Издалека

(Ралион IV)

Алёне, Катерине и Сергею

ревизия 3

(c) 1997-2008 Константин Юрьевич Бояндин

Email: konstantin@boyandin.ru, konstantin@boyandin.com

Сайт: http://boyandin.ru/

Почтовый адрес: Россия 630090 Новосибирск–90 а/я 315

Опубликовано в книгах «Ветхая ткань бытия» и «Смутные тени судьбы»

Часть 1. Тысяча граней

I

«Я — Норруан.

Я знаю своё имя. Возможно, это покажется странным — кто, умеющий оставлять после себя записи, не знает его? Однако я смотрю в прошлое — туда, где теряют смысл правда и ложь, свет и тьма, и вижу то единственное, что постоянно во мне — моё имя. Куда бы ни заносило меня, имя не меняется никогда. Меняются губы, способные исказить его и уши, способные неверно услышать.

Теперь, после тысячной проверки, я готов поверить в это. Тот, кто читает этот дневник, да будет предупреждён! Никому ещё не удавалось прочесть его до конца и не умереть».

Читавший вздрогнул и захлопнул фолиант. Дневник! Неплохое название для тома, который войдёт не на всякую книжную полку. Деревянный переплёт, обшитый кожей; тысяча с лишним страниц и непривычный алфавит — россыпи точек и дуг. Первые четыре листа так и не поддались расшифровке — вопреки всем усилиям специалистов по языкам (когда иссякла надежда на собственные силы).

Жаль только, не покажешь дневник всем. Книга уникальная и непростая: дерево переплёта, равно как кожа и бумага, оказались чрезвычайно прочны. Огонь и сталь их не брали, и лишь алмазом удалось соскрести несколько крупинок на анализ. Который и заключил: ничего опасного.

Совсем ничего. То есть ни проклятия, ни скрытой ловушки; в тексте вроде бы нет надписей, что могут смертоносно повлиять на читающего. Последние — страшная напасть современности, изобретение неведомого чернокнижника, да будет он вечно воплощаться в нежить. Единственное спасение сейчас — сложная многоступенчатая проверка, которая говорит «да» или «нет». Если «да» — то предмет уничтожается (лучше всего — сбрасыванием в кратер действующего вулкана).

Читавший вспомнил, какой был переполох, когда все книги монастыря подвергали срочным проверкам. Маги трудились, не покладая рук, две недели, и нашли–таки два экземпляра «книг с сюрпризом». Никто, к счастью, не успел прочитать их, хвала Владыке Знаний… Первому из богов, объявившему, что Учение, приходящее из здешнего монастыря, достойно уважения и ему не должно чинить преград.

Зеркало, висящее на стене между книжными полками, отразило недоумевающее лицо низенького, круглолицего, толстенького человечка. В эти сравнительно тихие четыре часа он обычно занимался научными исследованиями. Астрономия, астрология, медицина… а вот теперь ещё и перевод этого странного дневника. Память его пока ещё не подводит — необходимости в писце нет. Да и владелец этого загадочного фолианта не очень–то обрадовался бы участию постороннего. Чем меньше людей знает о существовании этой книги, тем лучше.

Человек вздохнул и вернулся к дневнику. Для начала, сосредоточившись, взглянул на первые четыре листа. Тот же туман. Ни одного понятного слова… Чем плох магический перевод — так это тем, что при помощи заклинания порой воспринимаешь не написанное, но подлинные мысли писавшего. Согласитесь, не всегда это одно и то же. Пододвинув лампу поближе, читавший продолжил.

«Прежде чем читать дальше, незнакомец, признайся: боишься ли этой книги?»

Читавший рассмеялся и вновь отложил фолиант. Слов нет, стиль необычен. Впрочем, ничего особенно нового в этом нет. Многие из языковедов приходили в чудовищное уныние, когда после многолетних трудов обнаруживали, что покрытые таинственными значками дощечки, камни и прочие чудом сохранившиеся свидетельства древности, оказывались не средоточием мудрости предков, а долговыми расписками, доносами, описями имущества… Тоже интересно, но не всем.

Читавший насторожился. Ему показалось, или чуть скрипнула дверь в библиотеку? Он тихонько подкрался к двери в коридор и превратился в статую. Точно. Два тихих голоса. Он даже знал, чьих. Ну, держитесь…

Бесшумно распахнулась дверь в его кабинет (никакой магии, просто петли надо смазывать) и в два шага читавший подобрался к двери в библиотеку. Прислушался.

— Здесь, вон на той полке!

— Много ты помнишь! Там у него словари стоят!

— Вот, смотри… (пыхтение и скрип) — видела?

Тишина. Шелеста страниц не слышно.

Читавший откашлялся, несколько раз притопнул сандалиями и распахнул дверь в библиотеку, насвистывая какой–то мотив. Подошёл к дальней полке… и неожиданно сделал три быстрых шага назад и скользнул в левый проход.

Так оно и есть. Две фигурки в серо–зелёной одежде послушниц. Два ободка с холодно сияющими алмазами на двух золотистых головах и две пары хитрых серых глаз. Или синих?

— Понятно, — обличающий перст указал на книгу, которую его гостьи тщетно пытались спрятать за спинами. — Так, значит, вы проводите время, что предназначается для медитации. Хо–ро–шо…

На двух лицах отразилось притворное раскаяние. Читавший в который раз изобразил на лице строгость и указал на одну из них пальцем:

— Энхора? Ну–ка…

— Ильвена, — поправила та, и обе довольно рассмеялись. Разумеется, читавший знал, кто есть кто: ободки слегка отличались. Ими, хвала Провидению, они не догадались поменяться. Хотя он знал ещё один способ отличить их — когда Ильвена танцевала, то имела привычку чуть сгибать правый мизинец. Но не попросить же станцевать что–нибудь, в самом–то деле!

— Разумеется, Ильвена. Итак. Что на сегодня было задано? Ага. Процитируйте–ка мне, уважаемая Ильвена, третий стих обращения к Несущему Свет из сборника «Круговорот»…

— «Завершится зима, и снега потекут под ногами. Отступят морозы, пробудится всё ото сна…» — немедленно прочитала та, сложив ладошки перед грудью.

— Благодарю. Энхора, год взятия Мергилла.

— Сорок девятый.

— Ну что же… — читавший благосклонно поднял взгляд. — Хорошо. Поверю на этот раз. Однако, если ваши кельи застанут пустыми, мне придётся вас выдать. Что, по–вашему, сделает со мной Достопочтенная Айзала?

— Ничего, — хором отозвались два голоса. — Она вас слишком сильно любит.

— Всё–то вы знаете, — пробурчал читавший и грозно сдвинул брови. — А что мне придётся рассказать вашим уважаемым родителям?

— Ничего! — вновь отозвались голоса и девчонки засмеялись.

— Ладно, негодные, — читавший отобрал у них книгу. — Хм. «Легенды кочевых племён». Ну ладно, если у вас хватает ума это понять… Сядьте вон туда, в кресло. Здесь всё–таки сквозняки.

Две головы закивали и две пары ног устремились в указанном направлении.

— Что только из вас вырастет, — тихо пробормотал человек и вернулся к себе в кабинет.

«Прежде чем читать дальше, незнакомец, признайся: боишься ли этой книги?»

Читавший вздрогнул. Концентрация тут же оборвалась: вместо текста перед ним была мозаика точек и дуг. Устал, что ли? Он вновь сосредоточился…

«Прежде чем читать дальше, незнакомец, признайся: боишься ли этой книги?»

А дальше — ни слова. Глаза не в состоянии были сдвинуться на строчку ниже. Читавший мгновенно вспотел. Что за наваждение! Он закрыл глаза (которые жгло, словно в них попал песок) и открыл книгу наугад, где–то посредине. Открыл глаза.

Пусто. Чистая поверхность. Ни единой буквы. Он принялся листать страницы назад. Они послушно укладывались одна на другую… та же белизна. Посмотрим, что впереди… Э, нет… страницы словно склеились. В конце концов, вложенная закладка оказалась на свободе. И здесь текст обрывался. Тем самым вопросом.

«Прежде чем читать дальше, незнакомец, признайся: боишься ли этой книги?»

— Да, да, будь ты неладна, — ответил читавший глухо, положив ладони на страницы и прикрыв глаза. И одновременно прислушался к своим ощущениям.

Тихо.

И это тоже испугало его. Любое магическое воздействие, пусть и слабое, неизбежно оставляет следы. А ведь подобная концентрация духа позволяла ощутить, как в дальнем крыле монастыря зажигали магический огонёк…

— Да, будь ты неладна, — вновь шепнул он и вытер пот со лба.

Наклонился к книге.

«Теперь, читатель, когда ты признался в своих страхах, прочти историю моей жизни. Как бы ни старался ты отвлечься от моего дневника, ты вернёшься к нему. Потому что я предлагаю на твой суд легенду, которая не оставляет меня в покое. Постарайся взглянуть на события моими глазами, поскольку те, кто считает меня олицетворением всех бед, даже не пытаются сделать это».

— Интересно, кто ты такой? — спросил читавший и вновь захлопнул том. — Кто ты такой и откуда взялся на мою голову?

В дверь постучали.

— Учитель, — вошедший монах поклонился, держа руки у груди. — Всё готово к занятию.

Читавший кивнул и, когда монах удалился, спрятал дневник в свой личный тайник. Не потрудившись часок–другой, взломать его было бы трудно.

Проходя мимо двери в свою библиотеку, он легонько постучал в дверь условным стуком. Не то зачитаются, и беды не миновать.

* * *

— Ты хочешь, чтобы я осмотрел тебя? — целитель Шассим–Яг удивлённо взмахнул крыльями. — Что могло случиться такого, чего тебе самому не удалось бы почувствовать? — и, подняв в комнатке крохотный ураган, опустился на сиденье–насест.

— Почему бы попросту не выполнить мою просьбу? — отозвался читавший ворчливо. — Ну и дует тут у тебя…

Целитель повернул голову с огромными золотистыми глазами в сторону окна, и то медленно затворилось. Скрипнула, поворачиваясь, задвижка.

— Как скажешь, — целитель едва слышно прищёлкнул. — Подойди–ка поближе, повернись ко мне спиной и не шевелись. Никогда бы не подумал…

Голос отдавался у человека где–то в глубине головы. Слабое тепло обтекло затылок и постепенно разлилось по всей голове.

— Всё, — прошелестел целитель. — Можешь поворачиваться.

Перья на его голове сложились узором задумчивости.

— Ничего, — пояснил он, глядя читавшему в глаза. Сидя на насесте, он мог смотреть сверху вниз. — Ну как, расскажешь, что стряслось?

Его собеседник почесал в затылке.

— А ты умеешь хранить тайны?

Глаза моргнули.

— Разумеется. От тебя ничего, кроме великих тайн, и не услышишь. Не считая, конечно, легенд о твоём великом предке…

Скрипучий хохот раскатился под сводами черепа читавшего. Ради всех богов, подумал тот, вздрагивая, неужели он не может смеяться приятнее? Ведь нарочно же так делает!

— Ну ладно. Пойдём, — и читавший подставил левую руку. Целитель перелетел на неё. — Всё время забываю, какой ты тяжёлый.

— По–прежнему хвастаешь своей силой, о почтенный учитель? — целитель аккуратно обхватил предплечье огромными когтями. Ему казалось, что он сидит на каменной скале.

— Должен же я ощущать своё превосходство, — и читавший, погасив лампу, двинулся вниз по крутой винтовой лестнице. Лунного света было вполне достаточно. Видят боги, он собирался выкроить себе этой ночью пару часиков для сна.

Знать, не судьба.

* * *

— Норруан будет знать о его прибытии, — заметил человечек, облачённый во всё зелёное. Голова его напоминала одуванчик: снежно–белые волосы, торчащие во все стороны.

— Не стоит произносить это имя вслух, — отозвался страж Севера, недовольно поморщившись. — Хотя вряд ли он его услышит с такого расстояния… — он был высок и, несмотря на возраст, весьма подвижен. Разговор происходил на вершине дозорной башни — оттуда виднелись расставленные спиралью горные пики на севере и вечно обложенное тяжёлыми тучами небо на северо–востоке.

— Всё уменьшается? — спросил человечек, глядя в ясное и выбеленное солнцем летнее небо. Впрочем, здесь теперь всегда лето. По ту сторону Реки — пекло и иссушённая до пыли земля; на западе, за Семью Холмами — болота, уходящие, куда хватает глаз. Пустыня не смогла пересечь Реку, а вот болота постепенно ползут на восток.

— Так сразу этого не заметить, — отозвался страж. — Хотя, конечно, две Башни мы оставили всего месяц назад. Двое часовых погибли, остальные отступили.

Он оглянулся, в поисках Иглы. Как всегда, строго на юге. За Рекой вся магия теряет силу с каждой милей, равно как и в глубинах болот, но мир на этом берегу остаётся прежним. Несмотря на ничтожную армию и сильно поредевшее население, Зивир, край чудес, что некогда простирался на тысячи миль во все стороны, ещё может сопротивляться.

— Куда должен прибыть гость? — спросил человечек. Звали его Аймвери, и он был последним из Повелителей лесов. Да уж… его царство, последний сохранившийся лес Зивира, вскоре может остаться единственной его живой частью.

А потом…

— Как обычно, — страж махнул рукой в сторону чёрно–фиолетового пятна на северо–востоке. — Это уже третий. С каждой их неудачей Зивир становится всё меньше и меньше.

— Я слышал, — медленно произнёс лесной житель, — что все предсказания уготовили нам гибель. Позже из пыли и грязи сможет восстать новый мир, не менее прекрасный, чем Зивир. Дескать, надо идти к Нор… к нему в крепость и просто сдаться. Поражение всё равно неизбежно.

— А ты как считаешь? — страж перевёл взгляд на человечка.

— Я считаю, что надо пытаться. Мы не приводим Гостей силой. Они идут сами. Осознавая риск. Но раз уж идут — почему надо сдаваться немедленно?

Некоторое время страж смотрел на Иглу, что вонзалась в облака во многих милях отсюда. Ясное доказательство того, что магия жива и есть ещё надежда. Как и столетия раньше, Иглу прекрасно видно с любой точки Зивира — спасение мореходам и заблудившимся путникам…

* * *

Читавший вздрогнул и отошёл от зеркала. Оно вновь стало зеркалом, и сцена, только что разыгравшаяся в его глубинах, растаяла так же незаметно, как и возникла.

— Интересно, — прошелестел в голове голос Шассима. — Очень интересно.

— Так ты тоже видел?

Целитель долго смотрел на собеседника, глаза его чуть померкли.

— Не только видел, но и запомнил, — уточнил он. — Кстати, Унэн, не мешало бы всё это записывать. Чёткие образы, запоминающиеся лица. Однако я уверен, что мы видели не Ралион.

— Тоже мне, открытие, — усмехнулся именуемый Унэном. — Это сразу видно. Ни таких гор, ни Иглы здесь не было, и о них никогда не слышали.

— Торопишься, — целитель пошевелил «ушами» (что были на деле перьями), — торопишься. Во–первых, ты здесь не так долго. Во–вторых, я ещё помню предания о чём–то наподобие их Иглы. Нет, дело не в пейзаже.

— Я понял тебя, хотя и не знаю нужного слова.

— Верно. Ощущение реальности совсем иное. Тот мир жив и полон энергии, но он другой.

— Ну не знаю, насколько он жив, — читавший с сомнением посмотрел на книгу. — Судя по их диалогу, от него мало что осталось. Но другой мир… мне становится как–то не по себе.

Он посмотрел на закрытую книгу.

— Обложка, прочная, словно камень, — пробормотал он. — Нигде я не видел такой кожи. И такого дерева. И такой бумаги. Выходит, можно путешествовать между мирами? Я хочу сказать, совершенно различными мирами?

— Странно, что это тебя удивляет, — заметил целитель. — В конце концов, откуда взялись ты и твой народ?

— Это совсем другое дело, — возразил Унэн. — Путь созвездий — это… — он осёкся.

Дверь раскрылась и на пороге появилась Достопочтенная Айзала.

— Сейчас меня будут бить, — шепнул Унэн целителю и медленно поклонился, изображая на лице сладкую улыбку.

— Моё почтение, Айзала, — он вновь поклонился. — Вам тоже не спится? Могу предложить чаю.

* * *

Айзала, Жрица Триады, бесшумно вошла в кабинет Унэна, где запах пыли и ароматических трав невозможно было истребить никакими проветриваниями. Одета она была в повседневное платье, однако на груди у неё висел амулет со знаками всех трёх культов. Афамис, Гвайя, Ирсерана. Непроизносимые имена. Приручающая, Вестница, Молчаливая. Так их звали вслух.

На вид ей было не более сорока, но Унэн знал, что жрица намного старше. Переоденься она в простые одежды — и никто из встретившихся ей на пути не опознал бы в ней одну из трёх ныне живущих женщин, которым дана власть в любой момент обращаться к силам Триады — объединённым силам всего живого. Длинные волосы соломенного цвета, стального цвета глаза и живое, открытое лицо. И, как и у самого Унэна, чрезвычайно переменчивый характер. Наверное, потому они так хорошо ладят. Иногда.

— Снова сидели у тебя в библиотеке? — спросила она, глядя в глаза Унэну. Венок на её голове был словно сплетён из ветвей и листьев ясеня, хотя на деле это было серебро, митралл — живое серебро — и драгоценные камни. Ещё один знак Триады. Собственно, Триада как таковая почиталась в двух — от силы в трёх Храмах. На всей остальной земле культы давно уже существовали порознь.

Унэн кивнул и чуть улыбнулся.

— Они всё ещё считают, что могут лгать мне в глаза, — усмехнулась Достопочтенная и закрыла за собой дверь. — Ну ничего, уж дисциплине–то я учить умею. Лопата и метла — отличный выход для излишней энергии.

— Мир и покой, — прошелестел Шассим и пропел короткую фразу, отчего амулет Айзалы на миг засветился. — Что у нас нового?

— Моё почтение, целитель, — жрица поклонилась в ответ и присела в соседнее кресло. — Этот болтун по–прежнему не даёт вам покоя?

— Мы с ним провели небольшое исследование, — возразил целитель. Из вазы, что стояла рядом с ним, медленно поднялась гроздь ягод, подплыла к флоссу и опустилась у его ног. Вина он не пил (к величайшему разочарованию Унэна), а из закусок предпочитал ягоды. Не есть же мышей, понятное дело. Не все люди спокойно переносят подобное зрелище.

— Книга, — полувопросительно–полуутвердительно произнесла жрица.

— Она самая, — вздохнул Унэн и погладил до блеска выбритую голову. — Редкостный артефакт. На какой–то момент мне даже показалось, что маги ошиблись, и книга гораздо опаснее, чем было сказано.

— А теперь?

— По–прежнему так думаю, но уже по иной причине. Что нам известно о других мирах?

— О каких именно? — жрица, к не меньшему разочарованию Унэна, вина также не употребляла. Хорошо ещё, что чай пила… Унэн налил себе и ей по чашечке дымящегося напитка и уселся лицом к обоим собеседникам.

— Не об астральном слое, само собой. О других мирах. Таких же, как этот, но… как бы это сказать… традиционными средствами недостижимых.

— Вот оно что, — покачала головой жрица. — Достоверно известно одно: такие миры существуют. Вторжение произошло именно из подобного места. Да только не осталось никого, кто смог бы поведать об этом.

— А обитатели Выжженной Земли? — целитель шевельнул «ушами», выражая недоумение. — Ведь они по–прежнему живут на том же месте. Под землёй, правда.

— О них ходят только легенды, — ответила Айзала. — Многие пытались договориться с ними, но — без особого успеха.

— А боги молчат… — добавил Унэн. — Впрочем, по мало–мальски существенному поводу они всегда молчат. Я шучу, — добавил он, увидев недовольное выражение лица жрицы. — Не так давно мы с Шассимом видели картины иного мира. Они как–то связаны с книгой, — кивок головой. — Вот я и в недоумении. Впрочем, вы ведь не для этого сюда пришли?

— Верно, — жрица поставила чашку на место. — В подземных переходах обнаружены ранее скрытые двери. Одна дверь, если быть точной. Как раз где–то между монастырями. Благодари своих разбойниц — судя по всему, они её и обнаружили.

— Они спустились аж до погребальных камер? — схватился за голову читавший. — Воистину, я недостаточно слежу за ними. Как, впрочем, и вы, Достопочтенная.

— Унэн, может, лучше без титулов? В твоих устах они звучат, словно насмешка.

— Договорились, — в который уже раз пообещал Унэн. — Так что, необходимо расследовать, куда он ведёт?

— Совершенно верно, — кивнула Айзала. — Никакой опасности оттуда не ощущается, но порядок есть порядок. Ты лучше всех справляешься с такими задачами. Можешь не беспокоиться, я найду занятие нашим с тобой воспитанницам.

— Ну что же, — Унэн постарался не скрывать удовольствия. — Тряхнём стариной. А не то тут от скуки можно и пылью порасти…

— Спустя каких–то три года оседлой жизни?

— Возьми меня с собой, — неожиданно попросил Шассим. — Мне не доводилось бывать под землёй.

Айзала и Унэн переглянулись. Жрица удивилась не меньше последнего.

— Что ж, — ответила она. — Это может оказаться долгим путешествием, так что подумайте, Целитель Шассим. Впрочем, Унэну компания не помешает. Я–то знаю, как трудно ему прожить спокойно хотя бы день, не учинив каверзы…

После чего раздался смех на три голоса. Третий был слышен только тем, кто сидел в кабинете.

II

Была середина весны, однако никакой радости сидящие в небольшой, скрытой от глаз посторонних комнате, не испытывали. Наоборот. Последнее время наиболее частой эмоцией в здешних стенах было раздражение.

— Итак, мы перешли в оборону, — заключил в конце концов Первый. Сейчас в комнате было четверо; среди посторонних обитатели этого места имели множество имён, но здесь предпочитали использовать числа. — Провалены все наступательные операции за последние три месяца. Насколько хорошо защищены наши границы, Четвёртый?

Его собеседник был высоким горбоносым человеком, более всего походившим одеждой и обликом на слугу–рассыльного. Никто бы никогда не заподозрил в нём одного из влиятельнейших людей государства. И к лучшему.

— С границами всё в порядке, — ответил Четвёртый. — Тем более, что наши соседи нападать не собираются. Как и обещали. Пока мы не отыщем новое оружие взамен утраченного, нам лучше изображать побеждённых в состоянии замешательства.

— Уже, — ответил Первый. — Император извещён о заговоре против его величества, о предателях, что хитростью хотели заставить Империю начать войну с соседями. Заговорщики схвачены, извинения принесены, возмещение выплачено, — он усмехнулся, — в основном их же собственными деньгами.

— Тогда непонятно, зачем меня сюда пригласили, — вступил в разговор третий собеседник. Этот выглядел преуспевающим купцом — полный, с широким добродушным лицом и надменным взглядом. — У меня пока никаких новостей. С тех пор, как Наблюдатели появились в непосредственной близости от столицы, я не могу рисковать. А подобающего места для лабораторий так и не нашлось.

— Второй сообщает, что есть возможность вызвать мощного союзника, — объявил Первый. — Для этого необходимо заполучить одну из вещей вызываемого. Достоверно известно, что одна из них находится в руках у… Цели.

— У Цели? — поразился «купец». — Это… который Ользан Меорнский? Позвольте, но я полагал, что с ним давно покончено. Не то и пальцем бы не стал шевелить.

Все переглянулись.

— Он сидит в месте, которое… — Четвёртый замялся. — Нам недоступно. Известными методами. И носу наружу не кажет.

— Сам–то, может, и не кажет, — заметил Шестой. — Но отправил дочерей учиться. В небезызвестный нам всем монастырь. Не понимаю, Первый, почему бы их попросту не выкрасть? Глядишь, станет сговорчивее.

Первый выразительно посмотрел на Шестого, контрразведчика. Медленно покачал головой.

И не стал напоминать, что предыдущий Первый уже предложил упомянутому Ользану союз… на самых заманчивых условиях. За что и поплатился головой. Попутно едва не погубил всю остальную Девятку… теперь Восьмёрку. Подлинных хозяев Империи Лерей. Какой бы слабой та сейчас ни казалась…

Он также не стал говорить, что, тайком от остальной Восьмёрки, уже посылал четырнадцать групп захвата — чтобы выкрасть (или убить, в случае крайней необходимости) саму Цель или же кого–то из её… родственников. Ни один из отрядов не успел подать даже сигнала бедствия. Складывалось ощущение, что все они попросту исчезли. Поскольку перевербовать их было — и в этом Первый был твёрдо уверен — невозможно.

— Итак, наш художник–любитель владеет тем, что ищет Второй, но добраться до него мы не можем, — подвёл итоги Пятый. Презрение звучало в его голосе. — Что будем делать? Ждать, пока он не умрёт от старости?

— По совершенно достоверным сведениям, — возразил Четвёртый, обеспокоенный выражением лица Первого, — нужная нам вещь уже покинула укрытие.

— Это меняет дело, — согласился «купец» спустя некоторое время. — Значит вам, как всегда, нужны…

— Все ваши изобретения, что могут видеть, слышать, идти по следу. Только никаких покушений, пожалуйста, Пятый.

— Вас не поймёшь, — усмехнулся «купец», скрестив пальцы замком на груди. — То Цель вам нужна как союзник, то вы рвётесь его уничтожить. Да и сведения от мёртвых получать значительно проще… Ладно. Мне нужна действительно тайная лаборатория. Пока что их обнаруживают самое большее через неделю.

Первый некоторое время сидел, постукивая по крышке стола.

— Мы провели тщательную разведку, — сообщил он наконец. — Пока что безопасно использовать только островки возле Выжженной земли.

— У меня разбежится остаток персонала, едва лишь я назову это место, — предупредил Пятый.

— Не имеет значения. Корабль отправляется через восемь дней. А до тех пор — никакой активности в пределах Империи. Сделаем вид, что наши возможности исчерпаны.

Все взгляды обратились в сторону Пятого. Крупнейшего специалиста по искусственным формам жизни, поддерживающего планы Восьмёрки… а, значит, и Империи.

— Мне будет нужен помощник, — произнёс Пятый твёрдо. — Стоящий помощник. И его я выберу сам.

— Но… — начал было Четвёртый.

— Договорились, — Первый встал. Совещание было окончено. — Выберите сами. До тех пор будем соблюдать тишину. Связь только в экстренных случаях.

Часы пробили полдень.

* * *

Аймвери тревожно оглянулся — Игла по–прежнему находилась на юго–востоке, проступая сквозь низкие, налитые огнём и водой тучи. Зрелище было столь же невиданным, сколь и обнадёживающим. Так близко к Вилке он никогда не подходил.

Некогда по эту сторону Реки (что была в те дни обычной рекой, воду которой можно было пить и в которую можно было погружаться без риска для жизни) находилась великолепная горная страна. Скалистые горы к северо–западу отсюда — жалкое подобие былых чудес. Теперь была только неприступная двойная гора иссиня–фиолетового цвета, Вилка, как звали её с тех пор. Настоящего названия не употреблял никто — из страха, что обитатель здешних мест проснётся, услышав своё имя.

Хозяин лесов посмотрел на восток. Не более мили отсюда — и уже ничего не видать. Тучи, смыкающиеся у горизонта с бесплодной землёй, и пыль под ногами. Когда–то здесь были плодородные земли, и десятки государств (их названия вспоминаются уже с трудом) к востоку отсюда славились дарами полей, гор и озёр. Сейчас их уже нет, как нет большей части Зивира.

Человечек дотронулся носком сапога до камушка и ввысь поднялся столбик пыли — мелкой, желтоватой, отвратительной. Утверждается, что Зивир имеет форму шара. Пять лет назад не одна экспедиция отправилась сюда, на восток, чтобы пробиться сквозь тысячи миль пыли и смерти и попытаться найти остатки настоящего, живого и цветущего Зивира. Ни одна из них не вернулась, ни с какой стороны.

Может быть, мир перестал быть шаром? Впрочем, что за чушь, поморщился Аймвери, придёт же такое в голову. Звёздное небо всё так же вращается, всё также восходят и заходят Солнце с Луною. Видимо, мир приближается к своему концу.

Как просто это звучит. Конец света всегда представлялся небывалой битвой, где огонь и лёд оспаривали бы силу друг друга, а оказался медленным, невероятно скучным и тошнотворным угасанием.

* * *

Человек стоял на небольшой площадке, венчавшей центральную башню крепости Моррон. Как символично: отсюда в Зивир впервые пришли люди, и отсюда же начинается конец их мира. Круговорот. Однако все построения относительно угасания и рождения мира хороши, пока сам не сталкиваешься с ними на практике. Далёкая война бесплотна и может поразить только числом потерь, объявленных в сводках. Если же её кровавый шторм бушует над головой, война ощущается совсем по–другому.

Так же и с угасанием вселенной.

Если она гибнет вокруг тебя, это производит несколько иное впечатление. Человек усмехнулся. Там, к северу, возле ярко светящейся Иглы, считают, что крепость набита исчадиями тьмы, кровожадными созданиями, способными разрушать саму ткань мироздания. Какое заблуждение! Вот он, один–одинёшенек, противник всего остального Зивира. Вернее, его жалких останков.

И всего–то забот — следить, чтобы мир достойно встретил свой конец — тогда, со временем, новая жизнь и новая красота придут сюда, в Зивир (или как его ещё нарекут его обитатели). Гораздо ярче прежних. Тех, что нынче уходят в небытие.

Как же тогда назвать его профессию? Могильщик? Пожалуй. Не раз и не два обречённые жители выступят против него, не раз и не два попытаются повернуть время вспять. Кто знает, может быть им и удастся выторговать у судьбы ещё десяток–другой лет.

Скоро пожалует Гость, подумал человек и оглянулся. Позади расстилался неподвижный, словно замёрзший, океан. Некогда он был лазурным, живым и тёплым; после того, как его воды смешались с мёртвой водой Реки, он превратился в застывший студень. Человек представил себе, как армия Зивира повергает во прах его твердыню, чтобы вместо безбрежного океана, за краем которого может ждать спасение, обнаружить вязкий и смертоносный кисель.

У него неприятно кольнуло сердце, когда в тысячах миль к северу отсюда на миг возникли Ворота и очередной пришелец, Гость, ступил на пыльную землю Зивира.

* * *

Огонёк тихонько замерцал во мгле и повис над правым плечом Унэна.

— Разве тебе нужно освещение? — спросил Шассим–Яг спутника. Вернее сказать, носильщика. Ибо теперь за плечами Унэна находилась перекладина, на которой и восседал целитель. Лететь по низким проходам — занятие и опасное, и бессмысленное, а идти пешком — слишком медленно. Флоссы ходить не любят. Неудобно.

— Я, в общем–то, для ориентировки, — рассеянно отозвался Унэн. — Очертания проходов я чувствую, а деталей не разобрать. Неохота тратить силы на заклинания.

— Я могу стать твоими глазами, — предложил целитель.

— Нет, спасибо, — отказался человек, аккуратно приседая под очередной аркой. — Чтобы потом неделю заново привыкать к собственным? В случае чего, скажешь.

Они шли три часа и порядком удалились от обоих монастырей. Подземный путь направлялся на восток–северо–восток, постепенно понижаясь. Многочисленные знаки украшали стены прохода. Унэн отметил, что ни плесень, ни мох не росли на камне; проход в безукоризненном состоянии. Словно вчера построен.

— Ты думаешь о том же, о чём и я, — беззвучно заметил целитель.

— Верно, — Унэн прикоснулся ладонью к прохладному камню. — Я видел строения дарионов. Ни трещинки, ни выбоинки. Прямо как здесь.

Он остановился у карты — это, без сомнения была карта: высеченный в камне на уровне глаз барельеф, чуть более полуметра в поперечнике, слабо светился во мраке. Монах прикоснулся ладонью к карте, и та осветилась ярче. Стало очевидно, что показан не весь город, а лишь фрагмент его.

— Мы на окраине, — сделал вывод Шассим. — Видишь вон тот огонёк? На верхней части контура?

Унэн присвистнул.

— Клянусь посохом великого предка… Так ведь вся эта карта, — он махнул ладонью, — указывает на нечто прямо под монастырями…

Он помолчал и чуть было не потянулся, по привычке, погладить голову. Пока Шассим сидел на его плечах, делать этого не стоило.

— Тебя это удивляет? — спросил Шассим. — Подземных городов в десятки раз больше, чем наземных. Подавляющая часть их необитаема. И, между прочим, эти проходы строили не дарионы. Не их письменность.

— А кто? Найя?

Целитель долго всматривался в карту.

— Найя высокого роста. А здесь даже тебе приходится пригибаться.

Они помолчали несколько секунд.

— Тогда кто же? — подозрительно нахмурился монах. — Дай–ка подумать. Не Хансса. Не их письменность. Лунные люди?

— Айшиа? — переспросил целитель. – Возможно. Обрати внимание: этими проходами не пользовались многие века.

— Ты меня пугаешь, — монах вытер лоб. Слова отдавались приглушённым эхом. — Заброшенные города… Неизвестные строители… Я чувствую, что почти ничего не знаю о Ралионе, даром что сорок лет путешествовал. Откуда, кстати, ты знаешь об Айшиа? Они же никогда не выходят на поверхность.

— Вот устроим привал, — отозвался целитель, — и я отвечу на твой вопрос. А ты — на мои.

Спорить с ним было бессмысленно.

* * *

Шум бьющих по воздуху крыл привлёк внимание человека на башне.

Птица, отдалённо напоминающая ворону, опустилась на парапет. Наклонила голову, поглядев на человека каждым глазом, и чуть приоткрыла массивный клюв. Захоти они биться без оружия, никто не взялся бы предугадать исход схватки.

— Морни? — спросил человек. Имя не сразу пришло на язык. Как и многие другие знания, оно словно всплыло из ниоткуда. Как и все слова Зивира.

— Норруан, — послышался хриплый голос и человек вздрогнул. — Таково твоё имя?

— Моё имя, — человек отшатнулся и едва не споткнулся. — Моё имя… откуда тебе оно известно?

— Странно было бы не знать имя своего союзника, — заметила птица, подходя поближе к собеседнику. — Я прибыла, чтобы сообщить тебе — Гость уже в пути.

— В пути, — повторил человек и туман в его глазах рассеялся. Голос стал твёрдым и уверенным. — Ты быстро добралась.

— Не только Повелитель лесов владеет подобным знанием, — заметила птица. Будь она человеком, несомненно пожала бы плечами. — Что ты намерен предпринять, Норруан?

— Как всегда, — пожал плечами тот. — Дождусь его. Спрошу, что ему нужно… Если бы я знал, как это было раньше… — он вновь прикрыл ладонью глаза и наклонил голову.

— Раньше? — удивилась ворона. Произнося слова, она не двигала клювом. Зрелище было не из приятных. — Но это первый Гость, который знает дорогу в твой замок! Неужели ты намерен впустить его?

— Он не первый, — заметил Норруан и холодок скользнул по его спине. — И не второй. Я сегодня бродил по подземным ходам. Тысячи черепов и скелетов, Морни! Многие — с талисманами Иглы. Понимаешь? Он далеко не первый.

Ворона подошла к нему вплотную. От её оперения пахло пылью. Вековой пылью… словно птица долгие годы провела на чердаке, среди никому не нужных вещей. Норруан вздрогнул. Что за чепуха!

— На моей памяти это — третий Гость, — произнесла она медленно. — Я не понимаю тебя, Норруан. Их не могло быть так много.

— Ладно, — Норруан выпрямился. Теперь он действительно был похож на Властелина мрака, каким его изображали в Зивире. Высокий, худощавый, с длинным лицом. Холодный равнодушный взгляд чёрных глаз, готовых в любой миг вспыхнуть смертоносным огнём. Чёрная одежда, высокие сапоги, тяжёлый жезл, висящий на поясе — украшенный тремя золотыми и пятью серебряными кольцами. Прикосновение его означает гибель. — Что ты хочешь с ним сделать?

— Утопить в Реке, — ворона щёлкнула клювом. — Единственный путь к замку, над которым не властна магия — это Река. К чему тебе рисковать?

— Ты говоришь так, словно не принадлежишь Зивиру, — насмешливо протянул человек. — Когда Игла падёт, ты тоже покинешь Зивир навсегда. Возможно, сгинешь бесследно.

— Я тоже владею магией, как и ты, — холодно отозвалась Морни. — Я знаю, что мне предначертано и верю в предсказание. Мне не по душе видеть мучительную смерть мира, который и так прожил дольше, нежели положено. И хватит об этом.

— Ясно, — Норруан внимательно смотрел в выпуклый, блестящий её глаз. — Но признайся, Морни, ты всё же чего–то хочешь от меня. Хотя знаешь, что мне нечего тебе дать.

— Нет, — ворона наклонила голову и посмотрела на него другим глазом. — Ты не принадлежишь Зивиру. Ты — откуда–то издалека. Я хотела бы взглянуть на твой дом — даже если это будет последнее, что я увижу.

— Я не помню, откуда пришёл, — медленно произнёс Норруан и прикоснулся рукой к жезлу. — Я очнулся здесь, у замка, одетый в эту гадость, — он указал на свою одежду (способную, по слухам, противостоять объединённой магической мощи Зивира). — Всё. Ничего, кроме имени. И приказ — похоронить останки вашего мира.

Ворона отодвинулась от него.

— Ты пугаешь меня, — произнесла она. — Я знаю, что большинство из того, о чём говорят там, — она кивнула в сторону севера, где выделялся чёткий силуэт Иглы, — не более чем вымысел. Но чтобы ты не знал, откуда появился и кем был прежде… Как это может быть?

Норруан почувствовал, что смертельно устал.

— Давай спустимся, — ответил он, помедлив. — Мне необходимо чего–нибудь выпить. Там мы и ответим друг другу на вопросы.

* * *

Унэн вздрогнул, замерев посреди фразы. Ему показалось, что перед ним, поблескивая глазами, сидит не флосс, а огромная, с гуся величиной, серая ворона. Видение, впрочем, тут же рассеялось.

— О чём я говорил? — спросил он, когда осознал, что никакой вороны перед ним нет.

— О том, как ты впервые появился здесь, на Ралионе.

Монах кивнул. От Шассима исходил густой запах пыли и паутины… впрочем нет, что за наваждение! Он помотал головой. От флосса пахло флоссом. Едва ощутимый запах. Ничего особенного.

— С тобой всё в порядке? — слова хрустальными шариками падали в глубине его сознания и со звоном распадались на фрагменты.

— Да, — ответил Унэн и понял, что это правда. Перед ним сидел Шассим, а не ворона; вокруг была пещера — сухая и чистая; никто посторонний не вторгался в его разум. Неужели я так устал? — мелькнуло в сознании. Никогда мне ничего не мерещилось.

Он вспомнил свои первые минуты в этом мире.

Камни под ногами; туман в небесах, на земле и в голове. Тёплый ветер, накатывающийся ароматными волнами. Сотни сияющих радуг вращаются перед глазами. Музыка сфер, постепенно замирающая где–то на пределе слышимости.

И холод, сотней золотых игл вонзающийся в босые ступни. В новый мир он пришёл нагим, как обычно; но не беспомощным младенцем. Разум его был с ним, и лишь память не желала по доброй воле отдавать ни крупицы знаний. Вспоминались светящиеся спирали под ногами — в пространстве, где никогда не было материи. И чей–то смех… или не было смеха? Он не мог точно сказать.

Когда туман рассеялся, новый мир обрушился всеми своими красками, запахами и звуками, а также теми ощущениями, для которых ещё нет названий. Унэн помнил только, что несколько часов стоял неподвижно, позволяя разуму скитаться свободно, пока его имя не всплыло из небытия.

Возникнув, оно связало его с новым миром, в котором ему предстояло жить… кто знает, сколько лет?

Он оглянулся и увидел, что со стороны величественной крепости, что венчала вершину ближайшей горы, к нему спускаются люди, в бело–зелёной одежде. К тому моменту, когда они добрались до него, Унэн уже спал. Страшная усталость сковала его и несколько долгих дней не отпускала своей хватки. Прибывший не чувствовал, как его осторожно поднимают и несут куда–то.

Когда он очнулся, то увидел на стене знак, смутно напомнивший ему что–то. Неоднократно виденное, но прочно забытое. Два круга, вложенные один в другой; лук со стрелами, пара крыльев и дерево.

Так он впервые очутился в монастыре Триады.

— …А остальные? — поинтересовался целитель, и видения прошлого оставили монаха. — Остальные из твоего племени?

— Они пришли позже, — пожал Унэн плечами. — Они нашли меня, поскольку для них это — проще простого. Когда мы встретились, у подножия той самой горы, мы принялись строить собственный монастырь. И я скажу тебе, работа была не из лёгких.

— Но построено на совесть, — признал Шассим.

— Спасибо.

— Иные миры, — задумчивым эхом пронёсся голос целителя. — Кто бы мог подумать. Вестница, что дала нам разум, учила нас, что весь мир лежит вокруг нас и внутри нас и что другого нет. Она рассказала нам обо всех народах, обо всём живом и неживом. И этого было достаточно.

— А потом вы узнали, что есть и другие вселенные.

— Разумеется. Вестница мудра; обучая потомков, никто не рассказывает сразу же обо всём, что творится вокруг. Говорят лишь то, что проще принять. Подлинное знание может раздавить новорожденный разум. Лишь смутные тени мира не вредят ему. Так же, как глаз, привыкший ко тьме, не сможет сразу перенести яркого света солнца.

— Я слышал подобные речи от одного мудреца, — медленно произнёс Унэн и налил себе ещё чая. — Но это было давным–давно, и не на Ралионе. Что наводит меня на странные мысли…

— Что разум сходен во всех мирах?

Монах усмехнулся.

— Разум! Видел я мир, где не было магии и где жила одна–единственная раса. То ли она истребила остальные, то ли их и не было. Жил я там сравнительно недолго, но меня удивило, с каким рвением обитатели мира старались определить, что такое разум.

Целитель присвистнул.

— И определили?

Монах пожал плечами.

— Насколько я понимаю, нет. Сравнить–то не с чем!

Флосс моргнул и расправил крылья.

— Я устал от слов, Унэн. Поговори со мной образами.

Монах вздохнул и принялся сворачивать их небольшой лагерь. Спустя десяток минут ранец вновь покоился на его спине, а на нём восседал целитель. Всё равно он весит меньше, чем те камни, с которыми мы заставляем упражняться послушников, подумал Унэн и поставил крестик светящимся мелком возле входа в пещеру.

Флосс терпеливо молчал.

— Ну что же, — произнёс монах и усмехнулся про себя. — Послушай тогда сутру, что, по преданиям, привела в движение колесо Учения в одном из миров…

Хотя монах об этом и не догадывался, но уже на расстоянии в сто шагов его голоса практически не было слышно. Кто бы ни построил этот подземный ход, он был непростым строителем.

* * *

Аймвери надолго запомнил момент, когда открылся проход между мирами, и на мёртвую землю Зивира ступил Гость. Никто не знал, откуда они приходят; никто не знал, кем они являлись там, откуда начинался их путь. Достаточно было того, что они откликались на призыв о помощи.

Некоторые даже соглашались рискнуть достичь замка Моррон и сразить его хозяина, имя которого не положено произносить. Неторопливо готовившего воинство разрушения, чтобы превратить Зивир в холодную пыль — материал, из которого, возможно, появятся иные чудеса и иная жизнь.

Только погибать от этого ненамного приятнее.

…Тучи вздрогнули над головой и опустились чуть ниже. Казалось, протянешь руку — и погрузишь её в бешено вращающиеся чёрные вихри. От безмолвного бушующего хаоса над головой исходило чудовищное ощущение силы: молнии потрескивали и ветер, проснувшись, гнал на запад сероватые стены пыли.

Стало почти совсем темно.

Тени упали на землю вокруг Аймвери, который пытался прикрыть лицо он порывов начинающегося урагана. Тени от двери, что сама ещё не успела показаться — двери между вселенными. Три тени отбрасывала невидимая дверь: они ползли, то сливаясь с землёй, то отделяясь от неё — словно пальцы, ищущие опору.

И возникла дверь. Ворота, как их называли. Некогда Ворота связывали различные части Зивира между собой; ныне же любая попытка открыть их немедленно замечалась хозяином замка Моррон, и могла привести к беде. Полчища болотных тварей, обрушившиеся полгода назад на одну из западных дозорных башен — тому пример. Неуязвимые для огня и металла, покрытые липкой слизью существа сотнями возникали из бездонной трясины и растаскивали строения по кусочкам. Тех, кто пытался противостоять им, попросту топили. Возможно, съедали. У выживших не было времени запоминать подробности.

Ворота осветились изнутри, и наружу вышел Гость — худощавый, светловолосый, одетый в лёгкую походную одежду. Он поднял голову и взглянул в нависшие над ним небеса. Помедлил и решительно перешагнул зыбкую границу, разделяющую миры.

Аймвери успел заметить красивый осенний пейзаж по ту сторону Ворот и яркое синее небо. Видение тут же исчезло. Ворота с треском испарились и ураган немедленно прекратился.

Гость с удивлением и любопытством рассматривал человечка. Тот, в свою очередь, испытующе смотрел в глаза пришельца. В конце концов, кивнул и произнёс, протягивая Гостю свой амулет:

— Добро пожаловать в Зивир, Гость.

— Fainazu ku'Zivir, Nahwer, — услышал Гость и, помедлив, принял амулет — изящный золотой листик на тонкой, но прочной цепочке. Он надел его на шею и, когда Аймвери повторил приветствие, все слова его стали понятны.

— Я представлял его иначе, — отозвался Гость. Да он совсем молод, удивился Аймвери. Ему ещё и сорока нет. Ну что же, возможно, это к лучшему.

— Если твоя миссия удастся, Зивир станет прекраснее прежнего, — и Аймвери указал рукой на гордо сияющую Иглу. — Хотя и сейчас у нас есть, на что посмотреть.

— Идём, — добавил человечек и осторожно потянул пришельца за рукав. — Оставаться здесь небезопасно. Того и гляди, нас…

Между вершинами Вилки проскочила разветвлённая фиолетовая молния и притихший было ветер вновь коснулся пыльной ладонью их лиц.

— Уже, — шепнул Аймвери и указал в сторону Реки. — Быстрее же. Мы в смертельной опасности, Гость.

На лесном наречии «гость» звучало как «Науэр».

* * *

— Да, — отозвался целитель и встряхнулся, — впечатляюще. Должно быть, это сильно взбудоражило умы тех, кто не привык к образам.

Он произнёс это после того, как не менее получаса обдумывал услышанную сутру, сидя неподвижно и закрыв глаза. Впрочем, видеть его глаз Унэн не мог, да и занят был: двигаться по неизвестному проходу — дело непростое и опасное. Он извёл уже два светящихся мелка, обозначая условными символами места, где они побывали.

Вопреки мнению Айзалы, он не стал брать с собой менее опытных исследователей. К чему? В случае опасности они — только лишняя обуза, а доведись сражаться — более других рискуют своими жизнями. Их же пара, человек и флосс — была более чем дееспособна в большинстве ситуаций, которые только можно себе вообразить.

Хотя, конечно, непредвиденные случаи потому так и зовутся, что предугадать их невозможно.

Унэн лишь пожал плечами в ответ. Впереди показался тупик, и сейчас предстояло либо возвращаться — двумя километрами ранее было ответвление прохода — либо проникать за скрытую дверь, если таковая объявится.

— Как же ты тогда определяешь разум? — спросил Шассим и Унэн в который раз подивился его способности быстро менять тему беседы.

— Как способность задаваться вопросом о смысле существования, — ответил он после некоторого раздумья. На самом деле монах несколько покривил душой, поскольку полагал, что только боги и другие над–разумные существа могут дать определение разуму. Как рыбе осознать, что её пруд — далеко не весь мир? Пожалуй, что никак.

— Интересно, — отозвался целитель. — По моему мнению, разум определяется скорее способностью создавать и использовать знаковые системы.

— Тогда выходит, что муравьи тоже разумны. И пчёлы, и бог весть кто ещё.

— В какой–то мере — несомненно, — подтвердил Шассим. — Ты же знаешь, что с точки зрения Ордена весь Ралион — единая разумная система. Мы — лишь малая её часть.

Унэн не стал уточнять, что такое «мы». Он подошёл поближе к тупику и осторожно уселся, не снимая с себя планку–насест. Нагрузка в виде восьмикилограммового флосса не повредит. Учитывая, что в монастыре жизнь, конечно, далеко не сидячая, но уж больно однообразная.

В смысле удручающего постоянства распорядка.

— Ну что же, меня это не задевает, — Унэн уселся поудобнее и уставился на стену, преграждающую им путь. — Это, как говорили мне наставники, лишь одна из тысячи граней, определяющих сущность. Кое–кто считает, что разум — это то, что позволяет оперировать отвлечёнными понятиями. Среди Ольтов популярно мнение, что разум — способность к созидательной деятельности. И многие другие мнения. Окончательного определения, по моему мнению, вообще быть не может, а все частные более или менее хороши.

— Однако, когда мы сталкиваемся с новым проявлением разума, зачастую требуются огромные усилия, чтобы признать — как ты говоришь? — новую грань.

— Вероятно, поэтому не следует считать, что есть какой–либо способ определить, является ли данное существо разумным. Не то участью большинства станет жизнь в клетках. И то в лучшем случае.

Целитель некоторое время молчал.

— Боюсь, что ты прав, — изрёк он, в конце концов. На том беседа временно прекратилась.

Ибо заставить говорить Флосса, у которого нет желания вести разговор, немногим проще, чем научить камни разговаривать.

* * *

— Тысяча граней, — произнёс Норруан неведомо откуда пришедшие на ум слова. Обратил свой взор на северо–восток. Там красовались лёгкие белые облака… и где–то в том же направлении только что открылись Ворота, пропуская пришельца из иного мира.

Над которым не властна здешняя магия. Что, в общем, не очень страшно: то, что ходит, дышит и ест, можно уничтожить. Однако Норруан был не в состоянии почувствовать, где в данный момент находится Гость и тем более прочесть его намерения.

В данный момент в этом не было необходимости. Поскольку рядом с Гостем был хвастливый коротышка Аймвери, который утверждал, что Норруан не сможет проникнуть в Лес и остаться в живых. Надо будет как–нибудь его разочаровать.

Норруан нахмурился… и рассмеялся. Оба они, и Науэр, и Аймвери, привлекли к себе внимание обитателя Вилки. Ну что же, возможно, что у него, Норруана, вскоре появится некоторая передышка до появления очередного Гостя.

А к тому времени ещё часть Зивира уйдёт в небытие… и сократится тот срок, что ему суждено провести здесь, в угасающем мире. Исполняя неведомо чью волю.

Зивир считает, что Норруан — демон разрушения, посещающий миры, чей жизненный срок подходит к концу. Если бы обитателям Зивира стала известна истина, какой переполох поднялся бы!

…Морни вопросительно взглянула на хозяина замка.

— Тысяча граней, — повторил человёк в чёрном. Слова казались частью более длинной фразы, таящей в себе важный смысл. — Каждый мир имеет тысячу граней…

— Точно, — повернулся он к вороне. — У каждого мира есть тысяча граней, как и у каждой задачи — тысяча решений. В этот раз я не стану собирать войско и выступать против Гостя. Пусть приходит сам. Я буду ждать его.

Морни опустила «в этот раз», но была искренне поражена всем остальным.

— Ничего не предпринимать? Позволить Зивиру собрать армию и напасть на Моррон?

— Почему бы и нет? — удивился Норруан, наливая себе густого тёмно–вишнёвого вина — трофей из недавно захваченных сторожевых Башен. — Что он может мне сделать? Я не знаю. До настоящего момента я воевал чужими руками. Ладно, все эти существа были и впрямь созданы мной (хотя я не всемогущ, как некоторые думают), но всё же против Гостей сражался не я. Так что разнообразие не повредит.

— Ты хочешь играть, зная, что шансов у противника почти что нет, — ответила Морни и поёжилась. В мрачных залах Моррон было прохладно, и сквозняки хозяйничали в них, как хотели.

— Вовсе нет, — в глазах Норруана вспыхнули огоньки, и улыбка скользнула по его губам. — Поэтому слушай моё поручение, Морни. Скажи Воинству Иглы и Гостю, что я буду ждать его прибытия здесь. Пусть попытаются осуществить то, чем давно мне угрожают.

А то, что я буду сидеть сложа руки и просто наблюдать, — добавил он, — мы им говорить не станем. Мне интересно, что произойдёт в этом случае.

Ворона хотела возразить, но, подумав, молча кивнула.

— Сначала, конечно, обед, — остановил он её, уже собиравшуюся взлететь. По мановению руки Владыки Моррон зал осветился огнём десятков факелов и явились из ниоткуда многочисленные слуги, несущие подносы с тем, что было по душе хозяину замка и его гостям.

Вид у слуг был устрашающим.

III

Впервые Унэн встретился с надписью, понять которую не мог.

«Эх, Олли бы сюда», — мысленно вздохнул монах, вспомнив о своём друге, которому, к слову, и отыскал когда–то необычную книгу. Не вполне было понятно, отчего тот категорически отказался переводить книгу… но у монаха уже зрело смутное осознание — почему. Хотя жаль. До сих пор не было надписи, которую друг его не смог бы понять. Сам Унэн был знатоком ненамного меньшим, однако слова, что возникли на стене после прочтения обнаруживающего магию заклинания, озадачили и его, и флосса.

В буквальном прочтении надпись гласила: «Сквозь Анектас. Соблюдайте осторожность». Понятна была только вторая фраза.

— Что за «Анектас»? — спросил он у Шассима и вывернул шею, чтобы взглянуть тому в глаза. Флосс медленно покачал головой.

— Здесь проход, — было ответом, — и он открывается, насколько я понял, только тому, кто смог прочесть надпись. Но это слово, как и ты, я слышу впервые. Подожди немного, я спрошу совета.

По спине Унэна пробежала неприятная дрожь, и слабая дымка на миг окутала сознание. Когда флосс обращался к богам, он «светился» во всех мыслимых магических и псионических диапазонах. Настолько мощным был контакт. Везёт же, подумал монах с завистью. Ему общение с божествами давалось с большими затратами. Отчасти, конечно, вследствие его воззрений. Вследствие веры в Учение. Согласно которому одна и та же судьба и у смертных, и у богов.

Что, конечно, не у всех богов вызывает восторг.

…Наконец, общение завершилось, и флосс энергично встряхнулся.

— Слово без значения, — объявил он. — Никто из обитателей Ралиона не приписывал ему никакого значения.

По спине монаха пробежала ледяная струйка. На сей раз от страха, а он испытывал страх очень редко. И лишь когда были весомые на то основания.

— Извини меня, Шассим, но это чушь, — ответил он, стараясь говорить спокойно. — Никто не может написать слова, не вкладывая в него хоть какого–нибудь смысла. Может быть, тайный язык? Шифр?

— Нет, — Шассим нетерпеливо переступил ногами по планке. — Не веришь, так спроси сам.

Спроси сам! Чтобы потом часа три отдыхать!

— Верю, — солгал Унэн. — И что же ты предлагаешь?

Флосс думал очень долго.

— Войти.

Унэн задумался. В устах неизменно осторожного флосса такое предложение казалось безумным, но… В самом деле, его, Унэна, шестое чувство, всегда предупреждавшее об опасности, молчит. Во время похода оно предостерегало от опрометчивых действий, но нисколько не возражало сейчас, перед проницаемой стеной, ведущей неведомо куда.

— Ну ладно, — монах поправил одежду. — Однако помни, Шассим, что я–то воскресну быстро, хотя и неясно, где, а вот что будет с тобой, известно лишь… в кого из богов ты веришь сильнее всего?..

И шагнул сквозь «камень», слыша скрипучий смех, отдающийся где–то под сводами черепа.

И мрак поглотил их.

* * *

В тринадцати местах по всему Ралиону, в святилищах Всех Богов, вздрогнула земля и что–то недовольно заворчало, ворочаясь в глубине. Однако Хранители (там, где они ещё были), не придали большого значения произошедшему. Боги охраняют свои святилища, а в знамениях нуждаются не Хранители, а многочисленные паломники.

Многие из которых вняли знамению. Каждый, само собой, по–своему.

* * *

Из подвалов Моррон послышался скрежет и стук отодвигаемой каменной плиты.

Норруан, который спокойно сидел в кабинете, рассеянно листая древний трактат по геометрической магии, вздрогнул и взялся за жезл, висящий на поясе. После чего захлопнул книгу и быстрым шагом направился к ближайшему спуску в подземелье.

Что–то проснулось в замке — и надлежало понять, что именно. У замка может быть только один хозяин.

* * *

Долгое время Унэн висел в воздухе… лишённый каких–либо ощущений. Ничто — ни зрение, ни слух, никакое из остальных чувств не находило ничего достойного внимания в окружавшем его пространстве.

Если, конечно, это было какое–то пространство.

Однако обжигающие серебряные иглы созвездий не торопились вонзаться в его бесплотные ступни, и ветер, что избавлял от бремени плоти и имущества не торопился проделать это вновь, — чтобы вскорости вернуть похищенное.

Стало быть, жив.

Гулко стучало сердце. Очень, очень медленно.

Бессчётное число ударов сотрясло чёрную пустоту пространства, и пол коснулся ног монаха.

А флосс тут же проявил себя всем своим весом и беспокойными мыслями, коснувшимися спокойного рассудка Унэна. Стало быть, и он жив. Что ж, весьма отрадно.

И тут же монах ощутил, как соскальзывает, спадает с него та маска, тот облик, под которым он привык показываться жителям Ралиона — порой столь враждебным ко всему, от них отличающемуся!

Флосс в великом изумлении смотрел, как густая лохматая рыжеватая шерсть прорастает на теле его друга и носильщика; как уши его удлиняются и уплощаются; как короткие, но острые клыки показываются из–под верхней губы, чтобы устрашать зрителя своим блеском.

Венцом всего стала тщательно выбритая верхняя часть головы — она смотрелась и комично, и устрашающе. И ещё длинные когти на руках и ногах, и кончик хвоста, выбившийся из–под рясы.

Голова Унэна повернулась и Шассим встретился взглядом с парой пылающих красноватых глаз — в которых добродушие и доверие могло моментально смениться яростью и непреодолимой силой.

— Вот, значит, каков ты на самом деле, — присвистнул целитель и шевельнулся на насесте. — Воистину велики твои возможности, раз я не смог увидеть этого раньше.

— Я есть то, что я есть, — услышал он в ответ. Флосс закрыл глаза и прежний Унэн — низенький подвижный человечек с кругленьким брюшком — по–прежнему подходил этому голосу. Шассим открыл глаза, и ему показалось, что прежний облик на миг вернулся к Унэну.

И вновь растаял.

— Мы предоставлены сами себе, — заметил Унэн. — Наша магия здесь бессильна. Однако раз я тебя слышу, врождённые способности по–прежнему действуют.

Он взмахнул рукой и не встретил вокруг ничего, кроме застойного, сухого воздуха, в котором смешались поблекшие ароматы бесчисленного множества эпох. Так пахнет в древних гробницах, в заброшенных городах, — везде, где царит запустение и безжизненность.

— Что ты видишь? — спросил Унэн, убедившись, что псионика не в состоянии подсказать глазам, что окружает его во мраке.

— Коридор, — флосс вновь шевельнулся. — Множество дверей. Портал за нашей спиной… Можешь зажечь факел, если хочешь. Я… не ощущаю…

Флосс вздрогнул, на сей раз гораздо сильнее. Унэн ждал, пребывая в неподвижности.

— Мы не на Ралионе, — неожиданно заключил флосс и несколько раз взмахнул крыльями, обдавая спину монаха прохладой. — Никакой жизни. Никакой мысли. Никакого движения.

Монах хранил молчание.

— Анектас, — проговорил он в конце концов и извлёк алхимический факел, подарок одного хорошего знакомого. Стоило повернуть верхнюю часть приспособления, как возникал мягкий, желтоватый свет, яркостью которого можно было управлять.

Монах отвёл руку в сторону и сиротливый огонёк в его ладони постепенно разгорелся крохотным, едва переносимым солнечным сиянием.

Действительно, коридор. Массивные двери, каждая много выше человеческого роста — проход для гигантов, способных сокрушать скалы небрежным движением пальца. А за спиной…

— Ты видишь? — он обернулся и поднёс излучающий мягкое тепло факел к отполированной, подёрнутой дымкой «стене», из которой они вышли.

На поверхности портала мерцало изображение чуть сутулящегося человека невысокого роста, облачённого в просторную рясу.

Возвышаясь над его головой, за плечами человека сидела крупная птица. Очень похожая на флосса. Или на филина… изображение было нечётким.

Шассим мелодично пропел изумление.

— Анектас, — повторил Унэн. — Скажи, достопочтенный Шассим–Яг, много ли в вашем… на Ралионе подобных проходов?

— Немного. Я не знал, что смертные могут пользоваться ими, — ответил тот. — До сих пор я полагал, что только богам дозволено путешествовать подобным образом.

Унэн склонил голову, и факел съёжился робким светлячком у него на ладони.

* * *

Мрачные подземелья Моррон способны были вызвать к жизни не один десяток ужасных преданий, легенд, баллад и прочих памятников мысли.

Пыточные камеры, специальные помещения для осуждённых на самые разнообразные виды смерти, лабиринты, напичканные множеством смертоносных ловушек. Десятки подземных этажей, в запутанной схеме которых мог разобраться один лишь Норруан.

Правда, по его собственному мнению, он не очень–то старался запоминать что бы то ни было. Он просто знал, как попадать в ту или иную часть подземного Моррон.

И теперь он спешил в самое сердце чудовищных помещений замка — туда, где могло находиться нечто, ему неизвестное. Впрочем, и теперь его вело не чёткое знание, а словно бы чей–то вкрадчивый голос. указывающий, куда идти и что искать.

* * *

Шестнадцать дверей было в коридоре. И полупроницаемая стена — видимо, очередной портал — на другой его стороне. Собственно, коридором–то его можно было назвать лишь весьма условно. Затерянный неведомо где осколок пространства, соединяющий Ралион неизвестно с чем.

Однако воздух был пригоден для дыхания, а температура — вполне сносной. Целитель долго не мог оправиться от полного молчания, окутавшего органы чувств — в основном, ментальное и астральное зрения. Лишённый постоянной связи с генвир — нематериальными мирами, порождаемыми разумными формами жизни — флосс ощущал себя ослепшим и беспомощным. Коридор непереносимо давил на него, постепенно сокрушал психику — сокрушал абсолютным, невероятным молчанием. Здесь не было ничего. Ни жизни, ни разума, ни богов.

Только они с Унэном.

Шассим ощутил острое желание непрерывно говорить с монахом или читать какой–нибудь гимн — словом, занять свой мозг, чтобы не сойти с ума.

Унэн, похоже, ощущал беспокойство спутника.

— Я тоже его не чувствую, — изрёк он, прислушавшись к собственному состоянию.

— Чего? — не понял Шассим.

— Генвир, — пояснил монах. — Пустота. Какой–то… ненастоящий мир. — И стукнул с размаху кулаком по каменной стене.

Камень, однако, был настоящим и с честью отплатил обидчику. Унэн потёр ноющую руку и подумал, стоит ли пытаться разрубать камень ладонью. Вряд ли. Поскольку с псионикой здесь неладно, лучше не играть с огнём. Перспектива застрять рукой в стене его не очень–то прельщала.

— Ну что? — вопросил он. — Мне, честно говоря, не очень охота тратить остаток жизни на эти двери. Да и страшновато немного. Так только… прислушаться к тому, что за ними творится, да и возвращаться.

Флосс неожиданно встрепенулся.

— Седьмая дверь, — воскликнул он, взмахнув крыльями так, что Унэн пошатнулся. — Я чувствую что–то из–за неё. Посмотрим?

Монах пожал плечами и быстро преодолел расстояние, разделявшее их и дверь номер семь. Пол был покрыт толстым слоем очень лёгкой пыли.

— Давненько здесь не подметали, — покачал головой Унэн и поднёс факел к двери, приказав ему светиться поярче.

На краткий миг его шестое чувство, чувство опасности, ожило… но не сказало ничего внятного. Так, неразборчивый шёпот.

* * *

Норруан стремительно спустился в катакомбы, где были погребены строители и первые обитатели этого замка. Он быстро проходил мимо зияющих чёрных провалов, из которых сочился влажный холод и не останавливался, пока не добрался до той самой, легендарной гробницы.

Дверь бесшумно открылась, повинуясь нетерпеливому жесту его руки.

Глаза Норруана прекрасно видели и в темноте. Как он и ожидал, одна из плит посреди зала лежала не на месте. Непроницаемая мгла заполняла неровный прямоугольник в полу.

Норруан вошёл внутрь и не почувствовал ничьего присутствия.

Это было просто невероятно. Замок, конечно, можно было назвать живым (в особенности вспомнив про множество этажей с движущимися, смертоносными ловушками), но не до такой же степени!

— Кто здесь? — громко спросил он, и темнота вздрогнула, отползла в стороны и забилась в щели, испугавшись хозяйского голоса. Наступила полная тишина. Даже звук падающих капель и едва слышный скрежет механизмов, приводивших в движение «живые» лабиринты наверху — всё это пропало.

— Ну хорошо, — Норруан снял с пояса жезл и призрачный свет захлестнул комнату, отражаясь от стен и стирая все тени.

Никого.

Норруан пожал плечами и подошёл к провалу вплотную. Присел.

Что–то смутно виднелось внизу.

Какой–то зал, уставленный не то статуями, не то колоннами. До пола было футов тридцать. Владыка Моррон усмехнулся и извлёк из воздуха прочную верёвку. Она послушно обмоталась вокруг выросшего из пола металлического столбика и упала в провал, бесшумно размотавшись и оставив в пыли на полу слабый след.

Чисто.

На всякий случай Норруан взглядом приковал отодвинувшуюся плиту к полу и быстро спустился по верёвке вниз.

Где его и встретил чистый, свежий, восхитительный воздух. По сравнению с ним в подземельях Моррон витал отвратительный смрад (хотя ничего подобного Норруан раньше не замечал).

Он отпустил верёвку и огляделся. Положительно, такого места под Моррон просто быть не могло. Длинный зал, с огромной статуей ворона, взмахнувшего крыльями, в дальнем конце зала.

Небольшое возвышение шагах в десяти от статуи и пыльный свёрток, лежащий на нём.

И десятки колонн, каждая — увенчанная каменной головой ворона. Глаза изваяний были рубиново–красными и слабо тлели в полумраке.

Норруан сделал шаг по направлению к гигантскому ворону, и именно в этот миг его и скрутило.

* * *

Аймвери и Науэр бежали к Реке что было сил.

Тучи текли грязным потоком над самыми их головами — так, по крайней мере, казалось. Не переставая гремел гром, не давая ни единственной возможности перемолвиться хотя бы словечком. Ярко–сиреневые, разветвлённые молнии били в пронзившую облачное покрывало Вилку.

Земля вздрогнула под ногами у бегущих и Науэр на миг оглянулся. И тут же Аймвери рванул его вперёд. Гость едва удержался на ногах, поразившись силе человечка.

— Не оглядывайся! — прокричал Аймвери, указывая на небольшой плот, что лежал у самого берега Реки. — Иначе мы пропали!

Судя по всему, Гость его услышал. Они столкнули плот в воду, и Аймвери оттолкнулся шестом от берега. Как раз в тот момент, когда посланец Фиолетовых гор был готов настигнуть их.

Гость обернулся, услышав неприятный сухой скрежет разламывающейся земли, и едва не упал в Реку, увидев то, что предстало его глазам.

— О небеса, — только и смог прошептать он, вцепившись в плот изо всех сил. Аймвери молча отталкивался шестом, стараясь не позволить слабому здесь течению унести их слишком далеко от переправы.

Гость заворожённо смотрел на чудище, словно собранное из частей самых невероятных тварей. Две пары плавников, кожистые крылья на спине, длинная шея и пасть, из которой выглядывали сверкающие клыки. Да оно же может перекусить наш плот, подумал Науэр. Невольно пригнувшись, когда голова свирепо метнулась вниз… и замерла, словно наткнувшись на непреодолимую стену.

Впрочем, так оно, наверное, и было.

Издав устрашающий вопль, чудовище нырнуло (Гость смотрел, не веря своим глазам, как волны расходятся по поверхности земли… словно то была вода) и устремилось назад. К двум зловеще светящимся пикам, время от времени выставляя над поверхностью земли уродливую, ощетинившуюся шипами голову.

Буря прекратилась, словно по команде. Только что она бушевала над ними, а теперь всё застыло и успокоилось. Моментально, безо всякой паузы.

— И часто у вас здесь… такое творится? — спросил Науэр у старательно работающего шестом человечка. Противоположный берег был всё ещё далеко.

— На той стороне, — Аймвери кивнул в направлении Вилки, — может твориться всё, что угодно. На нашей стороне, — и выделил интонацией слово «нашей», — такого пока ещё не происходит.

Пока, подумал Гость и поёжился. В детстве он читал множество сказок, но увидеть столько небывалого за какой–нибудь час… нет, к этому он не был готов. Да и можно ли быть готовым к ставшему явью кошмару?

* * *

— Там, — возбуждённо воскликнул флосс, — кто–то есть! Кто–то живой! И, по–моему, не враждебный!

— Не так громко, — усмехнулся Унэн и вновь по привычке потянулся почесать затылок. Не вовремя, конечно. Пару раз флосс едва не лишился глаза, прежде чем монах не запомнил, что с живым грузом за спиной жестикулировать следует осторожно.

Третьего раза не получилось. Монах спохватился и остановил руку. Присмотрелся к двери — на ней красовался выгравированный силуэт. Рассмотреть его вблизи не представлялось возможным, а изучить издалека мешал толстый слой пыли.

Унэн хлопнул по двери ладонью, и пыль осыпалась серебристым каскадом им на головы. Флосс возмущённо отряхнулся.

— Теперь все знают, что мы намерены войти, — воскликнул он укоризненно. — Где твоя осторожность?

— А, — беспечно махнул рукой Унэн. — Справимся как–нибудь. Если бы ты только видел, Шассим, где мне доводилось бывать… Словом, как говорил мой наставник, тяжело в Ученье — легко в бою.

И, молниеносно развернувшись, ударил в дверь ладонью. Та неожиданно легко подалась и бесшумно повернулась, открывая новое, куда более просторное помещение.

Огромная статуя ворона, расправившего крылья, холодно смотрела на пришельцев с дальней стороны зала. Кровавыми капельками светились в полумраке каменные глаза птичьих голов, венчавших колонны.

Ни окошка, ни ветерка. Затхлый, едва пригодный для дыхания воздух.

— Смотри, — позвал Шассим и Унэн оглянулся. На двери, как было теперь заметно, тоже был изображён ворон. В точности повторяющий огромное изваяние, частично вмурованное в стену.

— Я думаю, что… — начал было монах, но флосс перебил его, энергично махнув правым крылом в сторону статуи.

— Тихо, — пронёсся его шёпот в разгорячённом сознании Унэна. — Прислушайся.

Теперь это слышал и монах. Чьи–то осторожные шаги. Странным было то, что они доносились откуда–то из–за статуи.

Слышимость была превосходная, и Унэн не сразу сообразил, что его псионически усиленный слух успел вернуться в норму.

* * *

Норруан ощущал себя… опьяневшим? Возможно. Ни руки, ни ноги не повиновались ему, а в голове висела блаженная, тёплая дымка. От неё всё виделось в розовом свете и всё унылое, отвратительное, надоевшее просто исчезло.

Он покачнулся, выпуская из рук верёвку, и осознал, что его чувства невероятным образом обострились. Несмотря на полумрак, всё вокруг было исполнено дивных, потрясающе ярких цветов; запах пыли и склепа тысячелетней выдержки показался ему божественным ароматом, по сравнению с которым свежий воздух Зивира был просто непригоден для дыхания.

Окружающий мир показался более настоящим, чем тот, откуда он спрыгнул. Норруан поднял голову и содрогнулся. Непроницаемый мрак сгустился в отверстии, из которого ниспадала верёвка. Он казался невероятно плотным — сдавленным настолько, что вот–вот начнёт просачиваться вниз. Владыка Моррон поспешно отошёл в сторону.

И — самое странное. Туман, скрывавший под собой воспоминания, принялся торопливо уползать. Прошлое всё ещё казалось бесформенной, ничего не означавшей грудой , но очертания его становились с каждым мигом всё чётче.

Норруан остановился и затаил дыхание, вслушиваясь в самого себя.

Из полумрака зала навстречу ему вышел человек по имени Каллиро. Высокий, чуть сутулящийся, с пепельными волосами, собранными в пучок на затылке. В руке он держал миниатюрную арфу. «Я рад, что ты снова проснулся», сказал он и эхо голоса раскатилось где–то в глубине сознания Норруана — там, где никогда не брезжил свет. Улыбнувшись, Каллиро извлёк из своей арфы мелодичный аккорд и силуэт его постепенно растаял. Норруану показалось, что огромные деревья — в сотни футов высотой — показались за спиной растворяющегося в воздухе Каллиро. «Вспомни, где мы виделись прежде», услышал он на прощание.

Шаги послышались справа от Норруана. Он молниеносно повернулся, сжимая жезл. Человек по имени Оттураэ, с тонким окровавленным клинком в перевязанной руке, выходил из крестообразного разлома в пространстве. Он также был высок и худощав; ноги плохо держали его, глаза лихорадочно блестели, но на умирающего он не был похож. «Не дай заманить себя в ловушку», посоветовал он, вытирая клинок и вкладывая его в богато украшенные ножны. «У тебя нет и не может быть союзников. Вспоминай меня почаще…» — и, кивнув, Оттураэ вновь шагнул в разлом. По ту сторону его метались багровые тени, и густой дым стелился над выжженной землёй. С отвратительным скрежетом разлом начал смыкаться.

Прежде, чем он исчез, Норруан почувствовал взгляд на затылке и стремительно развернулся. Третий человек, на голову выше самого Норруана, молча осматривал Владыку Моррон — словно прицениваясь к одежде. Имя человека немедленно выплыло из глубин памяти. Звали его Ценнонн. В руках у него ничего не было, но кисти рук окутывала красноватая дымка. Сквозь туман за спиной Ценнонна был виден странный пейзаж — мрачное здание с сотнями ярко блестящих окон на фасаде, возносящееся на десятки этажей и сумрачный, притихший лес вокруг. Ценнонн, как и Каллиро, был светловолосым и очень широкоплечим. Как он должен быть силён, подумал Норруан с уважением, глядя в своё собственное лицо — правда, лицо, изборождённое шрамами, с неприятной кривой улыбкой и безразличными глазами.

— Я вижу, ты меня вспомнил, — его голос звучал ярко и чётко. Массивная рука упала на плечо Норруану, и тому стоило немалых усилий удержаться на ногах.

Гигант захохотал.

— Вспомнил, я вижу… Но ненадолго. Ты снова забудешь, как только вернёшься туда, — он указал взглядом на провал в потолке, откуда спускалась верёвка. — Прихвати какой–нибудь сувенир, приятель. Мы с тобой нечасто видимся, и становится, прямо говоря, скучно.

И повернулся, чтобы уйти.

— Постой, — Норруан попытался удержать его за рукав. Бесполезно. Проще было бы остановить руками снежную лавину. – Почему мы встретились?

Ценнонн пожал плечами, не сбавляя шага.

— Почему мы все на одно лицо?

Ценнонн молча удалялся в дымку.

— Почему я всех вас знаю? — крикнул Норруан, начиная злиться.

Ценнонн остановился, едва различимый сквозь туман, и оглянулся. На лице его проступило сочувствие. Он что–то сказал и помахал рукой.

Густой туман опустился сверху.

* * *

Треск и грохот!

Небольшое возвышение, высеченное из единой глыбы камня: сотни миниатюр украшают его поверхность. Звуки множества голосов и чёрная тень, охватывающая его…

Растекается разноцветными струями возвышение, перемешиваются на небе звёзды, бессильно угрожающими руками вздымаются вокруг высохшие деревья. Совсем другое место. Несколько коротких моментов длится пустота внутри и чувство самосознания — самое первое ощущение того, чей разум отделил себя от всего остального.

Но уже в пути сгусток теней — мчится он между холодно мерцающими звёздами, и Норруан (нет, подсказывает разум, это не моё имя, ещё не моё), раскрыв от ужаса глаза, бежит сквозь мёртвый лес, оставляя на жёстких шипах клочья одежды. Тщетно. Вновь опускается тень, и прошлое теряется в дымке…

Очищается небо от коричнево–серой пелены, и хрустальные строения вырастают со всех сторон. Норруан (теперь уже Норруан) стоит у входа на огромную и величественную площадь — на вершине холма находится она, и прекрасный город, от совершенства которого захватывает дух, лежит с трёх сторон света.

И безбрежный, покрытый сосредоточенными морщинами волн океан с четвёртой стороны. Прямо перед ним, на той стороне площади, открываясь во всём великолепии, возвышается прекрасный (храм? дворец?) — он не знает, что именно. Но картины, выложенные яркими кусочками прозрачного камня на фасаде здания, поражают воображение. На одной из них чудовищная туча, занимающая полнеба, готова поглотить крохотного человека, прислонившегося спиной к развалинам стены и прикрывшего лицо ладонями.

Норруан не замечает проходящих вокруг людей. Их лица неясны и размыты; они ничего не значат для него. Туча притягивает его взгляд и надо бы остановиться, отвести глаза в сторону, но — не получается!

И тень, забывшая было о его существовании, принимается присматриваться к окружающему его миру… ничто не уйдёт от её взгляда!..

…Всё убыстряясь, перемешивались картины вокруг него; то под ногами вырастали сугробы невиданной северной напасти, именуемой снегом, то расстилалась пустыня; то джунгли сплетали над ним бесчисленные зелёные руки, то безлюдные холмы уходили замершими волнами вдаль. Всех картин было не упомнить, но видение тонкой металлической полосы, что бежала по земле, разделяя весь мир на две части, не пропадало дольше остальных.

В конце концов видения прошлого, освобождённого от сдерживавшей его стены, в последний раз обрушились на задыхающийся рассудок и неожиданно всё прекратилось.

Норруан стоял, и на длинном лице его было выражение полного понимания всего окружающего мира. Он вновь переживал чувство самосознания и наслаждался свободой думать, о чём угодно и не тяготиться неведомо откуда взявшимися приказами.

Тень, что связывала его последние несколько лет — или столетий? — вновь упустила его. Я не вернусь назад, подумал Норруан неожиданно. Я останусь здесь. Это будет моим новым миром.

И тут он услышал голоса. Странно звучали они, словно бы из–за статуи ворона. Присмотревшись, Норруан увидел две небольшие дверцы в стене, по обе стороны от статуи.

Нет, решил он, убирая жезл. Сначала посмотрим, что это за свёрток… Почему–то он знал: бояться здесь нечего. Во всяком случае, пока.

* * *

Шассим смотрел, как тает шерсть, покрывающая Унэна, как лицо плывёт и превращается в знакомое ему множество лет — круглое, добродушное, выбритое до зеркального блеска. Интересно, подумалось флоссу, сам он это замечает?

Судя по всему, замечал. Потому что неожиданно остановился и уставился на свои руки. Затем взглянул на флосса (как только он может так голову поворачивать? — удивился тот) и подмигнул.

— Так я выгляжу привычнее? — осведомился Унэн и шагнул вперёд, не дожидаясь ответа.

Послышался едва ощутимый скрежет, и каменные веки исполинского изваяния приподнялись.

Под ними бушевал пурпурный огонь.

* * *

Аймвери помог Науэру спрыгнуть на берег — так, чтобы, во имя всего живого, не прикоснуться к мёртвой воде — и вздрогнул.

Гость тоже вздрогнул.

По небу прокатился, постепенно ослабевая, протяжный гром — словно предупреждая о чём–то, что нельзя оставить без внимания. От звука этого содрогнулось всё живое и замерло солнце в небесах.

— Что происходит? — шёпотом спросил Гость.

— Похоже, что мы опоздали, — мрачно ответил человечек. Во многих пророчествах сказано, что последний день Зивира должен быть отмечен чем–то подобным. Однако проползали мгновения, а всё оставалось по–прежнему. Ничто не обрушивалось на них, не расступалась земля под ногами, разрушители мира не наступали неисчислимыми ордами.

— Жди, — приказал Аймвери Науэру, который собирался задать ещё какой–то вопрос. Бессмысленный порыв. Всё решится в ближайшее же время.

* * *

Под святилищами Всех Богов вновь что–то тревожно шевельнулось.

* * *

Айзала, сидевшая в кабинете Унэна, вздрогнула. Изнутри неприступного шкафа настоятеля донеслось слабое шуршание. Мыши? Быть того не может. Там, где есть флоссы, мыши не отваживаются селиться. Она подошла поближе к шкафу и прислушалась. Смешно сказать, но ей почудился плеск волн, свист ветра и едва ощутимый деревянный скрип.

Вскоре, однако, звуки прекратились.

Долго стояла жрица, пытаясь понять услышанное. Но ничто не приходило в её голову.

* * *

Норруан вздрогнул, увидев раскрывшиеся глаза. Они смотрели на него — в этом не было никакого сомнения. Порыв ветра упал из–под потолка и одним мягким движением унёс прочь накопившуюся пыль. Норруан закашлялся и оглянулся. Верёвка ещё немного раскачивалась, но по–прежнему убегала наверх, во тьму.

Глядя в пурпурные вихри, которыми смотрело на него изваяние, он ощутил себя беспомощным и незащищённым. С трудом удалось ему отвести взгляд, и предмет, что по–прежнему лежал на возвышении, вновь привлёк его внимание.

Это была книга. В кожаном переплёте, очень большая и толстая. Норруан помедлил и быстро подошёл к возвышению. Поторапливайся, говорил он себе. Действуй! Положил обе руки на книгу…

…И понял, что потерявшая его тень вновь взяла след.

Чувство было ужасным. Норруан ощутил, что испугался — так, как никогда не пугался до этого момента. Не того, что с ним может что–то случиться — это его беспокоило меньше всего. Того, что память, и так ещё не вернувшаяся в полном объёме, вновь скроется под отвратительной мглой.

Он схватил оказавшуюся тяжёлой книгу и услышал слабый скрип открываемой дверцы.

* * *

Когда шквал обрушился на их головы, Унэн поперхнулся пылью и едва не свалился. Флосс энергично махал крыльями, стараясь удержаться — и ему это удалось. Когда они смогли вновь открыть глаза, зал был идеально чист.

И явственно слышались шаги — уже совсем близко.

Не обращая внимания на предостережения Шассима, Унэн бегом кинулся к двери, и распахнул её.

* * *

Чудовище протиснулось сквозь дверцу и Норруан поразился — как ему это удалось? Оно походило на огромного человека, покрытого грубой шерстью, с горящими глазами на обеих головах.

Одна походила на человеческую (хотя у людей не бывает таких клыков), другая, не менее жуткая, принадлежала птице. Норруан неосознанно протянул ладонь в сторону чудища и мысленно воздвиг защитные стены.

Но ничего не произошло. Магические силы оставили его. А тьма, кружившая где–то наверху, внезапно увидела свою жертву и ринулась вниз — так сокол падает с неба, чтобы схватить добычу. Норруан увидел, как в пурпурном пламени, бушевавшем под самым потолком, появились две чёрные точки и, не выпуская книгу, кинулся к верёвке.

Если она тоже откажет, подумал он, не обращая внимания на топот пары ног за спиной, то всё пропало.

Однако верёвка не подвела. Едва он взялся за неё, как зал со статуей рывком упал на несколько десятков футов, и вот уже Норруан стоит в погребальном зале, глядя на прямоугольный вырез в полу.

Стоило верёвке исчезнуть, как плита сама собой скользнула к отверстию и улеглась на прежнее место.

Норруан дышал и не мог отдышаться. Странно! Воздух подземелий — воздух Зивира — по–прежнему был приятен и свеж. Словно он принёс с собой частичку того, более настоящего мира. Ну да, ведь книга…

…Позднее, стоило ему оставить книгу на столе в кабинете, как он немедленно забыл о её существовании. Всё вернулось на должные места, и привычная дымка окутала сознание. Не было ни «раньше», ни «позже». Был день Зивира — такой же, как и сотни предыдущих.

* * *

Унэн долго стоял, глядя на место, где таинственно исчез высокий незнакомец, унёсший с собой нечто вроде книги. Подозрительно знакомой книги, подумал монах и вновь едва не поддался желанию яростно почесать затылок.

— Он бежал так, словно за ним гнались все демоны мира, — произнёс Шассим.

— Может, так оно и было, — проворчал монах и неприязненно взглянул в чуть потускневшие глаза ворона. — Знаешь, что я тебе скажу? Пошли–ка домой.

Целитель нисколько не возражал.

Они беспрепятственно прошли сквозь чёрную стену с их изображениями и возникли по ту сторону — несомненно, на Ралионе. Ничто не могло так обрадовать их обоих.

— Прежде, чем мы уйдём, — произнёс Унэн, — я позабочусь, чтобы кто попало туда не лез.

На этой «стороне» портала теперь тоже виднелось такое же, едва приметное, изображение.

Невысокий человек в просторной накидке и птица, сидящая у него за плечами.

«Анектас», — подумал Унэн, возводя «дымку», чтобы случайный взгляд не упал на портал. — «Слово без значения. Интересно. Что ж, мы ещё вернёмся».

* * *

Вновь раскат грома пронёсся под сводами небес, и время возобновило свой бег.

— Не в этот раз, — невпопад произнёс Аймвери и, повернувшись в сторону Гостя, добавил: — У нас ещё есть время, Науэр. Добро пожаловать в настоящий Зивир.

Науэр (который, как неожиданно понял Аймвери, чем–то сильно походил на Норруана, — если верить описаниям, приводимым в легендах) наклонил голову в ответ. Беспокойство не проходило.

Отчего–то Зивир вовсе не казался настоящим. Ни по ту сторону зловещей Реки, ни по эту.

Часть 2. Подготовка

IV

— Не скажу, чтобы вы действовали самым умным образом, но… — Айзала долго искала нужные слова. — Вы вернулись, и это уже хорошо.

Ночные встречи в последнее время стали своего рода традицией. Поначалу Унэн записывал либо рассказывал обо всём, что случилось за время их короткого путешествия; после, когда все вновь открытые подземные проходы были изучены и нанесены на карту, они продолжали собираться в кабинете у настоятеля, раздумывая над загадочным порталом и местом, в которое он вёл.

К слову сказать, никому более не удалось пройти сквозь него — и защита, воздвигнутая монахом, была тут совершенно ни при чём. Портал оставался стеной; рисунок на его полупрозрачной поверхности не менялся: человек и флосс. Отправляться же сквозь портал во второй раз Унэн с Шассимом не торопились.

— …Мне он сообщил, что портал — как бы это сказать? — настраивается на первого, кто его использует, — вспомнил Унэн слова одного из магов Киннера, большого специалиста по порталам. — Из этого я заключаю, что место, где мы побывали, имеет немалую важность.

— Так почему бы вам не сходить туда повторно? — спросила жрица, перелистывая дневник, в котором исследователи записали свои впечатления. Вернее сказать, записывал–то один Унэн.

— Мне не совсем по душе, что портал ведёт куда–то настолько далеко, что там не ощущается ровным счётом ничего привычного, — нахмурился монах. — Отсутствие генвир, полная непроницаемость для магии, известной нам двоим.

— Могу ещё добавить, что в этом месте мне не удалось обратиться к Вестнице, — добавил Шассим.

Двое людей (ибо Сунь Унэн вновь походил на человека) удивлённо воззрились на флосса.

— Там ты мне этого не говорил, — поджал губы монах. Целитель промолчал.

— Вот оно что, — медленно произнесла Айзала. — А что насчёт книги, Унэн? Ты утверждал, что человек, который столь стремительно сбежал от вас, нёс какую–то книгу?

— Будь я неладен! — монах хлопнул себя по лбу. — Шассим, помоги–ка мне вспомнить…

…Медленно открывающаяся каменная дверца… высечь того, кто не позаботился её смазать! Чудовищно громкий скрип, который просто невозможно не услышать… Они вступают в новый зал, не менее просторный… Человек, высокий и облачённый в чёрное, стоит совсем рядом, сжимая в руках тяжёлую книгу… Стоп! Приблизить картинку!

Этот момент всегда вызывал у Унэна смесь восторга с неловкостью. В отличие от многих других рас, Флоссы владели искусством сохранять все впечатления, когда–либо пережитые, и реконструировать чужие. Последнее ощущалось так: кто–то бесцеремонный усердно роется в тайниках вашей памяти, прикасаясь и к тому, что должно оставаться нетронутым.

Картина замерла и множество деталей, недоступных восприятию Унэна — или ускользнувших от его внимания, проступили перед мысленным взором. Можно было не напрягать собственные силы, чтобы сосредоточиться на образе. Шассим это делал с поразительной лёгкостью. У Флоссов не было рук, но это с лихвой окупалось иными талантами.

Некоторое время Унэн видел лицо незнакомца. Длинное, мрачное, со слегка крючковатым носом и глубоко посаженными внимательными серыми глазами. Длинные пепельного цвета волосы, собранные на затылке в пучок. И одежда! Нелепее всего выглядел наряд чужака. Такое количество всевозможных украшений и деталей не могло служить никакой полезной цели.

«Взгляд» Шассима опустился ниже. На поясе незнакомца — с пряжкой в виде головы оскалившейся собаки — висел тёмный, причудливых очертаний жезл; дерево и металл его отполированы до блеска — возможно, частым прикосновением. От одного вида жезла по спине Унэна поползли мурашки…

Наконец, книга. Унэну не пришлось долго вспоминать, на что она похожа, и он с трудом дождался окончания видения.

Оно завершилось мгновенно, без переходов и темноты. Лёгкий хлопок где–то под сводами черепа и вот он по–прежнему сидит в кресле, прижимая ладонь ко лбу.

— Записал? — спросила его Айзала.

Унэн разжал кулак другой руки и показал сверкающий шарик килиана

— По–моему, — он поднёс шарик к глазам и кивнул. — Записал. Спасибо, Шассим… Кстати, почему ты всегда говоришь, что вспоминать повторно — с твоей помощью — опасно?

— Потому что ты — не флосс, — целитель поискал взглядом вазу с ягодами и перенёс её поближе. — Повторное усилие подобного рода может стереть у тебя часть памяти. Хорошо, если только небольшой отрывок малозначащих воспоминаний…

— Убедительно, — Унэн откашлялся. На память он никогда не жаловался и при нужде мог вспомнить практически всё. Не с таким количеством подробностей, конечно. Он встал и, повозившись немного с потайным шкафом, положил на столик между собой и Айзалой книгу.

Ту самую.

— Это она, — похлопал Унэн по обложке. — Нет никаких сомнений. Всё сходится — чёрточки на переплёте, неровность вот здесь и здесь, цвет бумаги. Либо точная копия, либо она же. Сейчас мы…

Он попытался открыть книгу на том месте, где была оставлена закладка, но не смог. Даже потянув изо всей силы (с риском порвать книгу пополам), ошеломлённый монах не смог даже сдвинуть с места ни обложку, ни единую страницу.

А прикладывая полную силу, Сунь Унэн мог сдвигать с места огромные скалы, рвать прочные железные цепи и вообще творить немало необычного. Этот раз, однако, был исключением.

— Я сказала бы, что мне всё ясно, если бы я поняла хоть что–нибудь, — покачала головой жрица. — Сунь, отложи книгу до лучших времён и вернись к своим обязанностям. В первый день лета мы вернёмся к этому вопросу. В смысле, порталу. До той поры им займутся другие.

Она встала. Встал и монах, слегка поклонившись. Попрощавшись с собеседниками, Айзала покинула кабинет. На лице её была написана тревога — но такая, увидеть которую смог бы только очень зоркий.

— Ты ведь не собираешься оставлять книгу в покое, — обличительным тоном заявил целитель, заглянув в глаза Унэна. Трудно выдерживать взгляд флосса.

— Если она будет думать, что я следую всем её указаниям, иметь с ней дело будет сплошным удовольствием, — невинным тоном заметил Унэн, изображая на лице почтительность и уважение. — Весьма полезно давать человеку возможность чувствовать свою значимость.

Кроме того, — добавил он, усаживаясь за столик, — мы с ней друзья.

Шассим хотел было сказать, что всякий раз Унэн понимает под дружбой нечто новое, но передумал.

* * *

Корабль вышел из Лерея в указанный срок. То был торговый корабль среднего класса, не очень подвижный и не приспособленный к ведению сражений. Тем не менее, его пассажиры чувствовали себя в безопасности.

Наверное, потому, что одним из них был Пятый. Рядом с ним стоял его слуга — коренастый низкорослый человек, с лицом, изборождённым многими шрамами. Пятый звал его Альмрином, но сопровождавший Пятого молодой человек никогда на слышал, чтобы Альмрин (или как его там звать на самом деле) произносил хоть слово. Тенью следовал он за своим хозяином, и, хоть лицо его не оставалось совсем бесстрастным, говорить с ним было бесполезно.

Молодого человека звали Хиргол (на Тален всё равно невозможно точно воспроизвести то имя, которое дали ему родители); был он подающим надежды алхимиком, неплохим бойцом для своих двадцати двух лет и умел держать язык за зубами.

— Пятый… — обратился он шёпотом к «купцу», что с благодушной улыбкой смотрел на берега Большой Земли, что им предстояло огибать долгие недели.

Тень неудовольствия скользнула по лицу Пятого.

— Здесь меня можно звать по имени, — ответил он, не оборачиваясь, — а зовут меня Тнаммо.

— Тнаммо? — удивлённо переспросил Хиргол. — То есть вы родом не…

— Не из Лерея? Правильно. Моя родина довольно далеко от Империи… надеюсь, достаточно далеко, чтобы подольше оставаться независимой, — и Пятый испытующе взглянул в лицо своего спутника.

Хиргол долго смотрел в глаза одному из величайших специалистов по искусственным формам жизни и старался не выказывать своих чувств. Подобное проявление неуважения к Империи стоило бы головы простому человеку — а то и всей его семье. Многие из высокопоставленных чиновников Лерея также не отважились бы произносить подобное прилюдно. Пятый же не только щеголяет своим варварским происхождением, но ещё и… Ага! Ясно. Он просто проверяет своего напарника (который, что бы там ни говорили, всегда будет шпионить за ним) и ждёт, что тот предпримет. И если первым донесением отсюда будут слова о неблагонадёжности самого Пятого…

Тут Хиргол припомнил ещё одну странность экспедиции. У Пятого был обширный штат помощников. И вот, буквально за день до отправления, всем им был дан отпуск, а его, сравнительно слабого ученика, включили в команду. И только его. К чему бы это?

