Ник Перумов

БОРГИЛЬДОВА БИТВА

ВСТУПЛЕНИЕ: КНИГА, КАК ОНА ЕСТЬ

Переплёт из гномьей стали, обтянутый драконьей кожей. Страницы тонковыделанного дорогого пергамента. Угловатые рубленые руны, порой выведенные с преувеличенной аккуратностью, порой — набросанные в явной спешке, чуть ли не лихорадочно. Иногда к аристократически-блёкло-желтоватым страницам суровой нитью, а то и кожаным шнурком, пришиты-притянуты отдельные листы. Иные тоже на пергаменте, другие — на грубой коже, третьи — на бересте, четвёртые — на чёрном железе гномов, а пятые и вовсе на мягких золотых пластинках.

Снаружи, на переплёте, прикреплена небольшая дощечка с выжженной на ней чёрной руной Феах.

Начальная руна, первая и последняя. Рождение и смерть, начало и конец. Вечное движение.

Больше нет ничего, ни названия, ни имени написавшего.

Но, если поднять тяжёлую крышку…

Аккуратные и ровные строчки элегантных символов, похожих на стаю вспорхнувших птиц. Рука Хедина, Познавшего Тьму, он частенько по привычке пишет на языке Истинных Магов, используя их алфавит.

Рукопись эта попала мне в руки довольно давно, в одну из немногих мирных передышек, случившихся у нас, когда на время удалось отбиться и от козлоногих, и от иных, не столь значимых. Старый Хрофт, вообще-то не баловавший нас своим обществом, вдруг появился в Обетованном, заявив, что нуждается «в одиночестве» и «завернул попрощаться». Я удивился, но вопросов задавать не стал. В конце концов, Отец Дружин имел право на… известные причуды. Далеко не все смогут пережить то, что выпало на его долю, и остаться в здравом уме.

На прощание бывший Владыка Асгарда протянул мне эту книгу. Молча сунул в руки, повернулся и вышел, тяжело шагая. Я помню это точно и очень хорошо — сапоги Старого Хрофта, казалось, грохотали по всему Обетованному.

Он хотел, чтобы я прочитал это. Почему, не знаю — да и не хочу спрашивать. С Древними Богами зачастую бывает лучше лишь молча кивнуть или пожать руку. Или хлопнуть по плечу, или опрокинуть кружку-другую доброго эля. Слова — они ведь куда моложе. Особенно слова изощрённые.

Нельзя сказать, что Старый Хрофт вручил мне свои вполне законченные и упорядоченные «воспоминания». Это скорее набор отрывков, зачастую бессвязных, перемежающихся порой скальдическим стихом. Нет, разумеется, история тут изложена, и притом, на мой взгляд, небезлюбопытная. Особенно в той части, что касается «молодого мага Хедина».

Кое-что в книге (особенно вставки) написано явно не Отцом Дружин. Но, видать, он счёл изложенное годным и соответствующим. И потому я тоже взял на себя известный труд кое-где дополнить повествование своими собственными комментариями. Отец Дружин не накладывал на меня никаких обязательств, и, быть может, некоторым из моих подмастерьев — добровольных помощников будет полезно прочесть его рассказы.

А говорит он обо всём, причём большей частью говорит о себе в третьем лице, так, словно описывает всё с точки зрения стороннего наблюдателя. Вдобавок, этого наблюдателя он допускает в достаточно, гм, личные события.

Пусть же читатель сам судит о том, «как оно всё случилось на самом деле». Наверное, именно за это мы и сражались вместе с Ракотом — чтобы каждый смог бы судить сам. И сам выбрал бы свою правду.

Но, выбрав, — отвечал бы за свой выбор.

А теперь начнём.

ПРОЛОГ

(На чистом и тонком листе пергамента, рунической строкой. Все заглавные буквицы любовно вырисованы. Старый Хрофт явно потратил немало времени на одно лишь украшение этого отрывка.)

Как звать тебя, как имя твоё? — Хейд, отвечаешь ты.

Неверно, грохочет вокруг. Гулльвейг прозываешься ты, «сила золота», и ты исполнишь предначертанное.

Кем предначертанное? — шепчешь ты. Вражья сила мнёт и давит, намертво впечатывая в душу чужое, тёмное, страшное.

Мною!

Кем?

Дерзаешь спорить? Что ж, это хорошо. Я люблю дерзких и сильных. Ступай и исполни свой долг.

Долг? Какой долг? Я никому и ничего не должна!

Страх сменяется злым упрямством. Я никому и ничего не должна! И я больше не боюсь.

Неразумная! — вокруг всё тонет в потоках сметающей всё мощи. Низкий бас заполняет весь мир, нет ничего, лишь он. Он и его сила. Как ему противиться? Не устоит ничто, даже крепчайший камень. — Так как зовут тебя?!

Я… я Гулльвейг.

Превосходно. Что ты должна сделать?

Ты… скажешь мне, всемогущий?

Не именуй меня чужими именами, я не всемогущ. Ибо тогда не говорил бы с тобой. И я не скажу тебе большего. Имя твоё подскажет тебе.

Имя моё? Моё новое имя?

Да. Твоё новое имя. А теперь открой глаза и иди!

Кажется, дыбом встают и небо, и земля, и море. Ты распростёрта на голом камне, холодные брызги секут щёку. Тёплая волна расплескалась по плечам, их так много, что они укрывают, подобно плащу, всё тело. Больше на тебе никакой одежды.

Встань и иди, Гулльвейг. Ибо награда твоя будет больше, чем ты способна вообразить. Неуязвима и бессмертна станешь ты, ибо без тебя… впрочем, моей Гулльвейг это уже не касается.

О чём всё это?

Откуда я? Кто я? Что я?

Вопросы падают в гулкую тёмную бездну, словно пустое ведро в сухой колодец.

Ты смотришь на собственные руки — пальцы унизаны невесть откуда взявшимися перстнями. Золото ярко лучится, оно словно пылает изнутри колдовским завораживающим огнём.

Я Гулльвейг. Я сила злата. Я иду в мир. И наградой мне станет всё.

(Комментарий Хедина, аккуратным мелким почерком, внизу страницы:

Гулльвейг. Да, доводилось слыхать, доводилось. Загадочная и таинственная, невесть откуда взявшаяся, сказочная прародительница всех ведьм мира, мать женского колдовства. Тайное притягивает, и Отец Дружин тут не исключение. Весь отрывок — явное подражание кому-то из скальдов его времени, хотя отсутствуют необходимые аллитерации и не соблюдается ритм. Но Гулльвейг… красивая сказка. Конечно, тут же возникает соблазн спросить, а кто же этот загадочный собеседник, отдающий девушке по имени Хейд приказы, которым она не смеет не повиноваться?.. Старый Хрофт не оставил никаких своих догадок, хотя понять, кого он подозревал, нетрудно.)

* * *

Далёк от бед и тревог Митгарда прекрасный Ванахейм. Мягки его потоки, теплы небеса, ласковые ветры веют в нём, и обитатели его наслаждаются изобильем всех богатств земных. Радость ванам возделывать пашню и пожинать плоды своего труда. Сильна их первородная магия, часто ночами говорят они с Лунным Зверем, вбирая его мудрость. Здесь нет зла, никто не возьмёт чужого и не покусится на женскую честь. Ваны живут своим умом, беды и тревоги далёкого Хьёрварда мало заботят их. У них длится век блаженства под молодым солнцем, и кажется, что так будет всегда.

Кое-кто из ванов с неодобрением посматривает на могучую крепость Асгард, вознёсшуюся на равнинах Иды, на сверкающую золотыми щитами крышу Валгаллы, на грозного Отца Дружин и его старшего сына, Тора. Могучий Один только что заимел Гунгнир, не знающее промаха копьё, и Лунный Зверь лишь сузил очи, когда ваны обратились к нему с молением дать совет, что им теперь делать и делать ли что-то вообще.

Ванам не нужны крепости. Зачем они появились? Для чего воевать, когда лучше пировать? И состязаться в том, чей мёд хмельнее и крепче?

Конечно, они слыхали о горных и инеистых великанах, что живут в далёком и суровом Ётунхейме. Ну и пусть себе живут, нам нет до этого дела; и богу Одину не должно быть тоже, на его дом ведь никто не нападает! А что там будет на Срединной Земле, в Большом Хьёрварде — какая нам разница? Будут жить там, скажем, великаны вместо людей или люди вместо великанов — Ванахейм останется как был. Чужого нам не надо, но за своё мы постоим.

Границы страны ванов охраняет магия. Стража им не нужна.

Прекрасная девушка, окутанная облаком золотых волос, ниспадающих до самых пят, возникает из ниоткуда. Босая, она словно скользит над землёй, не касаясь её ступнями. Лицо её прекрасно и совершенно, кожа цвета слоновой кости. Миндалевидные глаза смотрят кротко и чуть лукаво.

Жилища ванов во многом сходны с обиталищами светлых эльфов: живой камень, растущие кусты и деревья, сплётшиеся ветки, текучая вода. Вокруг поселений ванов нет угрюмых стен и башен, глубоких рвов и подъёмных мостов со ржавыми цепями. Никто не остановил золотоволосую странницу — однако вода в каменных чашах, спокойно журчавшая доселе, вдруг забурлила и вспенилась. Тревожно защебетали, захлопали крыльями певчие птахи, по колосьям словно пронёсся порыв ветра.

Ваны один за другим оставляли обычные дела, покидая жилища, молча следуя за неизвестной. Она остановилась, подняла руку, словно желая говорить — но окружившие её все вместе, как один, повторили её жест, и тишину не нарушил даже шёпот ветра.

Золотоволосая незнакомка едва заметно сощурилась. Медленно и словно даже небрежно повела плечами, словно перед поединком.

Ньорд звали того из ванов, кто заговорил с явившейся. Был он мудр и смел и, в отличие от многих из своего племени, немало странствовал за пределами Ванахейма.

— Сила твоя велика, — сказал он, глядя прямо в глаза ей. — Велика и опасна, как может быть опасна молния. Но ваны не боятся чужого волшебства. Твоё — не от его прародителя, не от Лунного Зверя, что научил нас первым заклинаниям. Поэтому мы поступим с тобой так…

(Комментарий Хедина: повествование внезапно обрывается. Верно, Старому Хрофту попросту наскучило описывать благостный Ванахейм, с которым, вдобавок, у Отца Дружин связаны не самые приятные воспоминания. Гулльвейг рисуется как явившаяся к ванам невесть откуда, чью силу с могуществом они сразу же и ощутили. Однако тогда непонятно, почему же добрые и миролюбивые ваны сделали то, что они сделали?..)

* * *

Ярко пылает радужный мост, дорога от земель смертных до Асгарда. Золотоволосая девушка приближается к нему, приветственно машет недремлющему Хеймдаллю, и суровый Сын Девяти Матерей невольно улыбается в ответ. Она так хороша собой, и совсем не похожа на великаншу; но она и не из рода людей или эльфов. Стражу интересно.

— Могу ли я подняться? — вежливо и даже робко спрашивает девушка.

Пламень Бифрёста сожжёт любого, кто незваным попытается проникнуть по нему в Асгард. Хеймдалль пристально смотрит на незнакомку.

— Тебе придётся пройти сквозь огонь, — наконец произносит он.

— Огонь не страшит меня, — улыбается девушка, откидывая со лба золотые волосы. — Так ты позволяешь, могучий Хеймдалль?

— Иди, — кратко отвечает он. — Ты предупреждена.

Странница осторожно вступает на мост, и Мудрый Ас кладёт руку на меч — он чувствует ярость пламени, алчущего испепелить шагнувшую на него, но отчего-то неспособного сделать это.

— Каждый, если он не великан, может вступить в Асгард, если ему удалось преодолеть Бифрёст, — замечает Хеймдалль, когда неизвестная добирается до самого верха. — Отец Богов узнает о тебе.

— Ни о чём большем я и не прошу, — улыбается незнакомка.

— Какое имя назвать Владыке Гунгнира?

— Гулльвейг. Просто Гулльвейг.

— Имя это очень подходит к твоим волосам, — замечает Хеймдалль. — Входи в Асгард и будь гостьей. Но не злоупотреби нашим гостеприимством!

— Я всего лишь пришла поклониться хозяину Асгарда.

Сын Девяти Матерей молча кивает и распахивает тяжёлые врата.

(Комментарий Хедина: итак, Гулльвейг достигает Асгарда. Сразу становится ясно, что явилась не простая смертная. Непонятно, правда, отправилась ли она к асам по собственной воле или это приказание ванов. Последующие события, кстати, свидетельствуют в пользу именно того, что был отдан приказ, однако Старый Хрофт отчего-то не счёл нужным написать самое нужное; хотя, быть может, просто не знал.

Отец Дружин добавил тут ещё стихотворную версию случившегося, однако в ней нет никаких новых деталей. Не думаю, что моим помощникам так уж нужно это читать, хотя запрещать ничего не стану.)

* * *

Весело пирует собрание асиний и асов. Не иссякает хмельной мёд, и Отец Богов поднимает заздравный рог с брагой. В бешеной пляске проходится хитроумный Локи, огонь в очаге взвивается к самому потолку, стараясь подражать своему повелителю. Браги читает вису за висой, сочиняя их на ходу. Лукаво и весело смотрит Фригг — Отец Дружин давно уже не заглядывается на других женщин. Даже мать Тора, богиня земли Йорд, уже не хмурит брови на Фригг, как на злую разлучницу.

Тор не большой мастер плясать, и потому его молодая жена Сиф подаёт руку Локи. Тот лихо прищёлкивает пальцами, плащ хладного пламени взмывает у него над плечами — и точно так же, распускаясь в танце, плывут разметавшиеся косы Сиф. Простодушный бог грома опрокидывает очередной рог и не видит, какими глазами Сиф смотрит на Локи…

(Комментарий Хедина: кто бы мог подумать. Если верно то, что рассказывал — поневоле скупо — о своём старшем сыне Отец Дружин, что я потом сам прочитал в обрывках уцелевших сказаний — нужно быть отчаянным сорвиголовой, чтобы наставлять рога Тору, хотя в те времена у него ещё и не было знаменитого Мьёлльнира. Впрочем, едва ли это имеет отношение к загадочной Гулльвейг.)

Беззаботно веселятся асы, радостно танцуют асиньи. Ревёт пламя, не дерзая, однако, тронуть стропил под высокой крышей. Даже Один улыбается, глядя на пляску. Его брови хмурятся, когда он замечает невестку вместе с Локи, но, в конце концов, его старший способен постоять за себя.

Двери зала распахиваются.

Хеймдалль. Мудрый Ас не любит шумных и весёлых пиров, предпочитая им уединённые размышления на вершине Бифрёста. Но сейчас изменил всегдашней привычке. А кто это с ним?

— Славьтесь, асы, и асиньи, славьтесь!..

Златовласая незнакомка, облачённая, кажется, в плащ из одних лишь собственных волос, словно вплывает следом за Хеймдаллем.

Невольно останавливаются пляшущие, даже неистовый Локи.

— Войди и сядь, гостья, — говорит Отец Дружин. — Пей, если тебя мучает жажда, и ешь, если голодна. Мы рады всем, пересёкшим Бифрёст. Кто ты, как твоё имя, из каких ты краёв?

— Из Ванахейма пришла я сюда, поведать о красоте и роскоши той земли, — нараспев произносит незнакомка. — О земле, где славят весёлое злато, радующее взоры. Но благодарю тебя, Отец Богов, за честь. Гулльвейг имя моё, и трижды почётно мне воссесть за твой стол, могучий бог. Вновь скажу — славьтесь, асы, и асиньи, славьтесь! Хвала великому Одину, хвала прекрасной Фригг, хвала могучему Тору и мудрому Хеймдаллю, молчаливому Видару, храбрейшему Тюру, красноречивому Браги, прекрасному Бальдру, размышляющему Году, Слепому Асу, и, конечно, хитроумному Локи, хвала всем асам! Хвала Йорд и Сиф, хвала Идун и Эйр, хвала Лефн и Син, хвала Сйофн и Вар, хвала Фулле, Саге, Глин и Гне; хвала всем асиньям! Но красота их стала бы поистине божественной, познай они силу золота. Так, как познали её в Ванахейме.

Могущественно и величаво прекрасное злато! Мягок свет его и ласкает глаз. Когда возлагаю я на себя ожерелья из золота, то словно руки любимого ласкают меня. Много, много золота я жажду, ибо неисчислимы радующие меня вещи, что можно создать из него или выменять у других. Овладей золотом, могучий Один, и тогда ты сделаешься поистине всемогущим. Полюби его так, как люблю его я. Мне не мил белый свет без его блеска, пальцы мои ищут его, глаза мои нежит его цвет…

И долго ещё говорила так назвавшаяся Гулльвейг, превознося золото и свою любовь к нему. Словно ничего больше в мире не существовало для неё, ни дружбы, ни мужества, ни храбрости или истинной любви между женой и мужем. И о детях не вспоминала, но лишь о золоте, заменившем в её словах всё остальное, что почитали дорогим собравшиеся асиньи с асами. Голос её оборачивался то висой, то даже и песней, и асы слушали заворожённо, точно явившаяся к ним была вёльвой, видящей.

Однако Отец Дружин стукнул концом древка по полу и поднялся.

— Мы слушали твои речи, Гулльвейг, — рёк он, и в голосе его не осталось приязни. — Зачем слушать нам о власти прекрасного золота? В миру куда больше вещей, что лучше него. Зачем прославлять мёртвый металл? Чтобы смертные и бессмертные забыли свои настоящие пути, обратившись к погоне за жёлтым маревом?

Встала и Гулльвейг, окутанная облаком прекрасных волос; иные асиньи поглядывали на них с завистью, кроме разве что Сиф, довольной собственными белокурыми косами до самых пят.

(Комментарий Хедина: Старый Хрофт почти ничего не рассказывал о прежней жизни в Асгарде, до Боргильдовой битвы и падения Древних Богов. До моих дней, дней юности Поколения, когда мы жадно вбирали самые разные знания, дошли лишь разрозненные обрывки сказаний. Там упоминалось, что Сиф впоследствии получила от гномов иные волосы, из чистого золота, но как это случилось — предания умалчивали. Во всяком случае, история с Гулльвейг становилась всё занимательнее. Неведомо откуда явившейся незнакомке, явно наделённой огромными силами — иначе она не пересекла бы огненный мост, — раскрывают двери в самое сердце крепости асов и приглашают на пир… воистину, то были куда более счастливые времена, когда гостю доверяли, и неложно.)

— Скучна жизнь, в которой нет красоты, — звонко ответила она. — Золото несёт её. Им украшают себя жёны и мужи, его берут с бою, в нём — доблесть воина. И это куда лучше, чем отрезанные головы или уши врагов, засушенные или сохранённые чарами. Разве не так, могучий Один?

— Нет нужды в споре с тобой, — сурово сказал Отец Дружин. — Однако вижу я, что подобная тебе может принести множество горя и зла. Люди и впрямь станут сражаться из-за золота, убивая собственных братьев и предавая сестёр…

— Разве не делают они это уже сейчас? Разве не сражаются они в войнах? Разве не бьются сами боги с восточными великанами?

— Гримтурсены воинственны и жестоки, такими они сотворены изначально, и природу их не изменить, — возразил Старый Хрофт. — Они грозятся покорить весь мир, если их не остановить — весь Хьёрвард, весь Митгард превратятся в ледяные пустыни, где никто не сможет жить, кроме всё тех же великанов. Но о чём ты хочешь вести речь, Гулльвейг? Мы слышали тебя. Ты пришла с речью о красоте злата? Ты её произнесла. Теперь же удались туда, откуда пришла. То есть в Ванахейм. А с его хозяевами мы потолкуем о том, как подобная тебе смогла добраться до Асгарда.

Гулльвейг улыбнулась.

— Отчего страшится меня могучий Один? Неужто он считает людей столь слабыми и беспомощными, что мои слова одни направят их ко злу? И, если это так легко сделать, то не в изначальной ли природе их дело, подобно злым и испорченным гримтурсенам, желающим покрыть всё сущее любимыми сим народом льдами?

— Довольно! — вмешался вдруг Локи, оставив Сиф. — Довольно мы слушаем твои речи, Гулльвейг. Владыка Асгарда велел тебе убираться. Не заставляй нас забыть о законах гостеприимства.

— Негоже асу грозить гостье, — не отступила и не смутилась Гулльвейг.

— Я не ас, — дерзко ответил Локи. — Я из рода великанов, Лаувейей зовут мою мать, а жестокий Фарбаути мне приходится отцом. Поэтому не требуй от меня вежества асов, чародейка. И покинь этот зал, пока мы тебе это ещё дозволяем.

— Вы дозволяете? Может, храбрый бог огня, сын жестокого Фарбаути, осмелится вступить со мной в поединок?

— Сын жестокого Фарбаути сейчас вышвырнет тебя за порог, дерзкая! — загремел Локи.

Рыжебородый Тор сделал движение, будто собираясь помешать богу огня, но Старый Хрофт лишь покачал головой, и бог грома остался на месте.

Локи потянулся, пытаясь схватить гостью за плечо, однако пальцы его нашли лишь пустоту, Гулльвейг сдвинулась самую малость, однако сын Лаувейи огня не удержался на ногах и, к собственным позору и ярости, растянулся на полу.

— Колдовство! — громко вскричал горячий Вали, выхватывая меч. Гулльвейг стремительно повернулась к нему, меж рук колдуньи что-то блеснуло — и тут в спину ей ударило копьё, брошенное рукой Улля. На пир он пришёл без всегдашнего и излюбленного своего оружия — лука со стрелами.

Все замерли, однако Гулльвейг лишь улыбнулась, глядя на окровавленные наконечник и древко, торчащие у неё из груди. Улыбнулась и лёгким движением сломила остриё, отбросив в сторону.

— Кто ещё осмелится? — звонко спросила она.

Ответом ей стала целая вьюга копий. Бросали все асы, даже мудрый Хеймдалль, даже кроткая Идун. Пол залило кровью, но Гулльвейг лишь смеялась.

(Комментарий Хедина: несомненно, мы имеем дело или с некромантией высшей пробы, или с великолепной магией иллюзий. Что, опять же, ставит вопрос об источнике сил этой самой Гулльвейг. Понятно, почему Старый Хрофт не остановил своих — ему надо было знать пределы сил незнакомки. Не могу поверить, что он… попросту растерялся. Дальше в рукописи разрыв, первая вставка, на оборотной стороне какой-то выделанной чешуйчатой шкуры, что так и хочется назвать «драконьей», рука явно другая, не Старого Хрофта. Буквы мельче и чуть элегантнее, хотя и более размашистые. Если бы я пытался угадать, кому принадлежат эти строки, то первым подумал бы на Локи, как он описан на этих страницах.)

…Но Гулльвейг не умерла от пронзавших её копий. Она лишь шутила и насмехалась над асами, и вся ярость их ничего не могла с ней поделать. И тогда Хеймдалль первым воззвал к богу огня, воскликнув:

— Чего не смогла сталь, осилит пламя! Локи, твой черёд!

Сын Лаувейи выступил вперёд, и взор его повергал всех в ужас, столь неистова была его ярость. В сплошной костёр обратился пиршественный зал асов, огонь затопил его целиком, не дерзая, однако, причинить ущерб кому бы то ни было из обитателей Асгарда. В одно место стянулось пламя, в один огненный столп, и внутри него пылала чародейка Гулльвейг. Видели асы, как распадается её тело серым пеплом и пышущими угольями; по слову храброго Локи повинующийся ему огнь угас.

Но не успели опасть языки пламени, как выступила из них всё та же Гулльвейг, живая и невредимая! Огонь сделал её ещё прекраснее, так, что у асов пресеклось дыхание и не нашлось слов, чтобы описать её красоту. Лучились дивно-золотистые власы её, ярче звёзд сияли глаза.

— И это всё, на что способны вы, асы? — воскликнула она дерзко, так, что все, пребывавшие тогда в Валгалле, испытали страх, даже сам Отец Богов.

(Комментарий Хедина: лишнее доказательство, что писал именно Локи.)

Но отважный бог огня не собирался уступать.

— Велика сила твоя, колдунья! — воскликнул он, и стены задрожали от его могучего гласа. — Но не испугают нас, владык Сущего, твои чародейские причуды! Получай!

И, сказавши сие, Локи взмахнул рукой, сотворив новое пламя, ещё ярче и жарче первого. Столь горячо было оно, что плавило железо, даже сработанное гномами.

Но волшебница вновь осталась невредимой, и понял тогда бог огня, что имеют они дело не с простой смертной, не с простой колдуньей, но с той, кто наделён властью, наподобие власти вёльв или норн. Не стал бы нападать на такого врага разумный Локи, но в едином порыве взмолились о помощи все асы, и не мог отказать им добросердечный сын Лаувейи.

В третий раз охватил огонь колдунью, но, как и предвидел Локи, пламя ничем не повредило ей. Лишь красота её возросла ещё больше. Даже слепой Год заметил бы завистливые и исполненные ревности взоры, что бросали на колдунью асиньи, не исключая и гордую Фригг, очень много мнящую о себе.

— Что ж, спасибо вам, владыки Асгарда! — звонко воскликнула Гулльвейг. — Благодаря вам умножились мои силы и красота. Не только Гулльвейг зовусь я, но и Хейд, и ведомо вам, что значит моё исконное имя!

— Сияющая значит твоё исконное имя, — сказал быстрый разумом бог огня, — и поистине подходит оно тебе. Сильна твоя магия, Хейд, но чувствую я, что на погибель послана ты нам!

— Ваны разгневаются, узнав, как поступили благородные асы с их посланницей! — провозгласила Гулльвейг. Никем не останавливаемая, шла она из одной залы Асгарда в другую, и все двери распахивались пред нею. Многие асы ждали, что заступит ей дорогу Отец Богов и сразит своим не знающим промаха копьём, однако Один не вступил в схватку. Молчалив оставался Ас воронов и погружён в неведомую думу.

Все залы обошла Хейд-Гулльвейг и творила множество магических вещей, какие не осилили бы ни Фригг, ни Сиф, ни даже Йорд, могущественная богиня земли. Молча следовали за ней асы и асиньи, словно заворожённые, и никто не дерзал преградить ей путь.

Наконец, когда покинула Гулльвейг залы Асгарда, говорят, что стала она знаменита среди смертных, положив начало роду ведьм, что владеют магией, над которой не властны даже боги…

(Комментарий Хедина: здесь вставка обрывается. Что случилось дальше с упомянутой Хейд-Гулльвейг, остаётся только гадать. Такая сила не могла пропасть бесследно — и в дальнейшем просто обязана себя проявить. На месте Старого Хрофта я не спускал бы глаз с такой чародейки, однако у Отца Дружин, несомненно, имелись свои резоны. Вопрос лишь в том, к чему они привели…

На следующем листе мы вновь видим руку владыки Асгарда. Что случилось сразу после исчезновения Гулльвейг, он не сообщает, а переходит сразу к войне с ванами, что, по-моему, являлось неописуемой глу… то есть весьма необдуманным деянием для обеих сторон.)

…Велик был гнев ванов, когда узнали они, как обошлись в Асгарде с их посланницей. Гнев тот был несправедлив; асы не знали, что Гулльвейг правила посольство, и ни слова не сказала она, что принесла именно слово ванов и что её надлежит выслушать именно как посланницу. Конечно, если суть в этом, то ярость их понятна.

(Комментарий Хедина: Гулльвейг осталась жива и здорова и даже смогла извлечь выгоду из случившегося, сделавшись, по её словам, «ещё прекраснее». Тут, скорее, дело в принятых обычаях, когда честь и неприкосновенность посла ценились превыше всего и малейший вред или урон ему значил немедленную войну. Хотел бы я, чтобы подобное оставалось справедливым и в позднейшие времена, многими прозванные «подлыми»…)

Недолго совещались асы под высокими сводами Валгаллы. На удар принято отвечать ударом, на коварство — коварством. Отец Дружин не колебался, выведя рати асов навстречу воинству Ванахейма, и первым, не колеблясь, метнул своё неотразимое копьё им навстречу, пролив первую кровь.

Что потом долго ставилось — и ставится — ему в укор.

Но говорить о мире можно лишь с теми, кто ценит мир и желает его.

Но сесть за пиршественный стол можно лишь с теми, кто — даже поссорившись — берётся за меч, а не за яд.

Так началась первая битва, но удача отвернулась от асов. Трудно поверить в такое, что боги Один и Тор, Хеймдалль и Видар, Тир и Вали могли уступить кому бы то ни было в сражении. Но выше говорилось уже, что магия Ванахейма сильна, им даровал её сам Лунный Зверь, великий первомаг Хьёрварда, и Отец Дружин, поняв, что сегодня победа склоняется на сторону врага, повелел своему воинству в полном порядке отойти под защиту стен Асгарда, что и было исполнено в точном соответствии с его словом.

(Комментарий Хедина: все отступления, что мне доводилось видеть «совершаемыми в полном порядке» представали исключительно в летописях, чьи составители тщились потрафить или самому полководцу, отдавшему приказ, или, к примеру, его потомкам или сторонникам.)

Ваны встали лагерем вкруг Асгарда. Столь могущественна была дарованная Лунным Зверем магия их, что во прах рухнули сами стены крепости асов, почитавшиеся ими несокрушимыми. Долго можно повествовать об этой войне, как она шла, как совершались вылазки и отбивались штурмы, но Гулльвейг, послужившая поводом к ней, не приближалась более ни к Асгарду, ни даже к Ванахейму, казалось бы, вступившемуся за неё. Лишь изредка враны и волки Отца Богов замечали её в разных частях Большого Хьёрварда, наставлявшую избранных ею дев и жён в искусстве чародейства, но тропу богов она более не пересекала.

Так или иначе, но пришёл конец и войне с ванами. Сражения принесли немало славы асам, свершившим множество доблестных дел, и немало убытков ванам, позабросившим свои уютные пажити, в отсутствие хозяев заросшие тёрном и болиголовом. Ваны запросили мира.

(Комментарий Хедина: трудно поверить, что «запросили мира» именно ваны, осадившие вражескую твердыню и обрушившие её стены. Впрочем, речь здесь по большей части идёт не о войне асов с ванами, а о таинственной волшебнице Гулльвейг, невесть откуда взявшейся, пережившей все усилия асов покончить с нею и потом занявшейся обучением ведьм. Последнее, гм, заставило меня вспомнить одну Истинную Чародейку в пору расцвета моего Поколения, хотя непонятно, хотел ли Старый Хрофт специально подчеркнуть эту связь или так получилось случайно. Тем более странно, что Отец Дружин не попытался отыскать эту самую Гулльвейг после, будучи в зените могущества. В конце концов, всегда можно было взять с собой Тора с его могучим Мьёлльниром. Оставлять такую угрозу… совершенно в духе Старого Хрофта!)

Здесь кончается повесть о Гулльвейг, рассказ о случившемся на самой заре этого мира. Но, как это обычно и бывает, рассвет задаёт дорогу полдню, а тот, в свою очередь, указывает путь сумеркам, открывающим врата ночи.

Так и случилось.

Часть первая

БОРГИЛЬДОВА БИТВА

I

Советы мои,

Лоддфафнир, слушай,

на пользу их примёшь,

коль ты их поймешь:

с тем, кто хуже тебя,

спорить не надо;

нападёт негодяй,

а достойный уступит.[1]

Громокипящий пламенный котёл в жерле исполинского вулкана, он изрыгает высоко в аэр чёрные потоки дыма и пепла. По склонам струится огненная лава, достигает моря и замирает, окутавшись клубами пара, отдав великому океану свои ярость и жар.

Высоко над землёй, пронизав воздушные толщи, извергнутый вулканом дым достигает хрустального небосвода, обволакивает перекинутый от земных пределов радужный мост, что тянется к крепости, опирающейся на ещё недавно вольные облака, а ныне изловленные, зачарованные и поставленные нести службу.

Под копытами золотовыйного восьминогого жеребца бьётся пламя, мечется, не в силах вырваться. В левой руке всадника — поводья, в правой — копьё, покрытое резными рунами. Прижата напором ветра к груди седая борода.

Всадник стар. Он не помнит себя молодым. Сколько смотрят на мир его глаза, волосы его всегда были седы, а борода и усы спускались до середины груди. Ему кажется, что таким он и возник, таким родился. Ни отца, ни матери всадник с копьём не помнит. В легендах люди сами придумают им имена — Бор и Бестла, но это лишь звуки, ничего больше.

Наездник не помнит себя молодым, но знает, откуда он взялся, осознаёт собственное рождение, что даровано очень немногим.

В видениях-снах он видит зарождающуюся в непроницаемой бездонной черноте неба искру, огневеющую, словно сердце и первоначало всего пламени, полыхающего в мире, племён мира. Что за ней, за этой искрой, что породило её, откуда начался и в чём почерпнул силу её стремительный бег — всадник не ведает, но чувствует. Громадную, непредставимую и неохватную мощь, творящую жизнь и её же поглощающую. Всадник не в силах охватить эту мощь собственным разумом. Он лишь знает, что порождён ею, с целью или же без оной — ему безразлично. У него есть дело, есть долг, есть соратники и сородичи, есть враги, есть дом — что ещё потребно мужу и воину?

Восьминогий жеребец мчится сквозь небо, на север, туда, где ветер в ярости бросается на вставшие дыбом льды, где от края до края раскинулись замерзшие моря. Вдоль берега, где угрюмые чёрные торосы гордо отказываются от снежной шубы — пещеры инеистых великанов, ётунов, смертельных врагов всадника на восьминогом жеребце и его собратьев. Они могущественны, повелевают дикими, враждебными всему живому стихиями, могут насылать свирепые ураганы и метели, сквозь которые едва пробьётся даже лучший под этими звёздами восьминогий конь. Ётуны умеют начертить на вечных льдах такие руны, что на помощь им, даже против собственной воли, приходят огонь и земля.

Испокон веку великаны властвуют над некогда породившей их замёрзшей водой, оставив своим противникам воздух. Земля и пламя не встали ни на ту, ни на другую из сторон.

Всадник знает — ему не уничтожить всех ётунов. Но и великанам никогда не взять верх, чего упрямые верзилы никак не желают признавать.

Пока цело великое древо мира, ясень Иггдрасиль, видимый лишь посвящённым, пока питают три его корня три заповедных источника — победителя в этой войне не появится.

(Комментарий Хедина: здесь начинается сама история. Первые листы — с ровными краями и размеренным почерком. Отец Дружин вновь пишет о себе, как положено в сагах, со стороны, никакого «я». Это больше смахивает на начало совсем иного труда, однако волею судеб он оказался именно в той книге, в которой оказался. Старый Хрофт, как обычно, не снизошёл до объяснений. Интересно замечание о «великом мировом древе», подобных преданий бытует множество, однако моему Поколению так и не удалось обнаружить ничего подобного.)

Темна, черна и нестерпимо-горяча вода в первом из ключей, чьё имя — Кипящий Котёл. Влага черна, но сам Котёл предстаёт алым зраком в сгустившемся вкруг него мраке. Под привычными кругами мира, под Вифльхеймом, обителью многих странных племён и магических существ, под Свартальфахеймом, домом чёрных альфов, как их называли тогда — самых древних гномьих колен, лежат Адовы Круги. Жизнь в них, пугающая и злая, порождена испарениями Кипящего Котла; туда за совершённые при жизни прегрешения из других миров попадают души умерших, что недостойны лучшей участи.

А ещё дальше — жуткий Унголиант, охотничьи угодья самых смелых и дерзких сородичей небесного всадника с покрытым резьбою копьём. Это мир чудовищ, не злых и не добрых, пожирающих друг друга и тех, до кого смогут дотянуться, не потому, что «плохи по природе своей», а оттого, что иной пищи для них не существует. Они древни и могущественны, обитатели Унголианта, начало их начал скрыто даже от наездника, несущегося сейчас над скованными льдом водами; где-то в пределах тёмного мира теряется зарождение первого из великих корней.

В тайных пределах, расположенных, казалось бы, совсем близко — протяни руку, и дотянешься — бьёт второй источник, источник Мимира. Давным-давно самый мудрый из ётунов встал возле него на стражу, получив нечто, очень близкое к бессмертию. Некоторое время назад всадник сумел пробраться к источнику; он оставил в залог свой правый глаз, но зато испил воды и, как утверждают сладкоголосые певцы, для него «нет теперь тайн ни в прошлом, ни в грядущем».

Конечно, это не так. Загадок осталось предостаточно, но теперь он знает, как подступаться к ним, даже смотря на мир одним-единственным глазом. Кому-то это представляется великой и недоступной мудростью — но сам наездник больше всего верит в своё копьё, своё знание рун и заклятий, да ещё — в силу оружия своих сородичей.

Есть и третий источник, Урд, самый священный. От него берёт начало третий корень великого ясеня. Около Урда чаще всего останавливается всадник, ибо в нём сокрыта вся святость мира и чистота. Так, во всяком случае, он привык верить. Хотя и помнит смутную и странную вису, сказанную вёльвой — той самой, что напророчила Рагнарёк:

«Урд отражён

сам на себя

в зеркале вод.

Не ошибись,

образ приняв

за истины лик…»

(Комментарий Хедина: космология Упорядоченного, как она предстала Древним Богам. Удивительно, что Мировое Древо почиталось ими совершенно вещественным, воплощённым — когда моё Поколение ещё только училось, и наставники в подробностях говорили нам об устройстве сущего — они ни словом не обмолвились о чём-то подобном Иггдрасилю. Известия о трёх источниках, в общем, точны, хотя туманные слова вёльвы большого смысла для меня не имеют; а вот что такое Вифльхейм, узнать так и не удалось. В двух сказаниях о тех днях, кои я прочёл уже после знакомства со Старым Хрофтом, мне попалось название царства вечных туманов Нифльхейм; может, это одно и то же?)

Прорицание вёльвы страшно, и никакие силы не изменят судеб мира, однако скачущий по воздуху наездник не привык склоняться перед судьбой. Так или иначе, ему обещана славная битва! Славная битва и конец, достойный настоящего воина: пасть, увидав до этого гибель своего самого страшного врага. Великий Волк, Пожиратель Богов, не уйдёт от возмездия.[2] Пусть железные зубы Фенрира перекусят верное, не знающее промаха копьё — достанет и одного лишь наконечника, чтобы лишить жизни Трупного Зверя.

Строчки сами всплывают в памяти.

«Гарм лает громко

у Гнипахеллира,

привязь не выдержит —

вырвется Жадный.

Ей многое ведомо,

все я провижу

судьбы могучих

славных богов.

Волк выступает —

вырвался вражий —

капает яд,

крови клыки,

смрадно дыхание,

злоба в глазах.

Участь Асгарда

ныне решится.

Тюр преграждает

жадному путь,

битвы огонь

смелый подъял,

волка разит.

Фенрир прыжком

меч отражает,

жизни предел

тюра кладёт.

Волку дорогу

тут заступает

Асов Отец

и Асгарда владыка.

Остро копьё его,

глаз его верен,

мечет тролль крови

в Волка без промаха.

Зубы крепки

в Жадного пасти,

древко крошат,

чуя победу,

воет вражина,

острый обломок

обратно вернулся

Одину в руку.

Вот выступает

воронов Ас

и Асгарда владыка,

меткою дланью

он погрузит

Гунгнира сталь

Волку сквозь нёбо…»

Там было и дальше. Отец Дружин помнил окончание, слова словно выжгло на внутренней стороне век. Да, он погибнет. Увидит смерть врага и погибнет. Полягут и почти все его дети. Но немногие оставшиеся построят на обломках прежнего новый мир, чище, честнее и лучше. Старые вины, обиды и нарушенные клятвы канут в бездну вместе с обугленными обломками старого бытия.

Воин ждёт последнего боя без страха. До него ещё не скоро, а пока хватает иных дел, обычных, каждодневных. Хранить свой мир, например.

(Комментарий Хедина: красиво, как и положено у Древних Богов. Главное — это героическая гибель, всё остальное неважно. Что погибнет весь мир и почти все его смертные обитатели — дело десятое. И никакого Закона Равновесия! Иногда, честное слово, становится завидно.)

Над головой сгущаются тучи, трутся мягкими боками о неподатливый небесный хрусталь — восьминогого жеребца, способного скакать по воздуху, словно по земле, заметили. Впрочем, наездник и не скрывался. Ага!.. что это там такое внизу?

Обычно разведка, дальний дозор — удел двух воронов, Хугина и Мунина, или волков — Гери с Фреки. Люди верят, что за день, торопясь вслед солнцу, они успевают обежать или облететь весь мир…

Тем более, что имелись враги и не из числа великанов, те просто самые привычные. Были и другие — чужие, пугающие, непонятные. Их прозвали Дальними, просто потому, что о них так ничего не смогли разузнать даже они, всевидящие волки и враны Отца Дружин. Сколько б ни натруживали лапы и крылья, им так и не удалось найти никакой «крепости», «твердыни» или хотя бы просто «дома» этих странных сил. Они приходили из ниоткуда и исчезали в никуда. На равнинах Южного Хьёрварда гремели битвы, сходились рати Асгарда, асы и ваны в одном строю вместе с мелкими божками полуденных земель — против диковинных созданий, похожих на ожившие друзы зеленоватых кристаллов.

У них имелись слуги и сподвижники. Избегая северных земель, царства снега и льдов, где могущество хозяев Асгарда особенно сильно, они пытались укрепиться в полуденных областях, во владениях младших богов и божков, не входящих в семью Одина, не асов и не ванов.

Но с этими врагами можно было воевать, как и с гримтурсенами. Как и инеистые великаны, Дальние оказались вполне уязвимы и пред заклятиями, и пред сталью. А особенно — перед сталью, соединённой с заклятиями.

Правда, в отличие от тех же ётунов, Дальние никогда не выходили на поле боя сами, в истинной плоти. Их магия оживляла кристаллических монстров, заражала бешенством и жаждой крови ещё вчера мирную лесную нелюдь; творила удивительные магические конструкты, зелёные летающие шары размером с добрую крепость, сотканные словно из пылающих изумрудным пламенем нитей. Эти чудовища появлялись даже и на севере; но им молот Тора быстро показал, что вблизи Асгарда им шастать не следует — там заклятия Отца Дружин и его детей были особенно сильны и действенны.

Но это была война — дело для Древних Богов знакомое и привычное. Война есть средоточие силы духа, единственное достойное мужчины дело — в этом не сомневался никто из обитателей Асгарда. Впрочем, это же дело наиболее достойно и жён — недаром так высоко почитались валькирии, девы битвы.

Из конца в конец Южного Хьёрварда катились волны наступлений. То Дальние и их слуги почти прижимали к западному океану союзников Отца Дружин, и тогда ему зачастую самому приходилось вмешиваться в дело, ставя под свои знамёна северных воителей; знаменитый хирд гномов Кольчужной горы прославил их далеко под полуденным солнцем. То уже рати Древних Богов, собравшись с силами, отбрасывали врага к самому восточному краю континента.

Это было хорошо, и это было правильно.

Слабые уходили, сгорали в пламени вторжений. Сильные выживали и давали потомство, земля, щедро удобренная пеплом пожаров, пропитанная дождями, давала новые всходы. Старые леса, сильные собственной магией, стойко сопротивлялись огню, молодые и обессмысленные сгорали дотла, и на освободившееся место приходили те, чьё волшебство способно было защитить только-только лёгшие в землю семена.

Закон Древних Богов прост и суров. Природа и безжалостна, и милосердна — всё сразу. Она не знает иного способа сделать своих детей лучше. Поэтому сильные живут, а слабые должны или сделаться сильными, или признать над собой защиту сильных — а, следовательно, и их власть; или умереть.

Это не тяжко и не страшно. Таков порядок вещей; ведь и самим богам предстоит пасть в день последней битвы. Всё имеет свой конец и своё начало; истины выбиты на скрижалях сущего, и по этому суровому закону живёт всё, что дышит.

Войны Южного Хьёрварда, хоть и кровавые, и жестокие, не трогали самое сердце Отца Дружин. В конце концов, вся жизнь от первого мгновенья до последнего — война. Война со слабостью, нездоровьем, болезнями, неумением, боязливостью, скупостью, алчностью и прочим, что отделяет достойного Валгаллы мужа от нидинга, труса, чья судьба в посмертии — отправиться в мрачные залы Хель.

(Комментарий Хедина: да, Южный Хьёрвард памятен, весьма. Именно там мы с Хагеном добывали ему Голубой Меч из крепости почти лишившегося ума от страха Шарэршена, одного из младших богов Хьёрварда. Жаль, что не осталось подробного описания тех войн с Дальними, помогающим мне эти сведения очень бы пригодились.)

Но сегодня — особое дело. Хугин и Мунин принесли весть, что инеистые великаны вместе с горными собратьями выкладывают на льду огромные руны, не жалея спин, откалывают от прибрежных скал острые чёрные глыбы, волокут — и на белом покрывале возникают узоры, странные, пугающие и отталкивающие. Даже вороны, устойчивые ко всякой волшбе, не смогли разглядеть всё в подробностях. Не говоря уж о волках. Что-то куда могущественнее обычной магии отвело им взоры, обычно такие острые и всепроникающие.

Это совсем не походило даже на приснопамятных Дальних. Магия для них была что воздух, но никогда не превышала определённого предела. Великаны же всегда, испокон веку, уповали на силу, только на силу и ни на что иное, кроме силы. Хексы, троллквинны, ведьмы, хоть и занимали среди великанов высокое и почётное место, никогда не пытались противустать асам.

Наверно, понимали, чем кончится для них эта битва.

И, если гримтурсены взялись за магию — притом за рунную магию, мало чем могущую помочь в горячке сражения — значит, изменилось что-то по-настоящему важное.

Например, с ётунами сумели договориться Дальние. Мол, у нас одни и те же враги, почему бы не объединить силы, пока стены ненавистного Асгарда не будут обрушены во прах?

Такая опасность имелась. Асы многажды обсуждали её на тинге, хитроумный Локи не раз вызывался сам отправиться в Ётунхейм поразведать — но доселе, как ни странно, ни о каком сговоре гримтурсенов с Дальними никто и слыхом не слыхивал. Инеистые великаны, слишком гордые, чтобы искать союза с кем бы то ни было, жаждали покончить с асами только и исключительно своими собственными руками.

Поэтому сегодня на разведку всадник отправился сам.

Он любил подобные странствия, как любил весёлый пир или честную схватку грудь на грудь. Порой да, приходилось нарушать слово, перетолковывать клятвы — потому что его попечению вверен целый мир, а мир должен жить. Иначе нет смысла и в существовании хранящих его богов.

…Ётуны могущественны, но не слишком умны. Всё лезут и лезут на рожон, лезут и гибнут. Остаются их дети, обуреваемые жаждой мести, и всё повторяется сначала. Что ж, всадник отнюдь не против. Глупцов, не умеющих учиться, ему не жаль. Пусть их кровь льётся потоками, она очищает мир. Значит, он сам и его сородичи властвуют здесь по праву. Ибо кто побеждает — тот и прав.

Пронёсся и утонул в дымке Заслонный остров, откатились волны Льдистого моря; остались позади Полуночные горы и Гнипахеллир, восьминогий Слейпнир миновал пещеру Гарма — и вот они, белые замёрзшие поля. Вотчина ётунов, инеистых гигантов. Над скованными несокрушимым панцирем водами вечно кружат исполинские колёса непроглядных облаков, сеющих снегом даже в разгар короткого лета — великаны не привечают солнце, их хладным сердцам милей вьюжная полумгла.

Однако вот и они сами.

(Комментарий Хедина: дальше начинаются, ни с того ни с сего, берестяные страницы. Первая фраза явно добавлена много после; похоже, что Отец Богов записал только что с ним случившееся на первом подвернувшемся под руку материале, а потом так и вставил в книгу.)

Всадник сдерживает бег восьминогого коня; тот храпит и пятится, словно самая обычная лошадь, учуявшая волков.

Далеко внизу, на белой глади льдов, медленно движутся фигурки великанов; кованный морозами панцирь перечеркнули извивы рун. Разглядеть их можно лишь с большой высоты, и как это ётуны только смогли изваять такое? Крыльев-то у них нет, да и способных скакать по облакам жеребцов — тоже.

Всадник перегибается, сощуривается — что такое? Почему глаз его полон словно бабьей водой? Отчего расплываются очертания выложенных из камня руниров?

Наездник зло вскидывает руку в боевой рукавице, проводит по лицу. Нет, всё как и было. Придётся снизиться, может, станет лучше?..

Слейпнир срывается с места, повинуясь хозяйской руке, однако волшебный конь недоволен — он явно с большей охотой повернул бы назад.

Так, тут и впрямь чуть лучше.

Что ж вы тут навыкладывали-то, ётуны? Откуда вдруг такая любовь к заветным письменам? Вы и к простой-то грамоте питаете отвращение, до сих пор передавая секреты собственной волшбы только из уст в уста.

Нечто небывалое должно случиться, чтобы племена инеистых великанов отринули б вечные распри и вот так, дружно, как один, принялись бы за дело, нелёгкое даже при их росте с силою.

Натасканы с далёкого берега громадные кучи плоских камней. Руны выложены огромным кругом, словно целят со всех сторон в некую точку, «средоточие отвержения», как сказал бы Хеймдалль, Сын Девяти Матерей. Очертания вроде б знакомые, но к каждой добавлено нечто, меняющее значение. Или это просто от ётунской неграмотности?

Вот как будто бы U,,,,,. Úr, «власть», но правая ножка перечёркнута. Вот перевёрнутая в другую сторону Т, Thurs, «добрые вести». Вот Н, Hagall, «горе, злая судьба», но увенчанная чем-то вроде трёхрогой короны. А вот и I, Yew, «путь мёртвых», но рассечена крест-накрест. И последняя, пятая — t, Tyr, «война», но простая стрела обзавелась каким-то опереньем.

А куда ж они целятся? Что в середине?

Круг. Пустой круг. Его нет в перечне обычных рун, пустой камень означает «судьбу» или «рок», начало и конец. А круг…

Слейпнир яростно ржёт и мотает шеей, отказываясь спускаться. Глаза режет, они слезятся уже так, что даже всадник ничего не может разглядеть — однако чудится ли ему, что там, в самом центре круга, крошечная тёмная точка? Ещё одна руна — но в сравнении с остальными исполинами эта — настоящий карлик.

Твёрдая рука гонит восьминогого жеребца вперёд, и чудесный конь смиряется перед волей наездника.

Инеистые замечают незваного гостя. Бросают работу, тяжеленные чёрные глыбы летят в снег, однако никто не хватается за оружие. Слейпнира провожают мрачные взгляды из-под громадных натруженных ладоней, и взгляды эти наезднику не нравятся чрезвычайно. Уж лучше бы засвистели пращи, пусть бы обрушился каменный град…

Да, вот она, последняя руна. И, против ожиданий, она ничуть не изменена, о, Oðal, «наследственная земля». Правда, она же может значить «начало и конец», помимо пустого рунира.

Что за наваждение? Подобная заумь свойственна Дальним. Неужели всё-таки случилось?

«Спускайся и поговорим, могучий Один».

Слова отдаются железным лязгом, Слейпнир дико ржёт, почти вскрикивает в ужасе. Холодная и злая сила тянет всадника вниз, туда, на снег, к острым, словно наконечники копий, торосам.

Что ж, он, Один, как его называют, «отец человечества», «сын Бестлы», «сын Бора», «потомок Бури», «Хрофт», «Игг» — и ещё множеством иных имён — спустится и поговорит. Он ещё никогда не бежал от опасности. А в случае надобности — не подведёт Гунгнир, трёхострое копьё, выкованное в Свартальфахейме из слитка неведомого никому металла, найденного самим Отцом Дружин на равнинах Иды. Брошенное, оно всегда вернётся к нему в руку, а заветные руны помогут навсегда удержать начарованное.[3]

Но даже он, отец богов, сейчас с трудом успокаивает Слейпнира. Волшебный конь словно обезумел, слепо рвётся сквозь метель так, будто хочет разбить себе грудь о крепкие, точно гранит, ропаки.

«Поговорим, Ас воронов».

Что ж, поговорим.

— Только с кем? Я не вижу никого достойного! — громко провозглашает Один, оказавшись на снегу. — Вокруг лишь простые камнетёсы!

«Устрою ли я тебя, о брат Вили?»

— Кто ты? Покажись! — требует Один, для верности взмахивая копьём.

(Комментарий Хедина: если верить скупым рассказам Старого Хрофта, тому, что он говорил мне сам, никаких братьев, равно как и отца с матерью, у него никогда не было. Но развеивать предания о самом себе он в те времена отнюдь не спешил.)

«Я далеко и близко. Я не в силах выйти и приветствовать могучего отца богов так, как он того достоин. Пусть мои речи недостаточно учтивы, о Хрофт, но смысл их да не ускользнёт от тебя».

