Афанасьева Яна

Финанс-романс. В дебрях корпоративной Европы

Яна Афанасьева

Финанс-романс. В дебрях корпоративной Европы

Вступление Корпорация начинается с туалета

Самое высокое здание в Бонне называется СorpTower: стильная и самодовольная, в лучших традициях нарциссизма сама с собой играющая в солнечных зайчиков сорокоэтажная стеклянная башня. Тут расположено управление KPEY , мирового гиганта консультационных услуг. У проходящего мимо зеваки не останется никаких сомнений: именно тут, и нигде больше, знают наверняка, откуда берутся и куда уходят большие деньги.

Последние два этажа техногиганта занимает резиденция управляющих партнеров, то есть совладельцев компании. Простым смертным сюда доступ закрыт. В башне, таким образом, насчитывается 38 женских туалетов, по одному на этаж. Есть ли женские туалеты на этажах партнеров, лично мне установить не удалось.

Ведь там даже секретари – и те мужчины. В отношении мужских туалетов не уверена, но ручаюсь чем угодно, что в любой отдельно взятый момент как минимум в одном из женских разворачивается личная драма. Кто-то плачет, или всхлипывает, или прикладывает к глазам холодную бутылку с минеральной водой. Некоторые оригиналки вместо старой доброй истерики придумали заниматься йогой в туалетной кабинке. Кто-то подолгу изучает отрицательные результаты тестов на беременность, пытаясь разобраться, к лучшему это или нет. Бесславные карьеристки перечитывают уведомления об увольнении или постановления о переводе их проекта в Брюссель. И так каждый день – не считая банальных служебных романов, глупых распоряжений начальства и ежедневной тихой зависти. Они не красотки и не уродины, а самые обыкновенные женщины с неплохим образованием, парой-тройкой «лишних» килограммов, периодически запущенными стрижками и обостренным чувством ответственности. Их окружают самые что ни на есть среднестатистические мужчины, не олигархи и не тупицы, заурядные консультанты, аналитики и налоговые юристы, правда, самомнение у этих мужчин точно такое же, как и у олигархов, и проблем с ними ничуть не меньше.

Словом, перед тем как устроиться на работу в корпорацию, загляните для начала в туалет, ибо самые сильные душевные потрясения – разочарование, отчаяние, ярость – вы будете прятать и спускать в унитаз именно там.

Глава первая Входим и выходим

Первокурсникам экономических факультетов кажется, что, если им посчастливится попасть на работу в KPEY , жизнь, считай, удалась, о деньгах больше не придется беспокоиться, и не за горами то радужное время, когда можно уже присматривать спортивный кабриолет.

Но KPEY – это не кузница кадров, а голодные игры на выживание. Здесь никому не интересно, какой у тебя потенциал, чему ты можешь научиться. Успех определяется только тем, что ты уже знаешь и умеешь. Поэтому, чем сложнее тебе приходилось до KPEY , тем лучше ты будешь работать. А сожженные за спиной мосты помогают сосредоточиться на новых обязанностях.

Я попала сюда накануне тридцатилетия, сбежав из Хельсинки от монотонности брака и предсказуемой стабильности финского корпоративного мира, прихватив отчаянные амбиции и полсотни пар обуви. В прошлом остались питерский ФИНЭК [1] и Университет Хельсинки, первые робкие шаги в управлении финского бумажного концерна StoraEnso . Сомнения по поводу того, к чему лежит душа и на что хватает способностей, были отброшены. Неотвратимо росла уверенность, что я все-таки особенная и, возможно, что-то у меня получится. Пришло время кардинально изменить жизнь. Несколько блестящих проектов, завершившихся скачками через две ступеньки вверх по карьерной лестнице, обновленное резюме – и вот я в Бонне, в CorpTower . Как оказалось, я была неодинока. KPEY притягивает тех, кто ищет быстрых и радикальных перемен.

Вот и Камилла, в которой я с первой же встречи распознала родственную мятежную душу, точно так же однажды почувствовала, что ее начинает мутить от монотонности жизни, вдохнула поглубже и прыгнула в неизвестность.

Камилла – бывший форексный трейдер (это тот, кто знает, чем фьючерс отличается от форварда), citygirl [2] , только с поправкой на мужа и ребенка. Всего несколько месяцев назад она перестала кормить грудью сына, выставила непутевого супруга, закончила перестройку дома и чудом избежала операции по удалению чего-то жизненно важного. Из-за всех этих передряг она могла проводить на своей прежней работе в крупной финансовой компании в Таллине только десять часов в сутки вместо обычных пятнадцати, и шеф Камиллы нанял ей в помощь старшего менеджера – молодого и амбициозного вчерашнего выпускника, мальчика из хорошей семьи. Камилла разозлилась и в припадке досады разместила свое резюме на Monster [3] . Ее почти сразу же пригласили на интервью. В итоге одним июньским утром она вышла из CorpTower c предложением о работе. Ей дали сутки на размышление.

Камилла не спеша добрела до Рейна, невидящими глазами уставилась в контракт и расплакалась. Красивейший парк вокруг, нарядные разноцветные клумбы, лебеди с балетной осанкой в пруду, неспешные баржи, спускающиеся и поднимающиеся по Рейну, джоггеры с айподами, мамаши с карапузами – и совершенно никому нет дела до того, что где-то среди всего этого видимого благополучия на одинокой скамейке тихонько всхлипывает какая-то там трейдерша. Никому нет дела, что она с утра ничего не ела, не понимала, как ее нелегкая сюда занесла, не представляла, в какой стране ей теперь разводиться и как быть с годовалым ребенком. Можно ли вот так наобум взять и в тридцать с небольшим лет сбежать от всех своих проблем, неотвеченных вопросов и неоконченных скандалов, переехать в чужую страну, где у тебя вообще никого нет и на языке которой ты совсем не говоришь?

В паре шагов от Камиллы неспешно продвигалась к реке взлохмаченная компания, воодушевленно и слаженно ворковавшая на русском матерном. Камилла не хотела иметь с ними ничего общего, но так уж получается, что всякий, оказавшись в чужой стране, бессознательно поворачивает голову, заслышав родную речь. Даже если не хочется себя выдавать. И даже если речь матерная. Выдался жаркий день, явно не обремененная рабочими контрактами компания собиралась попить пива, порассказывать анекдоты, пожаловаться друг другу на немецких бюрократов и повспоминать бурную российскую молодость. Камилла подняла мутные от слез глаза и поинтересовалась, где тут недалеко можно поесть или найти продуктовый магазин. Компания спросила, все ли у нее в порядке. Камилла пожала плечами и растерянно заметила, что в целом да, только она не знает, идти ли ей работать вот в эту стеклянную башню на горизонте. Компания решила, что девушка прикалывается. Им бы ее проблемы. «Что бы вы знали о моих проблемах?» – подумала Камилла, поняла, что хуже уже не будет, и подписала контракт. Может быть, в прошлом она была никудышной женой и матерью, с этим в ближайшее время ничего не поделаешь. Зато она хороший трейдер, а в KPEY станет еще лучше, и уж этого у нее никто не отнимет.

Для помощи с переездом и связанными с ним формальностями к Камилле прикрепили агента Нину, которая должна была помогать с регистрациями, разрешениями, поиском квартиры, садика, школы, телефонной компании и тому подобными хлопотами. Именно Нина и познакомила нас с Камиллой.

Нине тогда было около сорока лет или скорее «за». У нее был веселый и нахальный терьер по кличке Бандит, небольшая квартирка в пригороде Кельна с видом на Рейн и обворожительный бойфренд, профессор компьютерных наук. Эта женщина умудрялась быть довольно сухощавой и одновременно полноватой, вечно занятой и часто опаздывающей, делающей десять дел одновременно, но не так, как запланировано с самого начала. С одной стороны, она давно и успешно помогала переезжающим экспатам, с другой – понятия не имела, чего нам больше всего не хватало в Германии.

Нина могла пару часов без остановки рассуждать о том, что сейчас в Германии кризис и у достойных людей нет работы, зато отказывалась отвечать на вопрос, как часто арендодатели повышают плату, так как у нее не было времени на философские разговоры. Мы с Камиллой пришли к выводу, что Нина нам тихо завидовала (а она из тех, кто завидует нервно, старается сдерживаться, потому что знает: завидовать плохо), ведь наша профессиональная жизнь была совершенно безоблачной, а ей, бедной, приходилось за гроши опекать бестолковых иностранцев. Хотя насчет грошей я бы усомнилась, так как, похоже, у Нины были хорошо налажены всевозможные комиссионные соглашения с риелторами, торговцами компьютерами или мебелью, к которым она приводила клиентов. Хваленая немецкая честность и законопослушность – это не аксиома, это сложный концепт со множеством переменных и неизвестных. На первое время достаточно запомнить простое правило: честность и законопослушность не одно и то же.

С самого начала Нина считала своим профессиональным долгом готовить меня к худшему: отговаривала привозить контейнер с мебелью, категорически не советовала обустраиваться всерьез и надолго, потому что я, вполне вероятно, могу не выдержать испытательный срок, фирма может разориться или затеять реструктуризацию. От моих расспросов о процедуре покупки жилья и о процентах по ипотеке (это через неделю после переезда) у нее полезли на лоб глаза, но потом она просто решила, что я не всерьез. Нина убеждала меня, что покупать дом в собственность неразумно, потому что все вокруг теряют работу и разводятся, раздел имущества дорого стоит, а результат его непредсказуем. Особенно в таком странном случае, как мой, когда мама со старшим сыном живут в одной стране, а папа с дочкой – в другой и встречаться семья собирается только по выходным. Словом, с Нининой точки зрения, никогда нельзя быть уверенной в завтрашнем дне и в стабильных доходах. Поэтому зимой гораздо лучше надеть свитер или завернуться в плед, вместо того чтобы платить сумасшедшие деньги за отопление. Я тогда тоже думала, что она шутит.

В тот момент мне казалось, что я будто бы сошла с трапа межгалактического лайнера и намерена завтра же покорить мир. Я просто обязана была купить этот дом и потратить все свои сбережения на пятнадцать лет вперед, чтобы понять: обратного пути нет. Назойливые напоминания о том, что мой ребенок способен устроить пожар, а сама я развестись, умереть, потерять работу или стать инвалидом (и поэтому должна немедленно выключить отопление и начать экономить на спичках), даже не обескураживали, они исходили из параллельного мира и были адресованы кому-то другому.

Лучше бы тогда ко мне приставили психотерапевта, чтобы ходил за мной по пятам, хвалил, ободрял и на все лады повторял, какая я умница, красавица, как мне все легко дается. Я бы на радостях сделала все втрое быстрее. Не подкинуть ли кому идею такой сервисной службы?

Нина никак не могла понять, почему мне нужно жить в Дюссельдорфе, если работать я собираюсь в Бонне. Каждый день ездить 80 километров туда и обратно? Ей казалось, что я что-то не договариваю. Ну как объяснить жителю Кельна, что другого такого города, как Дюссельдорф, просто нет?!

Кельн против Дюссельдорфа – это безнадежно. Это даже не Москва против Питера или Рио против Сан-Паулу. Это чумазые детишки с ободранными коленками из дворовой песочницы против воспитанников школы Монтессори. Кельн – это вечный недострой и дороги, на которых никогда не заканчивается ремонт. Кельнский собор, конечно, красив, но лично у меня не проходит ощущение, что из всех этих многочисленных арок и сводов вот-вот поползут змеи, полетят вороны и страшные жабы заквакают по углам. В Кельне прекрасно себя чувствуют люди, которым много не надо («и на том спасибо»), а в Дюссельдорфе – рай для тех, кто ask for more [4] .

Туристы и бизнесмены проезжают через Дюссельдорф, занимаются своими делами, заключают сделки, опустошают кредитки и с трудом могут вспомнить, как выглядит город. Это потому, что настоящая дюссельдорфская жизнь открывается только посвященным.

Дюссельдорф, возможно, самый ненемецкий из германских городов. Местные жители гордятся своей японской диаспорой, японскими ресторанами, парикмахерскими и спа. Здесь иначе, чем в других городах Германии, относятся к погоне за дешевизной. Вы можете экономить на спичках, если вам нравится, но, скорее всего, будете делать это втихаря. Если пасмурным апрельским днем вы решите прогуляться по Königsallee [5] в норковом манто, то наверняка не будете одиноки. Это город моды, дизайна, рекламы и медиа, консалтинга, торговых ярмарок – своего рода «новых денег». Дюссельдорфцы отдают должное традиционным немецким праздникам, народным гуляньям и рейнскому карнавалу, но никогда не теряют при этом лицо. Карнавал по-кельнски – это пиво рекой, танцы до упаду и поцелуи с незнакомцами. Карнавал по-дюссельдорфски – это минимум маскарада, а лучше совсем без него: сидеть в баре, пить мохитос и наблюдать за полудикой, нелепо разряженной толпой, которая, скорее всего, нагрянула из Кельна. Дюссельдорф воспроизводит лучшее, что есть в разных городах мира, не гнушается экспериментами, сарказмом, откровенным выпендрежем и даже плагиатом, но жителям этого города присуще чувство меры, поэтому заимствования не выглядят вульгарно или неуместно.

В некоторых городах не обязательно родиться, но, как только туда попадаешь, сразу чувствуешь свою волну и попутный ветер. Разрешите представиться: сноб дюссельдорфский, обыкновенный.

Глава вторая Коллеги

Люблю осень в Германии, солнечно-рыжую, умиротворяющую, оставленные на дорожках сухие листья, латте и журнал из привокзального кафе, несколько минут на платформе в ожидании скорого поезда ICE , смешные кепочки проводников, пассажиров первого класса с лэптопами, дремлющих по дороге на работу. Если ты не проводишь в дороге с работы и на работу по два часа в день, это не настоящая немецкая жизнь. Ни в одной другой стране мира я не встречала такой разницы между сволочными отношениями в офисе и радушием соседей. Иногда кажется, что в Германии люди специально стараются работать подальше от дома, чтобы успеть переключиться в нужный режим.

Самый простой способ благоприятно выделиться в немецкой корпорации – дождаться, когда коллега совершит ошибку, и немедленно наябедничать. Это я поняла спустя месяц после начала работы, долго ждать не пришлось. Ябедничество на работе никого особенно не удивляет, кроме разве что иностранных специалистов. Немецких школьников с малых лет приучают к мысли, что ябедничество – верный способ поддержания порядка и восстановления справедливости. Тут считается совершенно нормальным и даже отчасти благородным делом доложить учителю о том, что сосед по парте списывает или тайком на уроке проверяет смс-сообщения.

Немецкие коллеги свято верят, что знания – это сила, а делиться с другими своей силой без крайней на то необходимости просто глупо. Здесь не принято сообщать людям заранее о чем-то важном, если можно промолчать.

Вторая отличительная черта немецкой корпорации – это своеобразная интерпретация понятия «интернациональный». Интернациональный – это всегда хорошо. Я, Камилла и множество других иностранцев достаточно легко смогли устроиться на работу в Германии середины двухтысячных именно потому, что в это время здесь резко возрос спрос на корпоративных специалистов со знанием языков и опытом работы в разных странах. Это была острая жизненная необходимость, которая постепенно превратилась в моду.

Интернациональными нужно быть во что бы то ни стало. Или хотя бы казаться. Берем, например, на работу иностранного специалиста и сразу же посылаем его на языковые курсы. Через две недели считается, что интернациональный долг перед ним полностью выполнен, совещания снова проходят по-немецки, а сбитому с толку новичку сообщают: «Мы будем говорить на работе по-немецки, чтобы ты быстрее выучил язык. Не стесняйся, интегрируйся побыстрее и спрашивай, если что непонятно».

Мне повезло, поскольку иностранцев в моем отделе больше половины, все перегружены работой и на интегрирование ни у кого из нас нет ни времени, ни желания. Мы сюда приехали работать, а не интегрироваться, в конце концов.

По пятницам у нас обычно проходили совещания отдела. Правда когда я только пришла на работу в KPEY , его почему-то назначили на четверг, а потом случился трехнедельный перерыв, поскольку кто-то был в командировке, а кто-то на более важном совещании. Когда же вернулось старое расписание, меня, естественно, никто не предупредил.

Итак, пятница. Коллеги заседают в соседней комнате, совещаются и, видимо, упиваются чувством собственной дисциплинированности. Я смотрю на них сквозь стеклянные стены время от времени и гадаю, что же там за собрание такое. Через полтора часа за мной зашел аргентинец Луис и позвал к шапочному разбору. Он посоветовал не подавать вида, якобы я о совещании знала, просто работала над чем-то срочным и не могла освободиться. Когда я спросила Луиса, почему же меня не позвали раньше, он ответил так: «Это Германия, не бери в голову, привыкнешь». Считается, что я должна все знать. В тот день и случился мой первый плач Ярославны в туалете, на двадцатом этаже, то есть десятью этажами выше, где меня никто не знал.

Луис очень проницательный. Именно знакомство с ним навело меня на мысль, что МВА [6] – это не просто красивая вывеска и деньги, выброшенные на ветер. Луис, недавний выпускник Мадридской бизнес-школы IE [7] , знает всех, все знают его, с утра до вечера он ходит по разным совещаниям, болтает с коллегами, у него есть время ежедневно читать Financial Times , при этом его работа всегда сделана вовремя, а презентации – самые яркие и убедительные. И еще за ним афоризмы можно записывать.

Обсуждаем, например, нового потенциального кандидата на роль руководителя отдела управления финансовыми рисками.

– Если хочешь разорить компанию, назначь немца управлять рисками.

– А что так?

– На эту роль нужен кто-то типа тебя или меня, русский или аргентинец, словом, тот, кто знает, что такое финансовый кризис, кто пережил пару на своей шкуре и жопой чувствует опасность. Много ты знаешь о кризисе, если никогда в жизни не покупал доллары у уличных менял, если твои деловые партнеры никогда не исчезали в никуда и если твой банк со всеми твоими сбережениями никогда не объявлял о банкротстве? Риск-менеджмент – это ведь не покупка страхового полиса подороже. Нынешний начальник хоть и немец, но полжизни проработал в Бразилии. Я верю, он понимает, что значит риск.

В прошлом году из нашего отдела уволили семь человек то ли за профнепригодность, то ли в порядке реструктуризации. Теперь оставшиеся сотрудники всеми силами стараются доказать свою незаменимость. Все они боятся потерять работу. Кроме, пожалуй, Анны, которая, наоборот, уже третий год мечтает о свободе. Анна совершенно не амбициозна и не стремится победить в корпоративных гонках за престижем, статусом, продвижением наверх и бонусом побольше. Она просто хочет спокойно работать, никому ничего не доказывая. Несколько лет назад, когда она работала в маленьком офисе KPEY в Голландии, в наш отдел потребовались специалисты со знанием иностранных языков. Анна подала заявку, потому что в вакансии говорилось о многочисленных зарубежных командировках и ожидалось умение находить общий язык с самыми разными людьми. Она подошла, потому что говорит свободно на пяти языках и производит впечатление человека, которому можно доверять. Родилась Анна в Братиславе, в аристократической семье, которой до Второй мировой войны принадлежала половина то ли Чехии, то ли Словакии, то ли обеих. Потом пришли коммунисты и все отобрали. Одноклассники дразнили Анну из-за ее княжеской фамилии, поэтому в школу ходить ей не нравилось. Родители учили ее быть гордой и доброй. Она до сих пор не может пройти мимо нищих на паперти, всем обязательно подает, так уж ее воспитали. Родственники Анны переженились друг с другом и с другими растерянными по всей Европе аристократами, самые смелые разъехались кто в Канаду, кто в Бразилию. Аннина мама умерла много лет назад, и ее отец женился на голландке.

Есть такие люди, которым нельзя вырываться из привычного круга, нельзя уезжать из родного города и уж тем более из страны. Им нужно жениться на одноклассниках и продолжать какое-нибудь семейное дело, тогда у них все будет хорошо. Оказавшись на воле, они моментально теряют чувство реальности, не отличают своих от чужих, связываются с проходимцами и заканчивают жизнь либо под поездом, либо в окружении любимых цветов, ароматических свечей и попугайчиков. Боюсь, Анна именно из таких.

В биржевой отчетности Анна ничего не понимает, так как всегда была просто клерком-исполнителем. Сначала начальник пообещал ей, что пошлет на бухгалтерские курсы повышать квалификацию, а пока предложил поучиться у коллег. Коллеги ей ничего не объясняли, только доносили боссу о ее промахах. Месяц спустя начальник тоже передумал и заявил, что учить ее в сорок лет уже поздно, пусть ищет себе другую работу и уезжает. Ей даже пытались выплатить отступные, если она уволится, но Анна не так глупа, чтобы уходить в никуда. А найти работу попроще не получалось, потому что потенциальные работодатели никак не могли понять, зачем финансисту, три года проработавшему в KPEY , вдруг понадобилась позиция администратора с зарплатой вдвое ниже. После многочисленных отказов рекрутеров с пометкой überqualifiziert [8] Анна посоветовалась с юристом, убедилась, что уволить ее непросто, и решила плыть по течению. В Германии стратегия победы – терпение. Выживает не сильнейший, а тот, кому нечего терять, у кого есть больше бумажек и больше времени бегать по адвокатам.

Кибер-женщина по имени Регина приходит на работу в семь утра и уходит в девять вечера. Правая рука босса, железная леди, дотошная, аккуратная и непреклонная. Носит строгие костюмы, почему-то все время мерзнет и накидывает поверх них пуловер наподобие шали или шейного платка. К разным костюмам полагаются разного цвета пуловеры. Регина любит порассуждать о том, что Германия несправедлива к женщинам. В руководстве компаний одни мужчины, а женщина должна раз и навсегда отречься от детей, если хочет строить карьеру. Она уверена, что женщины работают, а мужчины получают награды за выполненную работу. Коллеги Регину откровенно боятся и обходят стороной, стесняются на ее глазах сходить лишний раз к кофейному автомату, а домой выбираются чуть ли не через черный ход, лишь бы не попадаться ей на глаза. Передавать мне дела или вводить в курс у Регины, разумеется, нет времени. Она очень старается, все перепроверяет по двадцать раз, ничего не оставляет без внимания. Но все равно мне почему-то кажется, что с ней что-то не так. Знаете, когда женщина слишком старается, возникают подозрения, что она что-то скрывает. Регина – тот самый случай.
Селин из Квебека, посмотрев фильм «Солдат Джейн», записалась в канадскую армию, чтобы выучиться на офицера запаса и заодно похудеть. Она тогда была студенткой, поэтому ей предложили начать службу не с солдатами, а с курсантами военных училищ. Но Селин гордо отказалась. Ей хотелось понюхать настоящего пороху. Она поднималась в пять утра на пробежку, мерзла как бобик, училась оказывать первую помощь, собирать и разбирать автомат и ползать по веревочным сеткам. Самое ужасное для нее было засыпать в казарме. Ей было страшно оттого, что в соседней комнате спали дикие, толком не говорящие ни по-английски, ни по-французски и при этом до зубов вооруженные новобранцы, прибывшие в Канаду беженцы всех мастей, для которых армия оказалась самой доступной из возможных работ. Во время первого же визита домой Селин, трясясь от страха, спросила родителей, не будут ли они в ней сильно разочарованы, если она не вернется в армию. Родители, понятно, предложили ей не морочить голову ни себе, ни людям. Селин выглядит слегка вызывающе из-за пирсинга на языке, и сразу видно, что нерешительность ей незнакома. Она прямая, бескомпромиссная, преданная делу и самоотверженная. О том, кто ей не угодил, Селин может говорить часами. В другом отделе у нее был безбожно ленивый и некомпетентный начальник (это надолго выбило ее из колеи). Думаю, Селин под разными предлогами уже многократно сообщила мельчайшие подробности своего профессионального конфликта всему населению KPEY и большей части постоянных посетителей. Ей кажется, что так она восстанавливает справедливость. Мне не очень нравится эта привычка язвительно перемывать людям косточки, но я из тех, кто на многое закрывает глаза. В Селин я вижу прежде всего одну из нас – умных и амбициозных женщин, которые любят наблюдать и стараются делать выводы, кому интересно, что происходит в корпоративной политике. Эх, кто бы мог подумать, что эта полупрофессиональная дружба станет чуть ли ни основной причиной моего ухода три года спустя!

Глава третья Расставляем приоритеты: и хочется, и колется

Чувствую себя Бриджит Джонс на распутье. Тридцать лет. Что дальше? Завести дневник? Или составить несколько колонок с плюсами и минусами и посмотреть, какая окажется длиннее? Сейчас 2 часа ночи, в 6.30 подъем. Чего я хочу? Или, если поставить вопрос так, как ставят его кадровики на собеседованиях: где я вижу себя через 5 лет?

Родить ребенка

Третьего. По-человечески, а не с бухты-барахты, как два предыдущих раза. Чтобы нагуляться с коляской (а лучше когда колясок три: трехколесная для езды на роликах в парке; Bugaboo , как у Мадонны и Гвен Стефани, и еще ярко-розовая с держателем для айпода, как в книжке про шопоголика), посетить все имеющиеся в городе курсы йоги для будущих мам, требовать икру посередине автобана и клубнику посередине секса, подписаться на веер журналов по домоводству и чтобы было время смотреть телевизор, словом, прочувствовать в кои-то веки, что меня просто любят и я просто живу, а не несусь вперед сломя голову, как спринтер-олимпиец.
Минусы – смотри ниже.
Больше зарабатывать

Например, поступить на МВА в London Business School [9] и потом выставить свой диплом на Monster . Или случайно найти в интернете объявление о свободной вакансии вице-президента в управлении слияний и поглощений Deutsche Bank , послать им заявку и спустя неделю подписать контракт на зависть всем моим коллегам. Обязательно – чтобы на зависть. Если тебе не завидуют, значит, ты ничего не стоишь. И чтобы не нужно было больше делать выбор между новой кофейной машиной Jura и пальто от Burberry . И если лететь в отпуск на Маврикий, то не тратить два месяца на прочесывание сайтов в поисках скидок в хорошие отели, а просто выбрать самый лучший. МВА , конечно, надо получить. Там наверняка собирается самая интересная на свете тусовка, а еще у меня будет законный повод найти-таки время для чтения всех тех умных книжек, которые рекомендуют деловые журналы. В моем кабинете на стенке будет красоваться многоуважаемый диплом. Студенты станут рваться ко мне на практику, журналисты начнут спрашивать моего мнения о причинах и следствиях очередного финансового краха, а коллеги – замолкать на совещаниях, стоит мне только открыть рот, даже если я просто собираюсь чихнуть.
Минусы – смотри выше.
Eat. Pray. Love. Или тайные мечты современных карьеристок – влюбиться без оглядки, похудеть и уехать в длительную командировку в Азию или в Африку, а лучше в обе.

Приехать в Индию, лазать по горам, фотографировать цветы, кормить крокодилов, есть лобстеров с гриля и заказывать массаж головы с ароматическими маслами. Выпить воды из-под крана, подхватить Delhi belly [10] , проваляться несколько дней в постели с отравлением и похудеть на всю оставшуюся жизнь, чтобы можно было без примерки покупать на Net-a-Porte.com вещи 36-го размера без тайного страха в них не поместиться, а еще лучше 34-го. И чтобы быть уверенной, что носить можно все и всегда, было бы желание, хоть балетки с кашемировыми лосинами зимой, хоть шелковые платья с ковбойскими сапогами летом, хоть два купальника сразу, один поверх другого. Если здоровье – это когда не задумываешься о своем теле, то красота – это когда можно жить без весов и зеркала? Например, в поездке по Южной Африке ни меня, ни моего гида, журналиста-фотографа с отрезанным ухом, совершенно не интересовали целлюлит, обгоревшие носы, испорченный маникюр или от кого у кого солнцезащитные очки. Живут же люди!

...

Минусы: не имеет смысла решать сейчас, сначала нужно разобраться с первыми двумя пунктами.

Самое главное – конечно, собраться с духом и задуматься о своей семейной жизни, но это настолько личное, что даже в дневнике не выразить. Когда что-то тревожит слишком глубоко, даже наедине с собой говорить об этом нелегко, а уж раскладывать по пунктам и подавно. Хочется просто верить, что это мнительность, списать все на стресс, убедить себя, что просто устала и ошибаюсь.

Отказаться от старой привычки, сделать давно назревший шаг всегда страшно. Часто причины подобных страхов запрятаны очень глубоко. Кто-то не может собраться с духом и бросить работу, кто-то боится идти к врачу за диагнозом, кто-то боится жениться или, наоборот, развестись. Кто-то откладывает серьезный разговор, никогда не ездит в такси, не любит какую-то страну или не пользуется презервативами. Ребекка Блумвуд [11] , например, боялась открывать счета из банка, поэтому просто их выбрасывала, а Джек Кеннеди никогда не носил с собой наличных денег. Частенько такие странности начинают мешать, но мы упираемся и прикрываемся наивными отговорками: «это не в моем духе», «это у меня с детства», «я так не могу», «это вопрос принципа», «у нас в семье всегда так было». Классические пример – курение. Стоит или не стоит, можно ли бросить или все равно не получится?

Честно признаться, мне неплохо живется с моими причудами, и, хотя я уже раз сто обещала себе начать новую жизнь, дело с места не двигается. Итак:

• Боюсь водить машину. Объективных причин для страхов нет. В аварии не попадала. Ничего ужасного со мной в машинах не происходило. Боюсь, что-то случится на дороге, а я не смогу среагировать. И потом мне будет неловко. Получала права дважды – в России и в Финляндии, сдавала сама, с первого раза и без единой помарки. Оба экзаменатора сказали, что езжу я хорошо, внимательно и аккуратно, но надо бы побыстрее и посмелее. Утешаю себя тем, что, если надо будет, сяду и поеду. А пока не надо.

• Покупаю шмотки, без которых могу вполне обойтись. Втайне горжусь, что могу себе это позволить, что честно на них заработала. У всех должны быть слабости. Но на самом деле догадываюсь, что необузданный шопинг – своего рода побег от реальности и попытка отделаться от всевозможных неприятных мыслей о прошлом и будущем.

• Не хочу думать о пенсии и старости. Думаю, что завтра само о себе позаботится. Строго обгавкала однажды страхового агента, который пытался мне впарить страховку от инвалидности. Я ему сказала, что не хочу быть инвалидом, поэтому не вижу смысла в этой страховке. А если ему это неясно, то он просто не понимает моих нужд как клиента.

• Бокал вина в день – это не алкоголизм. И я могу запросто от него отказаться. Но не хочу.

• Начинаю всякие диеты и бросаю их посередине. Спорт – это для здоровья, для тонуса. Спорт – это легко, потому что на тренажере не надо ни думать, ни чувствовать. А диета требует эмоциональной стабильности и умения утешаться каким-то другим способом, помимо сыра с вином по ночам или шоколадок в разгаре рабочего дня.

• Мое нервное отношение к России и нежелание там бывать – отдельная тема для фрейдистского исследования. Тут смешались советское детство, дикий капитализм ельцинского периода, налоговые преследования, история Ходорковского и просто нежелание оглядываться назад.

• Не люблю быть долго в одном месте. Без самолетов, вокзалов и дорог чувствую, что жизнь останавливается. Начинаю нервничать и ищу предлог куда-нибудь срулить.

• Не хожу на дискотеки и туда, где танцуют. Я там быстро устаю, хочу посидеть, а лучше полежать, не загораюсь ни капельки, сколько бы ни выпила, и кажусь себе неуклюжей.

Пожалуй, я так и не смогу сделать выбор между карьерой, семьей и душевным спокойствием. Хочется верить, что можно как-нибудь обойтись без крайностей и жертв, но при этом иметь все, что хочется.

Я понятия не имею, как именно нужно действовать. Рядом нет никого, на чей жизненный опыт можно было бы положиться. Время от времени мне становится страшно оттого, что я испытываю судьбу и требую слишком много. Но застрять на месте и жалеть об упущенных возможностях неизмеримо страшнее.

Глава четвертая Возвращается жена из командировки

Завтра мне предстоит длинная командировка по маршруту Базель – Сан-Себастьян – Мадрид – Прага. Если все пройдет хорошо, скорее всего, мне сократят испытательный срок. Это мое первое серьезное задание и первая возможность по-настоящему отличиться. Клиенты нанимают меня для того, чтобы составить финансовую документацию или сделать расчеты для нестандартных случаев. Например, если предприятие впервые выходит на рынок со своими акциями или облигациями, я помогаю правильно составить документы для инвесторов или фондовых бирж, а если кто-то хочет купить конкурента, я могу посчитать, сколько это должно стоить. Когда внешние аудиторы и менеджмент клиента не могут прийти к согласию, я выступаю независимым экспертом и предлагаю свое видение ситуации. Ну а если совсем просто, то я адвокат по бухучету, «девочка по вызову».

Перед уходом распечатываю предварительные отчеты аудиторов, чтобы почитать в дороге. Потом вспоминаю, что совершенно не представляю, в какой части города моя первая встреча, далеко ли это от вокзала и сколько времени может потребоваться, чтобы туда добраться. Сейчас около девяти вечера, в офисе кроме Регины, скорее всего, никого уже нет. Иду к ней. Как я уже говорила, стены у нас стеклянные. Картина маслом: Регина как будто бы в слезах и определенно в объятиях шефа. Стремительно удаляюсь. Такое чувство, что не я кого-то подловила, а меня застали за чем-то постыдным. Черт! Видели они меня или нет? И что мне теперь делать? Вдруг меня уволят? Даже если они меня не видели, то наверняка слышали шаги, ведь в пустом здании ночью слышно абсолютно все. Лучший выход – смотаться, и поскорее. Слава богу, я уезжаю на две недели, за это время что-нибудь придумаю.

* * *

Выпрыгиваю на улицу с открытой сумкой, папкой под мышкой и ключами в руке в 5.30 под проливным дождем и падаю в такси с таким грохотом, будто это не я, а мешок с арматурой. Таксист лихо заворачивает на поворотах, поэтому из моей сумки немедленно выпадают пара телефонов, ключи, монеты, паспорт и еще что-то звенящее. Ложка для йогурта в дорогу? Интересно, таксист это специально, чтобы я что-нибудь важное потеряла в темноте в его машине?

Скорый поезд до Базеля идет почти четыре часа, но спать я, разумеется, не могу. Мне холодно, голодно и тошно. В таком состоянии лучше всего почитать о швейцарских индивидуальных пенсионных планах, сразу становится легче на душе. Хоть у кого-то в жизни порядок.

Швейцарцы обворожили меня своей неожиданной теплотой и средиземноморской атмосферой. Базель – вне всякого сомнения, южный город, с уличными кафешками, неспешной сутолокой на улицах и обедами по два-три часа. Удивительно было услышать замечание одного коллеги-швейцарца о том, что он лично приветствует большое количество экспатов [12] в Бонне, так как «нужно смягчить этот жесткий немецкий деловой подход». Вот уж от кого не ожидала! Я-то наивно полагала, что немцы и немецкоговорящие швейцарцы – два сапога пара.

Швейцарцы – это немцы с индивидуальными пенсиями, а немцы – швейцарцы, но без пенсий. Можно, наверное, написать трактат о том, как индивидуальные пенсии влияют на менталитет нации.

Финансовый директор швейцарского филиала пригласил нас на обед, поэтому после совещания я, аудиторы и финансовое руководство базельского филиала клиента пошли на остановку, купили в автомате билеты и поехали обедать на трамвае. Видимо, у них в вольной Швейцарии так принято. А лимузины с водителями уже давно вышли из моды. Сложно представить, что наши большие боссы с 40-го этажа тоже могли бы вот так запросто раскатывать на трамваях и вообще ходить ножками по этой грешной земле.

По дороге в аэропорт Цюриха меня отпустило: я даже перестала истерично проверять свой Blackberry каждые пять минут, ожидая сообщения от Регины или шефа с просьбой немедленно перезвонить.

На следующий день меня ожидала солнечная октябрьская Испания. Сан-Себастьян, городок в стране независимых басков, находится почти на границе с Францией, недалеко от Биаррица. Там очень красивая бухта, особенно если смотреть с вершины горы, на которой находится отель. Делать на этой горе ночью абсолютно нечего, разве что наслаждаться видами маяка, утесов и необъятной, уходящей в далекую мечту Атлантики. Я давно хотела оказаться на курорте в несезон. Когда вокруг никого нет, кажется, что вся эта красота только для тебя.

Помимо свободолюбивых жителей и низких налогов страна басков знаменита невероятно высокой концентрацией мишленовских звезд на квадратный километр. Многие едут сюда специально в гастрономические туры или на кулинарные курсы. Естественно, наши испанские коллеги пригласили нас в один двухзвездочный ресторан. Тут я впервые узнала, что ресторанные звезды рассчитываются не так, как гостиничные. Одна – уже супер, а две – просто заоблачные высоты. В том ресторане принято было перед едой подавать гостям крем-суп из фасоли в маленьких аперитивных рюмочках треугольной формы, как будто это коктейль, а не суп. Вкусно невероятно, тем более на голодный желудок после трехчасового заседания. Я заказала салатик и ризотто, памятуя о том, что на деловых обедах лучше не выделываться. Но никогда не знаешь, где поскользнешься. Ризотто мне принесли черное – с чернилами осьминога.

Что же хуже – воздержаться от еды и выглядеть глупо перед полной тарелкой или налопаться от души и выглядеть глупо потом с черными зубами и языком? Даю зарок, что в следующий раз буду заказывать то же блюдо, что и аборигены. (Ризотто я все-таки попробовала, очень аккуратно и крошечными кусочками, к счастью, чернила оказались совсем не липкими и легко смывались красным вином).

Вылет из Мадрида отложили. Я думаю, задержку вылетов специально подстраивают владельцы аэропортовской торговли, чтобы люди, которым некуда податься, побольше денег тратили в барах и магазинах. Если бы я владела аэропортом, я бы обязательно доплачивала работникам за медленную погрузку багажа, регистрацию на рейсы с черепашьей скоростью и длинные очереди на контроль безопасности. Покупаю несколько вазочек Lladro , жду пока их упакуют в сто одежек, краем уха слышу, как сзывают пассажиров, опаздывающих на мой рейс в Прагу.

Раньше я скептически относилась к рассказам про необыкновенную красоту Праги. Когда у людей воображения не хватает сказать о городе что-то особенное, они просто повторяют первую фразу из путеводителя. Например, с какого перепуга все вокруг твердят, что Париж – город влюбленных? С тем же успехом можно сказать, что Париж – город борделей или город курильщиков. Ну почему влюбленных, а не кондитерских, парков или букинистов?

Времени у меня было только поздний вечер и раннее утро перед совещанием, поэтому я пошла гулять по Праге ночью и совсем потеряла счет времени. До сих пор не верится, что все эти причудливые и изысканные архитектурные шедевры можно было собрать на таком небольшом клочке земли. Надо будет обязательно перечитать «Невыносимую легкость бытия». Ведь все случилось на этих самых улицах. Кажется, что жители Праги столько всего видели и столько выводов сделали, что больше ничему не удивляются, смотрят на всех свысока и избегают крайностей любой ценой.

Прага все еще неуловимо напоминает перестроечную Москву: тяжесть официальных строений соседствует с новомодными высотками, а рекламные вывески на разных языках – с пугливостью случайных прохожих, стоит обратиться к ним по-английски. В кулинарных магазинчиках нет самообслуживания, поэтому эклеры, медовые тортики и салат «Столичный» продают прямо через прилавок. Продавцы в универмагах не докучают заученными голливудскими улыбками, пражский сервис весьма сдержанный и слегка надменный.

А еще хрусталь! Как же я люблю хрусталь, слепящий глаза, искрящийся и звенящий! Пять лет в Хельсинки и многочисленные прививки скандинавского минимализма не вытравили из моей души впитанной с молоком из молочной кухни ассоциации хрусталя с настоящим праздником.

Чешские коллеги рассказали, что безработица в Праге близка к нулю, потому что каждый день здесь открывается множество офисов иностранных компаний и рабочие места не успевают заполняться. В нашем пражском офисе работают специалисты из пятидесяти стран мира.

На совещании меня представили Мареку. Именно после таких знакомств я особенно люблю свою работу. Люблю – за возможность посмотреть на мир под самым необычным углом. Лет десять назад Марек решил создать частную курьерскую компанию, чтобы доставлять документы больших предприятий из рук в руки. Постепенно он стал браться за ценные посылки и небольшие промышленные грузы и за десять лет превратился в лидера курьерских услуг в Чехии. Сейчас Мареку около шестидесяти. Дочкам его дело не нужно, а в него вложена вся его душа. Правда, бизнес стал таким большим, что одному человеку за всем уже не уследить. Оказавшись на распутье, Марек решил продать его какой-нибудь акуле капитализма, продолжая работать за зарплату директора, а поскольку бизнес очень прибыльный, один из логистических гигантов не поскупился.

Как мне объяснили пражские аудиторы, этот случай не единственный. Многие чешские предприниматели, достигнув предела возможностей, продают все западным концернам и остаются работать «до пенсии». Им вдруг становится страшно от неизвестности и превратностей большого бизнеса, хочется застраховать свою старость. Марек по-прежнему является директором, правда, теперь над ним появилось еще с десяток региональных CFO [13] и пара десятков контроллеров, которые платят ему зарплату и пытаются учить жизни. Я приехала убедить Марека в том, что, по международным стандартам учета, прибыль его предприятия равна не ста кронам, а восьмидесяти, так как нужно, например, учитывать амортизацию торговой марки. Для него это полный бред, он по-прежнему мыслит категориями «деньги пришли – деньги ушли». Интересно, что разговор был по-русски, так как английского он не знает. Я ощутила, что мы, финансисты, настолько оторвались от реальности в своих анализах, что обычные люди, зарабатывающие реальные деньги, отказываются нас понимать.

И почему всегда так бывает, когда упадешь в кровать в четыре утра и думаешь: «Спать, только спать, даже зубы не буду чистить, через три часа вставать…» – всякие беспокойные мысли настойчиво стучат в висках и никак не отпускают? Я вспоминаю, как кто-то странно на меня посмотрел, и что бы это значило, и почему я частенько ляпсусы выдаю невпопад, а потом не могу вспомнить – какие именно. Еще через час я пообещала себе побольше молчать и внимательно следить за своей деловой перепиской, чтобы никто не мог упрекнуть меня в небрежности. С грехом пополам заснула в пять утра. В семь звенит будильник.

* * *

В моем почтовом ящике за две недели набралось триста непрочитанных имейлов (это не считая тех, которые я умудрялась-таки читать в командировке). На автопилоте отвечаю на те, на которые можно ответить одним словом («да» – «нет» – «спасибо»), потом отчаиваюсь и бреду за спасением в кофейню на первом этаже.

Собираюсь с мыслями. Открываю ежедневник. Сюда я записываю то, что нужно сделать помимо основной работы: детские собрания, на которые не хожу, но собираюсь, уведомления банкам о бесконечной смене адресов, визиты к зубному и прочие неприятности. Моя личная психотерапия – ставить в ежедневнике галочки «сделано», а самые неприятные дела вычеркивать красным цветом.

Помимо основной работы на сегодня назначено:

– позвонить налоговому советнику, а лучше двум и узнать их тарифы;

– отнести в ремонт туфли;

– купить Пашке ботинки с шипами (как подростки умудряются так быстро расти, есть ли у Tod’s мужская линия и продают ли они ботинки онлайн?);

– забрать готовые занавески из Karstadt ;

– сделать бразильское бикини;

– заказать в интернете ковер;

– подписать отчет о командировке (иными словами – разобраться в том макулатурном хламе, который скопился на дне моей фиолетовой сумочки от Juicy Couture для лэптопа, найти нужные чеки и поймать начальника с авторучкой наготове).

Если я все это не сделаю сейчас, то не сделаю никогда. Вот что значит отсутствовать дома две недели! Работа в лес не убежит, в кабинете я одна, поэтому закрываю дверь поплотнее и звоню налоговым советникам. Потом еду за занавесками. К концу рабочего дня успеваю все, кроме бикини. Но я нашла салон и даже записалась к ним на завтра. Чувствую, что еще и не то могу! Одна моя знакомая как-то сказала: «Я мыслю, следовательно, я не замужем».

Хорошо, что мы с Алексом опять живем в разных странах. Рядом с ним меня с завидной регулярностью посещает вопрос, а хорошая ли я жена, что парализует любую созидательную активность. На расстоянии пары тысяч километров я вполне способна рационально планировать время.

Вечером по телефону Алекс пытался намекнуть мне, что он, бедный, работает по восемь часов в день, а потом еще готовится к профессиональному экзамену. Наивный, надеялся, я его пожалею. Вот меня же никто не жалеет. И никого из моих близких подруг никто никогда не жалеет. Интересно, принцип «чем больше делаешь, тем больше успеваешь» на мужчин вообще не распространяется?

На эти выходные Алекс не прилетит. Устал, бедный. Хочет выспаться. А я просыпаюсь в субботу утром, балую Пашку блинами, иду на йогу, гуляю вдоль Рейна, и мне хорошо. Так прикольно вдвоем с неожиданно-взрослым сыном вешать шторы и расставлять испанские вазы в новом доме, где я согласна жить еще долго-долго и мечтать, как все оно будет дальше.

Глава пятая Стервы большого города

Камилла вернулась из Барселоны с корпоративного тренинга и вызвала меня в итальянское кафе через дорогу. Значит, будем секретничать.

– Ты представляешь, – начинает она, виновато вертя в руках перечницу, – у меня был случайный секс, там, в Барселоне. Всю неделю.

Камилла ужасно стыдливая, поэтому торопить ее нельзя. Сама все расскажет. Да и не умею я расспрашивать в лоб. Молчу и просто заинтересованно улыбаюсь.

– ?!

– С Германом.

– А кто он?

– Один из наших управляющих партнеров (тех самых, с сорокового этажа).

– Теперь скорее ваших партнеров.

Камилла краснеет.

– У меня ведь еще испытательный срок, вдруг меня уволят, если кто узнает?

– А за что?

– Ну он же женат. Правда, говорит, что разводится.

– За это уже лет сто как не увольняют. И ты пока еще формально замужем. Поэтому его тоже должны уволить. Иначе будет дискриминация. А вы договорились встретиться, созвониться или еще что-нибудь? На чем расстались?

– «Спасибо, было очень приятно, добро пожаловать в нашу компанию». Он, конечно, обещал позвонить, но я решила ни на что не рассчитывать.

– А лет-то ему сколько?

– Сорок, может, не знаю точно.

– Классно. Я думала, тут партнером только перед пенсией становятся. Дети есть у них?

– Трое.

– Ты классная! Тысяча женщин вон там напротив сидят, пялятся в мониторы и мечтают оказаться на твоем месте!

– На каком моем месте? Пойдем лучше работать, пока меня не уволили за прогулы и аморальное поведение.

– Интересно, как ты управляешься со своими валютными фьючерсами на миллионы евро, если такая трусиха?

* * *

Мужчины делятся на три типа:

– те, которые знают, что им от жизни надо, и идут к своей цели;

– те, которых надо все время пинать, чтобы был толк;

– те, которых пинать бесполезно.

Мы, офисные затворницы, обычно связываемся со второй категорией, если повезет, и с третьей – по глупости. Мы готовы давать своим мужчинам советы, обсуждать их проблемы, снимать с их плеч хозяйственные и бюрократические хлопоты, поддерживать в трудную минуту; но чем больше мы их опекаем, тем меньше уважаем. И хоть вы меня убейте, лаской и нежностью мужчину можно сподвигнуть разве что на вынесение мусора, но ни в коем случае не на подвиг. Их мужчины совершают только в безвыходном положении, когда ничего другого не остается. Вера в то, что нужно выходить замуж за лейтенанта и ждать, когда он станет генералом, еще никого никогда до добра не доводила. Эту сказку придумали хитрые мужчины, чтобы женщины набрались терпения и не требовали всего сразу. Коронная отмазка всех совдеповских лоботрясов – «ты знала, за кого замуж выходила, я тебе ничего не обещал». Чтобы сказка о том, как из лейтенантов попадают в генералы, гарантированно имела счастливый конец, нужно самой стать генеральшей, так гораздо проще и надежнее.

Давным-давно был у Алекса друг Сергей. Он был одним из многих, кому сами собой в период российской перестройки-приватизации с неба падали большие деньги. Сергей – по-настоящему хороший партнер и друг, верный, предсказуемый, не желающий доминировать, уравновешенный и незлопамятный. (В скобках заметим, что в свое время мне стоило большого труда убедить муженька работать со мной, а не с Сергеем.) Благодаря своим прекрасным качествам Сергей часто попадал в интересные и прибыльные проекты. И буквально спустя пару месяцев после окончания таких проектов у него не оставалось ни копейки. Притом что никаких порочных пристрастий в духе казино-шопинг-девочки за ним не водилось. Девочки иногда появлялись, но как-то постепенно исчезали без видимых причин. Более того, Сергей всегда очень осторожно обращался с деньгами, экономно жил с мамой и ездил в отпуск в Крым дикарем. Но как-то так выходило, что все его инвестиции и сбережения утекали сквозь пальцы. Такое состояние «то густо, то пусто» продолжалось лет пять. Когда время легких денег прошло, знакомые предприниматели осели, женились, закончили платные вузы, выучили иностранные языки, оделись в костюмы и галстуки, подались в международный бизнес, некоторые даже начали платить налоги. Сергей же пошел работать по специальности – на завод плавильщиком. А ведь когда-то, не так давно, он управлял, пусть не всегда самостоятельно, инвестициями как минимум с шестью нулями. По-моему, проблема Сергея в том, что у него не было ни собственной инициативы, ни инициативной женщины, которая двигала бы его в нужном направлении. Жизнь Сергея протекала на редкость умиротворенно. Попросят помочь с бизнесом – сделаю, не попросят – футбол посмотрю. Заработки он хранил, как водилось тогда, в сейфовой ячейке и постепенно проедал. Инвестировать Сергей пытался, но слишком осторожно, и в акции Сбербанка, а не в себя. Учиться ему не хотелось, путешествовать было неинтересно, открывать свое дело – страшно. Говорят, в конце концов он попал в тюрьму за выращивание марихуаны на балконе, причем, выращивал ее он даже не ради денег, а просто от скуки.

Считается, что мужчины любят свободу, что их не нужно ограничивать, потому что это приводит к подавлению инициативы. Мое личное наблюдение – на самом деле мужчины часто ждут команды. Причем, если команда не поступает, то виноват командующий.

Я встречала очень самоуверенных, самодостаточных, талантливых и предприимчивых мужчин. Только они становятся генералами сами по себе. Жены их, как правило, довольствовались бы и лейтенантами, им все равно. Две мои подружки замужем за дипломатами, самыми что ни на есть настоящими – с дипломатическими паспортами, служебными машинами и приглашениями на балы, – только им это совсем не нужно. Им не хватает внимания, понимания и уважения. Они тоскуют по человеческой теплоте и мечтают о собственной независимой карьере. А те, кто с детства мечтал выйти замуж за дипломата, прекрасно танцует, вышивает крестиком, разбирается в ножах для рыбы и жанрах литературы эпохи Возрождения, говорит на нескольких иностранных языках, – они либо пестуют всяких безнадежных придурков, либо устали ждать принцев на белом коне и стали управляющими банков.

