — то, что надо.

Самое же главное в этом причале было то, что он был свой. Его выделили — с помощью Береславского, Вериного папы и еще пары серьезных лиц — в пользование именно под организацию культурных музыкально-художественных мероприятий. Так и было написано в серьезном документе с печатью мэрии. Соответственно, арендная плата была насчитана совершенно незначительная.

И хотя усовершенствовать причал пришлось на свои деньги — вбить дополнительные сваи, восстановить и освидетельствовать электрохозяйство, — все равно это были мизерные суммы по сравнению с арендой любого другого помещения в центре Москвы.

Получено также было разрешение и на работу камбуза.

Единственно, чего не хватало капитану Ведерникову для полного счастья, — подвода питьевой воды и канализационного стока. Чего не было — того не было. Выручали старые связи. За малые деньги водовозка заполняла объемистые танки — теплоход все-таки! — пресной водой, а ассенизатор вывозил то, что ему положено вывозить. Но все платы за эти услуги опять-таки были незначительны в сравнении со свалившимся счастьем — собственный выставочный, он же концертный, зал прямо в сердце столичного мегаполиса.

Машка и профессор вошли на борт чудо-корабля с замиранием сердца: они и мечтали об этом давно, и усилий приложили немало. Остальные тоже сгорали от любопытства.

Да, мало что осталось от облезлого прогулочного катера, с трудом дочапавшего по рекам и водохранилищам из Астрахани! Все вокруг сверкало и горело свежими красками да чистым лаком. Не то чтоб богато — но аккуратно, и главное — абсолютно функционально!

В кают-компании было предусмотрено место для развешивания картин и их точечной подсветки. На открытой кормовой палубе — тоже. Одновременно можно было показать не менее сорока работ среднего формата, плюс — неограниченное количество графики в специальных портфолио.

Для музыки оказалось предусмотрено аж три воплощения. Мини-сцена в кают-компании. Между прочим, с небольшой барабанной установкой и профессиональным электронным пианино.

Следующий музыкальный пункт — назовем это микросценой — в носовом отсеке. В нем же, на самом носу, было подобие студии звукозаписи.

Разумеется, годилась для концертов и открытая кормовая палуба.

Все три площадки были снабжены отдельными комплектами звукоаппаратуры и прожекторами подсветки. И, наконец, можно было с любого места выступления музыкантов отправить звуковой поток в любую часть теплохода либо озвучить его целиком.

Да, важно отметить, что из трех мест, возможных для музицирования, два были звукоизолированными. Так что как репетиционная база кораблик мог использоваться сразу тремя командами!

— Вот здесь теперь и будет культурный центр Москвы, — сказал профессор Береславский.

Даже Машка не поддержала. Максимальная вместимость самого большого их зала не превышала сорока человек.

— Я имею в виду культурную элиту Москвы, — обиженно добавил не получивший поддержки Ефим Аркадьевич.

— А клоуны сюда будут приходить? — спросила Электра у профессора. Она, как и многие другие, считала его самым образованным из присутствующих.

— Конечно. — Профессионала пиара трудно было сломить даже самым заковыристым вопросом. — Куда же культурная элита без клоунов? Я думаю, с клоунами к нам и политическая подтянется.

— У них своих клоунов хватает, — неполиткорректно сказала Машка. Ее сейчас менее всего интересовало, подтянутся ли элиты. А более всего — хватит ли у них с профессором денег на то, чтобы запустить и раскрутить новый культурный центр. Потому что перестройка и оснащение теплоходика полностью сожрали Машкины сбережения и почти полностью — Береславского, даже с учетом его финансово-партнерских отношений с Красновым (о коих, кстати, Мария ничего не ведала).

В итоге осмотрели все, даже туалеты (гальюны, если правильно) и ходовую рубку. Близнецы попытались было покрутить штурвал — в отличие от «Москвы», с подобием джойстика, этот катер управлялся по-старому, но Михалыч только глянул неодобрительно, и Электровеник вихрем унесся в более терпимую обстановку. Да, с Михалычем, если дело идет о вверенном ему судне, особо не забалуешь.

Потом собрались в кают-компании, за небольшими уютными столиками. Чтоб видеть друг друга — сдвинули три вместе. Повариха Наиля вдвоем с Женюлей, которую тут же припахали по месту работы, накрыли на стол. Ничего особенного, никакой молекулярной кухни. Просто вкусно — и все.

Нет, не все. Еще — из свежайших продуктов, здесь у нее было фантастическое чутье. И очень горячее, что после промозглой ноябрьской погодки было более чем кстати.

Запивали винцом, купленным (естественно, с дружеской скидкой) у Веруни Евлагиной. Даже ее папа, не видевший перспектив в бизнес-увлечении дочки, и тот распробовал наконец. Заказал себе три ящика. Без скидок.

Поев, заговорили о перспективах.

Михалыч, понятное дело, о своих. Сознавая, что деньги у учредителей проекта на исходе, попросил самое малое — дэгэшку, пусть даже бэушную.

— Двигатель-то еще походит при соответствующем сервисе. Муфты, вал, винт и штуртросы — тоже. Корпус — вообще близок к идеалу.