— Кто ты?!

«Лаувейя,[4] о Игг, и не говори, что имя моё тебе незнакомо».

— Знакомо, — усмехается Один. — Однако с каких это пор ты сделалась вещуньей, бабка Слейпнира?

Далёкая усмешка, пришедшая словно из самого сердца суровых, безжизненных гор.

«Недостойно владыки Асгарда стараться оскорбить бедную женщину. А хексой, ведьмой по-вашему, я была всегда, от начала начал. Иначе как бы смогла я дать жизнь богу огня?»

— Допустим, — морщится Один. — Но что с того? Ты хотела поговорить, так говори, породившая Локи!

«Ты пришёл, потому что не понял значения наших рун, так, о великий Игг? Ты испугался небывалого? Союза моих сородичей с неведомыми, обитающими в сердце смарагдовых колдовских камней? Не отрицай, в таком признании нет урона твоей гордости. Напротив, это признак силы. Уверенный в себе не претерпит ущерба от произнесённых слов».

— Только если они не из уст троллквинны, как говорят на восходном берегу Хьёрварда, — возражает Один.

«Возможно. Но я хочу, чтобы ты узнал кое-что, Отец Богов и победитель великанов. Бесчестно и недостойно йотуна было б утаить от тебя это знание — ты наш враг, но ты и охранитель привычного нам мира…»

— Довольно слов, ведьма. Говори, что хотела сказать!

«Ты даже не хочешь притвориться вежливым, о Игг. Словно и не занимает тебя, почему наши руны так причудливо изменены…» — в голосе великанши странное сожаление.

— Не хочу. Потому что это притворство, прародительница Волка. Но, если ты скажешь мне, я запомню. А тебе известно, что Один не забывает долгов или благодеяний.

Вновь усмешка, на сей раз горькая.

«Благодеяний… кто знает, чем обернутся мои слова. Но быть может, что и к добру, если почитать за таковое не продление бытия асов или йотунов, но самого мира, носящего нас на собственной спине. А потому — слушай же, Игг! Грядёт великое изменение. Из-за пределов нашего мира явится оно, принеся горе и свет, смерть и воскрешение. Уйдёт старое, воздвигнется новое, и тебе не будет в нём места. Я вижу это так же ясно, как ты — свою участь в старом пророчестве вёльвы».

— Я знаю пророчество вёльвы, — Один крепче сжимает копьё. — Я знаю, что нам предсказан Рагнарёк. Гибель всего и вся, в том числе — и рода великанов. Старый мир поглотит морская бездна. Однако не всё так безнадёжно — из пучины вод вновь поднимется суша, и придут новые боги, чтобы править ею. От моего семени останутся Магни и Моди, останутся Видар и Вали, Бальдр и Ход. Они создадут новый мир, лучше и чище нынешнего. А вот твоё племя сгинет. И я солгал бы тебе, бабка Змея, уверяя, что последнее меня хоть сколько-нибудь печалит. Всё имеет свой конец, даже дни богов. Но я не страшусь этого — я знаю, что приму смерть, достойную мужа, а внуки мои продолжат моё дело.

Смех.

«Ах, Один, Один, многомудрый Хрофт! Отец Дружин, носитель великого копья! Как же ты наивен, как заткали твой взор победы над моими сородичами и теми же Дальними, вернее, их слугами! Ты не видишь священных письмен в сталкивающихся льдах, не читаешь знаки судьбы в мятущихся тучах. И даже руны йотунов для тебя — откровение. Отправляйся к мудрому Мимиру, испей вторично из его источника — первый-то раз, как видно, не помог».

— Не стоит оскорблять гостя, великанша.

«Скоро ты убедишься в справедливости моих слов, — печаль и тоска не поддельны. — Ты убедишься, но будет поздно, — так случается со всеми истинными предсказаниями. Ты веришь вёльве, но не хочешь прислушаться ко мне. Что ж, иди, сын Бури. Иди и не говори, что тебя не предупреждали».

— Меня не предупреждали, ведьма. Ты ничего не сказала толком — в отличие от той же прорицательницы-вёльвы. Что значат ваши руны, я так и не узнал.

«Попробуй иные способы. Они есть. Если ты сумеешь прочесть написанное нами, быть может, удастся отвести большую беду».

— Если ты хочешь отвести большую беду, мудрая великанша, то лучше б тебе поведать мне прямо, в чём тут дело.

«Не могу, — с искренней болью в голосе. — Имеющий восемь зрачков запретил мне это».

— Имеющий восемь зрачков? — впервые удивление Одина искренне и не наигранно.

(Комментарий Хедина: а вот впервые напрямик упоминается Великий Орлангур. Не все посвящённые верят, что он существовал в столь давние времена, иные полагают, что он вместе с братом Демогоргоном явился в сущее много позже. Однако Старый Хрофт, похоже, был убеждён, что без Духа Познания тут не обошлось. Хотя на Золотого Дракона это весьма похоже. Вдаваться в пояснения — не его стезя.)

«А тебя ещё зовут мудрейшим из мудрых… Прогони от себя льстецов, великий Хрофт, войди в смерть и выйди из неё. Тогда, быть может, твой взор очистится. А сейчас прощай, мои силы потребны в ином месте…»

Порыв ветра — и бесплотный голос утих, подхваченный снежной бурей, растаял в белёсой круговерти.

Мрачные великаны снова принялись за работу, не обращая на вековечного врага никакого внимания — мол, хочешь убивать — убивай, это уже не имеет значения.

Имеющий восемь зрачков. Нет, Отец Богов удивляется не тому, что у кого-то они есть, и в таком числе. Этого могучего духа он знает. Он видел его, когда впервые висел на священном древе, пронзённый собственным копьём. Видел смутные очертания исполинского крылатого змея, но особенно запомнились тогда именно глаза. Жуткие и пугающие, о четырёх зрачках каждый.

…Потом этот дух появлялся ещё — в моменты гаданий, когда Отец Дружин обращался к самым глубинам рунной магии. Давал узреть себя, давал понять, что он такое. Так впервые перед Старым Хрофтом появилась сущность, куда более могущественная, чем он сам. Творец оставался всегда чем-то совершенно непостижимым, загадочным первоначалом, не имеющим никаких привычных или хотя бы доступных пониманию черт. А вот Дух Познания…

Он был здесь, на самой границе сущего. Не здесь и не там. Но ему не требовалось ни поклонения, ни святилищ; им двигала лишь вечная, неутолимая жажда нового. Хотя мощь его, самый краешек, явленный Отцу Дружин, заставлял содрогаться даже храбрейшего из храбрых. Он ведь наверняка способен на невероятное, думалось Старому Хрофту. Но как его дозваться? Восьмизрачковый дух сам появлялся, когда хотел, не подчиняясь никаким законам и правилам.

…Слейпнир сорвался с места куда охотнее, чем направляемый к земле, точнее — ко льдам. Уменьшаются и тают чёрные руны, раскинувшиеся на целые лиги; первой исчезает крошечная «одаль», руна отчей земли, начало и конец всего.

Восьминогий жеребец вновь мчится по воздуху, торопится к благодатным равнинам Иды, где возведён Асгард. Недалёк уже и радужный мост; вот затрубил в рог Мудрый Ас, Хеймдалль, приветствуя Отца Богов.

Но сегодня Один хмур. Не глядя, бросил поводья Слейпнира; молча кивнул на приветствия и поклоны эйнхериев, прервавших бранную потеху.

Мрачно взглянул на обеспокоенную Фригг. Опустив голову, позволил жене увести себя во внутренние покои.

— Что тревожит тебя, муж мой? — поданы яства, сама Фригг достала гребень, села рядом с молчаливым супругом, принялась расчёсывать ему спутавшиеся за время скачки волосы.

— Руны. Руны ётунов, — коротко и угрюмо, взгляд в пол. Фригг горда и своенравна, однако знает — есть моменты, когда Отцу Дружин лучше не противоречить. — Они необычны. Знак тревоги…

— Скажи мне, поделись, и ноша твоя облегчится, — поклонилась, как и положено знающей своё место жене.

Нет. Не время. Могущественна Фригг и почитаема среди асиний с асами; но всё равно, она женщина. Как и мать Локи. Женщина, её прорицание сильно; а битва — дело мужей. В том, что предстоит именно битва, Отец Дружин не сомневался.

Осталось лишь определить, где и когда.

Он привык сам выбирать врагов. Упреждать их, наносить удар внезапно. Те же великаны — сильны, могучи, но не привыкли сражаться сообща, и Носитель Молота расправлялся с их лучшими богатырями поодиночке. Дальние слишком упирают на магию, словно страшась честного боя, и мастера народа гномов научились делать зачарованные клинки, пряча руны в толще прокованного металла, так, что мечи эти умеют разить созданное колдовством и неуязвимое для обычной стали.

Так было, так есть. Но останется ли так?

Ибо ётуны трудятся все вместе, повинуясь единой воле. Породившая Локи никогда не правила ими, у гримтурсенов вообще старшие в семьях имели власть лишь над ближней роднёй. Что же заставило инеистых великанов изменить всегдашнему обычаю? И что значат эти странные, перекорёженные руны?

И не изменилось ли чего на дальнем юге? Быть может, там тоже творится нечто небывалое, неслыханное от века?

Фригг молча взглянула на склонённое чело супруга. Покачала головой и тихо вышла; дверь покоя затворилась, а Отец Дружин даже не поднял взгляда.

…Собравшиеся на совет асы выслушали владыку Асгарда в молчании. Присмирел даже неугомонный Локи.

— Ты, Одаривающий.

— Следует, чтобы брат Бюллейста отправился б к своей матери и вызнал бы все подробности.

— Она не ответит, — проворчал Локи, отводя взгляд. — Даже на порог не пустит.

— Ты, Молчаливый, — прервал хитроумного аса Отец Дружин.

— Следует, чтобы владыка Бильскирнира отправился бы на север и пленил Лаувейю. Здесь, в Асгарде, мы узнаем всё.

— Пленить мою мать? — вскинулся Локи.

— Чтобы жил Асгард, — отчеканил владетель железного башмака.

— Чтобы жил Асгард, — один за другим кивнули слепой ас, пасынок Фригг, и длиннобородый владыка поэтов.

— Стойте, стойте! — Тор, устрашитель великанов, воинственно задрал рыжую бороду. — Мой Мьёлльнир сокрушит любого из рода гримтурсенов, что правда, то правда. Но много ли толку, если я притащу сюда пленницу? Она не станет говорить.

— Что нельзя вырвать силой, можно узнать чарами, — раздался низкий голос Мудрого Аса. — Я согласен с Молчаливым.

— Один раз мы уже поступили бесчестно, — дочь Ньёрда гневно вскочила со скамьи. — Пролилась кровь ванов. Не стоит повторять той ошибки.

(Комментарий Хедина: кто в тогдашней войне поступил бесчестно, и полностью ли вина за пролитие первой крови лежит на асах, вопрос далеко не решённый. В истории Гулльвейг слишком много белых пятен.)

— Согласна, — Сиф, роскошноволосая супруга Тора, встала рядом с богиней любви. — Я согласна отправиться к Лаувейе и поговорить с ней.

— Едва ли великанша захочет сесть за стол с моей женой, супругой того, кто отправил в Хель столько её сородичей! — возразил рыжебородый ас.

— Ты, как никто из нас, умеешь убеждать, — усмехнулся хозяин Золотой Чёлки.

— А ты, Мудрый, тогда отправился бы сам, — обиделся обладатель Мьёлльнира.

— Хватит, — поднялся Отец Дружин, и всё разом стихло. — Ничего, кроме совета идти на поклон к великанше или же вырвать у неё правду силой, я не услышал. Никто не предложил самим узнать смысл новых рун.

— Как же узнать-то такое? — простодушный Тор развёл руками.

— Я знаю как, — хозяин Асгарда опустил голову и никто из сородичей-асов не видел его взгляда.

* * *

Всё как всегда. Дети, они и есть дети. Пусть даже зовутся богами, умеют дробить несокрушимый гранит и побеждать великанов.

Золотистый Слейпнир беспокойно водит головой. Чудесный конь чует беду, хотел бы помочь, но не знает как. А Отец Дружин знает, но тоже — не может решиться.

Голая равнина, горизонт тонет в низких тучах, так что непонятно, есть ли вообще здесь солнце. Под ногами ни травинки, нагая слежавшаяся глина, где не пустит корни даже вездесущий пырей. Посреди ровного поля высится одинокий дуб, странный и нелепый в этом проклятом месте. Как он вырос тут — неясно.

Ветки его протянулись далеко от трёхобхватного ствола. Глина усеяна опавшими листьями, полусгнившими желудями — то могучее древо напрасно старается. Ничто не взошло в его тени, ничто не прижилось.

Отец Дружин стоит, вонзив трёхострое навершие Гунгнира в неподатливую, плотно сбитую землю. Царит безветрие, беззвучие; дуб-исполин не шелохнётся, чем-то напоминая гиганта-ётуна.

Вот только он, Один, пришёл сюда с миром, а не с войной.

При мысли о предстоящем начинают мелко и стыдно трястись пальцы. Словно не хозяин Асгарда, а ничтожный нищий, забившийся в щель с медяками — дневной добычей — от продажной рыночной стражи.

Жди не жди, древний Игг, Старый Хрофт, а задуманное придётся исполнить. Твой глаз лежит залогом у Мимира, но даже всей силы Источника Мудрости не хватило, чтобы прозреть смысл новых, изменённых великанами рун. Не говоря уж об их сочетании.

Оттягивая неизбежное, Старый Хрофт разводит костёр — сухие поленья приехали на спине Слейпнира. Немного магии — огню полыхать девять дней и девять ночей. Охо-хо… но надо вытерпеть.

Хозяин Асгарда долго ходит вокруг и около потрескивающего пламени. Острием зачарованного копья чертит на земле привычные руны, раскручивая их спираль противосолонь. Соединяет отдельные письмена, так что получается окружившая костёр многолучевая звезда.

Медленно наползают сумерки. Здесь нет ярких закатов, свет просто угасает, словно истаивая, просачиваясь сквозь землю.

Вскоре воцаряется тьма. Остаётся лишь разведённый Отцом Дружин костёр.

Один подходит к дубу, закидывает ременную петлю на нижнюю ветвь, захлёстывает свободный конец вокруг левого запястья. Ловко подтягивается, повисает, держа Гунгнир в правой руке. Бросает последний взгляд на весело пляшущее пламя, выдыхает — и сильным, спокойным движением вгоняет копьё себе в грудь по самую крестовину.

(Комментарий Хедина: вот в этом, именно в этом, наши [и, полагаю, другие Поколения Истинных Магов] и уступали Древним Богам. Мы были сходны с ними готовностью ради знания пройти по самому краю смертной бездны, но именно по краю. Не знаю никого из Истинных Магов, кто сам, добровольно, обрёк бы себя на ритуальное мучительство. В злые годы моего изгнания, оставшись без власти над огнём, мне пришлось и поголодать, и помёрзнуть, однако чтоб вот так, вонзить себе копьё в грудь… Многим из Истинных Магов была доступна магия крови, однако её пускали себе аккуратно, с ловкостью бывалого цирюльника. Не могу не думать о том, какая-же всё-таки страшная и необоримая сила в лице Молодых Богов надвинулась тогда на мир, что, при всём самопожертвовании Древних, они пали в столь неисчислимых множествах.)

II

Советы мои,

Лоддфафнир, слушай,

на пользу их примешь,

коль ты их поймёшь:

злые поступки

злыми зови,

мсти за злое немедля.

Над голой равниной несутся тучи — несутся, как безумные, словно подхлёстываемые незримыми бичами неведомых погонщиков. Под ветром качается, громко и словно бы возмущённо шелестя листвой, могучий вековой дуб.

Именно дуб, не ясень, как, наверное, счёл бы иной смертный колдун. Великий Иггдрасиль, древо, что незримо несёт на себе тяжесть Асгарда — это именно ясень. Так небось ясень и следует искать, взыскивая мудрости столь ужасным путём? — подумал бы чародей и жестоко бы ошибся.

Не всякое зеркало отражает так, как оно предстаёт неискушённому взору. Именно здесь, на заповедных и безжизненных равнинах, где нет ничего, кроме тени великого Иггдрасиля, Отцу Богов предстоит получить ответы.

Изменённый магическим стеклом, ясень предстаёт здесь дубом, открывая священный смысл и связь символов — пока стоит Мировое Древо, жить будет и мир.

Боль неподвластна богам — великий инструмент, изначально вплавленный в самое сердце бытия. Боль предупреждает нас об опасности, она — поводырь в неведомом мире всех тех хищников, что всегда рады полакомиться плотью смертных и бессмертных. Духи болезней, например, являющиеся к людям лихоманкой или чумой…

Боль эту не избыть даже богу. Наделённый плотью, он знает, как обернуть к вящей пользе Асгарда даже её слабости и недостатки.

Вздулись жилы на висках, чело покрыто потом. На груди вокруг вонзённого копья запеклась кровь, бурые потёки засохли на древке Гунгнира. Один висит в ременной петле, пронзённый жестокой сталью: копьё не в силах отнять жизнь у собственного хозяина, но причинить ему почти невыносимые муки — вполне. И самое тяжкое, самое сложное — это заставить себя видеть сквозь боль.

Непростое дело. Кровавый туман застилает взоры, плоть надрывается криком — жертва действенна, лишь когда в ней всё — по-настоящему, и кровь, и страдания, и страх пред ними.

Один висит. Ни еды, ни питья. Днём его немилосердно обжигает солнце, а ночью — пробирает жестокая зимняя стужа. От глубоко ушедшего в грудь наконечника расходятся испепеляющие волны. Боль втягивается в голову, словно караван на торжище — медленно, неспешно, но неуклонно.

Отец Богов заставляет себя видеть руны гримтурсенов. Как они есть, изменённые, нарочно искажённые. Зачем? Ведь на рунах держится великая потаённая магия этого мира, связь меж зримым и незримым, навек уловленная, словно сетями, изначально затвержёнными очертаниями. Зачем же ётуны так рискуют? Почему изменили раз затвержённое — да ещё и сделали так, чтобы он, Один, отец богов и вождь дружин Асгарда, владыка Хьёрварда, — узнал бы об этом? — ибо в том, что Лаувейя говорила не по собственной воле, Старый Хрофт не сомневался.

…Боль — словно вражье войско, подступившее к самой цитадели. Волосяной мост протянулся над бездонной, пышущей пламенем пропастью. Дорога к откровению, к заветному знанию — а по обе стороны туман забвения и соблазн по слабости прервать обряд.

Отец Богов сам шепчет про себя руну за руной, проговаривая слоги как можно чётче, заставляя двигаться непослушные язык и губы. Он — бог, владыка Асгарда, породивший других асов — а зависит от плоти, словно последний смертный. И да, гибель его тела будет означать смерть и его божественной сущности, накрепко привязанной к тварному бытию.

Пустые равнины исчезают, кажется, что нет ничего, кроме лишь захлёстнутой вокруг запястья петли да вонзённого в грудь острия. Безжизненные пространства вокруг, словно никогда и не случалось огненного мига творения. Взор Отца Дружин проникает всё глубже, стены серого тумана расходятся, и он, повиснув на самом краешке сознания, вдруг видит — наверное, так же, как видела своё и великая вёльва.

За туманами и мглой медленно поднимаются семь исполинских фигур, настоящие великаны, куда там заносчивым гримтурсенам! Этим по колено окажутся самые глубокие моря, они достанут Ёрмунганда[5] двумя пальцами и насадят на крючок, словно ничтожного червя.

Семеро. Четверо мужчин и три женщины. Мужчины в коротких туниках, открывающих правое плечо, женщины, напротив, в ниспадающих до пят одеяниях самого чистейшего белого цвета, какой только доводилось видеть Отцу Дружин — куда там горным снегам!

Старый Хрофт пытается вглядеться пристальнее, различить лица — бесполезно, он почти слепнет, словно глядя в упор на яркий, невыносимо яркий огнь.

За спинами семёрки встаёт жутковато-алое огромное солнце, слепит взор, и там, в дальней дали, смутно угадываются очертания ещё двух фигур, недвижных, словно изваяния — расправившего крылья орла и свернувшегося кольцами дракона. Деталей уже не различить, даже всматриваться в эту пару невыносимо, и Старый Хрофт переводит взгляд на хорошо различимых уже семерых.

Да, идут. Грядут в силах тяжких — потому что за ними смутно угадываются очертания словно бы муравьиных скопищ: это маршируют воины, бесчисленные, подобно песчинкам на морском берегу или снежинкам во вьюге.

Кто они? Что им нужно? Какие силы открыли это видение его взору? — Отец Дружин не знал. Но точно ведал одно — идущие сюда идут со злом, и тут не оставалось никакого сомнения.

Со злом самым что ни на есть определённым, таким же, что несли гримтурсены, раз за разом нападая на Асгард, или Дальние, направляя своих слуг в пределы людских владений. Они шли с войной, и никто не мог знать, почему или отчего.

Впрочем, никому этого и не требовалось. Когда-то давно Старый Хрофт пытался говорить с вожаками инеистых великанов — лучшие воины тех погибали под ударами неотразимого Мьёлльнира, но место их тотчас занимали новые. Какой смысл в той бесконечной войне, которую они всё равно не смогут выиграть, а в роковой час Рагнаради все падут наравне — и боги, и великаны?

Ответом ему стало лишь холодное презрение. Ты можешь скакать по облакам на восьминогом жеребце, но никогда не поймёшь истинной храбрости, коя лишь и заключается в бросании вызова непобедимому врагу и неодолимой силе.

В этом нет глупости или слепоты, одно лишь неколебимое мужество, ответили владыке Асгарда туповатые, как он считал, великаны, хозяева мрачного Ётунхейма.

— Да будет так, — гордо ответил им тогда Ас Воронов. — Сами вы, неразумные, наводите на себя беду. Бессчётно братьев ваших ляжет в ледяные могилы, а Асгард так и останется стоять, победоносный. Дети ваши проклянут вас.

— Дети наши благословят нас, — усмехнулись в ответ великаны. — Ибо получат от нас поистине великую цель.

— Глупцы, — пробормотал тогда Один, отворачиваясь. Больше говорить тут было не о чем.

…И всё случилось по слову Отца Богов. Раз за разом атаковали гримтурсены, посылая в сражение лучших своих бойцов, и раз за разом откатывались, ибо равного Мьёлльниру или Гунгниру у них так и не нашлось. Рыжебородый Тор не знал поражений, но великаны не унимались.

Старый Хрофт больше не говорил с ними. Вплоть до недавних дней, когда на льду появились загадочные, странно изменённые руны.

А теперь он висит на захлёстнутой вокруг запястья петле, и молча смотрит на приближающуюся семёрку. Не их ли предсказали чародейства гримтурсенов, не о них ли твердила Лаувейя?

Очень просто. Слишком просто. Руны — боль — прозрение — угроза. Но мир вообще прост, приходит мысль. Есть мы, боги Асгарда, есть ваны, есть гномы, есть светлые эльфы, есть другие. И есть инеистые великаны, враги всем нам просто потому, что они враги. Они так решили. И нету здесь ничего сложного, как не кроется ничего потайного в пророчестве вёльвы — оно чётко, недвусмысленно и его никак по-другому, чем сказано в нём самом, не истолкуешь. Мир обречён, обречены и боги, но останутся их дети, выживут и те, кто не запятнан клятвопреступлениями — а он, Отец Богов, увы, тут чистотой похвастаться не может. Ибо да, он, именно он первым метнул копьё в ванов, когда счёл их угрозой Асгарду, ещё более страшной, чем даже гримтурсены или огненные великаны, подданные безжалостного Сурта, повелителя Муспелльхейма.

Что ж, за содеянное он ответит полной мерой. Однако захватить с собой чудовищного волка, способного в час полной силы своей пожирать саму плоть Хьёрварда — значит исполнить свой долг перед миром раз и навсегда. Передать сущее детям, что лучше, чище, честнее его самого.

Семеро идут, за их спинами всё ярче и ярче разгорается багровое зарево. Идёт война, идёт враг. Что ж, Асгард не склонял голову никогда и ни перед кем — не склонит и на этот раз, откуда б ни взялись эти гиганты. Если… если, конечно, это не создания боевой магии тех же гримтурсенов. А вот этого видение, увы, не открывает.

И мысль эта так обжигает Отца Богов, что ременная петля, удерживавшая его от падения, вспыхивает ярким пламенем, Старый Хрофт валится наземь, а рядом с ним — окровавленный Гунгнир.

(Комментарий Хедина: Старый Хрофт никогда не рассказывал ни о чём подобном. Предания говорили о «принесении самого себя себе в жертву» и «висении на священном ясене», но тогда, много-много веков назад, я полагал это всего лишь фигурами речи, обычными для скальдов преувеличениями. «Жертвоприношение», считал я, есть лишь красивое слово для транса и сверхчувственного восприятия — к этому прибегали мы все в бытность учениками. Мы не шагнули в ту бездну, куда Отец Дружин ринулся очертя голову и, судя по всему, колеблясь лишь самую малость. Вот этому я… пожалуй, даже завидую.)

***

Никто не дерзает взглянуть даже в лицо Старшему асу, не говоря уж о том, чтобы встретить пылающий взор его единственного глаза. Даже Фригг, даже она не осмелилась хотя бы утереть мужу кровь. Даже неукротимый Тор что-то виновато бормочет в рыжую бороду, опуская голову.

Хромая, Отец Богов идёт через Валгаллу; пирующие герои приветствуют его громким кличем. Но Старый Хрофт не поворачивает головы; тяжело ударяет в красный гранит пола тупой конец Гунгнира, и звук этот разносится словно стук молота, заколачивающего крышку гроба.

Крики эйнхериев смолкают. Один за другим, сотня за сотней встают они, в молчании поднимая рога с хмельным мёдом — но никто не рискнёт омочить губ.

Идёт их раненый бог, идёт собравший их в Валгалле, и грудь его испятнана кровью. Для них это значит лишь одно — Последняя Битва близка, как никогда.

Следом входят в великую залу и остальные асы. Фригг с Идун, Фрейя с Сиф, Бальдр с Тюром, Видар с Хеймдаллем — и прочие. С ужасом взирают они на окровавленную грудь Отца Богов, но никто не решается задать вопроса, даже сама супруга.

Но что такое? Чьи шаги вдруг раздаются в наступившей тишине? Отчего донеслось хлопанье птичьих крыл, кто тот ворон, что осмелился каркнуть, возвещая появление — кого?

Двенадцать фигур в высоких островерхих шлемах с крыльями по бокам, в посеребрённых кольчугах. Двенадцать чёрных, чернее ночи, вранов рядом с ними. В тугие длинные косы заплетены солнечно-светлые волосы. Сверкают ярче начищенного золота наконечники копий, они светятся словно бы сами по себе.

— Мы готовы, Отец. Приказывай.

Рёгилейв и Хильд, Хьёрфьетур и Хлекк, Гель и Гейр. Скульд и Скёгуль, Гунн и Мист, Сигрюн и Рандгрид.

Их двенадцать, только двенадцать, потому что тринадцатая, Сигдрива, избрала совсем иную участь.

— Веди нас, Отец! — восклицает самая юная, Рандгрид, Разбивающая Щиты. — Веди, не устоит никто! Ведь и в день Рагнаради мы тоже победим, хоть и падём!

Ответом ей служит дружный и ликующий рёв эйнхериев. Они согласны. Вечность ожидания — и потом последняя битва, битва с врагом, не имеющим себе равных.

Но Старый Хрофт молчит, голова его опустилась на грудь. Тревожно встопорщили перья оба ворона, да тоскливо и еле слышно поскуливают волки.

Одиннадцать валькирий с немым осуждением глядят на единокровную сестрицу. Но Рандгрид и не думает смущаться; потрясая копьём, воительница гордо вскидывает подбородок, ища взгляд отца.

— Асгард не уступал никому и никогда!..

Это не так. Когда-то давно, «в дни юности мира», асы проигрывали войну ванам. И уступили, признав неудачу, хотя и объединив оба племени Богов Хьёрварда. Объединив, а не восторжествовав.

Но для юной Рандгрид это всё равно — «не уступали никому и никогда». Ведь её собственный родитель, Отец Дружин, владыка Асгарда, так и остался верховным хозяином Большого Хьёрварда, а это значит — победа!

Седая борода Одина дрогнула, омрачённое чело поднялось, взгляд чуть потеплел, упав на младшую дочь. Застывшая в стороне Фригг досадливо-ревниво поджала губы.

— Ты смела и отважна, Рандгрид, но одной смелости и отваги тут недостанет, — разносится под сводами Валгаллы низкий и грозный глас Отца Богов.

Асы замерли, даже неугомонный Локи глядит серьёзно, чуть ли не с испугом. Но Старый Хрофт умолкает, вновь погружаясь в думу.

Юная Рандгрид разочарованно косится на неодобрительно насупившихся сестёр.

Наконец Один со вздохом поднимается, правая ладонь накрывает запёкшуюся рану — с одежды так и не смыта кровь.

— Что видел я, асы, — того не изрекала нам вёльва. Семеро наделённых силой нисходят на наш мир, и идут они со злом. Не открыты мне их имена, прозвания их отцов с матерями или цели; ведаю лишь одно, что грядёт зло. Такое же, как и Сурт со своими воителями Муспелльхейма.

Отец Дружин не упоминает ни Волка, ни Змею, ни Хель. Растерянный, застыл злой хитрец Локи, уронив руки. Ибо идёт новый враг и кто знает, случится ли теперь предсказанное?

Да, Локи знает. Знают и боги, они все вместе слушали прорицание. Но асы справедливы. Бог огня ещё не совершил ничего, следовательно, не может быть наказан или изгнан. Закон нельзя отменить даже волей хозяина Валгаллы — за небывшее не карают.

Наконец не выдерживает простодушный Тор. Рыжебородому неведом страх, он, как никто, верит в себя и своё оружие.

— Приказывай, отец, — он опускается на одно колено. — Твоя воля да возглавит нас.

Один за другим преклоняют колено и другие асы, к ним присоединяются асиньи с эйнхериями, все двенадцать валькирий. Стоять остаётся одна лишь Фригг.

Приказывай… да, так они привыкли. Должно произнестись слово, и исходить оно может лишь из уст Отца Богов.

…но что делать, коли он сам не разумеет грядущего? И даже залог Мимира не поможет.

Долго молчит бог Один, владыка Асгарда, носитель не знающего промаха копья, познавший руны, принёсший сам себя себе в жертву. И наконец, уста его размыкаются.

— Злом злое зови, мсти за злое немедля, — оглашается его словом Валгалла. — Но зло ещё не свершено. Что видел я — о том скажу. На тинге приговорим мы, асы, как следует нам поступить.

И он говорит. Описывает увиденное во всех деталях, какие только способен вспомнить. Бледнеет, кусая губы, Фригг, не отрывая взгляда от окровавленного бока Отца Богов.

— Видел грядущую силу, подступающую со злом к нам, асам. Далёко ли она, близко ли — не ведомо; знаю лишь, что она грядёт. Быть войне и быть битве; а чем окончится она, того мне не открыто.

Вздох облегчения проносится по толпе эйнхериев, ухмыляясь, переглядываются меж собой валькирии — им ли, Девам Битвы, бояться какого-то сражения? Оживляется, вскидывая Мьёлльнир, и рыжебородый бог грома. Его вести радуют.

— И всего-то, Отец? — гремит под выложенной золочёными щитами крышей его могучий бас. — Быть может, это сокрыто безднами времени, как Рагнаради. Быть может, оно не свершится вовсе. Почему же тогда чело твоё столь мрачно? Мы ведали о предсказании вёльвы и всё равно пировали и радовались.

Тор, Тор, рыжебородый мой старший сын. Неустрашимый и неудержимый в бою, ты привык сражаться с гримтурсенами, и не объяснить тебе, что увиденное своими глазами — отнюдь не равно пророчеству вёльвы.

Память оказалась выносливее, надёжнее глаз. Там, где их туманили боль и страдания, память цепко подхватывала всё замеченное ими, заботливо, словно хорошая хозяйка, откладывая на потом, когда пригодится.

За бесчисленными ратями, за семью шествующими гигантами, но перед почти скрытыми мглою, смутными и неясными очертаниями исполинских Дракона с Орлом — воздвигались странные цепи зелёных, словно из тёмного смарагда, гор, исполинские кристаллы, наподобие тех, коими украшают свои жилища подземные гномы. И в них тоже ощущалась угроза — но совсем другая, нежели от шествующей семёрки. Скрытая, неявная и, похоже, наступающая ещё не завтра.

Дальние, конечно же. Но уже не те, что знакомы асам по битвам Южного Хьёрварда. Сюда двигались те — или то, — что составляли главные силы «племени смарагда», как порой именовали их скальды Валгаллы.

А вот на самом горизонте, рядом с пугающими громадами двух чудовищ, Орла и Дракона, медленно проступала сквозь серую хмарь третья фигура, на сей раз — человеческая, но тоже исполинского роста, в сияющей солнечной короне, испускающей мириады лучей, что острее самых острых стрел.

Больше память не сохранила ничего, Гунгниру потребовалось бы погрузиться ещё глубже, и выдержала бы то даже плоть Отца Дружин — не сказал бы и он сам.

(Комментарий Хедина: так впервые предстали перед Древними Богами Боги Молодые. Тогда их ещё было семеро, семеро главнейших. Ялини ещё не числят среди них, она не в первой шеренге и пока что скромно ступает плечо к плечу с братьями и сёстрами; ничто не предрекает их разлада. Однако этого я ожидал. Куда интереснее — явление на горизонте Орла и Дракона — то есть Демогоргона и Орлангура. Значило ли это, что в ту пору Столпы Третьей Силы выступали на стороне Ямерта и его присных? Или гадание просто открыло Старому Хрофту все перемены, надвигающиеся на его мир? Нигде и никогда не слышал я, чтобы Дух Познания, к примеру, открыто вставал бы на одну сторону. Он мог советовать, да и то не напрямую, а посылая аватары. Что хотел сказать этим Отец Дружин? Что он таки подозревает «восьмизрачкового» в нечестной игре? Хотя нет, для Старого Хрофта это никогда не называлось «игрой».)

III

Советы мои,

Лоддфафнир, слушай,

на пользу их примешь,

коль ты их поймёшь:

дурным никогда

доволен не будь,

дорожи только добрым.

(Комментарий Хедина: написано на бересте, торопливо и сбивчиво, местами почти неразборчиво. Верно, Отец Дружин очень спешил выплеснуть всё наболевшее, отсюда и несколько непривычный для него стиль. Однако ощущение наступающей и притом неотвратимой угрозы… тут я его понимаю.)

Рана в груди саднила, горела, тянула и ныла — всё вместе. Не шевелясь, Отец Богов застыл на троне, кулаки сжаты, взгляд исподлобья устремлён в темноту. Высоко, высоко над туманами мира основан Асгард, радужный мост Бифрёст ведёт вниз, к равнинам Хьёрварда, крепость кажется неприступной — чего никак не могут уразуметь храбрые, но глуповатые гримтурсены.

Старый Хрофт вглядывается в темноту. Валгалла пуста и молчалива, эйнхерии покинули пиршественный покой, а на душе у Аса Вранов так же темно, как в углах его собственного зала.

Кто знает, насколько истинно его видение? И потом, оно не явило ему ничего, хоть как-то связанного с рунами великанов. Угроза — да. Те семеро… страшные враги. Но изменённые, изломанные руны, нарушающие все и всяческие каноны — стоит ли теперь беспокоиться ещё и о них?

Шаги за спиной, потрескивание пламени. Локи делает так всегда, когда хочет предупредить о собственном появлении. Локи в своей почтительной инкарнации, думающий об Асгарде, как о собственном доме. Локи, верный делу богов, хотя по крови он не ас и не ван.

Шорох плаща. Кажется, сын Лаувейи опустился на одно колено. Зачем, для чего?..

— Встань, Локи. Поза твоя не делает чести твоему хитроумию.

— Встать нетрудно, — пожал плечами бог огня. — Куда труднее измыслить достойный план.

— Ты всегда был силён в этом, Локи. Достаточно вспомнить молот Тора.

— Это когда мы нарядили его невестой? — хихикнул неугомонный сын Лаувейи и сам тотчас же осёкся. — Ас воронов, прошу дозволения отправиться в Ётунхейм, — название получилось у него не так, как у остальных обитателей Асгарда.

Один тяжело усмехнулся, не пошевелившись.

— Не ты ли изрёк на совете асов, что мать твоя не станет говорить даже с тобой?

— Я, — не стал запираться бог огня. — Но сейчас, выслушав твои слова, могучий Один… я надеюсь, что смогу уговорить её. Или не её, кого-то другого. В конце концов, гримтурсены знают, что я… не первенствую на поле брани, скажем так.

И это тоже было правдой. Локи дерзок и смел, однако в открытый бой с собственными сородичами старается не вступать.

— Тебе, наверное, нужно волшебное оперенье Фрейи?

Локи молча кивнул.

— Отчего не попросишь её сам?

— Она до сих пор в обиде на меня, что я предложил выдать её за йотуна — всё тот же случай пропавшего Мьёлльнира.

— Я скажу ей, — кивнул Отец Богов. — Чего хочешь для себя, хитроумный?

— Ничего, — попятился Локи. — Ничего, Ас воронов. Если верны видение и знамения, если окажется, что…

— Что должно оказаться? Что это не Рагнаради? — мрачно изрёк Старый Хрофт. — В той битве нам предсказаны всеобщая гибель и конец мира. Здесь же никаких пророчеств не прозвучало. Я видел надвигающегося врага, о чём поведал всем. Мы можем победить, разве не так?

— Ты не веришь в это сам, владыка Асгарда.

— Будь проклята твоя проницательность, Локи.

— Могу ли я спросить, почему?

— Почему я не верю в победу? — слова давались небывало тяжко.

— Да, — бог огня впервые взглянул Одину в полные гневной тревоги глаза. — Ты не веришь в неё, Игг. Хотя при Рагнаради… конечная победа… — он запнулся, отводя взгляд. — Конечная победа достанется асам.

Он не сказал «нам», подумалось Одину.

— Почему же мы не сможем взять верх в этой битве?

— Сделаем всё, чтобы смочь, — ушёл от ответа Отец Дружин. — Фрейя узнает о моём желании. Лети в Ётунхейм, Локи. Надеюсь, ты принесёшь оттуда добрые вести.

Бог огня криво усмехнулся. Последняя фраза была пустой, совсем пустой и вовсе несвойственной Отцу Дружин.

— Надеюсь, — ответил Локи такой же пустотой.

Ушёл… Старый Хрофт дослушал затихающие шаги того, кто породил его, Одина, убийцу. И убийцу его, Одина, старшего сына. Но справедливость, как понял Старый Хрофт дорогой ценой, — превыше богов и их воли.

Фрейя, конечно, согласится. Едва ли Локи что-то удастся, но — пусть… А ему, Отцу Дружин, пора оправдать это своё прозвание. Если что-то и может изменить грядущее — так это вставшие под знамёна Асгарда рати, со всех концов Большого Хьёрварда и сопредельных земель, куда открыт путь самому Одину и его детям.

Молот и копьё, копьё и молот. И тогда любой силе придётся поломать зубы о стены Асгарда!

* * *

Фрейя, конечно же, не отказала Отцу Богов. Набросив волшебное оперение, Локи взмыл над блистающей золотом крышей Валгаллы; собравшиеся асы проводили его долгим молчанием.

Они разошлись наконец — вернувшись к обычным делам, ибо мир Большого Хьёрварда никуда не делся, и никуда не делось повседневное, чем обязаны заниматься боги; справедливость — их ремесло. Во всяком случае, в нынешние годы.

Старый Хрофт остался. Это нелепо и глупо — быть всегда старым, никогда не знать ни молодости, ни даже зрелости; седая борода и изрезанный морщинами лоб — таким он помнил себя всегда.

Словно его уже сотворили таким. Старшим. Всеотцом. Пришедшим, чтобы дать другим дар детства и молодости, того, чего был лишён он сам.

Боль не лжёт. Вонзённый в собственную грудь Гунгнир не лжёт так же. Сталь проста и честна, корми её кровью, и она никогда не изменит тебе. Явленное ему… истинно, как бы ни хотелось ему обмануть самого себя. Значит, битва недалека. И потому, несмотря на отправившегося в Ётунхейм Локи, надо собирать войско.

В решающий миг молчаливый Хеймдалль, сын девяти матерей, затрубит в золотой рог, распахнутся все врата Валгаллы, и эйнхерии с кличем, что сотрясёт небеса, выйдут на свою поистине последнюю битву. Выйдут, чтобы победить со славой, несмотря на собственную вторую смерть.

Но что смерть, если их дело победит?

Сражение, что открылось в видении Старому Хрофту, обещало стать совсем иным. Эйнхерии всё так же покинут зал золотых щитов, в громе доспехов и яростном сиянии; однако рассчитывать лишь на них нельзя.

Семь волшебных царств доступны богам Хьёрварда, первым, явившимся в новорождённый миг, едва сбросивший огненные тенета творения. Скальды порой зовут Хьёрвард Митгардом, Срединным миром, но неверно это, ибо есть кроме него и другие земли, населённые людьми, хоть и не соединённые обычными морями, что могут преодолеть обычные корабли.

Первое царство — царство богов, пели скальды. Высоко пролегли их пути, по равнинам Иды, где стоит сам Асгард. Второе — Митгард, царство людей, хотя живут там, помимо них, и иные существа. Третье — Муспелль, владения огненных великанов и их правителя Сурта; именно его мечу суждено сжечь Мировое Древо, что и послужит причиной всеобщего конца. Четвёртое — Свартальфахейм, дом «чёрных эльфов», то есть гномов; последних этот наглый, как они считали, намёк на родство с эльфами неизменно повергал в достойную истинного берсеркера ярость.

Пятое царство — Льёсальфахейм, дом «истинных эльфов», высоких и прекрасных. Впрочем, там хватает и других эльфов — вплоть до малышей со стрекозиными крылышками, что заботятся о цветах.

Шестое — Ётунхейм, простирающееся — в сагах — на бессчётные лиги, куда обширнее и просторнее мира людей, да и богаче; но его сокровища скрыты под неприступной толщей снега и льда.

И седьмое, последнее — мрачные залы Хель.

Конечно, скальды правы не во всём. Но семь — священное число, число богов; недаром же и врагов является именно семёрка.

И встать у них на дороге должны воины из всех семи волшебных царств.

Встанут асы и ваны, помчатся валькирии, ведя в бой полки эйнхериев; Асгард опустеет в день битвы.

Откликнутся на зов Отца Дружин люди, почитающие его и возводящие в его честь святилища.

Не откажут в помощи своенравные гномы Свартальфахейма, придут делить кровавую жатву эльфы Льёсальфахейма, хотя, наверное, не все и не сразу, и правители их, хоть и без желания, но не станут удерживать добровольцев.

Но что делать с оставшимися тремя? Едва ли в Ётунхейме найдётся хоть один гримтурсен, готовый сражаться в одном строю с ненавистными асами! Не говоря уж о Муспеле или владениях Хель.

Полно, Хрофт, сказал он себе. Семь — магическое число, всё верно, но с чего ты решил, что встать рядом с тобой должны воины из всех царств? Те же огненные великаны почти наверняка окажутся в одном стане с твоими врагами!

А если и так, кого способна послать Хель? Рати мертвецов? Спору нет, они сильны, но, чтобы вызвать их оттуда, нужно почти что опрокинуть всё мироздание. Из Хель выхода нет, попавшим туда предстоит мучиться до скончания времён, до самого Рагнаради — как обойти этот закон?

Отец Богов нахмурился, скулы закаменели. Семь царств, семь воинств, вставших на защиту Митгарда и остальных областей… но, если и так, какими словами убедить свирепого Сурта, про которого говорят, что он «живёт ради дня Рагнаради», не желая верить в истинность пророчества? Как объяснить?

Или всё это лишь лукавые ухмылки всемогущего рока, того самого, что взвесил деяния асов и вынес им приговор, изречённый устами вёльвы? Быть может, его, Одина, хотят сбить с толку, заставить метаться, сколачивать нелепые и немыслимые союзы, в то время как надо полагаться на старых и верных друзей, тех, кто не изменит даже в день Последней Битвы?

Вывести богов и героев, людей и гномов, эльфов и других, кто захочет сражаться. И пусть всё решит битва! Сталь и то, что именуется «божественной силой». Чего бояться ему, Отцу Дружин? Неведомого могущества пришельцев? Боящийся бог уже не бог. Ему нечего делать на высоком престоле, в зале, крытом золотыми щитами, под ветвями великого ясеня.

Сомнения и колебания — худший враг готовящегося к битве. Даже не самый замечательный план лучше метаний из крайности в крайность, нерешительности и отсутствия твёрдости воли.

Стой на своём, Ас воронов. Шли годы, десятилетия складывались в века, те — в тысячелетия, а стены Асгарда высились неколебимо.

Так отчего ж сейчас сердце твоё ослабело? Почему тебя гложут сомнения, отчего ты забыл всегдашнюю решительность? Неведомая опасность? Но когда «воины смарагда» впервые явились в Южный Хьёрвард, ты не колебался. Яростный клич Гунгнира слышался далеко окрест, асы одолевали врагов, а добивали их уже потом другие божества и божки, меньшие рангом.

Ночь настаёт над равнинами Иды, отходит ко сну Асгард. Где-то в беспредельности, в областях, неведомых и неподвластных Древним Богам, шествуют семеро сущностей, иных, непонятных обитателям Хьёрварда и других земель. Семеро сил, семеро богов? — кто знает… Но великаны первыми почувствовали угрозу и затеяли свою диковинную рунную игру.

Память Отца Богов не ведает провалов. На поверхности пиршественного стола, прямо на толстых досках острие кинжала чертит руну за руной, со всеми странными добавками, что измыслили гримтурсены.

Oðal и Úr, Thurs и Hagall, Yew и Tyr… Изменённые, да, но основа — вот она, узнаваема. Главна ли она? Или странные добавления?

Старый Хрофт чертит рядом первичные, неизменённые руны, осторожно шепча про себя наговоры, словно простой деревенский рунознатец, способный вызвать дождь или прекратить непогоду. С рунами нельзя шутить, особенно — нельзя изменять.

А теперь то, что гримтурсены добавили в них.

Косая черта. Трёхрогая корона. Косой крест. Направленный влево остроугольник.

Один вычерчивает их в строгом порядке, так, как сам увидел их с высоты.

Шесть руниров-знаков и знак пустой, первичной руны, начала и конца.

Всего семь.

Вновь семёрка, и тут их семеро!

Один молча глядит на вырезанное.

Семеро пришельцев. Семеро изначальных рун. И семь знаков, добавленных великанами к исходным очертаниям.

— По-моему, всё совпадает, — тихо проговорил Локи.

Бог огня обладал поразительным умением возникать прямо из темноты.

— Спасибо тебе, Ас воронов, что по твоему слову Фрейя поделилась своим оперением.

— Ты быстро вернулся, бог огня. Легка ли выдалась дорога?

Локи усмехнулся, сбросил плащ, открывая узорчатый пояс, расшитый светящимися нитями. Верная Сигюн, жена бога огня, всегда отличалась умением украсить одеяние мужа. На поясе — грубый кинжал чёрного ноздреватого железа. Такие делают не для боя, для колдовских надобностей.

— Дорога выдалась легка, благодарю хозяина. А вернулся я и впрямь быстро. Ётунхейм нынче не столь гостеприимен для жителей Асгарда, должен признать.

— Когда он был гостеприимен? — буркнул Один. — Но довольно слов, Локи. Ты пришёл сюда, значит, искал разговора. Говори.

— Моя мать, — лицо бога огня ничего не выражало, — как я и предупреждал, не пустила меня на порог. Впрочем, ничего иного я и не ожидал и, само собой, явился готовый к подобному. Отец Богов ведает — нет ничего проще, чем выведать всё у девы, чьё сердце томимо желанием…

— Короче, — угрюмо сказал Хрофт. — Неужто в стране великанов стало одной несчастной девицей больше?

— Напротив, — невозмутимо отозвался Локи. — Стало одной довольной женою больше.

— Не стану тебя расспрашивать, — криво ухмыльнулся Отец Дружин.

— Отчего же? Я всего лишь узнал, где живёт тот, кого моя мать ныне пускает на ложе, отправился к нему, наложил сонные чары, принял его облик, и…

— Довольно! — Один поднялся. — Не стану отрицать, многих жён и девиц познал я помимо Фригг, но такого…

— Ас воронов, — неприятно рассмеялся бог огня, — сделав первый шаг, уже нельзя останавливаться. Я сделал то, что должен был сделать. Как ты сам частенько говаривал, «Чтобы жил Асгард!»… И я узнал, о ты, направляющий бег Гунгнира, я воистину узнал. Впрочем, первый шаг ты сделал и сам. Как я уже сказал, догадаться было нетрудно. Для этого не требовалось бы даже оставлять свой глаз в залоге у Мимира.

— Зубоскалишь, — не глядя на Локи, бросил хозяин Асгарда. — Да, семь рун, семь врагов, семь добавленных значков. Тебе ведомо больше?

— Ведомо. Ас воронов, гримтурсены смогли разглядеть угрозу раньше нас и в больших подробностях. Хексы, троллквинны, ведьмы — они зрят дальше, чем нам казалось, Отец Богов.

На сей раз Локи говорил «мы» и «нам».

— В схватках с нами им это не слишком помогло, — заметил Старый Хрофт.

— Не слишком, — согласился Локи. — Но на сей раз, боюсь, речь шла о вещах более глубоких, чем просто война. В конце концов, мы по большей части сражались с великанами, не великаншами.

— С ними тоже, хотя ты прав, немного. Ну так что же дальше? Удержи своё красноречие, Локи, и скажи, что тебе открыто!

Бог огня вздохнул. На него это совсем не походило — дерзкий, злой на язык, неунывающий, сейчас он стоял, поникнув головой и не отрывая взгляда от вычерченных на досках руниров.

— Ты прав, Отец Дружин, добавления к рунам означают явившихся к нам неведомых. Из этих семерых, четверо — мужи и трое — жёны, одна из которых ещё совсем юна.

— Но этих знаков всего пять! «Одаль» не изменён совсем, и пустая руна осталась пустой тоже!

— Пятеро из явившихся несут изменения. Одна — рождена защищать. И ещё один… или одна, моя мать не знает, кто именно — воплощает в себе начало и конец.

— Открыты ли Лаувейе их имена? Истинные имена или хотя бы прозвания?

Бог огня покачал головой.

— Открыты. Но она не желала об этом вести речь, несмотря на все мои старания. Но руны, как тебе ведомо, Ас воронов, не копьё и не молот, они не «разят» молниеносно.

— Власть. Добрые вести. Горе или злая судьба. Путь мёртвых. Война. А ещё «наследственная земля» и пустая руна, начало и конец, всеобщность божественности. Как это истолковать, хитроумный?

— Не спрашивай о толковании руниров, когда рядом с тобой — Один. Ты резал самые первые из них, ты давал им имена, Ас Вранов, так кому ж, как не тебе, истолковать полученное? Кому, как не тебе, взглянуть на добавленное великанами?

— Бежишь, Локи. Да, огонь стремителен, но помни…

— О, великий Ас, но если ты, могущественный и всезнающий, пожертвовавший ради мудрости собственным глазом, отказываешься изречь слово, что могу сделать я, кто даже не родня тебе по крови?

— Моё слово будет сказано. Скажи сперва своё. Позволь рунам зазвучать в тебе, пусть огонь, твоя стихия, поглотит их, спалит их сущность, чтобы ты смог познать её. Начни говорить, Локи, бог пламени. Ты не ас и не ван, ты отец Змее и Волку, но во многом ты куда больше бог, чем многие обитатели Асгарда.

Локи долго молчал, избегая взгляда Отца Дружин. Пальцы бога огня тискали рукоять грубо выкованного кинжала.

— Твоя речь, могучий Один, стоит дорого. Не скрою, мне приятны твои слова. Но не хочу хвалиться, будто готов состязаться с тобой в мудрости. Меня часто прозывают безрассудным и теряющим чувство меры — подобно лесному пожару. Но одно я, Локи, сын Лаувейи, знаю точно: не тягайся в знании рун с Одином, Отцом Богов. Так учила меня мать.

— А чему учил тебя твой отец?

За спиной бога огня взвился словно плащ, сотканный из прозрачного пламени.