— Почему нас только двое? — спросил юноша. Пятый одобрительно посмотрел на него. Быстро соображает. Это может ему помочь… а может и свести в могилу до срока.

Будь, что будет, подумал Пятый неожиданно. Скажу ему правду.

— У нас с тобой весьма секретное задание, — пояснил он, глядя в сторону. Хиргол, без сомнения, побелел от этих слов. — Наш начальник хочет отыскать какую–то вещицу… не то свиток, не то книгу. Никто посторонний об этом знать не должен.

И поглядел в глаза вновь нанятому помощнику. Тот едва сумел выдержать взгляд.

«Наш начальник», отметил Хиргол. Не «нам необходимо», а «наш начальник хочет». Теперь понятно, отчего ему, Хирголу, дали такие странные (и жёсткие) инструкции, отчего этот… «начальник» так хочет знать всё о планах Пятого.

Уж не подозревает ли он Пятого в… чём–то?

Да что я, в самом деле, подумал Хиргол с раздражением. Они, там у себя, прекрасно знают друг друга. Так что в эту ловушку я не попадусь, решил он и позволил себе лишь усмехнуться. Пятый кивнул и отвернулся. Хиргол сделал лёгкое движение в сторону Тнаммо кистью правой руки (от привычки жестикулировать при беседе было очень трудно отвыкнуть) и заметил, как Альмрин тут же сдвинулся с места, чтобы не позволить ему, в случае чего, прикоснуться к своему хозяину.

В глазах слуги при этом ничего не промелькнуло. Ещё и телохранитель, потрясённо подумал юноша, сделав шаг в сторону. Ай да Пятый! Он ведь никому не сообщил, что берёт с собой ещё кого–то. А может быть, это одно из его «произведений»? Вряд ли, амулет на присутствие Альмрина никак не отреагировал, а был тот амулет весьма чуток к любым проявлениям магии — неважно, ныне действующей или рассеявшейся.

А вот об этом я напишу, подумал напарник–соглядатай. Это уже интересно. Только надо всё же попытаться поговорить с Альмрином с глазу на глаз.

Тнаммо наблюдал за бурей чувств, проносящейся по лицу его спутника, и потешался про себя. В шпионы тот не годится, это точно. Совсем не умеет прятать свои мысли. Наверняка захочет потолковать с Альмрином наедине. Пятый представил себе эту сцену и едва не захохотал вслух.

— Куда мы направляемся? — спросил Хиргол в конце концов. — Мне ведь так и не сообщили маршрута.

— Сначала в Алтион, — охотно пояснил Пятый, — затем в Венллен. Затем в Оннд.

Он наслаждался выражением недоумения на лице юноши.

— Что мы там забыли? — выдавил тот наконец.

— В Оннде? Ничего, разумеется, — и лицо Пятого потемнело. — Но советую не думать об этом. Подлинную цель нашего путешествия знают немногие, и не стоит понапрасну разузнавать о ней. И в Алтионе, и в Венллене найдутся желающие «послушать» твои мысли.

Хиргол удивлённо приподнял брови, но тут же всё понял и кивнул головой в знак благодарности. Действительно, раз они пробираются куда бы то ни было инкогнито, проявлять любопытство неуместно.

Так они и прибыли в Алтион, где очень удачно продали большую партию шкур. А также болотного мха, ценного алхимического реагента, скудными запасами которого владел почти исключительно Лерей. Алхимики обязаны проявлять уважение к Империи хотя бы поэтому.

После того, как «Меттенлиан» (так звался корабль, и будь Хиргол проклят, если это название хоть что–нибудь говорило ему) отчалил, чтобы сделать следующую остановку в Венллене, ему предстояло быть сбитым с курса неожиданно налетевшим штормом.

Который и налетел, подтверждая высказывание о том, что ничего случайного в мире не происходит.

* * *

Зуд от надвигающейся опасности (ибо так проявлялось шестое чувство) не давал монаху покоя уже которую ночь. Зуд был, в данном случае, неощутимым. Он не впивался в те места, чесать которые при людях не принято (как это бывало в решающие моменты жизни). Нет, всё было и проще, и неприятнее.

Ему казалось, что нечто важное — возможно, жизненно важное — проходит мимо. Проявляясь способом, который не привлекал его, Унэна, внимания. Хорошо ещё, есть кому замещать его на занятиях: такие ключевые обязанности, как внешняя политика монастыря и братства вообще, а также денежные вопросы были, разумеется, под его личным контролем. Всё остальное могли и его собратья. Такие же, как и он — и родом, и видом (скрытым от глаз подавляющего большинства жителей Ралиона), и талантами.

Впрочем, нет, поправил себя Унэн. На нашего великого предка я похожу более всех остальных. Тут двух мнений быть не может.

Оттого, наверное, и чешется у него место повыше хвоста чаще, чем у остальных. Надо сказать, чешется всегда некстати.

Монах стремительно ходил по кабинету, пытаясь понять причины своего беспокойства. Книга, по–прежнему закрытая и неприступная, мирно лежала у него на столе. Он несколько раз прикоснулся к потёртой коже… ничего особенного. Кожа как кожа… только превращается в нечто, крепче стали, лишь попытаешься её открыть.

Открыть…

Открыть…

Сунь Унэн сел, положив руки на переплёт — тем же движением, каким сделал это незнакомец с длинным лицом — и попытался представить себя на его месте.

Вот он (незнакомец) подходит к возвышению, на котором покоится книга. Вот прикасается к фолианту кончиками пальцев. Ощущает мягкую прохладу кожи, выделанной так, чтобы многие века не превратили её в пыль, в лохмотья, в ничто…

Слышит скрип открываемой двери и машинально поворачивает голову в ту сторону… Что за чувства тогда скользнули по его лицу? Шассима не было поблизости, и Унэн попытался вспомнить сам. Память долго не отворяла своих тёмных кладовых, а затем картинка выплыла на поверхность и была она чудовищна.

* * *

Впервые в жизни Норруан проснулся от кошмарного сна. Во сне его преследовало чудище, с двумя головами — косматой, принадлежавшей какой–то ужасной разновидности обезьяны и птичьей — с блестящими жёлтыми глазами, посмотрев в которые, было невозможно отвести взгляд.

Во сне он был беспомощен. Куда только девалась его могущество, способное по мысленному приказу осушить моря, превратить камень в воду, придать подобие жизни чему угодно и отобрать жизнь у кого бы то ни было! Во сне он был совсем иным. Затравленным и беспомощным, бегущим по лабиринту просторных комнат, где некуда было скрыться от двухголового демона.

Тот же, грохоча могучими лапами, неутомимо преследовал его, и из обеих пастей доносились звуки, вгонявшие Норруана в холодный пот. Было в них что–то жалобное; слова не имели смысла, но разум застывал от ужаса, стоило загадочным звукам просочиться в него. В довершение всего, воздух то сгущался в кисель, не позволяя оторваться от преследователя, то разрежался — и стоило немалых усилий не упасть в очередной провал, которыми изобиловал лабиринт.

Другие существа, не менее жуткие, бродили вокруг, но были гораздо медлительнее двухголового противника. Однако, запутавшись в очередной раз в вязких волокнах воздуха, Норруан с разбегу натолкнулся на целый отряд нежити и беззвучно закричал, ощутив, что цепкие липкие пальцы не позволяют сдвинуться с места — а топот за спиной становится всё громче…

Он сел в постели, слыша отзвуки своего собственного отчаянного вопля. Долго не мог унять трясущиеся руки. Весь Зивир повиновался каждому его жесту (кроме разве что Иглы), а совладать с собственными страхами…

Нет, тут необходима иная магия.

Владыка Моррон долго сидел перед растопленным камином и пытался унять непрекращающуюся дрожь. Сидел в одиночестве; созданные его собственной волей музыканты и танцовщицы вряд ли успокоили бы своего повелителя этой ночью.

Во всяком случае, так ему казалось.

…Утром прилетела Морни и отметила про себя, что повелитель замка выглядит бледнее обычного.

— Засиделся за книгой, — хмуро пояснил он и ворона поняла, что впервые на её памяти Норруан солгал.

Зачем ему это? Да, конечно, Зивир считал его отцом лжи и коварства… но легенды в данном случае сами лгали. Норруан был единственной мощной силой в современном Зивире — и этой силе не было нужды лгать.

* * *

Шассим–Яг сидел в одном из почётных рядов внутреннего круга Храма Вестницы и слушал–воспринимал происходящий ритуал. Обряд соблюдался до последней детали с того самого момента, как множество пернатых существ осознали своё «я» и услышали первые слова–образы, с которыми обратилась к ним разлитая в искорках их сознания богиня.

Шассим наслаждался всей полнотой ощущений.

Среди людей ему было невероятно трудно. Вовсе не потому, что они были совершенно другими — практически во всём. Флоссы не испытывали к двуногим ни ненависти, ни презрения — скорее сочувствие к тем, кто прикован к земле, и без помощи магии либо техники не в состоянии взмыть в воздух и ощутить один из величайших даров крылатого божества.

Таффу, что делят воздушное пространство с флоссами, придерживаются сходной точки зрения. Кстати, и с ними флоссы прекрасно ладят. Когда люди, ольты и их родичи сжигали жилища и опустошали природные сокровищницы, оспаривая право владеть тем или иным клочком земли, флоссы и таффу — совместно, как ни странно, с подземными рептилиями — старались ослабить тот чудовищный ущерб, что наносили войны двуногих.

…«Кто смотрит на меня из глубины вселенной, кто открывает мне дороги в воздухе, кто мчится к цели быстрее мысли?..»

В Храм давно уже позволялось впускать не–флоссов. Не всем, понятное дело, такое послабление было по душе. Существуют меньшие Храмы, по–прежнему закрытые для всех иных рас. Культ должен возобновляться и поддерживаться: искажение его губительно. Трижды одаривала Вестница свой народ, всякий раз напоминая о себе в годы, казалось бы, значительного ослабления своей мощи. Впрочем, флоссы, привыкшие проживать свою короткую жизнь стремительно, в объятиях непостоянной воздушной стихии, вовсе не зависели всецело от своей богини.

Она лишь присматривала за ними, охраняя своих детей от губительной опасности, предвидеть которую они сами не смогли бы.

«…Кто останавливает силы, потревоженные незнанием? Кто видит все дороги и всех, кто идёт по ним?..»

Так или примерно так излагался этот гимн — тем, кто привык думать словами. Именно они, цепочки звуков, открывающие людям всё богатство мира, были для флоссов хуже любого физического насилия. Слушать и понимать человеческую речь — всё равно, что пытаться увидеть изображение на мозаике, частички которой нанизаны на длинную нить и как следует перемешаны. Флоссы говорили не словами; людям не дано было это понять, — как невозможно слепому объяснить, что такое зрение. Флоссы воспринимали свою речь, ангваи, как поток образов — сжатый, красочный и живой. С тех пор, как они научились запоминать его и передавать своим потомкам, они и получили право называться разумными.

По их собственному мнению.

Пожалуй, только в речах некоторых из людей изредка проскальзывали краски, удивительно похожие на текучее полотно ангваи. Такие люди и становились чаще всего переводчиками флоссов — поскольку помогали сократить отчасти тот разрыв, что создавали между расами различные способы воспринимать окружающую вселенную и передавать знания о ней.

«…Пусть течёт вода мимо меня, пусть ветер несётся над моей головой…»

Разве могут эти упрощённые образы дать точное представление о священных текстах? А раз не могут, опасно ли присутствие не–флоссов в пределах Храма? Лишённые возможности точно воспринять некогда высказанное Ангваи, чей узор вмещает весь мир, они были бессильны обратить узор во зло.

Это было самым весомым аргументом — конечно же, не для всех — за то, чтобы открыть мудрость богини остальным расам. Впрочем, Вестница не требует полного и абсолютного подчинения. Руки им заменяют паранормальные свойства; животные строят им дома и защищают от когтей и клыков природы. Которая, так же легко может отнять жизнь, как и одарить ею…

Шассим вздрогнул. Он вспомнил Сунь Унэна и его странно звучавшие тексты, именуемые сутрами. Вероятно, потому он так стремился находится в обществе монаха, который, казалось, задался целью быть вечным нарушителем спокойствия.

Поскольку звуки его сутр выглядели особенно ярко для того «зрения–слуха», которым воспринималась ангваи. Узор его речей был чудовищно непривычен и вызывал острое возражения разума — но был так же ярок, как и то полотно, что выпевали сейчас пятеро сидящих у алтаря жрецов и жриц… Сутры взрывались огнём где–то внутри, пробуждая ум от спячки и поражая флосса кажущейся дисгармонией — мнимым хаосом, в котором на деле скрывалось величайшее совершенство.

Ускользавшее при попытке рассмотреть его. Что, впрочем, не удивляло целителя.

Однако последние дни Унэн казался необычайно рассеянным; речи его вызывали совершенно иные ощущения. Взамен ставшего привычным образа непроглядной черноты, смешивавшейся с миллионами серебристых искорок, Шассим видел сотни дуг и точек, испещрявших серые небеса.

Знаки, привнесённые извне. Откуда–то издалека: подобных знаков не знал никто. Шассим рискнул отвлечь Семерых Помнящих, живых хранителей накопленного Флоссами знания — но и они не узнали ни одного образа из тех, что Шассим запомнил.

…Ритуал закончился и на момент все (по крайней мере, все Флоссы), принимавшие в нём участие, ощутили — опять же, беден язык Людей, так мало слов — присутствие Вестницы, коснувшейся собравшихся своим незримым крылом.

Шассим рассеянно приветствовал многих своих знакомых и, легко поднявшись в воздух, направился к селению Яг–Авелло, где жило большинство его родственников. Двое его детей намеревались стать целителями, и он, Шассим, должен заняться их обучением.

Кроме того, Ольви–Яг–Ахалл, его спутница, мысль о которой придаёт смысл его жизни… одним словом, скоро у Шассима прибавление в семействе и пора будет приниматься за воспитание. Невероятно хлопотное дело, между прочим…

* * *

— Что это за знаки? — спросил неожиданно Науэр, указывая на вросшую в землю каменную плиту. По плите ползли рассыпанные чьим–то резцом дуги и точки, сплетавшиеся в причудливый узор. Буквы? Гость сел у плиты и погладил её поверхность. Мох в изобилии покрывал её; множество надписей (если, конечно, это были надписи) были безвозвратно стёрты временем.

— Никто не знает, — Аймвери задумчиво смотрел на плиту. — Некогда говорили, что это — послание древних, наших предков, пытавшихся передать таким образом свою мудрость. Да только никому не дано понять смысл этих надписей…

— Никакими силами? — Гость был поражён. Даже те, по выражению этого забавного человечка, крохи сохранившейся магии были поистине великолепны — и казалось невероятным, чтобы здешние чародеи или как они себя именуют, были не в состоянии расшифровать надписи.

Тем более, адресованные им, потомкам этих самых древних. Зачем затуманивать смысл подобных посланий в будущее? Науэр энергично покачал головой… что–то здесь не то. Решительно не то.

Аймвери последние три дня постоянно торопил его. Игла постепенно приближалась, и Гость всё чаще задумывался, зачем им нужно именно туда. Что, всевидящий Правитель Иглы не в состоянии общаться с ними на расстоянии? Совсем недавно Аймвери хвастался, что весь Зивир открыт ему… весь, кроме замка Моррон и тёмных областей, где законы природы уже не были неизменны и привычны и где правили страх и сумрак.

Иными словами, усмехнулся про себя Науэр, он видит лишь тот клочок, что остался от их Зивира. Не очень–то похоже на могущество. Отчего бы не помочь тогда пересечь разделяющее их пространство? Гость поморщился (он всё–таки умудрился стереть ноги) и проклял магию, которая совершенно не годится ни для чего обыденного.

V

— И часто ты ходишь во сне?.. — вопрос застал Унэна врасплох.

Монах вздрогнул и поднял голову.

— А?

Похоже, что он спал, положив голову на книгу, раз выглядел теперь таким помятым. Странно, подумал Унэн, протирая глаза, неужели я так и уснул здесь?

У стола стояла Айзала, как всегда бодрая, аккуратная и немного насмешливая.

— Который час? — Унэн поискал взглядом часы и не нашёл. Ну да, откуда им здесь взяться. Они стоят в спальне, — которая, если быть откровенным, обставлена чуть более изысканно, чем полагается.

— Три часа до рассвета, — жрица уселась рядом, продолжая глядеть монаху в глаза. — Заметила, как ты бродишь по дозорной площадке, и пришла посмотреть.

— На дозорной площадке? — не поверил своим ушам Унэн. — И… долго я…

— Примерно полчаса. Пришёл сюда, долго сидел перед книгой и, наконец, уснул. Что с тобой творится?

Монах никак не мог стряхнуть с себя сонливость. Вот это действительно было странно: никогда ещё он не был таким разбитым. Вроде бы, не болен. Занятия идут обычным чередом. О старости говорить рановато: сорок с небольшим лет — не так уж и много.

Айзала встала у него за спиной и положила ладони ему на голову. Унэн вновь вздрогнул.

— Обычный массаж, — заметила жрица. — Ничего более. Сунь, с тобой это прежде случалось?

— Вроде бы нет, — проворчал тот. Массаж начал сказываться почти сразу же. Вялость и ноющая боль в суставах начали проходить, и привычная ясность сознания постепенно возвращалась. Айзала, помнится, существенно обогатила его познания в области массажа и учения о рефлексах. Правда, самому себе Унэн сейчас не помощник. Слишком уж вялыми были пальцы, слишком сонным — разум.

— Тогда заканчивай с занятиями… много тебе ещё до летнего выпуска?

— Восемь дней.

— Вот–вот, и отправляйся отдыхать. Ты, похоже, переутомился.

Пять минут спустя жрица закончила массаж и села рядом, осторожно разминая ладони.

— Это, конечно, мысль, — монах чувствовал себя заново родившимся. — Спасибо, Айзала. Ты просто чудо.

— Никогда в этом не сомневалась, — выражение её лица не изменилось. — А тебе надо хотя бы иногда заботиться о себе. Отдых нужен всем, включая тебя.

— Хорошо, — монах встал, потягиваясь, и обнаружил, что усталость прошла бесследно. — Что посоветуешь?

— Отправлю тебя к одному из своих знакомых, — Айзала была уже в дверях. — Он достаточно словоохотлив, чтобы ты не умер от скуки и достаточно твёрд, чтобы справиться с тобой (монах усмехнулся про себя). Книгу же лучше убери. Последний месяц ты от неё не отходишь.

Монах издал неопределённый звук (возможно, означавший сомнение) и пошевелил в воздухе пальцами.

— Я бы на твоём месте попыталась заснуть, — добавила жрица. — Сейчас ты, конечно, в порядке, но вскоре усталость вернётся.

— Надо думать, — согласился Унэн, оставшись один. — Ходить во сне, надо же! Что это со мной? Не ты ли, часом, это устроила? — обратился он к безмолвной книге. Та по–прежнему не желала открываться.

Унэн приложил ухо к её обложке, и ему почудились тихие голоса, доносившиеся из её глубин.

* * *

— Рад видеть вас, Науэр, — Правитель Иглы вовсе не был тем дряхлым седобородым старцем, которого представлял Гость в мыслях. Волосы его были лишь чуть тронуты серебром и глаза были живыми и внимательными. — Аймвери прекрасный проводник. Что у вас с ногами?

— С непривычки, — ответил Аймвери. — Наш гость долго не хотел признаваться, что не привык к подобным прогулкам. К вечеру должно зажить.

— Ну что же, — Правитель жестом пригласил Науэра сесть.

Они находились примерно в трёхстах футах над поверхностью земли — внутри Иглы, конечно. Башня уходила своей вершиной в небеса, и Гостю показалось, что держалась она не без помощи магии (или как это они именуют?) — невозможно было построить такую высокую башню со столь узким основанием.

— Первый ваш вопрос я знаю, — Правитель смотрел в глаза Науэру и тот не без труда выдерживал взгляд. — Что может сделать человек, не владеющий магией, не очень сведущий в искусстве боя против могущественного противника? Я прав?

— Не вполне, — Науэр некоторое время колебался, но в конце концов решился. — Мне показалось, что рассказы о чудесах и магии Зивира несколько преувеличены. Не считая того чудовища, которое едва не проглотило нас, я не видел ничего волшебного. А вот слышать довелось немало.

Аймвери усмехнулся, но ничего не сказал.

— Вы просили Аймвери что–нибудь показать вам?

— Нет.

— Тогда бы вы поняли, почему мы избегаем пользоваться магией. И, возможно, осознали, в чём ваше преимущество перед нами.

Мысль неожиданно возникла в голове у Гостя и поразила того, словно удар молнии.

— На меня… не действует ваша магия? — спросил он почти робко, ощущая себя неучем, спорящим с мудрецами.

— Совершенно верно! — Правитель рассмеялся и несколько раз хлопнул в ладоши. — Превосходно, Науэр! Вы действительно тот, кто нам нужен. Вы неподвластны не только нашей магии, но и магии Норруана.

Аймвери вздрогнул и посмотрел на юг — там, где виднелась тёмная полоска на горизонте.

— Рядом с вами это имя можно произносить безбоязненно, — пояснил Правитель и вновь уселся. — Меня зовут Мондерел. Ваше главное преимущество — невидимость, мой дорогой друг. И мы, и Норруан привыкли полагаться на нашу магию… впрочем, мы уже переучиваемся. А вот Норруан — нет. Он всемогущ — по крайней мере, в пределах своего замка.

— И что я должен сделать? — спросил Науэр, у которого неожиданно заболела голова.

— Норруан должен исчезнуть, — просто сказал Мондерел и увидел ироническую усмешку на губах Гостя. — Нет, убить его никому не удастся. Да это и не помогло бы. Его уже пытались убить — до вас. Нет, нужно понять, откуда он взялся, и как помешать ему возвращаться сюда.

— Откровенно говоря, ничего не понятно, — ответил Науэр минуту спустя.

— Верю, — кивнул Мондерел. — Если я не ошибаюсь, вам не составит большого труда освоить минимум того, что может пригодиться в пути. Мне бы хотелось, чтобы вы сами составили мнение о происходящем здесь, но любой из нас готов ответить на все вопросы.

При этих словах Науэр почувствовал себя на редкость отвратительно. Словно намерено ввязался в историю, хорошего конца у которой быть не могло. Причём ввязался, прекрасно осознавая это. Где теперь мой дом? — подумал он с неожиданной тоской. Увижу ли я его снова?

— Мы все в вашем распоряжении, — услышал Гость слова Правителя, но чувство обречённости от этого не прошло.

* * *

Монах проснулся неожиданно — его выбросило из сна, словно рыбу на берег. Сердце бешено стучало и в ушах отчётливо звенело.

Он проснулся вовремя. Монастырь оживал задолго до восхода солнца — и, похоже, последним сегодня проснулся всё–таки сам настоятель.

Спал он, естественно, на книге.

* * *

После того, как шторм оставил корабль в покое, оптимизма у Хиргола прибавилось. Пятому хорошо: он с таким спокойствием пережил несколько ужасных дней, когда казалось, что корабль вот–вот пойдёт ко дну! Словно сам организовал этот шторм и точно знал, опасен тот или нет.

Впрочем, вероятно, так оно и было.

Хирголу же пришлось несладко. Качка полностью выводила его из строя и он наотрез отказался использовать подозрительные леденцы, которыми его угостил было Тнаммо. Одним богам ведомо, что туда добавлено!

Хиргол, с лицом, ещё хранящим налёт зелени, стоял, вцепившись в поручни и с завистью смотрел на довольно улыбающегося Тнаммо и бесстрастного Альмрина, стоявшего рядом. Слуга ни на миг не выпускал Хиргола из поля зрения — хотя никогда прямо не смотрел в его сторону. В конце концов, юноша оторвался от поручней и побрёл к себе в каюту — успокаивать желудок. Тнаммо любил поговорить о разных деликатесах — и это могло стать последней каплей в его, Хиргола, незавидном состоянии.

А леденцы он всё равно есть не станет. Будь они хоть трижды лечебными. Первое и основное правило: никому нельзя доверять.

* * *

— …Сидит сейчас у Правителя, книги читает, — закончила Морни. — Что, по–прежнему не будешь вмешиваться?

Норруан оторвался от рассматривания крупного алмаза — в сокровищнице оказалось немало интересного — и повернулся к вороне.

— Не буду, — он осторожно положил увеличительное стекло на лоскут бархата. — Говорит, что рядом с Гостем ему ничего не страшно, и что моя магия там бессильна? Давай посмотрим…

Он пошевелил в воздухе пальцами; между ним и вороной повис небольшой сгусток молочно–белого тумана. В нём проявилась картинка: Гость сидел перед столом, заваленным историческими заметками, а Мондерел что–то объяснял ему. Морни прислушалась.

— …Тогда была снаряжена экспедиция, которая впервые обогнула южную оконечность материка и достигла Огненных островов. Там мы и…

Норруан лениво пошевелил пальцем в воздухе и туман рассеялся.

— Зачем же я старалась и выслеживала их? — голос у вороны был оскорблённым. — Раз ты и так мог всё узнать!?

— Во–первых, ни из чего не следует, что так будет вечно, — Норруан загнул один палец на руке. Лицо его было совершенно серьёзным. — Наш Гость весьма талантлив. Правитель говорит о желаемом, как о действительном; а Гость ему пока что не верит. Именно потому я и смог их увидеть.

— Значит… — ворона вновь замолчала, искоса поглядывая на человека в чёрном.

— Значит, нам потребуется держать их в неведении относительно моих настоящих возможностей. Ты знаешь, что я могу стереть Иглу в порошок одним щелчком? — и Норруан стремительно повернулся в сторону ярко выделявшегося на горизонте силуэта, протянул к нему руку. — Знаешь?..

Вороне стало не по себе. Норруан не лгал: он действительно верил, что может это сделать.

— Тогда к чему всё это? — спросила она тихо. — Почему бы не покончить с этой историей раз и навсегда?

Норруан засмеялся и, погрозив Игле пальцем, громко хлопнул в ладоши.

Игла переломилась пополам и, бесшумно разваливаясь на части, легла поверх своего недавнего основания грудой обломков.

* * *

Ворона зажмурилась. Ей слышалось странное: то ли пронзительный деревянный скрип, то ли мерное приглушённое постукивание, с примесью едва различимого колокольного звона — а может быть, смесь совершенно иных звуков, для которой просто не существовало нужных слов. Всё это смешалось с сухим шелестом, доносившимся откуда–то сверху.

Ледяным холодом обожгло спину. Ворона открыла глаза и увидела, как рушатся горы и падают деревья, как океан превращается в грязную пустыню и небо становится мертвенно–серым.

После неуловимого мгновения всё вернулось назад. Стремительно и в обратном порядке. Ворона увидела, как сам собой воздвигается шпиль Иглы, и как прежняя спокойная погода устанавливается над замком Моррон.

— Вот так, — Норруан усмехнулся. — Запомнила?

Ворона кивнула. Ей было нехорошо. Непонятно, правда, отчего.

— Поняла, что случилось?

— Нет, — призналась Морни.

— Я тоже, — Норруан вздохнул. — Сколько раз уже я пытался решить свою задачу вот так, одним движением.

— И всякий раз всё возвращалось?

Норруан хмуро кивнул.

— Почему же… — ворона оглянулась, — почему же никто этого не замечал?

Норруан как–то странно посмотрел на неё.

— Вот это мне как раз и интересно. Коль скоро ты всё видела и всё помнишь… может, оттого, что была поблизости от меня?

Долгое время они молчали.

— Ну ладно, — Норруан потянулся и распахнул окно, впуская внутрь поток свежего воздуха. — Пойду–ка прогуляюсь.

— Я свободна?

— Разумеется, — Норруан широко улыбнулся. — Наши друзья никуда не торопятся — не будем торопиться и мы. Если хочешь, пойдём со мной.

Морни, подумав, взлетела Норруану на плечо, и вскоре они выходили из внушительных главных ворот замка. Те сами собой захлопнулись за их спинами; со скрежетом поднялся разводной мост. Замок вновь стал неприступным.

* * *

Науэр вздрогнул, когда голос Мондерела неожиданно прервался грохотом и треском — таким, словно вокруг рушилось всё мироздание. Он увидел обступившую его черноту, в которой вяло вращались спиральные сгустки разноцветных искорок и неожиданно понял, что умирает.

Но мир тут же вернулся в норму и голос Мондерела продолжался, словно ни в чём не бывало. Науэр украдкой стёр со лба холодный пот и долго не мог справиться с дрожью в коленках.

* * *

Унэну показалось, что кто–то окликает его… но потом он решил, что ему показалось. Голос, померещившийся ему, вроде был отдалённо знакомым… нет, я действительно переутомился, решил монах несколько часов спустя, когда очередные занятия завершились, и можно было вернуться в кабинет.

Там он и застал двух малолетних разбойниц. Они сидели за столом и увлечённо листали книгу. Ту, открыть которую Унэн был не в состоянии. От изумления настоятель потерял дар речи. Хвала богам, ненадолго.

— Кто вас впустил? — крикнул он так, что девчонки уронили книгу и закрыли лица ладонями. Монах кинулся к ним и поднял книгу с пола. Приоткрыл её — никаких помех! Даже закладка была там же, где он оставил её.

— Кто вас впустил, я спрашиваю? — спросил он уже более миролюбиво.

— Дверь не была заперта, — объяснила, наконец, Энхора. Ещё одно различие, подумал Унэн. Энхора чаще признаётся в содеянном первой.

— А кто вас просил брать книгу?

Близнецы только засмеялись. С виноватым видом, но это ровным счётом ничего не означало.

— Ну ладно, — монах вздохнул и уселся перед ними прямо на пол. — Через неделю у вас, негодные, начнутся каникулы. Если бы вы знали, с каким удовольствием я от вас отдохну!

— Не отдохнёшь, — Ильвена потянула его за рукав. — Ты сразу же начнёшь по нам скучать. Как всегда.

— Угадали, — монах положил книгу на стол и хлопнул по ней ладонью. — Но это больше не трогать. Дайте слово, что не будете прикасаться к ней без моего разрешения. Это очень опасно.

Взгляд монаха не смягчался, и честное слово пришлось всё–таки дать. От огорчения на глазах у обеих выступили слёзы. Впрочем, они были мастерицы изображать какие угодно чувства. Унэн это прекрасно знал.

— Вот и отлично, — Унэн развернул обеих в сторону двери и слегка подтолкнул ладонями. — А теперь — за работу! Мётлы ждут вас — не дождутся…

— …И чего он так расшумелся? — недоумевала Ильвена часом позже, отрываясь от подметания пола.

— Его не поймёшь, — согласилась сестра. — Картинки были такие красивые…

…Унэн запер за ними дверь и повернулся к столу.

Книга. Раскрытая на нужной странице. Давай, человек, прочти меня. Ты не всё ещё узнал. Самое интересное впереди!

— Ну уж нет, — решительно сказал Унэн и, захлопнув книгу, спрятал её в шкаф. Айзала права, скоро он к этой книге прирастёт. Хорошего понемножку.

* * *

— Смотрите! — громким шёпотом выдохнул Хиргол и придвинулся к Пятому, всё так же стоящему у левого борта. Слуга преградил дорогу юноше, не меняя выражения лица. Но Хиргол, разом позабывший и о морской болезни, и о таинственном спутнике Пятого, не обратил на это никакого внимания. — Вон там, ближе к востоку!

Действительно, у самого горизонта, где виднелся далёкий берег безжизненной Выжженной земли, показалось и пропало видение множества крыш, домов, колонн. Словно в зыбком зеркале, зачастую возникающем над пустыней — где путникам, измученным зноем и жаждой, видятся обманчиво близкие оазисы, недосягаемые в действительности.

Если, конечно, вообще существующие.

Примерно таким было и это видение. Хиргол пожалел, что при нём нет подзорной трубы. Оптика, как убедили его, вообще не могла считаться магией сама по себе — а, следовательно, пользоваться оптическими инструментами можно без особых предосторожностей. Пожалел сорока золотых… К его изумлению, Тнаммо молча извлёк из внутреннего кармана складную подзорную трубу и, не глядя, вручил Альмрину.

Тот повернулся к Хирголу и, с улыбкой, коротко поклонившись, протянул тому инструмент. Улыбка эта немало напугала юношу: ей явно не было места на лице молчаливого слуги. Тем не менее, Хиргол принял предложенное (едва не уронив) и Альмрин, уже с прежним бесстрастным выражением лица, отвернулся. Боги, ну и жуткий же телохранитель.

В трубу он действительно заметил едва различимые силуэты башен и крыш — почти сливающиеся с бескрайними жёлто–коричневыми песками Лауды (так именовался остров на среднем языке). Судя по всему, лишь по счастливой случайности поселение попалось им на глаза.

— Город! — воскликнул Хиргол возбуждённо и осторожно вернул трубу Альмрину. Пятый молча кивнул, глядя в сторону далёкого острова почти что с безразличием.

— Вас это не удивляет? — поразился Хиргол.

— Меня это пугает, — Тнаммо наконец–то удостоил его взгляда. — Мы проходим слишком близко. Как бы нас не заметили…

— Ну и что?

Тнаммо вздохнул.

— Похоже, что проще показать. На, — и он протянул ошарашенному юноше нечто, напоминающее птичье яйцо — только очень твёрдое и массивное. Нет, живой эта штуковина быть не могла. Юноша не успел налюбоваться изящными узорами, разбегавшимися по отполированной «скорлупе», как Тнаммо вручил ему ещё что–то. Хиргол подставил другую ладонь, и в ней очутилась… птица. Точнее говоря, модель птицы. Какой–то крохотной лесной пичуги — Хиргол никогда не мог упомнить всех их названий.

Птица была произведением искусства. Хиргол с улыбкой поднёс ладонь поближе к глазам и птица… ожила. Пошевелилась (Хиргол разинул рот и едва не выронил и «яйцо», и птицу), расправила крылья, поглядела на держащего её человека по очереди каждым блестящим глазом.

— Сожми камень в ладони, — Тнаммо осторожно сложил пальцы Хиргола, — закрой глаза и командуй ей.

— Как это? — не понял Хиргол, глядя на нетерпеливо рассматривающую его птицу.

Вместо ответа Пятый ударил снизу по ладони, на которой сидела птаха и та стремительно унеслась вверх, обдав Хиргола тёплым ветерком.

— Закрой глаза, — приказал Тнаммо и Хиргол повиновался.

Вот чудо! Он продолжал видеть. Непривычно (поскольку смотрел вниз глазами птицы), но вполне приемлемо. Более того, зрение стало на редкость острым: сам он так видеть не мог. Хиргол подумал, что было бы неплохо рассмотреть во–о–он ту башню получше, и птица послушно сменила курс.

Неслась она с невероятной скоростью. Хирголу стало немного страшно и он вцепился свободной рукой в поручень. Тнаммо засмеялся рядом с ним, но это не имело значения. Да, несомненно, это был город… ухоженный, судя по состоянию домов… какая странная архитектура! Птица приближалась к городу по пологой спирали, и Хирголу показалось, что он видит бредущую по раскалённым каменным улицам человеческую фигуру…

Он услышал — не своими ушами, конечно — яростное биение крыльев неподалёку и «оглянулся».

И едва не выронил «яйцо». Наперерез птице неслось жуткое чудовище — вытянутая драконья морда, две пары крыльев, выставленные вперёд огромные когти, которыми были снабжены все шесть лап. Чудовище просто не могло быть таким быстрым и манёвренным, но было! Птица, получая от человека панические, отрывочные сигналы, беспорядочно металась в воздухе. Наконец, перепуганный Хиргол заметил точку на горизонте — их корабль и направил птицу к нему, забыв, что ему самому опасность не угрожает.

Он ещё успел подумать, что не стоило бы наводить этакое страшилище на корабль, как послышался хруст, жалобный писк и ярко–красная молния ударила где–то под сводами его черепа. Хиргол вскрикнул, задыхаясь, но его тут же грубо встряхнули и Тнаммо, держа своего ассистента мёртвой хваткой, осторожно отобрал у того камень.

— С тобой всё в порядке, — сообщил он сухо. — Не придавай этому слишком большого значения.

Не переставая кашлять, Хиргол взглянул в сторону города. Показалось ли ему, что длинный змееподобный силуэт канул куда–то за мрачные скалы? Или так оно и было?

— Интересно, он нас заметил? — спросил юноша, когда дыхание вернулось в норму.

— Не заметил, — Тнаммо пренебрежительно махнул рукой. — Пока мы на корабле, и не заметят. Но стоит его покинуть…

Хиргол поёжился.

— Кто это был?

Пятый пожал плечами.

— Трудно сказать. Ты видел, как они относятся к гостям. Так что не советую любопытствовать сверх меры.

Корабль, час назад казавшийся прочным, словно скала, неожиданно показался юноше хрупким и ненадёжным среди тысяч опасностей, что подстерегали их повсюду.

Он хотел было спросить Пятого, откуда тот взял диковинную управляемую птицу, да забыл.

VI

Выпускные экзамены дались Унэну с некоторым трудом.

Шутка ли: его, непревзойдённого знатока «пьяных» стилей, едва не победили! И кто — один из выпускников, пусть даже и лучший — на показательном бою! Когда монах осознал, что вот–вот вызовет на лицах нечто больше, нежели недоумение, то очнулся и смог выйти победителем.

Со стороны это наверняка смотрелось, как новый хитроумный приём, но на самом деле ноги плохо слушались монаха. Причём не так, как положено при опьянении — священном состоянии, когда отягощённое мыслями сознание не мешает телу двигаться. Нет, он чувствовал себя глубоким стариком, и движения давались с невероятным трудом.

Получив должную порцию аплодисментов от восторженных зрителей (помимо собственно послушников и студентов, которые обучались лишь части дисциплин, поглазеть на экзамены приходило огромное множество самого разного люда), Унэн едва не споткнулся о собственные ноги, и подумал, что на досуге надо будет создать новый стиль.

Скажем, стиль «настоятель–паралитик». Что–нибудь в таком духе.

Однако всё кончается, хвала богам, и Айзала, вместе с другими, не менее известными учителями и наставниками обоих монастырей пригласила его на традиционный пир. Триада не одобряла (в отличие от Унэна) пышных торжеств… но эти были как нельзя более уместны. Помимо двадцати новообращённых, впервые одевших сегодня заслуженную оранжево–жёлтую рясу, серебристо–зелёный венок–змейку Триады заработали более трёх десятков представительниц прекрасного пола.

Жрецов–мужчин у Триады никогда не было.

Так что есть основания гордиться: успех одного Учения привлекал внимание и к другому. Как нельзя кстати — подтверждая тем самым правило, что самые различные верования и мировоззрения могут прекрасно уживаться.

…Монах отправился на покой далеко за полночь — спев немало песен, станцевав множество танцев и… Да всё равно, словами этого не передать… не зря подобное устраивается лишь раз в году.

Под самое утро — утро того дня, когда Унэн твёрдо решил отправиться куда–нибудь отдохнуть — ему приснился сон, чёткий и незабываемый. По сравнению с ним иные картины обыденного мира сами показались бы мимолётными сновидениями.

* * *

Это, несомненно, были торговые ряды. Впрочем, ряды — это слабо сказано. Правильнее звучало бы так: это был Храм Книги. Если предположить, конечно, что подобный Храм существует.

Унэн стоял в центре огромной комнаты, напоминавшей своим устройством амфитеатр. Украшенный диковинным орнаментом пол, высокие окна, сквозь красочные витражи которых внутрь лилось разноцветное освещение. И книги: повсюду, повсюду, повсюду. На стеллажах и стендах, в сундуках и коробках, новые и древние, все в прекрасном состоянии, простенькие и богато украшенные — в этой комнате было на что посмотреть!

И подобных помещений было множество! Высокие арки вели в другие залы; там, в причудливом мозаичном свете, взору представали сокровища мысли. В прежних снах монаху не удавалось увидеть столько подробностей. Здесь же он взял одну из книг — жаль, что язык незнаком — и с любопытством принялся листать, разглядывая искусно созданные иллюстрации — множество впечатляющих батальных сцен.

Он услышал голоса — совсем неподалёку. Аккуратно водрузив книгу на место (хорошие манеры не стоит забывать даже во сне), монах бесшумно покинул помещение, и, стараясь держаться у стен, направился туда, откуда доносились звуки.

Они стояли втроём посередине одной из соседних комнат. Трое людей, изумлённо воззрившиеся на монаха. Унэн мельком осмотрел себя — нет, истинный облик его по–прежнему скрыт… хотя кто знает, что видят эти трое?

Сами они тоже представляли собой необычное зрелище. Начать с того, что у всех у них, судя по всему, было одно и то же лицо. Правда, один был худощав и не переставал вертеть в руках небольшую, украшенную сверкающими камнями арфу; другой, со множеством шрамов на лице и в одежде, перепачканной бурым, при виде Унэна положил ладонь на рукоять меча; третий, широкоплечий великан, упёр руки в бока и оценивающе посмотрел на пришельца.

— Где я? — услышал Унэн свой собственный голос.

Трое переглянулись.

— Ну наконец–то, — произнёс человек со шрамами. — Мы уж думали, что никого более не встретим.

Не понимает он его, что ли? Хотя постойте: сам–то Унэн прекрасно понимает, что произносит незнакомец! Впрочем, во снах всякое бывает.

— Иди–ка сюда, приятель, — поманил его пальцем широкоплечий. Он возвышался над Унэном по меньшей мере на две головы. — Ты видел её?

— Кого? — не понял монах, и неожиданно его озарило. — Кни…

— Тс–с–с! — перебил его музыкант. — Не вслух. Ты угадал. Ну так что, ты её видел?

Интересно, подумал монах, подходя совсем близко, что за книгу они имеют в виду? Не ту ли самую? Сказать, что видел, что ли? А ну как это их разозлит?

Что это с тобой? — удивился крайне редко просыпавшийся внутренний голос. Ты стал бояться чего–то, что видишь во сне?

— Не знаю, о какой именно к… идёт речь, — монах вовремя спохватился, — но одну, весьма любопытную, видеть довелось. Правда, не здесь.

Он переводил взгляд с лица на лицо. Все три одинаковые, не считая небольших различий в размере. Чьё же это лицо? — монах не мог вспомнить. Однако чувствовал, что знание скрыто совсем рядом.

— Ты её читал? — задал вопрос человек со шрамами. В голосе его звучал испуг.

— Только начал, — признался монах. — До недавнего времени она не желала повторно открываться.

Трое переглянулись.

— Она, — произнёс музыкант обречённо. — Он снова вспомнил о ней. Продолжим поиски — она должна быть где–то здесь!

Трое моментально потеряли интерес к монаху и рассыпались по комнате. Судя по состоянию соседних помещений, там уже успели поискать. Книги были свалены беспорядочной грудой. Дикость какая–то, возмутился про себя Унэн.

— Вижу! — воскликнул великан и указал куда–то под потолок.

Все, включая Унэна, подбежали к нему. Проследив взглядом за указующим пальцем, монах увидел ту самую книгу. Как туда добираются — по воздуху, что ли?

— Иди, возьми её, — музыкант легонько ткнул монаха локтем в бок. Он же совсем настоящий, подумал монах с удивлением. Сон ли это?

Унэн послушно принялся карабкаться по полкам, время от времени роняя вниз книжные лавины, водопады и стряхивая шуршащие страницами оползни. Книга почти у него в руках, одно последнее движение…

Тень пробежала по комнате. Монах замер, оглядываясь. Трое, стоявшие на противоположной стороне зала, кричали ему и указывали на книгу. С ними всё понятно. Монах взглянул в сторону окон и обомлел: сумрак сменил солнечный свет — мрак, надвигающийся со всех сторон.

Темнело быстро. Унэн схватил книгу… но та, словно проснувшись, неожиданно сильно рванулась у него из рук. Монах кубарем полетел вниз, успев подумать, что сейчас переломает все кости.

Книги же и спасли его от такой участи. Перекатившись несколько раз, Унэн с трудом поднялся — ноги разъезжались на полу, по колено заваленном книгами; книга в руках вырывалась, словно дикая кошка, издавая явственное шипение.

— Открой! — услышал он вопль сквозь всё усиливающееся шипение и свист ветра, стремительно набиравшего силу где–то за витражами. — Скорее открой её!

Монах послушно рванул на себя обложку — это далось ценой одного сорванного ногтя — и из распахнувшейся, как дверь, книги вырвался могучий поток воздуха. Унэна подняло под потолок, и он успел заметить, как осыпаются разноцветным дождём витражи, пропуская внутрь что–то тёмное и злобное, успел увидеть троих людей, машущих ему руками…

…И проснулся. Немедленно уселся в постели и осмотрел ладони.

Ногти целы. Да и вообще, ни ссадин, ни ушибов…

Приснится же такое!

Унэн довольно долго стоял у потайного шкафа, в надежде что–нибудь услышать изнутри. Но книга хранила тишину. От этого занятия его отвлёк тихий стук в дверь.

* * *

Собираться куда бы то ни было — занятие весьма хлопотное. Сунь Унэну, понятное дело, не впервые приходилось покидать свой монастырь и тщательно передавать дела заместителю: своему сородичу, конечно. Когда ещё дух Учения окрепнет в этом диковинном мире…

И всё же это было однообразно и крайне скучно. Просмотреть массу толстых и пыльных книг, в коих учитывалось имущество, и велись записи о финансовых операциях. Оставить адреса тех, кто мог бы знать о его пребывании (с этим никаких хлопот: Айзала была единственным таким человеком), тщательно запереть свою библиотеку и кабинет (Унэну очень хотелось верить, что копии ключей имеются только у Айзалы), а также шкаф — «крепость» (ключ от него существует в единственном экземпляре).

Восемь раз проверив, что книга по–прежнему в шкафу (всякий раз казалось, что вон она, на столе осталась), Унэн почувствовал себя немного не в порядке и запер кабинет, не открывая шкафа в девятый раз. Хотя очень хотелось.

Адрес загадочного хозяина, чьим гостем Айзала так настойчиво рекомендовала стать, наряду с наиважнейшими походными вещами был наготове. Однако не успел Унэн сделать десяток шагов за ворота монастыря, как две пары рук схватили его за локти и вынудили остановиться.

Монах обернулся и увидел близнецов. Изобразив на лице величайший ужас и скорбь, он с причитаниями упал на землю.

— Ну когда же я смогу отдохнуть от вас? — стонал он, пока девочки со смехом носились вокруг. Смех неожиданно оборвался и открывший глаза Унэн увидел, как к ним спешит Айзала.

— Вся компания в сборе, — заключила она, поправляя венок. — Что, Сунь, возьмёшь их с собой? У них тоже отдых… небольшой, — жрица многозначительно посмотрела близнецам в глаза, и те отвели взгляд, стараясь не хихикать.

— Похоже, мы говорили о восстановлении сил, а не о потере остатков разума, — сухо заметил монах. Глаза его, правда, выдавали скрытую улыбку.

— Ты прав, — вздохнула Айзала. — Впрочем, беспокоюсь я именно о тебе, поскольку этих двух отправлю к родителям сама. Мне неожиданно показалось, что и тебе стоит несколько сократить дорогу.

Монах поджал губы. Ну вот! А он–то надеялся первым делом спуститься вон в ту деревушку и вдоволь поиграть там в кости сегодня же вечером… Как же!

— Неужели я выгляжу настолько беспомощным? — сладчайшим голосом осведомился он, преданно глядя в глаза жрице. Та рассмеялась.

— Ты слишком легко впутываешься во всевозможные истории, Сунь. Я обещала, что ты как следует отдохнёшь, и намерена выполнить обещание.

Она отвернулась и, чуть присев, развела руки в стороны, пропев при этом несколько слов на неизвестном Унэну языке. Монах вздрогнул. Жест жрицы напомнил ему Шассима.

В воздухе возникло небольшое «окно», за которым искрилась уходящая ввысь дорожка, сотканная из разноцветного тумана.

Монах с сомнением посмотрел на дорожку… на Айзалу… Та ободряюще кивнула. Унэн вздохнул ещё раз и, наклонившись, по очереди обнял притихших Энхору с Ильвеной.

— Если я вас больше не увижу, — прошептал он громким шёпотом, — передайте папе с мамой, что во всём виновата тётя Айзала.

И прыгнул в «окно» прежде, чем жрица опомнилась.

* * *

Шум множества крыльев вытеснил собой все остальные звуки.

Унэн ощущал, что его подхватили — бережно, но твёрдо — и стремительно уносят вверх, вверх, вверх — куда, изгибаясь причудливыми рукавами, уходила дорожка. Скорость была невероятной, но дышать не мешала. Впрочем, Унэну и раньше приходилось путешествовать на Крыльях Вестницы, так что всё внутри уже не сжималось в холодный комок.

Он попытался осмотреться.

Трудно описать это место… если, конечно, это можно именовать местом. Подобия звёзд слабо проступали наверху (тот/та, кто нёс монаха, оставался/оставалась невидимым), внизу… со всех сторон. Воздух был напоен ароматами трав. Монах силился понять, какими именно, но не успевал — запахи постоянно менялись.

Вскоре дорожка понеслась вниз. Скорость вновь начала увеличиваться и Унэн, неожиданно для самого себя, принялся вспоминать, всё ли он взял. Несколько поздновато, конечно… Да! Мысль эта почему–то испугала его! Он же не взял книгу!

Зря он об этом подумал.

Его немедленно отпустили. Над головой послышался звук, очень отдалённо напоминавший возглас растерянного флосса. Монах понёсся вниз, с каждым мигом падая всё быстрее и быстрее. По привычке он сосредоточился, чтобы заклинанием остановить падение и повиснуть в воздухе, но не тут–то было!

Заклинания здесь не действовали. Или что–то мешало сосредоточиться.

Снизу выплыло чернильно–чёрное облако, и монах на огромной скорости вошёл в него головой вперёд.

«И это она называет безопасным путешествием», успел подумать он, прежде чем потерял сознание.

VII

Унэн открыл глаза, и понял, что снова жив.

Последнее его не удивило. Он вскочил и осмотрелся — ноги повиновались с трудом, но ничто не было сломано. Только в голове ещё звучал свист стремительно проносящегося мимо воздуха. Так, вся одежда при нём… всё снаряжение… ключи от комнат и шкафа… Проклятие! Ключа от шкафа нет!

Унэн почему–то необычайно разозлился и в прыжке ударил ладонью по стене, издав могучий боевой клич.

И тут же пожалел об этом — по руке словно ударили молотом. Монах зашипел, дуя на пострадавшую конечность, и заметил неожиданно, что место, где он пришёл в себя, ему знакомо. Та же пыль на полу, коридор, полутьма, неподатливые стены…

Когда боль в отбитой руке перестала донимать, Унэн смог вспомнить странное слово анектас. Осторожно огляделся. Похоже, что даже следы его ног — от предыдущего визита — всё ещё различимы на ковре пыли. Некоторое время Унэн сосредоточенно отряхивался и… расхохотался. Он представил, какое у Айзалы будет лицо, когда — минут этак через десять — появится перед ней и спросит, что бы всё это означало. Пусть тут магия не работает, но за пределами портала ему хватит сил стать быстрым, подобно молнии, и промчаться по подземным ходам назад в монастырь.

— Похоже, я уже отдохнул, — объявил Унэн вслух и озадаченно пошарил в рукавах.

Факела там, конечно же, не оказалось. Однако он, хоть и слабо, но видел в окружавшей его темноте… отчего бы это? В тот раз вокруг царила кромешная мгла… или нет? Впрочем, неважно. Быстрей отсюда. Слишком много тут неизвестного, да и не готов он схватиться с ним.

В конце концов, искушение было повержено.

Унэн побрёл к тому концу коридора, откуда они с Шассимом некогда вышли. Всё верно, контур человека с флоссом на плече по–прежнему на месте. Ну, прочь отсюда. Унэн присел и впрыгнул в портал.

Так больно ему, наверное, никогда не было. Болела каждая клеточка; монах упал на пол, не в силах исторгнуть из сведённого судорогой горла ни звука… несколько секунд длилась жестокая пытка и схлынула прочь, оставив его, скорчившегося и беспомощного, рядом с бесстрастно мерцающим порталом.

Унэн тяжело поднялся и, стараясь дышать медленно и глубоко, прикоснулся ладонью к поверхности портала. Тот слегка уколол руку… но не пропустил её.

— Ох, скажу я ей, что думаю о таком отдыхе, — прошептал он тихонько и… расхохотался. Он, выбиравшийся изо всех, самых немыслимых, переделок, смог наконец–то попасть в ловушку, очевидного выхода из которой не было. Поистине, это достойно удивления.

Можно было, конечно, ждать — вдруг портал смилостивится и выпустит его на волю… но что–то подсказывало монаху, что так просто он не отделается. Книга, подумал он со злостью. А ещё утверждали, что она не опасна! Головы отрывать таким экспертам. Ну да, ехидно отозвался голос внутри, никто же не думал, что у тебя хватит глупости её читать!

Странно, но в этом месте книга никак не напоминала о себе. Унэн только в этот момент понял это. Все предыдущие дни книга была как наркотическое зелье для человека, пристрастившегося к нему. Книга манила к себе, хотя и не давала возможности читать дальше. Впрочем, этого следовало ожидать. Уж очень много странного связано с ней.

Расслабился я, подумал Унэн. Или просто не привык подозревать, что могу быть под таким могучим давлением. Здесь он понял, что угнетавшая его усталость бесследно прошла, и вновь расхохотался. Знала бы Айзала, какова на самом деле болезнь и лучшее от неё лекарство, то–то бы удивилась!

Эхо отозвалось на его смех — но звучал он, отражённый от неприступных стен, испуганно и тоскливо.

Что же, подумал Унэн, приводя в порядок одежду, пора приниматься за дело. Не оставаться же сидеть в пыли! Из правого рукава он извлёк онглир — прочную серебрёную цепь с небольшим отточенным серпом на одном конце и шипастым шариком с другой — своё любимое оружие; проверил, далеко ли метательные звёзды, и со вздохом распахнул первую дверь.

После чего испытал сильнейшее потрясение.

Дверь эта вела в комнату, напоминавшую амфитеатр, квадратный в сечении. Беспорядочной грудой на полу лежали книги — прежде, вероятно, они стояли на стеллажах, стендах и полках, которыми во множестве были уставлены уходящие под потолок огромные ступени. В стене напротив были три высоких окна; оттуда тянуло холодом. Только отдельные осколки остались от разноцветных стёкол.

Сквозняки бродили по комнате.

Острая боль пронзила правую руку и Унэн, подняв её к лицу, обнаружил, что ноготь на безымянном пальце почти что оторван.

Из разбитых окон виднелось сумрачное небо. Унэн долго вглядывался в едва различимые искорки звёзд. Незнакомые, холодные и недосягаемые.

* * *

Норруан рассказывал вороне что–то про острова, лежавшие некогда по ту сторону океана, как вдруг его словно поразило молнией. Морни вздрогнула и вцепилась крепче в его плечо — но её спутник, похоже, не обратил на боль внимания. Он замер, глядя куда–то вдаль, глаза его остекленели.

Прошло несколько секунд, и Норруан опомнился.

— Книга, — произнёс он шёпотом. — Как я мог про неё забыть?

Почему–то книга показалась ему единственной важной вещью, что существовала сейчас во всём Зивире.

— Держись, — приказал он вороне — уже прежним своим голосом, властным и не терпящим возражений. Ворона послушно сжала когти сильнее… Норруан повернулся лицом к замку, сделал шаг… и вот они уже во дворе. Не отвлекаясь на открывание ворот, Норруан бегом помчался по лестницам и проходам (вороне пришлось сжаться в комок — иначе ей, без сомнения, оторвало бы голову первым же косяком) и вбежал в кабинет, стремительно и грозно.

Что, если она исчезла? От этой мысли ему стало страшно. Второй раз за последнее время.

Однако книга никуда не исчезала. Он спокойно лежала, засыпанная грудой свитков, рядом с лампой на его рабочем столе. Владыка Моррон небрежно смахнул свитки прочь и положил книгу перед собой, прикасаясь к её обложке подушечками пальцев.

— Что это? — осмелилась выговорить ворона.

— Трудно объяснить, — Норруан ответил не сразу. — Приготовься к сюрпризу. Не так давно я побывал в месте, которое не было Зивиром — и принёс оттуда вот это.

Ворона долго смотрела на вытертую кожу обложки, принюхиваясь и прислушиваясь к своим ощущениям. Книга казалась — ярче, что ли? — всех остальных вещей. Хотя нет, не ярче. Правильнее… нет, и это не то слово. Книга была, а всего остального — исключая Норруана — рядом с ней словно бы не было.

— И… где это место? — спросила Морни после долгого раздумья.

— В подвалах замка, — ответил Норруан, наконец–то повернув к ней лицо. В глазах его промелькнул необычный блеск, и ворона успела испугаться, что её союзник сошёл с ума.

Хотя, если вдуматься, что бы это изменило?

* * *

Тнаммо вздрогнул и рядом с ним пошевелился Альмрин.

Пятому показалось, что его окликают. Тихонько… но уверенно. Он неторопливо оглянулся — никого. Хиргол у себя в каюте, — читает, наверное. Хоть этому его научили, оболтуса. Что же?.. Тнаммо сжал виски, стараясь унять запульсировавшую в голове неприятную боль. Погода, что ли, меняется? Да не должна. Кроме того, прежде он не реагировал так на погоду.

Альмрин стоял рядом, безмолвный и готовый услужить, но его господин ничего не приказывал.

* * *

Айзала самолично отправила близнецов домой — обычным порталом, конечно: не тратить же внимание богини на каждую поездку! Тем более что себя она считала достаточно надёжным сопровождающим: с ней никаких неприятностей не случалось… ну, скажем так: непреодолимых.

После того, как приличия были соблюдены и она выпила чаю с родителями своих подопечных (те были столь же рады видеть её, как и девочек), Айзала открыла портал в свой монастырь и, шагнув в него, поняла, что Таменхи, к которому она отправила Унэна, ничего не сообщил ей о прибытии гостя.

Поражённая, Айзала воззвала к Вестнице… и первый раз в жизни поняла, что та растеряна. Ноги подкосились у жрицы. Крылья Вестницы были самым безопасным и быстрым способом путешествия… до сегодняшнего утра.

Сунь Унэн куда–то пропал, и ничего хорошего от этого ожидать не следовало.

* * *

Не считая того неприятного момента, когда Науэр пережил нечто, похожее на смерть (по крайней мере, примерно так её описывали некоторые обитатели его мира, возвращённые к жизни искусными лекарями), его здоровье ничуть не ухудшилось.

Напротив, он чувствовал себя всё лучше. В смысле самочувствия. Он не был стар — менее тридцати лет там, откуда он взялся; по меркам людей Зивира он был ещё ребёнком. Науэр не сразу осознал это, а когда осознал, то понял причину столь осторожного обращения с собой. Правителю было не менее двух сотен лет (нелёгкая задача поверить в это отняла не менее двух дней). Аймвери — сотен пять (хотя он, в подлинном смысле слова, человеком не был — хотя походил на людей практически во всём). Его наставник в фехтовании и верховой езде, Арун, был мрачным бородачом лет семидесяти. Вообще в Зивире, судя по всему, было принято жить долго.

Хорошо, если это правило распространяется также на героев, приглашённых спасти мир. Откровенно говоря, Науэр попросту не понимал, почему Воинство Иглы (не менее тридцати тысяч отличных воинов, обученных долгим переходам по самым разным видам местности, абсолютно преданных Правителю), вместе с двумя десятками собственно магов давно не снесли Моррон до основания. Ведь корни зла — как часто повторял Правитель — находились где–то в Моррон.

Он даже допускал, что не сам Норруан (имя это не положено было произносить вслух) повинен в происходящем. Что, дескать, Норруан — лишь исполнитель приговора, а подлинная причина всех бед сокрыта в подземельях проклятого замка.

Правда, Науэру показали сохранённые при помощи магии картины продолжающейся войны Зивира за существование — бесконечные пограничные стычки с трудно уязвимыми гигантскими амфибиями, что сотнями поднимались из трясин и осаждали дозорные башни. С зоркими и стремительными огненными птицами, способными спалить в одиночку целый город. С исполинами, созданными из камня. Словом, со всех сторон (исключая Реку и пустоши за ней) Зивир окружало сжимающееся кольцо и исход этой осады, при текущем положении дел, был предрешён.

И чем я могу помочь? — спрашивал Науэр себя раз за разом и не находил ответа. Неужели за полтора месяца, кое–как выучившись фехтовать, ездить верхом и запомнив общий вид Зивира, он был способен противостоять человеку, который в одиночку превращал некогда цветущий мир в безжизненную пыль?

Это утверждение казалось Гостю весьма спорным. Однако были причины не торопиться объявить всё это бредом и отказаться от выполнения миссии.

Во–первых, жить здесь было гораздо интереснее и приятнее, чем дома. Право же, даже месяц жизни в таком месте, как Игла, стоил достаточно предсказуемого будущего Гостя в его родном мире. Там его положение в обществе уже не могло измениться: веками отлаживавшаяся система свела человека до положения крохотного винтика в сложнейшей машине; винтика, который можно в любой момент заменить на другой такой же.

Во–вторых, ему порой казалось, что он видит некий шанс… трудно различимую возможность как–то понять природу изменений. Как бы то ни было, прошло всего лишь десять дней, и предстояло ещё многому выучиться.

Гость со вздохом отложил фолиант и посмотрел на часы. Через полчаса — очередной урок фехтования.

* * *

— Таменхи, — обратилась Айзала к поражённому карлику (изображение которого сейчас висело перед ней в воздухе), — наш общий знакомый бесследно пропал. Если он вдруг появится, немедленно отыщи меня.

— Слушаюсь, Достопочтенная, — склонил голову её собеседник. — Может быть, попросить кого–нибудь поискать его?

— Нет, — немедленно возразила жрица. — Дело крайне необычное и подробности я изложу лично. Пусть всё остаётся, как есть. У тебя не предвидится изменения планов… ну, скажем, через неделю?

— Нет, — карлик говорил спокойно. — В это время года у меня одни и те же заботы, Достопочтенная, — до самого конца лета.

Собственно, Айзала не считала, что заклинание Зеркала, при помощи которого она только что общалась со своим давним знакомым, может быть кем бы то ни было перехвачено (исключая, конечно, богов), но… После исчезновения Унэна можно ожидать чего угодно.

Подумав, она связалась с двумя остальными Храмами Триады и попросила помощи у равных себе. В монастыре, которым распоряжался Сунь Унэн, пока никто не знал о случившемся — значит, в течение двух недель надо будет отыскать Унэна во что бы то ни стало.

Вряд ли это его обычные выходки. Одно дело — испытывать терпение смертных, и совсем другое — богов. Сунь Унэн, при всей своей любви к розыгрышам и самым невероятным шуткам, всё же не стал бы творить такого.

В этом Достопочтенная была вполне уверена. Она сидела за столом самого Унэна, глядя на последнюю заполненную им страницу календаря, и гадала, где он находится. Если Триада окажется бессильна, придётся обращаться в Совет Магов. А тогда, как ни старайся, поползут слухи. Сунь Унэн — личность слишком известная, чтобы этого не произошло.

* * *

— Вот оно как, — подивился монах и, привычно прикоснувшись к пострадавшему пальцу, залечил его несложным заклинанием.

И спохватился, поражённый. Магия действует! Это значит… монах лихорадочно думал, вспоминая теории Ралиона о природе магии, и её ограничениях. Это значит… нет, непонятно. Это, вне всякого сомнения, не Ралион: звёздное небо не то. Судя по ощущениям, он над землёй. Порталы, ведущие на иные обитаемые планеты (в существовании которых многие учёные Ралиона не сомневались) пока неизвестны.

Тогда что это? Или — где это? Монах ущипнул себя, пару раз уколол остриём метательной звезды. Не получалось: он не просыпался. Правда, если он проснётся там же, у себя в комнате, перед тем, как его отправят набираться сил… Гм.

Он осторожно подкрался к ближайшей щели–окну (слева и справа были арки, ведущие в соседние комнаты) и выглянул наружу.

Лунная ночь. Впрочем, это можно было понять и раньше, по узким полосам призрачного света, сочившегося из разбитых окон. Ох и огромная же у них луна… Да ещё красноватая какая–то! Так, понятно, это заведомо не Ралион. Виднелась необъятная водная поверхность, спокойная, с «дорожкой к счастью», упирающейся в горизонт.

Неужели его вновь перебросило в новый мир? Монаху стало нехорошо. Спустя несколько секунд он отверг это ужасное предположение. Когда неведомая сила, отчасти по воле, но, главным образом, вследствие деяний его легендарного предка, выбрасывала Унэна в новый мир, ещё не озарённый светом Учения, он прибывал туда безо всего. Налегке. Имея только память обо всех… ну, так скажем, имея возможность вспомнить почти всё о своих предыдущих воплощениях. Кому–то это может показаться величайшим благом.

Так что Ралион ещё нуждается в нём, во что бы там ни играли с ним боги. Монах помянул недобрым словом Гвайю–Вестницу, которая считалась образцом обязательности среди богов. Теперь уже нет, подумал Унэн с мстительной радостью. Вот уж я расскажу об этом… если выберусь отсюда. Непременно расскажу. Никогда в жизни не делал ничего худого этому культу! Не шутил над её верующими — почти все они были флоссами, а флоссов монах уважал. Чем–то они походили на его народ — и похожие, и отличные от прочих обитателей; представляющиеся совсем не теми, кем являются; сумевшие прикоснуться к источнику мудрости, что выше возможностей всех смертных, вместе взятых, исчерпать его.

Правда, рассказав об этом происшествии, он невольно навредит флоссам… Ну ладно, великодушно решил монах. Эту тайну, любезная Вестница, мы оставим между нами.

Монах осторожно пробрался к арке, ведущей в соседний зал — прежде, чем покинуть это сумрачное книгохранилище, надо попытаться понять хоть что–нибудь об этом месте. Вряд ли монаху доведётся часто бывать здесь… так что, чем больше впечатлений, тем лучше.

Под потолком зала по ту сторону арки тускло светились огромные — метра два в поперечнике — жёлтые прозрачные шары, а под ними бесшумно выписывали спирали ночные бабочки. Зрелище было вполне мирным. Монах несколько успокоился — не каждый день за дверью обнаруживаешь место, где побывал во сне.

Монах бесшумно прошёл под аркой и замер, прислушиваясь к ощущениям.

Он вспомнил про трёх людей, из давешнего сновидения. Откуда они–то здесь взялись? И кто этот загадочный «он», которого они упоминали? Не иначе, всё это относится в книге, ныне запертой в шкафу. Если, конечно, он потерял ключ при падении, а не забыл где–нибудь в кабинете. Страшно подумать, что может случиться в последнем случае…

Зря я взялся читать её, вздохнул монах. Права Айзала, неприятности необычайно легко находят меня.

Он долго стоял не шевелясь, пока не услышал шаги. Откуда–то неподалёку; издававший эти звуки двигался медленно и не очень–то старался скрыть своё присутствие.

Унэн вздрогнул и на всякий случай вооружился онглиром. На совершенно неизвестной земле лучше ожидать самого неприятного.

* * *

Норруан помедлил и открыл книгу.

Изнутри повеяло временем. Слежавшимся, застрявшим среди страниц и высохшим. Норруану приходилось и прежде читать древние манускрипты — в его собственной библиотеке, здесь, в Моррон, таких было немало. Норруан смахнул пыль с листа (ворона поспешила отпрыгнуть подальше) и лист тут же с треском разорвался.

— Ай–яй–яй, — прошептал Норруан недовольно. Как–то он забыл, что бумаге полагается ветшать. Ну да ладно… ничего особенного. Сейчас склеим. На столе возникли бутылочки, кисточки, разный переплётный материал и Морни с удивлением воззрилась на всё это.

— Не проще ли приказать бумаге срастись?

Норруан вздохнул.

— Если никогда не шевелить пальцами, то в один прекрасный день обнаружишь, что ни на что уже не годен. Видел я магов, которые абсолютно всё пытались делать заклинаниями.

— И что же? — ворона сама была магом и подпрыгнула поближе. Собеседник заглянул ей в глаза и долго не отводил взгляда.

— Магия капризна, — пожал он плечами. — Она может усиливаться и ослабевать, исчезать и менять свою природу. Один из таких «великих магов» неожиданно обнаружил, что своё существование он продлевает исключительно магическим путём, а его настоящее тело давно состарилось и умерло.

Ворона приподняла крылья, выражая недоверие.

— До такой степени не замечать, что с тобой творится? — выразила она то же самое на словах.

Норруан наложил пропитанную клейким составом тонкую полоску прозрачной бумаги поверх разрыва и осторожно пригладил. Подул, чтобы клей быстрее высыхал. Спустя полминуты страница была… не как новенькая, конечно, но во, всяком случае, целая.

— Маги бывают разные, — ответил он, наконец. — В Зивире я могу многое, — он положил ладонь на страницу, — но именно поэтому пользуюсь своими талантами крайне осторожно. А в… — он запнулся и запрокинул голову, словно фраза только что выскочила из головы.

— Ты был где–то ещё? — спросила ворона, перелетев на стол. — Помнится, ты говорил что–то про подземелья замка, и про…

— Подземелья, — выговорил Норруан и слабый, но явственный гул послышался изнутри книги — словно ею было прикрыто окно, за которым бушевала гроза.

Лёгкий ветерок коснулся лица. И Норруан, и ворона склонились над томом, не веря своим глазам. Ветер становился всё сильнее и прохладнее. Страницы вздрогнули и принялись перелистываться сами собой. Норруан протянул было руку, но ворона предупреждающе каркнула и спрыгнула прочь.

Норруан вскочил и сам, едва не споткнувшись об упавший стул.

Вихрь пронёсся над книгой; им обоим показалось, что со страниц ссыпаются буквы, слетают серой пылью иллюстрации; бумага светлеет с каждой секундой и непереносимо сильный запах грозы наполняет кабинет.

Оглушительно громыхнуло где–то совсем рядом — так, что Норруан закрыл уши ладонями, а ворона спряталась под ближайшее кресло.

Ветер, уже ослабевающий, перелистал страницы в обратном порядке… они были девственно чисты и совершенно целы. Норруан осторожно подошёл поближе и пригляделся. Абсолютно новая бумага — прочная, гладкая, выбеленная. Крохотные искорки время от времени пробегали по странице — словно стайка воробьёв, спасающихся от хищника.

— Ну, положим, видел я и более… — начал Норруан, как вдруг осёкся, вздрогнув от неожиданности. Морни выбралась из–под укрытия и, шумно хлопая крыльями, устроилась у него на плече. Норруан не возражал.

Взор его не оставлял первой страницы книги — ныне книги пустой, ненаписанной, чистой. Там, рождаясь под пером невидимого писателя, возникали слова — собираясь из древнего алфавита Зивира, которым некогда делались надписи на дорожных столбах, а ныне — записи в особо ценных документах, читать которые полагалось не всем.

— Не может быть! — прошептал Норруан, придвигая, не глядя, стул поближе и усаживаясь на него.

Его удивление можно было понять. Первые же строки, что возникли перед ним из ниоткуда, гласили:

«Монах стоял, не шевелясь, посреди зала, уставленного книжными шкафами, и терпеливо ждал, пока появится тот, чьи шаги он давно уже слышал…»

* * *

Монах стоял, не шевелясь, посреди зала, уставленного книжными шкафами, и терпеливо ждал, пока появится тот, чьи шаги он давно уже слышал. Судя по шагам, их обладатель был немолод, опирался при ходьбе на палку и явно не ожидал здесь никого увидеть.

Когда тот появился, Унэн тихонько вздохнул. От облегчения. Никакое это было не чудовище — пожилой человек, вероятно, сторож этого места, хранитель или как он мог ещё называться. Спешит поглядеть, что тут за шум. Да и понятно: лично он, Унэн, устроил тут не так давно (не так давно? — переспросил внутренний голос) некоторый беспорядок. Вот только как к нему…

— Это ещё что! — воскликнул старик сердито и набалдашник его трости вспыхнул тёплым оранжевым свечением. — Как вы сюда попали, любезнейший? — он уверенно подошёл поближе и осветил лицо нежданного гостя. — О боги трёх морей! — воскликнул он испуганно, отшатываясь.

Унэн прикусил язык — с губ его едва не сорвалось предположение относительно упомянутых трёх морей. Должно быть, он видит меня в истинном облике, подумал он, скрипнув зубами, и поклонился настолько учтиво, насколько мог.

— Я заблудился, уважаемый, — при этих словах старик открыл рот и застыл, словно его хватил удар. Ещё немного и это произойдёт на самом деле, мрачно подумал монах. — Я был здесь… недавно… вместе с тремя людьми. Все они немного похожи друг на друга…

Монах детально описал каждого из увиденных во сне незнакомцев — не потому, что старику это могло быть интересно, а просто чтобы не позволить ему впасть в состояние худшее, нежели оцепенение. Если с вами вежливо говорят и вообще обращаются достойно, то вряд ли вас съедят в непосредственном будущем. Вскоре сторож, вероятно, осознал это.

— Как, вы говорите, они выглядели? — спросил он с сомнением, не без содрогания осматривая ужасно похожего на обезьяну–людоеда собеседника. Вызвать бы стражу, да поскорее… только вдруг это и есть обезьяна–людоед, неведомо как обучившаяся говорить? О создатели моря, взмолился старик, пусть оно продолжает говорить!

Монах повторил описания.

* * *

Норруан вздрогнул. Этот неведомый ему «монах» описывал лица его, Норруана, видений. Что за нелепость! Откуда он мог знать про них? Он придвинулся поближе, ощущая себя не в своей тарелке.

* * *

— Да–да, — вдруг осенило сторожа. Было совершенно невероятным, конечно, как подобное чудище могло встретиться с тремя странными посетителями, что целыми днями торчали в библиотеке, постоянно обходя все полки, вновь и вновь отказываясь от помощи. Он отставил палку (чудище тем временем село прямо на пол и изобразило на лице почтительное внимание) и задумался. В конце концов, свисток висит у него на шее… уж позвать на помощь он всегда успеет!

— Одного из них звали… — сторож задумался и Унэн выжидательно приподнял голову. — Звали…

* * *

Норруан вздрогнул, словно его окатили ледяной водой. Тревога росла внутри него. Неожиданно он понял, что нельзя давать этому — сторожу? — назвать хотя бы одно из имён.

Иначе произойдёт нечто ужасное.

* * *

Сторож окаменел.

Не в буквальном смысле. Он замер — не задумался, словно память никак не могла подсказать ему имена посетителей, а застыл, будто в зале остановилось время.

Тишина окутала всё вокруг.

Унэн вскочил и осмотрелся. Бабочки под потолком продолжали свой нескончаемый полёт, и смутные тени от них выписывали на стенах немыслимые фигуры. Сторож не шевелился и не дышал.

Затем произошло то, чего Унэн так и не смог забыть: сторож исчез. Не растаял в воздухе, не испарился с громким хлопком. Нет, по нему словно прошлась кисть невидимого художника, замазывающего неверно написанный фрагмент картины. Несколько раз взмахнула гигантская кисть, прорисовывая сквозь сторожа ту часть зала, которую тот занимал, и его не стало.

Впрочем, какого сторожа? Разве был какой–то сторож? Унэн прижал ладони к вискам и сосредоточился. Что–то неладное творилось в голове. Образ старика, эхо его слов и вообще всё, что он только что воспринимал, подвергалось какой–то необычной атаке. Ощущение было диким, но схожим: словно некто замазывал эту часть памяти, как ненужную.

Монах огляделся. Зал также изменялся. Теперь он воистину походил на образ, созданный сновидением: границы нечётки, цвета нерезки, очертания беспрестанно плывут. Но вот всё замерло; застыли в воздухе бабочки, прекратились сквозняки, и лишь удары сердца Унэна вторгались в воцарившееся спокойствие.

Унэн бросился бежать. Ему стоило немалых трудов бороться с неизвестным вором, посягающим на его память, и казалось, потеряв воспоминания, он потеряет и себя.

На бегу он подхватил с пола небольшую книжечку — не осознавая, зачем это делает.

Когда дверь в «библиотеку» захлопнулась за спиной, всё сразу же прекратилось.

Монах замер, тяжело дыша и не осмеливаясь опустить возведённые им мысленные заслоны. Они потребляли чудовищно много сил, но… Он «заглянул» туда, где только что находилась осаждавшая его сознание сила. Пусто. Слегка «опустил» ментальную стену. Ничего не произошло.

Долго, бесконечно долго монах стоял, прислушиваясь к тишине и радуясь тому, что так легко отделался. Перевёл взгляд на книжку, которую подобрал в библиотеке. Потом разберёмся. Унэн сунул её в рукав и расхохотался, погрозив кулаком невидимому противнику.

* * *

Норруан был в некоторой растерянности. Соревноваться с невидимым автором возникавшего текста было нелегко, даром что он, Норруан, писал чрезвычайно быстро. Когда слова «и выскользнул за дверь» появились пониже написанного им текста, он, нахмурившись, потянулся к скребку, чтобы убрать их…

И осёкся. Только что чернила на бумаге — принадлежавшие как ему, так и неведомому писцу — были свежими и блестели. И вот они высохли, схватились, въелись в текст. Нечто жёсткое проступило в очертаниях букв.

Всё, понял он неожиданно. Что написано пером…

— Чего ты добился? — спросила ворона. Она не следила за тем, что именно пишет Норруан. Она следила за ним самим. Только что на лице её союзника отражалась отчаянная спешка — словно над головой его нависала неотразимая опасность… и вот она таинственным образом миновала.

— Смотри, — указал тот на текст и отодвинулся, чтобы Морни было видно.

Всё осталось неизменным — и написанное неведомой рукой, и добавленное Норруаном. Вот только… Норруан был готов поклясться, что таинственный монах, персонаж короткого отрывка, возникшего на бумаге, носил вполне определённое имя. Однако теперь везде вместо имени стояли ничего не выражающие местоимения. Кто «он» такой? Откуда знает про Норруана?

— Не помнишь, как его звали? — обратился Норруан к вороне и та, помедлив, ответила отрицательно.

— Смотри, — взмахнула она крылом.

Норруан перевёл взгляд на страницу. Невидимая рука начертила пониже законченного отрывка затейливый вензель, и вновь потекли слова…

Норруан схватил перо и приготовился сражаться.

* * *

Здесь они уже были: вдвоём с Шассимом. Стоило Унэну вспомнить имя флосса, как что–то случилось в мрачном помещении, откуда сверху смотрели бесчисленные рубиновые глаза.

Вряд ли монах что–то почувствовал в подлинном смысле этого слова. Так бегущая по полю мышь воспринимает скользнувшую рядом тень от пернатого хищника, ещё не успевшего заметить добычу. Чувство опасности, безмятежно дремавшее в «библиотеке», недовольно зашевелилось и указало своему хозяину: будь внимателен!

Не стоит вспоминать о своих знакомых, осознал он. Потому что, похоже, кто–то подслушивает его. Монах запрокинул голову, словно надеясь увидеть неизвестно кого, вновь почуявшего его появление.

* * *

— Да уж, почуявшего, — проговорил Норруан, недобро улыбаясь. Морни расширенными глазами смотрела на то, что появлялось на бумаге. — Откуда ты взялся такой на мою голову?

* * *

— Откуда ты взялся на мою голову? — проворчал монах, почему–то не сомневаясь, что «взялся» именно «он». Не «она», не «оно» и даже не «они». Чувство опасности, видимо, успело свыкнуться с новым типом угрозы, поскольку взвыло: «осторожней!».

Ну ладно. Монах медленно повернулся и, стараясь ни о чём не думать, медленно пошёл назад, к двери. Великое Колесо, до неё ведь не меньше десятка шагов!..

* * *

— Ну уж нет, мой дорогой, — рассмеялся Владыка Моррон и быстро добавил несколько слов. — Так просто ты не ускользнёшь.

* * *

Монах почти взялся за ручку двери, как она — подобно старику в «библиотеке» — стёрлась, была вымарана из реальности. Монах почти что услышал издевательский смех и не на шутку рассердился.

«Здесь только что была дверь», подумал он, сосредотачиваясь, «пусть она вернётся».

Дверь вернулась. Точнее, начала возвращаться. Монах неожиданно вспомнил книгу, — тот вопрос, не ответив на который, никак не удавалось продолжить чтение и странное видение возникло перед глазами.

Видение человека в чёрном, склонившегося над книгой и росчерком пера пытающегося что–то сотворить с ним, Сунь Унэном, которому до сих пор удавалось выходить сухим из воды. Монах даже различил слова, выползавшие из–под пера: «и в конце концов отчаялся найти…»

Это он–то, Унэн, отчаялся? Гнев монаха выплеснулся неожиданно для него самого. Будь сейчас этот человек рядом с ним, он дал бы ему несколько уроков правописания…

Тут же перед ним возникла дверь. Не раздумывая, монах выскочил за неё, захлопнул за собой и уселся прямо на пол. Ему было нехорошо, словно он только что избежал чего–то очень неприятного. Не смерти, которой он не боялся.

Бывают ведь вещи и похуже.

* * *

Норруан вскочил и вытер лицо рукавом. Не всё оказалось так просто. Только что он торжествовал победу — оставалось дописать совсем немного, чтобы выяснить, что это за монах и как он связан с ним, Норруаном.

После чего он помнил только, что невидимая рука крепко схватила его за шиворот и с размаху ударила лицом о чернильницу. Норруан некоторое время извлекал из себя осколки стекла (Морни с ужасом наблюдала за происходящим), затем хорошенько вытерся возникшим из ниоткуда полотенцем и убрал разгром на столе небрежным движением ладони.

Хвала судьбе, книга не пострадала.

Однако слова вновь «схватились», теперь их не удалить. Присмотревшись, Норруан понял, что и на этот раз таинственному монаху удалось улизнуть.

Когда он повернулся к вороне, на лице его выражалось удовольствие: удовольствие от того, что он имел дело с достойным противником. Ну что же! Посмотрим, что будет дальше!

— Надеюсь, что на третий раз я буду осмотрительнее, — подмигнул он Морни, и соткавшееся из воздуха позолоченное перо легло в его руку. — Я готов.

Так он просидел долго, очень долго.

* * *

Унэн просидел у стены долго, очень долго. Глотнув вина из фляжки (просто чудом удалось пронести её мимо бдительного ока Достопочтенной), он постепенно вернулся в умиротворённое расположение духа.

Время тянулось невыносимо медленно.

Похоже, что здесь («в анектас», уточнил внутренний голос), в коридоре, он был в относительной безопасности. За любой же из дверей — скорее всего, нет. Откуда была такая уверенность, монах не знал, но давно уже привык во всём полагаться на интуицию.

Что тогда? Выхода всего два. Остаться здесь, ожидая неведомо чего или же уйти в портал на противоположном конце коридора.

Из чего следует, что следующий посетитель появится здесь раньше, чем выросший на полу пыльный ковёр станет вдвое толще?

Ни из чего.

Но сидеть в этом невыносимо «молчаливом» коридоре становилось непередаваемо тяжело. Ясно теперь, отчего так нервничал Шассим.

И Унэн, глубоко вздохнув, совершил безрассудный поступок.

Быстро подбежал к матово–чёрной стене, замер — всего лишь на мгновение — и шагнул внутрь.

И чувство опасности, до сих пор проявлявшее себя не очень сильно, завопило во всю глотку.

VIII

«Опасно! Опасно!» — отдавалось громким эхом в голове у Унэна, и монах замер, стараясь не думать, не двигаться, ничего не предпринимать.

Там, где он возник, не было стен и потолка. Был только пол. Ярко освещённый, он простирался во все стороны, сколько хватало взгляда. Тончайшие узоры, красивые и постоянно меняющиеся, двигались по поверхности пола — петли и дуги, причудливые силуэты и картинки, словно созданные детской рукой: карикатурные рожицы, плоский, условный мир. Монах медленно поворачивал голову, стараясь не дышать.

Но не только по полу вились узоры. В воздухе была разлита едва уловимая, приятная для слуха мелодия. В ней сплетались многие инструменты — слышался и деревянный свист флейты, и печальные звуки скрипки, и медный, уверенный голос трубы. Музыка двигалась так же непредсказуемо, как и узоры по полу: в такт мыслям неведомого дирижёра, ничего не знавшего о том, что в зрительном зале появился слушатель.

Монах сделал шаг вперёд (отчего новые призывы к осторожности сотрясли его сознание) и заметил, что шагах в ста от него с пола поднялась сидевшая на нём фигурка. Фигурка была человекообразной, ниже него, Унэна, ростом и какой–то нескладной. Пол, хоть и светился, ничего не освещал; ни лица существа, ни его намерений понять было невозможно. Монах оглянулся. Там, где он находился секунду назад, на полу остался угольно–чёрный след. Постепенно и он включился в общий хоровод пляшущих образов, растёкся, растаял. Ощущение было неприятное — словно он, Унэн, прошёлся грязными ногами по чистейшему ковру. Не осерчают ли хозяева?

Монах сделал ещё один шаг, но фигурка подняла руку, указывая в его сторону, и настоятель счёл за лучшее остановиться.

* * *

— Что тебе нужно? — спросили монаха. Странным был этот голос. Он походил на сотни, тысячи голосов, одновременно произносящих одни и те же звуки. Исходил же он как бы сразу отовсюду. Правда, Унэну показалось, что челюсть стоявшего напротив шевельнулась.

Хорошо ещё, что чувство опасности немедленно заткнулось. В голове образовалась блаженная тишина. Что бы такого сказать? Действительно, что он, Сунь Унэн, хочет в настоящий момент?

— Я хочу вернуться домой, — произнёс Унэн и спохватился: а что он, собственно, имеет в виду под «домой»? Впрочем, сказанного не воротишь.

Голос рассмеялся. Устало звучал этот смех — словно принадлежал он мудрецу, которого оторвали от важных раздумий. Фигурка сделала шаг вперёд.

— Что ты предложишь взамен? — спросили Унэна неожиданно. Где–то я видел это, лихорадочно вспоминал монах. Или слышал о таком. Причём слышал что–то очень неприятное… Что бы ему предложить? Золото? «Не вздумай!» — возмутился внутренний голос, и монах от души посоветовал непрошеному советчику оставить его в покое. Тоже мне благословение, — что чувство опасности, что этот внутренний голос! Надо будет научиться глушить их. Итак, что можно предложить?

Неожиданно на Унэна накатило. Усилием воли он заставил себя не обращать внимания на «голоса» и, улыбнувшись, провёл рукой по тщательно выбритой голове.

— Я могу прочесть проповедь, — заявил он.

Существо удивлённо вздохнуло. Наступила тишина, во время которой монаху показалось, что голоса, входившие в общий хор, совещаются друг с другом. Узор на полу застыл и пол — весь, от горизонта до горизонта — равномерно осветился. Но лучше монаху от этого не стало.

Потому что существо состояло из непроницаемой черноты. Очертаниями оно походило на медвежонка, вставшего на задние лапы. Лишь два глубоко посаженных внимательных глаза смотрели из человекообразного сгустка мрака. Чем дольше Унэн смотрел в эти глаза, тем больше сожалел, что не рискнул взамен потягаться силами с таинственным «биографом».

— Мы слушаем тебя, — донёсся ответ и пол потускнел.

Ну что же, назвался груздем…

Унэн уселся на пол поудобнее (фигурка не шевельнулась, продолжая — по–видимому — пристально смотреть на него) и начал. Вскоре он уже забыл и про бескрайние просторы вокруг, и про зловещий силуэт напротив (кажется, он назывался как–то на «м»). Обстановка была не напряжённее, чем посреди торговых рядов какого–нибудь мелкого городка.

Мозаика ожила под ногами и замерцала, образуя моментально пропадающие узоры; казалось порой, что складываются узоры в слова, но уловить их было невозможно.

* * *

Норруан долго сидел, но ничего не случалось.

— Умён! — произнёс он, в конце концов, и оглянулся. Ворона терпеливо ждала, хотя была уже чудовищно голодна. — Я был бы не прочь познакомиться с ним. Должно быть, незаурядный человек.

— Мне казалось, что ты… — ворона замолчала.

Норруан засмеялся и пальцем поманил её к себе на плечо. Морни послушно перелетела.

— По крайней мере, он не похож на призрак, как живущие за пределами замка, — пояснил он, закрывая книгу. — Ну да ладно. Пора ужинать. Я человек терпеливый… и мне кажется, что мы с ним ещё встретимся.

* * *

Сунь Унэн замолчал, но существо по–прежнему смотрело на него — две раскалённые звёздочки среди клубящейся тьмы. Если кто–то думает, что это не страшно, то глубоко заблуждается. Хоть Сунь Унэн и не боялся смерти, страх ему приходилось переживать не раз.

Как, например, сейчас. Если неизвестный обладатель книги пытался управлять им, так сказать, в своих собственных интересах (трудно было предположить иное), то здесь, под несуществующим небом посреди невозможного пространства, Унэн ни для кого ничего не значил. Его дальнейшая судьба полностью зависела от воли, настолько чуждой человеку, что Унэн ощущал это каждой своей клеточкой.

Минута проходила за минутой, но ничего не менялось. Недостаточно, что ли? Ну что же… можно рассматривать это как затянувшуюся сценическую паузу. Монах набрал было воздуха, чтобы начать читать что–нибудь ещё, как существо опустилось на все четыре лапы и по полу потекли прежние, бесконечно изменчивые, узоры.

— Мы довольны, — прозвучало у монаха в голове. — В твоих словах слышится мудрость. Ты достоин награды.

Пылающие глаза мигнули и существо, отвернувшись, вновь село — или легло? — растекшись, слившись с полом.

А под ногами Унэна пол раскололся несколько раз, образуя стремительно расширяющийся провал, и монах полетел вниз, в сияющую голубую бездну, изнутри которой веяло нестерпимым холодом.

* * *

— Похоже, что я дома, — проговорил монах, и его чуть не сбило наземь порывом ветра. Было темно. Небо светилось над ним мириадами звёзд — и это, к его величайшему облегчению, было небо Ралиона. Только отчего так холодно? Едва удерживаясь на ногах и глотая урывками ледяной воздух, монах огляделся. Снег и лёд, метель, зима. Куда это его отправили?

— И меня не встречают, — добавил он, всматриваясь в зенит. Найти ответ оказалось проще простого. Прямо над ним нависало созвездие Трезубца — самая яркая звезда, венчавшая средний зуб, была Полярной. Монах понял, куда его занесло. Где–то рядом с Северным полюсом.

— Ну и шуточки, — проворчал он, с трудом сосредотачиваясь на заклинании. Сил на него, хвала богам, оставалось достаточно. Тут же ветер прекратил свои попытки сбить его с ног и похоронить под слоем снега; кроме того, Унэну стало тепло. Долго, правда, эти удобства не продлятся. Но Унэн тоже был способен к телепортации… правда, сейчас она ограничивалась только прямой видимостью.

Ох, и напрыгаюсь я сегодня, подумал монах мрачно. Сил хватит самое большее на три прыжка. Потом надо будет как–то пережидать, пока не восстановятся внутренние ресурсы. Не будь здесь такого жуткого холода, всё было бы проще.

Ну да ладно. Итак…

Монах сложил было руки вместе, готовясь «прыгнуть» вертикально вверх, как вдруг звук, знакомый и неожиданный, донёсся до него сквозь рёв ветра.

Хлопанье многих крыльев, бьющих по воздуху.

Он становился всё ближе и Унэн, осознав, что это означает, рассмеялся. Всё–таки удача его не оставляет… правда, когда рассказываешь потом о своих приключениях, редко кто верит хотя бы наполовину. А зря!

— Надеюсь, что в этот раз ты меня не уронишь, — тихо заметил монах, когда перед ним открылось светящееся розовое окно и невидимые руки (когти?) подхватили его и повлекли неведомо куда.

Так быстро, что захватывало дух.

* * *

Айзала и Таменхи сидели у входа в дом — в который полагалось бы прибыть Сунь Унэну. Жрица провела несколько тревожных дней, пытаясь разведать, куда тот делся и что с ним стало. Множество народу, увы, пришлось оповестить о случившемся, и похоже, что огласки не миновать.

Всё произошло внезапно. Обоим сидящим послышался быстро приближающийся шум множества крыльев. Кто это? — подумала жрица устало, поднимаясь с сидения. Шассим? Флосс оставил своё гнездо, как только смог найти замену и вот уже второй день обшаривал весь Ралион, перемещаясь на Крыльях так, как никому и не снилось. Если он обнаружил, что Унэн жив, то вполне может мчаться сюда, так сказать, со всех крыльев.

А ведь частое использование Крыльев — или заклинания Транспорт, которым Шассим владел, как и некоторые другие флоссы — плохо отражается на здоровье. Человек, то и дело использующий порталы, начинает страдать повышенной утомляемостью; организм словно «разлаживается» от подобных прыжков. Для Флоссов частое — более трёх раз в сутки — использование телепортации означало существенное сокращение срока жизни. А ведь они и так живут, по сравнению с другими, не очень долго.

Розоватое окно возникло совсем рядом с собеседниками и на миг осветилось изнутри.

Оттуда вышел Сунь Унэн, весь мокрый и изрядно помятый, но, как всегда, довольно улыбающийся и невредимый.

Айзала остолбенела, не в силах ничего сказать. Таменхи сидел, глядя на вновь прибывшего широко раскрытыми глазами.

Унэн подмигнул обоим и, шагнув к небольшому столику, налил в стакан немного сока и осушил одним глотком. После чего оглушительно чихнул.

— Должен признаться, Достопочтенная, — сообщил он, устало опускаясь прямо в траву, — что мой отдых начался довольно–таки бурно. Передай моё искреннее уважение Вестнице.

Карлик Таменхи опомнился первым и исчез где–то в доме. Вернулся он с халатом в одной руке и высоким бокалом чего–то горячего и дымящегося в другой.

— Вот, — предложил он монаху оба предмета. — Выпейте залпом.

Напиток монах выпил, не меняя выражения лица, хотя состав был чудовищно противным. От халата же отказался: поднялся, провёл вокруг себя руками и хлопнул в ладоши. Взвилось и рассеялось густое облако пара, и одеяние монаха стало выглядеть, как новенькое.

— Может, теперь ты расскажешь, где был все эти дни? — поинтересовалась Айзала, обретшая к тому моменту дар речи.

Унэн замер, и улыбка исчезла с его лица.

— Дни? — переспросил он недоверчиво.

— Я ждал вас восемь дней назад, — откликнулся карлик. — Таменхи. Травник и алхимик.

— Сунь Унэн, — поклонился монах в ответ. — Монах и…

— …И совершенно невыносимое существо, — закончила жрица, подходя поближе. — Я страшно рада видеть тебя, Сунь, но… Если ты немедленно не объяснишь, что случилось, и почему никто не мог отыскать тебя на Ралионе…

— Пожалуйста, — Унэн вздохнул и вновь уселся. Несомненно, в том лишённом неба месте, где он совсем недавно читал проповедь, ему было проще. — Лечу я, значит, лечу…

— Постой, — Айзала подняла ладонь. — Сначала я сообщу всем, что поиски можно прекратить. — И растаяла в воздухе.