Моя лучшая подруга юности Юлия, нежное создание с ангельским голосом и рафинированными манерами, в детстве хотела стать биологом, потому что любила цветы. Или переводчицей, чтобы познакомиться с дипломатом. Ни разу в жизни не выругалась матом и не повысила голос. В первый раз она вышла замуж за поэта, который должен был стать гением, а ей предназначалась роль музы. Идиллия продлилась ровно год, до тех пор, пока поэт не бросил институт и не заявил, что деньги зарабатывать – это удел примитивных людей. Потом ее рикошетом откинуло в объятия автослесаря, надежного, как трактор, и такого же эстетичного. Как-то Юлия решила внести в их совместную жизнь немного романтики и встретила мужа на пороге в соблазнительных черных кружевах. Автослесарь до смерти перепугался и отправил ее немедленно переодеться во что-нибудь приличное. Юлии хотелось путешествий, театров и нарядов, поэтому она пошла работать операционисткой в банк, а по вечерам начала учиться на финансиста. В институте ей встретился подающий надежды, умный и амбициозный, уверенный в себе и невероятно сексуальный однокурсник. Они съехались через год, поженились через три года и развелись еще через четыре. Он открыл бизнес на деньги ее папы и благополучно его завалил (бизнес, не папу), она тем временем писала курсовые работы за себя и за мужа, чтобы его не выставили из института. Папа пристроил зятя на перспективную работу в телекоммуникационный гигант, где зять номер три умудрился со всеми перессориться, в итоге дело закончилось ежедневной марихуаной и заявлениями типа «а почему я вообще должен работать, если твой папа может дать нам все что угодно, стоит тебе его только получше попросить».

Юлия вывела для себя два правила:

1. Если начинаешь думать «как я устала от всех этих бесконечных скандалов, разборок и невыполненных обещаний, лучше бы он просто умер или пропал без вести» – значит, пора разводиться.

2. Мужчину до конца не узнаешь, пока не начнешь с ним разводиться.

Уже три года, как Юлия в свободном полете. Стала руководителем банка. Ее переменно-постоянный партнер работает учителем информатики в школе, живет с мамой и ничего не обещает. Юлия начала комплексовать: если даже такой отчаянный лузер не хочет на мне жениться и боится со мной связываться, чего же мне ожидать от остальных мужчин?

Остальные с завидным упорством приглашают Юлию на свидания, бесконечно врут и сочиняют легенды о своих существующих и несуществующих работах, машинах, делах, деньгах, нынешних и бывших женах. На первый взгляд у них прекрасная карьера и любящая семья, а на самом деле – проблемы с потенцией и наркотиками, куча долгов, обманутых женщин и кинутых деловых партнеров.

Один из этих пустозвонов пытался уговорить Юлию стать его любовницей.

– Моя жена – это святое. Но, поскольку к сексу она равнодушна, мне нужна женщина. Сразу предупреждаю, я тебе ничего не обещаю, разве что подарки – изредка. И никаких слез и претензий не потерплю.

– Так возьми себе женщину за деньги, – резонно предложила Юлия. – Не будет ни претензий, ни обязательств. Я-то тебе зачем?

– Проститутку я не хочу, женщина должна быть со мной ради меня, а не ради денег. И она должна быть умная и красивая, чтобы ее не стыдно было представить деловым партнерам или взять с собой на дачу к друзьям. Поэтому ты мне подходишь.

– А ты мне нет. Мне будет стыдно брать тебя на мою дачу и представлять моим друзьям.

Возможно, это крайний случай. Я пока еще не встречала ни одного стопроцентно равноправного партнерства. Такое впечатление, что сильные, независимые мужчины и женщины отталкиваются друг от друга, как одноименно заряженные частицы. Подавляющее большинство моих близких подруг зарабатывают больше своих мужей или бойфрендов, знают больше иностранных языков и больше читают, чаще путешествуют, ходят в гости и успевают в спортзал. При этом они занимаются ремонтом, поиском квартир и машин, заполняют налоговые декларации, оформляют кредиты, планируют отпуска, покупают рождественские подарки для всех, включая себя, родственников и друзей мужа, ищут нянь, слесарей, установщиков антенн и домработниц. А мужчины? Just along for the ride [14] . Они работают и устают, у них стресс. У них стервозные начальники или начальницы. Они плохо ладят с бюрократией, не в состоянии запомнить, что сегодня детям надо купить проездной на следующий месяц, забрать вещи из химчистки и договориться о доставке мебели. Они под дулом пистолета не вспомнят прошедшее время неправильных немецких или французских глаголов, потому что грамматика – это ерунда, их и без этого все прекрасно понимают. Они нас любят, восхищаются нами и гордятся. И даже не пытаются соперничать.

А мы им благодарны за то, что они есть. Если пришло неприятное письмо из школы или из банка – это женская корреспонденция. А если пришла реклама новых велосипедов или гриль-установок, этим занимаются мужья. Если захотят и если у них найдется свободное время.

Когда все начиналось, они казались нам героями, такими мужественными, сильными и мудрыми. Они не изменились, они по-прежнему мудрые и сильные. На свой лад.

А мы? В самом начале наших головокружительных романов мы стараемся показать себя с самой лучшей стороны: практически ничего не едим и ни на что не жалуемся, печем им блины по утрам, гладим рубашки по ночам, демонстрируем свою блестящую финансовую состоятельность, словом, с нами, с нашими детьми от предыдущих браков и ненормированным рабочим днем и командировками не будет никаких проблем, мы втираемся в доверие и дарим им наслаждение. А потом, надеемся, должно прийти время получать дивиденды. Он поймет, какая я умная и красивая, что на меня можно положиться в трудный момент, что лучше меня никого не найти. И ответит взаимностью. Сам захочет совершенствоваться. Он начнет больше зарабатывать, раскроет свой потенциал и достанет мне луну с неба. Но очень часто, увы, это время так и не приходит. Мужчины крепко-накрепко усвоили главное правило феминизма: равенство так равенство, хотите луну с неба – летите за ней сами. Guten flug! [15] Когда мужчина собирается жениться, он рассчитывает, что женщина не изменится. Она по-прежнему будет о нем заботиться и сама за себя платить. А она меняется. Она требует. Ей вечно мало. Когда женщина собирается замуж, она рассчитывает, что мужчина изменится ради нее. Но и тут, увы, несовпадение. Если семье непосредственно не угрожают холод, голод и нападение мамонта, то мужской долг считается на сто процентов выполненным и разговор окончен. Да, наши мужчины, возможно, умные, преданные и готовы носить нас на руках. Они могли бы достичь Эвереста и первой сотни списка Forbes , если бы захотели. Только им и так хорошо. И если бы мы перестали требовать, стало бы еще лучше.

Это новый стандарт жизни? Действительно, раз уж нам так нужны все эти ремонты, туфельки и отпуска на Мальдивах, мы должны быть готовы за это платить. Или нужно ударить себя по рукам и остановиться, пока не поздно? Что-то случилось в этом безумном мире.

Моя коллега Марианна, успешная красавица с фигурой девяносто-шестьдесят-девяносто, ростом сто семьдесят пять сантиметров и двумя высшими образованиями, разместила как-то анкету на портале знакомств. Ей было тридцать четыре года. Не то чтобы срочно нужно замуж, но пора хотя бы об этом задуматься. Если отбросить всяких маньяков неопределенного возраста с арабскими именами, то основную массу ответов Марианна получила от мужчин сорока пяти – пятидесяти пяти лет. С одним из них она даже встретилась. Архитектор, умный, занятой, успешный, спроектировал несколько интересных офисных зданий в Кельне и окрестностях и, если верить анкете, ищет женщину в возрасте двадцати пяти – тридцати пяти лет для создания семьи. Марианна спросила его, почему он ей написал и почему не обращает внимания на женщин своего возраста? Он ей без тени сомнения ответил, что еще молод, а женщины в его возрасте уже старые. И мало того, что старые, еще и слишком разборчивые и капризные, поэтому они его не интересуют. Марианна аж обалдела от такой самоуверенности. Получается, что тридцатипятилетние молодые люди, с которыми она рассчитывала познакомиться, в это же самое время ищут себе двадцатилетних студенток для веселого времяпрепровождения, а успешных ровесниц тоже считают старыми и капризными? За кого же нам теперь замуж-то выходить?

Пора серьезно спросить себя: а что, если Алекс достиг предела своих возможностей? Что, если он больше меня ничем не удивит и со всеми своими прекрасными способностями останется до конца жизни среднеразрядным корпоративным юристом? И хватит ли мне этого на всю оставшуюся жизнь?

Кто-то умный сказал, что для семейного счастья нужны любые две из трех составляющих:

деньги, любовь и уважение. Я думаю, уважение важнее всего, потому что его причины можно хотя бы объяснить. Деньги как будто бы есть. А любовь? Кто знает, что это такое? О ней легко говорить в начале и в конце отношений и чрезвычайно сложно в процессе, среди переездов, ремонтов, денежных споров и прочих ежедневных хлопот.

* * *

Девичник по случаю Камиллиного развода.

Когда Камилла волнуется, то говорит с длинными паузами.

– Ты представляешь, Герман ко мне в гости приходил. Он хороший. Только я так и не понимаю, что мне с ним делать.

– Попроси его люстры повесить.

– Да он и так уже карнизы повесил и полочки тоже. И с Максом они хорошо играют. У него самого младший из сыновей того же возраста. Представляешь, он мне тогда правду сказал в Барселоне, что разводится. Они уже два года или даже больше вместе не жили. А недавно он все оформил официально.

– А ты знаешь почему?

– Он говорит, что у жены была депрессия, она никогда не работала, дома сидела и жаловалась, что ей скучно и что она ему не пара. Они этого последнего ребенка как раз и завели в надежде, что отношения улучшатся, но ничего не вышло.

– Ну теперь с алиментами ей будет весело.

– Герман переживает, что она плохо будет на детей влиять, характер у нее несдержанный.

– А зачем тебе все это слушать?

– Мы несколько раз гулять ходили, на кораблике катались, он мне город показывал, ну и о себе кое-что рассказал. Только мне не нужны сейчас серьезные отношения.

– Можно подумать, ему нужны.

– Вид у него семейный. И мне он постоянно предлагает время проводить как-то по-семейному – пикники, прогулки, поездки по горам, разговоры на кухне.

– А вдруг он тебя прячет? Все эти кораблики и горные прогулки – чтобы нашей тусовке на глаза не попадаться.

– Я тоже так думала. Сама ведь сто раз уже предлагала ему остановиться. А он все звонит и звонит. Почти каждый вечер.

– На психотерапевте экономит? Друзей у него нет, чтобы поговорить?

– Не преувеличивай, я знаю, что он тебе на самом деле очень нравится. Может, и нет у него друзей, во всяком случае меня он ни с кем не знакомил. Только с детьми.

Мне до смерти интересно, какой у них секс, но спрашивать неудобно. Подозреваю, что очень даже ничего. Мое личное впечатление, что Герман – милый добрый увалень и немножко тормоз. Как у него хватило духу стать совладельцем компании в сорок лет и тем паче где он набрался смелости, чтобы уйти от жены и затеять развод, – не понятно. Впрочем, что бы я понимала в мужчинах!

Глава шестая Твоя судьба в твоих руках

Перевод Алекса в Дюссельдорф откладывается и откладывается. Ему даже ни с того ни с сего повысили зарплату в Хельсинском офисе. А пока он не переедет, я вряд ли смогу понять, чего же мне от него нужно. Алекс – человек гораздо более лояльный и преданный, чем я. Он не может просто встать и уйти. Ему нужно все доделать.

Так или иначе, я не люблю ждать и зависеть от других людей, поэтому пришлось взять грех на душу, создать имейл «alex.хххххх@googlemail. com», отредактировать резюме мужа, дополнив его последними проектами, и отправить по всем более или менее подходящим адресатам, найденным на Monster .

– Кстати, давно собиралась сказать, что создала имейл с твоим именем и разослала с него резюме на несколько вакансий. Так что, если тебе вдруг позвонят, не удивляйся, хорошо?

– Живя с тобой, я уже давно ничему особенно не удивляюсь. Можно хоть поинтересоваться куда?

– Мне некогда было запоминать подробности: рекрутерам всяким, в разные компании, на вакансии налоговых менеджеров в ближайшей округе.

– И что считается у тебя ближайшей округой?

– От Голландии до Швейцарии. Страны, где вменяемые налоги и хорошие зарплаты.

– Вряд ли это понадобится, ведь меня вот-вот переведут.

– Это «вот-вот» длится уже полгода. И потом, никогда не будет лишним посмотреть по сторонам. Если тебе позвонят и захотят поговорить, ты всегда сможешь отложить разговор на день-другой, а за это время успеешь прочитать вакансию.

– Спасибо, конечно. Но лучше бы ты мне заранее сказала, я бы и сам этим занялся.

– Мне надоело ждать и захотелось хоть что-нибудь сделать.

Так со мной действительно бывает – хочется что-то совершить, не думая о причинах или последствиях, проснуться и все изменить. В один прекрасный день мне захотелось бросить филологический факультет и стать экономистом, в другой прекрасный день – поехать в Лондон на несколько месяцев, поучить язык. Вскоре я прочитала книгу Норы Робертс, и мне захотелось получить СРA [16] . Потом мне надоела Финляндия и захотелось поработать в Германии. Я не могу объяснить эти свои желания, только знаю, что нужно им следовать и в конце концов все будет хорошо. Гораздо хуже, если ничего не хочется.

Алекс – очень хороший отец. Он может часами смотреть мультики и хохотать громче детей. Когда у него возникает желание принять участие в воспитании, он сначала подбрасывает к потолку Аньку, а потом читает анекдоты в интернете с Пашкой или играет с ним в компьютерные игры. Почистили ли дети зубы, сделали ли они уроки – вопросы второстепенные.

Кроме того, Алекс любит коллекционировать. Предметы для коллекционирования он выбирает нарочно, я уверена. Например, старые батарейки, которые кто-нибудь когда-нибудь отнесет в правильный контейнер, или ветхие куртки и тряпки, которые когда-нибудь пригодятся для починки машины или ремонта. Пусть под машиной он лежал в последний раз двадцать лет назад и большей частью из любопытства, а ремонтом согласится заниматься разве что под дулом автомата, из вещей «для грязных работ», хранящихся на полках Алекса, можно составить целый гардероб.

Отдельного внимания заслуживает коллекция электроприборов, которые когда-нибудь пригодятся «на запчасти». Сюда относятся старые мобильники, факсы, магнитофоны, радиоприемники, фены, плееры, фотоаппараты. Количество коробок с фотонегативами подсчитать невозможно. Что там, на этих негативах, – сложно сказать, ведь десять лет назад мы купили цифровую камеру. Объем накопившихся за годы работы и учебы документов не поддается ни описанию, ни систематизации: старые авиабилеты, комментарии научного руководителя к давно защищенной диссертации, квитанции об аренде машины пять лет назад в Испании, расписание ночных автобусов в Стокгольме, несметное количество чеков – на всякий случай. Ах да, еще есть просто бумажки, на которых записаны телефонные номера.

– Это что за бумажка, можно ее выкинуть?

– Нет, ты что, на ней же телефон записан!

– Чей?

– Не знаю.

– И зачем его хранить?

– Вдруг пригодится.

– Ну так перепиши его в записную книжку, а бумажку выброси.

– Так я же сейчас не знаю, чей номер. Когда вспомню, тогда и перепишу.

Самое ужасное – это когда сын становится похожим на отца – яблоко от яблони. До сих пор не могу забыть, как мы пошли покупать новые джинсы. Паша зашел в примерочную.

– Ну как, подходят?

– Да, нормально.

– Можно посмотреть?

– Нет, я уже снимаю.

– Подожди, не снимай, выйди и покажись.

Паша вышел и показался. Оказалось, что новые джинсы он надел поверх старых.

Итак, Новый год начинается с того, что Алексу звонят рекрутеры, а мой рабочий офис переполнен подарками и поздравлениями со всех концов Европы: открытки, плюшевые игрушки, шоколадные наборы, елочные украшения – всего не перечесть. Каждый раз, когда я еду в деловую поездку, обязательно привожу коллегам или клиентам какой-нибудь немецкий сувенир. Или русский. Или просто сладости. Накануне Рождества я разослала около сотни шоколадных календарей, смешных фотографий с деловых ужинов, открыток. Любой может это сделать. Но многим некогда. Некоторые поздравляют только высокопоставленных руководителей. Я поздравляю всех. Соответственно, куча народу тоже решила меня поздравить. Если кто-нибудь войдет в офис, то непременно спросит, что это за сувенирная лавочка и откуда все взялось. Всем будет понятно, каким успехом и популярностью я пользуюсь в компании. Мелочь – а приятно.

Во время рождественских каникул я прочитала замечательную книгу Роберта Киосаки «Богатый папа, бедный папа». Книга рассказывает о том, как получается и почему не получается стать богатым. Она о том, что, если хорошо учиться, поступить в университет и потом пойти по классической корпоративной лестнице, все в жизни будет скучно и ты вряд ли разбогатеешь. Корпоративные офисы переполнены сорокалетними менеджерами, которые когда-то на что-то надеялись, строили планы, но так и не выбились в большие начальники, вечно всем недовольны, но ничего не предпринимают. Киосаки красочно описывает, как обычные люди изо дня в день работают «на дядю», выплачивают долги банку за дом и машину, платят налоги, вроде бы не шикуют, но в итоге едва сводят концы с концами. Обрастая долгами, они начинают опасаться за свою судьбу, боятся потерять работу, не рискуют, держатся проверенных троп и поэтому не становятся богатыми. В советское время нам бы сказали, что все это – пороки западного общества потребления и решение проблемы в том, что нужно меньше покупать и быть скромнее.

Киосаки ни в коем случае не согласился бы с такой интерпретацией. Я – тоже. Потому что много раз встречала людей с огромными расходами, которые жили припеваючи, но ни разу не встречала еще человека, кто бы всю жизнь копил и экономил, а потом вдруг резко разбогател. Киосаки считает, что путь к богатству – это ежедневное кропотливое управление своими финансами. Кроме того, нужно обязательно заниматься собственным бизнесом параллельно с основной работой.

Особенно мне понравилась глава про налоги. Киосаки пишет, что политики рекламируют налоги как способ взять деньги из кармана богатых и отдать бедным, но на деле (о чем я доподлинно знаю от Алекса), богатые проводят различные финансовые манипуляции и практически ничего не платят в казну. В итоге налоги бьют со страшной силой именно по тем, кто голосует за их повышение, – по бедным и среднему классу.

Это я прочувствовала на себе. Когда мы начинали работать в Финляндии, у нас не было собственного дома, почти не было инвестиций и вообще, можно сказать, ничего не было. Налоги автоматически удерживались из зарплаты и больше никогда не возвращались. Как только мы с Пашей переехали в Германию, расходы как будто бы увеличились, мы купили дом, содержали два хозяйства, завели по два холодильника, утюга и микроволновки, нам понадобились многочисленные страховки, мы продолжали учиться на всевозможных курсах повышения квалификации, нам пришлось оплачивать расходы различных профессиональных консультантов. Вместе со всем этим мы стали платить гораздо меньше налогов. И все почему? Чем больше зарабатываешь, тем больше возможностей сэкономить. В Германии некоторые расходы, например на образование, можно вычесть из налогов, но сначала эти деньги нужно заработать. Это действительно огромная разница: платить за учебу и за дом, получая потом часть средств обратно, или просто посылать налоговые отчисления без надежды что-либо вернуть. Выходит: чем больше зарабатываешь и инвестируешь, тем меньше налогов платишь!

В налогах спрятана разница между жизнью на зарплату и жизнью на доходы от собственного бизнеса. Частные предприниматели оплачивают поездки, медицинские страховки или покупают машины до уплаты налогов, потому что это часть расходов бизнеса. Обычные работники, наоборот, сначала платят налоги, а потом тратят, что останется, на себя. Дополнительные способы заработать или сэкономить на налогах встречаются на каждом шагу, нужно просто не лениться, следить за финансовыми публикациями и держать нос по ветру. Поэтому в первый же рабочий день нового года я написала письмо руководителю нашего кадрового отдела и попросила его организовать в срочном порядке курсы по подоходному налогу в Германии для иностранных специалистов.

Я, признаться, не помню, когда в последний раз у нас с Алексом были абсолютно свободные выходные, чтобы во время его приездов можно было бы, подобно соседям, выйти в полдень на свое аккуратное крылечко или устроиться в шезлонге и проводить так часы, попивая вино и наблюдая за детьми. В прошлом году по выходным я готовила документы для годовой налоговой декларации, изучала предложения МВА от европейских бизнес-школ, читала что-то по работе или готовила презентации, назначенные на утро понедельника, писала статьи для журнала. Алекс тем временем заканчивал диссертацию. Словом, каждые выходные мы так или иначе работали. Как-то я спросила Алекса:

– Слушай, ведь наши соседи тоже работают в серьезных корпорациях, все они менеджеры, консультанты, финансисты, у всех карьера. Можно предположить, что наши и их доходы примерно одинаковы, раз мы купили дома в одном и том же районе. Вряд ли их работа намного легче нашей. Где же они находят столько времени, чтобы вот так часами сидеть на улице по выходным, ничего не делая? Алекс ответил, что нам еще мало, а им уже хватит. Они поднапряглись, выучились, подкопили денег на первый взнос, купили дом, обустроили садик, и хотят дальше жить спокойно. Они согласны платить кредиты и налоги и не морочить себе голову.

Значит, у Алекса все-таки есть амбиции и наполеоновские планы, раз он сказал «нам». Мне это нравится.

Глава седьмая Служебный роман

Звонит Тамара с тринадцатого этажа.

– Ты свободна? Можешь принести мне в туалет на шестом косметичку из моей сумки – желтая большущая сумка в кабинете на полке.

– Конечно. Две минуты.

– Жду.

Тамара работает в слияниях и поглощениях. Даже не в простых слияниях и поглощениях, а в особенно секретных, на которые нужно получать разрешение властей и от судьбы которых часто зависит будущее целой промышленной сферы. Подчиняется ее отдел напрямую Герману.

Тамара – это стихия, ураган стопроцентного позитива. Горячая польская женщина, ростом метр с кепкой на коньках, весом пятьдесят килограммов, если взвесить со всей ее изобильной бижутерией. И все равно кажется, что большая часть этих килограммов приходится на огромную кудрявую рыжую шевелюру. Мы Тамару очень любим, но видим крайне редко, так как она ездит в командировки чаще, чем я и Камилла, вместе взятые. С Тамарой мы обычно едим суши по пятницам, примерно раз в месяц. Она сносно говорит по-русски и виртуозно ругается матом, и ей одной из всего моего окружения, я не могу прямо заявить, что не переношу этого. Она считает, что Камилла хорошо повлияла на Германа, но нет предела совершенству.

Тамара сидит в туалетной кабинке, с красными глазами, опухшим носом и дрожащими руками. Понадобится минимум полчаса, чтобы лицо пришло в норму. Отвлекаю ее разговорами о коллегах. Если Тамара начнет сейчас рассказывать, что случилось, то снова разревется.

– Ты можешь прямо сейчас исчезнуть из офиса?

– Могу. Давай я принесу пальто, и тебе не надо будет подниматься. Своим я навру, будто звонили из школы и сказали, что Пашка заболел. Поедем ко мне и поболтаем, хочешь?

– Спасибо. И Камилле не говори ничего.

Полчаса спустя в Тамарином «мини-купере»:

– Вызывает меня сегодня Герман и сообщает, что на прошлой неделе ему позвонила жена Кристофера, одного из коллег, с которыми я недавно ездила по работе в Польшу. Говорит, что жена эта плакала в трубку и требовала меня с ее мужем больше в командировки не посылать, потому что она ревнует. Я-де разрушаю их семью. Герман не хочет вмешиваться в мою личную жизнь, это мое дело, но в командировки с Кристофером я больше ездить не буду.

– Почему Герман не послал подальше эту сумасшедшую бабу? Он вообще знает, что ты замужем? А что с Кристофером случилось? И кто это?

– Не только не послал. Ты слушай! Эта баба звонила мне после той командировки – типа оставьте моего мужа в покое. Я ей говорю: с чего вы взяли? А она в ответ – мол, муж дома упоминал, что мы вместе в командировку едем, а я из Польши родом, поэтому обещала показать ему Варшаву. Естественно, мы каждый день ходили куда-нибудь ужинать, то сами, то с клиентами. Жена ему названивала по нескольку раз за вечер, он был вынужден выходить из-за стола, чтобы с ней поговорить. И вот по телефону она мне заявляет: «Как, вы думаете, я должна себя чувствовать, когда мой муж каждый вечер с вами в ресторане в другой стране развлекается, а я тут одна с двумя больными детьми дома сижу и никуда выйти не могу». Я отвечаю, что была в ресторане не именно с ее мужем, а с десятком коллег и объясняться ей нужно с ним, а не со мной. Я сомневалась, передавать ли этот разговор Кристоферу, но он прямо как испарился. По телефону не хотелось, все же не такой он мне близкий знакомый, а лично мы за последнюю неделю не виделись. Теперь-то мне понятно, что он меня избегал. Словом, я выбросила все из головы, а у дуры этой, видимо, что-то заклинило, вот она Герману и позвонила. Оказывается, всю неделю они совещались обо мне с руководителем Кристофера и пытались выработать «позицию». Опросили всех участников той поездки, было что-нибудь между нами или нет. Я и не подозревала ничего.

– А кто такой этот Кристофер? Я его знаю?

– Ну видела, может, такой, лет сорока пяти, седоватый-лысоватый, в очках круглых, ходит и руками размахивает взад-вперед, у него еще галстук всегда немного короткий, хотя сам он невысокий.

– Этот?! Да мне в страшном сне не могло присниться, чтобы у тебя с ним было что-нибудь. Вы же с разных планет, да и староват он уже для ловеласа. Как-то это все смешно и дико.

– Ага, прямо обхохочешься!

– Что же они самого Кристофера не спросили?

– Еще спросят. Когда они дошли до Родриго, ну, помнишь, испанец на нашем этаже, он с нами ездил (блин, единственный настоящий мужик в команде, как оказалось), тот сразу же возмутился, что все эти допросы ведутся за моей спиной. Он Герману ультиматум поставил: либо сам Родриго сейчас пойдет и мне все расскажет, либо руководители возьмут это на себя. Иначе я, возможно, так ничего бы и не узнала.

– Действительно, настоящий мужик. Знаешь, я все-таки не понимаю, почему они стали слушать эту безумную тетку? Ну какое она имеет право указывать Герману, кого с кем в командировку посылать? Даже мы, работая тут, не осмеливаемся просто так Герману позвонить. Где он и где жена этого Кристофера?

– Ты дура наивная. В глазах немцев все мы, славянские женщины, – потенциальные шлюхи. Как только что-то похожее случается, вся наша блестящая работа и образование – ничто по сравнению с истерикой скучающей немецкой домохозяйки.

– Так именно Герман и должен был понять, что тетка не в себе. У него с женой тоже что-то подобное было. Кажется, она не работала и постоянно в депрессии пребывала. Не ожидала я от него.

– Поэтому я и предупредила тебя ничего Камилле не говорить.

– И что ты делать будешь? Может, все-таки тебе поговорить с Кристофером. Он же должен объяснить, что ничего не было, что жена его не в своем уме.

– Да не в Кристофере дело. И так понятно, что он просто тряпка, а не мужик. Я так и сказала Герману, что мне очень хочется уволиться. Не могу забыть, как последнюю неделю весь отдел только и делал, что сплетничал за моей спиной. Мне невольно создали репутацию шлюхи, а продолжать работать в такой атмосфере я не вижу смысла. Герман сразу стал меня убеждать, что никто ничего плохого обо мне не думает, а моя профессиональная репутация очень высока и что я вообще у них звезда.

– Ну ты и есть звезда.

– Да не в этом дело.

У Тамары звонит мобильник, и лицо перекашивает гримаса.

– Кристофер.

– Мы в России говорим: «Вспомни дурака, он и появится».

Тамара быстро одевает hands-free , не снижая скорости, и по взгляду видно, что к бою готова.

– Да, Кристофер… Да, он мне сказал… Да, Герман это тоже говорил… ОК. Я понимаю… Без проблем.

– Ну?

– Его вызвал Герман, видимо, вскоре после меня. Объяснил, что звонила его жена. Этот трусливый придурок подтвердил Герману, что между нами ничего не было и что у него очень ревнивая жена. Оказывается, это не первый раз, когда она подозревает без повода, и ему очень жаль. Он типа дико извиняется, что все так получилось.

– И все? Он хоть знал, что его жена звонила тебе?

– Не знаю, не сказал. Герман ему посоветовал больше времени проводить с семьей. У тебя дома есть что-нибудь покрепче выпить или сначала в магазин заедем?

– Коньяк будешь? Слушай, ну ты же не всерьез собралась увольняться?

– А почему бы и нет? Что, я себе работу не найду?

– Ну три месяца тебе все-равно придется отработать, а за это время все быльем порастет.

– Ох, ну как же я завтра на работу пойду? Они же все смеяться надо мной будут.

– Родриго не будет. И девчонки не будут. На мужиков, конечно, нельзя положиться. А ты не хочешь выступить в открытую на ближайшем собрании отдела, рассказать все, как было. Ну, чтобы и Кристоферу и Герману было стыдно за их поведение. И судачить будет больше не о чем.

– Нет. Не хочу привлекать к себе еще больше внимания. И так уже обо мне достаточно сплетен.

– А зря. Ты бы всех заставила заткнуться.

– Понимаешь, если бы я это сделала, то отомстила бы Кристоферу и поставила Германа в неловкое положение. А пока что я жертва. Герман, скорее всего, чувствует себя немного виноватым, а значит, у меня есть негласное право о чем-нибудь его попросить. Лучше я подумаю, что мне может от него понадобиться. На МВА , например, податься. Я давно собиралась, а теперь ему будет неудобно мне отказать.

– Умница ты! Настоящая барракуда. Я тобой горжусь. Но давай Камилле все-таки расскажем об этой истории. Пусть она дальше сама решает, говорить ей с Германом или делать вид, что ничего не знает.

– Тогда сама ей расскажи. Без меня. А то я боюсь не удержаться от какого-нибудь нелестного комментария в его адрес.

– Договорились.

Меняем тему и обсуждаем достоинства и недостатки различных школ МВА . Мы ничего не забыли, даже, наоборот, меня задело ее замечание о славянских шлюхах. Но сказать тут больше нечего, да и не в наших правилах зацикливаться на негативе.

Правда, сразу же после ухода Тамары я звоню Камилле и начинаю рассказывать ей все по порядку. Камилла перебивает меня на середине третьего предложения:

– Я знала. Герман со мной советовался. И просил меня никому ни о чем не говорить.

– И что ты ему посоветовала?

– Я посоветовала ему рассказать все Тамаре, но Герман опасался, что она поднимет шум. Он сказал, что считает своим долгом постараться сохранить мир в семье Кристофера, раз уж не смог сохранить его в своей собственной.

– А ему не пришло в голову, что у Тамары тоже есть семья и вообще это не слишком профессионально – позволять ревнивой бабе вмешиваться в рабочие дела и указывать, кого с кем и куда в командировки посылать?

– Герман сказал, что его бывшая жена вполне могла себя так же повести, и поэтому он не может винить эту женщину. Ему нужен покой в компании, а не эскалация конфликта. Ему кажется, что Тамара сильная и все это переживет.

– А тебе не кажется, что это трусость и лицемерие?

– Но я и его могу понять.

– Тамарка хоть и сильная, но рыдала сегодня в туалете. Я ее выводила из здания по пожарной лестнице, чтобы в лифте ни с кем нечаянно не столкнуться. Она переживает, что в отделе все считают ее шлюхой, и даже хочет увольняться. Какая бы она ни была сильная женщина, с несправедливостью встретиться всем обидно.

– Хочешь, я с ней поговорю?

– Лучше завтра. И лично. Меня, правда, завтра в офисе не будет, я в Лондон улетаю. Но сегодня Тамара вряд ли тебя поймет, особенно потому что ты знала и ей ничего не рассказала.

– Вот мне и аукнулась работа с Германом в одной компании.

– А как ты считаешь, он действительно думал, что у Тамарки с Кристофером могло что-то быть?

– Мне кажется, не исключал такой возможности, хотя и подчеркивал, что его это не касается. А еще говорил, что Тамара – очень яркая личность.

– Значит, она была права, когда говорила, что немецкие мужчины во всех славянских женщинах видят потенциальных шлюх и что наши достижения в карьере ничего не стоят против обвинений отчаянных арийских истеричек.

– Я тоже об этом думала. Мне вообще очень неспокойно из-за этой истории. Похоже, у Германа всплыли в связи с этим какие-то личные комплексы. Только я сама еще не могу разобраться, что к чему. Позову завтра Тамару на ланч.

Ну и история! Если Герман считает Тамарку буйной и ненадежной, почему доверяет ей серьезные проекты? И потом, насколько слепым нужно быть, чтобы поверить в роман между звездной Тамаркой и аморфным растяпой Кристофером? Или славянская шлюха должна почитать за честь раздвигать ноги перед последним арийским уродом?

Уже вечер. Паша погрузился в компьютерную игру, Тамарка с мужем, Камилла с Германом, мне очень хочется обсудить с кем-нибудь сегодняшние новости, но Алекс почти никого из действующих лиц не знает, поэтому рассказывать ему что-либо по телефону бесполезно.

На следующее утро, невыспавшаяся, но одухотворенная, я улетела в Лондон. Интересно, это совпадение или нет, что и я, и Тамара, и Камилла, и многие другие наши подруги очень любим путешествовать, особенно путешествовать по работе? Может, мы так убегаем от неприятных мыслей? Новый город, новый проект, требующий полной концентрации, новые люди, и ты просто не имеешь права привезти к ним весь свой багаж сомнений и разочарований. Каждый город дает тебе возможность начать жизнь с нуля и построить все заново – хотя бы на несколько часов. Эти люди не знают ничего о Кристоферах и прочих офисных сплетнях, о недоделанных ремонтах, пропущенных родительских собраниях, ушедших мимо тебя повышениях. Они знают только, что ты энергично входишь в их офис, постукивая классическими шпильками Louboutin , знаешь свое дело и решаешь проблемы в срок. Кстати, у меня есть теория, почему профессия наемных консультантов не умрет никогда. Думаю, потому, что сотрудники наших клиентов не столько заинтересованы в эффективном решении проблем, сколько озабочены собственной карьерой. Их мнение всегда предвзято, а консультантам абсолютно все равно, кто продвинется или отодвинется в конечном результате. У нас никакого личного интереса, поэтому мы объективны. И так, наверное, будет еще очень долго.

Глава восьмая Бонус, или Ask for more

[17]

Почему мне нужно все сразу и помногу? Не могу наслаждаться хорошим по чуть-чуть, чтобы каждый день растягивать удовольствие. Бывает, соберусь в театр сразу на пять разных спектаклей, складываю билеты в аккуратную стопочку и предвкушаю, как устрою себе театральную неделю. Потом театральная неделя совпадает с авралом на работе, и я, проклиная себя на чем свет стоит, злая и голодная, еду из офиса на такси в театр, забываюсь там на пару часов под музыку и шампанское, а ночью сижу над какой-нибудь презентацией. Если я куплю только одни туфли, скорее всего, буду жалеть о тех пятидесяти парах, которые остались в магазине, поэтому лучше уж сразу покупать мелким оптом. А если я вдруг соберусь учить итальянский язык, мне нужно сразу несколько самоучителей и с десяток разных словарей. Не имеет значения, что эта страсть погаснет через месяц и, возможно, больше никогда не разгорится. Телевизор я не смотрю совсем, да и если бы смотрела, ждать целую неделю новой серии «Секса в большом городе» у меня не хватило бы терпения. Поэтому, когда Amazon прислал мне первый и второй сезоны «Отчаянных домохозяек», на ближайших же выходных я ушла в сериальный запой без перерыва на сон и еду, так что потом сложно было разобраться, где я и где отчаянные домохозяйки.

Накануне Нового года я люблю загадывать желание. Это должно быть что-то особенное. Мне кажется, раз в год каждому человеку судьба дает шанс пожелать что-нибудь невообразимое, такое, с чем одному не справиться. Если правильно угадать, чего же тебе больше всего не хватает, и от души этого пожелать, все сбудется.

В этом году я долго сомневалась, чего бы себе пожелать, потому что моя главная мечта о том, чтобы уехать из Финляндии в Германию, наконец-то осуществилась. Было бы здорово, если бы Алекса наконец-таки перевели работать в дюссельдорфский офис. Он бы привез из нашей финской квартиры мои любимые занавески, оставался бы с детьми на время моих комадировок, а я бы перестала пить вино по ночам в одиночестве и похудела бы килограммов на шесть или семь. Но это скорее планы, а не желания. Мне было жалко тратить магию на что-то вполне осуществимое.

В поисках главного желания, я вернулась назад, к своим дневниковым записям накануне тридцатилетия, чтобы получше вспомнить, чего я там себе желала несколько месяцев назад.

Родить ребенка? Ой нет, только не сейчас.

Похудеть? Тут дисциплина нужна, а не магия.

В командировку куда-нибудь в интересное место? И так пошлют.

Так чего же мне по-настоящему не хватает?

МВА ?

Денег?

Понятия не имею. Даже попробовала посоветоваться с Алексом:

– Представляешь, я тут подумала, а ведь мне нечего желать на следующий год! Дом есть, работа нравится, жизнь интересная. Так странно, когда всего хватает, правда?

– Можешь дать расписку? Когда в очередной раз полезешь на стенку, потому что тебе всего мало, я ей воспользуюсь.

– Циник!

В итоге я тогда пожелала себе побольше денег. Их должно быть столько, чтобы совсем о них не думать. Вернее, чтобы думать не о деньгах, а об инвестиционных проектах, денежных потоках, налоговой оптимизации – словом, глобально и желательно в миллионах. Я, правда, не знала, как правильно загадать это желание и чего именно просить у судьбы. Лотерейный билет? Наследство? Директорскую должность? Все было не то. Эх, если бы только знать, где же ждут меня мои несметные богатства. Я ведь знаю, что ждут, но пока не пойму где именно. Пусть в новом году на меня свалятся неожиданные деньги или хотя бы я пойму, где их нужно искать.

* * *

В офисе наступил момент истины – он же период распределения бонусов.

Это будет мой первый бонус в KPEY , и я умираю от любопытства. А еще волнуюсь за Камиллу. Ей тоже объявят сегодня, но на несколько часов раньше. Наконец она звонит:

– Отмучилась, прямо как на допросе – четыре часа разговаривали. Я-то думала, это простая формальность. У меня было такое чувство, что я кролик, а он удав и меня гипнотизирует.

– Ну и?.

– У меня было три задачи на этот год, и получается, что одну из них я выполнила на сто десять процентов, вторую – на сто, а с третьей справилась только на девяносто. Общий результат – сто процентов.

– Ты с ним спорила, была возможность не согласиться?

– Нет. Мне кажется, он решил все заранее, к тому же все равно уходит через пару недель. Долго рассказывал о моих достоинствах и недостатках, говорил, что мне нужно быть более организованной, проявлять инициативу. В общем-то я понимала, что он хочет внушить мне чувство вины. А потом объявил эти проценты. Я даже не знала, что сказать. Попросила на следующий год оплатить курсы немецкого, а он сообщил, что, раз все равно уходит, пусть это решает новый начальник. А новый, вполне вероятно, будет не из Германии, так что и немецкий мне не понадобится.

– Уже выбрали кого-то?

– Нет, есть несколько кандидатов. Скорее всего, они будут выбирать еще пару месяцев, а пока я буду выполнять работу начальника.

– Ты не можешь сама попроситься на эту должность? Пусть тебе назначат испытательный срок. Или попробуй хотя бы выбить прибавку к зарплате на время, пока будешь фактически ее занимать.

– Я ждала в разговоре хоть намека на такую возможность. Но он повернул все так, как будто для меня будет большой честью побыть временным начальником, дескать, я многому научусь и потом смогу передать дела новому человеку. Он ясно дал понять, что меня даже не рассматривают как кандидата. Зачем тогда проситься? Тише едешь – дальше будешь. Придет еще мое время. И потом, почти наверняка он знает, что я встречаюсь с Германом.

– А это тут при чем?

– Ну, не хочу выглядеть в его глазах стервой. Он и так, наверное, думает, что я семью разбила. А если сейчас еще сказать, что хочу на его место, просто бессовестная нахалка какая-то получаюсь.

– Раз тебя просят выполнять эту работу временно, значит, не так плохо о тебе думают. Вдруг он ждал, что ты сама вызовешься?

– Нет, не ждал. Он бы прямо спросил. Пусть посмотрят, как я освоюсь на этом месте, а дальше видно будет. Вдруг я и правда не справлюсь.

– Перестань. Возьмут какого-нибудь мужика со стороны, ты будешь работать, а он – делать красивые презентации и ходить с ними к начальству. Регина наша считает, что в Германии это норма.

– Нет, это не для меня. Я не люблю ничего выбивать. Если меня не хотят, то и работать не дадут, будут все время придираться. Предложат – соглашусь, нет – не судьба.

– Жалко, конечно. Сейчас был хороший момент. Я прямо расстроилась за тебя. Мое собеседование примерно через час. Приходи вечером в гости? Ко мне подружка из Брюсселя приедет.

– Супер, я тогда ананас куплю.

Камилла всегда покупает ананас, потому что он нарядный и от него худеют.

* * *

Меня несколько обнадеживает, что накануне рождественских каникул шеф подписал официальный документ о том, что я прошла испытательный срок. На два месяца раньше, чем записано в контракте. Но я все еще беспокоюсь по поводу той истории перед командировкой в Базель. Неужели у них с Региной роман? Ведь они оба женаты. Интересно, заметили они меня тогда или нет?

Стучусь, захожу, сажусь. С собой у меня список проектов, сроки их выполнения, бюджеты, а также распечатки из десятка разных имейлов, в которых клиенты и сам босс благодарят меня за хорошо выполненную работу. На всякий случай. Я не уверена, как это можно использовать, но в умных книжках о планировании карьеры советуют именно так готовиться к разговору о бонусах и повышении зарплаты.

– Ну как дела? Как настроение?

– Все хорошо. Спасибо, что уже закрыли мой испытательный срок. Хочу вас уверить, что после этого я не буду меньше стараться.

– Нисколько не сомневаюсь. Мы с вами в первый раз обсуждаем бонус. Я вам вкратце объясню, что все это значит. У вас есть задачи. Вы могли с ними справиться на сто процентов, могли выполнить что-то сверх, а что-то недостаточно хорошо. Кроме этого, я учитываю, как человек работал в целом: что делал дополнительно, участвовал ли в жизни отдела. Максимально возможная оценка – сто тридцать три процента. Это не значит, что все ее получают. Так что, если у вас вышло меньше, не надо думать, что вы плохо работали. Понятно?

– Да, Клаус.

– На самом деле мне сложно сказать что-то определенное в отношении вас после четырех с небольшим месяцев. Ваши проекты были за границей. Точно я знаю только то, что никто на вас не жаловался. Вообще-то это не так мало в нашем деле. Может, вы сами расскажете, как справлялись со своими задачами? (Хитрая лиса, выжидающе уставился в мою сторону.)

– Конечно. Моей первой задачей было интегрироваться, познакомиться с людьми, сориентироваться в наших компьютерных программах. Думаю, с этим я справилась, так как самостоятельно веду проекты, вовлекаю в них специалистов из других отделов, когда это необходимо, планирую ресурсы. Но на самом деле это не главная задача и удельный вес ее невелик. Что тут добавишь? Задача достигнута, достигнута быстро, и, честно говоря, было это не очень сложно, все через такое проходят.

– Отлично. Что дальше?

– Моя основная задача – исполнять проекты в срок и укладываться в бюджет. Здесь тоже проблем не возникло. Все сделано вовремя и в рамках выделенных средств. Последний проект в Чехии был пересмотрен, потому что клиент попросил у нас несколько дополнительных расчетов. Он согласился с новыми ценами, и я уверена, сроки и бюджет вполне выполнимы.

– А был риск что-нибудь не успеть или не выполнить?

– Мы этого не дожидались. Клиент из Лиссабона попросил проверить, соответствуют ли цены, по которым они распространяют продукцию между дочерними предприятиями, рыночным. Тут пришлось проявить немного творчества. Понятно, у нас не было времени искать и просматривать данные сотни предприятий по всей Европе, да и никто другой не стал бы этого делать. Мы выбрали двадцать и подготовили убедительные доводы, почему именно наши примеры показательны. Можно было потратить еще неделю и усилия нескольких человек на то, чтобы увеличить точность подсчетов или убедительность выборки примерно на пять-десять процентов, но общей картины это бы не изменило. В любом случае лиссабонцы остались довольны. Вот распечатка их имейла, они благодарят и обещают работать с нами в будущем. А вот, кстати, и письмо из Чехии, в котором клиенты одобряют промежуточные результаты и расширяют бюджет.

Шеф кивает, читает и улыбается:

– Я вижу, вы хорошо подготовились.

– Это подведение итогов у нас впервые, поэтому я взяла с собой разные документы, на тот случай, если вам понадобятся детали. (Ага, святая простота. Но вдруг поверит?)

– Замечательно. Какая у вас третья задача?

– Самообразование и улучшение профессиональных и деловых качеств.

– И что вы для этого сделали?

– Посетила четыре корпоративных тренинга, все, что были для нас обязательны. Провела несколько тренингов для клиентов. Это помогло мне освоиться, почувствовать себя увереннее перед аудиторией. Помогала отделу налогов и казначейству в нескольких проектах и заодно узнала, чем они занимаются, теперь мне будет легче с ними сотрудничать. Помогала освоиться нашим стажерам, проводила с ними минимум по два часа в неделю, чтобы они не чувствовали себя потерянными и понимали, кто чем занимается. Старалась брать их на встречи с клиентами, чтобы ребята узнали, как обсуждаются договоры, бюджеты и сроки. Это всегда пригодится. Подготовила несколько обзоров для отдела публикаций, они собираются вывесить их на нашем сайте в ближайшем будущем. Учила немецкий, когда была возможность. Может, что-то еще, но сейчас не могу вспомнить, к сожалению.

(Глазки в пол, чтобы не сияли слишком. Ведь знаю же, что держусь молодцом, но выдавать себя нельзя. Рано.)

– Молодец, так держать! Я вами очень доволен. Регина тоже считает, что вы прекрасно справляетесь. (А это тут при чем?!) Предлагаю по каждой из задач поставить сто двадцать процентов. Думаю, вы это заслужили.

– Спасибо. Я буду и дальше стараться.

Судя по всему, это абсолютно формальное подведение итогов года, своеобразная игра. Нужно знать правила и забыть, что мама считала хвастовство дурным тоном. Я не люблю высокопарных фраз, особенно с корыстной целью. Но эти фразы, как ни странно, работают. Наверное, боссы похожи на женщин: и тем и другим непременно нужно услышать то, что они хотят услышать, это облегчает им совесть. Еще боссы могут быть очень забывчивыми. Например, многие имейлы с благодарностями, которые они же сами нам посылают, могут запросто выветриться у них из головы. Соответственно, надо напомнить им их собственные слова!

Если какой-нибудь из проектов еще не завершен или вообще провалился, ни в коем случае нельзя искать виноватых, лучше выделить в нем удачную фазу и расхвалить свой вклад именно в нее. Один мой знакомый инженер, проектирующий радиоприемники для сотовых телефонов, однажды выступил так: «Жаль, что ту модель телефона не стали выпускать, радио в нем работало безупречно!»

Камилла верит, что боссы все видят и все знают. Возможно. Но у них куча других забот, включая собственных начальников, так что им чаще всего не до нас. Вот почему нужны яркие примеры, четкие аргументы и никакой скромности. Скромность – признак нерешительности, нерешительность – признак непрофессионализма. Руководство воспринимает только то, что лежит на поверхности, и читает только первые предложения наших имейлов.

Собственный опыт убедил меня в том, что на любом собеседовании нужно говорить предельно ясными и четкими фразами. Никаких «может быть» или «я надеюсь». И не нужно бояться отказа. Если я хорошо подготовилась к разговору, им сейчас сложнее, чем мне.

Иногда боссы будто бы согласны, что вы заслуживаете повышения или прибавки к зарплате, но им неудобно сдавать позиции. В этом случае можно помочь им «спасти лицо» риторическими вопросами:

– Вы согласны, что все сказанное мною до этого соответствует фактам?

– Вы согласны, что я вправе рассчитывать на поощрение со стороны руководства?

– Вы поддерживаете мои ожидания?

Я слышала, что многие в нашей башне пытались использовать обсуждение бонусов для сведения личных счетов с кем-нибудь из коллег. Обычно к ябедничеству или поискам козла отпущения прибегают, когда нечем похвастаться. Такое бывает нередко: сидишь-сидишь день за днем над сложными документами, разбираешься в клиентских неурядицах, стараешься составить общую картину, запрашиваешь дополнительную информацию, но вместо благодарности навлекаешь на себя лишь жалобы заказчика и неодобрение начальства. Некоторые проекты заведомо проигрышные, и некоторым клиентам ни за что не угодить. Но, если все это превращается в систему, проблема почти всегда в том, что человек не в состоянии организовать свое и чужое время. Свалить все на чрезмерную нагрузку или отсутствие поддержки коллег – много ума не надо, а вот, чтобы признать собственные ошибки, требуется сила характера.

Бывает, что работник просто всем вокруг недоволен: и погодой, и зарплатой, и начальством, и клиентами, и государственной политикой. В таких случаях злословие – просто способ выпустить пар.

Вот в Финляндии злословие не приветствовалось. Нелюбовь к закулисным интригам мне в свое время объясняли тем, что страна слишком маленькая и все тайное быстро становится явным. Но я склонна верить, что вне зависимости от страны или работодателя нашим начальникам хватает других хлопот помимо выслушивания жалоб подчиненных друг на друга. Тот, кто пришел ябедничать, воспринимается как конфликтный человек, который не умеет ладить с людьми.

В пятницу я ушла домой в 17.00, посредине аврала, раньше всех в отделе и с одним из самых высоких бонусных показателей, хотя отработала всего несколько месяцев. И я уверена, что те, кто оставался до девяти вечера, просто не так хорошо готовы к переговорам.

Глава девятая Интриги и офисная политика. Up or out

[18]

Отдел стоит на ушах. На нас неожиданно свалился проект, где не нужно ничего анализировать и считать, а нужно «просто» провести серию тренингов по всему миру для крупного клиента. Причем места выбраны такие, что за них убить можно, – Сингапур, Коста-Рика, Токио, Мехико, Йоханнесбург. Конечно, клиенту нужны тренинги и в Европе, например в Лондоне, Брюсселе и Копенгагене, но эти направления никому не интересны. Они достанутся самым неактивным, невлиятельным и нерасторопным консультантам. Для всех и каждого в отделе возможность провести тренинг – это не работа, это шанс на халяву прокатиться, развеяться и посмотреть мир.

Для меня особенно важны такие командировки, где:

а) можно решить серьезную проблему на глазах у начальства;

б) можно приятно провести время после работы;

в) я там еще не была;

г) ждут приятные встречи или интересный шопинг.

Коллеги ведут себя необычно: собираются в кучки по нескольку человек и разговаривают шепотом, потом расходятся, неодобрительно покачивая головами, провожают подозрительными взглядами тех, кто входит или выходит из кабинета начальника, и резко переключают что-то на мониторе компьютера, когда подходишь ближе к их рабочему месту. Дело не только в том, куда тебя лично пошлют или не пошлют, но и в том, чтобы другим досталось похуже. Если перефразировать: нужно получить все, на что я имею право, плюс забрать все, что плохо лежит. Это и понятно. Любая работа через год неотвратимо превращается в рутину. За неимением реальных возможностей быстро продвигаться по карьерной лестнице такие командировки становятся одним из способов поощрения.