— Зачем ты задаёшь вопросы эти, Ас воронов? Ты знаешь, что я бежал от гнева отца моего, Фарбаути, заподозрившего мою мать в неверности, в том, что я, отличаясь от братьев моих Бюллейста и Хелблинди, порождён от семени аса, не турса. Когда мы смешали кровь, могучий Один, отец богов, когда поклялся ты, что не пригубишь хмельного мёда, коль тогда же не поднесут рога и мне — тогда ответил тебе я, рассказал обо всём. Для чего ж повторяешь?

— Руны великанов изменены твоей матерью, Локи? Или кем-то ещё?

Тот вновь замолчал, глядя в пол.

— Ты не можешь решиться, сын Лаувейи? Вспомни, когда мы смешали кровь, ты мне стал младшим братом. Им ты и останешься, Локи, до самого часа Рагнаради.

— Беспощадна судьба, — мрачно промолвил бог огня. — Но я не колеблюсь, старший мой, названый брат. Многое выдала мать мне, когда сжимал я её в объятиях, приняв чуждый облик… — Локи содрогнулся.

— Я понимаю, — кивнул Отец Дружин. — Хоть менять тела тебе и не в диковинку, и даже оборачиваться кобылой, но вот так, с матерью… хоть и под личиной…

— Нет, не Лаувейей придуманы руны, — Локи глядел прямо, со злой гордостью. — Три из семи во сне увидала она сама, по две — пара других троллквинн.

— Увидали во сне… узнать бы ещё, кто наслал сновидение.

Локи развёл руками.

— Прости, — Один положил руку на плечо богу огня. — Огромно свершённое тобой для Асгарда. На завтрашнем пиру все станут прославлять твоё имя. И, конечно, никто не узнает, как добыл ты известия.

— Всё равно станут браниться, — криво ухмыльнулся Локи.

— Не стоило наносить обид столь многим, — нахмурился Отец Дружин. — Зачем соблазнил ты бедняжку Сиф?

— Сожалею об этом, — отвернулся Локи, — но рыжебородого гордеца Тора следовало проучить.

Один лишь досадливо покачал головой.

— Нрав твой, Локи…

— Я знаю. Вёльва не оставила сомнений. Мне суждено погубить Асгард и множество асов с асиньями. Когда я остаюсь один, Отец Дружин, меня охватывает чёрный ужас, недостойный моих сил. Много ссор случалось у меня с асами, многих асиньий любил я, и они любили меня, помимо собственных мужей… но стать причиной всеобщей гибели — нет, этого я не хотел. Но, видать, отцово проклятие меня настигло, и семя моё породило не прекрасную Фрейю или кроткую Идун, а кошмарных чудовищ. Ты счастлив сынами, великий Один, счастлив и дочерями, я же… — и Локи, вечный насмешник Локи, лишь печально отвернулся. — Но не говори никому, о чём мы толковали здесь. Мы нашли ключ к семи рунам, выложенным гримтурсенами на льду, но ты не слыхал, для чего они это сделали.

— Ты узнал и это? Локи, Локи, младший брат мой…

— Ничего, — вновь кривая усмешка. — Я успею натворить таких дел, что ты не поколеблешься, когда станешь карать меня.

— Так для чего же выложены руниры? — Старый Хрофт не смог смотреть в глаза богу огня.

— Моя мать надеется — во всяком случае, так говорила она мне, пребывавшему в облике гримтурсена, — что хексы скуют пришлецов рунными знаками, что «сильнее богов». Скуют и подчинят своей воле. После чего возьмут верх над асами. Приговор судьбы будет исполнен.

Тупой конец Гунгнира гневно ударил в пол.

— Они безумны!

— Быть может, — пожал плечами Локи. — Но, как ведомо могучему Асу воронов, мои соплеменники очень упрямы.

— Кто внушил им это? Кто наслал на них эти сны?

— Те, кто явился в наш мир, разумеется. Разве это не ясно? — пожал плечами Локи. Поправил огненно-рыжие кудри, способные обращаться в языки пламени.

— Зачем?

— Мудрый ас спрашивает об этом беспутного Локи?

— Да. Зачем им, могучим, навевать какие-то сны каким-то великаншам?

— Значит, не столь уж они и могучи, — развёл руками бог огня. — Разве не родились Древние Боги от самых первых искр дыхания истинного Творца, что превыше всех нас? Разве не Древним Богам отданы были в управление срединные миры, чтобы блюли они порядок и честь? Так почему же мы должны дрожать перед какими-то пришельцами? Тем более, если им потребна помощь троллквинн? А если это обман, то опять же — обманывать пристало слабым. Сильные берут всё и так, не унижаясь до лжи. Как тебе это моё рассуждение, Ас воронов?

— Оно мне по душе, — честно ответил Старый Хрофт. — Хотел бы в это поверить, потому что тогда у нас действительно есть шанс… пасть, как велит судьба, в далёкий день Рагнаради. Но как руны великанш возымеют власть над пришлецами?

Локи покачал головой.

— Мать не открыла мне этого.

— Что ж, она и без того поведала тебе немало. Благодарю, мой младший брат.

— Не стоит благодарности, старший, — бог огня дёрнул плечом. — Быть может, мне это зачтётся, и Скади не станет хотя бы вешать змею у меня над лицом.

Старый Хрофт ничего не ответил. Локи понимающе усмехнулся, развёл руками, поклонился. И скрылся в темноте.

(Комментарий Хедина: да, о том, что «до дня Рагнаради оставались ещё бездны времени», я слышал не раз. Начиная с того самого момента, когда Отец Дружин показал мне восьминогого Слейпнира, о котором мне кое-что довелось читать. Обрывки, не более того, да притом ещё и далеко не комплементарные. Именно с той памятной беседы началось моё ученичество у Хрофта, ученичество, которое… впрочем, обо всём по порядку.

Не знаю, как я бы сам поступил с Локи, будь я персонажем пророчества вёльвы и грози мне роковая битва. Хотя по положению обязан знать. Пророчества ныне — любимейшее оружие Спасителя, его конёк, его средство обойти Закон Равновесия; вернее, конечно, не полностью обойти, но изрядно задержать его ответ. И не знаю, что стал бы делать на месте бога огня, получив такое известие. Впрочем, надежда всегда умирает последней. Локи, однако, был достаточно наказан уже и своими чудовищными детьми…

И ещё, когда я читаю о нём, то невольно всегда на память приходит Фелосте. Нежная Фелосте, недрогнувшей рукой отправившая всё наше Поколение, за исключением лишь меня, Ракота и Сигрлинн, прямиком в лапы Смерти. Что-то ощущается общее.)

IV

Советы мои,

Лоддфафнир, слушай,

на пользу их примешь,

коль ты их поймёшь:

с тем, кто хуже тебя,

спорить не надо;

нападёт негодяй,

а достойный уступит.

Семь рун, семь довесков к ним. Семь новых знаков в итоге. Пустая руна с крошечным «одалем» в середине — это ведь тоже новый символ.

Новые руны надлежало вырезать. Вырезать, окрасить и постичь.

А потом надлежало спросить новые руны, спросить так, чтобы они ответили. И этого в Асгарде не сделает никто, только он, Отец Дружин, Старый Хрофт, бог Один. Покажи руниры Локи — хмыкнет, головой покачает и пойдёт себе дальше, петь весёлые песни очередной красотке, не обращая внимания на слёзы Сигюн, верной своей жены. Покажи их Тору — старший сын вздохнёт огорчённо, разведёт руками, склонит голову, мол, прости, отец, что огорчаю тебя, но мне б уж лучше какого ни есть гримтурсена, мне б лучше в бой.

Нет никого, кто встал бы рядом с тобой, бог Один. Кто ведал бы руны так же, как ты. У всех асов свои дела, кто заботится о пахарях, кто о рыбаках, кто об охотниках, кто помогает жёнам разрешаться от бремени, а его, Одина, долг — ведать руны. И, поскольку ничто не изменится в семье асов до самого дня Рагнаради — то нет нужды в ком-то ещё, знающем эти тайны.

Ночь длится над Асгардом, непривычно тиха Валгалла. Один сидит, склонившись над рунирами. По всем правилам выжжены они на чистых дощечках заветного вяза, вырезанных из сухих, сброшенных им ветвей. Выжжены раскалённым в пламени остриём Гунгнира. Пламя тоже особенное, не простое: разожжено из углей, принесённых самим Отцом Дружин от пределов Муспеля.

Новые руниры разложены кругом. Семь их, по числу вступивших во владения асов врагов. Старый Хрофт медленно подносит каждую к глазам, шепча слова наговора, измысленного им самим — в долгие годы блужданий по Митгарду, долгими северными ночами, когда к нему приходили лунные волки, делясь великой песней своего великого предка.

Он, Лунный Зверь, свернувшийся там, в недоступных небесах, первомаг, рождённый в один миг с Хьёрвардом и вместе с ним же и долженствующий сгинуть. Его сила велика, его волшебство глубоко, как океанское дно, где дремлет Йормунганд; он щедро делится с теми, кто способен его услыхать.

Пустая руна с крошечным «одалем» в середине. Знак главного среди «них». Главного, не главной. Чем дольше всматривается Один в мягкую желтовато-белую поверхность деревянного кругляша, тем яснее представляется ему могучий воин, под стать Тору, с глазами, лишёнными зрачков, залитыми сплошным белым огнём.

Вожак, предводитель, первый среди равных. Поверхность руны словно растворялась, открывалось неведомое окно, подчиняясь льющимся словам наговора. Губы Старого Хрофта произносили их словно сами собой.

Руна открывала дорогу ко вражьему вождю. Сильна магия Хьёрварда, верны вырезанные под его небом руны — и верно прозрение великанов.

Верно ли?

Нет, не сомневайся, Отец Дружин. Лаувейя, сама того не желая, вложила в твои руки могучее оружие. Надо лишь понять, надо лишь построить, соткать незримого двойника Гунгнира, что устремится для первого и последнего удара сквозь открытые Пустой руной врата.

Никогда раньше Старому Хрофту не приходилось прибегать к подобному. На всех — или почти на всех — врагов хватало неотразимого Мьёлльнира. Но теперь — совсем иное.

Он до рези в глазах всматривается, глядит сквозь Пустую руну. Сквозь клубящийся туман проступают очертания могучих, бугрящихся мышцами плеч, гордо вскинутой головы, на щеках, кажется, словно бы лежит отблеск источаемого глазами света.

Голова медленно поворачивается, и взгляд Хрофта вдруг сталкивается со взглядом обладателя огненных глазниц.

В грудь словно ударяет комлем бревна или даже стенобойным тараном. Хрофта швыряет на пол, он валится, изо всех сил пытаясь уберечь от падения драгоценные руниры, только сейчас начавшие чувствовать тех, на кого нацелены. Рот полон крови, боль устремляется вниз, от плеч, и пальцы словно вспыхивают, подобно хворосту в очаге. Страшный лик парит над пиршественным столом Валгаллы, и взгляд пустых, залитых белым пламенем очей неотступно следит за хрипящим на полу Хрофтом.

— Больно? — вдруг спрашивает призрачная голова на языке Асгарда. — Страшно? Бойся, ничтожный. Твой час приходит. Твой и твоих сородичей. Ваше время вышло, и твоя жалкая магия не в силах причинить нам вреда. Слушай же, как там тебя… а, Один, древний Один! Мы не желаем зряшных убийств. Покиньте этот мир, оставьте его навсегда. Убирайтесь на все четыре стороны, можете даже захватить с собой тот хлам, что по недоразумению вы именуете «оружием». Или золото, или драгоценные камни — нам ничего этого не нужно. Убирайтесь! Наступает новая эра, эра закона и порядка, и вам в ней нет места. Смертные нуждаются в железной длани, что направит их, что убережёт от тления души, а не в том хаосе, что устроили вы, украв гордое прозвание «богов»! Ты понял меня, именуемый Одином?

Ноги Старого Хрофта трясутся, отказываясь повиноваться, и никакой наговор на них сейчас не действует. Он хочет сплюнуть кровь, заполнившую рот, но нет, нельзя, враг не должен видеть, что владыка Асгарда задет. Пальцы впиваются в скамью, стонущие от напряжения мышцы поднимают Древнего Бога, так, что он может глядеть прямо в жуткий бесплотный лик, с его собственной помощью проникший в Валгаллу.

А враг продолжает, нимало не смутясь молчанием Старого Хрофта:

— Ваши презренные жизни никому не нужны. И хотя за всё зло, сотворённое вами, приговором может стать лишь смерть, мы, прозываемые Молодыми Богами, милостивы. Забирайте свой скарб и уходите! Упорядоченное огромно, и до тех пор, пока вы не будете мешаться у нас под ногами, вам позволят жить. А те, кто поклонится нам, кто признает наше главенство, быть может, и получит позволение остаться. Нам нужны слуги, кто станет присматривать за отдельными мирами. Так что умерь гордыню, именуемый Одином, и подумай лучше о тех, кого ты любишь, буде таковые найдутся. Теперь же позволяю тебе удалиться.

Старый Хрофт застывает, оцепенев. В прожигающем его взгляде чувствуется чудовищная, неописуемая мощь, перед которой ничто вся сила Митгарда, Ётунхейма, Муспелля, Льёсальфахейма и Свартальфахейма, вместе взятая.

Над Пустой руной с «одалем» поднимается дымок. Призрак исчезает, оставив после себя странный запах, что-то вроде раскалённого на огне железа.

Отец Дружин с трудом поднялся. Тело не желало повиноваться, словно и впрямь его настигла дряхлость — хотя нет, боги же не стареют. Сейчас в это отчего-то верилось плохо.

Он заставил себя взять в пальцы Пустую руну. Крошечный «одаль» в середине казался сейчас наглой ухмылкой торжествующего врага. Что ж, теперь он знает, с кем имеет дело.

С сущностью, способной в один краткий миг познать язык Асгарда и заговорить на нём.

С сущностью, способной в один краткий миг познать и его, Одина, имя.

Ни один из прежних врагов не был способен и на малую малость подобного. Ни гримтурсены, ни слуги Дальних или сами Дальние. Никто. И в день Рагнаради пророчество вёльвы не обещало ничего подобного. Боги должны будут выиграть битву, хоть и понесут тяжкие потери, и лишь огненный меч Сурта, павшего под ударом Мьёлльнира, что подожжёт Мировой Ясень, принесёт конечную гибель миру.

Старый Хрофт склонился над следующим руниром. Tyr, «война», направленная вверх стрела, перечёркнутая крест-накрест у основания. Что-то неладное творилось с этим символом, странное, словно кроме одного значения, одного обозначаемого им врага, в безднах смыслов вставала ещё одна сущность, совсем смутная и неразличимая.

А первая, которую и имели в виду великаны, сотворяя символ — вот она, на ладони.

Высокий и стройный муж, правильной осанки, с тонким и хищным лицом, нос загнут вниз, словно клюв орла или ястреба. Волосы его белы, белы и брови, взгляд исполнен надменной гордости.

И, как и предыдущая сущность мгновением раньше, этот второй тоже уловил взгляд Старого Хрофта. Уловил, взглянул в упор сквозь полированную поверхность деревянного кругляша. Взглянул и презрительно расхохотался.

— Гляди, гляди, глядеть не возбраняется, — прозвучал мощный низкий баритон. — Быть может, поумнеешь. Младшая сестра моя, Ялини, надеется на это, она не любит битв и сражений. Тем более таких, когда мы просто давим всех, кто дерзнёт встать на нашем пути. До скорой встречи… древний бог Один. Кстати, мой владычный брат не представился. Как невежливо с его стороны, не так ли? Ну, а моё имя — Ямбрен, и мне подвластны все ветра, что дуют в Упорядоченном.

Проклятие.

Рунир выскользнул из ладони, с тупым стуком ударился о столешницу.

Как же они сильны…

Старый Хрофт не стал касаться остальных рун. Ему ни к чему лишние оскорбления, незачем слушать похвальбу врага.

Собирать войско, другого выбора нет. Судьбу Асгарда решит битва.

Но стоит ли пытаться привлечь на свою сторону тех же великанов? Обитателей Муспелля или Хель? Быть может, это станет просто потерей времени или даже дорогой к поражению, если те же гримтурсены решат сменить сторону прямо в горячке боя?

Ты никогда не колебался раньше, Отец Дружин. Ты шёл до конца, даже когда нападал первым, как на тех же ванов. Когда требовалось обмануть гримтурсена, ты обманывал — и не колебался. Так откуда ж теперь твоя нерешительность?

Семь руниров, семь врагов, семь волшебных царств…

Неужель, бог Один, тебе предстоит ещё одно странствие к жертвенному древу? Ты и только ты способен вопрошать руны, больше никто в Асгарде, даже Молчаливый ас, самый мудрый после тебя. Никто не ответит на вопросы, кроме самого тебя.

Или норн? Или Мимира, вечного стража источника?

Не обманывай себя, Один. Норны ответят путанно и невнятно. Они, наверное, до сих пор обижены, что ты оказал честь другой, приняв вёльву в Асгарде, в то время как они сами так и не смогли прозреть надвигающийся Рагнарёк.

Мимир? Он мудр, он хранит твой залог. Старый ётун, о котором рассказывают столько сказок — будто бы он чуть ли не дядя самого Отца Дружин, брат его матери, которой сам Хрофт никогда не знал и не видел, матери, придуманной людским воображением.

Но древний ётун, один из первых в своём племени, никогда ничего не советовал просто так. Он не держался верности ни собственным сородичам, ни Асгарду, хотя не отказывал в помощи ни тем ни другим. Не забывая потребовать высокой платы, разумеется. Зачем она ему — никто не знал. Мимир жил уединённо подле Источника Мудрости, никогда не покидая его окрестностей. Один даже не знал, откуда старый ётун берёт пропитание. Разве что имеет слуг из числа тех же великанов. Волки и вороны Одина, оббегающие и облетающие все ведомые пределы Митгарда, однако, никогда не видели ничего подобного.

Что ж, Мимир лучше, чем ничего. Порой можно извлечь нужное и из умолчаний.

Путь к источнику не близок. Туда не ведут прямые дороги, и простым смертным не достигнуть заветной цели. Тропы меж частями Митгарда закрывают могучие силы, ибо, как сказано,

Следует мужу

в меру быть умным,

не мудрствуя много;

ибо редка

радость в сердцах,

если разум велик.

Увы, этого не может позволить себе бог Один. Смертные могут жить в счастливом неведении, вместо них тяготы излишнего знания несёт на себе он, Старый Хрофт, не знавший ни детства, ни даже молодости с их беззаботностью. Словно сотворившие его самого силы не желали ввести хозяина Асгарда в соблазн.

Ночь ещё не разомкнула своих объятий над равнинами Иды, а восьминогий жеребец Слейпнир взвился в воздух, меж копыт заметалось золотистое пламя. В кожаной суме-зепи у пояса Отец Дружин везёт семь новых рун.

Далеко раскинулись корни Великого Ясеня, Мирового Древа. Кажется, что всё просто, и видно оно должно быть всем и каждому, с любого места не только в Хьёрварде, но и во всём Митгарде. Даже из Ётунхейма и Муспелля взгляд должен достигать Иггдрасиля. Ветвям его определено застилать солнечный свет, и смертным — жить в его вековечной тени.

Но это, конечно, не так.

Мировое Древо ничего и ни от кого не заслоняет, живительные лучи свободно достигают земли, колосятся поля, пасётся скот. Лишь взору немногих мудрых открыт Иггдрасиль, ибо сам всюду — и нигде, вещественен и бесплотен одновременно. Слабому разумом не охватить этой тайны, и лишь немногие, такие, как Старый Хрофт, что познал своё собственное начало, способны понять, что же такое Великий Ясень.

(Комментарий Хедина: Молодые Боги во всей красе. Ничего иного от них я и не ожидал, да и сами они никогда не старались нас чем-то удивить. Всё та же набившая оскомину тирада, мы, мол, закон и порядок, сопротивление нам бесполезно, а тем, кто покорится, мы обещаем милости. Нет, они не прикидывались, они и в самом деле были именно таковы. Просты, и в этом весь сказ.

Рунная магия Старого Хрофта, конечно, замечательна. Ещё не наступило время Истинных Магов, разработавших совсем иные системы заклятий, и для Отца Дружин руны оставались единственным средством. Он выжал из него всё; и я понимаю, почему он потом с таким трудом осваивал новые магические приёмы…

Интересно замечание о незримом Иггдрасиле. Бесплотном и вездесущем, простирающемся повсюду. Я уже говорил, что моё Поколение отдало свою дань поискам Мирового Древа, в своё время ставшего чем-то вроде «проверки на истинную романтику». Если веришь в него и готов совершать далёкие экспедиции… Однако ни мы, ни предыдущие Поколения, Поколения Древних, так ничего и не нашли, кроме всем хорошо знакомых историй и сказаний. Единственное, что вынес из всей этой истории лично я — что к шаманам и колдунам смертных надлежит относиться серьёзно. Если, скажем, они верят в Мировое Древо и создают на этой основе работающие заклятия…)

Три корня, пьющие воду из трёх источников. Урд, почитаемый лежащим в самом Асгарде или рядом с ним, на самом деле далёк, вне пределов Митгарда, но к нему есть тропа от стен Валгаллы, проложенная ещё норнами, что поселились там. Странны места вкруг этой тропы, и Слейпнир неохотно сворачивает с неё. Дикие пространства, где властвуют чудовища, тянущиеся на кажущиеся бесконечными поприща — Отцу Дружин нечего там делать, его зовут дела Хьёрварда, Митгарда, земель смертных.

Другая тропа ведёт к Источнику Мимира. И её тоже не преодолеть простому смертному.

Третья же, самая тайная, уходит вниз, к Унголианту, к страшному Кипящему Котлу, чья мощь дика, не обуздана и неподвластна никому. Хель, властвующая в царстве мёртвых, лишь притворяется, что повелевает им. Пожелай он, Один, и вдвоём с Тором они бы снесли железные ворота в один присест, но куда ж тогда отправляться недостойным Валгаллы после кончины?

Несётся Слейпнир, не нуждаясь в поводьях. Ничто не мешает Отцу Дружин предаваться невесёлым размышлениям.

Семь рун, семь царств, семь воинств — ему не даёт покоя этот счёт. Быть может, уже надо мчаться к пределам Муспелля? Быть может, уже надо, взяв Тора и всех эйнхериев, спешить к огненным границам Суртовых владений, чтобы покончить с ним раз и навсегда?

…Но разве можно его убить, если он был в видении вёльвы?

Или он остался там именно потому, что ни Одину, ни Тору, никому из асов не пришло в голову изменить будущее?

Однако оно уже изменилось. Семеро вторгшихся — они грозней и могущественней всей совокупной мощи Муспелля и Ётунхейма. Не опоздал ли ты, Один, со сбором ратей?

Нет ничего хуже нерешительности. Отец Дружин никогда не мешкал и не колебался — так что же случилось сейчас? Разве не для этого миру и нужны боги, чтобы знали, как поступить, когда случается что-то невероятное?

…Корня Великого Ясеня не увидишь и возле Источника Мудрости. Один лишь чувствовал его близость — а так вокруг расстилались густые девственные леса, тянущиеся невесть на сколько дней пути.

Вот он, дуб, под которым бьёт заветный ключ. Дубы — зеркала, в которых, против всех ожиданий, отражается Мировой Ясень. Тайный, незримый, он даёт увидать себя лишь в таком виде, что многими почитается искажённым.

Но искажение, когда известны его законы, перестаёт быть таковым.

Каменная чаша, бурлящая вода. И застывший подле неё немолодой Ётун, опирающийся на громадный боевой топор с рукоятью, поднимающейся до середины груди. Густые, пробитые сединой усы спускаются до ключиц, простой плащ скрывает плечи.

Слейпнир перешёл на неспешный, исполненный достоинства шаг. Не к лицу владыке Асгарда лететь сломя голову, тем более на глазах у гримтурсена.

Великан поднял голову, усмехнулся.

— Приветствую могучего Одина, Отца Богов.

— Приветствую достойного Мимира, хранителя Источника Мудрости.

— Позволь мне избегнуть долгого разговора о пустяках, Отец Дружин. Тебя привело ко мне что-то необычайное, не так ли? Садись, — ётун указал на отполированный до блеска старый корень. — Дом мой прост, и не надлежит владыке Гунгнира входить под его своды. Пригласив тебя, Один, я бы тем самым тебя же и унизил.

— Оставь искусные речи, Мимир, отец мудрости, — Старый Хрофт сел на жёсткий корень, куда указывал ётун. — Мы слишком давно и хорошо знаем друг друга. Я буду говорить в любом месте, что угодно тебе.

— Тогда давай говорить здесь, — великан повёл рукою.

— Как пожелаешь, — Один с трудом сдержал нетерпение пополам с раздражением. — Случилась беда, мудрый Мимир. И не из тех бед, что мы привыкли встречать копьём, молотом или магией.

— Говори, говори, Отец Богов, — Мимир опёрся на огромный топор. Тревоги в его голосе отнюдь не слышалось. — Моё бытьё здесь спокойно и бестревожно, а вести приходят редко. Не считать же за оные очередную победу твоего старшего сына над моими лишёнными разума сородичами?

Один вздыхает про себя, но не показывает виду. И начинает рассказ.

Мимир слушает не перебивая и всё так же стоит, опершись на громадный топор. Время от времени он кивает, словно в повести Отца Дружин ему встречается что-то знакомое.

— И ты пришёл ко мне просить совета? Ты, владыка Асгарда, принёсший самого себя себе в жертву?

— Именно к тебе, мудрый Мимир. В прорицании вёльвы я должен буду спросить совета у твоей отсечённой головы перед самой битвой Рагнарёка.

Ётун только ухмыльнулся.

— Советоваться с моей отсечённой головой… Неплохо. Но пока что она ещё крепко сидит у меня на плечах. А ты, бог Один, — великан вдруг наклонился к самому лицу Отца Дружин, — видать, совсем разуверился в себе. Забыл, почему ты бог.

— Говоришь загадками, мудрый Мимир.

— Это мне наиболее свойственно, бог Один. Что бы ты ни решил, это окажется правильным, потому что именно боги отделяют верное от неверного. К чему ты устремишься, то и станет единственно справедливым.

— Играешь словами, ётун, — Старый Хрофт не смог подавить гнева. — Играешь словами, а семеро приближаются. И я обязан…

— Ты обязан прежде всего остаться богом, владыка Асгарда. Слушать мир и следовать его слову. Ты дважды пронзал себя Гунгниром, дважды висел на ветвях священного дерева, а теперь удивляешься, что второй раз не получил полного знания? Бог Один, жертву можно свершить только один раз. Ты уже приносил себя в жертву самому себе. Думаешь, такое можно повторять снова и снова? Что врата мудрости открывают пережитые страдания, мучения плоти? Что мог, ты сделал, бог Один. Этим путём ты прошёл уже до самого конца. Дальше ничего нет.

— Опять красивые слова, Мимир, — поморщился Старый Хрофт. — Я пришёл к тебе с горькими вестями. Ты хранишь мудрость Митгарда и Ётунхейма, Муспеля и Свартальфахейма. Ты сберегаешь источник. А подумал ли ты, что случится с тобою самим? Ты жив уже бессчётные века, смерть не властна над тобой — а думал ли ты о том, что эта бесконечная жизнь может и оборваться, если новым владыкам Хьёрварда не покажется твоя наружность?

— Знание — не предмет божественной власти, Отец Дружин. Никакие боги, чудовища, сущности не в силах ничего сделать с этим источником. Не ими строено, не им и разрушать. Силёнок не хватит. Ни у тебя, не в обиду тебе будь сказано, бог Один, и ни у кого другого, кто бы ни властвовал в Митгарде или Хьёрварде. Явись сюда Сурт, повелитель Муспелля, и он бы не преуспел. Я никого не боюсь, бог Один. Моё бытие во власти совершенно иной силы, поистине великой, по сравнению с которой вся ваша драка за власть — лишь смешная и наивная игра. Игра, тем не менее, забавляющая моего повелителя.

— Ты стал болтлив с годами, словно женщина, мудрый Мимир, — Один поднялся с жёсткого корня. — Когда-то я пришёл к тебе, оставив на дне источника свой собственный глаз, и ни мига не пожалел о свершённом обмене. Тогда ты был молчалив и недобр. Сейчас уста твои извергают потоки слов, но среди них ни одного нужного. Я жалею, что пришёл сюда, мудрый Мимир. Прощай.

— Я сказал тебе все нужные слова, бог Один. Если ты не понял их, то в этом я не виновен. Владыке Асгарда не растолковывают простейшее, словно неразумному дитяти. Я оскорбил бы тебя подобным.

— В сражениях и на войне слова — твоё оружие. Они должны разить, а не слагаться в причудливые узоры.

— Ты прав, — вдруг согласился ётун. — Оружие должно разить. И слова мои способны именно разить, хотя ты этого и не увидел. А что касается узоров… острие клинка не испортит резьба на рукояти.

— Рукояти лучше бы оставаться простой и обтянутой доброю кожей, чтобы не скользила рука. Есть ли там узор, нет ли — воину, погибшему, потому что шип раны вывернулся из ладоней, всё равно. Впрочем, мы опять ударились в игру слов, достойный хозяин. Я возвращаюсь в Асгард.

— Лёгкой дороги тебе и Слейпниру, — усмехнулся великан.

(Комментарий Хедина: Мимир. Мимир, каким я его помню. Что ж, за все прошедшие годы [тысячелетия по счёту Хьёрварда] он изменился мало, я бы даже сказал — совсем не изменился. Пожалуй, со временем характер у него даже слегка улучшился. Во всяком случае, окажись на месте Старого Хрофта, к примеру, мой названый брат Ракот — то не миновать бы хорошей потасовки. Чем больше я читаю книгу Одина — тем больше вижу прямую связь с нынешними временами и теми, что, боюсь, неизбежно настанут. Не знаю, как сложилась судьба Гулльвейг, но, полагаю, ничего хорошего Древним Богам от неё не было.)

V

Советы мои,

Лоддфафнир, слушай,

на пользу их примешь,

коль ты их поймёшь:

с чародейкой не спи,

пусть она не сжимает

в объятьях тебя.

Расставшись с Мимиром, Один летел обратно, мало что замечая по сторонам. Старого Хрофта душил гнев. Проклятый хитрец! Болтал, болтал, да так ничего и не выболтал. Ничего не сказал ни по доброй воле, ни без оной. С чем пожаловал, с тем и домой пришлось отправиться.

Нет, одну вещь не в меру разговорчивый великан поведал правильно. Он, Один, обязан был это провидеть сам, а так… Да, нельзя дважды принести себя в жертву. Пронзённый копьём и повешенный на дереве должен умереть медленно и мучительно, если только он не бог Один.

Выхода нет, мрачно сказал он себе. Тебе предстоит показать всем, что ты — истинный бог, нет, не «отыскав» выход, а прорубив себе дорогу, если надо — то и через каменную стену.

На равнинах Иды сейчас наступает рассвет. Луна покидает небеса, уступая место дневному светилу. Свернулся огромным серебристым клубком Лунный Зверь, неведомый первомаг, у которого учатся — или учились — самые первые шаманы людей и гоблинов, когда их дикие племена, больше похожие на звериные стаи, бродили по обширным равнинам Хьёрварда.

Старый Хрофт возвращается домой. Ему предстоит созвать в Валгаллу всех, кто сможет встать рядом с его сородичами; но не только.

Он потерпел неудачу с привычным и знакомым. Не поведали нужное руны; пронзённая Гунгниром грудь тоже не дала исчерпывающего ответа. Отделался пустыми словами Мимир. Так ли важно теперь, мог или не мог вторично принести себя в жертву самому себе Один? Заветное знание не обретено, и это единственное, что имеет значение.

С каждым мгновением гнев кипел всё сильнее и сильнее. Против него все и всё. Что ж, когда привычное и «правильное» подвело, само время обратиться к «неправильному».

Старый Хрофт резко натянул поводья. Нет, он не станет возвращаться в Асгард, не сможет смотреть в глаза семье асов. Он отправится к Лаувейе, и доведёт начатый над льдами разговор до конца.

Вот и знакомые льды, покрывшие холодное северное море, вот и заснеженные горы, скрытые вечноклубящимися тучами. Снег сеет и сеет над Ётунхеймом, словно здесь никогда не бывает лета. Но инеистым великанам он милее тепла и солнца.

Распахнуты чёрные утробы вулканов, дышит жаром подземный огонь. Дым смешивается с густыми облаками, серыми, словно плащ нищего. Один направляет бег восьминогого жеребца, с ходу бросая его вниз. Где искать мать Локи, он знает точно.

У распахнутого зева пещеры, где в темноте мерцало багрово-алым, застыла женская фигура, высокая и статная, но отнюдь не великанша. До земли стекают по спине огненно-красные волосы, вьющиеся, словно языки пламени. Женщина в лёгкой расшитой безрукавке и длинной юбке, расшитой по подолу силуэтами бегущих оленей. Она стоит, уперев левую руку в бок и подняв правую, словно приветствуя редкого гостя.

Слейпнир весело заржал. В конце концов, кому не приятно оказаться в гостях у собственной бабки.

Копыта взрыли снег, Один спешился. Гунгнир взят наперевес.

Прежде чем в дом

войдёшь, все входы

ты осмотри,

ты огляди, —

ибо как знать,

в этом жилище

недругов нет ли.

— Я ждала тебя, Отец Богов.

— Поклон и почтение хозяйке дома сего, — Старый Хрофт слегка наклонил голову.

— Поклон и почтенье гостю, да не побрезгует он угощеньем троллквинны.

— Не побрезгую, Лаувейя.

— У нас едва ли будет много времени. Мои сородичи скоро узнают, кто завернул к моей пещере.

— Твой муж, Лаувейя…

— Он давно уже в иных областях. Хочу верить, что не в Хель. Куда уходят гримтурсены после смерти, ведомо ли тебе это, Отец Дружин?

Один покачал головой.

— Их нет в Валгалле, за то готов ручаться. Но, когда моего престола достигают вести из царства мёртвых, там ничего не говорится о великанах, для них словно бы предназначена иная судьба.

— Что ж, это отрадно. Обидно было бы променять даже инеистый Ётунхейм на вечный мрак у Хель.

— Едва ли тебе пришлось бы так уж плохо у собственной внучки. Она уж наверняка подыскала б тебе местечко поблизости от собственного трона.

Лаувейя едва заметно улыбнулась.

— Хель славная девочка, только ей уж очень не повезло с родителями. Садись к столу, Отец Богов. Отведай моего угощения. Немногие в Ётунхейме могут похвастаться, что потчевали самого владыку Асгарда.

Круглый каменный стол, столешницу не смог бы поднять и силач Тор. Огромный очаг из диких валунов, жарко пылает огонь, дым уходит вверх, там в своде пещеры, покрытом копотью, пробита шахта. Каменный пол застлан грубой холстиной, устье пещеры завешивается тяжёлым меховым пологом. По стенам черепа жутких чудовищ — с рогами, клыками и бивнями.

Тяжело ступая, появились две молодых великанши — ростом почти под свод пещеры — и сноровисто подали огромного вепря, жаренного целиком.

— На них ты заклятие не накладывала, — заметил Старый Хрофт, глядя, как хекса ловко разделывает кабаний бок острейшим ножом, явно гномьей работы.

— Не накладывала. Не собираюсь тебя обманывать, Отец Дружин. Мой облик — лишь дань вежливости. Негоже хозяйке нависать над гостем, мужем и воином, подобно башне. Но взгляд твой, владыка Гунгнира, без труда проникнет за завесу моего чародейства, и ты увидишь меня такой, какова я есть.

— К чему мне это? — Один проголодался, а вепрь оказался превосходным, нежным, словно молодой поросёнок. Чего никак не ожидаешь от матёрого зверя. — Я пришёл говорить с тобой, Лаувейя, ибо в наших интересах, и для блага как Асгарда, так и Ётунхейма с Митгардом и даже Муспеллем — понять друг друга.

— Я почтительно внимаю могучему Отцу Богов, — великанша склонила голову, огненные кудри плеснули по столу.

— Девять ночей висел я на священном древе, хозяйка. Девять ночей я вглядывался в начертанные гримтурсенами руны и вспоминал твои слова. Укор был в них, укор и горький упрёк. Что ж, кто бы ни изрёк справедливое, иным оно не станет, даже если тебе не нравится говорящий. Я прозрел надвигающуюся на нас опасность. И сейчас прошу тебя, Лаувейя, мать Локи и бабка Хель, ответь мне правдиво. Видела ли ты тех, что вторглись в области нашего мира?

— Хорош ли вепрь, достойный гость? По вкусу ли пиво? Великаны не держат вина, ты ведь знаешь.

— Хекса, ты могла бы и отступить от закона гостеприимства, — буркнул Один. — Да, мне всё по нраву. Благодарю тебя. А теперь ответь на мой вопрос. Ибо, если гость спрашивает…

— То хозяину надлежит ответить честно и без утайки, — продолжила великанша. — Великий Один, я знала, что ты придёшь, потому что больше никто не станет говорить с тобою. Мимиру нет дела до наших бед и тревог, он надёжно защищён магией своего источника. Норны ответят тебе длинными висами. Все прочие боги сами ждут твоего слова. Мои сородичи, великаны, слишком озабочены войной. Они не тронут гостя, но, как я уже сказала, прознав, что ты здесь, не дадут свершиться должной беседе.

— Ты всегда сможешь прийти в Асгард. В конце концов, твой сын считается одним из асов.

Лаувейя слегка улыбнулась, тонкие губы дрогнули в насмешке.

— Наш с тобой первый разговор, могучий Один, когда ты впервые увидел руны гримтурсенов, не слишком располагал к моему гостеванию под твоей крышей. Да и зачем это мне? Чтобы меня хулили и порочили все до одной асини, обсуждая мои ожерелья, мои плащи и прочее?

— Не думал, что мудрую троллквинну заботит подобная болтовня.

— Великий Один на удивление плохо знает женщин.

Седые брови Старого Хрофта сошлись, взгляд отяжелел.

— Лаувейя, поведём речь о том, что важно. Давай говорить о рунах великанов, как их начертали, и о том, что открылось начертавшим. О тех, кто идёт на нас в силах тяжких.

Великанша вздохнула, опустила глаза, чертя по разделочной доске остриём ножа. Железо оставляло за собой глубокий след, хотя, казалось, троллквинна совсем не нажимает на рукоять.

— Великий Один. Мне нужно от тебя кое-что.

— Наконец-то, — вздохнул Старый Хрофт. — Когда что-то нужно, это уже хорошо, есть надежда столковаться. Говори, хекса, и давай не тратить больше слова попусту.

— Мы измыслили руны, как я уже повествовала тебе. Я и другие троллквинны.

— Это я уже слышал. Подробности, Лаувейя, подробности! И скажи толком, чего тебе надо. Едва ли богатства, у тебя хватает золота, хотя по пещере твоей этого и не скажешь. Но, если тебе что-то потребно, скажи, и мы доставим сокровища. Молот Тора должен пощадить кого-то из твоей родни? И это нетрудно устроить.

— Доставим сокровища… — улыбнулась великанша. — Тем же путём, что вы добыли золото Андварри?

— Мы дорого заплатили за эту ошибку, — поморщился Старый Хрофт. — Она не повторится. Так, значит, тебе хочется узнать, откуда я возьму золото?

— Нет, бог Один. Но сокровищ мне не нужно. Чтобы я заговорила, тебе достаточно всего лишь остаться здесь на ночь и взойти на моё ложе. С такой, как я сейчас. Не с великаншей. Хотя, если вспомнить Йорд, или как ещё зовут её у нас, Фьёргун, мать твоего старшего сына…

— Она не великанша, — буркнул Старый Хрофт. — Она из рода ванов и…

— Из рода ванов? — подняла бровь великанша. — Гм… иные, значит, боятся собственного происхождения и прячут его, лишь бы оказаться вместе с тобой… впрочем, неважно, — мягко прервала саму себя Лаувейя, огненные кудри качнулись вновь — она придвинулась поближе к Одину. — Великий бог и Отец Богов, я знаю, что прошу многого. Но ты всегда любил любить и не отказывал тем, кто зазывал тебя на ложе. Достаточно вспомнить твоих дочерей-валькирий.

— Тебе нужен ребёнок. — Один взглянул прямо в глаза хексе, и троллквинна опустила глаза, кусая губу.

— Да, великий Один. Мне нужен ребёнок от твоего семени. Могу даже сказать, зачем.

— Зачем?

— Когда погибнет мир и останутся лишь те из богов, кто не совершил клятвопреступлений и обманов, кто чист — я хочу, чтоб рядом с твоими детьми и внуками стоял бы тот, в чьих жилах течёт кровь моего племени.

— Оставь, Лаувейя. Если верить сказанию, то мои отец и мать, которых я никогда не видел, были великанами. Мы одной крови, я и ты, во всяком случае, в это верят. И, вдобавок, меж нами может случиться потомство.

— Ты хочешь сказать, что мой сын Локи одной крови с лошадьми, раз ухитрился породить Слейпнира?

— Нет. Локи — лучший из меняющих облик, он один способен менять его так, что принимает не только наружность, но и сущность того, кого изображает. Только он мог, приняв облик кобылы, принять же на время и её истинную природу. Я же…

— Довольно, великий Один, — Лаувейя скользнула ещё ближе, прижалась тёплым бедром. — Я хочу породить ребёнка, что положит конец распрям богов и великанов.

— Я не изменю своей супруге, троллквинна. Фригг пролила достаточно слёз.

— Даже ради блага Асгарда? — она не отстранялась.

— Я не вижу здесь оного блага.

— Мир между богами и йотунами — разве сего не достаточно?

— О чём ты, хекса?! — не выдержав, вскочил Отец Богов. — Пред нами даже не Рагнарёк, исход коего мы ведаем оба. Пред нами полная неизвестность, никто не знает, чем закончится эта нежданная битва. О каком «мире» ты можешь сейчас говорить?!

— О том, — Лаувейя глядела на Старого Хрофта и улыбалась, — о том, что тебе нужны силы и Митгарда, и обоих Альфахеймов, и Муспелля, и Ётунхейма. Без моей помощи тебе не сколотить подобного союза, бог Один. После истории с Фазольтом и Фафнером мало кто из великанов доверится твоему слову или захочет сражаться с тобой плечом к плечу.

— А что не так с Фазольтом и Фафнером? — возмутился Отец Дружин. — Первый раз, когда и родился Слейпнир, с каменщиком и впрямь вышло дурно. Но с братьями-то? Им честно заплатили. Они получили столько золота, сколько смогли унести. А унести они смогли ой, как немало!

— Ах, Один, Один. Бедные братья-йотуны просили у тебя совсем не золота, а волшебных вещей. Умельцы, они пытались превзойти горных гномов в их магических талантах, чтобы…

— Чтобы сотворить свой собственный Мьёлльнир? Нет, хекса, благодарю покорно! Я дам суровый ответ за клятвопреступление, но никогда подобное оружие не должно попасть в руки гримтурсена!

— Вот видишь, бог Один, сколь велика бездна меж твоим племенем и моим? И ты надеешься созвать великанов ко стягу Асгарда? Пустое. Скорее уж они встанут на сторону твоих врагов.

— Они враги и твоего племени тоже, Лаувейя. Хватит юлить и хитрить, троллквинна! Мне нужна правда — не «чтобы стоял Асгард», а чтобы стоял весь мир! Говори!

— Говорить станем на моём ложе, — усмехнулась великанша. — Право же, впервые встречаю столь робкого бога! Уж не кто ли другой, порешительнее, породил и Тора, и всех остальных асов с асиньями? Или ты дерзнёшь сказать, что я недостаточно красива и бёдра мои недостаточно широки?

— Я не бык для случки, Лаувейя. Ты роняешь себя.

— Нельзя уронить себя, когда делишь ложе с богом Одином. Ну, идём же, идём! Ты можешь обманывать себя, но меня не обманешь. Гуннлёд…

— Её я любил!

— Да-да-да. Не сомневаюсь. Иди ко мне, Один, позволь мне доказать, что великанши отнюдь не холодны в любви, как порой врут о нас ревнивые асиньи и ваниры. И — даю слово хексы! — я расскажу тебе всё, что только пожелаешь.

(Комментарий Хедина: признаюсь, мне было неловко читать подобное. Именно потому, что я знаю Старого Хрофта так давно. В те годы он не отличался особенной тягой к девам или жёнам, погружённый в своё одиночество и мрачные мысли. Не знаю, зачем Отец Дружин оставил здесь этот отрывок — гравированный на золотой пластине, между прочим. Воспоминание это явно было очень, очень дорого богу Одину, хотя и явно тяготило его совесть, как ни удивительно. В его времена любили более свободно, хотя брак блюли строго. И, конечно, мужи всегда позволяли себе больше, чем жёны. Представляю себе выражение лиц Сигрлинн, если бы у меня вдруг объявилась дюжина дочерей, и все от разных матерей!)

* * *

— Разве было так плохо, м-м-м? Великий Один должен любить многих и многих, ибо даже одна ночь с ним способна сделать троллквинну счастливой.

— Ты льстишь мне, Лаувейя. Хотя, признаюсь… огнь твой поистине воспламеняет.

— Иначе и быть не может, Отец Дружин. Спасибо тебе. Спасибо, что не оттолкнул, что не позволил гордости и себялюбию возобладать над моей нуждой. Я не стану отнимать тебя у Фригг. И никогда б не отняла, даже если б хотела.

— Ты не отняла бы, — покачал он головой. — Да, я любил многих дев. Ту же Гуннлёд. У меня много детей. Валькирии, мои дочери, лучшие воительницы, каких знает мир. Но оскорблять жену неверностью — это ронять своё собственное достоинство, Лаувейя.

— Я поняла, — меховая полость соскользнула, она прижалась к его груди. — Я знаю, что тебе было и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что я всё-таки хороша сама, — великанша лукаво улыбнулась, — и плохо, потому что ты думал о Фригг. Спрашивай теперь, бог Один. Клянусь, я отвечу честно, скажу всё, что мне известно.

— Ты слышала уже мои вопросы, искусная троллквинна.

— Руны приходят во сне, Отец Дружин. Они кружатся в хороводе, и в какой-то миг ты начинаешь видеть только одну. Смотришь сквозь неё, как сквозь окно, и видишь за ним обозначаемое. Я ничего не преувеличиваю и не скрываю, великий бог.

Один кивнул.

— Почти что так же руны пришли и ко мне. Когда я в первый раз висел, пронзённый собственным копьём.

— Это было здесь? — голос Лаувейи падает до шёпота, пальцы касаются свежей, едва закрывшейся раны на груди Отца Дружин. Только его сила не позволяет крови вновь отворить дорогу.

— Да, — от прикосновения великанши по мышцам и жилам разбегается приятное щекочущее тепло. — И тогда я увидел те самые, изначальные, первичные руны. Которые, собственно говоря, ты и знаешь. А теперь ответь, почему добавили именно то, что добавили?

Лаувейя покачала головой.

— Клянусь твоими же священными браслетами, мы, хексы, все увидели одно и то же. Приняли, как оно есть. Дальше пользовались, а не задавали вопросы.

— Огромные руны на льду — для чего они?

— Я надеюсь, что их магия поможет оборониться от пришлецов, если они окажутся враждебны. Но другие йотуны верят, что смогут с их помощью натравить незваных гостей на Асгард.

— У них валуны на плечах вместо голов, — проворчал Отец Дружин. Пальцы сами легли на гладкое белое плечо, скользнули вниз, к локтю; если эта кожа и морок, то морок великолепный. — Таким гостям любые хозяева — в тягость. Из собственной горницы выкинут и скажут — оно так и было.

— Я не спорю с гримтурсенами. Мой народ и впрямь на редкость упрям. Умнее будет во всём согласиться, но потом направить дело, куда потребно нам, а не им.

— Кому это «нам»?

— Троллквиннам. Хексам. Тем, кто умеет думать, а не только размахивать дубинками, призывая на голову асов все беды земные.

— Одобряю предусмотрительность и ловкость троллквинн. Но куда же потребно вам направлять это самое «дело»?

— Ты не догадался, великий Один? Впрочем, неудивительно, ты муж и воин, подобное просто не придёт тебе в голову… Всё просто, Отец Дружин: великанши устали хоронить мужей и сыновей. Война должна прекратиться.

— Вот как? Но разве не втолковывали мне инеистые великаны, когда я сам явился к ним со словами мира, что истинная доблесть — в штурме поистине неодолимой преграды и что никакие потери их не остановят?

— Мужчины вообще страдают недостатком разума, а мужчины-гримтурсены — в особенности, — фыркнула хекса. — Нам всем вполне хватит места в Митгарде, — и великанам, и богам.

— Не могу оспорить, — кивнул Отец Дружин. Завернувшаяся в тёплый плащ чародейка инеистых великанов сейчас ничуть не напоминала себя совсем недавнюю, страстную и ненасытную в любви. — Но, боюсь, дело о мире придётся отложить. Вторжение…

— Напротив, Отец Дружин. Мир нам нужен немедленно. Он требовался ещё вчера.

— Жаль, что не ты, Лаувейя, правишь своими соплеменниками.

— Ими вообще никто не может править! — фыркнула великанша. — Но без мира с гримтурсенами тебе не получить воинов Ётунхейма, великий Один.

— Почему они мне так уж нужны? Эйнхериев в Валгалле куда больше, чем всех живых великанов, вместе взятых.

— Семь врагов. Семь рун. Семь царств. Эту волю судьбы иначе и не истолкуешь. Сколько б ни гадали мы, хексы, на исход битвы — без ратей моего племени и народа Муспелля твоё воинство обречено, владыка Асгарда.

Глаза отца богов гневно сузились, но речь звучала так же размеренно.

— Волю судьбы укажут руниры. Я сам не гадал на исход битвы, как ты понимаешь. Поэтому погоди со словами страха. Враг кажется непобедимым, лишь пока не взглянешь ему в лицо и не узришь там его собственный ужас.

— Красивые слова, Отец Дружин, но пустые, словно череп труса, катаемый прибоем. Мы не раскидывали руниры. Мы гадали по истинным рунам, сложенным на льдах, там, где особо сильны пронзающие Митгард магические потоки. Теперь понимаешь, зачем нам понадобилось всё это?

Хитро, признался себе Хрофт. Огромное, небывалых размеров гадание. А если вспомнить, что гримтурсены умеют сдвигать с места исполинские ледяные поля — то и подавно, выложенные из камней руниры можно перемещать, выкладывая гадальные фигуры и дожидаясь отклика.

— Владыка богов задумался? Надеюсь, о моей красоте?

— Лаувейя, хотел бы я быть влюблённым в тебя, как был в своё время влюблен в Гуннлёд. Хотел бы забывать обо всём и дрожать, едва повернув Слейпнира к твоему порогу. Но сейчас…

— Да, — она потупилась. — Ни одна женщина никогда не поймёт мужчину в этом. Как смеет он думать о каком-то мире, когда я рядом? И нет им дела ни до грозящей войны, ни до вторжения загадочных врагов — какое всё это имеет значение, если я рядом, а он на меня не смотрит?

— Гхм. Лаувейя, я всё понимаю, но…

— Но ты выполнил свою часть обещания, а я всё ещё нет? Согласна, могучий Один. Слушай дальше. Мы гадали по рунирам, мы двигали ледяные поля. Мы, хексы, ведьмы из рода гримтурсенов, ненавистные всем чудовища, рожающие чудовищ.

— С последним не поспоришь, троллквинна.

— Да, — она склонила голову. — Я признаю. И потому отвечаю на твои вопросы, отец богов. Мы увидели всю семёрку. Всех семерых. В их истинной плоти. Дай мне руку, великий Один, и доверься мне, как доверял только что, когда позволил мне обнимать тебя и хоть на чуть-чуть, но стать счастливой.

— Я доверяю тебе, Лаувейя. — Один протянул руку, коснувшись чуть дрогнувших пальцев.

— Ты мудр и могуч, Отец Богов. Смотри мне в глаза, позволь мне вести тебя. Тебе ведомы тропы сумерек, равно как и дороги тьмы с ярким светом. Ступай за мною, владыка Асгарда, и пусть это станет даром тебе от проклятой троллквинны.

…Пещера послушно исчезала, стены расступались. Отец Богов словно вновь наяву видел холодные берега Восточного Хьёрварда, бесконечные ледяные просторы — и выложенные на белом льду чёрные руны гримтурсенов. Руны медленно двигаются — точнее, это двигаются по воле троллквинн ледяные поля, но Отец Дружин видит лишь сползающиеся к нагому центу чёрные росчерки.

Но вот — что это? Исчезает лёд, пропадает строгий чёрно-белый рисунок, сотворённый хексами, а вместо этого перед взором Старого Хрофта — буйство красок, исполинские, выше гор, сказочные, небывалые деревья, все покрытые громадными цветами размером с голову, да не человека или эльфа, а великана в истинном его виде. Один видит что-то вроде широченного тракта, и по нему сплошным потоком движется войско.