Таменхи качал головой и задумчиво теребил коротенькую бородку. Монах заметил, что карлик весьма похож на него, Унэна: даже ростом он был всего на пару сантиметров ниже монаха. Судя по тому, как быстро исчез озноб, он действительно был отличным травником.

— Айзала мне немало рассказала, — произнёс Таменхи, — но такого я себе и представить не мог. Слушайте, неужели всё, что она рассказала о вас — правда?

Монах засмеялся.

— Меньше половины, насколько я знаю. Я видел немало слушателей, которые были готовы верить только собственным глазам. Достопочтенная не доверяет и им. Как–то раз…

Он не договорил.

— Шассим скоро будет здесь, — произнесла Айзала, выходя прямо из воздуха. — Подождём его немного… Таменхи! Может быть, перебраться в дом?

— Разумеется, — карлик чуть наклонил голову. — Ужин ждёт нас.

— Нашёлся–таки один здравомыслящий, — проворчал про себя Унэн, стараясь сохранять мину усталого и измотанного человека.

Часть 3. Передышка

IX

— Очень интересно, — подал голос Шассим. — Очень интересное место. Жаль, что меня там не было. Увидеть Незавершённого… в смысле, Завершённого, собственными глазами…

— Я бы ни за какие сокровища не согласился вновь проповедовать перед Ним, — проворчал монах, содрогаясь. Тусклое мерцание узоров всё еще стояло перед его глазами.

Долгое время все молчали.

— Даже хорошо, что книга осталась в шкафу, — произнесла Айзала задумчиво. — Вдвойне приятно, что без помощи изготовителей шкафа тебе в него не забраться. Тем меньше соблазн. Так что отдыхай, как и договорились. Я искренне надеюсь, что… — и махнула рукой, — впрочем нет, уже не надеюсь. Буду время от времени справляться, как у тебя дела. Подумать только! Крылья отказали! Думаю, что это доставит нам немало хлопот.

— Да уж, — Шассим выглянул в окно. Небо постепенно светлело; приближалось утро. — Мне пора. Я и так чудовищно злоупотребил любезностью моего двоюродного брата. Унэн?

— Угу?

— Через три недели… через шестнадцать дней я смогу вернуться — правда, ненадолго, дня на два. Постарайся до того момента не приближаться ни к книге, ни к порталу.

— Да вы сговорились, — воскликнул монах негодующе. — Я пока намерен приближаться только к этим великолепным кушаньям — тысяча благодарностей, уважаемый хозяин! Ну и, понятно, к бутылочке–другой… сока, — закончил он фразу, глядя в глаза жрицы чистым и честным взглядом. — Очень полезно для здоровья. Так что не беспокойся, дорогой Шассим. Да сопутствует твоим птенцам удача.

— Благодарю, — Шассим церемонно расправил крылья на долю секунды и, вслед за Айзалой, исчез в открывшемся портале. Обычном портале.

— Скажите, пожалуйста, — Унэн воровато оглянулся, убеждаясь, что портал сомкнулся, — а вино у вас найдётся?

— Откровенно говоря, да, — признался Таменхи. — Правда, Айзала не велела мне…

— Тогда добавьте к вашей коллекции вот это, — и перед изумлённым карликом на столе возникла одна… две… дюжина тщательно закупоренных бутылочек. Травник в замешательстве взял одну из них и с уважением покачал головой.

— У вас великолепный вкус, уважаемый Унэн…

— Можно просто Сунь.

— Но всё же…

— В конце концов, я — тоже лекарь, — заявил монах, устало опускаясь в кресло. — Так что и сам могу определить, вредно оно мне или нет. Разве не так?

Таменхи открыл было рот… да только безнадёжно махнул рукой.

Так и договорились.

* * *

— Отойди в сторону и не мешай, — Тнаммо отошёл подальше от многочисленных сундуков, ящиков и тюков (возле которых остался бесстрастный Альмрин) и закатал рукава просторного халата.

Хиргол повиновался. Последние два дня пути его продолжало мутить: море было беспокойно. На его взгляд, они не так уж и удалились от Лауды, чтобы быть в безопасности от загадочных обитателей затерянного в песках города.

Пятого, похоже, это ничуть не обеспокоило. Вообще, Хиргол стал подозревать, что тот знает гораздо больше, нежели говорит. А говорил он весьма неохотно. Отвечал на вопросы (иногда), рассказывал об островах, мимо которых проходили (очень часто), вспоминал своё прошлое (крайне редко).

Поначалу Хиргол не мог взять в толк, почему Тнаммо говорит именно так, а не иначе и именно об этих вещах. До сих пор он не получил от него ни единого наставления, ни единого урока в отрасли магии, которая создавала искусственную — а точнее, иллюзорную — жизнь. Вся она была — так, по крайней мере, полагалось считать — под строгим надзором Совета Магов… но в него не входили маги Лерея. Изгнанные некогда из Совета за… проступки.

К слову сказать, проступки эти для Хиргола выглядели очень странно: изгонять за них явно не имело смысла. Конечно, никто не обязывает верить в то, что излагаемые магами истории собственных свершений являются правдой от начала и до конца.

Чаще наоборот.

Многие недоучки, едва освоившие основы построения заклинаний и научившиеся наводить несложные иллюзии, нередко гордо именовали себя «мастерами» и уходили искать славы и приключений, считая, что всё остальное можно изучить на ходу.

После чего встреча с подлинным положением дел обычно оказывалась первой и последней: в этом Хиргол убедился, сопровождая многих членов Девятки (ныне — Восьмёрки) в их путешествиях по разнообразным мрачным и невероятно жутким местам. Во многих случаях то были захоронения, поля давнишних битв, места, отягощённые проклятиями, сожжённые либо магией, либо неразумным отношением к природе. Которая и без всякой магии умеет достойно отвечать обидчикам.

Вот и теперь — «отойди и не мешай». Хорошо ещё, не напускает на себя самодовольного вида. Откровенно говоря, Пятый вызывал у Хиргола скорее симпатию, нежели зависть или страх. Он не преувеличивал своих возможностей и не скрывал ограниченности познаний.

…Тнаммо развёл руки в стороны, после чего соединил ладони перед собой и трижды коротко поклонился каждой из сторон света. Интересно, подумал Хиргол, что из всего этого действительно нужно для заклинания, а что — для зрителей? Поди пойми.

Несколько собранных Тнаммо груд камней зашевелились, потекли вверх расплывчатыми струями и оформились в человекообразные силуэты. Голова у них была весьма условной — не более чем украшением. Восемь исполинов подошли к Тнаммо. Тот что–то тихо произнес, и каменные существа направились в глубь островка. Где Пятому и предстояло выполнять инструкции Восьмёрки.

Хиргол настолько увлёкся наблюдением за тем, как каменные существа — големы — сооружают из камня большой дом (или, скорее, небольшую крепость), что совершенно забыл о Тнаммо. Когда над головой у юноши забили множество пар крыльев, он вздрогнул и поднял голову. Жуткого вида птицы, окраской сливавшиеся с однообразным каменным пейзажем вокруг, покружили над их головами и разлетелись в разные стороны.

— Охрана, — пояснил Пятый. — Ну ладно. Дом готов — помоги Альмрин отнести вещи.

Странно он его называет, подумал Хиргол, послушно взваливая на себя увесистый тюк, — словно к неживому обращается. Хотя… возможно, оно и есть неживое? Он взглянул в сторону быстро идущего Альмрина. На огромный сундук, который тот нёс без видимых усилий. От этого зрелища Хиргол похолодел.

К концу дня Пятый позвал его к небольшой естественной гавани, где стоял корабль.

— Присмотрись, — указал Пятый. — Узнаёшь кого–нибудь?

Двое людей вышли на палубу, неторопливо пропуская матросов, готовивших корабль к отплытию. Хиргол ахнул: это были они с Пятым. Не отличить. Хиргол номер два улыбнулся и помахал ему рукой.

— Кто это? — поразился юноша, не веря своим глазам.

— Мы и наша команда, — Пятый махнул рукой и его двойник, кивнув, крикнул что–то капитану. — Через две недели корабль разобьётся о скалы у берегов Оннда. Никому и в голову не придёт считать нас живыми.

— И они знают, что погибнут? — Хирголу стало невероятно страшно. Его двойник не сводил с него глаз, продолжая улыбаться и махать рукой.

Тнаммо усмехнулся и потёр ладони.

— Не бери в голову, коллега, — посоветовал он. — Чтобы что–то знать, надо, по крайней мере, уметь думать.

И оставил Хиргола одного. Тот смотрел, не отрываясь, как корабль выходит из гавани и начинает дорогу туда, откуда ему уже не вернуться. Когда позади появился Альмрин и сказал, что ужин готов, Хиргола едва не хватил удар. Голос у слуги оказался звучным и довольно приятным. Значит, не немой, думал юноша, следуя за ним. Альмрин сохранял бесстрастное выражение лица. Точь–в–точь, как сам Пятый.

— А как же команда? — вспомнил неожиданно Хиргол несколько часов спустя, когда помогал Пятому распаковывать вещи и собирать непонятного назначения оборудование.

Тот удивлённо поднял брови.

— Настоящая команда осталась в Венллене, — ответил он, наконец. — И потом, откуда такое человеколюбие? Если не ошибаюсь, Империя находится в состоянии войны, а мы — на вражеской территории.

Вот и спорь с ним.

* * *

— Он отказался от обучения? — Мондерел недоверчиво приподнял брови.

Арун кивнул.

— Приказал отменить все уроки. Сказал, что справится со всем сам. Сидит в вашей библиотеке и что–то читает.

— Ну что же, — Правитель задумчиво пригладил усы, — хорошо. В конце концов, ему виднее. Продолжайте выполнять его распоряжения — кто знает, может он и прав.

Прав, как же, подумал Арун, спускаясь по винтовой лестнице. Просто слишком много о себе воображает. Ничего, надо будет посоветовать ему совершить прогулку… скажем, на запад. И придать эскорт — так, чтобы не заметил. Встретится разок с «жабами» — тут же поймёт, чего стоит на самом деле.

Эта мысль показалась начальнику охраны чрезвычайно занятной. Действительно, коль скоро Гость — важная персона, то и обучать его надо соответствующими методами. Позволить несколько раз угодить в капкан, чтоб лишняя спесь сошла. Ничего, не таких приводили в чувство.

Во двор Иглы Арун вышел в отличном настроении.

* * *

— Превосходно, — заметил Норруан. — Правильно сделал, что отказался от всех уроков. Незачем они ему. — И подмигнул вороне.

Той, однако, было не смешно.

— Не понимаю, что ты задумал, — проворчала Морни.

— Поймёшь. Я сооружу для Воинства небольшое отвлечение на востоке, когда Гость выйдет на прогулку. А ты постарайся рассеять эскорт. Пусть отстанут как следует.

Ворона кивнула, но взгляд её оставался непонимающим.

— Не могу этого объяснить, — ответил Норруан, подумав. — Ты должна всё увидеть сама.

* * *

Первые пять дней Унэн только и делал, что отдыхал.

Отдых — понятие относительное. Таменхи появлялся в домике на несколько часов в день; со сказочной быстротой готовил всевозможные деликатесы (помимо тех, что приносил с собой). Монаху даже показалось, что здесь не обходится без мистики: Таменхи не применял никаких заклинаний, но делал всё вроде бы и неторопливо, но с невероятной быстротой. Трудно это объяснить. Надо хотя бы раз увидеть.

Каждый день травник готовил для Унэна несколько порций каких–то снадобий. Запах у них был превосходный, вкус — премерзкий, но что поделать! Унэн послушно пил то, что дают, и ел, как следует. Иногда позволяя себе бутылочку–другую вина. Поскольку сама Айзала не торопилась присматривать за ним, то позволять себе удавалось иногда по два раза в день. Словом, не жизнь, а сплошной отдых — если, конечно, не считать горьких, приторных и прочих настоев.

Дом был обширен; на втором этаже, где располагалась комната Сунь Унэна, находилась также и библиотека. Книги были преимущественно о травах, алхимии, а также по разнообразным разделам медицины. Хотя у монаха не было особого желания читать, всё же иногда он доставал, любопытства ради, томик с полки и сидел в тени деревьев, наслаждаясь свежим воздухом и приобщаясь к мудрости. Оказывалось, что, как и в любом деле, целительство имело тысячи способов справиться с тем или иным недугом. Проще говоря, правильного в нём не меньше, чем неправильного.

Унэн не сразу сообразил, что книга, которую ему удалось подобрать в «Храме Книги», всё ещё при нём. К его величайшему изумлению, томик оказался «Книгой предсказаний», им же самим переведённой на среднее наречие. Кто–то над ним смеётся, это точно.

Улучив момент, монах поместил это «приобретение» на одну из дальних полок. Будет подарком для Таменхи — если тот когда–нибудь туда заглянет. Да. Точно. Скучно, конечно, обнаруживать обыденные трофеи в столь необычных местах…

Таменхи сообщил, что ещё неделю он не сможет уделять своему пациенту более трёх часов в день (монаха слегка покоробило слово «пациент») — но вскорости дел станет поменьше, и он сможет подольше находиться в столь приятном обществе. Карлик явно был знаком с искусством изящной речи. Унэн тоже не был невеждой в этой области, и слушать их упражнения в изяществе, должно быть, было одно удовольствие.

Все эти пять дней монах не выходил за невысокий деревянный забор, ограждавший дом, озерцо, а также небольшое поле, где произрастало немало редких растений. Привыкнув находить интересное практически во всём, Сунь Унэн не спешил выглядывать за ограду. О книге (оставшейся в шкафу — он всё чаще называл её мысленно «та книга» или даже «Книга») монах вспоминал раза три, не более — и удивлялся всякий раз, как сильно она притягивала его прежде. Должно быть, Книга всё же излучала некую эманацию, которую шкаф (рассчитанный на хранение магически опасных предметов) и поглощал.

Подобная эманация не была открытием для монаха. Огромное количество магов, а также некоторые магически порождённые животные и отдельные виды нежити прекрасно использовали подобное притяжение внимания. Монаху почему–то пришло на ум слово «сирена», но сколько он ни думал, так и не вспомнил, откуда оно и что означает. Всё, что он ощущал — это несомненную связь непонятного слова с Книгой.

В ночь пятого дня Унэну вновь приснился яркий и запоминающийся сон.

* * *

Это был огромный дом; о множестве этажей; каждый этаж — хитроумный лабиринт прямых коридоров, которые ветвились и ветвились. Лестницы были разбросаны там и сям, соединяя все этажи в сложную и совершенно не поддающуюся представлению паутину.

Дом был обитаем и весьма оживлён. Приходило на ум слово «гостиница» — поскольку монах в своём неторопливом путешествии по дому испытывал именно это ощущение. Что он плывёт по обширной гостинице, откуда каждый день уезжает множество разнообразного народу, и столь же много, в свою очередь, прибывает.

Во сне он не мог управлять своими движениями — словно бы он, Унэн, лишь воспринимал все ощущения, которые испытывал таинственный персонаж его сновидения. Изредка Унэну попадались на глаза руки и ноги, а также предметы одежды персонажа — из чего он заключил, что тот (или та?) — путешественник, намеревающийся вскоре отправиться в позабытое всеми глухое место.

Впрочем, во снах никогда нельзя быть в чём–то уверенным.

Сон был словно образы в калейдоскопе — собирающиеся по собственному произволу; то занятные, то скучные; то притягивающие внимание, то вызывающие отвращение. Несколько раз он видел, как распахиваются обширные двери гостиницы и постояльцы, в сопровождении молчаливых носильщиков, уходят прочь. Чем и куда они отправлялись дальше, Унэн не знал — но у многих из отъезжающих был немалый багаж.

Проснулся монах неожиданно, за два часа до рассвета и более не смог заснуть. Вышел во двор и, ёжась под свежим утренним ветерком, долго сидел у озера, глядя на спокойно отражающиеся в воде два серпика — побольше и поменьше. Скоро новолуние.

Сон не принёс ничего неприятного. Просто расхотелось спать. Таменхи, однако, что–то заподозрил, поскольку осведомился, хорошо ли спал его пациент. Монах, мысленно вздохнув, рассказал ему всю правду (сон, конечно, пересказывать подробно не стал) и Таменхи тут же оживился.

— Интересно, — покачал он головой, полистав несколько минут толстый том. — Я не ожидал сдвига так быстро. Ну что же, слегка изменим курс лечения.

Кстати, — добавил травник в тот день, прежде чем уйти, — можете свободно покидать дом. Только старайтесь не выходить в лес — а в остальном я вас никоим образом не ограничиваю в перемещениях.

Унэн поблагодарил его, а сам подумал — ведь внутри ограды тоже найдётся, на что посмотреть.

* * *

— Итак, три всплеска за две недели, а мы по–прежнему не знаем, что происходит, — произнёс ректор Университета Венллен после того, как внимательно, в течение получаса, изучал представленные пунктами Наблюдателей сводки.

Было что–то забавное во всём происходящем. Ещё триста лет назад никто и не осмелился бы предположить, чем теперь будут заниматься Наблюдатели. Ну, докладывать о событиях, грозящих вылиться в массовое истребление той или иной расы, вида животных, уничтожение всевозможных природных богатств и прочего — это понятно. Для этого и создавалась организация. Но создавать карту напряжённости поля, откуда маги черпают энергию для исполнения заклинаний! Отыскивать следы порталов! Проверять в массовом порядке магические предметы на скрытые ловушки! Нет, такого никто бы не вообразил.

Ситуация была непростой. Астрологи и предсказатели всех видов совсем недавно единым хором объявляли, что Сумерки должны вот–вот завершиться.

Магия, как известно, это область, где всё зависит от огромного количества условий. Где никогда нельзя быть в чём–либо уверенным, поскольку магия как таковая — изобретение разума, а нет вещи, которая была бы для разума так загадочна, как он сам. Нормальное функционирование магических предметов и заклинаний сродни порядку в доме. Если не поддерживать его, не проводить постоянные уборки, не заниматься ремонтом и так далее — дом постепенно станет непригодным для обитания. Однако поддержка порядка в доме — работа, заметная только при её отсутствии.

С магией примерно та же история. Никто не знает в точности, от чего зависит её существование, однако некие силы поддерживают равновесие, позволяющее ей существовать. Не всегда, конечно. Однако отклонения от нормы не очень существенны и проходят сами собой. Словно кто–то взбаламутил воды медленно текущей реки: вскоре ил осядет, и вода вновь станет прозрачной.

Однако Сумерки, что уже второй раз опускались на Ралион, были намного большей неприятностью. Ослабевала вся магия. Порой делалась настолько неэффективной и ненадёжной, что ей становилось опасно пользоваться. В частности, более тридцати пяти лет — а именно столько длились нынешние Сумерки — не действовал ни один постоянный портал. Совсем недавно они соединяли все крупные города — заплатил крохотный сбор, шагнул — и ты уже в сотнях километров отсюда.

…Так вот, две недели назад предсказатели — как серьёзные учёные, так и многие прочие, — неожиданно объявили, что Сумерки продлятся ещё неопределённое время. И вскоре на стол каждого мало–мальски опытного мага, входящего в Совет, легли карты, на которых были обозначены произошедшие в энергополе всплески. За несколько часов излучалась или поглощалась энергия, которой в нормальных условиях всему Ралиону хватило бы на месяц–другой. Понятно, как могло это повлиять на медленно срастающуюся незримую ткань, которая позволяла магии работать. Ткните ножом в медленно затягивающуюся рану…

Три всплеска. Все в разных местах. Один — в горных окрестностях Киншиара (неподалёку от городка Коусан, кажется). Второй — почти что на самом Северном полюсе. Третий, самый слабый — неподалёку от Венллена. И усилия десятков магов, направленные на то, чтобы определить, что там случилось. Команда всякий раз оказывалась на месте спустя самое большее пять минут после всплеска — и ничего. Всё спокойно. Никаких следов открывавшихся порталов, ничего враждебного, никакого беспорядка. Жизнь продолжается, все искренне удивлены появлением мрачной команды быстрого реагирования. Да что вы, ничего особенного не происходило…

Ректор помотал головой, отгоняя воспоминания. Полярная высадка была самой запоминающейся. Молчаливое красочное безумие, охватившее полнеба, жуткий холод и совершенно неожиданно прекратившийся ветер. И ничего, абсолютно ничего — пустота и спокойствие. И напряжённость энергополя раз в тридцать раз выше обычной. От этого у ректора начинало невыносимо чесаться в носу. Это было бы смешно, если бы было простым совпадением… Спустя десять минут поле приходит в норму (одна восьмая от того, что было до Сумерек) и ничего не остаётся, кроме как вернуться.

— Были существенно менее сильные всплески, — перед ректором появился ещё один листок. — Вот один из них. К юго–востоку отсюда, примерно восемь дней назад.

— Это когда разразился непредвиденный шторм? — припомнил ректор. — Ну–ка, напомните мне, что ещё произошло в то время?

— Пострадали три корабля, — отозвался курьер, принесший новые сведения. — Два из них благополучно вернулись в порт. Третий найден сегодня утром, разбившимся к юго–востоку от Оннда. Выживших нет.

— Интересно, почему я узнаю об этом только спустя восемь дней? — осведомился ректор сухо.

— Подобных всплесков было очень много, — пожал плечами курьер, — а в сутках всего двадцать четыре часа, уважаемый ректор. Сами понимаете — мало кому придёт в голову интересоваться такими деталями. Правда, это уже второе крушение за последние три месяца, так что стоит задуматься…

— Благодарю вас, — ректор чуть наклонил голову, — кто у нас занимается подобными «случайными совпадениями»? Мне нужно срочно поговорить с кем–нибудь из них.

За последние десять лет лишь шесть кораблей потерпели крушение близ Оннда. И только на последнем из них никто не пережил катастрофы. Было, действительно, над чем задуматься.

* * *

Науэр всем и каждому говорил, что занят изучением библиотеки Правителя и вскоре, как ему казалось, избавился от назойливой опеки здешних хозяев. Что–то не переставало его беспокоить, и ему необходимо было побыть одному. Долгие дни и ночи Науэр сидел у стола, заваленного книгами, свитками, рукописями и прочими памятниками мысли и смотрел в окно. На север — туда, где за ближайшей горной системой уже начиналось запустение. На юг — туда, где возвышался неприступный замок Моррон, источник невероятного количества разнообразных чудовищ, наводнивших Зивир и постепенно пожирающих его. На запад…

Дымка появилась в голове у Гостя. Называлась она провалами в памяти и в значительной мере выводила из себя. Это не то ощущение, которое именуется «вот–вот вспомню» — когда где–то в глубине памяти кипит работа и вскоре будет извлечено долгожданное знание. Нет. То, что Науэр испытывал, можно было бы назвать «не знаю, помнил или нет». Каково!

Как–то утром он осознал, что на полках библиотеки нет ни одной книги о прошлом Зивира. Ни единого слова! Во всех записях, хрониках, заметках и всём прочем речь шла, самое раннее, о событиях пятнадцатилетней давности. Но этого просто не могло быть!

— …Боюсь, что вы просто не обратили внимания, — поправил Гостя Правитель, указывая рукой на дальнюю полку. — Вон там, и далее, все наши труды по истории. Восемь тысячелетий, не менее… Трудно не обратить внимания!

Поражённый Науэр потянулся к полке и массивный том едва не выскользнул у него из рук. Как же так? Несколько часов он просматривал все полки… быть того не может, чтобы он не заметил целой стены с полками!

Однако ведь не заметил.

Сославшись на некоторое утомление, Гость вежливо поблагодарил несколько удивлённого Правителя и уселся у окна, недоумённо глядя на вытертую материю переплёта. Что–то здесь нечисто. Он зажмурился и посидел так некоторое время. Мысли свободно плыли в голове, не оформляясь ни во что узнаваемое.

— Да, прогулка не помешает, — кивнул Правитель, соглашаясь с Аруном. — Слишком много читает. Да только что он там найдёт? Мы уже десятки лет ищем в записях хоть какие–то намёки.

Правитель устало опустился в кресло; на свой трон, что находился в Церемониальном зале — возвышаясь на тысячи футов над Зивиром — он не садился уже многие годы. Недостойно подобное Правителя: пока мир в опасности, садиться на трон — значит, искушать судьбу. Многие его предшественники горько жалели о подобных ошибках… Вот, например… надо же, забыл! Правитель хлопнул себя по лбу. Забыл! Сегодня же ночью посмотрю в библиотеке, решил он. Не хватало только начать терять память.

* * *

— Когда в точности они устроят прогулку? — спросил Норруан, довольно потирая руки.

Ворона на несколько мгновений прикрыла глаза.

— Через два дня, — было ответом.

— Ну что же, — на лице Владыки Моррон появилась довольная улыбка. — Пока что всё идёт по плану.

X

Вблизи это походило на высеченное из глыбы песчаника возвышение — удобное, скажем, чтобы обращаться с него с проповедью. Сооружению было немало лет; время потрудилось над его поверхностью, сгладив все углы и стерев все шероховатости. Для предмета, простоявшего многие века под открытым небом, оно выглядело чрезвычайно хорошо сохранившимся.

Возвышение было увенчано небольшим углублением — доверху засыпанным тончайшим песком. Ещё одна странность. Ветру давно полагалось бы выдуть весь песок. Тем более, такой лёгкий.

Унэн протянул руку и осторожно зачерпнул немного песка. Тот вылился из его ладони, словно жидкость, с тихим шелестом. На солнце его крохотные частички ослепительно поблескивали.

Таменхи с улыбкой наблюдал за монахом. Вокруг его дома, разбросанные на обширной площади, стояли разнообразные предметы — как правило, некогда служившие объектами поклонения, инструментами (назначение которых порой было утрачено), и прочими артефактами, сохранившимися с древних времён. Войны практически не достигали границ Венллена, и оставалось только восславить мудрость учёных прошлого, что спасли эти вещи, поместив их поближе к благословенному Лесному городу.

— Это оракул, — пояснил карлик, наблюдая за монахом. Последний стоял и пересыпал песок из ладони в ладонь, наблюдая за этим с улыбкой на лице. — Песчаный Оракул из Клемининта. Он должен действовать.

— И как им пользуются? — поинтересовался монах.

Его собеседник только пожал плечами.

Пересыпающиеся песчинки, выливавшиеся из ладони, на миг создавали в воздухе неправильной формы расплывчатое пятно. Кто–то утверждал, вспомнил монах, что радуга — это крохотные капельки воды. Во многих городах планеты были фонтаны, и в безветренные дни можно было часами стоять рядом с ними, наблюдая разноцветные, пересекающие искрящийся шлейф, дуги.

Не сойти ему с места, если и здесь не скрывается нечто похожее. Унэн улыбнулся и высыпал песок в чашу, подняв руку повыше. Да, несомненно, некий силуэт. Странная форма… не дуга, не кольцо… что же это может быть?..

— Что ты видишь? — донёсся голос карлика. Теперь он был исполнен некой торжественности… ранее ему не свойственной.

Монах вновь раскрыл ладонь, выпуская на волю шуршащую невесомую ленту, и вгляделся в силуэт. Обманчив, словно мираж в пустыне. Нельзя сказать, что именно ты видишь… но ведь видишь же что–то!

— Возвышение… — прошептал монах и чуть наклонил голову. Новая горсть песка. Солнечные лучи рассыпаются на части, преломляясь в крохотных белесых кристалликах. — Возвышение… человек в красном и жёлтом… и люди… много людей…

* * *

— Нечестивец! — прогремело над головами. Городок был мал, площадью такого размера ему стоило гордиться. Само поселение было неухоженным и пыльным, но площадь, вместе со стоявшими на ней изваяниями бога, являла образец совершенства. Вымощенная аккуратно подобранными каменными брусками. Идеально круглая.

И полная враждебно посматривающих на него людей. Унэн спокойно стоял, словно не замечая сотни собравшихся горожан. Почти весь городок. Ну ещё бы, не каждый день сюда приходят бродячие проповедники… и не каждый день здешний жрец Владыки Света в состоянии продемонстрировать мощь своего покровителя.

Давай, подумал монах, не меняя выражения лица. Он видел и подлинных жрецов — тех, что были в состоянии обрести на короткий миг силу, ведомую лишь Бессмертным, странствующим между мирами — и с такими шутки были плохи. Чаще всего эти жрецы сознавали свою силу… и были выше обыденной суеты.

Встречались, конечно, среди них и кровожадные демоны. Которые были не прочь сокрушить любого неверующего, чтобы возвыситься в глазах исповедующих культ и укрепить мощь своего бога. И, стоит добавить, многие боги равнодушно взирали на то, как проливается людская кровь. Что им с того? Культ укрепился — значит, всё в порядке. Одно радует: не всякий миг боги смотрят на нас, смертных.

А ты, старик, подумал Унэн, глядя исподлобья на мрачно усмехающегося жреца с солнечными знаками на одеждах — ты в лучшем случае фокусник. Умение производить взрывы, вспышки пламени и свет не так уж непостижимо. В глухих местах любой мало–мальски искусный алхимик может прослыть если не богом, то его верным слугой, непобедимым и могущественным. Унэн готов был побиться об заклад, что жрец, буравящий его взглядом, именно из таких.

А Владыке Света, как всегда, всё едино. Коли простой люд славит его имя, важно ли, что было этому причиной?

— Нечестивец! — прогремел голос жреца, и толпа притихла. — Ты явился, чтобы убедить нас в том, что и люди, и боги — одно и то же? Что величие богов ничего не стоит?

Часто ли они видели такое? Монах не впервые встречал враждебное отношение к Учению. Порой ему просто не давали открыть рта. Иногда презрительно обходили стороной. Но в этом случае… Да, нужно иметь крепкие нервы, чтобы не броситься наутёк! Жрец был мастером слова и не имел себе равных в актёрском ремесле. По крайней мере здесь, в позабытом почти всеми богами городишке.

— Одинаковы пути богов и смертных, и все мы — лишь рябь на воде, — ответил Унэн, слегка поклонившись жрецу. — Всё проходит в этом мире, и все бессмертные так же растворятся среди миров, как некогда возникли. Это закон природы, — закон, что выше всех остальных законов. Почему же так оскорбили тебя мои слова, о жрец?

Лишь ветерок, перебиравший пожухшие листья под ногами, осмеливался издавать звуки. Всё притихло. Жрец развёл руки в стороны, одеваясь золотистым ореолом. Монах был единственным, кто заметил небольшой пузырёк, который жрец сжимал между пальцами правой руки.

— Ты дерзнул облачиться в одежды цвета Его лучей, презренный, — голос звучал сильно и уверенно. Трудно было не подпасть под магию этих слов! И всё же ты фокусник, подумал монах спокойно. Актёр. Ты сам не веришь во Владыку. — Ты дерзнул собирать милостыню, не спросив у Владыки Его соизволения. Только полное раскаяние сможет спасти тебя от Его взгляда!

Все взоры обратились на Унэна, и тот почувствовал, как смерть, равнодушно осматривавшая здешние земли в поисках добычи, задержала взгляд на его спине.

— Ты всего лишь фокусник! — Унэн выпрямился и бесстрашно протянул руку к возвышающемуся над ним жрецу. — Не Его оскорбил я, появившись здесь, а твоё самолюбие. Мои одежды — знак уважения Владыке, вечное напоминание о его милости этой земле. — Монах сделал несколько шагов и, подойдя к статуе грозно улыбающегося божества, низко поклонился. — Ответь, о Владыка Света Элиор, оскорбил ли я тебя, дозволено ли мне сравнивать тебя со смертными?

Толпа откатилась прочь, едва монах произнёс Запретное имя. Но секунды шли, а смертоносный огонь, что должен был спуститься с небес и испепелить дерзкого пришельца, так и не приходил.

— Ну что, жрец? — монах вновь повернулся к совершенно растерявшемуся жрецу, и на лице его появилась спокойная улыбка. — Что скажешь? Что ты можешь сделать, не прибегая к сосуду, который держишь в руке?

Жрец вздрогнул, и пузырёк выскользнул из его руки, звонко разбившись о камни.

Яркая вспышка озарила площадь… и угасла.

— Так кто из нас прав? — спросил монах, не сводя со старика взгляда. Жрец открывал и закрывал рот, но не мог издать ни звука. Впервые он полностью утратил власть над происходящим. Что же будет теперь? Что станет с ним?..

Возглас изумления пронёсся над толпой. Монах обернулся и увидел протянутые к нему руки, расширенные глаза, рты, раскрытые от удивления. Он скосил глаза и заметил, что охвачен слабым, мягким жёлтым свечением. Прищурившись, он поднял глаза к солнцу и ему показалось на миг, что величественная фигура Солнечного Воина возникла высоко в небесах.

— Благодарю тебя, Владыка, — монах ещё раз поклонился статуе и, не оглядываясь, ушёл прочь.

В городе этом делать было больше нечего. Впрочем, можно было сказать и так: случай помог ему — везение, что часто сопровождало его.

Простое ли везение?

* * *

— …Так просто ушёл? — донёсся до Унэна голос Таменхи. Монах вздрогнул, заморгал и повернулся, опираясь одной рукой на Оракул. Карлик стоял рядом, и на лице его читалось любопытство. Словно он всё это время слушал интересную историю.

— Д–д–да… — ответил Унэн, не ожидавший подобного. Солнце заметно сместилось за то время, пока он вспоминал. Но постойте! Вспоминал–то он, а не Таменхи! Откуда карлику знать всё это? Или же Унэн вспоминал вслух? Монах вытер лоб ладонью и осознал, что карлик смотрит не на него, а на Оракул.

Он проследил за его взглядом и раскрыл рот от изумления. Песок больше не лежал в чаше податливой сыпучей поверхностью. Он обрёл форму, цвет, — замер неподвижно, сгустившись в подобие той сцены, в которой монах был одним из главных действующих лиц.

Унэн недоверчиво приблизил голову к крохотной фигурке, в которой легко узнал самого себя. Подобие было полным. Оставалось восхищаться способностям Оракула так точно воспроизводить воспоминания — у крохотного Унэна–статуэтки были отлично видны складки одежды… черты лица… всё, абсолютно всё! Словно живой! Столь же точными были и фигурки неудачливого жреца и горожан.

И, разумеется, статуя. Монах прикоснулся к крохотной площади и вздрогнул, ощутив под пальцами неподатливый камень. И это тоже воспроизведено.

Таменхи хлопнул в ладоши, и сцена рассыпалась. Опала лёгкой пылью, вызвав у монаха лёгкое, мгновенно прошедшее головокружение. Вновь перед ним была чаша с песком. С песком ли? Отчего–то и Оракул, и песок больше не казались монаху неодушевлёнными. Скорее задремавшими… в ожидании новых воспоминаний, новых картин…

— Так вот зачем ты спросил, что я вижу, — повернулся Унэн к карлику, который смотрел на него с довольной улыбкой. — Именно так пробуждается Оракул, верно?

— Я ничего не спрашивал, — возразил Таменхи и монах с изумлением понял, что тот говорит правду. — Я просто стоял и смотрел.

В последний раз монах зачерпнул песок и поспешно высыпал его обратно.

— Если он сможет показать и будущее, — произнёс он, отходя от Оракула, — то я не хочу его видеть. С некоторых пор я не люблю предсказателей.

Таменхи пожал плечами.

— Почти ничего здесь не действует во зло. Так что… — он махнул рукой. — Ну что, пошли дальше?

Унэн покачал головой. Тягостные предчувствия неожиданно обрушились на него.

— Нет, благодарю. На сегодня довольно. Кажется, мне полагались какие–то лекарства?

Карлик оторопел. Если пациент неожиданно проявляет интерес к невкусным и отвратительным снадобьям — значит, что–то идёт не так.

* * *

— Не очень–то приятная процедура, — кисло заметил ректор, когда вошёл в препараторскую. У себя в Венллене он, конечно, участвовал в анатомических занятиях, но дело приходилось иметь с только что умерщвлёнными животными. Конечно, также неаппетитное занятие, но изучать утопленников… Ректор внутренне содрогнулся. Это не живые существа, повторял он себе. Но отчего–то дрожь время от времени пробегала по его спине.

Кроме него, в препараторской было ещё трое. Хансса, по имени, кажется, Шалейс — судя по знаку, занимает высокий пост среди здешних Наблюдателей. Она спокойно смотрела на тела — безо всяких эмоций во взгляде. Её ректор видел впервые.

Ольт Ленгерид был его давним знакомым — двенадцать лет он преподавал во Дворце Мысли. Специалист по големам, припомнил ректор. Странно… големы–то тут при чём?

Третьим был человек, руководивший поиском останков и организовавший вскрытие. Препараторская в настоящий момент была наиболее засекреченным помещением в Оннде и нечего было и мечтать попасть сюда без приглашения. Ректор не знал, кто отвечает за секретность происходящего. Кто–то из помощников Рамдарона, надо полагать. За последние сорок лет Федерация настолько хорошо развила свои секретные службы, что постоянно была в курсе происходящего. Рамдарон, по слухам, обладал агентурой едва ли не в каждой наземной стране Ралиона. Легко можно поверить, думал ректор, краем глаза глядя на седовласого, спокойно улыбающегося человека. Неизменная кожаная куртка и штаны из грубой ткани. По слухам, даже к аристократам он является в таком же виде.

Рептилия что–то тихо сказала Рамдарону на ухо (тому пришлось нагнуться) и он, кивнув, что–то приказал ассистентам. Их было двое, их имён ректор не знал. Да и незачем.

— Наденьте маску, — ректор быстро справился с задачей, — и перчатки. Старайтесь не приближаться к телам. — Произнеся всё это, Рамдарон зажёг над каждым из трёх столов яркий свет и рептилия, после краткого раздумья, осторожно наклонилась над покойником. Ректор вновь содрогнулся. Молчание повисло в комнате. Вопреки ожиданиям ректора, разложением здесь не пахло вовсе.

— Что она делает? — спросил он тихонько у Рамдарона. Последний, казалось, вовсе не интересуется происходящим.

— Пытается увидеть последние моменты жизни, — ответил человек охотно. — Здесь две странности. Во–первых, тела сохранились гораздо лучше, нежели полагается; во–вторых, ни рыбы, ни другая живность их почти не тронули.

— Сколько дней они пробыли под водой?

— Не менее двух недель, — ответил Рамдарон и ректор поёжился. Не люблю утопленников, подумал он устало. В детстве ему довелось наблюдать, как хоронили утопленника, и воспоминания о том отвратительном вечере вновь ожили. — Оттого–то мы и предположили, что это — искусственные существа.

— Память отчасти цела, — подошла к ним Шалейс. Золотистые глаза скользнули по Рамдарону и остановились на ректоре. — Но не полностью. С какого–то момента памяти нет вообще. Словно, — взмах когтистой рукой, — её отрезали. Напрочь.

— Такое бывает?

— Бывает, — ответил Рамдарон. — Но тогда это были бы либо глубокие старики, либо люди, умственно неполноценные. Я прав?

Рептилия кивнула.

— А перед нами, если верить записям в судовом журнале…

Они и журнал нашли! — подумал ректор восхищённо.

— … капитан корабля, первый помощник и тот, кто нанял судно. Трудно представить, что все они сразу были умственно неполноценны.

Ленгерид тем временем исследовал тело, которое только что рассматривала Шалейс. Он, правда, использовал инструменты — крохотные, похожие на затейливые украшения.

— Следовательно, — ректор говорил медленно, ощущая, как зреет догадка, — эти покойники вряд ли являются обычными людьми и корабль, следовательно, разбился не случайно.

— Совершенно верно, — Рамдарон сделал знак в сторону двери. — Идёмте. Вскрытие произведут без нас.

Откровенно говоря, ректор был этому рад.

— Предстоит ещё многое исследовать, — добавил Ленгерид полчаса спустя. — Но, несомненно, это — искусственные существа. Причём высококачественные. Я даже не возьмусь предположить, кто мог бы их изготовить.

— Личность установить пытались? — спросил ректор.

— Пытаемся, — пожал плечами Рамдарон. — Это двойники, вне всякого сомнения. Корабль вышел из Лерея, поэтому быстрого расследования не получится. Я позвал вас сюда, достопочтенный Альор, поскольку теперь нам потребуется помощь и от вас. Возле Венллена есть Парк Времени, где собраны…

— …всевозможные древние магические и культовые сооружения, — закончил ректор, улыбаясь. Ему было чем гордиться: всего за три года работы он обогатил коллекцию семью экспонатами. — А поблизости живёт один из наших травников. Почему вы спрашиваете?

— Возможно, потребуется прибегнуть к некоторым… экспонатам, — сухо закончил Рамдарон и ректор Альор, считавший себя человеком уравновешенным, вновь вздрогнул. — Мне необходимо ваше разрешение.

— Разумеется, — ответил ректор, несколько ошарашенный. — Неужели дело настолько… запутанное?

— Весьма, — кивнул Рамдарон, и в тот день о делах более не говорили.

Но ректор смог успокоиться далеко не сразу. Если таким специалистам потребовались артефакты из Парка… да, верно, ситуация непростая.

Вот он, главный недостаток кабинетной работы. Думал, что прекрасно разбираешься в происходящем и в состоянии сохранять самообладание — и тут же убеждаешься, что это не так. А вот Рамдарона воистину ничем не удивишь.

* * *

— Ну что же, сегодня значительно лучше, — Пятый посмотрел на то, что получилось у его напарника (и ученика) и одобрительно кивнул.

Хиргол не был о себе столь высокого мнения. Задание было довольно простым (с точки зрения Пятого): взять готовую «заготовку» той птахи, при помощи которой он совершил краткое путешествие к острову — тогда ещё, на корабле — и оживить её.

Тут–то и стало очевидно, что между описанием процесса на бумаге и его воплощением лежит огромная пропасть. Первые десять раз вообще ничего не получалось. Хиргол извёл уйму дорогостоящих реагентов, но Тнаммо не выражал неудовольствия.

— У меня получалось не лучше, — сообщил он после восемнадцатой неудачи и ободряюще улыбнулся. — Давай–давай! Достаточно, чтобы получилось хотя бы раз.

Хотя бы раз! Хиргола уже тошнило от едкого запаха магической смеси, которую приходилось готовить каждый раз заново. А ногти, похоже, придётся отмывать от пурпурного цвета несколько дней подряд.

…На последней неделе, стоило Пятому завершить обустройство дома (крепости), начались странности. То он, то Альмрин куда–то пропадали. Хиргол, в чьи тайные предписания входило следить за всеми действиями своего наставника, впадал порой в отчаяние: понять, куда они деваются, было невозможно. Да и крепость… Сколько в ней было проходов, коридоров, потайных ниш и тёмных переходов за ними! Он попытался было исследовать их ночью, когда Пятый спал, но услышав однажды за ближайшим поворотом чьё–то могучее дыхание, испугался так, что добрые пять минут не мог сдвинуться с места, и уж тем более издать хоть какой–нибудь звук. Он не понял, когда обладатель жуткого дыхания покинул свой пост, да и, откровенно говоря, не горел желанием это выяснять. Добрался до кровати и погрузился в тяжёлый сон.

'Anio Yarrad Klangottha'… Как трудно выговорить проклятое заклинание, ни разу не споткнувшись! И беда–то в том, что по частям заучивать его запрещено. А он, глупый, гадал, зачем последние два месяца перед отправлением его заставляли зубрить длинные, бессмысленно звучащие фразы — добиваясь того, чтобы они запоминались — хотя бы на краткий срок — сразу же по прочтении.

Теперь ясно, зачем. Но лучше от этого не становится.

'… Overviel Cinguddarha…' Проклятие! 'Cinguddarra', конечно же!

Малиновое свечение, начавшее было разгораться вокруг неподвижной «птицы», тут же померкло. Хиргол едва не хватил по ней кулаком со всего размаха.

— Десять минут перерыва и повторим, — услышал он голос Пятого сквозь туман в голове. Именем всех богов, как он ненавидел его в этот миг!

…На восьмой день (когда Хиргол был совершенно уверен, что Пятый сошёл с ума, и вместо выполнения тайной задачи сводит в могилу собственного ассистента) где–то ближе к обеду (мечты о котором были почти непереносимы ближе к полудню) всё неожиданно получилось.

Толком Хиргол ничего не понял. Заклинание, которое походило на опасную и ужасно проворную змею, которую нужно было во что бы то ни стало удержать вертикально на кончике хвоста, выговорилось чётко и без помех. На какой–то момент юноша пережил ощущение, равного которому по мощи и ясности ему испытывать не доводилось. Впоследствии он подобрал множество эпитетов к его описанию и даже посвятил этому моменту главу в своей книге, но в тот, первый раз…

В тот миг Хиргол осознавал, что понимает, как устроен мир, и чего от него можно добиться. Всё стало на свои места, и вместо безобразной и бессмысленной груды обломков перед ним собралась одна, прекрасная и сияющая картина. Он, Хиргол, был всемогущ. Но миг этот тут же прошёл, а вместе с ним — чувство силы.

Птица вздрогнула и, открыв крохотные глаза, недоверчиво взглянула на того, кто её оживил.

Хиргол от неожиданности отпрыгнул прочь от стола и с грохотом повалился на пол вместе со стулом.

Поднявшись на ноги, осторожно взглянул на стол. Птица прыгала по нему, вглядываясь в щели между досками — видимо, искала, что бы съесть. Хиргол рассмеялся и птаха, испуганная, тут же исчезла в открытом окне. Ветер, поднятый её крыльями, сдул со стола все бумаги. Юноша бросился их подбирать.

— Не суетись, — раздался над ухом добродушный бас и Тнаммо положил руку ему на плечо. — Всё, ученик. Самое страшное позади. Теперь иди отдыхай, и чтоб ближайшую неделю я тебя в лаборатории не видел.

Хиргол едва не обнял его — настолько сильно кипели в нём самые разные чувства. Но вот улеглись и они. Прежней неприязни к Пятому он почему–то не испытывал, и не мог её вызвать никаким усилием воли. Как странно!

Очень хотелось знать почему, поскольку в его тайном предписании были пункты, исполнить которые в противном случае он просто не смог бы. Хиргол некоторое время прислушивался к сумятице мыслей в своей несчастной голове, но в конце концов решил предоставить всё судьбе.

— А как же… птица? — спросил он, прежде чем отправился выполнять приказание.

— Пусть живёт, — было ответом. Тнаммо стоял у окна и задумчиво глядел наружу. Неведомо откуда возникший Альмрин стоял у него за спиной послушной тенью. — Она заслужила это, не правда ли?

XI

Чем ближе Гость приближался к западной границе Зивира (которая, если верить Правителю и его соратникам, состояла из топкого, смертельно опасного бесконечного болота), тем сильнее мучили его сомнения.

Прежде всего, сомнения в реальности происходящего. Нет, конечно, он помнил, как его зовут; тайной для него не являлось, кем и чем он был в своём родном мире (вспомнить который, однако, во всей полноте не удавалось). Практически все события, произошедшие с того момента, как он вышел из Ворот (для которых в голове у Гостя постоянно витало другое название), сохранились в его памяти.

Но сам Зивир казался ненастоящим. Нет, не то слово. Неправильным. Хотя и это слово не вполне подходит. Как–то это чувство можно было описать следующим образом: прежний Зивир не мог стать тем, чем он стал.

В этом Гость был уверен абсолютно.

Мысли о том, почему это утверждение казалось ему справедливым, вели к следующему выводу, не дававшему ему покоя.

Всё зависело от того, был ли рядом Правитель со своими друзьями или же Гость оставался один. Звучало это дико… но, вне всякого сомнения, было правдой: когда Правитель был рядом, Зивир выглядел по–другому; когда Гость оставался один (для чего, конечно же, невозможно было дать чёткого определения), Зивир таинственным образом менялся.

Менялся весь. Вплоть до того, что Гость видел вокруг себя. Оставаясь один, он думал о Норруане (произносить это имя не рекомендовалось и в мыслях, но мыслить о противнике иным образом Гость пока не умел) без особой ненависти. Да, противник. Да, разрушающий целый мир и превращающий его в свалку — причём совершенно неясно, зачем. Но и только.

…Он шёл, а лес всё не кончался. Коня он оставил там, где, если верить карте, начиналась окраина равнин, не тронутая магией Владыки Моррон. Но холм сменялся холмом, — и где же болота? Пейзаж вокруг был прекрасен, ничто не предвещало опасности. Охранные амулеты (к которым Гость относился с изрядной долей неуважения) не подавали признаков жизни. Всё в порядке, сообщали они. Здесь Зивир. Настоящий и не отравленный.

Ещё два холма — и Науэр замер от неожиданности. Равнина постепенно понижалась на запад; холм, на котором он стоял, был последним. И у самого горизонта, окружённый полем ярко–фиолетовых цветов, стоял замок. Выстроенный из белого камня. Невыразимо прекрасный и совершенный. Нет, это был не мираж — в этом Гость был твёрдо уверен. Не было никаких причин сомневаться в реальности строения. Замок существовал на самом деле; текший по долине туман скрывал его основание, но Гость сумел различить реявший над крышей флаг.

Вид этого флага ему не говорил ровным счётом ничего.

Вот оно что! — неожиданно мелькнула мысль, хотя Науэр, сказать по совести, не мог понять, о чём именно он подумал. Вот ещё одно доказательство, что Зивир не таков, каким кажется. Что мне говорили об этих краях? Что бы ни говорили, о подобном замке речь не заходила. Вот и отлично. Первым делом я спущусь к нему и узнаю, как там, и что. Жаль, коня оставил далеко… идти к замку, возможно, придётся не меньше часа.

Гость почувствовал себя проснувшимся. Всё предыдущее время, проведённое в Зивире, стало казаться ему тягостным сном — сном больного, которого ещё не отпускает недуг. Сон, протекающий на грани кошмара — где нечто ужасное постоянно находится рядом и выжидает удобного момента, чтобы открыться во всём великолепии.

Он сделал первый шаг, как вдруг из–за спины послышался топот ног (звучал он как–то странно) и возбуждённые голоса. Лязг металла. О небеса, подумал Науэр. Опять они. Немедленно, немедленно отослать их назад!

Он поднял взгляд на замок, путешествие к которому так и не началось, и глазам его предстало, вероятно, наиболее жуткое из превращений, которые только можно себе вообразить.

* * *

Замок растаял, рассыпался огромными глыбами и бесследно исчез. Небо из пронзительно–голубого стало серо–коричневым. Не сразу, но постепенно: словно грязь стекла по небесному куполу, пятная его омерзительными разводами.

Воздух наполнился запахами трясины. Гниль, распад, болотный газ, и прочее, столь же неаппетитное. Почва расступилась под ногами и Науэр, издав возглас отвращения, едва не повалился навзничь в поднявшуюся из ниоткуда трясину. Туман сгустился и поплыл вокруг, принимая зловещие, непереносимо жуткие очертания. Глухое дыхание и далёкие всплески донеслись оттуда, где только что красовался замок.

Будьте вы все прокляты, подумал Гость устало, напрягая все силы, чтобы не увязнуть в трясине и поворачиваясь лицом в сторону, с которой он пришёл сюда. Воины Иглы, обеспокоенные и изрядно уставшие, спешили на выручку.

— Вы живы, — обратился к нему ближайший и указал на что–то у самых ног Гостя. Тот взглянул и содрогнулся. Наполовину погрузившись в жижу, перед ним лежала туша существа, являвшегося, несомненно, амфибией. Огромная «жаба» была разрублена почти надвое ударом меча, который — к своему величайшему удивлению — Гость обнаружил у себя в руке.

Он готов был поклясться, что не вынимал его из ножен!

…На обратном пути воины восторженно глядели на человека, который рискнул забраться в болото так далеко — несомненно, выполняя какое–то из поручений Правителя. Шесть убитых амфибий попалось им на дороге — все носили те же следы того же клинка, а ведь каждая из «жаб» продавала свою жизнь не менее, чем за четыре–пять жизней противников!

Воистину, Гость был великим воином.

…Мондерел, выслушав рассказ капитана, только покачал головой, но не стал того ни в чём разубеждать.

Арун помрачнел и несколько дней ходил, словно в воду опущенный. Великолепный план не удался. Гость, с силой и настойчивостью одержимого, прорвался сквозь топи и перебил по пути всё, что попыталось преградить ему дорогу. Ничего себе! Видимо, в этом юноше всё же есть сила, которую он, старый вояка, не разглядел. Что ж, урок на всю жизнь. С этого дня Арун исполнился к Науэру искреннего уважения.

А сам Гость понял, что рассказывать о замке Правителю, либо кому–то ещё будет опасно… для замка. Нелепая эта мысль прочно засела в его голове и никак не проходила. Не было замка! — твердил ему внутренний голос. Ты же сам видел, как он рассыпался! И всё же замок был. Был, но в *другом* Зивире. Где не было Правителя и его усталого народа, с тоской ожидающего конца света.

Стало совершенно очевидно, что Гостю теперь без надзора и шагу ступить не дадут. Что теперь делать, Науэр не имел ни малейшего представления.

* * *

Норруан, как и обещал, бездействовал. Рассказ Морни произвёл на него большое впечатление. Ворона тоже успела увидеть белый замок и его конец; красочно описала Владыке весь обратный путь. Для воинов Иглы это был триумф. Для Науэра (в чём Норруан не сомневался) — поражение.

— Укажи мне точно, где находится замок, — неожиданно попросил он ворону. Та, с некоторым удивлением, подробно описала весь путь Гостя. Память у неё была по–прежнему превосходной.

— Значит, так, — протянул Норруан, ожесточённо чеша затылок. — У меня к тебе будет ещё одно поручение подобного рода… но позже. А пока — идём–ка со мной.

— Куда? — спросила птица подозрительно.

— На прогулку, — ответил тот, совершенно не подозревая, что Морни многие его поступки кажутся, мягко говоря, странными. До сих пор Владыка не объяснил, в чём смысл отвлечения воинства от Науэра. Нападать на того он не собирался, как–то общаться — тоже. В чём смысл?

Но лучше повиноваться. Ибо здесь, рядом с Норруаном, Зивир казался другим: хоть и более мрачным и постаревшим, но более… настоящим, что ли? Вороне трудно было подобрать нужные слова.

* * *

— Ну что же, последствия… гхм… переутомления практически прошли, — заявил как–то вечером Таменхи, в очередной раз придирчиво осмотрев своего пациента. Тот успел немного похудеть (нормальная реакция, заверил карлик монаха), но выглядеть стал намного лучше. Глаза его поутру уже не приобретали красноватого отлива, а кожа обрела нормальный, живой оттенок — по сравнению с прежним, землистым.

Таменхи, правда, не был склонен к бурному проявлению радости.

— Ну хорошо, — заключил он, прохаживаясь вокруг стоически переносившего осмотр Унэна. — Можно считать, что курс лечения завершён. Вы можете пребывать здесь сколько угодно долго, — признаюсь, что никогда мне не попадался столь интересный собеседник.

Унэн приосанился.

— Весь вопрос в том, что вы сделаете, вернувшись в монастырь?

Унэн поджал губы и, выждав несколько секунд, пожал плечами.

— Ещё не решил, — объявил он на словах.

— Я не специалист по части псионики, — продолжал карлик, закрывая дверь и зажигая лампу (темнело здесь быстро, а магического света карлик не использовал принципиально). — Но я и без неё легко могу угадать, что вы вернётесь к той самой книге, как только у вас будет такая возможность.

Вернёшься, подтвердила книга, надёжно спрятанная в патентованном магическом шкафу. Несомненно, вернёшься, я знаю. Впереди столько интересного!

— Вполне возможно, — неохотно произнёс монах, с трудом заглушая тихий вкрадчивый голос. — Хотя, надо признаться, хвататься дважды за одну и ту же раскалённую кочергу я не привык. Если и продолжу её читать, то с великими предосторожностями.

— Не вижу большой разницы — влетать в мышеловку сломя голову, или пробираться в неё тихонько.

— Не уверен, — возразил монах, но голос его звучал неубедительно. — Хотя…

— Здесь вы в сравнительной безопасности, — продолжал карлик. — Я не знаю, что это за книга, Айзала ничего мне не рассказала. Но симптомы вашего истощения были очень похожи на… — он замялся.

— На что же? — полюбопытствовал Унэн.

— На последствия нападения нежити. Мощной нежити, — вампира, например. Симптомы были настолько явными, что поначалу я приготовился к долгому и сложному лечению. Но вот проходит две недели — и вы, кому полагалось ещё долго восстанавливать силы, спокойно ходите вокруг и наслаждаетесь жизнью.

— Неужели мой рассказ был настолько неубедительным? — голос Унэна был довольно сух и не без доли раздражения.

— Напротив, — отозвался Таменхи. — Все ваши рассказы слишком убедительны.

Они обменялись взглядами и рассмеялись.

— Ясно, — ответил монах. — Ну и что же? До конца жизни я должен буду держаться как можно дальше от монастыря?

— Нет, конечно, — ответил карлик. — Я раскрою вам тайну — полагаю, что имею на это право. Ваше исчезновение и появление совпало во времени с некоторыми довольно странными событиями. Вскорости те, кто занимается всем этим, появятся здесь, в Парке Времени. Осмелюсь предположить, что поговорить с ними будет не вредно.

— А кто это? — тут же заинтересовался монах.

Таменхи поднял руку ладонью вперёд.

— Нет–нет–нет, — запротестовал он. — Это всё–таки тайна. Дело нешуточное… хотя, должен признаться, у нас в гостях наверняка будет кто–нибудь из ваших знакомых.

У меня пол–Ралиона знакомых, подумал Унэн.

— Тогда с вас одна такая ма–а–аленькая бутылочка, — он показал руками, насколько именно маленькая. — По моим подсчётам, должно было остаться ещё три штуки. Как раз — нам с вами по одной и последняя — вам на память. Ну как, идёт?

— Идёт, — безнадёжным голосом ответил травник. Когда Унэна охватывала решимость что–нибудь выпить, отговорить его было столь же нереально, сколь убедить дракона отдать свою сокровищницу на благотворительные цели.

Надо ли говорить, что вечер закончился на редкость весело.

* * *

— Где мы? — тихонько прошептала ворона, когда Норруан отпустил верёвку и замер. Каменный ворон бесстрастно рассматривал их с дальнего конца зала.

— Не имею никакого понятия, — честно ответил Владыка. — Ну, как тебе здесь?

Ворона слетела с его плеча и сделала несколько кругов по залу. Когда она вернулась и приземлилась перед Норруаном, тот сразу заметил, как загорелись её глаза.

— Превосходно, — ответила птица, по очереди расправляя крылья и часто моргая. — Никогда не ощущала себя такой… живой. Я чувствую, что могу сделать всё, что только захочу!

— Вот потому я и пришёл сюда, — Норруан уселся прямо на каменный пол. Было довольно холодно и весьма пыльно, но он не обращал на это ни малейшего внимания. Одно движение бровей и пыль уберётся восвояси, оставив его в безупречной и чистейшей одежде…

Они довольно долго молчали. Ворона дышала и не могла надышаться вдосталь. Человек следил за ней искоса, тщательно скрывая улыбку.

— Что дальше? — нарушила молчание Морни.

— Остаться здесь надолго не получится, — вздохнул Норруан.

— Почему?

— Не знаю. Мне кажется. — Норруан не стал рассказывать ей о двухголовом чудовище, которое преследовало его… и о тени, взгляд которой он почуял. И о трёх незнакомцах. Пока ничто из этого не торопилось появляться вновь, хотя была уверенность — что–нибудь, да случится. Стоит ему только потерять бдительность.

— Здесь, хотя и лучше, чем там, — Норруан указал на дыру в потолке, — но небезопасно. По сравнению с Зивиром это — предел мечтаний…

— …но и здесь найдётся, чего боятся, — закончила ворона. — Вижу по твоему лицу. Так книгу ты нашёл здесь?

— Да, — Норруан был немало изумлён. Этого он не говорил. — Откуда ты знаешь?

— Догадалась, — ворона выглядела растерянной. — Сама не знаю. Пришло в голову. И…

Она замолчала и втянула голову в плечи. Воздух, неподвижно висевший в зале, пришёл в движение. Долю секунды ветер скользил над их головами и прекратился.

— Прошло, — шепнул Норруан. — Но может вернуться. Нам лучше уйти.

— После этого места я буду чувствовать себя… — Морни не закончила фразы.

— Догадываюсь, — человек осторожно усадил птицу себе на плечо и поднялся. — Но по–моему, лучше вернуться. Сбежать из Зивира — неудачное решение. Кроме того, мне кажется, что так просто сбежать не удастся.

— Почему? — спросила ворона, наклоняясь, чтобы заглянуть ему в глаза. — Попробуй. Вон они, двери.

Норруан пожал плечами и двинулся вперёд. Он сделал едва ли с десяток шагов…

…Видение появилось в его голове. Некто, сидящий в замке Моррон и с пером в руке размышляющий, что бы такое придумать для Норруана с его спутницей… как бы разнообразить повествование, записанное в книге. Почему–то Норруан подумал о Госте, — который, несомненно, не мог находиться сейчас в Моррон.

И всё же думал именно о нём.

Не подходи к двери, означало это видение. Оно выглядело не более чем странная картинка, лёгкий шёпот за пределами слышимости, едва ощутимый намёк. Но в этом намёке звучало эхо силы настолько могучей, что, вздумай она обрушиться на него, от Норруана, Разрушителя Миров, не останется даже воспоминания.

Ворона вздрогнула.

— Ты слышал? — означал её взгляд. Норруан кивнул.

— Возвращаемся, — объявил он, и видение тут же пропало. Не дожидаясь его возвращения, Норруан поспешил к верёвке.

И вот они вновь на крепостной стене.

Свежий воздух, напоенный ароматами только что прошедшей грозы, показался им застоявшимся воздухом склепа.

* * *

— Я понял, — ответил Гость устало. Правитель по–прежнему говорил с ним, как с несмышлёнышем. Подолгу объяснял, почему тот, а не иной выбор так важен для них; почему необходимо действовать так, а не иначе. Гостя так и подмывало посоветовать самим и решать свои проблемы, но… он помнил, что Зивир — только кажется настоящим.

И если я найду Норруана, то первым делом спрошу, не заметил ли он того же самого, неожиданно подумал он. И осознал, что стоит, погружённый в собственные мысли, а Правитель со своими советниками выжидающе смотрят в его сторону.

— Извините, уважаемый Мондерел, — произнёс Науэр и слабо улыбнулся. — Я, должно быть, замечтался. Повторите, пожалуйста, ещё раз.

Правитель охотно повторил.

Гость помрачнел. Как он и предполагал. Ему предлагали отправиться со всем почётным эскортом (от которого, как он понимал, у него будут сплошные неприятности) до юго- или северо–восточной границы Зивира. Далее перемещаться вплотную к Реке — там, где Норруан будет не в силах обнаружить его, и уж тем более чем–то навредить.

Науэр рассеянно кивал, соглашаясь со всеми доводами, и оживился, только когда Правитель произнёс:

— К сожалению, на границе мы будем вынуждены вас оставить. Перемещаться к замку Моррон скрытно никому из нас не удастся…

«Уж это точно», подумал Гость.

— …так что, как только вы поймёте, что готовы выступать, я тут же распоряжусь относительно всего остального.

Ну что же, подумал Гость, как только я пойму, что готов? А это идея… где–то среди его книг я видел несколько очень интересных экземпляров…

— Мне хотелось бы ещё несколько дней посидеть в вашей библиотеке, — произнёс он вслух и Мондерел кивнул.

— Вам незачем спрашивать разрешения, Науэр, — наклонил он голову, — вся Игла в вашем полном распоряжении.

К большому удивлению Аруна, тем же вечером Гость спустился к нему в тренировочные залы и попросил подучить его владению оружием. Начальник стражи одобрительно похлопал его по плечу и распорядился немедленно начать тренировки.

Где и выяснилось, что Гость превосходил всех присутствующих по части холодного оружия. Практически любого вида. Как ни странно, но наибольшим сюрпризом это оказалось для самого Науэра.

Где он успел так научиться? — думал впоследствии Арун, и не мог отыскать ответа. Здесь требовалось не менее двух–трёх десятков лет, чтобы стать мастером подобного класса. Впрочем, возможно, что в родном мире Гостя время течёт по–иному… или же он гораздо быстрее обучается, нежели обитатели Зивира. В любом случае у него, Аруна, совесть будет спокойна: Гость отправится в путь основательно подготовленным. Лично он не доверял никаким магическим средствам защиты… коль скоро магия не смогла защитить Зивир от пришествия Норруана.

Мало ли что говорят древние легенды! Те, кто их слагают, тоже любят, скажем так, приукрасить повествование. А что до прорицаний… то им верят только выжившие из ума старики. В этом Арун был совершенно уверен.

* * *

Норруан и Морни сидели перед открытой книгой и хохотали. Норруан — раскатисто и громко, ворона — скрипуче и потише. Насмеявшись, они вновь склонились над написанным Норруаном текстом.

— То–то он удивится, когда узнает, отчего вдруг стал таким редкостным мастером по оружию, — произнёс Владыка, вытирая слёзы. — Готов спорить на что угодно, — для Науэра это было гораздо большей неожиданностью, чем для всего Воинства, вместе взятого. В конце концов, Мондерел и вся его компания ожидали этакого сверхчеловека… пусть его и получат.

— Тебе не страшно находиться рядом с Книгой? — ворона произносила это слово всякий раз с заглавной буквы.

— Нет, — Норруан подумал, прежде чем ответить.

— Но она имеет власть над Зивиром. Очень большую власть.

— Согласен, — Норруан кивнул. — Вполне возможно, гораздо большую, нежели я. Хочешь, я напишу сейчас, что Гость был повержен, не успев даже добраться до Моррон?

Ворона покачала головой и нахохлилась. Она ещё помнила раскалывающуюся на куски Иглу… и её чудесное возрождение.

— Из этого ничего не выйдет, — пробормотала она.

— Верно, — подтвердил её собеседник. — Ничего не выйдет. Я могу утверждать это с полной уверенностью, поскольку уже пытался это сделать.

— Пытался??

— Смотри, — Норруан обмакнул перо в чернила и быстрой скорописью вывел на чистом месте страницы то предложение, которое только что так испугало Морни.

Некоторое время надпись оставалась неизменной, глянцево сверкая невысохшими чернилами.

Потом с едва слышным шипением буквы начали впитываться в бумагу, пока не исчезли без следа. Сгинули. Под отрывком, в котором утверждалось, что Науэр прибыл в Зивир, будучи непревзойдённым мастером холодного оружия. Этот текст чуть посерел и не думал пропадать: видимо, Книга полагала его правильным. Если, конечно, Книгу имело смысл считать одушевлённой.

Норруан почти не сомневался, что Книга, бесспорно, является живой. Её голос он слышал теперь всегда, стоило ему отойти подальше от Моррон или просто подолгу не подходить к ней.

— Ясно, — ворона взлетела на стол, и долгое время изучала текст. — Никаких следов. Вот теперь Книга пугает меня по–настоящему.

— Не бери в голову, — Норруан захлопнул том и слабый, но весьма притягательный голос тут же смолк. — Книга есть книга. Пока что пишу в ней я. И потом — ты разве не ощущаешь, что поблизости от неё становишься… как ты говорила — более настоящей?

— Ощущаю, — мрачно согласилась Морни. — Не скажу, чтобы это не было страшно. Кстати… тебе не приходило в голову, что в Книге можешь писать не только ты?

— Приходило, — и Норруан, перевернув несколько страниц назад, указал Морни на строку текста.

Где было сказано, что Норруан всегда будет знать, где Книга находится и всегда сможет воспользоваться ей.

— Кроме того, — добавил Норруан самодовольно, глядя на ошарашенную ворону, — я опустил её в Реку. Ненадолго, на пару часов. Так что теперь повредить её будет очень непросто.

— Ты привязал себя к ней… вполне возможно, навсегда, — тихо произнесла Морни. — Ты осознавал, что делаешь?

— Вполне, — усмехнулся Владыка. — Просто мне надоело ощущать себя ненастоящим, Морни. Если это — выход из создавшегося положения, то я готов примириться со всеми неприятностями, которые это может означать.

Хотя, если говорить начистоту, Норруан не был настолько уверен в себе. Книга нисколько не возражала, когда он дописал в ней эти строки — связывавшие его и её. И в этот момент, едва только чернила высохли и чуть посерели, становясь неуничтожимой надписью, Норруан вспомнил, как легко и быстро со страниц Книги пропал весь прежний текст. Тогда, когда он открыл её впервые.

В последний ли раз она меняет своё содержимое?

Ни из чего не следовало, что в последний. Посему его действительно время от времени посещали тревожные мысли о том, что может теперь случиться с ним.

Хотя беспокоиться уже поздно.

Остаток дня они с вороной провели, читая рукописи из обширной библиотеки Моррон. Во многих из них повествовалось о мирах, совершенно неведомых жителям Зивира. Морни они приводили в восхищение… а Норруан смутно ощущал, что Зивир — не первый, и даже не второй из миров, где ему довелось побывать.

* * *

Унэн замер на середине фразы; ему показалось, что он слышит два смеющихся голоса — один человеческий, а другой — не совсем. Голоса долетели из ниоткуда и поразили его настолько, что он споткнулся и замолчал.

И тут же вспомнил лабиринт, свой разговор с Шассимом. Точно так же тогда он услышал или увидел нечто, проникшее за допустимые пределы. Точно так же замолчал, в попытке понять, что происходит. Повторяется, подумал монах и прижал ладонь к мгновенно вспотевшему лбу. Сунь Унэн, известный странник, нарушитель спокойствия и пьяница, нашёл–таки способ сойти с ума.

— Что–то услышали? — голос Таменхи доносился со всех сторон. Монах напряг волю и сбросил с себя страх, что на долю секунды сковал его по рукам и ногам. Ощущение было премерзкое.

— Судя по тому, что мне показалось, — выдавил Унэн, тревожно оглядываясь, — я теряю рассудок.

Травник рассмеялся.

— Полно шутить, уважаемый, — он подошёл к недавнему пациенту и, осторожно раскрыв пальцами веки его правого глаза, некоторое время всматривался. — Всё в полном порядке. Насколько я могу судить. А мне доводилось лечить душевнобольных, знаете ли.

Унэн почувствовал себя совсем хорошо.

— Что–то на меня нашло, — признался он и ещё раз оглянулся. Комната как комната. Никакие привидения не скалятся из тёмных углов, всё лежит на своих местах и ведёт себя, как полагается. — Я догадываюсь, что может это вызывать, но…

Он махнул рукой.

— Кстати, — прервал карлик затянувшееся молчание. — Что это была за история — я имею в виду слово, которое ничего не означало?

Пожав плечами, Унэн написал слово на листе бумаги и показал.

— Что будет, если перевести его при помощи заклинания?

— Ничего страшного, — монах провёл над листом ладонью, и буквы моментально испарились.

— Здорово! — глаза травника горели, словно у ребёнка, который наконец–то увидел вожделенную игрушку. — Представляю, какой поднимется шум. Да, Айзала права — у вас очень насыщенная жизнь!

Унэн не слушал его, поглощённый идеей, смутно пробивавшей себе дорогу. Он поднялся и прошёл мимо травника к противоположной стене: там находилась подробная карта Парка Времени — с чёткими указаниями, какой экспонат где находится.

— Вот это, — указал Унэн пальцем. — Плита Тан… Тан…

— Тангхро, — подсказал карлик, встав рядом. — А ведь это идея! Считается, что Плита в состоянии перевести какую угодно надпись — даже с мёртвых языков. Хотите попробовать?

— А что, можно?

— То, что могло бы быть опасным, не находится на открытом воздухе.

— Убедительно, — кивнул монах и выпил несколько капель, остававшихся в бутылочке.

* * *

— Вот он, — указал Норруан пальцем. Говорил он отчего–то шёпотом — словно громко произнесённые слова могли разрушить видение. Замок, действительно, производил впечатление. Долгие часы, которые они с Морни потратили, пересекая отвратительные болота, были щедро возмещены. Пока армия Иглы сражалась с целой ордой ужасных на вид, но совершенно безобидных фантомов в полусотне миль отсюда, здесь царили мир и тишина. Долина простиралась во все стороны и Норруан начал постепенно понимать, что происходит.

Вернее, начал видеть то, что никогда не пытался увидеть раньше. Что пришло в голову Науэра (о чём Владыка пока что не знал). И чего не могло существовать, с точки зрения Мондерела и его товарищей.

— Что ты знаешь об этом замке? — спросила его ворона. Сидеть на плече у Норруана было не особенно удобно, зато заведомо безопасно. Трудно было представить, что сказал бы Правитель, узнай он о том, что его злейший враг спокойно пересёк всё огромное пространство, разделяющее самый западный пост Зивира и Моррон — оставшись незамеченным!

Незамеченным никем, включая магов Иглы. Которые сейчас слишком заняты, чтобы думать о подобном. Им ведь до сих пор кажется, что на их земле Норруан бессилен.

— Но они заблуждаются, — произнесла ворона, словно прочитав мысли человека. — Они видят здесь болота, потому что привыкли их видеть.

— Так ты тоже поняла? — Норруан усмехнулся. — Похоже, что мы втроём, включая Гостя — единственные жители Зивира, которые видят мир таким, каков он на самом деле.

— Что будешь делать? — спросила Морни. — Отправишься в замок?

— Разумеется, — и Норруан щёлкнул пальцами, превращая сапоги в семимильные. — Туда и обратно. Сейчас, конечно, все маги всполошатся… но что они нам? Мондерел не позволит им уйти, оставив Иглу без охраны.

И сделал шаг. Ветер ударил в лицо, едва не сбросив ворону прочь, и та отчаянно вцепилась когтями в плечо спутника. Норруан не обратил на это никакого внимания. Замок вырос перед ними — сложенный из белого камня, ухоженный, знать ничего не знающий о призрачной войне, которая опустошала Зивир.

Норруан похлопал по голенищам сапог, превращая их в обычные, и приоткрыл дверцу в правой створке главных ворот. Она оказалась незапертой.

* * *

Науэр с изумлением смотрел на странную войну, бушующую вокруг Иглы. Прямо из воздуха на войско Правителя обрушивались невероятные чудовища — высотой с дом, со множеством крыльев, рук и голов, вооружённых оружием, от одного вида которого делалось дурно.

Чудовища оказались довольно слабыми: даже часть магов, успевших прибыть к Игле, прекрасно справлялись с обороной. Но равновесия было мало: всё новые и новые страшилища возникали из ничего и долго так продолжаться не могло. Если они привыкли отражать подобное, подумал Гость, размышляя, не стоит ли и ему вступить в бой, то я о них был незаслуженно низкого мнения.

— Оставайтесь в крепости, — сурово обратился к нему ближайший стражник, едва только Гость попытался выйти наружу — туда, где всё содрогалось от рассекавших воздух молний и полотен пламени. — Приказ Правителя. Не имею права вас выпускать.

Науэр мысленно сплюнул в сердцах и покорно вернулся в Иглу. Он смотрел на битву — точнее, на оборону — и едва не упустил тот момент, когда один из амулетов, которые на него нацепили, издал приятный музыкальный звук и замерцал.

Норруан рядом!

Мерцание, впрочем, ослабевало. Мурашки пробежали по коже Гостя. Что это — Владыка Моррон решил ударить первым, не дожидаясь, пока Гость отправится в поход? Науэр положил амулет на ладонь. Сейчас он являлся чем–то наподобие компаса: зыбкая красноватая стрела на его поверхности указывала в сторону, где находился Норруан.

Гость проследил взглядом за стрелой и оторопел.

В точности то место, куда он смог добраться недавно — там, где увидел белый замок.

Вихри мыслей пронеслись у него в голове.

«Но Владыка в состоянии постичь наши мысли, хотя ваши ему недоступны…»

«Никогда не было ничего, кроме болот…»

«Сможет ли он прорваться к Игле?..»

Науэр очнулся. Подбежал к другому окну, выглянул. Точно! Все призрачные чудовища появлялись со стороны, противоположной той, где находился — если верить амулету — Норруан. Значит…

Он лихорадочно искал объяснение происходящему.

— Там, внизу! — крикнул он, зная, что в грохоте и вспышках битвы никто не обратит внимания на его голос. — Это просто отвлечение! Норруан обманул нас!

Едва он вымолвил последние слова, как все до одного чудовища исчезли.

И не появлялись уже под выжженным молниями небом Зивира.

«Убитые» чудищами бойцы пробуждались от забытья, и в изумлении осматривали друг друга, не находя ран, что недавно казались смертельными.

А Науэр сел у окна и закрыл лицо ладонями. Он не сможет объяснить Мондерелу, что всё это может означать; он не сможет его ни в чём убедить.

Потому что сам Гость будет полностью уверен в правоте слов Правителя, когда окажется рядом с ним. Ощущение собственного бессилия было почти невыносимым. Завтра же отправляюсь, подумал Науэр холодно. Хватит. И будь, что будет.

* * *

Норруан вздрогнул, не успев прикоснуться к ручке двери, открывавшей вход в очередную залу.

Замок был совершенно безлюден, но в превосходном состоянии.

Фонтаны били внутри крепостных стен — каждый из них находился посередине крохотных квадратных полян, стенами которым служил тщательно подстриженный колючий кустарник. Безмятежно пели птицы, ведать не ведая о надвигающихся катастрофах и вселенских бедах. Норруан несколько раз замечал разноцветных певцов, почти невидимых среди густой листвы; стоило подойти поближе, как птахи торопливо отступали: крохотные разноцветные огоньки. Морни равнодушно смотрела на всё это; её поражала строгая геометрическая красота, открывшаяся взору, а не природа.

Владыку же восхитила именно жизнь, что текла здесь своим чередом. Возникшая из ничего — взамен положенного зловонного болота. Но ни деревья, ни животные, ни птицы и не подозревали, что существуют так недолго.

Знают ли они об этом? — мелькнула в голове нелепая мысль.

…Вход в главное строение замка был открыт; каменный пол подметён; штандарты и начищенное до блеска оружие украшают стену по левую руку от входа. Никогда Норруан не слыхал о подобных флагах — переплетённые алые и золотистые полосы на знамёнах; щит с изображением розы, с лепестками всех семи цветов радуги; тяжёлый боевой обоюдоострый топор с рукоятью, инкрустированной сотнями драгоценных камней. И много иных, совершенно неожиданных предметов.

— Мне кажется, что я сплю, — произнесла ворона. Перья на её голове топорщились — видно, ей действительно было не по себе.

— Мне тоже, — Норруан вдыхал свежий, пахнущий весенней листвой воздух и никак не мог понять, возможно ли было бесконечное количество лет дышать солью мёртвого океана и не сойти при этом с ума?

Перед дверями, массивные створки которых украшал барельеф с изображением воина, на боевой колеснице несущегося вперёд, Норруан остановился.

— Мне кажется, что за этой дверью мы получим ответы на некоторые вопросы, — произнёс он и прислушался. Прислушалась и Морни. Действительно — из–за дверей доносились приглушённые звуки, несомненно, музыкального инструмента. Похожего на арфу. Впрочем, не имело значения, рука ли или порывы ветра извлекают из натянутых струн подобные звуки — по ту сторону дверей обязательно должно быть что–то, объясняющее существование замка.

Это казалось само собой разумеющимся.

Но, едва Норруан прикоснулся к позолоченной ручке, как мелодия оборвалась, и взамен послышался отвратительный глухой скрип — так, должно быть, скрипит виселица, когда порывы ветра раскачивают повешенного.

Норруан побледнел.

Он хотел было что–то спросить у вороны, но та громко каркнула и забила крыльями, чтобы не упасть. Поток тёплого воздуха обрушился на них со спины, и Норруан едва успел выставить перед собой руки, чтобы не удариться лицом о камень.

Отпрянув от двери, он ужаснулся. На ней остались окровавленные отпечатки ладоней. Кровь медленно стекала по камню, превращаясь из тёмно–красной в чёрную.

Владыка поднёс ладони к лицу — совершенно невредимы.

Гора увядших листьев влетела в комнату; взамен недавней свежести в воздухе повис аромат осени — предвестник скорого распада. Что–то ужасное происходило с замком. Происходило прямо сейчас.

Норруан вновь повернулся к двери, твёрдо намеренный открыть её, что бы ни было по ту сторону. И вновь оторопел. Кровь, неровными дорожками стекшая по барельефу, приняла очертания ужасного лица — искажённого гримасой страха, боли, отчаяния; с глазами, вылезающими из орбит.

Где–то над замком послышался раскат грома.

— …уходить! — кричала ворона прямо в ухо. Норруан вздрогнул, словно очнувшись от тяжёлого сна. Пятно было на месте. Вокруг было по колено сухих коричневых листьев. Плесенью и пеплом пахло вокруг. — Надо уходить!

Сюда, — позвали его справа. Человек резко обернулся. Голос не принадлежал живому существу. Так могла бы заговорить гора, жалуясь на рудокопов, терзающих её чрево.

Иди сюда, — послышалось вновь. Норруан дорого бы дал за то, чтобы никогда больше не слышать этого голоса.

Торопись, — упало откуда–то сверху, и глянцево–чёрный овал возник впереди; голубые искорки пробегали по его кромке.

Норруан шагнул в овал. Вовремя: пол под его ногами уже расступался и коричнево–чёрная жижа, источавшая густой тошнотворный туман, быстро поднималась из трещин.

…У себя в Моррон Норруан долго, бормоча проклятия, оттирал перепачканные в грязи сапоги; в конце концов, плюнув, уничтожил их и сотворил новые. Но ощущение осквернённости осталось.

— Одного я не пойму, — заметил он позже, записав произошедшее с ними в дневник (было искушение записать всё это в Книгу, но Владыка устоял). — Чем им так понравились эти болота? Почему они так упорно думают только о них?

— Может быть, Гость знает ответ? Раз уж ты собрался с ним поговорить?

Норруан пожал плечами и велел возникшему из ниоткуда слуге растопить камин пожарче. Ему было холодно.

* * *

— Какая странная, — вырвалось у Унэна, едва он заметил Плиту. Вблизи она более походила на надгробье (за которое он её и принимал), чем на что бы то ни было ещё. Как и прочие экспонаты Парка, Плита выглядела невероятно древней — сохранившись с тех времён, когда драконов в небе было больше, чем людей на земле, а демоны, исполненные дикой силы, властвовали надо всеми стихиями. Трудно было представить, что кто–то мог высечь Плиту. Вероятнее всего, она появилась на Ралионе именно такой — вывалившись из кармана проходившего мимо рассеянного божества.

— Да, пожалуй, — согласился Таменхи. Ночь была в разгаре. Хотя обе луны светили лишь вполсилы, освещения было достаточно, чтобы передвигаться среди редких деревьев Парка. Карлик всё же захватил с собой фонарь. Использовать современную магию, пояснил он, вблизи экспонатов не рекомендуется. Унэн, впрочем, и не намеревался этого делать.

— И как с ней обращаются? — спросил монах, зачарованно проводя по отполированной поверхности Плиты ладонью. Звёзды сверкающими точками отражались от её холодного зеркала.

— Очень просто, — карлик извлёк блокнот. — Берём бумагу, пишем на ней, — он показал, — и опускаем на Плиту. Вот так.

Буквы сместились, расплылись и изменили очертания. И вот взамен древнего, не всем знакомого письма, на клочке проявилась понятная им обоим надпись. Что характерно, на Тален.

— «Всякая трава может быть всесильна», — прочёл монах и улыбнулся. — Кто это сказал?

— Мой дед, — ответил Таменхи. Унэн не рискнул спросить, где его хозяин так выучил древний язык, от которого осталось лишь несколько надписей на памятниках. Карлик был не так прост, как могло показаться.

— Ну что же, — монах извлёк бумагу и чернильницу с пером (карлик с удивлением смотрел на это священнодействие) и, удобно усевшись рядом с плитой, написал для начала несколько фраз тайнописью. Которой, кроме него и Айзалы, пользовались очень немногие.

Плита «переводила» их безукоризненно.

В конце концов, монах аккуратно написал на чистом листе слово «анектас» и, помедлив, неторопливо спрятал перо и чернильницу прочь. Поднялся с земли и, с листком бумаги в руках, нерешительно остановился у Плиты.

— Что случилось? — удивился карлик. Выражение лица монаха было необычным. Знай Таменхи об обстоятельствах, когда подобное выражение посещало лицо Унэна, то, несомненно, поспешил бы подальше отсюда. Сам же монах и не подозревал, насколько сильно его собственное тело выдало обуревающие его чувства.

«Ну, сейчас начнётся», — подумал он и решительно положил листок на Плиту.

Отступил на шаг. Но ничего не происходило. Ветерок пронёсся над ними, но то был обычный ночной ветер. Насекомые продолжали звенеть, трещать и петь на разные голоса; ночные хищники, — как пернатые, так и четвероногие — напоминали миру о своём присутствии. А Плита безмолвствовала.

— Да–а–а… — выдохнул Таменхи, подходя поближе. Буквы «неправильного» слова оставались прежними. Плита либо не могла, либо не хотела открыть его смысл.

— Убедительно, будь я неладен, — проворчал монах и почесал затылок. — Ну хорошо. Больше вопросов у меня…

И остановился, не договорив. Он хотел снять с Плиты листок с надписью, но тот словно приклеился к её поверхности. Унэн попытался подцепить уголок ногтем, но без особого успеха.

— Что за… — произнёс он недоумевающе, как вдруг Таменхи сильно потянул его за локоть.

— Смотрите!

Плита начала тускло светиться. Над листком с непокорным словом потёк тёплый воздух, — чёрные тени деревьев по ту сторону Плиты, посеребренные двумя лунными серпами, пошли волнами. Вскоре жар, исходящий от артефакта, стал почти непереносимым даже на расстоянии.

Унэн неожиданно прыгнул к плите, в последний раз попытавшись оторвать листок. Добром всё происходящее кончиться уже не могло.

— Не смейте! — Таменхи вцепился в упирающегося Унэна и отволок его прочь. — Мы всё равно уже ничего не можем сделать.

— Тогда надо убегать, — резонно заметил Унэн. — Или вам охота поджариться?

— Бесполезно, — покачал головой его собеседник. — Если что–то случится, не поможет никакое бегство.

Плита уже светилась, словно кипящее серебро. Странно, но лист не сгорал. А от букв поднимался ввысь густой чёрный туман и сплетался в небольшое облако. Оно было абсолютно непроницаемым — медленно растущая чернильная клякса в зените.

Бумага вспыхнула. Вспыхнула и тут же сгорела дотла, не оставив ни пылинки пепла. Унэн и Таменхи задрали головы. Над ними облако засветилось тёплым фиолетовым сиянием, выпустило вниз несколько хищно дрожащих лепестков. Теперь оно походило на опрокинутую чашечку цветка. Чудовищного цветка, что расцветал посреди проголодавшихся небес и утолял их голод беспечными путниками. Мысль эта ураганом пронеслась в сознании монаха, не оставив времени удивиться, насколько странно она звучит.

Голова у Унэна закружилась, и он уселся с размаху на землю.

Рядом плюхнулся Таменхи, также не в силах оторвать взгляда от того, что творилось в зените. От Плиты на их лица падал мертвенный свет, а лепестки опускались всё ниже. Метров тридцать, не больше, отделяло их от земли.

Донышко «цветка» налилось ярко–пурпурным свечением.

Унэн ощутил, как невероятно мощный поток энергии проходит сквозь него — изливаясь из глубин «цветка», из бархатных лепестков, которые уже не казались жадными щупальцами.

Синяя вспышка выплеснулась во тьму, и стало светло, словно днём.

Унэн и Таменхи обернулись и обнаружили, что вокруг полно народа. Не менее десятка силуэтов, неподвижных и молчаливых, стояли поодаль. Один из вновь прибывших поднял руку, и с кончиков пальцев сорвалась ярко–синяя молния. «Цветок» вздрогнул и съёжился.

Ещё несколько молний.

«Цветок» стремительно потускнел, завял и расплылся в чистом ночном небе.

Унэн вскочил и подбежал к Плите, не обращая внимания на окружающих. Таменхи кинулся туда же.

Плита остывала. На поверхности её красовался необычный узор: несколько разноцветных пятен с зыбкими очертаниями и соединяющие их тонкие дуги. Едва не разбив в спешке чернильницу, монах стремительно зарисовал очертания узора, взывая в душе ко всем богам, чтобы не упустить ни одной детали.

А затем Плита погасла. Разом. Вновь стала холодной, отполированной и безучастной. Таменхи даже потрогал её пальцами — всё, как прежде. Из глубин Плиты по–прежнему исходили флюиды, подтверждавшие, что она в полном порядке. Хорошо, если так.

Монах ещё несколько секунд что–то яростно дописывал и дорисовывал.

— Надо было взять карандаши, — буркнул он и только теперь заметил, что их окружила дюжина людей. Впрочем, нет: очертания трёх фигур выдавали в них рептилий.

— Так–так, — послышался отдалённо знакомый Унэну голос и ближайший к нему человек поднял над головой зажжённый фонарь. — Очень хорошо. Лучшего места для развлечений вы не нашли?

— Сунь Унэн! — воскликнула одна из рептилий. Монах молча поклонился в ответ. На ней не было знаков различия, а без них для монаха все они были на одно лицо. Хоть бы представилась, что ли. — Ну, тогда всё понятно. Можно было сразу догадаться.

— Что там у нас? — спросил кто–то.

— Всё чисто, — ответил ещё один смутно знакомый голос. — Ничего не произошло. Более того, в этот раз направление было противоположным.

Кто–то присвистнул.

— Ну ладно, — рептилия взяла обоих провинившихся за локоть и решительно отвела подальше от Плиты. — Сейчас вы нам всё расскажете. Фаирлон, командуй отбой тревоги.

Таменхи обречённо вздохнул. Вид у него был, словно у побитой собаки. Видно было, как хочется ему сказать «я тут ни при чём!», и как трудно на это решиться.

— Я не нарочно, — скромно заметил Унэн, поскольку ожидался ответ.

Рептилия рассмеялась, но не отпустила их.

— Если бы я слышала это в первый раз, то, возможно, поверила бы. Таменхи! Откуда он здесь взялся?

— Он мой пациент, — ответил карлик, шумно вздохнув. — И это я предложил ему воспользоваться Плитой.

Видно было, чего стоило карлику такое признание. Унэн подумал, что как–нибудь отблагодарит его за это. Если, конечно, Таменхи отныне впустит его на порог.

Часть 4. Начало пути

XII

Как ни странно, ни Шассим–Яг, ни Айзала не устроили монаху выволочку. Видимо, хватило того, что их с карликом более трёх часов допрашивали эксперты из Специальной команды. Монаху это даже доставило некоторое удовольствие — когда стало ясно, что гроза прошла стороной и взысканий не будет. Что самое странное, и Таменхи не держал на него зла.

Хотя ничего приятного в допросе, да ещё под каменными взглядами экспертов–телепатов, не было. Унэн ощущал невидимые «глаза», пытавшиеся прочесть его мысли, и без особых проблем скрыл своё сознание под непроницаемым ментальным щитом. Чтение мыслей, как хорошо известно, в официальных процедурах допустимо только с согласия допрашиваемого.

Хотя Таменхи мог об этом не знать… а эксперты, конечно же, и не подумали его предупредить. Поразмыслив, Унэн не стал говорить Таменхи о том, что несколько их «собеседников», безо всякого сомнения, покопались в его памяти. Пусть останется на их совести.

— Никогда у меня не было столь бурного лета, — заключил Таменхи. Айзала скептически усмехнулась, Шассим непонимающе моргнул несколько раз.

— Я оказался беспокойным гостем, — заметил монах, сияя, словно солнышко. — Приношу извинения.

— Извинения приносят другим тоном, — заметила жрица, — и с другим выражением лица.

Таменхи рассмеялся.

— Да ладно уж, — махнул он рукой. — В конце концов, всё ведь обошлось.

— Это как сказать, — мрачно возразила жрица. — Вы всех на ноги подняли… вернее, ты поднял, Унэн. Вряд ли тебе будет приятно узнать, что по этой причине Сумерки могут затянуться ещё надолго. А мы так надеялись, что всё пройдёт к осени. К этой осени, — уточнила она.

Монах только пожал плечами.

— Что есть, то есть, — признал он. — Рано или поздно я всё равно попытался бы перевести это слово. Теперь, конечно, я на это не решусь — после такого…

— Ну да ладно, — Айзала выглянула в окно. — Пора домой. Там и обсудим, что делать и как. Для тебя, кстати, есть дела, — кивнула она в сторону монаха, и тот сразу же оживился.

— Какие именно?

— Непосредственно связанные с твоими ночными безобразиями (монах страдальчески поморщился), — жрица поджала губы. — Достаточно сложные, чтобы ты не уселся за книгу, — добавила она, смерив монаха взглядом. Тот лишь загадочно улыбнулся.

— Впрочем, подробности после. Ночь была длинной и тяжёлой. Сначала надо отдохнуть. Таменхи?

— Слушаю, Достопочтенная.

— Благодарю тебя за помощь. Приношу извинения за хлопоты. Постараюсь, чтобы подобного не повторялось.

— Не стоит, — карлик утомлённо поморгал. — Я не в обиде.

— Тогда в путь, — и все вышли во двор.

— Я появлюсь к полудню, — неожиданно объявил флосс и, взлетев почти вертикально вверх, исчез. Никто не смог заметить, когда он успел открыть портал.

— Надо же, — покачал головой восхищённый карлик.

— Силён, — подтвердил Унэн и крепко пожал травнику руку. — До встречи.

— До встречи.

Ещё один портал открылся и закрылся. Безо всяких происшествий.

А восточная часть неба уже наливалась золотом.

* * *

После того памятного дня, когда Хирголу впервые удалось заклинание, Пятый, казалось, полностью потерял интерес к своему ассистенту. Прибегал к его услугам, не возражал против присутствия последнего, пока занимался таинственными магическими манипуляциями. И почти не разговаривал просто так.

Отчего бы это?

Однако Хиргол не обижался. Смутно он подозревал, что, после удачного опыта, поднялся на ступеньку повыше и теперь, возможно, с ним просто обращаются именно так, как положено. Откуда ему знать. Он пока ещё не маг. А лезть с глупыми вопросами его давно уже отучили.

Тнаммо же следил краем глаза за своим напарником и делал выводы. Из мальчишки определённо получится маг, подумал он и отчего–то опечалился. Вне всяких сомнений, Первый снабдил Хиргола массой глупых указаний… или не очень глупых. Сейчас мальчишка наверняка не знает, кому служить — Пятому, неожиданно открывшему ему путь к могуществу, или же Первому — очень далёкому, но не ставшему от этого менее опасным. Пятый вздохнул. До чего же вся Девятка (извините, Восьмёрка) подозрительна! Даже к самим себе!