С одной стороны, нас призывают быть амбициозными, упорными и не останавливаться на достигнутом. С другой – просторная карьерная лестница, на которой после университета могли прекрасно разместиться сотни выпускников, уже через несколько этажей стремительно сужается. Продвигаться дальше становится сложнее и сложнее, и, чтобы сделать каждый следующий шаг, приходится долго ждать, пока твой предшественник поднимется на новый уровень, устроится там поудобнее и только потом освободит тебе место. Некоторые начальники, опасаясь конкуренции, расставляют на пути ловушки, чтобы усложнить тебе восхождение. Словом, добраться до самого верха удается единицам.

В самом низу этой карьерной лестницы на одного начальника приходится по четыре-пять подчиненных. На моем уровне расклад совсем другой: начальник руководит группой из двадцати пяти человек, каждый из которых все еще хочет профессионально расти, но сомневается, получится ли. Даже если начальник куда-то уйдет, твой шанс на продвижение всего один из двадцати пяти, а то и меньше, так как почти наверняка вообще никого не повысят, а возьмут человека со стороны. Чтобы было куда стремиться, в коридорах офисной политики появляются новые, ранее неведомые карьерные ориентиры: честь быть приглашенным на важное совещание или день рождения босса, парковка поближе к лифту, хорошие отношения с секретаршей босса. Или вот как сейчас – распределение командировок.

Луис, разумеется, поедет проводить тренинги в Латинскую Америку. С этим сложно поспорить – он говорит на испанском, знает местные законы и местные налоги. Если не он, то кто же? Правда, в такие поездки обычно ездят парами. Луис попросил меня поехать с ним. Он сам вызвался уладить это с Клаусом. Во-первых, тот, кто поедет в Южную Америку, одновременно поедет и в Северную, просто из соображений логистики, а я – единственный в отделе лицензированный американский СРА . Во-вторых, основная финансовая аудитория в Латинской Америке – женщины, поэтому Луису нужна партнерша, причем легкая в общении, чтобы завоевать расположение клиентов и завести новые контакты.

С утра пораньше в моем кабинете нарисовался Андреас. Ему недавно исполнилось сорок два года, и в домашней жизни у него, как говорят, главную роль играют то ли рыбки, то ли попугайчики. Мрачноватый долговязый тип в клетчатой рубашке, с тяжелой раскачивающейся походкой. Анна, которая делит с ним кабинет, считает что Андреас скрипит зубами от злости и тихо сходит с ума от зависти и собственного бессилия. Ему сложно соперничать с безукоризненно дисциплинированной, всегда мотивированной и безупречно ответственной Региной, к тому же мимо него все время продвигают наверх молодых амбициозных иностранцев. Андреас далеко не дурак. Его специализация – бухгалтерские программы и их взаимная адаптация при слияниях и поглощениях. Его карьерные методы – кляузы и еще раз кляузы, а если ничего не выходит, то самоустраниться на пару недель в командировку и отключить телефон.

– Привет. Я слышал, план тренингов уже утвердили. Ты что-нибудь знаешь?

– Ни сном ни духом. (Так я тебе и сказала, даже если бы знала.)

– А я бы хотел поехать в Сингапур.

– Ничего не могу сказать.

– Ну, я люблю путешествовать и хочу съездить в Азию, раз уж представляется такая возможность.

– Могу тебя понять. (Тоже мне нашел аргумент!) Еще через день. Он же:

– Я слышал, что ты собираешься проводить тренинги в Америке.

– Да, я тоже слышала. Но возможно, это только слухи.

– Я хотел бы помочь, ведь у тебя семья, тебе тяжело путешествовать так далеко, тебе визы нужны. Можно я вместо тебя поеду в Америку?

– Андреас, если я нужна в Америке, значит, надо ехать. Это моя работа. И потом, я не хочу чтобы спустя какое-то время, откажись я сейчас, кто-нибудь использовал этот факт против меня. Когда возникнет серьезный проект в Штатах, все начнут говорить, раз я даже на тренинги не выбралась, серьезную проблему точно не потяну. Мне это не нужно.

– Ну тогда я пойду к Бин, попрошусь поехать с ней в Азию.

– Good luck! [19]

(Боже, и угораздило же меня оказаться на его пути!)

– Луис, Андреас хочет с тобой в Америку, а потом с Бин в Азию.

– Он что, бисексуал?

– Нет, он думает, что никому не нужен, а еще убежден, что проводить тренинги – это разновидность награды. Полагает, раз давно тут работает и знает свое дело, заслужил право прокатиться по миру с ветерком.

– Честно говоря, я вообще не понимаю нашего партнера по планированию тренингов. Уже месяц как он распределяет и перераспределяет, кто с кем поедет и кого звать на торжественные ужины, тогда как тексты презентаций даже близко не готовы. А начало через две недели. Я вообще отказываюсь понимать эту логику. Ну как можно целый месяц решать, кому куда ехать, причем держать это все в тайне до последнего дня?!

– Луис, ну ты же не вчера родился, прекрасно все понимаешь. Они оценивают, насколько велик риск, что проигравший пойдет жаловаться. А материалы мы будем сами доводить до ума в самолете.

– Ты уже знаешь наверняка, куда едешь? Могу я на тебя рассчитывать?

– Только приблизительно. Знаю, что в Коламбус и в Майами точно. Клаус намекал на Латинскую Америку, но как-то туманно. А окончательный список, как говорят у нас в России, – это все тайны мадридского двора. Если они это обнародуют сейчас, начнется третья мировая война. Все пойдут жаловаться, почему он, почему не я.

– Если они опять пошлют в Латинскую Америку кого-нибудь читать презентацию по бумажке, я больше там никогда не смогу показаться без стыда. Ты уже летишь в Штаты, перелет через Атлантику – основная часть расходов, поэтому с точки зрения экономии логично тебе остаться и на Латинскую Америку. Обещаю не приставать, но возьми какое-нибудь сексуальное нижнее белье, на всякий случай.

– Но ведь наша экономия на расходах не подразумевает, что мы должны жить в одной комнате?

– Только если ты будешь настаивать.

– Кстати, а Сан-Хосе – это в Калифорнии?

– Нет, в Коста-Рике. Там как раз будет сезон ураганов. Впрочем, как и во Флориде. Так что вдвоем летим в Майами, потом в Огайо, потом в Сан-Хосе. После Коста-Рики – Мексика и Перу, и возвращаемся к концу месяца. В Огайо может быть торнадо.

– А там хоть где-нибудь безопасно?

– Я-то думал, ты русская!

Надо бы узнать, что собой представляет деловая одежда в Латинской Америке? Там ведь не нужны колготки? Какие на фиг материалы для тренинга, когда надеть нечего!

Вернулся Андреас.

– Я слышал, что ты теперь летишь и в Латинскую Америку.

– Меня еще не одобрили официально.

– А про Азию ты ничего не знаешь?

– Андреас, я тебе не соперник, ни в Азии, нигде. И вообще ты теряешь со мной время. Вот вакансия руководителя проекта в соседнем отделе свободна, это прямое продолжение твоих нынешних обязанностей, иди проситься.

– Они меня не возьмут.

– Ну так иди хоть попробуй. Что ты теряешь?

– Если я им нужен, они сами предложат. Не хочу просить того, что заведомо отдадут кому-нибудь из иностранцев.

– Так иди и продемонстрируй, что ты дипломатичный и умеешь общаться с людьми.

– Все знают, что я не дипломат. Я говорю все как есть. Мне нравится Азия, я бы с удовольствием еще раз там побывал.

– Андреас, это не дипломатия, а профессионализм. Хочешь в Азию, докажи, что им нужны именно твои знания, предложи помогать Бин, изучи их типовые ошибки, предложи взять на себя новые обязанности. И будет тебе Азия.

– Профессионализм тут ни при чем. Просто меня не любят.

(Ну и дурак!) Вдруг подумалось вот о чем. Моим немецким коллегам около сорока, и почти все они из маленьких городков Западной Германии, закончили местные высшие школы в каком-нибудь Зигбурге или Ахене. Классический средний класс, оплот здоровой экономики. В других странах есть так называемые престижные университеты, куда сложно попасть и откуда выходят настоящими звездами, если не все, то через одного. В Германии почти все университеты считаются хорошими. На самом деле многие из них просто средние. Возможно, инженеров или учителей учат в Германии лучше, но финансисты из немецких университетов выходят просто никакие. Они без запинки назовут вам все функции денег [20] , но понятия не будут иметь, как отражать в учете cash in transit [21] .

Еще пять лет назад мои немецкие коллеги почти не путешествовали по миру и не говорили по-английски. Они хорошо выполняли свою работу и аккуратно платили по счетам, экономили каждую копейку и опасались заводить детей. Их более удачливые и амбициозные одноклассники или соседи тем временем съездили на стажировку в Англию или закончили МВА в Америке, устроились работать в инвестиционные банки, а то и вовсе остались в США.

Тем временем в Германию понаехали всякие гастарбайтеры. Луис, например, закончил университет в Буэнос-Айресе, работал на бразильскую кофейную компанию, и получив MBA в IE , стал финансовым директором иберийского филиала. Камилла в двадцать пять лет уже руководила в Таллине отделением международной финансовой корпорации. Тамаре еще нет тридцати, а у нее три диплома и почти десятилетний опыт работы.

Или посмотрите на мою подругу Катерину: она блестяще закончила школу и университет в России, уже почти три года как работает в Германии, учится в экономической аспирантуре Университета Франкфурта, недавно вышла замуж. И ей всего 21 год! Вообразите, как у меня отвисла челюсть, когда я об этом узнала. Ладно, моя-то челюсть всякое в жизни повидала, а представьте себе немецкие челюсти! На такое и я не отказалась бы взглянуть.

Главная черта Катерины – умение предельно ясно излагать свои мысли; более здравомыслящего человека я пока еще не встречала. Мы обе терпеть не можем чиновников (это часто взаимно) и слово «нельзя» (наверное, здесь есть взаимосвязь). Встретившись впервые у Кельнского собора, мы выяснили, что обе любим красно-фиолетово-сиреневую гамму. Причем, любовь к красному у Катерины прекрасно сочетается с имиджем аудитора.

На самом деле все просто. Катерина хорошо и легко училась, поэтому закончила российскую школу на пару лет раньше графика, поступила в университет в Саратове в пятнадцать лет и на третьем курсе приехала в Германию по студенческому обмену. Ей тогда было семнадцать. Учила языки, работала на разных практиках, экстерном сдавала экзамены в Саратове, закончила университет в девятнадцать лет, поступила в аспирантуру. Потом нашла постоянную работу в одной из Big 4 [22] . Ничего сказочного.

Мне понравилась история поступления Катерины в аспирантуру. Ее будущий профессор все время путешествовал и никак не мог сосредоточиться на заявке, чтобы дать окончательное согласие на прием. В очередном имейле он попросил Катерину рассказать о себе и прислать фотографию. Тогда моя решительная и бескомпромиссная подруга отправила пляжные снимки с Кубы. Решение о приеме было принято в тот же день! Я восхищаюсь Катериной, потому что в ней совершенно нет ложной скромности. Если можно использовать фото в бикини для поступления в аспирантуру – почему бы и нет.

Так уж получается, что лучшие из лучших немецких специалистов к сорока годам уже начинают править миром. А те, кто не начал, как Андреас или Кристофер, – просто средние. Наверное, в любой стране так: если вовремя не успеть на поезд, то после сорока лет он стремительно уходит вдаль без тебя.

Консалтинг – это спринтерские забеги по диким джунглям. Тут редко получается мирно дождаться пенсии в тишине и покое. Разве что в отделе кадров. Консалтинг – это постоянное соревнование, у кого больше chargeable hours [23] , у кого выгоднее проекты, к кому чаще возвращаются заказчики. Начинающие консультанты боятся, что их выгонят за медлительность и нерасторопность, поэтому в еженедельном timesheet [24] частенько пишут, что справились с заданием за пару часов, а на самом деле сидели всю ночь. Зато, если проект по каким-то причинам выходит из бюджета, менеджер проекта напрямую запрещает ассистентам и консультантам включать отработанные часы в официальную статистику, чтобы не создавать впечатления, что работа была плохо спланирована и безобразно организована. Людей не хватает хронически. Норма жизни – когда на тебя сваливается срочный проект и помощи ждать неоткуда, потому что всех ассистентов уже разобрали. Новоиспеченному менеджеру очень важно подружиться с толковыми ассистентами, чтобы убедить их в нужное время работать именно на тебя, а не на соседа. Учитывая, что новый менеджер – это вчерашний ассистент, которого повысили, обойдя при этом вниманием оставшихся, можно себе представить, с какой радостью и пониманием тебе помогут.

Философию продвижения в консалтинге Виктор Суворов прекрасно описал в «Аквариуме» на примере шпионов и летчиков-истребителей. Мне кажется, это очень правильная теория, подходящая на сто процентов ко всем большим корпорациям. Шпионы из ГРУ делятся на «борзых» и «варягов». «Борзые» – это ассистенты, офисный планктон, угнетенное большинство. Их используют для обеспечения чужих подвигов. «Борзые» бегают по чужим поручениям, возятся с документацией, организуют транспорт. Им никто не говорит спасибо. Это тяжелая, изнурительная и неблагодарная работа. «Варяги» работают независимо, вербуют людей и встречаются с начальством. Они – лидеры проектов, Gruppenführer [25] , как ни иронично это звучит в данном контексте. Их замечают, продвигают и дают ордена.

Во время войны в авиации тоже существовало две категории летчиков: единицы героев с десятками сбитых самолетов и эскадрильи обычных лейтенантов. Первые редко бывали ранены, вторые – разбивались сотнями. Суворов пишет, что в среднем летчик-истребитель погибал на пятом вылете, а у героев насчитывались сотни боев и тысячи часов в воздухе. Как это может быть?

Разделение на суперменов и пушечное мясо происходило сразу после училища, в первом-втором бою, когда одни набирались смелости и вырывались вперед, не боялись пойти в лобовую атаку и покрасоваться, а другие ждали конкретного приказа или просто уходили в облака. Командиры это немедленно замечали и приказывали пассивным летчикам прикрывать героев-смельчаков. Чем смелее был ас, тем больше его берегли. Известного летчика-истребителя Покрышкина в бою по личному приказу Сталина охраняли две эскадрильи.

Вот и корпоративная жизнь такова: либо тебя в самом начале запишут в избранные и будут продвигать и поручать интересные проекты, либо посадят в неблагодарное обеспечение. Если просидеть в обеспечении пару лет, не проявляя инициативы и ожидая команды сверху, тебе перестанут повышать зарплату, посылать на тренинги и приглашать на важные встречи. Это верный знак, что пора уходить. Встречаются, конечно, редкие случаи сорокалетних и даже пятидесятилетних ассистентов, но на них смотрят с сожалением, как на недоразумение. Сорокалетние уже никогда не изобретут пороха и не перевернут мир, от них не ждут никаких сюрпризов. Идеальный ассистент для консалтинговой компании – это двадцатипятилетний новобранец, готовый сидеть ночами и землю рыть, лишь бы его заметили и продвинули.

Если верить статистическим опросам и моим личным наблюдениям, для подавляющего большинства немцев идеальной является позиция государственного служащего: хорошо оплачиваемая, строго регламентированная, с хорошей пенсией и медицинской страховкой, а главное – без сюрпризов. Им не очень нужна нервная работа консультантов. Компании, наоборот, ищут людей отчаянных и неприхотливых. Хорошо, если они толком не знают немецких законов, – не подадут на работодателя в суд. Вот и набирают иностранцев, с багажом из нескольких стран и специализаций. Они практичнее и деятельнее, уже успели обзавестись опытом принятия нестандартных решений. А еще – практически беспомощны перед лицом чиновника, дающего разрешение на работу.
Обычные добросовестные немецкие специалисты теряют выдержку, так как мы угрожаем их беззаботному существованию. Мы нарушаем законы старомодной справедливости и преемственности, мы устанавливаем новые правила. И выигрываем. Ведь ради этой работы мы проделали путь в сто раз длиннее и в два раза быстрее, нежели любой из наших немецких коллег. В советские времена в Москве было понятие «лимита» – так называли наглых, пробивных, беспринципных провинциалов, приехавших в столицу с одной-единственной целью – закрепиться, заработать денег и выбиться в люди. Иностранные специалисты из развивающихся стран – та же лимита. Мы учим языки и законы новых государств, нарабатываем опыт в больших компаниях, беремся за самые сложные проекты, сидим на работе ночами и до поры до времени ни на что не жалуемся. Потом придет наше время. Программисты и ученые, поработав несколько лет в Германии, уедут в Америку, финансисты – в Швейцарию, врачи – в Лондон, юристы – в Люксембург, архитекторы – в Дубай. На их место приедут новые. Для многих Германия – это просто трамплин.

Глава десятая Немецкий менеджмент: мне не надо, как лучше, мне надо, как я сказал

Вечер пятницы. Менее чем через двенадцать часов я улетаю с Луисом покорять обе Америки. Осталось только настроить Out of office assistant .

Вдруг откуда ни возьмись в дверях появляется Клаус.

– У меня для вас новость. В Америку вы летите одна, без Луиса. Он сейчас меняет даты вылета. Вместо него к вам присоединится наш коллега Стивен из лондонского офиса.

– Могу я спросить, что случилось?

– Я вам скажу, но это между нами. Луис в свое время получил не очень хорошие отзывы от американских клиентов, поэтому поедет Стивен. Официальная версия – превышение бюджета на поездку, за Стивена платит лондонский офис. Луис присоединится к вам в Мексике.

– Но Стивен совсем не видел материалов тренинга. Он хотя бы знаком с клиентом? И чем он лучше Луиса?

– Я не знаю, что именно знает Стивен. Это решение моего босса. Вероятно, были еще какие-то причины, но мне они неизвестны. Свяжитесь со Стивеном, пошлите ему материалы, распределите, кто за что отвечает, но на всякий случай будьте готовы провести тренинг самостоятельно.

– А вам не кажется, что Луис имеет право знать, чем именно клиент был недоволен, ведь это поможет ему скорректировать поведение в будущем?

– Это решение моего босса.

– Я беспокоюсь, что поспешное решение вашего босса может повлиять на успех проекта. Можно с ним поговорить, объяснить последствия? Я не знаю, когда Стивен сможет вылететь, когда мы с ним встретимся и сколько у него времени на подготовку. До тренинга осталось всего два дня, из них часов двенадцать займет только перелет. Луис внес огромный вклад в подготовку материалов и особенно в подбор примеров, вряд ли кто-то справится лучше него. (Чувствую, что против воли мой голос звучит взволнованно и набирает обороты.)

– Хорошо, я попробую.

– Так мне связываться со Стивеном?

– Нет, подождите пока.

Минут двадцать сижу как на иголках, опасливо поглядывая на открытое окно Outlook , в котором в любой момент могут высветиться какие-нибудь дурные вести. Предчувствия меня не обманывают. На пороге офиса появляется Томас из отдела тренингов. Я много раз встречала его на совещаниях и просто в коридорах, безуспешно пытаясь представить себе, что же он за фрукт. Сложно сказать. Наверное, слива – небольшой, гладкий, кисло-сладкий и с косточкой внутри.

– Привет! У меня для тебя новость.

– Да?

– Ты завтра никуда не едешь, поэтому срочно сдавай билеты и отменяй все брони в гостиницах. В США поедет Стивен, а в Латинскую Америку – Луис.

– Как неожиданно! Я бы хотела поговорить с боссом до того, как отменю поездку, сам понимаешь.

– Сейчас все на совещании и просили не беспокоить. Неловко настаивать, но они меня и послали потому, что очень заняты. Я должен убедиться, что ты все отменишь.

(Сказать что меня сейчас стошнит – ничего не сказать. Надеюсь только, что мое лицо не выдает этого. Скорей бы эта слива убралась из кабинета. Прямо чувствую, как он ликует и ждет от меня какой-нибудь выходки или, фиг его знает, чего он там ждет.)

– Хорошо.

Набираю номер агентства, отменяю поездку, выключаю компьютер – все это как во сне. Томас чего-то ждет, продолжая переминаться в дверях с ноги на ногу.

– Я что-то еще могу для тебя сделать?

– Да нет, я просто задумался, извини, счастливых выходных. Чао!

Господи, как хорошо, что офис уже совсем пустой и в коридорах темно. Я просто не дойду до дома, пока не наплачусь от души. Privacy туалетной кабинки – наше все. Краем глаза замечаю Луиса с боссом, но мне уже все равно. Рыдаю до икоты и соплей в три ручья. По глупости начав заступаться за коллегу, я, скорее всего, только сама себе навредила. И ведь так и не узнаю, что же произошло. Это только в сериалах все тайное становится явным, а офисная жизнь – сплошная неизвестность. Никакой выдержки не хватит. Ясно только, что я оказалась пешкой в чужой игре. Эх, а сколько нарядов было куплено специально для этой командировки!

Не знаю, сколько времени прошло – может, минут тридцать, может, больше. Надеюсь, что все уже ушли, поэтому моя зареванная мордочка в безопасности. Осторожно выглядываю в коридор и натыкаюсь на хитрую ухмылку Луиса. Оказывается, он меня поджидает.

– Не бойся, все ушли.

– Ты что меня специально ждал?

– Не мог же я тебя одну бросить, в самом деле. Давай отвезу тебя домой, а ты мне по дороге все расскажешь.

– До Дюссельдорфа тебе час ехать, и потом еще час обратно, не дури. Лучше довези меня до вокзала.

– У тебя сейчас такой вид потерянный, будто ты узнала, что беременна, а парень отказывается жениться. Все пассажиры в поезде будут тебя жалеть.

– Пока мы будем идти до твоей машины, прохожие решат, что ты и есть тот самый парень, который не хочет жениться. А поезда в такое время совсем пустые. Ну так чем все закончилось?

– Стивен едет в Штаты, а я в Латинскую Америку.

– А тебе объяснили почему?

– Экономия на расходах.

– Ты знаешь, что сначала они хотели меня послать со Стивеном в Штаты, а с тобой в Латинскую Америку и только потом передумали? А еще Клаус говорил, что на тебя жаловались американские клиенты, поэтому туда и отправили Стивена. Ты веришь в легенду о расходах?

– Ты слишком много хочешь знать. Мне Клаус, наоборот, сказал, что не сомневается в моих навыках, что я лучший, но его босс решил иначе. А тебя я просто убить готов. На кой черт ты вообще осталась в офисе так поздно? Если бы ты раньше ушла домой, никто бы не стал тебя искать и мы бы вместе чудесно провели время в поездке. Так объясни мне, с чего ты так расстроилась, что даже не слышала, как мы с боссом тебя окликнули? Он тебе что-то сказал?

– Нет, ничего. Он был чем-то занят и прислал Томаса проследить, чтобы я отменила поездку. Этот сторожевой пес так и торчал в моем кабинете, навострив уши, пока я звонила в агентство. А тебе босс что-нибудь обо мне сказал?

– Нет, он только предположил, что ты расстроишься, но ничего определенного. Вот мы и приехали. Не расстраивайся сильно и много не пей. У меня к тебе есть просьба. По-моему, у нас грядут перемены. Если будут новости или какие-нибудь сплетни, пока меня не будет, дай знать, ладно?

– О’кей! Спасибо. Удачной поездки.

Час спустя на полночной кухне, отключив телефон и выпив в одиночестве полбутылки мерло, я ухитрилась-таки уснуть, а наутро встала с необъяснимым чувством свободы и жаждой мести. Не придумав ничего лучше, я обновила свое резюме, обошла карьерные сайты всех подходящих по профилю компаний и разослала семнадцать заявок на работу. Эти уроды еще пожалеют! Дышать стало гораздо легче: моя карьера и удача снова в моих руках.

Глава одиннадцатая Поиски работы

Резюме

Сколько резюме я отправила за свою недолгую жизнь – сказать сложно. Не удивлюсь, если несколько тысяч. Самое первое я написала в двадцать один год на двойном листе в клеточку, вырванном из обычной школьной тетрадки. Личных компьютеров и тем более принтеров в российском Заполярье тогда просто не водилось. Резюме это было написано под сильным влиянием журнала Cosmopolitan после того, как закончился мой временный контракт в бухгалтерии металлургического завода, единственного серьезного работодателя нашего городка. В то время у нас можно было либо работать «на комбинате», либо перебиваться кое-как. Из всех «кое-каков» лучше всего себя чувствовали подрядчики и поставщики этого самого комбината, с кем я и связывала свои чаяния. Лист в клеточку был аккуратно разлинован на несколько частей, подразделы выделены крупно, а самые главные мои профессиональные достижения того времени (сертификат специалиста по ценным бумагам, учеба на втором курсе заочного отделения петербургского ФИНЭКа и восемь месяцев работы в комбинатовской бухгалтерии) подчеркнуты двойной чертой.

Начинка моего резюме с тех пор сильно изменилась, но некоторым базовым Cosmo -правилам я следую до сих пор. Прежде всего – четкая структура. Я всегда отмечаю пункты и подпункты, использую несколько шрифтов, подчеркивания и выделения цветом. Резюме – это мини-реклама, и поэтому с компьютерного экрана оно должно смотреться как настоящий графический шедевр. Так завещал Cosmo , отныне и во веки веков. Аминь.

Рассылка резюме – это всегда лотерея. Сюрпризы на каждом шагу. Сразу после окончания Хельсинского университета и сдачи экзаменов СРА в Америке я разослала, наверное, около трехсот заявок в течение месяца. Алекс называл меня спамовой программой, но мне было все равно, лишь бы позвали на интервью. Многие позвали. Однажды в Копенгагене выяснилось, что я ничего не написала про детей. Дело в том, что резюме корпоративного финансиста меня учила составлять американка, а в Штатах не принято выкладывать частную информацию. Было неловко, как будто я пыталась что-то скрыть. Как оказалось, в Скандинавии принято гордиться наличием семьи и детей, так как семейный человек выглядит более солидным и надежным.

Как-то, уже работая в Хельсинки, я заполняла онлайн-заявку на сайте одного небольшого немецкого банка на вакансию финансового контроллера. Там мне попалась целая секция вопросов о том, есть ли у меня непогашенные кредиты, в каких банках я их брала, для каких целей, а также сколько и на что именно собираюсь брать кредиты в ближайшие пять лет. Я аж обалдела от такой наглости и не стала заполнять заявку до конца.

Что именно указывать о своих предыдущих местах работы? Долго думая и пробуя разные варианты, я остановилась на следующем алгоритме.

Должность, название компании, кому подчинялась. Объем продаж компании и/или число сотрудников, чтобы постороннему человеку был понятен масштаб операций.

Что именно делала и чего достигла:

– была повышена,

– получила новые обязанности,

– завершила большой проект.

Почему ушла. Не обязательно говорить правду. Хорошо, когда можно указать простую и понятную причину: работа была временная, фирма закрылась или переехала, я сама переехала в другое место, проект завершился. Ни в коем случае не писать правду о том, что работа перестала морально или материально удовлетворять, а начальник был параноиком. По статистике, это самые распространенные причины увольнений – около девяноста процентов. Лучше ничего не писать, чем жаловаться на несправедливое отношение.

А что делать, если это первая работа, например, после переезда в новую страну или после декретного отпуска или просто первая. Как обратить на себя внимание?

В своем первом резюме я указала средний балл в институте, потому что он был хороший. Мои знакомые иногда ссылались на студенческую практику или даже создавали раздел «общественная работа». Я, например, с гордостью хвасталась членством в дискуссионном клубе университета. Никто же не спрашивает, о чем мы дискутировали – хоть о пользе легализации марихуаны или проституции. Можно вспомнить, что выпускала школьную стенгазету, если на новой работе требуется опыт составления презентаций, или помогала новичкам-студентам освоиться и ездила рекламировать свой университет перед потенциальными абитуриентами, если требуется опыт в рекламе и в работе с людьми. Все равно никто это проверить не сможет. Одна моя знакомая, когда посылала заявку на должность секретаря отдела, написала в резюме, что вела бюджет родительского комитета в школе у своих детей, а также составляла протоколы родительских собраний. Ее, кстати, тогда сразу взяли.

Любая общественно-полезная деятельность приветствуется, если удастся подчеркнуть, что она позволила приобрести и проявить навыки, необходимые в работе. Врать в резюме можно и нужно (все так или иначе это делают – в разной степени), но, чтобы вас не поймали, лучше если это будет не совсем вранье, а легкое ретуширование и правильная расстановка акцентов. Ваш будущий начальник и особенно представитель отдела кадров (эти профессиональные вруны) тоже будут, мягко говоря, корректировать правду, говоря о том, какие в их компании блестящие перспективы, как они заботятся о молодых сотрудниках, какая у них доброжелательная атмосфера и возможности карьерного роста. Резюме и интервью – та же ролевая игра в мафию. Если вы играете хорошо, это не значит, что вы непроходимый врунишка, просто вы понимаете, чего от вас ждут и умеете играть по правилам. Вашим боссам совсем не нужно ни сейчас, ни в будущем, чтобы вы говорили им правду и сообщали все, что думаете об их указаниях и организационных способностях. Им нужно, чтобы вы делали то, что от вас ждут.

Мое резюме всегда наготове, даже если я не собираюсь уходить или всего несколько недель на новом месте. Я непременно обновляю его, как только завершаю какой-нибудь проект или получаю новые обязанности, которыми можно похвастаться. В процессе работы меня греет мысль, как здорово запись о ее результатах будет смотреться в списке моих достижений и насколько это увеличит мои зарплатные шансы в глазах потенциального работодателя. Забота о своем резюме – это как забота о зубах, элементарное требование гигиены.

Куда податься?

Предположим, одним прекрасным субботним утром вы просыпаетесь и вспоминаете, что вчера вам отменили командировку в Мексику и Перу. Такое, само собой, прощать нельзя. Дело даже не в том, чтобы уйти немедленно куда глаза глядят, а в том, чтобы самой убедиться – ни на ком свет клином не сошелся. Пусть он (работодатель) козел, зато я ему ничего не должна. С этим чувством можно совершенно спокойно и даже высоко подняв голову вернуться на работу в понедельник.

Главное – правильно прицелиться. Если я вижу интересную вакансию на сайте компании и предложение послать заявку онлайн или на адрес отдела кадров, мне этого мало. При помощи всех имеющихся поисковых систем, а также Facebook или LinkedIn [26] я стараюсь выяснить имя, фамилию и соответственно рабочий имейл потенциального начальника. Зная имя человека и название компании, полный имейл, адрес додумать не сложно. Я не верю в отделы кадров и никогда ни в чем на них не полагаюсь, так как много раз убеждалась, что кадровики отбирают приходящие заявки по каким-то непостижимым критериям и передают вашим потенциальным начальникам только небольшую выборку. К тому же девяносто процентов онлайн-заявок отсеиваются компьютерными программами, то есть вообще никогда не читаются людьми.

Мои отношения с кадровиками, пожалуй, заслуживают отдельной главы, так что об этом позже. Сложно было представить, что однажды я стану одним из них?

Не обязательно даже дожидаться вакансии. Можно просто узнать имя начальника того отдела, куда вы до смерти хотите попасть, и послать ему имейл о том, что «я вот такая белая и пушистая, если у вас есть или появится в будущем подходящая вакансия, имейте меня в виду, пожалуйста». Тамара, кстати, устроилась к нам в KPEY именно так: она очень хотела работать в команде Германа после того, как послушала его выступление в Варшаве. Она посылала бесчисленное количество заявок из польского филиала нашим немецким кадровикам, но заявки эти ни разу до Германа не дошли. Тогда Тамара отправила ему личный имейл, рассказала о своих заслугах и опыте. В конце она добавила, что будет писать ему так же часто, как пишут продавцы виагры, или даже еще чаще, поскольку уверена, что именно в Бонне ее настоящее место и он непременно должен с ней встретиться, чтобы дать шанс. Моя собственная статистика: в половине случаев за личным имейлом следует приглашение на интервью. Это награда за смелость.

Что делать, если резюме расходятся десятками, а приглашения на интервью нет и нет? Если примерно на двадцать заявок не приходит ни одного приглашения, нужно что-то «подправить в консерватории». Значит, в резюме есть фундаментальный изъян, а возможно, человек просто не соответствует тому уровню, на который претендует. Стоит перечитать внимательно требования к кандидатам. Ответ на интересующий нас вопрос находится именно там.

В нашем университетском дискуссионном клубе было много студентов-филологов, которые после выпуска совершенно не представляли, куда же им идти работать. Они обивали пороги дипломатических представительств, издательств, политических партий, отделов коммуникаций в корпорациях, дошли даже до школ и детских садов. Нигде не ладилось. Три-четыре иностранных языка – это прекрасно, но везде требовались еще и узкоспециальные знания, что-то прикладное – документоведение, международное право, пиар и тому подобное.
Тогда некоторые из них (самые отчаянные головы, надо заметить) решились на эксперимент. Они все придумали себе по нескольку новых биографий, изменив имя и включив в свое правдивое резюме дополнительные курсы, сертификат или опыт работы волонтером, которых на самом деле не было. Ребята просто хотели узнать, что необходимо для приглашения на интервью. Было много курьезов, кого-то звали после элементарной смены пола. Помню, как один пакистанец очень хотел устроиться работать в Nokia . Перепробовал все на свете и в итоге включил в одно из своих фиктивных резюме разные спортивные достижения, например участие в известных яхтенных соревнованиях. После этого его двойника все-таки позвали. Неисповедимы кадровые пути, как я и предупреждала.
Интервью

К интервью надо готовиться, и готовиться серьезно. Я всегда начинаю с введения в Google и LinkedIn имен своих будущих собеседников. Потом изучаю вдоль и поперек сайт компании, ее историю и экономический профиль. Непременно готовлю ясный и четкий ответ на вопрос, почему я хочу у них работать и почему должны взять именно меня. Самое главное – настрой. Даже если мне до смерти хочется понравиться, все равно очень важно оставаться расслабленной и приятной собеседницей, ни в коем случае не всезнайкой. О том, что я знаю и умею, уже написано в резюме. Вопросы на интервью, как правило, сформулированы очень широко: расскажите о себе, расскажите о своей последней работе, расскажите о своем опыте в этой сфере. Нужно превратить собеседование в дружескую беседу – я шучу, рассказываю анекдоты и курьезы из профессиональной жизни.
Недавно, например, на мое объявление о поиске домработницы откликнулись с десяток женщин, многие из которых имели большой опыт. Они приходили и с деловым видом спрашивали меня, какие чистящие средства я предпочитаю для паркета. А та, которую я в итоге выбрала, рассказала мне о себе и о своей семье, о том, почему она ищет подработку и что ей нравится в людях. Все остальные говорили мне только о деле: я это могу и то могу и с этим справлюсь. Я уверена, что они бы справились. Но кандидат должен понравиться, а это невозможно, пока человек не раскроется и не расскажет о себе.
Зарплата

Я всегда прошу столько, сколько хочу (не минимум, на который я бы согласилась в крайнем случае, а именно сколько действительно хочу). Демпинговая зарплата не поможет, если человек не понравился, а если понравился, ради нескольких тысяч или даже десятка-другого тысяч никто упираться не будет. Ну а если будет, значит, это очень жадный работодатель и на стремительное повышение зарплаты можно не надеяться.

Я не верю (и никому не советую верить), что сначала нужно проявить себя в компании, а потом уже заслуженно просить прибавки. Это любимая басня кадровиков и самая большая ложь на свете. Если вы не договоритесь о достойной зарплате до подписания контракта, другого шанса они вам уже не дадут никогда, костьми лягут, выпустят двадцать пять новых корпоративных инструкций, но не дадут.

Иногда при заполнении заявки требуется указать свои зарплатные ожидания. Карьерные советчики расходятся во мнениях, стоит ли отвечать на этот вопрос прямо, но большинство уверено: это требование характеризуют компанию не с лучшей стороны. Предложение указать свою нынешнюю зарплату критикуется еще чаще. Хотя надо признать, и одно и другое – суровая реальность.

Самые лучшие ответы из тех, что мне попадались (именно для заполнения онлайн-заявки, не для интервью), таковы: «мои зарплатные ожидания будут определены в процессе переговоров, они зависят от общего уровня компенсации, включая бонусы, премии и прочие составляющие, например социальный пакет» или «мои зарплатные ожидания будут окончательно сформированы после предварительного интервью, когда я получу больше информации о позиции и уровне ответственности».

Если заявка посылается рекрутеру, а не напрямую работодателю, вы ничего не теряете, называя первым цифру. Рекрутеру нет никакой выгоды экономить на зарплатном бюджете, потому что его комиссия рассчитывается почти всегда как процент от годовой зарплаты тех, кого он трудоустроил. С другой стороны, рекрутеру нет никакого смысла тратить время на прекрасного кандидата, ожидающего зарплату в сто тысяч, тогда как заранее известно, что нужен молодой и не слишком опытный работник, согласный работать за пятьдесят.
Если же все-таки трудоустройство происходит напрямую, следует проявлять большую осторожность и по возможности оттянуть момент объявления размера вознаграждения. Иногда бывает, что первое телефонное интервью (скрининг) проходит со специалистом по кадрам задолго до того, как удастся поговорить с потенциальным начальником и узнать подробности о будущей работе. Вас тоже, скорее всего, спросят о зарплатных ожиданиях или о нынешней зарплате. В этом случае сначала рекомендуется ответить вопросом на вопрос, используя профессиональный жаргон кадровиков: What is your salary range?  – или: What salary range do you have in mind for this position? [27]
Многие HR-специалисты сейчас считают приемлемым указывать в тексте вакансии шкалу зарплат для определенного уровня позиций. Прозрачная шкала свидетельствует о том, что вопросы компенсации в компании решаются адекватно и справедливо. Туманные ответы и засекреченность – о том, что четкого подхода к определению зарплат нет, часто делаются исключения, возможна дискриминация по признаку пола, возраста или национальности.

Если разговор с кадровиком складывается так, что вас припирают к стенке, на вопрос о зарплате можно ответить следующее: «Я сейчас зарабатываю столько-то плюс бонус и превосходный социальный пакет. От новой работы я, как и любой другой кандидат на моем месте, ожидаю повышения на столько-то процентов (или просто – ожидаю повышения)».
Помнится, было у меня несколько интервью с одним бельгийским банком. В самом конце последовало требование прислать им три последних расчетных листка, хотя на интервью я им уже называла свои зарплатные ожидания. Последняя встреча была с CFO , и было очевидно, что больше встречаться не с кем. Либо они меня берут, либо нет. Это требование возмутило меня тогда до глубины души, но в итоге листки я все-таки отправила, сопроводив их примерно таким текстом:

...

«Вот мои расчетные листки, как вы и просили. Я очень признательна мистеру N, мистеру NN и вам лично за внимание к моему резюме. Вы все мне очень понравились, и я была бы рада с вами работать. Хотела только подчеркнуть, что мои зарплатные ожидания остаются по-прежнему на уровне Х, как я и сообщила на интервью. Надеюсь, эта сумма соответствует вашему бюджету».

Мне отказали в тот же день. Через три месяца, от одного из независимых рекрутеров я узнала, что на эту позицию взяли человека из Венгрии, попросившего на €50 тыс. меньше, чем я. Тогда мне стало ясно: есть определенный смысл в том, чтобы сразу оговаривать размер зарплаты. Это экономит время обеих сторон, поскольку ожидания могут сильно расходиться.

Если нынешний доход слишком низкий, можно повернуть разговор на интервью вот так:

«Я сейчас зарабатываю €85 тыс. Эта зарплата серьезно ниже рынка, что отчасти и побудило меня искать новое место. В свое время я согласилась на эту работу, потому что (…). Я научилась (…) и удачно воплотила (…), а сейчас, с новым опытом, рассчитываю на уровень от €110 тыс. до €125 тыс., потому что именно он соответствует спросу на специалистов с моим опытом и знаниями».

Иногда кандидатов спрашивают не просто о последней зарплате, а о зарплатной истории за три-пять последних лет. Это, конечно, возмутительно. Рекрутеры и работодатели полагают, сколько человек зарабатывает на нынешнем месте, столько он и стоит. А профессиональные кадровики постараются выявить тенденцию. Если ваша зарплата за последние годы была €45, €50, €52, €55 тыс., они страшно обрадуются. Им ясно, что вы скромный труженик с ежегодным прогрессом. Если ваш доход рос более стремительно (€45, €60, €75, €100 тыс., например) тогда, скорее всего, вы талантливый карьерист с сильным потенциалом и амбициями. Вряд ли вы согласитесь сменить работу за пять процентов прибавки. Ну а если с каждым годом вы получали все меньше и меньше, например от €45, €46 до €30 и €22 тыс., попадете в категорию лузеров – вероятно, вы шли на какие-то компромиссы или вас держали из милости.

Самый главный ключ к успеху в зарплатных переговорах – это конечно же уверенность в себе, в своих силах и компетенции. Ну и наличие таковых, разумеется. Все остальное – это тактика.

Вопросы к работодателю

Обязательно нужно выяснить, почему открыта вакансия. Возросла ли нагрузка, расширились ли перспективы, куда ушел предшественник и предшественник предшественника? Были ли какие-то перемены в структуре отдела недавно и почему? Был ли кто-то в отделе, кого повысили, и за что именно?

Если компания функционирует по принципу матричной структуры [28] , нужно выяснить, кому из других стран или других отделов вы будете подчиняться и кто будет подчиняться вам, потому что это не всегда очевидно.

Кадровикам и другим сотрудникам, которым придется тесно работать с персоналом, а также будущим руководителям непременно нужно спросить, когда был последний опрос работников [29] и что именно он показал. Чем довольны и недовольны люди? В каких областях выявлены положительные тенденции или, наоборот, недовольство? В этой же связи, очень полезно почитать отзывы и статистику увольнений из компании на Glassdoor [30] и LinkedIn .
Обязательно нужно выяснить: какими критериями измеряются достижения в работе? Что изменилось в компании за последний год и что должно измениться? В чем основные сложности, которые надо преодолеть в ближайшие несколько месяцев? Кого недавно наняли в этот отдел? Как происходит интеграция? Если бы вы приступили к работе завтра, с чего вам следовало бы начать?

Глава двенадцатая Увольнение без собственного желания

Случилось то, что предрекал Луис. У него нюх как у лисицы. Не прошло и недели, как шефу предложили стать управляющим партнером в центральном скандинавском офисе в Копенгагене. Герр Гросс, главный босс и начальник Клауса, выступил перед всем подразделением:

– К сожалению, должен известить вас о том, что мы теряем замечательного специалиста. С Клаусом копенгагенскому офису очень повезло. Ну и от себя могу добавить, что всегда жалко терять мужчин, у нас их и так не много. Женщины все-таки не так преданы карьере, не так мотивированны, им ведь о семье надо заботиться. Пожелаем удачи Клаусу на новом месте. Я уже начал искать ему замену, а пока что его функции будет выполнять Регина. Если появятся какие-то серьезные вопросы, вы также можете обращаться прямо ко мне.

Германия, наверное, одна из последних стран в цивилизованном мире, где такое можно сказать перед широкой аудиторией без последствий. Увы и увы! Никто на Гросса в суд не подаст, наверное, судьи-мужчины сами думают, что женщины не так преданы работе, а судьи-женщины просто не хотят связываться. Что и говорить, ведь до 70-х годов XX века, если замужняя женщина в Западной Германии хотела продолжать работать после свадьбы, ей требовалось официальное разрешение от мужа.

Звоню Луису и сообщаю новости.

– You’re kidding me! [31]

– Нет, не разыгрываю.

– И Регина с ним поедет в Копенгаген?

– Нет, Регина будет исполнять обязанности временно, пока Гросс будет искать нам начальника. Это специально прозвучало в его речи так, чтобы было очевидно: у Регины нет никаких шансов. Думаешь, это нормально, когда человек уровня Клауса уходит так быстро?

– Все это совершенно не нормально. Наверняка давно планировалось. И как Регина?

– Постарела за пять минут лет на десять. Казалось бы, она должна знать о таком заранее. А Гросс выглядел довольным, как будто у него гора с плеч свалилась. Ты этого ожидал, когда просил держать тебя в курсе перед отлетом?

– Нет. Чего-то важного, но не настолько. И какие версии в офисе бродят?

– Версий две – романтическая и практическая. Версия романтическая: у Клауса и Регины был роман, а теперь они решили расстаться, и поэтому он уезжает. Версия практическая: Клаус хочет временно припарковаться в Копенгагене, побыть начальником в маленьком офисе, дождаться, чтобы без него Регина и Гросс, которые между собой не ладят, завалили работу нашего подразделения, и вернуться победителем через пару лет.

– Я не уверен, что ты правильно понимаешь, какая версия практическая, а какая романтическая. Думаю, их нужно поменять местами. Но по-моему, это еще не все.

– Луис, тебе нужно купить хрустальный шар и судьбу за деньги предсказывать.

Все следующие несколько дней Регина прячется и выглядит так, будто у нее умер кто-то из близких: никаких интонаций в голосе, механические движения и полностью отсутствующий взгляд. Наверное, ее так никто и не решился поздравить с этим условно-досрочным повышением. Да и как тут поздравлять, когда передача власти сопровождалась комментариями о том, что женщины не преданы работе, а мужчин жалко терять? Сочувствия она тоже не примет. Впервые я думаю о Регине с симпатией, неcмотря на все ее причуды. Ей сейчас очень непросто, но она держится. Надеюсь, она быстро найдет себе новую работу и забудет эту историю как кошмарный сон.

Я бы на ее месте уволилась в тот же день, просто назло. И в суд подала за дискриминацию. И пусть бы Гросс сам справлялся с текучкой как раз перед сезонными авралами. Потому что Регина – тоже ресурс. Пусть не такой, как Клаус, но в ней есть невероятная дотошность, внимание к мелочам, самопожертвование. Конечно, у всех нас есть платежи по ипотеке и страх перед неизвестностью, но я ни за что бы не хотела оказаться в такой ситуации, когда нужно терпеть унижения и делать работу, за которую тебе заведомо не скажут спасибо.

Германия – это удивительная страна, где причудливо сочетаются борьба за свои права и натренированное смирение. С одной стороны, медиа постоянно сообщают о том, что суды переполнены исками арендаторов и лендлордов, водителей и дорожной инспекции, родителей и детей, наследников и налогоплательщиков. Часто так бывает, что сумма иска три копейки, но люди считают своим долгом доказывать в суде, кто прав, а кто виноват. С другой стороны, я больше нигде не встречала такой покорности судьбе, когда дело доходит до служебной иерархии и непротивления коллективной травле на рабочем месте. Французы в такой ситуации уже бы построили баррикады выше Эйфелевой башни.

Например, в KPEY существуют тарифные сетки, согласно которым зарплата назначается не только и не столько в зависимости от твоего опыта и образования, сколько от возраста, национальности, страны, из которой ты приехал, от того, есть ли у тебя немецкий супруг или супруга. О том, что женщины зарабатывают в Германии намного меньше мужчин на одних и тех же должностях, знает, наверное, весь мир – настолько часто эта статистика обсуждается на разных уровнях. И никто ничего не делает.

Не прошло и пары дней, как о своем уходе заявил Андреас. Более того, распространились слухи, что он подал в суд на KPEY ! Честно говоря, я сначала даже не поверила, но потом появилась заметка в местной газете Rheinische Post, которая на многое пролила свет. Имя в статье не было указано, но, сложив два и два, мы все поняли.

Почти на всех крупных немецких предприятиях зарплата регулируется соглашениями с профсоюзом или каким-нибудь трудовым комитетом. Каждый год этот комитет одобряет тарифную сетку (шкалу зарплат), бонусы, компенсации за дополнительные часы, за работу в выходные и прочие параметры. Тарифы привязаны не к конкретным должностям, а к категориям. Что такое категория? Это тайна за семью печатями. В нее заложены такие параметры, как пол, возраст, происхождение и проч., по которым нельзя дискриминировать. Бывает такое, что молодому работнику присваивают категорию выше, чем менеджеру.

Разница между категориями описана так расплывчато, что черт ногу сломит. Например:

1. Работник первой категории должен прекрасно работать, знать свою работу и выполнять ее независимо.

2. Работник второй категории должен выполнять свою работу лучше и быстрее, чем работник первой категории, и еще более независимо.

3. Работник третьей категории должен выполнять свою работу просто прекрасно и совсем независимо.

Ни требований к образованию, ни к опыту работы – никаких формальных критериев нет. Как следовало из газетной публикации, почти все работники KPEY оставались в полном неведении, какая у них категория и как именно эта категория присваивалась. Включая меня.

Например, принимают тебя на работу. В объявлении обязательно должна быть указана категория работника согласно тарифной сетке, так требует профсоюз, потому что каждое новое рабочее место или новый работник должны получить одобрение профсоюзного комитета. Но новому кандидату, понятно, эти номера и категории ни о чем не говорят. Когда ты подписываешь контракт, в нем обозначены только должность и зарплата. А категория не стоит. Большинство из нас уже давно выкинули объявление о вакансии и забыли о том, что в нем значилась какая-то категория. Она потом не встречается ни в годовых оценках, ни в расчетных листках – нигде. Ее знает только отдел кадров, потому что на основании категорий происходит повышение зарплаты. Оно и понятно – если работник вдруг узнает, какая у него категория, сразу начнет задавать вопросы.

Так и произошло с Андреасом. Он выяснил, что у него первая, самая низкая, а потом нашел в своих старых документах объявление о вакансии, где черным по белому было написано, что нужен работник третьей категории, самой высокой. Потом Андреас разузнал нормы оплаты по разным категориям и потребовал пересмотреть его вознаграждение, поскольку, строго говоря, работу свою он выполнял именно так, как требовалось в той вакансии трехлетней давности. Ему отказали. Он нашел новую работу и подал в суд.

Весь отдел начал лихорадочно узнавать свои категории и сверяться с тарифной сеткой. Но обсуждать это публично абсолютно невозможно. Вдруг окажется, что ты зарабатываешь больше, чем сосед. Тогда неприятностей не оберешься.

Андреас тем временем дорабатывал оставшиеся дни. Мне было страшно любопытно узнать, не предложили ли ему отступные взамен какого-нибудь мирового соглашения. И еще интереснее, не приведет ли эта история к массовым искам, ведь наверняка его случай не единственный. Решаюсь пойти к Андреасу и спросить в лоб.

– Привет! Не отвлекаю?

– Нет, конечно, заходи.

– Мне ужасно интересно, не пытается ли наш отдел кадров надавить на тебя или, может, предложить мирное соглашение? Если не хочешь, не отвечай, но сам понимаешь, твоя история может иметь серьезные последствия для нас всех.

– Да никаких секретов, я буду только рад, если как можно больше людей об этом узнают. На самом деле все просто. Ведь это не вчера началось, а тянулось уже несколько месяцев. Сначала они говорили, что искали более квалифицированного работника, но не нашли и тогда взяли меня. А поскольку я не соответствовал полностью всем требованиям, мне присвоили более низкую категорию.

– А как это можно доказать, чему ты соответствуешь, а чему нет?

– Они, например, подняли все мои годовые оценки, и в одной из них было написано, что в следующем году мне следует более самостоятельно и независимо вести проекты. В том контексте это, наоборот, означало, что я хорошо работаю и за мной не нужно перепроверять, а отдел кадров перевернул все так, будто я был недостаточно самостоятелен и профессионален.

– Бред какой. А Клаус пытался тебя поддержать? Его уход как-то связан с этой твоей историей?

– Клаус не так прост, как кажется. Сначала он вроде бы выступал за то, чтобы всем его работникам платили адекватную зарплату. Мне говорил, что готов подтвердить мою квалификацию, а кадровикам – совсем другое. Последние недели он вообще самоустранился и держался так, будто это конфликт между мной и отделом кадров и его совершенно не касается. А потом как-то заявил, что я, мол, знал, на что соглашался, поскольку в контракте была обозначена сумма вознаграждения.