Но взгляд Отца Дружин замечает сейчас только одно: семерых великанов, облачённых в снежно-белые туники и золотистые сандалии.

Четверо мужей и трое жён. Видение необычайно чётко, можно различить мельчайшие детали. И — длинные мечи в руках у всей семёрки.

— Ямерт… — пронёсся легчайший, как дуновение весеннего ветерка, шёпот Лаувейи.

Да, тот самый, что обращался к Отцу Дружин в пустой Валгалле. Глазницы, залитые слепяще-белым светом, и такой же пылающий клинок.

— Ямбрен.

Самый высокий из всей семёрки, не столь мощный телом, как Ямерт, с белыми как снег волосами, не седыми, а именно серебряно-белыми. В его руках — вычурный меч, сине-голубой, подобный небесной лазури, с серебристыми росчерками по клинку, гарда — сплетение серебристых же змей.

— Яэт.

Каштановые волосы и борода. Взгляд мрачен, бугрятся чудовищные мускулы. Меч чуть загнут, на конце — утолщение, подобное оружию народов, живущих далеко на восходе. Через весь клинок пролегло нечто вроде коричневого зигзага, подобного молнии, и ещё какие-то изображения, что-то вроде расправившего крылья дракона цвета мокрой глины.

— Ялмог.

Пронзительно-голубые глаза. Быстрые и резкие движения, ему нелегко выдерживать мерную, торжественную поступь остальной семёрки, он постоянно словно сдерживает себя, чтобы не забежать вперёд. Его меч — прямой и широкий — украшен причудливыми изображениями стремительных существ, напоминающих морских обитателей.

— Ястир, — выдох Лаувейи звучит погребальным рыданием.

На взгляд — самый юный из всех мужчин. Твёрдо очерченные скулы, прямой нос, гордый взгляд. Брови сдвинуты, словно он уже сейчас готов ринуться в бой. Длинные, чуть рыжеватые волосы заплетены на висках в косицы. Узкий клинок, со странными, причудливо загнутыми шипами — таким непонятно даже, как биться.

— Ятана.

Осанистая, широкобёдрая, спокойная. Мягкое округлое лицо, волосы словно львиная грива. Движения плавны и даже чуть ленивы. По лезвию меча змеятся зелёные и золотые извивы.

— Явлата.

Куда стройнее Ятаны, с волосами чернее ночи, спускающимися до самых пят, с блеском крошечных искорок, подобных звёздам, в струящихся локонах. Её клинок оранжево-ал, словно закатное небо.

Семеро.

За ними следуют и другие, их много, несколько десятков. Иных Лаувейя называет по именам — Яртрин, кажущийся самым молодым, даже моложе юной Ялини, он выглядит почти мальчишкой. Мрачный и коренастый Ярдоз, ниже Яртрина на целую голову и выглядящий куда старше, он единственный носит окаймляющую лицо бородку. Сосредоточенный Ялвэн, высокий и стройный, совсем не похожий на воина, с волосами цвета молодого льда. Кажущаяся совсем девчонкой Ялини — стройна, словно речной тростник, в отличие от роскошных ниспадающих причёсок Явлаты и Ятаны, её соломенно-солнечные волосы острижены совсем коротко, чуть ниже ушей. Огромные смарагдовые глаза кажутся слишком большими, губы плотно сжаты в почти белую, бескровную линию. Ястрин, Яллама, Явинд, Ямарра — список продолжается, но Старый Хрофт не слушает. Молодые и совсем юные лица кажутся одинаковыми, неразличимыми. В бою всё это сделается неважным.

Следом за этой когортой — все в белых туниках и золотистых сандалиях, молодые и прекрасные — идут войска. На них владыка Асгарда глядит куда более внимательно.

Идут высокие, стройные, в зелёно-серебристой броне, напоминающие знакомых Старому Хрофту светлых эльфов. В Хьёрварде этот народ держится особняком, и Отец Дружин давно подозревает их в сношениях с Дальними. Правда, до прямой измены они пока что не докатились. За ними — ряды каких-то призраков, прозрачные трепещущие тела, словно сотканные из тумана, поднимаются над бесплотными плечами острия кажущихся столь же призрачными копий.

И ещё идут, низкие и коренастые, похожие на гномов, идут звери, знакомые, полузнакомые и совершенно незнакомые Старому Хрофту. Ряды их ширятся, заполняя неоглядную дорогу; взгляд Отца Дружин скользит по ней, пока она не сливается в тонкий золотой луч, пробивающий облака и исчезающий в неведомых высях.

Хрофт понимает, что этот луч — очень важен, важен настолько, что можно потерять всех эйнхериев, лишь бы добраться до его источника. И одновременно он сознаёт, что всех эйнхериев Валгаллы не хватит на это дело.

Чудовища, люди, нелюди… крылатые, ползающие, бегающие, прыгающие — самые разные. И, чем больше Отец Дружин глядит на кажущееся бесконечным и неисчислимым воинство, тем — как ни странно — становится спокойнее.

Пришельцы ведут с собой армию. Отлично. Значит, собираются сражаться, как положено, как должно. Значит, с ними можно биться и побеждать. Куда хуже вышло бы, пожалуй, будь они в одиночестве, не нуждаясь ни в каких воинствах. С такими врагами, что предводительствуют гордыми полками, Отец Дружин знал, как справляться.

Лаувейя громко, в голос застонала, и видение оборвалось.

— Прости, — Старый Хрофт обнял её за плечи. — Знаю, тебе тяжко было удерживать это; но иначе никак. И теперь я знаю, с кем мы имеем дело.

— В самом деле? — великанша слабо улыбнулась бескровными губами. — Нет, мой Один. Никто не знает, с кем мы имеем дело. Пусть марширующие дружины не введут тебя в заблуждение. Эти сущности — нечто совершенно новое, неведомое. Ни одна хекса не скажет подробнее. Норны отмолчатся тоже. Никто в нашем мире не знает о них ничего. И я сомневаюсь, что даже тебе, владыка Асгарда, удастся проникнуть в их природу. Даже если б ты и не пронзал себе грудь Гунгниром, впервые познавая руны.

— Троллквинна. Не стоит рассуждать о том, чего мы не знаем, не можем или не сумеем. Воин выходит на поле и сражается, не думая, сколько перед ним врагов. Он просто бьётся, пока не упадёт замертво или пока он вместе с братьями по мечу не погонит неприятеля. Вот и сейчас — я не хочу больше слушать, что мы не в силах, не способны или что у нас никогда ничего не получится. Подобного сказано достаточно. Что мне нужно — знания, как их побеждать.

Словно высеченное из мрамора лицо троллквинны не дрогнуло.

— Никто в нашем мире не даст тебе ответа, Отец Богов, — повторила она.

— Посмотрим, — он поднялся и взял копьё наперевес. — Что можешь поведать мне ещё, Лаувейя? Я ведь выполнил твою просьбу.

— Неужто её выполнение оказалось сложнее первого познания рун?

— Оставь, великанша. Я не жалею о сделанном. Ты красива, свободна и неистова в любви. Но у меня есть мир, нуждающийся в защите. Если тебе нечего мне сказать, то…

— Тебе нужны великаны. Великаны Ётунхейма и Муспелля.

Отец Богов медленно сел обратно на крытое мехами ложе.

— Ни один воин не может оказаться лишним на поле брани.

— Уклончивый ответ, великий Один. Нужны тебе великаны или нет?

— Нужны, троллквинна! — взревел Отец Богов. — Нужны! Сколько раз повторять? Что надлежит для этого сделать?!

Хекса улыбнулась, чуть прикусила нижнюю губу жемчужными зубками.

— Я пошлю весть, что великий Один готов сесть за пиршественный стол с лучшими из гримтурсенов.

Владыка Асгарда пожал плечами.

— Я посылал слово мира к инеистым великанам. Они ответили…

— Неважно, что они ответили, — нетерпеливо перебила Лаувейя. — Важно, чтобы ты послал новое приглашение именно сейчас. Созови их на большое празднество. С играми, потешным боем и отличиями для лучших. Великаны — они как дети. Окажи им честь, яви свой лик среди них, без Тора и без его жуткого молота.

— Это легко сделать. И всё? Ничего более?

Лаувейя потупилась.

— Осталось самое трудное, бог Один. Настолько трудное, что справиться тут может только истинный бог.

— Говори же, хекса. Не тяни.

— Объяви потешные бои и сам выйди в круг. Выйди и уступи Груммогу, нынешнему вожаку Ётунхейма. И уступи так, чтобы никто ничего бы не заподозрил. Прими бесчестье, владыка богов. У тебя в ушах станет раздаваться грубый хохот великанов, они будут гоготать, показывая на тебя пальцами. О! О! Чую твой гнев, чую, как он закипает, готовый прорваться! Погоди, Отец Дружин, погоди, заклинаю тебя!

— Как могло такое прийти тебе в голову, женщина?! — прогремел Старый Хрофт. — Как могла ты измыслить подобное?! Никогда бог Один не склонял головы ни перед кем! Ни в одном поединке никто не восторжествовал надо мною, даже когда битва складывалась и не в пользу Асгарда! И ты хочешь, чтобы я сам опозорил себя, втоптал в грязь собственную честь?! Да ещё и унизил лживой победой тех, кого зову делить кровавую жатву?! Да понимаешь ли ты, троллквинна, что это…

Великанша вздохнула, развела руками.

— Великий Один, неужели ты поставишь свою честь выше спасения мира?

— Если для спасения мира надо расстаться с честью, то, значит, такой мир и спасать незачем. Всё равно обернётся к худу.

— Хочу верить, что это просто мои ласки на краткое время лишили тебя рассудка, — вздохнула троллквинна. — Что значит чья-то честь, пусть даже и твоя, по сравнению…

— Лаувейя, лишившись чести, бог перестаёт быть богом. Рагнаради обещано нам не просто так. Когда бог лжёт и нарушает клятвы, Судьба карает безжалостно. Я понял это слишком поздно и слишком дорогой ценой.

— Если у тебя не окажется великанов, — промурлыкала хекса, — то мы просто не доживём ни до какого Рагнаради.

— Тебе это открыто? Как вёльве?

— Да! — вдруг вскинулась Лаувейя, мгновенно оборачиваясь истинной великаншей, хоть и не приняв своего настоящего облика. — Тебе нужны великаны. И эльфы с гномами тебе нужны ради всех семи волшебных царств! Весь мир, все должны встать против пришлецов! Иначе никак!

— Почему?

Она виновато воззрилась на него, заморгала, развела руками.

— Не знаю. Но, сколько б ни гадала, только собрав все руны — Митгард, Муспелль, Йотунхейм, Асгард, Льёсальфахейм и Свартальфахейм, Хель, — получалось у меня, что мы можем хотя бы надеяться на успех.

— А если, — тяжело молвил Отец Богов, — если без Хель? Скажем, Асгард и Ванахейм — за два царства — нет?..

Троллквинна покачала головой.

— Нет. Асы и ваны очень близки. Могут заключать браки, могут иметь детей. А вот о детях гномов и эльфов я что-то не слыхала… В рунном смысле это одно начало, ты же сам дал нам эти руны, великий Один…

Она была права, с досадой признался себе Старый Хрофт. Есть одна руна для Асгарда и для Ванахейма.[6] Нет отдельной, в отличие от всех остальных семи стран. А вот для Хель, Ётунхейма и Муспелля имеются…

— Ты знал это, — бесцеремонно толкнула его хекса. — Знал, ещё не перешагнув моего порога. Семь рун. Семь врагов. Семь царств.

Бог не ответил. Пальцы до боли сжали неотразимый Гунгнир.

— Мы забыли ещё кое-что, — наконец проговорил Отец Дружин. — Но это уже моя забота. Прощай, Лаувейя. Не стану лгать, ты страстна и искусна на ложе и не знаешь устали в любви. Нескоро забуду я твои объятия. И нелегко будет заслужить прощение у Фригг.

— То есть ты отказываешься? Отказываешься мириться с гримтурсенами, как я посоветовала тебе?

Бог Один, хозяин Асгарда, носитель не знающего промаха копья, ничего не ответил. Лишь поклонился, как положено гостю кланяться хозяйке дома, будь даже он богат и знатен, а дом — нищенская хижина.

Повернулся и вышел вон.

Лаувейя постояла несколько мгновений, кусая губы, а потом вдруг рухнула на постель и разрыдалась.

Чего, конечно, никогда б не сделала истинная великанша.

(Комментарий Хедина: отрывок написан на обороте звериной шкуры с ещё оставшимся кое-где мехом. Руны пляшут и прыгают, но рука явно Старого Хрофта. Вновь он пишет с предельной откровенностью, обнажая сокровенное. Я… я бы так не смог, должен признаться. Наверное, это и привлекло меня с самого начала в Отце Дружин, ещё когда я не знал, кто он такой, — способность решать и идти напролом. И умение не постоять за ценой, когда нужно. Однако я бы, разумеется, предложение великанши проиграть потешный бой принял. Неважно, какова цена, если ты бог, ты обязан её уплатить. Старый Хрофт думал по-иному. Стоял на своём до конца и заплатил поистине ужасную цену.)

VI

Советы мои,

Лоддфафнир, слушай,

на пользу их примешь,

коль ты их поймёшь:

потешаться не вздумай

над путником дальним,

глумиться над гостем.

Великаны Муспелля и Ётунхейма. Воинство Хель. Семь рун, семь царств, семь врагов. Ты знал, Один, ты знал, просто боялся, гнал от себя эти мысли. Ничего нового не сказала тебе троллквинна. Просто получила, что хотела. То не беда — а беда, что он, Один, так и не узнал ничего по-настоящему ценного. Только имена врагов.

Казалось бы, зная истинное имя недруга, можно обрести над ним полную власть — но то годилось лишь для простых смертных. Пришельцы неведомы, чему подчиняется их природа — неведомо тоже. Можно будет попытаться пустить в ход и эту магию, но Старый Хрофт отчего-то сильно сомневался в её действенности. Если имена врагов так легко узнать, то не значит ли это, что они совершенно не страшатся за их сохранность?

Слейпнир нёсся над туманным Ётунхеймом. Страна инеистых великанов обширна, сами же они, несмотря на прозвание, из плоти и крови и, как простые смертные, нуждаются в пропитании. А также и в эле, каковой уважают ничуть не меньше гномов. Поэтому в их землях можно встретить не только снег, лёд и иней. Здесь раскинулись поля и пастбища, согреваемые подземным огнём, там, где пламенные реки подходят близко к поверхности земли. Великаны, впрочем, слишком воинственны и горды, чтобы самим браться за плуг. Ковать оружие и броню, мастерить кожаные доспехи, тачать сапоги или варить тот же эль — это они могут. А вот растят хлеб и пасут скот совсем другие.

Низкорослый смешной народец, в половину роста взрослого человека, который так и прозывают «половинчиками». Отчего-то они быстро сообразили, с кем в Восточном Хьёрварде следует дружить, а с кем — не надо, и прибились к инеистым великанам, заключив нечто вроде союза.

Вон внизу их аккуратненькие игрушечные деревушки, теснящиеся вокруг тёплых озёр и гейзеров; вокруг луга, пашни и покосы, у кромки снегов бродят стада, пощипывая зелёную травку — здесь, благодаря подземному огню, вечная весна.

Но половинчики и их дела не занимают сейчас Отца Дружин. Ему нужны великаны Ётунхейма, и он должен их получить — без пятен на собственной чести.

Гордые и своевольные, гримтурсены жили каждый сам по себе. Порой Один сам горько усмехался — ни городов, ни крепостей, казалось бы — приходи и бери их голыми руками, души поодиночке. Но не таковы боги Асгарда, чтобы воспользоваться столь явной беспечностью извечного врага. Хватило самой первой войны с ванами, чтобы понять — мир не может замереть под полной и всеобщей властью одной-единственной силы. Первоискры, дав жизнь и мощь сородичам Старого Хрофта, стали основой бытия всех иных, кто двигается и дышит. Всё, не исключая и зловредных гримтурсенов — часть великого и непостижимого Творца, чей облик не прозреть даже ему, Отцу Дружин.

И потому никто не должен уходить из этого мира насовсем.

Слейпнир ринулся с небес, туда, где высилась сложенная из камней пирамида посреди неширокой котловины меж четырьмя горами. Припорошенная снегом, пирамида казалась сейчас просто чьей-то причудой, невесть зачем — детям на санках кататься? — сооружённой в самом сердце Ётунхейма.

В склонах окрестных гор виднелись многочисленные пятна входов в пещеры.

Тинг гримтурсенов. Они никогда не собираются большими толпами, дела решают главы семейств, неважно, великаны или великанши. И решают именно здесь, возле пирамиды, сложенной из чёрных камней, исторгнутых жерлами вулканов… переложенных черепами убитых врагов.

Врагов у гримтурсенов хватало — что и неудивительно, с их-то заносчивым и злопамятным характером. Хватало и черепов — если б не асы, великаны подмяли бы под себя весь Восточный Хьёрвард.

Слейпнир форсисто застыл на самой вершине пирамиды. Снег летел из-под копыт, обнажая чёрный ноздреватый камень.

Ниже его — три выбеленных временем черепа. Из них только один — человеческий.

Гунгнир взмыл и рухнул, гневно зазвенела сталь. Ей нипочём какие-то там камни, случалось разбивать и толстенные гранитные плиты. Вниз по пирамиде зазмеились молнии, превращая снег в облака пара, чёрные камни раскалились.

Великаны услышат. Надо только немного подождать. Для таких верзил они удивительно подвижны и легки на подъём.

Вскоре от ближних пещер к тингу и впрямь заторопились гримтурсены, высоченные и до зубов вооружённые. Мужчины и женщины — первые носили палицы или булавы, вторые отдавали предпочтение копьям. Никто из великанов не носил тёплой одежды, холода они словно не замечали. Большинство — в широких портах до колен, сандалиях и наброшенных на широченные плечи плащах. Великанши — в длинных юбках и безрукавках с широкими кожаными наручьями, доходившими чуть ли не до локтей.

Один бесстрастно ждал. Он знал — весть уже передана, о нём, застывшем на пирамиде тинга, узнало всё племя инеистых великанов от мала до велика. Народоправство уважается среди гримтурсенов, у них нет «владыки» или «короля». А пресловутый Груммог — всего лишь сильнейший среди них, но никакого «владычества» не имеет, кроме как на поле боя, и то лишь над своей невеликой дружиной из ближней родни. Тор, помнится, всё грозился раскроить Мьёлльниром великану его тупую башку, да так и не исполнил.

Ну и хорошо.

Десять, двадцать, сорок… Шаг гримтурсенов широк и быстр, они споро собирались на тинг, но ясно, что очень скоро их поток иссякнет, большинство великанов живут далеко, и обычно известия о народных собраниях посылались заранее.

Полсотни. Этого хватит. А вот, кстати, и сам Груммог — на голову выше прочих великанов, он единственный носит боевой двуручный молот с острыми концами.

Гримтурсены замкнули кольцо вокруг пирамиды. Немые черепа скалились из чёрных проёмов, щерили давным-давно сгнившие зубы. Наступило молчание; а тучи, словно оскорбившись наготою камней, священных для инеистых великанов, щедро сыпанули снегом. Завыл ветер, набирая силу, торопясь скорее сработать новый плащ для сердца Ётунхейма.

Отец Богов поднял копьё.

Негустое кольцо гримтурсенов сомкнулось. Груммог, так же молча, вскинул молот.

— Ётуны! — голос Отца Богов, звучный и грозный, разносился далеко окрест. — Слушайте меня, ётуны, слушайте своего врага и не говорите, что не слышали! Я здесь с простыми словами. Когда-то давно я предлагал вам мир и вы отказались. Сейчас я не предлагаю ничего. Я просто должен сказать, что или мы на время оставим распрю, или не останется ни вас, ни асов, мир, как мы знаем его, перестанет быть, и случится это прямо сейчас, за долгие века — сколько, не ведает никто — до истинного Рагнарёка. Я видел Семерых, что идут на нас. Семеро их — и семь царств здесь, в наших владениях. Или мы встанем все вместе, асы и ваны, великаны Ётунхейма и Муспелля — мы дадим бой. Нет, решим тешить и дальше старые обиды или распри — сгинем, как нас никогда и не было. Не стану тратить слова даром. Вы выкладывали руны на льду, ваши хексы смотрели в глаза Семерым. Подумайте и решите — подниметесь ли вы рядом со мной или останетесь в стороне. Я сказал.

С острия Гунгнира сорвалась ветвистая молния, прянула в затянутое тучами небо, расшвыряла облака в разные стороны; проглянуло солнце, неяркое, словно затянутое мглою, но — проглянуло.

Гримтурсены молчали. Молчали и мрачно глядели на столь же недобро сдвинувшего брови Отца Богов.

— А если вы, великаны, решили, что, мол, Семеро сметут проклятых асов, а нас не тронут, то мне остаётся лишь посмеяться, — Один потряс копьём. — Но даже если это окажется правдой, что станете вы делать, как жить с таким бесчестьем? Вашего вековечного врага прикончит кто-то иной, не вы! Позор и поношение для подлинных гримтурсенов, как раз и толковавших мне, что истинная доблесть — в бросании вызова поистине неодолимой силе!

Груммог раздвинул соплеменников могучими плечами, шагнул к пирамиде, поднимая молот.

— Ты хитёр и изворотлив, Ас волков и воронов. Да, мы знаем, кто идёт на наш мир. Но поддаваться на твою красную речь не станем тоже. Если кто-то посягнёт на Ётунхейм — дадим отпор, и любой недруг умоется кровью.

— Любой? — поднял бровь Отец Богов. — Даже мой старший сын Тор?

Груммог что-то прорычал — нарочито неразборчиво.

— Гримтурсены, — Один вновь поднял копьё, остриё Гунгнира засверкало, готовясь породить молнию, — не время сейчас сводить счёты. У вас было для этого предостаточно времени. Могильные курганы ваших лучших бойцов говорят сами за себя. Вы храбры и не обижены силою, и, если таково ваше желание, мы можем воевать и дальше. Но сейчас я зову вас на пир, смелые великаны. На пир в Асгард. Зову тех, кто готов на время забыть о вражде. Потом, когда всё вновь станет, как прежде — будем биться ещё, коль иначе вам не мила жизнь. Готов сразиться с тобой, Груммог, сняв доспехи и отложив Гунгнир, не требуя от тебя отказаться от вооружения.

— И сим унизить меня?! — возопил великан, потрясая молотом. — Чтобы потом говорили, мол, невелика доблесть — взять верх над безоружным, и смеялись бы мне в спину — смотрите, вот идёт Груммог-нидинг, напавший на бросившего копьё?!

— Если так настаиваешь, не брошу, — пожал плечами Один. — Всё, о чём я прошу тебя, храбрый Груммог, — подними свой стяг рядом с моим. Грядущие Семеро — такие же враги тебе, как и мне. Спроси троллквинн своего племени, тебе они не солгут.

— Никогда мой стяг не поднимется рядом с твоим! — от рыка гримтурсена задрожала земля. — Ты мой вечный враг, Ас воронов, от рождения до самой смерти! Сейчас ты гость Ётунхейма, и проклят будет тот великан, что нападёт на тебя или причинит тебе обиду, кто станет смеяться над тобой или ругать поносными словами. Любой из нас позовёт тебя в своё жилище, великий Ас, и устроит пир в твою честь, но никто, слышишь — никто! — не станет сражаться за тебя и твоих!

— Ошибаешься, могучий Груммог, — хекса Лаувейя раздвинула толпу. Сейчас она предстала в своём истинном виде — великанша, куда выше Отца Дружин и шире его в плечах. Наряд троллквинны ни в чём не отличался от одежд других пришедших на тинг женщин народа гримтурсенов, разве что вышивка на подоле длинной юбки да на отороченной мехом безрукавке смотрелась богаче и изощрённее.

— Ошибаешься, — повторила она, останавливаясь напротив возвышавшегося подобно башне гримтурсена. На Одина она не смотрела, словно тут его и не было. — Я подниму свой стяг рядом со знаменем Аса воронов. Я Лаувейя, давшая вам новые руны. Я смотрела в глаза Семерым. Я знаю, что несут они с собой. Поэтому я стану сражаться рядом с асами.

— Решите на тинге промеж себя, — подхватил Отец Дружин. — Я не правлю народом гримтурсенов. Но приму как брата или сестру любого из вас, кто решит, что с Семерыми надо покончить первее, чем с асами. А теперь прощайте! Моя дорога лежит в Муспелль. И я должен сделать то же, что и здесь — убедить их сражаться за Хьёрвард, Ётунхейм и другие части нашего мира так же, как если бы они сражались за своё собственное владение.

Великаны проводили его тяжёлым молчанием. Никто в открытую не встал ни за Груммога, ни за Лаувейю. По вьющимся меж скал тропинкам на тинг спешили новые и новые гримтурсены, и Старый Хрофт подумал, что его время здесь закончилось.

Лаувейя не проводила его и взглядом.

(Комментарий Хедина: история весьма поучительна. Сперва Отец Дружин втолковывает нам всем, насколько важно объединить рати всех семи царств, а потом сам делает всё, чтобы оттолкнуть инеистых великанов. Можно спорить, к чему привело его упрямство, он поминает недопустимость обмана для богов, и тут я с ним согласен, но разве не прямая обязанность бога пожертвовать собой ради спасения вручённого его попечению мира?.. Это звучит изрядно по-ракотовски, должен признать. Очевидно, дело в балансе, в сохранении равновесия. И, быть может, истинная божественность и заключается в умении видеть, когда от тебя требуется пожертвовать честью, а когда — гордо держать свой стяг, так, чтобы было видно издалека?..

Дальше следует вставка, на пергаменте, но похуже качеством, грубой выделки. Запись странна: явно ученическая рука старательно выводила руны. Похоже, что кто-то записывал рассказ Старого Хрофта, кто-то, кому он доверился в нескончаемые годы своего одиночества. Что ж, можно лишь немного порадоваться за Отца Дружин, встретившего кого-то, заслужившего право на подобный рассказ. И я бы порадовался, но… в конце страницы той же рукой последняя пара фраз записана буквами, знакомыми моему Поколению, алфавитом Истинных Магов. И это наводит на размышления…)

* * *

Вновь мчится над облаками и туманами стремительный Слейпнир, но на сей раз путь его хозяина лежит далеко от привычных дорог и путей Хьёрварда или Митгарда. На дальний юг, на заокраинный полдень, к дому жары и суховеев, к местам, где нет воды, и потому жить там могут одни лишь огненные великаны, подданные безжалостного Сурта.

Загадочный Муспелль, где не признают власти асов, но и не враждуют с ними напрямую. Рати этого царства никогда не подступали под стены Асгарда, вообще никогда не покидали своих пределов. Для чего он создан, этот Муспелль, «где всё горит и пылает», в чём его предназначение?

Никогда доселе никто из асов не искал разговора с Суртом. На самой заре этого мира, когда не было ещё ни Валгаллы, ни радужного моста, и молчаливый Хеймдалль не стоял на страже у Бифрёста, когда Земля ещё не обернулась Фригг, чтобы стать женой Старому Хрофту, сделав его Отцом Богов, и сама сделавшись их Матерью — в те времена, когда Один вольно странствовал по обширным равнинам Митгарда, их пути с Суртом один раз пересеклись.

…Такие времена принято называть «старыми добрыми», они хоть и «старые», «добрыми» никак не были. Гномы ещё не выковали Мьёлльнир, и Гунгниру доставалось немало работы — великаны уже тогда возымели намерение обрушить стены Асгарда. Однако поражения ещё способны были на время вернуть их «на пути разума», как выражался Хеймдалль, и тогда Один мог предаться излюбленному занятию — в обличье простого странника, в сером плаще и широкополой шляпе, бродить по градам и весям, отыскивая достойных и помогая им. Он не старался избыть все несправедливости и всё горе мира: жизнь жестока и коротка, слабые не могут вечно прятаться за спинами сильных.

Блистающее остриё Гунгнира скрыли особые чары. Усталый седой странник с длинным посохом — вот что видели на дорогах Большого Хьёрварда торопившиеся по своим делам негоцианты, пахари или знать. Впрочем, и знать в те времена ещё не забыла, что её дело — как раз оборонять тех, кто её кормит. Золота и серебра на одеждах было тогда куда меньше, чем в последующие века. А простые мечи, право же, рубили ничуть не хуже вычурных.

…Где-то в Восточном Хьёрварде, где в восточных фиордах уже тогда гнездились ярлы, а на западном побережье — ярлы, окружённые землями свободных землепашцев, но где ещё слыхом не слыхивали о Хранимом Королевстве, а вольная Бирка ещё оставалась небольшим, хоть и оживлённым портом на перекрестье торговых путей — где-то там, по неширокой тележной колее, шёл путник в длинном, видавшем виды плаще и низко надвинутой на глаза шляпе с широкими полями, сжимая в худой костистой руке посох в рост человека.

Путник шагал легко и словно бы беззаботно, хотя вид его не говорил ни о богатстве, ни даже о достатке — плащ обтрепался, его украшали несколько грубых заплат, наложенных не слишком умелой мужской рукой. Но походка странника оставалась по-молодому упругой, спина не гнулась, оба глаза смотрели прямо и зорко.

Весна только-только наступила в восточных землях, пахать ещё нигде и не начинали. Однако с юга дул щедрый тёплый ветер, солнце отражалось в бесчисленных лужах, и ребятишки, пережившие зимние стужи и лихорадки, беззаботно носились под сбросившими серые тенета зимних туч небесами.

Серый странник шагал и улыбался в густую белую бороду.

Он был стар уже тогда, в дни молодости самого мира.

Его влекли самые разные места. От Бирки, её шумного торга, он шагал на север, мимо пустых земель, где только-только устраивались первые поселенцы. Здесь не было ни «прежних хозяев», ни каких-то чудовищ, ни «древних рас» — эльфы выбирали места поглуше, среди лесных чащоб, альвы ещё только рождались на пергаментах мудрецов народа Перворождённых; никто и слыхом не слыхивал о Ночных Всадницах; в Южном Хьёрварде молодой и весёлый бог Шарэршен, покровитель влюблённых, озорной бог, собирал приношения цветами и фруктами в немудрёных святилищах, щедро одаривая поклонявшихся ему мужской силою или женской страстностью и плодовитостью.

В его краях не появилось ещё и намёка на Дальних.

На трактах уже успели появиться постоялые дворы и трактиры, но гости там расплачивались с хозяевами по большей части трудом, а не деньгами. Настоящих денег вообще было мало, ценились они очень высоко — гномы ещё не добрались до богатых россыпей и спрятанных глубоко под горами золотых жил.

Всё начиналось, как в сказках. Странник в серой шляпе завидел впереди на дороге великана, широким, истинно великанским шагом спешившего ему навстречу. Исполинский торс был обнажён, ноги босы, но великану это, похоже, ничуть не мешало. На плече он нёс огромный, себе под стать, двуручный меч с чёрно-рыжим клинком, по воронёной стали змеились яркие языки пламени.

Странник в сером плаще и с длинным посохом из неошкуренной ветки ясеня, казалось, привык что ни день встречать на дорогах Восточного Хьёрварда великанов с подобными мечами, от которых так и расходилась волнами молодая магия только что сработанного оружия.

— Добрый у тебя меч, путник, — заметил странник в сером.

Великан, судя по всему, так удивился, что даже соизволил глянуть на осмелившегося заговорить с ним первым старика с посохом.

— Прочь с дороги, козявка! — прогремел он. — Прочь, покуда не втоптал тебя в грязь, откуда такие, как ты, уже вылезли, на горе всем достойным великанам! Истинным хозяевам всего сущего, если хочешь знать!

Старик с посохом едва заметно усмехнулся.

— Такому могучему воину, да ещё и с таким мечом, конечно, нетрудно будет втоптать в грязь бедного путника, лишённого, вдобавок, всякого оружия. Позволь, достойный, лучше угостить тебя элем — в деревне, кою я только что миновал, едва закончили варку, и, клянусь своим посохом, это самый славный эль, что мне доводилось пивать с самой осени.

Великан так и замер, бешено вращая налитыми кровью глазами. Рот у него открылся. Как?! Обычно людишки удирали от него, едва завидев, а тут какой-то жалкий нищий говорит с ним, как с равным?

Один взмах чёрно-рыжего меча, и от ничтожного старикашки не останется даже мокрого места. Однако великану отчего-то захотелось пошутить. Может, он тогда пребывал в необычно хорошем для себя настроении, может, ему возжелалось позабавиться.

— Эль? — сказал он, нагибаясь и глядя на дерзкого одним глазом. — Эль это хорошо, это славно. Эля можно выпить; что ж, веди, старик.

Странник в сером едва заметно усмехнулся.

— Тогда идём. Это неподалёку.

…В те далёкие времена встретить смелых людей порой было проще, чем в последующие. Во всяком случае, хозяева постоялого двора, где варили пиво, отнюдь не удивились визиту великана. Может, пришли из мест, где подобные встречи случались куда чаще — кто знает? — но пива великану налили, даже не взглянув.

— Эль превосходен, — громогласно объявил великан, осушив кружку. — Что ж, старик, тебе повезло. Мы сыграем в тавлеи. Надеюсь, игра эта тебе знакома, человече?

Странник в сером плаще пожал плечами.

— Разумеется, знакома. Что ж, почему бы и не сыграть; но что послужит ставкой?

— Твоя голова, конечно же! — рыкнул великан.

— Моя голова, превосходно. А что прозакладываешь ты?

— То же самое, — великодушно объявил великан. — Можешь спрашивать первым, старик.

— Благодарю, — слегка кивнул странник. — Но я, как ты видишь, безоружен, а у тебя — огромный меч. Мне такой и не поднять. Так что, если ты вдруг проиграешь, тебе придётся отрубать голову себе самому. Не очень-то мне хочется начинать игру, где я даже не смогу забрать выигрыш.

— Боишься прозакладывать собственную голову, червяк? — расхохотался великан.

— Отнюдь, — пожал плечами старик. — Как давно известно, проигрываешь только голову, а не шею. Шею победитель трогать не может, что, само собой, делает всю забаву бессмысленной. Не так ли?

— Хм, — призадумался великан. — Согласен, шея тоже считается. И добудь себе меч, старик.

— У меня найдётся, — вызвался хозяин. — Добрый клинок, гномья работа. Не в обиду тебе, господин великан, будь сказано, но и твою голову снесёт.

— Может, и снесёт, а может, и нет, — рыкнул великан. — А тавлеи-то у тебя, старик, свои-то хоть есть? Не люблю делить свои, понимаешь.

— Кто же отправляется в дорогу без собственных тавлей? — усмехнулся странник в сером. — Хотя у меня они простые, без затей. По сколько играем? Сорок восемь или девяносто шесть?[7]

— Сыграем сорок восемь, — объявил великан. — Чего зря тратить время?

Старик развязывает тесёмки на видавшем виды кожаном мешочке. Появляются вырезанные из кости и искусно раскрашенные фигурки: их всего восемь.

Дракон и ведьма, ходячий камень и мертвец. Ловец, копатель, стрелок и палач; восемь фигур всего в нехитрых стариковских тавлеях. Нет игральной доски, полем боя, как и положено, служит то, что попало под руку, словно в настоящем сражении.

Великан смотрит, призадумавшись. Потом ставит свои собственные. Всего четыре, но каждая — из числа самых сильных в игре.

Каменный Ётун, Дух Воды, Огненная Дева и Могильщик.

— Не ошибся ли ты, почтенный? — пряча лицо в тени, спрашивает странник в сером. — Мастера тавлей советуют сочетать сильные и слабые фигуры, как в настоящем войске, где отряды разной мощи и разного оружия дополняют друг друга…

Великан не удостаивает своего соперника ответом. Тавлеи кажутся крошечными в его массивных пальцах, но управляется он с ними на удивление ловко.

Пожав плечами, старик двигает своего ловца; ётун ухмыляется, ловцы хороши, когда орудуют из-за чужих спин. В ближнем бою даже самый простой мечник, каким играют разве что самые зелёные новички, сможет загнать ловца в угол. А тут четыре таких чудовища!

Могильщик устремляется вперёд.

— …Кажется, удача отвернулась от тебя, могучий ётун? — насмешливо произносит странник в сером. Один-единственный Дух Воды великана окружён со всех сторон, на него нацелились мертвец с ведьмой, сзади их подпирает ходячий камень. Старик пожертвовал сильнейшую свою фигуру, дракона, но взамен выбил двух неприятельских. Ещё раньше четверо — копатель, стрелок и палач с ловцом — исполнили свой долг, погибнув, но сняв с игры могильщика и позволив дракону изготовиться для неотразимой атаки.

Великан словно ничего не услыхал. Несколько мгновений он молча глядел на тавлеи, на единственного своего каменного ётуна…

Чёрно-рыжий меч вспорол воздух неслышно, единым незримым движением, оставив на своём пути пламенную арку. И — со звоном натолкнулся на подставленный посох. Сталь возмущённо загудела, почти закричала от боли, Гунгнир вспыхнул, представ в своём подлинном виде. Остриё горело нестерпимым белым огнём.

— Один… — прошипел сквозь зубы великан.

— А как твоё имя, нарушитель клятв? — спокойно осведомился Отец Дружин. — Ты проиграл мне и голову, и шею.

Глаза ётуна сузились, длинный меч нацелился прямо в грудь владыке Асгарда.

— Как пожелаешь, — пожал плечами Ас воронов. И взмахнул рукой.

Над крышами и стрехами взвился тугой столб огня, где голубое пламя переплелось с рыжим. Навес, под которым они играли, смело, точно ураганом; в грудь словно грянуло стенобитным тараном.

Налетел свежий ветер, облако дыма и пыли отнесло в сторону. Отец Дружин застыл с поднятым и готовым для удара Гунгниром; его противник тоже замер, но в руках его был уже не чёрно-рыжий клинок — там ярился росчерк бушующего пламени. Подобно своему хозяину, оружие сбросило чужую личину.

— Сурт, владыка Муспелля. Приветствую могучего турса, носителя огненного меча! Что же ты не идёшь сюда? Пришло время платить проигрыш.

— Скорее небесный свод погрузится в Мировое море, — проревел великан.

— Тебе же хуже. Клятвопреступник отправится в Хель.

— А тебе ведомо, куда уходят великаны, когда настаёт их срок? — сплюнул Сурт. — Нет? Вот и молчи, Ас воронов. Мы ещё встретимся и посчитаемся, будь уверен!

— Встретимся, — кивнул Отец Дружин.

Там, где только что стоял великан, взвился огненный вихрь. Фигура Сурта утонула в пламенной круговерти.

— Встретимся, — медленно повторил Один, глядя на пустой круг обожжённой, чёрной земли. Его противник исчез.

(Комментарий Хедина: здесь впервые упоминаются тавлеи. Они — моя давняя слабость, пройти мимо подобного факта я никак не мог. Но об этом позже, а особенно меня заинтересовал Сурт. Уже много после знакомства со Старым Хрофтом я разыскал не один источник, где описывалась «последняя битва при Рагнаради», или Рагнарёк, в других сагах. Правитель огненного царства Муспелль якобы изначально враждебен хозяевам Асгарда и восседает на троне из пламени, с огненным мечом в руке, ожидая день конца мира, когда ему дана будет власть разить богов и сжечь всё сущее. В рассказах, однако, конец его представал незавидным: он погибал под ударом молота Мьёлльнир, что сын Тора Магни взял из руки погибшего отца. Однако в тех сагах ни разу не говорилось, что асы попытались бы устранить самую страшную угрозу сущему: ибо уже после их: победы огненный меч Сурта воспламенял Мировое Древо, и наступал конец мира.)

VII

Советы мои,

Лоддфафнир, слушай,

на пользу их примешь,

коль ты их поймёшь:

с мужем достойным

мирно беседуй,

добивайся доверья.

Далеко на юге расположен Муспелль, там нет ничего, кроме пламени, и никто, кроме огненных великанов, там жить не может. Сколь обширен Муспелль, никому не ведомо. Он появился тогда же, когда и Большой Хьёрвард; наверное, искры дыхания Творца, коснувшись плоти тёмного мира, оказались там слишком горячи, воспламенив всё вокруг себя. В отличие от инеистых, горных и морских великанов, огненные ни с кем не враждовали и не покидали своих владений.

Слейпниру предстояла дальняя дорога. Отец Дружин торопился. Горло словно сдавливало петлёй, дыхание пресекалось. Враг приближался, а никакой рати, готовой к отпору, до сих пор собрать не удалось. А ведь он начал с самого простого, с Ётунхейма. С великанами, конечно, сражались, но, в конце концов, давний враг в чём-то схож с давним же другом. А вот огненные великаны, не говоря уж о подданных Хель — совсем другое дело.

Забыв о сне и отдыхе, хозяин Асгарда мчался на полдень. Путь пролегал над Южным Хьёрвардом, где царила удивительная тишина. Дальние и их слуги словно что-то почувствовали, сидели, не высовываясь и не пытаясь воспользоваться моментом.

Но вот — остались позади густые облака над тёплыми морями, а впереди замаячила огненная стена. Муспелль и далёк, и близок; он не принадлежит Большому Хьёрварду, его отделяет обширное серое море, куда, однако, нет хода обычным кораблям.

Вот показались невдалеке врата Муспелля. Из чёрного неведомого камня они, опалённые вечным огнём, что горит, не требуя пищи. Меж ними замерли створки, свитые из спиралей неугасимого пламени; никто не минет эти врата, а открываются они лишь по слову Сурта, властелина Муспелля.

Но ни стены, ни ворота не остановят Слейпнира, способного скакать по воздуху так же легко, как и по земле. Отец Богов проносится над рубежом Муспелля — и им с его восьминогим конём приходится забираться выше, снизу пышет нестерпимым жаром.

(Комментарий Хедина: на месте Старого Хрофта я бы задался вопросом, а сколько воинов от каждого из семи царств надо, чтобы условие рун было выполнено? Тысяча? Сто? А, может, всего один?)

Внизу ничего, кроме чёрной земли, покрытой сетью алых расколов. Всюду властвует пламя, во множестве форм и цветов. Порой попадаются торчащие огрызки гор, словно громадные головёшки, оставшиеся от поистине великанских костров. Острый взгляд Отца Богов замечает внизу медленно двигающиеся среди огненных языков фигуры великанов. Как ни странно, они кажутся существами из плоти и крови; в это трудно поверить, глядя на окружающий их пылающий хаос.

Время от времени то один, то другой из обитателей Муспелля соскальзывает в заполненную лавой трещину, точно в собственную дверь.

Чем заняты они здесь? Что пьют и едят? Или вкус хлеба и пива им тут совершенно незнаком? Однако тот же Сурт странствовал по землям, населённым смертными…

На парящего в небе восьминогого жеребца никто не обращает внимания.

Как говорила вёльва, Сурт просто сидит и ждёт дня Рагнаради. Его существованию не положено предела, иного, чем удар Мьёлльнира в день роковой битвы. Но едва ли вождь Муспелля осведомлён об этом.

Что за смысл в этом бытии? Или же он, как прежде, покидает огненные пределы, странствуя по землям, коим предначертано сгореть в его пламени?

Долго кружит Слейпнир над Муспеллем. Вынослив волшебный жеребец, но и его начинают оставлять силы. Всё чаще и чаще смотрит он на всадника, косит умным глазом, словно спрашивая — не пора ли поворачивать, хозяин?

Глубоко в небеса огненной страны ушли они. И вот — острая, как нож, чёрная скала внизу, и одинокая фигура на вершине. Сверху, из-за туч, спускается диковинный золотой луч, странный и неуместный здесь, где одно лишь красное и чёрное. Тёмная фигура застыла в нешироком круге света, раскинув руки и подняв их над головой. Кулаки кажутся скованными огненной цепью — но нет, это просто знаменитый меч Сурта, полоса чистого пламени, ничего больше, ни гарды, ни даже эфеса.

Вниз, мой Слейпнир, не бойся пламени. До урочного часа Рагнаради оно нас не тронет, и Локи пока ещё остаётся асом, ну или почти асом.

Но золотой луч… откуда он, что он такое?

Скакун ринулся с небес, и Сурт поднял уродливую голову, словно кто-то кое-как приткнул друг к другу чёрные уголья. Здесь великан пребывал в собственном, истинном виде.

Кто и зачем сотворил этакое чудовище?

Отца Богов хозяин Муспелля встретил лишь глухим рычанием. Старый Хрофт сделал вид, что ничего не услышал.

— Нет, я пришёл не за долгом, — проговорил он, делая шаг навстречу Сурту и держа Гунгнир наперевес.

— Гррруммм… — только и раздалось в ответ.

— Я готов простить тебе его и снять с тебя груз нарушенной клятвы, Сурт. За клятвопреступление придётся отвечать всем и каждому, никто не увильнёт, даже боги. Может, тебе неведомо, чем должно окончиться Рагнаради?

— Ведомо, — на Отца Богов дохнуло жаром. — Но я готов, бог Один.

— К чему? К неизбежной гибели от удара Мьёлльниром?

— Так велит судьба. Её не избегнуть никому, и тебе тоже. Мне предначертано сжечь мир, и я это сделаю.

— Ничто другое не влечёт могучего Сурта? Когда-то ты не гнушался зелёных холмов Хьёрварда. И тавлейной игры не гнушался тоже.

— Это было давно. Теперь мне открыто, что я должен совершить.

— Сжечь этот мир? — сощурился Отец Дружин. — И что дальше? Погибнут не только твои враги, но и все твои подданные, огненные великаны. Это твоя цель?

— Заплатить своей жизнью за жизнь врага — честный размен.

— Это так, — кивнул Старый Хрофт. — Но, быть может, тогда ты выслушаешь мою речь?

— Я выслушаю тебя, — мрачно сказал Сурт. — Ты гость, хоть и ас. Гость должен сказать, с чем пришёл.

— Я пришёл с вестью, что мир может сгинуть и без твоего пламени, владыка Муспелля. Твои собратья, инеистые великаны…

— Сложили новые руны? Мне ведомо это. Незримое прочим пламя, текущее сквозь Муспелль, поведало это мне.

(Комментарий Хедина: Старый Хрофт вновь пускается в разговоры. И упускает главное. Что за золотой луч, падающий на Сурта? Что за «незримое пламя, текущее сквозь Муспелль»? То самое, животворное, дарующее силы магам и способность дышать всем смертным и бессмертным? Но тогда Сурт, получается, отнюдь не просто тупой силач, невесть как сделавшийся правителем огненной страны…)

— Что ж, это твоё знание убережёт меня от излишней сухости в глотке от множества ненужных слов. Может, это незримое пламя поведало тебе и то, что узрели троллквинны сквозь эти руны?

Сурт долго молчал, то так, то этак поворачивая собственный меч и глядя на Отца Богов сквозь бледные языки пляшущего огня.

— Мне ведомо, что мир, как мы его знали, должен закончиться. Должен измениться, необратимо. К добру или к худу, я не ведаю. Я здесь, потому что обязан, потому что это — моё предназначение.

— Мир, как мы его знали, закончится, это верно. Семеро, идущие на нас, на всех, кто живёт в семи царствах, не собираются никого щадить. Сомневаюсь, Сурт, владыка Муспелля, что сжигание всего сущего в твоём пламени входит в их планы…

— Что нужно тебе, Отец Богов? — неожиданно прервал Старого Хрофта великан. — Я помню о своём долге тебе. И помню, что ты не стал его взыскивать. За то я тебе благодарен. Так что привело тебя в Муспелль? Сомневаюсь, что ты явился лишь затем, чтобы потолковать о судьбах мира.

— Я собираюсь сражаться, Сурт, как собирался сражаться и в день Рагнаради. Я поведу войско навстречу пришлецам. В нём есть место всем. В том числе и тебе, владыка Муспелля. Не думай, что я хочу приказывать тебе. Сражайся сам, как подсказывают тебе совесть и разумение. Только тогда твоё предназначение, как ты сам рёк, может исполниться.

Сурт выслушал молча, и уста его долго ещё оставались сомкнуты. Отец Дружин терпеливо ждал. Для того, кто дважды висел на ветвях священного древа, пронзённый собственным магическим копьём, это ожидание уже ничего не значило.

— Я приду, — вдруг просто сказал владыка Муспелля. — Моя судьба — это моя судьба, никто не сможет встать между мною и ей. Никто не властен по собственной прихоти менять предначертанное роком, что выше всех и всяческих богов. Я здесь, чтобы сжечь мир, бог Один, отец богов и владыка Асгарда, так же, как и ты здесь, чтобы сохранять жизнь всем его обитателям так долго, как это мыслимо. Мы с тобой братья, хотя и обречены сойтись в последнем бою.

— Спасибо за правдивые слова, могучий Сурт, владыка Муспелля. Мне жаль, что нам предстоит убивать друг друга.

— Не жалей, это воля судьбы. И ты, и я — всего лишь её орудия. Бессчётные годы сижу я на этой скале, в ожидании предсказанного дня. Всё остальное неважно.

— Но ты странствовал по Хьёрварду, — возразил Отец Дружин. — Неужели тебе не жаль его зелёных холмов, и привольных полей, и…

— Остановись, бог Один. Твои слова пусты. Не заставляй меня пожалеть о сказанном и о данном тебе обещании сражаться вместе с ратями Асгарда.

— Отчего, могучий Сурт?

— Оттого, — небывалая, неведомая ранее горечь вдруг прорезалась в голосе чёрного великана, — оттого, что я не пойму, почему мне выпала эта участь. Почему я не могу властвовать над простыми смертными, жить в высоком замке, подобно тебе, Отец Богов? За что мне отдана огненная пустыня Муспелля? Я знаю, что должен принять волю судьбы, но…

— Неведома прихоть судьбы, — глухо сказал Старый Хрофт, поражённый в самое сердце словами великана. — Я тоже не ведаю, почему именно мне назначено сидеть в Асгарде и пировать с эйнхериями, в то время как тебе — пребывать здесь, на голом камне. Что ж, владыка Муспелля, знай, что, несмотря на пророчество вёльвы, ты — желанный гость в моих залах.

Пылающие алым глаза Сурта сузились.

— Благодарю за учтивые слова, бог Один. Но я не приду. Вид твоих залов лишь заставит меня зря роптать на несправедливость судьбы. Я принял свой долг и стараюсь нести его. Не делай эту тяжесть ещё более неподъёмной, Отец Богов.

— Я не желал нанести тебе обиду, могучий Сурт.

— Это мне ведомо. Ты можешь удалиться теперь, владыка Асгарда. Когда тебе потребуются мои рати, пусть Мудрый Ас протрубит в свой рог. Муспелль хоть и далёк от равнин Иды, но я услышу его.

— Благодарю, — только и смог ответить Старый Хрофт. — И надеюсь, что мы всё-таки сыграем ещё хотя бы раз в тавлеи.

Сурт ухмыльнулся.

— Теперь-то я не оплошаю. Все эти века тавлеи оставались моим единственным развлечением. Прощай, Отец Богов. Если я правильно прочёл слова, начертанные в Пламени Неуничтожимом, тебя ждёт дорога в царство Хель.

(Комментарий Хедина: когда мы явились в Хьёрвард, там и близко не было никакого Муспелля. От него остались лишь смутные отрывки в преданиях. Как бы ни повернулась судьба великана Сурта, едва ли её можно считать завидной. Отдавший себя во власть Рока, он и впрямь представал братом Старого Хрофта, быть может, таким же Древним Богом, как и сам владыка Асгарда.)

* * *

(Комментарий Хедина: «Повесть о поездке Одина в Нифльхель» написана явно и совершенно точно не им. Чёткие руны выгравированы на пластинах чёрного железа, точь-в-точь под стать описанному. Такие «железные книги» делались гномами Кольчужной Горы и прекрасно сохранились. Скорее всего, Отец Дружин рассказывал кому-то эту историю во времена уже своего живания в Восточном Хьёрварде.)

Ты нашёл союзника там, где меньше всего рассчитывал, бог Один, думал Отец Дружин, направляя Слейпнира на север, где среди снегов и льдов скрывался вход в Нифльхель. Великану Сурту поистине не позавидуешь. Созданный для одного-единственного дела — сжечь мир! — он сидит и ждёт исполнения своего предназначения, и ничто не должно помешать ему. Ради этого он готов сражаться с любой опасностью, встать на пути любого врага.

Восьминогий жеребец быстрее ветра мчится на полночь. Нельзя терять времени, если великаны Муспелля и Ётунхейма встанут на его сторону, остаётся только Хель.

Что обещать чудовищной дочери бога огня? Чем привлечь? Ведь ей ничего не надо. Хель богаче всех на свете, она властвует над умершими и наследует всем, кто скончался, не оставив потомства.