А вот генератор оказался на последнем издыхании… Слава богу, электросеть подвели и освидетельствовали. Но нельзя же только на нее уповать. При первом же обрыве либо каких-нибудь терках с энергетиками все системы теплохода просто выморозятся.

— Сколько стоит Дэ-Гэ? — спросил Ефим.

Михайлыч ответил. Не так уж и много. Но кошелек уже давно обнажил донышко — смета ремонта и реконструкции судна, несмотря на все старания Ведерникова, в процессе работ выросла в полтора раза.

— Чуть подождем, — принял решение Береславский. Все же не на полярной зимовке стоит корабль. Оборвутся кабеля или обрежут провод алчные энергетики — тогда и будем думать. В случае чего, купить дачный бензиновый всегда успеют. За время решения проблемы он вряд ли успеет разорить своих обладателей.

— А можно вопрос? — это Верочкин папа, Сергей Дмитриевич.

С ним — совершенно отдельная история. Верочка как-то притащила его с тайной, но очень конкретной целью. А именно — чтобы познакомить папулю со своей подругой, Машкой, для максимально серьезных отношений. Ибо всеми фибрами любящей дочерней души ненавидела его тогдашнюю спутницу жизни.

Машка же тем временем оказалась занята. Причем, похоже, навечно.

Впрочем, она и раньше собиралась идти замуж за любимого человека, а не за банкира с добрым сердцем. Хотя в любом случае Веруня не жалела, что попробовала. Особенно с учетом того, что прежняя злобная пиявка, их бывшая однокашница-психологиня, каким-то чудом отвалилась от животворной папашиной жилы.

Напилась, наверное.

— Конечно, — ответил Ефим Аркадьевич. — Давайте свой вопрос. — Верочкин папаня ему был совершенно симпатичен, и они теперь частенько общались по самым разным проблемам.

— А вы еще игроков в свой картель берете?

— Какой? — не сразу понял профессор.

— Ну вот во все это, — обвел рукой вокруг Сергей Дмитриевич.

— А почему бы и нет? — втайне обрадовался Береславский. Предстоящее дело уже не казалось ему сильно прибыльным. Хотя по-прежнему казалось восхитительно увлекательным. Так почему же не поделить с партнером возможные убытки, оставив свою долю восхитительной увлекательности?

Береславский вопросительно посмотрел на вторую участницу консорциума.

Та хмурилась.

Профессор мгновенно проник в глубинные причины девушкиного беспокойства и понимающе ухмыльнулся:

— Мой партнер не возражает, — сказал он. — При одном условии.

— Каком же? — обрадовался банкир.

— Вы не будете приводить сюда без спроса вокалисток, талантливее Машки.

— Фи, как грубо, — сказала Машка, втайне довольная, что профессор сформулировал деликатный вопрос без ее участия. То, что им нужны сторонние финансовые вливания, она и так понимала.

— Принято, — горячо заверил Сергей Дмитриевич. — А вы не будете привлекать других виноторговцев, кроме Веруни.

— Принято, — чуть не хором повторили за ним первоначальные акционеры.

Тем временем начали обсуждать будущее художественное убранство.

— Наталья, сгоняй, пожалуйста, за картинками, — попросил он жену.

Сегодня им еще предстояло забирать выставку из бизнес-центра на Знаменке, так что было вполне разумным не везти все работы в галерею, в Измайлово, а сразу отобрать из них необходимые для корабля.

— А ты список приготовил? — спросила жена. Ей вовсе не хотелось менять теплую кают-компанию — и просто компанию — на стылые московские пробки.

— Вот он. — Береславский достал из бездонных карманов вчетверо сложенный листок.

— И я одна там буду таскать? — попыталась пристыдить мужа Наталья, втайне понимая тщетность попытки.

— Не будешь, — заверил заботливый муж. — Я договорился с начальником охраны. — Он передал жене визитку. — Тот запустит мультивэн внутрь и даст ребят на переноску. Здесь поможем выгрузить.

— Лично поможешь? — Последнее слово Наталья хотела оставить за собой.

— Посмотрим, — ловко уклонился от ответа профессор.

— Не поняла, — дочитав переданный мужем листок, вдруг явно разозлилась Береславская.

— Что именно? — теперь не понял муж.

— Почему здесь только Оглоблин и Никита? Ты что, Диму Шевцова сюда вешать не собираешься?

— А что, Диму берут в Третьяковку? — вопросом ответил Береславский.

— А что, Никиту берут в Третьяковку? — Отсутствие в списке ее любимчика задело тонкие культурологические струны в душе Натальи.

— Кто арт-директор галереи — я или ты? — поставил вопрос ребром профессор.

И, возможно, зря поставил.

— Ты, — согласилась жена. — Ты вообще лучший в мире отборщик картин. Вот сам езжай на Знаменку и отбирай.

— Хорошо, давай включим Диму, — сменил гнев на милость муж.

Наталья допила кофе и поехала за картинами. Откладывать действительно было глупо.

Тем временем пришли еще гости. Сначала — Вась Васич Соколов. Вообще-то полноправный участник консорциума — джаз-арт-кораблик был ассоциированным членом его флотилии. Но ему и так были бы рады, поскольку дружили с ним все.