– А у тебя в контракте стоит категория?

– Нет, но самое странное, в моем контракте есть фраза, что, если вдруг в будущем выяснится несоответствие зарплаты работника минимуму для его категории, требовать возмещения можно только за последние шесть месяцев. Проверь, кстати, свой контракт, у тебя тоже может быть эта фраза.

– То есть они с самого начала осознанно идут на обман?!

– А я тебе о чем говорю?

– Слушай, это ведь может вылиться в серьезный скандал. Тебе не предлагали помириться?

– Предлагали, конечно. Согласились всего-навсего на одну месячную зарплату в качестве компенсации, плюс прибавка в сто евро. Но они категорически отказались менять мою категорию. Поэтому я просто продолжил искать работу, сейчас мне абсолютно нечего терять.

– А ты пытался обратиться за помощью в профсоюз? Ведь именно профсоюзные положения были нарушены.

– Там круговая порука. Профсоюз как раз больше всех и советовал мне подписать мировое соглашение.

– Они, наверное, рады без памяти, что ты уходишь из компании.

– Ты даже представить себе не можешь! Эти кадровики последние пару месяцев со мной даже в лифтах не здоровались, а после того как я принес им заявление об увольнении, все так обрадовались, так заулыбались, готовы были меня расцеловать в задницу, все время спрашивали, какую я нашел работу, и желали удачи в дальнейшей карьере.

– Наверное, когда они узнали, что ты в суд подал, перестали радоваться?

– Они делают вид, что ничего не произошло.

– Знаешь, я желаю тебе удачи не только в карьере, но и в суде. Мне кажется, в Германии нужна особенная смелость, чтобы судиться с работодателем. You’ve got to have the guts! [32]

И в самом деле, почему CEO [33] не стесняются оговаривать себе платиновые парашюты [34] еще до того, как соглашаются прийти в новую компанию, и с самого первого дня на досуге обдумывают всевозможные exit strategies [35] ? Почему менеджеры AIG [36] не стесняются требовать свои сомнительно заработанные бонусы, а простые смертные должны свято верить, что скромность украшает человека?

Помню, несколько месяцев назад в соседнем отделе ненадолго появилась гречанка Эффи. Она раньше работала в каком-то крупном греческом пароходстве, хорошо разбиралась в деталях регистрации и деятельности судоходных компаний и морской торговле, у нас тогда как раз было несколько проектов в этой области. Эффи, как говорили, блестяще справилась со всеми проектами, клиенты были довольны, тем более что они тоже были из Греции и им приятно было вести дела хотя бы частично на родном языке. К сожалению, пообщаться нам с Эффи толком не удалось, потому что обе мы в то время постоянно пропадали в разъездах, но я запомнила ее как умную, яркую и веселую коллегу.

Несколько месяцев спустя после появления Эффи прошел слух, что она не прошла испытательный срок. Гордая гречанка, как ни в чем не бывало, даже устроила небольшую прощальную вечеринку в офисе. Мы, честно говоря, чувствовали себя неловко, как это часто бывает, если невольно становишься свидетелем какой-нибудь гадости. Эффи устроилась в KPEY через рекрутинговое агентство. Говорили, что ее тогда перекупили за большие деньги у пароходства. Агентство оговорило для нее контракт с испытательным сроком в три месяца. На четвертом месяце работы наши кадровики предложили Эффи переподписать контракт, увеличив испытательный срок до шести месяцев, мотивируя это тем, что у всех в компании стандартные контракты, якобы это пустая формальность, они ее любят и ценят и ни в коем случае увольнять не собираются, просто все контракты должны быть единые. Потом, за три недели до истечения шести месяцев, ей сообщили, что испытательный срок она не прошла и в ее услугах фирма больше не нуждается. Эффи еще пошутила: естественно не нуждается, раз все свои проекты она уже завершила.

В отличие от Андреаса Эффи молча подписала предложенные отделом кадров бумаги, даже не подумав, что нужно бы посоветоваться с адвокатом или с профсоюзом, а лучше с обоими. По ней сразу заметно, какая она гордая: если ее кто-то не хочет, она умолять не будет. Мы тогда во время вечеринки намекали ей, что стоило бы побороться, хотя бы ради выходного пособия. Обидно же уходить совсем ни с чем. Но Эффи только отмахнулась: незачем портить себе нервы, если шансы на успех все равно невелики, у кадровиков все ходы записаны. Не стоит создавать себе репутацию жадины, которая за копейку удавится, и вообще лучше не зацикливаться на прошлом – что было, то прошло. А работа найдется.

Никогда заранее не знаешь, как среагируешь на вражескую атаку. Неприятель, как известно, подкрадывается незаметно. Первая реакция, по-моему, далеко не самая важная. Нет ничего плохого в том, чтобы сначала наплакаться, успокоиться и только потом отомстить, расставив какую-нибудь ловушку. Пока что я еще ни разу не жалела, если решалась отомстить. Зато признаюсь, было несколько раз, когда я решала отойти в сторону и не связываться, а потом переживала, что слишком рано сдалась. Так что мой совет самой себе: если сомневаешься, надо сражаться.

Причем сражаться не обязательно значит бежать в суд. Иногда сражаться – это просто тянуть время и не подписывать то, что не нравится, или составлять длинный список своих достижений для окончательного интервью, на котором решается размер выходного бонуса. Сражаться можно с улыбкой, не повышая голоса. С бестолковым обслуживающим персоналом, например, можно сражаться, прикинувшись дурочкой и бесконечно повторяя одну и ту же фразу, пока противник не сдастся.

Все-таки эта неделя – бесценный опыт. Оказывается, мое мнение о человеке может кардинально измениться после того, как я посмотрю на него в критической ситуации. Кто играет в карты, хорошо знает, что дипломатия и стратегия часто являются залогом успеха даже при плохой раздаче. В Германии уважение вызывает тот, кто знает свои права и не позволит кому попало играть своей судьбой или своими интересами. Конечно, бывают перегибы. Я слышала рассказы о том, как соседи годами судились из-за того, что одному не нравится дерево в огороде другого. Мне попадались коллективные жалобы работников на начальника, который присылал письма с просьбой что-нибудь сделать в 16.55, то есть за пять минут до окончания рабочего дня. Я видела жалобы сотрудников платежного центра, требовавших нанять им переводчика, так как их коллективный трудовой договор не подразумевает знания английского языка, а счета и имейлы все чаще приходят на английском, что создает «нервозность и стресс в рабочем коллективе». Некоторые распечатывают письма, показавшиеся им чересчур грубыми, и идут с этими распечатками жаловаться большому начальнику – всякое бывает. Но, несмотря на все перегибы, я все-таки уверена, что, если вопрос важный, нужно следовать совету Дональда Трампа: Never give up! [37]

Глава тринадцатая Отматывая время назад

Ребенок, выросший за полярным кругом, всегда в душе немного отшельник: когда засыпаешь и просыпаешься под завывание пурги за окном, часами рассматриваешь снежинки на стекле, потому что ничего другого не видно, задумчиво греешь ладошки на батарее и одеваешься по утрам под одеялом, волей-неволей привыкаешь отгораживаться от внешнего мира и оберегать свое маленькое убежище от случайных сквозняков. Почти вся моя жизнь в Мончегорске прошла дома, а не на улице, за плотно закрытыми дверями, за окнами, законопаченными ватой, за массивными пыльными занавесками и между двумя-тремя узбекскими коврами, по одному на каждую стену – для тепла. До сих пор после долгих переговоров или выступлений перед большой аудиторией моя отшельническая половина требует, чтобы ее на время оставили в покое, завернули в плед, спрятали в длинном-длинном романе про любовь и не беспокоили по пустякам.

Общаться родители то ли не умели, то ли не стремились, поэтому жили мы очень замкнуто. В гости к нам приходила одна и та же семейная пара с сыном Никитой и то всего несколько раз в год: на дни рождения мамы и папы, на Новый год, Восьмое марта, Первое мая и Седьмое ноября. Мы тоже ходили к ним в гости – и ни к кому больше. Как только я и Никита выросли настолько, чтобы иметь собственное мнение, мы оба стали избегать этих однообразных визитов. Других друзей у родителей не было, к бабушкам и дедушкам добраться можно было только на самолете, случайно на огонек мы никогда никого не ждали. Однажды мама заметила, что гости без повода – это выброшенные на ветер деньги и время. Папиным мнением никто особенно не интересовался. После работы он частенько отправлялся в гараж или читал лекции по программированию студентам-вечерникам, а у мамы «раскалывалась голова», потому что она «устала на нас всех гнуть спину на кухне». Папа называл маму «наш домашний Коба» и никогда с ней не спорил.

Пару раз меня приглашали на детские праздники к однокласснице, у которой встречали не Новый год, а Рождество, и елку украшали игрушками, которым было, наверное, лет сто или даже больше. Квартира у них была такой же планировки, как наша, но казалась втрое просторнее: вместо ковров – фотографии прабабушки-смолянки с сестрами, вместо Большой советской энциклопедии – Библия дореволюционного издания. Их семейная жизнь была окутана особой тайной, казалась осмысленной и определенно более красивой, чем наша. Они разговаривали и одевались как в кино, подавали на стол незнакомые и необычно украшенные блюда, играли в шарады. Мама считала, что все это барство не доведет до добра. Ей нравилось повторять, что мы – рядовая семья, обычные советские труженики, живем как все.

Мне не хотелось быть рядовой и довольствоваться убийственно-монотонным существованием. Иногда я мечтала, что мама с папой окажутся английскими шпионами или откуда-нибудь возьмется французская троюродная тетушка. Ее родители давным-давно сбежали из России с белогвардейцами, и вот теперь она захотела нас найти, чтобы забрать меня к себе в Париж. Эти фантазии я, разумеется, держала при себе, потому что за такое проявление неблагодарности запросто можно было и ремня схлопотать.

Ребенком я была скрытным, любила приврать, причем безо всякой для себя пользы, и совершенно не стремилась к доверительным отношениям с кем бы то ни было. Свои планы и мнения я либо держала при себе, либо, если припирали к стенке, сумбурно вываливала на мамину уставшую голову вперемешку со слезами и обвинениями, что меня никто не понимает. Я никогда не спрашивала родителей о том, как они познакомились, какое у них было детство, как их воспитывали или с кем они дружили в школе.

Моя мама всегда считала, что человечество живет неправильно. Существует единственный способ сделать ее счастливой – спросить, как нужно жить. Поскольку никто уже давно этого не делает, она очень несчастна. Как и большинству несчастных людей, ей ничего не хочется: не хочется вставать, идти на работу смотреть на надоевшие лица. Мама и почти все в ее поколении уверены, что при социализме «вкалывали на совесть», отдали родному предприятию все силы, никогда не прогуливали, не опаздывали и даже с жуткой мигренью оставались на рабочем месте ровно до пяти часов вечера. В 16.55 они начинали собираться, в 16.58 полностью одетые стояли под дверью кабинета и нетерпеливо смотрели на стрелку часов, ровно в 17.00 открывали дверь и уходили. И никто эту жертву длинной в тридцать лет так и не оценил.

На самом деле в течение тридцати лет они каждый день к девяти утра приходили на работу, сплетничали, пили чай, читали газеты, шепотом ругали начальство, ни в чем не находили смысла и между делом создавали никому не нужные отчеты никому не нужного предприятия, выпускающего никому не нужный брак. Рабочее время тянулось бесконечно и утомительно. Они делали свою работу. И по-другому не умели.

За неимением семейного прошлого и в полном вакууме доверия будущие мечты и идеалы мне пришлось искать самой, собирать с миру по нитке, вычитывать из книг. С ранних лет я слышала, что «блата у нас нет» и дорогу в жизни мне нужно пробивать самостоятельно. С другой стороны, я должна была «умерить свой гонор», потому что выскочек никто не любит и шапку нужно выбирать по Сеньке.

Наша семейная жизнь вращалась по одному и тому же кругу, в котором, как мне казалось, никогда ничего нового произойти не могло. Так оно и было, пока в тринадцать лет я не заболела какой-то странной разновидностью гепатита, загремев на целый год в областную больницу и получив возможность общаться с самыми неожиданными людьми сколько душе угодно.

Результаты анализов у меня были ужасные, но чувствовала я себя по большей части превосходно, радуясь свободе, отсутствию необходимости ходить в школу и новым знакомствам. В больнице я познакомилась с Юлией, своей первой близкой подругой. Эта дружба очень сильно на меня повлияла.

Юлия – моя полная противоположность: из большой еврейской семьи, с многочисленными бабушками, дедушками, тетушками и двоюродными сестрами, обаятельная, всегда находящая нужные слова, всеми любимая и легко справляющаяся со своей популярностью. Удивительно, что мы обе жили в одном городе Мончегорске, на одном проспекте Жданова, учились в одной школе, но никогда раньше не встречались.

В отличие от меня Юлия умела общаться с кем угодно. Вряд ли можно представить себе подростка более дикого, неуравновешенного и неуклюжего в общении, чем я до встречи с Юлей. Будучи всего двумя годами старше, она почему-то решила взять меня под опеку и в два счета разъяснила, что жизнь становится гораздо легче, если уметь хорошо притворяться. В то время она собиралась стать психологом и запоем читала книги Владимира Леви, Эрика Берна и Зигмунда Фрейда. Мы часами разговаривали о нашем прошлом, искали и находили причины для странного поведения родителей и учителей, перечитывали одни и те же романы, анализируя диалоги любимых героев, выбирали будущие профессии. Мне кажется, нам вместе удалось разложить этот странный мир по полочкам, найти всему свое место и время, примириться с настоящим, поверить в будущее, и от этого мне стало спокойно на душе. Я поняла, что не обязана быть ни на кого похожей, не обязана слушаться родителей и учителей, не обязана ничего принимать на веру и, самое главное, не обязана никому ничего объяснять. Можно просто притвориться, улыбнуться, вставить нужное слово – и почти наверняка тебя оставят в покое. «Выслушай и молча сделай по-своему» – лучший совет из всех, которые я когда-либо получала.

Болезнь моя закончилась так же необъяснимо, как и началась, никогда с тех пор ничем о себе не напоминая. Благодаря безупречной школьной репутации отличницы меня не оставили на второй год и согласились перевести из седьмого в восьмой класс под честное слово, что я все нагоню. Как по мановению волшебной палочки, у меня появились друзья по интересам, поклонники и близкие по духу наставники, с которыми было легко и приятно. Вакуум заполнился заседаниями литературного объединения, комсомольскими тусовками, журналистскими заданиями, бардовскими кострами и девичьими гаданиями. Юля по-прежнему была рядом.

Родители скептически наблюдали за всплеском моей популярности и превращением гадкого утенка в восходящую звезду, втайне мечтая, лучше бы их дочка была попроще и поскромнее. Но, поскольку ни к оценкам, ни к отзывам учителей придраться было невозможно, им ничего другого не оставалось, кроме как ослабить поводок.

После школы я отправилась в Мурманский пед институт на филфак, потому что любила читать и писать. Институт я выбирала такой, куда бы меня взяли со стопроцентной вероятностью. Мне обязательно нужно было поступить, чтобы не возвращаться жить к родителям. Филолог из меня не получился. После второго курса я бросила институт и в последний раз напугала родителей, оказавшись беременной и незамужней.

Старый мир с его отсутствием секса, дефицитом, уравниловкой и мещанской моралью уходил в прошлое. Красивая жизнь казалась естественной и доступной, она была везде – в мексиканских сериалах, в рекламе зубной пасты, в новых глянцевых журналах, в пунктах обмена валюты, в коммерсантах, в непонятных «приватизациях» и «свободном рынке». В самом начале 1990-х я уже знала, что я другая, «несоветская». Начинающая хищница к тому времени хоть и не могла похвастаться богатой добычей, но уже достаточно долго привыкла жить на свободе, полагаться исключительно на собственный нюх, пользоваться обстоятельствами и не обременять себя лишними сомнениями.

В первый год после рождения Пашки в моей жизни ничего особенного не происходило. Алекс заканчивал институт в Питере, а я, как ни в чем не бывало, впитывала рекламный гламур с телевизионных экранов и перестала общаться со всеми, кто хотя бы раз косо на меня посмотрел. Экономя на еде и донашивая одежду школьных времен, я находила возможность покупать Cosmo и дорогую косметику. Это оказалось так просто – вычеркнуть и забыть отличницу-спортсменку-комсомолку, звезду класса. Уже тогда было видно, что проторенных троп больше не существует.

Как-то меня попросили отредактировать диссертацию начинающего бизнесмена. Общаясь с ним, я узнала о существовании ваучеров, акций и пунктов обмена валюты. Этот новый мир показался мне настолько интересным, что я решила поступить на заочное отделение в ФИНЭК. Как именно можно превратить финансовые знания в реальные деньги, я понятия не имела, но решила попробовать: стала секретарем того самого новоиспеченного кандидата экономических наук, диссертацию которого наполовину сама и написала. Сначала отвечала на звонки, потом стала готовить договоры и общаться с клиентами, а через год, воспользовавшись длительным отсутствием босса, открыла собственный бизнес.

В середине 90-х годов я зарабатывала на жизнь тем, что скупала у населения акции приватизированных предприятий и перепродавала их московским брокерам. Нередко случались дни, когда я своими руками пересчитывала и выдавала по сто-двести тысяч долларов. Мне было тогда чуть больше двадцати лет. Время от времени я была еще и инкассатором, то есть возила эти самые деньги на скупку акций сама из Москвы самолетами «Аэрофлота». Из средств самообороны у меня в кармане лежал баллончик со слезоточивым газом, который спокойно можно было проносить на борт, он не считался оружием. Как-то раз один из наших пунктов скупки акций ограбили. Там работали моя одноклассница и ее муж. Милиция уверяла, что все это притворство и деньги парочка просто прикарманила. Я не знала, кому верить, а правды мы так и не узнали. Одноклассница с мужем вскоре уехали из нашего города, а я тогда впервые поняла, что играю с огнем. Хорошо, что мы тогда вовремя остановились и уехали в Финляндию. Дикие 90-е годы с убийствами в подъездах, бандитскими разборками и взятками остались в прошлом.

Наши европейские дети к двадцати годам только заканчивают школу. В шестнадцать им кажется, что впереди еще много времени, поэтому в их задачи входит просто хорошо учиться, помогать по хозяйству родителям и иметь какое-нибудь хобби. Мы в этом возрасте уже точно знали, что пора выбирать институт, записывались на подготовительные курсы, ходили по репетиторам. К девятому классу тот, кто хотел чего-то добиться в жизни, уже имел более или менее четкий план. Не поступить в институт в наше время казалось трагедией и страшным позором. Многие к этому времени уже успевали поработать. Как-то мы с Пашкой разговорились о том, что во взрослой жизни ему придется конкурировать за место не с инфантильными европейцами, а с на все готовыми индусами, трудолюбивыми китайцами и выходцами из СНГ. Я пыталась нарисовать картину, как его ровесники из стран третьего мира живут в бедности, как им во что бы то ни стало хочется вырваться из трущоб из страха за завтрашний день. Дети не верят, что все серьезно. Конечно, по сравнению со мной у них будут преимущества: иностранные языки, связи родителей, деньги на первое время. Они мобильны, у них меньше культурных барьеров. Но не будет чувства отчаянной необходимости получить во что бы то ни стало этот диплом или эту работу, которое двигало нами в начале 90-х и движет сегодняшними эмигрантами.

Глава четырнадцатая Как закалялась сталь

Алексу пришло время делать выбор. У него на руках два предложения о работе, одно из Утрехта, второе из Цюриха, и еще одно приглашение на интервью в Люксембург. Не так давно сталелитейный магнат Лакшми Миттал купил самую большую европейскую корпорацию Arcelor , штаб-квартира которой находится в этом герцогстве. Теперь она называется ArcelorMittal. Почему-то именно от этой встречи Алекс многого ожидает, вот и решил пока не давать ответ ни японцам из Голландии, ни немцам из Швейцарии.

Пока мужа не пригласили на интервью, я почти ничего и не знала об этой компании. Читала только, что Ваниша Миттал выходила замуж в Версале, Адитья Миттал закончил бизнес-школу Wharton , одну из лучших в мире, и что, согласно договоренности Лакшми Миттала и правительства Люксембурга, главная резиденция новой корпорации останется в герцогстве. Правительство в свою очередь пообещало предоставить новому владельцу самые благоприятные налоговые условия.

По моим тогдашним представлениям, до слияния с Митталом, работа отдела стратегического планирования Arcelor сводилась к тому, чтобы встречаться с правительством Люксембурга, рассуждать о погоде и о том, как много людей трудоустроено на заводах компании. После этого из-под легкого пера какой-нибудь канцелярии выходили постановления о новых дотациях или льготах для градообразующего предприятия. Господин Миттал (который, судя по отзывам в прессе, принимает активное участие в насущных делах корпорации, а не только в гольф играет с инвесторами) решил, что манна небесная вечно сыпаться не будет, и потребовал поставить на научную основу работу отдела, распоряжающегося долгосрочным планированием ресурсов. В связи с чем им и понадобился (как мы надеемся) кто-то вроде Алекса.

Мужу предстоит поездка в Люксембург, а мне нужно решить нелегкий вопрос – как поступить с поставщиком ступенек в нашем новом доме. Я постановила, что в нем все должно быть прекрасно – вплоть до ступенек. Алекс предлагал покрасить их краской, закрыть ковром, оставить как есть, дать соседским детям фломастеры и устроить парад граффити. А я хотела деревянные ступеньки, сделанные на заказ. Потому что свой дом – это навсегда, и если мы не поймем это сейчас, не поймем никогда. Тот факт, что муж может вообще не переехать в Дюссельдорф или переехать куда-то еще, в расчет не принимался. Если начать об этом думать, всю оставшуюсь жизнь можно провести, не распаковывая чемоданов. Алекс подытожил, что, предложив мне как минимум пять бюджетных вариантов отделки ступенек на выбор, он сделал свой шаг на пути к компромиссу.

Три месяца я искала мастера и наконец нашла. Это был потрепанный д’Артаньян, которому даже двадцать лет спустя все так же не везло в жизни, с сальными волосами, горящими глазами и впечатляющим портфолио «дизайнерских» ступенек по более или менее сходной цене. Хоть и чистокровный ариец, но явно с примесью французского клошара в душе. Гордый и помятый. Машина его стоила меньше, чем один из трех наших будущих лестничных пролетов. Боже, где были мои глаза? Алекс, мельком взглянув на д’Артаньяна, в последний раз пытался возразить, но быстро ретировался.

Десять месяцев мы ждали ступеньки, которые д’Артаньян заказывал, по его словам, в Польше, но я подозреваю, в Новой Зеландии. Деньги, которые были зарезервированы на лестницу (вперед мы не платили), постепенно таяли, превращаясь в плащики от Марка Джейкобса, люстры от Лоры Эшли и иные предметы жизненной необходимости. Так что до определенного момента я считала – чем позже придет заказ, тем лучше.

Люстра заняла свое место на потолке, шкафы достроились, плащ потерял новизну, и я вспомнила про д’Артаньяна. Оказалось, он как раз готов приняться за дело. Прибыли ступеньки. Гладкие, массивные, любо-дорого посмотреть. Д’Артаньян получил задаток и пропал на месяц. Потом появился, распаковал их и неделю сортировывал по цвету и размеру. И снова исчез на пару дней. Скорее всего, он курсировал между несколькими такими же, как мы, незадачливыми клиентами. Но это совсем не утешает. Работать он умеет, но не хочет. Или хочет, но не способен ничего толком организовать. Готовые ступеньки выстраиваются очень красиво и очень медленно.

Идея полностью рассчитаться после завершения работ казалась мне очень здравой. Я наивно полагала, что в этом случае д’Артаньян будет заинтересован все закончить пораньше. Похоже, он был заинтересован только в том, чтобы набрать себе побольше клиентов, наобещать им с три короба, обеспечить себя работой надолго вперед и медленно тянуть кота за хвост. Помимо четких сроков я забыла договориться еще и о том, кто убирает строительный мусор, наивно предполагала, что мастера, которые делают дизайнерские ступеньки, сами подметают за собой стружку. Ну что тут сказать? Сама все знаю. Испорчена на корню европейской благоустроенностью, верой в немецкий менталитет и самонадеянностью.

Два месяца я наблюдала гору стружек на полу, и наконец терпение мое лопнуло. Набравшись наглости, я устроила д’Артаньяну телефонную выволочку за разведенный в подвале бардак, за россыпь стружек по всему дому, а также за систематический простой. Он мне сказал, что ему не очень-то нравится на меня работать, и в ответ услышал, что это взаимно. Потом мне стало стыдно.

Мастер пообещал исправиться и все доделать за десять дней. Позвонив в следующий раз, он робко спросил, нельзя ли получить промежуточный расчет. Хитрая бестия! Это против всех наших договоренностей. Но я пообещала, что, если к среде увижу прогресс, почему бы и нет. И кто тянул меня за язык?! Ведь знаю же, что, так нельзя. Д’Артаньян ухватился за мои слова и сказал, что до среды горы свернет. А на следующее утро позвонил и сообщил, что после падения на нашей лестнице у него болит колено, так что сегодня он работать не сможет, но в среду за деньгами обязательно придет.

Не могу понять, как я не смогла ответить твердым «нет» и позволила ему надеяться получить деньги? А среда уже завтра. Мне будет стыдно, если д’Артаньян упрекнет меня в нарушении обязательств. Как рассказал мне потом один знакомый психиатр, у меня типичные классовые комплексы перед пролетариатом, как у барышни из позапрошлого века, которая согласится заплатить втридорога ни за что, лишь бы только не обидеть тех, кто на нее работает. Требовать такие барышни могут только с себе подобных, а пролетариев боятся, как пауков или пьяных на улице. Я тогда попыталась спорить с психиатром, доказывая, что сама из пролетариев и классовыми комплексами не страдаю. Но он настаивал, что, если бы я считала д’Артаньяна равным себе, от того бы уже давно мокрого места не осталось.

Мне было ужасно стыдно за свою глупость, за свой длинный язык, сражающийся за независимость от мозгов, за этот многомесячный кошмар. А винить кроме себя некого. Но надо преодолеть классовую застенчивость и начать соображать. Можно придраться к качеству. Если я смогу привести примеры недоработок, у меня будет предлог не платить. Только как придраться, если утром я ухожу на работу раньше, чем он приходит, а вечером он потребует денег. Три часа утра. Я в пижаме, вооружившись красной помадой, крадусь по ступенькам и оставляю на них метки: тут неровно, там недоделано, здесь щель. Наутро я уезжаю на работу, а Алекс на интервью в Люксембург. У нас обоих сегодня решается судьба.

От д’Артаньяна я до последнего момента ожидала подвоха и весь день чувствовала себя неспокойно. К моему возвращению ступеньки, конечно, не были готовы. Я отказалась даже говорить о деньгах и взамен предложила заключить дополнительное соглашение, где будут указаны четкие сроки выполнения разных этапов работ и суммы к выплате. Разработкой этого соглашения я и занималась почти весь рабочий день.

Д’Артаньян гордо вставал в позу, откидывал прядь волос со лба и заявлял, что деньги для него не важны, работать ему на меня не хочется, а ступеньки я могу забрать. Он даже выворачивал свое портмоне для наглядности, демонстрируя, кстати, довольно внушительную пачку пятидесятиевровых купюр. Я ему заявила в ответ, что все работают за деньги. Мне тоже не очень нравится мой начальник, но я не ухожу из-за этого, и вообще компромисс ему нужен не меньше, чем мне. В тот момент мне захотелось, чтобы все поскорее закончилось, только бы никогда не видеть этого горе-мастера. Тот урок я запомнила на всю оставшуюся жизнь: никому не позволю себя использовать, не уступлю без боя.

Он все подписал, что я заготовила. Сама не знаю, как мне это удалось. Спустя две недели все было закончено и даже строительного мусора не осталось. Если не считать опоздания на год и несколько месяцев, то качество работ оказалось безупречным. Спустя три недели после этого знаменательного вечера Алекс подписал контракт с ArcelorMittal .

День Алекса был совсем не похож на мой. Подъехав по указанному в приглашении адресу, он увидел перед собой настоящий дворец с ливрейным швейцаром на входе. На дворце было написано Arbed , а не Arcelor . Оказывается, название Arcelor появилось в результате слияния трех компаний – люксембургского Arbed , французского Usinor и испанского Aceralia . Алекс не мог поверить своим глазам. Пока он уточнял адрес, швейцар забрал у него ключи от машины, чтобы не утруждать парковкой, и любезно предложил пройти внутрь.

Интервью оказалось обедом из четырех блюд, который подали в нарядном банкетном зале. За столом прислуживали сомелье и три официанта. Этот удивительный ресторан называется Casino .

Он открылся в 1922 году на третьем этаже дворца Arbed , в котором тогда располагалась штаб-квартира одноименной компании. Главная идея корпоративного ресторана появилась уже тогда: Casino должен был стать таким местом, где принимаются только правильные решения.

Винный погреб при штаб-квартире существовал с самого первого дня. Там даже хранилось несколько коллекционных бутылок начала 1800-х годов, сделанных из винограда, к которому, как рассказывают, прикасался Наполеон, прогуливаясь по склонам Эльзасского региона перед одной из битв.

С погребом связана удивительная история времен Второй мировой войны. За несколько недель до немецкого вторжения работники ресторана решили спрятать запасы вина. Сделать это нужно было быстро, тайно и только внутри здания, ведь, если вынести бутылки наружу, все сразу станет известно. В одной из комнат на первом этаже решили возвести ложную стену и спрятали вино за нею. О тайнике знали только три человека, к сожалению, все они умерли вскоре после начала оккупации, никому ничего не сообщив. В 1960-х годах во время капитального ремонта дворца Arbed строители наткнулись на тайник. Разумеется, по этому поводу устроили большой праздник, и вино вернулось на свое прежнее место в погребе. Несколько сцен из знаменитого фильма «Без изъяна» ( Flawless ) с Деми Мур снято в этом ресторане.

В середине 2000-х в Casino работали человек тридцать, хотя в дни приема важных делегаций число сотрудников могло достигать и сотни. Согласно традиции, герцог Люксембурга ежегодно принимает здесь глав других государств. Самое интригующее время для работников ресторана было в период «войны» 2005–2006 годов вокруг слияния Arcelor и Mittal Steel . Делегации прибывали непрерывным потоком и заседали сутками, некоторые ни в коем случае не должны были встречаться друг с другом. Во время визитов господина Мордашева и его коллег из «Северстали» все работники ресторана выучили фразы «давай, давай!» и «по гнали!». А самое популярное блюдо у гостей Casino с тех пор – бараньи ребрышки.

Вместе с Алексом на интервью были приглашены еще два кандидата, девушки – из Гонконга и из Португалии. Обед начался с шампанского и тарталеток с икрой. Потом последовали салаты, суп, запеченная с фигами фуа-гра и лобстеры на гриле, а также очень много разного вина, в котором будущие начальники Алекса себе явно не отказывали. Разговор шел о занимательной биографии господина Миттала и об отношениях руководства Arcelor с люксембургским правительством. Как выяснилось, резиденция монарха находится совсем неподалеку и герцог живо интересуется бизнесом и развитием экономики в своей стране. О профессиональных навыках кандидатов на интервью (если обед с лобстерами и разговоры о герцогах можно считать интервью) не было сказано ни слова. Единственное, что кандидатам повторяли на разные лады, это необходимость быть ко всему готовыми, flexible, open-minded and creative [38] .

Алекс хорошо помнил, что за деловым обедом лучше всего пить и есть столько, сколько твой начальник, но в данном случае за начальниками было нелегко угнаться. Кроме того, мужу еще предстояло возвращаться домой за рулем. Одна моя хорошая подруга, услышав об этом удивительном интервью, предположила, что Алекса проверяли на устойчивость к алкоголю.

Понятное дело, домой он приехал под сильным впечатлением от приема. Его смутило полное отсутствие интереса к его профессиональным навыкам и тщательное избегание вопросов о составе будущих должностных обязанностей. Но, если они там, в Люксембурге, каждый день пьют шампанское, обсуждают герцогов и едят лобстеров на обед, он согласен на любые обязанности.

Уже при прощании самый высокопоставленный кадровый менеджер из присутствовавших спросил Алекса, сложно ли ему будет переехать и как на это смотрит жена. Алекс ответил, что у жены остродефицитная специальность и страсть к переменам, поэтому ей будет легко найти новую работу где-нибудь неподалеку. Большой босс поинтересовался, чем я занимаюсь, после чего заметил: «Пусть жена присылает свое резюме, мы ее тоже возьмем». Алекса впечатлило слово «тоже». Меня впечатлили лобстеры, поэтому резюме улетело на следующий же день на всех парусах.

Глава пятнадцатая Власть меняется

Моего нового начальника зовут Уве. У него детские щеки и мягкие манеры. Если верить слухам, его порекомендовали Гроссу как человека, который будет исполнительным и лояльным.

Статус руководителя нашего отдела заметно снизился: у нового босса нет собственной секретарши, просторный кабинет Клауса рядом с кабинетом самого Гросса и с великолепным видом на Рейн достался другому. Уве пошутил, что предпочитает быть ближе к народу.

Сегодня ему впервые представится шанс продемонстрировать свою решительность. Назначено большое совещание с дочерним расчетным центром, и явно придется ругаться. У нас накопилось много разногласий: кто все-таки несет ответственность за качество данных, получаемых от клиентов, и кто должен исправлять ошибки? Работа эта крайне неблагодарная, но необходимая. В добрые старые времена позиция Клауса была непоколебима: у него работают высококлассные специалисты, которые занимаются серьезными вещами, он не для того платит им бешеные деньги, чтобы они возились с неразборчивым почерком в первичных документах. Клаус считал, что расчетный центр как раз для того и завели, чтобы набрать дешевых специалистов для простой рутинной работы. Ему никто перечить не смел. Может, Гроссу именно это в нем и не нравилось?

Во времена Клауса отдел наш мог спать спокойно, зная, что никто из другого подразделения не посмеет даже пикнуть на нас, не говоря уже о том, чтобы свалить неблагодарную работу. Сам он мог устроить нам выволочку по первое число, но от чужих нападок отбивал яростно. Перед лицом всей остальной компании, не говоря уже о клиентах, мы были агнцы божии и рыцари-спасители.

Итак, большое совещание. Начальник расчетного центра очень красноречив. Он приводит примеры того, как перегружены его сотрудники, с какими сложными ситуациями им приходится сталкиваться, что ситуации эти выходят за рамки их обязанностей. Уве кивает. Коллеги молчат. Я закипаю. Если сейчас не вступить, наш отдел будет завален неблагодарной рутинной работой. Наверное, мне легко говорить, потому что мое резюме уже улетело в Люксембург, или я просто не чувствую новой расстановки сил. Но я спорю, спорю именно так, как если бы Клаус все еще был здесь.

Решение, которое я предлагаю, напрашивается само собой: ответственность за качество входящих документов должна возлагаться на клиентов, поэтому, если в расчетный центр поступают неправильно оформленные бумаги, тот, кто видит недочет первым, должен связаться с отправителем и потребовать этот недочет устранить. Да, это нудная работа – звонки, имейлы, поиски нужных людей, – но я лично уверена, что, если всем объяснить, как должны выглядеть документы и какая цифра на каком месте должна стоять, этот процесс можно будет поставить на поток. Начальник расчетного центра делает ход конем:

– Ну, если вы, моя дорогая, так хорошо знаете и понимаете клиентов, может, и займетесь этими объяснениями? У моих людей все равно времени нет, они и с обычным-то потоком не справляются.

Я сначала теряюсь. Тут явно что-то не то: посторонний начальник в присутствии моего босса указывает, что мне делать. Работа с бухгалтерией клиента никак не может входить в мои обязанности. Наши ребята поглядывают на Уве. Тот прячется за раскрытым лэптопом и молчит. Все ясно – придется отбиваться в одиночку.

– Я не думаю, что мы здесь собрались для того, чтобы указывать друг другу, как надо работать. Цель собрания – понять причины задержек с документами и выяснить, что можно сделать. Я предлагаю решение исходя из здравого смысла и знания клиентов. Если вам не хватает сотрудников, это отдельный вопрос для отдельной дискуссии.

Обстановка разряжается, но решения как не было, так и нет. Уве по-прежнему молчит. Видно, что ситуация ему не нравится. Очевидно, он хочет жить дружно со всеми, даже если для этого нам придется трудиться за себя и за того парня.

Обратно мы ехали на машине впятером и осторожно сплетничали. Власть сменилась. Ужасно досадно, почему-то кажется, что предали и подставили не меня лично, а всех нас. Мы больше не звезды и не рыцари. Мы незаметные винтики большого конвейера. Все как-то ясно прочувствовали, что Клауса больше нет и что спасение утопающих – дело самих утопающих.

Когда меня обижают на работе, то последовательность моих действий предугадать несложно: сначала поплакать в туалете, потом разослать несколько резюме, вечером выпить пару бокалов вина и наутро вернуться на работу, как ни в чем не бывало. Работать сегодня все равно больше не хочется, так что я пошла бродить от скуки по порталу внутренних вакансий.

Ого-го! Финскому филиалу требуется директор, который будет подчиняться напрямую Клаусу в Копенгагене! Накатала буквально на одном дыхании:

...

«Здравствуйте, Клаус,

Я тут увидела, что финскому офису требуется директор и хочу предложить себя. Конечно, вы, скорее всего, планируете кого-нибудь постарше и посолиднее, зато я очень сообразительная, прагматичная, быстро учусь и не буду докучать вам лишними вопросами, если случится что-то непредвиденное. Я смогу держать в узде аудиторов и заигрывать с главным офисом, а еще у меня очень мягкие манеры, поэтому я никогда не произвожу впечатления агрессора, а в Финляндии это очень важно. Словом, вот мое резюме, и имейте меня в виду, если никто лучше не подвернется».

Клаус написал, что прямо-таки восхищается моей смелостью и амбициозностью, обещал ответить через пару недель. Мне так радостно! Вряд ли меня возьмут, очень уж солидная позиция, и мне она пока не по зубам. Но все равно приятно думать о себе как о кандидате в директора! Решившись на это приключение, я вдруг поняла, что пора замахнуться на более серьезные позиции. Ничего страшного в этом нет. Правду говорят – смелость города берет.

История с финской вакансией развязала мне руки. Я поняла, что пыталась спланировать свою жизнь, найти разумный компромисс, но ни черта из этого не выходит. Удача не приходит по плану. Она приходит, когда планов миллион и один безумнее другого, когда хочешь многое успеть. Нужно делать все. И лично мне, очевидно, нужно искать новую работу, забеременеть, ввязаться в очередной кредит на дом в Люксембурге, чтобы Алексу было где жить, поступить на МВА в Роттердаме. Пока я не перестану осторожничать и все взвешивать, пока не устрою из своей жизни очередную круговерть, вперед не двинусь. Так что – была не была!

Я уже пару месяцев присматриваюсь к Роттердамской школе бизнеса, ближайшей к нам и доступной по цене. Пакет документов у меня давно готов, останавливала только неуверенность, согласится ли KPEY меня спонсировать и что делать, если придется переезжать в Люксембург. Сегодня мне море по колено. Пусть меня сначала возьмут в бизнес-студенты, а потом я придумаю, где взять время и деньги. И чтобы уж совсем не печалиться о деньгах, я улетаю завтра утром в Лондон, где за полвечера между совещанием и обратным рейсом спускаю пару своих месячных зарплат.

Глава шестнадцатая Шопоголик

Или, как было написано в витринах Selfridges’ , – I shop, therefore I am [39] .

Раньше люди устраивали феодальные войны, содержали актрис, кутили с цыганами или проигрывали состояние в карты. У каждого времени свои слабости. Сегодня принято восстанавливать утраченный душевный покой, спуская деньги на не очень нужные вещи. Я думаю, у тех, кто не следует хотя бы некоторым порокам и причудам своего поколения, слишком скучная жизнь.

Лидия, топ-менеджер и директор KPEY по вопросам маркетинга, половину рабочего времени проводившая на рекламных мероприятиях, конференциях и переговорах по продажам, упомянула как-то, что ей было стыдно читать о приключениях Ребекки Блумвуд [40] . «Читала и краснела» – ее точные слова. Лидия недоумевала, как можно нарушать обещания, прятаться от банкиров, выкидывать счета, откладывать принятие решений. Она не верила, что у такого человека может быть достойная карьера и счастливая семейная жизнь. Лидия забыла, что Ребекка – еще и искусная выдумщица, блестящий пиарщик, настоящий генератор идей. В ее защиту я привела тот эпизод, где героиня приходит открывать счет. Ей предлагают стандартную серую чековую книжку, а она спрашивает про другие цвета. Банку понравилась эта задумка и скоро он воплотил ее в жизнь. Тамара как-то сказала, что самое интересное в истории про шопоголика – это изощренность, с которой Ребекка придумывает новые предлоги что-нибудь купить.

Для меня лично в кутеже на последние деньги есть своя логика. Если я потратилась на умопомрачительный отпуск или еще на что-нибудь не очень важное, но очень нужное, начинаю нервничать, сойдется ли дебет с кредитом. От этого у меня просыпается изобретательность. Мотовство – это способ расшевилить себя, сподвигнуть на новые дела. Вот, например, купили мы дом в Дюссельдорфе, в нем ничего не было, только голые стены, и началось – заказать кухню, сделать ремонт, найти люстры, отремонтировать лестницу. Говорят, что дома обустраиваются годами. Можно, конечно, делать все потихоньку, покупать нужные вещи по одной и смотреть, как все остальное уныло ждет своей очереди. Но мне нужно, чтобы все было еще вчера, чтобы люстра висела сразу – иначе весь кайф пропадет. Я уж скорее залезу по уши в кредиты. А потом то бонус упадет на голову, то предложение написать статью для журнала, то налоги вернутся – так ситуация и разрешается. Лучше уж радоваться новым приобретениям и одновременно чувствовать легкий мандраж, который обостряет нюх на дополнительные заработки. Как удачно выразился один мой знакомый по поводу начинающих российских бизнесменов времен Перестройки – чем больше у тебя долгов, тем больше к тебе доверие и тем лучше в конце концов ты живешь.

Распродажи. Сколько о них уже сказано, и столько всего пережито в уединении примерочных кабинок! После Финляндии, Königsallee в Дюссельдорфе – это экстаз и совершеннейший праздник жизни. И я говорю не только о превышении кредитного лимита, но и о полной трансформации личности. Сколько познавательных диалогов я провела сама с собой, сколько обещаний дала себе перед тем, как расплатиться! Бесчисленое количество раз я собиралась заняться йогой, велопрогулками, пилатесом, плаванием или прыжками с парашютом вот в этом новом спортивном костюме, кроссовках или купальнике. Иногда получалось, иногда не очень.

Как в затянувшейся партии в покер, в дорогих магазинах ставки растут, риски тоже. Стоит ли игра свеч? Получится ли произвести настоящий фурор в этом новом костюме на ближайшей презентации или коллекция офисной униформы просто пополнится еще одним экземпляром? Смогу ли я продержаться на этих убийственных десятисантиметровых стилетто на новогодней вечеринке? Кто не рискует, тот не выигрывает! И раз уж так получается, что жизнь не мила без вот этой, еще одной, незаменимой кофточки от Moschino , приходится что-то менять, быть дерзкой, рисковать. Mosсhino гораздо важнее заурядного душевного спокойствия.

Чтобы ходить по магазинам с удовольствием, нужно их знать и чувствовать. Магазины, как друзья, у них есть характер, у каждого свое настроение, они радуют, удивляют и озадачивают. Бывает, в Лондоне днями просиживаешь на переговорах, и кажется, что они никогда не закончатся, и уж точно не закончатся ничем хорошим для твоего клиента. Целую неделю подряд не высыпаешься, перечитывая по ночам документальный роман какой-нибудь лизинговой сделки, все участники которой сговорились морочить друг другу голову. Но вдруг все разрешается, а до закрытия Harrods еще остается пара часов. И вот ты спешишь туда просто потому, что быть в Лондоне в июле и не сходить на распродажу в Harrods – нонсенс. Приезжаешь, заходишь, ныряешь в море звуков и ароматов, дела отступают, и со всех сторон тебя окружают красивые вещи. Останавливаешься перед стендом Chloé и видишь надпись 50 % OFF . Пусть у меня уже есть десяток деловых сумок, не возвращаться же, в самом деле, с пустыми руками. Бежевую или рыжую? Поменьше или побольше? Понятия не имею. Давайте обе! У меня стресс, мигрень и целлюлит от недельной бутербродной диеты. В конце концов, нужна же награда за такие перегрузки!

Протягиваю кредитку, расплачиваюсь, завороженно наблюдаю, как продавщица аккуратно наполняет теперь уже мои сумки мягкой бумагой, укладывает их в элегантные коробки и под конец ритуальной церемонии вручает мне два огромных зеленых пакета. Гулять так гулять: покупаю украшения Kenneth Jay Lane , несколько платьев от Diane von Furstenberg , зонтик, пару купальников и напоследок чемоданчик на колесиках от Mulberry , чтобы все это упаковать и сдать в багаж, потому что, по правилам английских аэропортов, ручная кладь может состоять только из одной сумки.

Женщина, выходящая из Harrods с покупками уже ни на что не жалуется – ее походка становится увереннее, плечи распрямляются.

Не могу не сказать про туфли. Недавно посчитала, их у меня восемьдесят две пары. Я их не боготворю и от них не завишу. Некоторые даже не помню. Туфли – это мой emotional outlet [41] . В покупке одежды или мебели всегда есть риск, что не подойдет или разонравится. В покупке туфель нет никакого риска. Они двадцать лет могут ждать своего часа, и ничего с ними не случится, ведь мой 36-й размер уже никуда от меня не денется. Это risk-free investment [42] . Я не употребляю наркотики, не рискую на бирже, всегда пристегиваюсь в автомобиле и почти своевременно плачу по счетам. Я покупаю туфли просто ради того, чтобы не делать других глупостей.

По-моему, это ужасно несправедливо – получать в один и тот же день рекламный имейл о распродаже замечательных сумок и счет по кредитной карточке от Amex [43] , дотошно подводящий итоги незабываемого лондонского шоппинга. Я еще парю в облаках, вспоминаю, как здорово провела время и отвела душу в Harrods , какие были потрясающие скидки в Diana von Furstenberg , и вдруг – неумолимая проза жизни – «к уплате»! Если бы я была клиентским менеджером Amex , непременно присылала бы вместе с извещением утешительное письмо примерно такого содержания:

...

«Уважаемый клиент, в прилагаемом счете мы обобщили ваши лучшие впечатления о лондонской поездке. Надеемся, обе сумочки будут неизмено радовать вас своей классической элегантностью, а неповторимые украшения привлекут внимание поклонников и впо следствии перейдут по наследству вашим внучкам и правнучкам. Поздравляем, вы сделали выгодные инвестиции. Всегда готовы к услугам.

Ваш Амекс».

Вот такой счет совсем не обидно оплачивать!

Не раз замечала, что шопоголизм с трудом вписывается в немецкую картину мира. Среди сотрудников KPEY у меня мало единомышленников. В Германии очень ответственно подходят к планированию будущего, поэтому экономность считается одной из главных национальных добродетелей, практически эквивалентом ответственности. Впрочем, за последние годы многое изменилось. Некоторые мои немецкие коллеги, особенно постарше, с тоской вспоминают золотой век 50–80-х годов в ФРГ, когда женщины не работали, очередей за социальным пособием не было и в помине, иностранцев тоже, у всех была работа, зарплату постоянно повышали и каждая семья строила собственный дом. А сегодня по миру разъезжают экспаты-космополиты, меняют компании как перчатки, не беспокоясь о будущем, покупают спортивные машины, проводят отпуск в Чили или в круизе вокруг Шпицбергена. Тем, кто добросовестно работает и платит по ипотеке, за ними не угнаться, а ведь хочется. Уже не так очевидно, что считать правильным. Каждый делает свой выбор: кто-то откладывает на черный день, а кто-то покупает ненужные сумочки для поднятия настроения.

Глава семнадцатая На три буквы – МВА!

Роттердам. Интервью в МВА -школе:

– У тебя серьезные рекомендации, замечательные эссе, яркая биография – можно продолжать бесконечно. Но разве о тебе говорят все эти бумаги? Ты не из тех людей, кто готов спорить в классе, отстаивая свое мнение, кто стремится совершить невозможное. Я вижу перед собой растерянного, застенчивого, сбитого с толку человека, который сам не знает, чего хочет. Мы свяжемся с тобой через пару дней.

Так закончилось мое собеседование в бизнес-школе. Говорят, кандидатов частенько проводят через стресс-интервью, чтобы оценить их волю к победе и самоконтроль. Честно говоря, я ожидала чего угодно, только не этого. Это я-то молчаливая, скромная и не знаю, чего хочу?!

Возвращаюсь домой и мысленно составляю ответ, который завтра же нужно отправить.

...

«Возможно, во мне нет напористости, у меня мягкий голос и женственные манеры, но это совсем не значит, что я не умею отстаивать свое мнение или достигать намеченных целей. Мне тридцать два года, у меня два университетских диплома, СРА-квалификация, почти десятилетний опыт работы в трех странах и в крупнейших корпорациях мира, двое детей и двенадцать лет брака за плечами, а моя среднестатистическая ровесница в Европе только-только закончила университет. Если этих фактов недостаточно для того, чтобы убедить RSM [44] в моем умении добиваться невозможного, вряд ли я смогу найти новые аргументы. Но хочу отметить, что, если вы меня не примете, это будет такая же потеря для вас, как и для меня».

Декан лично позвонила через день и подтвердила, что меня приняли. Уф! Я почти испугалась.

Договорились пообедать с Селин. Из-за моих командировок и переживаний в связи с ремонтом и возможной новой работой Алекса, мы не болтали по душам уже несколько месяцев, а мне не терпелось рассказать ей об интервью на МВА . Надеюсь, она по достоинству оценит мой дерзкий ответ и порадуется за меня!

– А ты уверена, что Уве тебя отпустит в начале января, во время сезонного аврала? И кто будет делать твою работу?

Селин как будто подменили. Она не смеется и периодически вставляет в разговор замечания типа «ну тебе вряд ли известны все подробности» или «у тебя же нет опыта в этой области». На нее иногда находит – лучше не обращать внимания. Я пробую сменить тему и перевожу разговор на новые проекты. Оказывается, Селин сама напросилась заниматься работой расчетного центра, на которую новый босс все-таки согласился: корректировкой контактных листов, рассылкой поминаний, составлением календарного плана для Уве. Что-то тут не то. Она же умная, неужели ей не скучно?

Ланч с Селин не удался, зато сюрприз преподнесла Камилла. Ее отдел собирались переводить в Лондон, так как новый начальник оттуда и не хочет переезжать в Германию. Сразу после того как об этом объявили официально, Герман сделал Камилле предложение в письменном виде – из двадцати восьми пунктов. Он предлагает ей не ехать в Лондон, а остаться с ним, обещает предоставить достойное жилье, за которое будет платить сам, потому что его предыдущий дом пришлось оставить бывшей жене, и Камилла в этом не виновата (вот оно – немецкое понятие о справедливости). Герман предлагает Камилле совместно вести хозяйство и поделить поровну домашние обязанности, разрешает ей разумную часть зарплаты оставлять себе «на булавки». Он ожидает от нее участия в воспитании его детей, соглашается воспитывать Макса, которого готов даже усыновить, и хочет еще одного ребенка. При этом Камилла должна продолжать карьеру в своих же собственных интересах, чтобы избежать депрессии и низкой самооценки.