Сурт верит, что должен исполнить веление судьбы. Во что верит Хель, заточённая богами в мрачных залах Нифльхеля, страны без света, весны и радости? Скади и Ньорд по полгода живут на севере и на юге, а Хель никогда не покидает своих владений.

День сменяется ночью, а ночь днём, Отец Дружин, не зная отдыха, гонит Слейпнира всё дальше и дальше, прочь от огненных рубежей Муспелля. Путь его лежит на самый север Восточного Хьёрварда, к Гнипахеллиру. Туда, где в огромной пещере дремлет Гарм, сторожевой пёс Хель, которого она вскормила мясом мертвецов. Дорога Отца Богов проляжет дальше, сквозь лабиринт пещер, вниз, к подземной реке Гьёлль, за которой уже начнутся владения дочери Локи. Быть может, стоило бы взять с собой бога огня? Хотя нет, едва ли его встретили б там пылкими дочерними объятиями…

Гарм громко лает у Гнипахеллира…

Давно уже Отец Дружин не ступал под своды Валгаллы, однако он не может ни пить, ни есть, ни спать, пока не исполнит потребного, пока не соберёт рати семи волшебных царств своего мира.

…чёрный провал пещеры посреди унылой и безжизненной равнины, слегка всхолмлённой, словно застывшее море. Горы остались далеко позади.

(Комментарий Хедина: Предельные Горы появились в этих краях много позже, уже после Первого Дня Гнева. Очевидно, в дни Старого Хрофта Гнипахеллир оставался мрачным местом, где умершие словно прощались с остававшимся позади миром. Валгалла ждала далеко не всех, а лишь погибших с честью героев-эйнхериев. Стариков и старух, женщин, умерших родами, детей — всех забирала себе могучая Хель. Честно говоря, мне всегда делалось не по себе — каково пировать героям в залах Отца Дружин, если ты знаешь, что твои отец и мать, умершие от старости, отправились в подземное царство мёртвых? Но Старый Хрофт, похоже, считал это совершенно естественным. Битвы и пиры — лишь для павших в бою, никакая иная смерть не достойна человека.)

Преддверия Нифльхеля никогда не отличались ни красотой, ни радушием. В древней пещере, помнившей, как впервые прошла по ней ещё совсем юная Хель, царило зловоние, под ногами что-то хрустело и чавкало. Отец Богов знал, что попирают его сапоги — останки мёртвых тел, скормленных владычицей Нижних пределов своему чудовищному псу. Здесь, как всегда, было… людно.

Отец Богов опустил голову. Тяжко было владыке Асгарда глядеть на унылые серые цепочки призраков, ещё вчера бывших людьми — мужчинами, женщинами, детишками. Призраки брели не оглядываясь — последний раз они обернулись на пороге жуткой пещеры. Впереди их ждало… что? Вечное прозябание в бессолнечных залах Хель, вечное ожидание. Деды дождутся внуков, правнуков и праправнуков, узнают об их жизнях, об их делах, горько посетуют, что не удостоились Валгаллы, и ничего уже не исправить. Тихо порадуются, если сын, несмотря на вышедшие сроки, так и не появился здесь — значит, молодец, герой, ныне пирует у великого Одина, сражается в новых бессчётных схватках.

Так есть, так будет. Таков порядок вещей, установленный Творцом. Нет истинно-бессмертных, есть просто те, кто проживёт дольше других. Он, владыка Асгарда, не исключение.

Не так сложно Отцу Богов сделать так, чтобы призраки его не видели. Зато стали видны другие — высокие, тощие фигуры с уродливо вытянутыми головами, с серой кожей и пустыми провалами чёрных глазниц, одетые в лохмотья. Эти сохраняли телесность. Свисающие обычно до земли руки с семью или восемью гибкими пальцами тащили мёртвые тела, завёрнутые в погребальные саваны.

Не все удостаиваются огненного погребения, далеко не все. Их тела достаются Хель. Серые слуги её рыщут по погостам, роют землю, подбираясь к могилам снизу, точно кроты — так что родственники усопшего ничего никогда не заметят, разве что если вдруг почему-то могила вскроется.

Велика и неисчислима армия Хель. Желай хозяйка Нифльхеля, она давно бы снесла железные врата, поднялась бы на поверхность с поистине неисчислимой армадой… но для её тварей губителен солнечный свет. Даже в день последней битвы останется дочь Локи на своём троне, сгинув вместе со всем своим мрачным царством.

В глубине сердца Старый Хрофт надеялся, что в этот миг все мёртвые получат свободу. В конце концов, нельзя карать вечностью мук за негероическую смерть от старости или во младенчестве.

Или за то, что ты женщина.

(Комментарий Хедина: однако Старый Хрофт старательно избегает ответа на вопрос, кто же так устроил всё в Большом Хьёрварде и не по его ли слову свершилось всё это?..)

Что ж, вперёд, Отец Дружин. Сомнения недостойны тебя. Мир таков, каков он есть, жесток, но чёток и понятен. Сильные живут даже после смерти, пируя в залах Валгаллы. Слабые отправляются к Хель. Иначе нельзя.

Слейпниру дорога в Хель не нравилась. Конь сердито храпел, косил глазом на седока, но не сбился с шага и не попятился.

Вот и логово Гарма. Исполинский пёс, взращённый Хель не иначе, как в память о брате Фенрисе, спит, уронив чудовищную башку на груду истерзанных мёртвых тел. Омерзительная вонь почти сшибает с ног, даже у Отца Богов мутится в голове. Эх, как хотелось бы взмахнуть верным Гунгниром, отправив неотразимое копьё в один краткий полёт, раз и навсегда прервав бытьё чудовища; но нет, нельзя. Как говорится, плох тот гость, что начинает хозяйских собак бить.

Дальше, ещё дальше. Змеёй вьётся подземный тракт, кидается то вправо, то влево. Вот осталась позади последняя река Гьёлль, вот вздыбились к тонущему во тьме потолку пещеры железные врата, испещрённые железными же черепами. Мёртвые гномы ковали их, по слову могущественной Хель, и за то она не отдала тела их на растерзание Гарму.

Здесь, у врат Хель, стоит неусыпная стража. Серые фигуры с чёрными провалами глазниц, сжимающие в худых, но — ведомо Одину — очень сильных руках заржавленные копья. Четверо воинов заслоняют дорогу Отцу Богов.

— Прочь! — Слейпнир поднимается на дыбы.

Из раззявленных безгубых и беззубых ртов вырывается только сипение. Покрытые ржой наконечники копий смотрят в грудь Старому Хрофту; стража Хель не знает ни страха, ни боли. Их можно только изрубить на куски.

— Передайте вашей хозяйке, — владыка Асгарда с трудом смиряет ярость, — что я, Один, явился к ней по важному делу. Пусть она велит вам отпереть ворота и пусть порадуется, что я не прикончил всех и каждого из вас вторично!

Четыре серых безволосых башки сдвинулись, словно их обладатели о чём-то шептались. А потом створки чёрного железа бесшумно разошлись.

(Комментарий Хедина: в своё время мне пришлось изрядно повозиться с посмертием тех, кто согласился быть принесёнными в жертву Болотным Видящим; по большей части безнадёжно больных и умиравших людей. Тогдашний я колебался куда меньше, цель не оправдывала средства, но скорее зависела от имевшихся средств. Тогда мне пришлось обмануть Яргохора, Водителя Мёртвых, спасая доверившихся мне от ужасов Нифльхеля…

Мрачный бог, свершивший жуткие злодеяния в Первый День Гнева, от которых реки действительно текли кровью, изгнанный за это из Обетованного и поставленный водить караваны мёртвых по Тёмному пути, на самом деле давно тяготился ненавистной участью. Когда-то, писалось в трактатах, он мученически лишал жизни всякого, кто оказывался у него на дороге; потом ярость сменилась глухой апатией. Мне тогда пришлось создавать фантомы, «призрачные призраки», замаскированные под души ушедших в небытие; а души настоящие, потратив уйму сил и жертвенных животных, провести тайными тропами Упорядоченного в такой мир, где на самом деле имелось нечто вроде «рая», о котором рассказывают поклоняющиеся Спасителю. До сих пор с трудом верится, что уловка удалась, но — Яргохор тогда, похоже, относился к своему делу без особого рвения.)

Нифльхель. Многие множества попадают туда, а вот обратно возвращаются считаные единицы. За вратами чёрного железа — бесконечные залы, залитые ровным серым светом. Невесть, откуда он берётся — Солнце ведь сюда не проникает. Унылые гряды невысоких холмов катятся от края и до края, сколько может окинуть глаз. Кое-где высятся купы смертных древ, низких, развесистых, ветки напоминают жадно протянувшиеся руки. Отец Богов не сомневался, что при нужде эти руки окажутся очень даже цепкими.

В стране Хель струятся неглубокие ручейки, из них мёртвые утоляют жажду. Или её видимость. Слейпнира они по-прежнему не видели, а Старый Хрофт старался не смотреть на бесчисленные легионы душ, навеки замкнутые в подземной темнице. Безрадостно их бытие, но таков закон. Быть может, после Рагнаради…

Так или иначе, он гнал своего восьминогого жеребца всё дальше и дальше, чутьём находя верный путь — туда, где высился исполинский трон великанши Хель.

Никто не преградил ему путь, серая стража вся куда-то исчезла. Лишь множество серых призраков, бродящих с места на место. Правда, и тут находились сильные духом — Отец Богов видел могучего и после смерти старика с белой бородой до пояса, к нему льнуло несколько призраков-ребятишек. И, проносясь мимо, Старый Хрофт уловил краем уха:

— Ничего, ребятки, хуже-то уж точно не станет. А я вам пока вот что расскажу, такую сказку. Отправился как-то раз могучий ас Тор, сын Одина, в Ётунхейм…

Ребятишки замерли, по привычке ещё живых раскрыв рты, и уставились на старика.

Отец Дружин ощутил, как горят щёки. Нет, он ничего не может сделать, сильному — жить, слабому — нет, а иначе не останется ни слабых, ни сильных, но… Почему так, почему, почему так?!

(Комментарий Хедина: ничто человеческое никогда не было чуждо Старому Хрофту. Я помню его воспитанниц, когда он, покинув на время Восточный Хьёрвард, переселился в Северный. Уж не эти ли воспоминания подталкивали его?)

Многое видел он, пока скакал через серые пределы Нифльхеля. Видел самые разные души, слышал обрывки самых разных историй. Видел обречённо бродящих одиночек — и, напротив, сбившиеся вместе большие кланы.

Две старых женщины протягивают друг к другу бесплотные руки, на бледных губах — подобие улыбки.

— Бабушка!

— Вот и ты, внученька. Что ж, вижу, вижу, славно прожила. Правнуков я сама помню, а потом-то?

— А что ж потом-то, бабушка? Сама правнуков дождалась, старшую правнучку замуж отдала — да и сюда, к тебе. Скучала по тебе, бабушка. Ох… говорю с тобой, словно… словно вчера расстались… Мы ж в Хель, мы ж…

— Не бойся, внученька. Тут так оно и есть, говорим, словно вчера расстались. Тут только так и говорят. Ну, рассказывай, рассказывай, что там после меня-то приключилось, да ничего не упускай!..

Скорее, Слейпнир, скорее! Лучше биться с гримтурсенами, лучше висеть, пронзённым собственным копьём, чем слушать этот негромкий полушёпот, разговоры тех, кто «недостоин Валгаллы».

…Но вот остались позади серые холмы, а впереди вдруг сгустился самый настоящий подземный лес. Из него струится поток, по берегам поросший густым мхом. Слабо и почти неразличимо, но проявляются краски. Чуть-чуть зелёного, чуть-чуть коричневого, едва заметно, робко. Подземное царство — не место для них, но они всё-таки есть, словно тщась подать заключённым здесь надежду, сколь угодно слабую и отдалённую, но надежду.

Из леса навстречу Одину появилась женщина, в тёмных одеждах до самой земли. Великанского роста, лицо ало, словно сырое мясо, а ниже губ — синюшно-зеленовато, словно охваченное гниением.

— Приветствую тебя, Хель, — Старый Хрофт сошёл с седла.

Ничего не ответила владычица царства мёртвых, лишь сделала Одину знак, веля следовать за собой. Пешком шли они через лес, и тянулся он на лиги и лиги, хотя со стороны серых равнин казался совсем небольшим.

Множество ужасов видел Старый Хрофт по пути — ибо на ветвях висели раскачивающиеся трупы, повешенные за шею, но живые по воле Хель. Другие корчились, пронзённые стволами и ветвями молодых дерев, проросших сквозь их тела. Стоны и скрежет зубовный оглашали чащу; а дальше Отцу Богов открывались новые и новые страхи, ибо там мёртвые терпели вечную муку, сдавленные корнями так, что из тёмной земли виднелись только их искажённые страданием лица. И глаза их с ненавистью провожали Старого Хрофта, ибо по воле Хель он сделался всем видим.

Хель молчала; блюдя достоинство владыки Асгарда, молчал и Отец Дружин.

Бесконечным казался их путь сквозь лес мучений; неисчислимое множество недостойных Валгаллы претерпевало там пытки, напрасно взывая к повелительнице мёртвых и умоляя о пощаде.

Одно лишь заметил Старый Хрофт — здесь было очень мало женщин и совершенно не было детей.

Молча вела его Хель, долгой извилистой тропой, и за каждым поворотом открывались новые терзания, предназначенные ею для доставленных в её власть.

Угрюмо молчал Отец Богов, лишь крепко сжимая верный Гунгнир — ибо множество узников взывало к нему, вопило и кричало, проклинало и молило — всё вместе. Хель же словно наслаждалась всем происходящим, нарочито медленно шагая по извилистой тропе.

Насмешкой казались теперь те слабые отблески цвета и красок, что встретили Старого Хрофта, когда он только подходил к жуткому лесу. Словно специально позволила им Хель проявиться тут, зная, что от этого только возрастут муки заключённых в лесной чащобе.

Но всему приходит конец, настал он и лесу мучений. Хель и Один выбрались под серый полусвет, и великанша ускорила шаг. Так огромна была она, что Отец Богов принуждён был сесть в седло. Дочь Локи бросила на него насмешливый взгляд, но владыка Асгарда не моргнул и глазом. Он тоже мог бы принять облик великана, но предпочитал оставаться тем, кем всегда.

Немного погодя Хель словно поняла, что смешно и стыдно ей идти пешком перед Отцом Богов, словно она — служанка, ведущая под уздцы господского коня.

— Зачем явился владыка живых в царство мёртвых? — спросила она, останавливаясь.

— Об этом не беседуют на дороге, — ответствовал Отец Богов. — В твои залы отправимся мы, и там, как положено вековым порядком, владыка Асгарда станет говорить с распорядительницей Нифльхеля.

— Будь по-твоему, — отмолвила Хель, словно удивлённая твёрдым голосом хозяина Гунгнира.

Дальше пустились они и шли, пока впереди не поднялись стены огромного дворца Хель, Эльюднира. Как и врата Нифльхеля, выкованы они из чёрного железа, множество мёртвых голов украшает их, глаза их горят зелёным огнём, а из раскрытых ртов стекает зелёная слюна. Мертвы они, отрублены и отделены от тел, однако продолжают таращиться на входящих в ворота, клацая острыми зубами.

Отец Богов шагнул через порог, не глядя на жуткие трофеи.

И вновь показалось ему — Хель разочарована, словно ей хотелось, чтобы гость её спросил бы, что это за головы и почему оказались здесь?

В огромной пиршественной зале стояли бесчисленные пиршественные столы, а за ними собрались знатные мертвецы — многие из сражённых Тором гримтурсенов, почитавшихся первыми силачами народа великанов. Множество взглядов упёрлось в Отца Богов, взглядов, исполненных несказанной ненависти. По странному капризу Хель, мёртвые в её зале имели вид несвежих трупов; ужасные раны, нанесённые Мьёлльниром, представали во всей красе.

— Сядь, Отец Богов, и вкуси моего угощения.

— Не может живой принимать яства в доме мёртвых, ведомо тебе это, Хель.

— Что ж, — усмехнулась великанша, — коль скоро ты так страшишься меня, владыка Асгарда, давай скажем друг другу то, что хотели.

— Не знал, что у тебя тоже есть речь ко мне, дочь Локи.

— Есть, Отец Богов. Но, как положено хозяйке, я заговорю, лишь выслушав тебя, бог Один.

— Будь по-твоему, Хель. Я здесь, чтобы предложить тебе союз.

— Союз? — искренне удивилась великанша. — Но разве я не выполняю усердно твою волю, владыка Асгарда? Разве не твоим словом поставлена я править Нифльхелем, принимая тех, кто недостоин Валгаллы? Разве не я покорно несу свою службу множество веков, и никто из асов не слыхал от меня ни слова жалобы? Разве не ко мне сходят трусы, убийцы, мучители, предатели, изуверы? Разве не я делаю так, чтобы их настигла справедливость хотя бы здесь? Всё, что творится в Нифльхель, творится по твоему слову, всемогущий Один.

— Тогда, — сказал Отец Богов, подозревая расставленную ему ловушку, — тебе не составит труда, как моему верному союзнику, исполнить мою просьбу, совсем пустяковую.

— Уж не хочешь ли ты сказать, — усмехнулась Хель, — что твой старший сын перебил всех лучших воинов у племени великанов, остался без достойных противников, и ты явился ко мне просить, чтобы я отпустила бы в мир живых, скажем, Гейррода или Хрунгнира?

— Нет, о дочь Локи, — ответил Старый Хрофт. — Мне всего лишь надо, чтобы отряд твоих воинов присоединился бы к ратям Асгарда и всех остальных семи царств. Ибо на наш мир двигается новый, неведомый никому ранее враг, и только совокупно мы можем оказать ему отпор.

И владыка Асгарда поведал Хель многое из того, что сам знал о Семерых.

Великанша слушала его, не перебивая.

И, когда закончил Отец Богов, очень долго молчала страшная великанша. Молчали и мёртвые, собранные в её зале, и все они смотрели на Старого Хрофта, словно только и ожидая приказа, чтобы броситься на него и растерзать.

— Что ж, — наконец сказала Хель, поднимая взгляд на Отца Богов, такой, что ему захотелось немедля пронзить её Гунгниром, не думая о последствиях, — один раз ты, Один, обрёк меня на существование в залах мёртвых…

— Ты согласилась, Хель.

— Я хотела жить. И была ещё очень молода. Я была уверена, что Тор убьёт меня, стоит мне отказаться. Что случилось бы, откажись я? А, Отец Богов? Что случилось бы со мной тогда?

— Если я дам тебе честный ответ, поклянёшься ли ты дать своих воинов для моей рати?

— Нет, — покачала она жуткой головой, — не поклянусь. Тор сразил бы меня, не поколебавшись ни мгновения. Хотя я не выбирала ни родителей, ни доставшегося мне облика. Истинного облика, конечно же. От отца я унаследовала способность менять внешность.

— Не знал, — отрывисто бросил Один.

— Теперь знаешь, — пожала плечами великанша. — Я без слов приняла уготовленную мне участь, потому что знала — иначе меня ждёт мгновенная смерть. А я, о Старый Хрофт, хотела жить. Даже здесь, в царстве Смерти.

— Ответь на мой вопрос, Хель.

— Ты плохо просишь, Отец Богов.

— Скажи мне, чего ты хочешь, великанша.

— Что я хочу… — медленно повторила Хель. — Я хочу, чтобы один из асов сошёл бы в Нифльхель.

— После грядущей битвы — кто знает? — к тебе могут отправиться все асы. И все великаны. И вообще все, кто живёт в семи царствах.

— Ты не понял, Отец Богов. Мне не нужны мёртвые. Даже мёртвые боги. Я желаю, чтобы кто-то из асов живым сошёл бы в моё царство и стал бы моим супругом.

«Ты обезумела», — едва не вырвалось у Старого Хрофта.

— Он никогда не увидел бы моего истинного облика. Для него я сделаюсь молодой и прекрасной.

— Но асы должны вкушать яблоки бессмертия, — только и нашёлся Один. — Яблоки вечной молодости, из неиссякаемой корзины Идун.

— Не так уж далека дорога от Асгарда до моих залов, — пожала плечами Хель. — Отряди одного из своих слуг привозить яблоки для моего супруга хоть каждый день.

— Откуда тебе ведомо, что они сохранят свою силу в твоих залах? — вывернулся Отец Богов.

— Тогда он сможет покидать мои владения на краткое время, достаточное, чтобы съесть яблоко, — не растерялась Хель. — Конечно, если он поклянётся нерушимой клятвой — муками Нифльхеля, например — вернуться ко мне в оговоренный срок.

— Ты обо всём подумала, — угрюмо сказал Старый Хрофт. — Но что станет с детьми от вашего союза?

— Подобно Ньёрду и Скади, они смогут половину времени жить в Асгарде, а половину — со мной в Нифльхеле.

— И ты думаешь, они будут там счастливы?

— Да, — кивнула Хель. — Дети принимают мир таким, как он есть. До того мига, как они узрят равнины Иды, они будут счастливы со мной, их матерью. В конце концов, их судьба будет ничем не хуже моей.

— Я не стану неволить никого из асов! — не выдержал Старый Хрофт.

— Тогда не жди от меня помощи, — пожала плечами Хель. — Я ничего не теряю.

— Ты можешь потерять всё, и даже жизнь, если мы будем разбиты!

— Это ещё неизвестно, — криво ухмыльнулась Хель. — Надзирающих за царствами мёртвых всегда недостаёт.

(Комментарий Хедина: однако она оказалась неправа…)

— Асы — дети мне, но неволить я никого не стану, — повторил Отец Дружин.

— Это твоё дело, великий Один. Цену мою я сказала.

— Сурт не торговался, кстати. Он согласился сразу.

— Значит, такова была его цена. А моя иная. Так что же ты ответишь мне, Ас воронов?

— Твоё желание будет оглашено. Асы соберутся на тинг. В этом я клянусь тебе нерушимой клятвой, собственными священными браслетами.

— Клятва твоя принята, бог Один.

— Готова ли ты поклясться тоже, Хель? Что если сыщется такой ас, что вызовется стать твоим мужем, ты выставишь своё войско?

— Я клянусь, — просто сказала великанша. — Не знаю, за какую вину ты покарал меня вечным заточением в этом жутком месте, почему мне запрещено видеть солнце, горы и небо, но я клянусь помочь тебе. Того же аса, что согласится разделить со мной трон Нифльхеля, я буду любить больше жизни.

Они оба встали.

— Тогда прощай, владычица Хель. И помни о своём обещании.

— Прощай и ты, Отец Богов. Не забудь и ты о данной клятве.

(Комментарий Хедина: Страна мёртвых… не скажу, что это крайне занимало б меня в пору юности Поколения. Теперь же я думаю об этом всё чаще и чаще. О тех, кто угодил туда, обречённых на вечное заключение. Не все души достаются Великому Орлу, не все попадают в загадочную бездну Спасителя. Немалая доля остаётся и в таких вот нифльхелях. Что-то подсказывает мне, что не всё так просто с собственным царством усопших и в самом Хьёрварде. В конце концов, Хьёрвард один, хоть и весьма важный мир, и едва ли Яргохор с Яэтом навечно оказались бы прикованы к нему. Когда-то я рассказывал Хагену, что следить за бывшим царством Хель желающих не нашлось, и в конце концов там оказался Яэт, Размышляющий Бог. Сейчас я понимаю, что, скорее всего, Молодые Боги каким-то образом слили Нифльхель с другими подобными местами в других мирах — иначе Яэту просто не было бы смысла сидеть только в одном мире, бросив на произвол судьбы прочие…

Здесь кончаются железные страницы, дальше вновь идёт пергамент и торопливая рука Отца Дружин.)

VIII

Советы мои,

Лоддфафнир, слушай,

на пользу их примешь,

коль ты их поймёшь:

дружбу блюди

и первым её

порвать не старайся;

скорбь твоё сердце

сожжёт, коль не сможешь

другу довериться.

Асгард встретил своего Владыку непривычной пустотой. Асы покинули его, собирая рати людей и гномов, светлых эльфов и всех прочих народов, что согласны были выйти на бранное поле.

Долгим выдалось странствие Старого Хрофта. Не только залы Хель открывались ему, но Слейпнир скакал по странным дорогам, где небо сперва сжимается до узкой полосы у всадника над головой, а затем вновь расходится. Неведомые моря, где плещутся непростые волны, отделяют Большой Хьёрвард от этих земель, и Один подозревает, что и солнце тут светит совсем иное — но и здесь сыскались те, кто чувствует приближение Семерых и готов сразиться вместе с Асами.

Правда, при этом Отца Богов у ворот его собственного зала встретила не кто иная, как Лаувейя. Рядом с ней напряжённо переминался с ноги на ногу Локи. Выглядел бог огня так, словно к спине его меж лопаток остриём приставлен кинжал.

— Великий бог Один… — великанша низко поклонилась. Она сейчас приняла свой истинный облик, возвышаясь над Отцом Богов подобно башне.

— Приветствую тебя, Лаувейя, в Асгарде, и рад, что ты решила прийти.

— Многие великаны Ётунхейма послушали меня и тоже будут сражаться под твоим водительством. Под твоим водительством, однако они поднимут свои собственные стяги. И поднимут их выше твоего.

Это было, конечно, оскорблением. Но Старый Хрофт промолчал ещё тогда, в стране великанов, когда мать Локи первой пришла ему на помощь во время тинга у гримтурсенов.

— Пусть поднимают какие угодно стяги и так высоко, как только смогут, — подавляя гнев, сказал Ас воронов. — Этот урон моей чести я постараюсь стерпеть.

Локи только вытаращил глаза.

— Благодарю и восхваляю великого Одина, — вновь поклонилась хекса. — Мои сторонники-гримтурсены помнят и твоё обещание, Отец Дружин, пригласить их всех на пир. Как только ты дашь слово, они немедля пожалуют сюда, с оружием и при доспехах, готовые к бою.

— Впустить великанов в Асгард?! — пробормотал потрясённый бог огня.

— Кажется, ты тоже принадлежишь к сему роду, сынок, — холодно сказала Лаувейя. Локи отвернулся, заскрежетав зубами.

— Сколько же придёт гримтурсенов, Лаувейя?

— Много тысяч. Но далеко не все и даже не половина того, что может выставить Ётунхейм. Большинство сочло, что не встанет рядом с асами, великий бог Один. Прости меня за горькую правду.

— За правду не просят прощения. Что ж, тогда мы накроем столы тут, на равнине, в виду стен Ас…

— Нет, о великий бог, — вдруг перебила Лаувейя. — Мои сородичи особо оговорили, что согласны пировать лишь в твоём зале, где высится твой трон, в Валгалле.

— Они лишились рассудка! — завопил Локи. — Мать, отчего ты не вразумила их?!

— Они не согласны ни на что меньшее, — холодно отчеканила Лаувейя. — Пир в Валгалле. И Тор должен прислуживать им за столом, наливая в их кубки хмельного мёда.

Локи безнадёжно махнул рукой и сделал движение, словно собираясь уйти.

— Куда заторопился, сынок?

— Собрать землекопов, — ядовито отозвался бог огня, но шаг послушно замедлил. — Ибо нам придётся насыпать очень много курганов, и притом весьма высоких. Могильных курганов, разумеется. Ни один гримтурсен не переживёт подобного пира, так же как Тор — не переживёт подобного унижения.

— Надеюсь, могучий Ас воронов не даст пролиться ничьей крови? — подняла бровь троллквинна. — Не так ли, достойный Один?

— Скажи же! Скажи ж ей! — не выдержал Локи. — Она мне мать, но с тобой мы смешали кровь! Я, гримтурсен по крови, не могу снести этих издевательств, как твой младший брат — не могу! Тор перебьёт их всех, и этим всё закончится, Отец Дружин!

— Понятна твоя забота, Локи, мой младший названый брат, — медленно сказал Старый Хрофт. — Лаувейя, передай великанам сие: Один, владыка Асгарда, благодарит их за союз и, верный своему слову, зовёт их на знатный пир. Здесь, под крышею Валгаллы. И я сам, я, Отец Богов, стану прислуживать им и наливать им хмельного мёду. Согласна ль ты с этим?

Со щёк троллквинны сбежала кровь.

— Что я слышу?! Ты так любишь своего старшего сына, что, спасая его честь, готов втоптать в грязь свою собственную? И не ты ли, великий Один, совсем недавно убеждал меня, что никогда, ни за что ты не замараешь своей че…

— Остановись, великанша! — загремел Старый Хрофт. — Отнеси мой ответ великанам. Что же до чести моего старшего сына… Тору случалось одеваться женщиной, и я не спасал его достоинство в том деле, когда пропал Мьёлльнир. Но Локи, мой младший названый брат, с которым мы смешали кровь, прав: великаны рискуют угодить вместо праздничного пира на собственную тризну. Ибо даже весь Ётунхейм, собравшись вместе, не одолеет Тора. Ему написана на роду смерть от совсем иного врага.

— Да будет так, — после долгого молчания ответила Лаувейя. Она поклонилась Одину: — Дозволь тогда мне удалиться, Отец Богов. Я передам великанам твои слова. И пусть готовят пир.

— Пир будет готов, — посулил Ас Вранов.

…И что это был за пир! Столы Валгаллы ломились от невиданных яств и лакомств, мясо огромного вепря Сехримнира жарилось на десятках и сотнях вертелов, и — о, чудо! — его хватало на всех. Едва рассевшись на длинных скамьях, гримтурсены — а их и впрямь явились многие тысячи — дружно подняли пустые кубки.

Легко неся на плече бочку хмельной браги, вперёд выступил сам Отец Богов, и гримтурсены оцепенели от изумления, когда увидели, кто собирается прислуживать им. Лаувейя шла рядом с ним с расшитым полотенцем, утирая стол, если из огромного ковша проливалась хотя бы капля.

— Гости гримтурсены! — громко провозгласил Старый Хрофт, и голос его слышал весь Асгард. — Спасибо вам, что пришли пытать удачу на поле брани. Битва близка, это говорю вам я, Один! Однако она, хоть и близка, но пока что не наступила. Ешьте поэтому, ешьте, пейте и веселитесь! Мяса и пенной браги хватит на всех. Поднимайте ваши кубки, я сам, своей рукой налью вам хмельного, веселящего душу!

В молчании смотрели сперва гримтурсены, как обходит Старый Хрофт бесконечные ряды столов, как наливает из словно бы бездонной бочки брагу, наполняя один кубок за другим. Быстро и споро шло дело у Отца Богов, и не заметили великаны, как половина чаш была уже полна.

Только тут возвысил голос один из гримтурсенов, придя в себя:

— Желали мы, чтобы прислуживал нам за столом рыжебородый Тор, но не ты, великий Ас воронов! Тебе мы не желали нанести оскорбления. Почему же Тор прячется? Мы все знаем, что в час нужды он оделся женщиной, плясал и пел, как муж женовидный — отчего же сейчас его нет?

Глаза Лаувейи метнули молнии.

— Негоже, Гриммолд, в доме хозяина, на пир явившись, вопрошать такое! Великую честь оказывает тебе владыка Асгарда, из своих рук наполняя твой кубок! Никому из гримтурсенов доселе не выпадало такого, а потому прерви свои речи, или узнаешь, что я, хекса Лаувейя, умею укорачивать языки не хуже иных мужей!

Великаны дружно захохотали. Красный как вареный рак, названный Гриммолдом туре вскочил, замахнувшись дубинкой на троллквинну.

Отец Дружин заметил лишь кривую яростную ухмылку хексы. Меж её рук блеснуло пламя, и, широко размахнувшись, она метнула пылающий огненный шар прямо в голову турса.

— Ы-ык!

Пламя охватило голову и плечи незадачливого великана, запахло палёным… но Лаувейя одним мановением руки заставила огонь потухнуть.

Великан так и остался стоять, громко икая от страха. Волосы, усы и борода исчезли, кожа сделалась красной, словно крашенная пурпуром.

— Сядь, Гриммолд. Здесь пир, блюди вежество, — Лаувейя больше не глядела на забывшегося собрата. Другие гримтурсены взирали на неё с явным одобрением. Их вожак показала, что никому не позволит перейти себе дорогу.

— Пируйте! — провозгласил Старый Хрофт, словно ничего и не случилось. — Пируйте, как не пировали никогда, и не отказывайте себе ни в чём!..

* * *

— Ни в чём не отказывайте, — это, отец, пожалуй, сказано было уж слишком смело, — Бальдр казался озабоченным, но глаза его смеялись. — Вот уж никогда не думал, что придётся вытаскивать из-под столов Валгаллы упившихся турсов или отгонять их от Идун, в то время как супруг её, Браги, видите ли, «встретил истинных слушателей своих вис» и читал им в другом углу!

Отец Дружин усмехнулся. Побитая посуда, переломанные скамьи и разлитая брага — малая цена за союз с Ётунхеймом. Ну и три дюжины драк, пяток поединков «до первой крови» — всё это можно не считать.

Тор ведёт к Асгарду рати гномов. Ньорд поднял светлых эльфов и народ Ванахейма, давно забывший былые распри. Из глубин памяти Отца Дружин поднялось почти забытое имя «Гулльвейг», но какое оно сейчас может иметь значение? Людские тысячи шагают по равнинам Большого Хьёрварда, с ними — Видар, Молчаливый ас и бог войны Тюр.

Ждёт в Муспелле сигнала чёрный Сурт.

Шесть царств наготове. Осталось последнее, седьмое.

Царство Хель.

Гуляки-великаны храпят на свежем воздухе по просторным дворам Асгарда. А ему, Отцу Дружин, предстоит собрать асов на тинг. Последний тинг перед битвой. Хекса Лаувейя снеслась с подругами-великаншами, оставленными двигать ледяные поля с исполинскими рунами, выложенными из чёрных камней; они передали весть — Семеро приближаются. Извне, по неведомым дорогам идут они, и остались считаные дни, чтобы Хьёрвард собрал бы всех, способных носить оружие.

Континенты огромны, многие месяцы пути потребовались бы армиям, если бы не он, Отец Дружин. Открыты тайные пути, сотни и тысячи пробираются лесными коридорами, за день оставляя позади недельные и месячные переходы.

Осталось последнее. Хель.

…Пробуждаются, протирают глаза великаны. Хеймдалль помогает пройти по Бифрёсту полкам смертных; всё большее и большее воинство собирается на равнинах Иды. Люди, разинув рты, глазеют на блистающие крыши Асгарда, о котором столько поётся песен. Их Бог позвал их, обещав всем павшим Валгаллу. Всем до единого. Кто погибнет в сражении и кто скончается потом, много лет спустя, дряхлым стариком, который раньше отправился бы к Хель.

Их двадцать четыре, асов и асиний, что собрались на тинг. Быть может, на последний тинг Асгарда. Пуста и тиха Валгалла; эйнхерии сочли, что в последний день хорошо бы вспомнить, как сражаться большими полками, а не только лишь в славных поединках один на один или трое на трое.

Тор, Тюр и Видар. Хеймдалль, Ньорд и Браги. Улль, Год и Бальдр. Фрейр, Вали и, наконец, Локи.

Фригг, Йорд и Сиф. Фрейя, Идун и Эйр. Лефн, Син и Сьофн. Вар, Фулла и Сага. Глин, Гна и Сигюн, жена Локи.

Далеко за стенами Асгарда словно шумит внезапно разлившийся здесь океан — это собралось бесчисленное воинство Митгарда. Младшие асы вернулись из дальних пределов Большого Хьёрварда, тамошние божки и боги, которыми не правил великий Один, тоже выступили на битву. Правда, не все — весёлый Шарэршен, например, решил, что в глубине его лесов он останется в безопасности.

Шесть царств дали свои воинства. И больше того — явились те, кого Отец Дружин позвал из дальних, странных мест, не подчинявшихся ему. Диковинные дороги вели туда, открытые лишь ему со Слейпниром. Хотя другие асы, быть может, просто не пытались пройти по ним…

Вот они — держащиеся особняком, причудливые и порой даже пугающие создания.

Золотистый получеловек-полуконь, с идеальным, мускулистым торсом и руками, что легко вырывали вековые стволы.

Полуженщина-полускорпион, лицом прекрасная, как сама любовь. Мягкие черты скул и щёк, улыбающиеся, несмотря ни на что, глаза. Торс скрывает скромная тёмно-синяя накидка с единственной серебряной цепью. Целительница, не иначе; тот случай, когда яд способен в малой дозе послужить и лекарством.

Лесной великан, с телом, покрытым древесной корою и мхом. Руки — словно сучковатые ветки. Он неспешно рассказывает что-то целительнице, и та смущённо краснеет, опуская глаза.

И другие, много других — причудливого облика, телесно схожих с асами почти что и нет. Древние Боги ближних и дальних мест, так или иначе, но признавшие главенство Асгарда, хотя почти никогда в нём и не бывавшие. Их сотни и сотни; невольно Отец Дружин мрачнеет, когда думает об иных, не менее сильных, но нетвёрдых духом — они предпочли укрыться, спрятаться, наивно полагая, что Семеро кого-то из них забудут!..

(Комментарий Хедина: а вот здесь Старый Хрофт ошибся. Я считаю, что к счастью. Многие из Древних Богов уцелели, хотя и лишь небольшая доля от первоначального. Вспомнить того же Шарэршена…)

— Асы и асиньи! — начинает Отец Дружин, и все собравшиеся мгновенно замолкают. Владыка Асгарда медленно поднимается с места, тяжело опираясь на копьё. — Настал час. Всё мыслимое сделано. Всё готово. Лучше уже не сделать. Но прежде, чем выступить навстречу врагу, нам осталось последнее. И, наверное, самое трудное.

Молчат боги и богини, нетерпеливо переминается с ноги на ногу неудержимый Локи.

— Шесть царств дали воинов. Даже Ётунхейм, даже Муспелль. Осталось последнее. Нифльхель.

— Моя дочь отказала? — не удержался бог огня. — Быть может, мне следовало отправиться к ней самому?

— Едва ли это помогло б, — сухо отрезал Один. — Хель не отказала наотрез, но выставила одно условие. Только одно — и она готова послать своё воинство.

— Какое же? — вновь выпалил Локи, несмотря на неодобрительные взгляды асов.

Один усмехнулся.

— Чего может желать правительница огромной и обширной страны, силами равная любому из нас, но обречённая на вечное одиночество?

На лице бога огня мелькнул ужас. Он понял первым.

— Хель желает обрести супруга из числа асов. Ни на что иное она не согласна, — каждое слово Отца Дружин падало, словно камень. — Я выторговал, что мы сами изберём того, кто отправится в Нифльхель. Но этот избранный может сделать сей шаг только добровольно. Я никого не могу обречь на столь ужасную участь своим лишь словом.

— Как же ты хочешь это сделать, Ас Вранов и старший брат мой? — Локи с трудом удерживался на месте. — Большинство асов имеет супруг и детей. Заключённый под сенью Иггдразиля брак не может быть расторгнут, ты это знаешь, великий Один!

— Локи прав, — подтвердила строгая Вар, богиня справедливости.

— Ты зря не взял меня в Нифльхель, — покачал головой бог огня. — Едва ли я был хорошим отцом для Хель, но всё-таки я им был.

— Именно что был, — сурово сказала Фригг. — Нет, Локи. Великий Один был прав, отправившись туда в одиночестве. Не по твоему слову, сын Лаувейи, Хель живёт там, где живёт.

— Владыка! — стройный юноша с огненно-рыжими кудрями, гордо приосанившись, вдруг выступил вперёд. У жены Локи, Сигюн, вырвался сдавленный стон.

— Владыка Один, — опускаясь на одно колено, повторил Нарви, сын бога огня и Сигюн. — Если на то будет твоя воля, я готов.

— Что ты говоришь, ведь Хель твоя единокровная сестра! — завопил Локи.

— Ньорд зачал Фрейю и Фрейра с собственной сестрой,[8] — возразил юный ас. — С родной сестрой, даже не единокровной. Я не вижу, что это помешало им всем жить в Асгарде и пребывать в большом почёте среди людей, поклоняющихся им. К тому же эта участь куда лучше той, что предсказала мне вёльва.

Нарви бестрепетно смотрел прямо в глаза Одина, и тот, вдруг смутившись, отвёл взгляд. Да, когда Локи совершит то, что должен совершить, месть асов будет поистине страшна. Валли, родной брат Нарви, будет превращён в волка, словно в насмешку над Ферниром, великим волком и тоже сыном Локи. Валли разорвёт Нарви на куски, и внутренностями несчастного сына Сигюн будет связан бог огня, перед тем, как Скади повесит над его лицом ядовитую змею.

— Позволь отправиться мне, Отец Богов, — настаивал Нарви. — Если этим я смогу искупить хотя бы малую часть вины моего рода перед асами, то пребуду счастлив до скончания времён.

Старый Хрофт обвёл тяжёлым взглядом тинг. Асы и асиньи избегали смотреть друг на друга. Фрейя плакала, роняя золотые слёзы, Сиф, закусив губу, подошла к Сигюн и осторожно, словно боясь обидеть, обняла несчастную.

Лик Локи был поистине страшен. Кулаки сжаты, и меж стиснутыми пальцами вырывались языки пламени.

Хеймдалль, Мудрый Ас, первым шагнул к нему.

— Мы с тобой ведь должны убить друг друга в день Рагнаради, — просто и безыскусно сказал страж Бифрёста. — Но выслушай меня, Локи, сын Лаувейи! Тот, кого так преданно любит чистая сердцем Сигюн, чей сын готов на вечное заточение в Нифльхеле, лишь бы помочь Асгарду, не может свершить то, что напророчила тебе вёльва.

— Пророчество её нерушимо, — тихо и с отчаянием ответил бог огня. — Я не знаю, о Хеймдалль, сын девяти матерей, что заставит меня сделать то, что я должен сделать. Но я не ищу снисхождения. И не стану прикрываться спиной собственного сына. Один, великий Один! Позволь мне отправиться к Хель. Быть может, я смогу уговорить её.

— Нет, отец, — сурово сказал Нарви. — Не стоит рисковать её гневом. Она предложила нам очень выгодную сделку. Я же постараюсь смягчить её нрав — быть может, даже смогу уговорить её отпускать меня на время сюда, в Асгард.

Долго уговаривали асы молодого Нарви подумать. Тор брякнул было, что можно кинуть жребий среди неженатых асов, но наткнулся на яростный взгляд Сиф и её поджатые губы — и поспешно отказался от собственных слов.

Оно и понятно, сын Сиф и пасынок Тора, Улль, как раз мог и вытащить роковую руну.

…Тинг приговорил. Опоздавший брат Нарви, Валли, краснел и бледнел, еле сдерживая слёзы, Сигюн, их мать, словно оцепенела, Локи потерянно бродил среди асов, никого не замечая и не узнавая.

…Нарви снарядили в путь. Асы один за другим подходили к нему, благодаря за смелость; каждый норовил вручить драгоценный подарок. Тор вручил ему собственный старый меч, которым владел, пока не получил Мьёлльнир; Бальдр отдал свою флейту, что способна возвеселить душу даже в самом мрачном подземелье; Фрейя сама надела ему на палец солнечное кольцо, где навек остался живой луч дневного светила.

Провожаемый благословениями, Нарви, в роскошных одеждах, увешанный драгоценностями, выехал из врат Асгарда. Вместе с ним отправились Локи, Сигюн, Валли и сам Отец Дружин. Времени почти не оставалось, Семеро приближались.

Нет нужды описывать их дорогу в царство Хель; за всё время пути они едва ли перекинулись и дюжиной слов. Сигюн молча плакала, стесняясь утереть слёзы, и не отпускала руку старшего сына; Нарви держался мужественно и, как мог, утешал мать, но его слов, обращённых к ней, не слышал никто, кроме неё самой, даже Локи. Валли, похоже, сгорал от стыда, что не вызвался сам, смотря на брата с ужасом и восхищением.

Локи вообще ни на кого не смотрел, а ехал, не поднимая взглядов от земли.

По воле Отца Богов быстро неслись они, без сна и отдыха. Старый Хрофт чертил руны, придающие силы и дарующие быстроту; владыка Асгарда редко прибегал к магии, но сейчас без неё было не обойтись.

Они оставили позади равнины Гнипахеллира, логово дремлющего Гарма (Сигюн лишь закрыла лицо руками), и в конце концов, обгоняя влачащиеся вереницы мёртвых, невидимые для них, достигли моста через Гьёлль.

Прислужница Хель, дева-великанша Модгуд, встретила их на середине. Далеко внизу бесшумно текли чёрные непроглядные воды Последней реки.

— Слава асам, и асинье слава! — учтиво приветствовала их воительница. — Слава Отцу Богов и владыке огня, слава его храбрым сынам и прекрасной супруге! Обязана вопросить — с чем пожаловали вы к вратам моей хозяйки?

— Передай владычице Нифльхеля, — медленно и торжественно ответствовал Один, — пусть готовит свадебный пир и варит брагу, пусть созывает гостей. К ней едет её жених и твой будущий господин, Нарви, сын Сигюн и Локи, и едва ли ас благороднее него пересекал когда-либо границы Страны Мёртвых.

Модгуд низко поклонилась.

— Исполню тотчас, — сказала она.

Вновь ехали они сквозь серые пространства, населённые душами тех, кто недостоин Валгаллы, и Сигюн постоянно плакала, а Локи скрежетал зубами, не дерзая даже бросить взгляда на неё.

Вот показался уже и Лес Мук, и Старый Хрофт решил свернуть, не желая множить горе несчастной жены бога огня — но тут пред ними появилась стройная девушка с огненно-рыжими кудрями, чертами очень похожая на Локи. Она была не выше других асов, а чёрный её наряд расшит был алмазами.

— Приветствую тебя, Отец Богов, — сказала Хель. — Приветствую тебя, отец мой Локи. Тебя, прекрасная Сигюн. Вас, Нарви и Валли, моих единокровных братьев. Моя привратница, Модгуд, передала мне весть, что поистине возвеселило моё сердце. Всё готово для пира, великий Один. Но скажи мне сперва, неужели…

— Приветствую тебя, могучая Хель, — бесстрашно сказал Нарви, шагая вперёд и низко кланяясь. — Я Нарви, сын Сигюн и Локи, и я приехал к тебе, дабы посвататься. Здесь, под этим платом, — свадебные дары.

Хель выпрямилась, тронула непокорные рыжие кудри. И засмеялась.

— Что ж, — сказала она, — Асгард держит слово. И вспоминает законы старины, когда не было запрета брать в жёны собственную единокровную сестру. Я принимаю твой дар, Нарви, сын Сигюн и Локи, и согласна стать твоей женой.

— Ты даже не взглянешь на поднесённое? — заметил Отец Дружин.

— Уж не боишься ли ты, что я откажусь от свадьбы, поскольку по тем же старым обычаям невеста обязана принять подарок жениха? — вновь засмеялась правительница Нифльхеля. — Не страшись, владыка Асгарда, ибо слово мёртвых — твёрже и крепче всего.

Она откинула платок с золотого блюда и воскликнула, даже не взглянув на сокровища:

— Я, Хель, дочь Ангрбоды и Локи, правительница Нифльхеля и хранительница усопших, беру тебя, Нарви, сын Сигюн и Локи, в законные мужья! И только конец мира теперь разлучит нас. Ты же, Отец Богов, получишь то, чего желал, отправляясь ко мне — моё воинство, из тех, что способны сражаться и при солнечном свете.

— Где же оно? — не удержался Старый Хрофт.

— Как ответил тебе чёрный Сурт? Пусть протрубит в свой рог сын девяти матерей, страж Радужного моста, и мы придём. А теперь… — и она протянула руку Нарви.

Молодой ас бестрепетно взял её — и в тот же миг Хель чудовищно изменилась. Исчезли рыжие кудри и румяные щёки, исчезли дивные смарагдовые глаза, она предстала великаншей, какой и была. Но лицо её было немолодым, щёки и лоб — алыми, как сырое мясо, губы и подбородок — чёрными, а ниже гнилостно-зеленовато-жёлтым проступала трупная плоть.

— Тебе не приходило в голову, великий Один, — вскричала она, сверху вниз глядя на Отца Богов, — что мёртвыми может править только мёртвая?

— Ты не мертва, Хель, — твёрдо сказал владыка Асгарда. — Меня ты не испугаешь и не обманешь.

— Я не мертва, воистину, — яростно прошипела великанша. — Но плоть моя умирает, так, как ты это видишь. Доставшееся мне от отца моего, Локи, сына Лаувейи, помогает, но ты видишь сам, что делается! Медленно, год за годом, век за веком, я превращаюсь в живой гниющий труп. И за это я тоже должна благодарить тебя, Отец Богов! Нифльхель пожрал меня, и он пожрёт любого, кто останется здесь на такой срок! Смотри, Нарви, жених мой, смотри хорошенько! Плоха та жена, что обманывает своего мужа. Я ничего не скрою от тебя.

Однако Нарви стоял, гордо вскинув голову и прямо глядя в глаза великанши.

— Я слышал тебя, могучая Хель, и я видел то, что ты пожелала явить нам. Но решение моё твёрдо и непоколебимо. В тебе есть хорошее. Ты добра — мёртвые у тебя обретаются в виде призраков, а не уродливыми трупами, как положено бы им.

— Откуда тебе это ведомо? — замерла Хель, и не только она — все воззрились на Нарви в немом изумлении.

— Великий Один, Отец Богов и владыка Асгарда, первый чародей среди асов, так учил нас, когда мы почтительно внимали его словам: подобное стремится к подобному, жаркие пустыни заполнены песком, а зелёные леса — цветущими деревами не случайно. Средь мёртвых барханов ты можешь встретить благословенный оазис, но в Нифльхеле оазисов не бывает. Если такова правительница сего края, то таковым надлежит быть и подданным.

— Почему? — спросила Хель. В мутных гноящихся глазах появилось что-то вроде интереса.

— В залах Валгаллы эйнхерии пируют и сражаются, в лесах на равнинах Иды забавляются они загонной охотой. Они — из плоти и крови, хоть и не совсем такой, какова была у них при жизни. Они не призраки. Так с чего бы мёртвым в Хель быть иным? Они недостойны Асгарда, быть может, но огонь одинаково сжигает дерево и в Митгарде, и в Свартальфахейме, и в Муспелле. Истлевшими трупами должны представать мертвецы в твоих владениях, вместо них же мы видим призраков, сотканных из тумана и выглядящих так, как в последние дни жизни. Женщины в обычных или даже нарядных платьях, старики с посохами, дети с игрушками.

— Разумны слова твои, — голос Хель дрогнул. — Спасибо тебе, великий Один. Спасибо тебе, милосердная Сигюн, и тебе, отец мой, что доставили мне такого жениха. Клянусь, что первый и последний раз видел ты мой истинный облик, и отныне… — зеленоватый туман окутал чудовищную фигуру Хель, а когда он рассеялся — там вновь стояла рыжеволосая и зеленоглазая дочь Локи, бога огня, но ещё частенько прозываемого весёлым богом. Ибо какое же празднество обходится без большого костра, без плясок возле него!

Молча стояли Один, и Сигюн, и Локи, и Валли, с ужасом внимая происходящему. Низко опустил голову Отец Богов, понимая свою вину.

…Недолог был свадебный пир. Даже всей великой силы, доступной Хель в её царстве, не хватило бы, чтобы вернуть прежний облик её гостям, какими они были до собственной кончины.

Сам Один соединил руки дочери Ангрбоды и сына Сигюн. И после этого они все простились с Нарви и Хель, его женой.

(Комментарий Хедина: я, скорее, ждал бы рассказа о загадочной Гулльвейг, которая, похоже, жива была в те времена. Или упоминания её среди обитателей царства Хель. Однако Старый Хрофт долго и с подробностями рассказывает о двух своих поездках в серые пределы; ему словно очень нужно было выговориться, признаться в совершённой несправедливости — которую он осознал уже много, много позже. Но царство мёртвых не могло оставаться без правителя или правительницы — а кого ещё мог сослать туда владыка Асгарда?)

IX

Советы мои,

Лоддфафнир, слушай,

на пользу их примешь,

коль ты их поймёшь:

с дурным человеком

несчастьем своим

делиться не должно;

ведь люди дурные

тебе не отплатят

добром за доверье.

Невесёлым выдался их обратный путь. Угрюмо молчал Локи, плакала Сигюн, растерянно глядел то на отца, то на мать испуганный Валли. Безмолвствовал и Отец Дружин, думая о предстоящей битве, но ещё больше — об оставшемся в подземельях сыне бога огня.

На половине пути враны Старого Хрофта принесли слово от Лаувейи.

«Торопись, владыка Асгарда. Семеро совсем близки».