Как бы то ни было, дело мало–помалу продвигалось. По–прежнему всё было готово к немедленной эвакуации — что пройдёт она успешно, Пятый не сомневался. Всех секретов он не открывал никому. Даже если Хиргол — агент Совета Магов, то застать его, Тнаммо, врасплох всё равно не удастся.

Своё главное сокровище — журнал, в котором хранились записи о самых существенных достижениях — Пятый очень хорошо замаскировал под личный дневник. Есть основания полагать, что остальные члены Восьмёрки не справятся с расшифровкой его. И да помогут боги тому, кто рискнёт прибегнуть для этого к магии. Журнал, хоть и не был големом в подлинном смысле этого слова, но…

Стоп. Об этом лучше даже не думать.

Вздохнув, Тнаммо выставил на стол первый отряд разведчиков — «статуэтки» птиц, летучих мышей, крупных пауков и прочую «живность». Для начала хватит. Первое время поиски будут вестись, так скажем, не слишком усердно. Первому невдомёк, что он, Пятый, давно знает, кого и где искать.

И знает, что главная проблема — не найти цель, а выжить после того, как удастся ударить по ней. Всякий раз посылаемые Пятым искусственные соглядатаи успевали прожить всё меньший промежуток времени. И, хотя большинство последних из них не успевало даже увидеть человека, до которого мечтала добраться Восьмёрка, интуиции своей Тнаммо доверял абсолютно.

Этот дар у него не смогли отобрать никакие испытания. Да… волей ли случая, или руководствуясь тонким расчётом, место для резиденции человек (которого именовали Целью) выбрал идеально. Сам Тнаммо не может там появиться. Никто из Восьмёрки — тоже. Силы, охраняющие Цель, неподкупны настолько, что позавидовал бы самый трусливый тиран.

— Ну, в путь, — решил Тнаммо и щёлкнул пальцами. В комнате появилась неведомо откуда взявшаяся огромная птица — походившая отчасти на стрижа. Длиной чуть менее человеческого роста. Любой орнитолог Ралиона дорого бы дал за то, чтобы изучить эту махину: других таких в мире не было.

«И не будет», подумал Тнаммо, ласково поглаживая птицу по шее. Он некоторое время укреплял на животе её два крохотных на вид мешочка — в которых, ожидая своего часа, находился первый десант его шпионов. Проба сил. Подобных существ мог создавать мало–мальски опытный специалист по големам, и Тнаммо не собирался сразу пускать в ход главные силы. Первый явно нервничает; предыдущие поражения отбили у него страсть к риску и притупили способность предсказывать действия противника. Ему и невдомёк, что противник ничего не замышляет.

Потому что располагает настолько мощным оружием, что не хочет нападать. Скорее бы уж кончалась война, подумал Тнаммо печально. На что я трачу свой талант! Звери–убийцы! Големы–похитители! Невидимые шпионы! Если только это останется от меня… Нет, право же, стоило перейти на сторону Цели, пока мог…

— Лети, — велел он птице и та, ловко вспрыгнув на стол (отчего тот жалобно скрипнул), взмахнула могучими крыльями и была такова.

— Будь осторожна, — пожелал Тнаммо вполголоса, хотя птица всё равно не услышала бы его. — Возвращайся побыстрее.

* * *

Науэра провожало всё Воинство. До границ Восточного леса — до самой Реки — его будет сопровождать Аймвери. Против этого Гость не очень возражал: во–первых, Аймвери сам очень любил слушать (и не подвергал сомнению каждое слово), а во–вторых, рядом с ним… словом, проще было оставаться самим собой.

Воины молча смотрели, как Гость удаляется на восток. Пешком, почти без снаряжения: магическая сумка вмещала достаточно продовольствия, чтобы хватило, по меньшей мере, на месяц. Как и всякая магия Зивира, сумка эта могла потерять силу вплотную к Замку Моррон — тогда придётся её бросить. Сейчас сумка весит от силы фунта два. Всего ничего. И места занимает совсем немного — войдёт в любой карман.

За последние несколько лет выжившие жители Зивира — простые люди, ремесленники и крестьяне, никогда не участвовавшие ни в каких битвах, и не знавшие, отчего распадается всё, ради чего следовало жить — все они переселились поближе к Игле. Жители городков и селений, по которым двигался Гость, молча провожали взглядом того, кто мог справиться с напастью. Даже если это — всего лишь отсрочка неминуемой смерти.

…Сам Гость старался ни о чём не думать. Если рассудить, от его мнения мало что зависело. С точки зрения Правителя, ему суждено победить Норруана и повернуть вспять медленное разрушение Зивира. Это как же прикажете понимать — что бы я ни делал? Если, скажем, я пойду к Норруану и сдамся, то что — тот заскрежещет зубами от бессилия и сгинет? Гость усмехнулся. Вот почему Правитель не желает видеть никаких несообразностей, нелепостей, связанных с Зивиром. Ему нужен был тот, о ком говорили пророки, чтоб им пусто было. И теперь, когда он полагает, что нашёл спасителя, всё образуется само собой.

Сдаваться Норруану Науэр, разумеется, не хотел. Более всего он хотел домой. В свой мир, сколь безобразным и безнадёжным он ни казался бы. Поскольку там он был человеком, хотя бы никому и не нужным, а здесь — орудием судьбы. Которому и думать не полагается.

Вот это мы и проверим, думал Гость, одним ухом прислушиваясь к речи лесного жителя. Аймвери знал немало преданий и сказок, которых Науэр никогда не видел в библиотеке Иглы — и слушать его было приятно. По крайней мере, он не торопил Гостя исполнить миссию.

Аймвери предложил воспользоваться помощью своих четвероногих друзей и добраться до Реки за несколько часов, взамен пары дней — но Гость отказался. Как и ожидал Повелитель леса.

Куда приятнее идти пешком, глядя на нетронутую пока природу, на прекрасных животных и птиц, на невиданные до того цветы, деревья и кусты. Смутно Науэр помнил, что Правитель — в тот день, когда Гость даст знать о своём приближении к Замку Моррон — начнёт грандиозное наступление всеми имеющимися силами. Чтобы отвлечь внимание Владыки Моррон от Гостя, и позволить тому беспрепятственно проникнуть в Замок.

Внутри которого Гость и Норруан будут равны по силам и возможностям.

Тут–то и скрывался главный изъян в планах Правителя Мондерела: Гость не собирался подавать никакого знака.

* * *

— Он выглядит очень мрачным, — заметил Арун, когда Гость попрощался с Правителем и его приближёнными, и, едва поспевая за стремительно шагающим Аймвери, покинул надёжные стены Иглы.

— Вероятно, я выглядел бы точно так же, — пожал Правитель плечами и устало опустился в кресло. — Я не сомневаюсь, что он справится с задачей, но вот что станет с ним, со всеми нами и Зивиром к тому времени?

«А ведь у предыдущих ничего не получилось», — едва не заметил Арун, но вовремя прикусил язык. Ибо нельзя было придумать ничего нелепее: Гость был первым, кто откликнулся на призыв о помощи, исходящий из Зивира. Возможно, если он не справится, появится и второй… если только Зивир выдержит так долго.

В последнем Арун, сказать по чести, не был уверен совсем.

* * *

Айзала медленно вдохнула и выдохнула воздух.

— Если бы ты не был настоятелем, тебя следовало бы выпороть, — сообщила она Унэну, с миной обиженного ребёнка сидящему возле шкафа, ключ от которого он умудрился потерять, и печально глядящему на дверцу. — Что может быть в этом шкафу такого, что мы не смогли бы заменить? Кроме книги, конечно.

— Снаряжение, — повторил монах в сотый раз за этот вечер. Шассим, восседавший по правую руку от него, чуть скосил глаза, но не пошевелился и не издал ни звука. Вмешиваться, когда ссорятся два этих человека — значит, не желать себе добра.

— Какое именно?

— Моё любимое, — монах пожал плечами и постучал пальцами по спинке кресла. — Давай решать скорее. Меня ждут ученики.

— Никто тебя не ждёт, — отмахнулась жрица. — Не валяй дурака, Унэн. Что — кроме книги, конечно, — может удерживать тебя? Я не могу сказать, что время нас торопит, но, с другой стороны, зачем его терять?

Монах пожал плечами в сто первый раз и безнадёжно развёл руками.

— Хорошо, — Айзала поняла, что дешевле будет сдаться. — Изготовитель шкафа прибудет завтра. Иногда мне кажется, что лечить тебя следовало вовсе не от переутомления.

И, сухо попрощавшись, покинула кабинет.

— Она обиделась, — заметил Шассим, впервые за вечер подав признаки жизни.

— Я тоже, — было ответом. — Меня отправляют в опасное и долгое путешествие, и не дают забрать то, что для меня дороже всего на свете. Как тут не обидеться?

* * *

…Унэн лежал на жёсткой кровати, по которой успел соскучиться, и размышлял. Спать ему не хотелось, что бы он ни делал. С другой стороны, и не размышлялось — в голову лезла всякая чушь. Неприятный разговор с Айзалой, конечно, не имел большого значения. Честно говоря, Унэну не очень–то была нужна его реликвия… но он ощущал себя одержимым демоном противоречия. Ему любой ценой хотелось показать, что с ним здесь должны считаться.

Шассим, вероятно, это понял, подумал Унэн и подошёл к окну. Башенка, в которой гостил целитель, была освещена изнутри мягким светом. Интересно, что он там делает? Читает? Думает? Медитирует? Монах неожиданно понял, что знает о Шассиме — и флоссах вообще — крайне мало. Внутренний мир этих птиц оставался загадкой.

А между тем большинство Людей и их собратьев по облику были, как говорится, открытой книгой. С ними не возникало особых проблем. Рано или поздно становился понятен образ их мышления. По крайней мере, до такой степени, что можно было надеяться на взаимное понимание.

Я знаю, почему мне не спится, подумал монах неожиданно. Впереди — путешествия, приключения… сказывается более чем семилетний перерыв. Происшествие у Плиты не в счёт. Оттого–то он и возбуждён сверх меры. Теряю форму, подумал Унэн и подмигнул своему отражению в оконном стекле. Расслабился я тут… сидишь день–деньской, занимаешься исключительно рутиной. Похоже, даже потолстел. Нет, это задание подвернулось исключительно вовремя.

В дверь тихонько постучали.

Унэн повернул голову.

Не сразу до него дошло, что постучали не во внешнюю дверь — кабинет служил как бы прихожей — а во внутреннюю. В ту комнату, где он привык заниматься медитацией — а заодно и спать.

— Войдите, — разрешил Унэн. Строгие правила не позволяли послушникам и даже монахам младших рангов посягать на уединение друг друга — их кельи, не говоря уже о покоях настоятеля, являлись местом, полностью изолированным от окружающего мира. Чтобы младший, вот так запросто, осмелился нарушить уединение настоятеля в… Но эти мысли пришли позже.

В тот момент Унэн витал слишком далеко, чтобы помнить об уставе.

Дверь тихо отворилась, и внутрь вошёл человек, при виде которого у Унэна широко раскрылись глаза. Пришелец был высок, облачён в изрядно поношенные доспехи, повидавшие немало славных сражений. Лицо его представляло собой невообразимое количество пересекавших друг друга шрамов. Длинная рукоять меча виднелась за левым локтем вошедшего.

Первой мыслью Унэна было: как его впустили в монастырь, не заставив сдать оружие?

Впрочем, едва только вошедший переступил порог, как мысль эта сама собой улетучилась: за спиной человека виднелся не кабинет, а горящий город. Вернее сказать, догорающий. По небу ползли тяжёлые грозовые тучи и мертвенно–синие вспышки то и дело выхватывали из мрачного пурпурного пекла очертания уцелевших стен и колонн.

Второй мыслью Унэна было: они уже встречались. Недавно.

Человек оглянулся и осторожно затворил дверь.

— Мы уже виделись, — произнёс он низким хриплым голосом. — Ты сумел найти её, — продолжил он, медленно опускаясь на табурет — единственный, кроме кровати, предмет мебели. От него тут же распространился запах гари. Довольно неприятный. — Ты должен прочесть её первым.

Унэн сразу понял ещё две вещи: во–первых, что он спит; во–вторых, что речь идёт о Книге. Первое можно проверить. Он выглянул в окно… и понял, что за ним течёт обычная для этих краёв ночь. Со всеми её цветами, звуками и запахами. Башенка Шассима ещё светилась. Позвать его?

— У меня мало времени, — продолжал незнакомец довольно резким тоном. — Ты слышал, что я сказал?

— Кто ты такой? — Унэн выдержал взгляд пришельца и, без обычной улыбки, уселся на кровать.

— Неважно, — незнакомец нервно оглянулся на дверь, и стало ясно, что он чего–то ждёт. — Не отдавай её никому. Не говори с ней ни о ком — это очень важно.

— Для кого?

— Если не послушаешься, поймёшь, — человек положил на подоконник какой–то предмет. — Я здесь для того, чтобы передать послание. Вот, оставил на окне. И запомни: не медли! Если за ней придёт её хозяин, быть беде.

Мысли взвились смерчем в голове Унэна.

— Хозяин? Норр…

— Тихо! — воин испуганно прижал палец к губам. — Не повторяй при ней имена. В особенности — своё. Она…

Необычный звук, напоминающий рёв исполинского медведя, донёсся из–за двери.

— Пора, — воин коротко поклонился. — Не пытайся обмануть её, странник. Выполняй все обещания.

— Но что же… — начал было монах, но опоздал. Кивнув на прощание, воин бесшумно приоткрыл дверь, впустив внутрь новую порцию отравленного дымом воздуха, и исчез.

Унэн кинулся следом, открыл дверь… и вылетел в кабинет.

Там было тихо и спокойно; мирно тикали часы, слабо светился дверной косяк. Всё, как всегда.

— Ещё один мудрец на мою голову, — проворчал монах. Надо было оторвать клок от его одежды, что ли. Иначе ведь ни единому слову не поверят, расшибись хоть в лепёшку!

Впрочем, не поверят и в этом случае.

Тихонько он вернулся в спальню, и мурашки пробежали по спине. Унэн не часто ощущал сильный испуг — такой, чтобы тело отказывалось повиноваться, а мысли спутывались.

На подоконнике лежал ключ от шкафа. Тот, который он выронил при столь неудачном полёте на Крыльях. Тот, который должен существовать в единственном на свете экземпляре.

Открой шкаф и проверь, на месте ли Книга, — тихо прошептал монаху голос. Знакомый голос. Вкрадчивый и убедительный.

— И не подумаю, — монах спрятал холодно мерцающий ключ в рукав, вытянулся на кровати и моментально заснул.

XIII

Вид у мастера, занимавшегося магическими шкафами, был скучающе–утомлённым. Складывалось ощущение, что подобный визит для него — рядовое событие. Изрядно надоевшее, к тому же.

В комнате, помимо мастера, находился сам Унэн, Айзала и Шассим. Последний настолько хорошо играл роль чучела, что взгляд мастера даже не задержался на нём. Однако Унэн, внимательно осмотрев замершего на «насесте» целителя, понял, что тот — весь внимание, слушает и запоминает.

— Вам создали кодовую фразу, которая должна позвать ключ к владельцу, — проговорил мастер, закончив изучение сейфа. — Пытались применять?

— Нет, — признался Унэн. Мастер снисходительно улыбнулся в бороду, а Айзала поджала губы и едва заметно покачала головой. В ответ Унэн пожал плечами — так же, едва заметно.

— Все заказчики одинаковы, — вздохнул мастер. — Но раз уж вам охота выбросить деньги на ветер, извольте. Прочтите, пожалуйста, кодовую фразу. Думается, на том и закончим.

Да не допустят этого боги, подумал Унэн и левая рука его, сжимавшая спрятанный в рукаве ключ, разжалась. Ну, если он отзовётся, я буду выглядеть полным дураком. В глубине души монах считал, что так оно и случится. Не везёт — так уж всерьёз.

Он кивнул, мысленно воззвал ко всем богам Ралиона, и прочёл кодовую фразу, стараясь не глядеть на Айзалу.

Эффект был потрясающим. Шассим вздрогнул на своём насесте (никто этого не заметил), Айзала открыла в изумлении рот и потеряла дар речи, а мастер, вытаращив глаза, несколько мгновений смотрел на невинно улыбающегося Унэна. После чего разразился хохотом, едва не уронив чемоданчик с инструментом.

— Тебе обязательно было использовать непристойные стихи? — осведомилась жрица ледяным тоном.

— Кодовая фраза придумана на крайний случай, — пояснил монах. — Когда уже не до изысканной речи!

Он раскрыл правый кулак и горячо поблагодарил богов, пообещав им немало хорошего. В кулаке ничего не было. Ключ, переданный ему ночью, преспокойно лежал там же, где и был несколько секунд назад.

— Потрясающе, — выговорил мастер, закончив смеяться, и вытерев слёзы. — Прошу меня извинить. Ну что же, ключ вы действительно потеряли как следует. Сейчас я открою шкаф… просьба закрыть глаза на счёт «три».

Все послушались. Сквозь сжатые веки монах ощутил, как яркое свечение на миг затопило комнату, и послышался мягкий звук тяжёлой двери, поворачивающейся на петлях.

И возглас:

— Будь я проклят!

Мастер указывал внутрь шкафа дрожащей рукой.

Книга лежала на средней, самой просторной, полке. В точности в том же положении, в котором была оставлена — а на её обложке, насмешливо переливаясь всеми цветами радуги, лежал ключ. Единственный и неповторимый в своём роде.

* * *

— Нет худа без добра, — заметил Унэн, когда несколько пришедшего в себя мастера удалось спровадить. Он долго пытался запереть шкаф, оставив ключ внутри, но, как и было написано в руководстве по использованию, дверца не желала закрываться. На прощание мастер долго смотрел на Унэна и удалился, расстроенный. — Теперь им есть, чем заняться… например, создать шкаф, действительно непроницаемый для телепортации.

— Скажи мне, как ты это сделал? — поинтересовалась Айзала. Голос её был совершенно спокойным. — Я, конечно, понимаю, что ты можешь всё — но с подобным ещё не сталкивалась. Сегодня же проверим все наши шкафы.

Монах хмыкнул.

— Чем смеяться, Достопочтенная, — он вложил в это слово столько яда, сколько смог, — перейдём лучше к делу. Что это за задание?

Жрица взяла из воздуха толстый запечатанный конверт и передала монаху.

— Времени выделяется около среднего месяца, — пояснила она. — Я не сомневаюсь, что месяца хватит, и прошу — не задерживайся. Твои ученики в состоянии заместить тебя почти везде, но есть некоторые вопросы…

— Понятно, — Унэн поднялся и самодовольно улыбнулся. Его талант с блеском проводить все торговые операции, за какие бы он ни брался, сделали настоятеля незаменимым для обоих монастырей. До его, Сунь Унэна, появления, дела у монастыря Триады шли, скажем честно, не очень. За первый год Унэн поставил торговлю товарами и услугами монастырей (добавив к ним производство отличных вин, обучение рукопашному бою и некоторые медицинские курсы) на ноги, чем прославился по всей Большой Земле.

Ибо настоятелей и монахов вообще было принято считать существами, далёкими от хитростей и сложностей обыденной жизни — а Унэн блестяще опроверг это расхожее мнение. Деньги рекой потекли в сокровищницы обоих монастырей — и, разумеется, в карман Унэна тоже. Однако он с доблестным безразличием относился к золоту, как к обременительному хламу, чем ещё укрепил свою репутацию. Ибо жадные и ненасытные настоятели, увы, также не были редкостью.

— …То есть до начала Золотой ярмарки, — полуспросил–полуответил Унэн, не отказав себе в удовольствии увидеть, как Айзала на мгновение смутилась.

И кивнула ему.

Настоятель никак не мог взять в толк, почему вполне обыденные, мирские заботы, призванные обеспечить монастырям процветание, всё время приводили Айзалу в смущение. Ну да ладно. Он прекрасно справляется с подобными заботами за двоих.

— Можешь на меня положиться, — ответствовал Унэн. — Ну что же, тогда я собираюсь…

— Не забудь оставить мне ключ, — перебила его Айзала. — Кодовая фраза действует всего лишь раз, так что какая–то надежда останется. Да, и не откажи в любезности — покажи реликвию!

— Какую? — не понял Унэн.

— Ту, из–за которой ты так рвался открыть шкаф.

Монах заметил, что жрица хитро прищурилась, а Шассим открыл, наконец, глаза.

Не говоря лишнего слова, монах протянул руку, и положил на стол перед Айзалой старинную, покрытую множеством трещин, потемневшую от времени деревянную чашу для подаяний.

— По слухам, принадлежала ещё моему великому предку, — сообщил Унэн в пространство, любовно стирая с чаши пыль рукавом.

Впервые за много лет Айзала не нашла, что сказать.

* * *

Последний раз они сидели рядом у костра, глядя на звёздное небо и прислушиваясь к полным жизни звукам ночного леса. Те, кто не утруждал себя попытками понять, как устроен мир и каково их место в нём, просто продолжали жить. Аймвери порой хмуро думал, что кажущиеся неразумными животные, птицы и растения во многих случаях были мудрее обременённых разумом. Потому что последние, ради спасения той крохотной искорки, которая позволяла им употреблять слово «Я», зачастую были готовы уничтожить всё остальное.

Услышанные где–то слова о том, что надо просто сдаться и принять тот конец Зивира, который ему предназначен, обретали всё более убедительную силу. Однако вкус этих слов был горьким. Сдаться сейчас, подумал Повелитель леса — значит, признать, что всё, чем мог бы гордиться Зивир, никогда не станет ничьим достоянием, не имеет никакого значения, было бессмысленно с самого начала. Так ли это?

— Раздумываете о том, что будет? — повернул Гость к нему лицо. На нём была та же задумчивость; но, к великому изумлению человечка в зелёном, ни тени угрюмости на лице Науэра не мелькнуло. Он выглядел почти что безмятежным.

— Да, — коротко ответил Аймвери. Вечер был изумительным. В который раз я сижу у костра? — неожиданно для самого себя подумал человечек. Скольких Гостей я проводил в этот путь — в последний, жуткий и никому не нужный? Ледяной холод пополз по его спине, просочившись сквозь тёплый ветерок.

В первый, ответил другой голос утомлённо. Не было никого другого, Аймвери, ты просто утомился. Вспомни, как вместе с Правителем вы сочиняли Послание, как отправляли его за пределы Зивира — множество крохотных маячков, сообщающих о грядущей катастрофе. Это было… как давно это было? Аймвери потёр виски руками и понял вдруг, что не помнит.

— Я почти перестал беспокоиться, — Гость бросил в огонь ещё одну сухую ветку. — Пока размышлял, ужасно боялся, если честно. Но стоило решиться — и сразу успокоился. Забавно, не правда ли?

Аймвери кивнул.

— Я знаю это чувство.

Вновь воцарилось молчание.

— Мне почему–то кажется, что всё это уже было, — добавил Аймвери, рассматривая пляшущие язычки пламени. — Что я не в первый раз провожаю кого–то к Реке, сижу ночью у костра, вспоминаю о прошлом и не знаю, что делать с будущим. Там, в Игле, подобные мысли никогда не приходили.

— Но Правитель Мондерел, — Гость отчего–то поёжился, — утверждает, что я — первый.

— Там мне тоже так казалось, — кивнул Повелитель. — Но когда я встречал вас, выходящего из Ворот, мне не давала покоя мысль — пройдёт ли всё удачно на этот раз?

— Странно, — вымолвил Гость шёпотом. — Но меня подобные мысли тоже посещали. Даже там, в Игле, — он искоса взглянул на Аймвери и решил признаться. — Когда я оставался один.

Человечек долго смотрел ему в глаза, затем прикрыл их и отвернулся.

— Это должно быть ужасно, — голос его стал хриплым. — Вам кажется, что всё это затеяно зря?

Если он скажет «да», завтра я сам отправлюсь в Моррон, и будь что будет, холодно подумал Аймвери.

— Мне кажется, — осторожно ответил Гость, вновь подкармливая пригасшее пламя, — что во всё это постоянно вмешивается кто–то другой. Или другие. Не могу сказать точно. Но весь Зивир — и я в том числе — по–моему, лишь фигурки на игровом поле. Вы понимаете меня?

Человечек кивнул. На лице его возникло ужасное выражение — словно он вот–вот разрыдается от бессилия.

— Что вы знаете о белом замке за Семью Холмами? — поинтересовался Гость.

— Замке? — переспросил Аймвери озадаченно. — Каком ещё замке?

И Гость (представляя, что делает следующий шаг внутрь ловушки), рассказал Повелителю леса о своём видении. И о том, что с ним стало.

— В высшей степени… — начал было человечек, и замолчал. Напряжённо думал о чём–то минут пять, глядя в густо усеянное звёздами небо. — Помню, — произнёс он неожиданно чуть охрипшим голосом. — Помню! — он вскочил на ноги и чуть хлопнул в ладоши. Песчаный бугорок, рядом с которым прижималась к земле раскидистая, искривлённая старая сосна, потёк и туман заклубился над ним. А когда туман рассеялся, возникло крохотное изображение пейзажа, от которого у Гостя сжалось сердце. Долина, усыпанная цветами и величественный замок, бесстрашно возвышающийся у северного края её.

Гость и Аймвери осторожно склонились над возникшим из песка замком, заворожённые происходящим.

…Где–то вдалеке от них проснулся Норруан — проснулся оттого, что у него неожиданно заболело сердце. Раньше такого никогда не случалось, мрачно подумал Владыка Моррон, роясь в своей обширной коллекции лекарственных снадобий. Голос отвлёк его от поисков и заставил забыть о боли. Книга звала его. Ей что–то угрожало и Норруан, сжимая в руке пузырёк, бегом направился в кабинет.

…Где–то совсем в другом месте Унэн, уже запиравший свой кабинет, остановился и, распахнув двери, быстрым шагом вернулся к шкафу. Там… ощущение было такое, словно он по ошибке закрыл внутри что–то живое — и сейчас оно, глотая последние крохи оставшегося воздуха, тщетно взывало о помощи, которая не могла прийти. Монах оглянулся и, не оставляя себе времени на сомнения, извлёк из рукава ключ. Второй. Который, как и первый, позволял и запирать, и отпирать шкаф.

…Тнаммо вздрогнул и прервал чтение долгой формулы, которая была почти совсем завершена. Магический состав перестал светиться, и спустя несколько секунд безнадёжно испортился; два дня работы впустую. Но Пятого это нисколько не волновало — он быстро добежал до лестницы, ведущей на крышу и вот уже стоял на дозорной башенке, повернувшись лицом в ту сторону, откуда услышал Голос. Три раза вторгался Голос в его жизнь, и всякий раз рушилась привычная к тому моменту картина мироздания.

…Воин со множеством шрамов на лице поднял глаза к небу. Там постепенно проявлялись отметины — отвратительным образом похожие на следы огромного солдатского ботинка. Каждый следующий возникал всё ближе — кровавые следы на незапятнанном небе. Проклятье, выругался воин, и пришпорил коня. Во что бы то ни стало нужно найти себе укрытие, пока Следы не добрались до него. Хвала всем демонам мрака, впереди показался небольшой домишко.

…Где–то ещё…

…Когда–то ещё…

Некто, задремавший у камина с любимой книгой в руке, проснулся и долго не мог понять, что встревожило его сон. Взглянув на свернувшегося у ног кота, он откинулся в старинном кресле и смежил веки.

И книга медленно исчезла из его рук.

* * *

— Пятнадцать садов, — указал Аймвери тонкой веточкой, стараясь не прикасаться к «макету» — до того хрупким казался он. На лице Повелителя леса горела детская радость — вызванная тем, что наконец–то можно было поиграть любимой игрушкой. Впрочем, об этом Гость подумает намного позже.

— Каждый служил для особой церемонии, — продолжал Аймвери, прикрыв глаза, — и мне как–то раз довелось побывать на некоторых из них. Замок этот звался… звался… сейчас вспомню… — он опустил руку с веточкой и прижал пальцы левой руки к губам — словно те могли помочь заблудившемуся в памяти слову выйти на свободу.

Ветер подул у них над головой; в руки Гостя упал лист — ещё зелёный, но чуть тронутый по краям желтизной. Новый порыв ветра пошевелил его волосы — уже ощутимо прохладный.

Гость обернулся и увидел, как кипящие тучи быстро заполняют всю южную часть неба у них за спиной; в глубине непроницаемо–чёрного исполинского вихря беззвучно проносились молнии. Размах происходящего никак не вязался с царящей вокруг тишиной.

— Вспомнил, — донёсся до Науэра голос Аймвери. — Замок этот назывался Стаин–Гуэдд, что переводится как…

Оглушительный грозный вопль расколол воздух; земля содрогнулась под ногами и Науэр, не удержавшись, упал на спину. Перед его глазами мелькнул приникший к земле Аймвери. Кипящий мрак на юге раздвинулся и в его глубине показался силуэт человека невероятного размера. Казалось, ему ничего не стоит растереть весь Зивир в щепоти.

Силуэт наклонился, показываясь из разлома в небесах, и Науэр, видя быстро приближающуюся огромную ладонь, едва успел вцепиться в Аймвери и оттащить того подальше.

Земля вновь вздрогнула под ногами, и Науэр с удивлением заметил, что сидит прямо в воздухе. Длилось это недолго, и вскоре он приземлился совсем рядом с останками «макета».

Вид у них был такой, словно кто–то несколько раз хлопнул по макету ладонью. Отпечатки отдельных пальцев ещё смутно виднелись в груде песка, но быстро заплывали. Не такой уж и большой была та ладонь: Науэр поднёс собственную — если и меньше, то ненамного.

Рядом пошевелился Аймвери, потряс головой, избавляясь от песка и пыли, и уставился в небо.

Последние обрывки чёрных туч сворачивались, съёживались, всасывали сами себя. Ещё несколько мгновений — и всё успокоилось.

Они долго сидели, молча глядя друг другу в глаза, после чего Науэр встал, собрал то, что осталось от костра, и принялся разжигать его заново. Обращаться с кремнем было для него делом непривычным.

— Вы ещё помните название замка? — повернулся он к Аймвери.

Лесной человечек некоторое время смотрел куда–то сквозь Гостя, после чего кивнул.

— Но, думаю, кому–то очень не хочется, чтобы я его произносил, — заключил он, отряхивая руки.

— Мне бы очень хотелось знать — кому, — тихо произнёс Гость и вновь взглянул на южную часть небосвода. Однако там, как и прежде, горело созвездие Лучника — яркое, как и десять минут тому назад.

* * *

— Унэн? — окликнули его. — Что–то забыл?

— Сейчас, — крикнул тот в ответ, продолжая смотреть в глубины открытого шкафа, на лежащую перед ним Книгу. Приглушённый рёв донёсся изнутри тома. Глухой шлепок и свист ветра. Звуки были настолько явственными, что притягивали внимание, как магнит — железо.

После чего голос, едва слышный, но вполне отчётливый, произнёс:

— Вы всё ещё помните?..

Монах с грохотом захлопнул шкаф и дважды повернул ключ. У него возникло дикое, необъяснимое желание сломать ключ в скважине и убраться отсюда как можно дальше. Никогда уже не возвращаясь. Когда начинаешь слышать голоса из глубин книги, дело плохо.

Если бы знать, что это помогло бы, подумал он. Стараясь не смотреть в сторону запертого шкафа, бормоча под нос песенку, Сунь Унэн вышел, пятясь, в коридор и тихонько прикрыл за собой дверь. Потянул её. Раздался щелчок запирающегося замка. Можно ехать.

* * *

Норруан смотрел на юг, откуда только что, вырываясь из просвета между тучами, показался исполинский человеческий силуэт. Он наклонился над Моррон так стремительно, что Норруан успел понять — никакая магия, никакие слова и силы не в состоянии остановить это. Бороться с ним так же бессмысленно, как разговаривать с катящейся лавиной.

Ладонь, в которой мог, вероятно, поместиться весь Зивир, пронеслась над головой Владыки, странным образом уменьшаясь в размерах. Ну да, она ведь удаляется, подумал тот отчего–то.

Затем вздрогнула земля — к северо–востоку отсюда.

Силуэт потёк, размазался и втянулся в брешь на небе.

Прошло несколько секунд и, разорвав тишину оглушительным треском, на парапет опустилась ворона.

— Что это было? — спросила она.

— Понятия не имею, — Норруан ощутил, что дрожит. — Никогда ещё не видел такого. Что находится на северо–востоке? — и протянул руку, указывая точное направление.

Ворона покачала головой.

— Холмы… лес… Река… в самом конце — Фиолетовый пик. Много чего.

Они обменялись взглядами, и Норруан ощутил, что начинает понимать.

— Давно ли Гость отправился в путь?

— Пять дней назад они покинули Иглу, — ответила Морни. — Мои сородичи следят за ними постоянно.

— Хорошо, — и Норруан устало опустился прямо на остывший камень. — Я не думал, что он отправится тем же путём, — сообщил он вороне мрачно. — Это разочаровывает.

Ворона долго смотрела на него.

— Что есть, то есть, — повторила она. — Если он тоже намерен идти у берега Реки, как ему советовали в Игле, то вскоре всё выяснится.

«Тоже»! Норруан отвернулся, пряча улыбку. Морни, которая всего лишь несколько недель назад считала, что Гость — первый из тех, кто может всерьёз изменить положение в Зивире, теперь, не задумываясь, признала, что это не так. Всё потому, что большую часть времени проводит в Моррон, предположил он. Или нет? Или потому, что ей уже доводилось смотреть на Науэра вблизи?

Пока же всё повторялось, как и сотни раз до того. Норруан поморщился, отгоняя видения, преследовавшие его даже во сне, и побрёл вниз. Ему вновь было страшно холодно.

* * *

Я видел всё это несколько раз, подумал Унэн, оборачиваясь и глядя на монастыри. Они возвышались над ним — красивые, неприступные, мощные. Даже если всё живое сгинет, пройдут многие века, прежде чем исчезнут последние следы этих строений. Впрочем, что такое века? Миры существуют многие миллионы лет… так что всё, что только ни пытаются люди возвести на Ралионе, по большому счёту не более долговечно, чем цветы–эфемеры, распускающиеся в пустынях во времена весенних дождей.

Шассим, сидящий у него за плечами, пошевелился. Самому флоссу, конечно, проще было лететь — куда быстрее и привычнее. Но ему хотелось иметь возможность разговаривать с монахом, а тот не очень возражал против дополнительной тяжести. По крайней мере, сейчас.

— Сколько раз я уже так уходил? — пробормотал Унэн. Конверт лежал в рукаве (в котором могло поместиться многое, очень многое). Вскрыть его надлежало, лишь удалившись от монастырей не менее чем на семьдесят километров. Сам того не подозревая, монах направлялся сейчас в сторону Венллена.

— Куда мы направляемся? — поинтересовался Шассим. — Может, разведать дорогу?

— Куда угодно, — было ответом. — В какой–нибудь городок… небольшой и тихий… чтобы можно было посидеть и подумать денёк–другой.

— Анкуорал, — немедленно отозвался флосс. — Восток–юго–восток, примерно шестьдесят километров.

— Пойдёт, — коротко ответствовал Унэн и двинулся в указанном направлении. — Вполне подойдёт. Был я там несколько раз…

— Может, перенести нас туда? — флосс с сомнением посмотрел на дорогу — мягко говоря, не очень удобную. Метрах в семистах отсюда, если следовать в направлении Анкуорала, был довольно высокий обрыв. И вообще весьма опасные склоны. — Идти пешком туда не очень–то приятно.

— Айзала говорит, что я порой упрям, как осёл, — возразил Унэн. Флосс не видел его лица и не мог понять, шутит тот или говорит всерьёз. — Так оно и есть. Пойдём напрямую.

Флосс замолчал. Был бы он человеком, пожал бы плечами. Что уж тут поделать!

Оставалось следить только, чтобы Унэн, замечтавшись, не свалился с обрыва.

* * *

Когда пришло утро, первое, что ощутил Гость — холод. Солнце уже всходило, тщетно пытаясь выбраться из сплетения ветвей, но пройдёт ещё немало времени, прежде чем он начнёт греть.

К востоку от него всё так же текла Река. А рядом с угасшим костром, меж двух камней лежала записка:

«К востоку отсюда, чуть ниже по течению, я оставил несколько полезных вещиц.

Удачи»

И ничего. Даже подписи. Впрочем, лист бумаги имел отдалённое сходство с кленовым листом, так что кто был автором, догадаться нетрудно. Гость поднялся и, приводя себя в порядок, безостановочно стучал зубами.

— Зараза, — прошептал он, обежав несколько раз место своего ночлега. — И это у них называется лето?

Песчаный склон полого уходил вниз. Ночью он этим не интересовался — говорить с Аймвери было интереснее. Теперь же…

Науэр взобрался к ближайшей сосне — той самой, узловатой и древней, чтобы осмотреться. После чего пробиравший его до костей холод моментально вылетел из головы.

Он увидел следы костров.

Десятков костров. Сотен. Весь здешний берег, вдоль которого росли преимущественно сосны, изобиловал полянами, наподобие той, на которой они остановились. И везде, на каждой поляне, виднелись старые, засыпанные песком и порой почти уничтоженные следы костров.

«Вы первый, кто отозвался»…

— Боги всемогущие, — прошептал Науэр, — сколько же их уже было? Что с ними случилось?

Он увидел нечто тёмное, полузасыпанное песком, шагах в пятнадцати. Рядом с тремя крохотными чёрными пятнышками — вне всякого сомнения, также следами костра. Оглянувшись, вслушиваясь в притихший лес, Науэр некоторое время выжидал. После чего быстрым шагом подошёл и принялся выкапывать предмет.

* * *

Хиргол никогда не задумывался, откуда берутся «заготовки» для тех «птиц» и прочей искусственной «живности», которую Пятый уже выпустил на свободу в огромном количестве. Пока что юноша не понимал, как можно даже не управлять — а хотя бы и просто следить, кто из них чем занимается! Он попытался было спросить своего учителя, но тот только улыбнулся. Узнаешь в своё время, означала эта улыбка.

Зато откуда берутся заготовки, стало ясно. Потому что Пятый посадил своего ассистента вырезать их. Поначалу Хиргол хотел было возмутиться — чтобы он, потомок известного рода, опускался до подобного? Вырезать ножом и стамеской какие–то фигурки? Ну уж нет! Однако Тнаммо пожал плечами, и холодок пробежал по спине Хиргола. Похоже, на этом островке выбор у него невелик. Даже если предположить, что он сможет сбежать и добраться до Большой Земли, ничего хорошего за отказ сотрудничать там не ждёт.

Одним словом, спустя полчаса Хиргол молча забрал инструменты и дерево и устроился в соседней комнате. Сколько раз он порезался за первый день — просто не сосчитать. Пятый был немногословен. После пятой травмы (дерево было на редкость твёрдым, а Хирголом руководили скорее эмоции, нежели желание чего–нибудь добиться), он попросту поставил перед учеником склянку, на дне которой плескалось немного эликсира для заживления ран и сказал:

— Это последний.

Хиргола это впечатлило. Тем более, что спорить с Пятым было бесполезно. И, несмотря ни на что, он так и не смог вызвать в себе неприязнь к своему толстому, надменному, насмешливому учителю. Ну не смешно ли!

То, что получилось у Хиргола спустя три часа ожесточённой войны с деревом, скорее походило на куклу–страшилку, годную лишь на то, чтобы пугать непослушных детей. Тем не менее, Пятый взвесил уродца на ладони, осмотрел и сказал:

— Сойдёт.

После чего Хиргол уверился в мысли, что Тнаммо попросту издевается над ним. Ведь принято считать, что только максимально точное подобие живого существа может обрести иллюзорную жизнь.

Пятый, вероятно, что–то почуял, поскольку посмотрел на покрасневшего, едва сдерживающегося Хиргола и добавил:

— Важно только то, как относишься к работе. Не веришь? Ну, смотри…

И сделал неуловимо быстрый жест над «страшилкой». Хиргол раскрыл от изумления рот: очертания деревяшки потекли, и на руке Пятого оказалось нечто вроде нахохлившейся вороны. Птица раскрыла глаза, часто моргая, и вопросительно взглянула на улыбающегося Пятого. После чего взмахнула несколько раз крыльями и издала протяжный, весьма неприятный для слуха крик.

— Спи, — мягко произнёс Пятый и птица замерла. Стала деревяшкой. Вернее, статуэткой вороны — точным, до мельчайших деталей, изображением птицы.

— Важно, то, с каким чувством создаёшь, — повторил Пятый и положил перед учеником ещё три небольших чурочки. — По твоим глазам легко прочесть мысли. Тебе кажется, что я… так скажем, пытаюсь тебя одурачить. Ну что же, смотри.

И он, взяв в руки стамеску, склонился над бруском. Кисти его двигались с невообразимой скоростью и точностью; дерево не стонало и трещало, как в руках у Хиргола, а пело и лишь слегка потрескивало. Прошло не более двадцати минут, а на столе перед ними уже стояла деревянная фигурка какого–то грызуна — похожего на каменного сурка, насколько Хиргол мог судить. Тнаммо был превосходным резчиком по дереву: и глаза, и рельеф тела, и даже крохотные детали строения лап были отчётливо видны и правдоподобны.

— Держи на память, ученик, — вручил он «сурка» остолбеневшему Хирголу и тут же залил загоревшееся восхищение того доброй порцией ледяной воды: — К завтра должны быть готовы три фигурки.

— Ч–чего? Кого? — попытался спросить его юноша.

— Кого хочешь. Только не меня и не тебя. — И направился к двери. — Поосторожнее с этой статуэткой, — указал Тнаммо на «сурка», которого Хиргол продолжал держать на ладонях. — Это Къелливинх, покровитель моего племени, если тебе интересно.

Вот так удача! Хиргол не думал, что Тнаммо сможет так проговориться. Эта фраза говорила о нём намного больше, чем, вероятно, было известно до сих пор. Амулет на шее юноши никак не отреагировал на слова Пятого — следовательно, говорил правду. Видимо, он не представляет себе Хиргола в роли возможного врага… что ж, напрасно. Боги свидетели, Хиргол долго думал, не плюнуть ли на Первого, и не избрать взамен тёмной и всегда опасной политики профессию мага. Не зря же Пятый сказал, что из него может получиться маг.

Однако он также вспоминал о своей семье, которая оставалась в Империи и о многозначительной улыбке Первого, когда тот давал ему последние распоряжения. Не подчинишься мне, и они умрут, говорила улыбка. Произносить это вслух не было необходимости.

Нет, не в силах Хиргол противостоять Первому. А по возвращении тот, несомненно, поставит крест на его карьере мага. Для шпиона всегда найдётся работа, и не всегда можно выбирать, чем будешь заниматься.

Статуэтку Хиргол спрятал в сумку и сразу же забыл про неё. Забавно: Тнаммо и не думал раскрашивать своё творение, но отчего фигурку украшала такая необычная расцветка – чёрно–белые вертикальные полосы?

* * *

Тнаммо проследил исподтишка за сложной гаммой чувств, пробежавшей у парня по лицу, и понял многое.

Во–первых, что тот действительно приставлен к нему Первым. Когда последний успел обработать его — непонятно. Что держало Хиргола на поводке, пока неясно, но нетрудно представить. Что–то из того, что очень ему дорого. Семья. Невеста. Деньги, наконец (последнее вероятнее всего — судя по блеску в глазах). Главное подтверждение — это то, как загорелись глаза юноши, когда Тнаммо «проговорился».

Этот наивный человек полагает, что амулет поможет ему понять, что и как замышляет его учитель. Ну что же, не буду портить впечатления. Пускай думает, что так оно и есть. По возвращении домой он обнаружит, что несколько переоценил свои способности.

А пока будем учиться, подумал Тнаммо и задумчиво почесал подбородок. Первый «десант» должен уже добраться до цели. Поскольку спешка в таких случаях только вредит, дадим им слиться с окружающим миром. Пожить в нём. Возможны, конечно, и проколы: все животные Тнаммо представляли собой грозную боевую силу. Напав на его «мышь», и кошка, и сова, и собака рисковали жизнью. Теоретически это могло привлечь внимание к неторопливо рыскающим по свету шпионам, но практически — нет. Если только именно его, Тнаммо, искусственное существо, дангхин (слово «голем» Тнаммо не нравилось), не станет объектом целенаправленной охоты. Тогда им придётся просто пожертвовать. И немногие убившие дангхина надолго переживут его смерть…

При помощи Альмрин–птицы он отнёс на Большую Землю более сотни пар глаз и ушей и теперь оставалось только ждать. Сколько — пока непонятно. Сколько потребуется.

* * *

Это была старая кожаная сумка. Она была сильно повреждена — видимо, гнила в песке не один год. Внутри, помимо невероятного количества отвратительной трухи, песка и камней, Науэр обнаружил, вне всякого сомнения, записку.

От неё осталось немного. Но даже то, что осталось, было уже не прочесть. Невооружённым глазом, конечно. Науэр некоторое время раздумывал, после чего сжал в ладони амулет, помогающий читать и говорить на незнакомых языках, и разобрал следующее:

«Тому, кто найдёт моё послание.

У тебя, видимо, хорошее зрение, раз ты смог разглядеть мою сумку среди ветвей…»

Странно, подумал Науэр, оглядываясь. Среди каких ветвей? Где она была привязана? Кто оставил её здесь?..

«Моя задача не имеет решения. Меня обманули. Сила замка Моррон настолько велика, что только глупец может надеяться на успех. Я собираюсь соорудить плот и искать спасения на другом берегу. Не…»

И всё. Вода, время и ветер сделали своё дело. Некогда, вероятно, сумка была упакована в водонепроницаемую оболочку — остатки которой попадались в песке — но и это не помогло.

Науэр долго сидел и размышлял над прочитанным. То, что это также был Гость, несомненно. То, что и он следовал той же дорогой, очевидно. Только куда он делся с восточного берега и смог ли вернуться в свой родной мир? А если смог?..

Гость некоторое время смотрел на клочок — сырая, почти бесформенная масса — и вдруг, с жуткой и ясной уверенностью, осознал, что автора этих строк более нет среди живых.

«Меня обманули».

По своей ли воле он, Науэр, пришёл сюда сквозь Ворота? Пожалуй, что да. Тогда перед ним лежала волшебная страна, нуждавшаяся в защитнике и герое… вот только никто не предупредил, что герои–то им нужны очень даже особые.

По возможности, лишённые воображения.

— Я вам покажу куклу, — произнёс Науэр, постепенно остывая после мгновенно вскипевшего гнева и сел, прислонившись спиной к древней сосне.

Достал из сумки кусок бумаги, походную чернильницу и принялся составлять письмо. Для Аймвери.

— Он обязан его прочесть, — подумал Гость вслух и пригвоздил записку, обильно пропитав её воском, прямо к стволу сосны. Жаль, конечно, свечей — но бумага должна пережить случайный дождик.

— Он обязан его прочесть, — повторил Гость и поспешил вниз по течению — туда, где должен находиться обещанный Аймвери сюрприз. Хоть бы уж он оказался приятным!

XIV

«Анектас», подумал Унэн, ловко спускаясь вниз по ненадёжным, готовым в любой момент осыпаться грозной лавиной камням. — «Анектас… анектас…» Слово порождало необъяснимые ассоциации. Оно казалось чем–то округлым… бархатистым на ощупь… приятным для глаз. Ощущения были в высшей степени необычными — было всё для каждого органа чувств, но не было того, что вызывало эти чувства.

Ведь не было же, верно? Стоило остановиться и перестать повторять слово, которого нет, как все ощущения от него тут же проходили. Унэн несколько раз замирал, проверяя, не влияет ли слово на него самого, и — ничего! Флосс молча сидел у него за плечами, а он–то заметил бы любое воздействие на разум, сколь слабым то ни оказалось бы.

Удобно было так думать. Поскольку Шассим пребывал во всё возрастающем недоумении. Унэн, что с лёгкостью горного козла спускался по крутым и изобилующим трещинами склонам, преодолевал опасные россыпи камней… словом, разум его на какие–то моменты становился непрозрачным.

Совершенно непроницаемым. С таким же успехом Шассим мог ехать верхом на големе. Он не стал понапрасну окликать Унэна, хотя беспокойство росло. Монах был существом эксцентричным и способным на самые невероятные поступки, но до сих пор всё сходило ему с рук. Унэн свято верил в удачу. Шассим, после некоторых событий последних недель — тоже. По крайней мере, в его, Унэна, удачу, верить определённо стоило.

А между тем обрыв приближался. Унэн же по–прежнему никуда не сворачивал, не снижал скорости и не оглядывался по сторонам. Флосс мысленно напрягся, готовый распахнуть под ними обоими портал и унести вдаль от опасного места.

А Унэн тем временем вспоминал о странном мосте, состоявшем из переливающихся облачков — они были выстроены в одну танцующую линию, а под ногами, очень далеко, текла источающая удушливые испарения вязкая река лавы. Было это неподалёку от Лауды, Выжженного острова, глубоко под землёй — где, в поисках легендарного города маймов, он и его спутники неожиданно нашли крупнейшее святилище Всех Богов — совершенно нетронутое, с изваяниями, такими же изящными и впечатляющими, как и тысячи лет назад.

Помнится, тогда он первым ступил на облачную тропинку, что норовила сбросить его — словно необъезженная лошадь седока — и приходилось прилагать немало усилий, чтобы удержаться на зыбких клочках белёсого тумана, уходящих вниз, во тьму.

Размышляя над этим, монах продолжал напевать про себя слово — оно хорошо ложилось на ритм, который они слышали в тот раз. Сложный, но таинственным образом могущественный ритм невидимых барабанов, которые предупреждали всё вокруг о появлении пришельцев, едва нога Унэна опустилась на первое облачко…

Шассим приготовился, когда Унэн подошёл вплотную к пропасти.

Сделал шаг в неё, не останавливаясь. Флосс уже распахнул крылья. Одно короткое слово — и их поглотит светящаяся серебристо–синяя дымка… чтобы опустить безопасно на землю, сотней метров ниже.

Но воздух продолжал удерживать их. Монах начал спускаться по незримой лестнице, а за его спиной возникали, держались несколько мгновений и расходились в воздухе белёсые сгустки, по очертаниям отдалённо напоминавшие ступени. Шассим повернул голову назад (подвиг, на который способны только Флоссы) и, не веря тому, что видит, покрепче вцепился когтями в насест. Разум Унэна продолжал сохранять непрозрачность… и чувствовалось, что отвлекать его не стоит. Правда, Шассим чувствовал доносящийся откуда–то из невероятной дали стук барабанов. Ритм был необычным, ломаным, но приковывал внимание немедленно. Флосс повертел головой, но источник звука найти не удалось.

Прошло несколько очень долгих минут, и последнее облачко растаяло за их спинами.

Монах ступил на прочные и надёжные камни. Дальше спуск был лёгким даже для начинающих скалолазов.

— Уф, — выдохнул Унэн и резко остановился. Шассим несколько раз взмахнул крыльями, чтобы не упасть. Но равновесия его лишило не то, что монах резко замер. «Шторка», надёжно скрывавшая его, Унэна, сознание, неожиданно испарилась и то, что вырвалось наружу, Шассим воспринял как физический удар.

— Привал, — объявил монах и медленно уселся на землю. Шассим спрыгнул и уселся рядом, всё ещё не пришедший полностью в себя. — Дальше будет проще.

— Ты всегда так шутишь? — спросил его Шассим, и монах вопросительно взглянул тому в глаза.

— Что такое?

— Оглянись, — посоветовал Шассим и Унэн повиновался.

Последовало долгое молчание.

— И как это я спустился? — осведомился Унэн, яростно потирая спину. — Прямо по воздуху?

Флосс кивнул и рассказал о том, что видел. О «шторке» он умолчал. На всякий случай.

— Невероятно, — медленно протянул монах. — Я как раз вспоминал о чём–то похожем. — И, извлекая из рукавов то, чем можно было перекусить, рассказал о подземном святилище. Вкратце, разумеется. Полный рассказ занимал обычно час–другой.

— Слово, значит, — флосс прикрыл глаза, и монах с любопытством смотрел, как над Шассимом, одевшимся в серебристую дымку, проплывают разноцветные искорки. — Нет, не могу, — признался целитель, в конце концов. — Не получается.

— Что именно не получается?

— Приблизиться к нему.

— О… понятно, — ответил Унэн, хотя ничего не понял. Метафоры флосса большей частью были совершенно неожиданными. Было даже странно, что Шассиму доступна большая часть юмора, популярного среди гуманоидных рас.

— Пожалуй, я не стану больше читать это слово, — решил Унэн наконец. — Есть у меня один приятель… словом, видел я, чем подобное может кончиться.

— Чем же? — немедленно заинтересовался Шассим.

Но монах промолчал.

— Извини, Шассим, — произнёс он наконец, и на лице его отразилась битва долга с чем–то ещё. Долг, в конце концов, победил. — Не могу рассказывать.

Флосс кивнул с важным видом и не стал настаивать.

Взамен монах рассказал Шассиму немало иных историй. Большей частью из собственной жизни.

* * *

Сюрприз оказался брёвнами — выглядели они внушительно: каждое в добрый фут толщиной и длиной футов в тридцать. Что именно хотел сказать Аймвери, оставалось непонятным: разрубить дерево на дрова? Построить из них дом?

Построить плот, шепнул внутренний голос. Странный был это голос. В нём словно смешались десятки человеческих голосов, говоривших слаженно и в унисон.

А ведь это мысль, подумал Науэр, развязывая горловину сумки. Где–то там лежит топорик. Походный нож. Свой собственный, не дарёный. Да и верёвки предостаточно. Сам он плотов никогда не вязал… но голос шепнул, что сделать это проще простого.

— Кто ко мне обращается? — спросил Науэр громко и оглянулся. Никого. Рядом коричнево–зелёной стеной возвышался лес. Птицы начали неустанную перекличку, оспаривая друг у друга право владеть крохотными мирками, в несколько деревьев каждый. Никто не следил за Гостем, никто не пытался проникнуть в его сознание — так, по всей видимости, необходимо было понимать свечение амулетов.

Повинуясь неожиданно пришедшему порыву, Науэр сорвал с себя все охранные и сигнальные амулеты, которыми его щедро снабдили маги Иглы, и швырнул это добро в Реку.

С шумным плеском связка погрузилось. Науэр инстинктивно присел, спасаясь от брызг. Что бы там ни говорили, а вода может действительно оказаться опасной.

Почти сразу же ему стало намного лучше. Возникло ощущение, что из ушей вынули находившуюся там вату, а с глаз сорвали тёмные, почти полностью непроницаемые очки. Тут же послышался мерный шёпот Реки — в десятке шагов от него, он текла неторопливо и размеренно, порождая бурунчики, и нахмуриваясь мелкими полосками волн. Отчего мне казалось, что она гладкая и вязкая? — недоумевал Гость. Позже он догадался. Наверное, оттого, что так считал весь оставшийся Зивир.

И не такой уж чёрной была её вода. Тёмной, да. Но у самого берега сквозь неё проступали лежащие на дне камушки… и те, действительно, были почти совсем чёрными. Странно.

Ну хорошо. Науэр подошёл к ближайшему бревну… и заметил, что все они крепко–накрепко примотаны друг к другу. Вот ещё забота, нахмурился Науэр. Верёвку придётся разрезать: очень уж прочная на вид. Он с сомнением ухватился за верхнее бревно, поняв неожиданно, что ему придётся потрудиться на славу. Тяжеленные, небось…

Вся связка брёвен — двенадцать штук — неожиданно взмыла в воздух над его головой.

От неожиданности Науэр споткнулся и упал навзничь, выпустив бревно.

Связка медленно опустилась на берег, проплыв над головой. Не в силах подавить участившееся сердцебиение, Науэр медленно поднялся и вновь тронул рукой связку. Та легко подалась.

Ну и дела! Предупреждать же надо! Он почесал голову. Его счастье, что упал в сторону леса. Иначе сейчас связка выпорхнула бы из ладоней и опустилась на воду. И поминай, как звали.

* * *

Норруан задремал в просторной гостиной, в очередной раз спасаясь от холода. Его любимое кресло стояло возле камина, в камине тускло светились угли, в которые превратились три солидных бревна: очаг был настолько большим, что внутри можно было свободно прогуливаться стоя.

Одним словом, камин был под стать гостиной. Комната притихла за спиной своего хозяина. Порой, когда сон его становился тревожным, тени сгущались в дальних углах и беспокойно плыли по воздуху, жалобно причитая и постоянно меняя очертания. Охотничьи трофеи на стенах — увидев которые, даже днём можно было бы испугаться — холодно взирали на хоровод призраков; в их стеклянных глазах просыпалась давно ушедшая жажда крови.

Замок оживал — в той мере, в которой разум Норруана, непреклонный и тёмный даже для своего обладателя, позволял ему ожить. Ой как несладко пришлось бы незваному гостю, вздумай он проникнуть в Моррон в часы, когда Владыка Замка спит! Как бы в насмешку, и крепостные ворота, и главный вход были широко распахнуты ночью — и многие столетия никто не осмеливался принять их приглашение.

Норруану снилось странное. Цветки, прораставшие в небесах и тянувшие к земле исполинские, расплывчатые чашечки. Деревья, каждое высотой в несколько миль, ходить под которыми было жутко и непривычно — учитывая то, что всё остальное имело привычные размеры. Дома в пустыне, состоявшие из неведомо как застывшего песка — жёлто–коричневыми грибками поднимались они над медленно ползущими дюнами. Какие–то четвероногие силуэты — похожие на крупных кошек — пробирались между домов, сливаясь с песком. Порой выглядело это жутковато: тени кошек скользили по песку, то растягиваясь, то съёживаясь, а их обладательниц не было заметно вовсе.

Видение пустыни было последним и самым долгим. Проснулся Норруан, словно от толчка — толчка, что вытолкнул его из сладкого затягивающего омута наверх, в прохладу и ясность. Сон волнами стекал с него. Он привстал в кресле и оглянулся. Комната замерла, когда его взгляд пронёсся по ней, и огоньки жизни мгновенно погасли во множестве пар стеклянных глаз. Призраки втянулись в стены, и стало совсем тихо.

Кот дремал у камина, свернувшись клубком. Некоторое время Норруан ошалело смотрел на животное, после чего крепко зажмурился и потряс головой. Открыв глаза, он с облегчением обнаружил, что никакого кота нет. Приснился, должно быть. А какой громадный был…

Что–то угловатое впивалось в живот.

Книга.

Он рассеянно открыл её и пролистал. Все позднейшие записи сделаны его рукой. Постойте–ка… это, несомненно, записи сновидений! Норруан зажёг лампу, стоявшую рядом на столике и вчитался. Да уж… написано, несомненно, сонным человеком. Он вглядывался в описания и картины, одна причудливее другой, возникали в голове. Откуда приходит всё это?

Норруан припомнил недавние сновидения. Всё виделось совершенно отчётливо. Цветные образы, долго длящиеся события. Переходящие одно в другое без всякой видимой связи. Впрочем, последнее неудивительно.

Удивительно то, что он видит сны — точнее говоря, помнит их. Память Норруана, хотя и изобиловала туманными областями, содержала лишь разрозненные воспоминания о сновидениях. Раз или два, — когда его прохватывало ветром, и по какой–то причине Владыка не желал исцелять самого себя заклинаниями, он варил горячие ароматные настои и пил их в мрачном одиночестве. Позже приходили кошмары — невнятные сны, от которых становилось невыносимо страшно.

— Морни, — позвал Норруан чуть охрипшим голосом и вспомнил, что ворона сейчас далеко отсюда. Следит, чтобы все движения Гостя не оставались незамеченными. Перенести её сюда? Норруан неожиданно остро ощутил одиночество. Оно становилось страшнее всего остального.

— Откуда всё это? — поразился он вслух и поднялся из кресла. Несмотря на тёплый воздух комнаты и тусклый жар, волнами накатывающий из камина, ему всё ещё было холодно. — Где это я успел так замёрзнуть?

Он захлопнул книгу и осторожно положил её рядом с лампой.

— Это не мой мир, — произнёс Норруан уверенно. Темнота согласилась с ним. Не твой, услышал он краем сознания тихий голос. Оттого и мёрзнешь в нём. Но где тогда мой?

Взгляд его упал на книгу, на тёмно–коричневый переплёт. А если?..

Впрочем, чтобы записать в книге, как выглядит его настоящий дом, надо вспомнить о нём хоть что–нибудь. А это была одна из немногих областей, где ни воля, ни магия, никакая иная сила не могли помочь ему.

Попробовать всё же стоит.

Первые полчаса принесли одно лишь раздражение. Бумага не удерживала слов, и те стекали в разные стороны, пропадая мгновенно, едва достигали края страницы. При других обстоятельствах Норруан развеселился бы.

* * *

Случай помог Хирголу заглянуть в святая святых Тнаммо, когда и сам Пятый, и загадочный Альмрин оба куда–то делись.

День был тёплым — несмотря на изрядно надоевший солёный привкус в воздухе, ветер был приятным, и настроение с самого утра располагало к деятельности. Последние заготовки — статуэтки — удались ему на славу, да так, что Пятый вполне искренне похвалил ученика. Время от времени, правда, Хиргол вспоминал о тайном предписании и становилось неприятно. Всё проходило гладко, и то основное, ради чего его отправили с магом, постепенно открывалось. Открывалось с пугающей лёгкостью — несколько раз Хиргол думал, что становится фигуркой, которой на одной и той же доске попеременно играют разные силы.

Непосредственной угрозы пока удалось избежать; добытых сведений уже достаточно для того, чтобы избавить семью от нависшей угрозы. Первый сдержит своё слово; по крайней мере, до тех пор, пока у него не найдётся нового задания. Сейчас Хиргол думал всё чаще о том, как бы ему сбежать из Лерея — куда–нибудь в позабытый всеми богами уголок, где ничья тень не дотянулась бы до его головы.

Мечты, мечты… Раз или два он пытался связаться с Первым через хрустальный шар, но связь отсутствовала. Несомненно, это Пятый. Однако, учитывая, что половина отпущенного им срока уже прошла, можно было не торопиться. Хиргол свяжется с их общим начальником либо на обратном пути, либо по прибытии на Континент.

В конце концов, Хиргол отмёл все грустные мысли в сторону и неожиданно обнаружил, что стоит перед приоткрытой дверью. Дверью, за которой ему никогда не позволялось появляться. Сердце его забилось учащённо… поскольку дверь не была закрыта. Ветер пел в щели между дверью и косяком. Какой соблазн!

Осознавая, что сильно пожалеет о том, что не сдержал любопытства, Хиргол заглянул внутрь. Ничего особенного. Та же алхимическая посуда, склянки, диаграммы. Только вот на столе лежит пухлая тетрадь в кожаной обложке. Не это ли так тщательно прячет Пятый?

Дверь недовольно скрипнула, пропуская нежданного гостя, и хор сквозняков прекратился. Большое окно было распахнуто настежь. Вдалеке недовольные волны раз за разом набрасывались на источенный камень, не желая успокаиваться. Пронзительные голоса птиц доносились вместе с порывами ветра.

Как беспечен Пятый, покачал юноша головой. Оставил всё нараспашку. Ну что же, он закроет окно и дверь и выйдет прочь, ни к чему не прикоснувшись. От сознания того, что он победил любопытство, Хиргол ощутил прилив необычайной гордости за самого себя.

Кто–то чирикнул слева от него.

Птица, напоминающая воробья–переростка, вспрыгнула на стол и с хозяйским видом принялась прыгать по нему, время от времени поглядывая на вошедшего то одним, то другим глазом. Хиргол сделал было шаг к окну, и заметил, что птица украсила стол личной печатью, едва не замарав при этом тетрадь.

— Пошла вон, — замахнулся Хиргол. Птица испуганно метнулась в сторону и, несколько раз столкнувшись со стенами, вылетела в открытое окно. Скатертью дорожка. Чистить стол он не станет — пусть Пятый сам займётся этим на досуге.

Хиргол подошёл к столу вплотную. Отсюда уже можно было дотянуться до окна и, несколько повозившись с тугой защёлкой, он закрыл его. В комнате тут же повис тот запах, который свойствен подобным лабораториям — смесь реактивов, пыль, следы дыма от горелки. Запах был слабым, но неистребимым.

Хиргол долго смотрел на тетрадь и червь, которого он вроде бы прихлопнул в своём сознании, вновь ожил. Ну прикоснись хоть рукой, упрашивал тот. Оставь хоть какое–нибудь воспоминание.

Рука Хиргола потянулась к обложке.

Прикоснуться он не успел. Боковым зрением заметил нечто, метнувшееся к окну снаружи. Начал было поворачиваться, и едва успел пригнуться. Всё, что успел заметить — быстро выраставший силуэт, напомнивший толстую арбалетную стрелу.

Окно взорвалось, выплеснувшись на стол и присевшего Хиргола. Хорошо ещё, что успел закрыть лицо ладонями. Тянулись вязкие отвратительные секунды, но ничего не происходило. Не было ни шума, ни голосов.

Ноги юноши оттаяли, и постепенно вернулась способность соображать. Он поискал взглядом стрелу. Не нашёл. Что за наваждение, что–то же разбило окно!

Он осторожно потряс головой, вытряхивая из волос осколки стекла, и тихо выругался. Теперь не миновать объяснений, почему и для чего ему вздумалось забираться в кабинет…

Слабый треск крыльев за спиной. Хиргол мгновенно развернулся, сжимая кинжал в руке. Тот самый «воробей», с чёрным, как ночь, клювом и внимательными глазками. Сидит на запертом шкафу и поглядывает на человека.

Тетрадь всё же надо убрать, подумал Хиргол. Возьму её с собой — иначе точно голову оторвут. А воробей пусть летает.

Хиргол сделал шаг вперёд, и тут же чудовищная боль обожгла руку чуть выше локтя. Правая кисть онемела и вовсе не чувствовалась. Чёрные пятна запрыгали перед глазами. Хиргол схватился левой рукой за правый локоть, с ужасом осознавая, что вместо локтя обнаружит кровоточащий обрубок…

Локоть был на месте, но правая рука совершенно не действовала. Чуть выше локтя красовалась яркая красная точка. Боль, что стальным обручем сжала горло, не позволяя даже вздохнуть, исходила оттуда.

Снова треск крыльев. Над головой. Справа. Слева. Воробей уселся прямо на тетрадь, попрыгал по ней, холодно поглядывая на стиснувшего зубы человека. Неужели это он?

— Пошёл вон, — прохрипел Хиргол и махнул непослушной правой рукой. Птица отпрыгнула в сторону.

Рука постепенно оживала. Надо было просто уйти, думал Хиргол позже. Но упрямство, которое пришло на смену злости, затмило разум. Он вновь попытался схватить тетрадь.

И едва не лишился глаза. На сей раз, это точно был воробей. Он взмыл в воздух, словно ожившая стрела: столь быстро, что человеческий взгляд не смог бы уследить. Вновь досталось правой руке. Теперь по ладони и ниже проходила рваная борозда. Кровь потекла широкой тёмной полосой, и Хирголу едва не стало худо. Он схватился за край стола — ноги не держали его — и увидел несущуюся на него птицу. Всё, что он успел сделать — закрыть глаза.

После чего тяжёлый молот ударил в лицо, и ярчайшая вспышка сожгла окружающий мир.

* * *

…Хиргол очнулся оттого, что в голове размеренно бил всё тот же молот. Ощущение напоминало похмелье. В общем и целом ему казалось, что его медленно прокручивают через мясорубку. Вместе с сапогами.

Чья–то рука протирала ему голову едко пахнущим составом.

— Больно, — прохрипел Хиргол, попытавшись отвести голову. Без особого, правда, успеха. Мускулы не повиновались.

Зайчики переставали прыгать перед глазами.

Хиргол обнаружил, что лежит на низкой деревянной скамье. Редкостной красоты девушка — которой едва ли было двадцать лет — стояла на коленях перед скамьёй и промывала его раны. Увидев, что пациент открыл глаза, она улыбнулась и жестом велела лежать смирно.

Хиргол обнаружил, что не в состоянии отвести от неё взгляда. Кто это? Где это Пятый прятал её?

— Альмрин, — послышался голос откуда–то справа и девушка, обернувшись, кивнула кому–то, кого юноша не смог увидеть. Впрочем, голос принадлежал Пятому.

Словно ветерок унёс девушку. Она вскочила на ноги и убежала — оставив после себя быстро рассеявшийся слабый аромат хвои.

— Кто… — прохрипел Хиргол.

Тнаммо широким шагом вошёл в комнатушку, в которой лежал пострадавший, и приветственно помахал рукой. Хиргол попытался вжаться в скамью… но его грозный наставник улыбался, как ни в чём не бывало.

— Вижу, ты всё осознал, — он уселся в ногах на низенький табурет. — Радуйся, что жив остался.

— Воробей? — слабо шепнул юноша.

Пятый кивнул.

— Мои сторожа чётко выполняют указания, — пояснил он. — Тебе ещё повезло. День полежишь, потом продолжишь занятия.

Хиргол не верил своим ушам.

— И… всё?

— Всё, — Тнаммо тяжело поднялся. — Лежи, пока не позволят встать. Альмрин присмотрит за тобой.

— Это был… была Альмрин?! — Хиргол вновь попытался подняться и вновь не смог.

Тнаммо широко улыбнулся.

— Я всегда думал, что секрет лечения во многом зависит от врача, — кивнул он, поглаживая подбородок. — Да, это она же. Поскольку ты стал чрезмерно любопытным, отныне она будет следить за тобой. Так что не советую лезть, куда не просят.

— А что? — язык вновь опередил разум.

— А не то она тебя съест, — ответил Тнаммо, ещё раз улыбнулся и удалился. Альмрин появилась на пороге. Некоторое время смотрела на пациента, после чего исчезла — так же молниеносно, как и возникла. Уму непостижимо, как это ей удаётся.

Хотя в облике Альмрин и не было ничего пугающего, слова «а не то она тебя съест» почему–то не вызывали веселья. Может, оттого, что Хиргол привык видеть мрачного коренастого коротышку, а не стройную привлекательную девушку?..

* * *

Когда плот был практически готов, Гость долго ходил вокруг и чесал затылок. Что–то здесь не так: слишком уж лёгок. Стоит встать близко к краю… и всё. Ищите затем, что осталось от неосторожного человека. По слухам, купание в Реке добром не кончается. Хотя вода на вид как вода. Только что цвет: слишком тёмная, почти чёрная. Странно, что никто никогда не рассказывал, что это за Река такая и отчего все её боятся.

И отчего пустыня не смеет пересекать её? Впрочем, что–то о ней всё же говорили… дескать, Норруан не в состоянии отыскать того, кто плывёт по Реке или идёт по её берегу. Хорошо, если это так.

А почему, собственно, хорошо? — недоумённо спросил внутренний голос.

Ответа у Науэра не было. А вот вопросы имелись.

Плот–пушинка вовсе не годится в средства передвижения.

Решение нашлось неожиданно. Науэр в буквальном смысле слова споткнулся об него; споткнулся так, что едва не лишился пары зубов. Два длинных предмета, по цвету почти не отличающихся от гальки. Шесты. Но какие тяжёлые!

Гость присел и осторожно потрогал их. Попытался поднять — и едва смог сделать это! Шест был футов десять в длину и чуть толще большого пальца — но весил, словно стальной!

Нет, не стальной, подумал Гость, с трудом сдвинув предмет с места. И даже не свинцовый. Что–то потяжелее. Он присмотрелся… и ахнул. Шесты были на деле стволами деревьев! Интересно узнать, где Аймвери раздобыл эти штуковины… и как приволок их сюда, раз уж на то пошло!

Теперь понятно, как улучшить плот. Только вот чем прикажете рубить это «железное» дерево?

Похоже, никого в Зивире это не интересовало. Вздохнув, Гость уселся перед шестами и выложил перед собой всё, чем располагал.

Нож и топорик.

Интересно, почему ему не предложили снаряжение? Всяких магических, по словам Правителя, вещиц — полные карманы. Но ни палатки, ни котелка, ничего. Гость некоторое время пытался понять, отчего он не вспомнил обо всём этом в Игле, но — без особого успеха.

XV

В гробовом молчании Унэн распечатал конверт и молча положил на колени плотный лист бумаги с поручением. Вчитался в три строки. И дождался, пока строки не поплыли по бумаге, не превратились в ароматный дымок.

Бумага оставалось бумагой ещё несколько секунд, после чего тоже пожелтела, потемнела и рассыпалась прахом.

Всякий раз, когда Совет поручал Унэну что–нибудь, выглядело это в высшей степени забавно. Тайна на тайне едет, и тайной погоняет. В этот раз текст — без произнесения кодовой фразы — читался без труда, и, действительно, мог считаться заданием. Вот только к подлинному заданию, слова которого всплывали перед мысленным взором по прочтении кодовой фразы, это не имело ни малейшего отношения. Кодовая фраза по прочтении забывалась.

Шассим вопросительно смотрел на монаха, по лбу которого пробежали морщинки. Правая рука Унэна потянулась к затылку — верный признак того, что поручение потребует изобретательности. Ну что же, не в первый раз. После того, как флосс встретился и подружился с неуёмным представителем никогда прежде не виданного Учения, ему пришлось подправить представление о беспокойной жизни и сложных поручениях.

— Любопытно, — произнёс, наконец, монах. Таинственно улыбнулся и покачал головой. — Ну что же, первую часть поручения выполнить как–то можно. А вот вторую…

Флосс продолжал молчать.

— Ну что же, раз ты обещаешь ничего не разглашать, — монах подмигнул Шассиму. — Слушай. «Тнаммо онги Увинхор. Выяснить, кто и откуда. Выяснить, где находится сейчас».

— Кто это такой? — произнёс флосс, подумав с полминуты. «Уши» его при этом пребывали в постоянном движении — знак того, что их обладатель о чём–то сосредоточенно размышляет.

Монах пожал плечами.

— Кто–то, кому захотелось инсценировать свою смерть. Видимо, этому человеку очень не хочется, чтобы его считали живым.

— Что человеку, я понял, — флосс прикрыл глаза. — Звучание речи человеческое. Увинхор… это, случайно, не вид ли грызуна?..

Унэн озадаченно взглянул на спутника.

— Я как раз собирался начать с имени, — пояснил он. — Ну–ка, ну–ка… Что ты можешь сказать об этом?

Теперь флосс озадаченно взглянул на монаха.

— Это… эхо, — объяснил он. — Это не мои мысли. Сам я никогда не слышал этого языка.

— Эхо?! — монах вскочил на ноги и осмотрелся.

Никого.

— Кто находится вокруг нас? — требовательно спросил монах. Флосс прикрыл глаза и монах ощутил нечто вроде лёгкой щекотки под сводами черепа.

— Никого разумного в пределах видимости… — сообщил целитель. — Несколько мелких животных под землёй… насекомые… птицы…

Унэн сосредоточился и прикрыл глаза. Окружающий мир свернулся, исказился, потёк — теперь Унэн смотрел на него словно бы из центра огромного хрустального шара.

— Что это за птица? — «указал» он мысленно. — Летит от нас к северо–востоку. Очень быстро летит.

— О! — в голосе флосса звучало неподдельное изумление. — Постой… не могу войти с ней в контакт.

Ещё через несколько секунд он горестно пошевелил «ушами» и сообщил: — Ушла.

Унэн хранил гробовое молчание. Но улыбка исчезла с его лица, и это уже о многом говорило.

— Похоже, это вообще не птица, — добавил флосс немного погодя и открыл глаза. — Впервые в жизни встречаюсь с подобным.

— Так–так, — голос монаха был задумчивым. — Поручение, возможно, перестало быть секретным. Что делают в таких случаях?

— Что же?

— Я не знаю, — признался Унэн и развёл руками. — Думал, ты знаешь. Я, честно признаться, впервые сажусь в такую обширную лужу. Шассим?

— Да?

— Ты в состоянии следить, кто и когда к нам подкрадывается? — монах пошевелил пальцами, и обвёл пространство вокруг себя обеими руками.

— Конечно же, в состоянии. Но тогда «щит» придётся держать тебе. Оба сразу я не выдержу.

— Идёт, — согласился монах и принялся рассовывать вещи по рукавам. — Для начала забьёмся в какую–нибудь щель.

* * *

Тнаммо вернулся в своё тело и тогда уже расхохотался. Можно было смеяться во всё горло, — всё равно никто не услышит. Стены кабинета не пропустят ни единого звука. Альмрин стояла за спиной, тихая и незаметная, как всегда; Пятый повернулся к ней и ласково погладил по голове.

— Кое–что мы узнали, — сообщил он ей и жестом предложил сесть. — Секретность у этих вояк та ещё. Так что польза от моих полётов всё же есть.

«Я волнуюсь за тебя», — ответили её глаза.

— Пока ты охраняешь меня, ничего не может случиться, — улыбнулся Тнаммо.

«Кто–то знает о нас», — настаивали глаза, а по лицу пробежала тень растерянности.

— Именно этим я и хочу заняться. Посмотри, кто–нибудь приближается к острову?

Девушка несколько мгновений сидела неподвижно, после чего отрицательно покачала головой.

— Ну, тогда я пошёл, — Тнаммо ободряюще кивнул ей и поудобнее устроился в кресле.

Закрыл глаза.

И растворился в сотнях сознаний своих крохотных шпионов. Птиц, пауков, мышей. Многие из них быстро путешествовали по Ралиону, иногда перевозя друг друга, иногда «подъезжая» на попавшемся транспорте — более крупных животных, экипажах, в багаже путешественников и прочими способами. Ибо то были не просто искусственные животные — в конце концов, давно известные магам. Тнаммо умел растворяться в лазутчиках, передавая каждому из них часть своего «Я», а взамен забирая частички их искусственно созданных слабеньких сознаний.

Иными словами, он становился как бы божеством.

Всё, что происходило вокруг его посланников, становилось известным. Он не видел миллиона накладывающихся картинок и не слышал жуткой какофонии сотней ушей. Потоки восприятия не смешивались — он, Тнаммо, как бы расщеплялся на множество своих копий, и каждая из них оставалась им самим.

Что, собственно говоря, и было главным его достижением. То, ради чего к нему приставили этого мальчишку, Хиргола. Ну да ладно. Первый так и не узнает, что он, Пятый, давно уже выследил вожделенный артефакт, за которым охотится Восьмёрка, и — более того — отыскал, где скрывается его владелец.

Восьмёрка не готова немедленно приступать к действиям. А он, Пятый, готов — можно хоть сейчас выкрасть артефакт и истребить столь ненавистного Восьмёрке противника… по крайней мере, попытаться. Но в том то и было дело, что у самого Пятого противник не вызывал ни ненависти ни страха. Если прикажет Первый – другое дело.

Возможно, потому, что перестал бояться с той памятной ночи, когда, по обычаю племени, отправился в страшный ночной поход — из него воин племени Увинхор либо возвращается, получив имя и дар мудрости предков, либо не возвращается вовсе.

Странно… куда же делись двое забавных следопытов — человечек и флосс? Не могли же они улететь! Его шпион, птица, похожая на стрижа, всё ещё кружила вокруг — и не смогла понять, куда они испарились. Ну да не страшно. Рано или поздно появятся. Вскоре его глаза будут повсюду — а подсмотренное «секретное» задание в принципе не позволяло исполнителям действовать, оставаясь невидимками.

Задание гласило буквально: «разведать местоположение тайных лабораторий Лерея. Выявить все пограничные склады и тайные переходы». Звучит как–то путано, и вообще странное — но вполне разумное. Так что пошлём–ка мы десяток–другой шпионов поближе к Лерею. Не помешает. А в остальном дело сделано — остаётся только ждать.

Странно, конечно, что специалисту такого класса, как Унэн, поручили столь неинтересное дело. Ну да ладно, с этим будут разбираться другие.

…Тнаммо с наслаждением вытянулся в кресле, после чего выпил чашку восхитительного чая, который принесла ему Альмрин. Всё понимает, всё чувствует… умница. Неважно, что готовить чай её научил сам Тнаммо: у него, как бы он ни старался, никогда не получалось такого.

— Спасибо, — поблагодарил он и увидел в ответ смущённую улыбку.

Что там делает Хиргол, интересно?

Впрочем, это не имеет ни малейшего значения.

* * *

— Нечего сказать, — произнёс Гость после того, как ему надоело возиться с плотом.

Собственно, работа была несложной. Тяжеленное дерево оказалось на удивление мягким и пластичным — резалось, хотя и с трудом. Лёгкое же, напротив, было неподатливым, словно камень. Вот тут пришлось повозиться.

…Теперь, существенно утяжелённый, плот был готов отправиться в путь. Так… воду набрал, еды предостаточно. Солнце, поднявшееся из–за Реки, даже до полудня палило беспощадно. Трудно представить, что можно целый день просидеть под его лучами и не пожалеть об этом. Пара шестов, верёвка, весло — всё вроде бы приготовил. Весло получилось корявым, но сломаться не должно.

В книгах всё хорошо, подумал Гость. Там о подобных мелочах не думают. «Срубил дерево», «изготовил лодку», и всё в порядке. Заставить бы каждого автора самому заняться этим… глядишь, хороших книг стало бы намного больше.

Голову пекло немилосердно.

А вода, что плескалась под брёвнами плота, казалась такой прохладной…

«Не прикасайтесь к воде Реки!» — прозвучало в голове Гостя тревожно. Почему, собственно? Ну понятно, подумал он, осторожно отталкиваясь от берега. Так гласят предания. Знаем мы эти предания… и к чему они приводят. Почему бы не попробовать самому заняться их сочинением?

Плот шёл легко, и управлять им оказалось проще простого. Теперь только надо убедиться, что Река действительно спокойная, и нет на ней ни водоворотов, ни порогов, ни прочих препятствий. Всё же он, Науэр, не специалист по таким делам.

Течение было слабым. Стоять над чёрной поверхностью было страшновато, но, стоило немного подгрести, как плот приближался к берегу, и уверенности прибавлялось.

Я Гость, подумал Науэр, изо всех сил стараясь верить в то, что думает.

Вода Реки — самая обычная.

Она не повредит мне.

Я прикоснусь к ней, и ничего не случится.

Он нагнулся и осторожно, кончиком пальца, прикоснулся к чёрной глади. Крохотные круги разбежались во все стороны. Почудилось ему, или же речное дно — обычное и спокойное — показалось сквозь толщу зачарованной воды?

Ничего с его пальцем не случилось.

Науэр рассмеялся и погрозил берегу пальцем.

— Я сильнее вас! — крикнул он камням, скалам и лесу. — Река ничего не сделает мне!

После чего набрал пригоршню воды и смотрел — на то, как вода в горсти посветлела, прояснилась и стала самой обычной водой.

— Вот так–то, — объявил Науэр назидательно.

Тяжкий вздох послышался откуда–то сверху. Гость задрал голову и увидел… звёздное небо! Небосвод над головой потемнел, и на какой–то миг сквозь мрак зенита проступили мерцающие капельки звёзд.

Вода зашипела в горсти.

Страшно, непередаваемо сильно обожгло руку. Науэр вскрикнул и стряхнул чёрную, кипящую и источающую чёрный дым воду…

Слишком поздно. Казалось, что сама кровь закипает в жилах. Боли он не ощущал; зато все мускулы разом стали ватными. Науэр упал, как подкошенный, сильно ударившись затылком о поверхность плота. Ощетинившийся звёздами зенит был последним, что он увидел.

Ветер подул, поднимая волны на зеркально–гладкой поверхности Реки. Чёрная прореха в небесах дрогнула и затянулась. И вновь небо стало однородным, иссиня–пепельным, постепенно расплавляясь от жара поднимающегося солнца.

Плот плыл и плыл, всё дальше от берега, всё ближе к стремнине. К месту, где река из сонного зеркала становилась неукротимым потоком.

* * *

— Он куда–то делся! — воскликнула Морни, вздрогнув. Со своими сородичами она общалась на расстоянии, не произнося вслух ни слова. Так и сейчас — она напряглась, не обращая внимания на Норруана, что–то оживлённо ей объяснявшего и, прикрыв глаза, выслушала торопливое сообщение издалека.

— Он исчез с поверхности Реки, — пояснила ворона и, не раздумывая, поднялась в воздух. — Попытаюсь его отыскать, — крикнула она, не оборачиваясь.

И скрылась из виду.

— Постой! — крикнул Норруан, раздосадованный. Он мог бы объяснить вороне, что, судя по его ощущениям, Науэр жив. То, что его потеряли из виду — не так уж и страшно. Сам Норруан не раз пересекал Реку; сделает это и вновь. А вот Морни летать над Рекой опасно.

Ибо кто знает — вдруг слухи окажутся верными и магия Норруана бессильна над Рекой?

Владыка Моррон вполголоса выругался и подошёл к северо–восточному окну. Где–то там, замыкая восточную границу, текла Река. Сможет ли Норруан противостоять ей?

Выбора нет. Придётся попробовать.

Норруан уселся за стол и сосредоточился. Он не обратил внимания, что рука его как бы сама собой легла на истёртую обложку Книги. И та тяжело вздохнула в ответ.

* * *

— Нам обязательно было забираться в пещеру? — спросил флосс, когда Унэн в очередной раз прикладывался к бутылочке.

Последние два часа они сидели в сыром и тёмном месте — ну, не совсем тёмном, костёр худо–бедно освещал просторное подземное помещение — и говорили о всякой ерунде. То есть, конечно, будь это обычный разговор обычным вечером в монастыре — он был бы уместен. Но говорить вот так, сразу после получения срочного задания… Шассиму это было непонятно.

— Нам нужно было убраться с поверхности, — ответил монах, оставив сосуд в покое. — Ну как, чувствуешь что–нибудь?

Шассим заметил беспокоившую их тень. Однако следить за ней — даже «мысленным взглядом», который у флоссов был скорее инстинктивным, чем приобретённым, — было непросто. Словно смотреть на тусклое свечение гнилушки в полной тьме: видишь, только если отведёшь взгляд в сторону. Сейчас флосс «видел» именно так. Быстрая, крохотная тень, заметить которую можно, лишь сосредоточившись на её окрестностях.

Тень описывала круги вокруг них. Словно знала об их присутствии. Ну да, разумеется, у этого… существа?.. должен быть хозяин. Кто–то управляет им. Но кто?

— Пытается найти нас, — сообщил флосс.

— Отлично, — просиял монах, чем снова вверг Шассима в растерянность. Вообще он приходил к мысли, что люди употребляют слова небрежно, не всегда осознавая, что в буквальном смысле произносят нелепицы.

— Отлично?

— Похоже, что послание подсмотрел именно тот, кого необходимо найти. Ты смог бы понять, кто управляет этим… соглядатаем?

— Ты тоже понял, что им кто–то управляет?

Монах страдальчески улыбнулся.

— Иногда я тоже бываю умным, Шассим. Конечно, догадался. По выражению твоих глаз. Ну так как же?

Флосс отрицательно повертел головой.

— Никак, — пояснил он на словах. — Для этого я должен войти с ним в контакт.

— Ну так входи. Всё равно он… они нас найдут. Рано или поздно. Мы же не кроты, в самом деле.

— Не могу, — терпеливо возразил целитель. И объяснил, что, собственно, он «видит». Монах присвистнул.

— Вот так дела… Ну что же, тогда вечер воспоминаний продолжается.

— Ты не собираешься выполнять поручение? — поразился флосс.

— Собираюсь, — в голосе Унэна начинали звучать отдельные нотки подступающего раздражения. — Но для этого надо хотя бы придумать, как именно. В таких случаях очень полезно заняться совершенно посторонним делом.

Флосс мысленно воздел глаза к небу и воззвал к Вестнице, с просьбой дать ему мудрости достаточно, чтобы понять, наконец, своего непостижимого спутника. Но либо богиня была занята неотложными делами, либо и ей это было не под силу. Флосс предпочёл думать, что правильно первое предположение.

— Итак, — монах преспокойно опёрся на камень посуше и продолжил беззаботным тоном. — Шёл я, значит, с ярмарки…

* * *

— Не шевелиться, — приказал сзади хриплый голос и стрела, свистнув, вонзилась в ствол дерева над головой монаха. Замечтался, подумалось ему. Вот так это и происходит.

— Поднимите руки над головой, достопочтенный, — приказал тот же голос, и монах повиновался, стараясь изобразить на лице должную меру испуга. Чтоб этим грабителям стать в следующем воплощении родственниками того мула, об которого он отбил все пятки по пути на эту забытую добрыми богами ярмарку!..

Длинное проклятие, хоть и не очень–то помогло, но, по крайней мере, придало достаточно боевого духа.

— Отожрался–то как, — враждебно заметил другой грабитель — высокий, с давно не чёсаными волосами и копьём в руке. — Все вы, святые люди, одинаковы. Ну ничего, сейчас ты с нами кое–чем поделишься.

— Нет у меня ничего, добрые путники, кроме одежды, — смиренно ответил монах и склонил голову. Третий грабитель, вооружённый кистенем, появился из–за стоящего рядом дерева. Судя по всему, их было именно трое.

— Сейчас проверим, — грабитель с копьём прижал острие его к горлу монаха, а соучастник, повесив кистень на пояс, умело обыскал жертву.

— Не врёт, — произнёс лучник с удивлением. — Ну–ка, снять с него пояс!

Пояс тоже был так себе, не особо новый, не особо ценный.

— Ну–ка, попрыгай, — велел лучник, а его приятели довольно заржали.

— Зачем? — испуганно спросил монах, надеясь, что блеск его глаз не очень заметен.

— Будешь нас развлекать, — мрачно пояснил лучник, держа его на прицеле. — Коли беден, заплатишь, чем скажем. Для начала изобрази нам лягушку!

Внутри просторного (и весьма поношенного) одеяния монаха что–то предательски забренчало.

— То–то же, — воскликнул стрелок, опуская лук и потирая шею. — Ну–ка, достопочтенный, признавайся — где добро хранишь?

— В рукавах, — признался тот неохотно. Грабитель с кистенем начал было оправдываться, встретив злой взгляд своего приятеля, но тут же замолк. Все трое обступили монаха, держа оружие наготове, и лучник сплюнул под ноги «святому человеку».

— Давай, выкладывай, что там у тебя!

Вздохнув, монах принялся выкладывать.

Глаза грабителей открывались всё шире. Несколько роскошных одеяний шафранового цвета… привлекательно пузатые мешочки… множество бутылочек, в которых хранилось, несомненно, что–то очень изысканное… стопки книг… ожерелья и чётки… несколько пар очень старых сандалий… старая бритва…

— Во даёт, — шепнул лучник копейщику. — Ну даёт…

Монах продолжал выкладывать вещи. В конце концов, в руках у него появилась массивная серебрёная цепь и что–то наподобие крестьянского цепа…

— Ну? — кивнул он выразительно на кучу добра. — Убедились, что взять с меня нечего?

Тут только до грабителей дошло, что монах уже вооружён. Но собранность и слаженность как–то невзначай оставили их. Спустя несколько долгих мгновений грабители были обезоружены, скручены и связаны по рукам и ногам длинной верёвкой. Охая и проклиная столь неудачный день, они наблюдали, как монах неторопливо рассовывает имущество по рукавам…

* * *

— И что дальше? — спросил флосс, когда перестал смеяться.

— Отвёл их в городок, — пожал монах плечами. — Не оставлять же волкам на съедение. Полдня потерял, словом…

— И часто на тебя нападали грабители? — поинтересовался Шассим.

— Часто, — пожал Унэн плечами. — Видать, судьба такая тяжёлая…

— У тебя?

— У них, ясное дело! Моя судьба меня устраивает.

Унэн шумно вздохнул.

— Хотя, — добавил он, потирая спину, — я предпочитаю воевать словом, а не клинком. Словом–то оно приятнее.

Флосс завозился, устраиваясь поудобнее, и вдруг замер неподвижно.

— Ушло, — объявил он.

Монах не сразу понял.

— Что ушло?

— То, что нас искало, — пояснил целитель. Тряхнул большой головой, прикрыл глаза. — Причём ушло очень быстро.

— Вот и дождались, — довольно объявил монах. — Выходим!

— Стоит ли? — засомневался флосс. — Может быть, он на это и надеется?

— Вряд ли, — монах аккуратно засыпал костёр, морщась, когда дым попадал в глаза. — Я тоже перестал ощущать чужое внимание. Пошли, пошли. В любом случае спать наверху приятнее.

— Начало пути не самое удачное, — заметил монах, взбираясь по крутому лазу, с тяжёлым флоссом на спине. — Интересно, что будет дальше?

Флосс хотел предположить, но решил промолчать.

Часть 5. Выбор

XVI

Он лежал на спине и смотрел на однообразное небо. Небо, выкрашенное в грязно–голубой цвет; небо, один лишь вид которого вызывал тоску и отвращение.

Плот плыл всё медленнее и медленнее. Или так только казалось? В последнее время на глади Реки стали появляться небольшие волны, что слегка покачивали плот; убаюкивая слабым плеском пассажира.

Когда он пришёл в себя, то обнаружил, что правая кисть его свешивается за борт, почти касаясь чёрной воды. Науэр испуганно вскочил… едва не опрокинув плот, настолько стремительным было движение.

И споткнулся, наступив на собственный плащ. Неловко упав, он избежал серьёзных ушибов и некоторое время лежал, пытаясь отдышаться; лежал, ощущая яростно бьющееся сердце.

Прикосновение плаща было неприятным. Тёплое, словно кожа больного лихорадкой. Науэр не смог подавить чувства отвращения и сбросил плащ, подставив руки и лицо неприветливому солнечному диску. Дёрнула же нелёгкая отправиться в путь в рубашке с короткими рукавами…

Странно. Плащ–то он снял, но почему–то почувствовал себя значительно лучше. Картина вновь представилась его глазам. Он стоит у берега Реки и, поддавшись невнятному порыву, швыряет в жадные воды все амулеты, кольца, всякую магическую чушь, что навесили на него маги Иглы. В том числе и Мондерел собственной персоной.

Науэр смотрел на скомканный плащ и задумчиво качал головой.

Прикоснулся к одеянию ещё раз. И вновь тошнотворная волна тепла обволокла его… на короткое мгновение. Нервы Гостя не выдержали; вскочив, он пинком отправил плащ за борт. Тот долго не тонул, очень медленно намокал. Течение расправляло его и перекатывало; выглядело это так, словно тонул человек, почти не способный сопротивляться разыгравшейся стихии. Науэр отвернулся и сосчитал до ста.

Когда он оглянулся, плаща не было. Оставалось, правда, неприятное чувство, что стоит подойти ближе к корме, как рукава молниеносно выхлестнутся из–под воды. Давай ко мне, приятель. Тонуть вдвоём веселее. Науэр прикрыл глаза ладонью и судорожно сглотнул. Зря я связался со всем этим, подумал он в очередной раз. Но раз связался, надо выпутываться.

Взгляд его упал на «сумку». Понятно. Ещё один подарок Иглы. Гость вытряхнул сумку прямо на плот (ощутимо присевший от обрушившегося груза) и, не колеблясь ни минуты, выбросил её туда же, куда и плащ.