Мы с Тамарой сто раз читали и перечитывали это рацпредложение вдоль и поперек, но так и не решили, то ли Камилле сказочно повезло встретить честного и ответственного мужчину, то ли он все-таки дурак. Одно ясно – ей не хочется выходить замуж от безысходности. Ей все меньше и меньше нравится Германия, а одна в Лондоне с ребенком и ненормированным рабочим днем она не справится. Другой работы здесь для Камиллы пока нет. Герман предлагал похлопотать о внутреннем переводе на какую-нибудь другую позицию в Бонне, но она не хочет быть обязанной будущему мужу, во всяком случае до тех пор, пока не решится принять его предложение. Я ее прекрасно понимаю.

Камилла вроде бы слышала, что Регина собирается уходить, а Селин рвется на ее место. Я понятия об этом не имею, но мне кажется, повышать сейчас все равно никого не будут. А Селин совершенно не похожа на человека, который способен выстраивать долгосрочную карьерную стратегию по захвату власти. Она импульсивная, эмоциональная и слишком непосредственная. Правда, обе подруги считают, что я ее недооцениваю.

Мне с самого начала казалось, что у Камиллы с Германом ничего не получится. Не похоже, чтобы он воспринимал ее карьеру наравне со своей собственной. Именно поэтому я обрадовалась, когда через пару месяцев узнала, что Камилла нашла прекрасную работу в Хельсинки и уезжает туда. А еще через год она огорошила меня новостью, что вышла замуж за инженера из Nokia и они уже ожидают пополнение в семье.

* * *

Первый день МВА . На курсе примерно девяносто студентов. Оказалось, среди нас есть писатели, конструкторы буровых установок, банкиры, владельцы собственных компьютерных фирм, журналисты, инженеры, военный, священник, несколько ученых и даже один автогонщик! На потоке восемнадцать национальностей и всего двенадцать девчонок! Нас разделили на группы, в каждой по шесть человек. Говорят, первая группа запоминается надолго, ведь с этими людьми ты совершаешь переход от обычной жизни к двухлетнему МВА -марафону.

Накануне в поезде по дороге в Роттердам я успела прочитать примерно двести страниц, и похоже, именно столько мне предстоит читать каждый день в течение следующих двух лет. Хорошо учиться в зрелом возрасте и не чувствовать себя бедным студентом – можно жить в Хилтоне, заказывать ужин в номер и гулять по магазинам, если ничего умного в голову не приходит.

Наше первое задание – написать устав группы: кто за что будет отвечать, кто руководить и какие у нас приоритеты. Конечная оценка всегда зависит от общего результата, и из-за этого немного не по себе. Задания придется делить на части и надеяться, что остальные все сделают на совесть. Это имитация обычной рабочей ситуации, когда в проект попадают самые разные люди. Вот и приходится друг на друга полагаться, потому что делать все самому невозможно и уж точно неэффективно.

В течение следующих десяти дней «я» превратилось в «мы». «Мы» – это наша учебная группа из шести человек и весь курс, сотня наивных идеалистов, которым хочется покорить мир. Ощущение, будто проснулась в раю в окружении трудолюбивых людей, всю душу вкладывающих в любимое дело. Это чувство испытывают здесь все. Кажется, что я знаю своих сокурсников всю жизнь. Мы просто не могли не встретиться, потому что созданы друг для друга.

Алекс – математик из Англии, с недавнего времени он поднимает на ноги экспериментальный стартап в Утрехте. Мерседес работает в исследовательской компании и руководит проектами по внедрению в производство в Голландии новых медикаментов, а в свободное время играет в женской команде регби. Марко – специалист по страхованию в компании, которая специализируется на случаях похищения с целью получения выкупа. В свободное от учебы времени он рассказывает нам о разных видах шантажа в Латинской Америке. Эрик создает и перемещает по всему миру shared service centers [45] . Франк – священник и по совместительству инженер. Четыре национальности, пять стран, двенадцать детей на шестерых. Во время учебы количество детей вырастет с двенадцати до семнадцати.

Как оказалось, у всех настал переломный момент в карьере, решение получить EMBA [46] далось очень непросто. На работе многие смотрят на нас подозрительно – из-за того, что нам больше всех надо. Но здесь и сейчас мы оказались в компании единомышленников, неуспокоенных, ищущих, читающих, спорящих и при этом не воспринимающих себя слишком серьезно. Все мы пришли учиться, понимая, что нам чего-то не хватает для дальнейшего карьерного продвижения: кто-то хороший инженер, но не разбирается в финансах, кто-то прекрасный стратег, но не умеет руководить людьми, кто-то замечательно оценивает рыночную ситуацию, но не может найти способ передать свои знания другим и теряется, выступая перед публикой. Признание собственного несовершенноства помогает относиться к себе с юмором. Мы готовы делиться историями собственных проколов и неудач. Намного веселее учиться, когда работа над ошибками сопровождается добродушными шутками.

На лекциях по лидерству мы обсуждали отрывки из фильмов «На грани разрыва» ( Breaking up ) и «Деловая женщина» ( Working Girl ), чтобы сравнить разные пути возникновения и развития конфликтов. Только представьте себе, вы собрали пятьдесят словоохотливых студентов, и всем есть что сказать, у всех накипело! Кажется, в этой наэлектризованной атмосфере и мои мозги работают втрое быстрее.

В Роттердаме я первый раз в жизни встретила преподавателя по бухучету, которому не важны арифметические ошибки. Главное – умение студента видеть общую картину. Если ты верно определил главную причину убытков компании, но неправильно сложил цифры, все равно ответ засчитывается. А лектор по статистике сначала рассуждал о возможности предсказать результат парламентских выборов в разных странах, а потом предложил нам поиграть в суд. Класс разделился на две команды: менеджмент корпорации против женщин-сотрудниц. Профессор выступал судьей. Команды получили сводные данные по некоему предприятию: зарплата работника, его стаж на предприятии, уровень образования, стартовая зарплата, часы переработок и много всего другого, даже количество использованных больничных дней в году. Женщинам нужно было доказать в суде, используя статистический анализ, что на этом предприятии при прочих равных условиях женщинам платят меньше. В процессе игры сразу стало понятно, что данные можно сочетать и интерпретировать как угодно, от перемены мест слагаемых результат легко изменяется на прямо противоположный. В итоге никто не выиграл, но все многому научились.

На занятии по Public Relations тоже была ролевая игра. Одна из команд была правительством страны Экваландия, вторая – мультинациональной корпорацией, производителем одежды, третья – правозащитниками.

Экваландия пытается привлечь иностранных инвесторов. Считается, что для этого все средства хороши. Правительство узаконило рабство и выпустила меморандум: «Приходите, дорогие инвесторы, и покупайте наших рабов. Они будут бесплатно работать на вас всю жизнь, их дети тоже будут принадлежать вам. Нужно только обеспечить их жильем, питанием и медицинским обслуживанием, поскольку если раб умрет, заменить его можно только за счет детей, родившихся в неволе». Правозащитники возмущены и грозят бойкотировать продукцию, произведенную в Экваландии. Корпорация понимает, что такие условия ей невыгодны, так как рабы в итоге обходятся слишком дорого и привлекают ненужное внимание.

Потом Экваландия отменяет рабство, но не вводит минимальной зарплаты. Правозащитники не успокаиваются. Корпорация готова платить работникам один цент в час и при этом кормить их и одевать. Но и такая сделка не состоялась, потому что никто не смог определить, много это или мало.

В конце концов Экваландия вводит минимальную зарплату – два доллара в месяц. Правозащитникам нечем крыть. Они решают запретить детский труд. Корпорации все равно. Правительство против: дети бросают школу в десять-одиннадцать лет, куда же они должны идти, если работать им нельзя? Воровать или торговать наркотиками? В итоге команды так ни о чем и не договорились, корпорация решила попытать счастье где-нибудь еще, потому что Экваландия вечно меняет правила.

Но самые важные знания на лекциях мы получаем друг от друга. Сокурсники рассказывают случаи, известные им по работе, например о том, что работники одного из заводов Philips не доверяют менеджменту, что Rolls Royce перестал производить автомобили, сосредоточившись на авиа– и корабельных двигателях, как происходит сокращение расходов в Shell , как банкиры выдают кредиты. И еще миллион уникальных историй, которых не найти ни в одном деловом журнале.

Преподавательница по нетворкингу [47] Карен Стивенсон прославилась тем, что участвовала в проектах американских разведок, исследуя сети контактов преступных и террористических групп, таких как «Аль-Каида» или наркомафия. Кроме преступности она изучает циклы распространения эпидемий, к примеру птичьего гриппа. Карен была консультантом некоторых крупных корпораций, советовала им, как оптимизировать обмен опытом внутри компании, на что обращать внимание при слияниях, поглощениях и внутренних ротациях.

Теория Карен гласит: в обществе существует неформальный нетворкинг. Люди играют роли, и распределение этих ролей совсем не случайно. В каждой организации есть обычные работники и есть три типа неформальных лидеров: hub («душа компании»), gatekeeper («страж») и pulsetaker («барометр»). Зная, кто есть кто в твоей организации, можно правильно использовать людей.

«Душа компании» – это самый общительный человек. Он со всеми знаком, в курсе последних новостей, имеет полторы тысячи друзей в Facebook и постоянно на виду. В худшем варианте – это болтун, пустозвон и сплетник. В лучшем – инициатор открытых дискуссий и голосований. Самое главное в поведении такого человека – искренность, он не использует полученную информацию в корыстных целях, не строит интриг. Такие люди идеальны в рекламных и предвыборных кампаниях. Их проблема в том, что часто они не могут отличить главное от второстепенного, устраивают всевозможные собрания, конференции, не всегда полезные и своевременные. Организаторы из них часто никудышние, не говоря уже о практически отсутствующем чувстве времени. Если нужно быстро распространить новость (причем так, чтобы не было понятно откуда ноги растут), лучше всего обращаться к такому человеку. Тамарка – типичная «душа компании». По-моему, она сама от себя частенько устает. Может, именно поэтому у нее случаются приступы отшельничества и человеконенавистничества.

«Страж» – хитрая лиса, серый кардинал и коварный стратег. Как правило это обитатель темного дальнего кабинета, молчаливый курильщик. Он всегда находится на пересечении информационных потоков – между отделами, между организациями, между боссами. «Страж» знает только нужных людей и крайне неразговорчив. Его главное достоинство – умение фильтровать информацию, выделять главное, находить нужные факты и аргументы для конкретного случая. В худшем варианте – это закомплексованный менеджер, который никем не умеет руководить и которого никто не любит. Он прячет любую крупицу информации, болезненно воспринимает чужую осведомленность, подставляет коллег. И все это – чтобы произвести впечатление незаменимого эксперта. «Страж» верит, что залог успеха не в личных качествах, а в осведомленности. В лучшем варианте – это идеальный переговорщик, блестящий спикер, адвокат или лоббист, который знает, к кому и с чем подойти. Думаю, Уве – «страж», причем не самого высокого пошиба. Надо быть осторожнее и не слишком ранить его самолюбие, наверняка моя затея с МВА , доставшаяся ему в наследство от Клауса, стоит у него поперек горла.

«Барометр» – это старый мудрец, хранитель корпоративной истории и олицетворение стабильности, обычно тихий, часто самый опытный и самый неамбициозный человек в коллективе. Его сложнее всего вычислить в организации. Он пользуется доверием, совершенно к этому не стремясь. Пока все в порядке, его не замечают, всем кажется, что этот человек ничем важным не занят. Но, как только происходит что-то из ряда вон, какая-нибудь реорганизация или реструктуризация, все непременно хотят узнать его мнение, посоветоваться и даже просто держаться поближе. Этот человек идеально чувствует баланс в коллективе, подводные течения и волнения. Он может дать мудрый совет по поводу карьеры или настроения босса. Иногда «барометры» – это умные и наблюдательные новички, которые чувствуют, что их время еще не пришло, поэтому просто держат нос по ветру и набираются опыта. Эти люди могут убедить кого угодно в чем угодно, потому что у них очень высокий кредит доверия. Окружающие убеждены в их бескорыстии. Из «барометров» получаются хорошие миротворцы. На них часто опираются молодые или дурные руководители, чтобы втереться в доверие к коллективу. «Барометры» пассивны, на них нельзя рассчитывать в открытом конфликте или сложных переговорах. Нужно заручиться их поддержкой заранее и один на один. Классический пример такого типа лидеров в лучшем проявлении – Камилла.

* * *

Впереди два года учебы, контрольные, экзамены, много чтения и практических заданий, а в качестве бонуса – обменные программы в Йоханнесбурге и Гонконге! Но пора возвращаться к реальности – офисная жизнь тоже не стоит на месте. В следующую пятницу мне придется отпрашиваться пораньше, чтобы сдать к утру субботы первую курсовую.

Глава восемнадцатая Дружба и служба

Однажды в корпоративном кафе я услышала как Селин жаловалась нашей общей подруге Кассандре на одного из коллег.

– Терпеть не могу этого козла! И подумать только, нашлись целых две женщины, способные его выносить!

– Какого козла? Какие женщины? – присоединяюсь к разговору.

– Ханс, – продолжает взахлеб Селин. – Я прямо из себя выхожу, когда он светит у меня под носом своей лысиной и все время треплется по мобильному то с женой, то с любовницей со второго этажа.

«Козел с лысиной, женой и любовницей» – это первое что я услышала о Хансе на второй неделе своего появления в KPEY . Ему лет сорок пять, двадцать из которых он добросовестно просиживал штаны в разных окологосударственных компаниях, где в основном требовалось проявлять должное смирение и почтение, коими он владеет в совершенстве. Других достоинств, если верить Селин, у него обнаружено не было. Отдел незадолго до этого основательно перетрясли, кто-то уволился, кто-то перешел в другое подразделение. Ханс оказался старше всех оставшихся сотрудников и поэтому занял место у руля. Правда, формально начальником его так и не сделали. Юрист-международник из него никакой – Селин поняла это довольно быстро. Так бывает: двадцать лет проработал и ничему не научился, а уволить ни у кого рука не поднялась. Единственное, что он делает добросовестно, – изучает все внутренние циркуляры о назначениях и увольнениях, пресс-релизы, сообщения о новых проектах и решениях вышестоящего начальства.

Однажды на проверку к ним в отдел пришел довольно мудреный контракт на покупку железной руды. Селин сделала всю работу и отправила предложения менеджеру проекта, из вежливости поставив в известность Ханса. Он попытался вмешаться и отменить некоторые ее решения. Возник спор. Аргументы на него не действовали. Селин не сдалась, послала запрос в американский офис и спустя пару дней получила от них ответ в свою пользу. Ханс вызвал ее на совещание. Вообще-то они тогда сидели в одной комнате и при желании могли совещаться хоть с утра до ночи. Но Хансу нужна была драма.

– Селин, мне нужно с тобой серьезно поговорить. Я чрезвычайно разочарован в тебе.

– Я тоже в тебе разочарована, Ханс.

– Вот здесь (вертит у нее перед глазами корпоративным уставом, в котором представлена структура отдела) указано, что я твой руководитель. Я отвечаю за работу отдела. Ты не имела права связываться с американским офисом и подвергать критике мое мнение.

– Ханс, сам факт, что тебе приходится размахивать передо мной этой бумажкой, говорит о том, что ты мне не руководитель. Мы просто работаем в одном отделе. Я прислушиваюсь к мнению коллег, но только тех, кого уважаю. Ты к ним не относишься. Ты ничего не понимаешь в торговом праве, и тебя держат на этой работе просто из жалости. Я ничего тебе не должна.

– Мне придется рассказать об этом начальству.

– Мне тоже.

Начальство, естественно, самоустранилось, как это всегда и бывает. Я пока еще не встречала случая, чтобы боссы склонились на чью-либо сторону в рабочем конфликте. Хансу и Селин посоветовали не выносить сор из избы и работать сообща, пока им не найдут руководителя. А это будет нескоро, ибо введен режим экономии. Они целый год друг с другом не разговаривали, и в конце концов Селин перешла в наш отдел. Еще через пару месяцев Ханс пристроился куда-то в кадровое управление. С никчемными политкорректными бездельниками так часто бывает. Это закон природы. Главное – делать вид, что все хорошо.

Мне стоило внимательнее отнестись к той истории с Хансом. Сначала я была очень рада, что подменить меня в течение полутора недель установочной сессии МВА поручили Селин. Всегда спокойнее, когда твой проект в профессиональных руках. В Роттердаме на переменах или перед сном я старалась следить за своим Blackberry хотя бы одним глазочком. Я была поражена, заметив, как с каждым днем увеличивался поток внутренних сообщений о том, в каком беспорядке Селин нашла мою документацию и как много упущений ей пришлось ликвидировать. Последнее из них гласило: «Стадия проекта опасно затягивается». Либо Селин дорвалась до власти и упивалась положением руководителя важного процесса, стараясь продемонстрировать всем вокруг свою незаменимость, либо она просто не умеет контролировать эмоции и выплескивает накопившийся стресс без злого умысла. Она не позвонила и не захотела выслушать объяснения – все-таки я этим занималась два месяца. По возвращении мне удалось быстро затушить разгоравшийся пожар, но это был еще не конец.

После первого же звоночка на вступительной неделе МВА мне нужно было раз и навсегда вычеркнуть Селин из жизни, превратить ее в математическую переменную в карьерном уравнении со многими неизвестыми. Но я предпочла вести себя так, будто ничего не произошло. Надеялась, что все образуется. Оправдывала себя тем, что поступаю как настоящий профессионал. Теперь, когда я, бывает, долго ворочаюсь в постели перед сном и вспоминаю самое начало этой истории, мне ужасно хочется все переиграть и отомстить, я просчитываю ходы, ищу слабые места в обороне противника, готовлю ехидные комментарии, которыми можно было бы между прочим прилюдно уязвить.

Селин передали мой проект. Все будто бы встало на свои места. Из-за МВА и участившихся командировок я редко появлялась в офисе, а когда появлялась, думала только о том, как бы не забыть сделать что-нибудь важное.

Одно из первых последствий МВА – потеря связи со старым коллективом, потому что некогда и потому что запас общительности все-таки не бесконечный. Казалось, коллеги никуда не денутся. Потом неожиданно ушла Регина. Ушла к конкуренту. А когда из KPEY кто-нибудь уходит к конкуренту, его просят сдать компьютер и покинуть офис в тот же день, чтобы не дать возможности переманить или спугнуть клиентов.

Началась схватка за Регинины проекты. Большие проекты – большие клиенты, большие бонусы. Вот тогда-то и стало ясно, что Селин совсем не случайно, а вполне умышленно и последовательно чернила мою репутацию. То она забудет мне рассказать о важном совещании, то грубо вмешается в телефонный диалог, то невзначай исключит меня из цепочки имейлов. Часто бывает, что после смены власти люди пытаются выбиться в фавориты.

Эту агрессивность заметила Кассандра и, оказывается, даже спрашивала Селин, в чем дело. На что получила ответ, мол, мы просто «слишком разные». Кассандра-то и открыла мне глаза на то, что творилось в офисе. До этой истории за Селин закрепилась репутация неглупой, энергичной, исполнительной, но чересчур неуравновешенной девушки, которой уже давно пора замуж, но пока никто не берет. Но во время моего отсутствия, как оказалось, она прекрасно себя зарекомендовала и клиент очень тепло о ней отзывался. Кроме того, появился новый бойфренд, с которым как будто бы все прекрасно складывалось, начались даже разговоры о том, чтобы жить вместе. Селин воспряла духом, поверила в себя, избавилась от пирсинга, начала женственно одеваться, убрала из лексикона крепкие ругательства и старалась почаще бывать на виду у начальства. А Уве – все еще новичок, он любому доброму слову рад. Ему выгодно было сохранять ситуацию, в которой две амбициозные подчиненные работают с полной отдачей в надежде заполучить чужие проекты.

Что бы там ни было с загадочным преображением Селин, мне самой нужны Регинины проекты, тем более что в Люксембург вслед за Алексом меня пока не зовут. Значит, нужно и в сложившихся обстоятельствах найти возможность расширить имеющийся опыт. Кроме того, я не хочу уходить, поджав хвост. Самое лучшее, что можно услышать, увольняясь из KPEY , – дежурная фраза it’s a real loss [48] . Так говорили про Клауса. Так говорили про Регину. Всего один вечер, но говорили. Пусть это формальность, но я хочу, чтобы так же сказали и про меня. Я сделаю для этого все, даже если придется провести следующие несколько месяцев под непрерывным обстрелом.

Иду к Уве просить главный проект Регины. Он, конечно, относится ко мне настороженно, но как будто бы уважительно. А у меня есть план.

Список своих преимуществ я старательно составляла всю ночь и заучивала наизусть. Вот и сработало! Мысленно показываю Селин язык, но понимаю, что борьба еще только начинается.

Глава девятнадцатая Кадры решают все

Кадровый отдел не просто служба по набору персонала. Он занимает особое положение в структуре любой компании. Это посредник между руководством и рядовыми сотрудниками. Все изменения корпоративной политики в первую очередь сказываются на принципах работы кадровиков. Присмотревшись к ним повнимательнее, можно найти ответы на очень важные вопросы: чего ожидают от персонала, каковы критерии оценки их достижений, нужны компании яркие индивидуальности или ставка делается на послушных исполнителей? Причем зарплаты и бонусы далеко не единственный и не самый важный фактор. И если в компании складывается нездоровая атмосфера, кадровая служба заболевает первой.

Текучка персонала в KPEY колеблется между тридцатью и пятьюдесятью процентами, то есть фактически каждые три года коллектив полностью меняется. Работник воспринимается как принтер, выпускающий отчеты для клиентов, который имеет свой срок службы. Раз так, никого в руководстве не волнует, что консультанты думают о своей компании, какие отношения складываются между коллегами и делятся ли опытные работники с новичками своими знаниями. Главное – чтобы отчет был сдан в срок и не вышел за рамки бюджета. Кто именно его сделал, кто кого при этом подсидел или оклеветал, чтобы получить проект, не имеет значения. Задача кадровой службы – смазывать отчетовыпускающий конвейер своевременными бонусами и избегать конфликтных ситуаций, которые отвлекают сотрудников. В отличие от консультантов, кадровики не приносят прибыли, у них нет премий за переработки и практически отсутствуют перспективы продвижения наверх. Но сами они отводят себе более значимую роль. Кадровая служба превращается в своего рода тайную канцелярию, которая осуществляет собственную политику, устанавливая дополнительные правила для сотрудников зачастую даже без ведома руководства.

Каждое мое столкновение с кадровиками KPEY подтверждало эту теорию. Да, сразу после переезда они мне очень помогли найти жилье и устроить детей в хорошие школы – для того, чтобы я как можно быстрее смогла сосредоточиться на работе. Но при каждом удобном случае они не упускали возможности подчеркнуть, что все мы, сотрудники, – только винтики большого конвейера и должны знать свое место. Я называю наших кадровиков корпоративными тыквами, у них натянутые фальшивые улыбки, толстая кожура и злые глаза, как у светильников на Хеллоуин.

Камилла мне рассказала такую историю. Герман искал себе сотрудника, и все предложенные отделом кадров кандидатуры ему не подходили. Нужен был молодой работник, сразу после университета или с небольшим опытом (не более двух лет), а приходили кандидаты старше тридцати пяти, которым эта работа была бы уже явно не по рангу. По разным причинам они готовы были согласиться, но вскоре наверняка возникли бы недовольство и трения. Может, эти кандидаты рассчитывали зацепиться и получить повышение через полгодика. Одна «тыква» из кадровой службы уговаривал Германа не ломаться и брать что есть, чтобы закрыть вакансию. С его точки зрения, заполучить более опытного работника на начальную позицию по дешевке было большой удачей. Но Герман уперся рогом и настоял на продолжении поиска. Так нашли в свое время Кассандру. Герман тогда специально подготовил ее к собеседованию с отделом кадров и приободрил – мол, «ничего не бойся, мы тебя уже выбрали». На интервью Касси попытались запугивать: она слишком молода, и поэтому первые шесть месяцев ей придется поработать практиканткой за ползарплаты – якобы такова политика компании. Касси – молодец, взяла время подумать и после интервью перезвонила Герману. Это было чистое вранье, никто подобную политику не устанавливал. Просто коропоративной тыкве захотелось пораспоряжаться и продемонстрировать Касси, от кого действительно зависят назначения в этой компании.

Отдел кадров отвечает за размещение вакансий на нашем сайте. Однажды выяснилось, что во все объявления одного из подразделений вставлялось требование «свободный французский» в дополнение к более или менее логичным «свободный английский» и «свободный немецкий». И все потому, что сотрудник, занимавшийся этим направлением, был француз, а большое начальство текст вакансий на сайте все равно не проверяло. Мы долго не могли понять, почему у нас такое количество франкоязычных кандидатов, пока Касси не спросила у Германа, зачем год назад в объявлении о вакансии требовался свободный французский, если с тех пор не было ни одного французского проекта. Подняли скандал, проверили сайт, виновного нашли, но он оправдался тем, что французский язык подтверждает международную ориентацию и полезен для юристов. Конфликт спустили на тормозах, потому что с кадровиками не любят связываться.

На одном из занятий МВА мы обсуждали бизнес-модель Southwest Airlines, чья кадровая политика повсеместно признана эталоном. Эта авиакомпания – первый в истории бюджетный перевозчик, совершающий рейсы между крупными городами Америки из маленьких недорогих аэропортов. Она существует около тридцати лет и за это время ни разу не закрыла год с убытками, в отличие от конкурентов, у нее самый большой пассажиропоток. И это все потому, что летают они недалеко и очень часто. Отец-основатель авиакомпании Херб Келлехер в 70-х годах начинал с того, что возил нефтяных бизнесменов между Далласом, Хьюстоном и Сан-Антонио. К примеру, у Delta билет стоил тогда около трехсот долларов, у Southwest Airlines — втрое дешевле. При этом стюардессы на борту носили форму чирлидеров (топы и шортики). Они разминали бизнесменам плечи и расспрашивали, как прошел день.

Потом к полетам по Техасу добавились маршруты между крупными городами по восточному и западному побережьям. Сейчас основными клиентами Southwest Airlines являются семьи с детьми, пенсионеры – простые американцы, летающие по своим делам. Средняя цена билета – семьдесят долларов. Стюарды и стюардессы больше не наряжаются в чирлидеров, зато постоянно развлекают пассажиров шарадами и розыгрышами. Очень популярен конкурс по разматыванию на скорость рулонов туалетной бумаги вдоль рядов над головами так, чтобы бумага не порвалась. Иногда в полете пассажиры рассказывают смешные истории из своей жизни или поют караоке.

Southwest Airlines много раз выигрывала конкурсы на самую надежную, быструю и прочую самую-самую авиакомпанию. Она реже всех теряет багаж и задерживает рейсы, у нее меньше жалоб от пассажиров. Ее самолеты летают чаще, чем у конкурентов, время обслуживания между рейсами – пятнадцать минут, тогда как другим компаниям требуется полчаса или больше. И при всем этом средняя зарплата ее сотрудников на двадцать процентов ниже рынка. А соотношение членов экипажа и количества пассажиров втрое меньше. В чем секрет? Почему люди соглашаются работать больше, аккуратнее и быстрее за меньшие деньги? Почему пилоты не считают зазорным помочь в уборке салона или погрузке еды на борт, чтобы вылететь вовремя? На чем держится такая «эксплуатация»?

Секрет в особой корпоративной культуре, которую компания активно рекламирует и утверждает, – в Southwest Airlines веселый коллектив и всегда праздничная атмосфера. Пилоты, например, летают в шортах-бермудах и футболках. Ради этого многие согласятся работать за меньшие деньги. Уже тридцать лет как эта модель работает. Одно серьезное «но»: в процессе отбора кадров сознательно отсеиваются чересчур амбициозные кандидаты и те, у кого нет чувства юмора. Там не нужны люди, рассчитывающие на карьерный рост, пилоты, которые хотят водить самый большой самолет на свете и посмотреть весь мир.

Вот, например, что было написано в объявлении о приглашении на работу в Southwest Airlines: Work at a place where wearing pants is optional. Not to mention high-heeled shoes, ties and panty hose. Because at Southwest Airlines we do things a little differently. And it´s obvious just by looking at us, especially when we don´t wear pants… We are always looking for people who take their job seriously, but not necessarily themselves. So, if you are a bit of a ham and usually allergic to stuffy uniforms call our Job Hotline [49] .

Недаром эта замечательная идея попала в учебники. Я бы, правда, не пошла к ним, потому что для меня важно зарабатывать много и как можно чаще. Престиж тоже не пустое слово. Я серьезно к себе отношусь и хочу прогрессировать. Будь я пилотом, мне бы не захотелось летать в бермудах и помогать чистить салон между полетами. И никакие шутки-прибаутки ситуацию бы не исправили.

На своей нынешней работе в KPEY я готова сидеть ночами, часто беру дополнительную нагрузку. Если по статусу ее должен был делать мой начальник или даже начальник начальника, это поднимает меня в собственных глазах. А потом – я рассчитываю на бонус. Назло тыквам из отдела кадров. Но речь только обо мне, а у Southwest Airlines есть и будет более чем достаточно кандидатов, которые мечтают работать совсем по-другому.

Southwest Airlines – это слаженный коллектив со своей атмосферой, традициями, нормами поведения, устоявшимися связями между людьми, взаимовыручкой и командным духом. KPEY — это царство одиночек, которые время от времени заключают по необходимости стратегические альянсы. И каждый готов к тому, что напарник завтра объявит об увольнении, а еще через пару недель ты перестанешь о нем вспоминать.

Глава двадцатая Люксембург

Все-таки они меня позвали! Вместо подготовки к интервью я читаю Cold Steel: Lakshmi Mittal and the Multi-billion-dollar Battle for a Global Empire [50] – биографию Лакшми Миттала и историю слияния двух сталелитейных гигантов, написанную Тимом Буке и Байроном Ози.

Лакшми Миттал родился в Индии, в довольно бедной, по европейским меркам, семье розничного торговца. Как и многие индусы, Лакшми поехал искать счастья и денег на чужбину, так как сорок лет назад в Индии ловить было практически нечего. В Индонезии он основал фабрику по переработке металлолома. Было ему тогда лет двадцать пять. Потом еще одну. И еще. С ним в Индонезии работал и мой будущий начальник – Мистер А., который в ту пору был просто кассиром. Многие индусы, кто начинал с Митталом, остались ему верны до сих пор. Ездили работать то в Тринидад, то в Мексику, то в Казахстан, то в Румынию, то в Украину – словом, туда, где были нужны проверенные люди.

Во времена приватизационных волнений 80-х и 90-х годов в Восточной Европе Миттал специализировался на скупке полуразрушенных заводов с дешевыми ресурсами и рабочей силой, тут производилось много низкосортной стали. Arcelor был основан в 2002 году в результате слияния трех бывших государственных предприятий: французского Usinor , люксембургского Arbed и испанской Aceralia . История каждой из этих компаний длится уже лет сто пятьдесят. Arcelor был знаменит в Европе своей инженерной мыслью, уникальными разработками и корпоративной культурой. Это был европейский аристократ, специализировавшийся на высокотехнологичной и нержавеющей стали.

В начале 2000-х Миттал был первым сталелитейщиком в мире, Arcelor – номером два. Они идеально друг друга дополняли, так как не пересекались почти ни в одной стране, не имели общих клиентов и общих рынков сбыта. С точки зрения Миттала, слияние в той или иной форме напрашивалось. Не так думали в Arcelor . Их генеральный директор как-то пошутил, что Миттал выпускает дешевый одеколон, тогда как его компания производит парфюм. По мнению европейцев, он был парвеню и голодранец.

Совершенно очевидно, мирного слияния быть не могло. У Лакшми Миттала остался лишь один выход – захватить Arcelor силой денежных знаков, то есть скупив его акции на рынке. Об этом было официально объявлено акционерам компании в 2006 году. На эту сделку века должны были дать разрешение антимонопольные комитеты и фондовые комиссии всех стран, где торговались акции хотя бы одного из предприятий, – США, Франции, Люксембурга, Бельгии, Испании, Нидерландов, – и Еврокомиссия.

Миттал нанял команду юристов, инвестиционных банкиров, лоббистов и пиарщиков, которым платил примерно миллион долларов в день в течение полугода. Она состояла в основном из талантливых и амбициозных выскочек из стран третьего мира: арабов, пакистанцев, ливанцев, индусов и им подобных – с гарвардскими или сорбоннскими дипломами. Arcelor защищался при помощи консультантов и советников, близких к руководству компании. Исход битвы был предрешен, потому что рано или поздно предприятия, которые неэффективно управляются и противятся глобальному развитию, либо разоряются, либо с кем-то сливаются. Интрига в другом – как именно разные экономические агенты действуют в подобной ситуации. Люксембургское правительство повело себя очень мудро. Душой и сердцем оно конечно же было за прежний Arcelor , но при этом не стало принимать никаких протекционистских законов, чтобы признать сделку недействительной. Хотя могли. Но такие политически мотивированные меры оттолкнули бы весь остальной международный бизнес и испортили бы репутацию герцогства как международного налогового оазиса под названием Taxembourg . Скрепя сердце правительство решило: пусть восторжествует справедливость и акционеры сами решат, что им выгоднее. Лишь бы штаб-квартира осталась в Люксембурге.

Тогда арселоровцы решили слиться с какой-нибудь достаточно большой и сговорчивой компанией, чтобы стать слишком большими для поглощения. На помощь позвали Алексея Мордашева, которому предложили 32 % акций будущего гиганта в обмен на «Северсталь». Мировая инвестиционная общественность тогда была в полном недоумении. Лакшми Миттал к тому времени уже был самым богатым жителем Англии, компания MittalSteel десять лет котировалась на Нью-Йоркской бирже, и информация о ней регулярно проходила международный аудит. Предложение Миттала акционерам Arcelor было дерзким, но публичным, со всеми условиями сделки любой желающий мог ознакомиться в интернете. Как же можно было сначала заявлять о нежелательности альянса между европейской и индийской культурой производства, а потом за закрытыми дверями подписывать секретный договор с никому не известным русским, стоимость активов которого неясна и компанию которого Путин в любой момент может послать по этапу вслед за ЮКОСом. Классический случай, когда обе альтернативы хуже.

Лакшми Миттал и его консультанты нашли юридическую уловку, при помощи которой смогли заставить правление Arcelor созвать внеочередное собрание акционеров и поставить на референдум предложение Миттала против сделки с «Северсталью». Индийский магнат победил в честном, изматывающем и дорогостоящем бою. Во многом продажа состоялась потому, что акционеры Arcelor получили неслыханную цену за свои акции, а любое правление публичной компании должно иметь веские основания, чтобы подобное предложение отклонить, ведь главная его задача – блюсти интересы акционеров. Сляние с «Северсталью» не сулило акционерам таких выгод.

Залогом победы Миттала в этой схватке авторы книги Cold Steel считают его готовность прислушиваться к разным мнениям и советам. Говорят, это редко бывает с харизматичными звездами. Лакшми Миттал делал все, что нужно было делать: ездил на поклон к правителям Франции и Люксембурга, смирял гордыню, давал множество интервью, игнорировал оскорбления, обсуждал футбол, вина, религиозную живопись и воспитание детей, участвовал в международных конференциях, выступал перед студентами и профсоюзами и, самое главное, был готов изменять условия сделки до тех пор, пока они не стали действительно выгодными для продавцов. Приятно, что моей потенциальной будущей компанией руководит человек, вошедший в историю.

Еще более мне приятна мысль жить в самой богатой стране мира (если считать доход на душу населения). Об истории Люксембурга я знаю мало, разве что такой анекдот.

В 90-х годах немецкий канцлер Хельмут Коль внес в парламент законопроект, который вводил новый десятипроцентный налог на доход от банковских депозитов, превышающих определенный лимит. В течение нескольких следующих дней миллионы немецких вкладов оказались в Люксембурге. Банкиры герцогства собрались вместе, купили несколько ящиков вина, подписали благодарственное письмо Колю и проследили, чтобы журналисты присутствовали при получении вина в Берлине. Говорят, это исторический факт.

* * *

Интервью мое проходит как хрестоматийный допрос с участием доброго и злого полицейских. В отличие от интервью Алекса, никакого шампанского и лобстеров. Поздний вечер, плохо освещенная комната для совещаний. Оказывается, мой будущий отдел переезжает в другое здание, и это единственное свободное от коробок место. Все устали и всем некогда. Им нужны люди, но некогда проводить отбор в разгар весеннего аврала с годовым отчетом. Люк (добрый полицейский) и Франк (злой полицейский) – оба французы, но как будто с разных планет.

В моих профессиональных качествах они не сомневаются, резюме и опыт работы говорят сами за себя, причина моего ухода тоже лежит на поверхности, все уже знают, что я, как верная жена-декабристка, готова последовать за мужем хоть на край света, не говоря уже о Люксембурге. Добрый полицейский расспрашивает меня о проектах и все время восклицает «замечательно!», «то, что надо!», «прекрасно!». Злой полицейский настороженно и недоверчиво интересуется, какие у меня недостатки и что я жду от новой работы.

– Я привыкла к динамичному ритму, к смене проектов, к авралу, люблю новизну, поэтому самые большие опасения у меня связаны с тем, чтобы в работе было достаточно разнообразия, чтобы она не превращалась в рутину.

– Но ведь это не недостаток, это комплимент.

– Наши недостатки почти всегда являются продолжением наших достоинств. Я уверена, что смогу справиться со своими функциями, в них нет ничего для меня незнакомого, именно это и настораживает. Я знаю, что в больших корпорациях специалисты часто имеют ограниченную сферу деятельности и хочу подчеркнуть, что сохранение широкого спектра обязанностей и возможность работать с другими отделами были бы для меня лучшей мотивацией в будущем.

– Именно такой специалист нам и нужен! – восклицает добрый полицейский.

– У нас колоссальная компания, в которой есть различные структуры и сферы ответственности, мы должны уважать принятое разделение обязанностей. Разумеется, проектов, сделок и транзакций всегда много, думаю, мы сможем обеспечить разнообразие тем, кто в этом заинтересован, – продолжает злой полицейский.

Интересно, они всегда такие? Злой полицейский куда-то спешит, добрый провожает меня до выхода.

– Я очень рад, что ты к нам пришла. Не так просто найти в Люксембурге специалистов с широким международным опытом. Уверен, мы вскоре с тобой свяжемся.

– Спасибо.

– Ну ты хоть рада?

– Нет, пока не рада, я волнуюсь.

– Почему?

– У нас было идеальное свидание, а вдруг потом вы не позвоните?

– Позвоню.

Я окончательно сбита с толку. Да, я хочу у них работать, мне нравится компания и нравится хороший полицейский. Злой полицейский все говорит правильно и по делу. Он вроде бы понимает, что я хороший работник, но чем-то я ему не нравлюсь.

Возвращаюсь уставшая и подавленная. Что-то будет дальше?

Наутро приходит имейл от Алекса: «Люк шептался с моим начальником (может, зарплату мою узнавал?), потом подошел, представился и сказал, что все будет прекрасно, как он надеется. Ты ему очень понравилась». Спустя еще час кадровая служба ArcelorMittal попросила сообщить им паспортные данные и дату рождения.

И вдруг звонок из Люксембурга.

– Это отдел рекрутинга. Хочу сообщить, что вчера вы произвели в целом очень хорошее впечатление, и мы получили задание готовить вам предложение. Но у Франка есть некоторые сомнения – не по поводу вашей квалификации, в ней как раз все уверены, – а из-за того, что вы слишком увлеченно рассказывали о своей нынешней работе. Он опасается, что в ArcelorMittal вам будет не так интересно. В этой связи Франк хочет еще раз встретиться. Это не интервью, а скорее дополнительная возможность для вас обоих получше узнать друг друга.

– Не могли бы вы поточнее описать, что это для меня означает? Что именно вызывает сомнения?

– Строго между нами – такое у нас впервые. Это и интервью, и не интервью. У Франка есть некоторые сомнения по поводу того, как вы сработаетесь. Думаю, вам нужно постараться наладить доверительные отношения, найти общие интересы, темы для разговора. Франк – относительно новый руководитель, он впервые выбирает сотрудника. Настоял на встрече один на один, без Люка, хочет сам сформировать о вас мнение.

Черт! И почему всем вокруг вдруг приспичило во мне сомневаться? А ведь я еще не успела сказать им ни слова об МВА . Похоже, Франк сомневается в моем будущем послушании. Что там рекрутеры посоветовали? Наладить доверительные отношения? Легко! Благо умением располагать к себе собеседника я овладела вполне, и запас веселых профессиональных историй всегда наготове. Если же это тест на способность адаптироваться к ситуации и играть по ролям, пусть знают, что лучше меня никого нет. И я, и Франк – явные интроверты, мы держим свое мнение при себе и избегаем любого проявления эмоций на работе, но мне по долгу службы приходится заводить разговор первой, искать точки схождения.

Скорее всего, Франк – «страж». Его больше всего настораживает, не буду ли я собирать и перераспределять важную информацию без его ведома. Значит, нужно подчеркнуть, что я из очень консервативной и зарегулированной немецкой компании с четко регламентированными коммуникациями и святым преклонением перед начальством, поэтому я знаю свое место и собираюсь многому у него, Франка, научиться.

Вторая встреча проходит на автопилоте, и из нашего часового разговора я не помню ни единого слова – была уставшая и нервная. Мне не нравилось втираться в доверие таким способом, но нужна была эта работа и эта страна, поэтому я решила, что все остальное будем решать потом. Спустя еще пару дней у Франка не осталось никаких сомнений.

Германия осталась в прошлом. Это была хорошая школа. После трех лет счастливого и во всех смыслах удачного брака я прошла через утомительные формальности развода со страной, куда когда-то так стремилась. Говорят, мужчину не узнаешь, пока не начнешь с ним разводиться. То же самое относится и к странам – в какой-то нелепой, причудливой форме. Если продолжить аналогию развода, с Финляндией мы просто не сошлись характерами, но расстались друзьями, без раздела имущества, с взаимными пожеланиями счастья. С Германией мы были друг друга достойны, это был страстный кровожадный роман, в конце которого долго и упорно составлялась опись имущества с привлечением адвокатов. Мы дрались за каждую копейку и готовы были проклясть друг друга.

Германия не отпускает людей с миром, тут принято заключать долгосрочные контракты, от которых не так-то просто избавиться: страховка, увольнительный бонус, выходная рекомендация, банковский счет, налоговая декларация, номера на машину – все становится полем битвы не на жизнь, а на смерть. Я победила, мне достался дом и все, что я заработала за время нашей совместной жизни.

Особенная интрига была связана со сдачей внаем дома. Нам пришлось объясняться с банкирами, выдавшими ипотеку. Их, конечно, можно понять: они ссудили несколько сотен тысяч евро странным русским, которые вскоре после покупки неожиданно надумали покинуть страну и укрыться в герцогстве, которое европейцы путают с Лихтенштейном, американцы считают швейцарским кантоном, а банкиры соседних стран проклинают за низкие налоги и строгое соблюдение секретности вкладов. Нас хотели заставить продать дом и вернуть деньги, но не на тех напали. Мы решили его сдавать. Вдруг еще вернемся? В итоге мы нашли расторопную маклершу, родом из Таиланда, которая подыскала для нас прекрасную семью экспатов, и банкиры остались довольны обеспечением кредита.

Как же я хотела жить в Германии – буквально из кожи вон лезла. Ну приехала, ну пожила. Думала – навсегда или хотя бы надолго. Пытаюсь обобщить ощущения от этой страны, и получается, что все они очень яркие и насыщенные. Скучно не было. Дружба загоралась с первого взгляда или с первой эсэмэски.

Если радость, то эйфория – от просторов, больших расстояний, быстрых поездов, многообразия на прилавках, больших денег, скорости перемен на работе, количества новых проектов и возможности каждый день узнавать что-то новое и удивляться. Ну а если разочарования, то такие раны и обиды, которые не скоро забудутся.

Мерный колокольный перезвон в течение трех лет успокаивал меня по утрам. Он внушал мысль, что есть кто-то, в чьи обязанности входит следить за размеренным течением жизни. Этот кто-то в случае чего поддержит и направит на путь истинный. Было приятно наблюдать аккуратненьких бабулек, только что из парикмахерской, садящихся на свой аккуратненький велик и сосредоточенно уезжающих вдаль. Каждое утро я шла на работу мимо булочных, соблазнявших ароматами корицы и капучино. «Долой целлюлит», – говорила я себе, но не всегда убедительно. Витрина с булочками и пирожными – образ, лучше всего характеризующий суть немецкой жизни: сладко и вредно.

В Германии я впервые в жизни ощутила смену времен года, насладилась каждым сезоном в отдельности. Все были неповторимы и по-немецки основательны. Зима – это прогулки по рождественским рынкам, которые из года в год радуют, как в первый раз. В Германии они начинаются обычно за четыре недели до Рождества и представляют собой маленькие городки из лубочных деревянных домиков-прилавков, с которых владельцы (часто они же и производители) продают елочные украшения, вязаные шарфы, шапочки для детей и взрослых, самодельные ювелирные украшения из натуральных камней и конечно же традиционный глювайн, сосиски в булочках, запеченную картошку с кварком (мягким сыром), вафли с вишневым вареньем и мои любимые Reibekuchen (немецкий вариант картофельных оладьев или драников), которые почему-то принято подавать со сладким яблочным муссом. Под рождественский рынок обычно отводят главные площади. Немцы стремятся побывать на нескольких, например в своем городе и в соседних, а потом на работе делятся впечатлениями. Сезон покупок открывается в декабре поисками подарков на Рождество, плавно переходит в январские распродажи и завершается в феврале рейнским карнавалом, на который я как истинный житель Дюссельдорфа смотрю несколько свысока. Празднование начинается в «бабий четверг». Ровно в 11 часов 11 минут все прекращают работать, власть переходит в руки женщин и начинается обрезание мужских галстуков. Чем больше срежешь, тем лучше. Каждого мужчину надо при этом поцеловать. В этот день все коллеги приходят на работу либо в самых идиотских галстуках, либо совсем без них. Начиная с «бабьего четверга» все главные улицы и в особенности питейные заведения Рейнского региона переполнены шутами, ведьмами, скоморохами, принцессами, героями мультфильмов и прочими веселыми персонажами. Кульминацией праздника считается костюмированный парад в «розовый понедельник», который объявлен официальным выходным. Участники парада развлекают зрителей розыгрышами, пародируют популярных политиков, танцуют на передвижных платформах, поют Viva Colonia! [51] и бросают тысячи и тясячи конфет в толпу зрителей. После «розового понедельника» празднование идет на убыль, но официально карнавал завершается в «пепельную среду» сожжением чучела зимы.

В марте расцветают немецкие парки и наступает пора велосипедистов, роллеров и бегунов, которые соскучились по возможности заниматься спортом на свежем воздухе. Каждую весну мы покупали очередной велосипед, давая себе обещание начать всей семьей кататься вдоль Рейна и любоваться буйством весенних красок. Еще одно сезонное безумство – устройство сада. Новый гриль, фиалки в маленьких горшочках перед крыльцом и конечно же переживания по поводу того, зацветут или нет редкие сорта каких-нибудь акаций или гиацинтов. В конце мая или начале июня горожане извлекают из подвалов маленькие чугунные стулья и столики с витыми ножками, располагаются перед домом, чтобы переброситься парой слов с соседями, понаблюдать за играми детей и оценить свою и чужую готовность к негласному садовому соревнованию. Для тех, кто к этому равнодушен, остаются ягоды и мороженое с передвижных лотков. И да здравствует офисная жизнь без колготок, а также пешие прогулки по горам и открытые бассейны по выходным!

В конце весны открываются уличные террасы и начинается сезон спаржи. Супы из спаржи, пюре из спаржи, спаржа в различных сочетаниях с рыбой и мясом – это майское наваждение. В каждом ресторане в это время года непременно есть особенное «спаржевое меню». В отличие от более южных частей Европы, в Германии обеды и ужины на свежем воздухе далеко не ежедневная рутина, а особенное летнее переживание. Пожарить мясо на гриле или посидеть с кружкой пива на Рейнском променаде – это событие.

Мое любимое время в Германии – это октябрь. Есть даже такое выражение «золотой октябрь», пора желтых листьев, все еще яркого, но гораздо более мягкого и уютного солнечного света, открытие сезона кашемира, новых шарфиков и пашмин – потому что для пальто еще рано, а в одном жакете уже прохладно. Во время вечерних пробежек в парке часто встречаются зайцы и ежики, и те, и другие – животные сумеречные, а настоящие сумерки начинаются именно в это время. Корицу и мускатный орех начинают добавлять почти во все блюда и напитки – печеные яблоки с корицей, булочки с корицей, кофе с корицей, мясной соус с корицей. Все уже вернулись из отпусков, похвастались загаром и обновками, конец года и подведение итогов не за горами.

* * *

На память коллеги из KPEY подарили мне книги о Бонне и Германии, англо-немецкий словарь финансовых терминов и выражений, а также фотоальбом с пожеланиями на четырех языках. Зачастую предложение начиналось на одном языке и заканчивалось на другом. Именно так и шла работа. Даже те из коллег, с кем мы почти не пересекались, написали очень трогательные слова – например что мне пойдут на пользу перемены и что аристократический дух Люксембурга преобразит мою жизнь. Одни замечали, что у меня embedded savoir vivre [52] , другие – что до меня никогда не встречались с таким количеством smart outfits [53] и будут скучать по моей шапочке, похожей на торт! До сих пор я считала, что embedded бывает только лизинг, хедж или деривативы.

Глава двадцать первая На новом месте

Переезд в другую страну – это всегда кризис. Речь, конечно, не о бытовых сложностях, хотя их хватает (иногда прямо оторопь берет, когда вдруг понимаешь, что не знаешь номера «Скорой помощи» или под рукой не оказывается жизненно важного документа). На новом месте все твои убеждения проходят проверку в непривычных условиях.

Самым сложным был, конечно, первый переезд в Финляндию. Мне почему-то казалось, что жизнь наших соотечественников за рубежом состоит из бесконечных праздников и побед. А как же иначе, ведь мы такая талантливая нация. Умеем адаптироваться к любым условиям, готовы учиться и работать не покладая рук. Это в своей стране не получается развернуться из-за экономических и политических сложностей, а на европейской-то благодатной почве сам бог велел!

Я была удивлена, узнав, что для финнов выходцы из СССР – прежде всего мелкие воришки, проститутки и пьяницы. Ну и конечно, «социальщики» – профессиональные бездельники, получающие пособие и не стремящиеся работать. Иногда попадаются программисты, инженеры, ученые и студенты, но общего впечатления они не меняют.

В начале 90-х годов многие европейские страны ввели новое миграционное законодательство, ориентированное на жителей развалившегося СССР. Оно давало право бывшим соотечественникам и их потомкам вернуться на историческую родину. Финляндия, например, принимала недавних советских граждан с ингерманландскими или финскими корнями. Эти инициативы появились на волне энтузиазма по поводу строящейся российской демократии и, вероятно, в расчете на то, что в Европу поедут талантливые музыканты, спортсмены, артисты балета и конструкторы подводных лодок. Сейчас, спустя почти двадцать лет, русскоязычное население пятимиллионной Финляндии оценивается примерно в пятьдесят тысяч человек (к примеру, на восемьдесят миллионов населения Германии приходится порядка шести миллионов эмигрантов из бывшего СССР). Конечно, не все эти люди попали сюда по социальным программам, кто-то вышел замуж, приехал работать или учиться, а кто-то вообще нелегал.