…Когда Один выехал на знакомые и радостные равнины Иды, покрытые вечнозелёными лесами и кристально чистыми потоками, сердце его, поневоле тяжёлое, возрадовалось — казавшиеся неисчислимыми армии собрались у стен Асгарда.

Были там люди и гномы, эльфы и великаны. Были дружины северных белокурых берсерков и смуглых храбрецов с Юга, и никто не мог превзойти друг друга в воинском умении. Пришли короли Запада в сверкающей броне, и князья Востока в кольчугах, чьи островерхие шлемы, казалось, заполнили всё вокруг до самого окоёма.

Гномы были тут в тяжёлых латах, с огромными щитами и метательными машинами; эльфы с узорными луками, бившими при помощи чар аж на сотни шагов; и многие Древние Боги закатных, полуденных и восходных краёв пришли тоже, верные данному слову.

У самых врат Асгарда стояла Лаувейя, мать Локи, не обращая внимания на ревнивые взгляды Фригг — великанша заняла её место, место, где полагалось стоять знающей вежество жене, встречающей мужа из долгой отлучки.

— Торопись, Ас воронов! — выкрикнула она вместо приветствия. — Торопись! Семерым остался один день пути! На Боргильдовом поле ты встретишь их, вставших лагерем!

Боргильдово поле.

Оно и далеко, и близко. У разных племён оно известно под разными именами, но почти всегда имена эти связаны с колдовством. «Зачарованное место», частенько прозывают его. Из Большого Хьёрварда к нему ведёт множество троп, но лишь редкие из числа смертных могут ступать на них. Боргильдово поле — всюду и нигде. Оно не в пределах Большого Хьёрварда и оно не за его пределами, оно само — предел.

Через Боргильдово поле проезжают асы, направляясь в отдалённые части мира — ведущие через него дороги всегда короче обычных.

Границы поля упираются в густой лес, где нет ни троп, ни дорог. Если взлететь над ним, сидя в седле Слейпнира, то мало-помалу сам воздух сделается слишком тонок, чтобы держать волшебного жеребца, его копыта начнут проваливаться, словно в болотную жижу.

Откуда ж там возьмётся воинство Семерых?

— У них свои пути, неведомые нам, — словно прочитала великанша мысли Отца Богов.

— Что ж, тогда мы выступаем немедленно, — кивнул Старый Хрофт. — Там, на Боргильдовом поле, их и надлежит встретить. Иначе, проникнув в Митгард, они растекутся, подобно гною.

— Встретим их калёным железом, — мрачно сказал Локи.

— Асиньи не оставят мужей, — подхватила Сигюн, обычно кроткая и молчаливая.

— Асиньи не оставят мужей, — подтвердила и Фригг.

Отец Дружин размышлял недолго. От Семерых не убежишь и не скроешься. Можно только победить или погибнуть.

— Асгард опустеет сегодня, — негромко заметил бог огня, поняв мысли названого брата. — Здесь никого не останется.

— Верно, — кивнул Старый Хрофт. — Никого нельзя лишить чести сражаться в этой битве. Кроме только Нарви, твоего сына. Однако он, будучи в Хель, может оказать нам помощь куда большую, чем тысячи тысяч мечей.

Локи только отвернулся.

— Тебе есть чем гордиться, мой младший брат.

— Да, взять в жёны Хель — несколько более завидная участь, чем отдать собственные внутренности на путы для породившего тебя отца.

— Ты знаешь, что винить тебе некого, Локи. Пророчество вёльвы…

— Всё решило за меня! — взорвался бог огня.

— Оставим это, — решительно оборвал его Один. — Теперь всё это уже неважно, нам надо просто победить. Пророчества, знамения, предсказания — не больше, чем пыль под ветром, брат мой Локи.

— Хотелось бы верить, — угрюмо буркнул сын Лаувейи. — А то, знаешь ли, брат мой Один, вышло б несколько обидно кончить всё теми же кишками сына, примотавшими меня к камню.

— Поверь мне, брат Локи, — сказал Отец Богов, кладя руку тому на плечо, — поверь мне, что, пока не отгремела битва, нам не следует беспокоиться ни о каких пророчествах.

«А мне не стоит беспокоиться о зачатом от моего семени ребёнке, что носит Лаувейя».

Золотистый петух Гуллинкамби, что каждый день исправно будил героев Валгаллы, вдруг закричал в неурочный час, оглашая звонким голосом все окрестности Асгарда. И всё собравшееся воинство Большого Хьёрварда, Митгарда и других волшебных царств, все до единого живые существа услыхали этот крик.

— Пора, брат, — разом сказали друг другу Один и Локи.

(Комментарий Хедина: этот отрывок вообще собран воедино, что называется, «по глотку из таверны». Три разных руки, несмотря на небольшой объём, шёлк с выцветшими письменами, пергамент и опять же береста. Правда, всё это собрано аккуратно и скреплено надёжно, я бы сказал — с чисто гномьей аккуратностью. Старый Хрофт таки рассказывал, рассказывал о случившемся с ним, я был далеко не первым! Пожалуй, стоит осведомиться у него при случае, какая судьба постигла его предыдущих слушателей? Похоже, они очень хорошо умели хранить тайны, потому что даже наше Поколение ничего не знало о нём — а многие так и не узнали до самого конца, до падения Молодых Богов.)

Широко распахнулись врата Валгаллы, все пятьсот сорок врат, и из каждого выехало по восемьсот воинов. Эйнхерии готовы к бою. Хеймдалль высоко поднял свой рог, Гьялл, и затрубил — так, что его зов услыхали во всех семи мирах. Далёкого Ётунхейма достиг он, и ещё более отдалённого Муспелля; огласил он Свартальфахейм и Льёсальфахейм, царства гномов и светлых эльфов; пронзив толщу земную, проник он и в самое сердце владений Хель.

— Пришла пора Сурту и дочери Локи исполнить обещанное, — прошептал Отец Богов, но его не услыхал даже чуткий Сын Девяти Матерей.

Никого не ожидая, великое воинство двинулось по равнинам Иды, блеск золотых кровлей Валгаллы потускнел в отдалении. Впереди всех, в золочёном крылатом шлеме и панцире, на Слейпнире ехал Старый Хрофт, высоко поднимая ослепительно сверкающий Гунгнир. Наконечник заветного копья пылал, словно путеводная звезда.

Бог Один не оглядывается назад. Он никого не ждёт. Рог Хеймдалля прозвучал, как и было предска… стоп, вёльва предсказывала это для дня Рагнаради. Как и крик петуха Гуллинкамби, как и четыреста тридцать две тысячи воинов-эйнхериев, выехавших из залов Валгаллы.

Бог Один с глухой яростью сжимает пальцы на древке копья. Негоже ему, ведя в сражение величайшую из армий, что знал доселе его мир, вспоминать прорицания о совершенно другом. Не случилось Фимбулветра, небывалой зимы с жуткими холодами; по-прежнему ярко сияет солнце, и дети Локи, змея Йормунгад с волком Фенриром, по-прежнему пребывают там же, где и всегда.

Лёгкая рука ложится ему на плечо. Фригг улыбается супругу. Она тоже в броне, тоже вооружена. Двенадцать валькирий, двенадцать воительниц следуют за ней; их доспехи не отличаются от того, что надела богиня. И Старый Хрофт улыбается — это значит, что Фригг поистине простила ему этих дочерей, раз сама встала во главе их.

— Тебе идёт серебристое, моя Фригг.

Теперь её очередь улыбаться.

— А тебе — золотое, супруг. Не думай, я умею сражаться. Спасибо нашим воительницам, они не давали мне заскучать за прялкой.

— Да, не давали! — не удержалась самая младшая, Рандгрид. — Великая Фригг, отец, повергнет любую из нас!

Старый Хрофт улыбается в длинные усы.

— Храните её в битве, дочери мои. Я знаю, что могу довериться вам.

— Это мы ещё посмотрим, кто станет хранить кого! — задорно отвечает Фригг. — Не бойся, супруг мой, мы убережём тебя от всяческого вреда.

Все смеются. Смеются асы и асиньи, смеётся прекрасная Фрейя верхом на своём боевом вепре, Хильдисвини; смеётся воинственная Скади, жена Ньорда; улыбается кроткая Идун, надевшая кольчугу и взявшая в руки лук. Сдержанно улыбается широкоплечая и широкобёдрая Йорд, богиня земли, в руке у неё молот, как у её сына, Тора.

Даже на губах бледной Сигюн появляется тень улыбки; один лишь Локи остаётся мрачен и молчалив.

Вовсю хохочут молодые асы — Магни и Моди, сыновья могучего Тора, Улль, Хеород, младший сын Фригг и Старого Хрофта. Усмехается Валли, сын Локи, но глаза его полны мукой — он по-прежнему оплакивает брата Нарви, оставшегося у Хель.

…Вместо Бальдра, что должен был бы сойти в серые пределы, согласно пророчеству вёльвы…

Воинство идёт. Поднимается и опускается солнце, меняется мир вокруг, равнины Иды уступают место странной бесцветной дороге, за пределами которой — ничто.

Смертные и бессмертные идут в одном строю, плечо к плечу, и сама великая Фригг подает напиться стройному воину из рода людей, а коренастый гном делится куском дорожного хлеба с Хеймдаллем. Стражу Бифрёста не то, чтобы так уж нужен этот хлеб, но братство всех, кто идёт на Боргильдово поле — превыше всего. Мудрый Ас кланяется и благодарит, впиваясь зубами в протянутую краюшку.

Где-то в рядах великанов идёт сейчас Лаувейя, идёт непраздна; но, пока Фригг рядом, она не показывается.

…Однако поход всё длится и длится, а ни великана Сурта с воинством Муспелля, ни Хель с её серой стражей не видать. Неужели они отринули данные клятвы?!

Всё тревожнее и тревожнее лица асов, знающие, что войску не хватает ополчения ещё двух волшебных царств. Никто не дерзает задавать прямых вопросов Отцу Богов, даже Локи; но и без того взор владыки Асгарда суров и мрачен.

…Вот и оно, Боргильдово поле. Огромная равнина, окружённая стенами зачарованных лесов, куда нет хода ни конному, ни пешему. Здесь надлежит встать лагерем; хотя Отец Дружин и чувствует всем существом, что ожидание не окажется долгим. Семеро не хотят ждать.

…В вечерних лучах Один и Фригг стоят верхами на ведущей обратно к Асгарду дороге, окружённые молчаливыми валькириями. Последние отряды великого войска смертных и бессмертных прошли по ней, улеглась пыль, взбитая сотнями тысяч ног и копыт, а отрядов Муспелля и Нифльхеля по-прежнему как не было, так и нет.

Фригг коротко поглядывает на Отца Богов, у неё такое выражение, словно она порывается что-то сказать и никак не решается. Молчат и воительницы-валькирии, и тишина эта кажется тишиной тризны.

— Завтра утром, — наконец произносит Старый Хрофт, и никто не вопрошает, откуда ему известно это.

— Мы не дрогнем, муж мой, — тихонько говорит Фригг, гладя мужа по облитому кольчугой плечу.

— Мы не дрогнем. Но не хочется верить, что мы можем проиграть из-за слепых сил, которым очень нужны соответствия и равновесие. Семеро врагов — семь рун — семь царств — семь воинств…

Горечь в голосе Одина слишком уж заметна, понурились даже твёрдые сердцем валькирии — все, кроме младшей, Рандгрид. Она по-прежнему весела, страшная битва не пугает её, а о пророчествах и предсказаниях она не думает.

Всё ниже и ниже солнце. Вечерние сумерки заливают дорогу, она теряется, тонет в сгустившейся темноте. Отец Дружин думает о клятвах и долге, о старой ненависти и былых врагах, о том, как поступил бы он сам, явись к нему с просьбой о помощи те же Хель или чёрный Сурт.

Наконец он поворачивает Слейпнира. Последняя ночь перед битвой коротка, а Отца Дружин ещё ждёт военный совет.

* * *

От края и до края Боргильдова поля стоят рати Большого Хьёрварда. В лучах восходящего солнца сверкают их шлемы, доспехи и наконечники копий.

В середине, в первых рядах — копейщики-люди и щитоносцы-гномы. Перед ними, безо всякого строя — эльфы-лучники, они засыплют приближающегося врага стрелами, а потом уйдут назад, бить через головы панцирной пехоты по задним шеренгам неприятеля. Трудный манёвр, требующий выучки, и потому центром распоряжается бог войны Тюр. Подле него — слепой Год, что отличается, однако, великолепным слухом и может, даже лишённый зрения, узреть мысленным оком больше, чем иной обоими глазами.

Справа застыли массы конных воинов. Позади их — дружины гримтурсенов, там развеваются их гордые стяги, среди них — Лаувейи. Мудрый Хеймдалль и Локи отправились туда, они лучше других поймут строптивых ётунов.

Слева стоит самый причудливый полк — из тех Древних богов и божков, что вняли зову Старого Хрофта. С ними рыжебородый Тор с Мьёлльниром, в колеснице, запряжённой двумя круторогими козлами. Там же и Видрир, Молчаливый ас, он начальствует над отборными полками гномов, чей стальной строй не смог прорвать ни один враг.

За центром сплошной стеной собраны эйнхерии, они все взирают на Отца Дружин и ждут его приказаний. Верхом на Слейпнире, в броне и шлеме, стоит владыка Асгарда. Ему начинать сражение. Он вызовет вражеского предводителя на поединок, как положено от века.

За ночь никто не подошёл, не присоединился. Ни Муспелль, ни Нифльхейм. Клятвы забыты и отброшены. С врагами как с врагами. Им можно лгать, их можно предавать, обещания, данные им, ничтожны.

Старый Хрофт не сыплет пустыми угрозами «отомстить» или «посчитаться». Пять царств пришло на Боргильдово поле; двух не хватает, что ж, постараемся обойтись без них.

Далеко проникает взор Отца Дружин, дальше, чем смогли бы пробраться любые разведчики. Ведущий с Боргильдова поля путь стягивается в нитку, и там-то, на этой нитке, вдруг рождается движение. Слабое колыхание, словно туман под лёгким, легчайшим ветерком.

Потом там появляется свет. Яркая сияющая точка, небесная звезда, вдруг покинувшая высокие хрустальные сферы. Она растёт, ширится, вот это уже не точка, а небольшой круг, дневное светило, вдруг спустившееся на землю.

Отец Дружин поворачивает коня. Высоко подъят Гунгнир, копьё, не знающее промаха.

Наконечник копья, в свою очередь, наливается пламенем. Старый Хрофт чувствует незримое присутствие Локи, бог огня спешит на помощь.

Спасибо, младший брат.

Пламенный столб поднимается высоко над бесчисленными шлемами воинства Хьёрварда. Его видят все, кто собрался под стягами Асгарда, видят люди и гномы, эльфы и великаны, видят древние боги и видят эйнхерии. Умолкают разговоры, и бойцы выдыхают даже с каким-то облегчением — окончено мучительное ожидание, высасывающее душу, лишающее покоя. Все знают теперь — враг у ворот.

Семеро пришли.

И тотчас же за спинами воинства Большого Хьёрварда, в свою очередь, звучит рог. Хрипло, низко, страшно.

Оборачиваются задние ряды, оборачивается и сам Отец Дружин — по оставшейся за спинами войска дороге спешит ещё один отряд.

Черны воины в нём, в щелях меж частями доспехом ярится пламя. Огромный великан, чьи глаза — как уголья, возглавляет их, и над головой его подъят исполинский огненный меч.

Сурт, повелитель Муспелля.

Облегчённо вздохнула Лаувейя; пальцы великанши коснулись разложенных перед нею руниров — новых, специально для Семерых.

Семь рун на светлых дощечках — и против них пять на тёмных. Сейчас она достаёт из кожаного кошеля шестую руну. Последняя, седьмая, пока остаётся где и была.

Испуганно ржут кони. Расползается вокруг явственный запах серы. Огненные великаны идут молча, жуткие, одинаковые, словно големы, сработанные из чёрного вулканического камня, глаза — что обсидиан, за которым тлеющие уголья.

Их множество, многие сотни и тысячи. Над плечами покачиваются в такт тяжёлым шагам увесистые палицы.

Чёрный Сурт останавливается возле Отца Дружин, салютует вскинутым клинком, столб пламени взвивается почти до самых небес.

— Ты позвал, мы пришли. Мать Локи, я знаю, достала нашу руну. Укажи нам наше место в общем строю, великий бог Один.

— Хвала тебе, Сурт, владыка Муспелля, что почтил нас, что решил сражаться рядом с нами. Встань вот здесь, позади эйнхериев. Туда, где будет труднее всего, пошлю я вас.

Сурт молча кивнул.

— Пусть Мудрый Ас подаст сигнал. А твоё копьё пусть укажет, куда направить удар.

Шесть царств здесь. Шесть из семи. Может, подоспеет и Нифльхель? Или коварная дочь Локи всё-таки не сдержит данного слова, обретя супруга после многих веков одиночества?

(Комментарий Хедина: признаюсь, нелегко было всё это читать. Помня нашу первую встречу со Старым Хрофтом, его глубокое, беспросветное, всеобщее одиночество. Тогда мне казалось, что для него вообще исчез весь внешний мир, и существует он лишь потому, что не может сам прервать собственное бытие — это не во власти бога, пусть даже и бывшего. Сейчас я не знаю, что думать. Лицедейство никогда не числилось среди талантов Владыки Асгарда, но кто знает?..)

На огненных великанов косились с недоверием и страхом. Знаменит Муспелль, во множестве песен пелось, как Сурт, его владыка, явится и сожжёт в пламени весь мир. А вот смотри-ка, не остался в стороне, пришёл, встал под стяги Асгарда!

Но даже появление рати чёрного Сурта не привлекло к себе надолго; потому что ведущую из неведомой дали на Боргильдово поле дорогу всё увереннее заливал слепящий белый свет, поглощая всё — землю, лес по обочинам, не оставляя ничего, кроме лишь самого себя.

Отец Дружин и Мудрый Ас, сын Лаувейи и носитель Мьёлльнира, великаны, люди, эльфы и гномы — все до рези в глазах вглядывались в это сияние. Руки до боли сжимались на эфесах и древках, пот заливал лбы, холодело внутри. Пока враг неведом, он страшен вдвойне.

Сияние приближалось, оно уже прорывалось и на само Боргильдово поле. Свет залил полнеба, и вот наконец в нём проступили семь огромных фигур, истинных великанов, куда там гримтурсенам!

Хекса Лаувейя недрогнувшей рукой взялась за семь белых рун, готовая их двигать и перекладывать. Рядом с собой мать Локи положила небольшой кривой ножичек, отточенный так, что больно было смотреть. Он потребуется отворить её жилы и окропить руны кровью — когда придёт решительный момент.

Фигуры приближались, огромные, нависающие над всеми, над ничтожными червями, дерзнувшими бросить вызов истинным хозяевам мира. Свет поглотил всё, что за ними, Отец Дружин не мог разглядеть даже, следует ли за Семерыми их воинство, явленное ему в видении.

Семь исполинов, кажущихся самим воплощением Света, медленно, не торопясь, вступали на Боргильдово поле. Семеро — против неисчислимой армады, собранной против них. Они казались сейчас храбрецами, истинными героями, выходящими на безнадёжный бой, готовые сражаться за нечто, превыше их собственных жизней.

Медленно, неспешно, из облака слепящего света, стали проявляться фигуры и лица.

Пятеро мужчин и две женщины. Все с мечами в руках, вычурные клинки смотрятся нелепо на поле боя. Войско Хьёрварда затаило дыхание, вглядываясь в тех, против кого их позвал на смертный бой владыка Асгарда.

Нет, это не чудовища, не страшилища из кошмарных снов, не жуткие ходячие утробы с окровавленными клыками и когтями. Они высоки и стройны, тела их совершенны, лица — красивы и открыты. Они улыбаются и не прячут улыбок.

Остальных, явленных ему в видении — Ялини, Ярдоз, Ялвэн, прочие — он пока не видел.

Отец Дружин тронул поводья Слейпнира. Пришёл твой час, бог Один.

Ярко сияет наконечник Гунгнира. Земля гудит под копытами восьминогого жеребца. Подобно утренней звезде, он несётся — один — навстречу врагам, и Старый Хрофт чувствует, что настало время платить.

Платить за всю кривду и всю неправду, всё «меньшее зло», все увёртки и уловки, накопившиеся за долгие века власти над Большим Хьёрвардом. Что ж, муж не страшится ответить за содеянное. Лишь бы это спасло и сохранило других, отдавшихся его власти.

«Слишком поздно, бог Один».

Он помнит, он помнит этот голос! Но… никак не ожидал услыхать его именно сейчас. Гулльвейг! Проклятая ведьма, откуда ты взялась?! Впрочем, сейчас не до тебя, твои речи я больше не желаю слушать.

Семеро исполинов останавливаются. Взгляды их скрещиваются на Отце Дружин, и он ощущает, как рождается и растёт боль в груди — там, где плоть дважды пронзена остриём Гунгнира.

Владыка Асгарда сдерживает рвущегося вперёд Слейпнира. Великолепный жеребец тоже жаждет боя, ему, как и остальным, нестерпимо ожидание.

Бог Один привстаёт в стременах, высоко вскидывает копьё. Семеро решили показать себя великанами, готовыми легко передавить ничтожных насекомых, копошащихся у их ног? — что ж, у нас есть, чем ответить.

Наконечник Гунгнира чертит руны прямо в пыли под копытами Слейпнира. Сказано слово — и восьминогий конь со всадником становятся великанами сами. Теперь глаза Отца Дружин вровень со взглядами Семерых.

— Слушайте, явившиеся сюда без спроса! — громко восклицает Старый Хрофт, и огромное множество его воинов зажимает уши — глас великого бога оглушает и чуть не валит с ног. — Пусть тот, кто предводительствует вами, выйдет вперёд и примет мой вызов, как положено среди воинов, знающих, что такое честь!

Семеро не останавливаются, они продолжают идти. Взгляды их пронзают Отца Богов, точно копья — правда, не все. Один из Семерых, самый юный, с косицами на висках — Ястир, называла Лаувейя его имя — смотрит на Отца Дружин с чем-то, напоминающим сочувствие.

Владыка Асгарда не сомневается, что будет понят. В конце концов, к нему вторгшиеся обращались на его собственном языке, предлагая убираться из Хьёрварда на все четыре стороны.

Вперёд выступает один из Семерых, глаза его залиты сплошным белым светом и кажутся сейчас слепыми бельмами.

Его зовут Ямерт.

— Слушай, явившийся сюда с жалким своим воинством и называющий себя «богом»! — прогрохотало над полем. — Ты дерзаешь предлагать мне поединок? Ты, вошь? Ты привёл сюда на погибель тысячи и десятки тысяч доверившихся тебе глупцов; домой не вернётся ни один из них, если ты не выкажешь благоразумия. Ты надеешься победить нас? Нас, излюбленных Детей Творца, коим отдал Он всё сущее в управление, дабы мы избавили его от зла и слуг Хаоса?

Отец Дружин мимоходом подумал, что на Боргильдовом поле нет воды. Войску нечего пить, кроме лишь привезённого с собой в мехах и флягах. Кончать всё это надо как можно скорее.

— Принимаешь ли ты вызов, именуемый Ямертом?! — загремел он, и голос его тоже был слышен по всему необозримому полю, от края и до края. Это должно было пронять. Хвастливый Ямбрен, «повелитель всех ветров Упорядоченного», назвал Старому Хрофту своё имя и имя младшей сестры Ялини. Имени Ямерт владыке Асгарда узнать было неоткуда.

Сотканный из света великан не дрогнул, он словно ничуть не удивился — а, может, ему просто было всё равно.

— Не принимаю, — насмешливо бросил он. — Ты привёл тех, кто жаждет сразиться с нами? Что ж, превосходно. Пусть вздевают брони, пусть острят мечи и готовят щиты. Пришедшие с нами, признавшие наше право сумеют разъяснить вам… ваши пагубные заблуждения.

Великан Ямерт неспешно подался назад, и вместе с ним отступили шестеро его братьев и сестёр. А мимо них и как будто бы даже сквозь них потекло их собственное войско.

То самое, что Отец Дружин видел у Лаувейи. Почти то же самое; потому что самыми первыми на Боргильдово поле стали входить отряды инеистых великанов.

Бог Один протёр единственный глаз. Нет, никакой ошибки — вот он, стяг Груммога с огромным обоюдоострым молотом, излюбленным оружием силача. А вот и он сам, что-то кричит, размахивая чудовищным оружием…

И с ним великаны Ётунхейма. Много. Куда больше, чем тех, кто пошёл за Лаувейей и сейчас поднял свои стяги над войском Асгарда. Незваные гости поставили сородичей Локи в первые ряды. Что ж, этому Ямерту не откажешь в известной хитрости.

Отец Дружин не думал сейчас, как Груммог ухитрился найти дорогу в эти края, как сумел поклониться Семерым, и так, что они немедля приняли его под свою руку.

— Ты, значит, решился, ётун?! — рявкнул он, опуская Гунгнир так, что острие нацелилось прямо в грудь инеистому великану. — Что ж, ты мечтал сразиться, грезил о поединке — ты его получишь!

За спиной Груммога выстраивались тысячи и тысячи гримтурсенов, однако остальная масса собранного Семерыми воинства ещё не ступила на Боргильдово поле. Оно поневоле сжато сейчас в комок, более напоминающий толпу: ни строя, ни боевых порядков…

Слейпнир торжествующе заржал и сорвался с места. Ему нипочём земная тяга, серебристые искры летят из-под копыт, и Отец Дружин устремился прямо на застывшего с поднятым молотом Груммора.

Может, та же хитроумная троллквинна Лаувейя сумела бы что-то сделать, что-то сказать, устыдить соплеменников — но теперь уже слишком поздно. Вызов брошен, Ямерт не принял его, вытолкнув вперёд инеистого великана-гримтурсена; что ж, пусть Груммог пеняет на себя.

Затаившее дыхание воинство Асгарда увидело, как над равниной сошлись два призрака. Отец Дружин принял свой всегдашний вид, но сделал так, что его бесплотный двойник ростом в изрядный холм мчался рядом с ним, повторяя все до единого движения. И такой же бестелесный великан, но уже повторявший в мельчайших деталях предводителя гримтурсенов, поднялся на другом краю смертного поля.

Первую схватку и первую победу должны увидеть все.

Владыка Асгарда мог бы метнуть неотразимое копьё, даже не сближаясь с великаном, поднявшим обеими руками над головой свой исполинский молот. Гунгнир известен всем, все знают, на что он способен, но сейчас победить должно не копьё, а он, бог Один.

До великана оставалось две дюжины шагов, когда Старый Хрофт, словно тщась доказать, что имя это прилипло к нему по ошибке, легко соскочил со Слейпнира на всём скаку, и едва ли кто-то из смертных сумел бы повторить что-то подобное.

Замершее воинство Хьёрварда, сцепившая побелевшие пальцы Фригг, все двенадцать валькирий, Тор, Хеймдалль и остальные асиньи с асами, люди, эльфы, гномы и великаны — все увидели, как огромный молот низринулся вниз с быстротой молнии, оставляя за собой огнистый след, словно падающая звезда.

Старый Хрофт встретил оголовье молота собственным копьём. Сталь сшиблась со сталью, дождь серебристых и алых искр, — и во все стороны полетели раскалённые осколки гримтурсенова молота.

Гунгнир прошёл насквозь, превратив оружие великана в ничто. Можно было бы выпустить древко из руки, и волшебное копьё пронзило бы Груммогу голову; вместо этого, однако, Отец Дружин поднял его остриём вверх.

— Чем станешь сражаться теперь, храбрый туре?

Груммог тяжело дышал, с испещрённого морщинами лица, хотя по меркам своего племени он был вовсе не стар, катился пот. У великана остался лишь обломок рукояти. Всё прочее обратилось в золу и пыль, сгорело, не выдержав удара зачарованным копьём.

Но не таков был вожак гримтурсенов, чтобы отступать, даже сейчас, даже оставшись безоружным. Груммог взревел, отшвырнул бесполезный огрызок, и сорвал с пояса небольшой топорик.

— Вот этим? — усмехнулся Отец Дружин, легко уклонившись от богатырского замаха. Гримтурсена развернуло почти что спиной к Старому Хрофту и тот, недолго думая, метнул-таки Гунгнир — но метнул тупым концом вперёд.

Кто думает, что это очень просто, пусть попробует сам.

Гунгнир с тупым стуком врезался в толстый череп великана, и Груммог зашатался, уронив топорик. Глаза его закатились; следующий взмах Гунгнира — древко подсекло великану ноги, и тот опрокинулся навзничь.

Отец Дружин приставил остриё копья к горлу гримтурсена.

Мутный взгляд гримтурсена слегка прояснился.

— Покончи с этим! — прохрипел великан.

— Нет, — покачал головой Отец Дружин. — Убивать тебя я не стану.

— Мне не нужна пощада! — глухо зарычал Груммог. — Честь погибла и так, а что я за великан без чести?

— Честь — великое дело, но её можно возродить. Ступай, Груммог. По всем нашим законам, теперь ты должен увести своих с поля боя. Первый шаг, чтобы вернуть честь, не так ли?

Великан только захрипел и отвернулся.

— Впрочем, как пожелаешь. Делай, как подскажет тебе совесть. Но помни — второй раз я не пощажу ни тебя, ни твоих. Прощай, Груммог.

…Воинство Асгарда приветствовало Отца Богов дружным, достигающим небес кличем. Все видели — он взял верх, он победил! Теперь так же покончить и с остальными.

Армия же Семерых по-прежнему оставалась сбитой в кучу, развернуться успели только гримтурсены Груммога, однако они сейчас растеряны и наверняка уже не столь охочи до драки.

Труби, Хеймдалль, труби во всю мочь. Пусть тебя услышит каждый в моём воинстве.

X

Советы мои,

Лоддфафнир, слушай,

на пользу их примешь,

коль ты их поймёшь;

вверх не смотри,

вступая в сраженье, —

не сглазил бы враг, —

воины часто

разум теряют.

Армия Большого Хьёрварда всколыхнулась, словно живое существо. Всколыхнулась и пошла вперёд, потянулась руками стремительных конных отрядов, надвигалась неторопливой, но давящей всё перед собою стеной пеших дружин; волновались эйнхерии, настойчиво требуя своей доли боя, словно боялись, что всё закончится «без них». Асы — Тор, Видар, Хеймдалль, Локи и другие — все ринулись вперёд.

Опрокинуть, чтобы ряды врага смешались бы, чтобы один мешал другому, чтобы строй обратился бы в сплошное месиво, которое только и можно рубить мечами, пронзать копьями и утыкивать стрелами.

Отец Богов вернулся на невысокий холм в самой середине поля, рядом остались Фригг и двенадцать валькирий. Исполинский полумесяц воинства асов сжимался, подобно тискам, готовый раздавить столь неосмотрительно сунувших голову в западню врагов.

Семеро светящихся исполинов, однако, никуда не делись и не исчезли. Застыли в некотором отдалении, уступив место своим слугам.

Гримтурсены из числа пришедших с Груммогом встретили напор первыми. Великаны — отличные бойцы, огромные, сильные и свирепые, если бы не молот Тора, с ними асы бы не справились, разве что Отец Дружин вместо своего старшего сына вечно пребывал бы в сражениях на восточной границе Хьёрварда. Чтобы справиться с одним гримтурсеном, нужна добрая сотня людей, потому что стрелы причиняют инеистым великанам не больше вреда, чем простому человеку — комары. Кожа — хотя вернее сказать «шкура» — у гримтурсенов прочная и толстая, закалённая ветрами и холодом; один удар дубиной превращает человека в лепёшку, спасают разве что выкованные гномами магические доспехи.

И Груммог, в общем, не очень рисковал, выводя свои тысячи против кажущегося необозримым людского моря. Гримтурсены облачились в прочные брони, взяли огромные палицы и топоры. Один взмах такой расшвыряет в разные стороны с переломанными костями десятки противников.

Но сегодня вместе с людьми шли и гномы, и эльфы, и даже другие великаны. Явившихся вместе с Лаувейей Отец Дружин пока придерживал позади, но уже то, что часть гримтурсенов сражается на их стороне, придавала воинам Асгарда смелости и дерзости.

Взвилась туча эльфийских стрел, за каждой в воздухе — огненная дорожка. Чародеи Перворождённых (по их утверждению) не жалели сил. Стрелы почти все летели в смотровые прорези шлемов, и великанам поневоле пришлось нагнуть головы — укусы комаров хоть и неопасны, но если приходятся почти все в глаза…

Слева, где пошли в бой Древние Боги, великанам пришлось совсем худо. Отец Дружин видел, как человек-конь взвился на дыбы, ударив передними копытами прямо в грудь двоих гримтурсенов сразу, да так, что они полетели спиной вперёд, опрокидывая и сбивая с ног собственных соплеменников в задних рядах. Девушка-скорпион ворвалась в шеренги турсов, словно буря, завертелась, жало её так и мелькало, а дубины отскакивали от прочного панциря, умело подставляемого под удары.

Не отставали и другие из Древних.

Строй великанов сломался, они подались назад, пока имелось куда — плотного строя, локоть к локтю, они не признавали, огромным палицам требовался простор. Но сзади их подпирали, сзади валили другие полки — и великанам оказалось некуда отступать.

Ростом бойцы в тех полках сильно уступали гримтурсенам, часть их великаны просто потоптали; над рядами воинов из армии Семерых засверкали радужные сполохи, в ход пошла магия — и гримтурсены стали вспыхивать один за другим.

Оцепенев, взирали асы, как огромные великаны, сородичи Лаувейи, вспыхивали, словно соломенные куклы, обмазанные смолой.

Те из них, кто успел, остановились, упёрлись, их уже обтекали отряды других воинов, с полупрозрачными блёкло-радужными щитами, похожими на стрекозиные крылышки. Тонкие и лёгкие на вид, они, однако, легко отражали градом сыплющиеся эльфийские стрелы, обычно навылет пронзавшие толстые дощатые щиты.

Рядом с ними надвигались плотные четырёхугольники быкоглавых созданий, правда, ни ростом, ни чем-то ещё внешне они не выделялись.

(Комментарий Хедина: на этом месте я вспомнил наших нынешних противников, тоже быкоглавцев, но четвероруких и таких силачей, что поискать. Не от этих ли воинов Ямерта пошёл их род?)

Семеро же отошли, отступили назад, словно избегая боя. Трусы, презрительно подумал Отец Богов. Право властвовать завоёвывается лишь собственным копьём. Твоя дружина — или войско — будет сражаться тоже, но в бой его должен вести вождь. И никак иначе.

Воинство Асгарда сдавило вторгшихся с трёх сторон, тесня обратно, в узкую горловину зачарованной дороги. Семеро не вмешивались. Казалось, всё происходящее их искренне забавляет.

Не смотрела на вскипевшее кровавое сражение одна лишь юная Ялини. Но отворачиваться — самое лёгкое. Куда труднее — вмешаться.

Отец Дружин смотрел на великую непохожесть приведённых на Боргильдово поле Семерыми и не уставал удивляться. Люди и нелюди, смахивающие на гномов, на эльфов и вообще ни на кого не похожие, полулюди и полузвери, чем-то напоминающие сражавшихся в войске Асгарда других Древних Богов — всё это пёстрое сборище медленно, шаг за шагом, но пятилось, не в силах сдержать натиск ратей Хьёрварда.

(Комментарий Хедина: всё-таки Древний Бог останется Древним Богом. Для него битва — это прежде всего сага, это висы скальдов. Кровь он просто не замечает, кровь — это просто кровь, она всегда лилась и будет литься. Мужу следует видеть лишь врага и думать лишь о собственной геройской смерти, ибо тогда тебя ждёт Валгалла. Старый Хрофт не писал о треске ломающегося оружия, о немеющей руке, что сжимает меч, о поте, что заливает глаза, об ужасе, что заливает холодом внутренности… не писал он и о храбрости, о мужестве, о том, что поднимает из кровавой грязи, заставляет выпрямиться и, сжимая хотя бы и обломок копья, вновь закрывать собою брешь в строю. Для Древнего Бога по-иному быть просто не может. Мужчина рождается и умирает с оружием. Всё прочее так же естественно, как свет и воздух.)

Отец Дружин точно запомнил тот миг, когда теснимое воинство Семерых перестало подаваться назад, напряглось, словно единое живое существо — и вот уже попятились рати Хьёрварда. Над головами сражающихся понеслись крылатые создания, что-то вроде огромных летучих мышей, с их животов срывались зеленоватые капли, и там, где они падали, люди, эльфы, гномы и даже великаны падали в корчах наземь, яд валил сразу и наверняка.

Старый Хрофт нахмурился. Враг оправился от первого удара, стал давить в ответ. Настало время вступить в дело второй линии. Но сначала…

В рядах войска Асгарда запели бесчисленные рога. Стрелки, бившие через головы первых рядов, отхлынули назад. За ними стали отходить закованные в броню до самых глаз латники-гномы и люди. Но по краям, на крыльях, где бились лучшие, ратники Хьёрварда упёрлись зло, изо всех сил; надавили Древние Боги, там алые и золотые сполохи заметались в рядах армии Семерых — в ход пошла магия.

И вновь вторгшиеся не сделали ничего. Семь сияющих исполинов так и остались на месте, с кажущимся равнодушием взирая на происходящее. Смерти их собственных воинов, похоже, Семерых нимало не волновали.

В середине воинство Семерых повалило вперёд, по бокам — попятилось, теснимое отрядами Асгарда. С холма, где замер Отец Дружин, видно было всё — и кипящая схватка по длинной дуге, и непроходимые заросли, и семь исполинских, чуть покачивающихся, словно под ветром, фигур, сотканных из ярких, радостных, тёплых солнечных лучей.

Свет никогда не был злом.

Волновались эйнхерии, валькирии гневно кусали губы — рвались в бой. Старый Хрофт медлил и выжидал.

(Комментарий Хедина: что ж, всё понятно. Отец Дружин намеревался сжать с боков войско Ямерта, бросить в сражение эйнхериев и огненных великанов Сурта, взять в кольцо тех, кто пытался сейчас прорывать середину воинства Асгарда, и…

И, собственно говоря, на что он рассчитывал? Что Молодые Боги так и останутся в бездеятельности? Так и не вмешаются в сражение? Конечно, сам Отец Дружин не мог просто так сидеть, равнодушно взирая на происходящее. Однако подобные битвы никогда не ведутся одними лишь мечами и копьями; Старый же Хрофт ни слова не сказал о противостоянии магическом. То, что пустили в ход Древние Боги, его соратники, было сущей ерундой в сравнении с его истинной силой, силой владыки Асгарда, и вот эту силу он почему-то оставлял при себе.

Словно не верил, что вот именно это сражение — последнее.

Словно берёг для чего-то ещё более «решающего».)

Бог Один, хозяин Гунгнира, отец Бальдра и Тора, Хеймдалля и Видара, неподвижно сидел верхом на волнующемся всё больше и больше Слейпнире. Волшебный жеребец рвался в бой, поединка с Груммогом ему явно не хватило.

Уже сейчас он ощущал всё могущество Семерых. Ведущая на Боргильдово поле дорога представала отсюда тонкой, тончайшей ниточкой — однако ж по нему в кровавую кашу сражения ежесекундно вливалось огромное множество воинов. Вернее, не воинов — лишь человек или подобные ему эльфы с гномами достойны сего высокого звания, — но готовых биться и умирать существ, настолько причудливых, что не хватило бы никакой фантазии, чтобы представить их себе. Ходящие и ползающие, прыгающие и плывущие над землёй — какая утроба породила их, чей разум начертал их облик?

Но воинство Асгарда по-прежнему давило на крыльях, медленно, но верно сжимая клещи. Огромный вздутый пузырь армии Семерых уже оказался окружён с трёх сторон.

Однако сколько ж их здесь? Несчётные тысячи, им не хватает места на самом поле, высокие топчут малорослых, ощетинившиеся шипами боевые чудовища вскидываются на дыбы, опрокидывая и сбрасывая собственных вожатых с погонщиками; эльфийские стрелы поистине заслоняют свет, при всей своей кажущейся лёгкости, тонкости и почти прозрачности.

— Великий Один, — Лаувейя вдруг оказывается рядом, опускается на одно колено. Фригг хмурит брови и кусает губы — великанша глядит на её мужа совершенно непозволительным образом, хорошо ещё, Отец Богов не отвечает троллквинне взаимностью! — Великий Один, шесть рун не справятся с Семью. Все хексы Ётунхейма отдают сейчас собственную кровь, но даже этого не хватит, чтобы одолеть. С нами просто играют. Настоящая битва ещё не началась.

— Вижу, — глухо отвечает Старый Хрофт. Брови Отца Дружин сошлись, взор мечет молнии. — Но седьмого царства, царства Хель, мы так и не дождались. Хотя я выполнил волю дочери Локи. Она получила супруга. После чего, наверное, решила, что Асгарду будет не до неё, и, даже если мы победим, никто не станет разрушать её обитель мёртвых — ибо куда же им тогда деваться?

— Нам нужна седьмая руна, — опускает голову великанша. — Без неё — никак. Семерым даже не потребуется самим вступать в схватку. Нас просто задавят числом.

— Чего же ты хочешь от меня сейчас, мать Локи?! — гремит Отец Богов. — Не в моей власти взломать земные своды и вытащить изменницу Хель под солнечный свет! Ты знаешь, что так было, так есть и так будет, доколе стоит Асгард!

Великанша лишь молча опустила голову.

А меж тем лучшие из лучших, что встали под стяги Асгарда, врезались всё глубже в ряды воинства Семерых. Два пробивавшихся навстречу клина разделяло не больше трёх сотен шагов, но схватка здесь кипела самая яростная. Древние Боги, ответившие на зов Отца Дружин, продвигались успешнее всех, их магии мало кто мог противостоять, за ними следом напирали гномы, расчищая место эльфам-стрелкам и меченосцам-людям, распиравшим горло прорыва в стороны — словно в пасть обречённого чудовища ударами исполинского молота вбивался огромный деревянный клин.

Семеро наблюдали. Сияющие их тени, вознёсшиеся над полем боя, лишь слегка колыхались, точно под мимолётными ветерками. Неужели это их действительно лишь забавляет? Но какое право имеют они тогда на такую силу, что отдана им? Сила не может быть несправедлива!

(Комментарий Хедина: читая описание Боргильдовой битвы, я ждал одного — подтверждения тем или иным права Молодых Богов на власть в Упорядоченном. Тайна рождения и нисхождения в мир Ямерта и его сородичей так и оставалась тайной — и пока жило моё Поколение, а мы с Ракотом были Истинными Магами; и сейчас, когда мы сделались — или само Упорядоченное сделало нас — богами равновесия.

Где была правда Ямерта, когда он вывел армию на Боргильдово поле? Откуда она вообще взялась? Иные герметические трактаты людей-чародеев, поднявшихся до осознания великой абстракции Творца, изображали Его сидящим на облаке старцем; конечно, ничего общего с действительностью, но… мы ведь тоже не знали Его истинного облика. Древние, иные Поколения Истинных Магов, ушедшие до нас, оставили свои разыскания на эту тему — об изначальной монаде, о миге творения и так далее; но неужели Молодые Боги действительно появились благодаря Его осознанному деянию? Ведь если Он предназначил их в управители созданного Им мира, почему они явились так поздно? Или это «поздно» лишь по ощущениям Старого Хрофта?

Пока же ничто не говорило о том, что именно Молодые Боги имеют больше права на высокие престолы, чем тот же Старый Хрофт.)

Ещё совсем недавно широкая горловина, связывающая голову воинства Семерых с теми, кто продолжал вливаться на Боргильдово поле по обманчиво узкой дороге, сжалась до жалкой сотни шагов. Словно огромная капля, готовая вот-вот сорваться с ветви, повисли почти окружённые передовые полки. Уцелели лишь немногие из приведённых Груммогом инеистых великанов; эльфы не успевали пополнять стремительно пустеющие колчаны, их стрелы собирали обильную жатву, а Семеро так ничего и не предпринимали.

Лаувейя, словно обессилев, сидела на пятках, глядя прямо перед собой, пальцы её неостановимо шевелились, двигая так и этак белые деревянные кругляши с выжженными на них рунами.

Семь рун врага, шесть рун Асгарда. Всего тринадцать — роковое число, число, ненавистное судьбе.

— Бог Один, — чёрный Сурт, огненный великан, владыка Муспелля, шагнул к тревожно фыркнувшему Слейпниру. — Мы готовы.

— Да, Сурт. Ждать осталось немного.

…Девушка-скорпион, вся с ног до головы покрытая чужой кровью, разорвала последние ряды вражьего воинства, отделявшие рати Асгарда друг от друга. Под ликующие кличи полки Хьёрварда соединились, замкнув кольцо вокруг исполинской массы сбившихся в кучу врагов.

(Комментарий Хедина: мне кажется, Отец Дружин, как мог, отстранялся от собственных воспоминаний о Боргильдовой битве. Вместо её средоточия, дуэли с Молодыми Богами — холодноватое описание «сходящихся клешней» и «распирающих прорывы полков». Наверное, он понимал это и сам. Потому что размеренное описание вдруг прерывается, удары и контрудары больше не упоминаются, а речь уже идёт о вступлении в бой самого Ямерта и его присных; остальные асы уже как-то сумели выйти из боя, во всяком случае, они вновь окружают Отца Дружин.)

…Локи и Хеймдалль, Видар и Тюр, Тор и Видар, незрячий Год — все смотрят на Отца Дружин. Доспехи их покрыты чужой кровью — даже у Слепого Аса, кому слух заменяет зрение. Дыхание их тяжело, чело у каждого покрыто потом. Битва не стихает; одни отряды сменяются другими, но кольцо вокруг окружённого воинства Семерых становится всё меньше и меньше, а там, где прокатился вал сражения, под мёртвыми телами исчезла земля.

Но что явившимся из ниоткуда врагам эти потери?

Сплошной стеной стоят новые. И, точно насмехаясь над защитниками Хьёрварда, по-прежнему высятся сотканные из света семеро исполинов. Словно ждут — ну, что вы ещё сделаете?

Воинство Асгарда всё ещё многочисленно. Стоят нетронутыми сберегаемые для решающего удара огненные великаны Сурта и великое множество эйнхериев; блестит начищенная броня валькирий, ещё не отведавших крови; ещё можно сражаться, можно биться ещё долго, но…

Но конец будет одним. Сколько миров дало воинов Семерым? Не шесть царств, похоже, как богу Одину, а шестьюдесятью шесть. И все они готовы умирать за своих повелителей. Они не боятся посмертия? Не страшатся прежде времени угодить в Хель, или куда у них попадают после гибели тела?

Словно из ничего рождается решимость, уверенность становится сродни железу; Отец Дружин бросает быстрый взгляд на Лаувейю. Bеликанша лишь молча качает головой, на глазах блестят слёзы, виски и лоб блестят от пота. На сжимающих кругляши рун пальцах — кровь.

— Семь шестью не остановить, — повторяет мать Локи.

Руны, сочетания, перемещения. Строгие законы, их нельзя нарушать. Как же хочется воскликнуть, что доблесть опрокидывает любые расчёты, что «обречённые на поражение», прижатые к стене частенько вставали с колен, и обескураженный враг бежал, в ужасе перед этой внезапной и всесокрушающей яростью.

Да, это путь Асгарда. Так могут думать Тор и Видар, Тюр и Локи, даже мудрый Хеймдалль. Бог Один, Отец Дружин и Отец Богов, на это не имеет права. Он обязан видеть дальше.

Семь шестью не остановить.

Кого отправить к вероломной Хель, кто напомнит ей о данном слове?.. У себя в подземном царстве она почти всесильна. Разве что послать породившего её Локи?

Отец Дружин так глубоко погрузился в раздумья, что не сразу заметил даже устремлённых на него взглядов. Асы и асиньи, валькирии и великаны — все ждали его слова.

Старый Хрофт неотрывно смотрел на быстро сужающийся круг, где бились воины Семерых. Храбро бились… но сделать уже ничего не могли, только геройски погибнуть.

И Отец Дружин не смог сдержать мрачной ухмылки, когда семь сотканных из света исполинов, качнувшись, плавно потекли вперёд — в тот самый миг, когда пал последний из сражавшихся в кольце их воинов.

Пал, не бросив оружия и не сдавшись.

Они хотят победить силами смертных, подумалось Старому Хрофту. В этом — их право на власть. За нас сражаются и умирают, и больше, чем за тебя.

Полки Семерых вдруг раздались в стороны, словно море, повинующееся своим божествам. И, словно не в силах выдержать яростное сияние, подобно нашему зрению, что не может смотреть прямо на обнажённое солнце, отхлынули и только что мнившие себя победоносными армии Хьёрварда. Отхлынули и попятились назад, давая врагу пропустить Семерых через свои ряды.

Наш черёд — Гунгнир взмыл высоко в воздух, оголовок пылал холодным серебристым огнём.

— Нет, великий Один… — едва слышно прошептала Лаувейя. — Рано… Шесть против Семи…

— Я знаю, — просто ответил он. — Но назад мы уже не повернём.

Семь светящихся исполинов сближаются, сходятся вместе. По-прежнему никакой магии, ничего, лишь неистовый режущий свет, невыносимый и нестерпимый. В нём тонут очертания человеческих фигур, они размываются и исчезают — значения, смыслы, имена. Семь столбов света — и ничего больше. Они не знают радости и горя, не ведают страстей, не дают клятв и не нарушают их, не влюбляются, не плачут, не дружат, не изменяют — они никто и ничто, просто испепеляющий свет.

Мы были искрами Его дыхания. Крошечными огоньками, взвившимися над пожирающим изначальный Хаос пожаром. А они — истинный свет, пришедший после нас.

— Один! Один! — восклицает Локи. Его клич подхватывают остальные асы и асиньи, их сверкающая кавалькада срывается с места.

— Фригг! Не следуй за мной.

— Но почему, супруг? — она обижена, не понимает. И нет времени объяснять всё как следует.

— Ты с валькириями должны будете довершить дело. Если мне не удастся одолеть этого самого Ямерта, то, во всяком случае, постараюсь, чтобы даром ему победа не далась. Вы его добьёте. Понимаешь, жена? Тебе я доверяю больше всех. Тебе и дочерям.

В её глазах слёзы, она судорожно кивает.

— Да, муж мой. Всё будет по твоей воле.

— Сурт! — оборачивается Отец Дружин к чёрному великану. — Твой черёд. Эйнхерии! Вот та битва, которую вы ждали! — бог Один приподнимается в стременах, его слышат все сотни тысяч героев, так долго пребывавших в Валгалле.

Огненные великаны и герои Асгарда опрокинут и без того растерянные рати Семерых, мы же, асы, должны опрокинуть их самих. Только поединок, только грудь на грудь.

Громоблистающие асы…

(Комментарий Хедина: громоблистающие асы, хм. Последняя атака. И никакой мысли — а что делать, если она не удастся? Как это похоже на Старого Хрофта…

Дальше в тексте лакуна. Отец Дружин просто остановился после «громоблистающих».)

Боргильдово поле застонало, почти закричало от боли под ударами сотен тысяч копыт. Два потока эйнхериев мчалось, подобные серпам в руке опытного жнеца, они врежутся в полки Семерых с боков; построившись клином, шли Сурт и его огненные великаны, и на их пути вспыхивала сама земля.

По-прежнему шесть, не семь, колотилась неотвязная мысль.

Только сейчас Отец Дружин разглядел, что навстречу мчащимся асам и асиньям движется недлинная цепочка существ, высоких, закутанных в длинные светло-синие плащи созданий: созданий, не имеющих истинной плоти.

Это Старый Хрофт ощутил мгновенно, с первого взгляда. Призраки. Духи, никогда не обладавшие телом, в отличие, скажем, от душ умерших. Сгустки того, что в Асгарде называли «магией», неведомой субстанции, в равной степени дарующей и жизнь, и смерть.

Один, два, три… двенадцать.

Ровно по числу асов.

Отец Дружин кинул быстрый взгляд на Локи, и бог огня понимающие кивнул. Они хотели поединков? — они их получат!

(Комментарий Хедина: написано по-прежнему рукой Старого Хрофта, но на куда более дорогом пергаменте, много лет спустя, уже после нашей победы и — впервые в книге — от первого лица.)

Счастье — я понял, что это, ровно в тот миг, когда вёл асов в ту нашу первую общую атаку. Боргильдова битва кипела вокруг нас, помню, как шли эйнхерии, как Сурт жёг всё вокруг себя, ещё даже не столкнувшись с врагом, но я видел лишь дюжину духов, посланных Семерыми нам навстречу, словно в насмешку.

Теперь я понимаю, что это была насмешка. Спасибо Хедину, научил. Я стал видеть злую издёвку в том, что тогда, в пылу сражения, мне казалось лишь ещё одним препятствием, что надо сломать и сокрушить, прежде чем доберёшься до главного врага.

Но тогда, в те мгновения перед сшибкой, я был счастлив. Весь Асгард шёл за мною, мы побеждали, и Семеро уже не казались неведомыми исполинами — мы убиваем их слуг, значит, убьём и их, а цена не имеет значения.

Теперь, когда Хедин и Ракот правят в Упорядоченном, я, покинув Обетованное, ищу смысл и цель. Страшное одиночество всё чаще охватывает меня, и теперь, когда не осталось мщения, я всё чаще вспоминаю всех, кто вышел со мной на Боргильдово поле — и то, как посмеялись над нами Молодые Боги.

Но в тот миг они для нас по-прежнему оставались неведомыми Семерыми.

(Комментарий Хедина: что ж, наши разговоры с Отцом Дружин не пропали даром. Молодые Боги именно что посмеялись над ним и его отрядом, посмеялись над их порывом, над «громоблистающими асами». Не знаю, стал ли от этого Старый Хрофт «таким, как я» или нет, но что он прежний не увидел бы издёвки — это точно.

Сейчас, когда я пишу эти строки, как мне кажется, я начинаю понимать, зачем Ямерту и его братьям потребовались эти гекатомбы жертв, тысячи и десятки тысяч павших на Боргильдовом поле…)

Двенадцать духов, облачённых в развевающиеся светло-синие, словно вылинявшие, плащи, неспешно плыли навстречу мчавшимся асам. Рыжебородый Тор, чья запряжённая двумя козлами колесница на миг опередила всех, даже восьминогого Слейпнира, привстал, широко размахнулся — и могучий Мьёлльнир со свистом устремился прямо в голову ближайшего из призраков.

Капюшон плаща откинулся, открылось серое лицо с тёмными провалами глазниц, словно у давно пролежавшего в могиле черепа. Безгубый рот растянулся в усмешке — неотразимый молот, сразивший несчётных гримтурсенов, пронёсся насквозь, не причинив духу ни малейшего вреда.

Описав дугу, Мьёлльнир послушно вернулся в руку хозяина; обескураженный Тор застыл с вытаращенными глазами, не видя даже, куда мчится его собственная колесница.

Широко ты, Боргильдово поле, а деваться некуда. На каждого аса — по призраку с неведомыми силами, и некогда гадать, некогда раскидывать руны. Нужно биться, а как — подскажет уже сам бой.

Слейпнир вновь вырывается вперёд, и Отец Дружин не замечает ничего вокруг, кроме лишь колышущегося синего плаща. Он привстаёт в стременах, Гунгнир занесён, надо бросать — но разве способна сталь, пусть даже волшебная, поразить бестелесного врага?

Остриё копья стремительно чертит одну руну за другой прямо перед Одином. Огненные росчерки уносятся назад, но сама руна остаётся, взывает к оставшемуся в Хьёрварде — к морям и рекам, ветрам и льдам, к подземному пламени и разящим молниям; ко всему, что пребывало во власти исконных богов Асгарда.

Нет, бушующие бури, яростные шторма и губительные лавины не явились сами на зов Отца Дружин. Им не покинуть отведённую им юдоль; но они могут поделиться нерастраченной силой, тем, что ещё не обернулось сокрушительными волнами или ураганами.

Её-то и понесло за собой копьё Гунгнир, брошенное, когда до призрака оставалось две дюжины шагов.

Чужая рука, незримая, бесплотная, уже спешила стереть начертанные на всём скаку руны, но своё дело они сделали. Гунгнир насквозь пробил синий капюшон, пронзил пустоту под ним; наконечник вспыхнул ослепительным пламенем, так что пришлось прикрыть глаза даже Старому Хрофту; но незримая мощь, собранная рунами, такая же призрачная и бесплотная, как и сам дух, своё дело сделала.

Взвились полы синего плаща, словно подхваченные внезапным порывом ветра. Неведомо, зачем призракам одежда, но ткань внезапно вспыхнула ярким, весёлым пламенем — и Отцу Дружин внезапно вспомнилась Гулльвейг.

Мысль мелькнула на краткий миг и исчезла. Нет, призрак не рассыпался, не развеялся — перед самым лицом Старого Хрофта мелькнуло нечто вроде серого облачного клуба, напоминавшего сжатый кулак. Слейпнир сам взрыл землю всеми восемью копытами, уклоняясь от удара, а сам Отец Богов ответил стремительным выпадом — Гунгнир уже успел вернуться ему в руку.

Злобное змеиное шипение, словно раскалённый докрасна железный прут сунули в бочку с водой.

Призрак утратил на миг человеческие черты, он словно расплылся, оборачиваясь бесформенным облаком. Отца Дружин охватывал леденящий холод, воздух словно сгущался, обращаясь в подобие вязкой болотной жижи, стремительно высасывая саму жизнь — даже сердце могущественного бога билось сейчас всё слабее и медленнее.

В самом деле — зачем призраку какое-то оружие?

(Комментарий Хедина: на этом месте я остановился надолго. Отец Дружин бился, как и полагалось Древнему Богу, устремляясь в схватку с копьём наперевес, алкая поединка, честной схватки один на один. Оставаться сзади, управлять сражением, где бились сотни тысяч воинов с обеих сторон — не для него. Удивительно, что Старый Хрофт и так продержался столь долго.

Но не это заставило меня перечитывать безыскусные строки раз за разом. И не память о рассказах Хагена обо всём, случившемся подле Источника Мимира, когда кипела наша собственная война с Молодыми Богами, где Старый Хрофт вновь сошёлся врукопашную с одним из этих призраков, былых своих врагов. Нет, иное — потому что Боргильдова битва, как я и подозревал, оборачивалась не просто состязанием в числе армий или полководческом искусстве предводителей, нет. Она была сражением за право править Упорядоченным, если можно так выразиться. Молодые Боги не раз уверяли, что именно им Творец вручил «ключи от сущего», доверив распоряжаться созданной Им вселенной; но были ли эти их слова простым хвастовством, искренним заблуждением, глубокой истиной — или же ни тем, ни другим, ни третьим?

Почему я возвращался к этой мысли снова, снова и снова?

Для Истинного Мага всё сущее служит разом и объектом познания, и его же инструментом. Нас не создавали никакие боги или силы, мы возникли «сами собой, волей Упорядоченного», как говорили наши давно сгинувшие наставники. Тогда «воля Упорядоченного» казалась мне просто фигурой речи. Потом были слова Орлангура в миг нашей «победы», если, конечно, считать её таковой. Но был ли великий Дракон Познания вполне искренен? Для него ведь не существовало и не существует ни правды, ни лжи, он вне наших оценок и мнений. Он мог сказать то, что нам требовалось услыхать в тот миг, не более того.

Так вот, явила ли себя та самая «воля Упорядоченного» на Боргильдовом поле? Для Отца Дружин чеканные строчки о справедливости силы, о праве победителя заключали в себе ясную и не допускающую толкований истину. Кто сильнее, тот и прав, всё понятно. Ярлы и таны восточного Хьёрварда превыше всего ставили «божий суд», поединок, на котором, убеждены были они, боги не могут отдать победу неправому.

Именно её, чужую волю, Упорядоченного ли, кого-то ещё, искал я в рассказе о Боргильдовой битве.

Что несли с собой Молодые Боги такого, чем не обладали боги Древние, Один и его сородичи?

Не просто силу. Не просто недоступное для Одина и асов волшебство.

Готовность других умирать во имя Ямерта?

Может быть. Но другие умирали и во имя Одина. Другие умирали и во имя Ракота, когда тот подступил к самому Обетованному. А также и во имя Молодых Богов, уже при нашем последнем — и успешном — штурме. Да, может быть — но требовалось что-то ещё.

И вот именно это ускользающее «ещё» и не давало мне покоя.)

Смертный холод, холод могилы, последнего приюта траллса, раба. Воинам пристойно огненное погребение, недаром в пророчестве вёльвы говорилось об огромном корабле, охваченном пламенем, на котором уйдёт в свой последний путь Бальдр.

Но не зря рука Отца Богов чертила руны, уносимые назад ветром стремительной скачки. Руны всего, что живёт и дышит в Хьёрварде, в Митгарде, в Муспелле. Руны жизни, а не смерти.

(Комментарий Хедина: руны жизни и смерти. Казалось бы, вот прямое указание — магию смерти использует новое, идущее старому на смену, расчищающее себе место, руны жизни — напротив, старое, что тщится продлить собственное существование. Замысловато, не спорю, но, если побеждает именно такая сила в споре богов — то не есть ли именно это непосредственным свидетельством той самой «воли Упорядоченного»? Ведь то же самое, не имеющее отношение к милосердию, мы видим в живом мире — новое рождается на костях старого, зачастую выступая не только могильщиком, но и убийцей.)

Огонь и вода, лёд и ветер, земля и море — всё живое ведёт вечный бой со смертью, и временные её победы всё равно не значат конечного торжества. Даже после Рагнаради, после гибели старого мира на его месте должен был воздвигнуться новый.

Отца Дружин разом охватили и зной, и мороз, его точно подхватила незримая морская волна, а в спину задул лихой северный ветер. Мороз тоже оказался совсем другим, не холодом гнилой ямы, но бодрящим, звонким морозцем юной зимы, которой в радость игры с белым снегом.

Серая мгла вокруг Одина словно вспыхнула изнутри. Ничто становилось чем-то, воплощалось в одну из стихий, которыми управляли руны.

(Комментарий Хедина: ого! Так что ж это, получается, Отец Дружин первым применил известный способ борьбы с призраками — наделение их плотью, успешно использованный мною при отражении штурмов Хединсея?!)

Слейпнир насквозь пронёсся сквозь рухнувшее наземь бесформенное нечто. Уже не призрачное. Там творилось немыслимое — горели вода и лёд, горел снег, распадался золою камень, вместо дыма вздымались вверх клубы густого пара, но то был обычный пар, а не злобная серая хмарь.

И долгий, жуткий, постепенно угасающий бесплотный вой стал последним, что успел сделать враг Отца Богов.

Старый Хрофт замер, тяжело дыша. Чертить руны — такое не даётся даром. Семеро светящихся исполинов качнулись, словно заволновавшись, и владыка Асгарда услыхал разнёсшееся над полем:

— Ты одолел Яала, именуемый Одином. Что ж, ты силён. Но посмотри, что с остальными твоими сородичами?

Пустота вокруг Старого Хрофта, далеко впереди темнеет масса сражающихся. Эйнхерии, как и задумывалось, стиснули с боков воинство Семерых, ярко пылает огненный меч Сурта, отсюда он кажется исполинским, словно вековая сосна, и каждый его взмах оставляет во вражьих рядах настоящую просеку. Там всё идёт, как задумано, но здесь — …

Горло сжимает словно невидимая рука.

Колесница Тора перевёрнута, Тангиост и Тангризнир застыли неподвижно, бесформенными грудами окровавленного мяса торчат белые обломки костей. И сам рыжебородый сын Йорд из последних сил пытается приподняться, опираясь на Мьёлльнир — однако волшебный неотразимый молот покрывает сплошная ржа, почти неотличимая от человеческой крови.

Вот упавший на одно колено Хеймдалль, меч его сломан, и сам Мудрый Ас недоумённо глядит на оставшийся в руке короткий обломок.

Ничком лежит Тюр, храбрейший из храбрых, меч его словно сам собой плавает в воздухе над его затылком, меж вытянутых бесплотных «рук» облачённого в синий плащ призрака.

Видар. Сбит с ног, замер неподвижно на спине, руки широко раскинуты.

Фрейр, Ньорд, Улль, Вали — все, все повёрнуты, оружие — или сломано, или в руках врага. Он остался один, Старый Хрофт. Призраков осталось одиннадцать, и они начинают сходиться.

Нет! Ещё один из асов пока сражается, на самом дальнем конце. Рыжеволосый Локи, сын Лаувейи, вокруг него бушует огненная буря, так что даже могучий дух пятится, полы его синего плаща дымятся, прожжённые в десятке мест.

— Локи!

Слейпнир срывается с места, взмывает Гунгнир.

Но быстрее даже восьминогого жеребца возле сражающегося бога огня оказываются сразу трое духов, серая мгла со всех сторон бросается на сына Лаувейи, высоко взмывает столб яростного рыжего пламени — но из тенет тумана ему не вырваться и сырую хмарь не сжечь.

Пламя опадает, вот последний взблеск — и всё.

Слейпнир не успел, несмотря на всю прославленную свою быстроту.

Одиннадцать духов дружно поворачиваются и неспешно, словно давая полюбоваться собственной мощью, плывут навстречу Отцу Дружин. Один из них мимоходом задевает краем плаща вставшего на одно колено Тора, задевает совсем слегка, чуть-чуть, но рыжебородый бог грома валится наземь, словно куль с мукой, лицом вниз, и остаётся недвижим.

Чёрное пятно там, где угасло пламя бога огня, тела Локи не разглядеть.

Пятится Слейпнир, и Отец Богов понимает, что сейчас придётся обращаться в позорное бегство, послать волшебного коня вверх, в надежде, что эти духи летать всё-таки не умеют.

Боргильдово поле вздрогнуло. Не от грома сотен тысяч копыт эйнхериев, не от яростного пламени Сурта — нет, застонало в муке само земное чрево, и за спиной Отца Дружин к небу встала кажущаяся бесконечной стена вздыбленной пыли, отрезавшей Старого Хрофта от холма, где оставались Фригг с валькириями.

А потом из пыли вырвалась чудовищная фигура, поистине кошмарное порождение Нифльхеля, царства мрака и ужаса, царства мертвецов, гниения, распада и конечной гибели, за которой никогда не придёт возрождения.

На извивающемся змее, невесть как удерживаясь на гибкой спине, восседала Хель, владычица Хель собственной персоной. С ней рядом — новообретённый её супруг, Нарви. А следом — сплошная неоглядная лавина мёртвых, в самом разном виде, и скелеты, и почти не тронутые тлением тела, и даже призраки.

Хель исполнила-таки обещанное.

(Комментарий Хедина: вот и ответ на вопрос, почему для Нифльхеля Молодым Богам пришлось искать нового надзирателя…

Дальше в рукописи разрыв. Отец Дружин не написал, что же случилось с эйнхериями и огненными великанами Сурта, ударившими по воинству Ямерта; ясно, что после появления Хель в бой пошли все и получилось как бы два сражения — в одном бились смертные, в другом — боги. Воинство Хель, как можно было понять, схватилось с Повелителями Духов, асы — повергнутые, но не погибшие — собрались с силами.

Здесь и наступил черёд Ямерта; Отец Дружин, похоже, сам писать об этом не стал, рассказывал кому-то (скорее всего, гному, судя по рунам) — но потом не поленился записанное отобрать или же сделать копию — и добавил к собственному труду. Я не спрашивал и не собираюсь спрашивать, зачем он это сделал или кто трудился над тем или иным отрывком. Всё, что бог Один хотел мне сказать, он уже сказал, вручив книгу. Дальше всё зависело от меня.

Здесь Старый Хрофт вновь говорит о себе «я».)

…Эйнхерии и великаны Сурта опрокинули армию Семерых, но последних это совершенно не взволновало, похоже. Они двигались на нас, неспешно и даже торжественно, не сомневаясь ни в себе, ни в исходе. Асы поднимались, растерянные, оглушённые, многие — лишившиеся оружия. Бесплотное воинство Хель сцепилось с вражьими призраками, ходячие мертвецы валом валили дальше, где кипело сражение, а мы — мы остались наедине с Семерыми. Впрочем, нет, я говорю так по привычке, зачеркни — их, конечно, было не семеро, гораздо больше. Мы разглядели тогда почти три десятка — мужи и жёны, в равном числе. Но лишь семеро из них высились над Боргильдовым полем сотканными из света исполинами, семеро наиглавнейших.

Они скользили нам навстречу, в молчании, никуда не торопясь — а Хель вместе с Нарви склонились над бездыханным Локи. И — знал я — сюда уже вскачь мчалась Сигюн, жена его.

— Слово моё исполнено, отец, — услыхал я великаншу.

Не знаю, что ей ответил Локи, просто смотрел во все глаза на собственную дочь — и более ничего.

Она склонилась совсем низко к нему, что-то прошептала. Огромная, жуткая, она сама казалась сейчас мертвецом. Тело её словно гнило заживо, однако Нарви, опустившийся рядом, казалось, не замечал ничего особенного. Змей свивал вокруг них кольца, и я подумал, уж не второе ли чадо Локи, Йормунганд, сейчас перед нами; для полного сбора семейства не хватало лишь волка Ферниса.

Вот они, Семеро, совсем рядом. Недрогнувшие, ничего не боящиеся. Ничто для этих созданий все потери, все смерти бьющихся за них.

А там, сзади, кто-то властно двинул начертанные руны — ну конечно, Лаувейя! Семь царств, семь рун, семь врагов — всё сошлось.

Сейчас или никогда.

И мы пошли на них. Просто пошли. Надо было убить или погибнуть. Или и убить, и погибнуть. Я соглашался на всё. Если останется хоть кто-то из асов… да и хотя бы тот ребёнок, что понесла Лаувейя… будет жить и Асгард. А мы можем и уйти, как должны были уйти после Рагнаради.

Вот он, названный Ямертом, идёт неспешно, спокойным шагом. На нём свободная белая туника, доспехов нет, зато в руках — длинный меч. Словно высеченное из камня лицо недвижно, лишь глаза горят сплошным белым огнём, его видно издалека.

Четверо его братьев и две сестры — или кто они друг другу? — шагают рядом. Вскинуты мечи с причудливыми гардами, каких никогда не знали мы в Асгарде. Мы не украшали оружие сверх необходимого, а вообще хватало и рун, вкованных в клинки.

— Ты! — вдруг гремит Ямерт и указывает на меня. — Ты хотел поединка? Ты его получишь! Но пощады не жди! Ни ты, ни все они, кого ты привёл сюда!

(Комментарий Хедина: кому же всё-таки, кому мог Отец Дружин рассказывать всё это?!)

— Мне даже меча не понадобится! — презрение не скрыть. Ямерт с силой вгоняет клинок острием в землю. И — идёт дальше, широко разведя безоружные руки.

Закон чести велит мне также отбросить Гунгнир. Но — не могу. За бесчестье пусть судят меня асы и асинньи, но — после победы, не раньше.

Слейпнир помчался прямо на Ямерта, острие копья вновь чертило руны… а существо с глазами из одного лишь света просто стояло, замерев, и ждало меня. Безоружные руки широко разведены, словно он собирался кого-то обнять.

Я не метнул Гунгнир. Не смог. И ещё — я спешился.

Ямерт улыбнулся. Жутко это выглядело — растянутые губы и великолепные белые зубы, а над ними — пустые глаза, словно навек выжженные беспощадным светом.

— Нападай! — захохотал он.

Я напал. Гунгнир разит быстрее мысли, его едва разглядишь в полёте, однако остриё пробило пустоту. Ямерт чуть сдвинулся — этого хватило.

Руны начертаны. Но их едва хватило на высланного вперёд Семерыми призрака, а тут…

— Что, не вышло? — по-прежнему хохотал Ямерт. — Давай ещё! Да целься получше!

Он упёр руки в боки, запрокинул голову. Горло открыто, рази — не хочу; и я, заставив себя забыть всю честь, ударил вновь — Гунгнир словно нанизал на себя быстро начертанные руны, руны быстроты, незримости, удачи.

На сей раз Ямерт не сдвинулся, а если и сдвинулся — то глаз мой того не видел.

Гунгнир оказался у него под мышкой, а потом он повернулся — вот так — и я услыхал только хруст сломанного древка.

(Комментарий Хедина: Отец Дружин здесь поневоле краток. Я его понимаю — расстаться с копьём, что давно сделалось продолжением руки, с которым не расстаёшься невесть сколько столетий — наверное, легче лишиться пальца или даже нескольких. Для Старого Хрофта Боргильдова битва обернулась поединком с Ямертом, где — как я всегда считал — у Древнего Бога не имелось шансов. Однако сам Один, конечно, так не думал.)

Семь царств вышли наконец на Боргильдово поле, мы сравнялись с Семерыми. Лаувейя творила свою волшбу, я чувствовал это, руны двигались, словно исполинские ледовые поля, тёрлись крошащимися и кровоточащими боками. Хексы ётунов знали своё дело, но даже я, первым увидевший и вырезавший руны, не мог сказать, куда ведёт троллквинна своё неведомое чародейство.

Стоп. Это я сейчас так говорю… а тогда-то совсем по-другому выходило. Когда Гунгнир сломался, я… помутилось всё вокруг. Потому что и по всем пророчествам вёльвы выходило, что после копья почти сразу настанет и мой черёд.

А Ямерт всё смеялся и смеялся.

Его сородичи схватились с другими асами, и только одна стояла в стороне — совсем юная, которую Лаувейя назвала именем Ялини.

Враг мой поднял обломки Гунгнира и — хочешь верь, хочешь нет! — стал медленно сминать их голыми руками. Только посыпалась мелкая щепа. Остриё он согнул, скрутил, а потом, лишь самую малость постаравшись, разорвал, словно не из заветного металла оно выковано, а вырезано из гнилого сучка.

Такого не видел я, такого не видел никто.

Вокруг замелькали мечи Молодых Богов — тогда я ещё не знал этого их прозвания. И двое жён среди Семерых бились с той же беспощадностью, что и их собратья.

Помню, я кинулся на Ямерта с голыми руками… и он принял вызов. Отшвырнул жалкие остатки Гунгнира и встретил меня кулаками. Я был в броне и в шлеме, на нём — ничего, кроме белой туники… но первый же удар его поверг меня наземь.

До сих пор не знаю, может, и лучше было бы мне сгинуть тогда? Но кто бы отомстил за остальных асинь и асов?

Помню, как, лёжа, вдруг ощутил прижатым к земле ухом топот копыт и неведомо как, но понял, что Фригг и валькирии не стали дожидаться моего слова.

Когда-то хотел, пытался запомнить всё в деталях — кто и как погиб, от чьей руки. И не мог. Эти Семеро слились для меня в одно, только свист их мечей остался. Не должен был бы, а остался.

Хеймдалль бросился ко мне, и Ямерт поверг его, как и меня, кулаком. Над Мудрым Асом занесли клинок… — нет, не так. Лаувейя, похоже, именно в тот миг выстроила-таки свои руны, как должно, и на поле что-то изменилось. Я помню до сих пор, помню отчётливее всего, как возвращалась сила. Настоящая сила, наша сила, сила Асгарда, что превыше любого оружия.

Встал Тор, размахнулся молотом, и Мьёлльнир, хоть и покрытый ржою, со звоном выбил меч у второго из Семёрки, Ямбрена.

Хеймдалль увернулся от смертельного удара, и Тюр схватился в обхватку с Ялмогом, Локи заставил всё вспыхнуть вокруг Ястира, самого юного из семерых, так, что тот попятился.

В этот миг в битву ворвалась Фригг, так, как только и достойно врываться в бой супруге Отца Богов. Скальды сказали бы, что они мчались по полю, подобно стае огненных птиц, так ярко сияла их броня; сказали бы, что натиск их подобен буре и шторму, что ничто не устояло бы перед их напором… добавили бы для красоты несчитаные множества вражьих воинов, повергнутых просто так, мимоходом.

Но я не скальд. Я чувствовал их скачку, но глаз мой не видел их, прикованный к схватке. Потому что как раз в этот миг мы вновь сошлись с Ямертом, и на сей раз он уже не смеялся. На лице его не читалось страха, но прежняя спесь исчезла.

(Комментарий Хедина: ещё один очень важный лично для меня пункт. Была ли у Древних Богов надежда победить? В тот миг, когда хекса Лаувейя сумела-таки, как я понимаю, перенаправить потоки свободнотекущей силы так, что они стали восприниматься асами? И действительно ли испугался Ямерт — или Отцу Дружин очень хотелось так думать?)

В этот миг и ударили валькирии с Фригг.

Это останется со мной до конца, их последняя атака. Самое красивое, что я когда-либо видел — распластавшиеся кони, склонённые копья, сверкающая броня. На пути Фригг оказался кто-то из младшей своры Семерых, двое или трое — и они только повалились под копыта, что-то вопя. Не знаю, выжили они или нет…

(Комментарий Хедина: я не знаю тоже. Истинное число Молодых Богов никогда не было известно с совершенной точностью. Как и не было известно, погибал ли кто-то из них когда-либо. Старый Хрофт хотел верить, что да.)

Я помню, как Фригг пронеслась мимо, и как её копьё устремилось Ямерту в грудь; на этот раз он уже не смог увернуться.

Тело его словно окуталось сияющим, светящимся изнутри облаком. Копьё Фригг коснулось его — и обратилось таким же лучом, ярким и радостным. Луч слился со светом Ямерта, стал его частью, исчез.

Я помню, как крикнул… но слишком поздно. Вслед за копьём в лучистом сиянии, весёлом и летнем, исчезла Фригг.

Что её не стало, я ощутил сразу, всем существом. Мы, асы, чувствуем… вернее, чувствовали беду.

А Ямерт уже вновь принял прежний облик, и выглядел он неважно. Белоснежная туника обратилась в грязные лохмотья; покатые плечи покрывала свежая кровь, хотя ран я не увидел.

Ты спрашиваешь, что думал я тогда? Не знаю… забыл. Удивляешься, как можно? Но я старательно вычёркивал из памяти много и многое… так было нужно. Об этом я ещё поведу речь. Всё — печаль и ужас, горечь и пустота, ненависть и надежда — всё пришло уже позже, много позже. Но тогда — тогда я просто хотел убить Ямерта, неважно, как и чем.

Мы бросились на него все разом, я и мои дочки, валькирии. Разные матери дали им жизнь, но я любил их всех… и сурово прерывал Фригг, когда она давала волю слезам. Любил их всех одинаково… хотя больше других, наверное, младшую, Рандгрид.

Они меня не подвели, не дрогнули. Не знаю, как в действительности они относились к Фригг, внешне — почитали, они были хорошими девочками и слушались меня… только меня и почти всегда. Э-э-э… ну и почти все. Сигдрива… эх.

Мы свалили его. Да-да, не удивляйся, мы свалили его, я схватился с ним безо всякого оружия, он-то ведь тоже оставил свой меч.

Плоть его обжигала. И у глаз его не было дна. Залей в пустой череп горючего каменного масла, как в гномьих лампах, подожги… хотя нет, всё равно не выйдет похоже. На такое ничто похоже быть не может. Взгляд его буравил, ввинчивался в меня, мы оба оказались словно в коконе того же света, что поглотил Фригг вместе с конём. Помню, валькирии разили его… и он вскрикивал, и обагрялся кровью… и я помню, как Лаувейя, которую я не видел, но чувствовал каждое движение её рун — нашла наконец какое-то их сочетание, что пальцы мои сомкнулись у него на горле и стали давить.

Остальные асы? Я поведаю и об этом. Просто в тот миг я знал лишь, что они живы и сражаются — все, кроме Фригг. Зияющая пропасть, разверстая пустота… вот что осталось.

Сородичи Ямерта бросились ему на подмогу — и они-то не стали оставлять свои мечи воткнутыми в землю.

Но то были ослепительные мгновения. Лучшие в моём существовании, клянусь своими пропавшими браслетами. Я побеждал… и знал, что Ямерт поражён страхом. Наверное, впервые.

Я мог победить. Я понял, что они — уязвимы. И это чувство давало силы все бессчётные годы изгнания. Я знал, что найдётся управа… и она нашлась. Когда молодой маг Хедин… впрочем, обо всём по порядку.

(Комментарий Хедина: «молодой маг Хедин», да-да. Именно так он меня называл, когда мы только встретились. Молодой маг. Наверное, он видел во мне что-то, чего был лишён сам — может, ту самую «молодость», способность изменяться и дерзать? Потому что сам Старый Хрофт после Боргильдовой битвы не обнажал оружия. Даже в годы восстания Ракота, даже когда армии Повелителя Тьмы подступали к самому Обетованному.

Я никогда не задавал Отцу Дружин этого вопроса.)

Я услыхал, как вскрикнула Скульд. Валькирии — неистовые воительницы, никакая боль не заставила бы их так уронить себя; но то была не боль. Даже не смерть, которую они не знали, и не могли представить себе той вечной ночи, что ждала их.

Скульд сразила Явлата. Сразила, словно это она, а не валькирия, билась в несчитаных битвах и почитала сражения единственным её достойным бытиём. Я запомнил песнь меча, отнявшего жизнь у моей дочери… запомнил навсегда.

Они обступили нас — Ямбрен, Яэт, Ястир, остальные — и валькирии начали умирать.

Это было… словно меня рубили на куски. Пальцы мои по-прежнему сдавливали горло Ямерта, но последнего усилия совершить уже не могли.

Помню своё отчаяние, потому что дочки мои умирали, чтобы я смог взять жизнь хотя бы одного врага — и не мог.

Мечи Молодых Богов рубили дерево и сталь, как и положено магическому оружию. Копья валькирий не могли совладать с ними — несмотря на все усилия Лаувейи. Я помню, что враги наши не остались непопятнанными — но валькирии гибли, одна за другой.

А Ямерт вдруг обрёл силу — невесть откуда. Руки его разорвали мою хватку, и… и… я помню лишь острия шести мечей, упёршихся мне в спину.

Я знаю, почему они не убили меня.

Им надо было, чтобы я увидел. Увидел всё в подробностях и запомнил навсегда.

Но я всё равно старался забыть.

Потому что вокруг легли все мои дочки… а Семеро отделались царапинами и синяками.

Меня что-то подняло на ноги, не давало упасть, глаза мои горели, но я не в силах был даже моргнуть.

Бежали остальные асы, бежали прямо на погибель. Пронёсся клуб огня, сорвавшийся с рук Локи, сын Лаувейи припадал на ногу, лицо перемазано грязью и кровью, рыжие волосы слиплись… он не дрогнул и не заколебался ни на миг.

Дорогу ему заступил Ямбрен, сверкнул меч Молодого Бога, несущийся огненный шар встретился с холодным лезвием и разлетелся облаком ярких брызг-искр, Локи метнул ещё один, Ямбрен глухо застонал, получив удар в плечо, но у него даже не задымилась по-прежнему снежно-белая туника.

И я даже не увидел размаха Ямбренова клинка, не увидел тот миг, когда лезвие насквозь пронзило грудь бога огня и тот молча, не доставляя торжества врагу собственным стоном, рухнул ничком.

Крик мой умер. И сам я умирал. С каждым асом, что падал под взмахом зачарованных мечей, жадно пивших кровь Асгарда. А моя сила — она покидала меня. Покидала, потому что наш враг, похоже, догадался, как творится наша магия — я больше не ощущал движения рун, словно троллквинна вдруг заснула.

Заснула… я дорого бы дал, чтобы заснуть самому. Вокруг меня лежали валькирии и асы, над телом Локи вновь склонилась Хель… и Ямерт что-то говорил ей, властно, повелительно… а та лишь молча смотрела на него, и тут я увидал рядом с поверженным богом огня — тело Нарви, его сына.

А потом Хель лишь коротко покачала головой — и все остававшиеся мертвецы, все призраки и духи, всё, что она привела на Боргильдово поле, разом обрушились на кучку Молодых Богов. Со всех сторон, не зная ни боли, ни страха, бросив тех, с кем они бились до того — и сама Хель вскинула руки, а с её пальцев тёк гнилостно-зеленоватый туман.

И вновь я ощутил надежду… сейчас даже стыдно за такую глупость. Плох бог, не понявший даже после такого сражения, кто ему противостоит и какими силами повелевает.

Чем именно повелевали Молодые Боги? В тот миг, когда на них обрушились все полчища Хель — окружив со всех сторон, в то время как остальная их армия пятилась под натиском ратей Хьёрварда, — я, стоявший среди мёртвых дочерей, ощутил чётко и ясно, всем существом, великие, непредставимые раньше потоки незримой силы, пронзающие сущее и отдающие свою мощь нашим врагам.

За нами стоял Хьёрвард. Но за Молодыми Богами, как я понял уже много позже, стояло всё Упорядоченное. Они владели всеми тремя источниками… тремя истинными источниками, Кипящим Котлом, Урдом и Источником Мимира. Они взяли их все, а мы ничего не заметили. Хотя Мимир — по-своему, конечно — пытался меня предупредить… а я не понял.

До сих пор обжигает стыд.

Постой, ты всё пишешь, что ли? Каждое слово? Гм… ну ладно. Пусть так и останется. Что, и это записал?..

(Комментарий Хедина: отрывок заканчивается. Дальше вновь рука Старого Хрофта, спокойно, рассудочно, деловито. Даже слишком рассудочно. Словно он стыдился собственной откровенности…)

XI

Советы мои,

Лоддфафнир, слушай,

на пользу их примешь,

коль ты их поймёшь:

если ты захмелел —

землей исцелишься,

ведь землёй лечат хмель,

а пламенем — хвори,

понос лечат дубом,

колосьями — порчу,

безумье — луной,

бузиною — желтуху,

червями — укусы

и рунами — чирьи,

земля ж выпьет влагу.

Отец Дружин стоял, опустив руки, в кольце врагов, скованный незримыми цепями, и всей мощи хозяина Асгарда, всей мощи Хьёрварда, которой мир делился с ним через рунную магию Лаувейи, не хватало, чтобы разорвать путы.

За богом Одином стоял только один мир. За Ямертом и его роднёй — все остальные. Или, во всяком случае, громадное их большинство.

И Источники. Источники! Как могли мы быть столь слепы?! Как мы не поняли, что биться надо в первую очередь за них? — тем более что туда вели открытые нам тропы?

Поделом мне, подумал Отец Дружин. Бог, не понявший, откуда надлежит взять силу на поле боя — обречён.

Именно от этих трёх источников исходила питающая Молодых Богов сила. Каким-то образом — неведомо каким! — они заставили источники повиноваться им. Бог Один понял это слишком поздно.

И ему пришлось досмотреть чудовищное действо до конца. Казалось, мечи Ямерта и его братьев раскалились, утратили цвет, обратившись в полыхающие, нестерпимо-белые росчерки не то света, не то пламени. Орда Хель обрушилась на них… и стремительно обратилась в ничто. Семь мечей не знали преград. Мертвое горело, молниеносно обращаясь во прах. Призраки держались дольше — их осталось не так много, схватка с духами, приведёнными Ямертом, обошлась им очень дорого, но эти жуткие пособники вожака Молодых Богов прийти ему на помощь не сумели.

Правда, воинству Хель это всё равно не помогло.

…сама дочь Локи упала последней. Ямерт шагнул ей навстречу, разрубая мечом текущий с её рук зелёный туман, обращавший в могильную гниль всё, оказывавшееся на пути — кроме лишь плоти самих Молодых Богов, к сожалению — вскинул оружие, направив острие в небо, в знак того, что хочет говорить.

— Повторю снова — хочешь ли ты по-прежнему владеть своей страной, страной Мёртвых? Ты останешься её владычицей, твоё непокорство будет прощено — если только ты заточишь навеки вот этого глупца, — и он указал на Старого Хрофта.

Хель только покачала жуткой головой и ухмыльнулась — ещё более жутко. Кое-кого из младших родственников Ямерта аж передёрнуло.

— Ты убил моего отца, — просто сказала она. — Ты убил моего мужа. Ты тоже умрёшь. Умрёшь страшно. Будешь выть, корчиться, умолять и рыдать. Но напрасно. Я вижу… вижу огромного змея… нет, дракона, пожирающего твоё нутро, вижу твои кишки… как они растут, чтобы дать пищу зверю… а ты просишь смерти, но не умираешь… долго, очень долго. Пока один маг не сжалится над тобой и не прекратит твои мучения.

— Довольно! — взревел Ямерт. — Я слушал тебя достаточно, чудовище! Найдутся и другие, кто приглядит за залами мёртвых. А теперь умри!

Он размахнулся мечом… но пылающий ослепительно-белым клинок утонул в сгустившемся зелёном тумане, и мне показалось, что зачарованная сталь почти закричала от боли.

Ямерт пошатнулся. Ему на помощь тотчас подскочил Ямбрен, размахнулся — но и его оружие сделалось добычей неведомой зелёной мглы.

Хель широко осклабилась, явив жуткую пасть, полную гнилых зубов.

Она не надеялась победить. Отец Дружин ощутил, как неведомая ему раньше сила, та самая, которую он сам когда-то вручил ей, отправив властвовать над областями мёртвых, поднимается наверх, готовясь прорваться и уничтожить всё, не исключая и саму Хель.

Она хотела унести с собой убийц её отца, брата и мужа.

Да, владыка Асгарда сам не ведал пределы подаренного Хель. Чтобы держать мёртвых, чтобы не давать им вредить живым — не у всех ведь сохранится достаточно любви к собственным потомкам — нужна поистине исполинская мощь.

Ятана отбросила собственный клинок и бросилась на Хель врукопашную. Зелёная мгла, гнилой туман охватил было её — и разорвался, не сдержав напора.

Они сцепились. Словно не две могущественные сущности, манифестации огромных сил — а пара кумушек, не поделивших ухажёра. Великанша почти тотчас опрокинула Ятану, прижала к земле, вцепилась в горло… но на долю мгновения освободила скованные её волей мечи Ямерта и Ямбрена.

Тем этого мгновения как раз и хватило.

Хель не издала ни звука, ни стона, когда два клинка вонзились ей в спину, выставив покрытые грязно-зелёной жижей острия из её груди. Отец Дружин понимал, что Хель уже погибала и так, сама открыв двери собственной смерти, но — не успела. Не успела самую малость.

Ятана поднялась, брезгливо повела плечами, подобрала меч. Тело Хель уже обратилось в ничто, зловонную лужу зеленоватой гнили, с кое-где торчащими обломками покоричневевших костей. Дочь Локи не пощадила ничего, отказав себе даже в погребении.

— Вот так, — откашлялся Ямерт, поворачиваясь и глядя на Отца Дружин. — А теперь, на прощание, ты увидишь, какой конец ждёт твоё воинство, всех этих несчастных глупцов, кому не повезло поверить твоей лжи, рекомый Один. Так что смотри, любуйся напоследок. Перед тем, как последовать за этим мёртвым чудовищем, — кривясь, он дёрнул подбородков в сторону останков Хель.

И Отец Богов смотрел…

Смотрел, как Молодые Боги, развернувшись широкой цепью, пошли прямо на сражавшиеся армии — их собственное воинство к тому моменту уже почти всё оставило Боргильдово поле, рати Хьёрварда одолевали — да только что проку в такой победе?!

Отец Дружин видел, как вздымались мечи Молодых Богов, как они разили, и как всё множество его воинов, и простых смертных, и совсем даже не смертных — как, скажем, Сурт, — обращалось в ничто.

Конечно, скальды сказали бы — никто не дрогнул, никто не повернулся спиной к смерти, страшась глядеть ей прямо в глаза, что единственное достойно мужчины. Так сказали бы скальды, но Старый Хрофт видел, что многим изменила храбрость. Они смело и долго бились с равным противником, которого могли убить и которого убивали; но что они могли сделать против богов?

И владыка Асгарда, раньше презрительно отвернувшийся бы от тех, кого прозвали б «трусами, недостойными Валгаллы», сейчас жаждал лишь одного — чтобы хоть кому-то удалось спастись. Пусть даже и бегством.

(Комментарий Хедина: в повествовании вновь разрыв. Молодые Боги перебили вышедших против них… чему я не удивлён. Они не знали о Законе Равновесия? О том, что подобные их фокусы неизбежно обернутся возмездием? Или они мнили себя выше всех и всяческих законов?..

Из повествования также странным образом исчезает Лаувейя. Загадочная хекса народа ётунов, троллквинна, ведьма — творит своё рунное чародейство вдали от кипящего боя, однако в последнюю атаку не бросается.)

Старый Хрофт досмотрел всё до конца. Над Боргильдовом полем померк свет, битва закончилась; тысячи, тысячи и тысячи пали с обеих сторон, и из всего воинства Хьёрварда он остался один. Его наверняка могли убить, лишить жизни, оборвать существование — но вместо этого тянули, словно стремясь насладиться его мукой. Отец Дружин молчал. Молчал и смотрел, запоминая — и тотчас топя увиденное в таких глубинах памяти, что даже сам бы не сразу докопался.

Он уже не сомневался, что победоносные пришельцы способны на многое. На такое, что ему бы даже не приснилось.

Молодые Боги окружали его. Он помнил их имена, помнил каждого и им сделанное — и топил это в себе.

— Вот и всё! — громыхнул Ямбрен, потрясая мечом. Слепящий свет уже ушёл из клинка, лишь кое-где по извивам прихотливой гарды скользили последние искорки. — Перед кем ответишь ты, именуемый Одином, за всех, сложивших тут свои головы?

— Перед тем, как присоединишь и свою к ним, — холодно бросил Ямбрен.

Старый Хрофт не ответил.

Ты должен выжить и отомстить, думал он, коротко, холодно и зло. Ты не можешь умереть так, как подобает владыке Асгарда. Ты вывел всех на последнюю битву… увидел их смерти и не победил. Ты не достоин Валгаллы. Ты не можешь погибать. Ты обязан жить.

(Комментарий Хедина: да, наверное, именно в этот момент бог Один, былой хозяин Хьёрварда, и сделался тем Старым Хрофтом, которого узнал «молодой маг Хедин». Бог Один не имел права существовать с таким позором, лишённый чести. Он должен был уйти. Но вместо этого — он стал тем, кем стал. И даже сохранил Слейпнира.)

— Ещё осталась его крепость, — вдруг напомнил Яэт.

— Ни к чему ей занимать место, — отмахнулся Ямерт. — Его надлежит очистить огнём.

Старый Хрофт не ответил. Он глядел на лица победителей… и на всех видел лишь гордое торжество. Сдержанное, мол, недостойно властителей сущего радоваться победе над каким-то местным божком.

— Постойте, погодите! — прозвенел вдруг голосок юной Ялини. Младшая богиня осторожно, бочком и как бы с робостью проскользнула меж родни, оказавшись рядом с Отцом Дружин. — Мы одолели. В этом мире наступила пора закона, порядка, спокойствия. Никаких кровавых жертв и изуверства. Все наши враги пали, сражаясь с оружием в руках, так зачем же нам уподобляться побеждённым и марать руки местью? Пусть этот, — она кивнула на Старого Хрофта, — пусть он живёт. Его память станет ему самой страшной карой. А умирать таким, как он, легко. Он был богом воинов, певцы воспевали гибель в бою… нет, братья и сёстры, не обагрим себя кровью! Пусть побеждённый уйдёт. Пусть помнит нашу милость. Я, Ялини, прошу вас об этом. Не убивайте безоружного!

Отец Дружин по-прежнему стоял, замерев, не шевелясь и смотря словно сквозь окруживших его врагов.

«Я не могу умирать, я не имею права. Это стало бы высшей наградой, но её я не заслужил».

— Ты слышал, именуемый Одином? — насмешливо взглянул Ямерт. — Моя младшая сестра, Ялини, кротка, добра и ненавидит войну. У неё золотое сердце, как говорят в иных мирах.

Отец Дружин не ответил. Он даже не видел сейчас пленивших его. Перед глазами стоял Асгард, весело ревущее пламя, воздетые рога, полные хмельного мёда; и Гулльвейг, чародейка Гулльвейг, которую они, асы, не смогли убить даже в зените собственного могущества.

Грозное предупреждение, которому они не вняли.

А расплата оказалась поистине страшной.

— Он молчит, — издевательски скривился Ялмог. — Он нас презирает и ненавидит. Он гордо ждёт мученической кончины, глупый гордец. Думает, мы вдруг осознаем его величие перед лицом неотвратимой гибели. Какие они всё-таки… болваны, да простится мне, братья и сёстры, это бранное слово.

— Давайте его отпустим, братики, сестрички, — умоляюще прошелестела Ялини. — Он такой… милый.

— Милый?! — Ямерт расхохотался, к нему присоединились остальные. — Хорошо сказано, сестрёнка! Что ж, пожалуй, просьбу младшенькой можно и уважить, а, родичи?

— Можно! Да конечно! Что он нам теперь сделает? Такие уже не опасны! — раздалось с разных сторон и разными голосами.

— Ты слышал, именуемый Одином? Сестра выпросила тебе жизнь, — высокомерно бросил Ямерт. — Ты свободен. Иди, куда хочешь. Мы даже позволим тебе взять твоего коня. Ты понял, падший бог Один? Ступай на все четыре стороны!

(Комментарий Хедина: однако после этого злоключения Отца Дружин отнюдь не закончились. Его не отпустили, пока перед его собственными глазами не был сожжён Асгард. И лишь там, на пепелище, торжествующие победители оставили Старого Хрофта одного.)

Он не помнил, как покинул дымящиеся бесформенные развалины. С одним только Слейпниром — только их двое и осталось от некогда могучего рода асов. Опустел и Ванахейм, не стало огненной страны Муспелля. Он почувствовал его гибель, но лицо его не дрогнуло. Теперь уже ничто не имело значения. Оставалось только уйти куда подальше от этих мест, уйти, чтобы готовить месть.

Он не задавался вопросом, как именно отомстит. Для этого надо разобраться в том, чем же обернулся привычный мир и что принесут в него новые хозяева.

Старый Хрофт решительно повернулся спиной к истекающим дымом, словно кровью, руинам. И поскакал прочь — прочь от Хьёрварда.

XII

Муж не должен

хотя бы на миг

отходить от оружья;

ибо как знать,

когда на пути

копьё пригодится.

(Комментарий Хедина: на следующем листе пергамента красовалось аккуратное «Молодой маг Хедин». Не то заглавие, не то название части. Во всяком случае, обещалось появление меня самого, а этого я, признаться, ждал с известной ревностью. В конце концов, мы, Истинные Маги, хоть и не в деталях, но знали о Боргильдовой битве. В годы юности Поколения наши птицеголовые наставники — из числа Древних — достаточно подробно говорили об этом. Молодые Боги не считали нужным скрывать почитаемое их триумфами. Получив от Творца верховную власть над Упорядоченным — учили нас, — Ямерт и его сородичи столкнулись с Древними Богами, не желавшими уступать им место и державшими миры в дикости, нужде и постоянных войнах. Молодые боги разгромили тех, кто дерзнул встать на их пути, милостиво простили и даже позволили существовать тем, кто покорился — вот почему в диких и позаброшенных уголках Сущего всё ещё можно встретить самых причудливых созданий, бывших когда-то богами.

Мы приняли это как должное. Боги и боги, Древние, так Древние. Мы слишком увлечены были собственным — кажущимся — всемогуществом. Бытие казалось бесконечным. Мы даже не слишком задавались вопросом, а куда денутся наши наставники после того, как Поколение покинет «школу» и отправится в мир.

Мы знали, что битвы, подобные Боргильдовой, случались не один раз, не два и даже не три. Упорядоченное огромно, Древних Богов в нём было тоже немало — однако Ямерту вовсе не потребовалось уничтожать их всех. Большинство согласилось на… лишение «божественности», наверное, так. На продолжение существования додревними чудовищами, угрюмыми отшельниками, не дерзавшими пускать в ход даже остатки своей силы.

Конечно, согласились на это не все, и не все согласившиеся в точности исполняли повеления. Некоторые почти лишились рассудка от страха за собственную шкуру, такие, как Шарэршен, Бог Горы в Южном Хьёрварде, у которого мы добыли для Хагена его знаменитый меч голубой стали…

Во всяком случае, после Боргильдовой битвы Старый Хрофт покинул Хьёрвард. О том, что случилось с ним самим сразу после сражения, он пишет мало и скупо. Я могу его понять — он скитался без цели и смысла, не в силах найти хоть какого-то пути к поставленной цели — отомстить. Ямерт и его присные казались непобедимыми.

Я не мог не заметить, что Отец Дружин не стал разыскивать уцелевших на смертном поле. Он не упоминает о Лаувейе, оставшейся позади и не вступившей в схватку. Вполне понятно — за ним, конечно, следили.

А если вспомнить, что великанша вполне могла быть непраздна, могла носить под сердцем ребёнка, зачатого от Отца Дружин — то, само собой, он и помыслить не мог о поисках. Наверняка он запретил себе даже думать о ней.

Однако потом, когда мы встретились, он никогда, ни разу не упомянул её.)

Он впервые оказался здесь, вне пределов своего привычного мира. Богам Хьёрварда не было нужды уходить далеко — хватало дел и врагов дома.

Дома теперь не стало. Не стало детей, жены, не стало и тех, других дев, которые любили его и которых любил он. Даже думать о них нельзя. Надо, чтобы о нём забыли — надолго, почти на вечность.

Ведь пресловутые яблоки Идун, якобы дававшие вечную молодость, и без которых асам пришлось бы состариться и умереть — были не более чем выдумкой, хитростью, измысленной для великанов.

Бог Один привык странствовать по Хьёрварду. В простом плаще и широкополой шляпе он исходил множество дорог; но даже он никогда не видел ничего подобного тому, что открылось его взору в Межреальности.

Неведомые чащи, запутанные тропы, чудовища — иные бродят, иные парят, иные ползают. Здесь тоже кипит жизнь, но жизнь совершенно особая. Здесь нет пути простому смертному, чтобы дышать здесь, надо… надо, в общем, быть Отцом Дружин.

Время не имело здесь никакого смысла. Он натыкался на области, где царила вечная ночь или, напротив, где стоял столь же вечный день. Забредал в места, где свет и тьма сменяли друг друга чуть ли не каждый час. Проходил над пропастями и безднами, поистине не имевшими дна, — и даже зачарованный восьминогий жеребец далеко не везде мог проскакать над ними, словно здешний «воздух» отказывался его держать.

Что прежде всего понадобится бесприютному бродяге? Старый Хрофт покинул Хьёрвард как был, с чем явился на Боргильдово поле. Добрый доспех, крылатый шлем — они не подвели, но что толку?.. Копьё Гунгнир сломал Ямерт, остался добрый меч работы гномов, их давний подарок. Он так и не пригодился в бою — сталь хороша сама по себе, но на ней нет никаких чар, кроме обычных гномьих, чтобы лучше рубила.

Два ножа простого облика, с выжженными на деревянной рукояти и прокованными на клинке рунами. Подарок Эгира, морского великана, никогда не враждовавшего с асами. Они тоже уцелели — Молодые Боги, наверное, сочли ниже своего достоинства обыскивать Старого Хрофта.

Лежат в седельной суме старые плащ и шляпа.

И больше — ничего.

С этим тебе предстоит измыслить и осуществить свою месть, бог Один.

Но перед этим — понять, что к чему в этом огромном, поистине необозримом мире.

Нет, не в мире — во множестве миров. В не имеющем ни конца, ни края — так, во всяком случае, казалось тогда Отцу Дружин…

(Комментарий Хедина: это написано явно не в ту пору, а много позже. В подробности Старый Хрофт вдаваться не стал, и детали его странствий, сколько точно они длились — мы так и не узнали. Однако узнали кое-что другое…)

Когда он забывался на обочинах странных дорог, так похожих и не похожих на пути Большого Хьёрварда, к нему вновь приходили они — асы и ваны, эйнхерии и валькирии, ётуны и гномы, люди и эльфы. Они не укоряли, они стояли молча, вскинув руки в немом приветствии, словно благодаря.

Отец Дружин понимал почему. Он дал им великую битву и геройскую смерть — то, о чём только и может мечтать настоящий воин. Но куда отправились они после смерти? Хель пала, царство мёртвых лишилось правительницы… а сами его обитатели, что же, погибли второй смертью?

Старый Хрофт не находил ответов. Его верные руны кое-как отзывались, хотя куда слабее, чем раньше: Хьёрвард более ему не принадлежал, в него вступили новые хозяева. Связь старых рун со старым же миром истончается, угасает, вскоре исчезнет совсем.

И некому приносить себя уже в жертву, да и не поможет это, на третий-то раз, когда ясно уже, что никакой настоящей жертвы тут нет и быть не может.

Оставалось другое, обычная, если только её можно так назвать, магия, сродни той, что пользовались обычные смертные колдуны и чародеи. Заклинания, связь с элементами, изменения вещей. Тварное волшебство. Почти ничто по сравнению с рунами, всегда считал Отец Дружин. Сейчас предстояло вспомнить всё, некогда слышанное об этом, вспомнить и поставить себе на службу.

Боги Асгарда не были чужды этому волшебству, особенно богини, недолюбливавшие рунные чары — слишком мрачно было их обретение и требовали они особых сил. Куда проще воспользоваться инкантацией, жестом, формой. Это далеко не так могущественно, как руны, но обычно вполне хватало.