Месячный запас продовольствия вряд ли пригодится. Кто уж там у них в Игле считал да прикидывал, неизвестно. Однако известно, что путь вниз по Реке отнимает…

Науэр заскрежетал зубами.

Я сам знаю, сколько он занимает, подумал он. В болото Иглу вместе со всеми её добрыми хозяевами! От их заботы недолго и в могилу сойти раньше времени.

Оглянувшись, он увидел, что Игле его проклятие не повредило. Как и прежде, она вырисовывалась на фоне уставшего, иссохшего неба — символ продолжающегося сопротивления, последний оплот старого Зивира.

Странно, что Моррон не виден точно так же, подумал Науэр неожиданно, расшвыривая свёртки с продовольствием в разные стороны, чтобы присесть. Чем он, собственно, хуже? Хозяин его точно так же ничуть не боится продемонстрировать свою мощь; все прекрасно знают, где замок находится.

…К концу дня он остался только с тем, с чем вступил впервые на землю Зивира. Как хорошо, что он сохранил всё это. Иначе пришлось бы отправляться на великий подвиг в чём мать родила.

Гость вымученно улыбнулся этой шутке. По–хорошему, надо бы выбросить в Реку всё остальное… хотя, вроде бы, еда не магическая. Вяленое и сушёное мясо, фрукты, орехи. Вода тоже — самая обычная. Хорошо ещё, что фляжку захватил! Совсем, правда, маленькую.

И ничего, ровным счётом ничего для разведения костра.

Давным–давно Гость читал приключенческий роман, в котором герои вышли из положения, соорудив импровизированную линзу. Да только нет ни пары часов, ни любой другой подходящей вещи. Путешествие будет весёлым.

Хотя, подумал Гость устало, может, и не придётся разжигать костра. Всякое может случиться.

Сон пришёл быстро. А когда он проснулся, незнакомое звёздное небо подозрительно разглядывало его тысячами глаз.

* * *

Путь до южных островов архипелага Хеверт оказался до отвращения спокойным. Монах молчал всю дорогу, чем постепенно ввёл флосса в состояние беспокойства. Не более десятка–двух мысленных реплик в день.

Понятно, почему он помалкивал на корабле. Отчасти понятно, почему продолжал хранить молчание, пока вёл их небольшую лодочку к нужному острову. Но совершенно непонятно, отчего заговорил только, когда небольшая бухта скрылась из виду.

— Интересно, за что эти холмы прозвали Черепаховыми? — задумчиво спросил монах, глядя в светлое небо, по которому лениво ползли ряды облаков. Ярких, ослепительно–белых, словно взбитые сливки… протягивай руку и ешь. Монах вытянул руку над собой, но, конечно же, ничего не достал.

Шассим, как оказалось, сидел поблизости. Унэн привык, что флосс частенько улетает — то на разведку, то поохотиться. Разведка была не очень–то и нужна: шестое чувство постоянно зудело, предупреждая, что за ними наблюдают. И каменистая земля, и похожие на зонтики с короткой ручкой деревья, и вся мелкая живность. И даже небо, наверное. Всем было интересно, что здесь делают два чужака, вот уже четвёртый день не покидающие этих мест. Странное это было ощущение. Отсюда Холмы казались бесконечными; но Унэн знал, что островок, на котором они находятся, можно пересечь пешком из конца в конец, пока светит солнце.

Быстрым шагом, конечно… и если дорога была бы прямой. Где–то рядом ещё жили те, кого было принято снисходительно называть дикарями. Потомки Къелливинха, легендарного каменного сурка, прародителя этого племени. Унэна позабавила та серьёзность, с которой флосс отнёсся к изложению немногих известных преданий этого (может быть, уже вымершего) племени. Шассим поверил в них сразу и безоговорочно. Лёгкость, с которой флосс принимал и то, что требовало прикосновения разума и то, что требовало безусловной веры, поражала. Наверное поэтому, подумалось монаху, они не испытывали никаких потрясений десятки тысяч лет. Люди, те давно уже усомнились бы в существовании богов… пока последние не решили бы показать, сколь наивны подобные сомнения.

Или не решили бы. По Ралиону рассеяна масса всевозможных культовых сооружений; тысячи богов и божков были в своё время известны здесь, до прихода Великих. Трудно понять, как можно было принять то, что все местные и мелкие культы — проявления Великих, и в то же время не допускать мысли о каком бы то ни было родстве между старшими богами… так на то она и вера.

Ощущая пристальный взгляд острова, Унэн тоже готов был признать, что культ Къелливинха всё ещё жив. Иначе кого может беспокоить присутствие непосвящённых? Но вот племя, что умудряется так скрывать следы своего пребывания… и он и Шассим были неплохими следопытами, и всё же — где люди?..

— За деревья, — ответил флосс неожиданно. Монах тут же потерял нить размышления.

— Не понял? — настоятель уселся и, не переставая жевать травинку, оглянулся на Шассима. Тот сидел и чистил оперение.

— Эти деревья, — флосс указал крылом на «зонтики». Корявые и едва ли выше Унэна ростом деревья образовывали живую крышу. От дождя и солнца она спасала безукоризненно. В чём путешественники уже успели убедиться: на затерянный в океане островок грозы обрушивались без предупреждения. — Их множество здесь, но когда–то все они росли подобным образом. Словно… зонтики. Сверху холмы походили на множество собравшихся вместе черепах.

— Должно быть, это было красиво, — мечтательно заметил Унэн.

— Могу показать, — предложил флосс неожиданно, и монах вновь уселся, поворачиваясь к птице с выражением искреннего недоумения на лице.

— Открой разум и закрой глаза, — велел Шассим, вспрыгивая на соседний камень. Там он застыл, приоткрыв клюв и слегка разведя в сторону крылья — иначе говоря, принял позу, в которой частенько изображают Вестницу.

Унэн усилием воли ликвидировал все мысленные щиты и заслоны, держать которые стало привычкой, и послушно открыл сознание. Думай обо всём… будешь думать ни о чём. Он и думал обо всём — о камнях под ногами, о небе над головой, о…

Вихрь пронёсся перед его мысленным взором, и прояснилось изображение. Он смотрел на остров сверху, — глазами летающего существа; возможно, флосса. Остров действительно походил на стайку тесно прижавшихся одна к другой гигантских черепах. Зелёные, буроватые, желтоватые пятна выстраивались затейливым узором на их панцирях.

И… строения! Унэн успел заметить высоко вознесшуюся в небо башню, выстроенную настолько изящно и совершенно, что захватывало дух. И фигурки у подножия башни… напоминавшей скорее обелиск, нежели крепость. Фигурки, несомненно, были человеческие. Хотя с уверенностью сказать было нельзя: видение спрессовалось в несколько длинных мгновений, и, после того, как оно прошло, разум всё ещё выбирал из увиденного всё новые и новые подробности.

Неведомый зритель сделал круг и Унэн заметил дороги. Вымощенные тщательно обтёсанными камнями, расходившиеся от башни во все стороны. И изваяния. Множество изваяний, невысоких, украшающих собой обочины. Все они изображали животных или полулюдей–полуживотных.

Тьма хлынула потоком; Унэн потряс головой и часто заморгал, чтобы глаза вновь привыкли к свету.

И — вот она, привычка — тут же сосредоточился на возведении мысленного щита, которым уже несколько недель укрывал себя с Шассимом.

Флосс сидел на камне, невозмутимо глядя на спутника. По его виду вовсе не казалось, что источником видения был именно он, целитель Шассим–Яг, предки которого занимали скромные, но почётные места в иерархии флоссов вот уже сотни поколений.

— Что это было? — осведомился монах, когда способность говорить вернулась к нему. В голосе его смешивалось уважение и лёгкая зависть — к чему–то, одновременно поразительному и недоступному.

Флосс повёл «ушами» — человек пожал бы плечами на его месте.

— Но как? — невразумительно спросил монах.

— Мы умели записывать картины мира задолго до того, как Люди научились письму, — пояснил флосс.

— И… где же хранится всё это? — недоумевал монах. Не может быть, чтобы каждый флосс помнил всё это!

— Вокруг, — флосс распахнул крылья и вновь сложил их. — В камнях. В травах. В животных. Повсюду.

— И каждый флосс может… увидеть картины прошлого?

— Каждый, — спокойно подтвердил Шассим. В глазах его танцевали насмешливые искорки.

— Может быть, ты ещё скажешь, что и сам время от времени… гммм… запоминаешь всё, что видишь?

— Не время от времени, — возразил флосс. — Постоянно. Ну… почти постоянно. Странно, что ты раньше об этом не знал.

— Действительно странно, — согласился Унэн, лихорадочно припоминая, не совершал ли чего недостойного, пока путешествовал с Шассимом. Ну там, пара скандалов в тавернах и несколько уличных потасовок не в счёт. Учение надо защищать от грязных поползновений… не было ли чего–то ещё? Потом ведь все, кому не лень, смогут полюбоваться на это, если Шассим не врёт!

Флосс тихонько свистел и часто моргал — смеялся.

— Поймал ты меня, — монах обречённо вздохнул и потёр ладонью голову, выбритую до блеска. — Буду знать. А для чего вам всё это?

Флосс вновь «пожал плечами».

— Память должна оставаться, — объявил он, наконец. — То, что мы рассеиваем среди мира, не живёт вечно, но даже одна песчинка может запомнить многое и многое. Как сейчас, например. Ты видел события, которым… — флосс прикрыл огромные глаза, — более восемнадцати тысяч лет.

— Вот как! — монах уважительно покачал головой. — Культ настолько древний! Это надо запомнить, — и, добыв изрядно потрёпанную тетрадь, начал поспешно делать записи. — Мне не хотелось бы проявлять неуважения к почтенному предку здешних жителей.

— Он наблюдает, — добавил флосс и спрыгнул с камня. — Он решает, что с нами делать.

— Как себя следует вести? — тут же поинтересовался монах, хотя и сам знал — как.

— Как всегда, — флосс в третий раз выразил неуверенность. Забавная штука, эти их «уши». — Столь древние силы безошибочно почувствуют фальшь.

— Ну, тогда пошли, — монах быстро собрал их пожитки, привёл, как смог, в порядок примятую траву. — Мне интересно побывать там, где мы видели башню.

— Они называли её «Иглой, удерживающей твердь мира», — произнёс флосс, утвердившись на перекладине за плечами монаха, и тот вздрогнул. — Башню снесли потомки северных пиратов, когда наказывали остров — за отказ подчиниться империи.

— Как обычно, — грустным голосом произнёс Унэн, ловко и без видимых усилий взбираясь в горку. — Как обычно.

* * *

Вода в Реке то чернела, принимая зловещий вид, то становилась прозрачной и обычной — самая обыкновенная вода. Гость иногда свешивал голову за борт и вглядывался в глубину. Было отчасти страшно — ладонь по–прежнему немного болела, напоминая об опасности. Странный рисунок проявился на обожжённой коже — несколько десятков концентрических окружностей, рассечённых линиями ладони на множество неправильных дуг. Рука невыносимо чесалась, а все лекарственные составы он отправил в Реку.

Или в реку. Отчего–то не ощущалось враждебности. Однажды, набрав пригоршню воды (которая была прохладной и прозрачной), Науэр даже решился отпить. И ничего не случилось.

Вот и верь легендам. Правда, когда чёрные буруны вскипали по краям плота, трогать их, и тем более пить, конечно же, не хотелось. Интересно, отчего это случается? Не оттого ли, что достопочтенные защитники Зивира вспоминают о своём спасителе и его нелёгком пути?

Третий день продолжалось его путешествие по Реке. Берега не было видно: только слабая полоска леса на западе и серо–белая дымка на востоке. И всё. Ни облачка, ни ветерка. Стоило встать в полный рост, как солнце начинало немилосердно жечь; но, стоило присесть или, тем более, лечь, как погода становилась вполне терпимой. Река поглощала всё; сама же оставалась либо чистой и неосквернённой, либо чёрной и неукротимой. Последняя вызывала уважение и ужас.

И подходила к концу питьевая вода.

…Гость также заметил, что всё, что ни касается воды, мало–помалу меняется. Верёвка, хвост которой волочился по воде, стала невероятно прочной. Ни разрезать, ни порвать её не удавалось. Кусочки дерева, опущенные в воду, становились прочнее камня всего за несколько часов.

Проверим, подумал Гость отчего–то весело, и опустил в Реку накрепко привязанный «выдержанной» верёвкой свой нож. Походный, тщательно отточенный, видавший виды. Посмотрим, что с ним станет.

Искупаться бы самому… да только камнем бы не стать.

Иногда ему снились сны.

Сны были, как ни странно, о Зивире. Но не об этом, зыбком и распадающемся, а о другом. Цвета были яркими; воздух — сладким и приносящим радость. Земля не была пепельного оттенка, а жизнь не ютилась крохотными оазисами посреди сжимающегося кольца пустыни. Реки и моря; горы и холмы; леса и степи — многие народы, многие страны и чудеса, перечислить которые просто не хватит жизни.

Он плыл на том же плоту по той же реке — она была столь же непокорной и широкой, но вода её не превращалась время от времени в чёрную обжигающую жидкость. Многие другие суда — как лодки, так и небольшие корабли — проходили мимо и ему порой весело махали руками. Такие же люди, как он сам. Или не совсем люди… но была ли, в сущности, разница?

Река кончалась водопадом; широким, многокаскадным. Два небольших рукава уходили в сторону; там, следуя по сложной системе шлюзов, корабли могли безопасно продолжить свой путь.

До водопада, однако, более сотни миль путешествия по Реке.

Немало островов разделяло русло Реки надвое; на нескольких из них также кипела жизнь; крупнейший был самостоятельным крохотным государством — единственным в своём роде.

И, разумеется, Игла. Она по–прежнему видна отовсюду — где бы ни находился зритель. Помощь заблудившемуся и вечное напоминание о том, что не только на разрушения способен разум.

…Плот заскрежетал, садясь на мель, и Науэр проснулся.

* * *

Черепаха неторопливо пересекла тропу, со всей доступной ей скоростью устремляясь к пышным пастбищам на той стороне. Сам Унэн и за большую награду не взялся бы жевать едкие листья одуванчика, но у каждого свой вкус. Монах остановился, пропуская важную рептилию размером чуть больше ладони, и некоторое время изучал её украшенную тусклым узором спину.

Похоже или нет? Во всяком случае, черепахи здесь тоже водятся.

— Если не ошибаюсь, — начал Унэн, сам не зная, отчего он это говорит, — черепахи здесь — также священные животные.

— Верно, — подтвердил флосс. Черепаха остановилась и, запрокинув клювообразную голову, некоторое время смотрела Шассиму в глаза. После чего с громким шорохом скрылась среди травы.

Руины башни были уже поблизости. Собственно, только теперь стало видно, что это руины. Раньше, пройдя мимо очередного холма, Унэн едва ли отличил бы его от прочих. Теперь же можно стало рассмотреть линии и детали, не являющиеся естественными образованиями.

Всё покрыто мхом, засыпано камнями, задушено травой. Никто не спасся, вспомнил монах и нахмурился. Захватчики долго искали подземный ход, но он оказался свежезасыпанным. Погребли ли его оборонявшиеся вместе со своими тайнами, или же только отрезали дорогу врагу, отступая к очередному рубежу — уже не выяснить. Он, наверное, может подсказать, подумал Унэн о флоссе, спокойно осматривающемся у него за плечами. Только спрашивать его я не стану.

Есть вещи, спрашивать о которых… словом, неправильно. Трудно подыскать нужное слово. Подобные события с точки зрения постороннего наблюдателя — не самое приятное зрелище. Словно личная жизнь лабораторных мышей, за которыми наблюдают бесстрастные и озабоченные своими задачами учёные.

Монах прикоснулся рукой к замшелому валуну и прислушался к собственным чувствам. Отозвалась ли каменная глыба на прикосновение или это плод его фантазии?

Он оглянулся. За его спиной находилось разрушенное святилище. Некогда оно представляло собой ступенчатую пирамиду из треугольных каменных плит. Девять постаментов стояли на возвышении; восемь из них пустовали. Статуи были снесены могучими ударами — местами выкрошился гранит постаментов; кое–где виднелись их жалкие обломки. Втоптанные в пыль, раздавленные в крошево.

Центральный постамент венчало изображение птицы.

Вернее, чего–то, весьма похожего на птицу. Ибо у птиц всё же не бывает рук, крохотных и на вид ненужных, что растут чуть ниже могучих крыльев — трёхпалых, снабжённых крючковатыми когтями рук. Венец из воздетых перьев придавал изваянию надменный вид. Глаза были молочно–белыми, как и остальная статуя… но очень уж походили на подлинные глаза, всего лишь прикрытые веками. Казалось, обратись к статуе, и она немедленно проснётся.

— Менвермориллидд, — прочёл монах и поспешно взглянул в «лицо» статуи. Она не отозвалась на имя. Когти «орла» нависали над постаментом; последний был явно маловат. — Какое длинное имя!

— Только Люди додумались изобретать короткие имена, — отозвался флосс, тоже рассматривающий изваяние. — Сила слова пропадает, слово становится просто звуками; суть имени теряется. Здешние жители не произносят звуков без необходимости. Во всяком случае, звуков священного языка.

Монах припомнил, что подлинное имя Шассима состоит из двенадцати частей; Шассим — не более чем «ложное» имя, для тех, кому не положено прикасаться к глубинной сущности флосса. Его, Сунь Унэна, имя, напротив, было ясным и понятным. И его народу подобное уважение к слову не очень–то свойственно. Слово ведь, в сущности, только маскирует подлинную суть мироздания.

Впрочем, каждая мысль имеет право на существование.

— Я знаю, о чём ты думаешь, — добавил флосс. — Но здешние жители придерживаются иных взглядов. Когда мы с ними встретимся, постарайся не забывать об этом.

Статуя выглядела ухоженной; отдельные фрагменты её словно вчера вышли из–под резца; камень был гладким, тщательно обработанным; вода, ветер и время не успели оставить на нём следов.

— Да он же совсем новый, — указал Унэн, придирчиво осматривая чудом сохранившуюся статую. — Как же он смог уцелеть? Что, захватчики побоялись его разрушить?

— Может быть, и так, — согласился Шассим. — Ты сам не ощущаешь чего–нибудь необычного?

Монах прислушался к внутреннему голосу. Тот помалкивал. Разве что… почти непреодолимое желание смотреть в прикрытые каменные глаза. Ну да это неудивительно. Многие шедевры, ни в коей мере магическими или культовыми не являющиеся, так же непреодолимо приковывают внимание. Само по себе это ничего не объясняет.

— Кстати, как ты узнал его имя? — поинтересовался целитель.

— Так вон же, на постаменте на… — монах удивлённо замолк. Потому что постамент, на котором вроде бы красовалась изящно вырезанная в камне надпись, был совершенно гладким. Без орнаментов. Без надписей. Четырёхгранная колонна со скруглёнными углами.

— Вот так, — прошелестел голос Шассима. — А ведь всё это время он постепенно теряет силу.

Монах медленно прикоснулся ладонью к постаменту. Статуя была в нескольких сантиметров от его лица; пахло от неё нагретым камнем, как и положено.

— Осторожно! — голос флосса вывел его из задумчивости. — Не прикасайся к когтям.

Действительно, каждый коготь был отточен, словно бритва. Монах поёжился. Неплохо старался неизвестный мастер! Полное подобие живого существа — если, конечно, оно когда–либо существовало. Бесконечно осторожно он опустил ладонь, подавив желание прикоснуться к каменным пальцам, охватившим края опоры.

— Я не помню, как ему приносились жертвы, — добавил Шассим, когда монах вновь вернулся на дорогу. — Но знаю, что он — бог непредсказуемый. Один из немногих, так и не соединившихся с Великими.

И отвернулся. Почти сразу же незримые нити, не позволявшие монаху отвести взгляд, лопнули. Более не казалось, что глаза вот–вот откроются. Бог потерял к ним интерес?

— Нам посылают сигнал, — произнёс флосс и монах повернулся в сторону, в которую смотрел Шассим. Огромный орёл парил к западу от них. Величественно описав в воздухе несколько широких петель, хищник спустился и исчез, постепенно став неразличимым на фоне облаков.

— Ты думаешь, что это нам? — удивился монах.

Порыв ветра, невероятный для тихого, солнечного дня, толкнул его в спину, вынудив сделать несколько шагов на запад.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Унэн, отряхивая ладони о рукава. — Во всяком случае, я предпочту идти сам.

То там, то сям из–под буйно растущей травы выглядывали отдельные, сильно пострадавшие от времени каменные бруски. Всё, что осталось от дороги.

* * *

— Все путешествуют, — произнёс Норруан задумчиво. Приоткрыл Книгу и поразился — последние страницы были исписаны иным почерком; крохотным, убористым, но очень аккуратным. Узнать бы, чья рука вписывает сюда то, чему суждено случиться (или что уже свершилось… где–то и когда–то). — Все путешествуют. Один я привык сидеть и никуда не двигаться… — он вчитался в бросившееся в глаза слово. Вздрогнув, подчеркнул его ногтем (хотя след моментально пропал) и позвал ворону.

— Слушай, — обратился он к ней и прочёл вслух: — «Игла, удерживающая твердь мира». Каково? Я–то думал, что Игла только здесь могла прийти кому–нибудь в голову…

Вьются строчки, вьются, излагают события, произошедшие неведомо с кем, неведомо когда. Вот только нет имён; вместо них на бумаге — лишь расплывчатые кляксы. Хотя и без имён Норруану были отчасти знакомы эти двое персонажей: монах неведомо какого монастыря и говорящая птица.

Он вспомнил свой кошмар — мохнатое чудище, об уродливой человеческой и птичьей головах. Не они ли это, часом? Вряд ли. После чтения этого текста монах представал совсем иным: небольшого роста, толстенький, широколицый. Ничего общего.

— Что происходит? — удивлённо воскликнула Морни.

Норруан наклонился над страницей. Целые абзацы текста плыли, размывались и, наконец, исчезали.

Постепенно исчезали, безо всякого особого порядка. Вначале протаял кусок на первой трети левой страницы, затем — беспорядочные части правой. Но, в конце концов, страницы стали чистыми. Норруан осторожно перевернул страницу назад. Всё в порядке. Его последняя запись — которая позволила вороне вернуться сюда, в Моррон, избегнув купания в Реке.

Ниже — чистая бумага, ждущая своего часа.

Но слова об Игле и необычное видение островка, разрушенной башни и останков святилища не стирались из памяти. Что–то меняется, подумал Владыка Моррон без особого удивления. Автор спохватился и стёр ненужное… но мы успели это запомнить.

Вот бы передать послание этому загадочному монаху! Или диковинной птице у него на плечах.

В сущности, мы чем–то похожи. Норруан оглянулся на вопросительно смотревшую ворону и рассеянно вытер лоб. Совпадения… совпадения…

Ворона встрепенулась.

— Новости, — сообщила она, взъерошив перья. — Новости. Науэр только что причалил к острову. Мои лазутчики обнаружили его.

— К какому острову? — прошептал Норруан, бросая взгляд на карту Зивира, висевшую на стене. Никаких островов на Реке не предполагалось. — Какой остров, будь я неладен?!

— Не знаю, — ворона посмотрела на него левым глазом, наклонив голову. — Так мне сообщили.

— Но на Реке нет никаких островов!

— Значит, теперь есть, — ответила Морни спокойно. Сомневаться в донесениях она не привыкла. В противном случае нужно всё, абсолютно всё проверять самой.

«Теперь есть».

Норруан захлопнул книгу и надел чёрный плащ — предмет одежды, более подобающий торжественным церемониям, и практически бесполезный для чего бы то ни было ещё. — Пойду–ка посмотрю.

Ворона посмотрела на него другим глазом.

— Куда ты собрался?

— В подземелье, — бросил Норруан на ходу. — Хочу кое–что проверить. Если хочешь, идём со мной.

Ворона опустилась ему на плечо, и Владыка понял, как мало стоит его плащ против таких когтей. Теперь понятно, для чего монах соорудил эту перекладину за плечами.

Молча стискивая зубы всякий раз, когда ворона плотнее сжимала когти, он потайным ходом обошёл вечно движущиеся лабиринты и ловушки, направляясь к сердцу Замка.

XVII

Науэр затравленно озирался.

Берег, к которому прибило плот, ощетинился мёртвыми когтями высохших ветвей. Некогда это, видимо, был кустарник — возможно, живописный и радующий глаз. Теперь, после многих лет пребывания в Речной воде, от былой красоты остались только окаменевшие остовы ветвей и сучьев. Они цепко впились в брёвна плота и не желали отпускать добычу по–доброму.

Неприветливый берег тянулся в обе стороны, сколько хватало глаз. Это было странно; восточная сторона должна быть пустыней. Или не должна? Науэр несколько раз попытался вспомнить всё, что по этому поводу говорили в Игле и не смог.

И, честно говоря, обрадовался тому, что не смог. До сих пор лучше было обходиться собственными знаниями — ни из чего не следует, что лучше от этого будет всегда, но попробовать стоило. Итак — для начала освободиться от плена «когтей», покрытых глянцевой корой.

Это было легче сказать, чем сделать.

Тут–то Гость и пожалел, что не «выдержал» весло и шест в воде. Впрочем, у него же есть топорик!

С металлическим звоном топорик отскочил от ветви, высекая из неё искры. Неподатливая ветвь хлестнула человека по лицу — да так, что его моментально пересекла вспухшая красная борозда.

Некоторое время Науэр ошарашенно смотрел на зазубрины, появившиеся на лезвии, и ощупывал лицо. Затем вспомнил о ноже. Тот по–прежнему находится в воде… если не потерялся.

Хвала судьбе, не потерялся.

Вот только… как бы не получить сдачи ещё раз.

Гость осторожно прикоснулся тускло отсвечивающим острием к прочной ветви и, глубоко вздохнув, нанёс удар.

Отсечённая часть ветви без всплеска исчезла под водой. Науэру показалось на миг, будто на срезе выступила кроваво–красная капля. Крепко зажал глаза ладонью и открыл вновь. Нет, никакой крови. Просто… сок? Какой может быть сок у окаменевшего кустарника?

Науэр прикоснулся к срезу. Действительно, сок.

Приглядевшись, он увидел и листья. Крохотные, сжатые тугим веером, только–только показывающиеся. Прорезающиеся. Осознав это, Гость отпрянул прочь. Почки? Сколько же лет они так… распускаются?

И что получится в конце концов? Какие вырастут цветы, какие созреют плоды? Гость долго вглядывался в чёрную поверхность зачаточных листьев. И почувствовал, что страх пробирает его до костей. Этот кустарник, в отличие от животных, выжил.

Но чем он стал?

Отталкиваясь от зловеще протянутых к нему сплетённых ветвей, Науэр стремился только к одному: уплыть от них подальше.

Но не час и не два тянулась по левому борту непроходимая, спутанная полоса. И простиралась она вглубь земли, сколько хватало глаз.

* * *

Они пришли в опустевшее святилище спустя каких–нибудь два часа.

Унэн готов был поклясться, что ничего подобного здесь не было. Флосс лично облетел весь остров… но так ничего и не нашёл. Или сделал вид, что не нашёл?

Святилище было пусто, но не заброшено. Перед символическим изображением каменного сурка (высотой в человеческий рост) были в изобилии представлены всевозможные дары земли. Кровавых жертв, видимо, ему не приносят. Хотя как знать…

Флосс отказался входить внутрь семигранного низенького ограждения, в дальнем конце которого находилась статуя. Как и «орёл» до того, Къелливинх прикрыл глаза, наблюдая за вновь пришедшими сквозь узенькие щелки.

Шассим встрепенулся и снялся с перекладины за плечами монаха. Сделал круг над святилищем (не пересекая, однако, ограждения) и опустился рядом с монахом. После чего принял церемонную позу и что–то тихонько просвистел, глядя на землю перед статуей.

Монах лихорадочно вспоминал эпитеты божества, которые моментально вылетели у него из головы. Вот уж некстати! Обращаться же к нему по имени… хуже и не придумать.

— Приветствую тебя, покровитель холмов и всего, что живёт на них, — слова пришли к Унэну не сразу; произнеся их, он почтительно поклонился статуе.

Тянулись секунды.

Тень легла на траву перед ногами монаха. Выпрямившись, он увидел появившегося словно из ниоткуда человека. Золотистая кожа, высокий рост, богатые одежды. Унэн тотчас заметил, что ни один предмет одеяния жреца (а это, без всякого сомнения, был жрец) не изготовлен из кожи или меха животного. Только растения, только камни, только металл.

Монах быстро вспомнил, нет ли на нём чего–нибудь, явно животного происхождения, и успокоился, поняв, что нет.

Жрец опирался на посох чёрного дерева; набалдашником ему служило оскаленная голова сурка, выточенная из обсидиана. Жрец смотрел на пришельцев, не произнося ни слова и не двигаясь.

Монах поклонился ещё раз — жрецу, справедливо решив, что с того достанет и менее уважительного поклона. Жрец чуть наклонил голову — что означает этот жест? Унэн тихонько прочистил горло, чтобы прервать затянувшееся молчание. Странно, что шестое чувство молчит, подумал он. Трудно поверить, что кто угодно может вот так запросто дойти до святилища…

— Мы пришли к племени Увинхор, чтобы узнать о судьбе одного из его людей, — проговорил монах, внимательно наблюдая за жрецом. — Прошу извинить нас за то, что явились без приглашения. От вашей помощи может зависеть судьба всего мира.

Это я, конечно, загнул, подумал монах. Но не открывать же ему подлинную цель визита!

Жрец что–то коротко сказал флоссу; тот сдвинул на долю секунды «уши» и взлетел. Пролетая мимо Унэна, он шепнул «будь осторожен» и скрылся за спиной жреца, среди деревьев.

— Нечасто к нам обращаются за помощью, — выговорил жрец на безупречном Верхнем Тален. Пальцы его правой руки сильнее сжали посох. — Что может поведать пришельцу с востока дикарь, не понимающий выгод цивилизации?

Говорил он не меняя тона — вежливо и спокойно; так спокойно, что трудно было даже заподозрить издевку. Проверяешь мои нервы, подумал Унэн и усмехнулся про себя.

— Достойный и уважаемый жрец может поведать историю жизни одного человека, по имени Тнаммо, который считается умершим — но на самом деле жив.

Вокруг святилища замелькали тени. Возгласы удивления послышались со всех сторон. Монах ощутил волну тепла, накатившую откуда–то справа.

Повернул голову.

Глаза божества были ярко открыты и в них бушевало ярко–белое пламя. Именно от глаз исходило тепло; вплотную к изваянию оно должно было быть непереносимым жаром.

— Осторожнее, чужеземец, — всё тем же тоном произнёс жрец, и посох в его руке шевельнулся. — Ты хочешь узнать то, что дозволено знать только воинам племени. Знание это смертоносно для всех, кто пришёл извне.

Жрец замолк. Унэн краем глаза заметил, что их окружила дюжина воинов. Все одеты одинаково; одежда простая, удобная и не мешающая в бою. И копья, и короткие мечи производили должное впечатление. Тем более, что, судя по виду воинов, они умели обращаться с оружием.

— Мне нужно это знание, — твёрдо произнёс монах.

— Ты готов умереть?

— Да, если необходимо, — ответил Унэн и подумал, что ритуал этот со стороны должен выглядеть на редкость глупо.

— Отлично, — жрец сбросил наземь своё пышное одеяние и предстал перед монахом в боевом облачении — с посохом в руке. Хоть и выглядел жрец стариком, только безумец решил бы, что он не опасен. — Там, в цивилизованном мире, вы почему–то цените силу. Десять раз я нанесу тебе удар, чужеземец; десять раз это сделаешь ты. Пусть сила решит, достоин ли ты знания.

И повернулся, показывая, что не вооружён более ничем.

Монах короткий миг смотрел на соперника, оценивая шансы, и высыпал из просторных рукавов своего дорожного облачения всю коллекцию оружия. При виде её воины невольно покачали головой, а брови жреца чуть шевельнулись.

— Начинай, чужеземец, — проговорил жрец и встал, нарочито тяжело опираясь на посох.

Унэн долго сосредотачивался и собирался, прежде чем нанести удар.

* * *

Если встречаются два слабых противника, всё решает слепой случай.

Если встречаются сильный со слабым, случай практически не играет роли — чем бы ни был вооружён слабый.

Если встречаются двое сильных… то им не стоит вступать в битву. Потому что проиграют оба. Победивший — оттого, что не смог выдержать искушения применить силу, а проигравший — просто потому, что проиграл.

Унэн не торопился применять что бы то ни было эффектное из своего арсенала. Он способен расколоть ударом ладони огромную скалу, перерубить толстый древесный ствол, поймать на лету стрелу. Но здесь–то не скала! По движению глаз, по выражению лица, по незримому психическому полю, что видно немногим, было видно, что жрец — боец высшего класса. Ну да, разумеется; в подобных племенах вождь, жрец и военачальник — одно и то же лицо.

Жрец не отреагировал на два ложных выпада и ушёл от третьего, настоящего — ушёл плавно и неспешно, словно волна, ускользающая от ладони. Его посох с кажущейся медлительностью описал короткую дугу, но Унэн понимал, что соприкосновение с ним кончилось бы печально. Он и не дожидался удара: жрец, похоже, понимал и это.

Где–то ударил гонг, и противники разошлись вновь.

Теперь уже жрец смотрел куда–то сквозь Унэна и тот чувствовал, как чужое холодное сознание пронизывает его разум; как читает наперёд все мысли и намерения; как удовлетворённо покидает его, зная, что от противника не следует ждать никаких сюрпризов.

Момента, когда посох пришёл в движение, монах попросту не заметил. Вот он, чуть приподнят и отведён назад — поди угадай, какой именно удар последует. И удар последовал; скорее мгновенным озарением, нежели органами чувств Унэн осознал, куда движется чёрная неотвратимая смерть, и подпрыгнул — с места, прямо вверх, вытягивая в прыжке ноги в противоположные стороны.

Что–то слегка задело полы его накидки.

В глазах жреца он увидел удивление и спокойное признание своих возможностей.

И знал, что более ему такой прыжок не поможет.

Гонг…

…и ещё…

…и ещё…

Один–единственный раз Унэн попал–таки по сопернику. Но и это трудно было назвать ударом. Разозлённый предыдущими неудачами, он бил всерьёз: попав по не ожидающему нападения противнику, он, несомненно, убил бы того. Но сложенная наконечником копья кисть странным образом завязла в воздухе перед грудью противника — и не было понятно, что же смогло её остановить. Не небрежный же жест правой ладони.

От удара жрец едва заметно отшатнулся и, словно споткнувшись, резко повернулся вокруг своей оси — как бы ввинчиваясь в землю. И вновь только сложный пируэт — сальто с поворотом — спас Унэна от удара двумя ладонями и одной ступнёй. Трудно сказать, что стало бы с ним, останься он на месте. Вполне возможно, разрезало бы на четыре части.

Последний же удар посоха пришлось останавливать руками. Унэн и остановил — посох завершил движение, не коснувшись его лица; правда, сам монах отчего–то отправился в короткий полёт спиной вперёд и упал, не вполне собравшись. Впрочем, падение ему ничуть не повредило.

Они стояли друг напротив друга — пыльный и несколько запыхавшийся Унэн и чуть улыбающийся жрец, в безупречно чистом боевом наряде.

Сияние глаз статуи стало жёлтым.

— Покровитель холмов благоволит тебе, чужеземец, — произнёс жрец и глаза на набалдашнике его посоха тоже вспыхнули жёлтым. — Мы дадим тебе имя, достойное гостя нашего острова. Мы будем звать тебя Оранжевым Тигром — надеюсь, имя это не несёт в себе ничего оскорбительного.

Как будто у меня есть выбор, подумал Унэн устало и слегка поклонился.

Глаза статуи закрылись.

— Но я же… не победил, — заметил монах неуверенно.

Жрец и окружавшие его воины от души расхохотались.

— Если бы ты смог это сделать, Тигр, то был бы уже новым вождём, — пояснил жрец, поднимая церемониальную одежду. — С позволения Покровителя, конечно. Но пока крепка земля и не рушится небо, вождями племени будут только уроженцы Островов.

Унэн молча кивнул.

— Идём с нами, — жрец указал, куда именно. — Твой друг, воин Невидимого народа, уже ждёт тебя.

Невидимого народа, подумал монах, сопровождаемый спокойными и немного надменными аборигенами. Надо же. И «воин». Что–то я за Шассимом не замечал никакой воинственности.

Может быть, и к лучшему.

* * *

В тот момент, когда Унэн назвал его имя, Тнаммо вздрогнул, жестом велел Хирголу замолкнуть и повернул голову туда, где, вдалеке от него, встретились доселе неизвестный ему монах и вождь, некогда посвящавший его в воины.

Что–то неприятное происходило там, на другой стороне мира.

«Кто–то следит за нами», вспомнил он слова Альмрин и незаметно подмигнул ей — дескать, всё в порядке.

— Ложная тревога, — пояснил он обескураженному Хирголу, и велел продолжать.

Пауза помогла Хирголу: от страха он припомнил окончание заклинания и учитель, впервые за последние пять дней, остался доволен.

* * *

— Ну и местечко, — пропыхтел Гость, втаскивая плот на берег. Прежде лёгкий, плот отчего–то не желал вылезать на сушу; пришлось прилагать неимоверные усилия, чтобы сдвинуть его с места.

Оставалось надеяться, что река не разольётся и не унесёт единственное средство передвижения.

Тропка вела сквозь всё тот же «железный» кустарник. Заросли его потрясали воображение. Казалось, что весь восточный берег зарос им. Гость вынужден был сражаться с ветвями на каждом шагу и вскоре весь перепачкался в кроваво–красном соке; хорошо ещё, «закалённый» нож никак не страдал от соприкосновения с переродившейся древесиной.

Спустя полчаса (за которые Науэр прошёл едва ли с четверть мили) дорога пошла в гору. Кустарник становился всё реже и реже и вдруг — хвала судьбе! — превратился в обычный, зивирский — живой, зелёный, податливый. Чем–то он походил на иву; однако, это был Зивир, и старые имена тут не годились.

Холм был почти что голым; лишь редкие травинки пробивались то там, то сям; Гость, невзирая на усталость, едва ли не бегом добежал до вершины. Там и встал, осматриваясь.

Зрелище, представшее глазам, наполнило разум одновременно надеждой и безысходностью.

Надеждой — потому, что к югу, за небольшой котловиной, наполненной туманом, виднелись несомненные силуэты строений. Люди!

Безысходностью — потому, что Гость находился на острове. С запада на восток было около пяти миль. И дальше вновь начиналась Река. Хуже всего было то, что восточного берега Гость разглядеть не смог. Лишь неясная пепельно–белая черта на горизонте — то ли горы, то ли снег. Не понять.

После второго открытия Гостю как–то не очень хотелось встречаться со здешними жителями. Однако, как ни крути, раз уж решил не следовать предопределённым маршрутом, надо побывать и там. Тем более, что никто никогда не говорил о том, что на Реке есть острова.

Ну хорошо. Только вот как обозначить это место? Гость вновь огляделся. Холм со всех сторон был окружён кольцами — вначале нормального кустарника, затем — «железного».

Ещё два холма виднелись к юго–востоку, а после остров становился почти совершенно ровным. Не считая котловины — до неё было мили три.

На всякий случай Гость выложил из камней небольшой знак–указатель на вершине холма. Если даже придётся возвращаться в полутьме, заметить такой знак будет просто. А плот с Реки не должно быть видно.

Да и кто осмелится выходить на Реку на каком бы то ни было судне?

Осмотрев критически одежду (всю сплошь измазанную тёмным соком; в особенности досталось рубашке), Гость двинулся в путь.

На юг.

* * *

— Не открывай рта, отвечай мысленно, — послышалось в голове у Унэна. Вот уже три часа он сидел в небольшом каменном строении; вход и выход охранялись внушительного вида воинами. По ним было видно: лучше даже не пытаться затевать разговор.

От монаха явно ожидали чего–то ещё. Сохраняя серьёзный вид и полное внешнее спокойствие, Унэн долго размышлял над тем, с какой стороны приступить к выполнению задания. Что–то здесь не так. После того, как вождь (он же жрец) дал ему имя, все остальные словно воды в рот набрали. Неспроста ведь.

И вот — три часа спустя в хижину влетел флосс; не произнося ни слова, уселся в противоположном углу комнаты и занялся оперением: тщательно укладывал пёрышки, подолгу выбирал клювом несуществующий мусор. Воин сопровождал Шассима; он внимательно следил и за монахом (который никак не отреагировал на их появление и продолжал медитировать с закрытыми глазами, сидя в самом тёмном углу), и за флоссом.

На последнего он поглядывал с явной опаской.

Услышав знакомый мысленный голос, монах мысленно кивнул, стараясь ничем не выдавать, что он что–то услышал. Страж по–прежнему сидел, внимательно наблюдая за гостями. Он, видимо, не слышал ни слова.

— Ясно, — ответил монах, не размыкая губ.

— Не тешь себя иллюзиями, — посоветовал шелестящий голос где–то под сводами черепа. — Вот несколько самых важных правил. Не обращайся сам к тому, кто не заговорит с тобой первым; единственное исключение — вождь. Не вздумай говорить об их божестве–Покровителе. Ни слова.

— Ясно, — монаху начинало становиться интересно. Откуда флосс всё это знает? Откуда такое отношение к нему самому?

— Пока достаточно, — флосс никак не выдавал своего беспокойства, хотя, откровенно сказать, вовсе не был уверен, что Унэн сможет скрыть свою непредсказуемость — хотя бы в этот раз.

Узнай монах о его мыслях, непременно обиделся бы.

Но Унэн не слышал этих раздумий, а потому спокойно продолжал сидеть и медитировать. На душе было легко и спокойно; излишнее любопытство в подобных случаях значительно сокращает жизнь.

Тем более, что ему послышалось невысказанное предупреждение Шассима: его не изгнали и не попытались убить потому, что вождю что–то нужно от пришельца извне.

Попытаюсь выяснить, что именно, решил монах, а сам тихонько отхлебнул воды. Из своей собственной фляжки. Что–то странное почудилось ему в чаше с водой, которую ему принесли вместе с простыми, испечёнными из грубой муки лепёшками. Лепёшки не вызвали никакого беспокойства и монах их с удовольствием съел.

Не забыв трижды положить вокруг себя несколько крошек, отщипнув от верхней лепёшки. Знак уважения покровителю племени, Флосс не говорил ему об этом, но монах достаточно знал об обычаях примитивных народов, чтобы быть уверенным: вреда от этого не будет.

Вреда, действительно, не было. Поражённые охранники сообщали вождю о каждом действии их гостя (пленника?), о чём, конечно, Унэн догадывался с самого начала.

Пытаться произвести впечатление на аборигенов боевыми талантами бесполезно: монах сразу ощутил силу, недоступную ему, и обеспечивающую безусловное превосходство каждому здешнему бойцу. Дарована ли она их непокорным божеством или основана на неизвестном монаху виде магии, значения не имеет. Унэн чувствовал, когда силе не могла противостоять сила, и не боялся признавать, что слаб. Не возьмём силой, будем брать чем–либо ещё.

Как раз эту небольшую загадку ему и предстоит разрешить: чем можно повлиять на вождя. Не сидеть же здесь до скончания времени! Унэн не сразу обнаружил, что телепортироваться с острова не удастся: что–то блокировало все известные ему методы мгновенного перемещения. Вряд ли это случайность. Уходить отсюда надо исключительно мирным образом.

К тому же Шассим, видимо, поручился за него — и загадку столь высокого уважения аборигенов к флоссу тоже предстоит разрешить.

Унэн прикрыл глаза, расслабил мускулы и начал медитировать.

Заглянувшие в крохотное окошко охранники поразились, обнаружив, что внутри появился ещё один источник света: слабое свечение исходило от самого монаха; преимущественно от сложенных затейливым образом кистей рук, и в меньшей степени — от головы.

* * *

Норруан мягко спрыгнул из шахты, ведущей в Зивир. Ворона слетела с его плеча и сделала несколько кругов по залу. Изваяние ворона не обращало внимания на вновь пришедших; глаза его были прикрыты.

— Что ты хотел показать? — спросила она, усаживаясь у ближайшей колонны.

— Это скорее предчувствие, чем знание, — ответил Владыка и извлёк Книгу из матерчатого мешка, в который на всякий случай завернул её.

От фолианта тут же потекло во все стороны слабое голубоватое свечение. Что–то оно напоминало Норруану… но что, неизвестно. Ворона опустила взгляд на книгу, а сама искоса поглядывала на человека; тот выглядел уставшим. Не физически — уставшим духом. Словно пребывал длительное время в ожидании чего–то плохого.

— Вот, смотри, — Норруан открыл книгу, и ворона увидела, что текст, на который падает взор, меняется на глазах. Проваливались куда–то в глубь бумаги слова и целые абзацы; сами собой переползали, извиваясь и принимая жутковатые очертания, целые предложения. После того, как страница успокоилась, Владыка перевернул лист; таинственное явление возобновилось. Так он делал вновь и вновь, пока все двадцать два листа, исписанных его и чьей–то ещё рукой, не застыли.

Норруан полистал страницы туда–сюда, чтобы убедиться, что всё кончилось.

— Смотри, — указал он пальцем. — Мы с тобой сейчас вне Зивира; всё, что было написано обо мне или о тебе, исчезло со страниц.

Ворона опустилась перед томом и вгляделась в бисерные буковки. Перевернула страницу (мысленным усилием; Норруан с удивлением отметил, что её магические способности в этом странном месте усиливаются — его собственные, наоборот, ослабевали) и принялась читать.

— Верно, — согласилась она спустя минуту. — Но что это нам даёт?

— Мы сейчас находимся вне событий Зивира, — объяснил Норруан, извлекая из воздуха небольшую скамеечку, грубо сколоченный деревянный стол и лампу. — Мне не нравится та лёгкость, с которой удавалось править происходящее там, — он кивнул в сторону угольно–чёрного отверстия в потолке. — Я предпочту посидеть здесь. В Книге скрыта, несомненно, огромная сила. Я сильно сомневаюсь, что роскошь изменять Зивир даётся даром.

Ворона промолчала, выдержав взгляд бездонных тёмных глаз Владыки.

— Так что, если не возражаешь, побудем пока здесь, — предложил Норруан, добыв также чернильницу и перо. — Мне пришла на ум одна крохотная хитрость. Смотри, — и ворона придвинулась поближе.

«И, устроившись вне пределов Зивира, обманчиво податливого и ещё менее понятного, нежели обычно, Норруан с Морни принялись следить, как на страницах Книги проступало описание пути того, кто прибыл в Зивир, чтобы покончить с Норруаном раз и навсегда…»

Норруан подмигнул вороне. До той не сразу дошло, что её спутник только что попытался воздействовать на Книгу при помощи неё самой.

Норруан отложил перо в сторону, и они вдвоём уставились на влажные ещё буквы.

Что произойдёт?

Где–то в глубине сознания, Норруан опасался, что тень, преследовавшая его, едва он покидал пределы Зивира, немедленно отыщет жертву — в качестве ответа на подобную попытку. Что будет с ним после этого, он не знал — вернее, знал когда–то, но не мог обратиться к этому знанию: как и большинство воспоминаний, оно пребывало в глубинах памяти, под чьей–то неусыпной охраной.

Ветерок пригладил волосы Норруана и перья на голове у Морни. Та невольно отступила на шаг от Книги.

Время тянулось, и Книга, казалось, намеренно держит в напряжении своих читателей–писателей, накрепко связывающих свою судьбу с её участью.

Затем фраза, написанная Норруаном, мгновенно и неуловимо высохла, въелась в бумагу, стала старой не вид. Нет, не старой — невероятно древней.

Норруан издал невольный возглас облегчения — и любопытства. Ворона подошла поближе.

Причудливый вензель нарисовала невидимая рука под последними словами Норруана. И, то проступая буква за буквой, то выливаясь целыми строками, потекли из ниоткуда слова — каллиграфически написанные серой тушью, стереть которую теперь никому не под силу.

Говорилось там о том, что Гость, после многочасовых попыток, неожиданно осознал, что давно уже умел охотиться — просто раньше отчего–то не помнил об этом…

XVIII

Гость неожиданно обнаружил, что давно уже умеет охотиться — но вспомнил об этом словно бы совсем недавно. Подобное «прозрение» не очень удивило его; как, впрочем, не очень–то и испугало: чем дальше он отходил от предначертанного Мондерелом маршрута, тем больше интересного случалось.

Он без особого труда поймал похожего на кролика (из тех, что водились в его родном мире) грызуна и понял, что смерть от голода ему, похоже, не грозит. Закалённый в реке клинок его ножа высекал огромные полотна горячих искр из кусочков кремня, которые попадались на пути — при этом ничуть не тупился. Так что спустя ещё полтора часа Гость угощался вполне приемлемым жареным мясом, заедая его съедобными корешками. Вообще он осознал, как много пищи здесь лежит буквально под ногами — и как сильно его тяготила мысль, что ему неизбежно придётся питаться подарками Мондерела — полосками сушёного мяса и всем прочим.

Теперь же, разорвав ещё одну нить, связывавшую его с Правителем, Гость отметил новое чувство, ранее не проявлявшее себя так сильно.

Надежду.

Надежду на то, что его поход, в котором поначалу он вёл себя как избалованный мальчишка, намеренно нарушавший мудрые запреты старших, всё же не столь безнадёжен. То, что дым от его костра могут заметить, его мало беспокоило: судя по очертаниям строений, жители этих мест совершенно не заботились о безопасности.

Видимо, не зря: чтобы горстка выживших зивирцев решилась переплыть ядовитую и непредсказуемую Реку… тем более, что этот остров на их картах всё равно не значился!

…Ещё спустя полчаса Гость уверенным шагом двигался в направлении котловины. Фляжка приятно отягощала его пояс; вода в источнике была холодной до боли в зубах и очень вкусной. Имела ли она отношение к Реке или нет — неважно. В конце концов, не сам ли он не так давно усомнился в непреложных для зивирцев истинах?

* * *

Одна из серых ворон–наблюдателей уже который день облетала место, за которым Морни велела ей следить — безо всякого успеха. Да и стал бы Гость прорываться к Замку в настолько открытом месте?

Вряд ли — ведь голодные слуги Владыки, один вид которых может отнять мужество у самых отчаянных, не сводят глаз с широкой полосы болот, что отделяют Замок на северо–востоке от последних подчинённых Правителю земель. Точнее, пустошей: ядовитое дыхание реки совместно с усилиями Норруана выжгли здесь всё живое.

Каково же было её удивление, когда на рассвете восемнадцатого дня с того момента, как Гость отправился в поход, из–за ближайшего холма вышел невысокого роста молодой человек, вид которого внушал уважение — и страх. Выглядел он уверенно, а обилие всевозможных магических предметов (несомненно, дар Иглы) не давало возможности ошибиться.

Науэр собственной персоной. Успешно миновавший все двадцать три предыдущих поста, оставшись при этом незамеченным. Правда, вороне показалось, что человек выглядит как–то странно… тень от него то появлялась, то исчезала, черты лица были несколько размыты — словно некая сила скрывала подлинный облик пришельца.

Что, вероятно, соответствовало действительности.

Увидев перед собой низину, болота и грозный силуэт Замка, человек рассмеялся и, поправив выбившуюся из–под серебристого обруча прядь волос, двинулся в сторону Моррон.

По–прежнему становясь время от времени полупрозрачным.

Ворона очнулась от паралича, только когда Гость почти скрылся из виду. Она подала сигнал тревоги — настолько сильный, насколько могла.

Но никто не ответил.

* * *

Почти десять тысяч лет назад Люди принялись расселяться с островов, где некогда возникла их раса. Сотни крохотных островных государств быстро осознали, что единственный выход для них, не считая непрекращающихся междоусобных войн — поиск новых земель.

Острова, конечно, были прекрасным местом. Но Остров Ящерицы (или Змеи — названий для него множество), где располагалось большинство пригодных для поселения земель, был объявлен почти целиком заповедной территорией. Представители всевозможных культов, почитающих всё живое, поспешили защитить это необдуманное решение местного князя. Который, вполне возможно, просто заботился о древних лесах, которые по счастливой случайности ещё оставались кое–где — а дичь там водилась самая изысканная. А может быть, не хотел ни с кем делиться редкостными реагентами, которые ценились у лекарей и алхимиков значительно дороже золота.

Никто этого не знает. И, вероятно, не узнает. Очень скоро выяснилось, что для тех, кому не нашлось места во множестве крохотных городишек и поселений, остался единственный выход — искать себе место за морем.

После того, как, примерно сотню лет спустя, стало совершенно очевидным то, что к востоку от архипелагов находится огромный и малозаселённый континент, туда в поисках лучшей жизни уехало девять десятых жителей островов. Крупных городов — таких как Киннер — это мало коснулось: будучи важным портом, Киннер только выиграл от появления новых портов и поселений. Тем более что находились многие из них на расстоянии от силы недельного морского перехода. Участь же мелких городов порой была печальной.

И многие обособленные племена, из последних сил боровшиеся за независимость, не желая принять цивилизацию, наконец–то вздохнули спокойно. Армии, миссионеры, торговцы плодами прогресса нашли себе новых жертв — куда более привлекательных. Островок, на котором сейчас находился Унэн, волей судьбы выпал из внимания всего остального мира и продолжать жить так, как было заведено сотню веков тому назад.

Ну, разумеется, невозможно совершенно не меняться. Кое–что должно было измениться — тем более, что любопытные всё же находились и раз в десять–двадцать лет хоть кто–нибудь да посещал «необитаемые» территории. Аборигены, разумеется, давно научились жить так, что только самые опытные маги или же существа, должным образом одарённые, могли отыскать их умело скрытые селения.

Не последнюю роль в этом играли их покровители — божества, огромное влияние которых сосредотачивалось на небольших клочках земли. В их пределах они готовы были оспорить власть кого угодно из Великих Богов; за пределами очерченной ими самими границы они были практически бессильны.

На нескольких этих переживших мощные катаклизмы прошлого островках таились, вне всякого сомнения, величайшие сокровища — как материальные, так и иного рода: Унэн более в этом не сомневался. Ему, правда, было непонятно то, что Флоссы, прекрасно зная о таких местах, вовсе не торопятся их изучить. Что мешает им?

Ещё один вопрос без ответа. Хотя, если вдуматься, кто сказал, что необходимо снабдить описанием, объяснением и приручить всё, что только удаётся увидеть? Даже если многие считают именно так, это ещё ничего не означает. Скорее наоборот. То, что всем и каждому кажется очевидным и правильным, в большинстве случаев оказывается прискорбным заблуждением — порой более вредоносным, нежели любая внешняя сила…

Унэн вышел из состояния медитации, как ныряльщик за жемчугом высвобождается от недружелюбных объятий океана. Мир восприятий и мыслей, отдалённо похож на астральный аспект таваи, был сброшен им легко и небрежно. Вокруг вновь был мир обыденный, реальный, доступный органам чувств.

Была ночь.

Оглушительно пели цикады.

Непонятно, как под такой хор людям удаётся заснуть?

Унэн встал, разминая немного затёкшие мышцы, и неожиданно понял, что охрана исчезла.

И дверь уже не заперта.

Снаружи, сквозь небольшое окошко (в него не пролезла бы и голова) доносились звуки — пение, диковинные голоса музыкальных инструментов, что–то ещё. Едва ощутимо рокотали барабаны — их можно было воспринимать не слухом, а осязанием, прижав ладонь к каменному полу.

Но Унэн не зря прожил не одну и даже не две жизни, чтобы не поддаться столь очевидным соблазнам. Раз не запрещено, значит, разрешено; раз нет замка, значит, можно идти, куда угодно. В мире цивилизации это воспринималось как должное; здесь, в затерянном месте, вдалеке от привычных реалий, это было не более чем ловушкой.

Настоятель всё ещё ощущал чьё–то внимание.

«Ночь священного праздника», послышалось ему из ниоткуда. Знакомый голос. Шелест листьев, едва уловимый, на грани восприятия. «Непосвящённые осквернят праздник одним своим появлением». И всё. Шассим исчез — он не подлетал к хижине и вообще был где–то невообразимо далеко. Однако эхо его мысли Унэн смог услышать.

Хорошо, если тот, кто наблюдает сейчас за ним, не услышал того тоже…

Поупражнявшись в быстром темпе — выполнив дюжину излюбленных движений — Унэн выпил ещё немного воды и вновь уселся в дальний угол комнаты. Испытываете терпение? Ну что же, я ведь могу ответить тем же.

Его терпение было вознаграждено уже на рассвете нового дня.

* * *

— Смотри, — Норруан подошёл к статуе ворона и по–приятельски похлопал ладонью по одному из каменных когтей. Морни с опаской взглянула в глаза исполинского сородича, но те оставались закрытыми. — Что–нибудь напоминает?

Ворона некоторое время думала.

— Ты имеешь в виду тот отрывок… о загадочном путешественнике?

— Верно, — кивнул Владыка. Открыл Книгу и после непродолжительных поисков указал на нужное место. — Вот. «Менвермориллидд».

Что–то вздрогнуло под потолком, и Норруан отскочил, спасаясь от посыпавшихся на голову камушков. Те падали, с глухим немузыкальным стуком разлетаясь в разные стороны. На миг приоткрылись глаза изваяния, выпуская наружу ярко–жёлтое свечение… чуть вздрогнули распахнутые крылья… когти крепче сжали неподатливый постамент… и всё успокоилось. Норруан захлопнул том и поискал взглядом ворону.

— Скажи мне теперь, что это простое совпадение, — предложил он — Мы с тобой здесь; он со своим приятелем–птицей там. Книга у меня; книга у него. Мы в состоянии читать друг про друга… и влиять друг на друга… — Норруан похлопал по Книге, и устало прикрыл глаза.

— Ты думаешь, это он? — удивилась Морни и похолодела. От мысли о том, что это может быть правдой.

— Не знаю, — ответил человек после долгой паузы. — Не уверен. Судя по тексту, он не держит книгу при себе.

— Но она же здесь! — кивнула Морни в сторону лежащего на полу фолианта. — Как он может держать её при себе?

— Если бы я знал все ответы, не сидел бы тут, — ворчливо отозвался Норруан. — Это она, без всякого сомнения. Не имеет значения, что она здесь, у меня в руках.

— А что они делают сейчас? – полюбопытствовала ворона, когда неловкая пауза затянулась.

— Не знаю, — Норруан открыл Книгу и перелистал её. — О нём более ни слова. И о птице его — тоже. Я даже не знаю, что это за птица — тут толком не объяснялось. Может, это какая–нибудь мелочь, вроде воробья. А может быть, нет. Сова, орёл, ворон…

Он взглянул на вздрогнувшую Морни.

— Хотя нет, вряд ли это ворон, — заключил Норруан. — Возможно, я напрасно ищу совпадения и параллели. Потому что тот, кто настойчиво ищет, может, в конце концов, найти. А мне пока непонятно, как при помощи этих параллелей решить главную задачу.

— Какую именно? — не поняла Морни. — Справиться с Гостем?

— Убраться из Зивира, — поправил её Владыка. — Раз и навсегда.

И они вновь взглянули на отверстие в потолке, из которого спускалась верёвка.

* * *

— Убраться из Зивира, раз и навсегда, — задумчиво повторил Тнаммо, не нарушая сосредоточения. Где–то далеко отсюда, в малознакомом месте, раздавался голос, к которому он прислушивался уже более получаса.

Всё бы ничего — мало ли кто о чём говорит; но голос слышался из глубины металлического шкафа, марка «Крепость» — с многослойным магическим барьером. Считалось, что никакого обмена с окружающим миром изнутри шкафа быть не может. Ловушка? Возможно, но на кого стал бы ставить ловушку владелец шкафа, если совершенно уверен в его неприступности?

Тнаммо резко тряхнул головой и крохотная птица с тремя чёрными полосками на боках принялась самостоятельно исследовать тёмные углы в кабинете Унэна. Считалось, что решётка на окне, с одной стороны, достаточно редка, чтобы не мешать движению воздуха; а с другой стороны, достаточно часта, чтобы не пропускать внутрь тех, для кого безразличны какие бы то ни было законы, установленные людьми. Летучие мыши протиснуться сквозь щели не могли. Но крохотная, с ноготь большого пальца «птица», что более недели изучала монастырь (поначалу — безо всякого чёткого плана), смогла просочиться сквозь такое препятствие.

Есть, ей, конечно, было нечего (да и незачем: ведь она не была живой в традиционном смысле этого слова); прыгать по полу в поисках букашек её заставлял таинственным образом передавшийся инстинкт. Как это могло передаваться, не знал и сам Тнаммо.

Теперь уже два места, подумал он. Первое — это Цель. Вторая — шкаф монаха. Ох, и попортил Унэн крови Девятке… да только никак не удаётся ни покончить с ним, ни привлечь на свою сторону. Второе поражение Девятки, не считая Цели.

С десяток его разведчиков постоянно кружат на почтительном расстоянии от Цели. С чего начинать действия? Удар можно нанести только один; второй попытки может уже не получиться. Тнаммо чудом избежал предпоследней осады тайной лаборатории и не питал никаких иллюзий относительно возможностей Совета Магов… или кто ещё там был его противником.

Шкаф или Цель? Куда посылать главные силы? До позавчерашнего дня он был уверен, что искомая вещь лежит где–то в глубинах дома Цели. Теперь же он вовсе не был уверен. Неуверенность же — худшее из проклятий. Она уже не раз обходилась ему очень дорого. Тнаммо взглянул краем глаза на Альмрин. Девушка сидела в кресле позади него и с увлечением читала «Историю освоения Юга». Архаичную, но живо написанную книгу, которая сразу же понравилась Тнаммо. Отчего вдруг она так заинтересовалась книгами? Тнаммо считал, что, как и намеревался, не навязывает ей своей воли. В умственном отношении она во многом — маленький ребёнок. Но как быстро обучается!

Впрочем, это только на пользу. Пятый тяжело опустился в кресло. Возраст уже сказывается. Плюс постоянное напряжение, подозрительность, ожидание подвоха. Вот они, самые действенные виды оружия Совета. А вовсе не команды особого назначения, которые раз за разом опустошают его склады и уничтожают оборудование…

Ну ладно. Будем полагаться на интуицию. Пока что от Первого нет никаких сигналов — следовательно, время терпит. А когда времени не останется, будем… снова полагаться на интуицию.

Пока же надо выяснить, что такое «Зивир», кто такой «Гость» и кому принадлежат несколько названных имён. Впрочем, одно из имён, а именно «Менвермориллидд», Тнаммо было слишком хорошо знакомо. Но сделать с этим ничего нельзя: место, откуда могли прийти звуки этого имени, запретно и для него, и для его разведчиков.

Тнаммо, как и Унэн, осознавал пределы своих возможностей.

— Передай Хирголу, чтобы изготовил ещё два десятка «глаз», — вручил он записку Альмрин, и та кивнула, осторожно отложив в сторону книгу. — После пусть принимается за эликсир. Нам потребуется по меньшей мере восемь… нет, двенадцать килограммов… впрочем, это я передам сам.

И Альмрин выпорхнула наружу. Тнаммо проводил её взглядом и задумался. О многом.

…А Хиргол подобрал из корзины для ненужных бумаг клочок, на котором явственно значилось «крепость» и «Зивир» и долго думал. После чего на всякий случай записал всё это в свою тетрадь. Кто знает, когда Первый потребует отчёта. Главное то, что не будет возможности отказаться.

* * *

— Дванламмо, сын Орла Арвоилла, приветствует Оранжевого Тигра, — услышал Сунь Унэн сквозь слабую дымку, которой покрывалась реальность во время медитации.

Он открыл глаза и заметил, что вождь сидит напротив — в новом одеянии, которое, без сомнения, носил этой ночью. От одежды, придававшей жрецу некоторое сходство с Покровителем, доносилась необычная смесь запахов. Было что–то хвойное, терпкое и легко ощутимое; был дым, оставшийся от сжигания трав; были и другие компоненты — некоторые вовсе не относились к благовониям. Кровь, например.

В комнатке они были вдвоём.

Ни охраны, ни Шассима. Унэн чуть сосредоточился и понял, что на расстоянии ста шагов от домика тоже никого не осталось. Итак, вождь снизошёл до частной беседы. Видимо, что–то срочное: из намёков Шассима он знал, что обряды очищения и посвящения могут тянуться несколько недель.

— Сунь Унэн, Оранжевый Тигр, приветствует Дванламмо, — ответил монах со всей серьёзностью, которую смог собрать. Раз этот народ так чуток к именам, лучше даже не пытаться шутить.

Вождь некоторое время молчал.

— Тнаммо онги Увинхор мёртв, — произнёс он. Выражение его лица при этом не изменилось.

— Вполне возможно, — согласился монах. — Тело его отыскали несколько дней спустя кораблекрушения. Однако это не первый раз, когда отыскивают его тело. Поскольку от того, жив он или нет, зависит, будет ли великая война между большими государствами, мне необходимо узнать о нём как можно больше.

— Я слышал о тебе, Тигр, — неожиданно произнёс жрец, и посмотрел Унэну прямо в глаза. — Ты странник на этой земле. Тебе ли беспокоиться о судьбах здешних государств?

— Война противна мне, — отозвался Унэн немедленно. — Какой бы она ни была. Во время даже самой справедливой из войн страдают ни в чём не повинные. За войной всегда следуют хаос и распад.

— Все мы всего лишь исполняем волю богов, — возразил жрец. — Если им угодна война среди смертных, не будет ли самонадеянно поступать вопреки их воле?

— Боги так же преходящи, как и люди, — ответил Унэн равнодушным голосом. — Кровопролитие никогда не нравилось мне, кто бы ни велел его начать — повелитель города, страны или целой вселенной.

Жрец склонил голову, и некоторое время смотрел куда–то в пол, словно прислушиваясь.

— Покровитель позволил мне рассказать, кто такой Тнаммо и почему он мёртв для нас, — промолвил он после долгого раздумья. — Я расскажу об этом всего лишь раз, странник. Покровитель велел сказать также, что разгневается, если впоследствии ты хоть раз спросишь об этом нечестивце на священной земле.

Он замолчал. Монах ждал продолжения: тон жреца указывал на это.

— В ответ ты расскажешь о том, о чём захочет знать Покровитель, — закончил вождь. Это было не предложение; это был приказ.

— Я уважаю законы тех мест, где мне позволяют находиться, — Унэн слегка наклонил голову. — Да будет так.

И жрец начал повествование.

Тайком от него, Унэн сжимал в левой ладони крохотный шарик — килиан; записывать он собирался только звуки. К тому же твёрдо намеревался уничтожить запись сразу по окончании своего поручения — если расследование к чему–нибудь приведёт.

…Потом гостя накормили (рыбу здесь готовили отменно) и проводили — до незримых границ поселения. Там, не прощаясь, жрец и его свита попросту исчезли.

А спустя несколько минут появился Шассим–Яг, спокойный, как всегда, и бесшумный.

— Как дела? — поинтересовался он, едва они обменялись приветствиями. Унэн остановился, позволяя флоссу опуститься на «насест», и быстрым шагом направился туда, где среди множества неуютных пещер находилась лодка.

— Кое–что узнал, — помахал он рукой неопределённо. — Великие боги, ну и история. Этот Тнаммо — кем бы он ни был — человек поистине незаурядный. Вождь продолжал называть его мёртвым, но, по–моему, он понимал под этим нечто другое. Необязательно физическую смерть.

— Может быть, так, а может быть, нет, — возразил флосс. — У них имеется только одно серьёзное наказание. Провинившийся изгоняется навсегда и должен в течение суток покинуть остров.

— Всего–то? — усмехнулся монах.

— Всего–то, — подтвердил флосс. — Учитывая, что всё на острове, живое и неживое, повинуется Покровителю, а провинившийся, как правило, находится в его большой немилости.

Монах резко остановился. Так, словно вспомнил что–то крайне важное.

— Как же мне это в голову не… — начал он, но не завершил фразы. Лишь звучно хлопнул себя по лбу и почти бегом направился в сторону близкого уже берега. — Ты хорошо знаешь их язык?

— Неплохо.

— Вождь очень необычно объяснял мне, что не хочет возвращать Тнаммо вновь в мир живых и что… впрочем, сначала, так уж и быть, покинем остров. Раз Покровителю не нравится, когда произносят это имя, будем уважать его волю.

Монах вновь открыл рот, только когда лодка была на почтительном расстоянии от берега. Проклятия в адрес скользких камней, жаркого солнца и ветра, конечно, не в счёт.

* * *

Звуки в котловине, залитой плотным туманом по самые края, гасли очень быстро. Первые несколько шагов это забавляло Гостя; но затем, когда одна лишь голова осталась над густым — хоть зачерпывай ложкой — белым покрывалом, ему стало неуютно. Словно переходишь вброд реку, кишащую голодными крокодилами.

Когда в тумане скрылась и голова, стало, как ни странно, спокойнее.

Шаги ощущались скорее осязанием, чем слухом: скрежет камней друг о друга; глухой, едва заметный стук осыпающегося склона. Вдобавок ему постоянно мерещился тихий печальный свист — словно где–то играла одинокая флейта.

Науэр замедлил шаг. Снаружи котловина была размером примерно две на пять миль; солнце, почти непереносимое «снаружи», окрашивало толщу тумана во все оттенки серого цвета; видимость ограничивалась пятью–десятью шагами. Осознав это, Гость замедлил шаг. Не хватало ещё с разбегу свалиться в яму или другую какую ловушку.

Постепенно он начал осознавать, что теряет ориентацию. Теней здесь не было; а человек, как известно, не в состоянии долго идти по прямой в отсутствие ориентиров. Что, если он сейчас заблудится, и так и будет бродить здесь час за часом, день за днём?.. Гость вздрогнул и попытался взять себя в руки. Во–первых, вот он, склон — достаточно начать подниматься по нему, как выйдешь на поверхность. Во–вторых, компас…

Проклятие! Науэр остановился и принялся рыться в собственных карманах. Ну конечно! Компаса нет. Было нечто… что указывало в сторону, где должен находиться Норруан (Науэр привычно замер, ожидая какой–нибудь реакции на произнесение имени… ничего не случилось). Только теперь оно лежит себе на дне Реки — до скончания времён, наверное.

Выйду–ка я наверх, решил Науэр. Однако подъём через некоторое время сменился спуском — так неожиданно, что Гость едва не перепугался насмерть. Всё же он шёл в правильном направлении, и через пять минут его голова вынырнула из оглушающего клубящегося киселя.

Всё спокойно. Вон она, граница котловины — шагах в двухстах к востоку.

Это наблюдение несколько удивило Науэра. Ему казалось, что он прошёл полмили, не меньше. И входил точно с юга — а теперь вон где объявился. Да уж, с ориентацией не всё в порядке.

Может, обойти котловину стороной? — спросил рассудительно внутренний голос. Тебе же нужна не она, а кратчайший путь в Моррон. Блуждать в тумане сможешь как–нибудь потом — если захочешь. Голос звучал убедительно, но тут Гость увидел, что верхушки явно искусственных сооружений — колонны не колонны, стены не стены — то показываются, то вновь скрываются под клубящимся молоком, и решил не торопиться.

Идти было шагов пятьсот — на глаз. Жаль, не взял с собой никакой верёвки, подумал Гость и отчего–то развеселился. Кто бы сказал, что ему будет страшно пересечь такое огромное расстояние — ни за что бы не поверил.

Ну что же, вперёд. Гость поправил успевшую высохнуть рубашку и двинулся в направлении строений. Рука его постоянно лежала на рукояти ножа. Хоть какое–то утешение.

* * *

Море, вчера ещё бывшее спокойным, чуть нахмурилось; юго–восток горизонта потемнел и ветерок, почти незаметный утром, постепенно крепчал. Решено было остановиться на соседнем островке, огромной скале, изрядно обглоданной ветром и морем. Чайки встретили пришельцев негодующими воплями, но Шассим на миг поднял на них взгляд… и птицы тотчас же забыли о гостях.

А затем настала очередь Шассима удивляться, когда монах, пыхтя и оступаясь, выволок на крохотную полоску суши их корабль, покрутился вокруг него немного… и лодка исчезла.

— Ты не перестаёшь меня удивлять, — воскликнул флосс. — Похоже, что в твоих рукавах можно спрятать целый город. Я надеюсь, ты всегда помнишь, что именно там прячешь?

Унэн послушно заглянул сначала в правый, а затем в левый рукав и обескураженно покачал головой.

— Город уже не войдёт, — сообщил он. — Но места для одного флосса ещё предостаточно. Хочешь проверить?

На самом деле, монах не имел никакого представления о том, какова вместимость его чудесного одеяния; просто никогда не сталкивался ни с какими ограничениями. Правда, однажды, когда он участвовал в дележе грандиозной сокровищницы…

— Нет, благодарю, — флосс закрыл сначала один глаз, затем другой. — Неужели она после этого действительно ничего не весит?

— Практически, — подтвердил монах и несколько раз подпрыгнул. Ни звука не донеслось из рукавов.

— Удивляюсь, как только Совет ещё не заинтересовался, — подвёл итог флосс. — Или ты никому не рассказываешь?

— Вот ещё! — хмыкнул Унэн, ловко взбираясь по отвесной каменной стене. — Чтобы я, да утаивал такие полезные знания… просто они в это не верят.

Остаток пути флосс то и дело тихонько смеялся — хотя, по мнению Унэна, ничего особо смешного сказано не было.

Ближе к верху нашлась пещера — достаточно просторная, чтобы в ней можно было пересидеть начинающийся шторм. Шассиму, конечно, ничего не стоило попросить Вестницу перенести их в любую точку Ралиона… но монах, разумеется, ответил бы вежливым отказом. Особенно после последнего приключения с Крыльями.

Унэну, впрочем, некуда было торопиться — равно как и Шассиму. Остаток лета флосс мог позволить себе потратить на что угодно… а в компании с Унэном никогда не приходится скучать.

* * *

Гость двигался тем медленнее, чем ближе вырисовывались силуэты строений. Тени рассеивались над ним; смутные силуэты плыли перед глазами, принимая любые угодные воображению очертания. Всё это происходило в полном безмолвии; лишь слегка скрипел песок под ногами, да зловеще отдавалось в ушах собственное дыхание.

Что это? Здание? Нет, непохоже. Ни стен, ни крыши — отовсюду истекало ровное серое свечение; и не руины, скорее всего.

— Кто здесь? — спросил Гость настолько громким голосом, насколько мог. Получилось совсем не внушительно. Ответом было слабое, едва ощутимое пение флейты.

Приблизилось, усилилось, затихло.

Тихо. Тени колышутся над головой; словно исполин тщетно пытается схватить что–то мелкое — то там, то сям проявляются толстые колоннообразные силуэты. Гость даже отступил на несколько шагов.

Вновь ожила флейта — теперь за спиной. Подплыла поближе, издала восхитительно сложную трель и смолкла. Науэр оглядывался, не зная, что предпринять.

Тени изгибаются перед ним.

Собрав всю смелость, Гость двинулся навстречу теням. И очертания, то манившие, то отпугивающие, принялись оформляться в материю.

Перед ним проявились три пары толстых каменных столбов; наверху, похоже, каждую пару венчала каменная перекладина. Сооружение изрядно походило на виселицу и Науэр, вздрогнув, посмотрел вверх — нет ли там болтающихся цепей или покойников?

Ничего подобного. Зато в пространстве между каждой парой столбов он увидел чистый воздух. Тумана там не было и в помине. Не было его и в пределах неправильного шестиугольника, который составляли столбы. Посмотрев несколько секунд на ближайшую «виселицу», Гость осознал, что она похожа на Ворота. Не внешним видом, конечно: Ворота, доставившие его на Зивир, вообще не имели ничего материального. Так, зыбкий дымящийся овал, зеркальная плоскость, соединившая два мира.

Но ощущения, которое он испытывал вблизи от столбов, напоминали ему то покалывание внутри головы и лёгкий шум в ушах, которые сопровождали перенос на Зивир. Не вполне, но очень похоже.

Науэр сделал шаг, приближаясь к центру шестиугольника. И заметил, что слышимость таинственным образом изменилась. Теперь каждый его шаг не увязал в плотной молочной мгле, но звук его повторялся десятки раз, медленно ослабевая.

Один его шаг — и сотни нестройных чужих. Науэр поднёс руки к лицу. Показалось ли ему, или контуры его тела стали полупрозрачными?

Наконец, он подошёл вплотную к одним из Ворот и вгляделся внутрь. Постепенно, накладываясь на туманную круговерть, проступал меж столбов иной пейзаж. Нельзя сказать, чтобы он сильно обрадовал Гостя. Город пылал за Воротами; город, совсем недавно взятый штурмом. Повсюду виднелись тела… и Науэр обрадовался, что с «той стороны» не просачиваются ни звуки, ни запахи.

Однако, стоит ему здесь задержаться… Гость поспешно отвёл взгляд и подошёл к другим Воротам. Тоже ничего приятного. Ледяная пустыня, свирепая пурга и радужный костёр в небесах. Оттуда отчётливо тянуло прохладой… каково там на самом деле?

Гость вгляделся во вскипающие снежные вихри и подумал, что ему мерещится силуэт — что–то огромное, четвероногое, припавшее к земле — существо, которое находилось на почтительном расстоянии, но занимало полнеба!

Третьи Ворота показали неожиданно мирный пейзаж. Хвойный лес — куда ни кинешь взгляд, приветливый летний лес; ветер шевелит ветвями; солнце греет во всю мочь — над редкими песчаными холмиками колеблется едва заметное марево. Лес выглядел настоящим и живым — явственно отличаясь от угасающих лесов Зивира.

Шагнуть?

Ты не выполнишь обещание, укоризненно возразил внутренний голос. Ты обещал здешним жителям, что дойдёшь до конца — или, по крайней мере, постараешься дойти. Хочешь сбежать? Неведомо куда?

На какой–то миг Гостю действительно захотелось сбежать — да так сильно, что он лишь огромным усилием воли подавил желание сделать ещё один шаг.

И заметил, как контуры человеческой фигуры начинают вырисовываться рядом с ним, по ту сторону Ворот. То не был призрак: на толстой хвойной подстилке постепенно появлялась тень. Фигура была одного роста с Науэром и… скорее всего… нет, несомненно, это и был Науэр! Странно одетый — в архаичный камзол, обвешанный множеством украшений, со шпагой на поясе.

Гость оглядел себя — нет, с ним самим ничего не происходит. Он с интересом смотрел, как двойник по ту сторону Ворот окончательно уплотнился и… ушёл. Словно ожившая статуя. Только что стоял, смущённо улыбаясь самому себе, и — Науэр не осознал, как это произошло — ушёл по своим делам.

Судя по количеству теней, не один.

— Стой! — воскликнул Науэр и ринулся внутрь Ворот.

Фиолетовое свечение вспыхнуло в проёме и Гостя отбросило назад. Отбросило так, что он едва не свернул себе шею при падении. Поднимаясь на непослушные ноги, он сделал несколько торопливых шагов к столь неприветливым дверям в другой мир и замер, не приблизившись вплотную.

Безбрежный океан простирался теперь за Воротами.

Я знаю, что сейчас произойдёт, подумал Гость и не ошибся. По ту сторону вновь начинал проявляться контур человеческой фигуры.

Гость кинул в Ворота камушек, и тот скрылся под водой, подняв крохотный фонтанчик.

Как прикажете это понимать?

Неожиданно Гостю стало сильно не по себе. Повернувшись спиной ко всем трём Воротам, он быстрым шагом направился прочь отсюда. Какую бы цель не преследовали создатели их, вряд ли предполагалось облегчить возвращение Гостя домой.

А раз так, надо придерживаться первоначального плана.

Всё время, которое потребовалось на то, чтобы выйти из котловины, его спину не переставая сверлил чей–то настороженный взгляд.

* * *

Норруан, с факелом в руке, осторожно приоткрыл дверцу по правую сторону от статуи. Прислушался, в любой миг ожидая подвоха. Нет, всё спокойно. Как и в зале, в котором он с вороной провёл уже несколько дней, там было спокойно и тихо. Точно такая же статуя ворона украшала стену — Норруан долго вглядывался в изваяние, но не обнаружил никаких существенных отличий.

В дальней стене зала была дверь. Норруан осторожно подкрался к ней и прислушался.

Мёртвая тишина. Лишь ветер свистит в невидимых щелях.

Рука легла на фигурную ручку, отлитую из золотистого металла.

Дверь послушно отворилась, выпуская Норруана в коридор. Воздух почти не двигался; был он сух и никаких запахов, кроме запаха пыли, в нём не витало.

Норруан сделал шаг наружу.

Ему показалось, что его ударили по голове чем–то очень тяжёлым. Мир поплыл перед глазами; ноги неожиданно отказались поддерживать ставшее чрезмерно тяжёлым тело; сотни голосов запели нестройную, жутковатую песню.

Через мгновение всё прошло. Норруан обнаружил, что стоит на четвереньках, тяжело дыша. В голове всё ещё звучал могучий колокольный звон. Поднявшись, Норруан с удивлением заметил, что чувствует себя необыкновенно бодро. По привычке он поднял руку и пожелал, чтобы в ней появился зажжённый факел.

Ничего не случилось.

Норруан с изумлением посмотрел на пустую руку и вновь потребовал себе освещения.

Сила, которая послушно выполняла все пожелания Владыки Моррон, словно потеряла его из виду.

Как ни странно, страха он не испытал. Скорее небывалое удивление. Впервые за много лет он перестал себя ощущать всемогущим — настолько всемогущим, что ничего, кроме скуки это не приносило. Теперь он был один на один с неизвестностью.

Вернуться? Дверь по–прежнему оставалась открытой. Отсюда, из коридора, тусклая фосфоресценция внутри зала со статуей выглядела мрачно. Из люка, ведущего в Зивир, она выглядела обнадёживающе.

Где я?

Глаза постепенно привыкали к полумраку. Свет здесь исходил отовсюду — как во многих пещерах — и от этого разглядеть что бы то ни было становилось необычайно трудно. Нужно было глядеть не на предмет, а чуть в сторону. Поначалу это раздражало; но вскоре Норруан приспособился.

Вначале осмотримся. Норруан присел. Так… это я упал на четвереньки. Вот я сделал несколько шагов… пыль здесь собралась толстым слоем, настолько слежавшимся, что в воздух поднималась весьма неохотно.

Всё это — мои следы… Позвольте… а эти чьи?

Другие следы, едва заметные в скудном освещении, вели через весь коридор. Причём следы оставлены не так уж давно. Норруан вспомнил эпизод, который он пытался написать о безвестном монахе… который закончился тем, что могучая рука сгребла его за шиворот и ткнула лицом в чернильницу. Владыка невольно поднял руку и ощупал лицо.

Неужели это он? Видение места, в котором монах пытался скрыться, было очень коротким, но этот коридор походил на него — так, что становилось страшно. Видеть страшный сон — не самое плохое, что может случиться, подумал Норруан, поражаясь всё больше. Подлинный ужас — это когда ты просыпаешься, а кошмар не прекращается. Как сейчас, например. Норруан осторожно прикоснулся кончиками пальцев к чужому следу и попытался представить себе невысокого человека. Судя по следу, оставивший его привык ходить босиком. Вот он выходит в коридор. Захлопывает за собой дверь, и, прислонившись к ней спиной, разражается хохотом.

Отчего–то казалось, что именно так всё и происходило. Вон его следы, тянутся вдоль стены. Стараясь не затоптать их, Норруан медленно двинулся в ту же сторону. Вот из черноты впереди проявился конец коридора. Его пересекала матово–чёрная стена, в глубине которой что–то непрерывно плыло и перемешивалось.

Ворота, подумал Норруан с разочарованием. Протянул руку и прикоснулся к матовой преграде. Впустит ли она его?

Фиолетовые круги разбежались по матовой плоскости от того места, где Норруан прикоснулся. Ворота не впустили его; взамен ударили током. Рука до самого локтя мгновенно потеряла чувствительность.

Не забыть записать это в книгу, подумал Владыка, растирая пострадавшую конечность. Интересно, а если я стану записывать в ней события, никак не влияющие на происходящее? Например, буду вести дневник?

Мысль была интересной. Тут Норруан вспомнил об умении, которое он вытребовал у Книги.

Он приказал Книге указать ему, где она находится.

Образ был ярким и ослепил Норруана на миг. Видение представляло собой некую комнату… библиотеку или кабинет учёного… со множеством книжных стеллажей, забранными решётками окнами и потемневшим деревянным полом.

Что бы это значило? Книга там, в зале, где он оставил её… При чём тут эта комната?

Вдобавок показалось, что таинственная комната находится где–то рядом — рукой подать.

Шорох крыльев позади.

Норруан резко обернулся. Странно, но теперь он видел намного лучше. Морни стремительно вырвалась через дверной проём, на мгновение окутавшись слабо–голубым свечением. Судя по всему, вороне тоже стало не по себе, едва она оказалась в коридоре. Норруан едва успел отскочить и поймать её — не то лишиться ему глаза.

— Там, — хрипло каркнула Морни, едва смогла говорить. — Поспеши, Норруан. Книга… ты должен увидеть это сам.

Не дожидаясь, когда ворона полностью оправится, Норруан кинулся к двери (вопреки ожиданиям, она и не думала закрываться) и дальше, в зал, к крохотной дверце в дальнем углу.

Обратный переход не вызвал никаких неприятных ощущений. Только стало — ненадолго — нестерпимо жарко, словно с разбегу влетел в раскалённую печь.

* * *

Первый был, как всегда, раздражителен.

А всё из–за того, что ничего не происходило. Предыдущие семь лет их команда жила в окружении, в кольце врагов, потеряв, вместе с прежним Первым всё, чем располагала. Создавать новый противовес Совету пришлось с нуля. И только теперь, когда его, Первого, основной план понемногу претворялся в жизнь, можно было сказать, что усилия не пропали втуне. Не зря каждый из Восьмёрки готовит свои собственные способы не позволить Совету и Наблюдателям решать, какое знание можно донести до всех, а какое необходимо скрыть. Теперь, даже если вся Восьмёрка разом погибнет, в мире останутся многие тщательно скрытые зародыши сопротивления. Многие из них будут обнаружены и погибнут. Но все погибнуть не могут.

…Ничего не происходило, и нетерпение мало–помалу подтачивало самообладание. Даже когда летучая мышь, агент Пятого, разбудила Первого среди ночи, раздражение было первой его эмоцией.

Мышь уселась на столик рядом с пышной кроватью и издала резкий скрежещущий звук. Первый, не сразу пришедший в себя, привычным жестом поставил перед животным крохотный хрустальный шар на изящной подставке, и глаза мыши тут же обратились в его глубины.

— Я нашёл и Цель, и то, что нам от неё нужно, — послышался голос из шара.

Остатки сна мигом слетели с Первого.

— Объясни, — потребовал он. Голос звучал откуда–то из воздуха; сама мышь сидела недвижно, ни подавая никаких признаков жизни.

— Цель передала Предмет другому нашему знакомому, — пояснил Пятый. — Я до конца не уверен, но Предмет оставлен без защиты, в магическом шкафу.

Первый усмехнулся про себя. Неплохо сказано, без защиты. Впрочем, чудовищные изобретения Пятого и в самом деле не испытывали затруднений, если было необходимо взломать магический барьер, сокрушить отряд элитных войск, разнести в крошки крепостную стену. Из Хиргола, конечно, никогда не получится мастера такого класса… но Пятому нужен ученик, а сам он в последнее время действует всё более и более независимо.

— …лаборатории, — послышался голос Пятого.

— Повтори, — приказал Первый, отгоняя раздумья.

— Ожидается атака на все оставшиеся близ Лерея лаборатории, — скучным голосом произнёс Пятый. — Дата нападения: сорок второй день, время: около пяти часов утра.

Через три дня! Первого прошиб холодный пот.

— Это невозможно, — возразил он хриплым голосом. — Никто из агентов не сообщал о нападении. Ты ошибся, Пятый.

— Передаю координаты, — продолжал Пятый жутко безразличным голом. И потекли числа, числа, числа… Первый быстро записывал их, и ему становилось по–настоящему страшно. Указанные лаборатории ни в коей мере не являлись стратегически важными; однако там по–прежнему оставалось ценное оборудование; а про существование двух последних Пятому вообще не полагалось ничего знать.

Поскольку именно там Первый готовился начать серию экспериментов — с намерением лишить Пятого монополии на искусственные формы жизни. Шедевров там, конечно, не создать, но массово производить самые необходимые экземпляры (наподобие этой вот летучей мыши) вполне возможно.

Как Пятый узнал обо всём этом?

Глазки отлитых из золота драконов (на сплетение которых опирался сейчас хрустальный шар) налились ярко–пурпурным свечением.

Знак того, что этот разговор, возможно, стал известен ещё кому–то.

Первый не медлил. Многолетние тренировки и привычка жить в состоянии войны взяли своё. Он хлопнул ладонью по шару, и связь немедленно прервалась.

Мышь тут же ожила и, издав слабое шипение сквозь плотно сомкнутую пасть, вылетела вон, чтобы осыпаться глиняным облачком на расстоянии нескольких метров от окна опочивальни Первого.

Пятый тоже умел реагировать на тревогу.

Пользоваться в таких условиях магической связью было небезопасно. Спустя десять минут Первый уже входил в свою подземную штаб–квартиру; а ещё через полчаса во все окрестные лаборатории были посланы курьеры. Немедленная эвакуация.

Всё остальное подождёт.

* * *

Гость быстро пересёк последние несколько сотен футов, которые отделяли его от холма. За холмом, судя по тому, что он видел вблизи места высадки, должен быть город — или что там ещё может быть. Люди, одним словом.

Где–то на половине пути на вершину до него донеслись знакомые звуки — цокот копыт. Множества лошадей. А также крики — на совершенно незнакомом языке; свист бича и смех, от звуков которого захотелось повернуться к городу спиной и бежать изо всех сил.

Науэр стряхнул оцепенение и быстро взобрался, притаившись за тремя крупными валунами вблизи самой вершины.

Город был повержен в руины давным–давно. Вблизи стало совершенно очевидно, что надеяться на какую–либо помощь здесь бессмысленно. Прямо за холмом, начинаясь от обращённой в прах крепостной стены, шла прямая и широкая дорога. Спустя полмили она выходила на площадь — несомненно, некогда одну из главных площадей города. Странными были здешние здания; более всего они походили на кубики, из которых гигантский ребёнок сооружал игрушечные строения. Создавалось ощущение, что большинство зданий — на самом деле цельные куски камня. Или собраны из цельных кусков. Что за место?

Множество всадников двигались по площади; на ней самой дымился огромный костёр; дым уходил вертикально вверх: ни малейшего ветерка не проносилось над руинами.

Гость пригляделся и поразился ещё больше. Рядом с костром было возведено хитроумное сооружение, похожее на осадную башню. К нему был накрепко привязан человек. Судя по виду, весело ему там не было.

Превосходно, подумал Науэр, оценивая свои возможности. Один–единственный нож против трёх–четырёх десятков закованных в латы всадников. Кстати, как это им удаётся так легко и изящно двигаться? Топот копыт возник из ниоткуда, и тень легла на Науэра.

Он медленно повернул голову.

Одна из закованных в металл фигур, верхом на коне, возникла совсем рядом. Отлично, подумал Гость, вскакивая на ноги. Вот тебе и люди. Он поднял глаза на всадника и обомлел.

Некогда, возможно, существо под всадником было конём. Теперь же оно походило на чучело, оживлённое таинственным образом; на иссохшее и полуразложившееся тело. Местами из–под висящих лоскутками кусков кожи выглядывали ослепительно белые кости. В глазницах «коня» светились ярко–красные огоньки. Существо оскалилось и издало хриплый, отвратительный скрежет.

Всадник поднял руки к груди и Гость увидел в них арбалет.

Он не успел ничего подумать.

Стрела попала прямо в грудь — в обширную тёмно–красную кляксу, оставшуюся от сока мёртвых кустов. Клякса вспыхнула ярко–голубым свечением, и стрела отскочила от тонкой ткани, словно от панциря. Не оставив даже синяка.

Всё это случилось в один бесконечно короткий миг. Гость некоторое время смотрел на валяющуюся у его ног стрелу, на неподвижно замершего всадника… и ярость нахлынула на него. Стоило столько путешествовать, чтобы лечь от руки безвестного рыцаря, разъезжающего верхом на падали!

Нож в его руке вырос в огромный, отливающий тусклым фиолетовым свечением меч.

Клинок прошёл сквозь попятившегося «коня», не встречая сопротивления. Останки его, масса выбеленных временем костей и несколько лохмотьев кожи, с треском рассыпались вокруг.

Всадник с гулким звоном упал наземь и более не шевелился. Гость некоторое время смотрел на него, после чего подошёл и кончиком меча приподнял забрало.

Доспехи были пусты. Он пнул их ногой, и только что сверкавшая на солнце броня обратилась в кучу ржавых обломков.

Снизу донёсся рёв многих глоток и согласованный грохот копыт. Вся армия, кружившая по площади, неслась на него. В воздух взлетели стрелы…

Гость рассмеялся. Даже ловушки Зивира — неважно, кем поставленные — оказывались на деле беспомощными, сломанными, давным–давно утратившими силу. Он успел заметить, насколько жуткими были и сами всадники, и их подседельные — их всех создала чья–то недобрая воля и обрекла на бессмысленные манёвры в руинах города. Который и городом–то, наверное, никогда не был.

Стрелы, все как одна, попали в запачканные соком места — словно те притягивали их. Гость даже не заметил попаданий.

— Прочь с дороги! — крикнул он, угрожающе подняв меч, и кинулся навстречу неприятелю. Смутно он осознавал, что совершает глупость — каким бы трухлявым ни был противник, численный перевес был в его пользу. Но осознание этого пришло гораздо позже. Сейчас он ощутил только, что порыв ветра подтолкнул его в спину… а вся бронированная кавалерия бесшумно и стремительно осыпалась грудой мусора.

Несколько кусков металла ещё катились, позвякивая, по потрескавшейся земле.

Понять, когда меч в его руке успел съёжиться и вновь оказался походным ножом, Гость не успел. «Осадная башня» и костёр никуда не делись, и человек, привязанный к постройке крест–накрест, возможно, оставался единственным разумным существом — кроме самого Гостя — на этом острове. Бежать по сильно нагретому солнцем камню было неудобно, пыль облаками вздымалась в воздух, и от неё неприятно першило в горле.

Науэр ощущал, что страшно устал.

XIX

Не было необходимости выглядывать наружу, чтобы понять, что шторм по–прежнему обрушивается на островок. Однако внутри пещерки было тепло; походный «костёр» — долго тлеющие бездымные брикеты, на которых можно было плавить золото — превратил промозглую сырость, где хозяйничали сквозняки, во вполне приемлемое место.