Потом — Береславская-младшая. Она же принесла и первый заказ: вечеринку их немаленькой дворовой компании. Обещала полный порядок и попросила не давать скидок. Платил за все их же локальный буржуин, обожавший пари, которые частенько проигрывал. По мнению Лариски, его следовало учить на малых примерах. Папа-Береславский тихо подозревал, что у дочки с юным буржуином роман, и теперь она готовит его к ответственной семейной жизни. Профессор не возражал ни против методов, ни против парня — тот вырос на его глазах и, за исключением терпимых недостатков, имел хорошую сердцевину. В смысле — доброе сердце.

Затем объявилась гоп-компания Машкиных музыкантов. Они приперлись с инструментами, а значит — здесь и очень скоро, — будет джаз.

Тут же начали коммуницировать всякие штеккера и разъемы. Повылезло несколько конструктивных несоответствий, однако желание немедленной музыки было столь велико, что Пашка и гитаристы лезли из кожи вон.

Береславский с Сергеем Дмитриевичем обсуждали конкретные условия его — точнее, Веруниного — входа в дело. В принципе решение было правильным: публика здесь будет именно та, что нужно, с ярко выраженными вкусовыми пристрастиями и с желанием слышать/смотреть/пробовать все новое.

Машка помогала своим ребятам, полностью делегировав все финансово-правовые вопросы своему старшему партнеру.

А вот Джама был в плену.

Почувствовав в бравом капитане слабинку, его атаковали близнецы и уволокли в носовой салон. Там бедняга подвергся всем испытаниям, которые только могли прийти в две безбашенные головки. Он катал их на себе, изображая лошадь. Дрался с ними, как Рэмбо. Пел им песни в стиле «Ранеток». И танцевал в манере покойного Майкла Джексона.

Силы были неравные, один против двоих, но капитан, обладая совершенно недюжинными природными физическими данными — да еще усовершенствовав их целенаправленной физподготовкой, — в итоге умотал обоих оппонентов.

Короче, близнецы спали на левом диване, заботливо прикрытые чьим-то пальто — все гости раздевались здесь.

А сам Джама, поняв, что необходимо восстановить силы, прилег на правый диван, благо, длины хватало. Но, прежде чем заснуть, снова окунулся в свою нерешаемую проблему.

Сегодня приехал на Митинское кладбище, убраться перед зимой на могиле Туровых — в прошлый раз там все было в сорной траве. Сейчас сорняки оказались убранными, могилки — приведенными в порядок. И даже стопка водки стояла на скромном могильном камне.

Джама знал точно — родственников у его друзей не оставалось. Догадка о том, кто мог это сделать, взрывала и без того уставший мозг капитана.

А еще завтра ему обещали точную наколку по Грязному. Если Краснова не остановить завтра, то Туровы останутся неотмщенными. Грязный, по тем же данным, собрался покинуть неласковую к нему Родину.

Чтобы не раскалывать голову окончательно, капитан закрыл глаза и мгновенно окунулся в благодатный целебный сон.

Тем временем в главном салоне начался концерт. На котором был даже гость с улицы. Как когда-то Джама — зашел на звук. И обещал приходить регулярно, даже просил продать абонемент.

Пустяк в масштабах общего бизнеса — а приятно.

Вообще в кают-компании все было по-взрослому. Мария переоделась в предусмотрительно захваченное концертное платье. Валечка Толоконникова была в джинсах. Но даже в этой заморской рабочей одежде выглядела красивой крестьянкой откуда-нибудь из-под Владимира.

Все пелось и игралось от души.

И даже без драки не обошлось, хотя музыканты спиртного не потребляли.

Драка произошла — точнее, чуть не произошла — на сугубо профессиональной почве: басист и барабанщик не сошлись в оценке творчества малоизвестного негритянского коллеги Пашки. Пашку обидело, что какой-то гитараст — так он произнес профессию друга-соперника — смеет иметь свое мнение о великом, хоть и непризнанном ударнике.

Ребята, конечно, немедленно помирились.

Однако Ефим уже поставил галочку в своем бесконечном мысленном гроссбухе.

В их культурном центре, как и в других, гораздо менее культурных, вышибала все-таки нужен. Еще один минус затратного бюджета. Хотя теперь, с приходом Веруниного папы, финансовое положение консорциума выглядело гораздо более симпатично.

Через некоторое время Ефим Аркадьевич заметил в окно подъехавший к причалу женин мультивэн. Он тихо встал, тепло оделся и вышел на кормовую палубу. Здесь профессора-уклониста вряд ли быстро найдут — физические упражнения по переноске тяжестей никогда не были его стихией.

Он сидел в темноте на удобном пластиковом стуле.

Холод еще не успел пролезть в стянутые вязаными манжетами рукава.

Глаза отдыхали на отражении огней в колеблющейся черной воде. Здесь было темнее, чем на Красной Пресне, но совсем темного места в таком мегаполисе, как Москва, наверное, вообще не сыскать.

Даже низко нависшие облака светились, отражая миллиарды городских электросвечей.

Было тепло и свежо одновременно.

Было хорошо.