Сидя у невиданного не то куста, не то древа, с широченными ловчими листьями, каких не увидишь даже в жарких джунглях Южного Хьёрварда, Отец Дружин заставлял себя вспоминать.

Фригг, Йорд, Сив, другие асинньи и ваниры. Жесты, слова, взгляды, фразы — всё послушно вставало в памяти, хотя приходилось пробиваться сквозь боль и зубовный скрежет.

Их нет, никого. Поглотившая их пустота никогда не отдаст добычи. Горе, тоска и медленно поднимающаяся ярость мешали, Отцу Дружин приходилось гнать саму память о погибших Фригг и дочерях-валькириях. Останавливаться, со злостью изгоняя проступающую на глазах позорную для воина бабью воду.

Слов у волшебства имелось множество. Излишне много, в отличие от двух десятков рун, которые лишь и нужны для истинного богов достойного чародейства.

Мало-помалу всё возвращалось. Куда слабее настоящей рунной магии, словесное волшебство — это лучше, чем ничего.

Много дней Отец Богов ничего не ел и не пил. В здешних местах водились и те, на кого можно было охотиться, и те, кто охотился сам. Здесь нашлись бы и источники, если как следует поискать; но Старый Хрофт, и в былые времена не отличавшийся чревоугодием, а за пиршественный стол садившийся только лишь ради других асов, старался к ним не приближаться.

По причудливому пространству, заполнившему области между мирами, словно лёгкие туманы, расползалась власть Молодых Богов.

(Комментарий Хедина: власть, расползающаяся подобно туману… нет, не представить. Древние боги были куда сильнее нас, Истинных магов, связаны с окружающим, с миром и теми, кто его населяет. Быть может, именно тогда Упорядоченное склонялось перед новыми владыками, и в самом деле решив, что они принесут закон и порядок? Конечно, если вспомнить войну асов с ванами, начавшуюся из-за сущего…

Нет. Начавшуюся из-за той же загадочной Гулльвейг, давшей начало, по преданию, всему роду ведьм.

А, может, и Ночным Всадницам? — вдруг подумалось мне.)

Старому Хрофту требовался мир. Самый обыкновенный, хотя лучше всего, конечно, — подобный Хьёрварду. Мир, где живут суровые, презирающие жалость воины, для кого высшая честь, слава и цель жизни — пасть в бою так, чтобы о погибшем сложили бы песни.

Он не станет торопиться, будет поспешать медленно. Месть должна созреть, и неудачи он себе позволить не может. План не должен оказаться слишком сложным — иначе наверняка что-то пойдёт не так и всё может сорваться из-за любой мелочи. План не должен оказаться и слишком простым — тогда Молодые Боги легко раскусят его.

(Комментарий Хедина: Планы, планы, планы. Это нам знакомо. Помнится, свой план я тоже именовал исключительно с большой буквы. Собственно говоря, как я теперь понимаю, все на свете планы нужны только и исключительно, чтобы сдвинуться с мёртвой точки, а дальше всё равно их приходится менять на ходу. Интересно, когда это поймёт Отец Дружин?)

Миру надлежало быть молодым, неустоявшимся, может, даже и не сотворённым до конца. Старый Хрофт искал его, искал неустанно — и в конце концов нашёл.

Тогда он ещё не слишком хорошо владел дорогами, что вели от одного мира к другому. Воздух под копытами Слейпнира вдруг расступился, раздался — и они вдвоём низринулись в бушующий океан.

Восьминогий жеребец яростно заржал, вскидывая голову. Здесь стояла лунная ночь, на небе ни облачка, однако волны ярились так, словно все морские божества собрались здесь, на дне, пустившись в неистовую пляску.

Да, здесь всё оказалось юным, недавно сотворённым. Старый Хрофт и впрямь ощутил себя «старым» — молоды были волны, воды, ветра, морское дно. Молоды были и их бестелесные обитатели, мелкие духи, ещё совсем неразумные.

Что ж, это подойдёт. Осмотримся, оглядимся и начнём — даже если тут сыщутся местные боги. Особенно — если сыщутся. Едва ли они особо радуются наступлению эры Ямерта и его сородичей.

Они кое-как выбрались из волн, Слейпнир нашарил какую-то одному ему видимую тропу, направляя свой бег вверх. Промокшего до нитки Старого Хрофта охватил леденящий холод, однако он лишь усмехнулся. Ничего, потерпим. После Боргильдова поля всё теперь казалось детскими, незначащими пустяками.

Тёмный океан тянулся долго, он казался бесконечным и почти безжизненным, словно силы, творившие этот мир, ещё не добрались до морских глубин. Посмотрим, так ли оно выйдет на суше, думал Отец Дружин, усилием воли прогоняя настойчивые видения — Фригг… валькирии… Локи…

Он не знал, какая судьба ждала детей Меняющего Облик, а именно — Волка и Змея. Едва ли завидная, и едва ли он мог бы им помочь. Отец Дружин заставил себя не вспоминать и не думать. Слишком сильно начинало жечь в груди, и даже он, владыка Асгарда, пусть и сгоревшего, пусть и обращённого в прах, — мог наделать глупостей. Скажем, кинуться на Ямерта с одним мечом, погубив все надежды на месть.

Нет, он останется здесь, в молодом мире, где всё ещё можно направить по совсем иному пути.

…Потом они достигли суши. Тоже молодой — но уже успевшей испытать на себе превратности не одной войны.

— Здесь, похоже, тоже нашлись свои асы и ваны, — вслух сказал Отец Дружин Слейпниру.

…Долго можно вести речь, как Старый Хрофт странствовал под новым для себя небом, как вслушивался в отзвуки магии, как, уже безо всяких жертв, чертил и резал новые руны, руны нового мира. Пусть они куда слабее тех, былых, хьёрвардских — здесь ему воевать не придётся. Во всяком случае, не сразу.

Как этот мир зовётся, кто здесь правит — он узнает, рано или поздно. Пока же надо выбрать себе место для жилья и посмотреть, на что ещё способен бог Один, оказавшись в местах, «куда ни волк не прорыскивал, ни вран не пролётывал».

…Место нашлось. Далеко на северо-востоке, правда, вдали от моря; но зато вокруг возвышались молодые горы, покрытые густыми, девственными лесами, так похожими на леса северного и восточного Хьёрварда. Юный мир, которому не давали состариться войны тех, кого Старый Хрофт счёл такими же Древними Богами, как и он сам; здесь хватало магии, здесь действовали вырезанные бывшим владыкой Асгарда руны, и он, не мешкая, взялся за работу.

Плох тот бог, что не знает людских умений, особенно — кузнечного ремесла. Конечно, гномы всегда оставались непревзойдёнными мастерами, но и Старый Хрофт за долгие века научился кое-чему.

Сейчас надлежало всё это вспомнить. И самому начать учить других.

Он начал с железа. С первого друга всякого, кто замыслил мщение. Болотную руду он добывал по всем правилам — копая глубокий колодец, подкрепляя стены чем придётся, включая магию, и потом выгребая бурую массу. Не торопясь, выветривал, обжигал, просеивал, пока не набиралось достаточно, чтобы начать плавить.

И первой крице он улыбнулся почти так же, как улыбался бы ребёнку.

С этого мира начнётся моё возвращение, думал Старый Хрофт, орудуя молотом — самой первой вещью, что он смастерил. Его выковывать пришлось обтёсанным камнем. В этом мире у меня появятся ученики и сторонники. Магия сильна здесь, здесь не может не быть тех, кто способен к самому изощрённому чародейству; а уж он, Отец Дружин, постарается, чтобы они учились бы на чужих ошибках, а не на своих.

(Комментарий Хедина: здесь у меня появилось ощущение, что Отец Дружин или чего-то недоговаривает, или в самом прямом смысле вводит читателя в заблуждение. На что он мог рассчитывать? На армию чародеев под своей командой? О да, Ямерт бы очень, очень испугался. Если же серьёзно, то глава Молодых Богов как раз отличался храбростью — он не дрогнул, когда Ракот, одержав целую вереницу побед подряд, подступил к самому Обетованному, он оставался уверен в себе, когда мы с Восставшим стояли лицом к лицу с ним на ступенях памятной лестницы, за миг до того, чтобы сделаться Богами Равновесия. Не сомневаюсь, что никакие рати не заставили бы Молодых Богов сдаться.

Я дописал комментарий до этого места и остановился. В памяти невольно вставала всё так же сцена: мы с Ракотом и Хрофтом лицом к лицу с Ямертом, у меня в руках — зачарованный диск, у Отца Дружин — жезл, исторгающий души. И то, и другое оружие — создания самих Молодых Богов, могущественные, но не настолько, чтобы единым махом сделать… что?

Вот тут-то и крылось не дававшее нам с названым братом покоя столько лет: мы нанесли удар, Ямерт исчез вместе с остальными братьями и сёстрами, «вынесенный приговор не исполнился», как сказал Великий Орлангур, и наши противники «перестали быть богами».[9]

Как всегда, восьмизрачковый дракон оставался верен себе и говорил загадками. Ведь до той поры, пока Ямерт и его присные живы и действуют, приговор нам с Ракотом и Хрофтом формально ещё может быть приведён в исполнение. Или же его непременно надо было свершить, «оставаясь богами»? Но почему тогда диск и жезл сделали то, что сделали, совершенно точно не имея для этого достаточно мощи?

Или всё это и впрямь было спектаклем, разыгранным как по нотам великим интриганом Сущего, ещё именуемого порой Духом Познания?

Нет, признавался я себе. Хедин — Истинный Маг ещё мог бы поверить в заговор столпов Третьей Силы, мог даже горячо взяться за расследование — меня-прежнего манили подобные коллизии, коварные потайные планы со множеством вложенных друг в друга секретов — но Хедин, бог Равновесия, не мог себе позволить верить в подобное. Потому что это означало бы, что нет никакого равновесия, нет и всевластного закона, нашего с Ракотом проклятия, а есть лишь всевластие Орлангура с Демогоргоном, двух братьев — Духов Познания и Соборной Души Мира.

Сперва нам с Ракотом всё казалось просто и понятно, Молодые Боги струсили, бросились бежать, предали и бросили Упорядоченное на съедение Неназываемому. Это и лишило их божественности. Упорядоченное, как заявил нам Великий Орлангур, выбрало нас.

Но божественность — это не кошель с золотом, это не знак, не символ, вообще не что-то вещественное. Как его можно лишиться? Посредством каких сил (или заклятий, или механизмов) происходит такое? Или здесь скрыто что-то совсем мистическое, не могущее быть объяснённым в пределах известной нам магии?

Впрочем, вернёмся к Отцу Дружин, устроившемуся в новом и молодом, как он утверждает, мире. Он пропустил описание самого «устраивания», строительство дома и прочее, и начинает рассказ сразу со своих «гостей».)

Дом вышел на славу. Крепкий, вросший глубоко в землю сложенным из дикого камня основанием. Стены из вековых стволов, крыша — словно заросший мхом холм. Причудливо заплетены и ведущие к «дому Высокого» пути-дороги: кто попало не пройдёт, не проберётся. Знание должно оставаться «запретным» — тогда к нему придут сильные и неуёмные, кому тесны старые пажити.

А дальше уж он, Старый Хрофт, сумеет объяснить им, что к чему.

Сделать предстояло много, очень много. И прежде всего — понять, в чём секрет магии Молодых Богов. Что дало им силу? И здесь — наученный опытом Лаувейи, Отец Дружин стал куда больше доверять смертным. Хотя, справедливости ради, простой смертной та великанша отнюдь не была, срок жизни ей был отмерен явно не как большинству её сородичей.

Так или иначе, он возвёл дом, кузню вблизи лесного ручья. Вода здесь текла приятная на вкус, но всё равно, казалось ему, не сравнить со Хьёрвардом, куда дорога теперь закрыта надолго. Не навсегда — потому что мы ещё вернёмся! — но на долгие века, пока он не будет готов.

В горне радостно плясало пламя, без устали трудились мехи, приводимые в движение водяным колесом, а Отец Дружин глядел на огонь, и ему казалось — он видит Локи, Локи, которому предсказано было погубить весь род богов Асгарда, а вместо этого он до последней капли крови защищал их. Старые пророчества и предсказания не исполнились, они рассеялись, как утренний туман под налетевшим ветром. Будущее неопределённо, впервые он, Хрофт, по-настоящему свободен, но свобода эта куплена поистине страшной и неподъёмной ценой. Раньше впереди, хоть и невообразимо далеко, его ждала неизбежная — или казавшаяся неизбежной — гибель при Рагнаради. Сейчас, пощажённый победителями, он не знал, чего ждать вообще. Когда-то осознание, что и его бытие конечно, равняло его со смертными, гордо принимавшими неотвратимую гибель; сейчас же он не смог бы смотреть в глаза тем, кто жил под его властью.

Не торопись, Отец Дружин, спешить тебе некуда. Твой удел — одиночество, до тех пор, пока не выкуется оружие для твоей мести.

Мехи стараются, раздувают и раздувают огонь. Горит чёрный уголь, ждёт металла, готов отдать ему свой жар, чтобы мёртвое изменило форму. Брусок сделается мечом, или мотыгой, или плугом — что потребуется кузнецу. Но нет, нет такой руки и такого молота, чтобы изменить посмертную участь тех, кто жил. Даже если они были богами — а, может, в особенности тех, кто был богами.

…Мир вокруг был молод, но боли хватало и в нём. Отцу Дружин не потребовалось много времени, чтобы понять — Древние Боги, хозяева здешних мест, разделились. И потом… они казались не настоящими богами, а кем-то, кому вышняя воля придала законченность форм, подобно тому, как он сам, Старый Хрофт, бог Один, был отцом других обитателей Асгарда.

Иногда он размышлял о том, не попытаться ли воззвать и договориться с тем, кто в действительности распоряжался этим миром. Но, обдумав это и так и этак, от мысли Старый Хрофт отказался: он сам жил, пил хмельной мёд и веселился на пирах с сородичами, вместе с ними выходил на битвы, любил жён и дев, знал радости плоти, имел много детей; здешний же хозяин оставался скрыт завесой бесплотности, прячась за окоёмом мира, и никогда не спускался в него, никогда не странствовал по его тропам, самолично вникая в дела тех, кто живёт под здешними звёздами.

Нет, владыка этого мира совсем, совсем иной. Вместо себя он послал слуг, не детей. Или, может, и «детей», но совсем не в том смысле, что вкладывал в это слово сам Хрофт.

Так или иначе, они, эти слуги — или дети, или создания, зови как хочешь — поссорились. И не подобно асам с ванами, что, как говорится, подрались и помирились. И даже не так, как асы с гримтурсенами. Нет, эта война шла до полного избытия другой стороны, враг не имел права жить.

А когда бьются такие силы, малые, обычные обитатели подлунного мира, неизбежно станут искать защиты.

И так же неизбежно лучшие из них придут к нему, Хрофту.

…Первыми до него добрались, конечно же, здешние хозяева.

Великолепный всадник, высокий и статный, на столь же великолепном коне. Стояла звёздная ночь, полная шорохов и запахов, среди неё жеребец сиял, словно слиток серебра, подковы его были золотыми.

Слейпнир недовольно фыркнул. Он вообще не жаловал здешние места, где водилось полным-полно всяких чуд и страховидлов.

К седлу всадника был приторочен огромный рог, в правой руке он держал копьё. Острие сверкало колючими отблесками, и Старый Хрофт невольно усмехнулся, вспомнив сломанный Гунгнир.

— Кто ты таков? — надменно вопросил всадник.

Конечно, говорил он совсем не на принятых в Хьёрварде наречиях. Но Отец Дружин не зря слушал ветра и воды, не зря следил за перипетиями стычек между враждующими — он знал, как следует ответить.

— Я гость, — ответил он, слегка кивнув новоприбывшему. — Я никому не делаю зла и не сражаюсь ни на чьей стороне.

Всадник так и впился глазами в лицо Одина; тот спокойно выдержал пристальный взгляд.

— Ты не из слуг Врага, — слегка растерянно проговорил наездник. — И не из наших слуг…

— Я служу только самому себе, — перебил Старый Хрофт. — Сюда я пришёл издалека, и с радостью помогу в вашем деле, в созидании мира. В мирном деле, не в деле войны.

— Ты поможешь? — всадник с вызовом поднял бровь. — Не много ль ты берёшь на себя, незнакомец?

— Когда воюешь так, как воюете вы, никакая помощь не будет лишней, — Хрофт оставался невозмутим. — Что я не в союзе с вашим врагом, ты мог бы уже понять. Буду ли я в союзе с вами, зависит только от вас. Но скажу сразу — я пришёл сюда не воевать.

Пришелец разгневался. Он долго и горячо вещал о коварстве и низости Врага, о великом зле, что проистекает от него, о том, как он совращает и извращает всё, до чего может дотянуться, а потому…

— Постой, — остановил его Старый Хрофт. — Ты зря теряешь время, почтенный. Повторю, я пришёл сюда помочь, но не в деле войны. Однако, малых этого мира я защищать буду, если они окажутся в моих пределах.

— В твоих пределах? — возмущению всадника не было предела. — Здесь нет твоих пределов! Мы творили этот мир, он наш!

— Никто не спорит, — пожал плечами Старый Хрофт. — «Мои пределы» — всего лишь окрестности сего скромного жилища. Как видишь, я не строю дворцы. У меня нет в них нужды. Кто не может обойтись без роскоши — тот раб её и не может звать себя свободным.

Всадник на миг смутился — сам-то он, похоже, как раз и обитал в великолепных чертогах.

— В тебе чувствуется немалая сила… — с наивным пафосом наконец проговорил он. — Но сам я решения принять не могу. Я доставлю весть другим. Ожидай нашего решения.

— Лёгкой тебе дороги, — усмехнулся Отец Дружин.

…Они казались очень уверенными в себе и надменными, здешние хозяева мира. Но Старого Хрофта это сейчас не задевало — он здесь с определённой целью, и её он достигнет, чего бы это ни стоило. Сражения меж «богами» или «божками» здешнего мира его не занимали, он не собирался принимать ничью сторону. Он уже выводил против Семерых многочисленную рать, с целым полком таких же Древних Богов, как и он сам — и вся их сила ничего не смогла сделать.

Требовалось искать что-то иное. Старому Хрофту казалось, что он видит путь, во всяком случае, тут имелась надежда.

(Комментарий Хедина: Отец Дружин сразу переходит к тому, что он понял — рати Древних богов ничего не смогут сделать с Семерыми. Логично. Однако он собирается вывести на бой смертных, во всяком случае, тех «малых», кто будет жить в «молодом мире». Чем это отличается от тех многочисленных полков, что вышли на Боргильдово поле?

Что он задумал, старый лис? Насколько я помню наши с ним беседы, он никогда не говорил, что же именно собирался сделать…)

…Он ждал гостей и с другой стороны, и дождался: молодо выглядящего мужчину с острым и властным лицом, с ног до головы одетым в чёрное.

«Молодо-зелено», едва не сказал вслух Отец Дружин.

Те же вопросы, те же надменность и жёсткость. Две стороны мало чем отличались друг от друга, обе желали властвовать; правда, одна сторона ссылалась на здешнего «творца», мол, именно нам он вручил бразды правления.

И тот же ответ в конце разговора.

— Пожалеешь! — прошипел на прощание гость.

Старый Хрофт лишь пожал плечами.

Первых явившихся к нему чудовищ он вбивал в землю кузнечным молотом, за неимением иного оружия. Он давно не сражался, давно не знал боя и злосчастных тварей убивал быстро, чтобы без мучений.

Было ещё несколько попыток, а потом его оставили в покое. Он ведь и в самом деле не помогал ни тем, ни другим, взамен занявшись окрестностями. В конце концов, творить им тоже пришлось немало, когда земли Большого Хьёрварда были ещё пусты и безжизненны.

Он терпеливо ждал и дождался.

…В свой черёд до него добрались эльфы этого мира. Наивные, с широко раскрытыми глазами, жадно впитывающие всё. Но уже познавшие страх — они с трепетом, озираясь, шёпотом рассказывали о Тёмном Охотнике, о его слугах, об исчезающих без следа друзьях и сородичах.

— Кто ты? — спрашивали они и были готовы верить.

Готовы верить. Это казалось таким… странным.

Наивны. Беззащитны. Полны девственной, нерастраченной силы, которую они даже не осознают сами. Именно то, что нужно.

…Им выпадала трудная дорога. Отцу Дружин не нужны слабые и робкие, не готовые рисковать и идти за окоём. Но сперва следовало завоевать их доверие, настоящее, неподдельное, прочное. И потому Старый Хрофт учил. Учил по-настоящему, не скрывая и не хитря, не заманивая пустыми обещаниями и не вешая морковку перед носом.

(Комментарий Хедина: а цель? Чем всё это должно было закончиться? Непобедимым воинством? Или Старый Хрофт написал (и вручил мне) всё это, чтобы показать, как он решил в конце концов то, что решил? Ибо сильно подозреваю, что являюсь первым — и единственным — читателем сего труда.)

…Нет, сильные мира того о нём не забыли. Наведывались время от времени, как же иначе. Надменный Охотник — тот самый, с дивным серебристым конём о золотых копытах — появлялся чаще всех, но разговора не получалось. Слушать его речи о войне с врагом (несомненно, Великим и Чёрным) было скучно, спорить — не имело смыла.

Но, кроме Охотника, стал «захаживать» — иного слова и не подберёшь! — Кователь. Этот Старому Хрофту нравился. Был он жаден до нового, по-хорошему любопытен, и ещё совсем не ощущалось в нём той самой гордыни, которой прямо-таки исходил Охотник.

Мы, сражающиеся с отродьем тьмы…

Мы, стоящие на страже добра и света…

Мы, последняя надежда тех, кто слаб и не может сам постоять за себя…

И всё это было правдой.

Отец Дружин не спорил. Зачем, для чего? Война стала для Охотника средоточием, смыслом бытия; Старый Хрофт и помыслить не мог, что эти прекрасные обликом, но холодные создания, пощажённые — или просто не замеченные? — Молодыми Богами станут сражаться на его стороне. У них уже имелась своя война и никакой другой они не желали.

Что ж, по крайней мере, это честно.

Кователь же Старому Хрофту нравился. Было в нём что-то от Тора, неуёмная жажда нового, неведомого, неизвестного; другое дело, что отрадой рыжебородого аса были как раз битвы, Кователь же к войнам и сражениям относился с прохладцей, почитая их злом, хотя порой и необходимым.

— Что ты хочешь делать с эльфами? Которых учишь? — спросил как-то Кователь, с непроницаемым лицом наблюдая, как Отец Дружин заканчивал урок. На наковальне остался сверкать ослепительным огнём драгоценный камень размером с кулак; или, что вернее, остался сверкать некий предмет, очень напоминающий драгоценный камень размером с кулак.

— Я? Ничего не хочу. Просто помогаю.

Кователь покачал головой.

— В твоих словах мало правды, мастер Хрофт.

Отец Дружин молча пожал плечами. После Боргильдова поля никому не позволено учить его, что хорошо, а что плохо.

— Ты позовёшь их с собой, на войну?

Надо же, какой сообразительный.

— У меня нет никакой власти в этом мире, — сухо сказал Отец Дружин. — У меня нет власти над теми, кто здесь живёт. Поэтому вопрос твой лишён смысла, Кователь.

— Великий Враг тоже «никого не заставляет».

— Неправда. Он похищает эльфов, изменяет их чарами. Я не занимаюсь ничем подобным.

— Откуда мне знать? — Кователь сердито пожал плечами. — Ты нездешний. Сила твоя не от нашего творца. Какие заклятия ты можешь сплести, не знает даже Светлая.

— Подозрения — первый шаг во тьму, разве не ты говорил мне это?

— Знаю! — с мукой выкрикнул Кователь. Отец Дружин усмехнулся про себя — ваша война по сравнению с Боргильдовым полем — поистине детские забавы. Вот и срываешься, кричишь, точно девка. — Но всё равно — как можешь ты подбивать их, верящих тебе, как можешь ты склонять их…

— Уймись, — жёстко и негромко сказал Старый Хрофт. — Охотнику или той же Светлой я бы не ответил. Тебе — скажу. Новые хозяева Упорядоченного вас не тронули. Почему, отчего — не знаю. Само собой, не знаю, надолго ли ваши мир и покой. Но…

— Какое Упорядоченное? — не понял Кователь.

— Я так называю Тьму Внешнюю, ту, где лежат бесчисленные звёзды.

— Какие хозяева? Те, от которых тебе пришлось бежать? Но наш Творец всесилен, Он один…

Старый Хрофт не стал спорить. Для здешних богов не существует ничего за пределами их собственного мира.

— Я знаю, что есть силы, помимо вашего Творца. И знаю, насколько они могущественны, потому что убедился в этом на собственной шкуре. Они наступают, всюду устанавливая свои порядки и свою власть…

(Комментарий Хедина: в тот момент Старый Хрофт ещё не мог знать в деталях, что же делают Молодые Боги, как распоряжаются доставшейся им добычей.)

— Настанет день, когда они придут и сюда, в ваш тихий мирок. И тогда ты вспомнишь мои слова, Кователь, но будет уже слишком поздно. Я хочу дать тем, кто живёт здесь помимо тебя и твоих сородичей, их собственный шанс.

(Комментарий Хедина: интересно, оправдались ли предсказания Отца Дружин? В конце концов, далеко не все Древние Боги пали от руки Ямерта и его родичей, немало уцелело.)

— Нет и не может быть никакого «шанса», помимо воли Творца! — возопил Кователь. — Он запечатлел навеки наш путь, и даже если он дал волю Чёрному Врагу, то лишь по своей беспримерной доброте!

— Может быть, — не стал спорить Отец Дружин. — Если ты прав — вам ничто не угрожает, кроме лишь этого твоего Врага, вашего же собрата. Что бы я ни предпринял — значения иметь не будет. А вот если представить, что всё-таки прав…

Кователь смущённо почесал затылок. Он был добр и старался оставаться справедливым — так, как он это понимал.

— Если свободная воля настолько священна, — продолжал Старый Хрофт, — то не мешай всем поступать по своей собственной. Мне. Остальным. Если ты решил, что меня надо остановить — останови, попытайся. Потому что я не говорю ни слова неправды.

— Враг тоже умел искусно прятать ложь, — проворчал Кователь. — И умел сплетать её с правдой. Но я вижу, что в тебе нет зла, Высокий. Жестокость есть, а зла нету.

— Спасибо и на том, — обронил Отец Дружин.

— И познания твои поистине обширны… даже я многое почерпнул у тебя… Другие говорят о тебе разное, но я не верю в худое…

— И правильно, — кивнул Старый Хрофт. — Потому что от меня Силам здешнего мира не проистечёт никакого вреда.

Кователь долго ещё смотрел на Высокого, как он привык называть гостя.

— Я верю, что ты не хочешь зла. Но слушающие твои речи, принимающие твои уроки, должны знать и другую сторону правды.

Старый Хрофт кивнул.

— Мне нечего скрывать. Всё, что ты сможешь сказать моим ученикам, Они уже знают. Обманывать следующих за тобой — это путь Врага, не мой.

— Я должен напомнить им, что их долг, их родина — сей мир, но никакой иной, — тон Кователя оставался мягким, но под мягкостью скрывалась непреклонность.

— Напомни. Но скажи также, что двери миров не заперты его хозяевами на глухие засовы. Ушедшие смогут вернуться — или же нет, по их свободному выбору. Подобно тому, как пришёл сюда я.

— Да, — согласился справедливый Кователь. — Тебя не было изначально… нет ничего, что соответствовало бы тебе в изначальной песне…

— Мир больше того, что можем представить себе ты или я, — пожал плечами Старый Хрофт. — Поскольку я — существую, тебе надо признать, что есть вещи, тебе неведомые, и лежат они вне пределов твоего мира. Давай оставим этот спор, Кователь. Делай, что почитаешь справедливым. Моё дело — не тёмно и не злобно, я не боюсь никакой правды. Мой дом останется открыт для всех, кто ищет знания.

— За которое ты, однако, попросишь высокую плату, — проницательно заметил Кователь.

— Я попрошу не плату, — посуровел Отец Дружин. — Я покажу им дорогу. Встать ли на неё — дело их и только их самих.

(Комментарий Хедина: я сидел и смотрел на эту фразу — и почему-то ощущал озноб. Почти точно так же, в тех же выражениях Старый Хрофт говорил мне о «показанной дороге», когда мы с ним едва-едва стали… доверять друг другу, назовём это так.

Однако тогда он ещё только искал дорогу к другим, к тем, для кого он, хоть и могущественное существо, но никак не бог, не повелитель и не тот, которому довольно лишь шевельнуть пальцем. Мне эта инвектива показалась странной — бог Один никогда не правил, подобно всевластному тирану, напротив — вникал во все мелочи жизни своего мира, мира, где он родился от изначальной искры Дыхания Творца, так какие же особые открытия мог он совершить, уговаривая своих «учеников» выбрать путь войны?..

Дальше в книге открылся аккуратно извлечённый из какой-то явно эльфийской летописи отрывок, на тщательно выделанной и неведомо как сохранённой древесной коре. Отец Дружин, похоже, любил вставлять описания своих дел, сочинённые простыми смертными, ну, или бессмертными.)

И Высокий щедро делился со всеми, кто приходил к нему, отринув злые или себялюбивые помыслы, делился своим знанием и великим умением. Ильвё, король Невозжелавших, тех, что не покинули берега своей родины, был среди тех, кто внимал Высокому, тщательно записывая всё, что слышал. Многие из Перворождённых тогда следовали за своим королём, ибо Ильвё манили тайны иных небес и миров, король знал, что мир, где он живёт сейчас, хоть и велик, но исчерпаем, и потому хотелось ему знать, что по своему желанию он сможет встать на дорогу, ведущую к иным солнцам, хотя и помнил, что запрещено подобное словом Творца.

Многие эльфы слушали рассказы Высокого, и многие тогда зажглись мечтой о странствии меж звёзд.

(Комментарий Хедина: надо полагать, так эльфам представлялось путешествие через Межреальность.)

Однако чем дальше, тем мрачнее и сдержаннее становился Высокий, и уже не звучала в его словах хвала Творцу и его верным слугам, создавшим всё великолепие нашего мира. Мрачнее и беспокойнее становился Высокий, и эльфы печалились, видя его тревогу.

— Скажи мне, Высокий, отчего туманно твоё чело? Диковинным и преудивительным вещам научил ты нас, и многие хотели бы очутиться за пределами стен этого мира, но последнее время тебя гнетут неведомые заботы. Скажи, поделись с нами, ведь мы, столько узнав от тебя, тоже хотели бы помочь!

Долго молчал Высокий, а когда наконец заговорил, голос его полнила печаль.

— Слушай меня, владыка Ильвё, многому я научил тех, кто хотел почерпнуть у меня знаний, но сейчас время моё здесь подходит к концу. Впереди у меня война, жестокая и беспощадная, и я не могу звать твоих подданных за собой. Я долго жил в ваших краях, я полюбил твой народ, и потому уйду один.

Вести опечалили короля Ильвё, ибо высоко чтил он Высокого и надеялся, что могучий дух из-за пределов привычного мира откроет его народу неведомые доселе пути. И потому сказал он так:

— Досточтимый, но мы очень многому научились от тебя. Тьма и бродящий в ней Ночной Охотник более не пугают нас, мы способны теперь постоять за себя. Благодарность наша тебе безмерна, и многие лихие удальцы моего племени хотели бы бросить вызов неведомому — под твоим водительством. Да что говорить о них, я сам чувствую влекущий зов небывалого, невиданных путей, что пролегли за привычными нам звёздами.

— Если бы речь шла просто о невиданных путях и дальних мирах, — ответствовал Высокий, и голос его полнила горечь, — я не стал бы колебаться ни мгновения. Но мне предстоит бросить вызов великой и почти необоримой силе, по сравнению с которой вся мощь столь пугающего вас Ночного Охотника — поистине лишь детские забавы. Не скрою, я хотел позвать тех, кто вызовется сам пойти вместе со мной. Но сейчас я понял: сделать так — значит уравнять себя с моими врагами, приведшими на смертное поле бесчисленные множества тех, кто служил им или из страха, или по алчности.

(Комментарий Хедина: сделаем скидку на понятную комплементарностъ эльфийской рукописи, однако Старый Хрофт тут несколько слукавил: за Молодыми Богами шли отнюдь не из одних лишь страха или алчности, хотя таких тоже хватало. Ракот в своё время тоже никак не хотел в это поверить, надеялся, что рати Обетованного разбегутся, не желая жертвовать жизнью за тех, кого мой восставший брат в своих зажигательных речах именовал не иначе как «кровавыми тиранами».)

— Не проси за своих соплеменников, великий король Ильвё. Я предсказываю твоему народу великую войну, войну с богами, и она разразится на твоей памяти. Она случится не скоро, но так и век твой весьма долог.

— С какими же богами ты пророчишь нам битву? — спросил владыка эльфов, ибо сказанное Высоким засело в его душе, словно тёрн. — Будут ли это владыки нашего мира? Однако они добры, если судить по Кователю или Истинному Охотнику…

Долго молчал Высокий, а когда наконец ответил, слова его показались королю туманными и неясными, словно дух-скиталец намекал на нечто совершенно иное.

— Король, бессчётные века протекут, прежде чем случится эта война. А случится она, когда ваш дух возжаждет истинной свободы и осознает, где именно она лежит. И тогда на вашем пути воздвигнется преграда. Неважно, как будут её звать, именем света ли, тьмы ли она попытается закрыть вам путь — но это случится. Случится, когда вы будете готовы. И тогда, не сомневайся, правитель Ильвё, сама судьба поведёт вас в бой. Вам просто окажется некуда деваться.

— У нас не останется выбора? — спросил встревоженный король.

— Вы сами решите, что его не осталось.

— Но как же твоя война, Высокий?

— Я буду вести её. Но для этого мне не потребуется множества воинов. Достаточно будет одного — в правильном месте и в правильное время.

И, простившись так с владыкой Вод Пробуждения, Высокий скрылся из пределов нашего мира, оставив свой дом, полный сказочных диковинок, но закрыв дорогу к нему — именуемую Тропой Соцветий — от всех, кто нечист помыслами.

Никогда больше не видели Высокого в пределах нашего мира, никогда больше не открывалась дверь его дома…

(Комментарий Хедина: однако по меньшей мере один раз Старый Хрофт там оказался — иначе как бы угодил в его книгу этот отрывок?..

Итак, бог Один отказался от мысли создать армию. Мол, тогда он ничем не будет отличаться от Молодых Богов и не поведёт на убой тех, что доверились ему. Похвальное намерение, что и говорить; Боргильдово поле, надо полагать, не прошло бесследно. Получается, что именно там он решил, что армиями и легионами с Ямертом и компанией не управиться; и получается, что именно там он решил, будто ему может помочь один-единственный воин «в правильном месте и в правильное время».

Ракот?! — вдруг обожгла меня догадка.

Но почему, почему Старый Хрофт отказался от изначальной мысли собрать войско? Понял ли он, как заявлял в самом начале рассказа, ту самую «магию Молодых Богов»?

Отрывок эльфийской рукописи кончался, дальше вновь начинался манускрипт, написанный рукою Старого Хрофта. И начинался он как раз с искомого ответа.)

* * *

Да, армия эльфов-чародеев, обученных рунной магии — не Хьёрварда, не их родного мира, но рун всего Упорядоченного — на неё надеялся Отец Дружин, вновь, в согласии с собственным прозвищем, стоящий у рождения новых полков. Он строил её медленно, постепенно, лаская память превкушением мести, как ласкают нёбо старым мёдом. Ему некуда торопиться, смерть суждена ему в бою, а не от старости. Пророчества Рагнарёка исполнятся, пусть и не точно в том виде, как их изрекла вёльва.

Когда он сражался на Боргильдовом поле, он сохранял себя. Теперь Отец Дружин понимал это чётче, чем когда-либо. Ему казалось, что «главная схватка» впереди, а когда дело дошло до рукопашной с Ямертом и его роднёй… оказалось, что битва уже проиграна.

Второй раз он не повторит той же самой ошибки.

Дважды он пытался обмануть высшие силы (если они только есть), дважды «приносил сам себя себе в жертву»: первый раз, чтобы познать руны Хьёрварда, второй раз — чтобы узнать правду о грозящем нашествии.

Третьего раза не допустит судьба и не потерпит его собственная честь.

Но сделать это надлежало так, чтобы смерть Древнего Бога стала бы тем огнём, что обратит в пепел убивших его родню и захвативших его мир. Упорядоченное пронизано потоками дикой, необузданной и никому не покорной силы, и даже Ямерту не удастся накинуть на неё узду, потому что иначе остановится сама жизнь.

Но, кроме самого Древнего Бога, пусть даже всё для себя решившего, требовались те, кто способен эту силу направить.

И эльфы этого юного мира подходили как нельзя лучше.

Они жадно тянулись к знаниям, они наивно верили в высшую справедливость. Они боялись Тёмного Охотника, похищавшего их родню, но, в конце концов, кто-то всегда погибает и от естественных причин. Тот самый «Чёрный Властелин», о котором толковали и Охотник, и Кователь, до сих пор не двинул против эльфов свои неисчислимые армии.

Они поверят тебе, Старый Хрофт. Они уже верят. Ты научил их многому, что останется с этим народом — потому что не все ж уйдут с тобой. И из ушедших… кто-то ведь наверняка вернётся. Ведь не может же быть так, чтобы погибали все, без остатка?

Здесь он останавливался и мрачнел, уставившись на собственные сжатые кулаки.

Они пойдут за тобой, Старый Хрофт, и ты поведёшь их на верную смерть. Не обманывай себя, обратно не вернётся никто. И почему ты решил, что твоя собственная готовность оборвать существование бога Одина оправдывает или дарует тебе право обречь на гибель тысячи тысяч тех, кто верит в тебя?

Сперва он не сомневался. Молодые Боги, Ямерт с остальными, должны пасть, и никакие жертвы не станут напрасны.

…Но эльфы этого мира не видели от Ямерта никакого зла. У них был свой враг, свои счёты, своя война. Да, когда-нибудь Молодые Боги властно постучат в двери их мира, и тогда…

И вот тогда, не раньше, он, бог Один, получит право вести их в бой.

Сперва он корил себя за слабость, когда подобные мысли посещали его. Ас Вранов не сомневается, когда ведёт воинов в бой, к единственно достойной их смерти. Он бог, и этим всё сказано.

Вчерашний Один, владыка Асгарда, носитель Гунгнира, не усомнился, когда выводил рати Хьёрварда на Боргильдово поле. Он считал себя вправе распоряжаться жизнью и смертью тех, кто стоял в рядах его воинства.

Что ж, бог Один использовал своё право.

Вернулся ли в Хьёрвард хотя бы один из смертных воителей? Или они полегли все, с его именем на устах, сражаясь до самого конца — и побеждая в своей битве, ведь армию Молодых Богов они одолели, окружили и перебили немалую её часть, заставили отступать другую…

Он точно помнил, когда пришла уверенность, что так нельзя. В ночь, когда особенно ярко пылало пламя в его кузне, а собравшиеся эльфы, довольные закончившимся уроком, пели, глядя на целую россыпь сияющих живыми огнями украшений.

Молодые, светлые, радостные. Они не знали настоящего страха или истинного горя, Тёмный Охотник и его похитители оставались больше страшноватой сказкой — пропадали немногие, но беды приходили и с других сторон. Горный обвал, наводнение, рухнувшее дерево… Тёмный Охотник был просто ещё одной причиной из их числа, что-то наравне со слепой стихией, выбирающей случайных жертв.

Одно время Старый Хрофт недоумевал, почему слухи и страшные рассказы об Охотнике не заставят эльфов собраться вместе, встать под знамя тех, кого они сами называли своими правителями и не положить всему конец — пока не понял, что Чёрный Враг для эльфов так и не сделался чем-то осязаемым, чем-то личным, чем-то большим, чем случайно падающее старое дерево, под которым случайно оказался кто-то из их родичей.

Они ещё не научились по-настоящему ненавидеть, вдруг подумал Отец Дружин. Они не знают, что это такое — исступлённо и в то же время холодно, рассудочно желать и ждать смерти врага.

Война для них — игра и приключения. Они могут произносить правильные слова — потому что искусны с ними и способны вообразить себе многое; но на деле они не знают и не понимают, с чем столкнутся.

Но этого мало. Мало тех, кто согласен будет сражаться и погибать; надо, чтобы от этого произошёл бы хоть какой-то толк. И вот в этом-то Старый Хрофт чем дальше, тем больше сомневался.

(Комментарий Хедина: я этого ждал. Во времена Древних Богов к жизни подданных и простых смертных (или даже относительно бессмертных, как эльфы) относились куда проще. В конце концов, каждого ждало посмертие. Мало кто знал о Демогоргоне, Великом Орле, собирающем в себя души. Так что же узнал — или понял — Отец Дружин, чтобы отказаться полностью от замысла? Или главным и единственным стало именно осознание, что он не имеет право вести других на смерть? Тем более на бесполезную?)

Магия Молодых Богов простиралась теперь повсюду. Словно запах, тонкий, проникающий в любую щель, странный и неприятный. Чем дольше Отец Дружин оставался в новом для себя мире, чем больше учил тянувшихся к нему эльфов — тем отчётливее становилось разлитое повсюду волшебство, словно чистый горный ручей нёс вниз кровь от рухнувшего в поток тела.

Нет, признавался потом себе Старый Хрофт, это тебе очень хочется вообразить себе их магию — «кровью». Тебе они враги; а здешним обитателям?

Он вслушивался в едва уловимое содрогание небесных сфер, улавливая их колебания, угадывая в них творимые роднёй Ямерта заклинания. Он искал уязвимое место — и не находил его.

(Комментарий Хедина: здесь Отцу Дружин как раз и следовало бы явить все цветы собственного красноречия. Потому что мы с Ракотом никогда ничего подобного не замечали, не чувствовали и не обнаруживали. И даже когда Молодые Боги перестали быть хозяевами Упорядоченного — для нас ничего не изменилось. Из потоков силы ничего не исчезло; конечно, можно сказать, не исчезло потому, что сами Ямерт с роднёй остались живы. А мы, Истинные Маги, настолько привыкли к этому «запаху» наших бывших хозяев, что без него не можем себе даже представить Упорядоченное.)

Армию будет ждать тот же конец, что и собравшуюся на Боргильдовом поле. Пусть даже она вся составлена будет из чародеев и волшебников. Никакие жертвы не помогут — сила Молодых Богов повсюду, она словно сама ткань магии, она всеобща.

Ямерт не лгал, утверждая, что на их стороне — всё сущее.

И, значит, отомстить может только равный им. Только тот, кто станет вровень, кто опрокинет новый порядок вещей, но совсем не так, как надеялся одно время совершить сам Отец Дружин.

Мститель должен быть один.

И Старый Хрофт, похоже, знал, где его надлежит искать.

(Комментарий Хедина: по-прежнему не слишком ясно. Дальше в рукописи шёл совсем небольшой листок, что-то вроде путевых заметок; и после него читатель упирался в настоящий щит чёрного гномьего железа. Кончалась одна часть истории. Начиналась совсем другая.)

Бог Один покидал приютивший его мир. Он ехал, понурившись и не понукая Слейпнира, тоже тащившегося еле-еле. Чудесному коню тоже не хотелось покидать девственные луга и чистейшие потоки.

Ничего не поделаешь, мой верный скакун, бог только тогда бог, когда отвечает за себя и других. Ты вывел огромную армию на Боргильдово поле, Старый Хрофт, вывел и проиграл. Начал собирать новую, уповая на магию, раз уж новые хозяева Упорядоченного так сильны в ней — но вовремя остановился. Нет, этот путь ты уже испробовал, испробовал и решил, что требуется нечто совершенно иное.

Куда теперь проляжет твой путь, Отец Дружин?

Опять под чужое небо, где найдутся свои хозяева «сущего», пусть даже это «сущее» в пределах Упорядоченного — крошечная, почти незримая пылинка?

Нет. Великие океаны Хьёрварда, ледяные поля крайних севера и юга, острые кости земли, вздыбившиеся горами, недобрая, суровая земля — что там творится сейчас, под новыми хозяевами?

Иди куда хочешь, сказали они ему. Что ж, он отправится обратно. Одинокий, безо всяких воинств, без учеников и последователей. Он мог бы собрать их, в одном мире, другом, третьем, пятом… в конце концов, он мог никуда не торопиться, смерть не властна над искрой дыхания истинного, изначального Творца: Древнего Бога можно убить, но сам он не умрёт, пока живо Упорядоченное.

Домой. Обратно в Хьёрвард. Там всё своё, знакомое и привычное. Подскажет ветер, поможет волна, прошумят привольные дубравы. Разгадка придёт, надо лишь ждать, не ломая себе голову.

(Комментарий Хедина: честное слово, нравятся мне подобные методы познания!.. Особенно с шумом дубрав. Привольных, сами понимаете.)

Слейпнир радостно заржал — чудесный конь тотчас ощутил, что тропа сквозь чужое не-мирье кончилась, они вновь в родном, привычном Хьёрварде.

Отец Дружин, едва коснувшись поводьев, замер высоко над холодным морем. Где-то тут были они, выложенные гримтурсенами исполинские руны? Не помогли, не защитили…

Страшно ступать по хьёрвардским пределам, словно по сгнившим половицам родного дома. Когда-то в нём радостно и жарко полыхал очаг, слышался многоголосый детский смех, весёлый лай пса, мяуканье кошки, ласковая колыбельная матери, строгое слово отца — а теперь одна пустота, выбитые окна, сорванные с петель двери, просевшая крыша, да крысиные погадки там, где некогда лежали любимые игрушки, сейчас сами ставшие прахом.

Что изменилось? — неотвязно думал Отец Богов, жадно вдыхая холодный воздух. Так же светило хьёрвардское солнце, так же катило волны море, упираясь в протянувшуюся от берега до берега завесу вечных паковых льдов. Так же неслись вольные ветра, так же тянулись к свету травы, и так же жили, занятые своими делами, люди, гномы, эльфы и прочие обитатели Большого Хьёрварда, наделённые даром слова и мысли.

Мир не заметил нашего отсутствия? Ему всё равно, кто правит в Хьёрварде, кто восседает на высоких престолах, лишь бы там был хоть кто-то, чтобы управить бег необузданных стихий?

Погоди, Старый Хрофт, погоди. Ты достаточно долго ждал, чтобы теперь погубить всё торопливостью. Не решай ничего поспешно и не дай жажде мщения овладеть тобой.

…Нет, ему нечего делать на давно забытых пепелищах Асгарда. Там не осталось ничего, что могло бы помочь в борьбе против Молодых Богов и, значит, ему нечего там делать.

Ему требовались не мечи, не копья и даже не способные их носить храбрецы. Ему нужен был один-единственный соратник, но не бог и не простой смертный.

Нужен был тот, кто зарождался как великий предел.

Истинный Маг.

Примечания

1

Здесь и далее — «Речи Высокого» из «Старшей Эдды» приведены в переводе с древнеисландского А. Корсуна под редакцией М. Стеблин-Каменского.

2

Знатокам «Прорицания вёльвы» из «Старшей Эдды» следует помнить, что здесь всё-таки совсем иной мир.

3

История Гунгнира, копья Одина, здесь существенно отличается от описанного в «Прозаической Эдде», где, напомню, отцу богов это оружие изготовили братья-гномы Сидри и Брокк.

4

Великанша, согласно «Старшей Эдде» — мать Локи.

5

Мировая Змея, обвивающая, согласно «Эдде», весь Митгард — Срединный мир, обиталище людей и других смертных.

6

Это не соответствует привычной нам системе рун, где Ванахейм и Асгард имеют различные руны, g — Асгарду и о — Ванахейму.

7

В ранних тавлеях каждой фигурке присваивалось значение «силы», от 1 до 12-ти. Игрок мог выставить на поле любое число фигурок, но так, что общее значение их «сил», сложенных вместе, не превышало бы заранее оговорённое число, обычно сорок восемь или девяносто шесть. «Сорок восемь» считалось «быстрой игрой» из-за малого числа фигур. «Ловец» имел значение силы 4, «стрелок» 2, «копатель» и «палач» по 1. «Дракон» относился к самым сильным фигурам, с силой 12. «Ведьма» и «ходячий камень» имели силу 10, «мертвец» — 8.

8

Это отнюдь не вымысел автора. Так утверждается в оригинальных скандинавских сагах. В иных отечественных переводах советского периода этот момент деликатно опускался.

9

Вот как описывался этот момент в «Гибели Богов»:

«Ямерт смог подняться, из руки его вновь хлынул поток обжигающего пламени. Однако он не успел ещё как следует впиться в нас огненными языками, как внезапно всё исчезло. И до меня донёсся холодный чужой голос, неторопливо произнёсший:

— Не мешай им исполнить свой долг, Ямерт.

Я с трудом разлепил обожжённые веки. Подле меня стоял человек в тёмно-зелёном плаще, спокойный и безоружный. Он невозмутимо скрестил руки на груди; а вот Молодые Боги отшатнулись, словно увидав перед собой самого Неназываемого. Замерли даже неукротимые Драконы Времени.

— Орлангур… — выдохнул изумлённый Ямерт.

— Он самый, — последовал холодный ответ. — Вы сами дали мне право появиться здесь — когда решили бежать, бросив Обетованное на съедение чудовищу из иных областей Творения. Я прочёл ваши мысли. Ваши чары — для меня не секрет. И я знаю, что вы готовы были скорее дать погибнуть всему Упорядоченному, чем признать своё поражение. Как же, а вдруг Магу удалось бы? Ну же, Ямерт, — не мешай им.

— Скорее — не мешай тебе! — прошипел Владыка Солнечного Света. — Разве эти ничтожные колдуны могут владеть столь великим знанием, скрытым даже от нас? Это ведь ты привёл их сюда — никто ведь, кроме тебя да твоего братца, не знал, где расположен Урд в пределах Обетованного?

— Может, и так, — последовал спокойный ответ. — Но мы будем продолжать этот бессмысленный разговор или ты всё-таки удалишься отсюда и дашь нам остановить Неназываемого?

— Брат! — раздался звенящий от сдерживаемых слёз голос Я лини. — Прошу тебя! Заклинаю!

— Молчи! — рявкнул на сестру Яэт. — Пошли, покажем им, что ещё кое-чего стоим и наши приговоры исполняются в любом случае!

— Разумеется, вы же перестанете быть Богами, если столкнётесь с невыполнимой задачей, если вынесенный вами приговор не будет приведён в исполнение, — холодно усмехнулся Дух Познания.

Однако развить эту тему он не смог — шестеро Молодых Богов отбросили колебания и бросились вперёд, готовые решить последний спор Сил в истории Упорядоченного. Ямбрен взял свой меч у Ямерта.

Орлангур не пошевелился — лишь бросил на нас короткий и пронзающий, точно молния, взгляд. И я понял — Дух может владеть знанием, может помочь советом, иногда придаст сил и в настоящем бою, но здесь мы обязаны справиться сами. Такова природа странных, непонятных нам ограничений, наложенных неведомо кем на поистине безграничную мощь этого существа, Золотого Дракона Познания.

Не сговариваясь, мы с Хрофтом шагнули вперёд. В моих руках оказался Диск Ямерта, Отец Дружин сжимал Исторгающий Жезл. Поступь Ямерта уже не была столь величавой, как в начале нашего поединка, — мы изрядно потрепали его, другим Богам немало досталось от Драконов.

Волна испепеляющего жара хлынула нам навстречу, однако мы успели, превозмогая боль и страшное чувство от рвущихся связей меж человеческим и колдовским в наших сущностях. Мы успели: я — послать почти в упор Диск Ямерта, а Хрофт — вонзить в протянутую руку Бога — в ту, что извергала огонь, — Исторгающий Жезл.

От страшного вопля под нашими ногами начала разверзаться земля; но поток испепеляющего пламени иссяк.

Мы отскочили назад. Ни Диска, ни Жезла в наших руках уже не было — однако Боги исчезли, и на ровной поляне перед Источником я не увидел и поверженного — как нам хотелось бы верить — Ямерта.

Орлангур поспешно обратился к нам:

— Торопись, Маг Хедин. — В голосе его впервые зазвучала тревога. — Ещё немного, и мы потеряем всё. Силы Неназываемого возрастут настолько, что его не остановит уже ничто. У тебя амулет Бога — действуй. Маг Хедин, или, вернее сказать, бог Хедин — потому что вы с Ракотом и Хрофтом теперь владеете Упорядоченным!»

Content

Ник Перумов
БОРГИЛЬДОВА БИТВА

ВСТУПЛЕНИЕ: КНИГА, КАК ОНА ЕСТЬ

ПРОЛОГ

Часть первая БОРГИЛЬДОВА БИТВА

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

Примечания