— Что–то не хочет, чтобы мы покидали остров, — произнёс флосс задумчиво. Унэн всё это время сидел и методично записывал события последних дней в походный дневник.

«Что–то», подумал он. Не «кто–то».

— С чего ты это взял? — поднял монах голову.

Флосс «пожал плечами». Но не стал ничего объяснять.

— Ну ладно, — монах зевнул и лёг прямо на камень у «костра». — Торопиться пока некуда.

Торопиться действительно было некуда. Все обращения к божествам, которые по просьбе Унэна произвёл Шассим, приводили к одному и тому же: загадочный Тнаммо мёртв. Шассим, пока Унэн сидел в гостях (в заточении?) у племени, сумел–таки изловить одного из шпионов их таинственного недруга. Лазутчиком оказалась крохотная птица — никогда путешественникам не встречалась похожая. Правда, после поимки птица как–то неуловимо превратилась в глиняную статуэтку, сохранившую очертания птицы.

Монах долго осматривал её, после чего разломил на части и долго изучал при помощи увеличительного стекла. Затем собрал обломки в толстостенный флакончик с притёртой пробкой (явившийся, понятное дело, из рукава) и задумался, глядя на останки сквозь стекло.

— Что–то во всём этом странное, — заключил он. — Так ты говоришь, что ей кто–то управлял?

Сами по себе големы никогда не наделялись чрезмерно сложной программой поведения; расходы на её поддержание непомерно велики и, кроме того, любой мало–мальски мощный маг без помех отыскал бы голема на огромном расстоянии. Простым заклинанием, позволяющим видеть магическую ауру.

Птица же не только не излучала такой ауры, но и проявляла огромную изобретательность, чтобы скрыться от преследования. По словам Шассима, он был вынужден использовать множество животных и птиц, чтобы изловить невероятно вёрткое существо — рискуя навлечь на себя неудовольствие Покровителя. Голем был бы просто не в состоянии выделывать подобные трюки.

Монах выслушал рассказ Шассима ещё раз и задумался, сжимая флакончик в ладони. Разгадка происходящего где–то рядом… крутится перед глазами, но как заметить её?

…Торжественно показав шарик–килиан флоссу, Унэн приготовился было неторопливо переносить на бумагу подробности своей беседы с вождём, как понял, что шарик пуст. Не просто не содержит никакой записи, а начисто лишён магических свойств. Флосс, увидев ошарашенное выражение лица Унэна, долго смеялся.

— Нельзя недооценивать Покровителя, — заметил он, наконец. — В своих владениях он гораздо могущественнее всех остальных сил Ралиона, вместе взятых.

— Как же тогда пиратам удалось захватить остров? — поинтересовался настоятель, выкидывая прочь бесполезный кусок стекла.

— У каждого имеется своя слабость, — пояснил Шассим. — Слабое место божеств — жрецы. Что произошло на самом деле, неизвестно, но, по–видимому, пришельцам как–то удалось подкупить нескольких тогдашних жрецов. То, что кто–то выжил — заслуга спохватившегося Покровителя и его смертных почитателей. Пираты долгое время были уверены, что вырезали дикарей всех, до последнего…

Он замолчал.

…Монах долго сидел, записывая в тетрадь то, что смог запомнить. Запомнил он почти всё — по крайней мере, так казалось. Если, конечно, Покровитель не добрался и до его памяти. Эту мысль Унэн сразу же прогнал: примириться с ней не представлялось возможным.

Отложив в сторону флакончик, он вчитывался в свежие записи — кое–где стояли дополнения, сделанные при помощи Шассима.

— Картина становится понятна, — объявил Унэн наконец. — Тнаммо, вместе с другими, проходит посвящение — инициацию — но за несколько часов до завершения обряда ввязывается в драку. Его, вместе с другими зачинщиками, проклинают и изгоняют из племени.

— Верно, — подтвердил флосс.

— Все считаются погибшими. Для всего остального мира, разумеется; для племени они мертвы с того момента, как жрец произносит формулу проклятия.

— Не сомневаюсь, что они погибли довольно быстро.

— И имена их запрещено употреблять.

— Верно.

— Тогда отчего жрец всё это рассказал мне?

Флосс долго думал, прежде чем ответить.

— Мне думается, что в тебе заинтересован не жрец, а сам Покровитель, — сделал он вывод. — Ты — единственный чужак за последние пятьдесят лет, кто проник так далеко вглубь острова и остался жив. Можешь гордиться.

— Я и горжусь, — проворчал монах. — Интересно только, зачем жрецу потребовалось расспрашивать меня о таких странных вещах? Неужели это как–то связано с… — он пошевелил в воздухе пальцами.

— О чём он расспрашивал тебя? — осведомился флосс с невинным видом.

Монах мрачно смерил его взглядом.

— Я обещал молчать, — коротко пояснил он, и видно было, как он от этого страдает. — У меня и без проклятий хлопот хватает.

— Между прочим, — спросил Унэн минуту спустя, когда страдальческое выражение мало–помалу покинуло его лицо. — Как звучала формула проклятия, ты знаешь?

Флосс произнёс формулу — опуская некоторые слова — малозначащие, но необходимые для того, чтобы оно подействовало.

— «И будут друзьями тебе лишь камни да пыль», — задумчиво повторил монах. Взгляд его постепенно остановился на флакончике с черепками «птицы» внутри. — О боги! Камни да пыль!

Он поднял флакончик и показал ошеломлённому Шассиму его содержимое.

— Камни да пыль! Ты понимаешь?

Он вскочил и заметался по пещерке, едва не наступив при этом на флосса.

— Мне срочно нужно в Венллен! — воскликнул Унэн. — К тому, кто собирает сведения о Тнаммо. Похоже, я догадываюсь, как и где его можно искать.

Флосс неожиданно вздрогнул и широко открыл глаза. Унэн собрался было спросить, что случилось, как услышал знакомый звук.

Биение сотен крыл. Постепенно приближающееся отовсюду. Тьма пещеры разошлась, обливая Унэна призрачным серебристым свечением. «Я же просил его не использовать Крылья», подумал монах негодующе, но сказать ничего не успел.

Его закрутило, подхватило и понесло с чудовищной скоростью в пространстве, где не было ни солнца, ни земли — один лишь воздух да клубящийся туман.

Краем глаза он успел заметить, что Шассим летит рядом.

* * *

Привязанный выглядел странно — вид его был настолько дик, что на несколько секунд вверг Гостя в столбняк. Пленник был одет в некогда роскошный фрак, с ярко–красным галстуком–бабочкой и некогда безупречные лакированные туфли. Слово «фрак» вспомнилось не без труда и вызвало истинное изумление: в Зивире никто не носил фраков

— Я… — прохрипел он, едва Гость взобрался к нему. Клубы дыма то и дело окутывали башню; оставалось гадать, почему пленник до сих пор не задохнулся.

— …музыкант, — выговорил пленник, не открывая глаз. — Лучший музыкант во всём мире… веришь мне?

— Да, да, разумеется, — Гость лихорадочно думал, как бы ему стащить несчастного вниз. Приводить его в чувство будем потом; вполне достаточно, если он, для начала, не будет мешать. Так… верёвки должно хватить. Сейчас обвяжем его как следует…

— Веришь? — и пленник неожиданно открыл глаза, оказавшиеся чистыми и холодными. Странно. Снизу казалось, что это глубокий старик; теперь же Гость вряд ли дал бы ему более тридцати.

— А что тут особенного? — удивился Гость, поражаясь тому, насколько нелепа ситуация.

Пленник оглушительно расхохотался.

Он легко шевельнул плечами и верёвки, прочно удерживавшие его, лопнули, распавшись на множество крохотных обрывков. Небрежным движением рук пленник освободил свои ноги, схватил Гостя за руку и спрыгнул вниз.

Гостю пришлось спрыгнуть вместе с ним. Единственной альтернативой было потерять левую руку. Сила, с которой его потянули, была не просто ужасной: она была невообразимой. Как же он позволил держать себя здесь всё это время? Или это тоже притворство, более удачная ловушка, в которую, наконец, удалось заманить Гостя?

Все эти мысли ураганом пронеслись в голове Науэра, пока земля со свистом в ушах неслась им навстречу. В последний момент Гость не выдержал и закрыл глаза.

Земля осторожно толкнула его под ноги.

Рука, стальной хваткой сжимавшая запястье, разжалась.

— Всё в порядке, приятель, — услышал он. — Можешь открыть глаза. Не время спать.

Науэр открыл глаза и обнаружил, что его новый знакомый, облачённый во вновь безупречный фрак, с бабочкой на шее, стоит напротив, со скрипичным футляром в руках, довольно улыбаясь. Костёр куда–то исчез; исчезла и «башня»; а вместо руин города вокруг располагались пологие холмы.

— Фрак… — Гость указал пальцем на совершенно неуместную одежду спасённого. — Скрипка…

— О–о–о! — тот был явно удивлён. — Да мы с вами коллеги, уважаемый! Позвольте представиться. Науригам, Гость Севинга.

— Ч–чего? — не понял Гость. Всё происходило слишком быстро.

— Севинга, Севинга, — повторил собеседник; в голосе его прозвучали нотки нетерпения. — То, где мы находимся. — Он обвёл рукой всё вокруг. — Севинг.

— Зивир! — воскликнул Гость. Постепенно он начинал понимать. — Сейчас это называется Зивиром. Я Науэр, Гость Зивира.

— Зивир, — повторил скрипач неожиданно печальным голосом и опустился прямо в пыль, в своём безупречном фраке. — Я ожидал чего–то подобного.

* * *

— …То есть как это — музыкант? — не понял Гость.

Они сидели совсем рядом с тем местом, где совсем недавно дымил огромный костёр и пустые доспехи безостановочно кружили по площади на давным–давно умерших лошадях. Только теперь костёр был небольшим и больше грел, чем дымил.

— Музыкант, — повторил Науригам. — Ты должен меня понимать. Или… ты что, не понял, что здесь происходит?

— Я понял только, что я — далеко не первый, — коротко ответил Гость. Ему страшно хотелось есть — а с собой ничего не было. Окрестные холмы не прельщали изобилием добычи. Только что змей наловить.

— Тонкое наблюдение, — иронично заметил спасённый. — Но не полное. Ты уже понял, что бессмысленно делать то, чего они добиваются?

— А вы что, пробовали? — Науэру было тяжело обращаться к собеседнику на «ты». Привычка, что поделать.

— Почти, — по лицу музыканта пробежала тень. — Я стал величайшим магом Севинга… Зивира… называй, как хочешь. Всё это одно и то же. Музыкой, — он осторожно погладил футляр, — я мог творить всё, что угодно.

— Так в чём же дело?

— Этот мир не хочет выздоравливать, — шёпотом сообщил Науригам. — И я решил сбежать отсюда. Дважды меня чуть не прикончил… как же они зовут его?..

— Норруан.

— Верно. Все мы тут начинаемся на «Н». После чего решил, что найду первые же Ворота и скроюсь куда угодно. Этот мир болен, приятель. И ему нравится болеть. А мы с тобой — просто чья–то прихоть. Если тебе доведётся добраться до его замка, как следует осмотрись, прежде чем войти.

— Как же вы попались? — усмехнулся Гость недоверчиво.

— Я заснул, — просто объяснил музыкант. — И всё. Когда проснулся… ну, ты сам видел. Правда, иногда это башня, на стене которой я вишу в цепях, иногда — что–то вроде виселицы…

Гость вздрогнул.

— …иногда ещё какая–нибудь гадость. И всё время эти всадники. Уж не знаю, откуда они взялись.

— И… сколько вы так… висели?

— Почём мне знать, — Науригам пожал плечами и вернул Науэру фляжку. — Спасибо, отличная вода. Давненько я не пил… Может быть, неделю… может быть, тысячу лет. У человека есть одна полезная способность — забывать. Я почти ничего не помню. Сплошной круговорот. Так что большое спасибо и совет: ищи Ворота и беги отсюда подальше. И не вздумай ложиться спать на этом острове.

— Ворота в той стороне, — указал Науэр рукой и заметил, как округлились глаза собеседника. — В котловине. Там, в тумане. Только я попытаюсь дойти до цели. Есть одна мысль…

— Не валяй дурака, — музыкант встал и поправил галстук, — тебе не дойти до замка. А если дойдёшь, то сделаешь то, о чём так мечтают здешние жители.

— Так разве ж это плохо? — растерялся Гость.

Музыкант посмотрел на него с состраданием.

— Ты так ничего и не понял. Ну ладно. Спасибо ещё раз — я пошёл. Загостился я тут…

— Тогда, может быть, подскажете, как попасть к замку? — с надеждой спросил Гость.

— За этим холмом, — указал Науригам футляром за спину. — За первым же деревом. Одним словом — где угодно. Ты мог попасть туда в первый же день, стоило только захотеть. Только я прошу — подумай хорошенько.

— Нет, — и Гость тоже поднялся на ноги. — Я уже решил. Благодарю за подсказку. Прощайте.

— Вполне возможно, что мы ещё встретимся. — Музыкант слегка поклонился и, весело насвистывая что–то, удалился — блестящий и нелепый в своём наряде.

Гость невольно посмотрел на собственную одежду, поношенную и перепачканную.

— За первым холмом, — повторил он и покачал головой. Холм был совсем невысоким. За ним не смогла бы спрятаться и хижина. — Ну ладно, посмотрим.

Он отряхнулся, насколько это было возможно, и быстро взбежал на вершину холма.

Величественная картина заката предстала его глазам. Вдали тёмной лентой выделялся спокойный океан, занимая треть горизонта. Болото, над которым вился тяжёлый отвратительный туман, начиналось у подножия холма. А за болотом, на расстоянии какой–то мили, возвышался Моррон — неприступный и грозный, зубчатый чёрный силуэт на умирающем небе. Цель путешествия. Такая близкая.

Гость машинально обернулся. Но вместо тихо тлеющего костра и бесплодной земли он увидел мёртвый лес, отчаянно цепляющийся за небо сухими крючьями ветвей. Ни птицы, ни зверя. Чёрная земля, из которой при лёгком нажиме выступала отдающая гнилью жижа.

— Там тоже было болото, — произнёс Гость невпопад и двинулся вперёд. Тропинка, даже в полумраке, была легко различима. Было бы на редкость нелепо утонуть здесь, когда до замка — рукой подать.

Там тоже было болото, думал Науэр, легко огибая предательские кочки и безошибочно отыскивая надёжную опору. Он думал о белом замке, среди долины, изобиловавшей цветами — долины, что во мгновение ока обратилась в отвратительную трясину.

Если бы Науэр взглянул направо, то увидел бы ещё одну человеческую фигурку, с проклятиями пробирающуюся сквозь болота.

И заметил бы выстроившееся на холмах Воинство Иглы.

Наступал великий час.

* * *

— «Гость поднялся на холм и увидел, что до замка Моррон осталось меньше мили», — прочёл Норруан и морщины перечеркнули его лоб. — Вот что. Жди меня здесь, возле Книги. Я пойду, встречу Гостя.

— С ума сошёл! — взвилась ворона. — Что он, говорить с тобой пришёл?

— Не шуми, — тихо ответил Норруан, склоняясь над Книгой. Ворона заметила, что он быстро вписывает что–то, ниже последних появившихся слов, и написанное немедленно въедается в бумагу. — Я не сомневаюсь, что он пришёл именно поговорить. Я вернусь.

И скрылся в «люке», который тут же схлопнулся, с неприятным скрежетом.

— Я так и думала, — произнесла ворона. Повинуясь её взгляду, страницы Книги перелистнулись, и она склонилась над последними записями, оставленными Норруаном. Прочесть их она не успела. Под ними чья–то рука стремительно нарисовала вензель, и новые фразы принялись ложиться на чистые листы.

* * *

Ворота Моррон никто не охранял. Ну да, разумеется. До сих пор никто не смог пробраться внутрь — либо болото, либо чудовища, призванные Норруаном, вынуждали отступить. Науэр усмехнулся. Чудовища. Те, кого он видел, оказались призраками. А настоящие чудовища, скорее всего — те, которых Мондерел со своими соратниками привык видеть вокруг последнего сохранившегося клочка старого Зивира. Просто привык видеть. Положено там быть чудовищам — и не имеет никакого значения, призывал ли их хоть кто–нибудь на самом деле.

Ворота открылись легко и почти без звука.

Никто не охранял их. Замок казался необитаемым. Вот будет смеху, думал Науэр, двигаясь к парадной лестнице, если так оно и есть. Что мне тогда делать? Пойти обратно и объявить — я, мол, победил могучего Норруана? Радуйтесь, люди Зивира, ваш мир излечен от болезни!

…Этому миру нравится быть больным, вспомнил он, и прибавил шагу.

* * *

Мондерел осматривал окрестности в подзорную трубу.

— Что–нибудь ещё? — спросил он у ближайшего из генералов.

— Нет, Правитель, — ответил тот, снимая шлем и устало вытирая лоб. — Это был последний отряд.

Поход к Моррон, который планировали заранее, едва не потерпел неудачу. Сигнал, поданный Гостем, пришёл в самый неожиданный момент — когда все уже считали, что он погиб.

Каждую милю приходилось отвоёвывать с боем. Сейчас у холмов перед болотами собралось немногим более двухсот человек. Всё, что осталось от десятитысячной армии. Но им было чем гордиться: все до одного защитники Моррон были повержены. Видимо, Гость был сильнее, чем они думали; и сейчас, провожая его взглядами, они боялись даже подумать о том, что тот может проиграть.

Вернее, боялся один Мондерел. Остальные просто не сомневались в том, что успех близок. Впервые в истории Зивира армия Моррон была полностью рассеяна. Правитель вспомнил чудовищных летающих, плюющихся огнём и ядом солдат Моррон и содрогнулся. Вот он, Моррон, средоточие зла Зивира. Что будет завтра — первый день нового Зивира или последняя ночь старого?

— Он уже у входа, — доложил один из разведчиков.

Никто из жителей Зивира не смог бы пересечь болота. Тут бессильно любое колдовство; тут, возможно, бессилен и сам Норруан.

* * *

— Любуешься закатом? — послышалось за спиной у Гостя.

Науэр стоял на крепостной стене и задумчиво смотрел в сторону океана. Спокойный… мрачный… одетый во всё чёрное. Он вспомнил, что Река впадает в этот океан, и содрогнулся от этой мысли.

Обернувшись, Науэр увидел хозяина замка. Выглядел тот вовсе не грозно… чем–то напоминал музыканта — видимо, одеянием. Был это, разумеется, не фрак. За спиной у Владыки Моррон висел меч, но Науэру отчего–то казалось, что им никогда не пользуются.

Ну ещё бы… если его слову здесь подчиняется всё… Кроме меня, усмехнулся Науэр. Что ж, сейчас посмотрим.

— Было бы чем любоваться, — хмуро ответил Гость и понял, насколько мелким и малозначащим он выглядит по сравнению с высоким, чисто одетым, изящно двигающимся Норруаном. Средоточие зла имело длинные волосы и приветливо улыбалось. Ни демонического хохота, ни уродливой внешности. И на том спасибо. — Воды–то там, наверное, нет, один чёрный кисель.

Норруан кивнул.

— Ты пришёл поговорить?

— Да, — ответил Гость и понял, что не имеет ни малейшего понятия о том, что делать. Ради чего, действительно, он спешил сюда?

— Отлично, — похвалил Норруан и жестом пригласил следовать за собой. Крепостная стена была настолько широкой, что на ней без труда разъехались бы трое всадников. — Значит, теперь в Зивире трое здравомыслящих.

— Кто же третий? Мондерел?

— Мондерел! — усмехнулся Владыка. — Мондерел ждёт не дождётся, когда ты подашь сигнал — чтобы выступить на Замок. Я уже начинал думать, что умру от скуки… Ты давал сигнал?

— Нет, — признался Гость. Признание далось с большим трудом. — Я уже понял, что здесь ничего не изменить. Мне интересно, вы тоже это поняли?

— Да, — кивнул Норруан, не останавливаясь. — Но последнее слово за тобой. Мне не терпится убраться отсюда — как и тебе. Но я прикован к Зивиру по рукам и ногам — а ты свободен. Думай, Науэр, пока ещё есть время…

— Проклятие, — воскликнул неожиданно Норруан, бросаясь к южной оконечности стены. Науэр последовал за ним. — Воинство! Откуда оно здесь?

И глаза его, ставшие моментально безжалостными и свирепыми, повернулись к Науэру. Гость выглядел странно. Его очертания менялись. Слегка, но постоянно. Что происходит? — думал Норруан лихорадочно. Он не вызывал Мондерела, по глазам видно, но кто–то же сделал это!

А Гость увидел, как из–под приятного во всех отношениях лица Владыки начинает проступать другое.. куда менее приятное и вежливое. Рука Норруана потянулась к мечу, а пальцы удлинялись на глазах.

Второй Гость — полупрозрачный и едва заметный — поднялся на крепостную стену и тихонько двинулся к Норруану, прячась за спиной у Науэра–первого.

— Не знаю, — ответил Гость, изо всех сил стараясь не замечать того, что происходит с Норруаном. — Я не следовал ничьим советам.

Норруан заметил второй силуэт слишком поздно.

Второй Науэр — мрачный, с недоброй улыбкой и мечом в руке — слился с первым; полыхнуло тёмное пламя, и Норруан отшатнулся, прикрывая глаза.

В его ладонь послушно легла рукоять меча.

— Они сражаются! — воскликнул Мондерел, указывая на фиолетовые вспышки, озарявшие верх крепостной стены. — Нам остаётся только ждать.

* * *

Науэр не успел ничего понять.

Норруан взревел и, выхватив огромный светящийся меч, атаковал Гостя, не оставляя тому времени на раздумья.

У себя в руках Науэр обнаружил меч. А тело доказало, что он действительно фехтовал лучше всех в Зивире.

Лишь два раза коснулись мечи друг друга.

Понял Гость, что промедление будет стоить ему жизни.

И прыгнул вперёд, проводя клинком короткую дугу снизу вверх и слева направо.

Фиолетовая мгла, что опустилась на крепостную стену, неожиданно испарилась.

Норруан стоял перед ним и с великим изумлением смотрел на жуткую рану на своей груди.

— Глупец, — произнёс он отчётливо и рухнул навзничь.

После чего бесследно исчез.

Под ногами Науэра вздрогнул замок. Он посмотрел на юг… болота куда–то делись, и оставшаяся горстка защитников Зивира с восторженными криками бежала к замку. Многие выкрикивали его имя.

Гость не ощущал себя победителем. Он ощущал себя посмешищем — хотя не вполне понимал, почему. И ладно, подумал он вяло. Сейчас потребую, чтобы меня отправили домой, и постараюсь забыть всё это как можно скорее.

Он с отвращением отбросил меч.

* * *

Ворона отскочила подальше от Книги и в ужасе закрыла глаза. Однако время шло, а с ней ничего не происходило.

— Я так и знала, — прошептала она и вновь подошла к фолианту.

Текст потёк вновь… почерк не был похож ни на один из предыдущих.

* * *

Мондерел встретил Гостя у широко открытых ворот Замка.

— Приветствуем тебя, о достойный! — выкрикнул он. Правитель радостно улыбался, и было видно, что он помолодел лет на двадцать. — Мы ни минуты не сомневались, что вы победите — хотя зрелище битвы и доставило нам несколько неприятных минут…

— Зрелище?! — крикнул Гость шёпотом, не в силах крикнуть по–настоящему. — Вы наблюдали за нами?

Мондерел и его генералы удивлённо переглянулись.

— Да, — повторил он. – Не скрою, было поистине жутко. Ну что же, Гость, вы вправе требовать всего, чего пожелаете, прежде мы с почётом проводим вас…

В голове Науэра кружилось несколько мыслей. Ему становилось понятным то, что произошло… и становилось ясным, чем это может кончиться…

Мир потемнел вокруг него.

Его подхватило, как смерч подхватывает пушинку.

Тьма окружила его со всех сторон. Странный шум накатил из тьмы — то ли плеск прибоя, то ли тихие аплодисменты, то ли шелест осенних листьев.

Тьма расступилась.

Гость ощутил себя сидящим на песке, возле мирно потрескивающего костра, тёплым летним вечером.

Рядом сидел Аймвери.

Аймвери кивнул ему.

— …Я знаю это чувство, — произнёс лесной человечек, видимо, отвечая на ранее заданный вопрос. Кинув веточку в костёр, он отвернулся, чтобы взглянуть на Реку.

Воцарилось молчание. Гость сидел, оглушённый и не вполне пришедший в себя после вихря событий последних десяти минут. Почему он здесь? Что здесь делает Аймвери? Разве это — его дом?

— …Мне почему–то кажется, что всё это уже было, — добавил Аймвери, рассматривая пляшущие язычки пламени. — Что я не в первый раз провожаю кого–то к Реке, сижу ночью у костра, вспоминаю о прошлом и не знаю, что делать с будущим. Там, в Игле, подобные мысли никогда не тревожили меня.

Неожиданно Гость всё вспомнил.

Он уткнулся лицом в ладони и был рад, что Аймвери не видит его, перепуганного и жалкого, изо всех сил старающегося удержать рвущийся на свободу вопль ужаса.

Часть 6. По обе стороны

XX

Никогда ещё ректора не будили столь бесцеремонным образом.

Вначале послышался шум — словно в кабинет, расположенный через комнату от спальни, влетела огромная стая голубей. Ректор дремал, утомлённый очередным тяжёлым днём, и не отреагировал на это. Мало ли что приснится!

Вскоре раздались чьи–то быстрые шаги. И громкий, настойчивый стук в дверь.

Сон мигом слетел с ректора. Альор выше всего на свете ценил возможность отдыхать, когда положено. Посему неудивительно, что взорам разгорячённого Унэна и слегка запыхавшегося Шассима предстал мрачный и ни в коей мере не дружелюбный собеседник.

— Для исполнителя достаточно секретного задания вы являетесь не очень–то тихо, — заметил ректор после того, как пробурчал что–то вроде «здравствуйте».

— Так ведь ночь, — ответил Унэн, не моргнув глазом. — Кто заподозрит, что я войду к вам, минуя входную дверь! Кроме того, у меня есть оправдание.

— Какое же?

— Мы установили личность Тнаммо, — монах гордо выпятил грудь. — Я и целитель Шассим. Я почти убеждён, что именно Тнаммо был автором двойников, которых нашли на затонувшем корабле.

Ректор вздрогнул.

— Откуда это вам известно? — поразился он и спохватился. — Сейчас разберёмся. Пройдите, пожалуйста, в кабинет. Следующая комната за вашей спиной.

Монах кивнул и удалился в указанном направлении.

— Твой язык когда–нибудь выроет тебе могилу, — шепнул Шассим, стараясь сохранять непринуждённый вид. — Зачем ты сказал ему про утопленников? Если ты думаешь, что он не в курсе того, что тебе положено знать, а что — нет, то глубоко ошибаешься.

— Итак, откуда вам это известно? — ректор успел принять более–менее подобающий вид и грозно сверлил глазами пришельцев.

— Об этом рассказал ему я, — неожиданно вмешался Шассим и взмахнул крыльями, на миг соединив их над своей головой. Унэн не видел этого жеста. — Я выполняю функцию координатора в этом деле. Достопочтенная Айзала подтвердит мои полномочия.

— Ну ладно, — проворчал Альор. — Вам виднее. Итак, отчего такая спешка?

Унэн принялся рассказывать, напоследок выложив перед ректором несколько листов, на которых была изложена суть его с вождём беседы. Ректор пробежал их глазами, и морщины на его лбу собрались и разгладились. Монах осторожно поставил на стол флакончик с останками «птицы» и объяснил, откуда это.

— Ну что же, — голос ректора потеплел. — Вы превзошли мои ожидания, Сунь Унэн и уважаемый Шассим–Яг. Однако выводы о том, кто является автором… изготовителем тел, делать ещё рано. Кроме того, этим займутся другие.

— Как?! — воскликнул Унэн. Шассим замахал крыльями, чтобы удержаться на жёрдочке — не произнося ни слова. — Я полагал, что продолжу расследование… тем более, что я — одно из заинтересованных лиц.

— Вы слишком заметная фигура, — покачал головой ректор. — Верьте мне или нет — но ваше участие в этом деле заканчивается. Оно и так уже может повлечь слишком серьёзные последствия…

— …чтобы рисковать, доверяя его мне, — холодно завершил Унэн, поджав губы. В таком состоянии он был наиболее опасен — гораздо опаснее, чем если бы принялся прыгать по комнате и возмущённо кричать. Ректору это не было известно.

— …чтобы рисковать ещё и вами, уважаемый Унэн, — поправил его ректор. — Я немедленно свяжусь с остальными участниками расследования. А вы можете спокойно отправляться туда, куда сочтёте необходимым. Обо всех достижениях вас, конечно же, будут извещать.

— Спасибо и на этом, — взгляд монаха едва не обратил ректора в глыбу льда. Глаза Унэна скользнули по одному из свитков, небрежно разложенных на столе. На бумаге смутно узнавалась географическая карта Ралиона, а поверх неё — несколько пятен неправильной формы, нарисованных цветными карандашами. Плюс линии и стрелочки.

— Что это? — удивился монах, указывая на «карту» пальцем.

— Диаграмма флуктуаций напряжённости мана–поля, — ответил ректор охотно, хитро прищуриваясь.

— А… — разочарованно протянул монах, отворачиваясь в сторону окна. — А я думал, прогноз погоды. Интересно, какова сейчас погода на побережье у Киннера? Самое время на море отдохнуть.

И, не давая ошеломлённому ректору опомниться, сухо поклонился и стремительно покинул кабинет.

— Зачем ты так? — укоризненно спросил Шассим. — Он же не со зла. Он сам тут преимущественно наблюдатель.

— Я не привык, чтобы за моей спиной принимали решения — когда, как и чем я должен заниматься, — насупился монах. — Можно было сразу сказать, что я буду исполнять очень скромную роль.

— И ты отказался бы.

— Разумеется! Но всё было бы в порядке вещей. А так… у меня только–только начали появляться мысли… Кстати, спасибо. Ты очень вовремя совр… сослался на свои якобы полномочия.

— С кем поведёшься, — проворчал Шассим, но Унэн его не слушал.

Монах остановился так неожиданно, что флосс едва не сорвался с насеста. И когда я только привыкну, подумал Шассим.

В руках Унэна появилась диаграмма, которую он срисовал с Плиты Тангхро.

Монах принялся рассматривать пятна, отдалённо напоминавшие те, что он только что видел. Только выполненные в виде слабо заметных контуров, наспех и, вероятнее всего, не вполне точно.

Охранник вытаращил глаза на позднего посетителя, который явно не входил в двери, но, несомненно, намерен из них выйти.

— У меня идея, — радостно заключил монах. — Идём в Парк Времени, назад к Плите. Мне кажется, что там мы сможем найти…

Охранник, уже спешивший в странной парочке, застыл, как громом поражённый: едва посетитель произнёс последнее слово, как вокруг него вспыхнула серебристая паутина и испарилась — вместе с человечком и флоссом за его плечами.

При этом раздался звук, который издаёт взлетающая стая крупных птиц.

Это ни в какие ворота не лезло! Применение магии в пределах городской черты строжайше запрещено! Вызвав помощника, охранник быстро вернулся на пост и поднял тревогу.

Втайне он надеялся, что это окажутся грабители. Был случай, говорят, одного очень дерзкого ограбления, когда преступник — кстати, немного похожий на этого несуразного монаха — возник из ниоткуда, схватил мешок с драгоценностями и был таков. Хорошо ещё, что поймали в конце концов…

Охранника ожидало серьёзное разочарование. Когда ректора второй раз за ночь вытаскивали из постели, он становился не просто злым, но смертельно опасным.

* * *

— Я же просил тебя не пользоваться Крыльями, — проворчал монах, когда тьма расступилась, и величественный пейзаж Парка предстал перед ними во всей красе. — Один раз я уже влип из–за них, хватит.

— Но я не пользовался ими, — удивился флосс и монах заметил, что тот какое–то время держал крылья сложенными в один из священных жестов. — Неужели ты ещё не понял?

— Что? — монах начал понимать, но Шассим сказал это первым.

— Это дар Вестницы, — терпеливо объяснил Шассим. — Право же, Сунь, нельзя быть настолько невнимательным. Ты — первый, кого потеряли Крылья за огромный промежуток времени. Возможно — ты такой один. Что, по–твоему, должна была сделать богиня?

Монаху не терпелось сказать, что боги в большинстве своём не очень–то совестливы, но вовремя прикусил язык. У флосса понятия о чувстве юмора были иными, и вовсе незачем рисковать его расположением.

— Ясно, — смущённо произнёс он (в надежде, что флосс примет смущение за чистую монету). — Что ж, польщён. Но… неужели теперь я всегда буду путешествовать вот так, мгновенно?

— А тебе это не нравится? — поразился флосс.

— Нравится, конечно, — монах задумчиво опустился перед Плитой на колени — так же, как и в прошлый раз. — Но двигаться время от времени тоже полезно.

Флосс издал звук, равнозначный человеческому фырканью.

— Попроси её об этом сам, — посоветовал он ироническим голосом. — Меня удивляет, что ты так спокойно воспринял этот подарок. Прежде никто из…

— Верю, верю, — прервал его Унэн. — Верю. Но… не слишком ли много внимания моей скромной персоне? Впрочем, пусть будет так. Просто теперь я всё время буду чувствовать себя в долгу.

Флосс встопорщил перья и отвернулся. Его этот разговор явно не забавлял.

— Итак, — проворчал монах, расстилая на Плите свой листок — так, как он лежал в тот вечер (если Унэн ничего не перепутал). — Теперь мне нужна карта всего Ралиона. Что посоветуешь, Шассим?

— Попроси об этом Плиту, — было ответом и флосс, неожиданно снявшись с его спины, быстро и бесшумно исчез в чёрном безоблачном небе.

Вот те раз! Обиделся он, что ли?

Долго монах раздумывать не стал. Вполне возможно, что Таменхи сейчас где–то поблизости, а встреча с ним нежелательна.

— Покажи мне карту Ралиона, — приказал монах, опуская обе ладони на прохладную выщербленную поверхность, и Плита осветилась изнутри.

* * *

Вокруг царила непроницаемая мгла.

Вначале была пустота; но пустота неоднородная. Иногда она была неосязаемой и неощутимой; иногда, казалось, за ней скрывается нечто вещественное. Впрочем, «казалось» — не самое удачное слово. Некому было испытывать какие–либо ощущения, хотя кто–то, несомненно, находился в центре этой пустоты.

Первым родилось ощущение времени.

То, что каждый следующий миг чем–то отличается от предыдущего; то, что можно отличить миг грядущий от мига текущего.

Затем пришло ощущение безбрежного пространства; пространства без конца и без начала; столь невообразимо огромного, что вечности не хватило бы на то, чтобы пересечь его.

Затем проснулись органы чувств. Ничего хорошего это не принесло; вокруг не было луча света, который можно увидеть; звука, который можно услышать; запаха, который можно почуять. Однако, неожиданно некто, находившийся посреди бесконечности, осознал, что есть верх и есть низ.

А затем пришёл страх.

Страх того, что всю будущую вечность придётся провести в этом пространстве, лишённом чего бы то ни было, не имея возможности ни забыться, ни пошевелиться — потому что у осознавшего себя не было ни рук, ни ног. Во всяком случае, ничто не менялось, когда неизвестный пытался сдвинуться с места.

Или же то место, куда он двигался, ничем не отличалось от того места, откуда он начал движение. Страх затопил всё существо. «Не хочу вечности!» — кричало оно. Небытие казалось намного лучше того существования, которое обрушилось на неведомо где стоявшего, но как вернуться в небытие?

Ему показалось, что он побежал. Двигаться было очень трудно; ничто не возвещало о том, что он вообще куда–то движется — да возможно, что так оно и было. Однако прошёл неопределённо долгий период времени, и вселенная изменилось вокруг бегущего.

Где–то рядом была уже не пустота. Вернее, не та пустота. Иная. Проницаемая, конечная, ведущая туда, где нет этой страшной черноты.

«Туда!» — воскликнуло ликующее сознание… но в последний момент что–то остановило его. Посторонняя мысль, грубо ворвавшаяся откуда–то извне, оттеснила прочь скудные ощущения об окружающем мире (настолько скудные, что не нашлось бы слов, чтобы правильно их описать).

«Я — Норруан», упало откуда–то сверху. Ошеломлённое сознание повторило эти бессмысленные слова. «Я». «Норруан». Что значили эти слова? Ровным счётом ничего. Не стоит задумываться над ними — вперёд, туда, где кончается жуткое однообразие!

«Я знаю своё имя», прозвучало вновь. Был ли это чужой голос или же слова — которым ещё не было имени — сами собой возникли в сознании замершего? Трудно сказать; в тот момент некому было думать над этим, а в следующий момент всё изменилось.

Явился свет.

Слабый огонёк, тщедушный и едва тлеющий, загорелся над замершим. Так он понял, что отныне видит. Прямо перед ним обрисовалась гладкая зеркальная поверхность (будет, будет она названа зеркальной, когда придут и останутся нужные слова), а в ней…

В ней отражалось чьё–то лицо.

Долго, очень долго замерший смотрел вглубь зыбкого образа.

«Это я», осело в сознании.

«Я — Норруан», вспомнил замерший.

«Я знаю своё имя».

Сразу это случилось или нет, но всё вокруг вспыхнуло ослепительно ярким светом, а замерший осознал то, что только что произнёс.

А осознав, свалился наземь и бессильно сжал кулаки.

Потому что вместе с именем пришла и память.

* * *

Унэн отчасти ожидал очередного катаклизма; слова какого–то мага о том, что неприятности следуют за ним, Унэном, по пятам, порой оказывались поразительно верными. Порой, естественно; Унэн никогда не лез очертя голову в самую гущу событий… ну, так скажем, как правило, не лез.

Поскольку его шестое чувство — а оно было одним из немногих вещей, которым монах доверял безоговорочно — так вот, оно никогда ещё не подводило. В конечном счёте.

Порой, конечно, земля горела под ногами (в прямом и переносном смыслах), но удавалось уйти, не подпалив хвоста (и монах чрезвычайно гордился тем, что до сих пор успешно скрывал его наличие от всего Ралиона)…

Катаклизма не случилось.

Поверхность плиты мягко засветилась и на ней проступила чёткая, на первый взгляд рельефная карта Ралиона. Монах даже прикоснулся пальцем к очертаниям горного массива, чтобы проверить, иллюзия ли это.

Иллюзия. Но изображение плавно сместилось и точка, к которой он прикоснулся, оказалась в центре плиты. Монах удивлённо поднял брови… и понял, что Плита намного «умнее», чем говорил Таменхи.

Интересно, а Шассим откуда это знает? Хотя, если он может в любой момент увидеть картины, записанные его сородичами… Надо же, какое трудолюбие. Тысячи лет флоссы летают по всему свету, запечатлевают картины происходящего, взамен не получая ничего, кроме неприятностей.

Так, где там у нас карта…

Унэн извлёк рисунок и озадаченно посмотрел на несколько цветных пятен. Ну и как прикажете это понимать?

Надо рассуждать логически. Пятна, несомненно, имеют отношение к людям, так или иначе вовлечённым в предполагаемую тайную войну, которую официально сдавшийся Лерей ведёт теперь иными средствами. Нет, тут трудно что бы то ни было предполагать. Унэн не знает всех тех, кто явно или тайно занимается розысками подпольно готовящейся армии. Ходят, правда, слухи, что маги Девятки намерены вызвать помощника из иной реальности… но мало ли что говорят! Люди обожают театр, таинственность — грозные силы, подвластные лишь избранным, и прочую ерунду.

Итак, что же это за пятна?

Они совсем крошечные; вряд ли имеются в виду страны. Скорее, люди или группы людей. Или предметы… Начнём с людей. Почему бы, собственно, не предположить, что эти пятнышки в том числе означают Унэна, Айзалу (которая вместе с двумя остальными верховными жрицами Триады участвует в противодействии планам тайной войны), Шассима, Рамдарона… Так… Пусть это пятнышко в центре — он, Унэн. Тогда… тогда…

Прошло более получаса, а Унэн постепенно терял терпение и надежду понять что бы то ни было. Ни вещи, ни люди вроде бы не укладывались в схему. Три пятна были двойными; по меньшей мере два из них при любом раскладе должны находиться где–то в открытое море.

Провалиться всем этим умным предметам!

— Ничего не получается? — спросил Шассим из–за спины.

— Посоветовал бы что–нибудь, раз уж ты здесь, — проворчал монах недовольно. Он не понимал Шассима. Или соблюдаешь секретность и не помогаешь — но и не мешаешь, не обнадёживаешь; или уж иди до конца. С другой стороны, Шассим — флосс. Следовательно, надо принимать его манеры, как данное.

— Если бы у меня были идеи. Кстати, изображение может вращаться, приближаться и удаляться.

— И как этого достигают?

— Мысленным приказом.

Унэн попробовал… и вновь восхитился. Надо же! Без всякого сомнения, если изучить историю этой Плиты, то выяснится, что метод её создания безнадёжно утерян. Как обычно.

Вначале картинка вела себя совершенно неприличным образом, но вскоре мысленные приказы стали точными, короткими и непротиворечивыми, и дело пошло веселее. Шассим молча следил за действиями спутника.

— Стой, — велел он неожиданно. — Поверни чуть–чуть против часовой стрелки. Немного уменьши масштаб. Ну, как?

— Никак. Что это за двойная клякса возле Венллена?

— Ты сейчас на ней стоишь, — заявил флосс уверенно.

— То есть… мы с Таменхи? — неожиданно дошло до монаха. — Так… ага… это ты, верно? — палец указал на крохотное пятнышко к северо–западу от Алтиона.

— Может быть, — спокойно допустил Шассим.

— Так… Эти два пятна… Чтоб мне лопнуть! — монах поднял широко раскрытые глаза на целителя. — Это же наши близнецы! Эти две несносные девчонки! Они–то тут при чём?

— Они хоть раз касались книги?

Монах, коротко подумав, хмуро кивнул.

— Тогда это пятно, — Айзала? Вроде бы она была в то время в монастыре.

— Нет, — твёрдо возразил Шассим, переступая с ноги на ногу. Выглядело это забавно. — Айзала была вон там. Во–о–он та область… ты её, кстати, нарисовал неправильно.

— Рисовал бы сам, — парировал монах. — Так… Так что же… Это, выходит, след самой книги?

— Тебя это удивляет?

Монах молча смотрел на кусок бумаги, под которым мягко светилась Плита.

— Меня это начинает пугать, Шассим, — признался он. — Мне казалось, что всё произошедшее — как со мной, так и со всем остальным — результат непредвиденной игры обстоятельств. А то, что все эти события выстраиваются по совершенно очевидному плану, мы, как выясняется, просто не замечаем.

— Именно с подобными вещами я и привык иметь дело, — кивнул флосс.

— Почему? А, понимаю. Из–за… особых возможностей твоего народа? Я имею в виду запечатлённые картины и всё такое прочее.

— Не только, — флосс в нетерпении отогнул «уши» назад. — Я привык рассуждать в совершенно иных словах и образах. Почему, по–твоему, во все особые команды всегда включают представителей разных рас?

— Чтоб никому обидно не было.

— Ничего подобного. Чтобы иметь как можно больше версий происходящего. Иначе не получится выбирать из разных версий и идей. Придётся следовать ложному пути, незаметно для себя выбирая те факты, что лучше всего укладываются в картину.

— Ты говоришь, словно всю жизнь занимался расследованиями.

— Иногда, — уточнил флосс и замолчал.

Монах покачал головой.

— Ты удивляешь меня всё больше и больше. Когда ты только успеваешь?

Флосс «пожал плечами».

— Я не так молод, как кажется. И любопытен, как считают мои сородичи, не в меру.

— Это точно, — вздохнул монах, не уточняя, с чем именно он согласен. — Жаль, что эта картина настолько старая. Увидеть бы, чему соответствуют эти пятнышки сегодня…

Плита издала ровное, мощное гудение; оно быстро утихло. Рисунок, который Унэн некогда набросал, сидя над угасающей Плитой, ожил. Пятнышки пришли в движение. Они долго ползли, оставляя за собой едва различимый след, и остановились.

Почти сразу же Плита начала медленно гаснуть.

Унэн с проклятиями кинулся к рисунку и быстро принялся помечать, где что находится — пока карта не исчезла окончательно.

— Если ты что–то не успел, — послышался голос целителя, — то я всё запомнил.

— Спасибо, Шассим, — кивнул монах. — Теперь мне нужно попасть в ближайшее тихое место, никому не известное, где есть с кем поговорить, что выпить и, при желании, подумать обо всём в одиночестве. Здесь слишком скучно для…

Когда он увидел Шассима, который разводил крылья в приветственном жесте и услышал быстро приближающийся шум множества бьющих о воздух крыльев, Унэну хватило времени только на одну мысль. Прежде чем клубящаяся тьма охватила их обоих и неудержимо повлекла куда–то…

«Интересно, кто тянул меня за язык?..»

* * *

— У нас шесть часов, — напомнил Рамдарон. Ему было несколько неуютно сидеть рядом с дюжиной ветеранов Особых отрядов, многие из которых успели десятки раз побывать в земных воплощениях преисподней. Он сам приложил немало сил, чтобы создать, развить и упорядочить те плохо взаимодействующие силы, которые объединяла одна цель: не позволить погубить на Ралионе всё живое, в том числе — разумное.

И всё равно, после того, как он сменил профессию археолога на заботы координатора Отдела разведки при Совете Магов, его не оставляло чувство, что он влез не в своё дело.

Даже при всём том, что в конечном счёте оказывался прав. Почти всегда. Или, по крайней мере, случайно находил нечто совершенно новое, но полезное и любопытное. Рядом с ними сидели те, кто собственными руками изменяли историю мира. В их компании становилось немного не по себе.

— У нас шесть часов, — повторил он громче, и все взгляды обратились в его сторону. — После этого останется сказать, что мы вновь сели в лужу.

— Мы не в состоянии атаковать восемнадцать мест сразу, Рамдарон, — возразил ольт — совсем молодой на вид, но с совершенно седыми волосами.

После таинственного исчезновения и появления Сунь Унэна относительного спокойствия как не бывало: словно по чьей–то наводке, удалось напасть на след многих сотен агентов Империи, и резервов у Совета к настоящему моменту почти не оставалось. Хорошо, если Девятка… виноват, Восьмёрка об этом не знает.

— Я знаю, — Рамдарон склонился над картой. Хотя бы одну зацепку. Его агентура предсказала, что в ближайшее время ожидается появление кого–нибудь из слуг Восьмёрки в подготовленных ею секретных местах. Эти донесения были странными, но игнорировать их не стоило. Предыдущее тайное оружие Восьмёрки едва не уничтожило большую часть населения северной части Континента — помог только счастливый случай.

Карта не давала никаких подсказок, никаких указаний. Думай сам. Решай, с чего начать. И решай быстро.

— Рамдарон, — запищал в ухе тонкий голосок. Рамдарон щёлкнул ногтём по изящному каменному цветочку–булавке, приколотому к воротнику, и голос стал слышен всем.

— Рамдарон, телепортация в районе три–восемь–два, два–шесть–три, сорок–шестьдесят. Сигнал размытый, направление — северо–запад. Повторяю…

— Отправляемся, — ольт подал знак команде. Вся она моментально собралась вокруг; прошёл неуловимый миг, и вот уже вместо дремлющих людей вокруг стоят собранные и готовые ко многим неприятностям бойцы.

— Удачи, — Рамдарон махнул рукой и Отряд исчез.

Остальным двум Отрядам Рамдарон велел рассредоточиться в окрестностях мест, о которых только что сообщили — и постоянно докладывать обо всём новом.

Есть, конечно, опасность, что Восьмёрка перехватит их разговор (что почти невероятно), но большого выбора нет. Жаль, что удалось собрать так мало Отрядов… и жаль, что столь много мест, где им стоило бы сейчас находиться.

Очень жаль. Потому что противник не сидит сложа руки, а Совет по–прежнему не нашёл ответа на главный вопрос: какова хотя бы приблизительная природа того, с чем придётся столкнуться?

* * *

Тнаммо мгновенно отреагировал на сигнал о перехвате.

Перехват подобной связи был явлением, возможным только теоретически. Практически же надо знать, где примерно находятся сообщающиеся стороны; примерную структуру заклинания, позволяющего вести беседу и многое другое.

Выучка сработала моментально. Он дал мысленный сигнал — и где–то там его посланник превратился в кучку глины. С этим всё в порядке. А вот тот факт, что состоялся перехват, ничего, кроме неприятностей, не предполагает.

Ибо если противник знает, что Тнаммо сидит на острове, то почему медлит? Тем более, что никто — даже Восьмёрка — не знает, над чем именно работает Пятый?

Тнаммо стало страшно. Он принялся ходить по комнатке взад–вперёд, не обращая внимания на взволнованную Альмрин. Ей не понять, отчего он беспокоится… но ей сильно не по себе. Волнуется, бедная, а поделать ничего не может. И я не могу, подумал он холодно.

Впрочем, могу.

Надо вскрывать тот шкаф, немедленно. Отчего–то Тнаммо был уверен, что искомый артефакт именно там. А Цель… подождёт. В конце концов этот, самый опасный их противник, фактически устранился от открытой войны с Лереем. И хвала богам, что устранился. Тнаммо ещё помнил, как жалко выглядела их едва не попавшаяся Восьмёрка, когда взявшиеся из ниоткуда ударные войска неожиданно ворвались в Лерей, столицу империи Лерей и вынудили сдаться — за несколько часов. Как унизительно!

Так что…

Тнаммо размышлял сосем недолго.

Надо немедленно предупредить Первого.

* * *

Первый подскочил, словно ужаленный, когда все, все до единого сигнальные устройства ожили. Передача, не защищённая от перехвата.

Первой мыслью было: Пятый угодил в ловушку. Мысль эта не успела как следует оформиться, как её заместила другая: Пятый сошёл с ума. Кто–то перехватил их разговор, не далее как полчаса тому назад, а он тут же устраивает новый сеанс. Без защиты! На полной мощности!

— Слушаю, — отозвался Первый, с беспокойством глядя на статуэтку дракона с глазами из чистейшего изумруда. Глаза оставались тусклыми. Если они вспыхнут хоть на миг — значит, эвакуация по схеме ноль–ноль. С полным уничтожением того места, где он сейчас находится.

Вместе, разумеется, с прислугой, случайными прохожими возле особняка и так далее. Цена немалая.

Глаза не светились.

— Я приступаю к изъятию, — Пятый был совершенно спокоен. — Будьте готовы извлекать меня. Если операция пройдёт успешно, у вас будет всего четыре–пять часов на запланированный эксперимент.

Первый, осознав, что сказал его коллега, тут же перестал ощущать себя главным. И едва не вытянулся в струнку (хотя видеть его всё равно никто не мог).

— Ожидайте сигнала, — и связь оборвалась.

Глаза так и не загорелись. Отлично. Вполне возможно, что шпионы Совета уже мчатся со всех ног и к укрытию Пятого, и сюда, в Лерей… Ну что же. Первый потёр руки и долго думал, прежде чем извлёк сложную аппаратуру для сбора собственного Особого Отряда. Подчинённого лично ему и только ему. Сейчас они живут по всему свету, настолько ничем не примечательные, что даже Совет с его сверхъестественными возможностями не смог разоблачить ни одного из них. Многими остальными, правда, придётся пожертвовать, но если попытка увенчается успехом…

Тогда — даже и на короткое время — у Восьмёрки появится шанс мгновенно обезвредить Совет. Всех до одного. Наиболее простым образом: нет человека — нет проблемы. Я лично займусь этим назойливым монахом, подумал Первый с мстительной радостью.

Отчего–то ему казалось, что абсолютное оружие уже у него в руках.

* * *

Норруан постепенно пришёл в себя.

Вначале он долго осматривал своё тело — ни малейшего следа той смертоносной раны. Как странно. Откуда у Гостя взялась такая чудовищная сила? Такое мастерство?

Норруан хлопнул себя по лбу и тихо выругался.

Он ведь сам записал всё это в Книгу! Устроил себе развлечение, действительно. Но кто же мог знать, что доброжелательный и независимый Науэр вдруг — безо всяких видимых причин — превратится в канонического Гостя, в Гостя–фанатика, жаждущего напиться крови из перерезанного горла врага?

Один удар — и конец разговору. Что же случилось? И что будет теперь?

— Я мёртв, — проговорил Норруан озадаченно.

Должно быть, это так. Но если он мёртв, но по–прежнему в состоянии рассуждать, обладает тем же телом и разумом, то…

Магия! Норруан просиял. Ну ещё бы. Магия порождается разумом. Сейчас он легко и просто выйдет из этой зеркальной комнаты… Бывший Владыка Моррон привычным жестом обвёл многоугольную комнату вокруг себя… Сейчас рухнут зеркальные стены и…

Ничего не случилось.

Норруан вздрогнул и повторил жест.

Тихий смех, как показалось ему, отозвался на его тщетную попытку. Каждая из граней потемнела, затем вновь стала светлой. За ними начали прорисовываться какие–то новые очертания. Не клубящаяся мгла, а что–то вполне определённое.

Ну–ка, ну–ка…

Норруан выбрал грань поуже — чтобы, в случае чего, риск провалиться внутрь был наименьшим. Магия оставила его, это понятно. Так что со смертью он всё же потерял могущество. Как бы его вновь вернуть? Или для начала выбраться отсюда?

Шагать вглубь какой–нибудь грани, или пытаться её разбить Норруан не хотел. Добром, несомненно, это не кончится. Хотя что теперь может означать «добро»?

Он медленно подходил к грани. В соседних с ней проявились разнообразные пейзажи — горы, побережье спокойного моря, лес, пылающие руины города, подножие извергающегося вулкана и многое, многое другое. Он же подходил к относительно тёмному зеркалу. За его глубинами смутно виднелось неуютное место — болото или пустошь. Полузатянутое туманом и, кажется, под вечерним небом.

Некоторое время было тихо. В спину подул лёгкий ветерок. Странно. К чему бы это? Откуда в замкнутом пространстве ветер? Норруан несколько раз обернулся, держась от выбранной грани на почтительном расстоянии, но источника ветра так и не обнаружил.

Бывший Владыка Моррон вздрогнул, когда откуда–то вышел человек и замер, встав прямо за зеркалом. Несмотря на темноту, Норруан прекрасно видел его черты.

Человек, похоже, тоже видел его.

Они оба узнали друг друга.

Каллиро, человек с пепельными волосами, с арфой в руке и посохом, сплетённым из чёрной и красной металлических лент. Казалось, что прошли тысячелетия с момента, когда они впервые говорили… в сумрачном зале с дремлющим каменным вороном.

— Здравствуй, я, — произнёс Каллиро, усмехаясь. — Узнаёшь? Иди же сюда, и мы покорим этот забытый богами мир непревзойдённой музыкой. Сделай шаг, стань великим и знаменитым.

Каллиро протянул ладонь, касаясь зеркала с той стороны. Норруану показалось, что по гладкой поверхности побежали волны.

Порыв ветра неожиданно ударил в спину — не будь Норруан готов к подобным неожиданностям, его внесло бы в грань, из–за которой насмешливо смотрел на него Каллиро. Он едва не полетел кубарем… изогнувшись и ударившись с размаху о твёрдый пол, он едва не сломал кисти рук.

Но устоял.

Долю секунды Норруан стоял лицом к лицу с Каллиро… и неожиданно увидел.

Увидел всю историю Каллиро. От блистательного начала, от победоносных походов и освоения могущественной магии к отвратительным и нелепым поражениям… и смерти от укуса отравленной стрелы, дара мстительного божества… смерти посреди этих самых топей, в которые он некогда пришёл неведомо откуда.

Норруан отшатнулся и с размаху уселся на пол. Когда он поднялся, за зеркалом с Каллиро вновь бурлил туман, не несущий никаких определённых форм. Безмолвный и равнодушный.

Следующая грань.

Совершенно незнакомое Норруану лицо. Но лицо, безо всякого сомнения, принадлежащее известному полководцу.

— Здравствуй, я, — проговорил тот звучным басом. — Протяни мне руку, и все варварские королевства падут под нашим натиском…

Норруан решился поднести к зеркалу руку… и вновь его едва не вдуло внутрь. Ничего не получится. Теперь–то он знал, что тут и как.

Вновь знание накатило на него. Видел он и победоносные марши, и награды, и гимны, и безмятежные дни… но кончилось всё крахом империи, пленом и позорной смертью под пытками… Нет, не хочу.

— Здравствуй, я… Шагни вперёд, и армии Аглафара очистят эти благословенные земли от мерзких дикарей…

— …и мы сокрушим всех поклоняющихся ложным богам…

— …победим…

— …сомнём…

— Нет, — повторял Норруан всякий раз, едва осознавал знакомую последовательность: неведомый — могущественный — победоносный — поверженный и забытый. Везде одно и то же. За что же это его так?!

Зеркала кончились. Впрочем, нет: осталось одно, самое большое. Кромешная мгла была за его зыбкой твердью, и никто не манил с той стороны. Низкие тучи мчались над бесплодной землёй и время от времени расступались, прореживались — но ничего радующего глаз не появлялось на небосводе.

Норруан долго стоял, забыв и про предательский ветер, и про время, забыв всё абсолютно. Он не помнил этого места. Шагнуть туда? Похоже, что единственный путь отсюда — в одну из граней.

Пытаться разбить их? Сама мысль об этом пугала.

Но вот облака разошлись широкой рваной щелью и шпиль, холодно сверкающий и пронзающий слой туч, на миг показался на горизонте.

И Норруан узнал этот мир.

Зивир.

Он уселся прямо на пол и закрыл ладонями лицо.

— Нет, не туда, — глухо прошептал он. — Не туда. Должен быть выход. Мне нужно подумать, собраться с мыслями.

Тихий смех раскатился под сводами зеркальной комнаты и звучал он печально.

XXI

Первые три часа после рассвета Науэр ощущал себя тяжело больным.

Не физически; он не испытывал никаких неудобств; медальоны, всевозможные магические побрякушки, знаки, оружие и прочие бесценные дары Иглы делали своё дело: защищали от невзгод Зивира. От кажущихся невзгод, от невзгод, которые должны быть.

Проснувшись, Науэр осознал, что кошмар продолжается. Ночью, когда до его разгорячённого сознания долетали тревожные и леденящие душу вопли какого–то ночного хищника, ему казалось, что Зивир преследует его только во сне. Как оказалось, не только.

Ничего не хочу делать, подумал Науэр вяло. Хочу лежать. Не буду никуда отправляться, уж лучше сдохнуть прямо здесь.

Но он встал и бодро направился к песчаному спуску.

Как же так? Тело словно слушалось кого–то ещё!

«Сейчас увижу брёвна для плота», мелькнула мысль.

И верно; Науэр увидел сложенные грудой огромные брёвна и поразился, насколько странным оказался сюрприз Аймвери. Мне же не поднять их вовек! Такие громадины!

…Как это не поднять?! — подумал Науэр, основательно встревоженный. Кто это думает за меня? Он напряг волю и приказал телу остановиться.

Оно остановилось, а неведомый «сожитель» бесследно исчез. Науэр (осознавая, что тело ему повинуется беспрекословно) сел на песок, смешанный с галькой и, вытирая со лба холодный пот, постарался взять себя в руки.

Итак, круг следующий. Кто сказал, что преисподняя — это пылающее жерло, в котором вечно горишь или ледяная пустыня, в которой вечно мёрзнешь? Вовсе нет, преисподняя может выглядеть изумительно и быть полной самых приятных чудес на свете.

Что теперь?

Может быть, вернуться в Иглу и потребовать, чтобы его любой ценой вернули домой? Да ну, вряд ли это поможет; кроме того, это выглядело бы слишком малодушно. Этот мир считает его, Науэра, игрушкой; считает, что волен нарушать свои собственные обещания… то–то будет наука! Если обещают вечную славу, стоит семь раз задуматься — а вдруг это будет вечная слава при жизни?

При вечной жизни?

Науэру стало сильно нехорошо. Прыгнуть в Реку? — подумал он вяло. Да нет. Вряд ли поможет. Скорее всего, начнётся новый круг. Зачем позволять так легко сходить со сцены!

Что же тогда?

Науэр не сразу понял, что его тело встало и, постояв на месте, решительно направилось к брёвнам.

«Сейчас поднимет их изо всех сил и полетит кувырком», вспомнил Науэр почти равнодушно.

Так оно и случилось. Только в этот раз смешно отчего–то не было; ни до, ни после. Было жутко. Видеть всё, что некогда произошло с ним самим, до мельчайших подробностей… да уж. Совсем не смешно. Если не забывать, чем всё это закончилось.

И тут Науэр настолько разозлился, что смог преодолеть чудовищную апатию, которая медленно, но верно засасывала его — в глубины, не менее смертоносные, нежели воды Реки. Немного неудобно, правда — так и придётся действовать теперь, под непрерывным напряжением воли? Ну что же, сам виноват. Сам захотел славы и подвигов. Вот и получил, подумал Гость зло, прихлопывая надоедливого комара. Вот и радуйся.

Итак, что делать?

Странный вопрос! Идти в Моррон, конечно. Науэр сумел вспомнить всё — от своего плачевно закончившегося эксперимента с Речной водой до того момента, как увидел быстро испаряющееся тело Владыки Моррон у своих ног. Как там говорил музыкант? Моррон находится за первым же деревом, за первым же холмом? Вот и прекрасно. Сейчас же туда и направлюсь.

Только вначале оставлю записку самому себе.

Вон там находится та отвратительная поляна, со множеством следов пребывания предыдущих Гостей. Память его не обманула; Зивир, действительно, оказывался необычайно постоянным местом. До одури постоянным. Вот оно, неприметное дупло… Сейчас напишем записку…

Вкратце Науэр изложил, кто он, и что с ним случилось после «победы» (что заняло по крайней мере четверть часа) и засунул руку в дупло. Тут его пронзило жуткое предчувствие: сейчас он пошарит в дупле и найдёт там массу таких записок, жёлтых от времени, содержащих одни и те же слова.

Предчувствие обмануло: дупло оказалось пустым.

Так. Теперь все магические побрякушки — в Реку. Навеки. С глаз долой. Довольно долго Гость осматривал себя, словно в поисках забравшегося в складки одежды клеща, и остался доволен. Всё своё. Ничего от Зивира. В путь!

Сейчас спущусь к брёвнам, подумал Гость, а там «найду» Замок сразу же за поворотом, есть там один холмик. А то как–то трудно представить себе Замок, скрывающийся за тонким стволом дерева…

Отличное настроение мало–помалу возвращалось. Это, конечно, не победа; но лучше уж чем–нибудь заниматься, чем безучастно переживать одну и ту же бесконечную историю, лишённую всякого смысла.

(Показалось ли ему, или он слышал вялые аплодисменты, пока Зивир возвращал его на сцену?)

Науэр бегом пробежал до спуска, за которым начиналась излучина; там–то он и услышал знакомый стук, от которого всё хорошее настроение моментально прошло.

Звук ножа, глухо врубающегося в дерево.

И увидел… Науэра — полупрозрачную тень, усердно собирающую плот. Этот Науэр был иным — всё ещё обвешанный могущественными артефактами, с сосредоточенным взглядом и осознанием выполняемого долга на лице.

И Гость припомнил последние секунды их беседы с Норруаном. Всё шло нормально… затем Норруан заметил Воинство Иглы (как, кстати, оно там очутилось?), а затем…

Так вот что означала призрачная тень, которую увидел Гость за миг до того, как яркая вспышка затмила собой мир и рассеялась, оставив его одного, в растерянности, перед поверженным врагом. Вот оно что! Игле не нужен он, собственно Гость, личность, способная думать самостоятельно. Им нужен Гость из легенд, который свято верит в предсказания и выполняет их дословно.

Вот как всё это происходит…

Гость–второй то становился «плотнее», то вновь протаивал; однако брёвна он таскал и обрабатывал вполне успешно. С той же сноровкой. С тем же старанием. Гость–первый скрипнул зубами. Интересно, а увидит ли он меня?

Он подошёл к двойнику… камень с треском вылетел из–под подошвы.

Гость–второй резко обернулся и некоторое время разглядывал окружающее пространство. Несколько раз встречался глазами с двойником. Но… волей ли случая, или благодаря слепой удаче, Гость–второй, Гость Правильный, Гость Истинный, не замечал свою своенравную тень.

Тем лучше. Потому что тень попадёт в Моррон тайным путём — схитрит, иными словами, а Гостю Подлинному придётся, следуя легенде, преодолевать массу трудностей. Как это там ему рассказывали… Тут Науэр вздрогнул. Судя по всему, чем ближе он к двойнику, тем сильнее влияние последнего. Стоило встать поближе (ступая очень осторожно), как тело норовило начать заниматься тем же, чем занимался полупрозрачный двойник. Слиться с ним. Подчиниться ему. Но едва лишь Науэр отошёл в сторону, как наваждение развеялось.

Ну что же, прощай, подумал он и отвернулся. Позади весело летели стружки, скрипела верёвка, и плот был уже совсем близок к завершению. Счастливого пути.

Гость зажмурился и представил себе, что за этим холмиком находится опушка мёртвого леса, а за ней болото, а за ним…

Он перебежал через гребень холма, не открывая глаз.

Долго стоял и прислушивался.

И открыл глаза.

Тяжёлый запах гнили и болотных газов ударил в нос; небо потемнело — здесь, на юге, солнце никогда не всходило в полном смысле этого слова. Оглянувшись, Гость увидел бессильно воздетые к небу высохшие многопалые руки и понял, что пока идёт правильно.

Но радоваться рано. Улита едет, когда–то будет. Так что вперёд — к Норруану. Гость вздохнул, поморщился и осторожно ступил на едва различимую тропинку, петляющую среди тяжко вздыхающей трясины.

О том, что он будет делать, если Норруана там не окажется, Гость предпочитал не думать.

* * *

— Честно признаться, я как–то по–другому представлял себе тихое место с выпивкой и закуской, — заметил Унэн, поморщившись.

На укромный уголок это, действительно, никак не походило. Мрачная комната, довольно прохладная; крохотный очаг, у которого едва–едва смогли бы устроиться два, от силы три человека. Каменные двери. Каменный пол. Каменный же стол и каменные скамьи. Проклятие, кто тут живёт?

— Мы глубоко под землёй, — заметил флосс нервно. Унэн ощущал его беспокойство. Ну да, его пожелание вновь воспринято буквально. На худой случай пожелаем оказаться где–нибудь… нет, клянусь всем Воинством Хаоса, не «где–нибудь»! А у себя дома! Назову всё с крайней точностью, думал монах, неприятно улыбаясь, и пусть только попробует не услышать.

Пока, во всяком случае, не слышала. Вполне возможно, как часто говорят жрецы, что боги слышат только высказанные слова — иначе давно уже не осталось бы ничего живого. Найдите хоть одного нормального человека, который в минуту слабости, в порыве гнева или по иным причинам не поминал бы богов к месту и не к месту!

— Действительно, — монах поёжился, и это было принято одеждой, как руководство к действию. Стало существенно теплее. Долго одежда греть не сможет, для этого нужно чаще бывать на солнце, но на час–другой станет лучше. Шассиму, вероятно, ещё холоднее… да только флосс попросит о помощи, только когда примёрзнет к насесту.

В комнате со множеством встроенных шкафов нашлось немало интересного. Например, брикеты для разведения бездымных костров — которые, вообще–то, всем подряд не продают. Поскольку делать их трудно, реагенты нужны редкостные, да и желающих слишком много. Очень немногие счастливчики располагают таким снаряжением. И он, Унэн, располагал бы, не собирайся он в спешке.

Несколько десятков флакончиков: метательное оружие. Стоит потянуть за серебряную оплётку горлышка, как та начинает светиться, и через несколько секунд флакончик взрывается. Об этом монаху поведал флосс, тонкое обоняние которого учуяло грозную силу, скрытую в опалесцирующей тяжёлой жидкости. Бомба.

Тоже, кстати, из разряда даже не редких, а запрещённых изделий.

— Какие интересные здесь хозяева, — вырвалось у Унэна. — Как ты думаешь, Шассим, почему Вестница принесла нас именно сюда?

Целитель промолчал. На всякий случай Унэн тайком заглянул тому в лицо и успокоился: вроде бы всё в порядке. Таков уж Шассим: разговаривать с ними, как с подобными себе, никогда не удаётся. Монах вздохнул.

— Вокруг никого нет, — отметил целитель неожиданно. — Я чувствую нечто странное… вон за той дверью. Не очень опасно… но неприятно. Будем исследовать?

— Непременно, — пообещал монах. — Но вначале обещанная выпивка. Дай–ка я…

Он ловко вскрыл брикет, швырнул его в очаг и уселся рядом с флоссом, пододвинув поближе скамью. Тепло… редкостное удовольствие. Освещение в комнате так себе: слабо фосфоресцирующие панели–светильники, под потолком. Энергию берегут, заботятся об убежище…

Это, несомненно, убежище. И вряд ли сюда приходят, чтобы в компании друзей выпить бутылку–другую вина и поговорить о разных разностях…

Вскоре обнаружилась и выпивка. И какая! В тщательно скрытом (и запертом… вернее, некоторое время бывшим запертом) шкафчике под самым потолком нашлось по меньшей мере двенадцать разновидностей лучшего вина Ралиона. Каждое — с собственным именем. Выдержанное розовое Гатхари из Алтиона; тёмно–вишнёвое Матнари, с травами, из той же страны; слабо–розовое, с предгорий Ливинтзи — единственное вино, которое охотно пьют даже рептилии. Вот это коллекция! Те крохотные бутылочки, которые Унэн имел обыкновение брать с собой, не годились всему этому великолепию и в подмётки.

И это странно. Откуда в таком месте подобные вина?

— Все чисто, — сухо заметил флосс и широко раскрыл глаза, увидев, как Унэн, не моргнув и глазом, прячет бутылки себе в рукава. — Вот, значит, как… решил обокрасть здешних обитателей?

— Если мы с ними встретимся, — Унэн отхлебнул (из бокала, ясное дело — нашёлся здесь и бокал) и зажмурился от удовольствия, — то их будут беспокоить вещи куда более существенные, нежели пропажа вина. Например, как объяснить наличие бомб. Или зажигательных арбалетных стрел. Или отравленных клинков… Да и сам посуди — стоит одной случайной стреле попасть в этот шкафчик… — и Унэн горестно склонил голову.

Тут флосс не выдержал и рассмеялся.

— Так что я спасаю сокровища для подлинных ценителей, — глубокомысленно заключил монах. — Надо радоваться, а не обзывать меня вором.

Шассим отвернулся, всё ещё тихонько посвистывая от смеха.

— Ну ладно, — Унэн допил вино и решительно встал со скамьи. — Отдыхать будем позже. Так, говоришь, за какой дверью ты что–то почуял?

Целитель молча махнул крылом.

— Интересно, — монах осторожно подошёл к двери и осторожно разглядел её, не прикасаясь. Ага… ну что же, эту ловушку не обнаружил бы только ленивый. Он осторожно отцепил тонкую серебристую нить, протянутую от одного косяка к другому, и позволил ей мягко упасть, неповреждённой. Сразу же после этого его шестое чувство заявило, что попытка открыть дверь ничем уже не грозит.

— За мной, — тихо приказал монах и флосс послушно опустился на перекладину. Всю спину отсидел, подумал монах беззлобно и аккуратно приоткрыл дверь, готовый ко всему. Теперь это был не тот Унэн, что болтал всякую чепуху минуту назад. Теперь перед дверью стоял собранный, опасный боец и мастер по решению самых сложных головоломок. Флосс почти физически ощутил силу, исходившую от монаха.

«Может быть, некоторые рассказы о его великом предке не такая уж и выдумка?»

— Встречайте гостей, — шепнул Унэн и сделал первый шаг во мглу. Освещение по ту сторону двери было крайне скудным.

Тонкие нити были протянуты поперёк коридора; некоторые — весьма искусно, некоторые — более чем явно. Флосс шевельнулся и тревожно свистнул.

— Вижу, — успокоил его Унэн. — Ну что же, приятель, давай помогай… что–то мне не хочется встречать хозяев вот так — повернувшись, простите, тылом…

Острое зрение Шассима и закалённый разум монаха оказались прекрасным сочетанием.

* * *

Эту ночь — как, впрочем, и последовавший день — Хиргол вспоминал с ужасом. День сменял день, юноша становился всё более уверенным в том, что из него–таки выйдет приличный маг… и вдруг в комнату вошёл быстрым шагом мрачный, как туча, Тнаммо и сухо велел готовиться к эвакуации.

И не просто к эвакуации, а к срочной — после которой остаётся только пепелище. Видимо, наставал черёд тех загадочных тяжёлых ящиков, которые были заложены в ниши в разных углах крепости. Пока Хиргол, пыхтя от напряжения, перетаскивал их в указанные места, Тнаммо не уставал повторять, чтобы он не вздумал уронить их.

Хиргол же смотрел на Альмрин (тогда ещё в облике молчаливого слуги) и поражался тому, что «он» нёс по три штуки зараз, причём с лёгкостью.

Намного хуже было то, что амулет–треугольник, врученный Первым, этой же ночью сменил свой цвет с серого на красный. Это означало — будь готов выполнить любой приказ.

Приказ, исходящий от Первого, а не от Тнаммо. Для большей убедительности на оборотной стороне медальона появилась надпись крохотными буквами о том, что семья Хиргола жива–здорова и будет счастлива его вновь увидеть. Даже если бы Тнаммо не велел ему всю ночь готовить вещи к отправке, Хиргол не сомкнул бы глаз. От страха. Как в той детской сказке, когда людоед раз за разом проходил мимо колючего куста, в котором спрятались перепуганные дети, и не мог разглядеть их.

В этот раз людоед раздвинул ветви, плотоядно усмехнулся и подмигнул. Живи, мол, пока. Но мы ещё встретимся.

И выучить ничего толком не успел. Сокрушаться по поводу своей пропащей жизни Хиргол не успевал — поручения сыпались на него, как из рога изобилия. И даже приветливо улыбающаяся Альмрин не смогла отогнать мрачные предчувствия.

* * *

— Вот оно что, — указал Унэн. — Тайная дверь. А мы–то старались, паутину распутывали.

Решение было действительно простым. Рядом со входом — вполне возможно, в месте, не прикрытом нитями–ловушками (действие которых оставалось неизвестным), находилась дверь, ведущая в то самое место, из которого исходили тревожащие флосса эманации. А собственно проход длился и длился… и конца ему не было видно. Несомненно, что там, в глубине ложного хода, были и другие, рассчитанные на более интеллектуальных взломщиков, приспособления.

Дверь не была защищена.

И внутри было светло. Унэн даже прищурился. И ощутил, как съёжился, вздрогнул Шассим. Не нужно было быть телепатом, чтобы осознать, что флосс испуган. Монах и сам ощущал необычную атмосферу этой комнаты: в ней были сосредоточены мощные силы… но чему они должны служить?

Вдоль стен стояли стеклянные шкафы; стекло было толстым, прочным и, несомненно, стойким к самым разным видам атаки. За стеклом этим располагались, помимо батарей склянок и шкатулок, фигурки, таинственные амулеты, прозрачные мешочки с чем–то лёгким и сыпучим… Сквозь серые стёкла из глубин шкафов проникало в комнату и отравляло её воздух тяжёлое, почти физически ощутимое давление на разум. Сам Унэн почувствовал себя всего лишь неуютно: словно в одной комнате со множеством людей, озлобленных и опасных, которые ещё минуту назад были верными друзьями.

Флосс же прилагал все силы, чтобы не потерять сознание. Его что–то обволакивало, тянуло, уводило вниз, вниз, вниз… в бездну, в небытие.

— Вон там, — шевельнул он крылом и свалился бы наземь, словно тряпичная кукла, не поймай его монах.

— Ага, — Унэн увидел крохотную каменную фигурку: флосс, сидящий на свернувшейся двойной восьмёркой змее. — Ясное дело. Ну что же…

Стекло оказалось прочнее стали. Унэн, правда, справлялся и со сталью. Потребовалось несколько мгновений, чтобы собраться и сосредоточиться на заклинании…

Окружающий мир потемнел и застыл, стал хрупким и серым. Унэн собрал пальцы правой руки в щепоть и, плавно разворачиваясь, ткнул этой щепотью в ту часть стекла, за которой скрывалась статуэтка.

Со стороны показалось бы, что монах исчез, и только тень метнулась к шкафу. Тень — да воздух, потревоженный огромной скоростью перемещения.

Стекло не раскололось, не взорвалось, не потекло. Оно расступилось, пропуская руку внутрь. Унэн не ожидал такого, и едва не потерял равновесия. Вот была бы потеха… Он успел схватить статуэтку в кулак — осторожно, так, чтобы не задеть остальные — и рывком вытащил кулак наружу. Словно кожа туго натянутого барабана, качнулась стеклянная поверхность и вновь стала гладкой и целой.

Статуэтка же не казалась особо прочной. Посему… Монах, постепенно возвращаясь в нормальный поток времени, повернулся в сторону входной двери и направил вещицу в её последний полёт к порогу двери.

Не дожидаясь завершения полёта, он снял концентрацию.

Статуэтка с сухим треском превратилась в облачко пыли.

Шассим тут же шевельнулся, а мгновением позже уже сидел и озадаченно моргал.

— Всё в порядке? — монах присел перед ним и подмигнул. — Не самая трудная работёнка, на мой взгляд.

— Похоже, что в порядке, — голос ещё не вполне вернулся к флоссу и тот перешёл на телепатию. — Ещё пять минут — и со мной было бы кончено. Нужно срочно сообщить…

Он осёкся. Быстро оглянулся, прислушался; на миг встопорщил перья; взвился и растаял сиреневый ореол вокруг его головы. Унэн смотрел на это с завистью — так быстро не мог даже он.

— У нас гости, — сообщил флосс коротко и… исчез.

Унэн разинул рот.

Флосс действительно пропал бесследно. Это была не телепортация: её монах ощущал. Не иллюзия: к ней он был невосприимчив. Что же тогда? Монах вспомнил слова жреца о «своём друге из Невидимого народа» и понял, что так и не спросил, что всё это означает.

Но сидеть, раскрыв рот, некогда. Где–то поблизости прозвучал глухой хлопок и, судя по звукам, пришелец (или пришельцы?) знал, что здесь кто–то есть.

В этот момент Унэна осенила новая идея — как всегда, крайне простая.

* * *

Вейлер Куангто был известным ювелиром, ему принадлежали богатейшие магазины в Киннере и, по слухам, даже в Оннде. Только сейчас никто не узнал бы в появившемся спесивого, но опытного ювелира, способного за один миг отличить сотни камней один от другого, безошибочно распознать подделку, несколькими быстрыми прикосновениями выткать из бесформенного кусочка металла тончайшие узоры.

Сейчас в тайной, известной только немногим посвящённым лаборатории стоял мрачный, искушённый в магии и многих приёмах боя воин. Сейчас даже самый смелый грабитель кинулся бы наутёк, едва завидев «ювелира». Дело есть дело; интересы империи — прежде всего. Тем более сейчас, когда долгожданный артефакт вот–вот окажется у них в руках.

И тут он заметил, что здесь только что кто–то побывал.

Прежде всего потому, что тайный шкафчик с коллекцией вин оказался разграбленным. Это вывело «ювелира» из равновесия настолько, что вместо того, чтобы подать сигнал тревоги и немедленно отступать, он решил во что бы то ни стало вначале разобраться с грабителем. Тем более, что в принципе в убежище могли пробраться воры. Непонятно, правда, почему вор не лежит на пороге, рассечённый нитями на сотни кусочков, но — ничего не поделать.

Я займусь тобой сам, процедил Вейлер сквозь зубы. Он двинулся по направлению к складу, откуда доносились странные, совершенно невероятные звуки. Жаль, что среди «ловушек разума» на складе нет ни одной, настроенной на людей. Тогда с вором было бы давно покончено: оставалось бы только войти и избавиться от тела. Ну что же…

«Ювелир» пинком распахнул дверь, готовый либо выстрелить, либо бросить сеть, либо… одним словом, умел он многое.

И остолбенел.

Посреди комнаты, в одежде, залитой дорогим вином — из его погребка!! — сидел пьянчужка и противным голосом горланил непристойную песенку. Никакого внимания на вошедшего он не обратил.

«Ювелир» не успел пожалеть, что его не тренировали на встречу с подобным. На встречу с совершенно невероятными, невозможными ситуациями. Если бы в складе засела дюжина вооружённых до зубов солдат, с ними он справился бы за несколько секунд, а сейчас… Вейлер брезгливо пнул коротышку и тот мешком свалился на пол, разбив ещё одну бутылку. «Ювелир» отвёл взгляд всего лишь на секунду, чтобы извлечь из кармашка цепь…

После чего склад неожиданно встал на дыбы. «Ювелир» увидел собственные ноги, проносящиеся мимо носа, после чего чудовищная боль в руках и солнечном сплетении сделали его недееспособным.

Флосс шагнул откуда–то из воздуха и широко раскрыл отливающие золотом глаза.

— Он был один, — сообщил Шассим, с удовлетворением глядя на постепенно приходящего в себя и дико вытаращившего глаза «ювелира». — А теперь я позабочусь о нём. — Глаза вспыхнули белым свечением и язык ювелира отнялся, а мысли спутались и застыли. Он всё слышал, всё понимал, но не мог и слова вымолвить.

Попутно ему отказались служить и руки, и ноги.

— Так, так, — бормотал Унэн, обыскивая нежданного гостя. Вопреки тайным ожиданиям последнего, Унэн был крайне аккуратен и не поранился ни об одну из отравленных игл — как раз на подобный случай. — Клянусь хвостом великого предка, это ювелир! Ну–ка, — и монах прищурился, а пленник сморщился, тщетно пытаясь противостоять давлению на разум. Увы, псиоником он не был. — Действительно ювелир. Странное занятие для столь почтенного человека, а, Шассим?

— Совет будет тебе благодарен, — ответил целитель, приподнимая голову. — У нас снова гости. На сей раз дружелюбные.

Впрочем, это и так было понятно — флосс и не думал прятаться.

Когда в склад ворвался вооружённый Особый отряд, их ждало некоторое потрясение.

— Шассим, — прочистил горло седовласый ольт. — Откуда здесь он, скажи мне, пожалуйста? — и указал раздражённо на облитого вином, но сияющего Сунь Унэна.

— Так получилось, — пожал плечами последний и флосс кивнул. — Так получилось, — прошелестел он эхом. — Мы вам тут поймали…

Амулет на шее ольта принялся ярко мигать.

— Ловушки! — воскликнул тот. — Все прочь отсюда!

Покинув опасное место, ольт потянулся было к средству связи, но тут Унэн возник возле шкафа… после чего склад наполнился свистом летящих снарядов и грохотом рассыпающихся в прах «ловушек разума».

— Вот так, — монах удовлетворённо отряхнул руки и с сожалением посмотрел на перепачканную одежду. — Такое вино пропало. Идём, Шассим, — он протиснулся сквозь толпу ничего не понимающих ветеранов, и Шассим послушно уселся на перекладину. — Я хочу… — монах осёкся. На лице его возникла довольная улыбка. — Сейчас мы с тобой прогуляемся к ближайшему ручью. Или что здесь есть. Не могу же я вернуться домой в таком виде!

* * *

— Несмотря на то, что вы опять лезете не в своё дело, — Рамдарон усмехнулся, а Унэн невинно развёл руками, — вы появились как нельзя вовремя. Всех мы, к сожалению, не взяли; некоторым удастся начать ритуал.

— Ритуал? — нахмурился Унэн. — Какой ещё ритуал?

— Они пытаются вызвать могущественное существо из смежной плоскости, — пояснил Рамдарон. — Я имею в виду Восьмёрку. Пока что, формально, никто не находится с Лереем в состоянии войны, но по всем признакам планируется удар непосредственно по Совету. Физическое уничтожение. Очень мощными средствами, не считаясь с жертвами среди мирного населения.

— И вы так спокойно об этом говорите? — Унэн несказанно удивился.

— Я видел много такого, после чего трудно чему бы то ни было удивляться, — пожал плечами Рамдарон. — Но к делу. Мы, естественно, принимаем меры; в любом случае мы не будем бездействовать. Но сейчас — сейчас — у меня огромная просьба, дорогой Унэн. Возвращайтесь в монастырь. Там вы в гораздо большей безопасности, потому что охота идёт и на вас тоже.

— Как хотите, — монах оскорблённо поджал губы. — Но вы обещали мне…

— Вы всегда будете в курсе событий. Но нам необходимо, чтобы кто–то защищал монастыри. Оба. Если повезёт, в этот раз мы покончим с Восьмёркой раз и навсегда.

— Хорошо бы, — проворчал монах. — Я уже устал сражаться непонятно с кем. А ещё говорят, что Сумерки — время спокойствия. Интересно, что тогда беспокойство?

— Сумерки отучили нас полагаться во всём на магию, — возразил Рамдарон. — В этом смысле сейчас намного спокойнее… А что до остального… Я сильно сомневаюсь, что вам придётся наслаждаться бездействием.

— И я о том же, — монах кивнул головой. — Шассим, ты со мной?

— Да, — целитель отозвался из–за спины. — Должен же кто–то присматривать за тобой.

XXII

Кто–то прикоснулся ладонью к его плечу.

— С вами всё в порядке, сударь?

Норруан поднял голову и в следующий миг рывком поднялся на ноги.

Зеркальная комната куда–то исчезла. А был коридор — обитый изящными деревянными панелями, с пейзажами на стенах — и люди. Много людей. Все куда–то шли, кое–кто беседовал. Если бы в Зивире был хоть один постоялый двор и Норруан там провёл хотя бы один день, он узнал бы и общее ощущение, и звуки, и запахи.

Что за наваждение, подумал он ошарашенно. Где это я?

После чего заметил, что его новый знакомый стоит перед ним, глядя с сочувствием. Он был ненамного ниже ростом самого Норруана; одет в чёрный костюм (где–то в голове шевельнулось название костюма, но не всплыло на поверхность), с огненно–красным галстуком–бабочкой и футляром в руках. В футляре, судя по всему, должна быть флейта.

Это Норруан успел осознать.

— Где я? — поинтересовался он потерянно.

— Вы — в Зале ожидания, — произнёс флейтист непонятные слова. — Я — на отдыхе. Проездом тут. Кстати… мы с вами нигде не встречались? У меня смутное чувство, что ваше лицо мне знакомо.

— Нет, — Норруан долго смотрел в глаза собеседнику, но ничего о нём не смог припомнить. — Не думаю. Во всяком случае, не помню.

— Ну что же, — флейтист отступил на шаг и поправил и без того безукоризненно сидевший галстук. — Отдыхайте, пока возможно. Если вам по душе звуки флейты, приходите сегодня на концерт. Охранники покажут вам, где это.

— Охранники?

Флейтист кивнул на стоявшего дальше по коридору рослого человека в военной форме, что сочетала хитроумным способом два цвета: чёрный и белый. Охранник безразлично посмотрел в их сторону и отвернулся.

— Вы здесь в первый раз? — флейтист испытующе посмотрел на Норруана. — Раньше я вас здесь не встречал.

— Впервые, — с трудом проговорил тот. — Извините… мне нужно побыть одному.

— Разумеется, — музыкант слегка наклонил голову и улыбнулся. — До встречи, уважаемый.

Охранник нисколько не удивился, когда Норруан (всё ещё не привыкший к тому, что магия его оставила) подошёл и спросил, где он может остановиться. Тот жестом подозвал молчаливого слугу, и Норруана провели по лабиринту лестниц и проходов к одной, совершенно непримечательной двери, на которой, однако, висела приметная оловянная табличка:

«Норруан»

Увидев её, бывший Владыка Моррон оцепенел. И некоторое время стоял перед дверью, сжимая в руке массивный ключ (его оставил слуга). В конце концов, осторожно вставил ключ и повернул его.

Дверь медленно приоткрылась, и изнутри потянуло прохладой. И пылью.

* * *

Норруана нигде не было.

Замок неохотно впустил нежданного гостя. Ворота долго не желали отпираться; в конце концов Гость попросту перелез через них. Удивительно, но никакой охраны в Моррон не было. Хотя… Это–то как раз неудивительно, если помнить о возможностях здешнего правителя.

Кстати… Науэр взбежал на крепостную стену и осмотрелся. Никого. Ну хоть за это спасибо. Его преследовало навязчивое ощущение, что Воинство Иглы окружило Замок, и призрачный двойник уже бредёт сквозь болото, чтобы узнать у него, Науэра, куда он подевал врага.

Страхи схлынули, словно набежавшая волна: оставив Науэра одного, под прохладным ветром и безо всякого плана в голове. Стоял он так недолго: если уж хозяин не вышел встречать, надо искать его самому.

И Науэр вошёл в Замок, время от времени окликая Норруана по имени. Но Замок в ответ огрызался глухой тишиной; неприязненно смотрел на вновь пришедшего чёрными провалами вентиляционных ходов и дверных проёмов, подрагивая тяжёлыми занавесями и уныло вздыхая многочисленными сквозняками.

Долго бродил Гость, прежде чем страшная догадка поразила его: пока не явится двойник, Норруана здесь и не будет.

Не будет! Не должно быть! Иначе вся заранее известная история пойдёт насмарку. Кто бы ни управлял на самом деле Зивиром, он не хочет неожиданностей. Пусть его Гость мечется, ведёт себя самостоятельно, не повинуется приказам и пророчествам. Никого это не интересует. Какими бы талантами он ни обладал, Зивир в состоянии обуздать самонадеянного героя.

Тогда… Гость нервно облизнулся… Тогда придётся придумывать способ вернуть Норруана назад. Как можно скорее. И продолжить прерванный разговор.

* * *

Снаружи была ещё ночь. Долгая ночь, подумал отчего–то монах и задумчиво почесал спину. Что–то ещё произойдёт. Вот только что? Шестое чувство — видать, тоже утомлённое, не сообщало подробностей.

Он развёл костёр (судя по всему, они находились где–то на холмистых равнинах между Лереем и Киншиаром), не особенно заботясь о возможных соглядатаях, и повесил сушиться залитую вином одежду. Предварительно постирав. Запасная ряса была самой обычной, безо всяких фокусов с рукавами, и в ней монаху сразу стало неуютно.

Костёр весело потрескивал, а флосс, слетав на охоту, вернулся и тихо сидел рядом. Огонь отражался двумя пляшущими огненными ящерками в его широко раскрытых глазах.

— Сейчас попрошу, чтобы нас отнесли в монастырь, — проворчал монах, поворачиваясь к костру боком. — Чего это я так замёрз? Устал, что ли? Первым делом как следует поужинаю…

Падающая звезда перечеркнула покрытый редкими облачками небосвод и упала где–то на севере.

— Загадай желание, — усмехнулся монах. — Шассим, отчего вас называют Невидимым народом?

— Именно за это и называют, — Флосс пошёл, чуть вперевалку, к монаху и по пути испарился. Выпал из окружающего мира; монах разом перестал его ощущать. Однако спустя секунду Шассим вновь появился — судя по всему, он не останавливался. Замер шагах в пяти от Унэна и посмотрел тому в глаза.

— Похоже, ты этим практически не пользуешься?

— Сейчас почти никто не охотится на флоссов, — объяснил Шассим. — Посему нет необходимости. К тому же, это отнимает немало сил.

— И… — монах пошевелил пальцами. — Куда ты при этом девался?

— Видишь ли, — флосс взмахнул несколько раз крыльями. — Это не так просто объяснить…

Послышался шорох. Монах оглянулся — никого. Но флосс замолчал и, прикрыв глаза, казался окаменевшим. Снова шорох, уже ближе. Монах упёрся руками в землю, готовый мгновенно взлететь в любом направлении. Вот незадача. А я и так уже утомился, ускоряясь там, в тайной лаборатории…

— Сиди спокойно, коротышка, — приказал негромкий голос из–за спины. Тихий скрежет металла о металл. — Ты нам не нужен. Мы заберём только этого говорящего филина.

— Сможешь ли? — усомнился монах.

— Смогу. Пусть не шевелится. Он нам нужен живым… хотя и мёртвый тоже сгодится, — короткий смешок.

Унэн заметил три силуэта, появившихся в поле зрения. Держались они осторожно, чем были вооружены — не видно. Ну да ладно. Лишь бы Шассим не встревал.

— Я слежу за вами обоими, — продолжал насмешливый голос. — Не вздумайте сопротивляться. Стреляем без предупреждения.

Уж конечно, подумал Унэн, и усталость отступила. Его ускорение не обнаруживается никакими магическими определителями. Просто потому, что никакой магии, в традиционном понимании, тут нет. Итак, на счёт «три»: один…

— Ты, возможно, справишься со мной и с ним, — произнёс Шассим, выговаривая слова с тем же акцентом, что и невидимый нападающий. — Но что ты будешь делать с теми, кто стоит у тебя за спиной?

Монах вздрогнул и, стараясь не снимать сосредоточения, осторожно оглянулся. Шагах в десяти за их спинами стояли двое в масках; один с переливающейся серебром сетью, другой с чем–то наподобие… Ба, да это огнестрельное оружие, понял монах. Ну приятель, если только я до тебя доберусь…

— Я не так наивен, чтобы… — похититель не договорил. По–прежнему держа флосса на мушке, он осторожно оглянулся.

За его спиной стоял внушительный горный лев. Тихо стоял, готовый к прыжку, сосредоточенно глядя на человека, от которого его отделяло самое большее двадцать шагов.

Тень возникла рядом со львом. Гиена. Ещё одна. Змеи ползли к нападавшим — крохотные, похожие на ящериц–стекляниц, с золотым орнаментом на спинке. От их укуса не существовало противоядия.

— Так что ты будешь делать с ними? — повторил флосс вопрос и приказал другим голосом — низким, властным, не терпящим возражений. — Всем бросить оружие и собраться по другую сторону костра.

Стая шершней — не менее сотни стремительных чёрно–жёлтых отравленных стрел — пронеслась над головами неудавшихся похитителей, для большей убедительности.

Последние двигались медленно, полуживые от страха. Сеть и ружьё упали под ноги поднявшемуся Унэну. На всякий случай он был готов вмешаться.

— Последи за ними, — велел Шассим и исчез в вихре серебристого сияния.

Следить? Это было ни к чему. Призванные таинственной силой животные окружили сбившихся в кучу бандитов (кем бы те ни считали себя на самом деле). Вряд ли им приходили в голову какие бы то ни было мысли, кроме одной — любой ценой остаться в живых. То есть не сопротивляться. Посему монах спокойно переоделся в горячую, отчасти влажную ещё рясу, демонстративно повернувшись к пленникам спиной и сел у костра, осторожно рассматривая винтовку. Оптический прицел, надо же. Запрещённое оружие. Вновь. Похоже, Лерей готовится к партизанской войне — скажем, вооружая всех, кто ни попросит. А это очень и очень плохо… Если такие вот винтовки начнут распространяться в массовом масштабе…

Додумать он не успел. Явился Шассим и мрачный, отчасти сонный ещё Особый отряд — четверо человек (включая всё того же седовласого ольта).