Если верить последней статистике, надежды европейских стран не оправдались: около трети всех российских переселенцев не работает, толком не знает языка своей новой страны и довольствуется социальным пособием. Для сравнения: в Финляндии уровень безработицы среди кореного населения колеблется между тремя и пятью процентами. Финские обыватели пренебрежительно рассуждают о русских социальщиках и дармоедах. Столько денег честных налогоплательщиков ушло на то, чтобы принять их у себя в стране, предоставить жилье и пособие, оплатить языковые и профессиональные курсы. А в ответ вместо полезных членов общества они получили неопрятные и подозрительные русские районы с повышенным уровнем преступности, где в лучшем случае громко включают по ночам музыку и из-под полы торгуют привезенными из России дешевыми сигаретами, а в худшем – предлагают наркотики и секс-услуги.

У меня перед глазами пример двоюродной сестры Вероники. Она – из тех людей, которым все всегда сходит с рук. В школе ей «помогали» родители, уговаривая учителей дать возможность дочери переписать контрольную, а иногда и просто покупая заранее правильные ответы или темы для сочинений. Мамины и папины деньги, отнюдь не большие и совсем не лишние, обеспечили ей место на платном отделении какого-то инженерно-заборного института в Тверской области – лишь бы только у девочки было высшее образование. По его окончании родители же пристроили Веронику перебирать бумажки в бухгалтерии небольшого заводика.

После того как мы с Алексом переехали в Финляндию, Вероника вдруг решила, что ей хочется заграничной халявы. Недолго думая она получила туристическую визу и свалилась нам на голову. Ни языка, ни иммиграционных законов она не знала, просто где-то слышала о том, что в Финляндии люди называют себя беженцами, как-то устраиваются, получают пособие, социальное жилье и горя не знают. Вот и она рассчитывала на пособие, а еще на доходы от сдачи родительской квартиры в Киеве.

Семья считала, раз уж мне в жизни повезло, мой долг – помочь Веронике хотя бы потому, что она одинокая мать. Тот факт, что я вынуждена прикрывать нелегала и рисковать собственной рабочей визой, никого не беспокоил. Я бы сама никогда не решилась на сомнительный иммиграционный статус, потому что риск высылки за нарушение правил означает запрет жить в Европе. Именно поэтому мы с Алексом в свое время и пошли по долгому, но законному пути.

Языка Вероника не знала, поэтому пристроить ее на учебу было невозможно. Работы для нее тоже не было, ведь уборщицей она, дипломированный инженер, быть не хотела, а на большее рассчитывать в ее ситуации сложно. Даже замуж ее и то не получилось бы выдать, так как Вероника формально все еще состояла в браке, а заниматься формальностями развода ей было неинтересно. Я пыталась вернуть ее к реальности, то есть на украинскую территорию. Но она отправилась в полицию просить политического убежища на основании того, что ее, русскую, преследуют украинские националисты во главе с бывшим мужем, злодеем и шовинистом. Сидеть на шее у европейской социальной системы гораздо проще, чем у родителей, родственников или бывших мужей. Не нужно оправдываться, врать и выслушивать наставления.

Долго ли, коротко ли, но местные чиновники поверили в Вероникину нелепую историю и предоставили ей все блага цивилизации. Сейчас она уже гражданка Финляндии, с грехом пополам изъясняющаяся на государственном языке. Сестренка искренне считает, что, раз уж финнам все равно некуда девать деньги, у нее есть полное право ими воспользоваться. Лучше уж содержать ее, чем толпы беженцев из Сомали. Работать она не собирается и последние годы в свободное от визитов в социальную службу время развлекается романами с женатыми мужчинами, походами на курсы макраме и посиделками со своими русскими подружками. Мне иногда очень хочется открыть глаза финским социальным работникам на Вероникино прошлое и на ее тщательно скрываемые украинские доходы, но почему-то я до сих пор этого не сделала.

Помимо дурной репутации русскоязычного населения в Финляндии самым большим сюрпризом после переезда для меня оказалась полная непригодность моего российского образования. Я не просто не знала каких-то важных законов или терминов, я, как оказалось, вообще неправильно училась.

В ФИНЭКе нас убеждали (и нам так действительно казалось), что мы получили вполне современное, почти что западное образование. У нас было даже несколько иностранных учебников. Изучали мы микро– и макроэкономику, структуру госбюджета, налоговое право, банковское дело, маркетинг. Писали курсовые, сдавали экзамены. Единственное, что я вынесла из этих пяти лет, – более или менее хорошее представление об истории экономики и основных экономических инициативах XX века, а также владение профессиональной терминологией. Можно ли было с моим дипломом найти работу в России? Да, можно. Ценился ли этот диплом за границей? Как выяснилось, нет. Из списка пройденных в ФИНЭКе предметов Университет Хельсинки зачел мне лишь некоторые базовые дисциплины, например математику, статистику и историю экономики. Знаний, которые позволили бы поступить на работу в серьезную международную компанию, в ФИНЭКе 90-х годов я не получила.

Русская учеба не была легкой, но, как теперь выяснилось, я просто заучивала материал, не понимая, как именно все работает на практике. Этот печальный вывод пришлось сделать после первой же сессии. В Хельсинки я впервые узнала о европейских экономических договорах, о монополиях и картелях, о роли профсоюзов, о том, как формируется цена на товар, от чего зависят курсы валют, каковы последствия дефицита бюджета. Все эти слова я слышала и ранее, но единой картины в голове не было. Кроме того, пришлось научиться за короткое время переваривать большое количество материала на иностранных языках.

Когда выпускник приходит устраиваться на работу, никого не волнует, понимает ли он, от чего зависит экономический рост в глобальном масштабе. Работодателю важно, знает ли его потенциальный сотрудник законы, бухгалтерию, виды документов, способы организации маркетинга, банковские операции. Нужны практические навыки. А у выпускников Университета Хельсинки, если они ограничились только обязательной программой, их нет. Поэтому приходилось посещать факультативные курсы, совершенствовать немецкий, английский и финский языки – словом, стараться получить специальность. Диплом экономического факультета Университета Хельсинки – это очень престижно, возможно, это самый престижный диплом в стране, но и он не дает профессию.

Именно тогда я убедилась, что мне совершенно не обязательно открывать русскую парикмахерскую, водить экскурсии или предлагать свои услуги компаниям бывших соотечественников. Специалист из России ничем не хуже любого другого и может успешно работать в международной компании. Культурные и языковые барьеры преодолимы.

Сейчас кажется, что все сложилось очень гладко: приехала учиться, получила СРА , разослала резюме и за пару месяцев до окончания университета получила предложение работать в управлении StoraEnso . Алекс в то же самое время защитил юридическую диссертацию и устроился работать в одну из компаний Big 4. Просто не хочется вспоминать целые периоды отчаяния и сомнений, когда кажется, что работу найти невозможно, а деньги, отложенные на учебу, постепенно заканчиваются.

Мурманск – Хельсинки – Дюссельдорф – Люксембург. Если продолжать двигаться дальше, скоро мы обоснуемся в Чили.

* * *

Когда муж переезжал из Хельсинки в Люксембург, он просто взял чемодан и сел в самолет. Наше домашнее хозяйство было уже в Дюссельдорфе. Кроме того, Алекс – из тех неприхотливых мужчин, которые могут есть из одноразовой посуды и спать на надувном матрасе, не чувствуя неудобства. Мой переезд с детьми – это целая эпопея, хоть и ехать всего триста километров на юго-запад.

Хозяева пришли встретить нас, подарили бутылку вина, два стакана и одноразовую посуду, а еще швабру и ведро – чтобы пережить первый день. В новой квартире лабиринт из коробок, между которыми ходят свои и чужие, дети и взрослые, гости и соседи, и никто ничего не может найти. Грузчики расколотили буфет и один из шкафов, зато все самое дорогое прибыло на место в полной сохранности.

Страховая компания затребовала список ценных вещей, подлежащих перевозке. Наша мебель и домашняя утварь почти ничего не стоили, компьютеры ехали в багажнике машины. А вот, внося в список свою одежду, сумки, обувь и оценивая их примерную стоимость, я неожиданно для себя обнаружила, что сумма переваливает за шестизначную отметку. Теперь Алекс поймет, куда уходят мои бонусы. В течение трех лет мы встречались только по выходным или в отпуске, поэтому я была либо в джинсах, либо в купальнике, либо в пижаме, либо без ничего. Зато теперь он сможет наблюдать меня при полном параде – в красивой одежде, на каблуках, с аккуратной прической.

Переезд – это вечные сомнения. Что взять в первую очередь для поддержания духа? Какой я хочу появиться на новом месте? Какое первое впечатление собираюсь произвести? И наконец, какие ощущения и воспоминания я забираю с собой, а что забываю – окончательно и бесповоротно?

При переезде самые незначительные достижения кажутся победами. Каждый день – новые расчищенные углы в квартире, вымытые окна, повешенные люстры и шторы. Все в жизни как в первый раз. Новые маршруты для вечерних прогулок, первая поездка на местном автобусе, первые французские слова. Сделала педикюр в новой стране – экстаз, купила новые полотенца на кухню и наконец-то выбросила стираные-перестираные старые – эйфория, заклю чила контракт с телефонным провайдером – головокружение от успехов! Даже выбор нового мусорного ведра превращается в событие. Это такой особенный кайф – начинать новую жизнь, в незнакомой обстановке, давать себе новые и хорошо забытые старые обещания. Каждое утро я просыпаюсь с рассветом Алисой в сказке и восторженно жду очередного чуда.

Алекс чувствует себя повелителем, водит меня по любимым ресторанам, решает мои бюрократические вопросы. Ежедневник мужа заполнен на полгода вперед, а я пока еще новобранец. Роли поменялись: раньше я всегда уносилась из дома в семь утра и возвращалась ближе к полуночи, мои командировки анонсировались заранее как неизбежное семейное зло. Пока что мне спешить некуда. От работы до дома можно доехать за десять минут. Меня в компании еще плохо знают, никто не звонит по вечерам и не присылает имейлы среди ночи с пометкой «срочно». Неужели мне теперь придется готовить ужин, ждать мужа с работы и ходить на родительские собрания?

Даже зарплату мне назначили на пять тысяч евро в год меньше, чем у Алекса, хотя позиции у нас одинаковые. Как объяснил рекрутер, мужчины в Люксембурге всегда больше зарабатывают, этот негласный закон положен в основу зарплатной сетки. Теперь я уже не уверена, кто у нас в доме хозяин.

Многоязычие окружающего мира непривычно до одурения. Люксембургский мелодией напоминает немецкий, но я почти ничего не понимаю. Зато, как только отпадает необходимость говорить на языке, сразу появляется желание. В течение трех лет, приходя к немецким чиновникам за какой-нибудь бумажкой, я невольно чувствовала себя виноватой за каждую сделанную в их присутствии грамматическую ошибку. В первый же день в Люксембурге я целый час без всякого напряжения и внутренней скованности проговорила по-немецки в магистрате с мальчиком, который выдавал мне налоговую карточку. Наверное, потому что ему было все равно на каком языке говорить: иногда мы перескакивали на английский, а с коллегами он общался то на французском, то на люксембургском.

На новом месте часто случаются недоразумения и сюрпризы, в том числе и приятные. Например, совсем недавно Алекс пытался найти в местных Желтых страницах номер такси, чтобы уехать в аэропорт, но не нашел. Зато нашел номер лимузин-сервиса, как оказалось, почти по цене такси, с водителями в костюмах и при галстуках и бутылкой минеральной воды в дорогу.

Продуктовые магазины в Люксембурге – это особенное переживание. Те, кто живет во Франции, вряд ли удивятся. Но после Германии, где Real или Kaiser’s напоминают склады рядом с заштатным железнодорожным вокзалом, у меня случился настоящий культурный шок. Как иначе описать впечатление от четырех рядов лотков с морепродуктами. Часть этой живности еще шевелится или плавает в аквариуме. Ближайшая к нашему дому лавочка всегда празднично украшена, тематика оформления меняется в зависимости от сезона. Сейчас везде расставлены коробочки с ягодами, ягодные ликеры, мороженое, десерты и даже сырные ряды украшены ягодами. Никаких мешков или деревянных ящиков, напоминающих склад, нет и в помине. В витринах всегда висят цветы. Внутри играет легкая джазовая музыка. Кажется, даже самые обычные яблоки тут вкуснее.

Алекс смеется и говорит, что, раз у нас теперь два холодильника, я могу набрать тележку с горкой. Кстати, чайников, утюгов и тюбиков зубной пасты у нас тоже по два, потому что один комплект приехал из Финляндии с Алексом, а второй – со мной из Германии. Оказалось, что никто из владельцев не готов отказаться от своих вещей.

Чтобы поступить в лучшую гимназию Люксембурга, Athénée de Luxembourg , Паша должен был сдать вступительный экзамен по математике и написать сочинение. Мне понравилась его тема, на мой взгляд, она очень характерна для Люксембурга: «Деньги не сделают вас счастливым, но они безусловно имеют значение». Пашка сказал, что это гораздо интереснее, чем опусы о защите окружающей среды или о помощи наркоманам, которые ему порядком надоели в немецкой гимназии.

Поиск необходимых вещей в Люксембурге – это всегда приключение. В Дюссельдорфе можно прийти в любой Kaufhoff и найти все, что тебе требуется. Здесь же хозяйственные мелочи продаются в самых неожиданных местах. Если вам нужны крючки для штор, в магазин, где продают шторы, идти бесполезно – они будут в лавочке с кухонной утварью. Альбомов для рисования в канцелярских магазинах нет – за ними следует отправляться в киоск на железнодорожном вокзале. Стельки ищите в аптеке. Очки для плавания пока нигде не попадались.

Сочетание космополитично-рафинированного Люксембурга и индусско-французской компании произвело настоящий переворот в моей голове. Я поняла, что живу в мире, а не в Европе, перестала пренебрежительно морщиться при упоминании бизнеса в Либерии, Мавритании и Сенегале, начала общаться с коллегами из Индии, Пакистана, Египта, Марокко и других экзотических стран. И у меня сразу пропало ощущение, что я чужак. В новой компании нет доминирующей нации или языка. Никто не посмотрит свысока, услышав мой акцент, никто не потребует говорить по-французски или по-люксембургски или следовать местным неписаным правилам поведения. В Финляндии и Германии приходилось постоянно самоутверждаться, чтобы заслужить уважение, выделиться из толпы. В Люксембурге меня с первого дня приняли такой, какая я есть.

Теперь на работе появилось ощущение, что я часть компании и здесь надолго. Начальников очень много, и сами они иногда не знают, с чем им предстоит столкнуться завтра. Вокруг первозданный хаос капитализма, но есть маленькие островки порядка, куда я втыкаю победные флажки «это сделала я». Удивительно, как здесь возникают и развиваются по-настоящему искренние отношения. Такого не было в Хельсинки, где все вокруг были очень радушные, приветливые и предсказуемые. Такого не было в Бонне, где отношения были формальными – ничего личного. Конечно, Камилла и Тамара останутся моими близкими подругами, но, возможно, нам было легко сдружиться именно потому, что мы никогда не работали над одними проектами и не зависели друг от друга профессионально.

Раньше я понятия не имела, что творилось в головах у моих немецких коллег и начальников. Мне просто в голову не приходило, что у них бывает хорошее или плохое настроение. Для меня начальник был компьютерной игрой – его надо было просчитать, изучить, разгадать его ожидания и подстроиться. Здесь же я легко угадываю, кто с какой ноги встал.

Казалось бы, всего-то триста километров на юго-запад, но, по ощущениям, я просто заново родилась – в самой богатой и безопасной стране мира, в этом волшебном герцогстве, о котором я толком ничего не знала и никогда не мечтала тут оказаться. Неужели это я?

Глава двадцать вторая Чужой монастырь

Ежегодный слет финансовых директоров ArcelorMittal проходит очень эмоционально. Манера индусов вести беседу похожа на русскую: спорщики из зала перебивают тех, кто на трибуне, каждый считает себя правым, выступающие грешат красочными преувеличениями и совершенно забывают про политкорректность. Европейцы все больше отмалчиваются, время от времени многозначительно переглядываются друг с другом и иронично поднимают брови.

Хорошо это или плохо – заявить с трибуны, что у нас в головном офисе слишком много индусов и французов и что надо стремиться к тому, чтобы все страны, где мы работаем, имели более или менее равное представительство в Люксембурге? Вроде бы логично, но, с другой стороны, сотрудников все-таки стоит отбирать по их квалификации, а не по национальности. Одно могу сказать – это гораздо лучше, чем печально знаменитые сожаления Гросса о том, как ему жалко терять мужчин и что женщины мало преданы работе.

Я особенно волнуюсь, потому что собираюсь использовать этот слет, чтобы поговорить с главным боссом о моем МВА . Франк и Люк вроде бы не против, но окончательного решения они не принимают. Придется искать способ представиться Мистеру А., одному из отцов-основателей. С трибуны он выглядит харизматично и совсем не страшно. Он тут самый главный.

Его истории и анекдоты я буду помнить всю жизнь. Вот пример: «Важнейшие решения принимаются быстро. Чтобы понять, покупать или не покупать завод, обычно нужно три минуты. Зато, чтобы построить парковку перед офисом, потребуется целый год. Все обсуждают цвет стен, размер парковочных мест, и никто ни с кем не согласен. Если вы долго не можете договориться, значит, предмет спора не так уж важен».

Мистер А. открыл собрание приветственной речью в адрес новых коллег и несколько раз повторил, что молодые специалисты не должны сидеть на месте, им нужно учиться, ездить по миру, быть любознательными. А еще настойчиво подчеркивал, что деньги не проблема, лишь бы люди были довольны и гордились своей компанией. В этот момент я отдала ему свое сердце и решила поговорить о своей учебе в тот же день.

Те, кто начинал работать с Митталом много лет назад, любят повспоминать, как они ходили в рваных штанах, почти ничего не ели, не спали и в итоге добились успеха. Помню, Луис в свое время рассказывал, что в Бразилии и Аргентине местные олигархи, предпочитают замалчивать свое рабоче-крестьянское происхождение и делают вид, что родились в ползунках от Диора. Индусы же, наоборот, очень гордятся своими достижениями, красочно и с гордостью описывают, как жили в общежитиях по два десятка человек в комнате и спали по очереди. Одна из таких историй рассказывает о том, как двадцать лет назад где-то в Индонезии нынешние финансовые директора, а в прошлом простые счетоводы до трех утра заканчивали какой-то отчет, после чего Мистер А. отправил их домой отдохнуть, но приказал вернуться в офис к восьми утра. Ребята, естественно, проспали. В половине девятого отец-основатель уже был у них на пороге с арбузом в одной руке и пакетом манго – в другой. С порога он разразился впечатляющей тирадой: «Вы хреново питаетесь, пренебрегаете витаминами, поэтому и спать вам хочется некстати. Ну-ка быстро ешьте фрукты и марш на работу».

Мне рассказали, что, когда Лакшми Миттал купил заводы и шахты в Казахстане, в городе Темиртау не было ни воды, ни электричества, рабочие последние пару лет не получали денег. Корпорация MittalSteel выплатила долги по зарплате и начала строительство инфраструктуры еще до того, как заработали шахты. Когда Лакшми Миттал прилетал в Темиртау на совещания, он часто привозил на своем личном самолете и раздавал работникам разные диковинные продукты, например манго и папайю. Тогда ничего подобного в Казахстане не продавалось. Я сначала подумала, что Миттала там, наверное, боготворят. Но оказалось, местные жители считают его жестоким эксплуататором, который заставил людей работать.

Если верить докладчикам, то самая большая проблема компании на сегодняшний день – это соблюдение условий техники безопасности. Например, в угольных шахтах категорически запрещено курить, но русские, венесуэльские, южноафриканские или казахские шахтеры все равно тайком проносят сигареты и курят. Потому что так поступали их отцы и деды, это традиция. В шахтах стоят датчики, измеряющие концентрацию метана. Это взрывоопасный газ, который может вдруг выскочить из угольной породы, и, если в этот момент, не дай бог, рядом есть огонь, грандиозный пожар обеспечен. Диспетчеры нарочно отключают датчики, чтобы не пищали. Ведь если один из них сработает, по правилам техники безопасности нужно всех эвакуировать и сделать несколько контрольных замеров. Часто сигнал бывает ложным. Но диспетчерам лень проверять, они надеются, что пронесет. Шахтеры же убеждены: если тебе сегодня суждено умереть, так тому и быть. На заводах в развивающихся странах катастрофически не хватает инженеров и менеджеров, потому что местных кадров нет, а европейцы редко соглашаются работать вдали от цивилизации, ну а если и соглашаются, то требуют тройную оплату – «за вредность».

Руководители европейских предприятий сетуют на все ужесточающиеся природоохранные требования. С их точки зрения, лоббисты экологических движений заодно с профсоюзами и местными властями предъявляют к заводам совершенно неразумные требования. Они ожидают, что твое предприятие будет приносить прибыль, создавать новые рабочие места, платить высокую зарплату и большие налоги, одновременно не потребляя ни электричества, ни воды, ни других ресурсов. А еще хорошо, чтобы из части доходов можно было финансировать спасение редких растений и животных во всем мире.

Удивительно наблюдать за тем, как два совершенно разных корпоративных мира соседствуют в этом конференц-зале: на одних заводах никак не могут найти специалистов и навести порядок с безопасностью, на других – повышают и без того немаленькие пенсии и включают вегетарианские блюда в меню столовой. Ни для кого не секрет, что за одну и ту же работу бывший арселоровец получает зарплату в два-три раза выше, чем работник заводов MittalSteel . Так уж сложилось: европейские контракты утверж дались профсоюзами в надежде, что государство поможет в трудную минуту. В остальном мире на заводах Миттала социальная защита практически отсутствует. Возможно, инженеров там и не хватает, зато простых работяг, согласных вкалывать за гроши, хоть отбавляй.

* * *

Попасть к Мистеру А. в Люксембурге очень просто, потому что нет ни приемной, ни секретаря, стены и двери его кабинета прозрачные. Главная сложность – застать его одного.

– Сэр, можно с вами поговорить несколько минут?

– Конечно, заходите, молодая леди. Что я могу для вас сделать?

– Я в ArcelorMittal только месяц. В январе, еще работая в KREY в Германии, я начала учиться по выходным в Роттердамской школе бизнеса и собираюсь продолжать. Сейчас каникулы, занятия начинаются в сентябре, и я бы хотела узнать, сможет ли компания меня поддержать и если да, то в какой форме. Вот тут указано, на какую помощь я рассчитываю:

– Какое у тебя образование?

– Два диплома мастера, один из России по финансам и второй из Университета Хельсинки – по международной экономике.

– И зачем тебе третий диплом мастера?

– Мое образование слишком теоретическое. А практическим вопросам бизнеса я никогда не училась. Кроме того, я хочу стать руководителем широкого профиля и заниматься решением серьезных стратегических задач. Мне кажется, для этих целей МВА подходит идеально.

– А сколько ты зарабатываешь сейчас?

– Около ста тысяч.

– А как твой муж относится к твоей учебе?

– Он меня полностью поддерживает.

– И он тоже хочет получить МВА ?

– Нет, не думаю. Он доктор права, а диплом мастера ниже, чем доктор.

– И ты хочешь стать большим начальником?

– Да, хочу.

– А если мы твоего мужа сделаем большим начальником, что тогда?

– Я буду очень рада за него, но постараюсь заслужить собственное повышение вне зависимости от его успехов.

– Я в тебе нисколько не сомневаюсь. Что тебе оплачивал предыдущий работодатель? Ты им что-нибудь должна сейчас?

– Они мне оплачивали поездки на учебу и засчитывали их как командировки. Первый взнос я оплатила сама, потому что муж уже работал в Люксембурге и я знала, что рано или поздно буду менять работу.

– Значит, так. Поездки и время ты получишь, это не проблема. Учебу мы тебе оплатить не можем, это не в наших правилах, но дадим беспроцентный кредит. Дай мне бумажку со списком расходов, я поставлю свою резолюцию. Ты ее отсканируй и перешли Люку, а еще в отдел налогов и в отдел кадров.

Встает и дает понять, что разговор окончен.

– Большое спасибо, сэр.

– Желаю тебе успехов в учебе, и держи меня в курсе.
В тот момент я до конца не поняла, что это был большой шаг в моей карьере. Самый большой из возможных финансовых начальников узнал, кто я такая, чем занимаюсь и что у меня есть амбиции. Не каждому выпадает такая удача спустя месяц после начала работы. Это короткое знакомство во многом определило мои последующие карьерные шаги.

Глава двадцать третья Не бывал в забое – не видал Кузбасс

ArcelorMittal купил шахты в Кузбассе, и мне предстоит съездить туда на несколько дней. Нужно познакомиться с местной финансовой командой, рассказать им о требованиях к отчетности, выяснить, как они работали до сих пор, и определить, чему им необходимо научиться.

В Кемерово меня будет сопровождать Маниш. Он из Индии, несколько лет работал в Казахстане и сносно выучил русский. Я не была в России восемь лет и вряд ли бы поехала, если бы не деловая необходимость.

По нашему офису ходит много историй о курьезах, случавшихся в поездках по странам бывшего СССР. Вот, например, одна из них. Спустя несколько месяцев после завершения сделки о покупке шахт и заводов в Казахстане, приехал на одно из предприятий Карагандинской области большой начальник из центра с ревизией и пригласил всех сотрудников и сотрудниц заводоуправления на ужин. Всех до одного, даже секретарш и водителей. Большой начальник – типичный европейский либерал, он совершенно не догадывался, что на заводах в бывших советских республиках существуют разные столовые, а иногда даже разные лифты для начальства и простых смертных. Вот почему приглашение на ужин к корпоративному боссу повергло подавляющее большинство женского населения заводоуправления в глубокий ступор. Дамы, посовещавшись, решили, что все это неспроста и что весь ужин затеян для того, чтобы большой босс мог присмотреть любовницу. Они разрядились в пух и прах. Гость же, понятное дело, ничего не подозревал и никого не выбрал. Женщины оскорбились тем, что ими побрезговали, и сделали вывод, что начальник такой же козел, как и все мужики.

Накануне поездки меня слегка лихорадит. Не от сомнений, а от дурных предчувствий, что я куда-нибудь опоздаю, потеряю важный документ, встречу по дороге хамов или даже бандитов. Хорошо хоть еду не одна, с Манишем не так страшно.

Считается, что некоторые хищники, например кошки, теряют способность охотиться и выживать в дикой среде, когда некоторое время поживут в домашних условиях. Мне не по себе от необходимости ехать в Россию. Отовсюду мерещатся угрозы. Даже если я доеду до Кузбасса целая и невредимая, все равно провалю свою миссию, потому что совершенно не понимаю, как они там работают и чем их мотивировать. Я вела деловые переговоры с советскими директорами с девятнадцати лет, убеждала, добивалась от них нужных решений, получала подписи. Но с тех пор прошло почти десять лет европейской жизни, изменился образ мысли и методы работы. Я бы с большей охотой съездила куда-нибудь в Колумбию, даже с риском попасть в заложники к наркоторговцам. Во всяком случае, это были бы новые впечатления, ради которых не жалко и рискнуть.

* * *

If anything can go wrong, it will [54] .

Шереметьево-2 встретил нас с Манишем потерянным багажом, очередями на паспортный контроль и немыслимой любезностью сотрудников:

– Передайте вашему спонсору, что у нас не работают компьютеры, поэтому заявки на утерянный багаж мы не принимаем. Ждите.

Темнокожий индус, сопровождающий молодую женщину в Кемерово, – не важно, что оба они в деловых костюмах и с лэптопами, – для администратора службы багажа автоматически попадает в категорию спонсора. Таксист, завидев иностранца, требует двести евро за проезд из Шереметьево-2 в Шереметьево-1. Будучи посланным подальше, соглашается на двадцать. Он моментально попадает в пробку, из-за которой мы уже наверняка опаздываем на кемеровский рейс. У таксиста хватает наглости просить накинуть. Самолет улетел. Следующий – через сутки. В потерянном чемодане были мои новые шанелевские ботинки, я всего-то пару раз успела их надеть.

– Ишь чего, интернет им подавай в аэропорту, – сестра-близнец багажной тетеньки уже в Шереметьево-1 возмущается из окошка справочного бюро.

Раз уж интернет пассажирам не положен, гостиницу нам ищет Алекс по телефону из Люксембурга. За окном десять вечера, идет снег, время от времени воют сирены. Мрачно одетые люди с отрешенным видом сидят на полу, на ступеньках, на подоконниках, на чемоданах. Лица у пассажиров как у узников – будто им все равно, что с ними случится. Мне хочется купить билет на первый же самолет в Европу и вырваться из этого сюрреалистического кошмара, но поделать ничего нельзя и жаловаться некому. Я сажусь на ступеньки в центре зала ожидания и тихонько плачу. Мимо меня проплывают чемоданы. Маниш звонит кому-то. Наконец Алексу посчастливилось найти гостиницу недалеко от аэропорта, и я с надеждой записываю номер телефона. Представители гостиницы обещают прислать за нами машину в течение двадцати минут. Ну хоть что-то.

Приключения продолжаются. Представителями гостиницы оказываются два бритоголовых «братка» в кожаных куртках. Маниш, наивная душа, ничего не подозревая, садится в джип. Я пытаюсь успокоить себя мыслью, что Алекс не мог забронировать для меня что-то сомнительное. Кроме того, Маниш нас в обиду не даст. В любом случае оставаться в аэропорту сил больше нет.

Полчаса мы колесим по лесам, освещения вокруг нет совсем, видно только, что это неасфальтированная проселочная дорога где-то у черта на куличках. Еще минут через пятнадцать въезжаем во двор частного дома, в котором нет ни малейшего намека на гостиницу. Ворота за нами сразу же закрываются. И мне снова кажется, что все это происходит не со мной.

– Приехали, – говорят «братки».

– А почему тут нет вывески «Гостиница»? – спрашиваю я.

– Внутри будет, – ухмыляются они.

Я готова упасть в обморок, а Маниш как ни в чем не бывало направляется к крыльцу. Неужели он не чувствует опасности. Или это у меня одной крыша едет?

Внутри нас встречает третий «браток», почему-то прилично одетый и даже говорящий по-английски. Он представляется владельцем отеля, сообщает, что задержал повара и после того, как мы поселимся, можем спуститься в ресторан и сделать заказ.

– Ну что, какую вы желаете комнату? У нас есть номера с джакузи, а есть – с ванной.

– Любые два, желательно рядом, – отвечает Маниш.

– У нас есть один люкс, с большим джакузи и двумя спальнями. Хотите посмотреть?

– Да, – заинтересованно соглашается Маниш.

Мы отправляемся наверх. Обстановка постепенно начинает напоминать гостиницу: ковровая дорожка в коридоре, пронумерованные двери, но что-то все-таки не так. Заходим в пресловутый люкс с кожаными диванами, джакузи, огромными заркалами – и тут меня осеняет. Это же бордель, куда возят девочек на одну ночь!

– Ну как, будете брать?

Тут я вмешиваюсь и перехожу на русский:

– А второй номер свободный рядом с этим у вас есть?

– А зачем вам два номера? – недоуменно спрашивает хозяин.

И он туда же! В этой стране, похоже, женщины вообще никогда не путешествуют одни по собственным делам.

Отвоевав-таки себе отдельную комнату, я закрываюсь в ней на все замки и пытаюсь осмыслить ситуацию. Маниш собирается спуститься вниз и заказать ужин. Но это уж как-нибудь без меня. Наверное, надо ложиться спать, потому что завтра придется сражаться не на жизнь, а на смерть – с братками, сотрудниками аэропорта и кто его знает с кем еще. Мне никогда не было так страшно. Я легла не раздеваясь, положила лэптоп под подушку и мгновенно отключилась.

Утром меня разбудили детские голоса из коридора. Сразу стало легче. При дневном свете я быстро пришла в себя, перестала в каждом прохожем видеть потенциального насильника и маниакально прижимать к себе сумку с паспортом. Оказалось, мы ночевали в частном доме отдыха в городке Долгопрудный. Здесь не предоставляют гостиничные услуги, а сдают помещения в аренду, поэтому и вывески на фасаде не было. Я спустилась на завтрак в столовую, которая была оформлена в стиле русской избы, с массивными деревянными лавками, длинными столами и имитацией печки. Жизнь постепенно налаживалась. Багаж-таки нашли и обещали отправить напрямую в Кемерово. Билеты мы перебронировали, встречи перенесли. Можно лететь дальше.

Кемерово – удивительный город. И местный аэропорт совсем не похож на московский. Люди приветливы, охотно отвечают на вопросы, показывают дорогу, интересуются, кто мы и откуда. Сразу видно, всем хочется, чтобы нам тут понравилось. Дороги гораздо лучше тех подмосковных, по которым мы ездили накануне с братками. Осенние краски тайги играют в ярком солнечном свете. Я спросила нашего водителя, можно ли по внешнему виду леса определить, копают под землей или нет. Он ответил, что тут копают везде. Или копали совсем недавно.

Впрочем удивил и Кемерово. Я прямо вздрогнула, увидев объявление в туалетной кабинке: «Уважамые женщины, не вставайте, пожалуйста, ногами на унитаз». А смысл надписи на городском троллейбусе «Это подарок Кемерово от любимого губернатора» до меня дошел не сразу. Я уточнила:

– Как это подарок губернатора? Он что, на свои деньги городу троллейбус купил?

– Нет, он бюджет на троллейбусный парк выделил.

– А разве это не его работа?

При въезде на шахты висят портреты Маркса и Ленина. В холле – Доска почета с фотографиями ударников производства. Ниночка на раздаче в рабочей столовой встречает всех по-домашнему и ласково называет еду: «кашка с маслицем», «картошечка», «рыбка», «чаек». Прямо как нянечка в детском саду. И Ниночка, и шахтеры, и мои новые коллеги-финансисты выглядят гораздо счастливее, чем те пассажиры в Шереметьево.

Наша шахта – первое в области предприятие, которым владеет иностранная компания. У местных администраторов пока нет представления о том, как перечислять проценты по кредиту иностранному банку, как платить дивиденды за границу, как учитывать валютные операции в таких объемах, как у нас. Местный банк и местная налоговая инспекция тоже лихорадочно изучают правила валютного контроля, нам ведь предстоит подавать им заявки на возвращение экспортного НДС.

Финансовый директор – мой ровесник, но разговаривает, как ровесник Брежнева, торжественно и церемонно, словно с трибуны. Например, вместо «работники» он произносит «наш кадровый ресурс» или вместо «убыток» – «недостаточная эффективность производственно-операционной деятельности». Даже после нескольких часов в ресторане его высокий стиль ничуть не увял. Вот она – советская закалка.

Самая большая сложность в работе – это, конечно, английский язык. Никто из специалистов и из местного руководства на нем не говорит. И что самое странное – не собирается. Все телефонные конференции, все совещания проходят с переводчиками. Кто-то из местных руководителей даже заметил, что английский им в ежедневной работе не нужен, как и личная машина, потому что у каждого есть служебная. Свою нужно заправлять, мыть, прогревать в зимнее время, а служебному водителю позвонил – и он к твоим услугам, даже на выходных и по личным делам. То же и с английским – зачем учить язык, если есть переводчики?

Мне не впервой приезжать на предприятие, где только что сменился владелец. Даже если сделка была совершена по обоюдному согласию и преимущества совместного бизнеса очевидны, в финансовых кругах всегда царит растерянность. Лучшие специалисты или уже ушли, или вот-вот уйдут, потому что финансовое направление почти всегда попадает под раздачу одним из первых и быстрее всех должно перестроиться. У новой головной компании свои учетные системы, реестры, требования, свой календарь. Ей нужно побыстрее получить необходимые данные, составить общую картину и внедрить новые порядки. Передачу дел нужно организовать в первые же недели после смены власти, потом разобраться будет невозможно. Часть тех, кто знал детали сделок, уйдут, а оставшиеся не захотят особо распространяться, опасаясь, как бы их не назначили ответственными за прошлые ошибки. Данные будут переходить из года в год, из отчета в отчет, но никто уже не будет помнить, как их толковать. В балансе любого предприятия найдутся такие древние отложения. Я называю их сталактитами.

По опыту работы с клиентами я знаю, что атмосфера спокойствия и доверительные отношения гораздо важнее формальных презентаций. Сотрудников нужно убедить, что для них есть и будет работа, что их опыт важен, что в новом корпоративном центре работают понимающие люди. Конечно, у меня есть вопросники и формуляры, которые полагается заполнить, но я сделаю это потом, в самолете или в гостинице. А для начала мы просто разговариваем о том, как идет бизнес, кто наши клиенты, вовремя ли они платят, где самые большие риски. Хороший бухгалтер должен не просто цифры в столбик записывать. Ему нужно быть в курсе всех дел, иначе отчетность не имеет никакого смысла.

Например, выяснилось, что каждое предприятие Кемеровской области обязано заключить договор с администрацией и пожертвовать определенную сумму на социальное развитие региона. Это не налоги и не социальные взносы, а благотворительность. Пожертвования эти нельзя вычесть из налогов, узнать, на что именно они потрачены, тоже нельзя. Как высчитывается сумма, неизвестно, размер пожертвования определяется всегда индивидуально и за закрытыми дверями, а значит, невозможно предсказать, каким он будет в следующем году.

Один из классических вопросов, который представители корпоративного центра обязаны обсудить с филиалом: что можно изменить или усовершенствовать в работе? Вопрос этот на самом деле очень показательный. Он вскрывает наболевшие проблемы. Итак, что бы хотели изменить мои кемеровские коллеги?

Они не хотят работать по выходным и задерживаться по вечерам, просят перенести административные функции в город, чтобы не нужно было ездить каждый день по заснеженным дорогам на шахты и обратно, им нужны дотации на отпуска, так же как у государственных служащих в этом регионе. И ни одного упоминания о том, за счет чего все это можно будет осуществить, ведь предприятие стоит на грани выживания. Все надеются, что богатый папик согласится раскошелиться по доброте душевной. Придется подумать, как все эти пожелания сформулировать для Мистера А., который систематически работает по выходным, ездит по шахтам по всему миру, почти не спит и в отпуске вряд ли когда-нибудь бывал. Он может не понять.

Вторая часть нашего визита была отведена под тренинг. Тут я могла искренне гордиться подготовкой кемеровской команды. Если не принимать во внимание совершенно неуместные в европейском офисном гардеробе ажурные колготки, просвечивающие блузки и обтягивающие платья, ненавязчиво мелькающие под самым носом у Маниша, а также несоблюдение времени, отведенного на разные пункты повестки дня, можно сказать, что финансовые знания и общая дисциплина в отделе на высочайшем уровне. На этом предприятии не нужно будет контролировать каждое решение и все перепроверять. Люди хорошо знают свою работу. Может быть, именно поэтому после нашей инспекции здесь не было серьезных кадровых чисток и постоянных корпоративных наместников. Разные специалисты ArcelorMittal , работавшие со странами СНГ, соглашались, что с кемеровской командой работать гораздо проще, чем с украинской или казахской.

* * *

В течение трех дней поездки меня раз двадцать спросили, не жалею ли я, что уехала из России? Даже девочка на ресепшене в гостинице, и та не удержалась. Что и говорить, русские и европейские представления об уместных и неуместных вопросах зачастую прямо противоположны.

Спрашивают с подтекстом. Неужели ожидают, что я расплачусь из ностальгии по березкам? Или просто хотят почувствовать себя на правильной стороне границы и потом рассказать знакомым, что за кордоном нет ничего хорошего? Вот ведь все, кто уехал, жалуются, что никому не нужны и что европейская жизнь – сплошная скука.

Мне кажется, что сравнивать Россию и Европу можно, только если перевести некоторые европейские достижения на общепонятный русский жаргон. В России многие хотели бы иметь мощное прикрытие под кодовым названием «папик», человека, которому в случае чего можно позвонить и пожаловаться на ГАИ или налоговую. Папик решает проблемы с бюрократами, находит нужных врачей, помогает быстро оформить загранпаспорт. В Европе такой папик есть у всех. Это – государство, с которым мы расплачиваемся налогами и в каком-то смысле свободой выбора. С папиком нужно ладить и не особо выделываться, и все у тебя будет.

Глава двадцать четвертая Политкорректность по-европейски

Однажды, еще в Дюссельдорфе, дочка Аня, которой тогда было лет семь или восемь, серьезно меня озадачила. Ее пригласил на день рождения одноклассник Кай, сын китайских экспатов, много лет назад переехавших в Германию. Мы договорились, что я покупаю подарок, а она рисует поздравительную открытку. Аня сказала, что Кай любит самолеты, поэтому она нарисовала ему белоснежный пассажирский лайнер, на борту которого было написано: «Из Германии в Китай», а под ним парашютиста, очевидно, самого мальчика.

В легком недоумении я попыталась выяснить, что же Аня имела в виду:

– Ты что, хотела, выгнать Кая в Китай? Он тебе не нравится?

– Ну он же из Китая, я думала, он туда хочет.

– Он родился в Германии, а ты, кстати, нет. Тут у него дом, родители, брат и сестра. Зачем ему уезжать?

– Но я думала, ему там будет хорошо, в Китае. Они же все вместе могут уехать.

– Аня, это очень несолидный рисунок, так нельзя. Ты как будто бы хочешь, чтобы Кай уехал из Германии. И парашютист твой, кстати, нарисован в опасном положении, на него надвигается крыло самолета, неужели тебе его не жалко? А что, если бы тебе на день рождения подарили рисунок с надписью «Езжай назад в Россию», ты бы обрадовалась?

– Я про Россию ничего не знаю, у меня там нет друзей, а вот в Финляндию к бабушкам и к подружке Маше я бы с удовольствием вернулась. Там прикольно.

– Анна, люди должны жить там, где им нравится, и нельзя их делить по принципу кто откуда приехал. Это плохо.

– А у нас в школе учительницы всех спрашивают, кто откуда приехал или откуда родители приехали.

Ане еще предстоит научиться политкорректности, без которой взрослому европейцу никак. Возможно, Кай и не заподозрил бы ничего плохого, но его родители, попади им в руки эта открытка, еще долго бы смотрели на нас косо.

В люксембургских школах национальный вопрос преподносится более деликатно, чем в немецких. В первом классе здесь начинают учить немецкий язык, во втором добавляются французский и люксембургский, а с третьего – все преподавание постепенно переходит на люксембургский. В средней школе (то есть с седьмого класса) он заканчивается, зато начинается английский. Основные предметы преподаются на немецком или французском, например, в этом году история на немецком, а биология на французском, в следующем – наоборот. Когда дети в шестом классе заканчивают начальную школу, они свободно владеют тремя языками в добавление к тем, на которых говорят дома. В Анином классе достаточно много детей экспатов, которые приехали недавно, они могут задавать вопросы учителю на любом из известных им языков, учитель отвечает сначала на том языке, на котором его спросили, а потом повторяет ответ на люксембургском для всего класса. Понятие «иностранец» здесь отсутствует как таковое.

Но общий язык – еще не гарантия взаимопонимания. Например, все, кто приезжает из других стран работать в наш офис в США, проходят обязательный тренинг, где юристы подробно объясняют им, что такое политкорректность, адекватное поведение и в чем различие между комплиментом и sexual harrasment [55] . Не секрет, что поступки и некоторые высказывания, вполне принятые (хотя и не всегда приятные) в Европе, имели бы серьезные юридические последствия в Штатах.

В моем случае за межкультурными противоречиями не обязательно лететь через Атлантику, можно просто пройти по коридору в офисе. Например, совсем недавно Мистер А. обозвал меня полярным медведем. Очевидно, с его точки зрения, это был комплимент. Я бежала по коридору, чтобы догнать начальника Investor Relations [56] и кое-что уточнить. Мы обнялись, так как долго не виделись, и немного пошутили о том, что осталась всего пара недель до сдачи отчета, поэтому we will survive [57] и скоро все закончится. Мистер А. из своего кабинета расслышал survive и тут же выскочил в коридор узнать, в чем же дело и кто тут на грани выживания. Я заметила, что у него натренированный слух и объяснила, что ничего страшного не происходит, просто хаос годового отчета. Мистер А. в ответ (на весь коридор) решил меня утешить:

– Ну не бойся ты так, ты же русская, а русский медведь очень сильный. По телевизору все время говорят, что русский полярный медведь – самое сильное животное в мире. Ты мой русский медведь, и ты со всем справишься, я уверен.

Дополнить картину моих повседневных рабочих отношений можно разговором в лифте с вице-президентом из соседнего отдела. Он спросил, как наши дети провели рождественские каникулы в Хельсинки, когда они возвращаются и успела ли я по ним соскучиться. Я ответила, что дети провели время прекрасно и, если бы они провели там еще недельку, я бы не возражала.

– You are a hot mum! [58] – выдал он и вышел на своем вице-президентском парковочном этаже, оставив меня в глубоких раздумьях, что же он имел в виду.

Как-то за ланчем мои коллеги делились воспоминаниями, кто как попал на работу в Arbed или Arcelor . Оказывается, еще совсем недавно, в начале 2000-х, в Люксембурге действовало негласное правило, что женщину увольняли, как только она выходила замуж. Не то чтобы ее выгоняли, а просто подходили и спрашивали: «Скоро ли твой последний рабочий день?» Именно поэтому в офисе работало много неофициальных парочек, которые не спешили со свадьбой. Только в начале 2000-х женщины тут получили отдельную корпоративную пенсию, до этого считалось, что они в ней не нуждаются, так как имеют право на пенсию супруга. Дженнифер, большой кадровой начальнице, в 2002 году при переезде в Люксембург не соглашались открывать банковский счет без разрешения мужа. И это было европейской реальностью всего-то десять лет назад, когда я уже жила в Финляндии! Попробовал бы кто-нибудь сказать это финке или шведке!

Клодин начала карьеру в Arcelor в середине 90-х инженером по технике безопасности на заводе в Фосе, около Марселя. Она была там единственной женщиной с высшим образованием. Начальник настаивал, чтобы Клодин приходила на работу в юбке, особенно если ожидались клиенты, ведь брюки на женщине – это символ небрежности и недисциплинированности. Его совсем не волновало, что на металлургическом заводе множество стальных лестниц, переходов над прокатными станами и вокруг доменных печей и на проходящую по ним женщину в юбке снизу из-под лестницы открывается совершенно неподходящий вид. У Клодин ушло несколько лет, чтобы приучить начальника к тому, что она будет носить брюки.

А вот пример из моего собственного опыта. За несколько дней до начала большого слета всех боссов кадровики прошлись по офису, активно агитируя молодых девушек (менеджеров, аналитиков и ассистенток) из разных отделов поработать официантками, разливать сок, открывать двери и раздавать документы высоким гостям, поскольку на дворе кризис и нанимать временный персонал дорого. Предложение поступило в форме «ты у нас красивая, с хорошей фигурой, радуешь глаз, нам очень нужны красавицы вокруг влиятельных мужчин, да и для тебя это хорошая возможность примелькаться». По моим сведениям, только одна девушка отказалась открыто, причем не просто отказалась, а возмутилась подобной практикой. Она сказала, что дорожит своим имиджем, и отправила кадровиков подальше. Еще несколько съехали на тормозах, оправдываясь тем, что работы много.

Конечно, никто никого не принуждал. Но ведь мужчинам поучаствовать в обслуживании почему-то не предлагалось. Интересно, как бы почувствовали себя эти налоговые менеджеры и финансовые контролеры, если бы через месяц столкнулись с каким-нибудь вице-президентом на совещании, а он бы их узнал?

Я спросила Алекса, согласился бы он помочь, если бы не хватало таксистов и его попросили повозить боссов из отеля в офис. Он сказал, что отказался бы наотрез. Одно дело, когда ты подбрасываешь коллегу после конференции, потому что не хватило машин, и совсем другое, если на совещание тебя не приглашают и ты ждешь под дверью, пока высокие гости освободятся – даже не факт, что они с тобой поздороваются.

Я слегка расстроилась из-за того, что мне даже не предложили поучаствовать – очень уж хотелось высказать свое мнение по этому поводу. Но, во-первых, уже было известно о моей беременности, а во-вторых, слет проходил в выходные и я все равно уезжала в Роттердам. Для сохранения спокойствия в офисе все оказалось как нельзя лучше. Алекс заметил, что настоящей причиной, почему меня не позвали, было вполне обоснованное опасение, что в первые же пять секунд пребывания на конференции я забыла бы «свое место» около соков и ввязалась бы в какую-нибудь профессиональную дискуссию с важными персонами, а гости в итоге умерли бы от жажды.

* * *

Бежала я как-то в обеденный перерыв на экзамен по французскому, торопилась и почти опаздывала, и вдруг кто-то хватает меня за локоть. Слышу: «Мадам, мадам…» Мужик с внешностью дальнобойщика, потный, недобритый и в пестрой клетчатой рубашке что-то бормочет. В этом районе, рядом с вокзалом, часто спрашивают, как пройти куда-нибудь. Я еще не настолько хорошо говорю по-французски, поэтому предлагаю ему на выбор: English? Deutsch? [59] И тут начинается.

На оживленном немецком и с явно русским акцентом «дальнобойщик» заводит старую как мир песню:

– Красавица, а есть ли у тебя немного времени? Давай познакомимся? Куда ты бежишь? Спешишь?

Я отвечаю, тоже по-немецки, что времени у меня нет, извините, очень спешу, и ускоряюсь. В руках у меня сумка с большущей папкой французских упражнений, учебником и тетрадками, словом, занятой вид, совершенно не располагающий к сомнительным привокзальным знакомствам. «Дальнобойщик» не отстает, нагоняет меня на светофоре, хватает за руку и демонстративно проверяет, есть ли кольцо. Светофор, как назло, застыл на красном. У меня сначала мелькнула идея послать его по-русски на все четыре стороны, но потом я засомневалась, не обнаглеет ли он еще больше, узнав во мне бывшую соотечественницу. Может, с иностранкой у этого придурка хоть какие-то тормоза сработают? Светофор переключается на зеленый, я выдергиваю руку и ору во весь голос:

– Back off now or I call the police! [60]

Дальнобойщик отступил на два шага, ошарашенно вылупился на меня и по-русски пробормотал: «Ладно, ладно». А мне вдруг стало обидно, что мы не в Америке и что попытка припугнуть наглого пикапера полицией на улицах Люксембурга выглядит достаточно нелепо. Хотя и не так нелепо, как в России. Там бы мне еще заметили, что нужно «спасибо» сказать, раз на меня мужики внимание обращают. Но, увы, я живу в стране, где над такой историей принято посмеяться и не обращать внимания. А по-моему, пусть бы полиция продержала его полдня в кутузке, да еще штраф содрала, чтобы больше неповадно было.

Вечером я нажаловалась Алексу на недоработку в люксембургском законодательстве, но он почему-то встал на сторону «дальнобойщика». Якобы это свободная страна, мужчина имеет право приставать на улице к кому угодно, ничего плохого не произошло, вмешивать полицию по такому пустяковому поводу было бы нарушением прав и свобод. Я пыталась оправдаться, что мне нужна защита от подобных нахалов на улице. Но Алексу было невдомек, зачем мне в такой ситуации полиция, ведь я прекрасно умею унижать, оскорблять и ставить людей на место без посторонней помощи. Можно подумать, мне приятно хамить. Я как раз хочу чтобы хулиганы боялись не меня, а полиции.