Нарушила уединение жена.

Подставила стул. Обняла рукой за плечи.

Стало еще лучше.

19. Новорижское шоссе, полчаса езды от Москвы. Друзья встречаются вновь

С утра я съездил к Береславскому.

Умом понимал, что каждое мое теперешнее передвижение чертовски опасно.

Но мне надо было получить от него одно обещаньице. Он ведь сумел убедить меня, что не нарушает своих обещаний.

Вот я и поехал.

Партнер встретил неприветливо. Ефим Аркадьевич вообще меня не любил. Возможно, получил обо мне какую-то новую информацию. От того же Джамы.

Думаю, если б профессор не так нуждался в деньгах или, что даже важнее, больше бы знал о моем жизненном пути, наше партнерство не состоялось бы.

Но, к счастью, все случилось так как случилось.

— Какие вопросы? — спросил меня Береславский, когда я сел в его машину.

— Только один. И довольно выгодный.

Может, я зря сосредоточился на его алчности. Потому что профессор никак не среагировал.

— Хорошо, — зашел я с другого конца. — Сделайте это для Наргиз. Сейчас прошу только о ней.

— Что именно? — наконец он выказал интерес.

— Мы с ней скоро уезжаем. Деньги переведены.

— Знаю, — сказал Береславский, чтоб я быстрей переходил к сути. Я и перешел.

— Если меня грохнут, здесь или по дороге, Наргиз не сможет их получить.

— Почему? Ты не съездил к тому деятелю второй раз?

— Съездил. Документы оформил. Паспорт Наргиз вписал.

— Ну и в чем дело?

— Она выросла в кишлаке. Или в ауле. Она не знает, где Каймановы острова.

— Я тоже не знаю, — парировал Береславский. — У меня всегда было плохо с географией. Зато летчик знает. И кассирша в авиакассе.

— Слушай, партнер! Ну что, мне перед тобой на колени становиться? Хочешь — встану. — Ради Наргиз мне было не западло встать на колени ни перед кем.

— Не хочу, — испугался партнер.

— Я люблю ее, — сказал я. — Никогда никого не любил. Даже, наверное, мать. А ее вот — люблю.

— Так в чем просьба? — Похоже, он наконец понял, что речь вообще не обо мне.

— Если Наргиз останется одна, отвези ее к деньгам сам. Возьми себе часть, какую — тоже реши сам. Только отнесись к ней по-человечески. Не как ко мне.

— Я к тебе не по-человечески отношусь? — не понял он.

— Замнем, — предложил я, чтобы не усложнять. — Ко мне все относятся не по-человечески. Да я, в общем-то, и не человек. — Последнюю фразу я произносить не собирался. Она вырвалась сама. Проклятые Туровы. Проклятые друзья детства. Проклятая жизнь.

— Короче, — прервал мои мысли партнер. — Если тебя убьют, я помогу Наргиз получить деньги, так?

— Так, — облегченно выдохнул я.

— А как я узнаю о ее проблемах?

— У нее есть ваш телефон. Если дадите еще контакты, мне будет спокойнее.

— Хорошо. — Береславский достал визитку и дописал в нее дополнительные телефоны, мейлы и скайп. — Хоть один, но сработает. До меня обязательно дойдет.

— Спасибо, — сказал я. У меня действительно с души гора свалилась. Впервые за долгие годы стало легко.

— Все же тебе лучше выжить, — подумав, сказал партнер. — Вряд ли ты ей миллионы оставишь. Да и не только в деньгах дело. Так что лучше будь рядом. Хотя бы первые несколько лет.

— Я постараюсь, — сказал я. — Девочка вон через полгода родится. Я знаю, что это такое — ни разу не увидеть отца.

— Поздравляю, — после паузы сказал Береславский. — Если воспитаешь человеком — считай, искупил.

— Все искупил? — как дурак, с надеждой спросил я. Все-таки профессор на меня оглупляюще действует.

— Вряд ли все, — вздохнул профессор. — Но тогда твое существование станет осмысленным.

Черт, он нашел точное слово. Не зря профессор. Раньше в моей жизни не было смысла.

Теперь — есть.

По-хорошему, теперь мне не надо ехать по адресу, указанному в булатовском конверте. Потому что это — не главное. Это — из прежней жизни, которая не имела смысла.

Но прежняя жизнь не отпускает мгновенно.

Вот почему я поеду.

Впрочем, это уже никак не касалось Береславского. Он просто вежливо ждал, пока я додумаю свою думу.

Вернувшись домой, отдал драгоценную визитку жене.

Заставил выучить наизусть все многочисленные цифры.

Удивительно, но на это у нее ушло всего несколько минут. Даже испугался — может, она с такой же скоростью их и забудет?

После обеда — овощной суп, тушеное мясо, морс, я никогда так вкусно не ел — заставил ее повторить цифры. Не ошиблась ни разу.

Ближе к вечеру стал собираться.

Зайдя в ванную, проверил оружие и сам себе перевязал руку. Наргиз не должна знать о моем ранении. Она и так слишком много в своей жизни слышала плохих новостей. Там же, в ванной, выпил очередную таблетку ампициллина. Запил из-под крана. Вроде ничего не указывало на воспаление, пуля прошла насквозь. Но береженого бог бережет. Написано: курс пять дней — буду пить пять дней. Глядишь, дочь Наргиз будет знать своего отца.

Жена села в уголок, на табуретку, и исподлобья следила за мной.

Типичная для нее манера поведения.

Типа, ничего не могу поделать, но не одобряю.

Я подошел к ней, поцеловал в макушку. Почему-то мне это чертовски приятно. Не менее приятно, чем в губы. Может, потому что этот поцелуй — точно без секса. Чистая любовь.

Прежних своих баб я никогда не целовал в макушку. Там был чистый секс.

— Я ухожу в одиночку последний раз, — сказал я Наргиз. — Потом мы всегда будем вместе.

— Честно? — спросила она.

— Честно, — ответил я.

— Таблетку не забыл выпить? — сказала уже у дверей жена.

Вот тебе и все мои тайны!

Тяжело что-либо прятать от женщин.

К Полею ехал на моторе. Старался ловить южных. Точно никуда не донесут. Правда, уже в Москве был забавный инцидент. Ловил тачку в сильно безлюдном месте, по ночному времени. Машина — тонированная «шестерка» — тормознула, но я увидел, что на заднем сиденье — еще человек. Причем так пригнулся, чтобы быть минимально заметным.

Я этого не люблю. Жестом показал им ехать дальше.

Тогда водила стал прямо орать, что, мол, раз остановил — садись. Пришлось показать им «тульского Токарева». С глушителем он выглядит еще красивее.

Горцы все поняли правильно. «Шестерка» взвыла мотором и с заносом ушла по шоссе.

Впрочем, нынешний водитель — пожилой небритый грузин — грабить меня явно не собирался. Мужика больше волновало, чтобы я его не ограбил.

Жизнь у него точно несладкая. Вкалывает на чужбине, наверняка содержит семью. Да к тому же лицом отвечает за действия швали, собравшейся в столицу со всего бывшего СССР.

Остановился примерно за километр до назначенного адреса. Теперь уже и не понимаю, как я раньше обходился без навигатора и спутниковых карт.

Поселок охранялся, но — таджиками. Без оружия и запуганными до глубины души.

Я показал им удостоверение, у меня их много, они сами провели на территорию.

Впрочем, дача полеевского донора оказалась совершенно автономной территорией, со своими камерами слежения и охраной.

Под камеры лезть не стал. Ни к чему.

В принципе, с приглашением можно было пройти и внутрь. Но решил повременить. Если можно все провернуть вне периметра — оно будет проще. Потом пробежка в полтора километра до трассы, схватить мотор — и в сторону от Москвы. Дальше пересесть на следующий и уже тогда потихоньку возвращаться.

Теоретически, как писали в советских детективах, следы остаются всегда. Практически же все зависит от того, в чьи руки они попадут. И еще — от времени, которое будет в распоряжении тех, кто ищет.

С учетом того, что улетаем мы завтра, для начала — в Египет, времени искать меня у сыскарей точно не останется.

В итоге мне просто повезло.

Я даже на это не рассчитывал.

Видать, вечеринка была настолько среди своих и настолько без опасений, что они просто пошли гулять по поселку.

Мне оставалось лишь пробежать лишних пятьсот метров, зайти в лес и ждать группу оживленно переговаривающихся мужчин и женщин. С учетом того, что дорожки в поселке освещались мощными, с желтизной, ртутными лампами, подстрелить моего друга детства было легче, чем в тире.

А вот и они.

Впереди шли трое, две женщины и мужчина. Они как раз оживленно и беседовали.

Далее шел одинокий молчаливый гражданин. Возможно — охранник. А за ним — интересующий меня человек.

Полеев, собственной персоной.

Второй никак меня не интересовал, но некоторое время перекрывал мне Полея. Даже мелькнула мысль положить обоих. Типа, скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты.

Но тягостные размышления последних недель сделали свое дело, и я не стал ввязывать мужика в чужую игру.

Короче, они прошли мимо меня совершенно бесполезно.

Я уже думал идти к их дому и прорываться внутрь, как снова услышал голоса.

Поселок был маленький, весь в лесу, они, видать, решили пройтись еще кружок по свежему воздуху. Не успели, стало быть, все обсудить.

Теперь шли вдвоем.

Задача упрощалась.

Когда подойдут ближе, я просто выйду на дорожку.

Второго не трону, все равно успею исчезнуть. Полей же получит свое.

Так и сделал.

Встал перед ними.

Они в страхе проглотили языки.

— Узнаешь, Полей? — спросил я.

— Ты нарушаешь договор, — сказал он. Не трусливые у меня друзья, надо отдать должное.

— Ты мне всю жизнь нарушил, — возразил я.

— Я расплатился, — твердо сказал он. — Больше ничего тебе не должен. Если у тебя есть совесть.

Разговора про совесть с Полеем на мушке я как-то не ожидал. Оказался не готов. Второй мужик тем временем начал приходить в себя, но броситься в сторону или на меня пока боялся.

— У меня к тебе ничего нет, — сказал я ему. — Не трясись. Просто хотел сказать. Ты и твой партнер — говно.