— Пошли отсюда, — бросил монах, водружая перекладину себе на плечи. — Я хочу хоть немного побыть в спокойствии. Но этой ночью, похоже, спокойствия не будет. Да! Кстати! Рамдарон видел эту схему? — и он извлёк из рукава чертёж, который совсем недавно «подправил» на Плите.

Развернув его, монах остолбенел. Чертёж ожил. Три пятна медленно ползли откуда–то с юго–восточной окрестности Ралиона; одно направлялось к монастырю, другое — к мало кому известному месту на западе Архипелага, а третье…

— Шассим! — заорал монах и флосс тут же возник рядом. — Смотри! Что будем делать?

Пятна ползли неумолимо.

— Вызвать Отряды не успеем, — проговорил флосс, — надо справляться самим. Так… Это что — наши близнецы?

— Да. Ради всех богов, Шассим, отправляйся туда и помоги им!

— Не представляю, как я буду следить сразу за двумя, — проворчал флосс и испарился.

Осталось секунд сорок, понял монах и, глубоко вздохнув, прикрыл глаза со словами:

— В мой монастырь, уважаемая Вестница! Если можно, поскорее!

На просьбу немедленно откликнулись.

* * *

— Достопочтенный Унэн? — охранник склонился в вежливом поклоне. — Ваше умение появляться неожиданно всегда ставило меня в тупик.

— В тупик? — не понял Унэн. — Ах, да. — В самом деле, он должен был вывалиться из ниоткуда, прямо возле ворот.

— Я иду к себе в кабинет, — сообщил настоятель. — Монастырь должен быть закрыт. Никаких посетителей. Никто не должен покидать его без моего личного разрешения, — охранник вытянулся, коротко кивнул и побледнел. — Сообщайте мне, даже если над воротами пролетит муха. Вопросы есть?

— Д–да, — отозвался охранник. Всё же он слишком молод, подумал монах. Ещё учиться и учиться. — Нет, — поправился он.

— Это не шутка, — добавил Унэн. — Немедленно предупредить охрану. Действуй.

Он сделал несколько шагов, взглянул на окно своего кабинета.

Что за наваждение! Окно было приоткрыто, внутри горел свет.

— Начальника караула ко мне, — тихо приказал Унэн и указал рукой на окно. — Сообщите охране монастыря Триады, что у нас нежданный гость.

— Нежданный? — подбежавший начальник караула недоумённо посмотрел на Унэна. — Но ведь это вы, достопочтенный Унэн. Я только что видел вас, входящего в кабинет!

— Поднимайте тревогу, — бросил Унэн и с огромной скоростью помчался к лестнице.

На территорию монастыря невозможно попасть магическими средствами — без разрешения настоятеля. А вот в ворота мог войти почти кто угодно… сумевший убедить охранника в том, что пришли свои.

* * *

Тнаммо не думал, что их обнаружат так скоро. Проклятье! Не зря этого монаха было велено избегать любой ценой. Альмрин едва успела проникнуть в монастырь, как коротышка оказался тут как тут, поднял тревогу и поспешил к себе в кабинет.

Однако вмешиваться было нельзя: ещё раз привлечь внимание к укрытию означало бы провалить всё и попасться самому. Пока Альмрин не вернулась, вступать в открытый бой нельзя. Пятый скрипнул зубами и продолжал наблюдать.

Наблюдение не привлекало внимания к наблюдающему.

* * *

Унэн ворвался в дверь, словно бог войны — яростный, неудержимый и готовый сразиться со всеми демонами Вселенной, взятыми вместе. Кто бы ни был грабитель, это очень непростое существо: охрана без труда распознала бы простую иллюзию, голема, даже двойника под внушением. Всё это не опасно; жалюзи на окнах не позволяют проникнуть в кабинет снаружи: вначале надо разрушить прилегающие стены; заклинания не дадут телепортироваться внутрь кабинета, пройти в него сквозь стены и так далее. Войти можно только традиционным путём, через дверь.

А для этого — учитывая, что монастырь сооружался, как крепость, — надо войти, не привлекая внимания. То есть сходство с постоянными обитателями монастыря должно быть не просто большим: оно должно быть абсолютным. И Унэн даже догадывался, за чем идёт охота.

Ну что же, посмотрим, как грабитель будет взламывать шкаф.

Он влетел в кабинет как раз в тот момент, когда его двойник опустил ладони на приземистую коробочку шкафа и… разломил её надвое. Изнутри выплеснулось яркое голубое пламя; Унэн–настоящий прикрыл глаза рукавом. Когда перед глазами перестали плясать синие пятна, он увидел, что двойник добывает Книгу из изувеченных останков некогда несокрушимого шкафа.

В тот же миг Унэн оказался перед двойником и вцепился в Книгу.

Двойник молча взглянул Унэну в глаза.

После чего в памяти монаха возникла небольшая дыра. Он очнулся, уже лёжа ничком на полу. Его двойник занимался чем–то странным — вращал Книгу так и сяк, делая движения руками, словно хотел свернуть том, умять его, сделать меньше.

Я так и не отдохнул, подумал монах со вздохом, и одним прыжком вновь оказался на ногах. Церемониться некогда. В коридоре слышался топот, но внутрь никто не входил — в частности потому, что Унэн не звал на помощь.

Двойник не обращал никакого внимания на подлинного хозяина кабинета. Тем лучше. Унэн собрался и, сделав полуповорот, нанёс удар ладонью и левой стопой.

Человек обычный отлетел бы к стене, получив перелом нескольких рёбер как минимум. Вполне возможно, что больше никогда бы и не поднялся.

Двойник всего лишь выронил книгу и с неподдельным изумлением воззрился на Унэна.

Затем улыбнулся, показав клыки (чудовищно длинные — у монаха таких не было) и неуловимым движением ответил Унэну тем же.

Не уйди монах от удара, лежать бы его голове отдельно от тела. Уворачиваясь, Унэн пинком отбросил Книгу в сторону и подумал, сколько секунд ему осталось жить. Где все эти Особые отряды, когда они так нужны?! Затем он вспомнил про Шассима и устыдился.

Размышлять было некогда. Следующий удар, пришедшийся мимо головы монаха, обратил прочный дубовый стол в неприглядную кучу щепок, в ворох мусора, обильно политый чернилами.

Проходя мимо окна, двойник небрежно махнул левой кистью и магический экран–жалюзи, вместе с усиленной металлом оконной рамой вывалился на улицу. По счастью, никого не задев.

Двойнику явно нужна была Книга.

Это давало какой–то шанс: Унэн вспомнил вдруг, что Книга неуязвима.

Что вновь спасло ему жизнь: удар двойника пришёлся прямо по Книге, которой монах прикрылся, как щитом. И, хотя настоятеля отшвырнуло через всю комнату так, что он повалил два книжных стеллажа, ничего более серьёзного не случилось.

На лице двойника отразилось лёгкое замешательство. Ага, догадался монах, у тебя мало времени. Ну что же, отлично. Побегаем немного наперегонки. Чтобы отвлечь противника, Унэн использовал пару метательных звёзд, перемещаясь так, чтобы всё время оставалось место для манёвра.

Пол трескался под ногами двойника.

Одна рука метнулась вперёд и схватила звезду.

Другая изловила вторую.

Некоторое время двойник держал их перед собой, а Унэн готовился прикрываться Книгой. Неожиданно двойник… положил обе звезды в рот, одну за другой.

Улыбнулся.

Послышался страшный скрежет. Двойник выплюнул два изуродованных комка металла и, собравшись, ринулся на монаха, как ядро из пушки.

Унэн едва успел отскочить, чуть не выронив Книгу. Тут же понял, что двойник вновь мчится на него, неведомо как успев остановиться и развернуться. Впрочем, дыра в полу и расплавленный камень под ней могли подсказать, как это произошло.

Книга сама собой раскрылась в ладонях, и Унэн–двойник вцепился в один из листов.

Послышался треск, и монах едва удержался на ногах.

Время словно замедлило свой бег.

Двойник стоял посреди комнаты и, глядя на Унэна, медленно убирал за пазуху скомканный, оторванный лист. Унэну стоило серьёзного усилия на миг отвести взгляд от неприятеля, чтобы убедиться — лист вырван из Книги. Один из первых. Как такое могло произойти?!

Мгновение спустя двойник уже нёсся к окну.

Не сбавляя скорости, вспрыгнул на подоконник и выбросился наружу, вытянув руки вперёд. Унэн успел заметить, как очертания Унэна–второго текут, изменяются, приобретая сходство с какой–то небывалой птицей. Всё это произошло во мгновение ока, а затем в небе никого уже не было.

Покидать территорию монастыря магическим образом не запрещалось. Недоработка, подумал Унэн невпопад, силясь подняться. Ноги не слушались его. Стоп! Карта!..

Столпившиеся у двери охранники рискнули зайти внутрь.

К их величайшему изумлению, Унэн сидел на полу, перепачканный кровью и чернилами, и смотрел, не отрываясь, на какой–то чертёж. Кто–то робко спросил, не нужна ли помощь, но настоятель молча отмахнулся. Он отмечал карандашом крохотное серое пятнышко, стремительно удалявшееся от монастыря. Судя по всему, думал он мрачно, двойник добился, чего хотел. Придётся выяснять, кто ещё знает про Книгу и откуда. Похоже, что тайны на Ралионе не хранятся.

Пятнышко остановилось (Унэн поджал губы — на карте этому месту соответствовал открытый океан) и исчезло. Монах поспешно отметил последнее положение пятнышка: хоть какая–то польза. Так. Теперь срочно нужен Рамдарон — указать ему это место. Позвольте–ка…

От того острова, куда направился Шассим, в сторону монастыря двигалось сразу три точки. Всё понятно, хмыкнул монах и подошёл к развороченному окну. Действительно, не прошло и полминуты, как посреди главной площади, на которую выходили окна кабинета, материализовались близнецы и Шассим. Флосс выглядел запыхавшимся, но совершенно целым и здоровым. Как, впрочем, и девочки.

— Дядя Унэн! — дружно вскричали они, заметив своего «дядюшку». Монах мысленно воззвал к великому предку, чтобы тот даровал ему спокойствие и выдержку, и не спеша направился наружу. С Книгой под мышкой. Ещё бы, хранить её негде, а в рукав она лезть отказывалась.

— Уговорил родителей отпустить их пораньше, — пояснил флосс, тяжело опускаясь монаху на плечо. От неожиданности последний чуть не упал: перекладину он выкинул, чтобы не мешала сражаться, так что теперь четырёхсантиметровые когти птицы прочно вцепились в его предплечье. И так уже немало пострадавшее.

— Если бы они не отправились на рыбалку, мы отсиделись бы у них дома, — добавил Шассим непринуждённо, пока Унэн, на радость близнецам, не позволил им начисто вытереть себе лицо и кое–как привести в порядок одежду. Чернила не отойдут вовек, заметил Унэн с грустью… самые прочные были, специально выбирал. Какая жалость!

— …целая армия, — продолжал Шассим, не замечая, что монах его почти не слушает. — Хорошо, что я успел их отвлечь. И хорошо, что они охотились на этих малышек, а не на меня. Пропустили меня в гущу… ну, а дальше просто.

— Ясно, — кивнул монах, и лицо его потемнело. — Как это Ользан… тьфу, отец отпустил вас на рыбалку? — обернулся он к девочкам. — Без сопровождения?

Близнецы опустили головы. И так было понятно, что ничьего разрешения они не спрашивали.

— Так ты просто удрал? Вместе с ними? — повернулся Унэн к Шассиму.

— Конечно, нет, — флосс негодующе встряхнул «ушами». — Некоторая часть противника отступила. Другие пытались нас преследовать. И те, и другие уже, скорее всего, схвачены — сам знаешь, какая там охрана. Мы в полном порядке. А как ты? Я вижу, пришлось повозиться?

— Да уж, — подтвердил монах и в двух словах описал произошедшее. Вырванная с мясом оконная рама, рассчитанная на прямое попадание пушечного ядра, произвела на флосса огромное впечатление. Впрочем, как и вырванная страница.

— Ты отметил место? — уточнил он. — Превосходно. У меня хорошие новости. По предварительным оценкам, этой ночью Совет обезвредил более восьмидесяти агентов Восьмёрки. Все — специалисты в тайных или запрещённых науках. Все схвачены в лабораториях. Все лаборатории ликвидированы. Неизвестно, кто навёл Совет на них, но…

Унэн счёл за лучшее удалить куда–нибудь близнецов, прежде чем продолжить разговор. Пришлось пообещать им, что занятий у них, как и ожидалось, не будет до конца лета. Монах осознавал, на что он напрашивается, но…

— Так, значит, победа? — осведомился Унэн, пока шёл, прихрамывая, в зал для медитации. В кабинете у него шла уборка, а к обеду должен явиться изготовитель шкафа. Унэн представил себе его лицо и хихикнул.

— Ничего подобного, — вздохнул флосс. — Насколько я знаю Восьмёрку, они способны пожертвовать и большим количеством людей. Это сильный удар, но не решающий. По твоим словам, они всё же добыли то, что хотели, так что это — всего лишь передышка. Нужно срочно отыскать вырванный лист и того, кто руководил похищением.

Монах молча показал на «живой» чертёж. Хвала богам, ничего на нём не двигалось.

— Слишком большое пространство, — заключил Шассим, — да ещё поблизости от Лауды. Не обижайся, Унэн, но там должно быть по меньшей мере двадцать–тридцать островков. А надо знать точно. Совершенно точно.

Монах замер, глядя в одну точку и не отвечая ни на какие вопросы. После чего подпрыгнул (едва не сбросив Шассима), торжествующе побарабанил кулаками по груди, уронив при этом Книгу.

— Я знаю, как отыскать их, — заявил он. — Знаю, как за это браться, по крайней мере, — и указал на толстый том.

— Это может быть опасно, — покачал «ушами» Шассим.

— Если придумаешь другой способ, скажи. Эй! — крикнул монах что было сил. — Кто–нибудь, разыщите мне перо и чернильницу!

Близнецы тут же появились, словно также владели искусством становиться невидимками, и поставили требуемое перед наставником.

— А ну кыш отсюда! — грозно рыкнул тот, когда понял, что девочки вовсе не собираются уходить. Тех словно сдуло ветром. Конечно же, они не смели ослушаться — у дяди Унэна чрезвычайно переменчивый нрав. Кроме того, вокруг ведь так много отличных щелей и закутков!

Поскольку все заняты уборкой, никто не обратит на них внимания. А значит, можно спокойно подсмотреть и подслушать. Если сидеть тихо–тихо.

* * *

Ярость и замешательство, охватившие Первого после того, как всю ночь поступали сводки о захвате одной лаборатории за другой, было трудно описать. Давно уже Восьмёрка не ощущала себя настолько бессильной. Если бы не полная уверенность в том, что Пятый на их стороне, можно было бы подозревать, что во всём виноват он.

Первый успокоился и принялся рассуждать трезво. Несмотря на то, что он не привык никому доверять, подозревать Пятого в прямой помощи противнику было бы не просто глупо — самоубийственно. Ведь именно его агент сейчас пытается добыть тот артефакт, о котором мечтают оставшиеся в живых демонологи.

Ради этого можно рискнуть всем.

Мысль эта поразила Первого. Действительно, надо навести Совет на мысль, что сдача подавляющего числа экспертов — ложный ход. Чтобы они ужаснулись от того, чем может позволить себе пожертвовать их противник. Тем более что узнать у пленников никто ничего не сможет. «Мёртвый язык», проклятие, разработанное специально для Девятки (когда она была ещё Девяткой) было лучшим средством от болтливости.

Если человек, на которого действует «мёртвый язык» проболтается — под влиянием ли гипноза, собственной воли или чего ещё — то умрёт самое большее через десять–двадцать секунд. Умрёт и почти мгновенно разложится так, что ни один некромант не восстановит ни памяти, ни последних мыслей. Безотказное средство. Поскольку снять его можно, только воззвав к Владыкам Хаоса.

Поэтому, когда в окно влетел очередной связной Пятого — похожая на стрижа птица всё с теми же чёрно–белыми полосами — Первый подумал, что, в общем, не всё ещё потеряно.

И приказал подать в свой кабинет бутылку лучшего вина — из тех, которым принято отмечать важные успехи. Пусть кое–кто ворчит и говорит, что радоваться рано.

У Первого было предчувствие, что они добьются своего. Теперь — добьются.

XXIII

Гость сидел в кабинете, некогда принадлежавшем Норруану, и задумчиво перебирал книги. Диковинные книги. Написанные на понятном языке, но повествующие о событиях, которые до сего времени никому не были известны.

Например, о том, что Замок Моррон появился в Зивире давным–давно. И никогда не принадлежал «силам зла»; первоначально это были руины одного из древнейших поселений на юге Теймир, западного континента, крупнейшего из трёх. Очень выгодное положение занимал Моррон; настолько выгодное, что только после его взятия могло удастся вторжение с перенаселённого Ивилла, южного континента — на котором подавляющее большинство суши было пустыней, непригодной для жизни.

Никто не знает, когда в Зивире появился Норруан. По непроверенным данным (Науэр продолжал читать книгу) до Норруана было восемь или девять попыток захватить Теймир, полностью подчинить его и, таким образом, занять господствующее положение в мире.

И всякий раз претенденты пытались первым делом завоевать Моррон.

Гость отложил книгу в сторону. Где эта история Зивира? Те книги, что находятся в библиотеке Мондерела, повествуют совсем о другом. О бесконечном противостоянии двух полюсов, о закате магии, о пересыхании морей и наступлении хаоса. Детская сказочка. Всё звучит правдоподобно; если присмотреться, во всём масса логических недочётов. И всё же все они верят в это. Ради всех богов, почему?

Новая мысль зашевелилась у него в голове. Очень беспокойная и тоже относящаяся к тому Зивиру, который никак не желает его выпускать. Сейчас она всплывёт… сейчас…

Огромные часы, стоявшие в углу, гулко пробили три.

* * *

Норруан брёл по собственному замку.

Это напоминало сон. Дурной сон. Потому что он знал, что замка у него нет, силы у него нет… нет ничего. А есть только несколько зеркал и несколько заранее предрешённых судеб. Выбирайте, уважаемый! Мы знаем, что с вами станет!

Я хотел понять, почему Зивир мне кажется ненастоящим, думал Норруан, опускаясь в сильно поросшее пылью кресло возле потухшего камина. А оказывается, необходимо понять, почему я сам такой ненастоящий. Разве может вся последующая жизнь быть предрешённой? Разве не может хоть что–нибудь зависеть от человека? Норруан припомнил, как предыдущие Гости — а их было великое множество — гордо объявляли ему войну, и некоторые даже проникали в Замок… но не выжил никто из тех, кто согласился исполнять идиотское пророчество, которому так верят в Игле.

А этот смог.

Но впервые ли?

И, задумавшись, Норруан понял, что нет, не впервые. Просто знать ему об этом не следовало. Следовало сидеть и исполнять пророчество… точнее, противодействовать ему. Интересно, что там с Зивиром? — подумал Норруан и огляделся. Окон в этом зале не было. Вернулся ли он в прежнее, цветущее состояние? Стала ли Река обычной? Где получить ответы на эти вопросы?

Что может быть проще! Ближе всего к нему был кабинет. Туда Владыка Моррон и вбежал, со всех ног, едва не споткнувшись. И замер, словно натолкнувшись на невидимую стену.

За окном был всё тот же унылый, мёртвый океан. Он не был застывшим: заметно двигались облака, слегка шевелилась поверхность воды. Время идёт. Но что тогда с Замком Моррон, кто его теперешний хозяин?

Норруану стало страшно. Внезапно он понял, что надо сбежать. Сбежать наружу, в Зивир, что бы там ни происходило. Пока он всё помнит — сбежать хотя бы затем, чтобы забрать Книгу — а если повезёт, то и Морни. Хотя… Вдруг время в том месте, где он оставил её, течёт по–иному? Не отыщет ли он там давно высохшие останки, некогда бывшие Морни?

Нет, об этом лучше не думать.

Норруан прикоснулся к стеклу и вскрикнул от неожиданности.

Тонкая фиолетовая плёнка вспыхнула на поверхности стекла. Прикосновение к ней было необычайно болезненным — всё тело пронзило раскалённым металлом и некоторое время Норруан мог только стоять, скрючившись в три погибели, изо всех сил цепляясь за крышку стола, и скрипеть зубами.

Боль проходила очень медленно.

Это урок, осознал бывший Владыка Моррон. Отсюда не сбежать. Если это действительно место для ожидания, то выход отсюда один — тот самый, от которого я отказался.

В этот момент Норруан услышал явственные звуки чьих–то шагов.

Кто–то ещё был сейчас в «замке».

Норруан постоял секунду у дверей и принялся бесшумно спускаться по лестнице. Напоследок он обернулся, и нечто странное привлекло его внимание. Ну да, книги. Книги стояли не на месте — словно кто–то читал их без его, Норруана, ведома.

Впрочем, возможно, что ему и показалось.

* * *

— О небеса, все боги, великие и малые, — пробурчал монах, протирая кулаками глаза. — До чего же я хочу спать!

Флосс молчал. Ему удалось выспаться, пока монах отдавал указания относительно своего кабинета и беседовал с изготовителем бесславно погибшего шкафа. Последний наотрез отказался поверить, что случившееся действительно могло произойти, и очень долго стоял у руин своего творения, под конец даже прослезившись.

Сошлись на том, что он предоставит новый шкаф, а взамен никто не узнает, что произошло со старым. Судя по слезам, с которыми старенький мастер оплакивал гибель своего произведения, он переживал всерьёз. Унэн, впрочем, тоже.

Всего этого флосс не видел и не слышал. Он спал. Ещё несколько минут бодрствования — и он свалился бы на лету. И было отчего! Столько сражений в одну ночь, столько размышлений, столько усилий!

Монаху же отдыхать было некогда. С минуты на минуту могла появиться Айзала и будет очень трудно убедить её, что затея с Книгой может пойти на пользу. Плюс ещё близнецы… С немалым трудом Унэн спровадил их вместе со своим сыном и учеником, У–Цзином, в городок — на представление. Девочки были без ума от всевозможных маскарадов, представлений и всего такого прочего… как и У–Цзин, впрочем. Тем лучше. Пусть развлекаются — хлопот меньше будет. Вряд ли в обозримом будущем стоит ждать новых покушений.

Итак, как подобраться к украденному кусочку Книги?

Раз тридцать Унэн начинал писать начало текста… но всякий раз чернила скатывались, словно капельки воды с пропитанной воском ткани. Книга не принимала текста, как бы странно это ни звучало.

— Что же тебе нужно? — проворчал монах, начиная терять терпение. Он видел летящую птицу, которая где–то в оперении скрывала свёрнутый кусок страницы… И тут его осенило. Он сделал несколько зарисовок, и одна из них ожила. Всего одну фразу вписал Унэн чуть ниже картинки, после чего Книга вздрогнула и безукоризненно чётким почерком невидимая рука принялась дополнять начатое.

«Тнаммо широко распахнул окно, и его посланница ловко приземлилась на подоконник…»

* * *

Тнаммо широко распахнул окно, и его посланница ловко приземлилась на подоконник. Хиргол, стоявший рядом, ахнул от неожиданности и отпрыгнул в сторону. Птица (огромная; как только смогла она пролететь так долго?) вытянула шею, взмахнула несколько раз крыльями и… превратилась в Альмрин. В Альмрин–девушку. От появления которой у юноши неизменно возникал сумбур в голове.

Улыбнувшись Хирголу, Альмрин извлекла откуда–то из складок своей накидки свёрнутый вчетверо обрывок страницы.

Тнаммо тщательно осмотрел и обнюхал страницу, поднёс к ней пламя спиртовой горелки (отчего Хиргол впал в полнейшее изумление — зачем уничтожать добытое с таким трудом?) и довольно улыбнулся. Бумага не загоралась.

— Спасибо, моя дорогая, — улыбнулся Тнаммо и погладил девушку по голове. Та прижалась к его плечу и следила, как её повелитель смотрит на покрытый непонятными письменами лист, словно тот даровал власть над всем миром.

— Что это? — осмелился выговорить Хиргол.

— Это? — Тнаммо, казалось, впервые заметил его. — Это ключ к могуществу, ученик. То, чего так добивалась вся Восьмёрка.

«И чего она может и не получить», говорили его глаза.

— Но что же это?

— Ты хочешь знать слишком много, — нахмурился Тнаммо. — А это обычно сокращает жизнь. Все вещи собраны?

— Да, наставник.

— Превосходно. Ну что же, сегодня я поработаю над этим листом, а завтра ты отправишься с ним в Лерей.

— Я? — Хиргол перепугался так, что у него перехватило дыхание.

— Ты, конечно, — лениво кивнул Тнаммо. — Мы с Альмрин уйдём в тень. Моя миссия закончена; мои обязательства перед Восьмёркой исполнены. Ты, как и мечтал Первый, знаешь достаточно, чтобы создавать ему всяческих шпионов, убийц и прочий «оживший» инструмент. Меня же всё это утомляет. Я не верю в успех плана Первого.

— Почему? — Хирголу начинало казаться, что он видит страшный сон. Теперь ему действительно хотелось, чтобы он никогда не слышал этих слов, а Тнаммо никогда их не произносил. Но остановиться уже не мог.

— Потому, что он пытается использовать силу, не потрудившись её изучить. Он выкопал описание Книги где–то в заброшенных архивах, и с тех пор охотится только за ней. По мне, лучше бы мы никогда её не находили.

— Какой Книги?

Тнаммо молча махнул рукой. Ответа не будет, означал этот жест.

— В своём донесении Первому можешь сказать, что я умываю руки. Я честно выполнил свою часть уговора и теперь свободен.

Хиргол сидел, потупив глаза, и лицо его наливалось красным цветом. Тнаммо только усмехнулся.

— И вам… не страшно? — прошептал, наконец, юноша.

— Мне? — Тнаммо обнял Альмрин за плечи и улыбнулся. — Сынок, ты никогда не знал, что такое настоящий страх. Тебе только кажется, что знал. Так что ответом будет — нет. Теперь не боюсь.

Он поднялся и направился к выходу. Альмрин шла следом.

— А тебе я дам совет, — неожиданно продолжил Тнаммо, остановившись. — Никогда больше не попадайся на крючок. Тебя подцепили раз — подцепят и повторно. Или ты вырвешь его из себя — что будет очень больно — или всегда будешь у кого–нибудь на побегушках.

Хиргол сидел, не поворачиваясь лицом к дверям, и чувствовал себя очень скверно.

— Через полчаса ужин, — обыденным тоном добавил Тнаммо и ушёл, тихо закрыв за собой дверь.

* * *

За окном, не переставая, пели цикады.

Унэн проснулся рывком, словно всплыв на поверхность воды. И сразу же перепугался. Он был у себя в спальне, на своей кровати; окна были распахнуты, и внутрь вливался поток свежего воздуха.

Унэн подскочил к окну и некоторое время наслаждался прохладой и свежестью. Всё тело гудело; сон, каким бы долгим он ни был, не принёс полного отдыха. Самое неприятное состояние.

— Всё пропало, — произнёс монах вслух. — Где книга, интересно? Почему я здесь?

— Потому, что заснул прямо над книгой, — ответил голос. Судя по направлению, с монахом заговорил табурет. Правда, отчего–то голосом Шассима.

Монах оторопел.

— Мы отнесли тебя сюда и решили, что немного отдыха не повредит, — и флосс, наполнив комнатку шорохом, опустился на стол. — Приводи себя в порядок и продолжим.

— Что продолжим? — монах почти кричал. — Страница давно уже у Восьмёрки, или как вы там её зовёте. Боги, если сейчас ночь, её можно было переправить туда тысячу раз, клянусь посохом моего великого предка!

— В кабинете тебя ждёт ужин, — флосс, казалось, не обратил внимания на этот взрыв. — Как закончишь, спускайся в зал для медитации.

И, выпрыгнув в окно, исчез в гудящей на разные голоса темноте.

У монаха чесались руки подпрыгнуть и изо всех сил ударить по столу, превратить его в груду опилок. Отвести душу. Но, поразмыслив, он не стал этого делать.

В самом деле, стол–то здесь при чём?

* * *

— Не помешал? — послышался голос с восточной стороны зала. Норруан неторопливо крался вдоль портьер, сжимая в кулаке несуществующий кинжал, и жалел, что оставил дверь открытой. Кого ещё принесло?

Голос, судя по звучанию, принадлежит человеку пожилому.

Вот он, стоит совсем рядом со входом, и не думает скрываться.

Норруан выступил из темноты.

— Нет, — ответил он сухо. — Я люблю бродить в одиночестве… привык уже. Но раз уж пришли, входите, будьте гостем.

— Хвала Мудрейшему из Мудрых, вы не сердитесь, — обрадовался человек отчего–то. — Извините мою настойчивость… у вас здесь всегда так темно? С годами глаза мои никуда не годятся.

— Не всегда, — ответил Норруан, всё больше поражаясь необычному посетителю, и по привычке щёлкнул пальцами — так он всегда зажигал свет в Моррон. Осознание пришло с опозданием. Сейчас старик от души посмеётся над ним, потерявшим всякую силу.

Свет зажёгся.

Пришедший оказался невысокого роста, с лицом, изборождённым морщинами, чрезвычайно тощим. Как только душа держится! Но Норруан не обращал внимания на внешность гостя. Он обрадовался так, что почти потерял голову. Моя сила! Моя сила! Моя…

— Как у вас тут… интересно, — с уважением отозвался старик, подходя к камину, в котором уже весело пылали три огромных бревна. — Никогда не видел подобного. Вы здесь в первый раз?

Этот вопрос вернул Норруана к действительности. Он сразу понял, о каком именно месте говорит его новый знакомый.

— Да, — согласился он неохотно. — В первый. Не скажу, чтобы это сильно радовало.

— Да вам невероятно повезло, мой дорогой! — воскликнул старик и сел на краешек стоявшего рядом массивного кресла. — У вас теперь целая вечность, чтобы думать, думать, думать. Принимать решение. Теперь–то вы это понимаете?

— Не вполне, — честно признался Норруан.

Старик вздрогнул, и некоторое время смотрел в совершенно чёрные глаза собеседника.

— Вижу, — кивнул он, наконец. — Вижу. Знаете что? Ко мне иногда приходит старый приятель. Когда–то он тоже был здесь… ожидающим, — старик подчеркнул слово интонацией. — Но теперь иногда удостаивает своего старого знакомого визитом. Мой вам совет — зайдите как–нибудь ко мне. Конечно, такие визиты против правил, но Юарон — человек очень осторожный.

— Как вы сказали, его зовут? — встрепенулся Норруан.

— Юарон. Своё имя называть не буду — сами прочтёте. Итак, заходите. Второй поворот направо, два этажа вверх, пятая комната по левой стороне. Запомнили?

— Да, — в голове у Норруана по–прежнему творилась суматоха, но теперь, по крайней мере, там было гораздо меньше безысходности. — Приглашаю вас поужинать. Прямо сейчас.

— Мне, право же, неудобно, — принялся отказываться старик, но Норруан сразу понял, что если тот и вкушал деликатесы, то давным–давно.

— Ужин, — приказал Норруан уже совсем весело, подняв ладонь властным жестом, и замок с радостью исполнил приказание.

* * *

Ужин получился невесёлым.

— Что такое, малыш? — спросил, наконец, Тнаммо, подняв голову. — Испугался, что придётся возвращаться? Ерунда, рано или поздно всё равно пришлось бы. Воспринимай это, как должное. Что случится, то случится. А если проявишь твёрдость, то выйдешь из воды сухим и невредимым.

— Вам легко говорить, — буркнул Хиргол, вяло ковыряя вилкой в тарелке. — Вам ничем не угрожают.

Тнаммо расхохотался.

— Да ты шутник, — проговорил он, едва не поперхнувшись. — Не угрожают. Верно. Потому что не могут, — он поманил Альмрин, и та встала у него за спиной, положив ладони ему на плечи.

— Скажите, Тнаммо, — решился, наконец, юноша. — Кто она? Почему почти всегда молчит? Почему вы возите её с собой?

— Ну что же, могу и сказать, — пожал плечами Тнаммо, продолжая жевать. — Она моя дочь.

Теперь Хиргол едва не поперхнулся.

— Дочь??

— Ты считаешь, что она не совсем человек? Верно. И всё же она мне дочь. Я создал её, несмотря на проклятие. — Лицо Тнаммо исказилось на миг. — Именно поэтому мне теперь нечего бояться.

Хиргол молча смотрел на наставника, ничего не понимая.

— Ладно, ученик, — Тнаммо отодвинул в сторону тарелку. — Я скажу тебе то, что так хочет знать Первый. Но не полностью — так и тебе, и мне безопаснее. Будешь настойчив — отыщешь ответ сам. Помнишь, отчего… големы не живут долго?

Хиргол долго вспоминал некогда заученный урок.

— Потому, что заклинание начинает преображать их материю в живую, — ответил он, наконец. — А живое, но неодушевлённое существо быстро погибает.

— Верно, — Тнаммо положил руки на стол. — Становится или живым — и тогда погибает, как тело, из которого изгнали разум — или нежитью. Со всеми вытекающими последствиями. А теперь скажи, можно ли создать голема, не наделяя его хотя бы частью, — Тнаммо сложил пальцы руки в щепоть, — жизни?

— Н–нет, — ответил недоумённо Хиргол. — Потому что даже приближаясь к материалу… — он осёкся и уставился на спокойно разглядывающую его Альмрин.

— Догадался, — усмехнулся Тнаммо.

— Она… и есть… ни живое, ни нежить? — Хиргол сглотнул. — Но как же… ведь она сама действует… разговаривает…

— Всё, — отрезал Тнаммо. — Больше ты от меня ничего не услышишь. Да, это так. Я сделал то, что считалось невозможным: превратил абсолютно неживое не просто в живое, но в разумное. Думай, что хочешь, но это — человек. Нет ничего, что она не смогла бы сделать для меня. Это единственное существо, которое я люблю.

Во взоре Хиргола скользнуло что–то масляное, и он едва заметно поджал губы, быстро скользнув взглядом по девушке. Очень быстро.

— Дурак, — скривился Тнаммо с величайшим презрением в голосе. — Только тебе могла прийти в голову мысль, что можно создать живое существо исключительно для подобных развлечений. Повторяю ещё раз: она моя дочь. Запомни это хорошенько. Потому что о чём ты думаешь, то и создаёшь. Помни это, мой глупый ученик, и никогда не забывай. Иначе участь твоя будет незавидной.

Он встал и направился в сторону кабинета. Альмрин осталась и принялась убирать со стола.

— Советую быть наготове, — сухо напомнил Тнаммо, не оборачиваясь, — ты отправляешься ночью.

* * *

— Так, — произнёс Унэн и весь зал притих. Собственно, он и так молчал. Все его сородичи, что вместе с ним пришли на Ралион, ради распространения Учения… три Особых отряда, в полной боевой готовности, Айзала и Шассим и кое–кто ещё, кого монах даже не знал — все сидели, затаив дыхание, и ждали, что произойдёт.

Пришло время действовать, понял монах. Он ощущал себя нелепо, единственным актёром на сцене, который, к тому же, умудрился забыть всё, что надлежит делать. И от того, вспомнит или нет, зависит, расстанется ли он с головой или же сохранит её.

Слова никак не приходили на ум. А время шло.

Монах подумал и дописал несколько строк. Книга не приняла их; синие змейки соскользнули со страниц и юркнули в щели меж досками пола.

Новая мысль пришла в голову. Такая же неудачная.

От напряжения у Унэна вспотел лоб. Он вытирал его вновь и вновь, уже не очень–то церемонясь.

А фразы появлялись сами, и оставляли очень мало места для изменений. Вот Хиргол поднимается к себе. Собирает вещи. Долго смотрит на медальон… с грозной и издевательской надписью. Что–то надо предпринять. Очень быстро.

Наконец, Хирголу послышался стук в дверь.

Всё, подумал монах обречённо. Если я сейчас же не придумаю, всё пропало.

* * *

— Вот тебе лист, — Тнаммо вручил молчащему юноше вырванный из неведомой Книги лист, в водонепроницаемом конверте. — Через десять минут спустишься в обеденный зал. Альмрин проводит тебя и даст проводника.

Тнаммо долго смотрел на хмурого ученика, и его лицо неожиданно расплылось в улыбке.

— Не переживай, юноша, — хлопнул он собеседника по плечу. — Боги милостивы — глядишь, ещё увидимся. Верь в себя, это главное.

И ушёл.

Хиргол долго смотрел на лист. Очень плотный… самая обычная бумага. На вид, по крайней мере. Интересно, зачем Тнаммо держал его у себя всё это время?

* * *

И тут монаха осенило. Все увидели, как его лицо озарилось внутренним светом; морщины разошлись и вместо них появилась уверенность и ехидная улыбка.

Наклонившись, он добавил всего несколько слов. И торжествующе оглядел зал, заметив, что Книга не возражает.

Незаметно для Унэна (полностью поглощённого происходящим), седовласый ольт и Шассим переглянулись. Едва заметно для окружающих, Шассим медленно прикрыл глаза и быстро открыл их вновь. Ольт кивнул и подал напарникам за своей спиной условный знак.

* * *

И в душу Хиргола закралось сомнение. Что, если… Он извлёк обрывок из конверта. Пристально смотрел на лист, даже понюхал его — в точности, как Тнаммо. Как он проверял его? Ах, да… И Хиргол поднёс уголок листа к пламени свечи.

Бумага весело занялась, и юноша едва успел потушить её.

Вот тут он перепугался до оцепенения. Лист поддельный, это очевидно. Настоящий Тнаммо приберёг для себя. Что Восьмёрка… виноват, Семёрка попытается сделать с ним, не имеет значения. А вот что она сделает с Хирголом и его семьёй, предсказать легко.

Руки стали влажными и начали сильно дрожать.

Сообщи Первому, подсказал внутренний голос. Сообщи. Пусть слабая, но надежда.

Едва соображая, что он делает, Хиргол вынул из тайника крохотный кристалл и сжал его в дёргающихся ладонях.

* * *

Первый подскочил, словно ужаленный.

Датчики тревожно пищали: связь с неизвестным способом шифровки, на ранее не использовавшейся частоте, на недопустимо высокой мощности.

От неожиданности Первый начисто забыл слова, запрещавшие связь на расстоянии.

* * *

— Сигнал! — воскликнул один из сидящих в зале. — Сильный сигнал, сорок два — сорок шесть; семьдесят три — семьдесят восемь, девять!

— Сужайте круг, быстро, — приказал седовласый, и вся его команда вскочила, застёгивая пряжки и приводя в действие снаряжение. Взгляд ольта, обращённый на Унэна, был почти умоляющим. — Подержите его хотя бы десяток секунд.

* * *

Слова не шли на язык Хирголу. Он вдруг осознал, что будет говорить с Первым; что чрезвычайно разозлит его незапланированным обращением; что сообщит ему о якобы произошедшей подмене.

Что сделает Первый?

Тщетно Хиргол пытался выдавить из себя хоть слово. Осознание того, что он совершил самую серьёзную ошибку в своей жизни, уже не оставляло его. Руки словно примёрзли к кристаллу.

* * *

— Сорок два и три, — взволнованно объявил голос. Весь зал превратился из безмолвного склепа в шумный базар. На Унэна были обращены все взгляды, а сам монах, не обращая внимания, яростно строчил в Книге, время от времени бормоча проклятия.

* * *

Первый обрёл самообладание спустя пару секунд и прервал всякую связь. Теперь, чтобы вызвать кого–нибудь в течение ближайшего часа, придётся отойти километра на три.

Кто это мог быть?

Кто–то из Совета?

О Хирголе Первый даже не подумал.

* * *

Как в комнату ворвался Пятый, как разжал ему пальцы и растоптал кристалл — Хиргол помнил смутно. Зато помнил, как увесистая пощёчина мигом вернула его в полное сознание.

— Идиот! — бушевал Пятый. — Ты понимаешь, что сейчас будет? Впрочем, куда тебе… Быстро, со мной! Они вот–вот появятся здесь!

— Но… лист… — Хиргол указал на поддельный лист и осёкся. Лист был совершенно целым. Ни обгоревшего уголка, ни даже копоти. Что же это было?

— Быстро, — Тнаммо едва не оторвал ему руку. Он проволок незадачливого ученика через множество коридоров, не обращая внимания на протесты, швырнул на пол и кинул в лицо перепуганному Хирголу что–то маленькое, живое, испуганное. Предмет жалобно пискнул, когда юноша схватил его, защищая лицо.

— Уходи, — резко приказал Тнаммо, и стена за спиной Хиргола расступилась. Он плохо осознавал происходящее. Запоминались отрывочные образы. Тревога на лице Альмрин; ярость и обречённость на лице её создателя. Что–то медленно кипящее в реторте с длинным носиком. Свист сквозняка.

— Очнись, — Тнаммо рывком поднял юношу на ноги и сделал то, от чего тот сразу же пришёл в себя.

Вручил ученику свою тетрадь. Где было записано всё… или почти всё, что мог делать и делал Тнаммо. Невероятно, но он это сделал.

— Иди вперёд, — сухо указал Тнаммо, — и выпусти проводника. — Хиргол раскрыл ладонь и увидел нечто, напоминающее небольшого горностая. Как всегда, чёрно–белого. — Следуй за ним и не вздумай останавливаться. Понял?

— Но… — Хиргол не вполне соображал, что хочет сказать.

Тнаммо медленно повернул его лицом к чёрной пасти прохода и чуть подтолкнул.

— Иди, — повторил он, и голос его дрогнул. — Иди и будь умнее.

Послышался скрежет смыкающихся скал. Хиргол обернулся и успел увидеть Альмрин, вопросительно смотрящую в глаза Тнаммо. Эту картину он запомнил на всю жизнь.

* * *

Отряд прибыл, когда крепость, воздвигнутая Тнаммо, уже заканчивала складываться внутрь самой себя.

— Проклятье, — буркнул один из бойцов. — Мы опоздали.

— Нет, — и ольт указал пальцем на две фигурки, взбирающиеся вверх по дымящимся руинам. — Вперёд. Брать живыми, если удастся.

Над островком бушевала гроза. Особой радости Отряд от этого не испытывал; в грозу подобные операции вести очень трудно. А ведь нужно было предотвратить использование магии — иначе пташка ускользнёт. Все, кто отвечал за нейтрализацию магии, уже появились по всему побережью острова, и гроза могла серьёзно помешать им. Проклятье.

…Тнаммо, напротив, был совершенно спокоен. Он не понял, как именно узнал Совет о его укрытии; но самое главное теперь — задержать их. Если Хиргол дойдёт до вторых Ворот, он ускользнёт. И вовсе не к Первому, как опасается, дурачок. К Первому он попадёт, только если поддастся на шантаж. И ведь может поддаться, конечно… ну да ладно. Мост перейдён и сожжён.

Альмрин стояла рядом, спокойная и уверенная в себе. Пока её отец рядом, ничто не сможет повредить им.

* * *

Оказавшись во мгле, Хиргол торопливо выпустил зверька (который, как оказалось, ярко светился в темноте) и тот живой ленточкой поскакал по камням. Двигался он на удивление быстро, и юноша поспешил за ним, время от времени ударяясь о скалы и спотыкаясь. Но больше всего он опасался, что может потерять проводника из виду.

* * *

— Мы не можем приблизиться, — прокричал в камень–передатчик один из бойцов. — Что–то отталкивает нас. Кто–то защищает их.

— Что там происходит? — спросил Рамдарон спокойным голосом. Всё происходящее на островке показывалось в виде проекции на стене Зала медитаций и обитатели монастырей сейчас собрались в зале — молча следя за развитием событий.

— Не знаю, — растерянно ответствовал монах, озадаченно глядя на самостоятельно закрывшуюся Книгу. — Она закрылась. Я не могу ни прочесть, ни вмешаться.

— Так открой!

— Сам бы попробовал, — хмыкнул Унэн, тщетно пытаясь исполнить просьбу. — Бесполезно. Если она не захочет открываться — не откроется.

— Я говорила, что добром это не кончится, — прошептала Айзала едва слышно. — Книга использует нас, а мы и рады.

* * *

Тнаммо досчитал до тысячи. Всё. Теперь Хиргол в безопасности — можно уходить. Он протянул Альмрин руку, и они принялись спускаться, под проливным дождём. Сейчас дойдём до моря… и поминай, как звали, думал Тнаммо холодно. Прощайте, люди. Я не желал вам зла… честное слово, не желал. Но имел глупость пообещать содействие вашим недругам. А Тнаммо всегда выполняет обещанное.

— Сделайте же что–нибудь! — крикнул кто–то. Бесполезно. Ни подойти, ни выстрелить. Ничто из снаряжения не действовало, стоило оказаться в радиусе ста метров от преследуемых. Никто не мог приблизиться ближе — что–то неумолимо отталкивало охотников в сторону. Не позволяло напасть.

Было очевидно, что преследуемые рассчитывают добраться до берега.

Восемьсот шагов до моря. Кольцо окружения двигалось следом, не в силах ничего предпринять.

Пятьсот шагов.

Триста.

Никто не заметил, откуда он взялся. В сотне шагов перед Тнаммо и его спутницей, в вспышке молнии возник некто высокий, одетый, как потом удалось припомнить, в просторное одеяние чёрно–белой расцветки… то ли сшитое из звериных шкур, то ли нет. Никто не запомнил его внешнего вида. Но Тнаммо, видимо, узнал его.

— Ты?! — прорычал он и кивнул Альмрин. Та неуловимо преобразилась. Если бы её лицо увидели охотники, на неделю ночные кошмары им были бы обеспечены.

Альмрин рванулась вперёд, словно ожившая стрела.

Пришелец воздел руки к небесам, и молния сорвалась с кончиков его пальцев, впиваясь в низкие, бурно изливающиеся тучи.

Альмрин неслась вперёд, менее всего похожая на человека — вытянутая, стремительная фигура; тень, не знающая пощады.

Тучи расступились над головой пришельца.

Молния ударила по тому месту, где стоял Тнаммо… Нет, не молния. Сверкающая глыба камня, неведомо как упавшая с небес, прочертила огненный штрих, и Тнаммо не стало.

Взрывом нападающих отбросило в разные стороны; никто, впрочем, не пострадал.

Дымящийся кратер метров пятнадцати диаметром — вот и всё, что осталось от Пятого. Чёрно–белый пришелец исчез до того, как Альмрин успела добраться до него. Резко развернувшись, она молниеносно вернулась к тому месту, где только что стоял её отец.

Долго смотрела в глубь дымящейся, возмущённо шипящей под дождём воронки, не веря своим глазами.

После чего упала ничком и замерла, вцепившись руками в мёртвый камень.

* * *

Хиргол едва не раздавил крохотного провожатого. Только что зверёк тёк вперёд, стремительный и ловкий… и вдруг остановился. Сел, подняв острую мордочку, и заскулил. В голосе его звучала такая тоска, что Хиргол вздрогнул, словно от удара кнутом.

Что–то случилось с Пятым.

Что теперь? Что станет с горностаем? Рассыплется прахом, как принято считать? Хиргол похолодел. Вот она, самая страшная смерть — от голода и жажды, в мрачном лабиринте, без надежды на спасение.

Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем зверёк опустился на все четыре лапки и побежал дальше. Теперь, однако, он не скакал ловко и непринуждённо. Напротив, движения его стали медленными и неуклюжими. Порой Хирголу казалось, что он слышит, как проводник продолжает скулить.

От этих звуков хотелось завыть самому.

* * *

— Взять её, — приказал ольт, когда убедился, что от Тнаммо действительно ничего не осталось. — Осторожно. Крайне осторожно. Готовьте сети.

Девушка — или что это было на самом деле — лежала неподвижно, прижимаясь щекой к мокрому граниту. Не обращая никакого внимания на осторожно подкрадывающихся людей. Ничто не препятствовало ловцам: таинственная внешняя защита исчезла, похоже, вместе с Тнаммо.

Кто–то метнул сеть.

Всё произошло мгновенно. Спустя один удар сердца девушка уже стояла на ногах.

Рванула сеть к себе, почти полностью оторвав охотнику кисть.

С размаху ударила того в грудь, сломав половину рёбер. Не помогли ни магический щит, ни одежда, способная спасти от пули, выпущенной в упор. Разорвав сеть в клочья, Альмрин молча пошла вперёд, спускаясь к центру воронки.

К раненому тут же бросились его товарищи.

Кто–то присвистнул.

Вообще–то в таких случаях полагалось стрелять на поражение. Но ни у кого не поднималась рука — что само по себе было очень странно.

Девушка присела, словно надеясь спрятаться за кромкой воронки. После краткого замешательства десятки бойцов возникли на краю кратера.

Никого.

Только узкая нора, словно проеденная каменным червем. Да только откуда ему здесь взяться?

Ольт долго сидел перед отвесно уходящим вниз проплавленным ходом и понял, что операция провалилась. Неважно, засыпало ли злосчастный лист или нет. Все ощущали, что проиграли. Даже если удастся схватить этого третьего.

Никто не решался посмотреть в глаза своим соседям.

— Отбой, — в конце концов скомандовал ольт.

* * *

Из Зала медитаций все расходились с тяжёлым чувством.

* * *

Гость очнулся. Задремал. Как некстати. А надо бы продолжить осмотр Замка… да и о еде пора думать.

Он спустился вниз и понял, что обеденный зал залит ярким светом и что там стало гораздо теплее. Гость вихрем сбежал по лестнице и остановился у порога. Ярко пылал камин; брёвна сгорели почти на три четверти; стол был уставлен всевозможными яствами — видно было, что здесь кто–то очень вкусно ужинал.

И, похоже, не один.

Впрочем, оставшейся еды хватило бы ещё десятка на два очень голодных человек. Но Гость не торопился сесть за стол; он замер и принялся вслушиваться в звуки, которые доносились отовсюду. Было, правда, почти совсем тихо.

Гость стоял так очень долго. Пока не осознал, что в Замке, кроме него, никого нет.

Часть 7. Возмещение

XXIV

— Звучит не очень–то обнадёживающе, — покачала головой Айзала, услышав подробное описание того, что случилось на островке. — Лист мы всё–таки потеряли.

— Но…

— Остров изучили вдоль и поперёк, — продолжала она, не обращая внимания на протесты. — Ничего. Подземные ходы настолько обширны, что у заблудившегося в них человека шансов выжить практически нет. Я и так уже попросила Наблюдателей перекрыть все пути, ведущие с островка. Они сделают всё, что смогут, но рядом всё–таки Лауда.

С населением Лауды, как подземным, так и наземным, до сих пор не удавалось найти общего языка. Вырвавшись некогда из рук магов, наподобие тех, кто сейчас оставался в Семёрке (сомневаться в гибели Тнаммо не приходилось), обитатели Выжженной земли стали крайне недружелюбны к любым пришельцам извне. Даже самые отчаянные путешественники предпочитали огибать побережье острова по меньшей мере в тридцати километрах от берега. Да и что там делать, в отравленной пустыне?

— Ты хочешь сказать, что вся затея была напрасной, — насупился Унэн.

— Я хочу сказать, что стоило искать иной путь.

— Какой ещё иной? Оставалось несколько часов.

Жрица промолчала.

— В любом случае, Сунь, тебе сейчас следует подумать над тем, куда бы спрятать Книгу — так, чтобы она навсегда исчезла из Ралиона. Мне не нравится, что происходит вокруг неё; мне не нравится, что никто не в состоянии ей управлять. По–настоящему. Похоже, что Книга — сложный инструмент, она выполняет собственную задачу, о которой нам ничего не известно.

— Может, сдать её в Совет? — язвительно осведомился монах.

Никто из специалистов по магическим инструментам не смог даже открыть Книгу, едва она покидала территорию монастыря. Но даже на территории монастыря лишь Сунь Унэн и Шассим могли открыть её. О близнецах монах старался не думать.

— Можешь не сдавать, — жрица была воплощением спокойствия, — но придумай, как от неё избавиться. Больше всего меня беспокоит то, что о Книге знает Семёрка. Они притаились, но эти люди не отказываются от борьбы. Несомненно, они попытаются добыть её ещё раз. Если вырванный лист не попадёт по назначению.

— Может, попытаться вернуть лист при помощи неё самой? — вступил в спор Шассим.

— Уже, — вздохнул монах. — Я уже написал соответствующую фразу — что лист, во что бы то ни стало, должен вернуться к остальной Книге, из которой больше никому не суждено вырвать ни клочка.

В комнате повисла гробовая тишина.

— Ты меня поражаешь, — вздохнула Айзала и поправила венок. — Хорошо, если сюда не явится вся армия Лерея — передавать тебе листок. А попутно сжечь монастырь дотла. Ты же не написал, как именно должен он вернуться?

Монах отрицательно покачал головой.

— Этого я и опасалась. — Айзала встала. — Ну да ладно. Что сделано, то сделано. На носу сбор урожая, Сунь — загляни ко мне ближе к вечеру, надо поговорить о делах торговых.

— Ну хоть за что–то меня ещё ценят, — Унэн выразительно развёл руками. — Разумеется, я приду. А пока… Шассим, не составишь ли мне компанию? Я подумал, что стоит прогуляться в… одно известное нам обоим местечко.

— Составлю, — ответствовал флосс. — Но сначала поохочусь. С самого утра ничего не ел.

* * *

Монах спускался в тот самый подземный проход, где не столь давно он с Шассимом обнаружил необычный портал… с Непереводимым словом, начертанным на нём. Мысль о том, что Книгу можно спрятать там, пришла неожиданно. Место это, несомненно, не страдает от избытка посетителей, но самое главное — то, что оно не находится на Ралионе.

После того, как представители Совета убедились, что портал пропускает только Унэна и Шассима, они поумерили свой пыл. Ограничившись только тем, что поставили на пути к порталу постоянно функционирующий магический «глаз», сообщающий обо всех, кто входит либо выходит из портала.

Путешествовать предстояло, по меньшей мере, час, и волей–неволей монах и флосс разговорились.

— …Совет признал, что политика в отношении Лерея с самого начала была неправильной, — признал флосс. — Главной ошибкой было позволить им сотрудничать с другими странами в области магии, техники и так далее. Не убедившись, что Девятка обезврежена.

— Странно, — Унэн отозвался не сразу. — По–моему, сотрудничество пошло им на пользу. Во всяком случае, эпидемии прекратились. Наркотики употребляются в значительно меньших масштабах. Религии, не объявленные государственными, более не преследуются. Можно только радоваться.

— Это всё официальные сообщения, — возразил Шассим. — Большинство из них приходит из самого Лерея. Если бы там решили, что пора прекратить враждовать со своими соседями, то впустили бы Наблюдателей.

— Они не протестовали против восстановления постов Наблюдателей.

— Это неправда. В Лерее сейчас три центра деятельности Наблюдателей, и все они подпольные. Все переезжают с места на место по меньшей мере раз в неделю. За голову каждого из Наблюдателей назначена немалая награда — и совсем недавно одна такая награда была выплачена.

— Значит, вы…

— Мы не всемогущи, — Шассим всё чаще употреблял местоимение «мы» и Унэн подумал, что надо будет узнать, кого он имеет в виду. — Все крупнейшие специалисты Совета получили обучение до начала Сумерек. Сейчас, по многим причинам, не удаётся подготовить ни одного профессионала подобного уровня — ни нам, ни Семёрке. Одна история с Незавершённым обошлась в сто тридцать с лишним пропавших без вести магов. И более полусотни погибших. Я уже не говорю о жертвах среди мирного населения.

— Я знаю, — Унэн содрогнулся, припомнив эту историю — последнее и самое мощное вмешательство божества в дела смертных. Такое случалось крайне редко, но если уж случалось, то последствия были тяжёлыми. То, что Ралион отделался всего лишь Сумерками, было очень хорошо. Были случаи, когда исчезали целые народы, а то и миры. Обо всём этом, разумеется, можно было узнать только от богов или аналогичных им существ… но отчего–то все эти истории не давали повода усомниться в их истинности. Боги не лгут, гласит поговорка. Однако и не говорят всей правды, подумал Унэн. Наверное, не зря боги позволили смертным превратить слово из орудия власти над миром в изношенный инструмент, в котором лишь избранные, не жаждущие власти над миром, в состоянии увидеть самое мощное оружие разума. Унэн откашлялся и поправил постоянно сползавший с плеча рюкзак с Книгой внутри.

Тот, кого звали Незавершённым, вспомнилось монаху, перестал существовать. Появилось иное божество, безымянное, которое условно называли Завершённым. Жаль, что это было без меня, подумалось настоятелю. Гибель и рождение божеств — явление чрезвычайно редкое.

— И всё–таки, чем плохо то, что Лерей цивилизуется? — продолжил он. — Разве не то же самое проделывалось с остальными народами, считавшимися отсталыми — ко всеобщему благу? Островные государства… Киншиар… Многие провинции, входящие в Федерацию, наконец.

— Никто никогда не спрашивал, сколько пролилось крови ради того, чтобы эта цивилизация установилась, — пояснил флосс. — Разум не является основанием для того, чтобы объявить себя выше природы. Разум — это бремя, и бремя тяжёлое. Если разум не тренировать, не закалять, не очищать от сорняков, наконец — он обратится в противоположность себе.

— Зачем меня–то в этом убеждать? — удивился монах.

— Мне показалось, что под словом «цивилизуется» ты понимаешь несколько не то, что привык понимать я.

— Так в чём же, по–твоему, задача разума?

— В том, чтобы оправдать своё существование.

— Интересная формулировка, — покачал монах головой. — Мне казалось, что разумное состояние — всего лишь переходный этап к другой, более достойной цели. Вспомогательный инструмент, так сказать.

— Разум и цель, и инструмент, — произнёс флосс и остаток пути молчал, о чём бы монах ни пытался завести разговор.

* * *

В общем–то, Сунь Унэн никогда не был прочь поучаствовать в приключениях. Чем страннее, тем лучше. Умение рисковать было его сильной стороной: он всегда чуял, когда стоит остановиться, а когда можно поставить на карту всё. Поставить и победить.

В конечном счёте, опыт многих прожитых жизней в сочетании с изредка просыпавшимися талантами великого предка что–то значили. Как там ни говорили, был этот предок, несомненно был — пусть в другом месте, в другом мире, в другом времени.

Однако последний километр пути к порталу со странным словом «анектас», начертанным на входе, монаха всё больше разбирали сомнения. А сомнения сродни параличу, слепоте рассудка; подобная слепота может быть крайне опасна.

…Вот он ступает по прохладному камню, вдыхая пыльный воздух заброшенных подземных ходов, и сомнение безостановочно гложет его. Очень простое сомнение: стоит ли оставлять Книгу там, по ту сторону портала? Или лучше вооружиться ею и пойти в наступление на таинственную Семёрку? Просто скрывать её бессмысленно: фрагмент в пути, и можно биться об заклад, что Семёрка рано или поздно его получит.

Так что же?

Монах обнаружил, что стоит перед порталом, глядя на штриховой силуэт — он сам, и флосс у него на плече; замершие в нерешительности перед препятствием. Жизнь была гораздо проще, мрачно подумал монах, когда я не знал о существовании Книги, о возможности перекраивать мир росчерком пера. Писатели спорят, существуют ли воображаемые миры, где происходят придуманные ими события. Что бы они сказали, если бы увидели Книгу в действии?

— Я не хочу идти внутрь, — произнёс монах, ощущая, что сходит с ума от противоречивых сил, борющихся внутри него. — Я знаю, что это самый простой выход, и всё же…

Портал ярко засветился перед глазами.

Хор голосов грозно зазвучал под сводами черепа Унэна; накладываясь на их неприятное эхо, играла дивная музыка — музыка, которую не в состоянии написать никто из смертных.

Унэн видел, как входит внутрь, как бросает Книгу за первой же попавшейся дверью, как выходит наружу — довольный тем, что сделал. Возвращается к себе в монастырь, садится за стол… и раздаётся стук в дверь.

«Кто там?», — спрашивает Унэн.

«Подарок от вашего доброго друга», отвечает незнакомый голос.

Унэн поднимается со стула, открывает дверь и видит, как курьер срочной почты с поклоном протягивает ему массивный свёрток. И Унэн, даже не открывая его, знает, что там, внутри. Оборачивается, чтобы взглянуть на календарь… и видит, что всё началось сначала.

Тот самый день, середина весны.

Всё сначала…

— Всё сначала? — спрашивает Шассим с сомнением в голосе и энергично взмахивает крыльями. Волна прохладного воздуха приводят монаха в чувство. Книга у него в руках, тяжёлая, прочная и безмолвная. Откуда только что исходила эта, почти явственно слышимая угроза?

— Очнись, Унэн, — послышалось откуда–то издалека, и монах очнулся. Дремать дальше было страшно… но отчего–то не хотелось просыпаться.

— Как видишь, Книга с тобой согласна, — лёгкая насмешка промелькнула в шелестящем голосе Шассима.

В тот же миг мысли встали на место, и монах ощутил, что давление на разум пропало. Каким же оно должно быть, чтобы незаметно просочиться сквозь постоянно удерживаемый «щит»!?

— Ты думаешь, Книга смогла бы устроить нам… новый Зивир? — спросил монах, не ожидая никакого ответа. Откуда, в самом деле, Шассиму знать такие вещи!

— Спроси у неё, — предложил целитель.

— Кто ты? — спросил Унэн, держа Книгу перед собой. Он по–прежнему не ожидал ответа и чувствовал себя немного неловко. Словно ребёнок, застигнутый взрослым в самый разгар приключений в воображаемом мире. Когда жалко оставлять мир, в который так хорошо вжился, и невозможно объяснить взрослому, что этот мир действительно существует.

Книга открылась с такой силой, что монах едва удержался на ногах. Сама собой перелистнулась на последнюю нетронутую страницу. И новым, неровным детским почерком незримая рука принялась выписывать слова.

«Я… не знаю…»

Слова вспыхивали ярко, словно молнии; каждое из них раскатывалось внутри головы — так, что едва хватало сил терпеть. Флосс пошевелился за плечами у Унэна и, кажется, что–то сказал. Но монах не расслышал его слов: после раската грома невозможно расслышать тихий шёпот.

— Чего ты хочешь? — крикнул Унэн, не в силах расслышать собственный голос.

…Айзала, стоящая у алтаря и читающая гимн, замерла, словно ей неожиданно перестало хватать воздуха. Она тоже услышала эти слова; ей, в отличие от монаха, была слышна и интонация. Тот, кто говорил это, был испуган, смертельно испуган. Словно ребёнок, потерявшийся в тёмном лабиринте и неожиданно услышавший чей–то голос.

«Я… хочу домой…»

Теперь и Унэн услышал нотки ужаса. Тот, кто говорил, был на грани истерики. Было страшно представить себе, что может натворить испуганное существо подобной силы.

Тот, кого теперь именовали Первым, а ранее — Третьим, и кто давным–давно забыл своё настоящее имя, тоже вздрогнул, услышав раскаты исполинского голоса. Голоса, приходившего из мрака, в котором кончается всё, и откуда не возвращаются.

«Домой…»

Картина возникла перед глазами флосса и монаха — кружащийся водоворот, невероятных размеров, могучий и уходящий неведомо куда, и Книга — едва заметная щепочка, которую затягивает всё глубже и глубже.

«ОСТАВЬ ЕЁ В ПОКОЕ!»

Вопль был настолько неожиданным и пронзительным, что Унэн вздрогнул.

Книга выпала у него из рук и сама собой захлопнулась. Тут же смолкло густое, испуганное дыхание великана, чей голос только что сотрясал разум, и всё вокруг встало на свои места.

— Это ты? — обратился монах к нервно моргающему флоссу. Тот утвердительно мотнул большой головой. Унэн поморщился и два счёта избавился от неприятных ощущений, точно нажав указательными пальцами на правильные точки у висков.

— Я, — слабо проговорил Шассим. «Уши» его тихонько двигались — флоссу было нехорошо.

— Думал, что у меня голова лопнет, — признался Унэн, осторожно укладывая Книгу в рюкзак.

— Я тоже, — отозвался флосс. — Видел бы ты себя… Глаза остекленевшие, вид перепуганный. Я стал опасаться, что не смогу докричаться. Ну что, уходим?

— Уходим, — кивнул монах и бросил последний взгляд на едва различимый рисунок на глянцевой поверхности портала. Ребёнок, подумалось ему. Ребёнок, потерявшийся во тьме. Что бы это значило?

Спустя какую–то минуту голова вновь раскалывалась от боли.

* * *

…Хиргол, потерявший счёт времени и едва державшийся на ногах, тоже вздрогнул, услышав чудовищный голос. Пока он тщетно зажимал уши, стремясь избавиться от этого кошмара, горностай убежал за пределы досягаемости.

Однако стоило последнему громоподобному звуку затихнуть, Хиргол неожиданно понял, что видит в темноте. Всё вокруг то вспыхивало призрачным зеленоватым свечением, то вновь становилось чёрным. Постепенно мерцание яркости прекратилось, и всё стало чуть зеленоватым — не самый приятный оттенок, но видеть можно. Что самое странное, Хиргол увидел следы горностая — красноватые, медленно гаснущие пятнышки, убегающие в ранее неприметную щель меж каменных колонн.

Он кинулся по следам и навстречу ему живым факелом выскочил зверёк. Остановился, внимательно глядя человеку в глаза, и тихо тявкнул.

И припустил прежним курсом, время от времени оглядываясь.

Окружённый странным, призрачно–зелёным миром, Хиргол из последних сил переставлял ноги. Горностай светился ярко–белым огоньком, то удаляясь, то приближаясь. Юноша мечтал об одном — уснуть.

* * *

— Есть идея, — неожиданно объявил монах, глядя на горизонт, где угасали последние волны заката. Здесь, в горах, закаты и восходы особенно выразительны. Внизу, где воздух изобилует пылью, закат долог и размыт, небо медленно плавится и медленно остывает. Здесь же всё происходит стремительно и ярко — словно работает искусный художник. Два–три точных движения — и вот вам закат.

Звёзды здесь, наверху, ярче, сильнее, пронзительнее, чем внизу.

— Там, в Лерее, давно знают про Книгу, — продолжил Унэн, любуясь звёздным небом. Флосс восседал рядом, недвижный и незаметный — но был весь внимание. — Я даже готов предположить, что они не имели ни малейшего понятия о том, что же именно им нужно. Ради приобретения Книги или её части они готовы пойти на всё. Но как они узнали о ней?

— Книга могла появиться на Ралионе столетия назад, — «пожал плечами» Шассим. — Вспомни о золотом мече, который принёс Империи Ар–ра победу и процветание на сотни лет. Он дожидался своего часа десятки тысяч лет, и был обнаружен случайно. Но стоило императору взять его в руки, как тут же выяснилось, что появление меча было давным–давно предсказано. Вспомни о сотнях других потерянных артефактов, про которые успели сочинить множество предсказаний, одно другого нелепее. Я не стал бы удивляться.

— Нет, ты не понял, — с жаром возразил Унэн. — То, что это возможно, я и так знаю. Меня интересует — каким образом. Кто им сказал? Кто придумал предание и как донёс до нужных ушей?

— Для этого придётся выяснить, когда Книга появилась здесь. Или узнать, кто её доставил. Нужна хоть какая–нибудь точка отсчёта.

— Я знаю, кто, когда и как её доставил, — монах вскочил на ноги. — И ручаюсь, что это произошло совсем недавно. Около восьми лет назад.

И принялся рассказывать,

Флосс прикрыл глаза и яркая, живая картина предстала его глазам.

Подножие гор. Каменные столбы, раскиданные там и сям; крохотный лесок внизу, в долине и ручеёк.

Двое людей… молодых людей… одна, похоже, девушка (флосс видит смутно, словно сквозь дымку) стоят у одного из столбов, глядя вверх. Картина меняется. На вершине столба возникает человек, высокий и худощавый, с вытянутым лицом. На миг нагибается… словно только что положил что–то себе под ноги. Улыбается и… шагает вперёд.

Флосс моргнул, и картинка растворилась.

— …вот и сказал мне, что книга лежала наверху. Хотя до него туда забиралось множество народу и… — монах осёкся, заметив, что флосс смотрит куда–то в сторону, прикрыв огромные глаза. — Ты меня не слушаешь? — спросил он почти обиженным тоном. — Зачем я тогда…

— Я всё видел, — перебил его флосс. — Человек, спрыгнувший… шагнувший с вершины столба, — поправился он. Унэн вытаращил глаза.

— Но я же… ах, да, — кивнул монах и с лёгкой завистью воззрился на друга. — Так ты видел его?

— Зеркало, — коротко приказал флосс и вновь прикрыл глаза.

Монах сделал шаг к высокому, в рост человека зеркалу.

Зеркало тускло осветилось изнутри. По ту сторону проявилось изображение человека. Не очень чёткие контуры. Видимо, флосс мысленно приблизил то, что видели другие глаза — менее сильные; что воспринял другой ум — менее сосредоточенный.

Чётче. Ближе. Вот, прекрасный кадр — человек вытянулся в полный рост, плащ развевается у него за спиной. Лицо человека быстро приблизилось. Замерло. Унэн лихорадочно искал в рукаве килиан, запоздало вспомнив о записи. Успел.

Запомнил!

Лицо повернулось — флосс позволил времени проползти вперёд на несколько мгновений.

Улыбка появилась на лице. Ветер откинул капюшон, и стало видно, что волосы человека пепельно–серые. Несмотря на то, что сам он не выглядел старым, глаза его были глазами очень древнего существа.

— Тот человек, Шассим, — сорванным он волнения голосом попросил монах. — Тот, который убегал от нас там… в зале за порталом.

Картинка потемнела и вновь проявилась. Теперь она выглядела гораздо чётче: флосс вспоминал то, что видел сам.

Лицо рывком приблизилось. Замерло.

Запомнил!

Несмотря на разное освещение, чёткость и обстановку, Унэн не сомневался, что видел одно и то же лицо.

Нет. Не одно и то же.

Но очень похожее. Различия были настолько тонкими… что можно было бы считать этих людей близнецами. Да и потом, откуда бы незнакомцу из зала было появиться… в прошлом?

Но что–то общее было. И это главное. Хоть какая–то зацепка.

— Спасибо, Шассим, — он отошёл от зеркала и взглянул на флосса. Тот выглядел, как и прежде, но глаза его налились кровью. Видимо, каждая попытка такого рода дорого обходилась ему.

— Надеюсь, что ты всё записал, — Шассима было едва слышно. — Во второй раз я могу это уже не увидеть.

— Да, — и монах показал ему матово светящийся килиан. — А теперь я буду чувствовать себя куда увереннее. — Монах накрыл шарик рукой, полыхнуло сиреневым, и, когда он отвёл руку, шариков было уже два.

Один из них монах положил в шкаф.

— Мы видели его раньше? — уточнил флосс, всё тем же слабым голосом.

— Да, — ответил Унэн удивлённо. Неужели сам Шассим не видит того, что показывает?

— Ты совершенно в этом уверен?

— Да, — повторил монах после секундного колебания.

— Тогда мы знаем, откуда начинать поиски.

— Верно.

— Завтра, — произнёс флосс удовлетворённым голосом. — Я буду к полудню, — завершил он и улетел прочь.

Монаха едва не сдуло на пол от неожиданности.

XXV

Двенадцать отметок на стене.

Гость делал их кусочком угля, который взял из камина в тот вечер. Двенадцать дней и ночей; солнце здесь всегда находилось за тучами, а ночь всегда была звёздной. Что самое странное, не было луны. Никакой. Ни большой, ни маленькой.

Двойник постепенно приближался к Замку. Гость чувствовал это; ему время от времени снились неприятные сны — исполненные трудно постижимых и поражающих воображение образов.

Он видел человека, шедшего по лесу, деревья в котором неожиданно вырастали так, что кроны их терялись в облаках.

Он видел огромные сооружения — в голове не находилось подобающего слова — составленные из огромных труб, прямоугольных блоков, кирпича. Всё было ветхим, ржавым, рассыпалось на части. Отовсюду выбегали полчища крыс.

Он видел оживающих мертвецов, пожирающих живьём оцепеневших от ужаса прохожих на улице, и пустыню на месте некогда цветущего города.

Он видел и многое другое, что разум порой отказывался запоминать.

Он не решался ложиться спать в роскошной постели Владыки Моррон, в которой, казалось, могло расположиться на ночлег всё уцелевшее Воинство Иглы. Чаще всего он усаживался в кресле перед камином и засыпал. Просыпался от холода и оттого, что чудовищно затекала шея. Вся мебель в Замке была каменной.

Замок продолжал жить своей жизнью. Зажигались и гасли канделябры и причудливой формы светильники; стол время от времени оказывался накрытым — правда, большей частью нетрудно было заметить, что кто–то только что окончил трапезу. Выбирать не приходилось: вода Океана была мертва, и на десятки миль вокруг не было ни единого живого существа. Оставалось надеяться, что нежданное гостеприимство не прекратится.

Двойник приближался, а Норруана не было.

Гость отважился спуститься в подземелья. Более трёх часов блуждал по скупо освещённым ветвящимся переходам; дважды на него нападали огромные, величиной с хорошую собаку, крысы. Если бы не неведомо откуда взявшийся талант фехтовальщика…

Следующий подземный этаж был полон движущихся стен и ловушек. Самым страшным был лабиринт, занимавший большую часть этажа. Состоявший из множества одинаковых квадратных ячеек, с узкими дверями в каждой из стен и множеством отверстий в полу. Проклятое изобретение включилось, едва Гость имел неосторожность сделать шаг. Каждые пять–шесть секунд открывалась одна из дверей, а ещё через две–три секунды острые металлические штыри поднимались из отверстий в полу — на целый фут, не ниже. Первые два раза Гость уцелел случайно; затем догадался, что надо стоять, прислонившись спиной к одной из дверей, чтобы иметь возможность выскользнуть из ячейки прежде, чем его нанижут на штыри, словно жука на булавку.

Так прошло, вероятно, несколько часов. В конце концов, Гость каким–то чудом оказался у лестницы наверх и поспешил убраться, в относительную безопасность наземного Замка. Кем бы он ни считал себя, Замок не повиновался его приказаниям. У Замка уже был хозяин и оставалось терпеливо ждать его возвращения.

Выбор был невелик. Все комнаты, кроме спальни и кабинета, были недоступны — запертые двери оказались отличным препятствием; кроме того, Гость подозревал, что Замку не очень–то понравится, если он вздумает пробиваться сквозь преграды силой.

Время от времени ему слышались чьи–то приглушённые голоса в обеденном зале, но всякий раз, когда он спускался туда, зал неизменно оказывался пуст.

* * *

К изумлению Норруана, табличка на двери, в которой обитал старик, оказалась пустой. Гладко отполированная золотая пластинка, без украшений, без каких–либо знаков.

На самом деле, Норруана всё это не очень заботило. Ему никогда не приходило в голову, что может случиться после смерти, но всегда казалось, что заботиться об этом бессмысленно. Это безразличие, наложившись на осознание того, что у него нет очевидного способа повлиять на свою участь, походило на сон. Вот–вот казалось, что он проснётся — у себя, в Замке, в Зивире, застывшем в момент падения ветхой крепости. Иного сравнения на ум не приходило.

Норруан постучал. Осторожно.

— Входите, — послышался жизнерадостный голос с той стороны.

Жилище старика выглядело под стать его виду. Крохотная комнатка, с окнами в стенах по обе стороны от двери. Пейзаж за этими окнами не радовал глаза. Пустыня. Жёлтые дюны, серое небо, и непрерывно льющийся зной. Ветхие шторы служили менее чем условным препятствием слепящим лучам.

Несомненно, всё это находилось внутри хижины, которую милосерднее было бы снести, нежели чинить. За грубо сколоченным столом сидел сам безымянный старик и ещё один человек, — видимо, тот самый Юарон. Выглядел он сродни давешнему музыканту — строгий чёрный костюм, совершенно неуместный в столь убогой обстановке, аккуратная причёска, доброжелательное лицо. Вряд ли ему было больше сорока.

— А, вот и он, — радостно воскликнул старик. — Прошу, прошу…

Откуда–то взялся старенький жестяной чайник и ещё одна глиняная чашка. Норруан сел на свободный табурет, ощущая себя крайне неловко. Хозяин сего жилища был одет немногим лучше нищего. Однако в комнате было весьма чисто — впечатление портил только горячий сухой воздух. Солнечные лучи немного не доходили до Норруана, и тот весьма этому обрадовался.

Норруан отпил из своей чашки. Травяной настой. Вкус крайне необычный, но пить можно. Зря я так оделся, подумал он. Пять минут спустя одежду можно будет выжимать.

— Юарон, — представился третий. — Рад вас видеть, очень рад. Честно говоря, всё время удивлялся — когда же вы появитесь?

— Вы меня знаете? — удивился хозяин Замка, внимательно изучая собеседника.

— Я — нет. До настоящего момента не имел чести. Но вот мои клиенты частенько вас поминают.

По интонации невозможно было понять, надо ли гордиться или же следует оскорбиться.

— Кто меня поминает? — тихо спросил Норруан и поставил чашку на стол.

Старик тем временем подошёл к окну и чуть приоткрыл его. Внутрь немедленно ворвалась волна иссушающего зноя. Как он только выдерживает такое? — подумал Норруан, решив держаться до последнего.

— О, множество народу, — махнул рукой Юарон. — Никто о вас равнодушно не отзывается.

— Кто–нибудь из… Зивира?

— Никогда не слышал о таком месте, — немедленно отозвался Юарон. — Это, конечно, ничего не значит. Позвольте вас спросить, что вы помните?

— Я? — Норруан был изрядно сбит с толку. — В каком смысле?

— В самом прямом. Раз вы здесь оказались, значит, что–то вспомнили. О себе самом. Вот я и спрашиваю — что вы помните?

— Всё, — честно признался Норруан, всё ещё не понимая, к чему клонит собеседник.

— Плохо, — неожиданно заключил тот и улыбка пропала с его лица. — Очень плохо, дорогой мой. Тогда, я боюсь, вы застряли здесь надолго.

— Где это — здесь? Сколько я ни спрашивал, никто со мной не желает говорить. Даже охранники.

Старик обменялся с Юароном многозначительным взглядом.

— Охранники, значит, — покачал последний головой. — Вот как. А наружу вы выходить пытались?

— Куда наружу? — вновь не понял Норруан. — О чём мы вообще говорим? Отсюда нет выхода. Коридоры, коридоры, сплошные коридоры и лестницы. Я даже не уверен, смогу ли вернуться назад к себе… домой, — закончил он неуверенным голосом.

— Я тут проездом, — пояснил Юарон. — Услыхал, что мой хороший знакомый остановился здесь, вот и решил заглянуть. Тут всегда есть на что посмотреть. Лица, правда, все одни и те же — попасть сюда легко, а вот выйти очень трудно.

— Понятно, — Норруан усмехнулся. — Я уже пытался выйти. В окно. Отсюда, правда, я не стал бы и пытаться. Судя по пустыне за окном, лучше оставаться внутри.

— Пустыне? — недоумённо повторил старик и они с Юароном вновь обменялись взглядами. — Подойдите–ка к окну.

Что–то было в его голосе такое, чему невозможно было перечить. Привычки повиноваться у Норруана никогда не было и он с немалым удивлением понял, что послушно встаёт и подходит к приоткрытому окну. Не испытывая ни неловкости, ни раздражения.

С каждым шагом пейзаж за окном менялся. Стоило встать рядом со стариком (который так и не представился), как всё совершенно изменилось. Вместо раскалённой добела пустыни были уходящие в бесконечность холмы, украшенные кое–где низенькими, корявыми деревьями. За окном была ночь; на пол падал жёлтый прямоугольник света — над холмом, запутавшись в кроне дерева, висела огромная тускло–медная луна. Зрелище было потрясающим.

Воздух был напоен прохладой; Норруан дышал им и не мог надышаться.

— Ничего не понимаю, — признался он. — И всё же, где я? Где мы?

— Я — в гостях у старого знакомого, — ответил Юарон, вглядываясь в расширившиеся зрачки Норруана. — Он — у себя в хижине, а вот где вы — это вопрос интересный. Я содержу нечто вроде… ну скажем, таверны (на самом деле Юарон употребил иное слово, но Норруан не понял его). В последнее время туда стало заходить всё больше беженцев. Вокруг становится неспокойно, и одной из причин этого являетесь вы, как это ни прискорбно.

— Я? — вновь поразился Норруан.

— Вы. Если вы помните всё, то, может быть, вспомните это? — Юарон встал, подошёл к другому окну и резко отдёрнул штору.

За окном показалось совсем другое место. Оно напоминало бойню, да и являлось ею по сути: посреди поля, усеянного телами, залитого кровью и грязью, высокий человек в чёрном плаще яростно отбивался от трёх воинов. Видно было, что раны обильно покрывают его тело, но он продолжал сопротивление. Норруан взглянул в лицо человека в чёрном…

Человек на миг взглянул в его сторону.

Они узнали друг друга. Норруан вновь услышал тихий шёпот из–за зеркальной грани: «здравствуй, я…»

И отвернулся.

И неожиданно вспомнил. Теперь он знал, что это за человек, как проходила вся его жизнь и чем закончилась. Потому что сам был этим человеком. Только вот имя его… он никак не мог припомнить.

— Вспомнили, — Юарон отошёл от окна и пустыня постепенно вернулась на место. — Я могу показать вам десятки таких мест, если захотите. За вами постоянно следует опустошение. Только на моей памяти вы восемнадцать раз приходили в мир, который я только что вам показал, — Юарон нахмурился. — Каждый раз немного под другим лицом, но с одинаковым результатом.

— Что вы от меня хотите? — Норруан начинал злиться. Мало того, что в Зивире ему приписывают разнообразные злодейства, так и после смерти не приходится ожидать доброго слова. Впрочем, всё это чушь — что уж доброго можно ждать после смерти!

— Я? Ничего, — Юарон пожал плечами. — Я никому не могу приказывать… в особенности в этом месте. У одного из моих знакомых потерялась книга… очень редкая, надо сказать. У неё уже сменилась множество владельцев, и всё это очень грустно. Поскольку книга не предназначена первому встречному.

— А я–то тут при чём? — Норруану неожиданно стало казаться, что он понимает, о какой книге идёт речь.

— Разве вы не догадываетесь, о чём я?

— Нет.

— Значит, я ошибся. Но если вам доведётся с ней встретиться — а вы сразу поймёте, что это она — то дам вам добрый совет: откажитесь от неё.

— Что?

— Откажитесь от неё, — терпеливо повторил Юарон. — Не пользуйтесь её возможностями, как бы вам этого ни хотелось. Не открывайте её и не читайте. Она… в общем, ей здесь не место.

— Да почему вы так уверены, что я видел её?

— Потому, что вы здесь, — ответил Юарон немедленно, словно ждал вопроса. — Потому, что видите за окном пустыню, а в коридорах — охранников. Зайдите к кому–нибудь в гости и спросите у них о книге. Ручаюсь, вас это позабавит.

И встал, чтобы уйти.

— Подождите, — Норруан поискал глазами старика, который, улыбаясь, стоял возле окна и внимательно слушал беседу. — А как же он? Что, он тоже…

— Сюда можно попасть по крайней мере двумя способами, — Юарон остановился у порога и повернулся. — Можно любой ценой увековечить своё имя, как это сделали вы. Тогда останется привыкнуть к этом месту — оно станет местом страданий. А можно отказаться от своего имени. Тогда у вас появится место, где можно будет отдохнуть. Подумайте как следует, Норруан. Вспомните всё и хорошенько подумайте — нужно ли вам это всё?

— Постойте, — крикнул Норруан, когда Юарон последний раз улыбнулся, вежливо кивнул и скрылся за дверью. — Постойте! А вы? Кто вы такой?..

Он споткнулся о табурет и едва не сломал ногу. А когда, прихрамывая, доковылял до двери, за ней был, увы, всё тот же коридор. И никаких следов Юарона.

— Что же… — начал Норруан, но замолчал.

Потому что в комнате, кроме него, никого не было. Жар накатывался из приоткрытого окна удушающими волнами. Здесь делать было нечего.

Норруан вышел вон (заметив, что с двери исчезла золотая табличка) и побрёл по выстланному роскошными коврами коридору. Из–за дверей доносились голоса, музыка, смех. Никто не жаловался на судьбу, никто не рыдал, не взывал о помощи. Может быть, лучше всё же остаться здесь, чем возвращаться куда бы то ни было?

Он остановился. Прямо перед ним была массивная дверь с табличкой; на табличке было выгравировано его имя. Прежде она была оловянной, а теперь была куском изрядно прогнившей деревянной доски.

Отчего–то именно вид таблички поверг невозмутимого Владыку Моррон в ужас, который не сразу прошёл. Он заперся у себя в «Замке» и твёрдо решил никому не открывать.

* * *

Впервые Унэн был допущен в штаб–квартиру Совета Наблюдателей — где принимались ключевые решения, касавшиеся всех. Время, когда возомнившие себя правителями мира представляли серьёзную опасность, лишь для малой части мира, было далёким прошлым. Теперь ни одна серьёзная неприятность не могла не угрожать всем живущим

А мелкими неприятностями теперь занимались иные организации.

Кроме Унэна, Шассима и всех трёх верховных жриц Триады, в комнатке находились две хансса (чего следовало ожидать) и молоденькая девушка, совсем незнакомая Унэну. Выглядела она необычно: большие тёмные глаза, очень короткая стрижка (волосы походили на пух) и светлые кожаные перчатки на руках. Она улыбнулась Унэну и едва заметно кивнула головой, но ничего не произнесла.

Унэн не вполне понимал, зачем его сюда пригласили (Шассим, как всегда, не утруждал себя объяснениями), но слушал охотно, а услышать можно было многое.

Текущие сводки монаха мало заинтересовали. Сколько обнаружено складов запрещённого оружия, сколько разгромлено тайных лабораторий. Сколько монах себя помнил, все постоянно искали эти тайные места, где практиковалась запрещённая магия — некромагия, в частности — и создавалось биологическое и прочее оружие. Теперь, судя по сообщениям, тайным обществам был нанесён сокрушительный удар.

— Возникает ощущение, что нам преднамеренно сдали все эти места, — девушка в перчатках проводила указкой по карте. — А также сотни прекрасно законспирированных магов, изготовителей оружия, просто шпионов. За последние два десятилетия Лерей развил в этой области чрезвычайно бурную деятельность — до того момента, когда Девятка стала редеть. Сейчас же происходит нечто, трудно объяснимое. Если подобные наводки будут продолжаться, через два–три месяца мы останемся без работы. И надолго.

— Хорошо бы, — неожиданно для самого себя произнёс Унэн. Взгляды обратились на него. — Скажите, отчего вы до сих пор не покончили с Девяткой?.. То есть, я хочу сказать — с Семёркой?

— Не могут, — ответил Шассим.

— Что значит — не могут? Только не говорите мне, что вы не в состоянии устранить их физически из каких–то высоких соображений. — Интересно почему Шассим отзывается о Совете в третьем лице? Он что, не состоит в нём?

Унэн взглянул в сторону флосса и тот полуприкрыл глаза. Что означало «да». Ладно, подумал Унэн, мы ещё поговорим по поводу чтения мыслей без разрешения.

— Мы действительно не можем, — подтвердила одна из рептилий. На голове хансса носила массивный обруч из золота, покрытый тонким орнаментом и множеством рун. — Они недоступны нашему восприятию. Собственно, поэтому мы и пригласили вас, достопочтенный Унэн.

— Как недоступны? — не понял монах. — Ну, положим, я могу поверить в то, что при помощи магии их не отыскать. Но как же боги? Могущественный Страж Моста? Триада? — кивок в сторону Айзалы. — Что в них такого сверхъестественного?

Рептилии переглянулись.

— Все члены Семёрки прошли специальные ритуалы, — терпеливо объяснила вторая из них, безо всяких знаков и медальонов, но в чёрном кожаном доспехе и с внушительным кинжалом на поясе. — Они отказались от имён, родственников и предков; они посвятили себя Владыкам Разрушения и полностью им преданы. Культы Владык объявлены вне закона, а это единственные высшие силы, способные отыскать их.

— Что, никто не пытался потолковать с Владыками?

— Об этом не может быть и речи, — сухо ответила первая хансса.

Монах хмыкнул.

— Чем же я могу вам помочь?

— Карта, — вполголоса подсказал флосс.

Монах некоторое время смотрел на него недоумевающе, потом до него дошло. Он извлёк листок (уже изрядно помятый и захватанный), на котором некогда зарисовал появившийся на Плите рисунок. И заметил, что пятна вновь перегруппировались.

— Позвольте–ка, — девушка осторожно взяла лист у него из рук и положила на просторный стол. Разгладила и протёрла каким–то тампоном (да у них тут целая лаборатория! — подумал монах восхищённо, только сейчас заметив, как много было в комнатке шкафчиков, полок и дверец).

После чего положила поверх листа толстую стеклянную пластину.

На стене, где только что появлялась карта Ралиона с описанием военных операций, возник чертёж Унэна. В сильно увеличенном виде.

— И что с того? — приподнял Унэн брови. — Я уже понял, что каждое из… пятнышек — либо человек, либо предмет. Чем это вам поможет?

— Смотрите, — девушка несколько раз легонько прикоснулась указкой к стеклу, и небольшой участок чертежа значительно увеличился. На стене появился небрежно нарисованный прямоугольник и небольшой тёмный кружочек внутри него.

— Не может быть, — монах приподнялся с места. — Я не мог нарисовать настолько мелкие предметы.

— Могу ли я попросить вас подойти ко мне? — девушка не обратила внимания на реплику.

Унэн пожал плечами и послушался. Тут же заметил, как сдвинулся кружочек на экране. Невероятно… монах сделал шаг в сторону — кружочек послушно отъехал вправо. Шаг в другую сторону. Вновь движение. Что–то новенькое!

— Ну хорошо, за мной вы подглядывать научились, — монах старался не обращать внимания на насмешливый взгляд Айзалы и её сестёр по ордену. — Чем это поможет против Семёрки?

— Она тоже где–то здесь, — указала девушка на лист. — Она тоже относится к тем, кто знает о… — она бросила взгляд на рептилию в обруче и та кивнула. — …о книге.

— Предположим, — монах не изменил выражения лица.

— Все, кто имеет к ней отношение, видны на вашем листе.

— Откуда такая уверенность?

— Я это предположил, — вставил Шассим. — Есть все основания полагать, что это так.

Монах почесал подбородок.

— Мне кажется, что необходимы очень веские доказательства.

— Это не первый случай подобного рода, — девушка вновь посмотрела монаху в глаза и тот поразился, насколько её глаза не соответствовали возрасту. Глаза принадлежали человеку, умудрённому опытом многих лет жизни. Я её уже видел, осознал монах, но выглядела она по–другому. — С книгой сталкивалось более… — короткая пауза. — …более сорока человек, на протяжении последних девятисот лет. Все без исключения погибли при странных обстоятельствах. Восемнадцать из них, включая известного алхимика Фемонгира, попытались при жизни достичь господства над миром.

По спине монаха потянуло холодком.

— Не может быть, — повторил он спокойно. — Книга появилась на Ралионе не более восьми лет назад.

— Вот, — девушка взяла из воздуха и протянула Унэну несколько свитков. — Можете убедиться. А вот это взято из сокровищ, погребённых вместе с Фемонгиром, — она протянула тускло–сиреневый, ромбовидный кристалл с острыми гранями. Монах едва не выронил его, настолько он оказался тяжёл. — Посмотрите сами.

Внутри кристалла светилось несколько искорок. Нетрудно было убедиться, что их расположение в общих чертах соответствует пятнышкам на принесённом монахом чертеже.

— Ну положим, — Унэн вернул кристалл. — Зачем же тогда потребовался чертёж?

— Есть причины, — отозвалась Айзала. — Прежде всего, кристалл сопротивляется попыткам исследовать его и непригоден для слежения.

Монах понял, что все взгляды устремлены на него.

— Так что же вы хотите от меня?

— Необходимо узнать, кто в настоящий момент знает о Книге. Кто имеет к ней хоть какое–нибудь отношение… за исключением здесь присутствующих. Чтобы справиться с ней, необходимо выявить всех, кого она так или иначе коснулась.

— Вы говорите так, словно Книга — злобное и опасное существо.

— Так оно и есть, — согласилась Айзала. — Всё указывает на это. И следующий в списке ты, Унэн.

— Я?

— Ты часто пользовался ей. Ты слышишь её голос, ты в состоянии с её помощью влиять на происходящее.

Слишком прямолинейный вывод, решил Унэн. Cлишком простое решение… хотя, если они привыкли заниматься угрозами подобного масштаба, этого и следует ожидать.

— Я в это не верю, — заявил он на словах.

Айзала вздохнула.

— Изучите свитки, — посоветовала девушка. — У нас ещё есть время. Но не затягивайте с решением. Никто не знает, когда Книге надоест играть с вами.

Монах встал и чуть наклонил голову. Это, видимо, было сигналом, что совещание окончено. Айзала и остальные жрицы вышли, что–то оживлённо обсуждая; рептилии попросту исчезли. Шассим вышел вслед за жрицами (шагающий флосс выглядел комично, но монах не осмелился бы засмеяться).

Оставшись с девушкой наедине, Унэн подошёл поближе и, когда та подняла взгляд, спросил:

— Вы случайно не родственница… э–э–э… Нерлона? Мы, правда, виделись крайне редко, но сходство…

— Я Нерлон, — отозвалась девушка и обворожительно улыбнулась. — После линьки я всегда выгляжу по–новому.

— Линьки? — монах смутился. — А… Ну конечно…

Поразительно, но он не нашёлся, что сказать.

* * *

Как оказалось, до поверхности земли было рукой подать. Правда, Хиргол готов был поклясться, что до континента подобным темпом нужно было бы идти по меньшей мере месяца три — под землёй, в полной темноте невозможно быстро передвигаться. Но, так или иначе, путь по лабиринту был завершён. Хиргол долго отдыхал, лёжа на холодных и острых камнях, время от времени вздрагивая, когда зверёк–проводник прикасался носом к его лицу.

Увы, никто не обучал юношу основам того, как выжить, когда, кроме голых рук, ничего нет. На воду он набрёл случайно, а вот с пропитанием дело обстояло туго. В конце концов, отчаявшись отыскать хоть что–нибудь съедобное среди растущих вокруг деревьев и трав, полуживой Хиргол увидел затерянное в горах селение.

Жители его не испытали большой радости от вида шатающегося от голода молодого аристократа в пыльной и рваной одежде. Однако в одном доме над ним сжалились и накормили — в обмен на грязную и отвратительную работу в хлеву.