Вот уже год как я наблюдаю за преимуществами и недостатками феминизма в бельгийских поездах во время моих поездок на МВА . В Люксембурге и Бельгии мне всегда кто-нибудь поможет затащить в поезд сумку, причем без малейшего напоминания. Как только этот же поезд пересекает голландскую границу, никто уже не рвется снять ее с верхней полки или выгрузить из вагона, если не попросишь. А в последние месяцы просить приходится все чаще, извиняться, объяснять, что я беременна. Вероятно, голландское воспитание подразумевает, что женщина – существо сознательное, если ей нужна помощь, она прямо скажет, а если не говорит, лучше не соваться. На голландской территории никто и никогда не пытался клеить меня в поездах. На бельгийской – это происходит постоянно. Такое ощущение, что просьба помочь предполагает одновременно разрешение поприставать. Но, конечно, не так безобразно, как тот русско-немецкий «дальнобойщик». Здесь человек моментально отступает, если дать понять, что внимание нежелательно.

Если быть честной до конца, я и сама не без греха, забываю иногда про равноправие полов. Как-то искала домработницу через русскоязычные форумы Люксембурга и окрестностей. С одним из кандидатов мы обменялись примерно такими сообщениями:

– Здравствуйте, а вы ищете исключительно женщину? Игорь.

– Да, Игорь, я имела в виду исключительно женщину. Мне сложно представить мужчину в этой роли.

– Жаль, потому что у меня большой опыт.

– Извините…

Столько лет живу в Европе, но еще не все уроки политкорректности выучила.

Глава двадцать пятая Кризис менеджера среднего звена

Разговоры о кризисе занимают почти все свободное от работы время, тоска и апатия повисли в воздухе. Хороших новостей, бонусов, повышений или тренингов в ближайшее время можно не ждать. Деловые журналы советуют в трудные времена сохранять хорошее расположение духа и не задавать боссам глупых вопросов, на которые те не в состоянии ответить, типа будут ли увольнения или стоит ли доверять такому-то банку. Тот, кто проявит стойкость и бойцовские качества в тяжелые времена, потом получит награду. Но это лишь в теории, а на практике все обстоит совсем по-другому.

Маниш уволил одного из подчиненных – Ксавье. История одновременно абсурдная и поучительная.

Ксавье пришел работать в Arcelor пять лет назад. Время тогда было оптимистичное, людей набирали много, ранг менеджера и соответствующую зарплату давали легко и не всегда по заслугам. Почти все из нынешней команды финансистов, не считая меня, начали работать практически одновременно с Ксавье, несколько лет подряд вместе ходили на ланчи, на Wednesday happy hour drinks [61] , друг к другу в гости, обсуждали начальство – словом, поддерживали нормальные отношения.

Примерно полтора года назад Маниша повысили, и он оказался непосредственным начальником своих бывших собутыльников. Надо признать, повысили абсолютно заслуженно. Еще до нашей совместной поездки в Россию я слышала, что он всегда был на хорошем счету. У Маниша есть чему поучиться: он никогда не теряет из виду главную цель, не придирается к мелочам и формальностям, но не терпит глупости и лени.

Проработав начальником несколько месяцев, Маниш пришел к выводу, что два его подчиненных, Ксавье и Бертран, не справляются.

Ксавье, не очень смышленый, хотя и старательный, серьезных ошибок не допускал, но еле-еле тянул свой участок работы. Из-за его нерасторопности проблемы откладывались и накапливались. Работники филиалов месяцами могли ожидать от него ответа, а Ксавье, если не знал, как поступить, просто отмалчивался и не проявлял никакой инициативы, чтобы дело наконец сдвинулось.

Бертран – очень неглупый финансист, пусть и несколько «книжный», как большинство бывших аудиторов, но чересчур ленивый. Свою работу он выполнял тщательно, по порядку и по инструкции. Глубоко не копал и жизнь себе не усложнял. Сроки сдачи работ выдерживал, кризисов не создавал, но в ответ на приглашение в дополнительные проекты строил недовольную физиономию и сообщал, что и так перегружен.

Ни Ксавье, ни Бертран не ожидали от Маниша особенных повышений или наград. Они рассчитывали, что ArcelorMittal – стабильная компания, где можно спокойно работать на одном месте до пенсии, особенно не напрягаясь. После нескольких лет работы, оба считали свое будущее обеспеченным, купили дома, завели детей и бурь не ожидали.

Маниш столкнулся с серьезной проблемой: у него в команде было несколько аналитиков, молодых и амбициозных, в большинстве своем из Восточной Европы и Индии, на которых свалились все неординарные задачи. Ксавье и Бертран по разным причинам справиться с этой дополнительной работой либо не могли, либо не хотели. Но при этом серьезно увеличить молодым специалистам зарплату или повысить их до уровня менеджера в благодарность за хорошую работу и инициативность Маниш не мог, потому что все позиции были уже заняты и вряд ли освободились бы сами собой.

По итогам года Маниш поставил Ксавье и Бертрану оценки «ниже среднего», объяснил, что будущего у них в отделе нет, и предложил искать другую компанию. Ни один, ни другой сначала не восприняли его серьезно. С их точки зрения, работали они как все. Тут они были правы. Подавляющее большинство сотрудников главного офиса, особенно из бывших арселоровцев, именно так и работают: выполняют необходимый минимум, ни во что не вмешиваются, впереди паровоза не бегут, в конфликты не вступают. Кроме того, в компании все твердо верят, что «у нас людей не увольняют», особенно если у них большой стаж. Ксавье и Бертран, оказывается, решили, что у Маниша головокружение от успехов и он скоро перебесится, да и HR , конечно, не позволит ему пойти на решительные меры. Оба надеялись, что их через какое-то время переведут к другому, менее требовательному начальнику. Словом, как обычно, решили, что все само образуется. Тем более работа, которую они делали, была не такой уж престижной и важной – обычная бухгалтерская рутина, куда нанимать выпускников из INSEAD [62] или LBS [63] никто все равно бы не стал. Прошло время. Ничего не изменилось. Маниш каждый месяц справлялся у обоих, как идут поиски нового места и постепено передавал их работу другим; по итогам очередного года он снова поставил обоим оценки «ниже среднего» и предупредил, что уволит после годового отчета.

Ксавье и Бертран сочли, что с ними хотят расстаться из-за кризиса, потому что они слишком дорогие, а у компании после слияния курс на молодых и дешевых гастарбайтеров. Ни один ни другой так и не поняли, что претензии к их работе обоснованны. Бертран в итоге устроился в небольшую бухгалтерскую фирму, а у Ксавье перспектив не было. Тем не менее Маниш настоял на том, чтобы с ним расстались. Волею случая уведомление об увольнении он получил за неделю до того, как у него должен был родиться второй ребенок.

Мистер А., как я слышала, поступок Маниша не слишком приветствовал, кадровики тоже. Тем не менее ему разрешили поступить по-своему. Наверное, начальники решили, раз ему так хочется набить неизбежные шишки менеджерского взросления, пусть действует. Маниша только под разными предлогами просили отсрочить «приговор»: плохо увольнять перед Рождеством, еще хуже в разгар эпидемии гриппа или посередине годового отчета. Вероятно, они рассчитывали, что или Маниш передумает, или у Ксавье что-то подвернется. Но, видимо, не судьба. Удивительно, что отдел кадров палец о палец не ударил, чтобы помочь сотруднику найти другую работу в компании. Так всем было бы проще – не было бы риска судебного разбирательства за сомнительное увольнение.

Мне понятна и близка идея построить отдел на строгих профессиональных принципах, в котором работа и награды распределяются по заслугам. Но Маниш пытался сделать это на консервативном, старорежимном предприятии. Не могу представить себе, что бы я чувствовала, увольняя бывшего приятеля-коллегу в тот момент, когда он остается единственным работником в семье, где вот-вот появится второй ребенок. Но еще труднее мне представить себе, что я в течение года игнорирую недовольство начальника и в кризис при риске потерять работу решаюсь завести ребенка.

Хотя и из кризиса можно извлечь выгоду. Он повторяется с завидной регулярностью каждые лет десять, многие успели привыкнуть: ну потеряли что-то, вдохнули-выдохнули, сделали выводы и пошли дальше работать. Все знают, что в кризис самое время начинать новые проекты, строить планы, договариваться о ценах. Ведь все дешево. Тамара, например, как раз сейчас меняет работу. Уходит из KPEY развивать стартап в области энергосберегающих технологий. На интервью она так и объяснила, что хочет быть с теми, кто умеет ловить момент и пользоваться неожиданными возможностями. А ее коллеги тем временем шушукаются, мол, в «такое время» нужно сидеть тихо и быть благодарным за то, что тебя не уволили.

Мистер А. разослал по офису циркуляр о том, что нужно быть поаккуратнее с административными расходами, корпоративными развлечениями и прочими излишествами. Документ был выдержан в вежливом и умеренном тоне. Но реакция офисных попугаев на это послание оказалась совершенно непредсказуемой. Снежный ком из рассылки «Ответить всем» парализовал на несколько часов работу офисов по всему миру:

– Предлагаю заморозить все повышения на следующие два года!

– Предлагаю добровольно отказаться от годового бонуса!

– Предлагаю закрыть офисную столовую!

– Я обещаю летать по Европе только эконом-классом!

– Обязуюсь не печатать документы на цветном принтере!

– А я все документы теперь печатаю на двух сторонах листа!

Ну и так далее. В итоге Мистер А. вынужден был разослать еще одно письмо, в котором призывал обратить больше внимания на пожелания клиентов в изменившихся обстоятельствах и бросить все силы на завоевание новых рынков.

Кризис – прекрасное время, чтобы уйти в декрет, закончить МВА и одновременно подготовить почву для перемен. Так рассудила не только я, но, как оказалось, еще две из моих МВА -однокурсниц. Правда, планировать всегда легче, чем следовать собственным планам, в которые что-то непременно вмешивается. Никогда не знаешь, на чем поскользнешься.

Беременность в тридцать шесть лет в Люксембурге совсем не то, что в восемнадцать или двадцать пять в России. Теперь я имею возможность заказывать себе специальные подушки из Франции и джинсы для беременных от JBrand из Америки, а в свободное от работы и МВА время выбирать голландскую мебель для детской комнаты в Bopita , развивающие немецкие игрушки HABA , а также ломать голову, какая же из колясок лучше: Bugaboo Cameleon или все-таки Stokke . В Люксембурге принято по французской традиции создавать liste de naissance , то есть регистрировать в каком-нибудь детском магазине список всего необходимого для малыша. За четыре-пять недель до рождения заказ доставляется клиенту, причем никакой предварительной оплаты не требуется. А после радостного события родственники и знакомые получают онлайн-ссылку на liste de naissance и выбирают, что они хотели бы подарить. Спустя еще два или три месяца родителям приходит окончательный счет, и они выплачивают остаток. Обычно к счету прилагается еще и ваучер на десять или пятнадцать процентов от суммы покупок.

Медицина в Люксембурге кардинально отличается от всего, с чем мне приходилось сталкиваться раньше. Врачи не навязывают мне единственно правильного мнения, что можно и что нельзя. Никто не советует, на какие курсы записаться, и не удивляется, что я отправляюсь со всей нашей МВА -группой на недельный семинар в Южную Африку. Казалось бы, можно расслабиться и наслаждаться ожиданием. Не тут-то было.

К сожалению, я сильно переоценила свою эмоциональную устойчивость и умение отрешаться от деловых вопросов. Круг забот очень широк, а требования к себе высоки: нужно держать под контролем работу, учебу, не забывать о карьерных планах, контролировать покупку нового дома. Вот бы можно было отложить яйцо в какое-нибудь гнездо или лучше в инкубатор, а самой уйти спокойно по делам, выпить бокальчик-другой вина, не беспокоясь по поводу мелких недомоганий. Ожидание ребенка в благополучной стране среди безграничного изобилия детских товаров – это прекрасно, но с инкубатором лично мне было бы гораздо проще.

Легкая слабость, чуть-чуть тошнит, слегка болит голова, немного хочется спать. И так по кругу. Иногда мне даже страшно идти на работу – какая из меня акула капитализма в таком состоянии? И больше всего я злюсь сама на себя, потому что никто мне эту беременность силой не навязывал и жаловаться глупо. Вроде бы все видишь, все замечаешь, отвечаешь впопад, но, если честно, видимость нормальной деловой активности поддерживается только благодаря многолетней выучке и правильным привычкам, от которых ни в каком состоянии отказываться нельзя. Засыпаю на второй странице любой книги и чувствую себя овощем на грядке, поскольку не способна ни к какой интеллектуальной активности.

Однажды в Роттердаме я почувствовала, что просто не в состоянии идти на лекции. Еду в трамвае, наблюдаю, как яркое весеннее солнце отражается в зеркальных окнах офисных высоток, заигрывая с пасхальными декорациями витрин. Индонезийский старичок, владелец антикварной лавки, поправляет расставленные на улице салатово-зеленые кресла с позолоченными подлокотниками, антильская цветочница через дорогу кокетливо поигрывает богатым набором бижутерии на пышной груди, джоггер со смешными голыми коленками разминается на светофоре. А мне невесело.

Магазины всегда заряжали меня положительной энергией и жаждой перемен, поэтому я вышла из трамвая и вернулась к Beurs , чтобы посмотреть на летние коллекции, а потом завернула в кафе универмага Bijenkorf понаблюдать за покупательницами. Финансовый менеджмент от меня никуда не убежит. Была пятница, один из первых по-настоящему теплых (даже по-голландским меркам) вечеров, когда хочется, чтобы время ненадолго остановилось. Пятница – это маленькое Рождество. На лицах радостное оживление, многие покупают что-нибудь вкусное и спешат домой с пакетами. Или, наоборот, не спешат, предвкушая возможность выспаться, посмотреть сериал, позаниматься спортом. Вокруг меня в кафе стройные жизнерадостные голландки потягивают красное вино, закусывая разноцветными салатиками, на соседних стульях они разложили свертки с детской одеждой или игрушками.

Тот вечер в Роттердаме и поездка в Йоханнесбург были одними из самых светлых воспоминаний моей беременности, именно потому что я не чувствовала себя беременной.

Тем временем для завершения одного из глобальных проектов мои начальники решили пригласить консультантов. Во-первых, нужно много путешествовать и составлять большую документацию. Во-вторых, осуществление кардинальных перемен чужими руками позволяет избежать противостояний внутри компании. Я была одной из тех, кто воодушевленно агитировал за приглашение KPEY именно потому, что не сомневалась в их профессионализме. Кто бы мог подумать, что руководить проектом назначат Селин?

И почему наша с ней встреча должна произойти именно сейчас, когда я толстая, уставшая и совершенно не готова к бою? В прошлом году Селин «спасала» мои проекты, потому что я уеха ла на установочную сессию МВА , и вот теперь ее нанимают завершить мою работу, потому что из-за беременности я не могу ездить в командировки и вскоре собираюсь в декрет.

Консультантам поставлена задача побывать на всех крупных заводах и шахтах, провести детальный анализ, как на местах интерпретируются бухгалтерские стандарты, определить различия и найти оптимальный для концерна в целом вариант. Это именно то, чем я занималась три года в KPEY,  – финансовая интеграция.

Селин и ее помощники разработали очень подробный вопросник, состоящий из нескольких десятков страниц и представили его на обсуждение нашего отдела. Вопросы совершенно стандартные:

– Соответствует ли ваша деятельность внутренней инструкции Х?

– Применяете ли ли вы правило номер У?

– Сколько у вас исключений из правила номер Z?

Через три минуты после беглого просмотра материалов я предложила Селин выбрать время и обсудить, как их доработать. Она отмахнулась и попросила послать ей замечания по имейлу. Я осторожно начала объяснять:

– Нужно серьезно подумать, как растолковать руководителям предприятий необходимость этой работы, иначе они не буду с тобой ничего обсуждать. На заполнение опросника потребуется несколько часов, но совершенно непонятно, ради чего тратить время. Им же дела нет до наших корпоративных инструкций. Тебя воспримут просто как очередного проверяющего сверху.

Селин не поверила. Я намекнула Люку, что вопросник нуждается в корректировке, но времени что-то менять уже не было. На следующий день команда консультантов отправилась в пробную поездку на ближайшее предприятие, чтобы понять, сколько времени займет работа и как пойдет дискуссия.

В одиннадцать утра Селин в панике звонила Люку. Ока зывается, финансовый директор завода встретил их с книжкой IFRS [64] за 2004 год и приветствием в духе «чихать я хотел на ваши инструкции, вот чем я пользуюсь, по вам сразу видно, что вы никогда не работали на производстве, так что нечего вам тут у нас проверять». На вопросы из списка директор отвечал либо «да», либо «к нам это не относится» и все время смотрел на часы.

Люк прилетел ко мне и сообщил, что я как в воду глядела. Теперь нужно срочно подготовить поездку на немецкие заводы, чтобы подобная конфронтация не повторилась там и не стала достоянием общественности. Я весь день провисела на телефоне, объясняя немецким директорам, что мы хотим узнать побольше об их проблемах: о том, как на них отразился кризис, о предстоящих дискуссиях с местными аудиторами по результатам квартала и чем мы из центра могли бы им помочь. Я категорически отказалась посылать вопросник заранее.

Вечером того же дня, когда консультанты вернулись с завода, мы всем отделом собрались на разбор полетов. Селин посчитала, что причиной неприветливой встречи был недостаток поддержки со стороны высшего руководства. Во-первых, она предложила послать финансовым директорам заводов официальные объяснения, зачем нужен этот проект, а также попросить их встретить консультантов «дружелюбно» и не расценивать этот визит как аудиторскую проверку. Во-вторых, потребовала, чтобы бо́льшая часть встреч проходила без самих финансовых директоров, так как они не дают возможности получить конкретные ответы на вопросы от специалистов.

Я заметила, что, будь я финансовым директором, к которому приехали консультанты, нанятые главным офисом, ни за что бы не оставила своих подчиненных одних. А просьба не бояться проверки привела бы меня в повышенную боевую готовность. Кроме того, я продолжала настаивать на необходимости убедить местное руководство, что эта встреча будет полезна им самим. Разумеется, корпоративные инструкции для большинства филиалов – пустой звук. И дело не в том, плохие они или хорошие. Весь мой предыдущий опыт говорит о том, что девяносто пять процентов из них остаются непрочитанными. В сложных ситуациях, люди звонят и задают конкретный вопрос, а не ищут нужную страницу в руководстве.

На следующее утро немецкие директора прислали мне список тем, которые их особенно волнуют и которые они хотели бы обсудить в первую очередь. Часть из них, естественно, отсутствует в вопроснике и вряд ли окажется актуальной для всех предприятий. Не представляю, как именно должен идти разговор, но думаю, скорее в форме свободной дискуссии.

Если не считать Люка, то в потенциальный успех идеи «неформальных интервью на местах» все равно никто не поверил. Ребята из нашего отдела, как и консультанты, предпочитают, чтобы четкие инструкции сверху обеспечивали им безоговорочное содействие.

Я было вызвалась на второй тестовый выезд, очень уж хотелось сделать что-нибудь важное и полезное напоследок, попутно утерев нос Селин, но доктор наложил строгое вето – никаких полетов. А ведь я могла бы поехать в кругосветное путешествие, посмотреть Мексику, Тринидад, Аргентину, Бразилию, Канаду, Марокко или еще что-нибудь захватывающее, проявить себя именно там, где мне не было бы равных. А в итоге даже Гамбург, и тот мне не светит.

Как и когда-то в KPEY , мои личные обстоятельства находятся в полном противоречии с рабочей необходимостью, Селин заканчивает проект, как считает правильным, а мне предстоит отправиться в декрет на две недели раньше, чем ожидалось, и серьезно подумать о планах на будущее. Наверняка Селин уже разъяснила отделу мою истинную сущность: красоваться перед начальниками со своими непрактичными идеями, развлекаться на МВА и рожать детей в то время, как другие делают мою работу.

Семь с половиной месяцев назад беременность казалась вполне разумным и логичным шагом. Почему же именно сейчас мне так не хочется уходить?

У мужчин бывает кризис среднего возраста, а у менеджеров среднего звена – кризис развития, когда вдруг отчетливо понимаешь, что дальше, наверх по служебной лестнице, пройдут считаные единицы. Причем непонятно, как именно отбирают счастливчиков. Подавляющему же большинству придется на этом самом среднем уровне застрять до пенсии, превратиться в послушных исполнителей, смириться с глупыми приказами начальства, отсутствием здравого смысла в окружающем мире и несправедливостью. Их рабочая неделя будет начинаться вздохами it’s Monday morning [65] , а заканчиваться традиционным восклицанием Thanks God it’s Friday! [66] ArcelorMittal платит своим работникам серьезные деньги, чтобы они успокоились и по достоинству оценили стабильность и предсказуемость заурядной жизни офисного работника.

Что меня тут держит? Наверное, несбывшаяся мечта о повышении и надежда, что Люк или Мистер А. признают мои заслуги и на глазах у всех наградят директорской должностью или бонусом. Но, увы, в глазах обоих я еще совсем зеленая и должна набраться терпения. Едва ли все это случится со мной здесь в ближайшей пятилетке.

Глава двадцать шестая Help needed

[67]

Как-то поздно вечером всем участникам нашей мини-группы МВА пришел имейл с заголовком Help needed! Так у нас уже бывало: если у кого-то аврал или командировка, остальные заканчивают его часть работы. На этот раз Эрику нужно срочно вылететь в командировку в Южную Америку. А он должен был собрать воедино части общего проекта по макроэкономике, а также написать вступление, заключение и основные выводы. Пожалуй, это было самое интересное творческое задание за два года учебы. Нам дали описание инопланетного государства, в котором одновременно случились кризис доверия к власти, сопровождающийся протестами и демонстрациями, финансовые пирамиды, отмена золотого стандарта [68] и девальвация, а еще массовые банкротства предприятий, забастовки и безработица. Нужно было написать программу по выходу из кризиса. Еще неделю назад мы скинули Эрику свои части и уже сосредоточились на других предметах. Это задание нам специально дали перед отъездом в ЮАР, чтобы мы подумали, какие проблемы стоят перед развивающимися странами с перекошенной экономикой. У меня было свободное время, и я вызвалась его закончить.

Много раз замечала за собой, что могу помогать только тем, к кому испытываю уважение. Спокойно прохожу мимо попрошаек на улице и в интернете. Всем банкам, коммунальным службам и авиалиниям, которые периодически предлагают мне поучаствовать в какой-нибудь гуманитарной акции, я строго пишу, чтобы перестали слать мне подобный спам. Если на работе коллективно собирают деньги для детей Анголы, я присоединяюсь, только если совсем неудобно отмазываться на публике. А тот, кто вынуждает меня поучаствовать в массовых благотворительных акциях «ради приличия, потому что мы все участвуем», запросто может нарваться на грубость. Вряд ли когда-нибудь мне придет в голову идея взять под опеку африканскую деревню.

Но и у меня есть свой опыт благотворительности. Однажды, еще в России, я пришла в гости к бывшему начальнику. Оказалось, у него только что был обыск налоговой полиции. В любой момент его могли арестовать за то, что он открыл в нашем городе независимый профсоюз, при котором работала касса взаимопомощи. С точки зрения контролирующих органов это было подозрительно. Почти целый год совершенно бесплатно я помогала этой организации составлять аппеляции в разные инстанции и переделывать учредительные документы. Я писала статьи в газету, принимала и успокаивала потенциальных вкладчиков. Зачем? У меня было чувство, что «наших бьют», а я в таких случаях на все способна. В итоге бывший начальник стал очень успешным бизнесменом и даже депутатом Государственной думы.

Моя хельсинкская подруга Алина как-то решила избраться в городской совет. Я раздавала листовки, агитировала, ходила на митинги и махала транспарантами, хотя в общем-то мне было мало дела до финской политики.

Все, кому я помогала, бесспорно, справились бы сами. Но я чувствовала, что, поддерживая «своих», я как будто-то восстанавливаю справедливость и в мире в целом, и по отношению к себе в частности. Если все разрешается благополучно, кажется, что это была моя собственная победа.

То же самое и сейчас. Эрик – «свой», я знаю, он не попросил бы помощи просто так. Ну и потом – писать государственную программу очень интересно: одним из ключевых пунктов нашего предложения было выделение больших государственных субсидий на развитие космонавтики и формирование мощной армии. Через пять лет она должна была полететь колонизировать Землю.

После завершения лекций по макроэкономике нас ждала Южная Африка. Это была моя вторая поездка, и я уверена, не последняя. В первый раз я была там в командировке по делам KPEY совершенно одна и сильно напуганная инструкциями по безопасности. Во второй раз нас было много, охрану обеспечивал университет Претории, но из-за беременности самые интересные развлечения (коктейли и шашлыки на природе, сафари и экскурсии в тауншипы [69] ) оказались мне недоступны. Пришлось довольствоваться лекциями в университете, музеями, визитами в крупные корпорации и отдыхом в спа.

В 1994 году пал апартеид, и к власти в ЮАР пришло местное правительство. Как мне объяснили, почти сразу же белые семьи покинули центр Йоханнесбурга, переехали жить за город. Все, кому было что терять и охранять, окружили свои поселения и офисы колючей проволокой и проводами под напряжением.

Во время моего первого визита, в 2007 году, офис KPEY больше походил на тюрьму. По улицам города белые люди не ходили, а передвигались на машинах от одной подземной парковки к другой. Многие из моих коллег не бывали в центре Йоханнесбурга с 1993 года. Несмотря на все это, ЮАР показалась мне тогда очень романтичным местом. ВЕЕ [70] только анонсировали, и никто не мог предположить, как же эта программа будет реализовываться. Один из клиентов KPEY , африканский филиал немецкой компании, попросил помочь организовать работу с учетом новых требований законодательства. В скором времени примерно половина собственности крупных предприятий и столько же руководящих позиций всех уровней должны были принадлежать представителям «черной экономики». В то время владельцы бизнеса еще только задавались вопросом, где взять квалифицированный персонал из числа коренных жителей, чтобы выполнить эти требования и не лишиться лицензии, и по какой цене передавать акции и опционы, если понятно, что серьезных денег у потенциальных покупателей нет.

В конце 2010 года, когда я приехала во второй раз, ВЕЕ действовал, можно сказать, на сто двадцать процентов, за его неисполнение грозили очень серьезные санкции. Объявления о приеме на работу начинались с заголовка Affirmative Action . Это означает, что кандидат должен быть чернокожим, желательно женщиной, а еще лучше инвалидом. Здоровым белым мужчинам найти работу было очень сложно, а руководящую – практически невозможно. Многие белые семьи уехали в Англию или Австралию. Чтобы выполнить требование закона о равномерном представительстве всех рас и меньшинств в руководстве компаний, специально для коренного населения создали множество отделов и департаментов по «связям с общественностью» или по «контактам с персоналом» и в каждый назначили по нескольку вице-президентов и директоров. Во многих компаниях ситуация напоминала фарс, ведь, стоит такому работнику чему-нибудь научиться, даже просто выучить грамоту, его сразу же сманивали в соседнюю фирму на более высокую должность, чтобы соблюсти закон.

Кстати, проблема неграмотности – совсем не преувеличение. Несколько раз водители нашего автобуса не могли сориентироваться по карте, пропускали нужный поворот, сворачивали не туда. Представитель университета сначала не понимала, в чем дело, но потом выяснила, что они просто не умеют читать. Водители, конечно, ни за что не признавались и говорили, что карта непонятная. Во время продолжительных поездок нам пришлось устраивать штурманское дежурство, следить за картой и давать указания, куда ехать. Не дай бог здесь еще и пилотов самолетов начнут набирать по расовому признаку.

Как и в любой развивающейся стране, самое большое удивление в ЮАР вызывает то, как люди находят возможности для бизнеса. Например, Standard Bank начал программу кредитования теневой экономики. Он дает в долг тем, кто работает без официального разрешения. Многие мелкие предприниматели в ЮАР не регистрируются, не платят налоги, даже не нуждаются в банковском счете. Все расчеты ведутся «по-черному». Деньги на развитие дают нелегальные ростовщики под тысячу процентов годовых. Standard Bank пришел к выводу, что с теми предпринимателями, чей бизнес продержался более трех лет, можно работать. Считается, что это порог надежности. Банк предлагает им кредиты под тридцать процентов, что конечно же выгоднее, чем у ростовщиков. Интересно заметить, что большинство клиентов этого банка – женщины, а не мужчины. Их число достигает девяноста процентов. Банкиры считают, что они ведут свой маленький бизнес более осторожно, сильно не рискуют, не связываются, например, с ворованными товарами или угнанными машинами. Чаще всего женщины содержат маленькие швейные мастерские, парикмахерские, службы доставки продуктов, похоронные фирмы, рестораны и даже бригады строительных рабочих. Они все самоучки, но при этом ведут толковую бухгалтерию и даже сами проводят маркетинговые исследования. Сосредоточены такие фирмы в основном в тауншипах. Опасность для банка заключается в том, что государство в будущем может обвинить его в пособничестве в отмывании денег или уклонении от уплаты налогов.

Официальная статистика говорит, что в ЮАР каждый год около пятисот тысяч человек умирает от СПИДа. В Gordon Institute of Business Science , где мы учились, примерно четверть студентов заражены. И это самая дорогая бизнес-школа в стране! На шахтах больны примерно шестьдесят процентов рабочих. У чернокожего населения в целом по стране эта цифра может доходить до девяноста процентов. Самое странное, что при таких масштабах эпидемии больные отказываются тестироваться, лечиться и уж тем более предохраняться. Они верят, что ВИЧ и презервативы придумали белые, чтобы помешать им размножаться. Ужасная статистика замалчивается СМИ как нерелевантная – зачем же людей попусту тревожить, раз ничего изменить нельзя? Время от времени по стране проносятся легенды о том, как победить СПИД. Последняя из них гласила, что нужно переспать с невинным ребенком. Об этой легенде белые узнали только после того, как резко увеличилась статистика изнасилований маленьких детей.

Мы спрашивали почти всех лекторов и руководителей бизнеса, с которыми встречались, как они себя чувствовали во времена апартеида, не казались ли им странными скамейки в парках с надписями «только для европейцев», отдельные туалеты, отдельные входы, отдельные рестораны, официальный запрет на межрасовые связи. Не хотелось ли им что-то изменить, как-то помочь коренному населению?

Как выяснилось, неравенство совсем не казалось странным. О том, что свобода нужна всем, никто не думал. А зачем? На Черном континенте везде был такой порядок. Более того, там, где к власти приходили президенты-африканцы, народу жилось гораздо хуже, чем в ЮАР, – начинались войны, эпидемии, разгул криминала. Восстановление справедливости и «дискриминация наоборот» против белых воспринимаются бывшими «угнетателями» как необходимое зло, которое скоро пройдет. А официальная пропаганда, подстрекаемая недалекими политиками, только подпитывает пустые ожидания новых хозяев жизни.

* * *

Диана родилась 14 декабря, в один день с Джейн Биркин и Нострадамусом, и в том же самом госпитале, что и наследные принцы Люксембурга. Есть основание надеяться, что она вырастет умной и красивой, получит прекрасное образование, заработает много денег и счастливо выйдет замуж. Желательно именно в этой последовательности.

В моей больничной палате висит фотография великой герцогини Люксембурга Марии Терезы. Ее портретов много в разных учреждениях, но почти везде рядом с ней муж, принц Анри. Здесь же она изображена одна сидящей на стуле в расслабленной позе – слегка откинувшись назад и наклонив голову. На коленях у нее букет. Она как будто бы внимательно слушает того, кто только что подарил ей цветы. Мне это показалось символичным: вот так герцогиня приветствует с фотографии молодых мам своей страны. Судя по всему, снимок сделан в начале 2000-х, герцогине тогда было лет сорок пять, к тому времени она уже родила пятерых наследников престола и показала себя с лучшей стороны, сотрудничая с различными благотворительными организациями.

Даже символическая поддержка этой неординарной женщины сейчас мне очень пригодится. Несмотря на полностью готовую детскую комнату, я не чувствую себя готовой выйти из больничных стен в реальную жизнь.

Глава двадцать седьмая Гонконг

Поездка на учебу в Гонконг началась с VIP-зала люксембургского аэропорта Findel , где я ощутила настоящий прилив сил и надежды. Мужчины и женщины в костюмах с лэптопами, бизнес-новости на экране телевизора, приглушенные звонки вокруг. Как же я соскучилась! Даже не верится, что еще сегодня утром я, как обычно, проснулась от детского плача, полусонная, с вороньим гнездом на голове, поплелась греть бутылочку и менять памперс, натыкаясь на углы.

Я наслаждаюсь каждой секундой. Как это здорово – разглядывать названия городов на табло вылетов: Копенгаген, Вена, Франкфурт. Хорошо, что из Люксембурга далеко не летают, потому что если бы тут было написано Сингапур или Рио, то я бы совсем потеряла голову.

Сразу после Гонконга мне предстоит возвращаться на работу, и я не совсем представляю себе, в каком направлении двигаться дальше. Почему-то казалось, что в течение пяти декретных месяцев что-нибудь прояснится, но увы. Разве что в Гонконге снизойдет на меня какое-нибудь озарение.

* * *

По дороге из аэропорта Кристиане, моей однокурснице, стало плохо в автобусе, что неудивительно после двенадцатичасового перелета. Нам всем было не слишком хорошо в этом автобусе, потому что кондиционер едва дышал, но у Кристи вдруг началась гипервентиляция. Мы сидели рядом. Вдруг она испуганно прошептала, что не чувствует ног, рук и не может пошевельнуться. В этот момент мы были в туннеле между материковым Каулуном и островом Гонконг, поэтому от немедленной остановки толку бы не было. Наши сопровождающие позвонили в службу спасения и договорились, что «Скорая» будет ждать у выезда из туннеля. Там мы остановились, кое-как вытащили Кристи из автобуса. Я села рядом с ней на асфальт и подставила спину, чтобы она могла на меня опереться. Врачей все еще не было, но по телефону они посоветовали ей сидеть вертикально, не ложиться. Ребята поливали нас сверху водой из бутылок: Кристи – потому что ей было душно, а меня за компанию. Так и сидели мы в центре мегаполиса на асфальте еще минут десять, а мимо шли люди непрерывным потоком. Было совершенно очевидно, что никому нет до нас дела, но Кристи все время повторяла, что с ней все в порядке, а мы не должны обращать на нее внимание и ехать дальше.

Мне кажется, ей было очень неловко из-за прилюдной демонстрации собственной беспомощности. Во многих из нас сидит этот комплекс: свои страхи и недомогания нужно прятать, выражать слабость публично неуместно, быть объектом жалости – позор. Кристи думала, наверное, что, как только ее оставят в покое, силы вернутся. Она не хотела в госпиталь, и нашим руководителям пришлось уговаривать ее поехать ради спокойствия остальных, а не ради себя. В итоге врачи, конечно, выпустили Кристи с какими-то таблетками и наказали остаток дня провести в кровати под кондиционером. Подумать только – не так давно мамы советовали дочкам прилюдно лишаться чувств и носить с собой нюхательные соли.

Лекции в Университете Гонконга начались с истории китайской экономики. Наш профессор считает, что одним из факторов, обеспечивших успехи нации, стало соотношение работающего и неработающего населения. Например, когда в XIX веке в Америку прибывали эмигранты со всего мира, стране не приходилось тратиться на их воспитание и образование. Это был фактически бесплатный ресурс для экономики. Похожая ситуация сложилась сегодня в Китае. Только он обходится внутренними источниками. Доля экономически активного населения растет за счет сокращения рождаемости и фактического увеличения стажа работы, ведь из-за отсутствия достойного пенсионного обеспечения люди трудятся до самой смерти. Обратная динамика сейчас наблюдается в Японии и Европе, где социальная обуза в виде содержания детей и пенсионеров все растет и растет.

Другой важной составляющей профессор считает существование общепринятого образовательного стандарта, то есть системы, которая целенаправленно готовит кадры для экономики. Населению страны, особенно молодежи, должно быть понятно, каковы перспективы, какие специальности больше востребованы, к чему именно нужно готовиться. В Китае считается престижным поступить на государственную службу, потому что она гарантирует доступ к различным ресурсам.

Нас всех, конечно, интересовало, как же так получилось, что Китай стал главной мировой фабрикой. Питер Ям, один из руководителей местного филиала компании Emerson , предложил нам проследить историю становления экспорта в этой стране на примере их компании.

В конце 1970-х в Китае заканчивалась так называемая культурная революция. После смерти Мао, часть его последователей объявили врагами народа и вера в непогрешимость коммунистической партии начала таять на глазах. Чтобы дать людям работу и восстановить порядок, правительство решило ослабить экономическую блокаду и впустить иностранных инвесторов. Это был рискованный шаг ввиду опасности распространения вредного образа мыслей. Крупным западным компаниям (в их числе Emerson ) было предложено продать свои самые современные технологии, чтобы китайцы смогли сами производить автомобили, телевизоры, холодильники, кондиционеры для внутреннего потребления.

В 1979 году корпорация Emerson пыталась разрешить такую дилемму: можно было продать китайцам свои разработки и надеяться получить взамен доступ на внутренний рынок страны, однако никто не знал, в чьи руки попадут технологии, не было возможности контролировать качество продукции, устанавливать цены и получать прибыль. Ни о каких правах на интеллектуальную собственность или роялти речь в то время даже не шла. Это было предложение take or leave [71] , так как китайское правительство не собиралось обсуждать никакие условия. Да и кто в то время мог гарантировать выполнение обязательств? Тем не менее Emerson пошла на риск и продала свои технологии на одиннадцать разных продуктов.

Естественно, все кошмарные сны руководства Emerson сбылись. Рынок коммунистического блока наводнили дешевые подделки, отдаленно напоминающие продукцию компании. Многие другие американские и европейские производители, например GE или немецкие автоконцерны, в то же время отказались сотрудничать на похожих условиях, опасаясь нанести урон своей деловой репутации. Emerson не побоялась и получила хорошую компенсацию – официальные власти Китая решили, что с ними можно иметь дело. Впоследствии, когда появлялись новые проекты, к руководству компании обращались в первую очередь.

Спустя десять лет, в конце 80-х, китайское правительство решило производить товары не только на внутренний рынок. Тогда появились первые свободные экономические зоны и совместные предприятия с иностранным капиталом. К экспортной продукции применялись уже другие, гораздо более высокие стандарты качества и безопасности. Тогда перед Emerson встали новые вопросы:

– Делать ставку только на рынок Китая, Азии или всего мира?

– Захотят ли такие клиенты Emerson , как IBM или HP , покупать продукцию, произведенную китайцами?

– Как обеспечить качество этих товаров и убедить клиентов, что оно не хуже, чем у сделанных в Америке?

Китайские чиновники конечно же пытались убедить Emerson в необходимости снизить стандарты качества и упростить технологию, например обойти многие требования безопасности. Иначе продукция получилась бы слишком дорогой для азиатского рынка. Более того, правительство настаивало на необходимости использовать как можно больше ручного труда в производстве, чтобы занять людей. Широкое использование машин не входило в его интересы. Именно тогда впервые у руководства компании появилась возможность вести переговоры, доказывать свою правоту. Emerson решил остаться премиум-брендом, не изменять технологию, не снижать качество. Каждый производитель решает эти вопросы по-своему. Питер Ям предупредил нас, что они до сих пор актуальны.

Китайские провинции сейчас активно конкурируют за иностранные инвестиции. Так что, если кто собирается открывать завод в Поднебесной, имеет смысл разговаривать с руководством нескольких регионов сразу и торговаться. Каждый местный лидер попытается убедить строить именно у него, обещая закрывать глаза на соблюдение экологического законодательства или условий безопасности труда. Оказывается, у китайских регионов есть право применять или не применять многие законы. Если пойти на компромиссы, можно серьезно навредить имиджу и даже ввязаться в политический скандал. Никакой защиты от центральной власти нет. Никогда не знаешь, кому в следующий раз Пекин решит устроить показательную порку. Если же соблюдать все законы, строить очистные сооружения, платить минимальную гарантированную зарплату и все налоги, продукция, сделанная в Китае, окажется гораздо дороже, чем у конкурентов, в первую очередь у местных производителей.

На мерседесовском заводе в Раштадте, неподалеку от Штутгарта, я не заметила ни одного работника рядом с конвейерными линиями. На заводе Toyota в китайском Шеньджене меня поразила картина массового ручного труда. Люди стоят прямо на конвейерных лентах, рядом с будущими машинами, и вручную прикручивают мелкие детали. Местная фабрика игрушек Jetta выпускает блоки для конструкторов Lego , электронные игрушки Fisher Price , Спайдерменов и кукол Барби. Здесь работает около десяти тысяч человек. Женщины по восемь-девять часов в день выравнивают ножиками пластиковые кубики, вручную раскрашивают солдатиков и пришивают волосы на кукольные головы. Работают все в масках и в наушниках, потому что фабричный воздух насквозь пропитан испарениями краски, а шум от штамповочных и полировочных машин ни на минуту не замолкает. Получают эти женщины минимальную китайскую зарплату – около ста евро в месяц. Вдоль коридоров и на стенах в сборочных цехах развешаны красные транспаранты, на которых желтыми иероглифами написано, что нужно думать о родине, усиливать культуру труда и повышать производительность.

Жилые кварталы Шеньдженя производят вполне благоприятное впечатление. Из окна автобуса можно было разглядеть детские площадки, качели-карусели, стадионы с футболистами-любителями, маленькие магазинчики и продуктовые рынки. Мамы гуляли с колясками по улицам – чего не увидишь ни в Южной Африке, ни в Индонезии, ни в Малайзии. Люди одеты опрятно, движение на дорогах вполне управляемое. Кажется, можно спокойно выйти на улицу, прогуляться или сесть в городской автобус. Такого чувства безопасности у меня не возникало ни в Африке, ни в других странах Азии, ни даже в России. Правда, воздух тут ужасный. Шеньджень – это все-таки промышленный центр. К концу дня у всей нашей группы начался кашель, а у тех, кто носит линзы, защипали глаза. Говорят, воду из-под крана здесь нельзя пить ни в коем случае.

Французский профессор, уже лет двадцать живущий в Китае и изучающий автопром, рассказывал, что местные ученые и инженеры здесь до сих пор находятся под строгим контролем. Парткомитет по науке регулярно выпускает директивы, что нужно исследовать, а что нет. Многие разработки не финансируются, потому что их объявили неперспективными. Если ученый совершает научный прорыв, его сразу же делают невыездным.

Удивительно, но из массы знаний и впечатлений от поездки, больше всего мне запали в душу работницы на фабрике игрушек. Я их долго еще вспоминала: перед каждой две горки, справа пучки пластиковых волос, слева головы, похожие на черепа, по рядам ходит разносчик с лотком и подсыпает новые части кукольных тел, так что горки совсем не уменьшаются. Эта картина стала для меня символическим изображением бессмысленной работы. Монотонный, изматывающий труд из года в год без всякой надежды на серьезные изменения в жизни. Вот и мне, если ничего не произойдет, предстоят бесконечные презентации и ответы на однообразные имейлы. Старайся не старайся, а количество не воплощенных в жизнь бизнес-планов будет только расти. Стоит ли отдавать всю себя работе в заведомо проигрышных условиях?!

Вспоминается напутственная речь Опры Уинфри, обращенная к выпускникам Стэнфордского университета. Опра сказала, что они, конечно, хотят успеха и денег и это совершенно нормально. Она от души им желает и того и другого, и побольше. Публика радостно засмеялась, но Опра предупредительно подняла руку, давая понять, что еще не закончила. Аплодисменты прекратились, и тогда она продолжила:

– I like money. It’s good for buying things. What you want is money with meaning. Meaning is what brings real richness to your life [72] .

Глава двадцать восьмая С головой в омут

За неделю до окончания декретного отпуска я узнала, что Люк переходит в другое подразделение. Это значит, что начальника, которому мне было бы неловко заявить о том, что все надоело и хочется перемен, больше нет. Все пути и дороги открыты. Люк вообще-то не так прост, как кажется. Он открыт новым идеям, умеет слушать и не считает себя правым только потому, что старше по должности. Теперь, когда я больше ему не подчиняюсь, можно будет откровенно делиться с ним своими сомнениями, обмениваться корпоративными сплетнями и советоваться, как лучше поступить.

Луис, мой бывший коллега из KPEY , в свое время вывел примету, по которой можно было определить, что настало время менять работу: все чаще и чаще начинаешь ездить в офис на такси. В течение первого месяца после декрета мое время приходило дважды.

Естественно, я пошла к нашему вице-президенту попроситься на место Люка, но разговор не заладился с самого начала.

– Доброе утро, Роберто, можешь уделить мне минут пятнадцать?

– Да, заходи, конечно. Что случилось? Только не говори мне, что ты опять беременна.

(Неужели я кажусь такой толстой, ведь я сбросила килограммов пятнадцать с тех пор, как он видел меня последний раз? Если он ждет, что я скоро опять забеременею, вряд ли планирует меня на место Люка.)

– Нет, Роберто, я не беременна. Как раз наоборот, я пришла попросить побольше работы – хочу предложить себя на место Люка. Понимаю, что быстро это произойти не может. До декрета я уже делала многое из того, чем он занимался, вела с ним совместные проекты. Сейчас я полна сил и хотела бы под твоим руководством выработать план действий – что мне нужно сделать, чтобы получить это назначение.

Заканчивая отрепетированную фразу, вижу, что Роберто уже давно все для себя решил. Ему не хочется меня огорчать, но мое продвижение в его планы совершенно не входило. Во всяком случае, в ближайшее время.

– Я очень ценю твою инициативу и желание работать. Пока мы не планируем заполнять вакансию Люка, поэтому я не могу ничего обещать. У тебя будет несколько интересных проектов, чтобы себя проявить, например, анализ пенсионных обязательств и планирующееся разделение финансовых операций по шахтам и сталелитейному производству. Для каждого из предприятий, где есть и завод, и шахта, нужно подсчитать отдельно прибыль от добычи руды и отдельно – прибыль от продажи стали. Этот проект – отличная возможность проявить себя, советую сосредоточиться на нем. Ты на хорошем счету у Мистера А., и твое время обязательно придет.

Если перевести все это с политкорректного языка на обычный, получится, что ловить тут нечего. Особенно тем, кто только после декрета.

Продвинуться на промышленном предприятии гораздо сложнее, чем в консалтинге, где повышения случаются каждый год, число старших менеджеров, директоров или партнеров не огра ниченно и не нужно ждать, пока один из них соберется на пенсию или уйдет к конкурентам. Претендентов на каждое место много, и амбициозность является нормой. На промышленном предприятии, особенно в условиях стагнирующего рынка, продвижения случаются очень редко, как правило, после года или двух внутреннего «испытательного срока» и только если избежать этого совсем уж не получается. Чаще всего вообще никого не повышают, а объединяют несколько отделов или берут человека со стороны.

Сначала я попыталась выяснить официальную позицию нашей компании по поводу повышений, а именно – назначила встречу с кад ровым менеджером и спросила его в лоб, что нужно сделать, чтобы меня рассмотрели как потенциального кандидата на дальнейшее продвижение. Кадровик только подтвердил мою догадку: просто так за хорошую работу никто меня повышать не будет. Оказывается, чтобы попасть в число кандидатов на повышение, нужно еще поработать на заводе или в другом отделе и научиться смотреть на производственный процесс с разных позиций. Мое резюме выглядело слишком уж легковесным – сплошной консалтинг и главные офисы, пороху не нюхала, только и делала, что инструкции писала да презентации составляла.

Мой ментор [73] , Дженнифер, в то время вице-президент HR ArcelorMittal в Люксембурге, посоветовала рассмотреть lateral move [74] . Она заключила, что мне будет полезно расширить свои связи в организации и получить представление о том, как принимаются решения на разных уровнях. Я доверилась ей, мне стало интересно, в какой еще области я могла бы найти себе применение и заодно чему-нибудь научиться.

Почему я пошла за советом именно к кадровикам? Они обладают особенной властью и возможностью влиять на события. Я поверила Джеку Уэлшу [75] , который считает, что начальник по кадрам должен быть вторым лицом в корпорации после СЕО . Мне хотелось понять, можно ли как-нибудь с ними сблизиться, чтобы использовать их силу в своих интересах.

Почти никого из кадровых работников люксембургского офиса я в то время лично не знала, но заочно считала халтурщиками. Всех – за исключением Дженнифер, которая удивляла меня своим энтузиазмом каждый раз, когда речь заходила о работе HR . Если умная и успешная вице-президент, у которой наверняка был выбор, чем в жизни заняться и чему себя посвятить, с такой любовью рассуждает о кадровой профессии, возможно, есть какой-то смысл в этой работе? Дженнифер вообще-то юрист, а не кадровик. У нее спортивная походка и элегантные офисные платья. Она подкупает своей методичностью. Мне кажется, в школе она была отличницей, которую ставили в пример всем одноклассникам, потому что у нее всегда все правильно и без сюрпризов: самые высокие оценки, победы в спортивных соревнованиях, порядок и в портфелях, и в голове. В HR Дженнифер пришла после того, как много лет занималась переговорами с профсоюзами и вопросами трудового законодательства.

Как и обещал Роберто, стратегические проекты обеспечили мне практически еженедельное общение с Мистером А. и S-Team [76] . Финансовое разделение шахт и заводов произошло на удивление быстро и незаметно, зато пенсионные обязательства стали моим звездным часом. Казалось бы – можно расслабиться и получать удовольствие от процесса, но, видимо, синдром окончания МВА стал к тому времени необратим.

Итак, душа просила перемен. Это самое опасное состояние для менеджера среднего звена, потому что ты готов согласиться на первое попавшееся предложение, которое выглядит достаточно необычно, в надежде, что именно там тебя ждет долгожданное удовлетворение.

В это же самое время в департаменте Compеnsation & Benefits & Mobility [77] (в просторечии Comp & Ben ) случилась череда кризисов. Это подразделение и так славилось высокой текучестью персонала. И вице-президенты, и простые работники задерживались там не больше чем на год. Кто-то не проходил испытательный срок, кто-то сбегал в другой отдел, кто-то вообще уезжал из страны без объяснения причин. Перед началом этой истории подразделение состояло из трех отделов: Compensation , под руководством Виржини, Benefits , возглавляемым Клаудией, и Mobility , где начальствовала Лейла. Все эти дамы непосредственно подчинялись Гийому.

С Гийомом я встречалась несколько раз на общих совещаниях. Это был очень легкий в общении человек, весельчак с неиссякаемым запасом поучительных корпоративных историй. Родом он из Швейцарии и своим видом напоминал фермера из рекламы молочных продуктов: высокий, краснощекий, с длинными, завитыми кверху усами, только что кожаных штанов на подтяжках не хватает. Сотрудничество наше было весьма непродолжительным, поэтому у меня были лишь приблизительные представления о его профессиональных качествах. Но когда мне нужны были от него какие-нибудь сведения, они поступали быстро, или еще быстрее приходил ответ, что таких данных у них в отделе нет.

Подчиненных Гийома называли троицей. В Виржини за версту можно было разглядеть стильную парижанку, стройную, бледную и неразговорчивую, Лейла была явно с примесью восточной крови – невысокая, круглолицая и прямолинейная, а Клаудия, как и многие итальянки, – яркая, смешливая и жизнерадостная. Ходило много шуток о том, как они соревнуются за внимание начальника и как ему непросто с такими импульсивными и своевольными подопечными, которые к тому же не слишком ладят друг с другом. Никого из троицы я близко не знала, пока новости из Comp & Ben не приковали к этому отделу всеобщее внимание.

Началось с того, что пьяная Виржини на нашей подземной парковке врезалась на большой скорости в автомобиль одного из членов совета директоров. Пока ее пытались извлечь из груды металла, она непотребно ругалась на все руководство компании в целом и на свой «чертов» отдел в частности и, несмотря на множество синяков и царапин, не сразу согласилась ехать в больницу. Как вскорости выяснилось, у Вирджини недавно нашли рак, и алкоголь стал ее постоянным спутником. Коллеги уже несколько месяцев закрывали на это глаза, так как ни уволить, ни призвать Виржини к ответственности в сложившихся обстоятельствах ни у кого, включая Гийома, не хватало духа. Но после аварии, когда большое начальство потребовало отчета, ей настоятельно рекомендовали посидеть на больничном, пока ситуация не разрешится.

Спустя пару недель после происшествия на парковке офис захлестнула новая волна толков и пересудов: Гийом уволился по собственному желанию и вернулся в Швейцарию, а Клаудия перевелась на один из наших итальянских заводов. На официальном собрании Лейла доложила сразу нескольким высокопоставленным руководителям, что у них якобы роман и это совершенно деморализует работу отдела. Она, Лейла, даже готова подать заявление об уходе, если высокое руководство не предпримет решительных мер.

Учитывая шаткое положение Виржини и скоропостижную потерю Гийома и Клаудии, Лейла осталась за штурвалом всего подразделения. Штаб-квартира терялась в догадках, назначат ее начальником Comp & Ben и вице-президентом или нет. Лейлино повышение напрашивалось. Она начинала карьеру в Arcelor как специалист по подоходному налогу с физических лиц, а потом перешла в Mobility , где проработала девять лет. Ее знания помогали разбираться в запутанных вопросах передвижения сотрудников между представительствами, расположенными в разных странах. Кроме того, большое начальство периодически обращалось к Лейле за консультациями по поводу персональных налогов. В общем, связи у нее имелись.

Никто, конечно, не поверил, что Лейлины нравственные чувства были действительно глубоко оскорблены романтической историей между начальником и подчиненной. В корпоративной жизни этим мало кого удивишь. Логично было предположить, что у нее был продуманный план избавления от нежелательного начальника, место которого ей было почти обеспечено.

Но Лейлу не повысили, а назначили на это место Дженнифер. Я об этом узнала одной из первых, потому что присутствовала на заседании корпоративной пенсионной комиссии, где Гийом представил ее как своего преемника. Обычно пенсионные совещания происходили достаточно предсказуемо и без сюрпризов, но именно это оказалось на редкость оживленным. Мистер А. разразился упреками в адрес Comp & Ben , недоумевая, почему наша компания идет на поводу у профсоюзов и выплачивает чрезвычайно щедрые пенсии и медицинские страховки бывшим работникам, когда за окном кризис и мы еле-еле сводим концы с концами. На том совещании я представила данные по пенсионным обязательствам за последние пять лет: дефицит увеличился с пяти до десяти миллиардов долларов, тогда как свободных средств на пенсионное финансирование практически не было. Мистер А. заключил, что это важнейшая проблема и требует немедленного решения, поэтому мы все должны представить ему и совету директоров план действий.

На следующий же день Лейла и Дженнифер попросили меня о встрече, чтобы подробнее узнать, как рассчитываются пенсионные обязательства и какие могут быть пути выхода из кризиса. Оказывается, объявленная мною сумма стала для них полной неожиданностью. Они не знали, какие средства тратятся на выплату пенсий, и не задумывались о том, что результаты переговоров с профсоюзами могут влиять на кредитный рейтинг корпорации.

Пришлось мне прочитать им лекцию о том, откуда взялись эти пресловутые десять миллиардов. Часть пенсий и медицинских страховок, которые компания выплачивала на тот момент или вскоре собиралась начать выплачивать, были обещаны бывшим работникам еще в 80-е и 90-е годы. Стальная промышленность всегда славилась высокой степенью социальной защиты, поскольку велико было влияние профсоюзов, регулярно грозивших продолжительными забастовками в ответ на попытки что-либо сократить или урезать.

В августе 2008 года во время очередного обновления коллективного договора с профсоюзами, объединение сталеваров США поймало ArcelorMittal в экономическую ловушку. Рабочие американских заводов имели право участвовать в прибылях своих предприятий. Между 2006 и 2008 годами доходы производителей росли неслыханными темпами. Экспорт в Китай и Индию увеличивался с каждым кварталом, что подстегивало мировые цены на сталь, и многие полагали, что спрос на нее будет расти еще очень долго. Руководители американской части ArcelorMittal опасались, что с ростом прибыли доля, предназначавшаяся работникам, тоже будет увеличиваться, и согласились на предложение профсоюзов зафиксировать выплаты в пенсионные и социальные фонды на уровне августа 2008 года, то есть на самом пике.

Потом мировой рынок рухнул, и стоимость активов наших пенсионных фондов значительно сократилась. Вместе с тем продолжительность жизни в Северной Америке и Европе, по официальным данным, продолжала расти, и компания должна была учесть этот факт при пересчете своих обязательств. А еще для некоторых отраслей промышленности в США и Канаде считается нормой финансировать медицинские расходы своих бывших работников. Учитывая, что стоимость медицинских услуг растет с каждым годом, компания обязана в своих социальных обязательствах учесть и этот инфляционный компонент.

Пенсионная проблема стояла особенно остро потому, что у ArcelorMittal к тому времени было и без того около двадцати миллиардов долгов, потому что многочисленные слияния и поглощения, в частности покупка Arcelor , финансировались за счет внешних заимствований. Банкиры, разумеется, знали, что прибыли предприятия падают, а тут еще и непосильные пенсионные обязательства. Рейтинговые агентства и инвестиционные банки все чаще поднимали вопрос о платежеспособности ArcelorMittal и ее кредитной устойчивости. Естественно, никто не хочет давать в долг компании, которая все заемные средства будет тратить на выплату пенсий. Банкиры ведь не благотворительностью занимаются.

Дженнифер была новичком в пенсионной сфере. Лейла, вероятно, что-то слышала от Гийома или от Клаудии, но, судя по ее вопросам, не очень много. Департаменту Comp & Ben нужно было спроектировать и осуществить в корпорации пенсионные реформы, и оказалось, что единственным человеком, кто в этом разбирался, была я. Дженнифер и Лейла предложили мне позицию менеджера, которая давала возможность вскоре дорасти до начальника отдела Benefits . Мне казалось, что это судьба.

Алекс уговаривал меня не спешить с решением. Роберто осторожно спрашивал, хорошо ли я подумала и не стоит ли мне заняться тем же самым пенсионным реформированием, но из финансовой структуры. Но у меня еще не прошла обида за его комментарии о моей возможной беременности, поэтому слушать ничего я не стала и отправилась к Мистеру А. с просьбой поскорее утвердить мой перевод. Я объяснила ему, что суть работы остается финансовой: изучение и оптимизация пенсионных планов и схем медицинского страхования, подготовка проектов для переговоров с профсоюзами, анализ возможных инвестиций пенсионных активов. Наконец-то я смогу не только делать расчеты, но и воплощать в жизнь свои предложения!

Почему-то я совсем не чувствовала, что меняю карьерное направление. Пожалуй, я вообще никогда не считала себя прирожденным финансистом и не особенно гордилась своей профессиональной принадлежностью. Как раз наоборот: меня окружали десятки финансистов, карьера которых не выглядела ни завидной, ни перспективной, ни даже сколько-нибудь интересной. Не страшно ли было сходить с проторенной дорожки? Ни капельки. Именно потому, что я не видела этой самой дорожки, и старалась избавиться от ощущения однообразия и безнадеги.

Чем больше опыт, тем меньше хочется тратить силы и время на рутину. Становится важна степень свободы – насколько тебя контролируют и кто тебя окружает. В новом проекте меня больше всего привлекала атмосфера стартапа: пока нет никакой структуры, нет должностной инструкции, есть новая команда, нужно искать и творить с нуля. Кроме того, спасать ситуацию с пенсионными обязательствами нужно срочно. Это прекрасный случай зарекомендовать себя и достичь осязаемых результатов. Не часто выпадает шанс засветиться в популярном проекте, от которого многого ожидают!

Изменения должны затронуть традиции, стереотипы и застарелые привычки. Запускать волну перемен – это и есть самое интересное. Я очень хотела поговорить с Гийомом, но случайно мы с ним нигде не столкнулись, а специально его разыскивать, мне было неловко, учитывая его внезапный уход.

Мистер А. пожелал мне удачи, сказал, что я все еще член его команды. Он собирался за мной присматривать и не исключил возможности моего возвращения в финансы через пару лет, так как цели у нас по-прежнему общие. Дженнифер и Лейла встретили меня круассанами, комплиментами и напутствиями sky is your limit [78] .

Глава двадцать девятая С небес на землю

Первые недели на новом месте обнадеживали. В финансах часто бывало, что целый отдел аналитиков ночами работает над каким-нибудь отчетом, на который никто из руководителей даже не взглянет. А потом выясняется, что подготовить его попросил случайный человек, который сам уже давно забыл о небрежно брошенном замечании типа «интересно было бы узнать, откуда взялась эта цифра и насколько она сопоставима с данными за последние пять лет». Дженнифер всегда точно знала, какие данные для чего ей нужны, и никогда не давала бессмысленных заданий. Я была счастлива, потому что могла сама ставить себе цели, и, увлеченная новыми проектами, не очень-то обращала внимание на новых коллег, даже имена их не запомнила толком. Поэтому очередной скандал, разразившийся в Comp & Ben , стал для меня полной неожиданностью.

Отдел Mobility в полном составе настоял на встрече с Дженнифер и потребовал избавить их от Лейлиного руководства. Сотрудникам было все равно, найдут им нового менеджера или они будут подчиняться напрямую Дженнифер. В число их претензий входили жалобы на Лейлины противоречивые указания, постоянно меняющиеся настроения, оскорбительные замечания в адрес коллег и нежелание прислушиваться к мнению подчиненных. Естественно, узнала я об этом кризисе доверия не на общем собрании отдела, а из случайного шепота в женском туалете. Признаться, я ни на шутку встревожилась: увольнение Гийома и перевод Клаудии, драматическая история Виржини, назначение Дженнифер вместо ожидаемого повышения Лейлы, а теперь еще и бунт отдела Mobility – как бы эта все это не сказалось на моем собственном положении. Поэтому, не теряя времени, я пригласила Корнелию из Mobility на ланч и начала осторожно расспрашивать, в чем же дело. Корнелия не скрывала, что подыскивает себе другую работу, а значит, ей есть чем быть недовольной. Вероятно, она лучше всех сможет объяснить, что тут не так.

– Ты даже не представляешь себе, какая у нас была жизнь до прихода Дженнифер. Лейла – это самый настоящий control freak [79] . Она вела журнал приходов, уходов и перекуров, записывала туда все свои замечания. Доходило до того, что она заставляла нас сопровождать ее на обед, и отказаться было невозможно!

Корнелия видит мои удивленные глаза и добавляет:

– Это еще что! Время от времени она приводила на работу своих детей, чтобы мы с ними нянчились, потому что от нас, видите ли, все равно никакого толку.

Вот это да! А я-то, наивная, полагала, что меня сложно чем-то удивить. Если все это правда, мне просто сказочно повезло с предыдущими начальниками.

– А за что же боссы ценят Лейлу?

– Ей удалось убедить их, что без нее все рухнет. Она умеет произвести впечатление знающего и преданного делу человека. А мы – вчерашние студенты – ничего не умеем.

– Она и правда такой уж хороший специалист?

– И да и нет. Лейла очень много знает, все время что-то читает, следит за новостями. Но везде она стремится в первую очередь продемонстрировать свою осведомленность. Ей не нужно, чтобы было просто, понятно и быстро. Из-за этого проекты постоянно затягиваются. У нас никогда не бывает так, чтобы в назначенный срок все было готово, – Лейла вечно придумывает какие-нибудь сложности. Она хороший специалист и очень плохой менеджер.

– А какие у нее были отношения с Клаудией и Виржини? Они ладили?

– Клаудию она ненавидела давно. Мы ведь почти год знали об их романе с Гийомом, но старались при Лейле это не обсуждать. Она считала ее проституткой, та, видите ли, ярко одевалась, была не замужем, вокруг нее всегда крутились мужчины. Особенно Лейла бесилась, когда они приглашали Клаудию покурить. Наверное, думала, что во время этих перекуров за ее спиной обсуждались какие-нибудь важные корпоративные новости.

– А Виржини?

– Виржини очень грамотная, это сразу было понятно. Никогда не сплетничала, все, что обсуждалось в ее кабинете, было строго конфиденциально. Сама понимаешь, в ее деле это главное – она ведь занималась зарплатами и бонусами. Виржини мало с нами общалась, только на собраниях и строго по делу. Если начистоту, это ведь именно из-за Лейлы она и начала пить.

– Как это?

– После того как Гийом объявил о болезни Виржини, решено было перераспределить ее работу, чтобы дела не стояли, пока она лечится. Лейла сразу же потребовала все проекты себе – ей, конечно, до смерти хотелось назначать зарплаты. Она начала провоцировать бедняжку: открыто говорила, что та больше не работник, советовала поскорее вернуться в Париж, чтобы быть поближе к семье. И так каждый день. Виржини ведь не умела нахамить в ответ, она всегда молчала, – вот и стала выпивать под таким-то прессингом.

– А что с ней теперь?

– Дали оплачиваемый отпуск, пока не будет ясности с диагнозом. Спасибо Гийому! Он и с полицейскими разговаривал после той аварии – в итоге уголовного дела заводить не стали. Вряд ли Виржини вернется к нам. Дай бог, чтобы она поправилась, а уж работу найдет без проблем.

Интересно, можно ли доверять всем этим рассказам? И как защититься от возможных Лейлиных нападок? Наверное, главное сейчас – показать первые результаты, утвердиться на новом месте, завоевать доверие, а дальше посмотрим – победителей не судят.

* * *

Пенсионная система ArcelorMittal годами и даже десятилетиями функционировала по такому принципу: кадровиков не волновало, сколько у компании в данный момент свободных денег, какой внешний долг и что думают о ее платежеспособности рейтинговые агентства – их задача была определить адекватный уровень пенсий, а деньги искали финансисты. Управляющих для каждого пенсионного фонда компании назначали кадровики на местах. Несколько миллиардов долларов активов, разбросанных по всему миру, инвестировались без четкого плана и стратегического анализа. Некоторые контракты не пересматривались по десять-пятнадцать лет. Убытки нередко списывались на непредсказуемость рынка. На это можно было закрывать глаза в более удачные периоды, но никак не сейчас.

Я была первым человеком в компании, кто попытался увязать работу кадровой службы и финансистов. Мы изучали различные возможности страхования пенсионных рисков, пытались измерить финансовый эффект планируемых изменений в законодательстве, делали статистические анализы, сравнивали доходность активов в разных странах. Ничего подобного отдел Benefits раньше не делал – да и никто другой в компании. Благодаря моему анализу, Дженнифер стала получать приглашения на финансовые совещания, с нашим отделом начали советоваться казначейство и отдел по связям с инвесторами.

Чтобы разобраться в том, как лучше планировать инвестиции, я стала завсегдатаем аналитических собраний JP Morgan, Citigroup и Goldman Sachs , начала регулярно посещать встречи инвесторов и фондовых менеджеров в люксембургском отеле Le Royal и познакомилась с Филиппом. Филипп работал одним из директоров небольшого люксембургского частного банка и сначала показался мне одним из множества банкиров или управляющих страховых компаний, мечтающих заполучить в управление активы пенсионных фондов ArcelorMittal . Все они либо выходили на меня через LinkedIn , либо присылали имейлы буквально из ниоткуда. Филипп отличался от большинства остальных «охотников за клиентами» тем, что не злоупотреблял запонками, часами, булавками для галстуков, перьевыми ручками и прочими статусными символами. Но самое главное – неплохо понимал, как принимаются решения в нашей компании, и сразу же заявил, что не надеется на быстрое решение вопроса о сотрудничестве и что нам с ним придется по крайней мере год, а то и дольше готовить почву. Настоящий люксембуржец: мудрый, неторопливый, галантный без навязчивости, не стремящийся непременно произвести впечатление. Филипп не кичился своим опытом и готов был неторопливо объяснять мне подробности инвестиционной «кухни».

Познакомились мы с Филиппом в том самом помпезном отеле Le Royal , где раз в три месяца аналитики и специалисты по стратегии JP Mоrgan делятся своими соображениями о том, куда движется экономика. Классически-старомодный холл, массивные канделябры, элегантные деревянные панели на стенах, мягкий ковер благородно-кобальтового цвета; банкиры в темных костюмах, проворные официанты в униформе разносят вино и шампанское в классических бокалах Villeroy & Boch [80] . На высоких столиках, имитирующих барные стойки, бывалый люксембуржец без труда распознает овальные блюда, тоже Villeroy , на которых нарядно расположились канапе с фуа-гра, испанской ветчиной и разными морепродуктами.

Регулярные встречи с инвестиционными банкирами разделили мой офисный гардероб на две части: с ними – черное платье DKNY , красное платье DKNY или черный костюм Max Mara плюс неизменные Louboutins ; без них – вся остальная одежда и обувь на низком каблуке.

На этих встречах я впервые смогла оценить возможности, которые дают знания, полученные на занятиях МВА , а именно – сближающее действие тайного бизнес-словаря, которым я овла дела в совершенстве. Почти для любого события в корпоративной жизни или в экономике для новой стратегии или тренда есть исторический аналог. И профессионалы очень быстро смогут отличить знатока от дилетанта по тому, понимает человек, о чем идет речь, или нет. Как будто произносишь пароль, по которому тебя принимают за своего. Особенно любят блеснуть консультанты, инвестиционные банкиры и юристы: «если повторить розничную модель Dell », «опыт первых лет убытков Amazon », «японский сценарий бума цен на недвижимость». Банкиры – люди чрезвычайно занятые, а правильная обувь, аксессуары и верно подобранный профессиональный словарь способны убедить их, что человек ты серьезный и на тебя стоит потратить драгоценное время.

Семинары JP Mоrgan в отеле Le Royal – это неформальная ярмарка новостей, на которой сплетни о том, кто у кого сманил фондового управляющего, соседствуют с поиском ответа на вопрос, можно ли доверять, например, облигациям правительства Бразилии.

Женщины на этих встречах практически не появлялись. На одном из семинаров, пока мы с Филиппом обменивались дежурными приветствиями в ожидании начала, мимо проходил один из докладчиков и остановился с ним поздороваться. Филипп меня, разумеется, представил:

– Привет, Джон, разреши мне вас познакомить.

Джон недоверчиво посмотрел в мою сторону, явно не понимая, как я сюда попала и что тут делаю. Подумал, наверное, что чья-то подружка.

– Привет, я сейчас буду выступать и рассказывать о Бразилии. Это будет очень скучно.

– Привет, я – из ArcelorMittal , управляю пенсионными фондами.

И сразу вижу резкий всплеск интереса у Джона в глазах.

Филипп посмеялся:

– А ты знаешь, как произвести первое впечатление.

* * *

Я наметила основные шаги для изменения ситуации с пенсиями: усилить контроль за раздачей пенсионных обещаний сотрудникам, использовать финансовые критерии для оценки инвестиционных предложений, консолидировать управление активами и ввести обязательные тендеры для выбора фондовых управляющих.

Мистер А. план одобрил и настоял на том, чтобы мы представили его совету директоров и мистеру Митталу – нужно было заручиться и его поддержкой. Ссылки на презентацию, подготовленную для этого случая, и особенно на предложенные выводы пошли по всем эшелонам власти. Люк шутил, что благодаря самой скучной на свете проблеме я стала корпоративной звездой. Каждый день мне приходили приглашения на всевозможные совещания и личные встречи с просьбой пояснить сильным мира сего различные пенсионные аспекты. Словом, нас включили в большую игру, я чувствовала себя на волне славы. Казалось, мое заслуженное повышение находится буквально за следующим поворотом.

Греческий кризис неплатежей, политические скандалы вокруг американского долгового потолка и общая неустойчивая ситуация лета 2011 года в который раз подкосили и так некрепко стоящую на ногах стальную индустрию. Standard & Poor‘s изменил прогноз ArcelorMittal со стабильного на негативный за слишком большие долги, куда, разумеется, включались и десять миллиардов долларов пенсионных обязательств. На тот момент наш кредитный рейтинг и так был уже на самом низком инвестиционном уровне – BBB . Дальше был только переход в категорию junk [81] . Экономическая ситуация не улучшалась: заказы сократились, цены на сырье подскочили, долги и пенсионные обязательства продолжали расти. Принято было решение закрыть несколько фабрик в Европе. Дженнифер пришлось совмещать работу в Comp & Ben и в отделе по связям с профсоюзами, потому что надо было оговаривать условия увольнения сотен работников. Она полуофициально устранилась от принятия решений и объявила всем, что по текущим вопросам Лейла, только что вернувшаяся из отпуска, будет за главную.

Мистер А. и Адитья Миттал призвали к отчету руководителей и финансовых директоров европейских фабрик, которые до сих пор как-то ухитрялись отмахиваться от назревших перемен, и потребовали от них вместе со мной вырабатывать план выхода из пенсионного болота. О том, что у меня есть две начальницы, ни один ни другой в своих сообщениях не упомянули.

Вернувшись из летнего отпуска, Лейла не поспела к раздаче благодарностей за удачный план, и реакцию ее предугадать было не сложно. В Лейлиной голове не укладывалось, почему на телефонные конференции к CFO , Адитье Митталу приглашают меня, а не ее. Это ей казалось равносильным анархии.

Ничего нового Лейла придумывать не стала и положилась на свою проверенную тактику: ежедневно жаловалась Дженнифер на то, что я дала слишком самонадеянный ответ или консультацию другому отделу, не посоветовавшись предварительно с ней. Она и вправду начала вести журнал моих приходов и уходов, отмечая, с кем я отправляюсь на ланч и как долго отсутствую. Что бы я ни сказала или ни сделала, все было плохо. В итоге меня полностью лишили свободы – даже имейл по работе самой отправить было нельзя.

Я совершенно запуталась: совет директоров решил, что мой план хорош и его нужно исполнять, а начальницы считают, что я создала проблему и не должна показываться никому на глаза. Дженнифер как будто подменили. Из прагматичного и откровенного ментора она превратилась в политкорректного дипломата. Иначе говоря, приняла сторону Лейлы. Еще вчера я была любимицей Мистера А. и открывательницей новых горизонтов, а сегодня Дженнифер с сожалением замечает, что на меня жалуются коллеги. Она, конечно, не отрицает моих достижений, авторитет нашего отдела заметно возрос, но в общем и целом от меня ожидали гораздо большего. Мне нужно научиться работать с Лейлой, потому что рано или поздно она придет на место Дженнифер.

Джек Уэлш пишет, что ни в коем случае нельзя чувствовать себя жертвой обстоятельств, как бы ни было плохо и досадно на работе. Нужно трудиться еще упорнее, ставить новые цели. Он полагает, что, если приносить пользу компании, справедливость восторжествует. Тех, кто добивается результатов, обязательно рано или поздно замечают и продвигают.

Я мысленно спрашивала себя, что же я сделала неправильно и где совершила ошибку, чем спровоцировала неодобрение. Говорят, жертвы насилия часто винят себя в том, что сами причастны к произошедшему с ними. Жертвы корпоративной травли испытывают то же самое. Ты всегда считала, что на критику или агрессию «ведутся» только слабаки, а умные люди в такие ловушки не попадаются? Инстинкты агрессоров, пытающихся выжить тебя из коллектива, именно на это и рассчитаны: ты начнешь искать причину в себе, сомневаться и испытывать неловкость за то, что сама спровоцировала конфликт, а нужно открыто обратиться за помощью и дать отпор.

Замечания Уэлша справедливы, но только при одном условии – когда результаты твоей работы можно объективно измерить. Если ты сможешь добиться роста продаж, экономии на расходах, снижения уровня брака в производстве, ты победишь. Каждый из кадровиков работает в уникальных условиях. Критерии успеха в данном случае туманны, расплывчаты и субъективны, и доказать правоту или неправоту в таких обстоятельствах практически невозможно. Судя по всему кадровики меня невзлюбили за то, что я попыталась ввести измеряемые критерии их работы и тем самым поставила под сомнение профессионализм предыдущих решений.

Остается только один вопрос: почему бездействует Дженнифер, ведь она как раз и ратовала за перемены? Не для этого разве она меня приглашала?

Глава тридцатая Что нас не убивает, делает нас сильнее

Раз уж в свое время я прыгнула с головой в кадровый омут, не удосужившись собрать детальную информацию о будущих начальницах, придется заниматься этим теперь.

Я уверена, что Лейла компенсирует недостачу чего-то важного в своей жизни. Люди, довольные собой, так себя не ведут. Она почти не трогает тех, у кого что-нибудь стряслось, но частенько набрасывается на излучающих счастье. Недавно Лейла прямо-таки огорошила американца Томаса замечанием, что тот слишком часто улыбается – значит, у него мало работы.

Лейла родилась на краю света, во Французской Полинезии, у мамы-француженки и папы-марокканца. Отец вскоре вернулся на родину, а Лейла с сестрой и мамой жили на райском острове до тех пор, пока девочкам не пришла пора поступать в университет. Франция приняла Лейлу, как и следовало ожидать, с известной долей высокомерия. Ее считали иностранкой и не принимали в компанию тех избранных, кто после занятий спешит на уроки музыки и верховой езды. Закончив учебу, Лейла разобиделась на Францию и уехала работать няней в Англию, где постепенно выучила английский и получила профессию налогового консультанта. Там же она получила прозвище Executor [82] , которым очень гордится. Замужество и двое детей, похоже, никак не смягчили ее характер. Во всяком случае, все бывшие Лейлины коллеги утверждают, что она совсем не меняется. С Дженнифер все не так однозначно.

Филипп и Люк – единственные деловые партнеры, которым я решилась доверить свои карьер ные опасения. Заключения Люка было простым:

– Дорогая моя, вас, женщин, часто одолевает иррациональная зависть. Особенно, если кто-то моложе, умнее или еще как-нибудь выделяется. Чего ты ждешь? Расскажи обо всем Мистеру А., он найдет тебе применение.

– А не будет выглядеть, что я подставилась и не оправдала его ожиданий?

– У него таких кризисов, как твой, штук по десять на неделе. Ему недосуг вдаваться в женскую психологию. Ты нужна ему для дела, и он постарается создать тебе условия для работы.

Разобраться в мотивах Дженнифер мне помог Филипп, который все обо всех в Люксембурге знает. Он внимательно расспросил о расстановке сил в отделе и потом заключил, что именно она меня и выживает, причем сознательно и хладнокровно, используя Лейлу в качестве удобного инструмента. Я не поверила и пыталась защищать Дженнифер. Но Филипп был непреклонен: Лейла не посмела бы критиковать меня, не будучи уверенной в поддержке начальницы, значит, они заодно.

Филипп попросил пару недель, чтобы поговорить со знающими людьми, и при нашей следующей встрече рассказал очень странную историю. Как оказалось, Дженнифер много вращалась в профсоюзных и политических кругах Люксембурга и Брюсселя. Ей нравилось посещать юбилеи политиков, свадьбы детей профсоюзных лидеров, церемонии возложения венков, предвыборные встречи политических партий и благотворительные аукционы. Она не стеснялась и регулярно просила знакомых добыть для нее нужное приглашение. Все говорило о том, что она всерьез рассматривала перспективы политической карьеры и собиралась использовать свои профсоюзные контакты для проникновения в Европарламент или в один из комитетов Еврокомиссии. Я замечала, что ей нравилось говорить со сцены и создавать волну одобрения в зале. Чего она больше всего опасалась и всячески избегала – это неловких вопросов, открытых конфронтаций и тяжелых решений. Можно сказать, любую ситуацию она рассматривала с точки зрения воплощения своих политических амбиций.

Догадки Филлиппа на этом не остановились.

– Твоя Дженнифер – настоящий политик, использует все обстоятельства в свою пользу. Пригласив тебя, она продемонстрировала всем, что знает, как создать сильную команду. Так она сблизилась с вашим финансовым руководством. Проблема в том, что предложенный тобой план предполагает слишком радикальные и крайне непопулярные меры. Его возненавидят и профсоюзы, и те функционеры внутри компании, чьи решения по твоей инициативе будут отменены и чья свобода действий будет ограничена. Что ей остается? Она не из тех, кто идет против системы. Ее тактика – поддержка сильных. Именно поэтому ей сейчас выгодно оттеснить тебя, сделать твой план менее радикальным, разбить его на части и отложить на некоторое время.

– Но если ей не нравится мой план, почему она хотя бы не обсудит его со мной?

– Потому что любой твой план будет сводиться к сокращению расходов и устранению феодальных свобод на местах. Если он осуществится, ты станешь серьезным конкурентом. К тому же ты говоришь, она не сильна в финансах. Я бы на твоем месте искал новую работу.

– Уже ищу. Правда, жалко бросать идею с таким потенциалом.

– Будут новые идеи. Если останешься здесь, сначала раскритикуют твой план, потом еще что-нибудь, а последующие неудачи тебя сломят. Я такое видел много раз.

– Слушай, а тебе не жалко будет терять своего человека в компании? Ты ведь меня столькому научил, у нас были деловые планы. Если я уйду, получится, ты потерял со мной время?

Филипп так расхохотался, что даже прослезился.

– Это самая смешная вещь, которую я слышал в жизни!

– Мне совсем не смешно!

– Моя специальность – налаживать контакты с толковыми и полезными людьми. Люди могут менять место работы, но всегда остаются на связи. Понятно?

Приятно, конечно, что Филиппу не жалко потраченного на меня времени, но придется признать, что я-таки влипла. Нужно уходить, и уходить срочно, но пока совершенно непонятно, куда именно. И кто я теперь – финансист или кадровик? Где мое место?

Конфликты на работе нередко случаются после реструктуризации отделов, когда обязанности еще четко не разграничены. Эксперты-психологи считают, что объектами агрессии на работе чаще всего бывают не слабаки, а, наоборот, сильные и творческие личности, попавшие в силу обстоятельств в уязвимое или зависимое положение. Причиной может быть страх потерять работу, маленький ребенок и необходимость из-за него часто отпрашиваться, незавершенная учеба, предпенсионный возраст. Суть от этого не меняется: люди, которые требуют перемен, популярные и харизматичные, угрожающие заведенному порядку, вызывают отпор.

Конечно, интересно было бы узнать, что творится в голове у Дженнифер, но в первую очередь нужно искать, куда податься. На Лейлу я решила не обижаться, просто держаться от нее подальше и по возможности не провоцировать. В поисках запасного аэродрома я очень боялась совершить еще один опрометчивый шаг. Проще всего было, конечно, вернуться в финансы, под опеку Мистера А., но мне уже хотелось большего. Года назад я чувствовала, что финансовая карьера никуда не ведет и жаждала перемен. С тех пор ничего не поменялось. Оставаться на убыточном предприятии, где к тому же слишком часто принимаются иррациональные решения, а твои удачные проекты попадают в зависимость о чужих карьерных амбиций, смысла не было.

В моем списке значилось всего пять желанных работодателей: Amazon, Apple, Facebook, Google и Microsoft . Все они отличаются тем, что успешно растут, приветствуют перемены, ценят таланты и инициативу. Спустя три месяца, пройдя через двенадцать раундов интервью и несколько математических, логических и письменных тестов, я получила умопомрачительное предложение от европейской штаб-квартиры Amazon управлять законодательными и налоговыми рисками их европейских операций.

Я надеялась, что, когда объявлю о своем увольнении, мы сможем поговорить c Дженнифер о том, чего же она добивалась, переманивая меня из финансов в свой отдел, и почему спустя всего несколько месяцев потеряла интерес ко всему, чем я занималась. Мне интересно было бы проверить гипотезы Филиппа. Как она может вот так просто самоустраниться, когда очевидно, что результаты страдают, проекты задерживаются, новых идей нет и не будет, а подчиненным на все наплевать? Они с утра до вечера сидят на Monster в ожидании подходящих вакансий.

Официальная версия моего увольнения, доложенная Мистеру А., гласила: «Она как была финансистом, так и осталась, вот и вернулась в финансы, это ее стихия». С того момента как я подала заявление, ни Дженнифер, ни Лейла не предложили мне подвести итоги, передать дела или поделиться идеями о будущих проектах Comp & Ben, как будто мое пребывание на этом месте нужно было как можно быстрее стереть из памяти отдела. Они сделали все возможное, чтобы я не успела познакомиться с претенденткой на мое место, хотя та работала в соседнем здании на одном из наших местных заводов. Уж не знаю, как они объяснили ей мое увольнение.

Даже в последний день, когда коллеги устроили мне прощальный завтрак с подарком, начальницы демонстративно отсутствовали. Никаких напутствий, благодарностей за четыре года работы, прощальных пожеланий, словом, ничего из того, что подразумевают элементарные правила вежливости, я от них не услышала. В ответ на традиционное прощальное письмо коллегам – «сегодня мой последний день, спасибо вам всем за опыт последних четырех лет, давайте оставаться на связи», – десятки финансистов, юристов, маркетологов, шахтеров и всех остальных, включая Мистера А. и некоторых членов совета директоров, ответили мне теплы ми словами. Ответа от Лейлы и Дженнифер, разумеется, не последовало.

Мистеру А. я решила историю конфликта не рассказывать, просто поблагодарила его за поддержку и бесценные уроки лидерства. Он в ответ пожелал: «Будь хорошим руководителем, строгим и справедливым, заботься о своих подчиненных, помогай им совершенствоваться и желай добра, когда они от тебя уходят».

Глава тридцать первая It’s still day one

[83]

Мне часто ставят на вид, что я везучая и притягиваю больше удачи, чем по статистике отпущено на душу населения. Будто бы из-за меня другие недополучают. Кое-кто даже считает, что эта счастливая полоса в моей жизни скоро закончится – должна же наступить расплата. Я тоже думаю, что везучая, что моя судьба опровергает закономерности статистики. Но теперь у меня достаточно опыта, чтобы понимать: эта везучесть совсем не случайна.

В одном из номеров журнала O. The Oprah Magazine была статья под названием Just in time («Точно в срок»). Это выражение появилось как характеристика бизнес-модели Toyota . В свое время японская компания решила не держать на своих заводах большое количество комплектующих, а собирать машины по принципу суши-бара. Суши начинают делать, только когда пришел клиент. Менеджеры Toyota первыми рассчитали количество комплектующих, необходимых на один день работы, отказались от лишних запасов и потребовали от своих поставщиков привозить необходимые материалы точно в указанное время.

Предыдущий опыт автомобилестроителей и прочих конвейерных производств основывался на принципе just in case («на всякий случай»): нужно иметь запас деталей и лишний персонал – ни на кого в этом мире нельзя положиться.

Опра пишет, что принцип just in case сильно усложняет жизнь. Люди, которые его придерживаются, все время ждут неприятностей, готовятся к худшему и становятся слишком осторожными и подозрительными. А вот противоположный подход, just in time, основан на оптимистическом мироощущении: счастья, успеха или денег на всех в мире хватит, благополучие и достаток – норма жизни.

Вот и мне почему-то всегда казалось, что возможностей для успеха, как и хороших людей, в мире полным-полно. Я не пыталась заслужить чье-либо расположение, не боялась, что меня разлюбят, не опасалась потерять работу. Меняя страны и компании, я приспосабливалась к новым обстоятельствам в полной уверенности, что я со всем справлюсь. Увольнение без собственного желания, конечно, может случиться, но это не такая уж трагедия. Вряд ли стоит из страха перед начальством терпеть несправедливость или откладывать на потом дорогие сердцу мечты.

Десятки моих коллег держатся за нелюбимую работу. Думают, нет смысла уходить, потому что везде одинаково или потому, что они никому не нужны (не тот возраст, акцент или образование). Пусть им платят копейки, ни во что ни ставят, загружают рутиной, зато они привыкли и знают, чего ожидать завтра. Работа в Amazon помогла мне вспомнить о том, что прекрасное настроение и энтузиазм на работе в течение всего дня – это на самом деле норма.

Самое главное правило – Start with the customer and work backward предполагает, что любая рабочая инициатива должна начинаться с анализа потребностей наших клиентов. А затем уже в соответствии с ними выстраиваются все внутренние процессы. В других компаниях, как правило, поступают иначе: сначала анализируют то, что делают конкуренты. Подход Amazon , конечно, не означает, что конкурентов у него нет, как раз, наоборот, их слишком много. Второе основополагающее правило Amazon – это Frugality , или экономность. Оперируя на высококонкурентных рынках, компания просто не выживет и не сможет предложить своим клиентам низкие цены и молниеносную доставку, если не будет эффективно распоряжаться ресурсами. Для большинства компаний «эффективность» или «экономность» означают только необходимость нанять людей подешевле и попроще, отменить бонусы и прекратить дорогостоящие инвестиции. Amazon так не считает. Как раз наоборот, он нанимает самых лучших разработчиков, инженеров и выпускников бизнес-школ, инвестирует в новые технологии и предоставляет людям полную творческую свободу в расчете на то, что работники сами найдут наиболее эффективный способ решить поставленные задачи.

Как оказалось, двенадцать интервью, через которые я прошла, чтобы попасть в Amazon,  – обычная практика. В отдельных случаях их может быть двадцать. Некоторым везет, и дело ограничивается восемью или десятью собеседованиями. Раньше мне никогда не приходилось сталкиваться с такой строгой системой отбора. Да и на новом месте я поначалу особого смысла в ней не видела. Ведь просмотр резюме, поиск кандидатов и встречи с ними – это часы, дни и даже недели рабочего времени. Зачем?

Как выяснилось, рекрутинг – очень дорогой и рискованный процесс, ошибки, совершенные кадровиками, обходятся компании чрезвычайно дорого. Поэтому лучше семь раз отмерить (или двенадцать). Спустя месяц после начала работы мне предложили поучаствовать в интервью, но уже на другой стороне – просматривали кандидатов на смежную с моей должность. Все они были со степенью МВА и опытом работы в престижных банках и консалтинговых компаниях. Их с распростертыми объятиями приняли бы на любой из моих предыдущих работ. А в Amazon не взяли. Кто-то увиливает от принятия решений, кто-то легко справляется с тушением пожаров и кризисными ситуациями, но вряд ли способен мыслить на пару лет вперед и разрабатывать стратегию развития, кто-то говорит правильно, как по учебнику, но при этом не выражает ни капли воодушевления по поводу будущей работы и коллег. Лучше подождать и найти идеального кандидата, который потом с первого дня прекрасно впишется в коллектив.

Все амазоновцы, включая вице-президентов и членов совета директоров, в командировках никогда не останавливаются в пятизвездочных отелях и летают исключительно эконом-классом, даже через океан. Роскошная обстановка директорских кабинетов никак не влияет на успех компании, не способствует привлечению новых клиентов и уж точно не удешевляет наши предложения. Во многих других компаниях возможность прокатиться в первом классе – привилегия высшего начальства, часть должного статуса. В Amazon – всего лишь повод для насмешек. Тут стремятся стать боссом не ради того, чтобы летать бизнес-классом, а чтобы иметь возможность проявить себя. Вот и я в первый же уикэнд после начала работы на новом месте отвезла в Красный Крест все свои двадцать строгих костюмов и вместо них заказала через интернет пять пар американских джинсов и десяток простецких футболок. Теперь это моя деловая одежда.

Впервые я вижу, что все, чему меня учили на МВА , действительно работает. Например, в Amazon у сотрудников есть возможность регулярно оценивать своего начальника. Эти характеристики могут иметь для босса серьезные последствия, например, они влияют на бонусы и дальнейший карьерный рост. Сложно представить себе что-либо похожее в ArcelorMittal, где работники не привыкли говорить руководству то, что думают, а руководство считает своих подчиненных недостойными обсуждать свои решения.

Или такая красноречивая мелочь. В первые же недели я обнаружила, что презентации в PowerPoint, горячо любимые во многих корпорациях, в Amazon категорически не приветствуются. Отчеты желательно составлять в стиле меморандума (рабочей записки), простыми предложениями и не длиннее шести страниц. Нелюбовь к PowerPoint , как мне кажется, объясняется тем, что сделанные в нем материалы одновременно упрощают и украшают содержание. Их цель – продать идею или произвести впечатление, они воздействуют не столько на логику, сколько на воображение. Раньше мне приходилось делать презентации ежедневно, и я здорово в этом поднаторела, но сегодня в новых условиях работы они бессмысленны.

Самым сложным для меня было восстановить привычку к стопроцентной самоотдаче. Есть такой термин – absenteeism , обозначающий настроение человека, только присутствующего на работе без мотивации или заинтересованности в общем деле. Оно очень пагубно сказывается на самоуважении. А ведь некоторые работают так годами. Пары недель на новом месте, в окружении умных, талантливых и изобретательных коллег, оказалось вполне достаточно, чтобы вернуть меня к прежней активности. А спустя пару месяцев я уже не только претворяла в жизнь собственные планы, но и помогала соседнему отделу справиться с авралом.
It’s still Day One считается одним из наших корпоративных принципов. Изобретения и победы все еще впереди, нам есть, к чему стремиться, потому что миллионы возможностей еще не изведаны. Мне по нраву такая философия.

Примечания

1

Санкт-Петербургский финансово-экономический университет им. А. С. Грибоедова.

2

Героиня одноименного популярного романа о работе в Лондонском Сити.

3

www.monster.com, крупнейший в мире сайт для поиска работы.

4

Требует большего (англ.).

5

Одна из центральных улиц Дюссельдорфа, на которой сосредоточены магазины модных дизайнеров и ювелирные салоны всемирно известных фирм.

6

МВА – Master of Business Administration , специ ализированное бизнес-образование, обычно дорогое, целью которого является подготовка менеджеров высшего звена.

7

Одна из лучших бизнес-школ в Европе, систематически входит в первую пятерку различных рейтингов. Славится тем, что там учатся дети политиков и миллиардеров из Южной Америки.

8

« Слишком высокая квалификация» (нем.).

9

Лондонская школа бизнеса, одна из самых престижных в Европе.

10

Расстройство желудка, ироничное название отравлений, которые часто случаются с европейцами, приезжающими в Индию (букв. «делийский живот»).

11

Героиня популярной серии книг Софи Кинселлы о шопоголике.

12

Человек, живущий и работающий в чужой стране.

13

Chief Financial Officer – главный финансовый директор.

14

Просто примазываются (англ.).

15

Счастливого полета! (нем.)

16

Certified Public Accountant – официальная бухгалтерская сертификация в США, включающая правила составления биржевой и иной официальной отчетности, а также правила аудита.

17

Проси больше (англ.).

18

Наверх или прочь (англ.).

19

Удачи! (англ.)

20

Средство накопления, средство обращения, средство платежа, измерение стоимости, международный обмен.

21

«Деньги в пути» (англ.) , средства, которые уже сняты с одного счета, но пока не зачислены на другой.

22

Четыре самые крупные компании, предоставляющие финансовые, аудиторские и другие консультационные услуги: Ernst & Young, PWC, KPMG и Deloitte .

23

Оплачиваемые часы, которые можно выставить в счете клиенту.

24

Раскладка рабочего времени по видам деятельности, на основе которой выставляются счета: например, три часа на совещание с клиентом Х, потом четыре часа на анализ законодательства для клиента Y или пять часов на анализ документации, присланной клиентом Z.

25

Буквальный перевод с немецкого «лидер группы» от Gruppe (группа) и führen (вести, лидировать).

26

LinkedIn – социальная сеть для профессионального общения и поиска деловых контактов.

27

Какая у вас зарплатная шкала для этой позиции? Какую шкалу вознаграждения вы предусмотрели для этой позиции?

28

Матричная структура организации предполагает, что у каждого человека может быть несколько начальников одновременно: непосредственный начальник в подразделении, функциональный начальник (руководитель всех услуг одного типа) и начальник, отвечающий за сотрудничество с особенными клиентами (например, предприятиями оборонной промышленности, международными организациями или отдельными странами).

29

По-английски используются термины employees satisfaction survey или employees climate survey .

30

Популярный сайт, где можно оставить и посмотреть отзывы кандидатов и работников о прохождении интервью в разных компаниях, статистику уровня зарплат и много других профессиональных подробностей.

31

Ты меня разыгрываешь! (англ.)

32

У тебя смелости хватает (англ.).

33

Генеральные директора (англ.).

34

Образное выражение, обозначающее щедрое выходное пособие, которое будет выплачено в случае, если человека уволят или произойдут какие-нибудь серьезные перемены в бизнесе, например поглощение другой компанией.

35

Стратегия увольнения (англ.)

36

AIG – крупнейшая американская страховая компания, рискованные операции которой с финансовыми инструментами усугубили международный финансовый коллапс осенью 2008 года. Компанию спасла от банкротства только финансовая поддержка американского правительства. Весной 2009 года топ-менеджеры получили значительные бонусы, предусмотренные заключенными ранее контрактами, которые практически были выплачены из сумм, полученных от государства, что вызвало широкую негативную реакцию финансовой общественности.

37

«Никогда не сдавайся!» (англ.) , книга Дональда Трампа, создателя и руководителя Trump Organization , занимающейся недвижимостью, автора множества изданий о бизнесе и психологии успеха, а также ведущего популярной программы Apprentice .

38

Гибкими, восприимчивыми и изобретательными (англ.).

39

Я хожу по магазинам, следовательно, существую (англ.).

40

Героиня серии романов Софи Кинселлы о шопоголике.

41

Слово outlet (англ.) означает и «выход», и «магазин товаров по сниженным ценам».

42

Инвестиции без риска (англ.).

43

American Express.

44

Rotterdam School of Management.

45

Центры внутрикорпоративных сервисных услуг, создающиеся из работников компании и призванные оптимизировать ее работу. Услуги могут быть разного характера: делопроизводство, контроль качества продукции, служба поддержки клиентов и др.

46

Executive MBA – особый вид МВА -программ, обычно без отрыва от основной работы, предназначенный для студентов, уже обладающих значительным опытом на среднем менеджерском уровне и рассчитывающих стать директорами.

47

Построение сети деловых контактов.

48

Это настоящая потеря (англ.).

49

Выбери работу, куда не нужно каждый день ходить в брюках, а в туфлях на каблуках и в галстуке и подавно. Мы в Southwest Airlines живем по-другому. Ты поймешь это сразу, как только увидишь нас. Мы ищем людей, которые серьезно относятся к своей работе, а не к себе самим. Так что если ты по жизни балагур и у тебя аллергия на тесную униформу, звони в наш отдел кадров (англ.).

50

«Холодная сталь: Лакшми Миттал и многомиллиардная битва за глобальную империю».

51

«Да здравствует Кельн!», самая популярная карнавальная песня, исполняется на диалекте кёльш.

52

Встроенное (англ.) умение получать удовольствие от жизни (фр.).

53

Остроумных нарядов (англ.).

54

Если ожидать неприятностей, что-нибудь обязательно случится (англ.)  – закон Мерфи.

55

Нежелательным вниманием сексуального характера.

56

Отдел по связям с инвесторами (англ.).

57

Мы переживем (англ.).

58

Да ты отвязная мамочка! (англ.)

59

Английский (англ.) ? Немецкий (нем.) ?

60

Отвали, а то позову полицию! (англ.)

61

Акции, которые проводят бары, обычно вечером в среду, когда два напитка предлагают по цене одного.

62

Institut Européen d´Administration des Affaires — одна из лучших бизнес-школ в мире и, бесспорно, лучшая в Европе, находится в пригороде Парижа, в Фонтенбло.

63

London Business School – Лондонская школа бизнеса.

64

International Financial Reporting Standards – Международные стандарты финансового учета.

65

Утро понедельника (англ.)  – на корпоративном жаргоне формула для описания плохого настроения и нежелания приступать к работе.

66

Слава богу, пятница (англ.)  – на корпоративном жаргоне выражение радости по поводу окончания рабочей недели.

67

Нужна помощь (англ.).

68

Золотой стандарт – финансовая система, при которой государство обязуется обменять по требованию владельца бумажные денежные знаки на фиксированное количество золота. Золотой стандарт долгое время считался хорошей защитой от инфляции, гарантией стабильности цен и способом ограничить выпуск правительствами новых денег. Но в 1971 году президент США Никсон принял решение прекратить конвертацию доллара в золото. Увязывать количество денег в обращении с объемами добычи золота в мире или его запасами у каждой страны было признано неразумным. К тому же правительства стали все чаще использовать «денежный пресс» для стимуляции экономики во время кризисов.

69

Районы, где живут коренные жители, обычно на месте бывших гетто.

70

Black Economic Empowerment – государственная программа передачи значительной части экономики коренному населению.

71

«Или-или», то есть или принимай условия, или сделка не состоится (англ.).

72

Я люблю деньги. Они нужны, чтобы совершать покупки. Но хочется денег со смыслом. Смысл – вот что по-настоящему обогащает жизнь (англ.).

73

Ментор – независимый советник по карьерным вопросам, чаще всего начальник отдела, никак не связанного с работой отдела подопечного. Программы менторства создаются во многих корпорациях для того, чтобы молодые менеджеры смогли получить совет опытного сотрудника, расширить корпоративные контакты, узнать, как принимаются важные кадровые решения.

74

Смену функции (англ.)

75

Многолетний руководитель американского концерна General Electrics , автор книг о теории управления Straight from the Gut («Прямой разговор») и Winning («Победитель»).

76

Senior Team, высший эшелон руководства (англ.).

77

Департамент, который занимается зарплатами, бонусами, управлением пенсионными обязательствами, корпоративными страховками, условиями длительных командировок внутри компании и прочими финансовыми аспектами кадровой службы.

78

Нет предела совершенству (англ.).

79

Помешанная на почве контроля (англ.).

80

Известная люксембургская компания, выпускающая посуду, а также мебель и оборудование для ванных комнат.

81

«Мусор» (англ.) . Инвестиции в такие компании считаются исключительно спекулятивными, вероятность потерять вложенное в данном случае очень высока.

82

Означает одновременно «исполнитель» и «палач» (англ.).

83

Все только начинается (англ.).

Content

Афанасьева Яна Финанс-романс. В дебрях корпоративной Европы

Яна Афанасьева Финанс-романс. В дебрях корпоративной Европы

Вступление Корпорация начинается с туалета

Глава первая Входим и выходим

Глава вторая Коллеги

Глава третья Расставляем приоритеты: и хочется, и колется

Глава четвертая Возвращается жена из командировки

Глава пятая Стервы большого города

Глава шестая Твоя судьба в твоих руках

Глава седьмая Служебный роман

Глава восьмая Бонус, или Ask for more

Глава девятая Интриги и офисная политика. Up or out

Глава десятая Немецкий менеджмент: мне не надо, как лучше, мне надо, как я сказал

Глава одиннадцатая Поиски работы

Глава двенадцатая Увольнение без собственного желания

Глава тринадцатая Отматывая время назад

Глава четырнадцатая Как закалялась сталь

Глава пятнадцатая Власть меняется

Глава шестнадцатая Шопоголик

Глава семнадцатая На три буквы – МВА!

Глава восемнадцатая Дружба и служба

Глава девятнадцатая Кадры решают все

Глава двадцатая Люксембург

Глава двадцать первая На новом месте

Глава двадцать вторая Чужой монастырь

Глава двадцать третья Не бывал в забое – не видал Кузбасс

Глава двадцать четвертая Политкорректность по-европейски

Глава двадцать пятая Кризис менеджера среднего звена

Глава двадцать шестая Help needed

Глава двадцать седьмая Гонконг

Глава двадцать восьмая С головой в омут

Глава двадцать девятая С небес на землю

Глава тридцатая Что нас не убивает, делает нас сильнее

Глава тридцать первая It’s still day one