— Я хоть раз тебя обманул? — спросил меня Полей.

Я начал вспоминать.

Получалось, что нет.

В это дерьмо, которое называлась моя жизнь, я влез сам. Под давлением. Но не под пытками. Руководствуясь, как говорят в официальных документах, здравым смыслом. В моем, разумеется, понимании.

Я молчал, теряя драгоценные секунды.

— Ладно, — наконец принял решение. — Живи.

И чтоб не повторилась история с Амиром, попятился спиной в лес.

Впрочем, они не шевельнулись. По крайней мере, до тех пор, пока я их видел.

Удивительную дурь я исполнил.

Зачем лез, если не готов был стрелять? Убивает ведь не нож и не пистолет. А готовность его хозяина резать или шмалять.

Я сейчас не готов.

Впрочем, рассуждать на философские темы было некогда. Я собирался вернуться к Наргиз живым, а значит, пора делать ноги. Оставалась надежда, что Полей с его донором не станут поднимать шума. Но лучше надеяться на себя, чем на чье-то действие или бездействие.

Выбежав на дорогу, стал ловить машины.

Как назло, никто не останавливался. Если б я действительно устроил стрельбу, мне бы уже было тухло.

Только теперь до меня стало доходить, что я, похоже, профнепригоден. Почему не припрятал мотоцикл или скутер, как в Астрахани? Почему не нанял втемную какого-нибудь идиота-бомбилу — хотя бы для того, чтоб покинуть горячее место? Нет, мне точно надо уезжать. Чем быстрее, тем лучше. Максимум на что я сейчас способен — это руководить небольшой тюрьмой африканского царька. И то, боюсь, не смогу быть слишком строгим.

Погони за мной явно не наблюдалось. Я плюнул на конспирацию, перебежал широченное шоссе и стал ловить машины, идущие в Москву.

Наконец тормознула тентованная «Газель».

Оказалось — не ради меня: водиле захотелось облегчиться. Но раз уж остановился — взял пассажира, тем более я сразу отдал ему тысячу рублей.

Проехав въездной пост, еще раз машинально отметил, что меня не ищут.

Я промок, рука болела, чертовски хотелось спать.

Еще за две тысячи грузовичок — благо с московскими номерами — довез меня прямо до дома.

Плевать на конспирацию.

Завтра утром мы улетаем в Египет.

А это уже Африка. Пусть и самый северный ее край — карту я уже тоже детально изучил.

На первом этаже вызвал лифт, поднялся на наш пятый.

Представил себе, как сейчас обрадуется жена.

Больше не буду от нее ничего скрывать, пусть перевязывает мужнину рану, тем более — не такую уж страшную.

Открыл дверь своим ключом.

— Наргиз, ты спишь? — спросил негромко, чтобы не будить, если действительно спит.

— Она не спит, — ответил из темноты знакомый голос.

Он все-таки поймал меня, чертов капитан!

Свет включился.

Джама сидел на стуле, направив на меня свой кургузый «Макаров». Или не «Макаров»? Похоже, в мой лоб смотрела какая-то самопальная штуковина. Впрочем, зная Джаму, я не сомневался, что вполне смертоносная.

Однако страха не чувствовал. Только радость оттого, что успел договориться с Береславским о Наргиз.

Она, кстати, присутствовала здесь же, плотно связанная широким скотчем и с заткнутым полотенцем ртом. Я напрягся, но не увидел никаких повреждений на ее лице. Только страх в глазах. И то наверняка не за себя.

— Ты счастлив? — спросил я капитана.

— Пока не понял, — честно ответил он.

Не меньше минуты мы молчали. Мне было почти все равно. А он как-то нервничал.

И вдруг я понял.

И засмеялся.

— Ты что, спятил? — спросил Джама.

— Нет. Просто пару часов назад вот так же стоял перед одним козлом.

— Каким же?

— Полеевым, ты знаешь.

— Убил депутата Госдумы?

— Не-а, — снова рассмеялся я. — Обозвал говном и отпустил. Потому и смешно.

— А почему… отпустил? — осторожно спросил Джама.

— Потому что пули ничего не решают, — ответил я. На меня вдруг обрушилась усталость. И не за пару последних суток, а за пятьдесят последних лет.

Мне больше не хотелось смеяться. А хотелось спать. И еще хотелось размотать скотч, потому что у Наргиз нежная кожа, наверняка будет раздражение.

— То есть ты хочешь сказать, что я тоже должен тебя отпустить? — спросил капитан.

— Мне наплевать, — честно признался я. — Каждый должен решать сам.

— А как же Туровы? — тихо спросил он.

— Не знаю, — сказал я. — Еще та девка из Волжанки. Парень не снится. А девка достает.

— Мне тебя пожалеть? — спросил Джама.

— Себя жалей, — посоветовал я. — За то, что сделал. Или еще сделаешь.

— Ты мне мозги не пудри! — чуть не крикнул Курмангалеев. — Я беременных не убивал!

— Убей меня — и вы квиты! — Как Наргиз умудрилась освободиться от полотенца, до сих пор непонятно.

— Цыц! Тебя не спрашивают, — сказал Джама, впрочем не поднявшись завязать ей рот снова. Уже видел, что она не станет кричать.

— Не груби моей жене, — попросил я его. — По крайней мере, пока я под прицелом.

— Почему ты не пристрелил меня у Туровых? — спросил он, не отводя пронзительных глаз.

— Потому что пули ничего не решают, — еще раз повторил я. — И не тяни резину. Делай, что решил. Если Наргиз останется без меня, отвези ее к Береславскому. Он в курсе.

— Вот что, — сказал он, подумав. — Давай сюда ствол.

Я вынул здоровой рукой ТТ и положил его на пол.

— Отойди на шаг.

Я отошел.

Он поднял оружие, снова сел на стул и не глядя положил пистолет себе на колени.

— Что у тебя общего с Береславским? — спросил Джама.

— Он — мой гарант. Для Наргиз.

— С чего это профессор кинулся тебе помогать?

— Не мне, я же сказал. Он помогает Наргиз.

— Она действительно беременна?

— Справки у нас нет.

Опять потекли томительные секунды.

— Слушай, Джама. Я спать хочу. У Наргиз затекли руки. Решай что-нибудь.

— Что мне решать, не посоветуешь? — спросил он. — Я вчера был у Туровых, на Митинском.

— Мы — позавчера, — сказала Наргиз. Наверное, потому что я бы не стал про это говорить.

— Я видел, — кивнул Джама.

И стал набирать номер телефона. Потом включил мобильник на громкую связь.

— Ефим Аркадьевич, извините за ночной звонок.

— Ничего, Джама. Что случилось?

— В том-то и дело, что ничего. Сидим вот, с Грязным беседуем.

— И что ты хочешь от меня услышать? — голос Береславского стал как у нас с Джамой — обиженным и усталым.

— Хочу понять, что бы сказали Туровы. Помните, я вам рассказывал?

— Помню, Джама, — ответил он. И тихо продолжил: — Я не знаю, что бы сказали Туровы. Знаю только, что твоих друзей убил Грязный. А сейчас спасает беременную девчонку Краснов. — Тут он замолчал и после секундной паузы закончил: — Мне кажется, нельзя мстить Краснову за Грязного. А девчонке мстить вообще не за что.

— То есть понять и простить? — улыбнулся Джама.

— Не так, — не согласился профессор. — Догнать и убить. Если речь идет про убийцу. А в данный момент — вопрос спорный.

— Понятно, — вздохнул Джама.

Он встал, отвернул у ТТ глушитель и сунул все по отдельности в карманы.

— Я не желаю тебе доброй ночи, — на прощание сказал капитан.

Мы остались одни. Я долго распутывал Наргиз, стараясь не причинить ей боль.

Потом целовал ее, и в губы, и в макушку.

Потом она перевязала мне плечо. Намного лучше, чем это делал я.

Потом мы легли в постель, и мне казалось, что Джама промахнулся — ночь была добрая. И завтра нас ждал самолет в Египет.

Но прав был все-таки он.

Наргиз наконец заснула, а мне в голову лезли одни и те же картинки.

И я понял, что так будет до конца жизни.

А она может быть долгой, такая моя жизнь. Ведь теперь не бросишь Наргиз и ту, которая в ней.

20. Эпилог

Джаз-арт-клуб «Кораблик» успешно пережил свою первую зиму, став наконец не только стоячим, но и плавучим. Да еще — широко известным в узких кругах. На некоторые концерты записываются за неделю, а потом у входа спрашивают билетики. Это не так и сложно при всего тридцати сидячих местах в главном зале.

Береславский по данному поводу ржет и говорит, что музыканты должны иметь большие семьи. Тогда аншлаги на их бенефисах в «Кораблике» — обеспечены.

Впрочем, чаще в клубе идет спокойная будничная музыкальная жизнь. Репетируют молодые артисты, собираются небольшие компании, делают первые записи будущие звезды — расценки здесь вполне демократичные. Порой одновременно работают по три команды сразу, полностью используя все музыкальные мощности суденышка.

Теперь, с уходом льда, появилась новая опция — встреча рассвета на Москве-реке. Здесь дело уже вообще не в джазе, а в рассвете и в Москве-реке… Так что Василий Васильевич Соколов перебросил успешное мероприятие и на другие свои суда.

Хотя с джазом встречать рассвет все-таки лучше.

Что касается продажи картин, то в этом сегменте бизнеса революции не произошло. Однако для Береславского принципиально важно, что его галерея наконец перешла на самофинансирование, более не требуя дотаций из семейного бюджета. Может быть, в связи с этим Наталья сильно потеплела к странноватому творчеству профессорских любимцев — Оглоблина и Шевцова Никиты. Профессор же потеплел к творчеству любимца жены, Шевцова Дмитрия. То ли полюбив его за муки, то ли за то, что картины этого автора стали продаваться хоть и недорого, но с завидной регулярностью.

Заканчивая о коммерции, нужно отметить, что артклуб и в целом стал прибыльным. Впрочем, это произошло скорее вопреки основной его направленности. Джаз денег решительно не приносит. Зато приносят деньги — вполне сносные — еда и напитки, особенно на корпоративах многочисленных буржуйских, но романтичных друзей Ефима Аркадьевича. Все равно результат сильно обрадовал основных акционеров, не особо рассчитывавших на прибыли от своего хобби.

Машка в кайф, почти каждый день, слушает молодых исполнителей, пытаясь выцепить талантливых ребят. Теперь она размышляет о карьере продюсера. Изредка выступает сама, в основном, конечно, в своем клубе. Однако себя как солистку всерьез не видит. Даже немного удивлена — вот тебе и мечта жизни.

Хотя догадывается о глубинных причинах своего нынешнего спокойствия.

Первое — ей все-таки больше всего нравится сама музыка. А не личное место в ней. Второе — постоянное сравнение себя с яркими ребятами, например, с той же Валечкой Толоконниковой — она, скорее всего, станет первой артисткой молодого продюсера Ежковой.

И наконец, третье. Оно же — самое главное. Вчера Машка впервые почувствовала шевеление собственного ребенка. Это — несравнимо круче ее прошлого главного достижения жизни: расширения вокального диапазона на почти целую октаву.

Будущее свое она теперь видит примерно так: муж, дети, арт-клуб. И шубы, конечно. Они же кормят.

Джама из милиции ушел, но не из-за денег. Просто что-то сломалось в прежде простой и стройной психологии упертого мента. Прежде все было ясно: они — убивали, он — ловил. Теперь нечто важное в этой ясности разладилось.

Экс-капитан не стал работать с семьей. Упрямец хочет затеять собственное дело. Какое — пока не говорит. Хотя постоянно что-то обсуждает со своим отцом и с Береславским. Машке сказал, как разбогатеет — половину отдаст отцу и брату. Машка не против. Может, он и от их половины тогда перестанет отказываться.

Краснов, видимо, добрался до заветной Африки, потому что Береславский получил от него короткое электронное письмо. С одним-единственным словом — «спасибо».

За Наргиз и ее ребенка порадовался. Но отвечать не стал. Поскольку тоже не решил для себя, прощаемо ли в принципе то, что натворил в своей жизни его нестандартный партнер.

А вот Полей, неожиданно выжив после ночной встречи с Красновым, погиб буквально через неделю. В авиакатастрофе, где-то в Сибири, охотясь с вертолета на архаров. Еще один высверк судьбы. Все ведь всегда на кого-нибудь охотятся. Полеев — на архаров из Красной книги. Судьба — на Полеева.

Береславский похудел на два килограмма и наконец сравнялся со своим чудо-псом. Разумеется, по весу, а не по достижениям — Пупсик в апреле стал чемпионом мира, лучше всех выступив в своем ринге в Германии. Судья, итальянец, главный-преглавный авторитет в породе, публично заявил, что у данного кобеля только один недостаток: он не принадлежит этому итальянцу. Теперь часовая аудиенция Пупса у элитных сук стоит больше рабочего дня Ефима Аркадьевича.

Это сильно уязвляет профессора, и сейчас он думает над тем, чем бы еще поразить прогрессивное человечество. Наталья очень надеется, что его новые идеи не принесут ущерба здоровью любимого. А ущербы финансовые она давно научилась переносить стоически.

Так что все, в принципе, хорошо. А если что-то и не так хорошо, то всегда остается надежда на исправление ситуации.

Москва — Аликанте

2012.

Примечания

1

Икра осетровых и частиковых рыб в пленке, а также сама такая пленка.

2

Об этой истории можно узнать в романе Иосифа Гольмана «Хранитель реки». — М.: Эксмо, 2011.

Content

Иосиф Гольман
И весь ее джаз…

1. Москва, Краснопресненская набережная. Семейство Ежковых и судно проекта 544 «Москвич»

2. Москва. Мария Ежкова. Активное перемещение по городу

3. Нижняя Волга. Джама Курмангалеев. То ли охотник, то ли — жертва

4. Нижняя Волга, Астрахань. Краснов

5. Москва. Восток столицы. Вокалистка Маша и Ефим Аркадьевич Береславский, отставной рекламист

6. Астрахань — Москва. Джама Курмангалеев

7. Москва. Краснов ищет Полеева, Джаму и миллионы

8. Москва, улица Большая Дорогомиловская, Мария Ежкова

9. Москва. Рублево-Успенское шоссе. Полеев и Амиров

10. Москва, Краснопресненская набережная, т/х «Васисуалий»

11. Москва. Измайлово. Краснов, Наргиз и профессор Береславский

12. Подмосковье. Ефим Береславский, Наталья Береславская

13. Москва. Машка, Джама и культурная жизнь столицы

14. Москва. «Измайлово» и «Киевская». Дело близится к развязке

15. Москва. Краснов задумывается о дембеле

16. Москва. Т/х «Васисуалий-2». Москва-река: от Краснопресненской до Кремлевской набережной. Танцуют все

17. Москва. Сокольники. У Краснова есть проблемы. У Булатова — нет

18. Москва. Лужнецкая набережная, джаз-арт-кораблик!

19. Новорижское шоссе, полчаса езды от Москвы. Друзья встречаются вновь

20. Эпилог

Примечания