На следующее утро Хиргола схватили.

* * *

Флосс категорически отказался сопровождать Унэна.

— Я обещал помочь Айзале, — пояснил он. — Кроме того, есть ещё люди, которым нужна охрана. О ком почему–то забыли там, на Совете.

— Кто это? — подозрительно нахмурился монах.

— Те, для кого у тебя никогда не находится доброго слова, — флосс указал крылом в окошко. Выглянув, Унэн увидел резвящихся близнецов. Ну конечно, Шассим так и не научился отличать, когда слово «разбойница» произносится в шутку, а когда всерьёз. Впрочем, не время выяснять отношения.

— Кто–то всегда говорил мне, что не может один следить сразу за двумя, — усмехнулся Унэн. — Не подскажешь ли, кто?

— Я, — вздохнул флосс. — Что поделать. Лучше всего это получается у тебя, но вряд ли я тебе чем–то помогу. Кроме того, у тебя в запасе всегда есть Крылья.

— Это точно, — оживился монах и тут же ими воспользовался. Не очень хотелось тратить время на путешествие к городку Гилортц — через полмира.

* * *

Оставалось два часа до момента, когда эскорт, сопровождавший Хиргола и бесценный груз, прибудет в тайную штаб–квартиру Семёрки на окраине Лерея.

Последние четыре дня Семёрка и остатки её некогда многочисленной агентуры провели в непрекращающемся страхе. Особые отряды возникали, словно демоны, из ниоткуда, выхватывая свои жертвы и мгновенно исчезая вместе с ними — навсегда.

Странным было то, что раскрыли не всех. Словно тот, кому захотелось выдать тщательно готовившихся специалистов, неожиданно потерял к этому интерес. Простые люди наверху начинали собирать урожай этого года и готовились к подобающим этому событию торжествам — словом, жили нормальной жизнью — а в глубоко скрытом под землёй помещении семеро мрачных людей, которых объединяло одинаковое выражение глаз, выслушивали отчёты и давали указания, как поступать. Не понимая, что происходит.

В конце концов, охота прекратилась. Даже не доведённая до конца, она стоила Семёрке многих впустую потраченных лет и огромной горы золота. Война есть война. Но Первый, такой же мрачный на вид, как и его коллеги, продолжал верить в удачу. До сих пор она не изменяла ему.

В конечном счёте.

* * *

Унэн сидел на вершине того самого каменного столба, с которого некогда сошёл в пропасть человек в чёрном, оставивший после себя Книгу. Проклятие, как считают в Совете Магов. Орудие разрушения, которое сводит с ума всякого, кто прикоснётся к его тайнам.

Было пасмурно и довольно прохладно; тучи ползли по небу, задевая за острые гребни гор. Вокруг не было ни души: никто не полезет на столбы в такую погоду. Это просто превосходно: ему нужно побыть одному. Возможно, выглядело это странно — искать тех, кто что–то знает о Книге, сидя вместе с ней на вершине столба. Если бы можно было избавиться от неё так же просто… Оставить Книгу здесь, на скале и шагнуть вниз.

Книга вздрогнула в руках.

Монах усмехнулся. Ну нет, он–то пока ещё с ума не сошёл. Итак, прежний вопрос: с чего начать поиски тех, кто знает о книге? Лезть в архивы, в библиотеки, начать расспрашивать историков? Последнее запросто увеличит список причастных к тайне в несколько раз.

Кроме того, это очень долго. Нерлон не сказала прямо, но Совет обеспокоен пропажей листа. Хоть он, Унэн, и потребовал от Книги, чтобы та позаботилась о его возвращении, кто знает, как быстро это случится? И как это случится?

Внезапно монах понял, что прежде всего его беспокоят другие вопросы. Откуда взялся человек на этом столбе? Зачем оставил здесь Книгу? Если верить Нерлон, которая утверждает, что случайностей не бывает вовсе, то Книгу оставили именно для того, чтобы один выживший из ума монах кинулся её переводить и вляпался в эту историю по самые уши. Не очень–то приятно так думать о себе, но что, если это правда?

А зачем монаху Книга? Том вновь вздрогнул в руках, словно просил открыть его. Дудки, подумал Унэн и сжал пальцы покрепче. Чем — или кем — бы ты ни являлась, не стоит увлекаться общением с тобой. Вот, кстати, ещё одно отличие: я привык обращаться с Книгой, как с живым существом, а Совет считает её всего лишь инструментом. Этаким взбесившимся боевым големом. Способным только на разрушительные действия.

Итак, зачем монаху Книга? Для того чтобы сделать с её помощью что–нибудь. Очевидно. Если Книге предназначался другой владелец (язык не поворачивался сказать «хозяин») то, согласно Нерлон, он бы её и заполучил. Пока же судьбе угодно, чтобы за Книгой присматривал Сунь Унэн, потомок своего великого предка в шестом колене, которого силы превыше смерти решили бросить сюда, в Ралион, распространять свет Учения. То есть, конечно, пусть эти силы так считают… Да что за ерунда постоянно лезет в голову!

Нерлон говорит, что Книга давно уже странствует по Ралиону. Вот это самая трудная часть. В это Унэн никак не может поверить, потому что привык доверять прежде всего опыту. Несмотря на то, что Нерлон обладает фантастической памятью и способностью находить самые невероятные аналогии, он, Унэн, не может принять этого. Конечно, оставались ещё свитки, которые она вручила ему… вечером надо побывать у Плиты и прочесть их.

Монах положил Книгу на колени.

Довольно необычен сам факт того, что Нерлон занимает столь высокий пост. Она, несомненно, бисант, искусственное существо, выведенное среди прочих давным–давно, когда маги надеялись с их помощью решать исход сражений. Потомки уцелевших бисантов обосновались на выжженной земле Лауды и ведут себя по отношению ко всему остальному миру, мягко говоря, недружелюбно. Их легко понять — три неполных столетия люди охотятся за ними. Нерлон — редкое исключение… и довольно миловидное, между прочим.

Тьфу! Монах едва не швырнул Книгу в сердцах вниз. Положительно, именно это место Ралиона никак не подходит для размышлений. Мысли сворачивают куда угодно, но не в нужную сторону. Он опустил глаза на Книгу. Ну ладно. В конце концов, никто его не видит… рискнём.

Вздохнув, монах раскрыл том и, удерживая ладонью страницу, написал на бумаге несколько коротких слов.

«Я знаю, чего ты хочешь».

Чернила мгновенно впитались, посерели, стали чуть рельефными. Книга приняла слова. Монаху казалось, что она вслушивается в его мысли. Помедлив несколько секунд, он обмакнул перо и дописал на следующей строчке.

«Ты хочешь вернуться домой».

И эти слова были мгновенно приняты. Но ни слова не появлялось в ответ.

«Скажи мне, кто знает о тебе, и я обещаю, что верну тебя домой».

Принято.

Будем надеяться, что Книга не читает мыслей. Монах не имел никакого понятия, как можно вернуть Книгу домой, если, конечно, этот дом существует. Но в душе он был бы рад избавиться от неё… но не так, как Совет — уничтожить раз и навсегда, а, положим, мирным путём.

Молчание.

Монах ощутил, как его шестое чувство забеспокоилось. Казалось, Книга изо всех сил думает, доверять ему или нет — и никак не может решиться. Напряжение сделало своё дело — всё остальное неожиданно перестало значить. Был он, была Книга и мир, в котором она была чужой.

Такое случалось с монахом нередко… но всякий раз поражало. Озарение пришло волной, ощущавшейся как ярчайшая вспышка. Какое–то мгновение Унэн знал и понимал всё… но мгновение прошло, и в памяти осталось только самое существенное.

Айзала: «ты следующий в списке».

Нерлон: «попытались достичь господства над миром».

Шассим: «постарайся… не приближаться к книге».

Монах выждал, пока мысль не выкристаллизовалась до полной ясности и, миг помедлив, дописал:

«Я, Сунь Унэн, пришедший на эту землю ради распространения Учения, обещаю, что не стану использовать твою силу для собственного блага».

Принято!

Чуть ниже спины отчаянно засвербило.

На выбритую до блеска голову монаха упала капля дождя. Совсем рядом ударила молния, едва не оглушив Унэна грохотом.

Вдруг…

Страница сама собой перелистнулась, и потекли, потекли строки. Имена. Одно под другим. Лишь последнее слово не было именем.

На тайном языке, знакомом только Унэну и его сородичам, было выведено:

«Поторопись».

— Благодарю, — кивнул монах и, положив Книгу на выступ, поклонился ей. После чего аккуратно спрятал в рюкзак и, глубоко вздохнув, сказал в пространство.

— Мне нужно в Парк Времени, к Плите.

Что и было исполнено.

* * *

— Какая встреча! — осклабился Цеальвир, начальник службы разведки Семёрки (которую принято было считать службой охраны императора), когда полуживого Хиргола ввели в его кабинет. Приказание было чётким и ясным: пленника доставить живым и невредимым, ни в коем случае не обыскивать, причину задержания не объяснять. Шутки с Семёркой или любым из её курьеров никогда хорошо не заканчивались. Что можно противопоставить умению читать мысли и определять истинные намерения? Только полную искренность и преданность.

При этом не возбранялось обладать какими угодно недостатками. Недостатком начальника службы разведки было чрезмерное усердие. Эскорт пересёк расстояние в пятьсот километров (из них больше половины — по территории, объявленной вражеской) за два с небольшим дня — телепортацию было строго запрещено употреблять, так же, как и любые виды магической коммуникации. Только традиционный транспорт. Только устные послания. Ничего магического. Ничего культового.

Хиргол всё это время провёл, как в тумане. Несмотря на грубость обращения, втайне он надеялся, что сумеет выпутаться из этой истории. Он ведь добыл необходимые сведения и помог переправить этот несчастный обрывочек, верно? Даже Семёрка должна понимать, что кроме кнута полезно применять и пряник.

В себя он пришёл, когда ощутил едкий вкус какого–то снадобья, которое ему насильно влили в горло. Туман в голове моментально рассеялся. Он сидел в кабинете, ярко освещённом тремя крупными «вечными» светильниками, перед довольно улыбающимся Цеальвиром. С ним он был хорошо знаком: именно начальник подбирал снаряжение. Которое большей частью осталось там, в руинах крепости Тнаммо, на безымянном островке.

На столе между ними лежал лист (всё ещё в водонепроницаемом конверте) и лабораторный журнал, который Тнаммо вручил Хирголу на прощание. Юноша тут же потянулся — не к листу, но к журналу. Последний принадлежал ему.

Тут же что–то острое и холодное прикоснулось к основанию его шеи.

— Не суетись, не суетись, — пробормотал начальник, листая журнал. Тот выглядел учётной книгой; записи в ней могли быть интересны только её владельцу. Непонятно, зачем этот малый прихватил её с собой…

Тем не менее, приказ есть приказ: не возвращать ничего принесённого Хирголом. — Ты прекрасно справился с заданием. Мне велено сообщить, что тебя ожидает награда. Но всё это уже не для тебя.

Хиргол открыл было рот, чтобы возразить… но быстро понял, что ни к чему хорошему это не приведёт.

После коротких расспросов Хиргола, всё ещё не верящего своему счастью, отвели в отдельную комнату в личных апартаментах Цеальвира и позволили привести себя в порядок. После обеда юноша почти совсем утвердился в мысли о том, что избежал самого худшего.

Омрачало радость только то обстоятельство, что начальник наотрез отказался сообщить ему, как поживают его, Хиргола, родственники. Не положено, было ответом. Узнаешь в своё время.

* * *

Монах сидел перед Плитой, глядя на три свитка, лежавшие на коленях. Копии, и не очень качественные. Тем не менее, было видно, что текст на них практически полностью совпадает. Унэн долгое время сравнивал и сличал причудливые, состоящие из дуг и точек, буквы, прежде чем понял, где именно он видел уже этот текст.

Он достал Книгу и открыл первую страницу. Одну из тех, которые никак не удавалось перевести. Не составило особого труда отыскать то место, где начинался повторяющийся фрагмент. Не нужно было обладать особой наблюдательностью, чтобы понять: текст один и тот же.

Так что же, значит, Книга бывала здесь и раньше?

Монах смотрел на старинный том и ощущал, что логика, к которой он привык, постепенно рушится. Само по себе это было бы не столь страшно, если была бы хоть какая–то замена. Но никаких объяснений происходящему не было.

Последняя проверка.

Монах вздохнул и положил все три свитка на Плиту. Будем надеяться, что и на этот раз всё обойдётся. Плита постепенно засветилась, и поверх первоначального текста на каждом свитке стал проступать перевод.

Унэн склонился над Плитой, вчитываясь в медленно формирующиеся слова.

«Монах стоял, не шевелясь, посреди зала, уставленного книжными шкафами, и терпеливо ждал, пока появится тот, чьи шаги он давно уже слышал…»

Унэн смахнул свитки с Плиты и отвернулся от её медленно гаснущей плоскости. Ему было страшно.

XXVI

Сколько времени он провёл в обеденном зале, Норруан не знал. Апатия овладела им; всё стало безразлично и ненужно. Он не знал, что делать с продолжающей возвращаться памятью.

Десятки жизней, каждый миг которых постепенно становился ему известным. Всеми этими людьми был он сам; все они жили в разных местах, иногда в разных мирах. Общее у них было одно: фантастические возможности, колоссальная страсть к самоутверждению и имя, отчасти похожее на «Норруан». Или означавшее нечто неодолимое, ужасное, мощное.

Все они приковывали его к этому месту «для ожидания», все ожидали его возвращения. Выбор невелик: или блуждать по бесконечным коридорам, что начинались сразу за внешней дверью «Замка», или заново проиграть историю жизни любого из них. По нотам, по заранее известному плану. Отклонений не допускается. В конце одно и то же: сокрушительное поражение и… всё тот же унылый выбор.

Правда, смутно помнилось нечто иное. Детство (видения были смутными и разрозненными — черепки какой–то вазы у ног, ветхая хижина и печальное лицо матери). Прочие воспоминания, ничего, кроме боли, не приносящие.

Высидев без малого неделю (по своим собственным ощущениям, поскольку от часов в этом проклятом загробном мире толку не было), Норруан попытался начать ходить в гости. Но всякий раз, когда голос из–за двери приглашал его войти, он находил за дверью… свой собственный «Замок». В довершение ко всему, из коридора начисто исчезли охранники, и кто бы то ни было ещё. Чем сильнее становились отчаяние и гнев Норруана, тем меньше шансов оставалось выместить их. Весь этот невозможный мир, состоявший из бесконечного числа переходов и коридоров, становился кошмаром, что был страшнее любой из жизней, которую он в любой момент мог прожить заново.

Кроме Зивира.

Поскольку в Зивире всё ещё оставалась сила, которая не желала повторять раз и навсегда придуманную последовательность событий.

Когда Норруан очнулся от болезненного сна (ни вино, ни наркотические курения не помогали забыться), он вспомнил о Зивире. Если есть ещё надежда остановить эту карусель, она связана с Зивиром. Но как туда попасть?

Ноги сами собой понесли его в кабинет. Разумно, понял он по пути, всё более приходя в прежнее состояние, трезвого и холодного расчёта. В кабинете могут оказаться полезные записи. Так что…

Норруан замер на пороге, ошеломлённый. В его кабинете, за его столом, в его любимом кресле сидел призрак. Призрак Гостя. Некоторое время Владыке казалось, что это — своеобразное послание, намёк на то, что Гость мёртв, и, следовательно, надежды больше нет.

Но то, что произошло после, заставило Владыку Моррон отказаться от столь неприятного умозаключения. Гость протянул руку и придвинул к себе одну из тетрадей, в которой Норруан время от времени оставлял напоминания самому себе. Смешно, но первой эмоцией был гнев: «неплохо бы сначала спросить разрешения!»

Потом Норруан осознал, что тетрадь действительно двигалась.

Шагнув вперёд, он попытался прикоснуться к Гостю, но рука прошла насквозь. Неудивительно. Постойте… если Гость в состоянии двигать предметы в его кабинете, то, может быть…

Норруан сделал шаг к столу и отодвинул тетрадь в сторону. Это далось с некоторым трудом, как если бы её кто–то держал.

Гость тут же вскочил и, оглянувшись, поднял голову, словно прислушиваясь.

— Ты слышишь меня? — громко спросил Норруан, хотя ответ знал заранее. Конечно же, нет.

Тогда… впрочем, зачем искать решение! Вот оно! Всё крайне просто!

Норруан пододвинул к себе чернильный прибор (Гость вздрогнул, но, к великому облегчению Норруана, не бросился прочь из комнаты). Осторожно обмакнул перо в чернила и, раскрыв тетрадь, написал:

«Я Норруан».

Гость молча смотрел на написанное.

«Мы уже встречались в этом замке».

Гость кивнул и вновь оглянулся.

«Нам необходимо вновь встретиться».

Гость вновь кивнул и произнёс что–то. По движению губ Норруан догадался, что тот спрашивает, где.

«Жди меня на прежнем месте».

Гость кивнул в третий раз и, пройдя сквозь Норруана, исчез за дверью.

Так.

Теперь нужно во что бы то ни стало вернуться в Зивир.

Вернуться!

Едва Норруан произнёс это слово, как ощутил, что нечто огромное и бесстрастное, частью которого являлся этот мирок, обратило на него внимание и внимательно слушает.

— Я хочу вернуться в Зивир, — произнёс Норруан вслух. Говорил он чистую правду. Что нужно сделать ещё?

— Я готов… — начал было он, как вдруг очертания кабинета дрогнули и растворились в кипящей черноте.

А вокруг возникли знакомые зеркала, и за каждым из них терпеливо ждала тень, приглашая повторно испытать уже прожитое.

Не отвлекаясь и стараясь ни о чём не думать, Норруан отыскал взглядом тусклое зеркало с пейзажем Зивира по ту сторону, и ринулся в него с разбегу.

Он ощутил слабое жжение, едва коснулся рукой слабо заметного отражения. И жаркое пламя охватило всё его существо.

Прошла целая вечность, прежде чем он осознал, что стоит перед собственным рабочим столом и смотрит на только что написанные им самим строки. Чернила не успели просохнуть.

Дверь кабинета была распахнута настежь.

Норруан бегом кинулся к дальнему концу обеденного зала, откуда можно попасть на крепостную стену. Он ощущал, что времени не осталось совсем.

* * *

Шассим выглядел встревоженным.

— Похоже, что часть книги всё же доставлена по назначению, — мрачно сообщил он. — Никто в точности не знает, что за этим последует, но ничего хорошего ждать не стоит.

— Очень ободряет, — заметил монах. — А вот у меня кое–что есть.

Он показал лист бумаги, на котором находился список. Унэн переписал все имена, появившиеся на странице Книги, решив, что оригинал, по некоторым соображениям, лучше никому не показывать.

Первым в списке значился некто Норруан из Эммерга.

Вторым — лично Сунь Унэн.

Далее шли семь имён, которые монаху ничего не говорили.

Последним в списке был Хиргол Валемийский, тот самый таинственно исчезнувший спутник Тнаммо, останков которого так и не нашли.

— Очень интересно, — в голосе флосса появилось удовлетворение. — Просто прекрасно. Вот она, Семёрка. В полном составе.

— Кто–то говорил, что они отказались от своих имён и всё такое прочее.

— Это не имеет большого значения. Отказаться от имени — не значит уничтожить имя. Оно просто стирается из окружающего мира… становится недоступным, невидимым. Если его узнать, человек вновь станет достижимым.

— И уязвимым, — закончил монах.

— И уязвимым, — согласился Шассим. — Я немедленно отправляюсь на Совет. К слову — я действительно в нём не состою.

Монах моргнул несколько раз. Он не сразу понял, о чём речь.

— Тебя пригласили туда, чтобы убедить меня содействовать, — вынес вердикт Унэн, хмыкнув. Тоже мне, дипломаты.

— Так они и считают, — подтвердил флосс, но перья на его лице отражали улыбку. — На самом же деле мне просто любопытно. Ты очень помог, Унэн! — и флосс исчез в открывшемся на миг портале.

— Хотел бы я, — проворчал монах, — чтобы это действительно было так.

* * *

Первое, что поразило Норруана — воздух. Воздух казался необыкновенно целебным, чистым, живым. Конечно, это была иллюзия: Владыка знал, что вблизи Океана воздух не мог быть ни свежим, ни целебным: испарения от мёртвой воды Реки ощущались даже при значительном разбавлении.

И всё же первые несколько минут пребывания вне стен Замка Норруан стоял, прикрыв глаза и наслаждаясь воздухом. Ощущением того, что жив. Разумеется, Зивир остался Зивиром и бесконечный круг всё ещё не выпускает Норруана из цепкой хватки, но по сравнению с «залом ожидания» Зивир — лучший из миров.

Затем до слуха дошло эхо боевого клича, донёсшееся с севера, и Норруан моментально очнулся. Да. Конечно. Круг близок к точке, когда появляется призрачная надежда спрыгнуть с колеса. Нельзя терять времени. Поправив плащ и меч в изящных ножнах (надо как–нибудь проверить, не заржавел ли от бездействия), Норруан взлетел на крепостную стену, ощущая себя всемогущим. Да так оно и было — вся его сила восстановилась в течение нескольких секунд — стоило несколько раз вдохнуть здешний воздух. Не он ли и был причиной такого могущества?

Гость стоял примерно на том же месте, что и раньше. Даже поза его была почти что той же. Он смотрел вниз, где располагалась трясина, последняя из преград на пути к Моррон. Норруан знал, на что именно обращено внимание Гостя. Вернее, этого Гостя. Поскольку где–то там бредёт, преодолевая последние футы, другой Гость. Осталось всего несколько минут.

— Сколько нам ещё осталось? — спросил Норруан, приближаясь быстрым шагом.

Гость обернулся, но не вздрогнул. Он успел многому научиться, подумал Норруан. Лицо Гостя изменилось, теперь оно отражало не просто отвращение и неприязнь к неожиданной ловушке, в которую он угодил; теперь в нём виделось понимание — то, которое обычно приходит слишком поздно.

— Немного, — Гость указал куда–то вниз. — Минуты три или четыре.

— Выбор невелик, — Норруан встал шагах в трёх от собеседника. — Я подозреваю, что разорвать круг можно, но действовать надо в последний момент.

— Что я должен сделать?

— Удержать того, не позволить ему «победить» в очередной раз. Иначе, увы, всё сначала.

Послышался едва слышимый скрип входных ворот.

— Возьмите это на память, — Норруан снял с пояса меч вместе с ножнами. — Я боюсь, что мне нечего больше дать, а слова недолговечны.

— Благодарю, — Гость слегка наклонил голову и вручил Норруану свой походный нож. Норруан принял его серьёзно и также поклонился. После чего бросил очередной взгляд на ощетинившиеся пиками и штандартами мёртвые стёсанные холмы. Воинство ждало. Не подозревая, сколько тысяч раз оно уже ожидало победы… Счастливые люди. Всё им известно, всё понятно, не существует ненужных тайн.

— Норруан, — произнёс неожиданно Гость. — Что происходит… там?

— Скука, — ответил Норруан, не оборачиваясь, и лицо его потемнело. — Смертельная скука, приятель. Очень не советую там появляться.

И заметил, как призрачный силуэт взбежал на северо–восточную лестницу. Увидел Норруана и молча кинулся к нему, выхватывая на бегу оружие.

— Ну что же, — Норруан поправил плащ и усмехнулся. — Пора.

Гость кивнул и в тот же миг его двойник слился с ним.

Словно яркое солнце вспыхнуло в голове у Науэра. Праведный гнев и ощущение триумфа вытеснили все остальные мысли… только гнев и торжество не принадлежали ему. Они принадлежали всем тем, кто сейчас выстроился у холмов, чтобы увидеть решающий момент схватки. Руки сами собой схватили меч.

Тот, что подарил ему Владыка.

Тело, соскучившееся по оружию, охотно повиновалось чужому порыву. Видеть, как вокруг всё происходит без твоего участия — словно во сне — было забавно, и Гость не сразу вспомнил, что его ждёт в случае победы.

«Нет!» — крикнул он изо всех сил; крик был скорее мысленным, чем телесным. Его собственный страх наконец–то проснулся и то, что оказалось не под силу сосредоточению, подточенному ожиданием, стало возможным благодаря дикому, неуправляемому страху перед новым витком нескончаемых подвигов.

Чужая воля отступила, и меч замер, не завершив замаха.

Науэр видел огромный, распростёрший чёрные крылья над половиной мира силуэт, в когтистых руках которого тусклым пламенем горел клинок. Убедить собственный взгляд, что это всего лишь наваждение, ему не удавалось. Зато — ценой невероятных усилий — удалось закрыть глаза.

Тут же двойник нанёс ответный удар, соперничая с неведомо откуда взявшимся малодушным соседом по телу. Силы двойника намного превосходили силы Науэра: только сейчас он осознавал, каково это — бороться в одиночку против объединённой воли сотен тысяч.

А в это время Норруан, не ведая о напряжённом противостоянии, происходящем в нескольких шагах от него, также невероятным усилием воли сдерживал желание схватить недруга за горло и покончить с этим раз и навсегда. Напротив он видел не две наложившиеся одна на другую человеческих фигуры, но сгусток кипящего света, в котором смутно угадывались очертания могучего воина, замершего с поднятым мечом.

Норруан опустился на колени перед Гостем, с немалым трудом оторвав взгляд от сияющей фигуры. Стоило суметь это сделать, как давление, вынуждавшее обороняться, таинственным образом пропало.

Зато заготовленные заранее слова тут же забылись.

Норруан смотрел вниз, на камень, покрывшийся сетью трещин за прошедшие долгие тысячелетия. Чего ты ждёшь? — спросил внутренний голос. Усталый, безмерно уставший голос. Каждый миг может стать последним.

— Я отказываюсь от власти, — услышал он свой собственный голос и поначалу поразился — неужели его язык смог выговорить такое? Правда, удивлялся другой Норруан — тот, который украсил сотнями скелетов и черепов подступы к замку. Тот, который находил высшее удовольствие в истреблении Гостей, один за другим являвшихся в Зивир.

— Я сдаюсь на милость Гостя, — продолжал Норруан. — Я вручаю свою участь в его руки.

Небо померкло.

Исчезло сияние, исходившее от стоявшего рядом воина. И после бесконечно долгого мгновения, во время которого оглушительная тишина невыносимо сдавливала голову, Норруан услышал звук меча, возвращающегося в ножны. Тяжёлая ладонь опустилась на его плечо.

— Я дарую тебе жизнь, Владыка Моррон, — услышал он голос — тяжёлый, звучный, но всё же отчасти знакомый, — и приказываю навсегда покинуть Зивир.

Сгусток чёрного мрака взорвался над Замком и остановился ветер, безостановочно дующий со стороны Океана. Пол исчез из–под ног Норруана, и Владыка Моррон, не сопротивляясь, полетел куда–то, внутрь спиралью завинчивающейся мглы.

И, словно далёкий раскат грома, последние слова:

— Гость свободен.

После этого долгое время был мрак и ощущение свободы. Пока, наконец, круговращение мрака не завершилось и из него не выпали два коротких слова:

«Я Норруан».

После чего падение прекратилось, и вокруг Норруана соткались стены комнаты. Едва ноги его опустились на твёрдый и неподатливый пол, а в лёгкие вошёл здешний воздух, напоминая, что жизнь, увы, продолжается, Норруан вспомнил всё остальное.

Но вместо чёрной грани, за которой когда–то виднелись очертания холмов Зивира и навеки замершие облака, была безжизненная, изборождённая трещинами плоскость. Норруан прикоснулся к ней рукой и ощутил, насколько слаба она; трещины тут же зазмеились в разные стороны и несколько фрагментов выпало.

Испуганно вздохнули голоса, доносившиеся со всех сторон.

Норруан несильно стукнул по расколовшейся плоскости, и та рухнула вся; за ней открывался узкий коридор, стены которого слабо светились зеленоватым свечением. Туда?

Разумеется. Но что делать с остальными гранями?

Уверен ли он, что никогда больше не вернётся сюда, в «зал ожидания», принять назойливое гостеприимство?

Нет, не уверен.

Норруан подошёл к ближайшей светящейся грани. С той стороны стоял высокий толстяк, выглядевший весьма грозно. Губы его шевельнулись. Норруану не надо было гадать, что именно шепчут эти губы.

Решившись, он прикоснулся к грани ладонью. По поверхности «зеркала» расплылись оранжевые волны, и Норруан с ужасом ощутил, что не в состоянии оторвать ладонь от плоскости.

Мир по ту сторону стремительно набирал яркость.

А то место, где он пока ещё находился, тускнело.

Память о том, как должна начаться и кончиться его жизнь по ту сторону грани, предстала перед ним во всей красе и неприглядности.

И вновь пришло прежнее ощущение — то, которое посетило его в последние моменты жизни Зивира. Что время уходит, и можно не успеть.

Стиснув зубы и, едва не вырывая руку из сустава, Норруан из последних сил удерживал себя по эту сторону.

Когда память вернулась вся, времени почти не осталось и опора под ногами начала исчезать.

— Я отказываюсь! — крикнул Норруан в сверкающие золотом глубины и добавил: — Я отрекаюсь от власти над Альшваддом! Я сдаюсь на милость моих врагов!

После чего золото потускнело, стало поочерёдно серебром, медью и мёртвой ржавчиной.

Послышался треск, и густая сетка трещин избороздила вход в мир, который, вероятно, назывался Альшваддом. Правда, теперь Норруан вовсе не был уверен в том, был ли этот мир, и если был, то каким был тот Норруан.

Он приподнялся с пола, скрипя зубами. Горела, словно обожжённая, ладонь и немилосердно ныли суставы и связки едва не оторванной напрочь руки.

А вокруг ещё оставалось более двух десятков граней; двух десятков людей, которые всё ещё мечтали освободиться.

Норруан с трудом поднялся на колени и воззвал, непонятно к кому, о том, чтобы успеть. Мысль о том, что он может провалиться по ту сторону и в наказание прожить целую жизнь, придала ему сил.

* * *

— Вам плохо?

Науэр вздрогнул и проснулся. Он сидел на чём–то жёстком и неудобном; пол под ногами чуть покачивался. Пахло деревом и ещё чем–то наподобие дёгтя.

Гость выпрямился и едва не полетел кубарем. Он находился, несомненно, внутри какого–то экипажа. Помещение было длинным, с массивными дверями в каждом торце, с рядами окон на длинных стенах. Вдоль окон стояли ряды сидений, совершенно неприспособленных для того, чтобы на них сидели.

Во всяком случае, ноющие мускулы и суставы наводили именно на такое заключение.

Первым делом Науэр бросил взгляд за окно. Справа по направлению движения располагалось прекраснейшее озеро — окружённое горами, оно казалось венцом того, что может сотворить природа. Небо было пронзительно–голубым, живым и облака, что торопливо ползли по нему, не позволяли предаваться унынию. Как можно было предаваться унынию, когда всё вокруг настолько живое! Настолько подвижное, настолько яркое, настолько… настоящее?..

По левую руку продолжались горы. Вершины их были чуть тронуты белизной и несколько раз Гостю попались на глаза крохотные, прижавшиеся к склонам домики. Возможно, они и не были действительно крохотными, но на таком расстоянии…

Я не сплю, понял Гость и обрадовался. Неужели получилось?

Тут он увидел чьи–то ноги в чёрных лакированных туфлях и понял, что так и не ответил на вопрос.

— Нет, спасибо, — произнёс Науэр неожиданно охрипшим голосом. Поднял голову и увидел безупречный чёрный фрак, ослепительно белую рубашку и пурпурный галстук–бабочку.

И скрипичный футляр в руках.

Музыкант улыбнулся и Науэр узнал его.

— Ну, как вам свобода?

Он уселся на сидение напротив и Науэр понял, что в вагоне они одни.

«Вагон», повторил он с удивлением. Слово было, несомненно, правильным. А экипаж назывался… поездом. Правильно. Оба имени удивительно точно шли окружению. А раз это поезд, то Зивир остался позади. Хорошо, если навсегда.

Стремясь убедиться в этом, Науэр выглянул в окно.

Музыкант засмеялся.

— Понимаю. Первое время мне тоже казалось, что я сплю. Нет, дружище, это на самом деле. Надолго ли — не знаю, но на самом деле.

— А… вы здесь откуда? — слова неохотно шли с языка. Говорить не хотелось. Хотелось смотреть в окно, чтобы этот прекрасный мир по ту сторону стекла не сменился вдруг унылыми умирающими пейзажами…

Науэр прикрыл лицо ладонями.

— Не время спать, — потрясли его за плечо. — И, кстати, спрячьте эту штуку. Охране она может не понравиться.

Гость опустил глаза и увидел меч в ножнах, лежащий на коленях. Тут же вернулась часть памяти. Но… Но… Как звали владельца этого оружия? Имя никак не приходило на ум. Ножны были сделаны из металла, камня и кости; на каждой плоскости повторялся один и тот же рисунок: сияющее золотое солнце, на фоне которого расправлял крылья огромный ворон.

По остальной поверхности ножен шёл причудливый орнамент из перекрещивающихся спиралей.

Науэр поднялся и понял, что на нём богатый, подбитый мехом плащ (откуда это? — оторопел Гость, прикоснувшись к одежде). На внутренней стороне, словно этот момент был предугадан заранее, было нашито несколько достаточно удобных петель и крючков. На один из них ножны легко удалось пристегнуть.

К своему всё возрастающему удивлению Науэр осознал, что с оружием его пальцы обращались ловко и непринуждённо. Он вроде бы помнил когда–то, почему, но… пока не мог вспомнить.

— Не пытайтесь вспомнить имя, — посоветовал музыкант, всё это время разглядывавший его с улыбкой. — Не получится. Ваше настоящее имя осталось там, — он покачал в воздухе ладонью. — Придумайте себе новое. Или возьмите любое из прежних. Вот, держите. На память.

Он протянул Гостю плотный кусок картона, на котором серебром была изображена несущаяся за добычей дикая кошка — и сложный узор, выполненный золотом. Ниже простыми чернилами было вписано незнакомое имя (Науэр знал этот язык, хотя был готов поклясться, что никогда раньше не встречал его) и два слова: «третий класс».

— Я сейчас выхожу, — пояснил музыкант и встал, поправляя фрак. — Дела. А у вас могут возникнуть неприятности, если контролёр застанет вас в этом вагоне, без билета.

— В каком вагоне? — тупо повторил Науэр.

— В вагоне третьего класса. У аристократов вашего ранга могут быть какие угодно причуды, но лучше всё–таки ездить с билетом.

За окном мелькнула крылатая тень, и Науэр приник к стеклу. Угловатый силуэт стремительно уносился куда–то за озеро, время от времени выпуская из пасти струю пара.

— Дракон?!?! — изумился Гость до глубины души. — Откуда здесь драконы?

— Какой же это дракон, — музыкант вгляделся вслед быстро улетающему силуэту. — Нет, драконов здесь давно повывели. Да и никогда они паром не дышали, только пламенем. Впрочем, мне пора. Скоро остановка.

И, подмигнув, музыкант направился к дальним дверям.

— Постойте! — взмолился Гость, разом позабыв и про одежду, и про небольшой походный чемоданчик, стоявший у ног, и про меч. — Что всё это значит? Где я? Как…

— Я действительно тороплюсь, — отозвался музыкант, на миг повернувшись. — Попытайтесь ответить на эти вопросы сами. Или не пытайтесь отвечать вовсе. Так даже лучше. Просто живите, и всё.

Дверь беззвучно распахнулась и закрылась, и Науэр остался один.

Так и сидел три часа, пока поезд не прибыл на конечную станцию.

Часть 8. Триумф

XXVII

— Так чего мы ждём? — требовательно спросил Унэн.

С момента последнего путешествия к Плите прошло уже восемь дней, а никаких событий не происходило. Дела в монастыре шли свои чередом. Всё новые и новые желающие присоединиться к здешнему братству появлялись у ворот, чтобы придирчивые монахи — как сородичи Унэна, так и нет, — могли из сотен и сотен пришедших обрести славу, могущество и знания отобрать тех, кто был в состоянии принять Учение, растворить в своём разуме весь окружающий мир и отречься от него. С каждым годом таких становилось всё больше, и братья Унэна по ордену поговаривали о том, что нужны новые монастыри, новые школы, новое пространство.

Не оставалась без внимания и школа боевых искусств. Школа целительства, открытая для всех в соседнем монастыре — монастыре Триады — также становилась всё более и более известной. Были все основания ощущать удовлетворение.

Но всё это казалось отчего–то не очень важным. Надвигалась гроза, в этом не было сомнения.

— Так всё же, чего вы ждёте? — спросил он у Шассима на исходе седьмого дня. — Суетились, суетились… а толку пока не видно.

Флосс немедленно обиделся.

— Никто не суетился, — ответил он. — Все ожидают очередного хода противника. Можешь не сомневаться, все силы Совета и сочувствующих государств в полной боевой готовности.

— Брось, Шассим, — серьёзно продолжал Унэн. — Некогда обижаться. Ты прекрасно меня понял. Раз вы знаете имена Семёрки, то, следовательно, можете напасть на них. Разве не этого вы добивались?

— Не только этого, — было ответом. — У Семёрки по–прежнему обширная агентура. У каждого из них — планы на тот случай, если мы до него доберёмся. Если мы хотим покончить с постоянной угрозой, нам надо избавиться от всех них разом.

— И что же вам мешает?

— Это будет нарушением границ, — неохотно пояснил флосс. — Лерей находится под защитой Владык Хаоса. Все тайные укрытия Семёрки находятся под их покровительством, вдали от поверхности земли.

— И пока они не выберутся наружу, вы не осмелитесь напасть.

— Сунь, проявляй хотя бы какое–нибудь уважение к культам, — укоризненно проговорил флосс. — Мир не рушится потому, что и божества, и мы, смертные, соблюдаем правила, которые некогда создали. Во всём остальном Ралионе Хаос находится вне закона. В Лерее — наоборот. Никто из божеств не посмеет вторгнуться на суверенную территорию. Разумеется, можно отыскать Семёрку и без их помощи. Вопрос только в том, за какое время.

— А они тем временем будут копить силы и успеют напасть первыми, — заключил Унэн. — С моей точки зрения, вы не оставляете себе практически никаких шансов.

— Возможно, — кивнул флосс. — Но если нарушим заведённый порядок, то чем будем лучше Семёрки?

Унэн не нашёлся, что сказать. Он отвернулся к столу, на котором все эти дни лежала Книга, раскрытая на последней исписанной странице (а чистых листов оставалось совсем мало), и время от времени поглядывал на список «посвящённых».

Ему померещилось движение на листе, и он наклонился поближе.

Имя Хиргола посветлело, пошло волнами и испарилось. Теперь список включал только девять человек. Восемь здесь… и последний неведомо где.

— Хиргол исчез из списка, — с отсутствующим видом сообщил монах, ощущая ледяную струйку, ползущую по спине. — Они убили этого несчастного, несомненно.

— Что? — глаза флосса широко открылись.

Монах молча ткнул пальцем в страницу.

— Ты не мог бы…

— Нет, — ответил монах суровым голосом. — Я пообещал, что не стану больше вмешиваться. Всё, что я могу теперь делать — наблюдать.

Его имя тоже исчезло из списка. Словно дожидалось этих слов.

Флосс присвистнул. Монах тоже. Они обменялись взглядами.

— Как только будут новости, я сообщу, — и Шассим испарился. От открывшегося на мгновение прорыва в пространстве в воздухе остался аромат хвои.

— Как же, — проворчал монах, отворачиваясь от Книги. — Сколько раз уже обещал.

От неприятных раздумий его отвлёк собрат, сообщивший, что все собрались в Зале медитации.

Долг превыше всего. Закрыв за собой кабинет, Унэн направился к лестнице. Когда он вошёл в Зал, в котором собрались ученики и братья, тревоги относительно завтрашнего дня полностью покинули его разум. То, что нельзя изменить, надо принимать. Эта мудрость сегодня получила новое звучание.

* * *

Унэн был не прав, полагая Хиргола мёртвым. Хотя был очень близок к истине.

Целую неделю молодой аристократ возвращался к нормальной жизни. То время, которое он провёл с Тнаммо, всё больше подёргивалось дымкой, и иногда казалось, что всё это просто приснилось. Его держат здесь ради его же безопасности, не уставал повторять начальник службы разведки. И в это легко было поверить. Судя по всему, Хиргол добыл для Семёрки нечто жизненно важное — то, что поможет им закончить многолетнюю затяжную войну и сделать первый шаг по превращению Людей в господствующую расу.

Против этого Хиргол ничего не имел. Он нечасто видел нечеловеческие расы — в Лерее их оставалось немного — и не испытывал к ним особой жалости.

Однако на исходе седьмого дня своего пребывания в заточении — пусть оно и было обставлено с роскошью, но всё же это было заточение — Хиргол неожиданно убедился, что ровным счётом ничего не понимает в происходящем.

Его разбудили среди ночи, позволили взять с собой лишь то, во что он был одет и, накинув на голову вонявший чем–то омерзительным мешок, поволокли куда–то по скользким ступенькам. У Хиргола хватило ума не возмущаться: он вовсе не хотел подавиться собственными зубами. Кроме того, всё произошло слишком быстро.

В конце концов, его швырнули на влажную кучу чего–то на редкость неприятного и юноша, извиваясь ужом, чтобы сорвать с себя ненавистный мешок, услышал звук запирающегося замка.

Едва он смог стащить с себя мешок (пришлось ухватиться за него зубами, и теперь Хиргол с трудом подавлял приступы тошноты), зрелище безысходности предстало его глазам.

Клетки, клетки, клетки. Он находился в сыром и тёмном тоннеле — вероятно, довольно глубоко под землёй. По обе стороны тоннеля были сооружены ряды клеток — вертикально стоящие толстые прутья, надёжно вмурованные в камень. Сколько же времени пришлось всё это строить, подумал Хиргол и поразился тому, насколько нелепа эта мысль.

Он находился в одной из таких клеток. Куча соломы на полу, кишащая насекомыми; слабые звуки — кашель, стоны, неразборчивые слова — доносящиеся издалека; запахи — все виды, которые может порождать человек, запертый в клетке и не имеющий возможности следить за собой. Смрад накатывался густыми волнами и юноша, оцепенело опустившись на гнилую солому, с ужасом понял, что смерть здесь быстро не приходит. Будь у него хоть какое–то оружие, он рискнул бы покончить со всем этим кошмаром. Но оружия не было.

Тут только он заметил стражника по ту сторону клетки. Детина наблюдал за новым узником с нескрываемым любопытством — словно за новым экспонатом в зверинце.

— Выпустите меня! — завопил Хиргол, кидаясь к запертой дверце. — Я всё сделал, как мне сказали и мне не нужны ничьи тайны! Я ни во что не вмешивался!..

…Что–то ледяное проползло по его спине при этих словах. Стражник тоже замер, изумлённо озираясь…

Им обоим почудился шорох страниц.

Хирголу показалось, что чей–то внимательный взгляд оставил его. Оставил навсегда.

— Я — Хиргол из…

Тупой конец копья сильно ударил его в горло, и юноша скорчился на полу, силясь вдохнуть тлетворный, но столь желанный в этот момент воздух. Стражник ухмыльнулся и сплюнул сквозь решётку, попав Хирголу в лицо.

— Меня это не касается, — прохрипел он (видимо, служба здесь плохо отражается на здоровье). — Будешь сидеть тише — проживёшь дольше.

Довольно рассмеялся и, подёргав замок, не спеша двинулся по коридору.

— Приятель, — раздался голос справа, несколько минут спустя. Отчаяние, овладевшее Хирголом, было настолько сильным, что долгое время он ничего не видел и не слышал.

— Приятель, — повторил тот же, угасающий, голос и тишину разорвал вязкий кашель. — Нет ли у тебя чего–нибудь? Нас уже восьмой день не кормят.

* * *

Морни показалось, что она заснула.

Однако сон её, по всей видимости, затянулся. Потому что на открытой Книге, всё ещё лежавшей перед ней, нарос толстый слой пыли. Ворона недоуменно пошевелилась, и в тот же миг с её оперения осыпался не менее толстый пласт пыли. Птица поспешила взлететь, чтобы не задохнуться в густом, медленно оседающем облаке.

Как такое могло случиться?

Она уселась на небольшое возвышение перед статуей ворона и попыталась сосредоточиться. Только что Норруан вернулся в Замок; она прочла о том, как Гость сразил его, ворвавшись во главе Воинства в Моррон, и…

И всё.

Дальше была пропасть. Морни тщетно пыталась вспомнить хоть что–нибудь — и не могла. Отчего же тогда она очнулась? Как смогла просидеть здесь неподвижно так долго, что успела обрасти пылью?

Ответа на эти вопросы не предполагалось. Итак, Норруана нет, подумала ворона. Книга здесь, рядом с тем местом, где когда–то была найдена. А что теперь делать ей? Пытаться вернуться в Зивир? Но зачем? Или выбраться через противоположный зал — Норруан, кажется, говорил, что там есть проходы в неисследованные места?

В любом случае сидеть здесь и чего–то ждать бессмысленно.

Едва он успела это подумать, как скрипнула правая дверца, открывавшая доступ во второй зал и в неё, пригнувшись, вошёл Норруан.

От радости Морни не смогла произнести ни слова.

— Привет, — попросту сказал Владыка Моррон и вытянул вперёд левый локоть, предлагая усесться на него. Что ворона и сделала.

— Что случилось? — спросила птица после того, как убедилась, что это всё–таки Норруан. Правда, теперь он казался ещё более худым. И куда–то делся его неизменный меч.

— Долго рассказывать, — махнул рукой Норруан. — В двух словах, мы свободны. Так что надо избавиться от этого, — он указал на Книгу, — и выбираться отсюда поскорее. — Норруан обратил внимание на толстый слой пыли, наросший на скамеечке, столе, прочих вещах и присвистнул.

— Долго же меня не было, — протянул он, с сочувствием глядя на Морни.

— Очень долго, — подтвердила та. — Но как ты собираешься избавиться от неё? Ты ведь сам говорил, что Книга неуничтожима.

— Есть одна идея, — серьёзно ответил человек и уселся за стол. Потрогал перо, вмёрзшее в давно пересохшую чернильницу, и пошевелил пальцами в воздухе. Чернильница вздрогнула и оказалась полной великолепных чёрных чернил. Ворона с восхищением смотрела на происходящее.

— Вот так, — Владыка провёл по одному из первых листов пером, жирно перечёркивая несколько первых строк. — Вот и всё. Нет Норруана, нет книги, — он засмеялся. — Книге больше не нужен я, а мне не нужна она. — Он захлопнул Книгу, поднимая новое облако пыли, и ворона заметила, что очертания Книги потекли, расплылись, и она испарилась. Не оставив и следа.

— Вот и всё, — Норруан казался очень уставшим. — Теперь можно уходить.

— Но куда? В Зивир? — Морни оглянулась и заметила, что «лаз», ведущий некогда в подземелья Моррон, исчез. Кусок верёвки, покрытый пылью, валялся на полу, словно умершая от истощения змея.

— Зивира больше нет, — засмеялся Норруан и поднялся из–за стола. — Впрочем, конечно, может быть, он всё ещё есть где–нибудь — но меня это уже не касается. Там нет меня и нет тебя. Разве это не великолепно?

— Разумеется, — ворона поёжилась, не вполне ещё веря в то, что такое возможно. — Но куда мы уйдём?

— Туда, — указал Норруан на дверцу. — Там есть куда уйти. А если двери окажутся запертыми, будем стучать, пока не откроют. Мне…

Он вдруг замолчал, прислушиваясь к неожиданно возникшему шуму в ушах. Сглотнул, пытаясь избавиться от него. Но шум усиливался, становясь мерным гулом боевых барабанов и окружающий мир начал расплываться и меркнуть.

— Что с тобой? — донёсся испуганный голос из сгущавшейся мглы.

Норруан не успел ответить.

Перед ним мелькнула комната, стены которой были чёрными разбитыми зеркалами; он успел заметить, стремительно приближаясь к комнате, как новая, ярко–белая, грань раздвинула ряды мёртвых зеркал.

«Нет!» — попытался крикнуть Норруан, прежде чем неумолимая сила ударила его с размаху о сияющую плоскость. После чего всё исчезло.

* * *

Ворона едва успела взлететь. Норруан поднял руки к вискам, словно ощутил приступ головной боли, споткнулся и, падая навзничь, исчез.

В ушах Морни ещё звучал его отчаянный крик.

Она облетела весь зал, не зная, что ей делать, и взглянула на фигуру ворона.

Отчего–то ей показалось, что тот насмешливо улыбается.

* * *

— Всё идёт успешно, — доложил Первому и шести его мрачным коллегам уставший некромаг. — Мы держим его. Когда произойдёт затмение, демон будет у нас в руках.

— Что–нибудь ещё?

— Нет, Повелитель. Всё идёт, как предполагалось.

Первый отпустил мага и торжествующе оглядел соратников.

— Ну что? — спросил он. — По–моему, можно позволить себе немного порадоваться. Через двадцать… — он взглянул на часы. — Через восемнадцать минут у нас появится абсолютное оружие. Не хотите ли отметить?

— Мне кажется, — сухо заметил Четвёртый, — что праздновать надо совершившиеся события.

— Верно, — Первый опустился в кресло. — Ну что же, если через полчаса ничего не произойдёт, сможете меня сместить.

— Похоже, речь шла о восемнадцати минутах, — усмехнулся Шестой; в отличие от остальных он был стар и желчен.

— Необходимо ещё время, чтобы спуститься в святилище и подняться из него.

Шестой пожал плечами и, как и все остальные, уставился на часы.

Маятник двигался неторопливо.

XXVIII

Вечер того же дня.

Он сильно напоминал тот памятный первый вечер, когда монах только–только приступил к переводу Книги. Вновь в его кабинете были Шассим–Яг и Айзала, и вновь речь шла о разных разностях. О том, что на самом деле тревожило всех, не говорили ни слова.

— Я совершенно с тобой не согласна, — произнесла Айзала. — Тебе рано на покой, Унэн. Конечно, лето выдалось беспокойное, но у тебя ведь нет преемника.

Унэн открыл было рот, чтобы упомянуть У–Цзина, но ему не позволили произнести ни единого слова.

— Нет, — Айзала подняла руку ладонью вперёд. — Кроме того, нашим очаровательным близнецам надо учиться по меньшей мере четыре года. Ты, кажется, обещал обучить их всему, что знаешь? Ну так выполняй обещание. Отдых я тебе обеспечу, но покидать монастырь ещё рано. В особенности теперь, когда и Триада и Тот, кто несёт свет Учения, обретают всё больше последователей.

— Хочешь услышать о себе что–нибудь хорошее — объяви, что умер, — проворчал монах, хотя было видно, что подобные речи ему по вкусу. — А насчёт отдыха, Достопочтенная… место, время и род его я выберу сам.

— Не знаю, как ты, а я точно этой осенью ухожу от дел, — проговорил Шассим. — Столько событий сразу — слишком много для меня.

Монах припомнил, что в начале осени целителю исполняется пятьдесят два или пятьдесят три года. Говорить об этом было неудобно, но век Флоссов был — по сравнению с другими расами — крайне короток. В лучшем случае Шассиму оставалось пятнадцать–двадцать лет жизни, под самый конец отягощённой многочисленными заболеваниями и дряхлостью.

Лечения от этого не существовало. Да ни один Флосс и не принял бы какого бы то ни было лечения. Это была одна из их черт, которую монах так и не смог понять.

Шассим же страдал — и это было отчётливо видно — ещё и от частых путешествий через порталы. Здоровье его уже должно быть изрядно подорвано.

Воцарилось неловкое молчание.

— Нет уж, дорогой Шассим, — заявил монах категорически. — В отставку мы уйдём вместе. Мне нужно закончить — с твоей помощью — три последних трактата; кроме того, кто–то хотел сделать из разбойниц превосходных целителей.

— Ты мастер добиваться того, чтобы дали обещание, — вздохнул флосс. — И, кстати, у девочек есть имена.

— Если бы ты хоть раз попытался привести в порядок библиотеку, после того, как там побывали эти милые создания, то…

— Хватит, — суровым тоном произнесла жрица. Глаза её улыбались. — Это становится однообразным. Нам нужно было обсудить некоторые вопросы торговли, Сунь. В этом году наших сил будет недостаточно, чтобы переработать такое количество зерна и фруктов. Что бы ты посоветовал?..

…Когда Унэн проводил гостей и вернулся к столу, он заметил, что слово «поторопись!» стало несколько ярче. Он долго думал, что бы это значило, но так ничего и не придумал.

Надо ложиться спать, подумал Унэн, вздыхая. Завтра нелёгкий день.

Он и не представлял, насколько окажется прав.

* * *

Он возвращался к реальности медленно. Яркие пятна кружили вокруг; постепенно просыпались органы чувств — то, что разум впоследствии назовёт органами чувств. Как и во время памятного пробуждения в «зеркальной комнате» — не первого и, увы, не последнего — сознание воссоздавалось с отвратительной неторопливостью.

Когда он понял, что видит, вокруг танцевало множество разноцветных пятен; до слуха доносились медленные и едва ощутимые вибрации. Похоже, время движется здесь с иной скоростью.

Потом всё прояснилось.

Он стоял посреди просторной комнаты; множество разнообразных символов, назначение которых пока не было понятно, украшали стены. Трое людей находились рядом; один, вооружённый посохом из чёрного дерева и облачённый в роскошную мантию, стоял напротив, шагах в пяти, перед пюпитром, на котором лежали манускрипты. Губы человека в мантии медленно двигались, но до сознания пока не доходило ни одно слово.

Двое других усердно трудились над громоздкими сооружениями из стекла и керамики; от сооружений исходил густой дым, быстро рассеивавшийся в воздухе. Явившийся осознавал, что было жарко.

Наконец, время стремительно ускорило свой бег, и чувства приспособились к тому месту, в котором он находился.

Человек перед пюпитром сразу же это понял.

— Демон, — обратился он торжественно. — Именем Повелителей Хаоса, что призвали тебя из мрака бездны и…

Он поднял с пюпитра странный, косо оборванный лист бумаги и поднял его перед собой, словно этот лист обладал некой силой.

Взгляд стоявшего напротив упал на лист.

На первые несколько строчек.

Строчки словно ожили перед его глазами. Неведомые буквы потекли, преобразились и ярко засветились.

Резко приблизились и своим сиянием обожгли прислушивавшееся сознание.

«Я Норруан», отозвались слова оглушительным грохотом, и стоявший напротив мага с чёрным жезлом понял, что это правда.

Дальше было всё, как обычно.

* * *

— Срок истёк, — объявил Шестой. — Где же ваше абсолютное оружие, Первый? Может быть, пора признать, что и этот план провалился?

— Ничего не изменится оттого, что мы подождём ещё пять минут, — ответил Первый невозмутимо.

Остальные шестеро переглянулись. Первый, несомненно, блефовал, но в самообладании ему было трудно отказать.

* * *

Вновь послышались шаги; вновь загремели ключи; отчаянные вопли разорвали тишину, и вскоре всё было кончено. Хиргол вздрогнул и покосился направо — туда, где находился его сосед по плену. Возможно, некогда он выглядел лучше. Сейчас это был едва живой старик, кожа да кости. Взгляд его был совершенно безумным, но за жизнь он держался с поразительной силой.

Хиргол начал разговор, чтобы как–то отвлечься от мысли о неизбежной смерти; когда он смог привыкнуть к исходящему от старика зловонию (поняв, что сам скоро придёт в подобное же состояние), то смог найти какой–то смысл в продолжении существования — даже в этом месте.

Потому что желание сбежать отсюда из мечты, бессмысленной и недостижимой, превратилось в манию. В особенности, когда старик (наотрез отказавшийся сообщать своё имя) заключил, выслушав короткий рассказ юноши:

— Твои родственники, несомненно, мертвы с того момента, как ты сел на корабль.

— На корабль? — тупо переспросил Хиргол. Он не говорил ни о чём подобном.

— На корабль, на корабль. В этом подземелье иногда узнаёшь совершенно невероятные вещи. Например, не все узники прямым ходом отправляются на алтарь Повелителей Разрушения…

От страха Хиргол мгновенно вспотел.

— … и некоторые взамен становятся важными людьми, слугами самой Семёрки.

— Почему вы думаете, что мои родственники… — последнее слово никак не давалось юноше.

— Так было всегда, — пожал плечами старик. — Так было со мной. Сколько мне лет, как ты думаешь? Сто? Девяносто? Мне нет ещё и сорока. Я тоже был молод и глуп и поверил, что мою семью наградят, если я помогу Семёрке… нет, в то время ещё Девятке. И вот я здесь, — старик сплюнул, — дожидаюсь правосудия наших Повелителей. Если ты мечтаешь убежать отсюда, откажись от этого. Нами правит только случай.

— Я не откажусь, — угрюмо возразил Хиргол, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не чесаться. — Я сбегу.

— Как знаешь, — старик пожал плечами. — Если сбежишь, в этом зверинце появится хоть одна стоящая новость.

Отчего–то в этот момент Хиргол вспомнил о горностае. Зверёк провёл его к воде (только теперь Хиргол это понял) и бесследно испарился, едва юноша решил попытать счастья в поселении. Где он теперь? Что делает?

Удивительно, но стоило ему вспомнить о маленьком проводнике, как все тревоги моментально улетучились и Хиргол, впервые за последние сутки, уснул. Подложив под голову тот самый мешок — оказавшийся самым чистым предметом в его клетке.

* * *

— …именем их я приказываю тебе… — звучно продолжал маг. Голос его был исполнен торжества; он осознавал, что его имя, возможно, войдёт в историю. Сейчас, как только последние слова формулы будут произнесены и демон, посланный Владыками Хаоса, станет — на один меньший месяц — послушен воле Семёрки…

Тут, к его изумлению, сияющая фигура, сотканная из языков пламени, что недвижно стояла в центре, посреди множества сдерживающих начертаний, неожиданно сгустилась и превратилась в высокого худого человека. В чёрном камзоле, со светлыми волосами и бездонными глазами.

Пришелец шагнул за пределы защитной Печати, что могла бы сдержать с десяток элементарных духов. Шагнул свободно и легко и маг подавился незаконченной формулой. Впрочем, силы для одного возгласа у него всё же нашлись:

— Поднимайте тревогу!..

Больше он не успел ничего сказать. Человек — или демон? — протянул к нему руку и маг моментально окаменел. Вот и весь след в истории. Человек легонько стукнул по статуе ладонью и окаменевший маг рассыпался грудой мусора. Пришелец встал перед пюпитром, не обращая внимания на перепуганных ассистентов, и поднял злополучный лист.

— Что же это, — проговорил он на чистейшем языке Империи, — я же выполнил все свои обещания! Почему ты снова взялась за меня?

Ассистенты были слишком перепуганы, чтобы попытаться ударить демона в спину и стали потихоньку отползать в сторону. Там находился сигнальный кристалл, с помощью которого можно поднять тревогу… ибо если демон скроется, а они не докажут, что пытались этому помешать… одним словом, Семёрка была куда страшнее этого неведомо откуда взявшегося светловолосого незнакомца, разодетого во всё чёрное.

— Ясно, — услышали они глухой голос. — Ну что же, тогда продолжим.

И человек безошибочно направился к панели, за которой находился тайный ход. Завершался он порталом, ведущим почти в самую штаб–квартиру Семёрки.

Один из ассистентов протянул руку к кристаллу.

Человек, не оборачиваясь, щёлкнул пальцами, и ассистент обратился в горстку пыли. Второй решил не искушать судьбу и просто упал ничком, закрыв голову руками.

Когда он поднял голову, то был уже один. Демон исчез. Чудесным образом забыв уничтожить последнего из тех, кто призвал его. Что ж, надо поторопиться, пока эту ошибку не исправили его временные повелители. Что–то подсказывало ассистенту, что в ближайшее время Семёрке будет не до него, случайно выжившего помощника, использованного инструмента, какие Семёрка порой выкидывала, не раздумывая.

Как ассистент смог понять это, никто никогда и не узнает.

* * *

Была ночь.

Хотя, конечно, никто не смог бы сказать этого. В подземелье всегда была ночь. Просто порой за узниками приходили несколько реже, чем обычно. И ночью — как говорил старик — никогда не приносили ни скудной еды, ни воды.

Хиргол проснулся от странного ощущения. Что–то царапало его щёку. Ощущение было не из приятных, и поначалу ему показалось, что это какой–то камушек. Несколько раз он поворачивался с боку на бок, но что–то продолжало терзать его.

Наконец, Хиргол проснулся и, поняв, что нечто небольшое склонилось к его лицу, едва не отпрыгнул в сторону с жутким криком. Но вовремя удержался, заметив метнувшуюся в сторону чёрно–белую тень.

Слабо светившуюся в темноте.

Проводник!

Хиргол хотел было что–то сказать, но зверёк встал на задние лапы и совершенно человеческим жестом прижал к губам правую переднюю лапку.

Юноша кивнул и, вскочив на ноги (бесшумно сделать это, увы, не удалось), протянул проводнику руку. Зверёк проворно взобрался к нему на плечо и там застыл, вцепившись в Хиргола мёртвой хваткой.

Хирголу вновь казалось, что он спит. Впрочем, подобное ему казалось уже неоднократно, и если он, проснувшись, не обнаружит вокруг зловонного подземелья, будет только рад.

— Что теперь? — спросил Хиргол тихо. Зверёк никак не отреагировал. Странный вопрос, понял Хиргол. Не явился же он сюда, чтобы попрощаться! Следовательно… следовательно…

На негнущихся ногах Хиргол добрёл до дверцы. Увы, чуда не случилось, и замок оказался надёжно запертым. Огонёк надежды, только зажёгшийся в душе юноши, начал блекнуть. Он занёс было ногу, чтобы в бессильном гневе ударить по замку, как вдруг его больно укусили за ухо.

Хиргол тихонько охнул, отшатнувшись прочь. Горностай стёк по руке и, легко протиснувшись сквозь прутья, оседлал замок. Хиргол наклонился поближе, чтобы понять, что тот собирается делать. Не перекусывать же дужку в палец толщиной!

Зверёк неуловимо изменился и вместо изящной умной мордочки его туловище теперь завершалось огромной уродливой мордой, напоминающей крокодилью. Пасть приоткрылась, и три капли тяжёлой прозрачной жидкости упали на замок.

Послышалось громкое шипение, и едкий дым окутал Хиргола. Огромного труда ему стоило не закашляться. Он не успел ещё справиться с позывами к кашлю, как зверёк — уже в прежнем облике — взбирался вверх по штанине.

Немного осталось от замка. Так, вязкая масса, похожая больше всего на ком ржавчины. Хиргол несильно толкнул дверцу, и она открылась, оповещая всех о побеге отвратительным визгом. Чтоб тебе провалиться, посулил юноша шёпотом.

— Эй!

Шёпот доносился из клетки, где находился старик. Хиргол повернулся, несмотря на то, что зверёк встревоженно попискивал и прищёлкивал.

— Счастливого пути, — прошептал знакомый голос. — Если встретишь кого–нибудь из Семёрки, скажи, что я пожелал им лопнуть.

Кивнув, Хиргол кинулся было вправо. Но зверёк поднял негодующий шум, и пришлось повернуть в противоположную сторону. Создавалось ощущение, что горностай в совершенстве знает дорогу отсюда.

Что ж, тем лучше.

Первые три поворота они миновали без всякого труда.

А затем Хиргол едва не сшиб с ног стражника. Того самого, кто не так давно плюнул ему в лицо.

Стражник схватил беглеца за горло, и по лицу его пробежало выражение восхищения.

— Шустрый, — просипел он. — Очень хорошо. Шустрых у нас тут любят. Сейчас…

Он не успел закончить фразы, потому что чёрно–белое чешуйчатое тело обвило его шею, и в горло вонзились изогнутые клыки, сочащиеся ядом.

* * *

Норруан вышел на улицу. Был вечер; город жил неторопливой сонной жизнью. Даже не верилось, что где–то здесь, совсем рядом, находятся люди, решившие добиться мирового господства.

Что ж, очень похоже на все предыдущие… попытки. Норруан скривился и вновь взглянул на лист. Где же остальная часть?

Помнится, я просил дать мне возможность узнавать, где находится книга.

— Покажи мне, где ты находишься! — потребовал он, и короткое видение предстало его глазам. Небольшая комната, стеллажи у стен, Книга, открытая и лежащая на столе.

И невысокая фигура, склонившаяся над Книгой.

Норруан хотел было избавиться от видения, как человечек повернул голову и бывший Владыка Моррон узнал его. И остолбенел. Это был тот самый монах… с которым он некогда соревновался, если можно так сказать, в том, кто из них удачнее «подправит» судьбу другого при помощи Книги.

Вот оно, значит, как.

Норруан прислушался к самому себе. Нет, он пока ещё свободен. Нет чувства, что твоя жизнь уже взята на заметку и некто уже просчитал всё, чего ты должен достигнуть и заранее решил за тебя, когда и как всё должно оборваться.

Пока ещё свободен. Что общего с тем, как это происходило раньше?

Мировое господство.

Что ж… Норруан ощутил, как план созревает у него в голове. Ради этого безвестного монаха, который, как и он сам некогда, прикован к Книге (это отчего–то казалось очевидным), надо попытаться убить двух зайцев одним выстрелом.

Избавиться от очередной карусели и помочь всем тем, кто ступил ногой в ту же самую ловушку. Это тот случай, когда человек протягивает руку смертельному врагу, попавшему в трясину. Есть участь, которой не пожелаешь никому.

Кроме тех, конечно, кто стремится к ней намеренно.

Норруан расхохотался и несколько прохожих поспешно перешли на другую сторону улицы.

Ну что же… чтобы обмануть неведомого распорядителя чужими судьбами, надо действовать как можно скорее.

Он свернул из листа журавлика и, примерно определив нужное направление, с силой запустил его. Журавлик стремительно понёсся вверх и вскоре пропал из виду.

Норруан призвал свою силу… и она пришла. Теперь он знал, куда надо идти.

И стоит поторопиться: внимательный взгляд Того, Кто Пишет Книгу, уже совсем близко.

* * *

Минуты тянулись и тянулись.

— Ну что же, — начал Шестой, поднимаясь со своего места. — Время истекло. Что теперь?

— Для начала нужно, чтобы мы признали провал основного плана, — заметил Четвёртый. — Если наше сообщество и дальше будет уменьшаться, вскоре мы перестанем значить что бы то ни было. Итак, Первый, вы должны объяснить, как получилось так, что ваш великолепный план провалился.

Первый поднялся, ощущая на себе взгляды всех присутствующих. На всех лицах было сочувствующее выражение, но Первый прекрасно знал их подлинные эмоции. Сейчас его свергнут и самое большее, на что он сможет рассчитывать — на должность курьера в новой Семёрке. Пока не докажет, что в состоянии претворять свои замыслы в жизнь.

— Я, — начал он, мучительно думая, как выразить свою мысль так, чтобы сохранить максимум собственного достоинства, — считаю, что этот план…

В этот момент (который не мог быть выбран лучше), входные двери сорвались с петель и, превратившись на лету в дымящийся песок, украсили пол штаб–квартиры причудливым символом. Внутрь вступил высокий человек в чёрном и бесстрашно обвёл взглядом всю Семёрку. Казалось, что многочисленные недобрые взгляды, и нацеленные в грудь острия самого разнообразного оружия ничуть не пугают его. Он хлопнул в ладоши и Семёрка оказалась разоружённой. Все их посохи, мечи, амулеты и всё прочее оказалось в руках у пришельца. Тот очаровательно улыбнулся собравшейся компании и швырнул всё это добро себе под ноги.

— Я Норруан, — заявил он. — Кто вызывал меня и зачем?

Первый понял, что предчувствия его всё–таки не обманули.

* * *

Хиргол с ужасом наблюдал, как стражник, схватившись за горло, медленно сползает вдоль стены; кожа его постепенно приобретала чёрно–зелёный оттенок. От ступора юношу пробудило знакомое ощущение острых зубов, впивающихся в ухо.

Вперёд.

Он послушно кинулся вперёд, не в силах отогнать жуткое видение распухающего лица и разинутого рта, из которого вырывалось только слабое шипение.

XXIX

Утро началось, как обычно. Монастырь жил своей жизнью; день начинается с восходом солнца (а иногда и раньше) и завершается только после заката (а для некоторых не завершается вовсе).

Сам Унэн, после того, как всё утро провёл в обсуждении, как и когда справляться с необычайным урожаем, обрушившимся на них, пребывал в благодушном настроении. Все семь сортов винограда уродились на славу; и изготовление вина–то он уж точно не отдаст никому на сторону. Есть вещи, которыми не поступаются.

От размышлений его оторвал небольшой предмет, мягко приземлившийся у ног. Монах поднял бумажного журавлика, явно сложенного из вырванной страницы, и лицо его приобрело сходство с помидором.

Не надо было обладать особым чутьём, чтобы догадаться, откуда он вылетел. Вон, окно его кабинета распахнуто настежь. И будь он неладен, если не знает, чьих это рук дело.

Пока Унэн мчался наверх, перепрыгивая через три ступеньки, он дошёл до состояния готового взорваться вулкана.

* * *

По требованию Семёрки Норруан перенёс их всех на безвестную горную вершину — достаточно низкую, впрочем, чтобы гарантировать скрытность. Встал там, сжимая в руке чёрный посох — похожий на тот, что был в руке у вызвавшего его мага.

Сосредоточился.

И едва заметно кивнул головой.

После этого на него обрушились все разрушительные заклинания, какие только могли быть известны Ралиону. Включая несколько проклятий, накладывать которые Повелители Хаоса позволяли лишь некоторым самым преданным из своих слуг.

Всё это обрушилось на Норруана… и ничего не произошло. Для него это было не более опасно, нежели лёгкий утренний дождик. Молнии и вихри, стаи элементарных духов и прочие изобретения магии разрушения нахлынули на него… и отступили. Всё, что не прошло мимо, было поглощено, отражено, рассеяно его жезлом.

Один он стоял на дымящейся, почерневшей вершине и молча смотрел на поражённую Семёрку.

* * *

— Дядя Унэн, — жалобно пискнула Энхора (или Ильвена? никогда не научусь их отличать), заметив, что настроение их наставника далеко от самого благожелательного. — Достопочтенная Айзала просила тебя…

— Кто… из вас… сделал это… — прохрипел монах, протягивая им журавлика.

Обе настолько энергично затрясли головами, что Унэн, к своему величайшему изумлению, понял — не они. Ну что же… Гнев его мог проходить столь же стремительно, как и приходить.

— Что вам велела передать Достопочтенная? — спросил он более миролюбиво.

— Чтобы ты… чтобы вы… подошли к ней… — продолжила Ильвена, глядя с испугом на рычащего тигра, в которого неожиданно превратился добрый дядюшка.

— Сейчас буду, — ответил тот совсем миролюбиво. — А теперь оставьте меня.

Дважды повторять не пришлось.

Унэн развернул журавлика… и пожалел, что накричал на девочек. Это была потерянная страница Книги. Та, первая, с которой он начал её чтение.

Она была немного подправлена. Почерком, стремительным и чётким, там было написано:

«Монах! Готовься к неприятностям. Откажись от книги, пока не поздно. До встречи».

Унэн подбежал к Книге. Поднёс к ней лист… и тот, скользнув между соседних страниц, с лёгким шорохом встал на место.

А из списка посвящённых в тайну Книги исчезло имя Норруана.

Всего секунду Унэн колебался, прежде чем опрометью кинуться в проход, соединявший два монастыря. Не забыв, однако, запереть за собой дверь.

* * *

— Итак, — Норруан повысил голос и понял, что перед ним — преданные слуги. Грозные, завистливые, но… преданные. Странное сочетание. Ну что же. Он даст им то, что они хотят… и надо надеяться, что придуманный им план сработает. Главное — время. Времени нет.

— Я дам вам то, что вы хотите. Что вы дадите взамен?

— Право повелевать этим миром, — немедленно ответил Первый. — А мы приложим все усилия, чтобы вы оставались здесь как можно дольше.

Норруану не составляло труда прочесть его подлинные мысли. «Через месяц твоё время кончится, демон, а власть останется нам». Глупцы, они думают, что боги в состоянии защитить их. Что ж, пусть думают свободно. Это даже лучше.

— Хорошо, — Норруан развёл руки в стороны, и семь одинаковых чёрных посохов появились в руках у Семёрки. — Я выполнил свою часть соглашения. Идите и завоюйте этот мир для меня.

Посохи, насколько успели убедиться члены Семёрки, давали безусловную и абсолютную защиту против каких бы то ни было воздействий, известных Ралиону. Попутно позволяя обрушить на противников Семёрки силы, которым, возможно, позавидовали бы сами Повелители Разрушения.

— Идите и завоюйте мир, — повторил Норруан и скрылся в маленькой комнатке — комнатке, которую до настоящего момента занимал сам Первый.

* * *

— Началось, — крикнул Шассим, вываливаясь из воздуха прямо в комнате Айзалы. Унэн как раз собирался рассказать о том, что потерявшийся лист действительно вернулся на место. — Началось, Айзала. Семёрка вышла на поверхность. Объявлена общая тревога. Вам предписано оставаться здесь и оборонять монастыри.

— Ну что же, — вздохнула Айзала, когда Шассим вновь исчез в портале под громкий шум Крыльев. — Ты что–то хотел сказать, Унэн?

— Нет, — ответил монах, почувствовав, что вновь опаздывает. — Ничего. Скорее всего, это уже не имеет значения.

И отправился в свой монастырь — раздавать распоряжения. Оборона — дело непростое.

* * *

Хиргол думал, что проводник ведёт его к выходу. Но ошибался; проходы становились всё более запутанными, а навстречу попалось всего двое стражников. Оба кончили очень плохо. Звуки, которые они издавали перед смертью, долго ещё преследовали юношу в ночных кошмарах.

В конце концов, коридор привёл к странно знакомой двери

Хиргол распахнул её пинком.

Вошёл в просторный кабинет начальника службы разведки.

И понял, отчего зверёк так настойчиво вёл его сюда, несмотря на риск, возраставший с каждой минутой. На столе, среди груды бумаг, по–прежнему находился журнал Тнаммо. Да, подумал юноша, подходя вперёд и глядя в побледневшее лицо начальника. Сверху тот сильно походил на крысу.

И тут зверёк куда–то делся с плеча юноши. Теперь он остался предоставленным самому себе — это было предельно понятно.

Цеальвир выдвигался из–за стола, словно кот, теснящий противника. По лицу его расплылась довольная улыбка.

— Ты пришёл вот за этим? — спросил он, сладко улыбаясь, и поднял журнал. — Ну что же, бери.

И замахнулся, чтобы швырнуть тетрадь в ярко пылавший камин.

* * *

— Итак, мы договорились, — произнёс Первый, убедившись, что Норруан находится за толстой дверью. — Сейчас… половина двенадцатого. Распределяем первые цели следующим образом. Оннд, Киннер, Венллен, Тишартц, Шантр, Киншиар. Один останется здесь, охранять штаб–квартиру. Удар назначаю на двенадцать.

— Кто, интересно, останется охранять? — спросил похожий на большого ребёнка Второй.

— Он, — Первый указал посохом на Шестого и лицо старика вытянулось. — Заодно последит за нашим… повелителем, — он позволил себе слегка улыбнуться. — Вопросы есть?

— Почему в двенадцать? — спросил Третий, любуясь новым оружием. — Почему не немедленно?

— Я хочу навестить парочку знакомых монастырей, — нехорошо улыбнулся Первый. — Возражения есть?

Возражений не было. Семёрка вновь стала слаженной командой, и авторитет Первого по–прежнему был непререкаемым. То, что происходило сейчас, походило на сладкий сон… но разве не именно это обещал им Первый? Всё же есть толк от тайных наук.

— Напоминаю, — Первый обернулся, стоя в дверном проёме. — Ни Храмов, ни святилищ, ни жрецов не трогать. Ни при каких обстоятельствах.

* * *

На склоне жизни, когда он смог понять большинство из того, что было в журнале Тнаммо, Хиргол понял, что испытания, что устраивал ему учитель, не закончились со смертью последнего. Встреча с начальником службы разведки была просто ещё одним экзаменом. Причём не самым серьёзным.

Когда юноша понял, что вот–вот останется без того единственного, ради чего стоило жить, он протянул руку вперёд — словно намереваясь дотянуться до журнала — и тут же что–то словно включилось внутри его головы.

Нужные слова пришли в нужных сочетаниях.

Стул, на котором только что сидел Цеальвир, ловко извернулся и пнул того под коленку. Начальник полетел кубарем и был вынужден отпустить злополучный журнал. Тот упал в опасной близости от жаркой пасти камина.

Глава разведки, лёжа на полу, попытался пинком зашвырнуть журнал в огонь. Он прекрасно понимал, что может навлечь на себя — но стремление навредить противнику любой ценой прочно въелось в него. Однако нога его таинственным образом взлетела вверх. Портьера, мирно висевшая рядом, изогнулась, обвила его лодыжку и резко рванула.

Затем портьера освободила свою жертву, но неожиданно ожила одежда. Пояс самостоятельно расстегнулся, штаны и куртка стали каменными и совершенно несгибаемыми; но даже свалившись на пол и будучи не в состоянии пошевелиться, начальник всё равно пытался дотянуться до проклятой тетради — любой ценой! Если бы огонь обрушился сейчас на него — при условии, что пламя поглотило бы и журнал — Цеальвир умер бы самым счастливым человеком на свете.

Пояс обмотался вокруг его горла и принялся затягиваться туже… туже… туже… Начальник тщетно пытался высвободиться. Перед глазами поплыли пурпурные пятна.

— По… щадите… — умудрился прохрипеть он. И Хиргол, который только что переживал свирепую радость при виде того, как подыхает противник… неожиданно очнулся.

И, протянув руку, повелел поясу освободить свою жертву.

Наклонился над судорожно хрипящим Цеальвиром (лицо того уже почернело) и поднял журнал. Повинуясь невнятному порыву, открыл верхний ящик стола и взял оттуда статуэтку Къелливинха. Замер, сжимая её в руке, и ощутил, как многодневная усталость уходит прочь.

Бросил последний взгляд на чудом уцелевшего неприятеля и решительно захлопнул за собой дверь. Велел ей срастись с косяком.

Когда он поворачивал за угол, цепкие коготки уже впивались ему в плечо.

* * *

Совет смотрел, словно зачарованный, как семь пятнышек быстро перемещаются по карте. Нетрудно было угадать, куда они направляются.

— Что с отрядами заграждения? — спросила Нерлон, тревожно постукивая пальцами по столу.

— Уничтожены, — ровным голосом ответила одна из рептилий. — Противник совершенно неуязвим, во всех известных аспектах. Все попутные посты уничтожены. Боги не вмешаются, пока не пострадает хотя бы один Храм: противник незрим и для богов, — все слушали её с лицами, на которых отчётливо проступало желание проснуться. — Наша главная надежда — Книга. Раз из–за неё всё началось…

— Но… — начала была Нерлон, но не закончила фразы.

— Шассим, — обратилась хансса к уже изрядно уставшему флоссу. — Отправляйтесь. Постарайтесь переубедить его.

Шассим молча кивнул и мгновение спустя его уже не было.

— Не всё ещё потеряно, — произнесла Нерлон задумчиво, соединяя ладони. Взгляды обратились на неё. — Мои сородичи будут ждать их в каждом крупном городе. Но не хотелось бы вспоминать, что нас создавали, как оружие.

Никто из присутствующих не смог выдержать её взгляда.

— Наивно было играть по правилам с противником, который правил не признаёт, — устало добавила Нерлон и опустилась в кресло. — Унэн был прав.

* * *

Унэн мрачно сидел в собственном кабинете, раздумывая, не упустил ли чего–нибудь, как послышались сигналы тревоги. Кто–то приближается к монастырю.

Странно… Так быстро?

Внешние ворота неожиданно взорвались и градом каменных осколков обрушились на площадь. Внутрь вошёл высокий человек в просторном одеянии со знаком Хаоса на груди и спине. В руке он держал чёрный посох. Подняв голову, пришелец безошибочно отыскал окно Унэна и, улыбнувшись, поманил того пальцем.

Опоздали.

Монах бегом кинулся наружу и по пути наткнулся на близнецов.

— Бегом к Айзале, — велел он. — Быстро. Поторопитесь. Не время шутить.

Те покорно закивали головами, но, когда Унэн скрылся из виду, переглянулись и бегом припустили в его кабинет. Там они, не теряя лишнего времени, открыли Книгу и, пихая друг дружку локтями, устроились вдвоём в любимом кресле настоятеля.

Перед ними открылась страница, на которой закончилось общение Унэна с Книгой. Две пары любопытных глаз уставились на страницу и потекли из–под невидимого пера новые слова…

На сей раз понятные им обеим.

* * *

— Что тебе нужно в моём монастыре? — спросил монах, стараясь не обращать внимания на слизистую чёрную массу — всё, что осталось от привратника. Всё вооружённое братство выстроилось кольцом вокруг Унэна и Первого, не осмеливаясь вмешаться.

Первый ответил не сразу. Он спокойно смотрел на настоятеля и тот вспомнил, что некогда стоящий перед ним человек прославился открытиями в нескольких магических дисциплинах; что он был доктором наук, знаменитым и уважаемым человеком. На редкость здравомыслящим и уравновешенным. Да и сейчас в облике его не было ни единого свидетельства безумия. Что же случилось?

— Монастыре? — ехидно усмехнулся пришелец. — Ничего. Вскоре этот монастырь перестанет смущать подлинных хозяев этого мира. Мне же от тебя нужна только Книга. Возможно, если ты отдашь её мирно, я сохраню тебе жизнь. А может быть и нет.

— Тебе не видеть Книги, — холодно ответил монах и в руке его появился короткий посох. — Ты и не представляешь, чем рискуешь, пытаясь использовать её по своему желанию.

— Твоё мнение меня не интересует, — сухо заметил Первый. — Решай, монах.

Над головой у противников, из распахнувшегося серебристого облачка появился Шассим. Он стрелой взвился над монастырём, моментально оценив ситуацию.

— Унэн! — крикнул он. — Книга! Книга — наш единственный…

Пришелец лениво взмахнул посохом, и чёрная молния пролетела рядом с флоссом.

— Шассим, — закричал монах, не поднимая головы. — Спасайся! Быстро!

Шассим, уворачиваясь от пролетавших мимо молний, описал широкую дугу и на полной скорости скрылся в своей башенке.

Посох указал на башенку.

Та моментально превратилась в кипящее облако камней и пыли, стремительно расширяющееся вверх. Ударная волна бросила многих наземь; тяжко содрогнулась земля.

К ногам Унэна упало, кружась, жёлто–оранжевое перо. Часть его была аккуратно срезана.

Монах поднял взгляд на противника, и чёрный огонь загорелся в глубине его глаз. После чего Унэн переломил посох и швырнул его под ноги; моментально вокруг противников вспыхнуло кольцо пламени.

* * *

— Дай! — рука потянулась к чернильнице. — Дай мне! Смотри, что он только что сделал!

— Я сама! — послышалось в ответ. Короткая схватка, и чернильница едва не падает на пол. Схватка завершается сильным ударом локтя и хныканьем.

Детская рука замирает над страницей, и, торопясь и время от времени ошибаясь, принимается дописывать.

* * *

— Ты думаешь, меня это впечатлит? — довольно усмехнулся Первый. — Я непобедим. Этот мир будем моим через несколько минут. Решай поскорей, на чьей ты стороне.

Земля вздрогнула под ногами.

И монах, и пришелец, и все остальные подняли взгляд туда, где только что была башенка.

Хлопок… и башенка возникла на прежнем месте.

Монахи ответили восторженным гулом.

Унэн повернулся к нежданному гостю, и улыбка мелькнула в его глазах.

— Чтобы добраться до Книги, — указал он на кольцо, — тебе сначала придётся справиться со мной.

— Это не так уж трудно, — хмыкнул Первый и набалдашник посоха указал на монаха.

* * *

Монах переживал это и раньше… но не думал, что этот раз случится так неожиданно. Обычно он привык смотреть смерти в лицо. В этот раз смерть ухмыльнулась ему в спину.

Чернота поглотила его.

Звёзды острыми иглами вонзались в тело со всех сторон; они кружились вокруг — плавно, неторопливо. Где–то рядом — свет, бесконечный и ярчайший. Вокруг этой благословенной точки — чернота, осязаемая и засасывающая.

Именно эта чернота звала его к себе. Монах некоторое время смотрел в кружащуюся звёздную карусель… и услышал голоса.

Голоса просили вернуться.

Туда, где его миссия ещё не завершена.

И, вздохнув, он безошибочно нашёл точку, из которой был столь бесцеремонно вышвырнут. Его Путь ещё не завершён.

* * *

— Теперь я! — рука выхватила перо, и предыдущая владелица его безропотно смирилась с потерей. Не было времени спорить.

Вновь строки легли на бумагу… неровные, корявые, детские.

И осталась всего одна страница.

* * *

Монах исчез… и возник вновь.

Первый в замешательстве попятился.

Вновь посох указал на несговорчивого Унэна.

Короткая пауза… и вновь он стоит перед врагом, улыбающийся и непобеждённый.

И тут часы стали бить полдень.

* * *

Шестой почти задремал в кресле (в нарушение всех договорённостей), когда дверь комнатки распахнулась и наружу вышел Норруан. Довольно смеющийся.

— Всё! — крикнул он вжавшемуся в кресло магу. — Всё, приятель. Я отказываюсь от власти над этим миром… А вы сейчас нахлебаетесь ею досыта. Прощайте, глупцы.

И, посмеиваясь, направился к выходу.

— Стой! — крикнул Шестой, стараясь, чтобы его голос звучал грозно, но взамен издав какое–то жалкое блеяние. — Стой, демон! Стой или умри!

Норруан продолжал идти, прекрасно зная, что сейчас произойдёт.

Огромного труда стоило не закрыть глаза.

Позади что–то тяжело вздохнуло… и наступила тишина.

* * *

Противник, раз за разом замахивавшийся на Унэна в бессильной ярости, вновь указал в сторону врага всемогущим, но бесполезным посохом и… испарился.

В тот же миг разом исчезли все семь значков на карте перед мрачными взорами представителей Совета.

А из окна кабинета Унэна высунулись две пары рук и два пронзительных голоса радостно закричали «получилось!»

Оглушительный дружный клич многих десятков глоток подхватил этот крик.

Настоятель, всё ещё ощущая ледяное прикосновение миллионов звёзд, улыбнулся всем вокруг и побрёл в сторону лестницы.

XXX

— Так–так, — заключил монах, входя вместе с сияющей Айзалой к себе в кабинет. Близнецы и не подумали покидать его кресло; беглого взгляда на Книгу было достаточно, чтобы понять, что и он, и Шассим во многом обязаны жизнью им. Им и Книге.

«Но башня вновь появилась на прежнем месте, и целитель Шассим–Яг в ней, живой и невредимый», смог разобрать настоятель.

Унэн резко перевернул несколько листов — список посвящённых был пуст. Ни одного имени не было в нём… и это было хорошо. Интересно, подумал Унэн, поверит ли кто–нибудь, если я скажу, что умирал сегодня восемь раз подряд?

Не поверят, скорее всего. Как обычно.

Ну что же… настоятель согнал близнецов с кресла и, немного подумав, написал на оставшемся листе всего одно слово. Поставил точку и захлопнул Книгу.

— Да… Во всяком случае, Шассим вам будет благодарен, — монах кивнул на довольного флосса, восседающего на любимой перекладине. — Если бы не вы, он бы погиб. Так что теперь, дорогой Шассим, никакой отставки.

— Да я и не… — начал было флосс, как вдруг дверь кабинета отворилась, и внутрь влетел… Шассим–Яг.

Ещё один.

— Кто сказал, что я погиб? — отозвался он весёлым голосом.

У него была аккуратно срезана половина левого «уха».

Флоссы долго смотрели друг на друга, не издавая ни звука.

После чего медленно и церемонно поклонились друг другу, и вновь прибывший, несколько раз взмахнув крыльями, уселся рядом на том же насесте.

Близнецы восторженно захлопали в ладоши.

— Ну вот, — удовлетворённо кивнул монах, который первым обрёл способность говорить. — Видишь, как всё здорово, Шассим. Теперь, когда я попрошу тебя присмотреть за ними, ты уже не сможешь сказать — я, мол, один, а их двое.

Все долго смеялись, включая обоих флоссов. А когда отсмеялись, выяснилось, что Книга исчезла.

Бесследно и беззвучно.

— Ну что же, — вздохнул монах. — Всё, что ни делается, всё к лучшему. А теперь, если это, конечно, возможно… я хочу побыть один.

И удалился в спальню.

Окружающий мир тем временем готовился праздновать день своего рождения.

* * *

Норруан шёл по холмистой земле, всё дальше удаляясь от Лерея. Ему было необычайно хорошо; он ощущал, что и в этот раз сумел обмануть всевидящее око. И он поступил совершенно честно, не так ли? А куда делись семеро безумцев, его совершенно не интересовало.

На войне как на войне.

Когда окраины города скрылись из виду, он протянул руку вверх и поманил ею кого–то. Прямо из воздуха вылетела большая серая ворона и, покружив вокруг, уселась ему на плечо.

— Я думала, ты забыл про меня, — призналась она, щурясь. — Что это и куда ты собираешься теперь?

— Я не знаю, — пожал человек плечами. — Пока я не хочу ни о чём беспокоиться. Сегодня я намерен просто радоваться жизни. Смотри — какой прекрасный мир, здесь мы ещё не были. Почему бы для начала не стать его гостями?

Ворона задумалась.

— А твоя сила? Она всё ещё с тобой?

Норруан остановился и, оглянувшись, заметил небольшое яблоневое дерево. Он повелительным жестом протянул к нему руку и дерево потемнело, почернело, стало выше. Ядом сочились его ветви; плоды стали с голову величиной, и чёрный сок вытекал из них потоками. Земля становилась бесплодной пустыней, всё живое мгновенно погибало, едва только капли отравленного сока падали наземь. Постепенно разрастаясь, пятно пустынной, смертоносной земли становилось угольно–чёрным.

Мёртвая птица упала наземь. Ещё одна. Их убивало уже то, что они осмелились пролететь над деревом.

Вороне стало не по себе и показалось ей, что знакомый пейзаж вырастает на горизонте — сточенные холмы, два фиолетовых пика и вечно чёрное, сумрачное небо.

— Хватит, — прошептала она, и Норруан очнулся.

— Ладно, — кивнул он и сделал другой жест.

Через несколько секунд другое дерево, прекрасное и цветущее, встало на месте отравленного чудовища. Разраставшаяся пустыня обратилась цветущей поляной. Плоды яблони, в изобилии появившиеся на вновь зазеленевшем дереве, источали непередаваемо дивный аромат.

— Так лучше? — улыбнулся он, и ворона кивнула. — Я знаю здесь одного монаха, с которым наверняка найдётся, о чём поговорить. Думаю, он не откажет нам в гостеприимстве.

— Мне кажется, что я уже был здесь, — признался Норруан несколько шагов спустя, бросив на яблоню прощальный взгляд. — Не правда ли, смешно?

…Говорят, что те, кто попробовал плоды этой яблони, жили вдвое–втрое дольше обычного и никогда ничем не болели.

XXXI

Вопреки мрачным предчувствиям, в Валемию, один из западных портов Лерея, Хиргол пробрался без особых хлопот. Двигался он по ночам, приходилось даже красть еду и одежду… но ничего. Он обязан предупредить семью… любой ценой. На удивление, его портреты вовсе не были развешены по всем постам… пока ещё не были. Надо спешить.

Однако дом принадлежал уже новым хозяевам. У них ничего узнавать юноша не решился; исцарапанный, исхудавший и злой, он рисковал немедленно познакомиться со стражей. С понятным исходом — дважды не везёт даже таким дуракам, как он.

В конце концов, за немалую сумму, он смог узнать кое–что у одной из уличных торговок.

— Увезли их всех… господин, — прошептала она, то и дело опасливо озираясь. — Давно уже… несколько месяцев как. Всех увезли. А потом новые господа пожаловали… вот и всё. Не ходите туда, молодой господин. Плохие там люди.

Её собеседник хмуро кивнул, вручил ещё одну золотую монету и, опустившись на камень рядом, просидел так довольно долго, скрывая лицо ладонями.

Торговка не рискнула спрашивать у него что бы то ни было и тихонько ушла.

…К вечеру один из дозорных, охранявших южную дорогу, заметил одиноко бредущую фигуру — человек, удалявшийся из города на ночь глядя. Совсем с ума сошёл. Горы — рукой подать, а в горах нынче неспокойно. На плече у человека сидела не то мышь, не то крыса — чудак, одним словом. А может, сумасшедший.

О таких странностях полагалось докладывать, но после солидного выигрыша в кости и выпитого бочонка пива не было ну никакого желания догонять бродягу. Туда ему и дорога, если рассудить здраво.

XXXII

— …Семеро будут знать о его прибытии, — произнёс человечек, облачённый во всё зелёное. Голова его напоминала одуванчик: снежно–белые волосы, торчащие во все стороны. Звали его Аймвери.

— Не стоит упоминать их вслух, — произнёс страж Севера, недовольно поморщившись. — Хотя вряд ли они услышат с такого расстояния… — он был высок и, несмотря на возраст, весьма подвижен. Разговор происходил на вершине дозорной башни — оттуда виднелись расположенные спиралью пики на севере и вечно обложенное тяжёлыми тучами небо на северо–востоке…

И восход, и закат на севере Зивира выглядели одинаково мрачно.

КОНЕЦ

© 1997-2008 Константин Бояндин Автор будет крайне признателен вам за любые отзывы об этом произведении. Спасибо!

Разрешается любое некоммерческое использование настоящего документа, при условии, что он распространяется в оригинальном, неизменном виде и обязательно указаны ссылки на источник документа (URL) и сайт автора. Копию этого документа вы можете скачать в любой момент из электронной библиотеки Константина Бояндина. По всем остальным вопросам просьба обращаться к автору произведения.

Электронная почта: konstantin@boyandin.ru, konstantin@boyandin.com;

Skype: elneirenn,

Jabber: temmokan@jabber.ru, temmokan@jabber.org.

Прочие средства связи перечислены на странице сведений об авторе.

Content

Издалека
(Ралион IV)

Часть 1. Тысяча граней

I

II

III

Часть 2. Подготовка

IV

V

VI

VII

VIII

Часть 3. Передышка

IX

X

XI

Часть 4. Начало пути

XII

XIII

XIV

XV

Часть 5. Выбор

XVI

XVII

XVIII

XIX

Часть 6. По обе стороны

XX

XXI

XXII

XXIII

Часть 7. Возмещение

XXIV

XXV

XXVI

Часть 8. Триумф

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII