Александровна Попова Надежда

Пастырь добрый

Пастырь добрый

Ego sum pastor bonus et cognosco meas et cognoscunt me meae. (John, 10; 14)[1].

Пролог

Друденхаус этим октябрьским вечером плавал в полумраке и нерушимом безмолвии. После двухмесячного отсутствия глухие, озаренные трепещущими факелами недра главной башни казались какими-то незнакомыми. Курт приостановился, вскользь обернувшись через плечо на вход в часовню, где провел последние полчаса, и неспешно зашагал из подвала прочь.

Явившись в Кельн минувшей осенью, он не смог ощутить чувства возвращения домой — одного факта рождения в этом городе оказалось не довольно, а первые одиннадцать лет жизни, проведенные здесь, пусть и не изгладились из памяти, однако не остались в сердце. Домом навсегда стала академия, и когда после прошлого дознания пришлось вернуться в ее стены на почти два месяца, это было настоящим отдохновением. К счастью, служба в Кельне не омрачалась придирчивостью начальства или высокомерием старших сослуживцев, что уже значило немало для того, кто получил Знак следователя Конгрегации чуть больше полутора лет назад, однако вообразить себя живущим в этом городе всегда он не мог, по-прежнему ощущая себя здесь чужим. Башни Друденхауса были небольшим исключением; быть может, оттого, что в этом месте он проводил больше времени, нежели в своем жилище, и потому что именно здесь его окружало все то, что составляло всю его жизнь, что было его бытием и призванием…

Путь к лестнице на первый этаж пролегал мимо тяжелой, потемневшей от факельного чада окованной двери в допросную, и, проходя мимо, Курт на мгновение приостановился, глядя на массивную створку; только сюда он еще не заходил сегодня, в свой первый день по возвращении в Кельн — не потому что это пробуждало тягостные воспоминания или гнело душу, а оттого, что эта часть подвала воспринималась не как часть службы, а, скорее, как редкое, временами неизбежное, но нежелательное дополнение; точно так же ему не пришло бы в голову, прогуливаясь по башням, посетить кладовку или, к примеру, нужник. Разве что по делу, уточнил он с усмешкой, направившись по коридору дальше.

Курт остановился, пройдя всего два шага: из-за двери в допросную ему послышался не то стон, не то вскрик — тихий и словно заглушенный.

Он нахмурился, вслушавшись и сделав шаг назад, пытаясь понять, не почудилось ли ему: арестов в последние дни не было, это он знал наверняка. Аресты, совершаемые служителями Друденхауса, были вообще явлением весьма редким, не говоря уже о том, что допросы в этой части подвала с применением особых мер производились только ввиду особых обстоятельств, после долгих и тщательных обсуждений с господином обер-инквизитором, после подачи соответствующего запроса и по его соизволению. Ничего подобного ни сегодня, ни в минувшие несколько дней не происходило. Если аресты были редки, то подобные допросы — вовсе исключительны, и не сообщить вновь прибывшему о чем-то подобном встретивший его сегодня сослуживец просто не мог, как не мог бы не рассказать о том, что одна из двух башен Друденхауса внезапно поутру обвалилась в разверзшиеся земные недра.

Курт вернулся к двери, склонив голову к самой створке и прислушавшись. Когда совершенно явственно различимый стон-полувскрик повторился, он взялся за ручку, однако допросная оказалась замкнута изнутри.

— Это уже ни в какие рамки, — пробормотал он настороженно, вновь неведомо зачем толкнув явно запертую створку, и, не достигши результата, решительно ударил в дверь кулаком.

Внутри что-то упало, загремев, и застыла тишина, не нарушаемая более ни единым звуком. Прождав с полминуты, Курт уже откровенно выругался, саданув в окованные доски теперь носком сапога. На этот раз к двери зазвучали шаги — спешные, почти бегущие; засов с той стороны шаркнул по петлям, и створка приоткрылась — всего на ладонь, полностью скрывая от него нутро комнаты с низким темным потолком и оставляя в пределе видимости лишь голову человека на пороге. Голова имела недовольное лицо и зарождающуюся залысину.

— А, академист, — поприветствовала голова, а руки меж тем продолжали держать створку с той стороны, не позволяя ему войти. — Вернулся… Поздравляю с повышением.

— Что происходит, Густав? — требовательно спросил Курт, пытаясь заглянуть внутрь через его плечо, и, не сумев, попытался открыть дверь. Рука сослуживца напряглась, и дверь осталась полузакрытой. — Почему допросная в деле? Кто там?

— Майстер инквизитор, ну, где же вы! Я уже почти готова раскаяться! — вдруг донесся из каменной комнаты голос — вовсе не умирающего от боли, а всецело удовлетворенного жизнью, хотя и несколько недовольного человека пола вполне определенно женского.

— Боже, Густав! — скривился Курт, отступив. — Старый извращенец!

— Кто бы говорил, — понизил голос тот, и из подвала послышалось — уже не столь томно, как прежде:

— Густав, ну, мне, в конце концов, холодно!

— А Керн знает, как ты используешь служебное помещение? — справившись с первой оторопью, усмехнулся Курт; тот оглянулся через плечо на не видимую из коридора кающуюся и выговорил раздраженно:

— Послушай, Гессе, сделай милость: исчезни!

Дверь захлопнулась перед его носом почти с ожесточением, и до слуха донеслись чуть различимые забористые ругательства; не дожидаясь всего того, что мог бы услышать еще, Курт развернулся к лестнице.

Первый этаж пребывал в такой же тишине и мрачности; все, кроме немногочисленной стражи, разошлись уже по домам, и шаги гулко отдавались под сводами коридоров, одинокие и словно мнимые, как поступь заблудшего призрака, посему топот чьих-то башмаков из-за поворота донесся громко, отчетливо и слышимо издалека. Нарушитель тишины приближался быстро, и, явившись из-за извива каменного коридора, едва не столкнулся с Куртом.

— Вот черт подери… — проронил он, отпрянув от майстера инквизитора назад и схватившись за сердце. — Чтоб тебя…

— Куда торопишься, Бруно? — осведомился Курт, пропустив мимо ушей оба высказывания, одному из которых в башнях Друденхауса уж точно было не место. — Я полагал, после двухмесячного отсутствия ты направишься к своим приятелям-студентам…

— И собирался, — кивнул тот недовольно. — Однако, как ты сам говорил, служебный день у следователя непредсказуем и в распорядок не укладывается.

— Так то у следователя. Ты что тут делаешь?

— Там посетитель, — с непонятной насмешкой сообщил Бруно, кивнув через плечо назад, где коридор упирался в неплотно прикрытую дверь, ведущую в приемную залу. — А поскольку единственный из следователей, кто сейчас в наличии на служебном месте, это ты — желаю приятного вечера.

Курт вздохнул.

К службе он относился добросовестно, с тщанием и даже любовью, однако сегодня, в первый день возвращения в Кельн, после нескольких часов в седле и двух — в Друденхаусе, он желал, наконец, добраться до постели, выбрать из своих запасов книгу — наугад, все равно какую — и провести там еще пару часов до сна. На миг мелькнула мысль вытащить из допросной старшего сослуживца, занятого совершенно не служебным делом, однако была отринута тут же — то ли по снисходительности, то ли по причине сложности в ее осуществлении.

— Что за посетитель? — спросил он, вторично разразившись вздохом; Бруно развернул его к двери, подтолкнув в плечо.

— Приличного вида юноша, — все с той же усмешкой отозвался помощник. — Серьезный, солидный, я б сказал… Лет юноше около десяти.

Курт остановился, обернувшись, и несколько мгновений изучал глумливое лицо напротив.

— Что — ребенок? — уточнил он, наконец, снова зашагав к двери — уже медленнее и еще более неохотно. — Господи; и что ему нужно?

— Не знаю. Мне он не говорит — требует инквизитора. Стоит у стенки, смотрит в пол, и все.

Вздох прозвучал в третий раз — еще тяжелее и недовольнее. Детей Курт не терпел; он не умел с ними объясняться, невзирая на то, что в академии несколько уроков было посвящено именно тому, как общаться с оными представителями рода человеческого, буде возникнет необходимость взятия у них показаний. На теории это было довольно просто, однако в практическом применении все выходило гораздо сложнее, и из своих немногочисленных общений с детьми Курт вывел заключение: этих существ он не любит и не выносит.

Посетитель выглядел и впрямь до чрезвычайности серьезно; небедно, хотя и без роскоши, поразительно опрятно одетый мальчик стоял у стены, не прислоняясь к ней, заложив за спину руки, сцепленные в замок, и глядел на носки своих башмаков; лицо его было каким-то тусклым и чуть осунувшимся, словно он не спал всю предшествующую ночь. На Курта он взглянул так, что в душе шевельнулось невнятное беспокойство — взгляд был таким же серьезным, как и сам облик припозднившегося посетителя. Навстречу мальчик шагнул первым, первым же поприветствовавши его — тоже как-то по-взрослому, поименовав Курта полным именем и должностью.

— Ты меня знаешь? — уточнил он, и мальчишка кивнул.

— Вас тут теперь знают все, майстер инквизитор.

Ответ был высказан в таком нешуточном тоне, что Курт перекривился; дети, ведущие себя сверх меры по-взрослому, раздражали его и выводили из себя.

— Ты спрашивал инквизитора, — довольно неприветливо констатировал он. — Чего ради?

— Я хочу подать заявление, — сообщил мальчишка. — Вы ведь обязаны его принять, верно?.. Нет, — повысил голос мальчик, когда Курт, скривившись, попытался возразить, — я не намерен жаловаться на соседей, винить кого-то… Я знаю, вы это уже проходили. Знаю, что женщина, у которой вы снимаете комнату — мать человека, обвиненного в колдовстве несправедливо; моим сверстником, если я не заблуждаюсь. Я слышал о детях-обвинителях, и я знаю, сколь немного доверия свидетелям вроде меня.

— Боже… — почти простонал Курт, стиснув ладонями виски, — свидетелям — чего?

— Вы уже не верите мне, еще меня не выслушав, — вздохнул мальчик, — так, да?

— Может, присядем для начала? — вклинился Бруно, кивнув на каменную скамью у стены; тот вздохнул снова.

— Я бы хотел поговорить там, где посторонние нас увидеть не смогут, — возразил он твердо. — Не хочу, чтобы кто-то знал о том, что я был в Друденхаусе; об этом даже родители не знают, и я бы хотел, чтобы вы им не говорили. Ведь я имею право требовать… — мальчишка впервые замялся, припоминая сложное слово, — анонимности. Так?

— Если дело, с которым ты явился, окажется серьезным, тебе придется повторять свои показания снова — уже открыто. Об этом ты тоже знаешь?

— Я знаю, — начиная волноваться и несколько сбиваться со своего обстоятельного тона, кивнул тот, нервозно обернувшись на дверь входа. — Но я же говорил, что никого обвинять не собираюсь… Зря я пришел, — вдруг совсем по-детски поджав губы, выдохнул парнишка, отступив в сторону. — Прошу простить, что обеспокоил. Я пойду лучше…

— Стой, — ухватив своего странного посетителя за плечо, поспешно возразил Курт, раздражаясь теперь на себя и чувствуя укоризненный взгляд своего помощника. — Стой. Пойми мое недоверие: ты сам заметил, что твои сверстники — гости в Друденхаусе нечастые и, как правило, напрасные. Но если то, с чем ты пришел, и впрямь серьезно — тебя выслушают и, поверь, постараются разобраться.

Мальчишка снова обернулся на вход, уже явно раскаиваясь в собственной затее, растеряв внезапно всю свою решимость, и Бруно шагнул ближе.

— Идем, — подбодрил он мягко, вновь одарив Курта упрекающим взором. — Поскольку ты уж взял на себя труд и явился в Друденхаус — убежден, дело того стоило, и теперь просто глупо вот так развернуться и уйти.

— Давай-ка, — почти насильно развернув мальчика к лестнице, поторопил его Курт. — Побеседуем там, где тебя никто не увидит. Спустимся вниз, в подвал.

Тот вздрогнул, обернувшись так резко и почти испуганно, что майстер инквизитор, не сдержавшись, изволили сострадающе улыбнуться и заполучить еще один недовольный взгляд от Бруно.

— Там часовня, — пояснил помощник успокаивающе. — Сейчас в ней никого нет и до утра не будет. Иди, не бойся.

— Ничего я и не боюсь, — буркнул мальчишка оскорбленно и, решительно вскинув голову, зашагал по ступеням вниз.

По подвальным коридорам маленький посетитель шел уже медленнее, вжимая в плечи голову и вместе с тем пытаясь смотреться независимо и свободно, озираясь по стенам и невольно придерживая шаг, а вступив в часовню, остановился на пороге. Курт снова придержал его за плечо, направляя к первому ряду скамей, и, усадив, поместился напротив, обреченно вздохнув:

— Можешь говорить; я слушаю.

— Ага… — проронил парнишка уже почти потерянно, оглядывая довольно скромное убранство часовни; встретив взгляд майстера инквизитора, нерешительно кашлянул и предположил тихо: — Я должен… что-то вроде присяги, что говорю правду?

— Пока нет, — не моргнув глазом соврал Курт, лишь помыслив себе, что доведется выслушать от начальства, если сейчас он примет показания под присягой от мальчишки, который после может быть обвинен в лжесвидетельстве. До положенного за это наказания в виде крепкой петли сегодняшний посетитель не дотягивает год-другой, однако обрести на свою тощую спину десяток плетей вполне может.

— Ну, хорошо… — пробормотал мальчишка, тщетно пытаясь возвратить в голос былую уверенность и смущаясь все более; Бруно подсел к нему, все тем же убивающим взглядом велев своему начальству помалкивать, и осторожно подбодрил:

— Давай-ка начнем с главного: как тебя зовут?

— Да, верно, — спохватился тот, — прошу простить, я впервые вот так вот… Я Штефан. Штефан Мозер; у моего отца кожевенная мастерская и лавка — вы должны его знать, его все знают. Вот это, — он опасливо тронул майстера инквизитора за локоть, скрипнув по черной коже почти новой куртки, — это его работа, ведь так?

— Так, — согласно кивнул Курт.

Стало быть, мальчик и впрямь из небедных, кисло подвел итог он. Как принято говорить в таких случаях, из семьи «с положением» — крупнейшая в Кельне мастерская Мозера это несколько десятков наемных работников, нарочные на посылках, без малого monopolium на изготовление и торговлю кожевенными изделиями, место в магистрате и приятельство с бюргермайстером, который, вопреки существующим законам, оную монополию покрывает… В вольном городе это человек приметный, уважаемый и значимый; если выяснится, что его сын и впрямь наплетет сегодня с три короба (в чем Курт, по чести говоря, и не сомневался), после чего придется привлекать его к ответственности, то скандальчик выйдет досадный.

— Я по вашему лицу вижу, что вы готовы выслушать от меня чушь, — от явной, неприкрытой обиды Штефан несколько осмелел, тут же, однако, сникнув. — И я хочу сказать, что я сам понимаю, как глупо будет звучать то, что я расскажу. И еще хочу сказать, что я не сумасшедший и не вру, вот чтоб мне провалиться, не вру!

— Тогда рассказывай, — обреченно вздохнул Курт, всеми силами пытаясь убавить скепсис в лице и голосе; мальчишка кивнул, все более тушуясь и отвращая взгляд в сторону, осторожно перевел дыхание и, наконец, решительно произнес:

— Хорошо. Только я начну с самого начала, потому что не знаю, что может оказаться важным, а что — нет.

— Я не спешу, — согласился Курт, отчаянно мечтая о мягкой постели и шести часах сна.

— В общем… У меня недавно родилась сестренка. У нас состоятельная семья, вы ведь это знаете… по меркам Кельна, как говорит мама, мы богачи. Папа даже думал, не продать ли наш дом и не купить ли дом побольше, но никого не нашли, кто хотел бы такого обмена — я слышал, они с мамой об этом говорили. А два ребенка в одной комнате — папа сказал, что это ненормально, потому что сестренка все время просыпается и мешает мне спать. Папа еще сказал… — Штефан смущенно ухмыльнулся, чуть порозовев щеками, — что я пока слишком молод, чтобы судьба обрекла меня просыпаться от детских криков…

Курт ободряюще улыбнулся в ответ, с тоской думая о том, сколько времени еще может занять биографический экскурс Штефана Мозера.

— Сейчас я скажу главное, — бросив взгляд на его лицо, кивнул мальчишка. — И вот тогда папа нанял работников, чтобы старую кладовку перестроить в комнату. Она маленькая, но зато только моя, там очень уютно и сестренкиных криков совсем не слышно, даже ночью, когда тихо. Только когда все мои вещи перетащили в мою новую комнату, оказалось, что там негде повернуться через все эти сундучки и прочее всякое; тогда папа сделал мне шкаф — как будто еще одна кладовка. Она заняла место, комната стала еще меньше, но это все равно лучше, чем с сундуками… было, — выдавил он через силу, снова начав смущаться и отводить взгляд. — Недавно, несколько дней назад, началось… все это, из-за чего я пришел…

Штефан снова умолк, уставясь в пол и нервно теребя рукав; Бруно осторожно тронул его за плечо, подбодрив мягко, но настойчиво:

— Продолжай, не бойся.

— Я не боюсь, — снова возразил парнишка, все так же не поднимая взгляда. — Просто… Я уже говорил, что это будет звучать глупо…

— Здесь зачастую рассказывали то, что звучало глупо, — улыбнулся ему помощник. — А после выяснялось такое — даже не поверишь.

— У меня в шкафу кто-то есть, — тихо прошептал Штефан, уронив голову еще ниже, и Курт замер, в первое мгновение опешив и даже не сумев подобрать ответных слов.

— Что?! — выдавил он, наконец; Штефан поджал губы, с усилием заставив себя встретиться с ним взглядом, и повторил твердо и упрямо:

— Я сказал, что у меня в шкафу кто-то есть.

В часовне воцарилось безмолвие, не нарушаемое даже дыханием — мальчишка сидел тихо, сжавши в замок лежащие на коленях руки, и снова смотрел в сторону, бледнея и краснея вместе.

— Постой, погоди, — наконец, заговорил Курт, встряхнув головой, — я что-то не вполне понял… Что значит «кто-то есть»?

— Ну, не мыши же, Господи! — почти в полный голос воскликнул Штефан, тут же замявшись и еще более потупившись. — Простите, майстер инквизитор, я не хотел дерзить…

— Да Бог с этим, — отмахнулся Курт растерянно, перехватив ошарашенный взгляд своего помощника. — Ты что же — хочешь сказать, у тебя… что — чудище в шкафу живет?

— Не знаю, не видел, — буркнул Штефан, стискивая пальцы уже до побеления, и Бруно, осторожно взяв мальчика за руки, насильно расцепил ему ладони. Тот вздрогнул, вскинув взгляд к нему, посмотрел на Курта и прерывисто вздохнул. — Я ведь сказал — осознаю, как это глупо. И знаю, что вы мне не верите. Но я боюсь спать в своей комнате, к себе меня мама не берет — говорит, вырос; папа мне не поверил… Почти не поверил: он положил какую-то отраву в уголок шкафа, потому что решил, что, если мне все это не чудится, то это крыса; а духовник велел оставить глупости и стать взрослым. Молись, говорит… Я подумал, что больше мне просить помощи не у кого. Что именно Конгрегация должна заниматься… ну, такими вещами.

— Так… — Курт тяжело выдохнул, взъерошив волосы и опустив в ладони голову. — О, Господи… Ну, пускай. Рассказывай дальше; если, как ты говоришь, ты его не видел, с чего ты взял, что там что-то есть?

— Оно дышит, — отозвался Штефан едва различимо. — Ночью, когда тихо, слышно, как оно дышит — глухо так, словно жеребец, которому накинули одеяло на голову. Я знаю, о чем вы спросите сейчас; да, я звал папу, чтобы он проверил шкаф, но тогда оно замолкает.

— Ясно…

— Не верите, — уныло кивнул тот. — Я так и знал.

— Не стану говорить, что твой рассказ звучит убедительно, — пытаясь подбирать слова помягче, согласился Курт осторожно. — Ты ведь парень взрослый, должен понимать и сам, что подобные истории… гм…

— Такие истории рассказывают друг другу шестилетки, я вполне это понимаю. Я и без того чувствую себя дураком, и я не явился бы сюда, если бы не был перепуган всем этим больше, чем опасностью выглядеть глупо.

От того, как снова не по-детски это прозвучало, стало тоскливо; Курт встретил взгляд помощника, то ли призывая его на подмогу, то ли попросту пытаясь отыскать в его лице некое подобие соболезнования, и тот снова взял мальчишку за локоть.

— Штефан, мы понимаем, что придти вот так в Друденхаус — уже только на это требуется некоторая смелость, — ободряюще произнес Бруно. — Понимаем, что твой случай… не зауряден, и чувствуешь ты себя сейчас не лучшим образом.

— Но вы мне не верите.

— Знаешь, для пользы дела сейчас мы это обсуждать не станем. Как я тебе уже говорил, здесь слышали и видели многое, посему ты просто рассказывай дальше. Есть еще что-то, что ты хотел бы упомянуть?

— Есть, — кивнул парнишка, снова отведя взгляд и опасливо высвободив локоть из пальцев Бруно. — Оно не просто дышит. Сегодня я всю ночь не мог заснуть — только утром, когда стало уже светло, меня и сморило. Когда я лег, все сначала было тихо; так всегда бывает — вначале тишина, а потом начинается это, когда дышит… И этой ночью тоже — сперва тишина. Потом стал дышать. Только сегодня громче, чем обыкновенно, а потом открылась дверца. Понимаете, сама. — Штефан приподнял голову, вновь сумев выдержать придирчивый и скептический взгляд майстера инквизитора. — Медленно так, тихо, и задышал еще сильнее, как будто ближе…

Мальчишка умолк, и на бледные щеки вновь вернулась краска; не дождавшись продолжения, Курт, едва сдерживая зевок, подстегнул его довольно резко:

— Ну, и?

— Я закричал, — тихо признался тот, насилу выдавливая из себя слова и опять отвернувшись. — Прибежал папа, зажег светильник, открыл дверцу…

— И? — уточнил теперь уже помощник, когда Штефан вновь замолчал; тот огрызнулся, бросив в его сторону раздраженный взгляд:

— А то не знаете. Никого там не было — только мои вещи. Папа оставил светильник на столе, и дверь больше не открывалась, но он сказал, что сделал это в первый и последний раз, потому что спать с огнем опасно. А днем я слышал, как они с мамой говорили о том, что это все у меня из-за того, что мне стали «мало уделять внимания»… — Штефан переглянулся с каждым из собеседников, словно призывая их снизойти вместе с ним к наивности родителей, и смущенно передернул плечами. — Мама сказала, что мне надо подарить щенка или котенка и больше времени проводить в мастерской с отцом, чтобы я чувствовал себя занятым. Я знаю, это им духовник наговорил — он тоже в наш последний разговор все время выспрашивал, не в обиде ли я, что меня выгнали в отдельную комнату и что теперь почти все внимание сестренке… Но мне, понимаете, нравилось, что у меня своя комната, и мне нравится, что у меня сестренка, я ее очень люблю, и я вовсе не пытаюсь «привлечь к себе внимание». Мне действительно страшно. И все это мне не показалось, и это не крыса, не мыши, не что-то живое, это что-то страшное и… Помогите мне, — попросил он вдруг тихо и жалобно, окончательно растеряв остатки своей напускной взрослости. — Мне недавно исполнилось одиннадцать, и я понимаю, что в моем возрасте стыдно бояться темных углов, чудищ в шкафах и под кроватями, но это — не просто детские страхи. Поверьте мне. Я не вру. Там что-то есть.

Курт, уже готовый снисходительно похлопать мальчишку по плечу и спровадить ненужного посетителя восвояси, запнулся на первом же звуке, неприятно ошарашенный этой внезапной переменой в его поведении и выражением полной беспомощности на бледном испуганном лице. Только сейчас он осознал, что отделаться общими фразами и расплывчатыми обещаниями «рассмотреть» и «заняться» не получится, что любую подобную ложь Штефан Мозер увидит, почувствует; что уже сейчас он готов услышать в ответ очередную насмешку и вместе с тем надеется на слова утешения и поддержки…

— Господи, — вздохнул Курт обреченно, утомленно потирая лицо ладонями, и прикрыл глаза, силясь отогнать от мысленного взора видение кровати и мягкой прохладной подушки. — Штефан, — стараясь говорить выдержанно, возразил он, снова воззрившись на своего посетителя, — ведь ты сам понимаешь, что все это…

— Да, я знаю. Я ведь уже не раз вам сказал — я все понимаю. Я даже понимаю, что вы сейчас не знаете, что вам делать; ведь так, да? Я прав? — уточнил он требовательно, когда Курт не ответил, и сам себе кивнул. — Я прав… Вы теперь думаете, что будете выглядеть так же глупо, как я сейчас, если явитесь к нам в дом и скажете моим родителям, что будете проводить там свое дознание, чтобы убить чудище в шкафу. Я ребенок, но я не дурак.

— Хорошо, скажу тебе честно, — признал Курт, — я не знаю, что делать. Мне не следовало бы тебе этого говорить, это противоречит нашим правилам, но обманывать тебя не хочу. Все, что ты мне рассказал, не просто необычно, такого мне вовсе не доводилось еще слышать, и как бороться с подобным — я не знаю. Все, что я могу сейчас, это записать твои слова… ты прав — я обязан это сделать… а завтра узнать у вышестоящих, как я обязан действовать в подобной ситуации. Если желаешь, при разговоре с ними я не упомяну твоего имени.

— Они ведь никому не расскажут? Это будут знать только следователи, да?

— Да, — кивнул он. — Только следователи. Дозволяешь назвать тебя?

— Ладно, — неохотно согласился Штефан, снова нервно стиснув ладони вместе. — Если никто, кроме инквизиторов, не узнает…

— Никто, — подтвердил Курт торжественно. — Это называется тайна следствия; слышал?

— Да, слышал.

— Ты вообще, я смотрю, парень образованный, — искренне заметил Курт, — как ты…

Он осекся, встретив обреченный взгляд мальчишки и обвиняющий — своего помощника; Штефан Мозер тяжело вздохнул.

— Как я могу при этом верить во всякие глупости, да? — договорил парнишка угрюмо. — Я и не верил. Пока все это не началось, я, клянусь, во все это не верил. Да, в глубоком детстве, когда мне было лет шесть или семь, мы с друзьями рассказывали друг другу всякие байки, но я вырос и перестал верить… Сейчас я думаю, что не верил даже тогда. Просто не думал о правдивости всех этих историй, и все.

— Я не хотел тебя обидеть, извини, — попросил Курт от души, и тот вяло отмахнулся.

— Я все понимаю… И знаете, — заметил Штефан нерешительно, — у меня есть одна идея, как можно разобраться со всем этим. Если к папе придет инквизитор — это ведь будет уже серьезно, это не просто жалобы ребенка, верно?.. Я ведь сказал — папа состоятелен, и он вполне может себе позволить разобрать старый шкаф и… не знаю… сжечь его, может быть? Если вы поговорите с ним, вас он послушает; или кто-то из ваших старших сослуживцев — вы ведь в любом случае намеревались им все рассказать. Пусть он мне не верит, но он меня любит, и объясните ему, что для моего спокойствия будет лучше не спорить, а просто избавиться от этой вещи.

— Сообразительный паренек, — одобрил Бруно, и Курт тяжело усмехнулся:

— Да? А вещи твои тоже спалить — вместе со шкафом?

— Нет, — заметно смутился тот, — к чему же это; их можно переложить в новый…

— А когда в нем снова кто-нибудь начнет дышать, и я снова явлюсь к твоему папе с просьбами его сжечь, он погонит меня в шею вместе с моими манерами уничтожать его мебель.

Штефан умолк, неловко пожав плечами и отвернувшись; Курт вздохнул.

— Иди-ка ты домой, хорошо? — предложил он как можно мягче. — Завтра я поговорю со старшими, и тогда, быть может, мы что-нибудь придумаем. Сегодня я ничего сделать не смогу в любом случае.

— Я понимаю, — пробормотал мальчишка вяло, — я и не надеялся, что вы вот так вот, сегодняшним же вечером, сумеете меня от всего этого избавить… Спасибо, что хоть бы выслушали и не выставили сразу.

— Такая работа, — привычно отозвался Курт, поднимаясь; Штефан встал тоже, переминаясь с ноги на ногу и тоскливо косясь на чуть потемневший витраж, за цветными стеклами которого мало-помалу сгущались серые осенние сумерки — в его воображении наверняка тоже возникал образ постели и подушки, не вызывая, однако, при этом никаких приятных чувств…

До выхода из Друденхауса, провожаемый майстером инквизитором с помощником, он шел, понурившись и съежившись, точно заключенный под конвоем двоих стражей, попрощался едва слышно и шагнул на улицу, втиснув в плечи голову и озираясь. Когда дверь закрылась за его спиной, Курт несколько мгновений стоял недвижно, глядя на тяжелую створу, и, наконец, переглянувшись с Бруно, неловко ухмыльнулся.

— Господи, чего только не бывает на этой службе, — отозвался на его усмешку помощник. — Ты действительно собираешься записать весь этот бред как заявление?

— Обязан, — пожал плечами Курт, снова обернувшись на дверь. — И завтра вправду намерен справиться, как мне быть; вернее всего, с пометкой «отказано в расследовании» все это завтра же и уйдет в архив.

На его лицо помощник покосился с заметной настороженностью, вдруг перестав улыбаться, и нахмурился с подозрением, отступив даже на шаг назад.

— Что-то мне в твоих глазах не нравится, — заметил Бруно тихо. — Ты же не полагаешь всерьез, что в этом есть хоть намек на истину?

— Разум говорит, что я так думать не должен, однако отчего-то мне его поведение не по душе.

— Что — снова болит голова?

Курт усмехнулся невесело, отмахнувшись:

— Нет, Бруно, голова у меня начинает болеть тогда, когда я неосознанно заметил что-то, но не могу этого уразуметь и осмыслить явно, а сегодня я осознаю, что именно мне кажется подозрительным. Уж больно обстоятельно он все это рассказывал; к тому же — парень и в самом деле боится, боится по-настоящему.

— Уже через полчаса от первого слова дети верят и сами в то, что говорят, — возразил Бруно серьезно. — Или ему попросту снятся кошмары, или в его шкафу поселилась крыса… Господи, не можешь же ты в это верить! Неужто вы в вашей академии не травили подобных баек сами?

— В академии… — повторил он с ностальгической улыбкой. — В академии знали, чем привлечь к учебе оболтусов вроде меня: с первых же уроков нам невзначай, как бы между делом, начали рассказывать легенды и правдивые истории о вервольфах, стригах и прочей живности — с кровавыми подробностями. Одиннадцати-, двенадцатилетки с уличной закалкой; что еще нас могло заинтересовать?.. Нам было любопытно, мы слушали, после просили нечто схожее в библиотеке, а от этого переходили и к иному чтению… Посему наши страшные повествования были более, так сказать, наукообразными — без всего того, что друг другу пересказывают вот такие детишки.

— А до академии?

— До? Пока родители были живы — у меня не было друзей. Да и шкафа у меня тоже не было, к слову заметить, и под моей кроватью если б и уместилось какое чудовище, то таких размеров, что его можно было б раздавить пальцем. А когда оказался на улице… В среде уличных детских шаек и без того есть о чем поговорить, и жизнь там временами страшнее любой страшной сказки, отчего обычные байки вроде жутких чудищ в доме как-то прошли мимо меня. А у тебя в детстве жило чудовище под кроватью?

— Мои два чудовища жили в соседней комнате, — засмеялся помощник в ответ, пояснив на его вопросительный взгляд: — Отца вечно не было дома — постоянно в работе; мать умерла, производя меня на свет… так что даже обычных сказок перед сном мне рассказывать было некому. Оба брата тоже работали с утра до вечера, и я оставался наедине со старшими сестрами, которые изводили меня, как могли, посему при такой родне, поверь мне, никаких чудовищ не надо. Ты бы, кстати сказать, их проверил — обе наверняка ведьмы и надеялись меня рано или поздно уморить… Но, — чуть сбавив шутливый тон, продолжил Бруно, — я так полагаю, ты не о том спрашиваешь. Да, что-то такое было — давно, в глубоком детстве, как выразился этот паренек. Сдается мне, любой ребенок опасается чего-то подобного, даже если никогда не слышал ни одного рассказа на эту тему. Mens semper, quod timet, esse putat[2], знаешь ли.

— Или это память души, — откликнулся Курт уже почти серьезно. — Каждый из нас знает, что там, в темноте, существует что-то или кто-то, даже если никогда не видел этого. Дьявол, демоны, чудовища, кто угодно — мы просто знаем, что они там есть, и знание это рождается вместе с нами.

— Или попросту возникает после того, как наслушаешься проповедей от нашего ревностного священства, — хмуро предположил Бруно; он нарочито строго погрозил кулаком:

— От помощника инквизитора слышу еретические намеки?

— Арестуй меня, — фыркнул тот и, сочувствующе похлопав Курта по плечу, развернулся к двери. — Приятно провести время за отчетом, майстер инквизитор.

Глава 1

Представить то, что помощник наименовал громким словом отчет, на суд старшим сослуживцам Курт решился не сразу; пробудившись поутру и явившись вновь в Друденхаус, перечтя написанное минувшим вечером, он скептично покривился над собственными же словами. Теперь, на свежую голову, все записанное казалось еще более бредовым и лишенным смысла, и Курт был убежден, что старшие поднимут его на смех, и это лишь в лучшем случае…

Собственно, называть обоих своих сослуживцев «старшими» он продолжал скорее инерционно, да еще по той причине, что каждый из них годился ему в отцы — поскольку прошлое его дознание, кроме разочарований, ран и мучений, принесло также и повышение в чине, вознеся дознавателя четвертого ранга Курта Гессе сразу до ранга второго, теперь de jure он пребывал с ними наравне. Однако, вполне отдавая себе отчет в их несомненно большей опытности, он держался по-прежнему уважительно с обоими, помня о том, что учиться ему предстоит еще многому, невзирая на лестные отзывы сверху и отмеченные не раз начальством отличную интуицию и дотошность. Сегодня их совет был просто необходим; ответ каждого из них Курт знал заранее, однако рассказать о вчерашнем посетителе все же решился. Как он и ожидал, оба, выслушав его рассказ, разразились смехом и ехидными колкостями, призывая его сознаться в том, что и сам до сей поры заглядывает под кровать, прежде чем лечь в нее ночью.

— Я всего лишь рассматриваю все возможности, — попытался отбиться Курт. — И я хотя бы заглядываю в кровать перед тем, как лечь, в отличие от отдельных знакомых мне личностей, которым все равно, кто в ней лежит. Вы Керну на исповеди рассказываете о своих потехах в пыточной, майстер инквизитор Райзе?

— Я всегда говорил, что иметь в качестве духовника собственного начальника — дурная традиция, — преувеличенно печально вздохнул Густав. — К чему обер-инквизитору такие знания о своих подчиненных; согласен со мной, Дитрих?

— Он застукал тебя в подвале? — довольно неучтиво ткнув пальцем в Курта, с ухмылкой уточнил старший сослуживец; Бруно, сидящий в стороне, прыснул.

— Майстер Ланц, а ведь это неплохая статья дохода для Друденхауса, — заметил он, глумливо улыбаясь. — Сдавайте допросную местным шлюхам внаем на час-другой. Майстер Райзе будет посредником…

— Довольно, — оборвал Густав. — Мое времяпрепровождение обсудили уже вдоль и поперек; это не ваше дело и уж тем более — не твое, Хоффмайер. Ясно?

— Да, виноват, — чуть смущенно отведя взгляд, кивнул помощник.

— Знаешь, как это называется, академист? — не на шутку разозленно добавил Райзе, обернувшись к Курту. — Это называется наушничанье.

— Я инквизитор, Густав; доносы — часть моей службы… Ну, будет, в самом деле, — все никак не имея сил согнать с лица издевательскую ухмылку, отмахнулся он. — Не будем об этом больше… Так что мне делать с заявлением того парнишки? Выбросить в очаг? Сдать в архив? Поговорить с родителями?

— Поговорить с родителями? — переспросил Ланц таким тоном, словно его младший сослуживец и приятель внезапно вскочил на стол и принялся танцевать на нем в чем мать родила. — И о чем, абориген? Брось, это детские глупости. О чем ты только думаешь…

— О том, что его рассказ не столь уж глуп, если покопаться в старых делах. Я всю прошлую зиму провел в архиве, перечитывая отчеты…

— … столетней давности? — уточнил сослуживец. — Мне ли рассказывать тебе, как тогда велись расследования и сколько из этих отчетов имеют под собою хоть сколь-нибудь веское основание.

— Я имею в виду, — пояснил Курт нерешительно, — те отчеты, где упоминается нечто похожее. К примеру, poltergeist[3]… Знаешь, столы, ездящие по дому, стук, шаги в пустых комнатах… дыхание; о нем парень упоминал — громкое дыхание в пустом шкафу…

— Resolutio «отказать в расследовании» — и в архив, — категорично подвел итог Ланц. — Вот когда в их доме начнут ездить столы, и это увидит кто-то кроме мальчишки, который по закону и показаний-то давать не имеет права в отсутствие родителей, вот тогда мы и станем думать, как быть с пустыми или полными шкафами. Дело в архив, и забудь об этой чепухе. Есть дела и серьезнее, а главное — ближе к яви.

Еще минуту назад ухмыляющиеся лица сослуживцев осунулись и посерьезнели так внезапно, что он нахмурился, вопрошающе переглянувшись с помощником; Бруно пожал плечами.

— Что-то произошло? — спросил Курт, невольно понизив голос, и Райзе тяжело вздохнул, сползя со стола, на котором сидел во все время разговора.

— Еще неизвестно, но вскоре, убежден, произойдет. Чуть менее чем за минуту до твоего прихода являлся наш агент в магистрате с весьма скверными новостями: вчера вечером к ним со слезами прибежала женщина — сказала, что пропала ее одиннадцатилетняя дочь; девочки не было весь день. Сперва она пыталась искать ее сама и только к вечеру пришла заявить о пропаже куда следует.

— Почему нас не оповестили?

— Потому, — пожал плечами Ланц, — что трупа пока нет. А нет трупа, абориген, нет и убийства, нет убийства — нет подозрений на то, что здесь замешана maleficia, а это означает, что нет причин и к тому, чтобы ставить в известность Друденхаус. Вот когда найдут труп…

— Полагаете, найдут? — тихо уточнил Бруно, и Ланц, не оборачиваясь к нему, вздохнул:

— Хоффмайер, а как ты думаешь? Девчонка одиннадцати лет загуляла в местном трактире и утром явится, хмельная и ублаженная?.. Убита. В этом я уверен. Найдут; не сегодня — завтра. И если у светских вновь начнутся проблемы с расследованием, опять придется заниматься всем этим нам и исполнять их работу.

— Как и всегда, — вздохнул Курт кисло.

— Ничего сверхъестественного мы, как обычно это бывает, в деле не отыщем, — кивнув, продолжил Ланц, — однако заниматься им будем; в этот раз я не жду даже того, что светские потащат в петлю первого угодившего под руку. Подобные дела даже они усердствуют расследовать добросовестно — девчонка из благополучной во всех смыслах семьи, и если родители узнают, что их надули с виновником, скандалу не оберешься. Другой вопрос — что это добросовестное дознание у них навряд ли сложится.

— Так… И что мы будем делать? Что говорит Керн?

— Мы — пока ничего, — откликнулся Райзе невесело. — Старик дал указание ждать, и он, согласись, прав; если пособить в расследовании мы еще как-то можем, то уж разыскивать пропавших — не наша работа, пока, опять же, нет каких-либо указаний на то, что в этой пропаже что-то нечисто в самом истинном смысле. Но в чем он точно убежден (и мы с Дитрихом тоже) — так это в том, что следует готовиться к неприятному дознанию.

— А светские что собираются делать? — вновь подал голос Бруно. — Сами они помощи у нас не просили?

От того, как просто прозвучало «у нас» из этих уст, Курт невольно улыбнулся, невзирая на безрадостную тему идущей беседы. Этот ли человек всего только год с небольшим назад ярился и бесновался при одной лишь мысли о том, что вынужден иметь хоть какое-то отношение к Конгрегации?.. Он ли еще так недавно ненавидел само слово «Инквизиция» и все, что с ним связано, включая свое в ней положение? Впрочем, поправил он сам себя, сбросив с губ улыбку, что касается последнего, то здесь удивляться нечему — положение и впрямь не из приятных.

Во время своего последнего двухмесячного пребывания в академии святого Макария Курт не раз донимал начальство устными просьбами и одним весьма официально составленным письменным запросом, призывая ректорат сменить гнев на милость и, что называется, отпустить его помощника на волю. Ректорат, который по всем бумагам являлся полноправным владельцем человека по имени Бруно Хоффмайер, отвечал отказом на каждую просьбу, со всей строгостью указывая на то, что упомянутая личность виновна, как бы там ни было, в покушении на следователя Конгрегации, а стало быть, уже сам тот факт, что он не был предан жесточайшей казни по ныне действующему закону, уже многое означает, посему вышеупомянутый Хоффмайер остается под попечением следователя Гессе до полного осознания своего прегрешения, покаяния и исправления. Тот факт, что покушавшийся осознал все, раскаялся уже давно и даже исправился (осмыслив, наконец, что Инквизиция занимается истинными делами, а вовсе не пытается отапливать Германию кем попало), что в последнем расследовании был и его немалый вклад, что, в конце концов, следователь, претерпевший покушение, свои претензии снял и сам же подает запросы об освобождении посягнувшего — все это ректоратом упорно не замечалось. На отношениях Курта с Бруно это сказывалось слабо, и именовали его подопечного в последнее время все чаще помощником, хотя подобного звания официально тот не носил, права на него не имел и, что немаловажно, жалованья за оное не получал.

— Светские… — повторил Райзе таким тоном, что засвербело в зубах, и покривился. — Магистрат, надо отдать ему должное, Конгрегацию весьма уважает, однако помощи не попросит до последнего — блюдут самолюбие, сукины дети. Агент сообщил, что сегодня с утра они начнут поиски. А как начнут — можешь себе вообразить: сперва потратят полдня на то, чем вчера занималась мать девчонки, а именно, будут выискивать ее по подругам и знакомым. Потом, может быть, начнут прочесывать неблагополучные кварталы — а не завалялся ли где труп.

— Эти кварталы давно надо было вычистить, — заметил Бруно недобро. — Устроить облаву и выгрести оттуда всю шушеру.

— Кстати сказать, — оставив его выпад без ответа, произнес Райзе задумчиво, — академист, а ведь у тебя там есть старые знакомцы, так?

— Один, — неохотно подтвердил Курт. — Сколькие из моих бывших приятелей остались еще в живых, я не знаю — миновало более десяти лет, Густав; большинство наверняка уже добрались до петли или ножа в руке своих же.

— Уж коли этот «один» сам возобновил знакомство, не стоит упускать случай; хватайся за возможность, пригодится. Если у светских завязнет дело, может, обратишься к нему за небольшой помощью? Не видел ли, не слышал ли…

— Поглядим, — отозвался он неопределенно.

— Почему вообще все так переполошились? — Бруно перевел взгляд с одного собеседника на другого, пожав растерянно плечами. — Девочка лишь сутки как исчезла, и ничего еще не случилось, в сущности…

— Потому, — пояснил Ланц хмуро, — что девчонка эта, как я уже сказал, из хорошей семьи. Это первая причина. А вторая — в том, что у нас, Хоффмайер, благополучный мирный город, ремесла-торговля, все чинно и солидно… было, пока кое-кто не спалил нашего герцога с племянницей и архиепископом за компанию…

Курт метнул в сторону сослуживца короткий взгляд, но в ответ лишь промолчал, отвернувшись.

— Истекли всего-то пара месяцев, — продолжил Ланц, — так сказать, дым едва успел развеяться; люди только угомонились, только-только начинают прекращать обсуждать все это, и вдруг пропадает ребенок. История с герцогом еще на слуху, и если вскоре не пойдут сплетни, что девчонку украли ведьмы, дабы сварить из нее мазь для полетов — я весьма буду удивлен. И, наконец, последнее: за минувшие лет восемь ни убийств, ни пропаж детей в Кельне не случалось — исключая, разумеется, несчастные случаи, драки меж мальчишек и прочую шелуху. Вот еще — в позапрошлом только году двое огольцов решили удрать из дому, однако, во-первых, их уже через полдня перехватил отец, после чего они навряд ли могли сесть еще с недельку, а во-вторых, уходя, нормальные люди забирают с собой какие-никакие вещи. Эта же просто вышла из своего дома и исчезла. Стало быть, убийство. Не какой-то нищенки, вскоре после громких казней и — первое за почти десяток лет. Не повод всполошиться, Хоффмайер?

Тот лишь вздохнул, вяло кивнув, и Ланц поднялся с таким же тягостным вздохом, отчего-то задержав тоскливый взгляд на распахнутом окне — быть может, воображая себе толпу сплетников, шныряющих по Кельну и возмущающих мирных горожан.

— Пока занимаемся своими текущими делами, — подвел он итог всему сказанному. — А именно — плюем в потолок и бездельничаем.

— Otioso nihil agere est aliquid agere[4], — передернул плечами Райзе; Курт покривился:

— Qualis sententiae gravitas[5]… Твои сентенции, Густав, когда-нибудь сведут меня в могилу. — Он тоже встал, неловко стянув со стола лист, исписанный столь невнятными и неправдоподобными словами о таящихся во тьме страхах, и медленно поднял взгляд к Ланцу. — Дитрих, я подумал — поскольку уж все равно нечем заняться…

— Нет, — отрезал тот, не дав ему договорить; Бруно тихо хмыкнул:

— Майстер Ланц, когда он в последний раз попросил заняться расследованием «от нечего делать», если припомните, это закончилось разоблачением крупного заговора государственных размахов. Я бы на вашем месте…

— Вот когда будешь на моем месте, Хоффмайер, тогда и станешь поручать ему ловлю чудовищ в шкафах, — уже раздраженно откликнулся сослуживец и, перехватив взгляд Курта из-под насупленных бровей, обреченно отмахнулся. — Господи… В конце концов, абориген, ты теперь одного со мной ранга, и я уже не могу тебе ничего запретить или приказать.

— De jure.

— А de facto тебя ни удержать, ни принудить к чему-либо никогда и не было возможно, — возразил Ланц хмуро. — Ты спросил у меня совета? Я дал тебе совет: брось эту чушь в архив и забудь. Если ты что-то увидел в этом рассказе — иди к Керну и получай от него дозволение заняться расследованием, поразвлечешь Кельн.

Ланц умолк, смотря на него с выжиданием, и Курт отвел взгляд. Несколько мгновений он стоял неподвижно, глядя снова в строчки на листе в своей руке, а потом, вздохнув, выдернул из чернильницы перо и, склонившись к столу, медлительно, нехотя вывел внизу страницы: «Отказано в расследовании».

— Я сейчас отнесу это в архив, — произнес он тихо, — но к Мозеру все равно зайду. Я просто побеседую с родителями, и все. Пусть, в самом деле, спалят к едрене матери этот треклятый шкаф и дадут своему ребенку спокойно спать.

***

В архиве Курт задержался несколько дольше, нежели лишь для того, чтобы попросту положить на полку единственный лист так и не начатого дела; поскольку сегодняшний день, по всему судя, предстоял быть ничем не занятым, он потратил еще час на то, чтобы отыскать и перечесть записи о расследованиях, в коих упоминались шумные духи или иные подобные сущности и явления. Сложность состояла в том, что дознания по этим поводам проводились давно, записи были составлены неумело или пристрастно, и в последние времена, когда Конгрегация начала работать как должно, отличая умысел от случайности или откровенной лжи, почти ничего подобного (по крайней мере, в окрестностях Кельна) не происходило. При желании можно было, конечно, послать запрос в академию святого Макария, чьи библиотека и архивы были куда как полнее, однако же сама необходимость вникания в эту историю все еще оставалась весьма слабой.

Сразу отметя в сторону те дела, в которых упоминались явно вымышленные истории или проделки капризных детей, Курт выложил перед собою три стопки сшитых вместе листов. Первое расследование проводилось еще в 1200-каком-то году (последние цифры смазались) — проводилось даже не инквизитором, а просто священником, по мере своих слабых сил и не менее слабой грамотности записавшим исследуемые события. Деревенька под юрисдикцией Кельнского епископата, Флердхейм. Дом одинокой старушки. Шаги по комнатам, падающая утварь. Стуки в стены. На попытку экзорсизма poltergeist не отреагировал никак, если не считать реакцией вдруг поехавший по полу стул — с такой силой, что при ударе в стену стул разлетелся в щепки. Единственной пострадавшей от оного изгнания личностью оказалась сама старушка, от всех потрясений отдавшая Богу душу прямо во время обряда изгнания. Поскольку дух продолжал будоражить умы и дом, а хозяев у вышеупомянутого дома не осталось, жители приняли решение спалить его целиком, после чего, как и следовало ожидать, все прекратилось.

Второе упоминание относилось уже к 1300-му году; расследование проводилось заезжим инквизитором непомерной ревностности (его имя Курт встречал уже в других записях и по другим поводам — слишком часто, чтобы все записанное было правдой). В деревне по соседству (названия ревностный сын Конгрегации не упомянул) в доме, где проживала семья из пяти человек (мать, отец, двое детей и дед со стороны матери) исчезала еда — всегда только хлеб. Когда пищу стали прятать под замок, начались шумы в виде топота и стука. По совету деда куски хлеба стали оставлять на столе на ночь, и шумы прекратились. За содержание и вскармливание домашнего духа дед был сожжен как колдун, родители — как пособники, дети — за компанию… О судьбе самого духа записи умалчивали.

И, наконец, сравнительно недавнее дело, связанное с интересующим его явлением, расследовалось в 1361-ом году, когда Конгрегация уже начала пытаться работать. Отчет был составлен начинающим следователем внятно, четко и без эмоций, с подробными детальными описаниями. Деревушка Райнбах (юрисдикция Кельнского отделения Конгрегации). Дом вполне благополучной семьи. Семья — родители, родители отца, трое детей. По отзывам соседей, семья отличалась благочестием и приятным нравом, исключая оглохшую на старости лет бабку, каковая по этой причине говорила всегда криком, отчего беседа с нею превращалась в мучение. Шаги в пустых комнатах. Падающая утварь. Открывающиеся сундуки. Дыхание и шепот ночью у кроватей спящих домочадцев. При проведении изгнания — летающая мебель, тихий смех, вспыхивающие стены. Приглашенный священник от Конгрегации (со славой грозы демонов) не добился ничего — лишь все тот же смех, произвольное возгорание стен и мебели и топот по полу. Когда владельцы дома уже отчаялись и махнули рукой, при выкорчевывании дерева, росшего недалеко от стены дома (яблоня загорелась при очередной попытке экзорсизма) были найдены кости в истлевшей одежде. На расспросы следователя местные жители с трудом припомнили, что о прежних владельцах дома ходили всевозможные неприятные слухи, в том числе и рассказы о том, что хозяин убил и где-то захоронил свою смертельно больную жену, с которой промучился около пяти лет. Избавившись от жены, он сочетался браком снова, но отчего-то вскоре спешно продал дом и уехал неведомо куда. Кости были захоронены в освященной земле, была отслужена панихида о убиенной, после чего в доме воцарились мир и покой.

Последний рассказ Курта заинтересовал всего более; как знать, если бы прочие были изложены столь же четко и если б дознания проводились по всем правилам логического расследования событий, а не выбивания признаний у первого встречного — быть может, и в предыдущих двух случаях картина была бы схожей. Кое-что общее, однако, уже наличествовало; и если припомнить все прочтенное на ту же тему раньше, еще в академии, то один признак присутствовал во многих случаях, а именно — полная неудача при попытке изгнать вредоносный дух прочь. Иногда это получалось — и тогда, наверное, речь и в самом деле можно было вести о некоем духе, не имеющем отношения к миру человеческому. Можно ли утверждать, что во всех остальных эпизодах, если покопаться (в буквальном смысле), то обнаружились бы останки того, чья неупокоенная душа попросту пытается привлечь к себе внимание?..

Курт вздохнул, отодвинув от себя стопки пожелтевших листов и подперев кулаками голову. Еще пару месяцев назад он сказал бы — да; однако теперь, когда его допустили в ту часть библиотеки академии, куда обычным курсантам и выпускникам вход был воспрещен, он по-иному смотрел уже на многое. Он не порицал своих наставников за то, что на занятиях не преподавали тех знаний, которые он почерпнул за последние два месяца — знаний, каковые в свои двадцать два уже имел в своем распоряжении он, но которые были неведомы двум его старшим сослуживцам в Друденхаусе, да и всем тем, кто не имел отношения к академии святого Макария; искушение они несли немалое, и Курт без ложной скромности отмечал, что не всякий способен оное искушение выдержать. И теперь он мог сказать, что причиной к подобным явлениям может явиться как душа человека, требующая завершения его дел на земле или должного погребения, или мести, так и пришлый дух, который (что сказали бы многие из прочих выпускников, услышав это?..) не всегда может изгнать даже самый благочестивый носитель сана. Бывали случаи, когда к оному изгнанию приходилось привлекать священнослужителя со способностями, за одно владение которыми еще полвека назад жгли заживо и медленно, и никто иной провести экзорсизм был просто не в состоянии, да и сама процедура изгнания сильно отличалась от общепринятой церковной…

Размышления эти были ни к чему — Курт это осознавал; заниматься, как верно выразился Ланц, ловлей чудовищ в шкафах начальство ему не позволит: майстер обер-инквизитор Вальтер Керн верил в способность своего подчиненного находить в деле мелочи, на которые никто не обращает внимания, доверял его интуиции, однако всему есть пределы. Да и сам он понимал, насколько в глупом положении окажется, если явится в дом Мозера с подобными идеями. Все, что у него было — это испуганные глаза мальчишки, его бледное лицо и жалобный шепот — «помогите мне»…

Быть может, впрямь попытаться надавить на отцовскую любовь и уломать Мозера-старшего спалить этот шкаф от греха, и пусть парень успокоится…

— Так я и думал, что найду тебя здесь, — гулко отражаясь от камня стен, послышался голос помощника за спиной; Курт медленно обернулся, пытаясь по лицу Бруно понять, какие новости его ожидают и для чего понадобилось его разыскивать. Тот прикрыл дверь за собою, войдя и остановившись у порога, и кивнул через плечо назад: — Что-то, похоже, нешуточное случилось: из магистрата прибежал солдат — весь в мыле. Сказал, что тебя там ожидают.

— Меня? В магистрате?

Этого Курт не мог и предположить — со светскими властями он никогда не общался, это было и обязанностью, и даже в некотором роде долгом Вальтера Керна; никого лично он там не знал, лишь был весьма поверхностно, едва ли не просто в лицо, знаком с бюргермайстером, знал его по имени, но это и все…

Бруно в ответ лишь пожал плечами.

— Сказал — тебя. Он, кстати, ждет внизу, в приемной зале, так что все свои вопросы задавай ему.

— Не нравится это мне… — пробормотал Курт, спешно собирая листы со стола, и, рассовав их торопливо по местам, распахнул дверь.

Подопечный шагал за ним молча, ничего не говоря и ни о чем не спрашивая — его постоянное присутствие рядом в последнее время все чаще подразумевалось, если не было необходимости в особых указаниях; и когда, сойдя вниз, Курт приблизился к курьеру магистратской службы, в ответ на его настороженный взгляд он лишь отмахнулся:

— При нем можно говорить все.

А при них? — спросил несчастный взгляд курьера, когда, словно тени или призраки, неведомо откуда за спиною майстера инквизитора возникли оба его старших сослуживца; вслух, однако, тот ничего не сказал, лишь вздохнув и переступив с ноги на ногу.

— Мне, собственно, добавить нечего, — выговорил посыльный, стараясь изъясняться четко и смешиваясь под взглядами служителей Друденхауса, — только то, что я уже сказал вашему помощнику. Бюргермайстер Бертольд Хальтер просит майстера инквизитора второго ранга Курта Гессе прибыть в здание магистрата и, если это будет возможным, незамедлительно. Все, что мне известно и что позволено сообщить — это то, что встреча со следователем Конгрегации есть просьба заключенного, арестованного этим утром.

— Lepide[6]… — пробормотал Ланц за спиной, и Курт нахмурился.

— Заключенного? По какой причине и что за заключенный?

— Простите, — почти жалобно отозвался курьер, — я лишь гонец, большего я не знаю и не могу сказать. Бюргермайстер ожидает вас в любое удобное для вас время, однако же его просьба, если возможно, поспешить, ибо дело весьма важное. Это все, майстер инквизитор.

— Хорошо, я явлюсь в течение этого часа, — кивнул Курт и, когда курьер, раскланявшись, удалился, обернулся к сослуживцам, глядя в их непонимающие глаза таким же не понимающим ничего взглядом. — Что б это могло означать?

— А за минуту до его прихода, — тихо заметил Бруно, — в рабочую комнату к майстеру Керну вошел агент из магистрата… Я его ненароком увидел, — пояснил он в ответ на строгие взоры окружавших его следователей. — Так вот — я и думаю — не зайти ли тебе к нему? Ведь все равно придется доложить о такой новости, как приглашение инквизитора в магистрат, если я верно помню все ваши запутанные предписания.

— После расскажешь, в чем дело! — крикнул ему вдогонку Райзе, когда Курт, молча развернувшись, через ступеньку побежал по лестнице наверх, на сей раз велев подопечному остаться на месте.

К начальству он вошел попросту, без стука, чем заслужил недовольный и гневный взгляд, однако, как и ожидалось, в присутствии агента отповеди Керн себе не позволил — лишь нахмурил морщинистый лоб, сдвинув седые брови к переносице, и исподволь изобразил кулаком удушение.

— А вот и он, — сообщил обер-инквизитор, как Курту показалось, несколько устало, и стоящий напротив человек обернулся, чуть склонив голову и торопливо поздоровавшись. — По твою душу, — пояснил Керн. — Как раз намеревался послать за тобой, а ты, как тот волк в басне… Ну, — вновь обратясь к своему посетителю, вздохнул он, — повтори теперь все, что сказал мне.

— Хорошо, — с готовностью кивнул агент, снова поклонившись одной головой, и развернулся к Курту — четко и ровно, словно солдат на плацу. — Сегодняшним утром был арестован некто, по не ведомому мне пока обвинению, и препровожден в магистратскую тюрьму. Из слухов известно, что взяли его за убийство, и слухи подтверждаются тем, что в подвал внесли небольшой куль, сквозь полотно на котором проступают кровавые пятна. Солдаты молчат, но выглядят… плохо.

— Что значит — плохо? — уточнил Курт, и агент замялся.

— Плохо — значит… им плохо. Бледные и… и молчат. Мне не удалось узнать, что произошло. Но зато я знаю, что этот заключенный едва ли не с первых минут требует встречи с инквизитором, причем не просто с кем-то из следователей Друденхауса, а именно с вами, майстер Гессе. Его, насколько мне удалось понять, пытались допрашивать, однако вместо ответов он требует вас.

— Знаю, — кивнул Курт, и на него уставились две пары удивленных глаз — начальства и агента; два мгновения висела тишина, а потом Керн тяжело поднялся, кивнув замершему напротив человеку и молча указав узловатым пальцем на дверь.

Агент отступил, переводя взгляд с одного собеседника на другого; во взгляде явственно читалось, кроме оторопи, откровенное разочарование никчемностью его информации, наверняка добытой с большим трудом. За дверь он выскользнул тихо, запамятовав даже попрощаться, и Курт сочувственно усмехнулся.

— Бедолага. Ведь, наверное, усердствовал угодить…

— Первое, Гессе, — оборвал его сердитый голос, и он невольно вытянулся на месте в струнку. — Прекрати врываться ко мне без предупреждения.

— Виноват, Вальтер, простите; я узнал, что у вас агент, и торопился, чтобы…

— Второе, — вновь не дав ему договорить, продолжил Керн. — Сегодня ты что-то слишком много знаешь. Колись, Гессе. Что происходит?

Глава 2

В здании магистрата Курта ожидали — топчущийся у стены человек явно был выставлен в приемную лишь для того, чтобы дождаться появления майстера инквизитора и сопроводить его к бюргермайстеру лично.

Здесь Курт был впервые и, идя следом за своим провожатым, рассматривал окружающее, стараясь не вертеть головой, отмечая, что зданию лет, наверное, столько же, сколько и первой, старой, башне Друденхауса. Выстроено оно было по старым канонам, отчего внутренность aedificii administrationis urbis[7] более напоминала собою родовое гнездо какого-нибудь не особенно богатого наместника в провинции в смеси с некоторыми чертами церковной постройки.

Личная рабочая комната бюргермайстера, судя по ее неправдоподобной аккуратности и вместе с тем пыльности, использовалась для работы нечасто; столь же редко глава магистрата, похоже, вообще переступал порог этой комнаты, и Курт припомнил, что Керна он никогда не видел ни приходящим, ни уходящим, а всегда лишь за свои рабочим столом. Чем майстер обер-инквизитор мог там заниматься при столь редко выпадающих на долю Друденхауса расследованиях, он понятия не имел, однако же был убежден, что именно бюргермайстеру и полагалось бы находиться на своем месте с подобной же регулярностью и исполнительностью.

Бертольд Хальтер ему не понравился с первых же мгновений, лишь только тот шагнул навстречу, приветствуя и хмурясь. Во-первых, для должности управления столь немалым городом он был довольно молод — лет неполных сорока; и, невзирая на собственный ранний и в буквальном смысле стремительный cursus honorum[8], Курт подобным личностям не доверял, вполне отдавая себе отчет, однако, что в этом есть некоторая вина академии, наставники которой пребывали в возрасте почтенном, тем самым приучив его воспринимать авторитетно лишь персон, что называется, в солидном возрасте. Во-вторых, бюргермайстер поднялся попросту на волне беспорядков, последовавших за восстанием ткачей Кельна, и попытайся он пройти выборы должным образом, ни одного голоса в свою копилку он бы не получил.

Хальтер выглядел усталым, однако, если усталость в лице главы кельнского Друденхауса была какой-то привычной и словно сжившейся с ним, то лицо бюргермайстера выражало утомление, каковое испытывать ему доводилось явно нечасто. Отвечая на приветствие, Курт всеми силами старался соблюсти в лице должную уважительность; дабы изгнать из мыслей и ощущений неприязнь к человеку напротив себя, он припомнил множество весьма полезных дел, совершенных при новом бюргермайстере, включая поддерживаемое до сих пор равновесие между буйствующими студентами, добрыми горожанами, торговцами, остатками уличных шаек и нищими, что, по чести сказать, все же требовало некоторых умственных и физических напряжений. Кроме того, когда Друденхаусу потребовалась дополнительная стража, бюргермайстер прислал людей, не дожидаясь даже просьб — по личной инициативе…

— Нам с вами не доводилось до сей поры беседовать очно, — заметил Хальтер, — и хочу воспользоваться случаем, дабы выразить свое восхищение по поводу преступления, расследованного вами этим летом.

На мгновение Курт стиснул губы, чтобы не улыбнуться невпопад; ему вообразилось мигом то, как было возможно беседовать с ним не очно (перекрикиваться с крыш Друденхауса и ратуши, не видя друг друга?..), и отметилось восхищение преступлением, по поводу которого он проводил дознание. При желании после таких слов еще лет тридцать-тридцать пять назад бюргермайстера можно было бы прихватить за сочувствие к еретикам…

— Моя работа, — отозвался он просто и, не спросив дозволения, уселся на высокий стул напротив совершенно пустого, если не считать одинокой чернильницы, стола. — Вы просили меня явиться незамедлительно; случилось что-то, что должно заинтересовать Конгрегацию?

Хальтер вздохнул, обойдя стол, и тяжело приземлился напротив, упершись в него локтями.

— Не знаю, — ответил он, наконец, и, встретя удивленный взгляд своего гостя, кивнул: — Сейчас я все проясню, майстер Гессе. Вам придется набраться терпения и выслушать некую историю, дабы иметь перед собою полную картину событий.

— Я слушаю, — согласился Курт коротко, и бюргермайстер снова вздохнул; в мысли пришло, что слишком много вздохов он слышал за последние сутки, и это не к добру…

— Ведь в Друденхаусе уже известно, что вчерашним днем пропала девочка, верно? — почти без вопросительных интонаций произнес бюргермайстер, и Курт молча кивнул. — Сегодня утром мы намеревались начать поиски; начать думали с опроса знакомых матери и подруг самой девочки — ведь всякое может быть, вы понимаете…

Прав был Райзе, отметил Курт мысленно, снова кивнув — не то соглашаясь с услышанным, не то попросту показав, что слушает внимательно.

— Девочка из хорошей семьи, — продолжал Хальтер, — но и это вы уже наверняка тоже знаете… Ее родители поставляют лед для всего Кельна; не думайте, что это не Бог весть какое занятие — занятие это сложное, требующее затрат и, в результате, прибыльное, и от него зависят многие, кто уже привык слаживать свое дело с поставками льда. Мясники, знаете ли, молочники… Сейчас родители в беспокойстве, я б сказал — в панике; если это помешает их работе, каковая, скажу вам откровенно, уже несколько сбилась, то убытки понесут многие, а вместе с ними и городская казна… Но, простите, я увлекся, хотя и сказано все это было для того, чтобы пояснить вам, сколь серьезно произошедшее… — Хальтер исподволь бросил взгляд на Курта и, не увидев на его лице раздражения, вновь разразился тяжелым воздыханием. — Итак, нынешним утром мы намеревались начать поиски; и мы их начали. Наши дознаватели уже занялись опросом знакомых, но вдруг произошло непредвиденное — к магистрату явился мусорщик, чтобы дать свидетельские показания.

Кстати, еще и мусорщики, прибавил Курт еще одну заслугу к списку положительных черт бюргермайстера Хальтера; на своем веку городов он повидал всего ничего, однако мог поручиться за то, что в подобной чистоте содержались явно немногие. Разумеется, весной под ногами хлюпала грязь, на улицах чавкали лужи, однако гниющих отбросов, выметаемых жителями из домов и сбрасываемых из окон, не накапливалось: мусорщиков было двое, работали они сравнительно аккуратно, а жители, не желающие блюсти чистоту города, штрафовались с завидной исправностью.

Правда, за пределами Кельна, невдалеке от стен, образовалась массивная свалка, и что делать с ней, магистрат еще не решил. Время от времени под охраной солдат какой-нибудь узник, осужденный на общественные работы, поджигал окраины мусорных островов, дабы не плодились крысы; порой свалка горела сама по себе, и тогда горожане посмеивались — «инквизиторы упражняются, дабы не терять навык»…

— А рассказал он, что видел девочку, похожую по описанию на ту, что мы разыскиваем — во всем. Была девочка не одна, а с парнем — со взрослым парнем, с мужчиной, понимаете? и видел он их у свалки. Разумеется, я тут же вызвал людей — немного, дабы не поднимать паники и не будоражить горожан — и послал прочесать всю эту помойку… — Хальтер умолк, глядя чуть в сторону, мимо глаз собеседника, и лишь через полминуты тишины вновь поднял взгляд к его лицу. — Мы нашли их — обоих. Он был пьян настолько, что ничего не соображал, а она…

— Убита? — подсказал Курт; тот болезненно поморщился, и щеки его над аккуратной бородкой побелели.

— Не просто убита, — понизив голос, словно мог кто-то услышать их в этой комнате, возразил бюргермайстер. — Жестоко убита — и даже это сказано слабо. Это… Это было страшно. Я такого никогда еще не видел. Располосована. Вскрыта, как дичь. Он распотрошил ее, понимаете?

В висок толкнулась тупая боль, сместившись к переносице и став острой, точно в мозг вонзалось зубило, погружаясь все глубже и глубже, и ладони под тонкой кожей перчаток покрылись липким мерзким потом.

— Еще что-то?

От того, что старался держать голос под контролем, это прозвучало холодно, сухо, так что Хальтер бросил на него взгляд жесткий и неприязненный.

— Да, — отозвался он почти с вызовом. — Еще кое-что. Он связал девочку ее одеждой и… Я понимаю, что наши лекари не столь сведущи в тонкостях, как майстер Райзе, однако даже они смогли определить, что… это с ней сделали не раз.

— До или после смерти? — уточнил Курт, осторожно переведя дыхание, и бюргермайстер вскочил, стукнув по столу кулаком:

— Да откуда я знаю! Лекарь, который осматривал ее, до сих пор сидит в подсобной комнате и пьет — кружками! Хотите, я покажу вам тело? И вы сами определите, что сделали до смерти, а что после!

— Позже непременно, — ответил он спокойно, и Хальтер опустился на стул, потирая ладонями лицо и опасливо переводя дыхание.

— Прошу прощения, — глухо проронил бюргермайстер, снова опираясь локтями о стол и не глядя на сидящего напротив. — Просто я — тело видел. Понимаете, майстер Гессе, у меня самого сын в том же возрасте и дочь годом старше, и я…

— Понимаю. Продолжайте, прошу вас.

— Обоих мы перевезли тихо, — через силу снова заговорил Хальтер. — Если бы горожане узнали… Мне ни к чему беспорядке в моем… в нашем городе, а я убежден, что парня попросту выхватили бы у стражи из рук и порвали б в клочья на месте. Даже родителям девочки я пока ничего не сообщал… честно вам сказать — просто не могу вообразить, как такое можно сказать и… показать.

— Итак, мы добрались до парня, — напомнил Курт. — Это и есть тот арестованный, который требовал встречи с инквизитором?

— Не просто с инквизитором, майстер Гессе, — возразил Хальтер со вздохом, — а именно с вами. Знаете, когда я сказал, что мы взяли его ничего не соображающим, я немного… ошибся в подборе слова. Он просто не оказал сопротивления, хотя нож, которым он ее убил, все еще был в руке, он вообще был словно в полусне, а когда его повязали — лишь тогда стал вырываться и кричать, что «этого не делал». Только это он и говорит с той минуты; но это его рук дело, без сомнений: кроме того, что мы нашли его над телом убитой, с нею его видели накануне вечером — стража на воротах, и тогда девочка была еще жива. Я так думаю, когда увидел, что натворил — очнулся и протрезвел…

— Он был допрошен? Предполагаете причину его действий?

— Пытались узнать, — улыбка Хальтера была похожа на волчий оскал. — Настойчиво. Но это все, что мы от него слышим; сперва твердил, что ничего не сделал, а после стал требовать вас. Как вы понимаете, если некто требует встречи с инквизитором, отказать ему я не имею права, посему я и послал за вами с просьбой явиться.

— Итак, вы хотите, чтобы я побеседовал с ним? — переспросил Курт, и тот кивнул. — Хорошо, я это сделаю. Что это за человек, кто он в городе, вы знаете о нем хоть что-то?

— Мы о нем знаем почти все, — зло вытолкнул сквозь зубы Хальтер. — Он — преступник, вот что я о нем знаю. Он с детства копошится в этих кварталах — знаете, которые опустели после чумы десять лет назад.

— Знаю, — тихо откликнулся Курт, начиная предчувствовать, что события вот-вот обернутся вовсе не приятным образом.

— Ну, а поскольку он умудрился выжить… ведь не только мы отлавливаем этих подонков, они и сами режут друг друга направо и налево, вы ж понимаете… Так вот, поскольку он умудрился выжить, можете вполне логичным образом предположить, что среди своих сообщников он ходит, я бы так выразился, не в простых чинах — у него под рукой с пяток головорезов, которые исполняют его поручения.

— Если вам так много о нем известно, отчего же он до сих пор не повешен? — усмехнулся Курт невесело. — Отчего бы вообще не устроить облаву и не выловить оттуда всех?

— Не все так просто, — вздохнул Хальтер, и он невольно покривился. — Облава в старых кварталах — дело сложное и почти бессмысленное. Ко всему прочему, майстер Гессе, застать этого человека на месте преступления ранее не удавалось — лишь слухи, даже без свидетелей, вот и все, что у меня на него было. Я знаю, в Друденхаусе принято полагать, что магистрат целыми днями смотрит в окно и ничем не занимается, а казням и наказаниям предает лишь тех, кто подвернулся под руку, однако же, смею заверить, ваши сослуживцы ошибаются. Разумеется, случаются… недоразумения, однако я стараюсь, чтобы в городе был порядок. Если же я начну уделять излишне много своего внимания подобным личностям, пострадают, так скажем, те, кто должен быть мною защищен, а именно — простые горожане…

— Иными словами, с местными преступниками у магистрата соглашение о минимальном вмешательстве? Или у вас лично? — подвел итог Курт и, увидев, как глаза бюргермайстера скользнули в сторону, качнул головой. — Бог с ним… Это не мое дело. Итак, стало быть — этот человек уже был замечен, хотя и бездоказательно, в…

— … грабежах. Кражи — это уже мелочь. Убийства — об этом лишь слухи, не могу сказать с уверенностью, но могу предположить, что скорее всего так. На таких местах в шайке, какое занимает он, люди, ни разу не смочившие нож в крови, не держатся.

— Возраст, имя; хоть это вам известно?

— Может, лет двадцать пять-шесть… Точные года его я вам не назову — представления не имею, это меня как-то не интересовало, — несколько едко заметил Хальтер. — Если это интересует вас — можете заглянуть в метрические записи. Его имя Вернер Хаупт.

— Ясно, — проронил Курт сухо, рывком поднявшись, и мгновение стоял недвижно, глядя в окно за плечом бюргермайстера и не произнося ни единого звука. — Если это все, что вы хотите и можете мне сказать, то, наверное, нам стоит перейти к тому, ради чего, собственно, я здесь?

— Да, конечно, — торопливо согласился бюргермайстер, почти вскочив со своего месте и направившись к двери. — Понимаете ли, майстер Гессе, ведь нельзя же более тянуть — надо сообщить семье, надо, в конце концов, примерно наказать этого мерзавца, а поскольку в дело… пока еще не могу понять, как… вмешался вдруг Друденхаус, то мы не можем ничего предпринять. Если до людей дойдет… а наши солдаты — они ведь не глухонемые, и терпение у них далеко не ангельское, проболтаются сегодня же… Так вот, если до людей дойдет, от нас вполне справедливо станут требовать незамедлительной казни, а я не могу действовать, пока вы…

— Я понимаю, — оборвал его Курт настойчиво, и тот спохватился:

— Да, прошу прощения, я вас задерживаю. Я позову стража, он вас проводит.

— Не стоит, — возразил он с невольной усмешкой. — Я знаю, где магистратская тюрьма.

Взгляд на него Хальтер бросил подозревающий и настороженный, однако возразить то ли не посмел, то ли попросту поленился и лишь указал широким жестом в коридор, приглашая выйти из комнаты.

Здание тюрьмы, принадлежащей магистрату, Курт нашел и впрямь без труда — даже спустя десять с лишним лет путь через двор до приземистого старого корпуса он помнил четко до боли; однажды его остановил страж, но отступил в сторону, когда из-под куртки был извлечен Знак и довольно неучтиво ткнут ему почти в самое лицо. Во избежание недоразумений Курт просто оставил его висеть на виду, и больше его не задерживали — не то под натиском всемогущего Сигнума, не то потому, что далее попадалась стража, уже предупрежденная о его появлении.

Вероятно, именно последнее предположение и было верным, ибо уже внутри здания, когда он затворил за собою старую тяжелую дверь, к нему метнулся солдат — собранный и бледный, не задав ни единого вопроса, но зато на ходу приветствуя и выражая готовность провести к нужной камере. Нужная камера оказалась в самом дальнем конце темного мерзко пахнущего коридора — зарешеченная ниша в стене, в которой невозможно было стоять, выпрямившись, в ширину и длину не превышающая трех шагов. На мгновение Курт подумал о том, что — либо Судьба издевается над ним, либо же это ее своеобразный юмор, не понятный простому смертному…

Заключенный полулежал на полу, прислонившись к стене и закрыв глаза, и на звук шагов дернулся, вскочив и подбежав к решетке; ему удавалось распрямиться в полный рост из-за того лишь, что его собственный был довольно низок, да и весь он был какой-то словно сжатый, стиснутый со всех сторон, похожий на воробья под дождевыми каплями. На Курта он воззрился с ожиданием; бросив взгляд на стража рядом с ним, шевельнул губами, но проглотил слова, не произнеся ни единого.

— Оставь нас теперь, — бросил Курт, не оборачиваясь, и солдат, шумно засопев, с неохотой развернулся, медленно зашагав вдоль рядов камер прочь.

Дождавшись, пока шаги стихнут за поворотом низкого тесного коридора, Курт медленно приблизился к решетке, остановясь напротив заключенного за ней человека вплотную, опершись о прутья, и, тяжело вздохнув, произнес — невесело и тихо:

— Ну, здравствуй, Финк[9].

Тот выдохнул, словно до сего мгновения пребывал под водой, затаив воздух в легких — с отчаянным облегчением; опустил голову, проведя по лбу подрагивающей рукой, и, наконец, снова посмотрел на пришедшего.

— Бекер[10], вытащи меня отсюда, — проронил он чуть слышно.

— Знаешь, — неторопливо проговорил Курт, не ответив, — именно в эту камеру меня и посадили одиннадцать лет назад. Именно отсюда меня и забрали в академию; к чему бы такие совпадения…

— Мне-то такая участь не грозит! — повысил голос тот, ударив кулаком в решетку, и схватил его за локоть. — Бекер, ты обещал мне помощь, ты обещал прикрыть меня, если я попадусь! Вытащи меня из этой дыры, черт тебя возьми!

Курт рывком высвободил руку, чуть отступив назад, и Финк с неожиданной для его комплекции силой долбанул в решетку снова — так, что та жалобно задребезжала.

— Черт!.. Бекер, я ведь тебе помог, верно? Я ведь помог тебе тогда, в твоем… расследовании, я дал тебе информацию, ведь так?

— Да, — отозвался Курт, наконец. — За сведения и… по причине старой дружбы я не сдал тебя магистратским; за убийство троих студентов, если ты помнишь.

— Ты сказал, что прикроешь меня! — шепотом крикнул Финк. — Ты ведь сказал, что прикроешь меня, если я попадусь, ты обещал, так держи слово!

— Я, — возразил он тихо, — обещал прикрыть, если ты попадешься за кражу. За грабеж. Ты помнишь, я сказал тебе — если тебя возьмут над трупом, помощи не проси; ты это помнишь, Финк?

— Я не делал этого! — с обреченной ясностью проговорил тот. — Я этого не делал, Бекер, я тут ни при чем!

— Тебя взяли над трупом.

— Но я понятия не имею, как там оказался!

— Тебя видели, Финк. С этой девочкой. Видели, как вы вдвоем шли туда, где после вас обоих и нашли.

— Не было этого! — яростно прошипел тот, вновь шарахнув по решетке, и уронил голову на упиравшиеся в нее руки. — Господи… Черт, Бекер, я не делал ничего, о чем они говорят, я не мог этого сделать, просто не мог! Пьяным или трезвым, или каким угодно — но я не мог! Это не я, могилой матери, Господом Богом клянусь — это не я!

— Тише, — осадил он сухо, — или сюда прибежит стража; к чему это…

— Ты… — Финк приподнял голову, всматриваясь в его лицо, — ты… что — мне не веришь?! Черт, ну, ты же меня знаешь! Ты же знаешь меня, ну, подумай, неужели я мог… такое!

— Да, я тебя знаю, — согласился Курт, снова подойдя и опершись о решетку рядом с бывшим приятелем. — Точнее — я знал тебя, Финк. Давно. Я изменился с тех пор, почему не измениться и тебе?

— Да, и я изменился — я повзрослел, Бекер, и я не убиваю детей, и бабы меня притягивают нормального возраста, с сиськами, черт возьми! Живые! Я даже разглядеть толком не успел то, что рядом со мной лежало, понимаешь ты это? Я все узнал потом, уже здесь, в тюрьме, когда на меня орали и колошматили, приговаривая, за что! Когда допрашивали, когда требовали рассказать, зачем я сделал то, о чем я вообще не имел понятия! Бекер, если и ты мне не поверишь — я в дерьме!

— Когда я услышал имя, — все так же негромко произнес Курт, глядя ему в глаза, — я в первое же мгновение подумал: это не он.

— И это не я!

— Однако, — продолжал он, кивнув, — против тебя всё. С такими уликами, Финк, казнь назначается на следующее же утро безо всякого суда. Тебя видели с ней. Тебя нашли над ее телом. У тебя в руке был нож. В крови.

— Меня подставили!

— Кто? Кому ты насолил настолько, чтобы утруждать себя столь сложной подставой? Твоя жизнь такова, что гораздо проще тебя заколоть, нежели возиться с подставным убийством.

— Это не я! — уже в полный голос крикнул бывший приятель. — Не я, не я! Я этого не делал, ну, поверь хоть ты мне! Да, ты знал меня давно, но… ты же инквизитор, Бекер, ты должен видеть людей насквозь, так скажи — неужели я похож на человека, который может отыметь и зарезать десятилетнюю девчонку?!

— Одиннадцатилетнюю.

— Да похеру, Господи, у меня шлюх наготове штуки три — только свистни! Мне такого — ни к черту не надо! Чем поклясться, чтобы ты мне поверил, что сделать!

— Для начала — прекрати буйствовать и веди себя тише, — отозвался Курт как можно спокойнее. — Иначе разговора у нас не получится. Угомонись, и тогда я попытаюсь тебя выслушать.

— Ты поможешь? — с надеждой уточнил Финк, и он вздохнул.

— Я ведь здесь, так? Услышав твое имя, я мог попросту сказать бюргермайстеру «меня это не интересует» и уйти, однако — я здесь. Помощи пока не обещаю, но выслушать твою версию событий я готов, ибо — да, ты прав, нет смысла это скрывать — я не желаю верить в то, что ты мог поступить подобным образом. Посему я — здесь, ты — унимаешься, и мы — разговариваем, тихо и спокойно.

— Спокойно… — повторил Финк и, отступив, обессиленно опустился на пол, сникнув головой на колени и нервно притопывая по полу носком башмака. — Какое, к черту, спокойствие… Бекер, мне ведь даже не виселица грозит! Если б взяли за старые грешки — я б тебя не звал, — он тяжело приподнял голову, глядя на Курта с вымученной ухмылкой. — Не скажу, что совсем бы не расстроился, но тебя бы о помощи не просил. Договорились ведь… Но меня собираются порвать за то, в чем я не виноват. И… даже вообразить не могу, что полагается за такие убийства; четвертование по меньшей мере. А кроме того — все, совершенно все будут уверены, что это я! Братва будет думать, что я чертов извращенец. Я много чего натворил, но не хочу, чтобы на меня вешали такое, понимаешь?

Курт тяжело вздохнул, опустившись на корточки и привалясь к решетке плечом, и окинул взглядом щуплую фигуру Финка.

— Переломов нет? — спросил он участливо, и тот усмехнулся, вяло махнув рукой.

— Грамотно лупили… Ничего. Это у вас все тонко и изящно — иголки, там, под ногти, шильца-мыльца всякие, а эти попросту — сперва в зубы, после ногами под дых. Впервой, что ли; дело привычное… Не это самое страшное.

— Ладно, Финк, — кивнул он приглашающе. — Рассказывай, что можешь.

— Я… — немного растерянно проронил бывший приятель, — честно тебе сказать, не знаю, что и рассказывать. Я просто не могу понять, как оказался там, с ножом этим и девчонкой, вот это я тебе могу сказать с уверенностью.

— Хорошо. Расскажи то, о чем с уверенностью сказать не можешь.

— Что? — переспросил тот устало; Курт вздохнул.

— Ты сказал, что не можешь вспомнить, как оказался на свалке за городом. Начинай рассказывать, что ты делал в тот день — до момента, который помнишь.

— Черт, извини, Бекер, мозги кругом, нихрена не соображаю… — пробормотал Финк обреченно; потер кулаками глаза, встряхнув головой, и решительно выдохнул. — Так. В тот день… Вечером, вчера — вот что я помню последнее. Сидел в трактире — знаешь, в который добрые горожане не ходят; помнишь?

— Помню. С кем ты был?

— Сначала с моими парнями; накануне обчистили… — он запнулся, закусив губу, и Курт вздохнул снова.

— Финк, — произнес он наставительно, — давай-ка условимся: рассказывай все честно, иначе я тебе помочь не сумею. Все твои прегрешения сейчас меня не интересуют, разве что в смысле фактов и событий очень важного для тебя дня, и мне глубоко плевать, кто из горожан вчерашним вечером расстался со своим добром. В твоем положении, кстати сказать, не самой дурной отмазкой будет «в это время я в другом конце города резал другого»; согласись.

— Черт… — тоскливо простонал приятель, стиснув ладонями виски, — ни в жизнь не мог и помыслить даже, что меня когда-нибудь будет допрашивать инквизитор…

— Финк! — повысил голос Курт, и тот медленно поднял взгляд к нему. — Не отвлекайся. Итак, вчера вечером вы обчистили припозднившегося прохожего либо чью-то лавку и отмечали удачное дело. Я верно понял?

— Все верно, — неохотно подтвердил Финк. — Потом кое-кто из парней отвалился — поздно уже было, или лучше скажу — рано, под утро; все вымотались… Я пересел к Эльзе — надеялся, что сил у меня еще хватит, чтоб приятно закончить вечер.

— Эльза — это твоя подружка? Часто бывает там?

— Подружка… — криво усмехнулся Финк. — Одна из них. Бывает там часто — работает, если ты меня понимаешь. Тогда уже начало немного плыть в голове — денег было прилично, погуляли на славу — но заказал еще, себе и ей, жратвы какой-то до кучи… Сейчас не вспомню уже. Только это было нормальное опьянение, понимаешь, когда все проплывает мимо тебя, но ты соображаешь, где находишься и что делаешь. Я помню — мы собирались в эту засранную комнатушку наверху, чтоб, значит, как положено. Но решили еще по одной. А когда я принес эту «еще одну» — вдруг почему-то оказалось так, что Эльза смылась.

— Почему?

— Ну, мы, вроде, ссорились с ней — но это частенько бывает, она вообще девка вздорная, но к тому времени все уладилось, так что — не знаю я, Бекер, почему. Теперь я думаю, ее увели, чтоб ко мне подсадить другую.

Курт приподнялся, переменив опорную ногу и снова прислонившись плечом к решетке; бывший приятель придвинулся чуть ближе, морщась и держась за живот ладонью — на пыльной и покрытой кровью рубашке явственно виднелись многочисленные следы сапог.

— Итак, значит, была другая, — подвел начальный итог Курт, и тот кивнул — но как-то нерешительно и пряча глаза в сторону; он нахмурился. — Финк? Была или не была?

Бывший приятель кашлянул, неловко передернув плечами, и тихо отозвался:

— Понимаешь, Бекер, тут-то все и начинается — то, что я плохо помню… Была девка. Точно — была, но незнакомая, я ее никогда не видел раньше.

— Имя? Как выглядела?

— Имя… — Финк грустно хмыкнул, снова понурившись. — Да до имени ли мне было, а?.. А как выглядела — помню, но тоже так… в общем. Не в моем вкусе она была — плоская шмакодявка, блондиночка такая щупленькая, даже мне по плечо. Но раз уж я уже настроился, то что ж отказываться-то? Мозги еще работали настолько, чтоб понять, что я в моем состоянии сейчас никого уже не подклею, а тут девка сама рвется…

— Поневоле призадумаешься над тем, что проповеди о воздержании имеют в себе некоторый смысл.

Финк на его усмешку не ответил, только бросил мрачный взгляд исподлобья, пробормотав чуть слышно:

— Уж кто б говорил, Бекер, а? герцогскую племяшку не я ж подцепил? Анекдот: инквизитор два месяца окучивал ведьму…

— Мы обсуждаем сейчас не мою печальную биографию, Финк, — отозвался Курт жестко, и тот спохватился, привстав:

— Да я ж не всерьез, Бекер…

— Забудь. И успокойся: я не оскорблюсь и не уйду, выслушаю до конца. Я сейчас на службе. К тому же я начал первым… Итак, вернемся к нашему разговору. Была другая, невысокая щуплая блондинка без имени. Что произошло дальше?

Финк неопределенно шевельнул плечом, поморщившись, и снова сник.

— Не могу сказать точно. Кажется, что-то было — но я не уверен. Может, это уже был пьяный бред… Только я никогда так не напивался. Бывало, что поутру слабо помнил, но все же помнил, понимаешь, на что я намекаю? А тут вовсе, как во сне — знаешь, бывает, когда просыпаешься, точно знаешь, что что-то снилось, но что именно — никак не припомнить. Обрывки какие-то…

— Хочешь сказать — тебя опоили? И притащили к телу убитой? Финк, видели, как ты своими ногами шел с ней — вместе. Не вяжется.

— Я не знаю, как это могло быть! — снова чуть повысил голос приятель. — Может, и шел. Куда — понятия не имею. С кем — не знаю. Не помню я ничего такого…

— Ты сказал, что много выпил в тот вечер, — заметил Курт и, осторожно подбирая слова, предположил: — В таком состоянии, Финк, люди творят многое, о чем грезят втайне и что обыкновенно не делают.

Тот подскочил, выпрямившись, почти упав снова на пол, и тихо выдавил:

— Ты что же — хочешь сказать, что это я все-таки ее вот так?! Какие, нахер, тайные грезы, Бекер, ты что — спятил?! Да не трогал я ее!

— Откуда ты это можешь знать, если сам же говоришь, что ничего не помнишь со вчерашнего вечера и до того момента, как тебя взяли магистратские солдаты?

Финк замер на месте, сидя на коленях на каменном полу и царапая ногтем окровавленную штанину; Курт вздохнул.

— Финк, послушай…

— Я просто не мог, — решительным шепотом отрезал тот. — Не мог — и все.

— Финк…

— Это не я. Не я.

— Вернер! — жестко оборвал он, и Финк умолк, сидя неподвижно в двух шагах напротив и глядя ему в лицо выжидательно. — Сейчас, — продолжил Курт с расстановкой, — все смотрится следующим образом. По твоему же собственному признанию, ты не имеешь ни малейшего соображения, где ты был и что делал — всю предшествующую ночь до самого утра. Я могу рассказать тебе, к примеру, такую историю: ты поссорился со своей подружкой (в очередной раз, опять же — по твоему же признанию), после чего нацелился на другую девицу, которая подсела к тебе сама. Девица, обнаружив, что ты слишком пьян, чтобы удовлетворить ее запросы, тоже ушла. И вот ты, пьяный, злой, встретил девочку, затащил ее на пустырь у свалки и там выместил на ней зло на всех своих женщин…

— Неужели ты всерьез… — чуть слышно выдавил тот, — Бекер, ты все это — серьезно?!

— Нет, — вздохнул Курт, с усилием проведя по ноющему лбу ладонью, и Финк нервно сглотнул, ожидая его дальнейших слов. — Нет, я это не всерьез, хотя магистратские, кажется, могут вообразить себе именно такое развитие событий.

— Так ты мне веришь? Веришь, что я не делал этого?

— Я на службе, Финк, — повторил он тяжело. — Я говорю с тобой как приятель, пусть и бывший, однако — я все равно на службе, и сейчас речь не о доверии. Речь о фактах. А вот факты хромают. Даже если предположить, что ты вот так вышел под утро на улицы Кельна в поисках жертвы, в историю все равно не укладывается одна деталь… Где ты был вчерашний день — с утра?

— Сначала тупо дрых — предыдущей ночью шатался по городу почти до утра, так ничего и не подвернулось, устал, как собака, — уже не запинаясь, тут же ответил тот. — Потом шнырял по рынку — не подвернется ли что… А вечер до выхода на следующую ночь, после которой отмечали, провел все в том же трактире, все с той же Эльзой. Это что-то означает?

— Свидетели этому есть? — не ответив, продолжил Курт. — Кто-то сможет подтвердить, что ты был именно в тех местах в то время?

— Свидетели?.. Бекер, ты же знаешь, какие у меня свидетели — их можно удавить уже за то, что со мной знакомы, никто и слова не скажет, да и слушать их не будут. К чему ты все это? От этого что-то зависит?

Курт вздохнул снова. От этого зависело многое. Если девочка исчезла еще вчера, если, как утверждает ее мать, ее не видели с самого утра вчерашнего дня — стало быть, пребывание Вернера Хаупта в людных местах, на глазах у свидетелей, всецело снимает с него обвинение в ее похищении… либо же пробуждает подозрения о сообщнике. Но внезапное желание кого-нибудь зарезать, случайная встреча на улице и убийство в пьяном угаре в эту картину не втискиваются; где же гуляла одиннадцатилетняя девочка целые сутки, чтобы под утро подвернуться под руку взбешенному душегубу?.. А ежели он при помощи сообщника выкрал девочку или же сделал это сам (найти свидетелей его перемещений по городу ведь и впрямь будет почти невозможно), то зачем было удерживать ее где-то целые сутки, а после тащить на свалку? Убить можно было и в месте ее заточения, после чего на ту же свалку и вышвырнуть — по частям или в мешке. К чему привлекать к себе внимание, идти с ней, рискуя попасться на глаза свидетелям? Для человека, сумевшего выжить на улице в течение четырнадцати лет, собрать подле себя людей и удержаться на месте главного среди тех, кто наилучшим аргументом почитает нож или прямой в челюсть, для того, кто все это время умудрялся избегать петли — для человека с уличным опытом непростительное легкомыслие при совершении убийства…

Срыв? Прогорел, иссяк, кончился?.. Не Финк.

— Пока я на твой вопрос не отвечу, — отозвался Курт, наконец. — Не имею права. Сейчас на вопросы отвечаешь ты. И вопрос у меня такой: нож, с которым тебя взяли — твой?

— Нет, — буркнул приятель, передернувшись. — Я уже это говорил. Мне, само собой, не поверили; а ты поверишь?

— А твой нож, с которым ты ходишь обычно — он при тебе был?

— Тоже нет. Сняли.

Ножны. Вот что обязательно надо выяснить у тех, кто арестовывал Финка — были ли при нем ножны или хоть что-то, похожее на чехол. Если ничего, во что можно было бы спрятать клинок, при арестованном не нашли, это лишний камень, который можно сбросить с этой чаши весов: не шел же он через весь город с обнаженным оружием в руке. Сапог Финк не носит, на нем короткие, довольно затоптанные башмаки — стало быть, за голенище не спрячешь…

— Ты сказал — «как во сне», — заметил Курт тихо, — и сказал, что остались какие-то обрывки. Стало быть, ты все же что-то помнишь? Что?

— Я не уверен, Бекер, это, может, и вправду был сон, я ведь говорил, что…

— Ты рассказывай, — с настойчивой мягкостью оборвал он. — А уж я разберусь, на что мне обращать внимание, а на что — нет. Рассказывай.

— Вот ведь черт… — тоскливо простонал Финк, снова опустив голову на руки и вцепившись в волосы пальцами. — Господи, да не знаю я, что рассказать еще… Ну, девку эту помню. Вроде, было у нас что-то. Кажется. Не уверен.

— Где? В том трактире, в переулке, на крыше, в подвале — хоть что-нибудь?

— Не помню, Бекер, хоть убей. Сиськи помню. Малюсенькие. Если не приснились. Как по улицам шел — не вспоминается, клянусь, вообще ничего на эту тему. А потом — наверное, действительно вырубился и уже сны видел…

— Какие? — уточнил Курт нетерпеливо, и Финк пожал плечами:

— Ну, вообще, я не совсем видел… а еще точнее — совсем не видел. Я слышал. Что-то вроде музыки.

Он приподнял бровь в неподдельном удивлении; музыка? Даже если согласиться с проповедниками, говорящими, что глубоко в душе у каждого живет другой, прекрасный и добрый человек, его одолевали сильные сомнения в том, что живущий внутри Вернера Хаупта ночами грезит музыкой…

— Музыка? — переспросил Курт, и приятель смешался.

— Ну, знаешь, типа пастушьей дудки — такая… Только не смейся…

— Финк.

— Неземная, — сообщил грабитель и убийца Финк, смутившись собственных слов, и отвернулся, косясь на него исподволь. — Понимаешь, не сама музыка, а звуки; музыки-то вообще как будто не было, как бывает, когда играешь на свистульке в глубоком детстве — муть какую-то выдуваешь, и все, без мелодии, без склада… А все равно уводит.

— В каком смысле — уводит?

— В прямом, — вдруг обозлился тот. — Куда-нибудь. Слушай, Бекер, я все понимаю, ты уже с опытом в расследованиях, но к чему вот это все? Сны мои тебе к чему? Говорю же — вырубился я уже тогда!

— Значит, музыка и сиськи, — подытожил он, и Финк запнулся, вновь поникнув головой. Курт вздохнул. — Финк, Финк… Как же тебя угораздило так вляпаться…

— Помоги мне, Бекер, — тихо попросил тот, не поднимая головы, и закрыл ладонями лицо, обессиленно сгорбив узкие плечи. — Не думал, что придется просить помощи у тебя, но я прошу. Я, конечно, не безгрешен вовсе, но я же не чудовище, и я просто-напросто не мог такого сотворить, поверь мне хотя бы ты. Когда я пришел в себя, понимаешь, когда увидел то, что рядом лежало… — Финк тяжело приподнял голову, но смотрел мимо. — Я много чего видел, Бекер, но от этого просто окоченел. Понимаешь, я даже не понял сначала, что это вообще такое… а когда понял… Я завыл, как мальчишка. Даже не знаю, отчего. Мне сперва подумалось, что я все еще сплю, и даже когда магистратские появились, когда вязали — я все еще думал, что сплю. Только уже связанный понял, что во сне от сапога по почке так больно не бывает…

— Ты понимаешь, что я не могу ничего обещать, Финк? — так же едва слышно произнес Курт. — Понимаешь, что я не всесилен?

— Просто попробуй. Хотя бы попытайся найти хоть что-то, что могло бы оправдать меня, хотя бы постарайся. Курт Гессе, гордость Друденхауса… ты не можешь ничего не найти, я уверен.

— Положим — я переведу тебя в камеру при Друденхаусе, перехвачу расследование у магистрата, начну дознание сам, с нуля… Но если я не смогу ничего найти, мне останется только вернуть тебя обратно. И здесь я уже ничего не смогу поделать.

— А если… — он, наконец, сместил взгляд, встретившись с Куртом глазами, и понизил голос почти до шепота: — Если ты найдешь что-то, что тебя убедит… если ты сам поймешь, что я ни при чем, что не делал этого… хотя бы только ты сам, пусть и не сможешь ничего доказать другим… Могу я ждать от тебя того, чтобы… вернуться сюда ты мне не дал?

— Я уже тебе верю, — тотчас же ответил Курт, четко выговаривая каждое слово; Финк побледнел, сжав в замок пальцы, лежащие на коленях, и оттого напомнив вчерашнего мальчишку, явившегося в Друденхаус.

— Спасибо, — отозвался он чуть дрогнувшим голосом и через силу улыбнулся: — Только уж лучше б ты что-нибудь нарыл, Бекер. До смерти не хочется помирать.

Глава 3

— Сейчас вечер, — произнес Керн таким тоном, словно сообщал Курту нечто, о чем он не знал и даже не догадывался; взгляд из-под встопорщенных седых бровей прожигал подчиненного жестко, неотступно и вдумчиво. — Полдня у меня в камере сидит человек, и я не знаю, по какой причине, по какому обвинению и по обвинению ли вообще. Я боюсь подойти и заговорить с ним, ибо человека в камеру посадил следователь, который не почел необходимым сообщить мне деталей, и я могу запороть дело, о котором, опять же, я, обер-инквизитор Кельна, ни сном ни духом. Следователя нет на месте и его невозможно найти нигде. Может быть, я ошибаюсь, Гессе, ты тогда поправь меня, но мне сдается, что это не по уставу и… — он умолк, сквозь прищур глядя на изо всех сил сдерживаемую улыбку, наползающую на губы Курта, и хмуро уточнил: — Хотелось бы знать, что забавного ты видишь в происходящем или слышишь в моих словах?

Он выпрямился, приподняв опущенную голову, пытаясь хотя бы своим видом скомпенсировать и впрямь неуместное свое поведение, и тихо пояснил:

— Когда я умру, Вальтер, меня похоронят прямо здесь, перед вашим столом. А на могильном камне будет высечено: «In culpa sum[11]»…

— Я сдохну первым, — отозвался Керн ледяным голосом. — И на могиле моей напишут «Qua tu vadis, Gaesse?[12]». А теперь, если ты закончил упражняться в остроумии, я бы желал, как это ни удивительно, вернуться к происходящим событиям. Ты не станешь возражать?

— In culpa sum, — вздохнул Курт уже серьезно и, встретив взгляд начальства, поправился: — Виноват.

— Итак, я жду объяснений. Что за человек сидит в камере Друденхауса?

— Подозреваемый в убийстве Кристины Шток.

— Просто замечательно, — оценил Керн тоном, вовсе не согласующимся с произнесенными словами. — Я в восторге, Гессе. И что же делает в нашей камере убийца?

— Это подозреваемый, — с нажимом поправил Курт, и тот нахмурился.

— Ты мне уставом в морду не тычь. Лучшим ответом в твоем положении был бы написанный отчет. Надеюсь, это его ты прячешь за спиной?

Он молча шагнул вперед, к столу, аккуратно положив перед Керном несколько листов, исписанных его аккуратным ровным почерком, и тот хмыкнул, придвигая верхний лист ближе:

— Подозрительно. Я еще не начал лишаться рассудка, а у Гессе уже готов отчет. К чему бы это.

Курт не ответил и стоял молча, выпрямившись и заложив за спину руки, еще несколько минут, пока майстер обер-инквизитор, все более супясь, изучал его сочинение; наконец, когда тот поднял к нему железный взгляд, вздохнул:

— Вальтер, я все объясню…

— Кто еще об этом знает? — оборвал Керн негромко, но так четко, что где-то под ребрами свело нехорошим холодом. — Ты понимаешь, что именно я имею в виду, Гессе.

— Только наши, — так же тихо ответил Курт. — В магистрате ничего не подозревают, они уверены, что заключенный, наслышанный обо мне в связи с последним расследованием, просто…

— Понятно, — вновь не дав ему договорить, кивнул Керн, и он умолк.

Обер-инквизитор снова посмотрел на страницу, лежащую перед ним, тяжко выдохнул, упершись локтями в стол, и опустил голову, яростно потирая глаза морщинистыми сухими ладонями.

— О, Господи… — со стоном произнес Керн все так же тихо и медленно поднял лицо к подчиненному, глядя на него с усталой строгостью. — Гессе, ты хоть понимаешь, под какой удар подставляешь Друденхаус и Конгрегацию вообще?

— Я просто исполняю свою работу, — твердо возразил Курт, не отводя взгляда. — В этом происшествии ясно далеко не все, этот подозреваемый виновен не явно, и я готов даже утверждать, что — явно не виновен. За смертью Кристины Шток стоит нечто большее, нежели простое убийство, вызванное извращенной похотью. Убийство не было спонтанным, оно планировалось — девочку похитили за сутки до ее смерти. И подставить под него другого — тоже спланированная идея.

— Все, что ты сейчас сказал, может иметь смысл, Гессе; точнее, могло бы оный смысл иметь, если бы не одна существенная деталь: не то даже, что подозреваемый — преступник, а то, что…

— Да, я понимаю, — перебил теперь Курт. — Но я не норовлю всего лишь избавить от суда бывшего сообщника.

— Разве? — мягко уточнил Керн; он выпрямился еще больше, стиснув за спиной сцепленные в замок пальцы.

— Я пытаюсь избавить от казни человека, чья вина не доказана, — четко проговаривая каждое слово, произнес Курт, глядя начальнику в глаза. — Его знакомство со мной связано с делом лишь тем фактом, что это знакомство навело его на мысль просить справедливости у Конгрегации; не более. Если я выясню, что ошибся, что Вернер Хаупт виновен… После прошлого дела мне все еще нужно доказывать, что мои личные симпатии никогда не стоят выше моего долга?

Керн поморщился, словно человек, откусивший половину кислейшего незрелого яблока разом, и качнул головой.

— Вмазал, признаю, — тяжело отозвался он. — Сомневаться в тебе теперь было бы грешно; однако, признай и ты, помимо фактов и нестыковок, которые ты обнаружил в этом деле, есть ведь и еще один пункт, который не может не влиять на твои выводы. Пункт звучит так: «Я знаю, что он не мог этого сделать». А это уже пристрастность.

— Нет, — возразил Курт тут же, — это не влияет на мои выводы. Наше с ним знакомство сказывается только на одном: все то, что мы обыкновенно пытаемся вывести в продолжение допроса — характер подозреваемого, склонности, слабости, манеру поведения — я уже знаю. С поправками (прошло много времени), но все же знаю.

— Предполагаешь с некоторой долей уверенности, — поправил Керн, и он кивнул.

— На этот раз с вами соглашусь.

— Хорошо, пусть так; мое доверие к тебе мы обсуждать не станем, я беру свои слова назад. Обсудить мы можем вот что: могут ли посторонние узнать о твоем знакомстве с арестованным?

— О Дитрихе с Густавом, полагаю, можно не беспокоиться, верно? — с невеселой улыбкой ответил Курт; начальство вяло махнуло рукой в сторону двери:

— За Хоффмайера ручаешься? Веришь ему?

— Как себе, — не думая, кивнул он. — Этот будет молчать или рассказывать о том, о чем я скажу. Более всего меня тревожат магистратские солдаты. Шестеро из них знают, что произошло, и знают Финка в лицо — они арестовывали его; трое знают, кто он такой. Кроме тех шестерых, еще двое из охраны тюрьмы видели его мельком и знают, за что он был арестован. Также трое на городских воротах — кроме мусорщика, и они видели его с убитой. Бюргермайстер не ручается за надежность ни одного из них.

— Предлагаешь их ликвидировать? — без улыбки спросил Керн, и он со столь же серьезным лицом пожал плечами:

— Недурно бы, да боюсь, Хальтер расстроится… Я побеседовал с ним, и — он убежден, что солдаты проболтаются, хотя приказ никому и ни о чем не говорить он дать обещал.

— Дисциплинка…

Курт не ответил; сказать здесь было нечего. Он и сам уже не раз подумал сегодня (хотя и не упомянул в разговоре с бюргермайстером), о том, что в Друденхаусе подобной проблемы не было и быть не могло: всякий, от обер-инквизитора до стража, попросту стоящего у входа, знает не десять заповедей, как прочие добрые христиане, а одиннадцать, первой из которых была «О происходящем на службе — не болтай». И для этого не требовалось никаких нарочных указаний — это все просто знали. Сам Курт, преступивший сию заповедь всего единожды (пусть и не совсем по своей воле), знал на собственном опыте, как скверно может обернуться подобная словоохотливость…

— Если до горожан дойдут сведения о происходящем, — продолжил Керн задумчиво, — все равно первые несколько дней их не будет смущать тот факт, что преступника перехватила Конгрегация: убийство жестокое, само по себе не привычное и не обыкновенное, посему наше вмешательство может быть воспринято как нечто логичное. Однако же, если кто-то из не в меру осведомленных и памятливых личностей проведет, так сказать, параллель между некогда арестованным племянником пекаря Фиклера и тобою, а после — между тобою и Вернером Хауптом… Вот тогда нам станет плохо. Распутаешь дело за пару дней?

— Я вполне понимаю, что компрометирую Друденхаус уже самим фактом своего в нем существования, — отозвался Курт спокойно. — Однако же прошу вас: primo — одобрить начало расследования, а secundo — не передавать его другому. В этом деле придется общаться с теми, кто просто так с посторонними разговаривать не станет, а я этих людей знаю; даже если, кроме Финка, никого более в живых не осталось из моих прежних знакомых, то — я попросту знаю таких людей вообще.

— Это было больше десяти лет назад, — напомнил Керн. — И они переменились с тех пор, и ты сам, и весь твой опыт уже наполовину выветрился из памяти.

— Кое-что не выветривается, Вальтер, — возразил Курт уверенно. — К прочему — ни у Дитриха, ни у Густава подобного опыта не было вовсе. И там, в той среде, в отличие от сообщества добрых горожан, мое знакомство с арестованным и стремление ему помочь «по старой дружбе» будут восприняты куда как более благосклонно; а это еще одна гиря на мою чашу при беседе с ними. У меня будет хоть что-то. Ланц и Райзе же — просто чужие. Никто.

— И по какому основанию ты предлагаешь мне открывать дело?

— Был praecedens, — с готовностью доложил Курт. — Два года назад, весной тысяча триста восемьдесят восьмого, наутро после выпускной пирушки некая девица обвинила студента Кельнского университета в насилии. Студент, задержанный светскими властями, подал заявление в Друденхаус, утверждая, что был опоен либо же очарован, ибо никаких своих действий в связи с этим припомнить не может. Дело было одобрено к расследованию, дознание проводил следователь второго ранга Дитрих Ланц. Невиновность была доказана. Особенности дел схожи.

— Казуист, — с утомленным одобрением пробормотал Керн, вновь бросив взгляд в отчет. — Ну, что же; пусть так. Но тебе придется поспешить, ты ведь понимаешь это? Произошло не насилие, произошло убийство, причем такое, какового в Кельне… не знаю; я — не припомню. Если дело затянется, Друденхаус начнет осаждать взбешенная семья, и… Сейчас тебя несколько поддержит в глазах горожан, буде они начнут возмущаться, именно упомянутое тобою прошлое твое расследование — времени прошло мало, его еще хорошо помнят, и мы, случись что, сможем попросту ткнуть их в него носом. Припомнить им случай, когда твои действия казались столь же ошибочными и подозрительными, но в результате… — Керн встряхнул головой, отмахнувшись. — Бог с ним, это уже не твоя забота, с агентами, если это будет необходимым, я побеседую сам. Но от души надеюсь, что до всегородских волнений не дойдет. А теперь по делу, коли уж так. Первые выводы есть? — поинтересовался обер-инквизитор, демонстративно приподняв последний лист и заглянув на оборот; Курт передернул плечами.

— Пока не успел…

Керн улыбнулся.

— Нет, все-таки, небо на землю еще не повалилось — на вопрос «где отчет?» Гессе отвечает «нету»… Рассказывай.

— Primo, — кивнув, начал он, — это ножны. Это было первостепенное, о чем я спросил у тех, кто арестовывал Финка. Нож, с которым его взяли — острый, я бы сказал, что — бритвенно острый, однако ничего, во что его можно было бы упрятать, при нем не было. Ни ножен, ни хоть какого-то самодельного чехла, и отсюда возникает вопрос — как же он шел вот так, с открытым оружием, через городские ворота на глазах у стражи, да и через весь город?

— Первое возражение, — перебил его Керн. — Не шел ли он, прижав этот нож к боку девочки, с которой (от этой, самой главной улики, все равно не отвертеться) его и видели — в обнимку?

— Я об этом подумал, посему побеседовал со стражей. Они говорят, что одной рукой Финк обнимал ее за плечи, а второй — придерживал за талию. Обе ладони были на виду, и обе — пусты. Secundo — это, кстати сказать, не нож Финка. У тех парней ножи либо самодельные, либо дешевые, но переточенные самостоятельно, и на рукоятях уж точно никто не разоряется — крепят деревяшку. Этот нож — с рукоятью из меди, с проволочным рисунком. Даже если предположить, что нож он мог и украсть — позвольте отметить, человек его рода занятий рукоять бы заменил; хотя бы по той причине, что таковая несподручна для ладони. Для работы, так сказать. Я осмотрел и место убийства. Свалка, в общем, не самый лучший лист для сохранения следов — открытой земли там почти нет, да и магистратские сильно натоптали; к тому же, когда Финка вязали, его хорошенько изваляли ногами — словом, если что и было, то все затерлось. Я решил чуть расширить сектор осмотра и шагах в десяти от места преступления нашел вот это.

Курт вынул из-за отворота куртки короткий нож в чехле из старой, уже размягчившейся кожи, с рукоятью из дерева, перетянутой веревочной обмоткой, и выложил перед начальством на стол. Керн осторожно вытянул лезвие наполовину, медленно вдвинув его обратно, и поднял взгляд к нему.

— Это?..

— Нож Финка, — кивнул Курт. — Это не только его показания, я их подтверждаю: четыре месяца назад я видел его с этим ножом, когда встречался для получения сведений.

— За один лишь факт ношения оружия ему уже можно руки обрубить, — заметил Керн, и он поморщился:

— Бросьте, это к делу отношения не имеет… Так вот — сомневаюсь, что до бесчувствия пьяный, обуянный похотью и жаждой убийства исступленный безумец пойдет Бог знает куда выбрасывать свой нож, дабы после извлечь невесть откуда другой, а уж после резать жертву. Вернее вот какая версия: нож этот с него снял тот, кто является истинным виновником происшествия, а, уходя после всего совершенного, его выбросил, разумно рассудив, что светские с их манерой вести дознание и не додумаются прочесать свалку вокруг места убийства.

— Есть свидетели того, что этот нож ты нашел именно на свалке? — уточнил Керн, и он усмехнулся.

— Разумеется. Все два с половиной часа, что я шатался среди отбросов, я таскал с собою несчастного мусорщика — того самого, который видел Финка с девочкой. И теперь — tertio; главное, что меня настораживает в этом деле. Стража на воротах говорит, что девочка шла с распущенными волосами, накрытая каким-то драным плащом — поэтому они решили, что попросту какой-то подонок в компании шлюхи… прошу прощения, это их слова… решил прогуляться за пределами стен. Это (по их словам), случается довольно часто; бюргермайстер жаловался, что на свалке нарождается своя жизнь, какие-то конуры из старых досок, тряпья и прочего мусора — там обосновались те, для кого излишне опасно в самом Кельне, из-за чего он уже давно планирует вычистить это место… Но это к делу сейчас не относится. Так вот, частенько преступники и просто нищие из города выходят пообщаться с приятелями снаружи, посему стража и не удивилась. Главное здесь вот что: из-за распущенных волос лица было почти не разглядеть (да и кто разглядывал?), вокруг — предутренние сумерки, стража полусонная; все, что они видели — это (четко) Финка, который обнимал (это уже без детальностей) невысокую щуплую девицу, блондинку.

— К чему ты ведешь, Гессе? — нахмурился обер-инквизитор, и Курт кивнул:

— Я к этому подхожу. По словам арестованного, вечером накануне ареста он пьянствовал в «Кревинкеле»[13]… Это даже не название, — пояснил Курт в ответ на вопросительный взгляд, — так, прилепившееся со временем словечко; нечто вроде трактирчика в полуподвале, где собирается местное отребье. Прежде там можно было спокойно находиться, не боясь, что нагрянут магистратские, и, судя по всему, за одиннадцать лет ничто не изменилось… Так вот, там Финк изрядно охмелел, и внезапно обнаружилось, что девица, обещавшая ему ночь, исчезла, а вместо нее к нему подсела другая. Незнакомая. Маленькая (ему по плечо), щуплая, плоская — это его описание. Блондинка.

Курт умолк, ожидая реакции на свои слова, ничего более не объясняя; если начальству самому не станут очевидны уже сделанные им выводы, то объяснения будут бессмысленными…

— То есть, похожая на одиннадцатилетнюю Кристину Шток, если смотреть на нее в сумерках, мельком, — хмуро бросив короткий взгляд снизу вверх, окончил его мысль Керн. — Это ты подразумеваешь, Гессе?

— Я осматривал тело убитой вместе с Густавом, — отозвался он. — И скажу вам, что, пусть ей и одиннадцать, однако — при жизни было за что ухватиться, ignoscet mihi genius tuus [14]. Да, я подразумеваю некоторую схожесть между одиннадцатилетней девочкой, которой можно дать все четырнадцать, и некоей взрослой девицей, выглядящей примерно на столько же. Девицей, которую подсунули какому-то парню из кельнского дна, дабы она прошлась с ним на глазах у свидетелей. После чего Кристину Шток находят мертвой — и кто скажет, что это не с ней видели парня? Никто.

— Кроме тебя.

— Да, кроме меня, — подтвердил Курт убежденно. — Кроме человека, который нашел выброшенный нож, узнал о двух похожих девчонках… И запишет в своем отчете, что волосы Кристины Шток были заплетены в косу; она растрепалась, половина прядей выбилась, но…

— А волосы идущей по улицам с Вернером Хауптом — распущены…

— Да; полагаю, чтобы закрыть лицо. Итак — пьяный и мало соображающий изувер, который перед тем, как убить (либо после убийства, не суть), заплетает волосы жертвы в косичку? Потом бежит выбрасывать свой нож, из воздуха достает другой, режет ее, а после усаживается у трупа и начинает подвывать, заливаясь слезами.

— Я вижу, в невиновности своего приятеля ты вовсе не сомневаешься, — заметил Керн осторожно; Курт усмехнулся.

— Вальтер, я уже сказал вам, что я думаю. Однако же, согласитесь, чрезмерно много нестыковок в этом деле. Я намерен посетить «Кревинкель» этим вечером и побеседовать с теми, кто присутствовал там вечером вчерашним; если наличие этой таинственной неизвестной блондинки подтвердится — это яснее ясного будет говорить о том, что Финка попросту подставили.

— Зачем?

— Не знаю, — ответил Курт тут же и, не дожидаясь дальнейших вопросов, продолжил: — Не знаю, кто. Не знаю, зачем было убивать Кристину Шток. Но тот, кто сделал это — не безумец, подобные личности такого не устраивают. Они убивают просто, не заботясь о своем прикрытии в виде ложного подозреваемого — им либо наплевать на ведущиеся розыски, либо нужна слава. Они начинают подставлять кого-либо лишь в том случае, когда устают и намереваются «завязать», однако — это не наш случай: жертва первая. Надеюсь, последняя — быть может, девочка просто увидела что-то, что не должна была видеть; это самое логичное, что можно допустить.

— Ты сказал, что намерен идти в старые кварталы? — уточнил Керн тихо, и он вздохнул.

— Ведь я говорил вам — в этом деле придется общаться с такими свидетелями, которые не живут в двух улицах от Друденхауса… Вальтер, придется. Мне придется туда идти, и — я прошу вас — без какого-либо прикрытия с вашей стороны; никаких агентов, никакой слежки, никаких попыток держать меня под контролем: любого чужого там увидят и расколют в буквальном смысле сразу же.

— Да? — за внезапным озлоблением начальника Курт видел смятение, тревогу, которую тот пытался скрыть своей излишней суровостью. — Что же твою блондинку никто не расколол, если она там и впрямь была и если, как ты говоришь, ее там никто и никогда не видел?

— Потому что она женщина, — пожал плечами он, не обращая внимания на ожесточение Керна. — Если в таком месте появляется женщина и ведет себя должным образом (а именно так она себя и вела — id est[15], занималась тем, для чего там женщины и нужны) — никто не тронет ее. А личности вроде наших агентов, у которых на лице написано «добропорядочный горожанин», рискуют нарваться на вот такой вот нож. Ведь нет же у нас агентуры среди обитателей неблагополучных кварталов, верно?

— Увы, — развел руками обер-инквизитор, и Курт подытожил:

— Будут.

Керн поднял к нему взгляд медленно, непонимающе нахмурясь, и в голосе его прозвучала настороженность:

— Не понял.

— Если я докажу, что Финк невиновен, — пояснил Курт все так же тихо и неспешно, — он будет мне благодарен. Очень благодарен. Я буду человеком, который спас ему жизнь — без преувеличения. И не воспользоваться подобной благодарностью, Вальтер, будет попросту грешно…

— Мыслишь ты в верной линии, — одобрил тот сумрачно, — однако для начала неплохо было бы вернуться в Друденхаус живым из твоего похода, в чем одном я испытываю глубочайшие сомнения.

— Бросьте, Вальтер; на инквизитора руку не поднимут. Как и все, они знают, что за последние тридцать с лишним лет…

— … ни одного покушения на следователя Конгрегации не осталось не раскрытым и не наказанным, — почти грубо оборвал его Керн. — Ты мне, будь любезен, не рассказывай то, что наши агенты распространяют в народе.

— Но ведь это правда.

— Хочешь, чтобы стало ложью?

— Или мы расследуем дело, или нет, — отрезал он решительно, и на сей раз Керн не возмутился нарушением субординации, лишь вздохнув. — А если да — мы делаем это так, как я сказал, Вальтер, и другого пути нет. Сегодня вечером я иду в «Кревинкель». Финк назовет мне тех, кто был с ним тогда, и я побеседую с ними… по крайней мере, я попытаюсь.

— А если не захочет «сдавать своих»?

— Перед угрозой четвертования? — скептически уточнил Курт. — Куда он денется.

— Перед угрозой мести своих? — возразил обер-инквизитор столь же недоверчиво. — Ты ведь знаешь, что он может сказать.

***

— Меня же на ножи подымут.

К сопротивлению Финка он был готов; Курт и не надеялся, что по первой же просьбе услышит с десяток имен — бывший приятель свято блюл законы своего мира, не понять которые, если уж говорить честно, было нельзя.

— А что с тобой сделают магистратские, парень, как ты полагаешь? — возразил ему Ланц — возразил тихо, спокойно, без угрозы в голосе, с улыбкой, от которой, однако же, становилось почти ощутимо холодно в их с Райзе рабочей комнате, где проходила беседа.

Финк понурился, неловко заерзав на табурете напротив тяжелого высокого стола, где восседал, вцепившись в колени пальцами, и отвел взгляд. Курт вздохнул, усевшись на край столешницы напротив.

— Вернер, послушай-ка меня, — произнес он наставительно, и бывший приятель приподнял голову, глядя на своего заступника с тоской. — Я хочу помочь тебе. Я почти убедил свое начальство в твоей невиновности; но для подтверждения ее нужны не просто мои к тебе добрые чувства по старой памяти и не лишь твои слова, а слова других — тех, кто видел все то, о чем ты мне говорил. Иначе все сказанное останется пустым звуком, я ничего не смогу доказать, а итог — ты возвращаешься в магистратскую тюрьму, после чего пред всем честным народом тебя торжественно четвертуют.

Финк вскинул голову, глядя на него жестко и вместе с тем просяще. «Ты обещал», — напомнил болезненный взгляд; Курт чуть заметно кивнул, понизив голос до вкрадчивости:

— Тебе этого очень хочется?

Ланц скосился на него с подозрением, однако, смолчал; Финк нервно передернул плечами.

— Это все равно случится, если я назову хоть одно имя, — возразил он уже не столь уверенно.

— Я ведь так или иначе пойду туда, — терпеливо пояснил Курт. — Все равно буду говорить с ними; и я, разумеется, попытаюсь выяснить самостоятельно, кто был с тобой в тот вечер. Но пойми — это потеря времени; которого, Финк, у тебя и без того мало.

Тот не ответил, продолжая сидеть, стиснув пальцами колени и снова глядя в пол; стоящий у окна Ланц подошел ближе.

— Сейчас, парень, — добавил он четко, — это все, что тебе нужно, сейчас только это и существенно в твоей жизни. Лишняя минута сложится к часу, а лишний час — это риск того, что под напором буйствующих родственников Вальтер Керн сдастся и выбросит тебя из Друденхауса в толпу. Ты это понимаешь, нет?

— Я не могу, — уже вовсе без какой-либо убежденности пробормотал Финк; Курт поднял руку, призывая всех к тишине.

— Финк, я знаю, что случилось, — сострадающе произнес он. — Когда ты был у магистратских, ты испугался — по-настоящему испугался, потому что ты точно знал, чем тебе это грозило. Тогда ты, уверен, был готов на все, и, задай я тот же вопрос там, у той камеры — ты ответил бы, могу поспорить с тобой на что угодно. Сейчас, здесь, ты расслабился и уверился в том, что, коли уж твоей судьбой занялся я — тебе уже ничто не грозит; но это не так. Ты это понимаешь, хотя и не хочешь об этом думать. Ничего не изменилось; он, — Курт кивнул на сослуживца, — прав: ты тянешь время, отнимая его из своей жизни. И ты по-прежнему на волосок от смерти, просто волос этот чуть толще. Несмотря на то, что я говорю с тобой, Финк, это — допрос; понимаешь это? Любой отказ от ответа при подозрении, что ты скрываешь нечто важное для дела, будет поводом… К тому же, Финк, если мое начальство поймет, что мое присутствие плохо сказывается на расследовании, меня отстранят. Знаешь, что это значит? Что говорить с тобою будут другие и по-другому.

— Получается — я сам себя в угол загнал? — удрученно пробормотал тот. — Бекер, я… то есть, Курт… — он скосил взгляд на Ланца у окна, сдавленно поправившись: — В смысле — майстер инквизитор…

— Финк, погоди, — теперь уже мягче возразил Курт, — погоди. Не нервничай. Обращаться ко мне можешь как угодно, как тебе удобнее, это не главное, и на это всем здесь плевать. Здесь тебе не городская тюрьма, и мы не магистратские дознаватели, видимое соблюдение подобных правил в этом месте не имеет значения. Это первое. Второе, что ты должен понять — тебе здесь зла не желают. Ты же не думаешь, что все эти вопросы я задаю ради собственного удовольствия или чтобы найти, на кого бы все свалить? Я пытаюсь тебе помочь — ты сам попросил помощи, помнишь?

— Черт меня потянул за язык.

— Ну, — с дружественной улыбкой возразил Курт, — я бы сказал, что тебе эта мысль пришла из совсем другого источника; если б тебе Бог не дал мозгов обратиться ко мне, сейчас на площади Кельна уже вовсю стучали бы молотки на постройке помоста. Для казни невиновного человека. Из-за того, что ты меня позвал, явилась возможность найти и покарать ублюдка, который сотворил всю эту мерзость. Понимаю, что тебе на это наплевать, но именно это же дает и возможность попросту спасти тебе жизнь.

— Мне — наплевать?! — вскинул голову Финк. — Чтоб этого гада поймали, хочу не меньше твоего — он, сука, меня подставил, и, знаешь, Бекер, может быть, я и не пример благочестия, но вот такое дерьмо мне тоже не по душе!

— Так помоги мне! — тем же тоном отозвался Курт, опершись о колено локтем и чуть подавшись вперед, наклонясь к приятелю. — Помоги, а не впаривай мне законы воровского братства — сейчас в этом смысла с гулькин хрен! Тебе надо, чтобы я всю ночь шатался по «Кревинкелю» с криками «а кто тут вчера зашибал с Финком»? поцапался б там с кем-нибудь? замел бы его за неуважение к инквизитору? в камеру упек — рядышком с тобой? Чтоб в вашем тихом местечке началась буза — тебе это надо? Нет, не надо, так что прекращай воду мутить и колись. Хоть одно имя, Финк, чтобы я не тыкался вслепую!

— Шерц! — рявкнул тот в полный голос и, отвернувшись, повторил — уже тихо и сдавленно: — Шерц был там со мной.

— Шерц? Он еще жив?

Ланц скосился на сослуживца, нахмурясь, и уточнил негромко:

— Еще кто-то, кого ты знаешь?

— Н-да, — криво усмехнулся Курт, потирая затылок, — еще как знаю. В день моего ареста это Шерц отпихнул меня от двери, убегая, из-за чего я замешкался и оказался последним. И проснувшийся хозяин лавки хватил меня горшком по голове. Еще один, кого стоит благодарить за то, что я оказался, в конце концов, в академии…

— Почему «Шерц»?

— Потому что болван, — неприязненно поморщился Курт. — Недотепа и тупица, но при этом невозможно удачлив в своем деле. Словом, Божья шутка[16]… Финк, неужто он с тобой?

— Он стоящий резчик, — пожал плечами тот, и Ланц снова непонимающе нахмурился.

— Кошельки, — пояснил Курт. — Умелец сможет срезать и вынуть даже тот, что завернут под ремень. У меня это всегда выходило скверно.

— Скверно — не то слово, — хмыкнул Финк и осекся, уткнувшись взглядом в Ланца.

— Еще кто-то из наших в живых остался? — отозвавшись на комплимент бывшего приятеля усмешкой, спросил Курт; тот качнул головой.

— Нет. Я, Шерц… ну, и ты.

— «Из наших», — передразнил его Ланц, когда понурого Финка стража увела обратно в камеру. — Полагаешь, тебе это поможет? Абориген, longi temporis usura[17] в случае твоего знакомства с этими людьми делает это знакомство почитай не бывшим вовсе. Знаешь, как говорят в таких случаях? «Perdudum et falsum[18]».

— Придется выжимать, что можно, из того, что есть, — пожал плечами он. — Выбора у меня нет, ведь так?

— А тебя все это забавляет, да? — усмехнулся Ланц, кивнув на закрытую дверь, за которой скрылся Финк; он отозвался столь же невеселой усмешкой.

— Начало всего этого меня не слишком веселит — я бы предпочел, чтоб этого дела не бывало вовсе, однако — да, признаюсь, при всем том, что завершение каждого моего расследования ставит меня на край могилы… Нескольких месяцев спокойной жизни для меня вполне довольно, дабы соскучиться, и от этой тихой жизни я начинаю уставать. Начинает казаться, что extremum моих дознаний — самое интересное, что бывало в жизни.

— Экстремальщик хренов… — почти с непритворной злостью заключил Ланц. — «Requiescit in extremo»[19] — я напишу это на твоей могиле через три дня. Если найду тело.

Глава 4

В отличие от сослуживцев и майстера обер-инквизитора, Курт опасался не собственной гибели в кварталах, принадлежащих местным преступникам: как было сказано начальнику, он был убежден, что на инквизитора никто из них поднять руку не отважится — в подобных местах обитали сорвиголовы, однако же не самоубийцы и не глупцы. Если же следователь Конгрегации, направившийся в их владения, внезапно бесследно сгинет либо обнаружится где-либо бездыханным, столь удобному соглашению с любыми властями настанет конец, и чтобы понять это, не следовало быть гением; в этом случае столь гипотетически существующая в упоминаниях облава станет реальностью, причем жестокой, ибо проводиться будет не магистратскими солдатами, а Инквизицией лично. Что же приключится с теми, кто в результате ее окажется под арестом по обвинению в убийстве следователя, знали все, знали с детальностями и красочными подробностями — здесь Керн говорил правду, агенты Конгрегации на пересуды на эту тему не скупились.

Главная неприятность заключалась в том, что у жителей этих подвалов и домов оставалась полная свобода в возможности отослать своего гостя по адресу весьма конкретному и неприличному, и если Курт чем и рисковал, так это потерей репутации и опасностью убраться из вышеупомянутых кварталов несолоно хлебавши, поджав хвост и — без каких-либо сведений или хоть намека на них, ибо Керн был прав в одном: его опыт общения с подобными личностями имел место давным-давно и почти не имел особенной значимости. Если доброго отношения приятелей Финка не снищет его готовность использовать служебное положение во благо былой дружбы, то более предъявить ему будет нечего.

Скрываться, пытаясь не выделиться из массы тех, с кем намеревался общаться этим вечером, Курт не стал — persona[20] его после событий этого лета и впрямь была известна многим, если не всем в городе, и пробраться по старым кварталам до полуподвала «Кревинкеля» непримеченным нечего было и надеяться. Переодеваться, дабы не вызывать неприязни внешним видом, отличным от обитателей тех мест, он тоже не стал — как и все не слишком обеспеченные средствами люди, он исповедовал в одежде принцип универсальности, и его куртка, в коей он пребывал круглый год, и без того не отличалась вычурностью, будучи приличной ровно настолько, чтобы в ней не совестно было появляться на улицах Кельна, и практичной настолько, чтобы в ней же можно было в любой момент сорваться в сколь угодно долгую дорогу с ночевками под открытым небом и прыжками по оврагам и кустам; и повышение в ранге два месяца назад на его финансовые привычки повлияло слабо. Единственное изменение, которое он произвел в своей наружности уже непосредственно перед тем, как вступить в старую часть города — это снял и сунул за отворот куртки перчатки, которые носил едва ли не круглые сутки, снимая их лишь в своем жилище, где некому было коситься на покрытые плотными шрамами ожогов запястья и кисти: там, куда он направлялся сейчас, именно на стягивающую руки черную скрипучую кожу и стали бы смотреть искоса, воспринимая как нечто обыденное собственно рубцы, шрамы, порезы, раны на любых частях тела, а то и отсутствие оных частей как таковых вовсе.

Дожидаться темноты, как то предполагали его сослуживцы, Курт тоже не стал: вопреки принятому мнению, жизнь в тех кварталах не начинала кипеть именно с приходом ночи — с приходом ночи время наступало рабочее, и большинство обитателей обретались либо на улицах Кельна, либо в лавках и домах спящих горожан. Их утро наступало ближе к сумеркам, трудовой день приходился на поздний вечер, и именно несколько часов перед закатом и были тем отрезком времени, когда их можно было застать за относительной праздностью, что он и намеревался попытаться сделать.

Его решимость и inflammatio animorum[21] в начальственном присутствии были, по чести сказать, несколько напускными, и теперь, вступая в лабиринты полупустых кварталов, Курт ощущал неуверенность и даже некоторую потерянность, тщательно скрываемую за маской безразличия, удержать каковую на лице требовало немалых усилий. Во избежание недоразумений Знак висел на груди открыто, демонстрируя миру легко и всяким узнаваемое изображение, однако он так до сих пор и не смог решить, не было ли это сделано напрасно. С одной стороны, попытка упрятать его поглубже под рубашку выглядела бы стремлением безуспешно и не слишком ловко скрыть свою должность, но с другой — не смотрелось ли столь открытое его ношение откровенным вызовом?..

Тот факт, что в этих местах майстера инквизитора не ждали, обнаружился тотчас и, строго говоря, нимало его не удивил; первый же увиденный им в одном из переулков смурый тип не шарахнулся в сторону лишь, кажется, оттого, что слишком ошалел от неожиданности и необычности подобной встречи, и Курт, уходя, ощущал на затылке неприятный, острый взгляд. Сам он на типа даже не взглянул, пройдя мимо, не замедлив и не ускорив шага и предчувствуя, что уже через минуту ему на глаза попадется не один и даже не двое местных — непостижимым образом весть о его появлении здесь разнесется быстрее ветра. В том, что сей dedecum domicilium [22] вышлет ему навстречу своих делегатов с указанием справиться о цели его визита, Курт также не сомневался и, как выяснилось довольно скоро, не ошибся: предполагаемая делегация возникла на его пути внезапно, просочившись, казалось, сквозь многочисленные щели в домах и улицах и собравшись вокруг него на почтительном, впрочем, расстоянии. Делегацию возглавлял человек столь напоминавший всем собою и своими повадками томящегося в Друденхаусе Финка, а также и каждого из собравшихся подле него, что невольно подумалось — не предрасположены ли люди подобного физического склада и черт лица вообще к правонарушениям?..

— День добрый, — поприветствовал его Финк-второй, окидывая гостя взглядом, ничего хорошего не сулящим и вовсе не приветливым.

Вынужденно остановившись, дабы не лезть прямиком на стоящих впереди, Курт мысленно дал отмашку себе самому, отмечая начало своей кампании, и отозвался — негромко и не глядя на тех, что, не скрываясь, маячили у него за спиною:

— И тебе того же.

— Настоящий? — в том же наигранном, карикатурно дружелюбном тоне поинтересовался обитатель, кивнув на висящий поверх куртки медальон на стальной цепочке, и Курт позволил себе улыбнуться.

— До сих пор не видел самоубийцы, который посмел бы нацепить фальшивый Знак, — ответил он, не кривя душой. — Знаешь ведь, что за это бывает?

— Бывает… — повторил тот, пожав плечами. — Бывает всякое. Чем докажешь, что ты — настоящий?

— С чего бы это я стал? — в тон ему откликнулся Курт, так же неопределенно передернув плечами. — На магистратский патруль вы не особо-то похожи.

— Вот потому и докажи, — наставительно пояснил кто-то слева. — Всякому тут ходить не с руки — места-то опасные, слыхал? Если ты тот, кем вырядился, тогда, что ж, придется отпускать поздорову, а нет — не взыщи, тут самозванцев и соглядатаев не слишком жалуют.

— Иными словами, — усмехнулся он, — хотите знать, есть ли у вас право ткнуть мне штырь в печенку? Не советую. О Печати слышать доводилось? — уточнил Курт, расстегнув куртку и сдвинув ворот в сторону, демонстрируя окружающим выжженную на плече эмблему академии святого Макария с его номером тысяча двадцать один. — Так вот, если найдут труп с такой вот приметой, здесь будет ходить очень много соглядатаев. В компании магистратских солдат и стражей Друденхауса. А если трупа не найдут, соглядатаев будет еще больше, ибо весь Друденхаус знает, куда я нацелился нынешним вечером.

— Я е…усь, — подвел итог Финк-второй, заглянув ему за спину с неподдельным интересом. — Так в наши края, стал быть, затесался самый натуральный инквизитор… Знаменитый Гессе, так? И что же вы у нас позабыли, господин дознаватель?

— Да вот подумалось мне сегодня с утра — а не заскочить ли вечерком в «Кревинкель».

Смех, встретивший его слова, прозвучал несколько растерянно и нерешительно и оборвался, не успев начаться; предводитель делегации, переглянувшись с приятелями, как-то даже неловко хмыкнул, отступив:

— Что-то какое-то чересчур не ваше это место, майстер инквизитор, а? Странный выбор, если задумали пропустить кружечку. Чего вам там-то нужно?

— А не многовато ли вопросов? — чуть посерьезнев, возразил Курт. — На первый, вполне понятный, я тебе ответил — я представился. Прочее к делу не относится. Давайте-ка теперь не будем усложнять, ладно?

Ответа он ждать не стал — попросту двинулся снова вперед, в крохотное пространство между любопытствующим обитателем и его сотоварищем. Как такового силового варианта исхода событий Курт не опасался — окруживших его людей было всего пятеро, а короткий, но совершенно сверхубойный арбалет на поясе и два кинжала ситуацию уравнивали окончательно; в случае подобных осложнений осталось бы лишь сожалеть о том, что после такого начала продолжение его расследования здесь стало бы, скорее всего, невозможным. Сейчас он надеялся на то, что у обитателей кельнского дна хватит ума не подписывать себе смертного приговора.

Любопытствующего Курт отодвинул в сторону плечом — несильно, однако настойчиво; краем глаза увиделось, как тот шевельнул рукой, словно желая перехватить незваного гостя за локоть, однако благоразумно остался недвижимым, лишь повернулся, проследив его взглядом.

— Дайте-ка проводим, — высказал он вслед настоятельно. — Не ровен час — заплутаете тут.

— Не трудись, — откликнулся Курт, не обернувшись и не придержав шага. — Я дорогу знаю.

— Вон как? — не скрывая удивления, переспросил обитатель, и за спиною зашуршали мелкие камешки и старый уличный мусор — любопытствующий двинулся следом. — Ну, так вы нас проводите, ладно, майстер инквизитор?

— Прямо, влево, после снова налево и направо в дверь, не заблудишься, — на одном дыхании обронил Курт, услышав позади себя неразборчивые слова, произнесенные растерянно-ошеломленным шепотом. Ничего, с нездоровым весельем подумал он, идя вперед все так же ровно и не оборачиваясь. Пускай поскрипят мозгом — им невредно. — Если напрямик через старый дом на углу — можно попасть скорее; наверняка там и побежит твой приятель, который сейчас, я слышу, сорвался, как ошпаренный, и теперь торопится сообщить в «Кревинкеле» о моем появлении.

— Бывали тут? — уже с искренним почти уважением поинтересовался назойливый обитатель; он пожал плечами:

— Доводилось.

Больше ни звука произнесено не было — лишь все так же шуршали, скрипели и трескались под ногами следующих за ним делегатов щепки, черепки, камешки, даже между собою те если и общались, то лишь взглядами, ибо ни одного слова, пусть даже и едва различимым шепотом, он не услышал.

Смотря по сторонам одними глазами, стараясь не крутить головой, оглядывая глухие двери, заколоченные и вновь разнесенные в щепки или занавешенные заново дерюгами окна, Курт подумал о том, как на удивление четко и в самом деле помнит каждый поворот, каждый дом и каждый проулок здесь; в последний раз он прошелся по этим улицам поздним вечером одиннадцать лет назад — что могло остаться в памяти на столь долгий срок? Однако же — осталось, хотя многое другое, связанное с этим городом, выветрилось напрочь. Причуды человеческой памяти…

Или неосознанное, где-то позади разума существующее сожаление о тех днях, каковое и не позволяет позабыть все это? Ланцу он сказал сегодня правду — невзирая на раны и временами смертельную без преувеличения опасность, эта часть работы притягивала не менее (или, быть может, более?..), чем impetus mentium[23] загадок и тайн самих дознаний. Духовник на подобные предположения, высказываемые уже ранее, вначале улыбался, а после грозил кулаком, веля быть осмотрительнее и не путать службу действующего следователя Конгрегации с работой солдата, патрулирующего улицы. Курт в ответ на это кивал, однако же, следовало признать, сам он по доброй воле никогда и не провоцировал случавшихся с ним несчастий либо же просто опасных ситуаций лишь из простой тяги к приключениям: всегда это было либо ненамеренно, либо по стечению обстоятельств, либо же, как это происходило теперь, по причине безвыходности.

Собственно, напомнил он себе снова, слыша неотступные шаги за спиною, физической угрозы как таковой сейчас нет: как уже показал этот короткий разговор в переулке, здешние жители свято блюдут кодекс самосохранения, а посему никто из них не рискнет причинить ему вреда. Главное, чтобы об этом не забывали они сами, добавил Курт с мысленной невеселой усмешкой, делая последние два шага до грязной покосившейся двери в помещение, некогда бывшее недорогим трактиром, а в последние более чем десять лет ставшее дешевой ночлежкой.

Перед дверью он не задержался — затылок ощущал направленные в его сторону взгляды, точно они были чем-то материальным, вещественным; створку без ручки Курт толкнул ладонью уверенно, словно вхождение в эту тесную, провонявшую невесть чем комнатку было для него делом привычным и обыденным, и переступил низкий сбитый порог одним шагом, молясь о том, чтоб хотя бы один из вечно заляпанных и исчерканных ножами столов оказался незанятым.

Подобное тому, что повстречало его внутри, видеть и слышать уже доводилось — при иных, правда, обстоятельствах, однако картина была схожей и повторяющейся, судя по всему, в любом трактире, без различия их законности и пристойности: видел он направленные на него настороженные взгляды, а слышал тишину. Один из тех, кто встретил его за две улицы отсюда, стоял у самой дальней стены, где размещалось нечто, претендующее на именование «стойка», опираясь о грязную доску локтем и низко склонившись к уху держателя сего небогоугодного заведения — очевидно, досказывая последние слова новости этого вечера.

Стараясь не топтаться на пороге, дабы не выглядеть растерянно, новость неспешно, но почти уверенно прошагала дальше, уловив краем глаза темную поверхность пустой столешницы в углу справа от стойки и направясь к ней, не глядя по сторонам и ничего не говоря. То, как вошли его неотвязные сопровождающие, было слышно на весь маленький зальчик — в тишине их шаги и стук закрывшейся двери прозвучали, как грохот упавшей бочки, и по собравшимся вокруг прокатился шепоток, похожий на холодный, колючий ветер побережья.

Сохранять молчание и дальше было не просто глупо, а и опасно, посему, повернув голову к стойке, но не глядя на хозяина, Курт выговорил — четко, но следя за тем, дабы невзначай не повысить голоса:

— Тут все еще наливают?

— И навешивают, — отозвался тот неприветливо, не двинувшись с места, и он поднял взгляд к лицу, возвышающемуся над покоробленной ободранной доской, разглядывая лысый череп с одной-единственной седой щепотью волос надо лбом, делающей крепкого округлого старика похожим на годовалого морщинистого младенца.

Итак, разговора по-тихому с одним-единственным свидетелем не выйдет; собственно говоря, особенно большой надежды на это и не было…

— Бюшель[24], — усмехнулся Курт подчеркнуто дружелюбно, стараясь не замечать подозрительных взглядов вокруг, — ты так и остался редкостным грубияном; ничто в мире не меняется… Как тебя до сих пор никто не прирезал? Я думал, хозяин в «Кревинкеле» уже сменился.

— Я тебя знаю? — поинтересовался обладатель лысины невозмутимо, лишь на миг задержав взгляд на Знаке и сохраняя прежнюю каменную неподвижность. — Или просто-напросто кому-то пора язык укоротить?

— Ты меня знаешь, — подтвердил Курт беззаботно. — Хотя, может, и не помнишь.

— Отличная попытка, майстер инквизитор, но память у меня хорошая, и ваша морда в ней не значится, посему, если вы не мое внебрачное исчадие — валите-ка отсюда по-хорошему, что бы вам ни было нужно. Конгрегатского трупа на нашей территории не будет, однако же — для всех лучше, если вы потихоньку исчезнете. Налить я вам, если так уж желаете, налью, но после чтоб духу вашего тут не было.

— Ух, — передернулся Курт, — какая речь; аж мурашки по затылку… Только память твоя тебя подводит, Бюшель, ибо моя морда в ней быть должна, и если Шерц где-нибудь поблизости, он скажет тебе, кто я такой.

Шерц поблизости был — это лицо в памяти осталось тоже и было узнано сразу, по брошенному мельком взгляду при входе в «Кревинкель»: за десять лет бывший его сообщник ничуть не изменился, лишь раздался ввысь и вширь, сохранив невероятную округлость щек по обе стороны от грушевидного носа и внушительную утробу.

— Шерц! — повысил голос Курт, не дождавшись реакции на свои слова, и обернулся к столу, где в окружении двух насупленных парней и довольно затасканного вида девицы восседала упитанная шутка Создателя. — Раскрой хлебало, наконец, и изреки что-нибудь умное.

— Ну? — поторопил его хозяин, когда тот так и остался сидеть молча, глядя в сторону гостя своим вечно мутным взглядом. — Какого молчишь? Знаешь ты его или нет?

— Знаю, — наконец, выдавил Шерц нехотя, и маленькие сальные глазки забегали, прячась от собеседников. — Знал, — поправился он тут же. — Раньше.

Взгляд бывшего соратника по неправедным занятиям Курту удалось перехватить лишь на мгновение, и во взгляде этом был откровенный страх. Все верно. Информация, которую этим летом предоставил Друденхаусу Финк, была сообщена без ведома всех прочих членов этого сообщества — лишь люди из его шайки и знали, кем был нынешний следователь Гессе и по какой причине их предводитель беседовал с ним столь доверительно. И сейчас толстяк Шерц ожидал справедливого воздаяния за словоохотливость своего вожака…

— Я так вижу, — заговорил Курт снова, обратясь к хозяину, — от него толку сейчас никакого… Когда-то я был с Финком. Бекер; но, как я говорил, ты наверняка не помнишь меня.

— Бекер… — повторил Бюшель, глядя на него пристально и теперь уже серьезно. — Припоминаю, пекарский племянник, верно? однако ж, это было… сколько же? Лет десять тому, а?

— Вот это память, — искренне восхитился Курт. — Честно сказать, был уверен, что ты забыл напрочь.

— Так, эй, а ну, стойте-ка там! — Голос главного делегата от двери прозвучал зло и растерянно вместе; тот прошагал на середину крохотного зальчика, озираясь вокруг и не зная, к кому обратить взгляд — к незваному гостю, к хозяину заведения или молчаливому толстяку за столом. — Бюшель, какого черта? Тут, кстати, люди сидят, и люди хотят знать, что за херь здесь творится. Ты этого… знаешь? И что значит «был с Финком»? Он кто — инквизитор или нет?

— Голоса на меня не поднимай, сопляк, — почти нежно посоветовал старик за стойкой, и делегат отступил чуть назад, неловко хмыкнув. — А что тут и к чему — пусть тебе наш гость сам растолкует. Давайте-ка… — он усмехнулся, приглашающе кивнув, — майстер инквизитор. Говори уж, зачем пришел и чего ради кинулся былые дни припоминать. В городе ты, насколько я знаю, уж год; чего ж теперь приперло?

«Линия поведения», над которой Курт ломал голову по пути в «Кревинкель», избралась, похоже, сама собою; наилучшим выходом было сейчас говорить прямо, и вместо одного лишь бывшего сообщника призывать в свидетели каждого здесь. Собственно, все та же работа, что и прежде, всего лишь несколько иное окружение и чуть другие способы разговорить и заинтересовать…

— О том, что Финка взяли магистратские, знаете? — спросил Курт негромко, но слышно всем, и лица вокруг, и без того не сияющие приветливостью, осунулись и словно бы посерели, сравнявшись по цвету со стенами тесной комнаты.

— Так ты потому тут?

— Да, — кивнул он серьезно, — потому. Хочу в этом деле разобраться.

— И с каких это пор Друденхаус у Хальтера на побегушках? — с нескрываемым презрением уточнил кто-то; он покривился.

— Слушать надо ухом, а не брюхом, — отозвался Курт, не глядя в его сторону. — Я сказал, что хочу разобраться в деле, а не завалить Финка — ему и без того завтра же была бы хана. А благодаря мне он сейчас не в светской каталажке, а в Друденхаусе; не Бог весть что, однако там его хотя бы не мутузят от нечего делать, как только охрана соскучится. Там вообще без моего приказа в его сторону даже не обернутся. И следствие теперь веду я. Если здесь кто-то чего-то все еще не понял, поясняю для особо умных: хочу помочь Финку не отправиться на тот свет.

— Это просто зашибись, — одобрил предводитель делегации, — только вот в чем штука: чего ради ты ринулся ему помогать, если те слухи, что нам птички на хвостах принесли, правда?

— Как звать? — уточнил Курт, осознав, что именно эта личность на данный момент и станет направителем беседы и настроений окружающих его людей; тот издевательски поклонился.

— Кранц.

— Ясно, — кивнул он, не интересуясь тем, прозвище ли это или же редкий случай именования здешнего обитателя по фамилии[25]. — Так вот, Кранц, дело всего лишь в том, что я не верю в виновность Финка. Довольно такой причины?

— Нам-то, может, и довольно, только странно что-то, когда вот так вот, через десяток лет, начинают поминать старую дружбу; не к добру это. С какого перепугу ты вдруг в это дело полез? Мало ли невиновных магистратские переловили…

Итак, мысленно подвел первый итог Курт, «майстер инквизитор», пускай и в тоне нахально-издевательском, остался в стороне; следует ли столь простое, на «ты», обращение к нему воспринимать как знак недобрый либо же как обозначение того, что его давнее пребывание в их мире осознано и в некотором роде официально принято? Если его хоть однажды поименуют старым прозвищем — значит, справедливо второе…

— И всякий раз Друденхаус вмешивался, когда успевал, — напомнил он. — Про студента пару лет назад слышали?.. Вот то-то, Кранц. А что до старой дружбы, которую я припомнил — у меня на то причины есть. Именно Финк много лет назад привел меня сюда, и если б не он — так и оставался бы я у своих милых родственничков, которые, в конце концов, или голодом меня уморили б, или б заколотили до смерти в один прекрасный день. Не ахти какая, конечно, жизнь тут была, а все же была. И только один Финк прикрывал новичка от тех, кто желал поразвлечься, подсчитывая мои выбитые зубы. Если бы не он когда-то — я бы окочурился на улице, под теткиной скалкой или — уже вот тут, под кулаком какого-нибудь жирного борова, которому повезло, что он старше, выше и больше.

Несколько взглядов сместились в сторону Шерца, и тот выпрямился, отчего внушительное брюшко его уперлось в стол, едва его не отодвинув.

— Так что, — докончил Курт, вновь обернувшись к Кранцу, — вот тебе причина: когда-то он не дал мне сдохнуть. Такое обыкновенно не забывают. Или за десять лет законы здесь изменились?

— Не гоношись, Бекер, — снисходительно и почти миролюбиво откликнулся Бюшель из-за стойки. — По нашим законам мы и говорить-то с тобой не должны бы.

Однако же, старая кличка все-таки произнесена, отметил Курт, усаживаясь поудобнее и несколько расслабляясь. Дальнейшую беседу можно предвидеть с небольшими вариациями, однако почти стопроцентной вероятностью. Для начала присутствующие захотят выговориться, осознавая вслух и в самом деле неслыханную мысль о том, что местный инквизитор в то же время является одним из них; и время этого факта не меняет, ибо не нарушено главное правило — попавшись, Курт не сдал никого, ни одного даже из самых страшных своих обидчиков, и при случае хозяин «Кревинкеля» и толстяк Шерц, сколь бы ни был он неприязненно настроен, это подтвердят.

— А вот это верно, — подхватил Бюшеля неугомонный предводитель делегатов. — Это просто-напросто небывало — мне в морду нашими правилами будет тыкать тот, кто вообще до нас не касается!

— Потому что на дело с тобой не хожу каждый вечер? — уточнил Курт, и тот кивнул на Знак на его груди:

— Вот поэтому.

— Ах вот оно что, — улыбнулся он с подчеркнутым дружелюбием, и Кранц поморщился. — А скажи-ка мне, хранитель законов, если б тебе посчастливилось накрыть повозку, груженую золотом — ты что б делал? Тысяч, скажем, на пятьдесят. Здесь бы все спустил? Я думаю — домик бы себе прикупил в хорошем квартале и в дорогом трактире лещей во кляре жрал бы.

— Ты это к чему? — насупился тот.

— К тому, что вот это, — Курт чуть приподнял медальон за цепочку, — мне привалило не по моему желанию. Сложилось так. Я не выбирал, куда мне идти и чем заниматься, ясно?

— Однако жопу рвешь на своей службе.

— Рву, — кивнул он невозмутимо, покачивая Знак на пальце, и заметил, как сидящая рядом с Шерцем потрепанная девица соблазняюще закусила губу, отчего внутри что-то похолодело и обозначилось нечто вроде тошноты — зубки у девицы были далеки как от пристойного качества, так и от положеного количества. — Вылавливаю всякую дрянь.

— И чем ты тогда от магистратских отличаешься? Та же псина.

— Тем отличаюсь, Кранц, что мои враги — и твои тоже, как и любого в этом городе, во всей Германии и на всем белом свете, потому как что ты, что я — все мы для них так, мясо. Хочешь кое-что по секрету? Если б не такие, как я, ты сейчас, может, на какой-нибудь шахте втыкал, на добыче камней для скучающего малефика, и это в лучшем случае. Я свою нынешнюю жизнь не выбирал, однако же оправдываться за нее не намерен. Перед законом, на который ты так напираешь, я чист: магистратские от меня десять лет назад ни одного имени не услышали. И до сих пор я рта не раскрыл, хотя кое о чем кое-что знаю.

— И решил, что тебя тут за это обнимать кинутся?

— Угомонись, Кранц, — тихо попросил хозяин подвальчика, и парень умолк тотчас же, захлопнув рот послушно, словно ребенок. — Потрендел — и будет. Ты что-то больно много воли сегодня взял… Ну, пускай оно так, — обратясь уже к гостю, кивнул Бюшель со вздохом. — Но тут-то ты чего забыл, Бекер? Если тебе и впрямь приперло отмазать Финка, здесь тебе ничем не помогут. Знаем не больше твоего, а то и, я так мыслю, меньше. За что замели — и то так, слухами да толками. Девицу он какую-то, говорят, прирезал, молоденькую, и оприходовал ее на полную. Так с чего ты взял, что он тут не при делах? Все может быть, он вчера нажрался до синих чертей…

— Девочку, — поправил Курт, отвернувшись от насупленного Кранца. — Одиннадцати лет. Изнасилована раза четыре, после чего изрезана вдоль и поперек и почти выпотрошена. Неужто только я уверен, что Финк такого бы не сделал?

— Мамочки! — шепотом пискнула какая-то девица за столиком у двери, приподнявшись и тут же усевшись обратно; Бюшель нахмурился.

— Да, это уж что-то для Финка слишком. По морде залепить мог бы, да и попользоваться, разрешения не спросив, но вот так вот… А все же — что ты здесь найти думаешь? Говорю же — никто тут ничего не знает, сам видишь.

— Да ты даже не дослушал, — укоризненно возразил Курт. — Вся штука в том, что если и могу я где-то найти для него оправдание — то только здесь. И свидетелей у меня, кроме вас, никаких нет.

— Вот это слово мне что-то не нравится, — вновь вмешался Кранц, однако уже более миролюбиво, хотя и по-прежнему настороженно. — «Свидетель» — это когда надо идти к вам, там отвечать на ваши вопросы, а потом меня же в соседнюю камеру?

— Если бы дело вел магистрат, вас бы и слушать не стали, не то что звать куда-то, чтоб пообщаться, — отозвался Курт, кивком пригласив все еще стоящего посреди комнаты собеседника присесть напротив. Поколебавшись, тот медленно приблизился и примостился подальше от него, на самом краешке трехногого трухлявого табурета. — У Друденхауса свои правила, весьма удобные. Никому и никуда идти не надо, хватит того, что я услышу здесь, а в отчете потом напишу «из заслуживающих доверия источников стало известно, что…»; и все.

— Здорово, — хмыкнул кто-то от дальней стены. — А откуда твое начальство узнает, что ты им мозги не крутишь?

Итак, разговор постепенно переходит во вторую фазу, отметил Курт про себя, улыбаясь любопытствующему посетителю «Кревинкеля» почти приятельски:

— Мое начальство — инквизиторы, помнишь? Узнают.

Чуть слышимый, все еще неуверенный смешок, прокатившийся по маленькому темному зальчику, был хорошим знаком, и он продолжил в том же тоне, стараясь не упустить на миг возникшее полудоверие:

— Главное в том, что магистрату я потом ничего объяснять не обязан: тайна следствия Конгрегации, и — выкуси. Как доказал и что нашел — мое дело.

— Хорошо пристроился, — разомкнул, наконец, губы Шерц. — Прям весь в малине.

— Завидно? Давай к нам. Сделаем из тебя пыточный инструмент, будем подсаживать в камеры к малефикам; через час любой запросится на признание. Шерц, мать твою, я вонь твоих портков отсюда чую!

От немудрености и тупости произнесенной шутки стало тошнотворно самому, и, слушая уже откровенный смех, Курт едва не перекривился, припоминая, как когда-то сам покатывался над подобными же безыскусными плодами местного юмора. «Cor dolet, quum scio ut nunc sum atque ut fui»[26]… Но как же до омерзения легко вспоминается все это…

— Если б не твоя побрякушка, Бекер… — с невнятной угрозой отозвался тот, не договорив, однако, и уставясь в сторону.

— Да хорош заливать, — с добродушной насмешкой осадил его кто-то, — ты, разве, пузом можешь задавить, а этих, я слышал, учат от десятка вояк враз отбиваться. Правда это?

— Правда, — не дрогнув лицом, соврал Курт, покривив душой лишь самую малость — «отбиваться» учили от пятерых, много — шестерых, ибо, вопреки распространенному мнению, большего количества бойцов в круг подле одного человека попросту не вместится. Кроме того, учили не отбиваться, а бить, однако на этом он тоже внимания заострять не стал.

— Вот где настоящие мужчины, — проворковала дева с недостачей зубов, и одарить ее ответной улыбкой стоило таких усилий, что от напряжения едва не свело челюсть.

— Руки прочь, — настойчиво порекомендовала девица от двери, выглядящая, к удивлению, несколько свежее и имеющая в наличии все прелести, включая полный набор зубов, поразительно чистых. — У тебя вечер забит по самые уши. Майстер инквизитор, допросите меня наедине?

— Ты поосторожней с ним, — заметил Кранц с кривой ухмылкой. — Его бабы кончают на костре.

— Ой, правда? — без особенного испуга уточнила та, и Курт кивнул.

— Правда. Пылкая была штучка… Хотя, я сильно сомневаюсь, что она кончила.

Благодатная тема, подумал он, растягивая в усмешке губы под хохот вокруг. Веселить местных обитателей подобными шуточками несложно, кроме того — нужно, исподволь приучая их к мысли о том, что вот тут, среди них, сидит такой же, свой, с которым можно запросто; вот только какая-то висюлька болтается на шее, но во всем прочем он ничем от них не отличается…

— Недавно тут, — кивнув через плечо на девицу, уже без враждебности истолковал Кранц ее неведение относительно недавних событий, что объяснило также и ее сравнительную опрятность в облике по сопоставлению с прочими.

— Новенькая… — прежним приветливым голосом произнес Курт, пытаясь определить, подошло ли время задать интересующий его вопрос, столь логично укладывающийся в продолжение темы, и осторожно уточнил: — И частенько залетают свежие пташки в эти места?

— Интересуешься девицами?

— Да. Одной из них.

Зародившийся было в тесном зальчике беззаботный гомон утих, и Бюшель, со скрипом опершись на свою стойку, тяжело, шумно вздохнул.

— Стало быть, к делу; так, Бекер?

— Я ж сказал, зачем пришел, — ответил Курт с таким же вздохом, всем своим видом говоря о том, как он доволен просто побыть здесь, среди валяющихся на полу отбросов и кислой вони, однако же — долг зовет… — Ты спрашивал, что я надеюсь тут выловить? Так вот, я надеялся разыскать одну милашку — блондинка, низкорослая, щуплая, вчерашний вечер провела с Финком. Тоже — новенькая. Помнит ее кто-нибудь?

— Я эту сучку помню! — с готовностью отозвалась чистоплотная девица, в мгновение ока пересев к его столу — Курт едва успел заметить, как она оказалась напротив; оценив столь явную готовность к сотрудничеству очередной благосклонной улыбкой, он кивнул:

— Ясно. И чем эта дщерь Евина заслужила такое порицание из уст… Тебя как зовут?

— Мария, — томно отозвалась та, и Курт улыбнулся еще шире.

— М-м, какое непорочное имя…

— Только сама я — страшная грешница, — без каких-либо признаков смущения потупила глаза та, тут же снова подняв взгляд к гостю. — А эта проб…дь — сучка, потому что дрянь редкая.

Логика неколебимая, мысленно усмехнулся Курт, а вслух уточнил:

— Стало быть, ты ее видела. Так?

— Да все ее видели, — вмешался Кранц, потихоньку придвигая свой табурет поближе к грешнице. — Мария с ней поцапалась, вот теперь и бесится… Хотя, конечно, девка была та еще — с норовом. Только вчера тут было, я тебе скажу, весело, и чтоб ее обламывать, ни у кого настроения не было; мы так подумали — если останется, сама поймет, что тут к чему, а если нет…

— Да вы перед ней плясали все, — с непритворной злостью возразила Мария, окинув собравшихся коротким взглядом. — Смотреть не на что, сопля соплей, а еще ходила тут, как на базаре, выбирала себе по вкусу. А эти, — сообщила она доверительно, обратясь снова к Курту, — как кони на продаже — ушами хлопают, копытом бьют, ждут, пока их оприходуют.

— Врешь, сука, — лениво подал голос от столика у двери оставленный Марией ухажер. — На нее и внимания-то не обращали. Ходила — и ходила себе, хрен с ней.

— И никому не стало любопытно, — встрял Курт снова, — что какая-то незнакомая девка ходит тут, высматривает что-то?

— А чего — в магистратских казармах и бабы водятся? — гоготнул грешницын поклонник. — Вот бы глянуть…

— О том, что такое «агент», знаешь? — ласково поинтересовался Курт, и возникший вокруг смех разом утих. — Платишь ей пару талеров, она является в такие вот места, ходит, смотрит… А после одного из вас приходится отмазывать.

— Вот ведь бл…ство… — проронил Кранц тихо. — Так ты всерьез думаешь, что Финка подставили? И баба эта с ним вчера была не просто так? Это она его, типа, высматривала?

— Я ж сразу сказала, что она мне не нравится, — удовлетворенно сообщила Мария, и Курт кивнул:

— Вот об этом и расскажи. Ты с ней, значит, вчерашним вечером повздорила?

— «Повздорила»! — фыркнула та раздраженно. — Я б этой стерве зенки б выцарапала, если б кое-кто меня не утащил.

— Не слишком-то ты сопротивлялась, — заметил ухажер, и та бросила на него уничижающий взгляд.

— С тобой посопротивляешься, кобель похотливый.

— Так в чем было дело? — напомнил Курт; она передернула плечами.

— Да, в общем, ни в чем особенно, просто она меня взбесила. Я к ней знакомиться — она отсела. Спрашиваю, как звать — «не твое собачье дело», говорит. Ну, это еще ничего, бывает же у девушки дерьмовое настроение, верно? Может, она в эту дыру с горя какого приперлась… Я к ней и так, и этак — по-доброму, а она сперва огрызалась просто, а потом так меня послала, как из них вот не каждый сможет. Я ж, мать ее, знаю, каково тут новенькой, да еще и девчонка совсем, малолетка; хотела чисто помочь — ну, там, рассказать, что к чему. А эта с таким видом тут сидела, как будто торговка какая с цветочками — заскочила по делу, и тут же ей обратно бежать надо…

— Женская проницательность, — вновь одарив улыбкой свою неожиданную свидетельницу, отметил Курт, и та горделиво распрямилась, ответив на хмурый взгляд своего ухаживателя очередным пренебрежительным фырканьем. — Так значит, сидела она тут, выбирала… А потом подсела к Финку?

— Вроде того, — покривился в улыбке Кранц. — Он, знаешь ли, к тому времени был накачан под самые ушки…

— Как и все здесь, — заметил Бюшель с усмешкой. — Вчера тут впрямь веселье было, это верно.

— И еще, к тому же, — снова вмешалась Мария, — эта сучка увела Финка от Эльзы; он в последнее время всегда с Эльзой, а она — только с ним. А эта дрянь — я слышала — подошла к Эльзе и говорит: хочу тебе сказать что-то… или спросить, этого я уже не расслышала… И вывела ее наружу, на улицу. Что там она ей наговорила, не знаю, а только Эльза вчера тут больше не появилась. А она — к Финку.

— Так, а сегодня? Эльза здесь?

— И сегодня ее тоже не было. Гадость ей какую-нибудь та шмакодявка наплела, это точно. Я хотела зайти к ней, спросить — как, вообще… Времени не было.

— И не будет, — хохотнул кто-то; Курт кивнул.

— Ясно. Скажешь, где найти ее?

— Я покажу, — с готовностью откликнулась та.

Глава 5

— История просто душещипательная, — произнес Курт трагически, глядя в покрасневшие, сонные глаза майстера обер-инквизитора — за окном рассеивались предутренние сумерки, и к тому же Керн, похоже, не спал сегодня вовсе, дожидаясь возвращения своего подчиненного с новостями. — Такое в тех кругах происходит редко, однако же — случается: эти двое стали подумывать… ну, не о браке, конечно, но хоть о том, чтобы ограничить свое общение с противоположным полом исключительно друг другом. И вдруг является безызвестная девица, каковая, отведя эту Эльзу в сторонку, едва ли не со слезами на глазах высказывает ей, что у них с Финком намечено размножение, в свете чего ей, Эльзе, делать при нем нечего совершенно. Причем такими словами, что та, вместо чтоб закатить ему скандал и затребовать объяснений, попросту ушла домой, и до вчерашнего вечера ею безраздельно обладало status depressus[27] в крайней степени.

— Но ты, разумеется, бедняжку утешил? — устало усмехнулся Керн; он развел руками.

— Чин мой велит…

— Не святотатствуй, — нахмурился тот. — Нахватался у своих приятелей…

— Всего лишь рассказал ей правду, — уже серьезно продолжил Курт. — Сведения эти секретными не назовешь, посему…

— Понятно, понятно. Дальше.

— Далее, — кивнул Курт. — Главное в том, что множество свидетелей подтверждают рассказ Финка: девчонка была, и вечер она провела с ним, после чего в один прекрасный момент увела его из «Кревинкеля». Когда и как — никто точно не помнит, ибо всем было не до того. Но те, кто обратил внимание — так, вскользь — на Финка, говорят, что выглядел он не совсем адекватно: взгляд рассеянный, отсутствующий, движения нескоординированные; полагаю, если б кто-то любопытный заглянул ему в глаза, он увидел бы не вполне нормальные зрачки.

— Итак, полагаешь, его таки опоили?

— Полагаю — да. Стало быть, Вальтер, мои предположения подтвердились: убийство Кристины Шток спланировано, спланировано заранее, и если бы не вмешался Друденхаус…

— Не скромничай, — покривился Керн; он кивнул:

— Если бы не вмешался я… дело так и осталось бы таким, каким его увидел магистрат: пьяный подонок зарезал случайно попавшуюся ему девочку. Остается один вопрос, который не дает мне покоя и ответа на который я не знаю — был ли Финк также избран для роли подставного подозреваемого заранее, либо же выбор пал на него случайно. По свидетельству всех, присутствующих в «Кревинкеле» в тот вечер, девица долгое время пересаживалась с места на место, бродила по залу, присматривалась; я не могу сказать, искала ли она именно его, выкраивала момент, чтобы сблизиться именно с ним, либо же попросту выбирала среди присутствующих наиболее годящуюся кандидатуру. В любом случае все произошедшее означает, что у совершивших это преступление есть информация о кельнском дне — хотя бы настолько, чтобы знать о существовании «Кревинкеля», его местоположении и сборищах в нем. Если же Финк был предпочтен также заранее, именно он, то…

— Значит, информация у них очень подробная и достоверная, — кисло договорил Керн; он вздохнул.

— Значит, да. И еще один вопрос, который так и остался неразъясненным — мотив. Кроме предположения, что девочка стала свидетельницей другого преступления, у меня нет иных версий; однако же, мне самому она не слишком по душе. Обыкновенно свидетелей убирают тут же, либо же в ближайшие часы, но ее держали неведомо где целые сутки прежде, чем убить, проведя столь сложную… скажем так — операцию прикрытия. Это означает: либо что преступление, увиденное ею, чрезвычайно серьезно, либо — что моя версия неверна.

— Ergo, — со вздохом подытожил Керн, — кроме этой таинственной девицы, у нас нет ничего. Никаких более связок; верно?

— Выходит, так. In optimo[28], найти бы ее и побеседовать как следует, однако я убежден, что в Кельне ее уже нет. После посещения жилища Эльзы я вернулся в «Кревинкель» — дабы закрепить начатое; ближе к утру общение устоялось…

— Это я ощутил, как только ты вошел, — заметил Керн недовольно. — Что за дрянь ты там пил?

— Понятия не имею; предпочел не спрашивать… Словом, оскорбленные тем, что их попросту употребили, а также ратуя за обеление доброго имени своего сотоварища, обитатели старых кварталов поклялись мне могилами всех родичей до седьмого колена, что прочешут Кельн везде, где только им доступно, и поговорят со всеми, с кем могут, об этой самой девице. Очистки совести ради можно послать такой же запрос в магистрат, однако… Я уверен, что ее уже нет в городе. Все так же во исполнение предписаний можно побеседовать и со стражами на воротах — со всеми, кто был на этом посту за последние сутки — но уверен также, что и там ее не видели. Октябрь, распродажа излишков урожая, торговцы, в ноябре фестиваль… Через ворота проходят сотни людей, туда и обратно; до девицы ли им какой-то? Кроме того, такой, как она, переодеться в мальчишку труда не составит.

— И что полагаешь делать?

— Во-первых, — вздохнул Курт обреченно, — предоставим магистрату кое-что из добытых сведений — ровно настолько, чтобы перед ними были доказательства невиновности Финка. После чего… ведь бюргермайстер всегда относился к Друденхаусу с пиететом, на это его мозгов хватает… вежливо попросим его применить все силы, дабы прочесать все деревни и мелкие поселения, находящиеся под его юрисдикцией; мы, в свою очередь, сделаем то же. Объявим в розыск эту таинственную соблазнительницу, а также мальчишек, подпадающих под ее описание в мужской одежде.

— Допустим, — кивнул Керн, покривившись — очевидно, при мысли о просторах Кельнской епархии. — Но нельзя надеяться только на это.

— Я осознаю это, Вальтер. — Курт косо усмехнулся. — Придется мне взяться за то, чем хотели заниматься светские при начале розыска пропавшей Кристины Шток, а именно — опросом знакомых, подруг и просто тех, кто видел ее в день исчезновения. Кое-кого они уже опросить успели; протоколов никто, разумеется, не составлял, посему пробегусь по тем, кто этими опросами занимался, и запишу все. После чего пойду по цепочке дальше… Быть может, хоть кто-то, хоть случайный прохожий, видел, кто увел ее с кельнских улиц — ведь не сама же они пришла к своему похитителю.

— Действуй, — одобрил Керн, сдавив глаза пальцами так, что Курт поморщился. — Привлекай к этому старших… Дитриха с Густавом; все равно в этом деле большего от них ждать не приходится. Когда твои приятели отчитаются перед тобой о том, что узнали?

— Они обещали землю рыть, — отозвался он, и начальство искривило губы в невеселой ухмылке, услышав этот негласный девиз дознавателей Конгрегации, примененный к столь странным агентам. — Посему этим вечером меня снова ждут в «Кревинкеле». Могу вам сказать следующее: если за весь сегодняшний день они не сумеют ничего разузнать — значит, не узнают и после; на них у меня, кстати сказать, надежды более, нежели на привратную стражу или городские патрули.

— В том смысле, что, если они ничего не узнают, то кельнская стража — и подавно?

Курт не ответил — лишь развел удрученно руками, и начальник откинулся на высокую спинку стула, закрыв глаза и массируя ладонью затылок.

— Господи… — выдохнул майстер обер-инквизитор подавленно, вновь распрямляясь и устремляя на подчиненного усталый взор. — Изложено верно, Гессе, и я, к своему позору, ничего более тебе присоветовать не смогу. Работай. Только хотелось бы, чтобы ты все сказанное…

— Отчет будет позже, — не дослушав, отрезал Курт и поправился, смягчая излишне резкий в начальственном присутствии тон: — Я с ног валюсь, Вальтер. Я страстно мечтаю о купании; у меня такое чувство, точно я по сю пору в этом подвале. И хотя бы о трех часах сна — иначе я вам такого напишу…

***

Проспать выдалось всего часа полтора: мысли о деле не оставляли даже во сне, мозг не желал отдыхать как должно, и сквозь туманную дрему Курт все так же силился просчитать возможные ходы возможных преступников, связать между собою события прошедших суток, стремясь выстроить логическую цепочку из наличествующих у него данных и фактов. Наконец, глаза открылись сами собою, и, поворочавшись с минуту, он осознал, что сон более не вернется.

Поданный завтрак Курт поглотил на ходу, не особенно заботясь о порядке блюд и, собственно, об их содержании, и направился в Друденхаус, прихватив с собою подопечного, который, судя по цвету его глаз и мешкам под ними, также почти не спал, ожидая его возвращения либо наступления утра, когда Друденхаус объявит охоту на местное отребье за убиение следователя Конгрегации. Старшие сослуживцы, очевидно, уже поставленные в известность о последних событиях и его выводах Керном, встретили его с издевательски-смиренным видом, вытянувшись в струнки и осведомившись, «что пожелает от них майстер инквизитор второго ранга». «Напишите за меня отчет», — покривился он, плечом отодвинув обоих с дороги и войдя в рабочую комнату с видом арестованного, вступающего в дальнюю комнату подвала Друденхауса.

На то, чтобы relatio synopsis[29], составленный из полученных фактов, приобрел относительно приемлемый вид, ушло около часа, после чего, свалив написание копий отчета на Бруно, Курт наскоро изобразил запрос в магистрат о розыске щуплой обольстительницы, приложив к нему сколь возможно подробное разъяснение того, почему арестованного по обвинению Вернера Хаупта нельзя более считать безусловно виновным. С запросом в магистрат был отправлен курьер, с отчетами к Керну — Бруно, с вопросами к страже на городских воротах — Райзе.

— А к Штокам иду я, — прервал Ланц исходящие от майстера инквизитора второго ранга указания, и Курт насупился.

— Я, разумеется, не рвусь к разговору с убитыми горем родителями, — возразил он твердо, — однако — в чем дело, Дитрих? Не доверяешь или оберегаешь мои нервы?

— Берегу нервы Штоков, — отозвался Дитрих. — И твои в том числе… Как полагаешь, абориген, не являлись ли они вчера в магистрат и не осведомлялись ли о том, на какой день и час определена казнь арестованного за убийство их дочери? И не рассказал ли им Хальтер о том, что никакой казни нет, а арестованный у нас?.. Оба были здесь вчера вечером. Отец свирепствовал, а мать отпаивали от истерики.

— Они знают, что вина арестованного…

— Ничего они не знают и знать не хотят, — тяжело отрезал Ланц. — Разумеется, мы разъяснили им, как могли, но… За несколько часов до этого они смотрели на труп своей дочери; можешь вообразить себе, что из всего сказанного они могли воспринять, да и вообще услышать. Керн не мог избавиться от них целую вечность. Когда их немного успокоили, старик добил последним аргументом — он обыкновенно действует на людей образом попросту магическим. «Следствие ведется с привлечением всех возможных сил и поручено лучшему следователю Друденхауса»; собственно, он сказал правду. Силы положены все, какие есть, и следователь работает, следует признать, действительно наилучший на данный момент и в существующих обстоятельствах.

На последнее утверждение Курт не возразил, не стал скромно потуплять взор со словами «да брось ты» — лишь кивнул, поднимаясь со своего стула:

— Пусть так. К Штокам идешь ты.

В этот день он снова, уж в который раз, припомнил и оценил справедливость брошенной когда-то Густавом Райзе шуточки о том, что неспроста следователей Конгрегации называют псами Господними, ибо в розыске сведений и свидетелей носятся оные следователи подчас, высунув язык.

Разыскать каждого из так называемых дознавателей магистрата оказалось делом весьма непростым: один из них обнаружился в своем доме, мирно сопящим в подушку, недовольно поморщившимся на послеполуденное солнце, когда майстер инквизитор растолкал его образом довольно бесцеремонным; другой был «на службе» по словам его жены, «где-то в Кельне» по словам магистратских стражей и — в одном из трактиров определенной репутации по личному наблюдению самого Курта. К моменту, когда с каждого из сих оберегателей закона и порядка крохи информации были, наконец, собраны, он уже пребывал в готовности придушить любого из них на месте, буде он рискнет попасться ему на глаза снова.

Райзе, как и предвиделось, от беседы со стоящими вчера на воротах стражами возвратился ни с чем — никто, само собою, описанной им девицы не видел, а если видел, то не обратил внимания, и порицать их за это было грешно; отсюда, как со вздохом заметил сослуживец, «что-то могло привалить только по большому везению». Указание впредь наблюдать за всеми выходящими из Кельна подозрительными личностями, разумеется, было дано, однако надежды на результаты подобной бдительности были крайне незначительны и, говоря по чести, напрасны.

Остаток дня был проведен в расспросах; и хотя горожане от разговора не бежали, отвечая на вопросы, насколько возможно было судить по лицам и взглядам, правдиво и охотно, Курт остался при мнении, что и здесь силы и время были затрачены впустую. Кристина Шток, выйдя из дому поутру, направилась к своей подруге, живущей в трех улицах к востоку, неподалеку от Кельнского собора, и, как уже было известно, до ее дома не дошла. Девочку видели на соседней с ее жилищем улице, видели проходящей мимо рынка, видели многие — но всюду в одиночестве. Никто не подходил к ней, ни с кем беседующей ее не примечали; кроме того, родители божились, что с незнакомцами, будь то мужчина либо женщина, их дочь говорить не стала бы никогда — блюдя как приличия, так и безопасность: от одного из своих родственников, проездом побывавшего в Кельне, единственные и оттого небедные поставщики льда слышали рассказ о похищенном ради выкупа ребенке, коего по уплате требуемой мзды все равно нашли мертвым.

В свой второй набег на «Кревинкель» Курт отправился в расположении духа угнетенном и подавленном; просвета впереди он не видел никакого, и тот факт, что его давние приятели, их приятели и приятели их приятелей не сумели узнать о таинственной девице ровным счетом ничего, настроения не поднял. Возвратился он поздней ночью с трещавшей, как старый мост, головой, едва волоча ноги и ненавидя неведомого убийцу, себя и вообще весь белый свет.

Утро в Друденхаусе прошло уныло, и не в последнюю очередь оттого, что, как и ожидалось, майстер обер-инквизитор призвал всех троих подчиненных собраться в его рабочей комнате для предоставления ему отчета о проделанной работе. В академии те беседы, на коих выслушивались выводы будущих выпускников, составленные на основе данных им материалов гипотетических «дел», курсанты наименовали «разбором полетов» или, коротко выражаясь, «летучкой», причиной чего являлся наставник в следовательских науках, любящий частенько повторять, что «подобно как любой простой смертный может сказать о близящемся дожде по низко летящим птицам („ведьмам“ — как правило, глумливым шепотком поправляли курсанты), дознаватель должен уметь сказать о деле по малейшему факту либо намеку на оный». Сегодняшняя летучка предвещала пусть не грозу, но долгий, затяжной туман — ибо намеков было множество, а вот фактов имелся вполне очевидный недобор.

Керн не бушевал, укоряя следователей в бездействии либо недобросовестности, лишь по временам раздраженно дергалась щека, по чему каждый из присутствующих понимал: более всего начальство ярится на себя, ибо не в силах дать подчиненным ни единого дельного совета. Друденхаус пребывал в тупике — опрошены были все, кого только было возможно опросить, весь Кельн был прочесан вдоль и поперек, причем участие в этой деятельности мобилизованных Куртом сил давало убежденность в том, что не исследованным не остался ни один уголок.

— Кроме домов самих горожан, — заметил Бруно, когда понурые и молчаливые служители Конгрегации разбрелись от начальственного присутствия прочь. — А там может сидеть с полсотни девок, как плоских и мелких, так и кобыл с охрененной грудью; кто знает, что там, за стенами?..

— Даже у Друденхауса нет сейчас власти на то, чтобы обыскивать дома всех кельнцев подряд, — вздохнул Курт в ответ, привалившись к стене коридора и глядя под ноги удрученно. — De jure к тому нет веских причин.

— Вот как? А что нужно, чтобы такие причины возникли?

— Еще одно убийство, — приподняв голову, усмехнулся Курт болезненно, тут же сбросив с губ это вялое подобие улыбки. — И — показания кого-либо, кто видел нашу Далилу идущей в обнимку с кем-то из горожан. Или входящей в чье-то жилище.

— Как сказал бы майстер Ланц, лет тридцать назад никого и спрашивать бы не стали, перетряхнули бы каждый дом. Начинаю менять свое мнение о ваших методах; без них, кажется, и работать-то невозможно вовсе…

— Осталась еще свалка, — словно не слыша его, задумчиво произнес Курт, отстраненно глядя в одну точку. — Там ведь тоже есть люди…

— Не думай даже, — угрожающе осадил его Бруно, ощутительно наподдав ему кулаком в плечо. — Если уж твоих дружков из старых кварталов тут величают отбросами, то уж тех-то не знаю, как и назвать; те даже не посмотрят, что это за железяка у тебя на шее болтается — оторвут вместе с этой самой шеей, и потом ищи, кто это сделал…

— Бюргермайстер говорил, что у кое-кого из «моих дружков» есть знакомые и даже приятели из тех, со свалки. Они когда-то тоже обретались в самом Кельне, но попались на чем-либо и находятся в розыске по различным обвинениям; я попытался завести о них разговор с держателем «Кревинкеля», но…

— Он тебя послал, — договорил за него Бруно. — Подальше свалки. Так?

Курт покривился, потирая ноющий лоб ладонью, и переменил позу, прислонясь к стене другим плечом.

— Не совсем. «Да, поговорю с ними» он, безусловно, не ответил, однако и «нет» я также не услышал от него; когда я уходил, он бросил нечто вроде «всегда рады, заглядывай еще» — быть может, что-то наклюнется хоть здесь…

— Голова? — оборвал помощник, кивнув на его ладонь, притиснувшуюся ко лбу; Курт вздохнул.

— Да. Голова. То самое, что к делу не подошьешь и о чем на докладе у старика не скажешь. Что-то есть, чего никто не видит. Какую-то деталь мы упустили, и я никак не могу понять, какую именно…

— Не по себе мне становится, когда ты начинаешь вот такие вот речи, — покривился Бруно опасливо. — Если голова начинает болеть у тебя — это, как правило, оборачивается головной болью для всех окружающих.

— Я пытаюсь пересмотреть все события заново, — продолжал он тихо, морщась от того, как каждый звук произносимых им слов отдается в мозгу, словно крик в недрах каменного колодца. — Пытаюсь понять, что могло ускользнуть от нашего внимания… И все равно ничего не вижу. Похищение; ясно, что девочку держали где-то в городе, но мы не знаем, где. Не знаем, кто. Далее — подготовка подставы; ясно, что была некая женщина, но мы не знаем, куда она сгинула и с кем была связана. Убийство; ясно, что некто постарался представить все так, будто виновен Финк, но мы не знаем, за что была убита Кристина Шток на самом деле — даже не подозреваем.

— Или почему, — добавил Бруно, и Курт вскинул к помощнику вопросительный взгляд из-под сдвинутых бровей.

— Не вполне понимаю, что ты хочешь сказать, — произнес он растерянно; подопечный передернул плечами, нерешительно пояснив:

— Ну, я, конечно, не следователь, но… Если принять твою версию о том, что она — ненужный свидетель, то к чему все эти сложности? Тащить ее на свалку, изображать насилие, да и твоего приятеля, который едва шевелил ногами — его ведь тоже надо было довести до того места. Чтобы стража на воротах увидела его вместе с будущей жертвой? Это, конечно, может быть, но свидетеля вполне можно убрать и проще, и труп вывезти из города можно легко, и — в Райн его. Пропала девочка — и пропала; магистрат побушует и угомонится, ничего не найдя.

— Все это я понимаю и сам, — нетерпеливо кивнул Курт, — минуту назад то же самое при тебе было высказано в комнате Керна. К чему все это ты?

— Я в вашей академии, конечно, не учился, хотя в архив Друденхауса по совету Ланца заглянул; если я сейчас скажу глупость…

— Бруно, короче.

— Словом, я вот о чем, — решительно выдохнул Бруно, отведя взгляд и несколько даже, кажется, смутившись. — Не похоже это на… как там у вас это называется… шабаш или что-то такое? Все по писаному: и девственница, и непотребства плотского плана, и убиение — с особой жестокостью.

Мгновение Курт смотрел на своего подопечного безвыразительно, словно увидя его внезапно, явившегося прямо из воздуха, а потом прыснул, покривившись от молнией прострелившей голову боли.

— Чего ржешь-то? — с озлоблением повысил голос Бруно. — Для этого, насколько я знаю, кроме желания, нужны только нож поострей и место побезлюдней; и то, и другое в наличии. Почему нет-то?

— Шабаш… — повторил Курт сквозь болезненный смех. — Господи…

— Ну, пусть обряд, ритуал, caerimonia, ritus — не один ли черт? Или для этого непременно необходимо летать на отдаленную гору с козлом на вершине?

— Извини, — наконец, сладив с собою, примирительно произнес Курт, поджимая расплывающиеся в улыбке губы; Бруно насупился.

— Ну, не силен в ваших словесах, termini speciales[30] не постигал. Просто скажи — чем моя мысль не заслужила твоего высочайшего внимания?

— Тем, что… — начал он бойко и осекся, умолкнув; помощник перехватил его взгляд, вопросительно заглянув в глаза, и уточнил:

— Да, ваше инквизиторство?

— Хм… — уже без улыбки пробормотал Курт тихо, уставясь в стену напротив, и пожал плечами. — Тоже версия, конечно…

— Я не понимаю, магистрат переселился, что ли? — чуть ободрившись его задумчивостью, продолжил Бруно. — Здесь ведь Друденхаус; так? Вы ж ересь должны выискивать в каждом чихе и ведьминские происки видеть в каждой невовремя упавшей градине, а вместо этого…

— Но-но, — одернул Курт. — Не зарывайся. Это, как я сказал, тоже версия, однако же, позволь заметить, на… как ты там сказал… шабашах?..

— Отвали, — огрызнулся тот недобро.

— На ритуалах, — кивнул Курт, снова позволив себе издевательскую ухмылку, — обыкновенно все устраивается чинно и красиво. Вскрытое горло либо же вены, аккуратные разрезы; сердце, на худой конец, вырезанное или что-то еще — но все солидно и серьезно, без вульгарного мяса. Здесь же — поверь, я тело видел — попросту исполосованный труп.

— Так может, труп и полосовали. Вскрыли, как ты говоришь, аккуратно, призвали, кого им там надо было — и порезали дальше. Чтоб соответствовало; они ведь убийцу-изувера нам подставили. Я в мастерстве майстера Райзе нисколько не сомневаюсь, однако даже его навыков, полагаю, не хватит на то, чтобы отличить удар, нанесенный при жизни, от того удара, что жертва получила через полминуты после момента смерти. Но, как я уже говорил, я не следователь.

— Тоже версия, — повторил Курт с расстановкой. — Ничем не хуже других… если учесть, что у нас их вовсе нет, ибо моя, как не ты один уже заметил, несколько грешит нестыковками.

— Но это все равно ничего не дает, — закончил за него подопечный. — Это ты хотел сказать?

— Eheu[31], — вздохнул он, тяжело оттолкнувшись от стены, и встряхнул головой, точно надеясь, что боль слетит, будто неплотно сидящий стальной обруч. — Картина прежняя в любом случае: тело, убийство и полное отсутствие хоть какой-то ниточки. Тупик.

— А интересовался ты у своего приятеля, не насолил ли он кому из горожан в особенности? Быть может, девочка тут и вовсе ни при чем, и все это — единственно для того, чтобы напакостить этому Финку.

— Самый умный, да? — с невеселой усмешкой отозвался Курт. — Разумеется, я осведомлялся об этом. Нет, за последние полгода он ни одного относительно влиятельного кельнца не тронул; ни на улицах, ни в лавках, ни в домах, да и ранее тоже: люди такого размаха, способные на столь запутанные и сложные действия — это не полета Финка птицы. Кроме того, уж больно накрученно все это для заурядной мести за грабеж или кражу.

— Но этот человек ведь не только в «грабежах или кражах» замешан, — осторожно заметил Бруно, и он кивнул.

— Это верно. Однако последнее совершенное им убийство имело место давным-давно. Я, разумеется, отдаю себе отчет в том, что с местью за подобные дела можно тянуть и годы, но все же — не думаю, что его грешки имеют к делу хоть какое-то касательство, ибо, опять же, ни один более или менее занимающий положение горожанин на его ноже духа не испустил.

— А почему вы так ухватились за мысль, что все это учинили люди «с положением»? — пожал плечами помощник. — Девица нанятая? Кто сказал, что ее наняли? Быть может, она дочь, сестра или тетя жертвы твоего Финка, и работала она не за деньги, а по собственному произволению. Чтобы сутки продержать у себя похищенную девчонку, опять же, никаких особенных средств не нужно — нужна только комната на замке или просто веревка покрепче да кляп; ее даже кормить не обязательно — за сутки, чай, не помрет. А тот факт, что этим таинственным «кому-то» известно, где находится… как его… «Кревинкель»?.. и кто там собирается, вообще может говорить не о том, что это богачи с большими связями, а вовсе даже о том, что (и это более логично) люди эти из кругов ниже некуда.

— Закидаю святомакарьевкий ректорат запросами, — с чувством проговорил Курт. — Пускай определят тебя на обучение.

— Это снова глум, или есть логика в моих словах?

— И немалая, — кивнул он уверенно. — Дитрих этим вечером приглашает нас с Густавом «на ужин»; полагаю, чтобы как следует накачаться от безысходности в нашей компании. Идем со мной, изложишь ему свои идеи.

— Благодарю, — покривился подопечный, отгородившись от него обеими ладонями. — Уволь. До поздней ночи смотреть на ваши смурые физиономии? Идею — дарю; излагай сам.

— Не нравится мне это… — пробормотал Курт так удрученно, что тот нахмурился.

— Не по душе подарок?

Он не ответил — лишь указал за спину Бруно кивком головы, и помощник, проследив его взгляд, тоже недовольно сдвинул брови: по коридору от лестницы шагал страж Друденхауса, стоящий обыкновенно внизу, в приемной зале — шагал быстро, уверенно приближаясь, отчего становилось ясно, что направляется он именно сюда, к майстеру инквизитору второго ранга, для коего имеется некое сообщение — в свете происходящего в последние дни, навряд ли приятного свойства.

— Что случилось? — бросил Курт еще издалека, приближаясь навстречу ему и не дожидаясь должного приветствия и обращения; страж остановился.

— Вас спрашивают, — пояснил он голосом недовольным и несколько, как показалось, смятенным, и пояснил в ответ на вопросительный взгляд майстера инквизитора: — Мальчик. Говорит — вы знаете, в чем дело.

— О, Господи, — простонал Курт, прижав пальцы к виску, — его мне еще не хватало сегодня…

— Выставить? — с готовностью подхватился страж, и он вздохнул.

— Ни в коем случае. Сопроводи в часовню — я спущусь к нему.

***

Штефан сидел на последнем ряду скамей, в самом дальнем углу часовни, сжавшийся, поникший, и смотрел в пол, обернувшись на шаги резким рывком и порывисто поднявшись навстречу вошедшим. От брошенного на него взгляда Курт едва не поморщился и, пересиливая острое желание развернуться на месте и уйти, приблизился, пытаясь выглядеть уверенно и невозмутимо.

— Здравствуй снова, Штефан, — отозвался он на приветствие, произнесенное тихо и, как показалось, укоризненно; тот вздохнул.

— Вы не пришли к моим родителям, — тихо заметил мальчик, не глядя на своих собеседников, изучая плиту пола подле себя и теребя рукав. — Значит, майстер обер-инквизитор мне не поверил, да?

— Ты пришел, потому что это все еще продолжается? — оставив его слова без ответа, спросил Курт, не садясь, дабы ненужный и докучливый посетитель не последовал его примеру и разговор этот не вздумал затянуться; мальчишка кивнул.

— Да, майстер инквизитор. Только теперь все еще хуже — намного хуже.

Обреченный, безысходный вздох он удержал в себе с невероятным напряжением, обессиленно опустившись на скамью, и спохватился лишь тогда, когда Штефан уселся тоже, сложив на коленях руки и все так же не глядя ему в лицо.

— Я, в общем, зря пришел, — произнес парнишка тихо, — я понимаю; раз мне не верят — то чего понапрасну ходить-то, да?.. Только мне совсем плохо. Я, наверное, для того пришел, чтобы просто рассказать. Мне никто не верит, понимаете?

Курт промолчал.

Что он сейчас мог сказать в ответ? Что он и сам не особенно склонен почитать подобные рассказы за правду? Мог он сказать и то, что мальчик прав: сейчас он сидит здесь, в часовне Друденхауса, лишь потому, что над ним смеется духовник, от его жалоб морщится усталая от возни с младенцем мать и злится состоявшийся, уверенный в себе отец, а майстера инквизитора Гессе от прочих собеседников Штефана Мозера отличает тот факт, что он попросту обязан выслушать — и это, и все, что бы ни взбрело в голову рассказать хоть сыну одного из самых преуспевающих людей города, хоть нищему, что побирается на улицах Кельна. Даже когда голова забита другим, бессомненно важным, и посетитель в этот день нужен, как рыбе ноги…

— Знаете, у меня есть друг, — продолжил Штефан, так и не дождавшись на свои слова никакого отклика. — Франц. Я рассказал ему, что творится в моей комнате по ночам… Это мой лучший друг, но я все равно думал, что он будет надо мной смеяться. А он не смеялся. Он на меня так посмотрел… Он ничего не сказал, только я думаю, у него происходит то же самое, просто он не хочет об этом говорить, и он, может быть, подумал, что я его… как это… провоцирую. Я на него давить не стал, я думаю, что он скоро сам расскажет. И если он расскажет — может быть, тогда майстер обер-инквизитор поверит? — с надеждой спросил мальчишка, подняв, наконец, взгляд к своим собеседникам. — У двоих сразу ведь одинаковые кошмары быть не могут, да?

— Все дело в том… — вздохнул Курт, тщательно подбирая слова, — дело в том, Штефан, что — могут. Такие — могут. Понимаешь, это как боязнь темных углов или подвалов, такие страхи одинаковы у всех людей.

— Потому что все знают, что там может что-то быть, — чуть слышно, но уверенно, с непреклонной убежденностью пояснил мальчик, и Курт едва не покривился болезненно, услышав собственные слова из уст этого ребенка. — Потому что мы все знаем, что там должно что-то быть, в темноте, только мы не всегда это видим, или оно пока спит.

Взгляд подопечного, перехваченный мимоходом, был напряженным и острым; чуть придвинувшись ближе, Бруно попытался изобразить на лице нечто похожее на доброжелательность, от каковой не слишком удачной попытки стало мерзко даже майстеру инквизитору.

— В чем-то ты, быть может, и прав, — согласился помощник мягко, — однако ведь, Штефан, не забывай и еще кое-что: чем старше мы становимся, тем больше у нас развивается воображение. Тем больше всяких страшных рассказов мы слышим вокруг…

— Или просто понимать начинаем больше.

От того, как снова по-взрослому заговорил сегодня Мозер-младший, от этого выражения полной серьезности и неподдельного страха в его лице Курт снова ощутил неприятное, раздражающее желание наплевать на мнение начальства и старших сослуживцев, достать так и не начатое дело из архива и все-таки поставить на том единственном листе пометку «утверждено к расследованию»…

— Понимаешь, — вновь попытался возразить Бруно, — никто здесь не полагает, что ты говоришь неправду. Во лжи тебя не обвиняют. Но…

— Но вы думаете, что мне все это чудится, — довершил за него Штефан с кривой, тоже совершенно не детской усмешкой. — Что я наслушался… всяческих историй, и оттого боюсь темного шкафа. Но теперь дело не лишь в темном шкафу, все еще хуже, я ведь и пришел потому.

— О, Боже ты мой… — все-таки не сдержал тяжкого воздыхания Курт, прикрыв на мгновение глаза и ощутив вдруг сейчас, в середине не особенно заполненного делами дня, невозможную, сонную усталость. — Рассказывай, Штефан. Что еще стряслось?

— Я слышу оттуда голос, — тихо отозвался мальчик, вновь уведя взгляд в сторону, и, снова не дождавшись на свои слова никакого ответа, продолжил: — Я слышу Кристину.

— Постой, — перебил его Курт совершенно уже неучтиво, резко. — Какую еще Кристину?

— Кристину Шток, — раздраженно пояснил тот, — которую нашли мертвой шестого, в среду! Я ее слышу оттуда, она говорит со мной, ясно?

— Спокойно, — осадил Бруно — ладонь его стиснула локоть мальчика, но смотрел он при этом на своего попечителя, смотрел укоризненно и почти строго. — Спокойно, — повторил он настойчиво. — Спокойно и по порядку.

— Как тут можно спокойно?! — возразил Штефан сорванно, растеряв остатки своего недетского самообладания. — Какой порядок, если со мной из моего шкафа говорит мертвая девчонка! Это не порядок!

— Ты с ней знаком? — оборвал его Курт, поправившись: — Был знаком?

— Ну, был. Не водился — сами понимаете, девчонка, — сумев, наконец, чуть унять голос, ответил тот понуро. — Родители между собою общались, а я знал ее просто в лицо да как звать… Если вы это к тому, что я в нее втрескался, и теперь она с горя повсюду мне мерещится — это вы зря, ясно? В гробу я ее видел!

— Успокойся, — повторил Бруно, и парнишка осекся, отвернув взгляд еще больше в сторону, в самый дальний угол часовни. — Этого никто и не думал. Ты сказал, что… гм… слышал голос — ее голос, поэтому надо было узнать, насколько ты с нею знаком. То есть, достаточно ли для того, чтобы не спутать ее голос с любым другим.

— А какая разница, если вы все равно в это не верите?

— Ты рассказывал об этом кому-нибудь? — вновь оставив без ответа его вопрос, осведомился Курт; мальчишка передернул плечами:

— Да, Францу…

— Из взрослых.

— Нет, — твердо отозвался Штефан, на миг вскинув взгляд и снова отведя глаза. — Больше я им не рассказываю ничего — никому, ни родителям, ни духовнику. Если они смеялись или злились, когда я говорил о том, что бывало раньше, то теперь-то что будет? А кроме того, есть еще одна вещь… Я кое-что узнал, и от этого у меня просто мурашки по спине.

— Какая вещь? — невольно скосившись в узкий витраж, на солнце, без особенного интереса спросил Курт, и мальчик неловко кашлянул, явно осознавая, как дико для сторонних слушателей звучит все, что он рассказывает сейчас.

— Еще я узнал, что родители всего этого не слышат, — сообщил он, наконец. — Когда начинается вот это, голос из шкафа. В первый раз это случилось ночью, и я тогда опять не спал до утра, даже не ложился — всю ночь просидел на постели. Когда я жаловался, что дверца шкафа открывается, отец сказал, что просто криво сколочено или рассохлось, и прибил туда крючок; так вот теперь я все время запираю шкаф на этот крючок, а потом еще придвигаю к дверце стул. Без этого не ложусь… Вот в ту ночь я так и сидел — шкаф заперт, стул у дверцы, и я не спал. И это было — голос оттуда, понимаете?

— И что она говорила?

— «Не глупи, Штефан, открой дверь и иди к нам».

— «К нам», — повторил Курт, сам не сумев понять, чего в его голосе было больше — скепсиса или растерянности. — К кому?

— Да почем я знаю? — снова повысил голос парнишка и притих, встретив хмурый взгляд майстера инквизитора. — Так я слышал. Так вот, второй раз это случилось даже не ночью, а вечером, когда только начало темнеть. Мама зашла ко мне вчера — пожелать доброй ночи и прочее; ну, знаете… И она стояла у самого шкафа, когда я это опять услышал. Она сказала — «Да, Штефан, доброй ночи» с таким… хихиканьем… — узкие плечи мальчишки передернулись, словно ему вдруг стало холодно. — И я тогда подумал — вот сейчас-то мне и поверят!.. Только ничего мама не услышала, понимаете? Я слышал, а она нет. Поэтому сегодня я опять пришел в Друденхаус, потому что больше просто не знаю, что делать.

Я тоже, едва не ответил Курт, ощущая, как усталость переходит в невыносимую, унылую тоску; невольно взгляд скосился на дверь часовни в безнадежном уповании, что одному из его не особенно благочестивых сослуживцев зачем-либо взбредет в голову показаться здесь в будний день, и тогда, быть может, удастся свалить мальчишку на того, у кого достанет равнодушия и выдержки попросту послать его подальше…

— Что мне делать? — спросил Штефан уже прямо, глядя теперь в лицо собеседнику — открыто, требовательно; Курт вздохнул.

— Идти домой, — ответил он, сам теперь отводя глаза в угол и чувствуя на себе грустный, утомленный взгляд. — Успокоиться. Я… — от того, что фальшь и банальность произносимого были очевидны, несомненны, на душе стало мерзостно. — Я посмотрю, что тут можно сделать.

— Понятно… — шепотом протянул Штефан Мозер и, помедлив, рывком поднялся. — Я, в общем, ни на что такое не надеялся. Спасибо, что вы меня опять слушали, майстер инквизитор, и доброго вам дня.

На прощание мальчика никто не ответил и не сказал ему, уходящему, вслед ни слова.

Глава 6

На сей раз Ланц выслушал его унылый рассказ о неотвязном посетителе с большим тщанием и внимательностью, подытожив решительно и убежденно: «У парня явная беда с головой, и посему идея поговорить с его родителями не столь уж плоха. Нынче же вечером зайду к ним. Пускай присмотрятся к своему отпрыску».

Курт не возразил — ни утверждению старшего сослуживца, ни его решению; аргументов против подобных подозрений у него не было, да и, говоря по чести, его самого подозрения эти посетили не раз, что же до беседы с Мозером-старшим, то и здесь он вполне отдавал себе отчет, что говорить лучше именно Ланцу, живущему в этом городе давно и вот уж более двадцати лет пребывающему на своей должности. Однако же спалось ему этой ночью скверно, и душу не покидало ощущение совершённого походя предательства.

Утро наступило внезапно, явившись в комнату вместе с все тем же Ланцем — бледным, как никогда собранным и похожим на родича у гроба покойного.

— Подъем, — пояснил он, когда Курт, проснувшись от несильного, но настойчивого пинка коленом, дернулся в сторону, уставясь на сослуживца непонимающе. — Одевайся, жду тебя внизу.

— В чем дело? — пытаясь собрать вялые мысли воедино, пробормотал он хрипло со сна, усевшись. — Нашли девчонку?

— Нет, — коротко и хмуро откликнулся тот. — Мальчишку. Подымайся.

Зарождающиеся утренние заморозки подернули тонкой, еще не ледяной, но уже стылой коркой загустевшую кровь вокруг, укрыв такой же мерзлой пеленой широко распахнутые глаза мальчика лет десяти с некогда светлыми, а теперь темно-бурыми короткими волосами. Тело лежало у городской стены на пустыре среди бугров окаменевшей октябрьской грязи, неестественно белое на фоне смерзшейся земли. Оцепление из стражей Друденхауса было готово в любой момент отшить всякого, кому взбредет в голову полюбопытствовать происходящим, однако в этот ранний час вокруг не было ни души.

— Вот ведь черт… — выронил Бруно едва слышно, когда до убитого осталось три-четыре шага, и застопорился, явно подавляя желание попятиться; Ланц подтолкнул его в спину.

— Иди, Хоффмайер, иди. Привыкай. Не на хорах служишь.

— Под ноги только смотри, — не оборачиваясь к вновь прибывшим, подал голос Райзе, сидящий у тела на корточках; голос у следователя и эскулапа Друденхауса был надтреснутый, как старый кувшин. — Не затопчите тут все.

— Брось, по такому заморозку в земле все равно ни единого следа не осталось… — возразил Курт тихо, приблизясь, однако, опасливо и неспешно. — То же самое, Густав? — уточнил он, понизив голос еще более, и тот вздохнул.

— Да, за исключением насилия. Раны те же; в этот раз изрезано меньше, как видишь, однако кое-что общее прослеживается. Даю заключение сразу: та же рука.

— Вот теперь точно вляпались, — так же тихо произнес Ланц, остановившись рядом. — Хальтер ума решится.

— Опять отпрыск знатного горожанина?

— Хуже, абориген, — ответил тот тяжело и как-то сквозь губы, неведомо к чему оглядевшись по сторонам. — Много хуже. Это Иоганн Хальтер.

— Id est[32]…

— Да, — угрюмо подтвердил Ланц, глядя на тело так, словно надеялся, что оно сейчас исчезнет, и все происходящее окажется попросту мороком, наведенным шутки ради неведомым волшебником. — Сын нашего бюргермайстера.

— Вот зараза… — пробормотал Курт тоскливо и едва не покривился от неуместно громкого голоса помощника на фоне их почти шепота:

— А будь это бездомный мальчишка — вы бы так не заботились, а?

— Дурак ты, Хоффмайер, и не лечишься. — Ланц говорил все так же едва слышно, без злости в голосе, устало складывая слова одно к другому. — Дело не в том, что видим в этом убийстве мы, а в том, что увидит в нем город. Хальтер будет биться головой об стену и свирепствовать, наплевав на все свои сделки с местными шайками, Кельн впадет в панику, и сколько может быть самовольных «судов»… Приятелям нашего аборигена не позавидуешь, как и любому мало-мальски нелюбимому нашими добрыми прихожанами жителю города. Что-то искать, что-то расследовать в такой обстановке станет и вовсе невозможно… Чтобы сохранить хоть какое-то подобие порядка, Друденхаусу придется вывернуться через уши наизнанку.

— Как это могло случиться? — стараясь не видеть пристыженного лица своего подопечного, спросил Курт растерянно. — Тело, сколь хватает моих познаний, нашли утром, стало быть — убили его ночью, а это значит, что он пропал еще вчера. Как после случившегося с Кристиной Шток бюргермайстер не поднял всех на ноги? Почему вчерашним вечером была тишина, не понимаю.

— Вот и спросим у него — старик отослал к нему курьера с просьбой явиться в Друденхаус. — Райзе поднялся с корточек, продолжая глядеть на тело неотрывно, и вздохнул. — Ты прав, нашли утром — не так давно. Знаешь, кто и зачем использует этот пустырь?

— Да, местные студенты — когда хотят устроить мордобой без свидетелей.

— Вот один из таких… поединщиков и явился к нам сегодня. Причем — умные ребятки, надо им отдать должное — один кинулся к нам, а другой остался сторожить тело. Чтоб никто не обобрал, чтоб место не затоптали; как выяснилось — с юридического факультета оба…

— Где они сейчас?

— У нас, где ж еще, — пожал плечами сослуживец. — Дабы не разболтали лишнего прежде времени, да и чтоб, одумавшись, не упрятались куда от глаз наших подале. Пока город не проснулся совершенно, тело перевезем в Друденхаус, а отсутствия пары студентов на лекциях никто не заметит — впервой, что ли… Ни к чему раньше должного подымать волнение, которое все одно наступит…

— Повозка скоро будет, — отозвался Ланц все так же хмуро, косясь на Бруно — тот стоял в стороне, прижав ладонь к губам, и на маленькое бледное тельце старался не смотреть. — Что сейчас сказать можешь, кроме того, что убийца тот же?

Райзе вздохнул, вновь присев на корточки, и повел рукой над кровавыми пятнами, очерчивая их контур в воздухе:

— Вот это видите? Больно крови мало для таких ран; понимаете, к чему я это?

— Его убили в другом месте? — предположил Курт, подступив ближе. — И вынесли сюда уже после?

— Голову ставлю, — подтвердил тот. — Выбросили ночью — у него изморозь на ресницах, да и мышцы закаменели более, чем обыкновенно это бывает. Заморозки сейчас еще хилые, посему вот так он пролежать должен был не менее часов трех, а то и того больше… Не вороти взгляд, Хоффмайер, смотри. Учись.

— Это не моя работа, — глухо отозвался тот, и Райзе невесело усмехнулся.

— Не зарекайся. Смотри, смотри. Злее будешь.

Курт не сказал ни слова — ни подопечному, ни сослуживцу, тоже присев на корточки у растерзанного тела. Злости он не ощущал — скорее раздражение, и, вопреки логике, не на неведомого убийцу, а на себя самого, ибо одним из чувств, пробивающихся сквозь все прочие, было чувство непозволительное, мерзостное: чувство почти удовлетворения. Нити, пускай призрачные и нечеткие, ведущие от первого преступления к преступнику, оборвались или спутались, и ни единой мысли пробудить не могли, новое же убийство давало слабую, но все же надежду на то, что какой-то след появится, быть может, хотя бы сейчас.

Пристальный взгляд Ланца он ощутил затылком — так явственно, словно взгляд этот был ножом, прижавшимся к коже вплотную, острым и ледяным, будто старший сослуживец увидел его мысли…

— Рука та же… — повторил Курт, не отводя взгляда от серо-бурых сломов тонких ребер, смотрящих на него из ран. — А оружие?

— Боюсь, и оружие тоже.

— Почему «боюсь»? — снова вмешался Бруно, по-прежнему держась поодаль; Райзе вздохнул.

— А ты сам пораскинь умом, помощник следователя. Если в обоих случаях оружие одно и то же, один и тот же убийца — стало быть, нож, с которым светские взяли нашего арестованного, здесь и вовсе не у дел. И вот тогда придется задуматься над вопросом — а к чему было его подбрасывать?

— К чему подстава, — медленно произнес Бруно, — если и оружие, и почерк все равно всплывут при следующем убийстве…

— Вот именно, — коротко кивнул Райзе, поднявшись и механически отерев о штанины совершенно чистые руки. — Единственное, что сейчас можно утверждать с полнейшей убежденностью, так это то, что приятель нашего академиста тут ни при чем. Probatio summa[33]. Убойное, я б сказал.

***

Финк, когда он приблизился к камере, вскочил, метнувшись к решетке рывком, вцепившись в прутья, и замер, ничего не говоря, лишь глядя выжидательно, с отчаянной надеждой.

— Бумаги о твоем освобождении подписаны, — сообщил Курт негромко, забрав у стража ключ и отогнав его прочь кивком, и вскинул руку, оборвав не успевшие еще вымолвиться слова: — Не меня благодари — убийцу.

Ошалелое, радостное облегчение в глазах бывшего приятеля не исчезло, однако словно бы потускнело, затмившись мрачностью.

— Еще кого-то зарезали? — предположил он почти без вопроса в голосе, и Курт кивнул, распахивая дверцу решетки:

— Выходи… Да. Еще кого-то. А если точнее — Хальтера-младшего.

— Вот тварь… — процедил Финк сквозь зубы и, перехватив его взгляд, нахмурился, отступив: — Что ты так на меня вылупился, Бекер? Ты ведь не думаешь, что это мои парни порешили мальчишку, чтобы с меня снять подозрения?

— Нет, я так не думаю — по многим причинам; однако у меня есть к тебе разговор, серьезный разговор, перед тем, как ты уйдешь из Друденхауса.

— Вербовать будешь? — мрачно уточнил тот, и Курт вздохнул, подтолкнув его в спину к двери:

— Хуже, Финк. Я должен сказать тебе кое-что, — пояснил он, когда из-за поворота коридора их уже не мог слышать страж у камер, — и, будь так любезен, выслушай меня спокойно, без возмущенных криков и сквернословия. Это — понятно?

Финк скосил в его сторону взгляд, уже далекий от радостного и благодарного, полный теперь подозрительности и напряжения, но не произнес ни слова; Курт кивнул.

— Хорошо. Подробностей рассказывать не стану — не имею права, однако изложу кое-какие свои выводы, дабы ты уяснил, что я серьезен и не вываливаю тебе первое, что взбрело мне в голову… Итак, Финк, главное: можешь считать доказанным, что подставить хотели именно тебя. Не кого угодно, лишь чтобы скрыть подлинного убийцу, а тебя и только тебя.

— И какая тому причина? — хмуро уточнил тот, и Курт ткнул себя пальцем в грудь:

— Я. Многое в этом деле говорит о том, что кто-то хотел привлечь мое внимание. Кто-то знал, что ты знаешь меня, что обратишься ко мне за помощью, если окажешься в таком положении. Главное — что я эту помощь окажу; это, стало быть, кто-то, кто располагал сведениями о нашем прошлом знакомстве и — о том, что это знакомство недавно было восстановлено. Проще говоря, Финк, ты в этом деле стал попросту разменной монетой.

Бывший приятель слушал, все более мрачнея, глядя в пол у своих ног; наконец, подняв взгляд тяжело, точно наполненный свинцом котел, переспросил — тихо, почти не разжимая губ:

— И девчонку зарезали потому?

— Этого я пока не знаю, — качнул головой Курт. — И для тебя главное не это. Главное вот в чем. Подумай сам: кто-то знал о нашей старой дружбе, кто-то знал, что мы снова встретились, причем встреча эта закончилась восстановлением отношений… ну, скажем так — не враждебных. Кто-то, кто знает, где проходят ваши сборища, кто знает, что там бываешь ты — что бываешь часто, иначе не стали бы подкарауливать тебя именно там. Что из этого следует?

— Хочешь сказать, меня сдал кто-то свой? — уточнил Финк уже вовсе свирепо. — Что из моих парней; так?

— У тебя есть иные предположения? — вздохнул Курт почти с непритворным состраданием, и тот кивнул так резко, что было слышно в каменной тишине коридора, как что-то хрустнуло в затылке:

— Да, Бекер. Есть. Хочешь, скажу?

— Хочу. Мне сейчас не помешает любой совет и любая версия. Излагай.

— Излагаю… версию. — Финк был почти злораден, и в голосе его звучал неприкрытый гнев. — Вот тебе «иные предположения»: о том, кем ты был, о том, кто я, не только мои парни знают. Твое начальство ведь тоже, а? Ты ведь писал донос или как это звать… когда получал информацию от меня этим летом, а?

— Отчет, — возразил Курт тихо, и приятель яростно отмахнулся:

— Похеру. Ведь писал, от кого, почему я помогать кинулся, что и как, а? Чего молчишь, Бекер? Ведь твои главные тоже все это знают. Или, по-твоему, среди головорезов могут быть предатели, а среди святых и непорочных инквизиторов все сплошь преданные служители и псы верные?

— Разумеется, в беседе с ним я этой темы раскручивать не стал, однако… — Курт обвел взглядом безмолвных слушателей, расположившихся в рабочей комнате Керна, и в ответ прозвучали скорбные вздохи; он кивнул: — Да. Вот и я подумал о том же.

— Не сочтите, что я снова злословлю великую и ужасную Инквизицию, — тихо заметил Бруно, — однако смею напомнить, что при предшествующем дознании выяснились неприятные детали, касающиеся чистоплотности представителей вашего попечительского отдела. А говоря простыми словами — один из тех, кто должен следить за вашей честностью, продался с потрохами. И, как я понял, до сих пор не выяснено, кто именно; так?

— Какой ты временами осведомленный и умный, аж противно, — покривился Райзе, и Курт усмехнулся:

— Это верно. Следует признать, что две самые дельные мысли в этом расследовании принадлежат не инквизиторским мозгам.

— А в этом следствии высказывались дельные мысли? — хмыкнул Ланц. — Наверное, я совсем отупел, ибо что-то не припомню.

— Помолчи, — оборвал его Керн тихо. — Объяснись, Гессе.

— Объясняю, — кивнул он. — Первая мысль пришла от нашего невольника. Он задал вопрос: «зачем убили Кристину Шток». Не «за что», а именно «зачем». Если подумать так, то далее следует: зачем был подставлен Финк, если следующее убийство развеивает все это в прах?

— И зачем?

— Кто-то хотел привлечь внимание Друденхауса к этому делу. Убийство было совершено именно так, подставлен был именно он для того, чтобы в дело ввязался я. Да, улики, подтверждающие невиновность Финка, были не явны — не явны для светских. Но если расследованием займется Друденхаус, это будет означать, что мы…

— Ты.

— Хорошо — я. Что я осмотрю место преступления подробнее, что обращу внимание на несоответствие обликов девицы, виденной с Финком, и той, что убита, что я обращу внимание на слова самого арестованного, в конце концов. Кто-то хотел, чтобы Друденхаус вмешался в дело и — доказал непричастность предполагаемого убийцы.

— Довольно сложно, — заметил Керн, поморщившись, точно от боли. — Много допущений. Не заметь ты этого ножа в куче мусора, не прими тебя твои приятели в «Кревинкеле», не приди в голову Вернеру Хаупту призвать тебя на помощь, наконец…

— Ведь приманивают Инквизицию, Вальтер, а не провинциального дознавателя от местного деревенского старосты. Все и должно быть сложно.

— Приманивают? Для чего? К чему все это? Что им… кто бы они ни были… от нас нужно?

— Не знаю.

— Предположения? — мрачно уточнил Керн; он вздохнул.

— Да. Предположения есть. При моем первом деле внимание следователя Конгрегации было привлечено для того, чтобы в ходе расследования и сам следователь, и Конгрегация вообще были опорочены, и лишь чудом удалось свести все к небольшому скандалу и слухам, а не громкому суду государственной значимости.

— Не скромничай. «Чудом»…

— Не это важно, — отмахнулся Курт раздраженно. — Важно иное. Думаю, я не выдам ничего тайного, ибо каждый из нас знает, пусть это и не принято произносить вслух, что против Конгрегации началась война. И каждый знает, кем она начата.

— Интересно, — с невеселой издевкой осведомился Бруно, — а насколько легальной станет германская Инквизиция, если у Папы хватит наглости попросту в открытую отлучить ее и признать еретической?

— Вот посиди и поразмышляй над этим, — недовольно посоветовал Ланц, — может, тогда хоть минуту помолчишь.

— Итак, — продолжил Курт нетерпеливо, — в свете всего этого могу предположить, что и сейчас происходит то же самое. Вторая дельная мысль, высказанная теперь уже Финком — мысль о том, что именно стоящие надо мною знают не просто о том, кто я и кто он, но и о том, что мы снова в приятельственных отношениях. Складывается все сказанное мной в следующую картину: используя Финка, используя меня, некто снова пытается скомпрометировать Конгрегацию. Заметьте, кто убит: убита дочь одного из самых преуспевающих дельцов Кельна, убит сын бюргермайстера. Кроме того, что торговая жизнь на некоторое время нарушена (какая тут торговля, когда на твоем собственном льду лежит твой ребенок?), что Хальтер теперь потеряет голову, и делами города заниматься прекратит вовсе… это — помимо того, что придется приложить немалые усилия к тому, чтоб не позволить ему наломать дров… Так вот, кроме всего этого — у нас нет ничего, нет улик, нет нитей, нет следов, ведущих к истинному убийце. Иными словами, мы взвалили на себя расследование, которое не сможем завершить, вырвав при этом из рук светских единственного, на ком можно было бы хотя бы сорвать зло. Со стороны это выглядит так: мы вмешались в дело, и — город беднеет, порядка нет, in optimum[34] — город разваливается, и виноваты в этом мы. И придется вновь исправить меня: не «мы», а «я». Если бы меня здесь не было, этот план не удался бы.

— Absiste[35], — вновь покривил сухие губы Керн. — Если ты прав, если все и впрямь обстоит так — они все равно нашли бы способ подставить Друденхаус, не так — то иначе.

— Если я прав, — повторил Курт с нажимом. — Это лишь версия.

— Похожая на правду, Гессе, вот что настораживает.

— Признаюсь, мне было б много легче, — вздохнул он тоскливо, — если б вы снова на меня наорали и разнесли б мою гипотезу в пыль. Если б выдвинули свою — пусть и абсолютно бредовую по моему мнению, если б Дитрих или Густав возразили мне и указали на явные или мнимые ошибки и нестыковки… если б Бруно опять начал глумиться и спорить…

— Да на тебя не угодишь, — устало улыбнулся Керн. — В чем дело? Ты действительно сомневаешься в собственных словах, или же тебе попросту не хочется, чтобы они оказались правдой, и ты изыскиваешь любые тому доказательства?

— Почему не убить самого Штока? — спросил Курт тихо, и обер-инквизитор согнал с лица улыбку. — Так ввергнуть экономику Кельна пусть во временный, но stupor, было бы проще. Почему не заварить кашу посерьезнее — почему не прикончить бюргермайстера? Всем известно, как он благосклонен к Друденхаусу. Да, есть надежда, что, лишившись сына и не дождавшись от нас результата в расследовании, он несколько к нам охладеет… однако же, не проще ли было бы убрать его? Тогда было бы все — и шумиха, и избавление нас от столь полезного союзника, и ропот среди горожан.

— Убиты дети, — возразил Ланц убежденно. — И не просто зарезаны или удушены, абориген; дети убиты с такой жестокостью, каковая и в убийствах взрослых не часто замечена. Полагаешь, не повод роптать на наше бессилие?

— Почему именно дети, не их родители?

— Потому что нераскрытое дело с убитыми детьми подорвет нашу репутацию, может быть, сильнее, нежели порушенная по нашей вине экономика всей Германии, вместе взятой. Причем во всех, как это принято выражаться в официальных отчетах, «слоях населения»; ведь, как я понял, даже твой приятель-головорез не остался вполне безучастен к происходящему?

— Вот теперь, Вальтер, я чувствую себя лучше: со мною спорят.

— Не согласен? — вскинул брови обер-инквизитор, и Курт пожал плечами.

— Мне нечего возразить — вот что главное. Но думать об этом буду.

— Так или иначе, версия выглядит весьма правдоподобной, — вмешался Райзе уверенно. — И если мы решим развивать именно ее, следует подумать о том, как и от кого информация о связи академиста с ворьем Кельна просочилась к ним, кто бы они ни были.

— Если принять вашу версию… — Бруно встретил направленные на него недовольные взгляды стоически, вскинув голову и распрямившись, и продолжил уже тверже: — Всего лишь хотел заметить, что это — formula falsa[36]. Если принять вашу версию, никуда она не просачивалась — просто обладающий этой информацией сам и является участником этих преступлений.

— Как ни назови, — раздраженно кивнул Райзе, — это дела не меняет. Смысл остается прежним: необходимо отыскать обладающего этими сведениями и…

— И все равно, — оборвал его Курт, — остается тот, кто связан со старыми кварталами напрямую, кому известны подробности их жизни, кто знает, где собираются подобные Финку личности и главное — где с надежностью можно найти его самого. Наши подозрения не отменяют того факта, что в этом деле все же замешан некто из кельнского дна. Если еще можно поспорить о том, в самом ли деле имеется в этом случае факт предательства со стороны Конгрегации, то участие близкого к Финку человека сомнению не подлежит.

— Да брось, — поморщился Бруно почти брезгливо, пренебрежительно фыркнув, точно кот, окунувший морду в корзину с пухом. — Такие ли уж тайны?

— Такие, — возразил Курт уверенно. — Даже (прошу прощения, что в третьем лице) Вальтер не знал о самом существовании «Кревинкеля», не говоря уже о названии или о том, кого там возможно увидеть. И если моя версия верна, то нам следует призадуматься над тем, что Конгрегация до сей поры не имеет в своих союзниках агентов среди преступных низов, в то время как у наших противников они есть. Что удручает.

— Собственно говоря, — вновь заговорил Бруно нерешительно, — наличие малефиков всех мастей в этом… сообществе есть факт; лишь припомнить, сколько рассказано было путешествующими купцами и охраной обозов о том, как их ограбили с применением странных методов, или же обычными горожанами о том, как к ним подходили спросить дорогу — и после они обнаруживали себя на окраине города с пустой головой и кошельком… Не думаю, что каждый из этих рассказов выдуман.

— Не выдуман, ты прав, — согласился Курт, — эти ребята быстро сообразили, как поправлять свои дела. Однако обыкновенные преступники и наши подозреваемые — они разного поля ягоды. Размах разный. Соответственно, разные и сферы общения; говоря проще, они редко пересекаются. Для чего этим парням лишние проблемы и увязания в государственных заговорах с риском подставиться? Им и без того неплохо живется. Кроме того, в Кельне подобного не замечалось уже давно — десяток лет назад проведенная чистка и этих тоже зацепила, походя. Здесь просто: это типичный агент (купленный, запуганный и прочее) среди знакомых Финка и предатель в попечительской службе.

— Следует запросить список — поименно всех тех, кому ведомы подробности прошлого дознания, — вздохнул Керн обреченно. — Обращусь напрямую к старине Рихарду, безо всяких официальных бумажек и лишних свидетелей; пускай отпишет мне обо всем, что знает попечительский отдел.

— Corruptio, — передернул плечами Бруно. — Я всегда знал, что на ней мир держится…

— Да заткнись ты, ради Христа! — в один голос оборвали его Ланц и Райзе; подопечный снова фыркнул, отвернувшись к окну, и Курт с усмешкой качнул головой:

— Нет, Бруно, коррупция — это у тех, кто против нас, а у нас — «применение нестандартных методик дознания»… Стало быть, так, Вальтер, — подытожил он столь решительно и твердо, что на миг почудилось, будто Керн вот-вот вытянется в струнку, поднявшись из-за своего стола. — Вы свяжетесь с главой попечительского отделения, в самом деле, тайно и без шума; я же напишу собственный запрос — в академию. Насколько мне известно, столь подробной информацией о моих связях обладают лишь двое из святого Макария, и обоим я верю, как себе самому, если не более, однако, когда эта самая информация существует в письменном виде, то она уже перестает быть секретной… Если на мой запрос отец Бенедикт ответит «да, существует», то шерстить надо будет тех, кто имеет к этим записям доступ. Кстати сказать, Вальтер, не объясняйте своему приятелю, в чем дело, не вдавайтесь в подробности — просто попросите его перечислить все то, что им известно; особенно уточните — «всё». Если майстер Мюллер не понапрасну занимает место главы кураторской службы, он вас поймет.

— Слушаюсь, — усмехнулся обер-инквизитор, и Курт смешался, неловко кашлянув и опустив голову.

— Прошу прощения… — пробормотал он смущенно, — увлекся…

— Давай, давай, — отмахнулся Керн, глядя на подчиненного, словно на новый витраж в часовне Друденхауса, внезапно появившийся на месте старого неведомо откуда. — Дерзай.

— Да… — все еще с некоторым смятением кивнул он, едва не позабыв, что намеревался высказать еще. — Кроме того, полагаю…

— Уйди с дороги!

Голос, раздавшийся на пороге закрытой двери, прозвучал ожесточенно, упрямо и так громко, что Курт болезненно сморщился, тотчас и безошибочно поняв, что за посетитель отпихнул с пути стража Друденхауса, попытавшегося доложить о его приходе.

Бюргермайстер был зол, бледен и напряжен, и по тому, что в лице его не пребывало и тени печали, столь же бессомненно ясно было и то, что о последних событиях он еще ничего не знает.

— Что вы намерены скрыть от меня, майстер обер-инквизитор? — с порога стребовал бюргермайстер, глядя на того гневно и взыскательно. — Судя по тому, как ваша охрана рвалась обогнать меня и явиться к вам прежде меня самого, вы опасаетесь моего появления; так к чему вы звали меня в Друденхаус, в таком случае, в этакую рань!

— Присядьте, майстер Хальтер.

От спокойного, тихого голоса Керна тот скривился, точно от удара под ребра, и отмахнулся, рубанув ладонью воздух:

— К черту, прости Господи! Мне некогда рассиживаться! Если у вас есть новости о деле, вы могли прислать их с курьером, а если хотите говорить о чем-либо другом — говорите скорее, мне надо быть дома сегодня — сейчас!

— Присядьте, — повторил Керн настойчиво, и бюргермайстер, будто очнувшись, встряхнул головой, отступив на шаг назад.

— Прошу прощения, — выговорил Хальтер с видимым усилием, нервозно отирая лоб ладонью и отводя в сторону взгляд. — Я сегодня не в лучшем расположении духа — проблемы в семье. Понимаю, что они не должны быть помехой моим обязанностям, однако же… Что вам было угодно, майстер Керн?

— Проблемы в семье… — повторил тот безвыразительно, исподволь переглянувшись с подчиненными, и осторожно, словно боясь, что его услышат, перевел дыхание. — Простите за любопытство; какие?

— Это к делу не относится, — нетерпеливо отрезал бюргермайстер и, перехватив взгляд Керна, пожал плечами, недовольно пояснив: — Повздорил с сыном. Бывает. Наутро он в отместку удрал из дому; я как раз намеревался начать поиски, когда прибыл курьер от Друденхауса. Будьте любезны, майстер обер-инквизитор, если дело важное — говорите поскорее, я должен найти сына; жена места себе не находит.

— Конечно, — кивнул тот медленно; по его хмурому, темному взгляду Курт видел, как судорожно Керн подбирает слова, которые необходимо и так не хочется произнести сейчас. — Прошу вас, майстер Хальтер — присядьте.

— Просто скажите, что…

— Сядьте, — не выдержал Курт, в два шага подступив к бюргермайстеру и насильно потянув его за локоть к табурету у стены; тот, оторопевши от подобного панибратства, последовал за направляющей его рукой, едва ли не упав на потертое деревянное сиденье.

— Да что у вас тут происходит, в конце-то концов! — растерянно пробормотал Хальтер, и Курт, увидя во взгляде начальства молчаливую просьбу, мысленно ругнулся. Доверие вышестоящих, как оказалось, было желанным не всегда, и в эту минуту он предпочел бы его избежать.

— Ваш сын найден, — выговорил он почти торопливо, поскорее, стараясь не глядеть бюргермайстеру в глаза, дабы не испугаться того, что увидит в них. — Он убит.

На миг упала тишина — вполне ожидаемая и оттого еще более тяжелая, мутная, словно болотный туман; Хальтер приподнялся, ловя взгляды следователей, и вновь упал на табурет, ошалело хватая воздух ртом.

— То есть… — с усилием выговорили дрожащие губы, — то есть… как — убит?

— Как Кристина Шток, — с прежней безжалостной прямотой отозвался Курт, мысленно решив, что с Керна теперь причитается. — Картина преступления та же, кроме насилия. Тело обнаружено этим утром на пустыре у городской стены.

— Да нет… — с неловкой улыбкой возразил бюргермайстер, — как вы можете с такой уверенностью? вы же его не знаете…

— Майстер Ланц опознал тело, — продолжил Курт, присовокупив к списку своих должников и обоих сослуживцев. — Майстер Райзе определил причину и время смерти. Колото-резаные раны, смерть наступила этой ночью, посему ясно, что дом ваш сын покинул не утром — очевидно, после произошедшей вчера ссоры, которую вы упомянули.

Бюргермайстер сипло выдохнул, покачнувшись, и закрыл лицо ладонями, скорчившись на табурете и почти уткнувшись в колени.

— Два студента, обнаружившие тело, — продолжал Курт негромко, удивляясь собственному спокойствию, — сейчас под нашим наблюдением, в Друденхаусе — во избежание преждевременных слухов. Тело было перевезено тайно, и никто, кроме служащих Конгрегации, в курс дела не посвящен. Вы были приглашены к нам для того, чтобы ответить на вопрос — почему после произошедшего с дочерью Штоков вы не подняли тревогу при исчезновении сына.

— Я хочу его видеть, — уронив руки на колени, произнес Хальтер чуть слышно. — Я хочу видеть тело, я вам не верю. Вы ошиблись, я хочу видеть сам…

— Не хотите, — перебил его Курт убежденно. — Поверьте мне. Не сейчас, иначе вы растеряете остатки здравого смысла, который нам так необходим. Будет лучше для дела, если вы сперва ответите на наши вопросы, а уж после вы вольны делать, что угодно.

— «Лучше для дела»?.. — выдавил тот через силу. — «Лучше для дела»?!. Какое дело, мой сын убит! О каком деле вы говорите! Я хочу видеть его! Я хочу знать!

— Замолчите, — коротко оборвал Курт, и Хальтер осекся, глядя на него с потерянным изумлением. — Поймите, — продолжил он чуть мягче, — что «польза дела» в вашем случае — это наказание виновного. Я сочувствую вашей потере; мы все вам сочувствуем. Потерять своего ребенка — страшно, я это понимаю; однако — это свершилось. Будь вы просто горожанином, вы были бы вправе предаваться терзаниям без оглядки на что бы то ни было, однако же, вы — бюргермайстер, и в ваши обязанности входит избавление Кельна от чудовища, убивающего детей. Вернуть сына вы не сможете, и все, что теперь вам остается — это месть, для чего следует собраться с силами и помочь нам четкими, подробными ответами на наши вопросы. Это — понятно?

— Дайте воды, — попросил бюргермайстер бесцветным, мертвым голосом, и Курт невольно подумал о том, что эти слова в стенах Друденхауса произносятся чаще прочих.

— Держите-ка лучше вот это, — разомкнул, наконец, губы Райзе, подойдя ближе и протянув Хальтеру пузатую фляжку.

Ухватиться за плотные кожаные бока тот смог не с первой попытки, едва не выронив, и приложился надолго, зажмурившись и задержав дыхание; по щекам, когда бюргермайстер выдохнул, потекли слезы — быть может, просто оттого, что во фляжке Райзе было не вино…

— Где тело? — бесцветным, сиплым шепотом проронил бюргермайстер, не глядя ни на кого; Курт вздохнул.

— В подвале Друденхауса. Вы сможете забрать его, как только мы закончим разговор.

— Не представляю, о чем мы можем говорить, — все так же тихо и подавленно произнес Хальтер, не поднимая глаз. — Не знаю, что вы хотите от меня услышать, чем я смогу помочь вам…

Курт искоса бросил взгляд на начальника и сослуживцев; те сидели молча, явно не намереваясь более встревать в беседу, и он вздохнул снова, мысленно кроя всех присутствующих не подобающими доброму христианину словами.

— Прошу простить за столь неотступное и личное вмешательство, — заговорил он, присев напротив бюргермайстера, дабы не возвышаться над ним и не создавать у того ощущения придирчивого допроса, — однако же, вам придется рассказать нам, по какой причине состоялась ваша ссора. Значимым может оказаться все, любая мелочь, ведь вы же понимаете.

— Это в самом деле мелочь. — Хальтер помолчал, глядя на фляжку, что все еще держал в руке, и поднес ее к губам снова, приникнув к горлышку на долгих несколько секунд. — Через два дня у него будет… — бюргермайстер запнулся, подавившись словами, и через силу выдавил: — должен быть… был… день рождения. Он хотел коня в подарок. Я сказал — рано. Слишком дорогой подарок… Вот и все.

— И только?

— Да, и только. Иоганн встал из-за стола, не окончив ужина, крикнул, что я считаю его «малышней» и не принимаю всерьез… Знаете, как это бывает… И ушел в свою комнату.

— Как вы обнаружили его отсутствие?

— Как обнаружил — зашел к нему, разумеется, как я еще мог это обнаружить!

— Успокойтесь.

От того, как холодно прозвучал его голос, Курт едва не перекривился сам; Хальтер выпрямился, вперив в него взор почти ненавидящий, и стиснул фляжку так, что побелели пальцы.

— Не говорите мне о спокойствии, юноша! — прошипел бюргермайстер зло. — Вам не понять, что я испытываю, и попрошу уважать элементарные человеческие чувства!

— Primo, — сумев выдержать пронзающий взгляд бюргермайстера бестрепетно, возразил Курт, — я вам не юноша, а следователь Конгрегации. И прошу не забывать об этом в дальнейшем. Secundo, ваши чувства, как я уже упоминал, в данный момент имеют второстепенное значение, ибо, кроме того, что вы косвенный потерпевший в очередном преступлении, вы — глава этого города, и сейчас должны иметь важность не ваши нервы, а ваши мозги, майстер Хальтер. Кроме чувств отцовских, в вашем арсенале наличествует и чувство долга, по крайней мере, так должно быть.

— По какому праву вы говорите со мной в подобном тоне! — вскинулся бюргермайстер, однако по тому, какой растерянный взгляд бюргермайстер бросил на молчаливого Керна, было ясно, что упомянутый им тон свое действие все же возымел.

— По праву, данному мне Святой Инквизицией, — окончательно осмелев, отрезал Курт; от злости на блюдущее нейтралитет начальство в голосе прорезалась не ожидаемая им от самого себя жесткость. — А кроме того, я не сказал ничего недозволительного или ложного, а также для вас оскорбительного. Соберитесь, и я хочу слышать в ответ на свои вопросы — ваши ответы, а не истерики или нападки. Итак, пропажу мальчика вы обнаружили утром, войдя в его комнату; так?

Хальтер не ответил, продолжая буравить его взглядом; Курт кивнул.

— Так. Стало быть, вы пришли к нему рано. Это ваше обыкновенное поведение — являться в комнату сына ранним утром?

— Я шел примиряться, — наконец, с трудом разомкнул губы бюргермайстер, отведя взгляд в сторону, и приложился к фляге снова, отпив теперь всего глоток. — Мы ссоримся… ссорились нечасто, и я… Словом, я решил предложить ему вроде как сделку — дозволить брать моего жеребца, когда захочет, чтобы учиться владеть седлом, а я подарю ему собственного на двенадцатилетие… подарил бы…

В его горле что-то булькнуло, губы сжались, и Курт поспешно сдвинул брови, вновь приняв строгий облик, не дожидаясь повторных изъявлений горя, каковых снова мог уже не вынести: в одном бюргермайстер был прав — его единственной потерей была смерть родителей в возрасте, уже почти забывшемся, и понять сидящего напротив человека и любого, ему подобного, он не мог, отчего в таких ситуациях ощущал себя несколько не в своей тарелке. Будь Хальтер подозреваемым (вот странность), нужные слова сложились бы сами собою, и чувства были бы иными, но сейчас, в эту минуту, когда говорить надо было всего лишь со свидетелем, испытывались лишь раздражение да еще малая толика злости на собственную нетерпимость, ибо именно разум, к коему он призывал бюргермайстера, как раз и подсказывал, что Хальтер имеет полное право минимум на половину всего, что он наговорил, и что в данной ситуации он достоин похвалы уже за то, что не рвет на себе волосы и не швыряется мебелью…

— Возьмите себя в руки, — порекомендовал Курт, вновь чуть повысив голос. — И отдайте флягу, с вас довольно.

На сей раз Хальтер не возразил ни словом, окончательно ошалев от неожиданной жесткости следователя, и он продолжил поспешно, стараясь не упустить момента, все так же чеканно и почти резко:

— Это случалось ранее? Ваш сын уже был замечен в подобных проявлениях недовольства?

— Убегал ли он раньше? — тускло уточнил бюргермайстер, уже не поднимая глаз, и чуть заметно дернул плечом: — Нет. Никогда. Он мог спрятаться на чердаке или в гостевой комнате, куда обыкновенно мы не заходим, но он никогда не уходил из дома. Поэтому вы и застали меня в столь… взбудораженном состоянии. Именно потому, что я попросту не знал, чего ожидать от такой ситуации, потому, что воображал себе разное, и… Но такого представить не мог…

— Да, — отозвался Курт чуть мягче; тот медленно поднял к нему мертвый взгляд, и подумалось невольно, что именно сейчас стало очевидным сходство между ним и тем мальчиком, на чье тело он смотрел чуть более часу назад — быть может, именно из-за этого омертвелого, погасшего взгляда. — Да, — повторил он уже едва слышно, — так бывает всегда. Что бы ни происходило вокруг, неизменно кажется, что беда никогда коснется тебя самого или твоих ближних. Все напасти — словно что-то далекое и мнимое, как дикие племена варваров, о которых слышишь рассказы, но которых никогда не видел и не увидишь. Даже когда это происходит, все равно не можешь поверить… Да, — кивнул Курт снова, увидев недоверчивое удивление в лице бюргермайстера, — я тоже терял родных, майстер Хальтер, и мне ваши чувства не чужды. Именно потому я и прошу вас взять себя в руки: после, когда горе успокоится, когда остынет и станет ледяной коркой на вашем сердце, единственное, что сумеет этот лед растопить, пусть и отчасти, пусть на время, это мысль о том, что виновник наказан. Не скажете же вы, что это не так? Что вас это не заботит? Что мысль о мести сердце не греет?

— Все, что могу, — со сдавленным хрипом выцедил тот. — Любая помощь. Люди, сведения, деньги — все. Наши дознаватели — неучи, это всем известно, а вы сможете, я знаю. Найдите его. Как угодно. Скажите, что я должен сделать, и вы получите это.

— Сейчас вы можете уйти, более мне от вас ничего не нужно — пока. Если в будущем у меня появятся вопросы…

— Хоть среди ночи, — немедленно отозвался Хальтер на его вопросительный взгляд. — Поднимите меня мертвого, если потребуется, только найдите его. Но — его, ясно? Меня не успокоит кто-то, на ком можно отыграться, мне нужен подлинный виновник.

— Разумеется, — решительно заверил его Курт. — Ведь вы лучше кого бы то ни было знаете, насколько добросовестен в расследованиях Друденхаус.

— Дознание ведете вы, майстер Гессе, ведь так? — перебил бюргермайстер и, не дожидаясь ответа, поднялся, уставясь на Керна требовательно и хмуро. — Если мое слово имеет хоть какую-то значимость в этом городе, я желал бы, чтобы и впредь дело оставалось в его ведении.

— Сукин ты сын, — заметил Керн с тяжелой усмешкой, когда Хальтер покинул комнату, и Курт зло огрызнулся:

— От такого слышу.

— А не излишне ли ты волен стал, сын мой? — поинтересовался обер-инквизитор, не взяв на себя труда даже изобразить хотя бы напускного гнева. — Запретить бы тебе таскаться во всякие злачные непотребища, уж больно скверно они воздействуют на твою неокрепшую душу.

— Запретите, — хмыкнул Курт с откровенной издевкой. — Посмотрим, много ли вы нароете без моих злачных пажитей.

— Не ерепенься, Гессе, — уже серьезно вздохнул Керн. — Как ты только что говорил бюргермайстеру, оставь эмоции и подумай о пользе дела; а для пользы дела наилучшим оказалось именно твое участие в этом разговоре. Мне он выговаривал бы до скончания веков, а Дитриха с Густавом и вовсе слушать бы не стал: тут наше давнее знакомство и сотрудничество как раз имеют худое влияние на ситуацию. Ты же человек сторонний, для него не знакомый, да еще и с определенной репутацией, а кроме того… — Керн помолчал, словно собираясь с решительностью, и медленно договорил: — А кроме того, от твоего ректората, видимо, не зря имеется примечание вверять тебе всякое расследование, на каковое ты обратишь внимание. Есть в тебе, Гессе, необъяснимый талант прижимать людей к стенке. И высказываешь, казалось бы, то же, что все, и никаких особых доводов не прилагаешь, однако же — говорят с тобой, как на духу, и делают, что требуется. Сейчас ты заполучил Хальтера за пять минут, при этом ни одного обвинения в сторону Друденхауса им не было высказано и, убежден, теперь уже не будет. И пожелание его я намерен исполнить, причем с величайшим удовольствием: расследование это — твое от и до. Вперед.

— Ave, Caesar [37]… — пробормотал Курт себе под нос. — Что-то паршивые у меня возникают чувства при такой похвале, — покривился он обреченно, и тот развел руками:

— Уж не обессудь, одаряю, чем могу. А теперь, Гессе, aufer nugas[38]: за работу. Отчет мне немедленно, и не вздыхай с таким видом — мне нужны твои выводы, а также перечень того, что ты сочтешь необходимым сделать. И, уж будь любезен, до того, как славные горожане вынесут ворота Друденхауса, требуя возмездия.

Глава 7

Горожане молчали.

Город пребывал в тишине, словно бы кельнцев истребляла неведомая болезнь, с которой невозможно бороться никакими известными способами, а вовсе не таинственный убийца…

Отчет Курта, более походивший на перечень указов, был принят начальством без единого замечания и прекословия и исполнен в тот же день; как следствие одного из таких указаний, на стены домов сейчас развешивали листы с призывом, оглашаемым вслух для каждого, не владеющего наукой чтения: «Denk an Ausgangsverbot![39]». Под этой строчкой, выведенной попросту гигантскими буквами, разъяснялось, что всякий ребенок любого положения, невзирая на звание родителей и прочая, находящийся на улицах Кельна при наступлении сумерек в одиночестве, будет задержан и препровожден в отчий дом под присмотром (с последующим внушением упомянутым родителям), либо же «будут предприняты иные действия ввиду сопутствующих обстоятельств». Что означало последнее, даже Керн представлял себе с некоторым трудом, однако сия смутная формулировка оставляла свободу действий на всякий, как выразился Бруно, пожарный случай. Вторым распоряжением, рекомендованным Куртом, был указ о том, что всякий горожанин обязан с наступлением темноты вывешивать у двери в свое жилище фонарь, масла в котором будет довольно для того, чтобы горел он всю ночь до рассвета; те, чьи доходы не позволяли им издержаться на подобное весьма затратное дело, должны были обратиться с соответствующим прошением к бюргермайстеру, каковой и выдаст все необходимое лично в руки нуждающемуся.

Руководительство Друденхауса во всем происходящем принялось безропотно во всех смыслах: к удивлению его служителей, ни одного голоса в обвинение не прозвучало, никто также не стал упоминать о том, что события в городе по сю пору не обзавелись никакими приметами чего-либо потустороннего, и расследование вести должен бы магистрат. Город затаился — так мог бы сказать некто, желающий составить отчет о настроениях в Кельне. Собственно, некто так и сказал; точнее — написал, когда по всем агентам влияния и надзора был брошен клич «обрисовать ситуацию». Значимее всего оказалась память горожан о прошлом деле, завершенном этим летом: как и предполагал Керн, с таким шиком и шумом проведенное дознание создало недавнему новичку определенную репутацию, и жители терпеливо и с надеждой ожидали от него и теперь столь же верных действий. У самого же дознавателя Гессе складывалось чувство, что толпа, незримая, но вместе с тем явная, окружила две башни Друденхауса непроницаемым кольцом, молча и пристально глядя на его окна и встречая всякого выходящего вопрошающим, взыскательным взглядом — без укоризны, но с нетерпением…

Во всем прочем за несколько часов, прошедших с той минуты, как у городской стены было найдено бездыханное тело, не изменилось ничего: по-прежнему не было ни подозрений, ни версий. С благословения бюргермайстера, данного сквозь зубы и при бешеном сопротивлении его жены, Райзе обследовал тело мальчика вдоль и поперек, снаружи и изнутри, однако нового это не дало — кроме прежней уверенности в том, что убийство совершилось где-то в ином месте, на руках у следователей не было ничего. Улицы в поисках пятен крови либо прочих следов смертоубийства исследовались сейчас скрупулезно и пристально, осматривался каждый уголок, однако и эти меры пока не принесли плодов, хотя обшаривалось без преувеличения все, включая даже и старые кварталы. Людей из магистрата или Друденхауса туда, разумеется, не было послано, однако Финк и его приятели проделывали эту работу с тщанием и упорством, ни словом не упомянув тот факт, что все их неприятности, по большому счету, проистекают лишь из того, что некто решил напакостить Конгрегации либо же майстеру инквизитору Гессе лично. Сам Курт подозревал, что о таких тонкостях дела Финк попросту не распространялся; отчего? — это сейчас было неважным.

Важным был вывод, сделанный всеми обитателями Друденхауса без исключения, вывод четкий, несомненный, однако неутешительный: убийство свершилось в одном из домов города.

— В том же, где содержали Кристину Шток? — предположил Бруно, когда иссяк поток гневных и не вполне приличных слов из уст господ дознавателей, и Курт скривился.

— Возможно.

— Зачем? Почему не зарезать прямо там, у стены? Кляп в рот — и шинкуй в свое удовольствие, в такой ранний час там пустыня.

— В некоторых ритуалах крик жертвы тоже имеет значение, — откликнулся Курт со вздохом. — Если взять за основу твое предположение о том, что все это — не просто так. Или… Густав, все органы на месте?

— До последнего потрошка, — кивнул тот хмуро. — Крови, как я уже упоминал, истекло много, и подле тела ее не было — может статься, это? Нацедить ее можно, конечно, и прямо на улице, однако — для чего ковыряться с бутылочками и мисочками в темноте, если можно с комфортом собрать ее в нарочно оснащенной комнате… После того, как изрезали тело, уже сложно понять, была ли какая-то из ран предназначена именно для этой процедуры.

— Все это весьма любопытно, — оборвал его Курт, — однако вопрос остается неразрешенным: что с этим делать? Устраивать облавы по домам? Даже если допустить, что в сообщничестве с магистратом мы сумеем обойти все жилища… в свете последних событий, полагаю, горожане займут нашу сторону и не станут особенно препятствовать нам или возмущаться… Так вот — не окажется ли это бессмысленным? За прошедшие полночи и день кровь можно было оттереть так, что не найти теперь ни пятнышка, и вычислить среди множества прячущих глаза и нервничающих от нашего присутствия добропорядочных жителей того единственного или двоих, кто нервничает вполне оправданно…

— Что-то сомневаюсь я, — вновь вмешался Бруно, — что эти ребята будут психовать. Скорее, пригласят вас к обеду и совместному молебствию — совершенно хладнокровно.

— Тем более.

— Осмотрен еще не весь город, — без особенной уверенности возразил Ланц, и Курт скривился:

— Брось, Дитрих. Ничего они не отыщут, ты и сам это отлично осознаешь. Самые потаенные закоулки обследовали в первую очередь, и я бы не надеялся на то, что огромная лужа крови обнаружится напротив дверей какой-нибудь булочной лавки. Иоганна Хальтера убили в доме. Это бесспорно.

— К чему ты клонишь? — устало вздохнул Ланц. — Я вижу, что у тебя родилась мысль; так говори, абориген, не тяни жилы.

— Да, мысль есть, — согласился он тихо. — Старику я этого еще не высказывал — для начала хотел посоветоваться с вами…

— Ты никогда не советуешься, академист, — оборвал его Райзе. — Ты уламываешь и навязываешь свои идеи. Не томи; что за мысли у тебя?

— А мысль, Густав, у меня такая: вернее всего — мы с этим делом не справимся.

— Excellenter[40], — покривился тот с невеселой усмешкой. — Это ты обрадовал.

— Не справимся, — продолжил Курт наставительно, — без помощи. Я полагаю, самое время воспользоваться некоторыми достоинствами Конгрегации, а именно — нам нужен expertus с вполне определенными способностями: умением чувствовать смерть. Если никого из вас не посетила иная, более дельная мысль, я отправляюсь к старику; полагаю, Керн согласится с моей идеей. Людей, обладающих подобным даром, в Конгрегации не сказать, чтоб уж очень много, однако же — вполне довольно; насколько мне известно, эта способность едва ли не самая часто встречающаяся, а стало быть — долго разыскивать такого не придется, и наша помощь прибудет вскоре. Возможно, уже послезавтра, если запрос отправить прямо сейчас. Тому, кто нам нужен, будет достаточно всего лишь пройтись по городу, и к концу дня мы узнаем, за стенами какого из домов недавно была загублена жизнь.

— Что называется — новое поколение, — нарочито недовольно буркнул Ланц. — Я о подобном шаге не подумал: мы в наше время работали сами, мозгом.

— «Ф нафе фремя»… — передразнил Курт со старческим шепелявеньем. — Наверняка и малефики у вас разбегались, как тараканы… Я не имею ничего против «старых добрых» методов, Дитрих; если твой мозг может породить что-то — я готов со смирением и кротостью принять твои светлые идеи.

— Распустился, — заметил Ланц со вздохом и, посерьезнев, кивнул: — Все верно, мысль дельная. И, увы, лично мне ничего более в голову не идет.

— А таких, как Майнц, нет? — вклинился Бруно, пояснив в ответ на вопросительный взгляд: — Профессор Майнц, если верить его «Житию», был способен определить в самом человеке то, что ты намерен найти в доме. Совершённое им убийство. Таких специалистов у нас нет?

— Убежден, такие существуют, — одними губами улыбнулся Курт, — однако уже в этих стенах его заклинит: на каждом из нас крови предостаточно. Сомневаюсь, что и добрые горожане в своей жизни блюли христианскую заповедь незлобия: второй раз такого специалиста перекорежит в казармах магистрата или в присутствии exsecutor’а Друденхауса, или при взгляде на какого-нибудь торгаша, которому посчастливилось отбиться от разбойников в пути, или в студенческом общежитии — не тебе объяснять, что чаще всего свои проблемы эти добрые парни разрешают вовсе не мордобоем. Ощутить столь тонкие материи, как давность произошедшего, такие люди чаще всего не могут, а вот те, кто чувствуют смерть, увязанную не с человеком, а с местом, на это способны. Почему? Бог их знает. Но так есть. Проблема в другом: такой expertus слышит просто смерть как таковую — гибель всего, что мозгом совершеннее мыши, ощущается им как насильственная кончина живого существа, посему, если кто-то удушил в своем доме надоевшую ему собаку, он скажет нам, что там произошло убийство. Наше дело — упорядочить его выводы.

— Нет в мире совершенства, — вздохнул Бруно с напускной тоскливостью, и Курт раздраженно покривился, едва сдержав себя, чтоб не отмахнуться от подопечного, как от назойливой мухи.

— Весело? — осведомился он пасмурно. — Посмейся, покуда мы подождем следующего трупа. Без expertus’а мы ничего не можем, а это означает, что два дня Друденхаус будет бездействовать, а что из этого следует? Из этого следует, что на нас посыплются такие проклятья, каковых удостаивались не всякие сжигаемые в этом городе… Этой ночью навещу снова «Кревинкель»; вдруг что-то пришло со свалки…

Ответом ему были три скептических взгляда, и, как оказалось впоследствии, не напрасно: Бюшель был радушен, бывшие соратники по ремеслу — приветливы, Финк искренне признателен, однако новостей не было узнано никаких. Просто развернуться тут же и уйти, не получив требуемого, было нельзя, и Курт, изображая рассеянное веселье, принужден был просидеть в кислой духоте подвальчика почти до самого утра, отвечая на желание всякого, жаждущего попотчевать избавителя их товарища за свой счет.

Возвращался майстер инквизитор засветло, чуть пошатываясь и страстно желая прополоскать рот мылом, дабы смыть с языка омерзительный привкус пойла, загадочный генезис и формулу коего он так и не сумел классифицировать. Отчитавшись начальству, Курт ушел в одну из пустующих комнат и уже через минуту погрузился в тяжелый, беспробудный сон.

***

— Блондинка, маленькая, голая.

Голос Ланца вторгся в мир его сонного разума резко и беспардонно, вырвав из мутных грез; привстав на локте, Курт с усилием разлепил глаза и попытался осознать услышанное.

— Где? — уточнил он, наконец; сослуживец рассмеялся, хлопнув его по плечу и едва не сбросив со скамьи на пол:

— Ага, жизнь еще теплится — упоминание о девке все еще способно тебя разбудить… Радуйся. Нашли твою соблазнительницу.

— Где? — повторил Курт, рывком усевшись; Ланц понурился, присев рядом, и кивнул куда-то за окно, неопределенно махнув рукой.

— В Мекенхайме[41]. Местные крестьяне выловили в реке труп голой девчонки, блондинки лет примерно семнадцати. Руки были связаны, посему местный священник порассудил, что это отменяет версию самоубийства, так что прикопали ее по всей чести — с отпеванием и на освященной земле. Наш человек вскрыл могилу, само собой, повергнув в ужас всю деревню подобным рвением… Трупик уже довольно попорченный — сам понимаешь, рыбки да червячки; однако же — все особые приметы наличествуют. Она.

— Вот зараза… — пробормотал Курт, тяжело уронив голову на руки и потирая глаза ладонями.

— Что тебе не по нраву? Девчонку нашли, в чем дело?

— Ничего неожиданного, конечно, — вздохнул он тоскливо, — однако, я все же надеялся, что найдут живой…

— … и с уже подписанным признанием, — докончил Ланц. — Брось, абориген, и это результат — хотя бы в том, что, кроме слов сомнительных личностей, явилось вполне вещественное свидетельство ее существования. Уже что-то. Еще мы знаем, что, кем бы ни была она сама, нанятым ли агентом или добровольной помощницей, те, на кого она работала, к ней теплых чувств уж точно не испытывали и дружелюбием не отличались.

— У вас ведь есть описание, — хрипло со сна встрял Бруно, тоже примостившийся вчера на соседней скамье, с хрустом потягиваясь; Ланц покривил губы в усмешке.

— Гляди-ка, проснулся… И какие выводы следуют из твоей мудрой мысли?

— Когда надо было узнать, кто я такой, это было сделано за три дня, — пояснил подопечный сквозь зевок. — В чем сейчас проблема?

— У меня было не только твое описание, — возразил Курт со вздохом. — У меня было твое имя — пусть и предполагаемое, примерный возраст, примерный род занятий — хотя бы и по моим предположениям, у меня были и другие догадки. А кроме того, ты уже был в розыске, причем и по нашей линии тоже, вот в чем разница, потому и узнали — ты неправ, не за три, за один день… А сейчас у нас нет ничего. Внешность, приблизительный возраст — и все. Узнать о ней что-то можно, лишь если нам сильно посчастливится. Или когда отыщем ее приятелей. Предлагаю уповать на это.

— Optimista, — хмыкнул сослуживец угрюмо. — Еще новостей подкинуть?

Курт, нахмурясь, переглянулся с подопечным и, снова переведя взгляд на Ланца, осторожно осведомился:

— Хороших или плохих?

— А это уж ты сам решишь. Знаешь ли, все в этом мире относительно, абориген — худа без добра нет, и самое скверное может оказаться на поверку чем-то весьма неплохим, равно как и…

— Дитрих!

— Да, — встряхнул головой Ланц, согнав улыбку с лица, и вздохнул уже серьезно: — Пришел ответ на запрос Керна его приятелю в попечительском отделе. И на твой — в ректорат академии. Если верить Рихарду Мюллеру, кураторам неизвестны доскональности прошлого дознания; лишь то, что им было предоставлено в качестве отчетов, то есть, собственно обвинение осужденным, имена, факт твоего внедрения к ним и участие руководства академии в их аресте. Всё. О твоем незаконопослушном приятеле никому не ведомо.

— Если верить Рихарду Мюллеру, — повторил Курт с нажимом; Ланц усмехнулся:

— Знаешь, я бы скорее усомнился в беспорочности нашего старика или себя самого, нежели этого реликта Конгрегации — вот уж кто Domini canus canis[42] без шуток. Свирепый, верный и нещадный. И, поверь, если где-то кому-то в попечительском отделе известно о твоих связях с кельнскими шайками в прошедшем дознании, то информация эта пришла путями окольными, и Мюллер об этом в самом деле не знает.

— Пусть так; а что академия?

— В святом Макарии, — продолжил Ланц со вздохом, — также полная пустота. Факт участия в деле Вернера Хаупта по прозвищу Финк известен ректору отцу Бенедикту и кардиналу Сфорца, и никаких документов, в коих были бы изложены эти сведения, не существует. Выводы, абориген, делай сам.

Курт промолчал, неспешно поднявшись и прошагав к узкому окну, сквозь мутный пузырь которого тянуло холодом; остановился, прислонившись лбом к ледяному камню.

Выводы были просты и не слишком утешительны. Вывод первый оставлял необходимость признать двоедушными высшие чины академии святого Макария, чего он не мог допустить так же наверняка, как невозможно было вообразить себе, что небеса в одно прекрасное время станут янтарно-зелеными, и по ним запляшут синие в клетку демонята. Вся новая Конгрегация, вся ее относительная свобода от Рима и его установлений, вся с каждым годом утверждающаяся суверенность Германии вообще — зиждились на этой самой академии, на этих людях; все это и было создано ими и лишь ими поддерживалось, посему ничего, что могло бы пустить трещину в этом фундаменте, никто из них не совершил бы. Главы кураторского отделения Курт не видел ни разу, не знал его вовсе, однако, если судить по тому, что он успел узнать о Рихарде Мюллере от Керна, предположения о его возможном двурушничестве также неосновательны.

Второй же вывод предполагал то, что уже было высказано им Финку, а именно — в деле замешан кто-то из его знакомых, а если говорить вернее — этот кто-то из его шайки, из его приближенных, ибо о факте недавнего сотрудничества с Куртом знали лишь его люди, и более никто.

— Стало быть, так, — произнес он, наконец, отойдя от окна и усевшись снова на скамью, зябко потирая ладони. — Conclusio[43]. В среде уличных подонков есть купленный либо каким иным образом полученный к сотрудничеству человек, который предоставил преступникам необходимую информацию.

— Почему не «преступнику»? — уточнил Бруно; Курт кивнул, словно желая показать, что вопроса этого ожидал.

— Потому, что кто-то же завалил, ignoscet mihi dictio[44], нашу Далилу далеко вне пределов Кельна? — пояснил Курт с усталым сарказмом. — Одно это говорит вполне логично об участии как минимум двоих. Здесь действуют несколько рук, и происходящее именуется громким словом «заговор»…

— Опять, — мрачно вздохнул подопечный, и Курт кивнул снова:

— Да, опять.

— Везет тебе на заговоры, как покойнику на мух.

— И это тоже нельзя упускать из внимания, — согласился он серьезно. — Вполне можно допустить, что некто желает скомпрометировать Конгрегацию, используя меня лично. Для того, чтобы показать Конгрегацию в невыгодном свете, теперь достаточно будет упомянуть, как при первом моем деле погиб мой главный свидетель, барон, пусть и невысокого полета, как завершение второго дела ознаменовалось казнью кельнского архиепископа, герцога и графини — на сей раз уже солидные особы… и в довесок к этому — дело о гибели детей видных горожан (по их задумке) должно развалиться, оставив после себя упадок и признание моей (и Друденхауса, а ergo — и Конгрегации) несостоятельности. Если дело повернуть упомянутым мною образом, Император может решить, что ему не нужно сотрудничество с теми, кто развлекается уничтожением баронов и герцогов, и тогда он отвернется от нас. Сказать по чести, я затрудняюсь решить, кого он изберет в союзники, встань мы с его родовитыми подданными, так сказать, по разные стороны реки…

— Словом, — невесело подытожил Бруно, — так ли, этак ли, а предатель среди своих все равно есть — кто-то, кто именно тебя выбрал оружием для того, чтобы накрутить Инквизиции хвост. Это ты хочешь сказать?

— Я это уже сказал. Это — что касается «преступников». Дальше. Исполнившую свою работу дамочку убрали сразу же. Что же до человека в рядах уличной братии, то за последние недели две никто из них не погиб — никак, ни на ноже своего же, ни на виселице, ни захлебнувшись, ни поперхнувшись, ни от старости или как-либо еще, однако же, я сомневаюсь, что это — от их внезапно взыгравшего человеколюбия.

— И что это означает? — насупился подопечный. — Что его работа еще не выполнена?

— Он еще нужен — следить за ходом дела изнутри; Финк ведь не может молчать в ответ на вопрос «ну, как там?», который ему не могут не задавать его дружки по «Кревинкелю». Это — явная причина, но я вполне допускаю, что резонов для продления ему жизни может быть еще множество, причем, нам не ведомых и еще не понятных.

— Самый главный вопрос, абориген, — тихо встрял Ланц, — состоит вот в чем: будут ли еще убийства?

— А тебе нужен ли мой ответ? — так же негромко откликнулся Курт, и тот со вздохом опустил голову. — Разумеется, будут. Неизмеримые потоки дерьма лишь только омывают порог Друденхауса и пока еще не захлестывают окна, плеща нам в морды, а им необходимо именно это.

— Доходчиво, — криво ухмыльнулся Ланц. — И что мы будем с этим делать? Если следовать твоей гипотезе, закономерность избрания жертв нехитра: дети обеспеченных родителей, от которых зависит благосостояние и stabilitas Кельна. Ледовщик, бюргермайстер… Кто еще может оказаться под прицелом? Профессора университета? Очередной делец?

— Кстати сказать, у бюргермайстера осталась еще дочь двенадцати лет, — вновь подал голос Бруно, и сослуживец кивнул:

— Тоже нельзя исключать. Вот это был бы удар так удар.

— Еще два момента, — оборвал его Курт, задумчиво глядя на ладонь и разглаживая скрипящую кожу перчатки. — Первое — возраст детей; убитым около одиннадцати. Случайность или закономерность? Обоим детям Хальтера примерно столько же, однако у ледовщика есть семнадцатилетний сын, к коему, кстати сказать, перейдет его дело, когда настанет время. Не логичнее ли было убить именно его? Да, сейчас Шток в некоторой потерянности, отчего торговля его весьма пострадала; однако вскоре оклемается, либо же старший сын возьмет дело в свои руки — и оно вновь пойдет. Почему младший, если цель и в самом деле та, что мы рассматриваем? Двое детей, оба одиннадцати лет… Почему?

— Будь это убийца-одиночка, я бы предположил физическую слабость (или, к примеру, женщина), либо извращение. В нашем же случае — не знаю. Замечу только, что statistica пока невозможна, двое убитых — не показатель. Сейчас я на твой вопрос ответить не готов, тем не менее, абориген, мысль стоит того, чтобы о ней подумать. Что на второе?

— На второе — задача: что нам делать для предотвращения очередной смерти. Наивно было бы полагать, что введение комендантского часа спасет ситуацию; но не можем же мы приставить охрану к каждому ребенку всех более-менее преуспевающих кельнцев.

— А вот на это, — развел руками Ланц, — мне и вовсе ответить нечего. Как быть? Раскрывать дело. Более мне нечего предложить.

— Если ваши высокоинквизиторства соизволят склонить свой слух к недостойным потугам разума подневольного и смиренного смертного, — вновь заговорил подопечный тоном, от которого Курт болезненно поморщился, — я бы озвучил некую пришедшую мне в голову мысль…

— Бруно! — не выдержал он и, прикрыв глаза, перевел дыхание, понизив голос: — Ради Бога, по делу. Что?

— Я вот о чем, — посерьезнел подопечный, нерешительно передернув плечами. — Ты начал об этом говорить, но до конца не дошел — скромность, может, загрызла, не знаю; хотя, по-моему, этого исключить нельзя…

— Хоффмайер! — рявкнул Ланц, и тот покривился, договорив на одном дыхании:

— Вся эта история может оказаться и местью тебе лично; только тебе. Ты знаешь, чьей.

На вопросительный взгляд старшего сослуживца Курт не ответил; минута прошла в тишине, и, не дождавшись на свои слова отклика, Бруно продолжил, осторожно подбирая слова:

— История схожа. Снова дело, в которое тебя втянули и которое должно окончиться для тебя дурно. Замечу — я нисколько не удивлюсь, если в итоге доказательства снова соберутся вокруг этого Финка, и ты будешь тем, кто сознательно отмазал приятеля от казни по старой дружбе, либо же — ты и окажешься убийцей детей. Просто подумай, и ты сам увидишь знакомый почерк. Он на свободе, и убежден, что жив-здоров, а кроме того — не может не знать, что и ты тоже выжил и продолжаешь службу; как думаешь, он так и оставит тебя в покое? Рано или поздно Каспар… или как там его на самом деле… объявится снова, и почему не сейчас? Почему не отомстить тебе за то, что ты имел наглость выжить? А возможно, это и вовсе рука одного из Пап. Крестьянским тайным сообществам столь же выгодно падение германской Инквизиции, как и Авиньону, да даже и Ватикан, я думаю, особенно горевать не станет. И даже та, первая ваша встреча с ним — не была ли и она тоже частью большого сговора между ними и Церковью?

— А вот об этом, — тихо отозвался Курт, наконец, — лучше слишком пространно не рассуждать. Особенно вслух.

— Стало быть — тебе об этом известно?

— Мне известно, что однажды я не напрасно подобрал в глухой деревне некоего студента-недоучку, — безвыразительно улыбнулся Курт, тут же вновь посерьезнев. — Ты сейчас высказал информацию, предназначенную для закрытого обсуждения, Бруно, информацию, которая не существует даже в виде отчетов или записок, даже с пометкой «absolute clam»[45].

— Допустим, — вклинился Ланц негромко, — сам факт того, что все сколь-нибудь влиятельные организации, ломающие бытующий сейчас порядок, связаны с сам знаешь кем — это не секрет для любого мало-мальски внимательного обладателя умственных способностей как таковых; секретом, я так понимаю, являются известные тебе имена и люди. Я верно понял ситуацию?

— Вполне, — вздохнул Курт невесело, глядя мимо сослуживца в стену и вновь ощущая, как ноют ладони позабытой, мнимой болью. — Хотя, с твоей привычкой шарить в чужих бумагах, не представляю, что для тебя может являться тайной; докатишься до того, что однажды тебя уберут от греха подальше.

— Если Конгрегация прикажет, — криво ухмыльнулся Ланц, — готов свою жизнь положить на ее алтарь; а перед смертью хоть будет что вспомнить… А теперь, абориген, нешуточно. То, что сказал Хоффмайер — это имеет право на допущение? Все происходящее впрямь может являться отзвуками твоих прежних дознаний? Подумай хорошенько — никто, кроме тебя, этого вернее сказать не сможет.

— Все возможно. Я не готов утверждать такое с убежденностью, однако… Он прав — почерк знакомый, и вполне возможно, что все это — лишь чтобы скомпрометировать меня и только меня. Это можно иметь в виду, и я, наверное, даже обсужу это со стариком, однако же — больших изменений в наши действия и ожидания это не привнесет: так ли, иначе ли, а мой провал — наш провал, de facto, и в итоге — под ударом Конгрегация в целом. Собственно, это остается так, даже если все мы впали в панику, если ни одна из высказанных версий не верна, и все это — обычные убийства, быть может, даже не имеющие потусторонних причин. В деле мы увязли по самые уши, посему, хоть вывернись, а раскрыть его надо, иначе упомянутые мною реки дерьма хлынут по коридорам Друденхауса потоком полноводным и могучим.

Глава 8

Воскресный день, начавшийся столь полуприятным образом, прошел в полном согласии с заветами Церкви — в совершеннейшем отвлечении от земных дел, ибо, невзирая на последние новости, ничего существенного, что могло бы сдвинуть упомянутые дела с мертвой точки, по-прежнему не виделось. Полагалось отвлечься также и от забот, однако это уже было свыше сил человеческих, посему, проходя за какой-либо надобностью по коридорам Друденхауса, господин следователь имел возможность лицезреть хмурые, глуповато-задумчивые лики сослуживцев, осиянные незримым светом чистого, как белый лист, разума, не замутненного и тенью мысли, осознавая, что и сам сейчас глядится не лучшим образом. К концу дня, когда гулкие каменные стены, мрачные физиономии и притихшая стража стали вызывать откровенное раздражение, Курт, на все плюнув, попросту направился домой; ожидать прибытия запрошенного специалиста либо, что было менее вероятно, дельных мыслей, можно было и там, валяясь на кровати в снимаемой им узкой комнате и от нечего делать жуя крендель, испеченный радушной хозяйкой. Назойливая участливость ее очаровательной племянницы сегодня была непреклонно отвергнута, хотя, конечно, это и был бы не самый худший способ убить время; однако же до темноты оставалось всего ничего, а посему полагалось как следует выспаться — невзирая на брюзжание Керна, в довольно нелестных выражениях отмечавшего всю тщетность его попыток, Курт намеревался этим вечером вновь посетить гостеприимные стены «Кревинкеля».

Прошлой ночью, не дождавшись от Бюшеля даже намека в ответ на свои осторожные вопросы, он между делом, всем своим видом живописуя полнейшее сострадание, вскользь упомянул о том, что бюргермайстер уже готовит людей для набега на свалку у стен Кельна, решив, пусть и не покарав подлинного убийцу, но зато показав, кто в городе хозяин, заодно утешить душу. Разумеется, заметил он с тяжким вздохом, Хальтера можно было бы отвратить от этой идеи, если б от обитателей самовольных поселений обнаружился вдруг хоть какой-то прок — к примеру, полезная информация… Курт надеялся, что его угроза возымеет свое действие, и сегодня Бюшель предоставит ему хоть что-то; в том, что любое событие, совершившееся на свалке у стен города, не могло пройти незамеченным для копошащейся там живности различных полов и занятий, он не сомневался и тихо бесился оттого, что выжидание и пустые разговоры — единственное, что дает призрачную надежду узнать хоть что-то. Для себя Курт решил, что более не переступит порога «Кревинкеля» без крайней необходимости, если этим вечером не услышит от держателя этой конуры чего-либо стоящего — посещения сего злачного заведения были довольно вредоносными как для здоровья телесного, сказываясь головной болью поутру, так и для состояния психического, выливаясь в самобичевание по причине бесплодно истраченного времени.

***

Бруно отыскал его в двух улицах от Друденхауса; вид у него был мрачновато-настороженный, всклокоченный и потусторонний, из чего и менее дотошный следователь с уверенностью заключил бы, что подопечный был разбужен недавно и без церемоний. Подрагивая на предутреннем октябрьском ветру, тот сообщил, что Курта требуют в Друденхаус — незамедлительно и без отговорок; причины столь невероятной спешности помощнику названы не были, однако же, навряд ли майстер обер-инквизитор мог призвать своего подчиненного к четырем часам утра лишь ради совместного молебствия о благополучном исходе дознания.

Керн вообще был весьма далек от благочестиво-молитвенного настроения, и отповедь, встретившая Курта на пороге его рабочей комнаты, будучи в чем-то традиционной и привычной, сегодня отличалась большей горячностью и искренностью. Его ночные походы были упомянуты вновь, теперь уж в столь неприкрыто разгромной манере, что Курт невольно поморщился.

— И какого же хрена, — тут же повысил голос Керн, привстав с места, — ты кривишься на меня, точно на мерзлое дерьмо, дозволь узнать? Весь Друденхаус, все магистратские солдаты, видящие тебя каждый вечер на улицах, вскоре будут знать, где и с кем ты увеселяешься по ночам!

— Отчего-то сдается мне, что сей прискорбный факт — не их собачье дело, — заметил он ровно, и начальственный голос перешел в придушенный крик:

— Это мое собачье дело, Гессе! Я рассчитывал, что твои отлучки принесут хоть какие-то плоды, я терпел долго…

— Три дня, — возразил Курт, приподняв руку, и, с интересом взглянув на непристойно чумазые после «Кревинкеля» ногти, покривился снова, ощущая себя без привычных перчаток, как без кожи. — Срок, конечно, в своем роде символический, тем паче для обер-инквизитора, однако же…

— Довольно, — сорвавшись уже на шипение, оборвал его Керн. — Не забывайся, Гессе, или я отстраню тебя от дознания вовсе; осознал мою мысль?

— Мне теперь же передать дела Дитриху? — с невиннейшим смирением в голосе уточнил он, и начальствующий взор вперился в него крепко, остро, словно пыточный крюк, а голос вновь опустился до обыкновенного чуть повышенного тона, слышанного уже не раз прежде.

— Не испугался, — подытожил Керн, глядя на подчиненного сквозь прищур оценивающе. — Стало быть, есть чем отбиваться; так?..

— Есть, — уже серьезно кивнул Курт. — Это не слишком много, добавляет тайн, однако же, вместе с тем и проясняет кое-что в нашем деле. Могу отчитаться теперь же, если вы не желаете вначале завершить с тем, для чего я был вызван.

— Это подождет. Попутно и выясним, сколь основательны мои подозрения… — уже тихо, почти обреченно возразил Керн, снова садясь к столу и указуя на табурет напротив. — Я слушаю, Гессе.

— Как скажете, — пожал плечами Курт, придвинув табурет ногой и усевшись. — Постараюсь кратко… На свалке за стенами, где произошло первое убийство, обитают те, кто и прежде не пребывал в гармонии с законом, но когда-то жил в Кельне, а значит — общался и с посетителями «Кревинкеля» также…

— А теперь то, чего я не знаю, — поторопил его Керн; он недовольно покривился.

— Я лишь хотел напомнить немаловажную деталь, Вальтер… Так вот, исподволь я попытался узнать у хозяина, не сносится ли он с кем-либо из них сейчас, а если да — то не видел ли, не слышал ли кто из них чего-либо странного в ту ночь. Сегодня, наконец, на мой, скажем так, запрос пришел ответ: да, той ночью неподалеку от места преступления был кое-кто из этой среды, и — да, он видел и слышал кое-что.

— Что-то твои приятели подозрительно ревностно взялись за дело, — хмуро заметил тот, и Курт мимолетно усмехнулся.

— Ничего подозрительного. Я сообщил Бюшелю, хозяину этой дыры, что бюргермайстер намерен сравнять свалку с землей в ближайшие дни, и обещал его отговорить, если мне дадут хоть какую-то информацию.

— Что-то я ни о каких планах на этот счет не слышал.

Курт пожал плечами.

— Но сведения я же получил?

— Ясно… И?

— Ergo, — кивнул он, посерьезнев. — Некто рассказал, что ночью на свалке он видел фигуры нескольких людей; не двоих, не троих даже, а — нескольких. Первое мое предположение верно: это не одиночка. Двое из них были — низкорослое нечто, которое мой источник счел за девчонку, и человек, сидящий на земле чуть в сторонке, вперившись в колени лицом, словно пьяный. Девчонку, к слову замечу, никто не удерживал и рук не выламывал. Id est[46], сие были — наша соблазнительница и Финк.

— Иными словами, Гессе, ты нашел прямого свидетеля убийства Кристины Шток, — подытожил Керн тихо, и он вздохнул:

— Не совсем так. Этот человек видел несколько фигур, стоящих кружком подле свечей или светильников, а также слышал кое-что; однако же, близ происходящего там он не задержался более полуминуты, посему…

— Не томи, — поторопил Керн почти угрожающе. — Что он там слышал, твой человек?

— Музыку. — Курт сделал паузу, пытаясь понять, почему в лице начальства не проскользнуло ни тени удивления, лишь раздражение и словно бы обреченность, точно тот услышал новость невеселую, быть может, даже крайне скверную, однако ж, не неожиданную. — О музыке, которая пригрезилась ему в пьяном бреде той ночью, мне говорил и Финк, когда я пытался заставить его припомнить хоть что-то. «Как пастушья дудка» — сказал он; человек же со свалки, в прошлом уличный музыкант, выразился однозначно: флейта… Смотрю, Вальтер, вы не удивлены, — завершил он даже не вопрошающе; Керн поморщился, мотнув головой:

— Дальше.

Спорить Курт не стал; что бы ни было известно майстеру обер-инквизитору, это будет высказано рано или поздно — за Керном не водилось дурного обыкновения таить от подчиненных сведения и выводы.

— Далее, — послушно кивнул он, — следует отметить причину, по которой обитатель свалки, по характеру любопытный, как отмечает владелец «Кревинкеля», не задержался подле них и не постарался рассмотреть все подробнее, не предпринял попытки преподать урок чужакам, хозяйничающим во владениях, в кои кому попало вход воспрещен. А помешал ему — страх. Те люди не выглядели опасными, они не были вооружены, насколько возможно было рассмотреть, но все же подле них, по уверениям моего свидетеля, было страшно. Это лишь эмоция, однако (по его словам) там творилось «нечто дьявольское». Не знаю, следует ли воспринимать сие выражение всерьез…

— Боюсь, следует, — вздохнул Керн хмуро, и он умолк, поняв, что сейчас услышит то, ради чего подопечный был поднят с постели посреди ночи и отправлен на поиски ведущего дознание следователя. На упомянутого подопечного, все это время безгласно простоявшего у двери (очевидно, полагаясь на то, что о нем забыли, и опасаясь при первом же звуке быть выдворенным прочь) тот взглянул искоса, точно оценивая, и невесело покривил в ухмылке измятые морщинами губы. — Можешь дышать, Хоффмайер; не выгоню… Следует принимать это со всею серьезностью, Гессе, — повторил он уже нешуточно, вновь обратясь к подчиненному. — И сейчас поясню, по какой причине. Покуда ты беседовал со своими свидетелями, у нас образовался еще один, и надо признать, что это — благодаря твоей идее комендантского часа; случись то, что случилось, днем ранее — и никто не проявил бы интереса.

— И как тут прежде без тебя хоть кого-то ловили… — едва слышно пробормотал Бруно, и Керн нахмурился:

— Я дозволил дышать, но не трепаться, Хоффмайер. Уж коль скоро ты решил постигать основы следовательской службы, осваивай и умение вести себя в присутствии старшего. Если нет здравых мыслей по делу — прикуси язык и слушай; бери пример со своего попечителя — тот уже знает, когда у меня кончается терпение.

— Виноват, — стесненно хмыкнул помощник, и Керн кивнул.

— Вот именно… Итак, свидетель; свидетель — почитай что потерпевший, не заметь его магистратский патруль.

— Взяли убийцу на месте? — встрепенулся он обнадеженно, и Керн зло усмехнулся.

— Да, сейчас… Нет, Гессе, нам счастливится, но не настолько. Солдаты патруля увидели девчонку — одну, бредущую, словно во сне; исполняя указание, подошли рассмотреть и расспросить, кто такая и что забыла на улицах ночью.

— Девочка?.. — переспросил Бруно чуть слышно и почти с убежденностью уточнил: — Дочь Хальтера?

— В том и интерес, Хоффмайер, что — нет, — возразил Керн, на сей раз не возмутившись нарушением молчания. — Ей скоро исполнится двенадцать, и это единственное, что у нее общего с прежними жертвами; ее мать не работает вовсе, отец — лишь посезонно. Иными словами, в этом случае ребенок представителей не высоких сословий.

— Зараза… — пробормотал Курт тихо. — А такая была хорошая версия… Но постойте-ка, — спохватился он настороженно, — если подле нее не было убийц, если приметы прочих жертв к ней не подходят — Вальтер, из чего вы вывели, что она вообще имеет к происходящему отношение? Лишь из того, что шла по улице одна?

— Музыка, Гессе, — мрачно отозвался Керн. — Вот потому-то я и не удивился, услышав рассказ твоего свидетеля. Потому и верю ему, а не полагаю, что твой приятель из «Кревинкеля» попросту измыслил все, опасаясь зачистки, кою ты пообещал обитателям свалки. Она шла на звук музыки, источник которой ей почему-то страстно хотелось отыскать; «на звуки дудочки», по ее словам, или, имея в виду сказанное тобой — звук флейты.

— Вот черт…

— Еще раз чертыхнешься в моем присутствии, Хоффмайер, и я собственноручно тебя выпорю, — пообещал Керн столь обстоятельным тоном, что сомнений в серьезности сего обета не оставалось. — Но в целом ситуация описана верно.

— Дополню еще, что никакой музыки никто, кроме девчонки, не слышал, — вклинился в разговор осевший, усталый голос, и Керн рывком выпрямился, метнув быстрый взгляд из-под насупленных бровей на переступивших порог старших дознавателей.

— Гессе, ты не затворил за собой дверь, — заметил обер-инквизитор сухо; Курт виновато развел руками, и тот сдвинул брови еще круче. — Пропивать, майстер инквизитор второго ранга, дозволительно все, кроме головы.

— Брось, Вальтер, ты-то сам куда смотрел, старый пень, — возразил Ланц устало, без дозволения усаживаясь на скамье у стены и потирая покрасневшие глаза. — Итак, в одном мы теперь можем быть убеждены: дело это — наше.

— Это точно?

— Абориген, я только что выслушал рассказ девчонки о том, как ей во сне пригрезилась дудка, которая велела идти за нею, подсказывая при этом, как наилучшим образом выбраться из дому, чтобы не потревожить родителей, какую улицу выбрать и в какой проулок следует свернуть — и все это фактически не просыпаясь; и я, кажется, упомянул о том, что, кроме нее, никто не уловил даже отзвука. Как ты полагаешь, попахивает здесь чем-то, чем обыкновенно занимается Друденхаус? И не желаешь ли оспорить свои слова о том, что Кристина Шток не сама пришла к убийцам?

— Пришла сама… — повторил Курт тихо, потирая лоб, вновь занывший от тяжкой, мутной боли; вопреки его ожиданию, майстер обер-инквизитор не заметил язвительно, что употребление дурманящих напитков следует ограничить, а лучше исключить вовсе как вредоносные для умственных способностей. — Вот почему никто не видел с нею посторонних; когда я опрашивал горожан, мне говорили, что встречали дочь Штоков в различных частях города, но все время — одну…

— Ее просто вели, — хмуро подвел итог Бруно. — На глазах у всех, средь бела дня, ребенка фактически тащили на веревке, и никто этого не понял. И мальчишка бюргермайстера — никто не похищал его, и он не сбегал от обиды… Скажи теперь, что мои теории смешны.

— Само собой, — предположил Курт, не ответив, — магистратским блюстителям в голову не взбрело проследить за тем, куда она шла?

Ланц пренебрежительно фыркнул с плохо скрытым раздражением, взглянув на сослуживца так, точно это по его вине солдаты Хальтера утратили последние отголоски разума; Райзе вздохнул, покривив губы в натужной ухмылке.

— Брось, академист; благодари Бога уж хоть за то, что Он дал им мозгов доставить девчонку сюда, а не сопроводить попросту домой. Мы могли обо всем приключившемся и вовсе не узнать; на миг призадумайся об этом — и осознаешь, что нам неслыханно повезло.

— Нам повезло?.. Повезло несостоявшейся жертве. Если, разумеется, это просто везение, и те, кто вел девчонку, не вывели ее нарочно к патрулю.

— Зачем?

— Не имею ни малейшего представления, Вальтер, но полностью отмести подобное предположение не могу; как знать, быть может, через нее нас хотят привести к какому-то решению, нужному им…

— Ну-ну, — одернул его Керн таким тоном, точно беседовал с душевнобольным, порывающимся покончить со своею затянувшейся бессмысленной жизнью. — Так недолго и до паранойи.

— «Паранойя — твой лучший друг», учил нас Его Высокопреосвященство Сфорца в академии…

— Забавно, — невесело усмехнулся Бруно, — что, находясь в присутствии четверых инквизиторов, я не слышу версии о божественном благоволении.

— Смешно, — безвыразительно согласился Курт. — Особенно весело от такого благоволения Хальтеру-младшему и девчонке Штоков.

— Гессе, — насупясь, проронил предостерегающе майстер обер-инквизитор; Курт сжал губы, осекшись.

— Виноват, — отозвался он механически и без особенной покаянности в голосе; Керн бросил короткий взгляд в его сторону, однако продлевать воспитательную беседу не стал. — Если у Бруно нет более мудрых мыслей, я бы хотел обратить внимание на три вещи. Primo. Финк той самой злополучной ночью тоже слышал флейту, и если это можно списать на некий транс, в каковом он пребывал (что, как я понял, схоже с состоянием, в котором отловили последнюю жертву), то мой-то свидетель был compos mentis[47], когда видел участников таинственного обряда. Он слышал музыку въяве, ушами, так сказать, телесными.

— Ergo, — подытожил Ланц, — в те минуты, когда жертва идет, ведомая призрачной флейтой, кто-то где-то дудит на вполне вещественной.

— Это первое, — кивнул он согласно. — И теперь уж не за пределами города; не хочу славословить магистратских солдат, однако же в последнее время можно быть уверенными, что на воротах они не спят. Версию о том, что ребенок (да и взрослый тоже) в каком угодно трансе сможет преодолеть городскую стену, я по понятным причинам не рассматриваю.

— И пиликает эта гадина, — добавил Ланц угрюмо, — руководя действиями жертвы на расстоянии… Жаль, что дудка сегодня не была настолько любезна, чтоб назвать девчонке конечный пункт. Вот это было б точно благоволением свыше.

— Secundo, — продолжил Курт, оставив слова сослуживца без ответа. — На сей раз имеем чадо из небогатой, не известной семьи, не из той, от которой зависит благосостояние Кельна; ergo — рассыпается одна из моих версий касательно мотивов преступлений.

— Не сказал бы, — возразил Бруно; умолкнув, бросил вопрошающий взгляд на Керна, испрашивая на сей раз дозволения говорить, и пояснил: — Все, напротив, логично и укладывается в твою теорию. Возможно, «система управления городом» или «экономика Кельна»… или что там еще для всех вас важно… и пострадали в некотором роде по причине общей подавленности одного из первых торговцев и бюргермайстера; возможно, горожане и испытывают некоторую удрученность происходящим (дети, все ж таки), однако же — до сих пор страдали лишь те, чья жизнь является предметом зависти, а то и порицания. Они одарены судьбой, у них все в жизни как надо; самое большее, на что они могут рассчитывать в смысле сочувствия — это «слыхал, у бюргермайстера сынка порешили?» — «вот жуть-то». И это все. В лучшем случае. Если кто-то хочет восстановить город против ведущих дознание (то есть, против нас), если кому-то требовалось посеять пусть не панику, то хоть смятение в умах — бить надо не по кошелькам, а по душам, и по душам всех. До сего дня это были те, кто ближе к вам — верхушка общества; и это заставило вас шевелиться. Теперь взялись за простых смертных, коих, замечу, в Кельне больше. Вот их мнение и будет решающим, именно от них зависит, вышибут ли ворота Друденхауса, когда терпение иссякнет.

— Все это, — неспешно возразил Ланц, — было бы справедливо, когда б происходило в ином месте. Это вольный город, Хоффмайер, и здесь все иначе. Здесь другие люди. Это тебе не деревня.

— Не хотелось бы показаться неучтивым, — чуть осмелев, отозвался Бруно, — однако, отучись вы в университете — хоть бы и неполный год — вы заговорили б иначе. Ваши информаторы из студенческого сообщества неужто вам никогда не передавали, какие мутные идеи бродят там?.. Списать все едва лишь на молодость и горячность нельзя. «Вольный город»… С одним за время пребывания под опекой Инквизиции я согласился точно: больше воли — больше вольнодумства. Я знаю, о чем говорю, не только с чужих слов; я сам этого не избежал, хочу напомнить.

— То студенты; с вами всегда проблемы. От большого ума беситесь.

— Согласен, — кивнул Бруно, не задумавшись. — А все прочие бесятся оттого, что оного ума не имеют, зато имеют самомнение, звание вольного горожанина и нехорошие мысли. В конце концов, майстер Ланц, упомянутая вами деревня — недавнее прошлое едва ль не каждого в этом городе, кое-кто вовсе напрямую родом оттуда, горожане в первом поколении. А свобода бьет по мозгам похлеще шнапса, ее хочется все больше, да к ней неплохо б еще богатства и еще чего-нибудь… Рожденная этой свободой зависть к тем, кто такой же по status’у, но иной по факту, кое в ком, убежден, вызвала даже радость по поводу произошедшего, в лучшем случае оставив равнодушными.

— Все же сомнительно…

— Рискую нарваться на очередной посул меня выпороть, однако же хочу напомнить кое-что, — чуть снизил тон Бруно. — Припомните — когда в ваш дом бросили горящий факел, кого это взволновало? Когда ваши дети погибли — это вызвало хоть какой-то отклик? Убежден, что один-единственный — страх; каждый ходил по Кельну, вжав голову и ожидая, что инквизитор с горя и злости пойдет вразнос. Если кто и проронил хоть слово сочувствия, то, разве, какая особо благочестивая матрона преклонных лет. А большинство — неужто сомневаетесь, что большинство в первую очередь подумало «есть Бог на свете»?

— Логика есть, — проронил Керн сумрачно, не дав подчиненному ответить. — Продолжай.

— Теперь в пострадавших все — богатые, бедные, без разницы. Точнее, так, я полагаю, должно было быть; было б, если б сегодняшнюю девчонку не перехватили. Кстати сказать, и то, что снова девочка — тоже вкладывается в схему: мальчишки из таких семей гибнут пусть не часто, однако ж — это дело почти привычное. Под копыта попадают, дерутся, с крыш падают, на работе надсаживаются — гибнут попросту в силу того, что у мальчишек свободы в действиях больше; а вот насильственная смерть ребенка женского пола есть ситуация редкая. А такая смерть, каковую мы уже видели на примере двух предшествующих жертв — уж тем паче. Более к этой теме мне добавить нечего… да и не думаю, что стоит, — стараясь не смотреть в сторону Ланца, заметил тот. — Теперь хочу заметить вот что: сейчас уж точно можно сказать, что возраст жертв — не совпадение.

— Tertio, — кивнул Курт согласно. — Ни одному из них не более двенадцати… или не менее одиннадцати; не могу сказать, что в данном случае имеет большее значение.

— А это о чем говорит?

— Не знаю, — отозвался он, передернув плечами. — О чем угодно. Что привязано к этому возрасту?

— Утренний стояк, — предположил Райзе уверенно.

— Конфирмация, — тихо возразил Ланц.

— С двенадцати вешать можно, — добавил Бруно с угрюмой усмешкой; Курт нахмурился.

— Кстати, да, — снова кивнул он, пояснив в ответ на вопрошающие взгляды: — До двенадцати лет ребенок — это ребенок; в этом возрасте начинается взросление; я подразумеваю смысл физиологический, также и de jure в те же двенадцать к нему начинают относиться фактически как к взрослому. При оплате работ, к примеру, или, как упомянул Бруно — в том числе, в применении наказаний. При большой необходимости допускается даже заключение брака.

— Это версия?

— Чем нет, Вальтер? Если и впрямь убийства носят характер ритуальный, если это именно sacrificium[48] — с чего б отбор по возрасту хуже прочих оснований? Другой вопрос состоит в том, кто является объектом внимания наших неведомых малефиков. Из академического курса я лично такого не припомню, все признаки вместе не складываются ни во что, мне известное; флейта, ограниченный возраст жертв…

— Крысолов, — чуть слышно пробубнил Бруно, косо усмехнувшись; Керн приподнял бровь, вопрошающе и строго глянув в его сторону, и тот, несколько сконфузясь, пояснил: — Байка ходит в местах, откуда я родом…

— Нас «байки» не интересуют.

— Меня зато интересуют, — оборвал Курт категорично и почти вызывающе, нимало, однако, тем не смутившись; майстер обер-инквизитор насупился, совершенно явно вознамерившись сделать подчиненному внушение касательно давно и безоглядно отринутой им субординации, и тот продолжил, вновь не дав начальству высказаться: — Полагаю, мне решать; это ведь мое расследование, верно?

— Это поправимо, — пообещал Керн; на сей раз, тем не менее, особенной угрозы в его голосе не прозвучало. — Ну, что же; коль скоро майстер Гессе полагает сплетни славного города Хамельна важным для расследования фактом, незнание коего скажется на оном расследовании катастрофическим образом — подчинимся его мудрому решению.

— Пора б осознать, что мои мудрые решения как правило верны. Или когда-то это было не так?

— Да; когда ты мудро решил забыть, с кем говоришь. Ты все еще мой подчиненный, и я желал бы, чтоб ты помнил…

— … о сем прискорбном факте, — ляпнул он, не сумев вовремя остановиться, и, когда взгляд напротив помрачнел, Курт прикусил язык, вздохнув теперь уже без поддельного покаяния: — Простите, Вальтер. Виноват.

— Доползи сперва до моей должности, Гессе, — жестко выговорил обер-инквизитор. — Заведешь собственных подчиненных — вот им и будешь спьяну хамить, сколько душе угодно, а сейчас это лишь мое развлечение, купленное долгой и праведной службой. А теперь, если никто более не возражает, вернемся к работе. Хоффмайер; мы слушаем.

— Знаете, — замявшись, покривился Бруно, — после такого «Exordium»[49] мне уже кажется, что все это и впрямь ерунда. Нет, в самом деле; это лишь побасенка, забудьте. Таких полно в любом городе — уверен, что и в Кельне подобное есть…

— Как знаешь, упрашивать не намерен, — не дав никому возразить, оборвал его Керн. — Есть еще версии? Гипотезы? Предположения? Намеки, вопросы, пожелания?

— Есть, — отозвался Курт, изо всех сил пытаясь игнорировать издевательский тон начальства. — Хочу поговорить с магистратскими солдатами и девочкой.

— Утром. У тебя нездоровый блеск в глазах, и несет несусветными производными spiritus’а еще за пределами видимости; пойди и проспись — не желаю давать пищу для пересудов относительно нравственного облика служителей Конгрегации… Все равно ни патруля, ни девчонки я отсюда до утра не выпущу. Ясна моя мысль, Гессе?

— Слушаюсь, — откликнулся Курт чеканно, вытянувшись. — Дозволите идти просыпаться?

Керн скосил в его сторону взгляд, подозревающий во всех смертных грехах разом, силясь отыскать в лице подчиненного тень издевки, и, наконец, медленно кивнул в сторону двери. Курт, развернувшись, зашагал прочь; приостановившись на пороге, ухватил Бруно за рукав двумя пальцами и потянул за собой в коридор.

Глава 9

Солнце, взобравшееся уже высоко в серые октябрьские облака, застигло их обоих у двери студенческого трактирчика сонными и хмурыми; сегодня исполнить пожелание майстера обер-инквизитора не случилось — едва лишь дверь его рабочей комнаты затворилась за их спинами, в противоположной оконечности коридора возникли две фигуры: стража Друденхауса, несшего пост в приемной зале, и незнакомого человека в дорожной куртке, озиравшегося по стенам с заинтересованным видом. Стальной блеск новехонького Знака, вывешенного открыто, все разъяснил еще задолго до того, как, приблизясь, тот остановился и сообщил, не давая стражу произнести ни слова: «Томас Штойперт, expertus. По запросу». Курт представился ответно, страж был отпущен прочь, и в рабочей комнате Керна вновь случилась суета, вызванная столь внезапным и поздним явлением нового участника дознания.

Когда ознакомление вновь прибывшего со всеми присутствующими было окончено, выяснилось, к великому недовольству и тихому гневу Керна, что на пути от городских ворот до дверей башни Друденхауса тот успел узнать о деле в подробностях даже ему и не нужных; магистратские солдаты на воротах, устрашенные Знаком, не посмели запретить служителю Конгрегации въезд в Кельн посреди ночи, однако ж и не решились пустить по городу в одиночку. Сопровождающий же Штойперта солдат, не дожидаясь вопросов (каковых тот, впрочем, задавать и не был намерен), выложил о происходящем в городе все, что знал, присовокупив к тому и то, чего ему ведомо не было, а также то, чего не было вообще. Расставаясь со словоохотливым провожатым, приезжий эксперт поинтересовался его именем, имея в планах сообщить бюргермайстеру о том, сколь приветливы его солдаты с первыми встречными незнакомцами, Знак на шее которых отнюдь не является поводом к столь искренней исповеди. Керн в ответ вздохнул, отметив, что сегодняшний трепач, несомненно, заслуживает хорошей порки, однако подобное поведение свойственно магистратским воякам в принципе, посему примерное наказание одного из них мало что изменило бы. Пообглодав косточки злосчастному солдату в частности, магистрату вообще и обменявшись вновь тяжкими укоряющими вздохами, присутствующие мало-помалу умолкли, косясь друг на друга исподлобья.

Разгадать причину возникшей неловкости Курт смог сразу, памятуя собственное поведение при своем первом расследовании всего полтора года назад и помня, как смотрел на него и говорил с ним Керн, когда новичок явился для службы под его началом. Томас Штойперт, эксперт, оказался человеком молодым — навряд ли старше Курта, и на его Знаке красовалась эмблема академии святого Макария, а сие означало, что он принадлежит к сообществу, по выражению майстера обер-инквизитора, «этих щенков» с преступным прошлым, из коих Конгрегация, «проявляя чудеса педагогики», взращивает своих новых служителей. Когда-то вопроса о том, как вести себя с прибывшим под его руководительство новичком Гессе, перед Керном не стояло — он был подчиненным, и в общении с ним можно было не церемониться в выражениях и действиях; однако нынешний гость под таковое определение не подпадал, власти над ним глава кельнского Друденхауса не имел, и формально этот юнец требовал к себе отношения уважительного как к равноправному сослужителю, что осмысливалось разумом, но никак не могло быть искренне принято чувством.

Все это явно осознавал и сам Штойперт — однако, все так же лишь умозрительно, совершенно очевидно не свыкшись еще со своим статусом уважаемого представителя Конгрегации; в глазах его Курт с невольной усмешкой видел неуверенность, некоторую почти растерянность, помешанную с неизбывной гордостью возложенной на него миссией. И в интонациях, и в самих словах его слышались нотки до смешного знакомые, посему уже спустя лишь минуту разговора он уверился в том, что на оперативной работе Томас Штойперт от силы раз второй-третий, как бы еще и не впервые. Когда разговор окончательно увяз в стараниях эксперта держаться достойно и не менее безуспешных попытках Керна увязать почтенство своих лет и должности с необходимостью произнести «майстер», адресуясь к сосунку, годному ему во внуки, Курт решительно переключил инициативу на себя, справедливо рассудив, что собратьям по alma mater вполне позволено будет обратиться друг к другу на «ты», да и в общем их беседа будет проходить куда менее остро. Штойперт, однако, еще долго держался излишне напряженно, ожидая либо снисходительности, либо откровенного пренебрежения со стороны более опытного сотоварища по служению; а тот факт, что следователь Гессе варится в этом котле гораздо дольше, скрыть было невозможно.

Эксперт рвался начать работу немедленно, отговариваясь от предложений передохнуть решительно и категорично, и согласился дождаться утра лишь под давлением того аргумента, что не стоит разгуливать по Кельну после наступления комендантского часа, привлекая излишнее внимание патрулей. И без того, заметил Курт убежденно, назавтра магистратские казармы будут обсуждать, зачем и по какой причине в город, и без того облагодетельствованный тремя инквизиторами, явился еще один; в особенностях отличий Знаков служителей Конгрегации никто из них не разбирается, да и навряд ли привратная стража сумела прочесть или просто рассмотреть хоть одну букву на чеканной поверхности. Да и рассмотрели бы, с нерешительной, но явной неприязнью договорил Штойперт, все равно не сообразили б, в чем различие между следователем и экспертом. Курт усмехнулся, исподволь переглянувшись с Ланцем, пытавшимся удержать наползающую на губы улыбку; в словах этих прозвучало столько оскорбленного самолюбия, что нельзя было не призадуматься над тем, что взгляд именно с высоты своей должности свойственен представителям каждой из них. Сам он убежден (и ничто не сможет поколебать его в этой уверенности), что именно он, дознаватель, и знает, и видел больше, что именно его работа для Конгрегации и есть самое важное; Штойперт же искренне полагает, что никакие следователи, сколь бы опытны в своем деле ни были, не справятся без таких, как он — и в этом тоже есть доля правды, причем немалая. Право смотреть свысока на всех прочих имеет даже исполнитель, от которого можно за год совместной службы не услышать ни слова, облик которого даже допрашиваемые не могут запомнить, потому что в центре их внимания — тот, кто задает вопросы. Хороший исполнитель — это бесплотный дух, коего не слышно и почти не видно, но который, если подумать, знает вдоль и поперек душу не только каждого, прошедшего через его руки, но и любого дознавателя, проводившего допросы, а кроме того, обладает много более крепким нервом, нежели кто бы то ни было, умудряясь сохранять здравый рассудок: совесть следователя относительно спокойна, когда он знает, что отданный в руки exsecutor’а человек того заслуживает, исполнителю же этого знать не обязательно, не положено и не нужно, его дело — работать вне зависимости от обстоятельств и личного отношения к арестованному. Курту всегда казалось, что exsecutor, приписанный к Друденхаусу, после каждого допроса смотрит на следователей с болезненной жалостью; быть может, оттого, что с тем же точно чувством всякий раз и сам майстер инквизитор глядел на него…

Надо полагать, подумалось вдруг, что и магистратские служаки рассуждают об обитателях Друденхауса тем же манером, высмеивая их серьезность, подозрительность и надменность; и в их словах будет зерно истины — ежедневно именно дознаватели магистрата отыскивают краденое, ловят убийц и хватают за руку грабителей, id est[50], делают жизнь в городе приемлемой для населяющих его людей. Даже простые солдаты будут по-своему правы, поглядывая высокомерно на всех вышеназванных: где были б они все, если б не десятки носящих оружие и готовых исполнить, что скажут и когда скажут, встать на пути вооруженного подонка, не спать ночами, бродя по темным проулкам?..

Уж по меньшей мере некоторого снисхождения упомянутые вояки заслуживают, примирительно заметил Курт уже вслух, ибо хоть какую-то часть своей работы все же исполняют должным образом. На скепсис, отобразившийся в лице Штойперта, было замечено, что, коли уж непрошенное доверие привратного стража так или иначе раскрыло перед новоприбывшим большую часть произошедшего в городе, остается лишь посвятить его и в события нынешней ночи, предоставив возможность присутствия при опросе солдат и едва не пострадавшей девочки, дабы тот мог сделать собственные заключения, полезные в предстоящей работе.

Один вывод можно произвести даже теперь, все еще несколько стесненно заметил тот, выслушав повествование о незримой флейте: сектор исследования уже значительно сужен, ибо произошедшее исключает ту часть Кельна, что осталась за спиною несостоявшейся жертвы, оставляя во внимании лишь меньшую его половину. Что существенно сокращает время расследования вообще, все более осмеливаясь, предположил Штойперт, ибо, насколько ему удалось понять из слов магистратского стража, убийства совершаются с завидной регулярностью, а именно — через каждые две ночи или, иными словами, раз в три дня. Разумеется, не ему судить, имеет ли это какое-либо значение, это дело господ дознавателей, однако же настоящая ночь — именно третья после последнего случая, и на месте господ дознавателей он бы обратил на это внимание; если б, разумеется, это было его делом.

Господин дознаватель Гессе лишь усилием воли удержал готовое вырваться согласие с тем фактом, что все происходящее и впрямь не его дело; мысль о четкой последовательности совершенных преступлений пришла и ему в голову, и он лишь не решался высказать оную мысль начальству, не будучи пока уверенным в том, что сие не есть только совпадение. Украденная приезжим экспертом идея развеяла половину уже возникшей было симпатии по отношению к собрату по академии, и Курт тоном беспечным и дружелюбным заметил, что Знак следователя, вероятно, не был получен господином экспертом лишь по недоразумению, и когда оное будет устранено, он с превеликим удовольствием уступит свое место кельнского инквизитора майстеру Томасу Штойперту. Насмешливый и чуть снисходительный взгляд Ланца он проигнорировал, в полной мере насладившись тенью задетого самолюбия в глазах expertus’а, и призвал всех присутствующих возвратиться к работе, а именно — пройти в соседние комнаты, где томились в ожидании двое солдат патруля и близкая к истерике девочка, слабо соображающая, что же, собственно, вообще происходит в окружающем мире.

В присутствии постороннего, как он и надеялся, Керн не стал повторять своего запрета на разговор со свидетелями и указания избавиться от паров снадобья, употребленного подчиненным этой ночью; майстер обер-инквизитор вообще, кажется, ощущал себя несколько не у дел, пытаясь переварить происходящее. Явление Томаса Штойперта предстало очередным знаком того, что прежнее поколение медленно, но неотвратимо уходит в небытие, давая дорогу иным людям, иным методам, иному будущему; а ведь Керн застал времена, когда дознавателя второго ранга Гессе еще и не было на свете, когда даже Ланц в лучшем случае учился ходить, держась за материнскую юбку, когда не было как таковой и той Конгрегации, что он знает. На мгновение Курт ощутил к старику нечто вроде жалости, понимая, что сейчас, как в миг смерти, перед ним наверняка прошла вся его некороткая жизнь, и невольно подумал о том, как сложится его грядущее и кто придет на смену ему самому.

Оба же старших сослуживца внезапно возникшим противостоянием двух выпускников скорее забавлялись, неприкрыто кривясь в саркастических ухмылках и навряд ли помышляя о будущем или прошлом как себя самих, так и Конгрегации; во все время допроса солдат и уже засыпающей девочки Курт спиной чувствовал их ехидные взгляды. Эксперт, косящийся в их сторону настороженно, явно воспринимал это лишь на свой счет, оттого волнуясь и полагая немыслимые силы на то, чтобы держать себя в руках; в разговоры он не лез, оставаясь в стороне во всех смыслах — его неподвижная фигура застыла на пороге подле Бруно, чье полное участие в текущем расследовании, кажется, окончательно было принято как факт.

Беседы и обсуждения завершились, когда за узкими окнами башни брезжил холодный, мутный октябрьский рассвет; и когда Томас Штойперт уже готов был покинуть Друденхаус, на головы усталых, полусонных следователей обрушился удар. По сообщению солдата магистратского патруля, примчавшегося, запыхавшись, минуту назад, прямо у стен Кельнского собора было найдено тело девочки десяти или одиннадцати лет — в том же виде, что и тела, обнаруженные ранее.

Это уже было откровенным вызовом и насмешкой; если прежде убитых находили в местах пусть и не потаенных, но хотя бы укрытых от взоров горожан достаточной их отдаленностью от больших улиц, от домов и площадей, то теперь тело было брошено на виду, издевательски открыто и бесцеремонно. А это, заметил Ланц, вмиг растерявший всю свою веселость, лишний раз подчеркивает безнаказанность преступников и совершенную беспомощность Друденхауса, взявшего на себя миссию восстановления порядка.

Эксперт, по умолчанию прибывший вместе со всеми на место нового происшествия, не проронил ни слова — косясь в сторону развороченного, точно потрошеная птица, тела, около минуты тот маячил чуть в стороне, белея и давясь, и в конце концов бегом метнулся в сторону, к шиповниковым кустам, бывшим некогда гордостью кельнского архиепископа, а теперь одичавшим и поникшим. Кашель и плевки вперемешку со сдавленными стонами доносились долго, и к следователям Штойперт возвратился бесцветным и чуть пошатывающимся. На то, как дознаватели ходят вокруг тела, переговариваясь и присаживаясь подле оного на корточки, указывая вовнутрь друг другу, тот смотрел с плохо скрытым омерзением и почти ужасом, зажав губы ладонью и содрогаясь. Дабы встряхнуть его и занять чем-то кроме созерцания искореженного тела, Курт, оставив прения и выяснения отношений в стороне, призвал Штойперта собраться и выяснить немедленно, здесь ли произошло убийство. Полезности для следствия в этом не было ни малейшей (по все тем же признакам, что и ранее, видно было и без разъяснений Густава Райзе или, тем паче, их новоиспеченного помощника, что тело было именно выброшено сюда, к стене собора, будучи изрезанным и оттого обескровленным в ином, по-прежнему не известном никому месте), однако хоть какое-то дело позволяло отвлечь уже совершенно зеленого в щеках эксперта от волнений его души и желудка.

На обращенные к нему слова тот отреагировал не сразу, вздрогнув, когда просьба была повторена почти в полный голос, в ранней утренней тишине прозвучавший резко и пронзительно. На то, как работает эксперт Конгрегации, Курт смотреть не стал, хотя ему никогда еще не доводилось видеть ничего подобного — сегодня любопытство отступило, уступив место иным чувствам. Сегодня главным было — не сорваться, получив после, казалось бы, обнадеживающих новостей и событий этой ночи столь ощутимый пинок; сейчас он едва сдерживал в себе слова, которым не место было подле Господнего храма, подле усопшего, да и попросту при людях.

На сей раз осмотр места прошел скоро, и тело, накрытое мешковиной, увезли в Друденхаус быстро и даже спешно, дабы оное не попалось на глаза кому-либо из ранних прихожан или священства; дознаватели брели следом понуро и мрачно, не обсуждая вслух мысль, засевшую в мозгу каждого из них. Остатки платья на теле убитой позволяли судить о статусе ее родителей, столь же низком, как и положение семьи девочки, перехваченной у неведомых убийц этой ночью; и если прежние жертвы были опознаны тотчас, то теперь надежда отыскать среди своих кого-то, способного определить личность покойной, была крайне мала, чтоб не сказать — невероятна. А это означало, что придется искать ее родных (что невозможно сделать, не привлекая внимания почти всего города) либо же просто ждать, кто из горожан поднимет шум, ища свое пропавшее чадо (а шум в свете происходящего в Кельне будет немалый), и оба варианта лишат служителей Друденхауса возможности переговорить с родителями по-тихому, убедив не будоражить народ напрасными истериками и, не приведи Господь, нехорошими высказываниями.

Томас Штойперт в Друденхаус не возвратился; от собора он, все так же ни слова не говоря, ни с кем не попрощавшись и ничего никому не объяснив, двинулся по улице прочь, переставляя ноги медлительно, почти опасливо и вдумчиво.

В рабочую комнату майстера обер-инквизитора для отчета о произошедшем направился только Ланц; прочие, не сговариваясь, миновали коридорный поворот, даже не повернув в его сторону головы. Сейчас, пояснил Курт на вопросительный взгляд помощника, любая беседа с начальством бессмысленна и лишь будет очередным топтанием в луже грязи, в которую Друденхаус вмазался теперь уже по колено — никто из них не в состоянии сказать ничего нового и дельного, и Керн, понимая это, на сей раз будет свирепствовать и бесноваться, срывая на подчиненных злость на неведомых убийц, на весь мир, на себя самого и собственную беспомощность; и лучшее, что пока остается, это дождаться окончания работы прибывшего столь своевременно эксперта.

О сне не шло и речи — невзирая на бессонные сутки и омерзительный гул в голове, при мысли о постели Курт раздраженно морщился, понимая, что вместо здорового сна обретет только лишнюю головную боль, полумертвое забытье и вязкие, гнетущие видения, ибо попытки увидеть, понять хоть что-то не прекратятся и тогда, как это неизменно бывало прежде.

Вечер, проведенный в «Кревинкеле», и ночь без сна, однако, изрядно утомили, и организм требовал явить к себе хотя бы какое-нибудь внимание вроде, к примеру, хорошего завтрака. Мысль отправиться в снимаемую им комнату Курт отринул, невзирая на сердечность и заботливость своих хозяек — или, напротив, именно поэтому: матушка Хольц, подавая снедь, явно будет капать в нее слезами и причитать над нелегкой долей «бедного мальчика» и зверствами «этих безбожников», а ее племянница — коситься исподлобья и тяжко воздыхать (в чем, однако ж, сам и повинен). Посещение какого-либо из трактиров Кельна также выглядело весьма сомнительным в исполнении: горожане станут осаждать майстера инквизитора расспросами, а если и нет, если и не будет ничего произнесено гласно — так или иначе он будет ощущать направленные в спину взгляды, полные ожидания, нетерпения, кое-где даже злости и раздражения. Единственным приемлемым вариантом оставался маленький трактирчик неподалеку от университета; студенты, невзирая на всю уже упомянутую сегодня вольность в помыслах и общении, все же были окружением более безопасным и менее действующим на нервы. Этих хоть можно будет открыто послать, если вдруг внимание к персоне и делам господина следователя станет излишне настырным. Ну, а кроме того, в сравнении с прочими заведениями Кельна, хозяин «Веселой Кошки» непостижимым образом исхитрялся совмещать пристойное качество еды и питья с весьма сносными ценами, что для Курта было фактом немаловажным — затраты на поддержание жизнеспособности его подопечного, набавляемые к обычному его жалованью, вычислялись, ad imperatum[51], исходя из расценок, принятых для заключенных, а аппетиты у Бруно были как у самого натурального вольного горожанина со здоровым организмом. В последний раз, отсылая в академию очередной из многочисленных своих прошений о даровании помощнику вполне заслуженной, по его мнению, долгожданной свободы, господин следователь, завершая составленный строго и четко текст, не преминул заметить словами простыми и отчасти бесцеремонными, что искусство создавать монеты из сухих листьев — запретно и противозаконно, караемо служителями Конгрегации, а оттого ему, инквизитору второго ранга, отнюдь не свойственно, и, коли уж вышестоящие никак не желают избавить его от приписанного к нему намертво захребетника, стоит озаботиться хотя б тем, чтобы упомянутое искусство майстеру инквизитору не пришлось постичь, не имея иного выхода…

В последние пару месяцев, правда, ситуация исправилась — по завершении прошлого расследования Курт обрел немалый praemium за осуществленное сверх меры искусно дознание (во многом благодаря запросам Вальтера Керна, надо отдать ему должное), да и сам помощник (по запросу теперь уже следователя Гессе) был одарен платой за исполняемую в течение тридцати одного дня работу агента Конгрегации, а также переведен на более приемлемое обеспечение, равное затратам на среднего курсанта академии. Однако даже у таких денежных средств имелась нехорошая tendentia со временем иссякать, и теперь, усаживаясь за стол студенческого трактирчика и здороваясь с хозяином, Курт мысленно вздыхал, раздумывая над финансовым резоном строгих постов.

— Шницель, — тем не менее, сообщил он в ответ на вопросительный взгляд из-за стойки и увидел, как Бруно, присевший напротив, чуть заметно покривился, точно от внезапной зубной боли.

— Постного чего-нибудь, — попросил подопечный непреклонно.

— А в монахи когда пострижешься? — уточнил кто-то из-за стола в углу и чуть привстал, неопределенно махнув рукой им обоим: — Здравствовать желаем… Давненько вас что-то видно тут не было, майстер инквизитор; зазнались?

— Я тут каждую неделю, — возразил Курт снисходительно. — Если б ты изредка просыпался и вынимал физиономию из тарелки, ты б меня видел. Я верно слышал, что тебя намереваются отчислить с факультета?

— Ага, Хоффмайер настучал? — с напускной обидой отозвался студент. — Ничего подобного. Держусь мертвой хваткой.

— Мертвецкой, если точнее, — хмыкнул кто-то у стены.

— Отвали.

— Беспробудной, я б сказал…

Меж двух столов тут же завязались прения, и на вошедших внимание обращать, наконец, перестали.

Свою порцию, принесенную довольно споро, Курт наполовину изничтожил уже за минуту, не заметив даже, как; мысли были далеко отсюда, блуждая меж пустырем у городской стены, свалкой и Кельнским собором. Подопечный ковырялся в тарелке вяло, перекатывая с края на край кусок тушеной морковки и косясь в его сторону с невнятной тенью во взгляде; когда взгляд этот начал уже осязаемо прожигать макушку, Курт, не выдержав, отложил вилку и воззрился на помощника вопрошающе и почти раздраженно.

— Что, в самом деле, с тобой такое? — спросил он, понизив голос, дабы соседние столы не услышали того, что их не касалось. — Сперва я думал, тебе претит сидеть на моей шее. После я полагал, когда средства у тебя появились свои, что ты экономишь. Однако же, это ни в какие рамки; даже задарма, когда у нашей хозяйки благое настроение, в тебя, кроме этой вареной гадости, ничего не запихнешь. Бруно, ты впрямь в монахи нацелился или страждешь желудком?

— Довольно для инквизитора странно отчитывать мирянина за склонность к постным блюдам, — усмехнулся помощник и, повстречав его взгляд, посерьезнел. — «Что со мной такое»… Что с тобой такое? Как ты можешь это есть?

Курт переместил взгляд на недоеденный шницель, источающий острый аромат, и непонимающе передернул плечами:

— Не возводи поклеп; готовят тут отменно.

— Это мясо, — еще тише, чем прежде, возразил Бруно. — Жареное мясо. Неужто тебе кусок в горло лезет?

— Господи… — тоскливо проронил Курт, внезапно осознав, в чем дело. — Вот оно что…

— Посему — ты уж дожевывай и, Бога ради, попроси убрать тарелку, дай и мне поесть спокойно.

— Да брось, это глупо, — поморщился он, с омерзением глядя на горку овощей на блюде подопечного. — То есть, я понимаю, что это зрелище, а особенно все то, что его сопровождает, довольно неприятно… я и сам… Ты помнишь. И — да, это может запомниться надолго; согласен даже, что попервоначалу и аппетит может испортить, но уже три месяца, как Кельн ничем, кроме грязи, не пахнет. Вон, твои приятели-студенты — наворачивают, и все горожане…

— Они к этому не причастны.

— «Причастны»… — повторил Курт, насупясь. — Точно о каком преступлении.

— Нет; мне себя упрекнуть не в чем. Но что-то от этой мысли легче не делается.

— Это противоестественно, Бруно, и нельзя же всю жизнь…

— Дай-ка я попрошу хозяина принести светильник, — оборвал подопечный резко. — И ты попробуешь зажечь его. Хотя бы затушить. Хоть в руке его подержи. Богом клянусь, я тут же затолкаю в себя три порции отбивных. С хрустящей, маслистой поджаристой корочкой. Идет?.. Вот так-то, — отрезал Бруно, когда он помрачнел, отвернувшись. — Не тебе меня лечить.

— А ты с меня пример не бери, — огрызнулся Курт. — И сохрани мозги в здравии. Ты меня всерьез настораживаешь; Бруно, с которым я познакомился в той деревне, был…

— Вот и поищи его там. К слову заметить, все в той же деревне я как-то свел знакомство с одним следователем, который тоже сильно отличался от того, кого я теперь перед собой вижу. Сдается мне, оба эти человека сгорели в замке фон Курценхальма. А лично я — еще и этим летом… Да, — через силу улыбнулся Бруно уже чуть спокойнее. — Ткни в любого в Конгрегации — и, уверен, каждый будет с прибабахом. У меня задвиг — такой. И убежден, что подобных случаев среди вас много. Я ведь прав?.. Ты — от любой свечки отпрыгиваешь, точно от чумного трупа. Ланц даже в самую душную летнюю ночь не снимает ставен — упреет, но не снимет, хотя после того, как он расправился с поджигателем, его дом вообще большинство народу обходит за две улицы. Туда, верно, даже комары боятся влетать. У Райзе с собой неизменно фляга — и уж не с водой; не сказал бы, что он постоянно в подпитии, однако ж, не для красоты он ее таскает. Кроме того, он тешится в допросной с местными шлюхами; надо думать, флягу при этом ополовинив… и как знать, не придется ли его прикрывать Друденхаусу, когда он, быть может, перегнет палку однажды. Не со зла — так, заиграется попросту. Аd vocem[52], удобрять девицу, которую ты когда-то посадил в Друденхаус — мало чем лучше и тоже отдает извращением; тебе не кажется?

— Мне кажется, моя постель — не твое дело. Кроме того, я не сажал ее в Друденхаус, а лишь задерживал как свидетеля, и тебе это прекрасно известно.

— О да, — покривился Бруно скептически. — Конечно. Это сильно отличается… Далее: Керн почти не ночует дома — почитай всякую ночь он в Друденхаусе. Знаешь, почему?

— Почему?

— Не знаю, — передернул плечами подопечный. — Но убежден, что и здесь что-то нечисто. Возможно, дело попросту в том, что дома его никто не ждет… Тогда это самый безобидный из заскоков. Что совершается в мозгах местного exsecutor’а — я даже вообразить не берусь. Не знаю, приметил ли ты, но после первого своего допроса ты кривился каждый раз, когда, к примеру, ломалась хворостина под ногой — первые пару дней. Так что друденхаусский исполнитель, может, вообще питается одними кашками и принципиально даже ножки от цыпленка не отламывает… с другой стороны, каша — тоже не выход; допрашиваемых, я полагаю, блюет иногда — от болевого шока бывает…

— Satis, satis![53] — чуть повысил голос Курт, поморщась и отгородясь от помощника ладонью, и встряхнул головой, выдавив улыбку, с каковой лекарь-духовник мог обратиться к тяжкому душевнобольному. — Так до чего ж можно дойти? До хлеба и воды?

— При каждом глотке вспоминая, сколько дней вымаливал твой последний арестованный хотя бы каплю?

— Ты впрямь меня пугаешь, — повторил Курт уже без улыбки, пытаясь отыскать в глазах помощника уже всерьез тень если и не помешательства, то, быть может, умственного смятения. — И это — когда ты ни одного такого допроса въяве не видел!

— Бога благодарю за это, — отозвался Бруно чуть слышно. — Кроме того, я видел то, что оставалось от человека после твоих допросов и, поверь, мне этого с лихвой хватило.

— Господи, — снова вздохнул Курт тоскливо, сдвинув тарелку в сторону и тяжело опершись о стол. — Начинаю думать — не напрасно ли я впутал тебя в наши дела. Может, и впрямь тебя тогда следовало попросту отпустить…

— Поздно каяться, — невесело усмехнулся подопечный. — Жуй-ка лучше, и пусть унесут это из-под моего носа.

— Ешь, — буркнул он недовольно и вскинул руку, прося забрать блюдо. — Ты мне аппетит изувечил. Теперь пост и у меня.

— Тебе невредно. У меня порой возникает чувство, что я приписан к магистратскому солдафону, а не к инквизитору. На месте нашей хозяйки я б указал тебе на дверь, на месте ее сына (тюфяк бесхребетный!..) — набил бы тебе морду. А на месте ее племянницы…

— Я от души надеюсь, Бруно, что на месте ее племянницы ты никогда не окажешься, — оборвал Курт раздраженно. — Твое же воздержание ничуть не более нормально, чем…

— У меня есть жена, — произнес подопечный глухо, и он почти со злостью прошипел:

— Она — умерла. Ее — нет. Уже три года как ее — нет!

— Вы в Рай верите, майстер инквизитор? — спросил помощник вдруг — с такой серьезностью, что Курт опешил. — Ответь.

— Id est[54]?..

— Ответь.

— Прекрати паясничать. Что ты этим сказать хочешь?

— Там — она будет?

— Тебе лучше знать… — хмыкнул он с кривой усмешкой и, перехватив взгляд Бруно, запнулся. — Извини.

— Надеюсь — да. И очень надеюсь, что я тоже, невзирая на мою службу под твоим началом и прочие смертные грехи.

— Какой ты сегодня остроумный, аж оторопь берет, — перекривился Курт снова. — К чему это?

— К тому, что я не желаю там оказаться промеж нескольких девок — не к месту как-то будет.

— Зато, если в Рай не пустят, хоть будет что вспомнить… И, кстати тебе сказать, помощник инквизитора: все вот это насчет лишь единственных мужей и жен в райских кущах — ересь. Так, к слову. Вдруг ты забыл.

— Арестуй меня за никчемное благочестие — повеселишь город.

— Нет, тебе и впрямь в монахи самая дорога.

— Может статься, не столь уж дурная идея, а? Мало вижу в этом мире того, за что стоит цепляться.

— Ну, да, — отозвался Курт с внезапной злостью. — В этом мире грязь, мерзость, зло; так? Очень просто — запереться где-нибудь, глаза закрыть и уши зажмурить, пусть те, у кого нет роскоши блюсти свою безгрешность, копаются в этой грязи сами. Это весьма удобно. Это ты придумал хорошо.

— Да куда я от вас денусь, — тихо проронил Бруно в ответ, с тоской глядя в узкое приземистое окно трактирчика. — Совесть не позволит… А кроме того — я собственность Конгрегации, помнишь? Я, если даже повеситься решу, судить меня будут, как судили бы за убийство чужой собаки или за порчу чужого имущества, или что-то в таком роде, какие тут, к черту, монастыри…

— Только не бей на жалость! — чуть повысил голос Курт. — Я тоже не вольная птица — еще восемь с половиной лет я фактически такое же имущество, как ты. Расплачиваюсь своей верной службой за затраты на мое воспитание; но это последнее, на что мне приходит в голову жаловаться.

— Потому что ты прешься от своей верной службы, даже когда ночами видишь своих арестованных в кошмарах.

— Не видел ни разу.

— Вот потому и не жалуешься.

— Все, с меня довольно, — выдохнул Курт, решительно шлепнув по столу ладонью. — Я просто подожду, пока твоя блажь пройдет…

— Эй, майстер инквизитор, это правда?

На громкий, настойчивый голос от противоположной стены Курт обернулся недовольно, пытаясь отыскать взглядом обратившегося к нему, отметив, что у стола перетаптываются с ноги на ногу нервозно, точно курьерские жеребцы, четверо студентов, по видимости, только вошедших; прочие переглядывались друг с другом, скашиваясь в его сторону с напряженным ожиданием, и понять, кто из них задал этот вопрос, было невозможно.

— Правда — что? — уточнил он, и один из сидящих за столом пояснил, хмуро кивнув в сторону двери трактирчика:

— Что Потрошитель опять порешил кого-то. Что сегодня труп нашли утром у собора. Верно это?

Курт отозвался не сразу; расположение духа, и без того не лучшее этим днем, стало и вовсе несносным. «Потрошитель», стало быть… Наравне с прочими неудачами Друденхауса в этом расследовании, это было едва ли не самым дурным знаком: когда преступник обретает свое имя среди тех, кто ожидает очередного его удара, среди целого города своих возможных жертв, их родни и друзей — он обретает и вторую жизнь, становится частью этого города, историей, легендой, теперь уже навсегда неотъемлемой. И уничтожить то, что претворяется из человека — в сказание, явление, как зной или ветер, будет вдвое, вчетверо сложнее…

— Откуда сведения? — спросил он, наконец, не ответив, и один из новоявившихся поднял руку, обращая его внимание к себе:

— У меня брат в магистратском патруле. Говорит, что сам тела не видел, но один из солдат рассказывал, что слышал, как…

— Ясно, — оборвал Курт недовольно, не сумев или, быть может, просто не желая уже сдержать раздражения. — Зараза, в этом городе хоть что-то возможно сохранить в тайне!

— Кое-что тайной является уж точно, майстер инквизитор: когда Потрошителя поймают.

— Это смешно, по-твоему? — холодно уточнил он, найдя смельчака взглядом; тот отвел глаза.

Принятый уже всеми факт того, что с частенько появляющимся здесь следователем можно держаться почти попросту, почти как со своим, не предполагал, однако же, откровенного панибратства, и садиться на шею своей терпимости Курт не дозволял. Отношению, что приходилось терпеть в «Кревинкеле», кроме необходимости, было оправданием и то, что иного общения его бывшие приятели не знали или оное уже позабыли, со студентов же приходилось спрашивать строже — как для того, чтобы не ронять достоинства и репутации Друденхауса, так и исходя из заботы о самих слушателях университета. Не приведи Господь кому из них, привыкши к общению без церемоний, увлечься и зарваться… Ввязаться в банальную драку майстер инквизитор попросту не мог себе позволить; покушение на инквизитора каралось строго и безжалостно, и он даже задумываться не желал над тем, как придется поступить в случае, если угроза ареста по подобному обвинению нависнет над кем-то из его университетских знакомцев.

— Так правда, значит? — уже чуть смирнее переспросил студент, и Курт, мгновение помедлив, кивнул, позволив себе на сей раз смягчить тон:

— Да. Сегодня нашли еще одно тело. Снова ребенок.

— Чей теперь?

— Мы не знаем.

— Неужто теперь неизвестный кто-то?

От того, какое неподдельное удивление прозвучало в этом голосе, Курт едва не скривился болезненно, исподволь переглянувшись с Бруно. «Я ведь говорил» — увидел он в глазах подопечного и отвернулся.

— Да, судя по платью, девочка из семьи простой — чтоб не выразиться крепче, — подтвердил он, пытаясь уяснить для самого себя, где пропустить грань между поиском возможного свидетельства и выдачей сведений, имеющих касательство к тайне следствия. — Кто ее родители — нам не известно; посему, кстати замечу, если кто слышал, что у кого-то пропала этой ночью дочь около двенадцати лет… Буду благодарен за помощь. И, слушайте, более я сказать не могу ничего — понимаете сами.

Кто-то из студентов неопределенно хмыкнул, и с полминуты царила тишина, нарушаемая невнятными бормотаниями; Курт тяжело вздохнул.

— Это означает, что разговор на эту тему завершен, — пояснил он с преувеличенной дружелюбностью в голосе, и тишина оборвалась, вновь заполнясь прежним тихим гомоном; тяжело вздохнув, он отвернулся к подопечному, но смотрел мимо, в потрескавшийся камень пола. — «Потрошитель»… — повторил Курт тихо. — Теперь и в Кельне тоже будет своя… как ты сказал там? «Байка»?.. Спустя лет пятьдесят Друденхаус станет выглядеть полным ничтожеством, а зарезанных будет с десяток.

— Уверен, что их ad verbum[55] не будет столько?

— Я ни в чем уже не уверен, — отозвался Курт уныло и встряхнул головой, точно отгоняя назойливую муху. — Ты вот что: покуда ты не сокрылся от наших грешных глаз за монастырскими стенами…

— Отвали.

— Вот теперь узнаю — это тот самый Бруно, — усмехнулся он, тут же став серьезным снова. — Расскажи-ка мне, что за история с Крысоловом. Керна здесь нет, придираться некому; рассказывай.

Подопечный передернул плечами, неопределенно махнув рукой:

— Байка, я ж сказал. К прочему, версий этой истории много, а я всех не знаю. Чтоб кратко — дело было так: Хамельн запрудили крысы. Чем этих тварей ни выводили — ничто не действовало, и тут один из горожан заявил, что изничтожит их за солидную плату. По другой версии — он явился в город в странной одежде, как уличный шут, а до тех пор никто его не видел и не знал… Не имею представления, какая из версий правдивее. К тому времени эта мерзость всех достала уж до такой степени, что весь город на такое предложение согласился тут же. Человек тот… то ли сделал, то ли уже имел… флейту, заиграв на которой, приманил всех до единой крыс к себе, после чего увел их к Везеру… это местная речка… и «вверг в пучину». Сам ли вошел в воду, а они за ним, им ли повелел туда сигануть — не знаю, но смысл ты понял. Ну, а когда все кончилось, магистрат велел ему идти со своими требованиями мзды куда подальше — хоть в ту же речку. Есть, впрочем, версия, что на него завел дело местный инквизитор…

— Я бы завел, — заметил Курт понимающе, и подопечный искривил губы в хмурой усмешке.

— Не сомневаюсь. Ну, тот по судам бегать не стал, доказывать что-то там… Он заиграл на флейте снова и ушел из города, а за ним ушли все дети. Одна версия — он увел их «в страну без печалей и горя»…

— Полагаю, как невинно убиенные, они именно туда и попали, — заметил Курт мрачно.

— Вторая — потопил их, как до этого крыс.

— А вот это ближе к истине. Дети… — повторил он чуть слышно, потирая гудящую голову и силясь осознать, отчего вновь поселилась над переносицей эта острая, рвущая боль — есть ли это следствие бессонной ночи и угощения, полученного в «Кревинкеле», или снова подспудно гложет нечто, что он должен видеть и понимать, но не может ни понять, ни увидеть. — Флейта. И идущие за нею дети… Есть свидетельства того, что это было? Что не просто россказни?

— Понятия не имею, — откликнулся Бруно, не задумываясь. — Никогда не интересовался. Еще с полгода назад на этот твой вопрос я б вовсе расхохотался тебе в лицо. По-твоему, есть связь? Все же — где Хамельн и где Кельн, если б и было хоть чуть в этом достоверности…

— Сейчас сказать не могу — сам не знаю. Может статься, прояснится что-то, когда наше… юное дарование закончит обход города.

Глава 10

Томас Штойперт вернулся в Друденхаус лишь к вечеру; поправ собственные выводы после зрелища, увиденного им у стен собора, он обошел город полностью — от одних ворот до других и от пустыря до старых кварталов (чего Курт не мог и помыслить, а посему предупредить приезжего эксперта о закрытости тех улиц ему в голову не пришло), откуда его вежливо, но непреклонно завернули прочь. Теперь он сидел в рабочей комнате следователей под их пристальными взглядами, обхватив обеими руками объемистую флягу Райзе, которую тот уже закаялся получить назад неопустошенной. Курт, на время отринув всю свою неприязнь к задаваке с особого курса, говорить старался спокойно и негромко (тем паче, что чрезмерно резкие и громкие звуки отдавались в голове дикой болью, с этого унылого утра так его и не покинувшей), поминутно ловя себя на том, что его начинает сносить на интонации, с какими обращался его подопечный к приходившему в Друденхаус мальчишке Мозеру.

Штойперта мелко лихорадило, и теперь все его невеликие годы были видимы явственнее, чем при первой встрече этой ночью — он и впрямь походил сейчас на мальчишку, который, забравшись на чердак, нежданно обнаружил там скопище всех демонов, каковые известны и не известны роду людскому. Как вывел Курт из выдавливаемых медленно, через силу, пояснений эксперта, исследование города ударило по его неокрепшим нервам не в пример сильнее зрелища, виденного утром. В первый раз ему стало плохо на главной площади Кельна, где гибель людей имела место относительно давно (миновало уже около трех месяцев), однако сила оставленного ею, как выразился Штойперт, следа возмещала срок давности с лихвой. У старых кварталов случился второй приступ дурноты, и тому факту, что пройти далее ему возможности не дали, выпускник особого курса академии святого Макария был отчасти даже рад. После город раскрывался своему исследователю послушно и изобильно, довершив столь насыщенный день последним ударом, когда тот, вернувшись в Друденхаус, имел неосторожность перед докладом о своих наблюдениях заглянуть в часовню за душевным отдохновением, где напряженность перешла в нервную трясучку: сразу за поворотом коридора коротенькая лестница вела в подвал с помещением допросной и камерами.

— Кроме этого, — бесцветным и безжизненным голосом договорил Штойперт, приложившись к горлышку в очередной раз, — отметить могу лишь пустырь у стены… но и там, убежден, дело не в недавности произошедшего, а в количестве… Еще — места, для подобных ощущений логичные, вроде магистратской тюрьмы, насколько можно уловить из-за стен… И — еще бойни у окраины; на бойнях хуже всего…

— Вчера был понедельник, — подтвердил Курт. — Мычание стояло на полгорода.

— Понимаю, есть над чем посмеяться, — вяло откликнулся Штойперт, покосившись в его сторону то ли с укоризной, то ли смущенно. — Однако и такое я тоже ощущаю. Что поделаешь. Может, с опытом научусь разделять людей и… Я вам не сильно помог, верно? — вздохнул он скорее с утверждением, нежели спрашивая, и присосался к фляге на сей раз всерьез и до дна.

— Пока неизвестно, не бичуйся раньше времени, — возразил Курт, опережая язвительно-укоряющие замечания сослуживцев; при взгляде на понурое лицо эксперта вдруг припомнились собственные самоистязающие мысли полтора года назад, ощущение собственной тупости и никчемности, когда все то, что так просто бывало при обучении, никак не складывалось в реальной работе столь же стройно и легко…

— Единичный эпизод насильственной смерти я перестаю улавливать спустя примерно неделю, если это вам поможет, — всеми силами стараясь не потерять остатков достоинства, прибавил Штойперт. — В зависимости от силы переживаний убитого, этот срок может укоротиться или продлиться, но в основном — это дней пять-шесть… В вашем случае это даже к лучшему, как я понимаю.

— А случаи, когда… вы вообще ничего не улавливаете, майстер эксперт? — уточнил Ланц с недоверчивой ухмылкой. — Бывали?

— Хотите сказать, что я мог пропустить сегодня что-то?

— Так может такое быть или нет?

— Может. — Штойперт поднес флягу снова к губам и, свистнув пустотой внутри, воззрился на нее удивленно. — Простите… — пробормотал он растерянно и виновато, возвратив ее Райзе; тот отмахнулся. — Да, такое может быть, — повторил эксперт, глядя на свои подрагивающие пальцы. — Если кто-то намеренно пожелал это скрыть. Если с их стороны работает свой эксперт, который, предполагая появление кого-либо, подобного мне, озаботился сокрытием следов.

— Стало быть, и такие следы можно замести?

Тот кивнул — молча, прикрыв глаза и переводя дыхание осторожно и преувеличенно спокойно. Щеки у Томаса Штойперта были цвета грязного известняка, а под глазами поместились синеватые круги, точно бессонных ночей у него за спиною осталось великое множество, и с ними чередовались голодные полные забот дни; Курту даже почудилось (или вправду так?..), что выпускник особого курса даже изрядно потерял в весе за этот день.

— Если же вы имели в виду мои недостаточные умения или небрежность, — тихо добавил эксперт, все так же не открывая глаз, — то… Как бы вам это объяснить… Здесь не умение главное и не внимательность; если никто не мешает, этого не ощутить нельзя. Невозможно не уловить. Как вонь. От напряжения внимания и тренированности не зависимо.

— Однако ж, — не унимался Ланц, — когда нынче ночью вы, майстер эксперт, ехали через Кельн — ведь вам же, прошу прощения, не смердело?

— Это… — Штойперт открыл таки глаза, но на собеседников не смотрел, устремив взгляд в стену против себя. — Это… не всегда в работе; иначе и жить было бы невозможно — весь мир полон подобных следов, так можно было бы и с ума сойти. Бывает, конечно, что накатывает внезапно, мимовольно, однако такое большая редкость. Когда появляется необходимость, надо настроиться, попросту разрешить себе это чувствовать, и тогда идет уже само… Просто поверьте мне на слово. Если б это было в городе, я бы увидел.

— Это было в городе, — с нажимом выговорил эксперт, и эксперт поднял к Ланцу взгляд почти озлобленный, выдавив с усилием:

— Мне Знак дали не за красивые глаза, майстер инквизитор. Повторяю вам: нет в Кельне места, где этой ночью произошло бы убийство; этой ночью или в ближайшие дни. Я понимаю, чего могут стоить мои слова в вашем деле, посему, если я говорю, что за что-то отвечаю — я головой ручаюсь за это. Все, что я ощущал — следы сильные, но застарелые, осязаемые лишь из-за того, чем сопровождалась гибель. Меня пригласили, чтобы дать свое заключение, и вот вам оно: следов убийства не обнаружено — ни на улицах, ни в зданиях, кроме тех, что я уже упомянул.

— Магистратская тюрьма, — повторил Курт, не дав сослуживцу продолжить избиение младенца со Знаком эксперта на шее; Штойперт кивнул. — Это ясно: там, я полагаю, и сейчас кто-нибудь испускает дух. Что еще? Площадь — это было давно; то, что доносится из старых кварталов — события постоянные, посему от них будет веять чем-либо подобным всегда, я верно понял?

— Если я понял верно, и это место сбора здешней преступности — то да.

— Ты понял верно. Далее: Друденхаус… Хм. Я просто промолчу. Теперь — пустырь; та же история. Университетские головорезы разрешают там свои споры, стало быть, и это место обречено также неизменно издавать подобный… odor mortis[56]. Так?

— Все верно, — согласился эксперт, глядя исподлобья, слегка удивленно сообразительностью обыкновенного следователя относительно вещей столь тонких и открытых лишь избранным; Курт кивнул, поморщась от вновь прострелившей лоб молнии:

— Ясно. И — бойни… Хм… Как-то даже обидно за венец Божьего творения, коли уж его можно спутать с коровой.

— Вам ли, господа дознаватели, не знать, что венец творения временами хуже любого зверя, — по-прежнему тихо пробормотал Штойперт, вновь отведя взгляд и уставясь на свои руки, глядя, как сжимаются и разжимаются его дрожащие пальцы. — Что же до коровы… Не знаю, чему тебя в быдлятнике учили…

— Eia[57], — усмехнулся Ланц; эксперт осекся, и кончики его ушей порозовели, явив собою резкий контраст с серыми щеками.

— Извини, — выдавил он чуть слышно.

— Однако же… — несколько покоробленно усмехнулся Курт, но, тем не менее, распрю продолжать не стал, видя, что собрату по alma mater и без того совестно за сорвавшееся по привычке словцо, коим, судя по всему, особые курсы именовали всех прочих, не удостоенных полученным от Создателя даром. — Так что с коровами?

— Я… кхм… не знаю, чему вас учили на следовательских курсах, однако вот тебе факт: крестьяне стараются не касаться молока или сливок острыми предметами, полагая, что так могут навредить корове. Она, по их мнению, особо чувствительна к тонким материям — обладает чем-то вроде души; ее даже дурными словами не кроют… Масло — режут, да, однако при этом никогда не втыкают нож в кусок острием, только срезают кромкой; ты знаешь об этом?

— Суеверие? — уточнил Курт, уже предвидя ответ, и эксперт улыбнулся с нескрываемой снисходительностью:

— Да нет. Странно, необъяснимо, однако de facto это работает. Мало того, в трех случаях из десяти животное захворает, даже если в молоко несколько раз обмакнет нож обыкновенный человек, хотя бы ты сам, в смысле способностей полный ноль…

— … и быдло, — не удержался Курт, с удовлетворением пронаблюдав вторичное покраснение оттопыренных ушей эксперта.

— Я ведь извинился! И вот что, — всеми силами стремясь скрыть за вызовом в голосе овладевшее им смущение, произнес тот, распрямившись, — хотел бы я знать, как вы там, среди своих, называли нас!

— Maleficanes[58], — пожал он плечами, не замешкавшись. — И, смотрю, не понапрасну.

— Ересь, — подтвердил до сего момента молчавший Бруно, как всегда, пристроившийся в дальнем углу. — Вот где она себе гнездо свила — в самом сердце Конгрегации. Туда бы группу инквизиторов с факелами…

— Костер по ним плачет, — согласился Курт.

— Горючими слезами.

— Непочатый край работы, — сокрушенно вздохнул он и, бросив взгляд на по-прежнему дрожащие пальцы эксперта, примирительно махнул рукой в сторону старших сослуживцев: — Ладно, забыли. Ты еще не слышал, как всех нас без различий именуют дознаватели старой гвардии… Стало быть, если я тебя верно понял, ни из-за одной стены дома ничего подозрительного ты не уловил, ни на одной улице тоже, и это означает, что против нас работает тоже в некотором роде эксперт — только по стиранию следов. Так?

— Я уже это сказал.

— Неужто они, кто бы они ни были, подошли к делу столь серьезно, что загодя озаботились об этом? — со скепсисом проговорил Райзе, разглядывая свою опустевшую флягу. — Допустили per definitionem[59], что ты запросишь эксперта?

— Или мы ошиблись, и убийства происходят вне стен Кельна? — неуверенно предположил Бруно; Курт тряхнул головой, отмахнувшись от его слов, точно от чего-то немыслимого.

— Нет, — отрезал он решительно. — Из всех данных следует именно такая теория; и если сегодняшний опыт не подтвердил эту теорию — тем хуже для опыта.

— Я не мог ошибиться, — упрямо повторил эксперт. — Если вы убеждены, что жертва не покидала пределов города — примите как непреложную истину, что следы ее и убийцы стерли.

— Стерли следы… — задумчиво повторил Курт, разглядывая пол под ногами и в раздражении постукивая пальцами по столу, морщась от все сильнее разгорающейся боли над переносицей. — И такие следы тоже можно стереть — так ты сказал… Да?

— По-моему, — опасливо вклинился подопечный, — вы пошли гонять по третьему кругу. Да, он сказал, что — так.

— Стереть, — вновь повторил Курт, вдруг резко вскинув голову к Штойперту, и требовательно уточнил: — Или затоптать. Так?

Мгновение эксперт смотрел на него с растерянностью, непонимающе супясь, и, наконец, скривился в снисходительной, почти покровительственной усмешке:

— Не знаю. Тебе виднее: следы вынюхивать — это ваша работа, тебе и лучше знать, что с ними делают, стирают или затаптывают.

— Или ступают в старые следы, — решив на сей раз проигнорировать выпады в сторону дознавательской службы, добавил Курт, ощущая, как головная боль уходит — верный признак того, что пускай решение еще не найдено, но стезя к нему проторена ясно и четко. — Если сделать это аккуратно, нового следа будет почти не различимо, а если оставить на большом, очень большом следе — меньший, а поверху — снова большой, то не увидит никто и никогда.

— Абориген, — настороженно окликнул его Ланц. — Охолонись. Или мы чего-то не понимаем, или тебе надо передохнуть. Куда-то тебя… не туда понесло.

— Ты был прав, Дитрих, когда упрекал следователей нового поколения в избалованности вот таким вот… оснащением, — кивнул он в сторону Томаса Штойперта, оставив слова сослуживца без ответа. — Это следовало проверить как самое первое, самое логичное, это было перед глазами, а мне и в голову не пришло… Кто увидит кровь там, где море крови, и смерть среди сотен смертей? «Дерево прячется в лесу, лист — на дереве» — помните это? а убийцы обосновались там, где следов их деяний не надо стирать — ни в обыденном смысле, ни в том, как его понимает наш гость. Они всегда затоптаны другими. Замараны. Залиты. Бойни, collegae[60]. Бойни на окраине Кельна — полные кровавых луж и духа смерти. Возражения — есть?

Возражений не было. Было молчание — глубокое, плотное, словно морская глубь, и такое же холодное, и ему почудилось что — недоверчивое.

— Просто и явственно, — опроверг его подозрения Райзе. — И в самом деле; как мы могли не понять…

— Значит, нет возражений? — уточнил Курт, обведя взглядом сослуживцев и краем глаза видя, что эксперт, вопреки его ожиданиям, не начал светиться от гордости, вновь впав в задумчивость и обращая внимание более на свои все еще подрагивающие руки, нежели на происходящее вокруг него.

— Ни единого, — откликнулся Ланц сумрачно. — Даже противно.

— Значит, надо брать, — подытожил Курт; тот вздохнул:

— Кого?

— Всех.

— Eia, — повторил сослуживец с угрюмой усмешкой. — А поконкретнее?

— Всех, кто имеет отношение к бойням. Сторожей, владельцев мясных лавок…

— И много их в Кельне? — перебил Бруно; он поморщился.

— Достаточно. Двадцать три-пять, если за время моего отсутствия ничего не изменилось.

— Придержи лошадей, абориген. — Ланц тяжело поднялся, неведомо для чего выглянув в окно, затянутое пеленой ранних зябких сумерек. — Ты прав — тебе даже приблизительно не вообразить, какое количество народу ты хочешь усадить в Друденхаус.

— Ну, так просвети меня.

— Первое, — вздохнул сослуживец, кивнув, — это старшие сторожа, у которых ключи от боен, с помощниками. Боен — четыре. Осознаешь?.. Второе. Лавок — двадцать две. Нас, по твоей логике, должны интересовать также и подмастерья мясников, а их по двое-трое, а то и четверо в каждой лавке, попеременно несут стражу вместе со сторожами. Третье — по два-три пса при бойнях…

— Их тоже в камеру? — хмыкнул подопечный; Курт бросил в его сторону уничтожающий взгляд, и тот посерьезнел, пожав плечами: — Я к тому говорю, что — собаки-то молчали; соображаете?.. Если ты прав, если все и впрямь совершилось именно на бойне — стало быть, действовал кто-то свой.

— Или их усыпляли.

— Не станет собака, а уж тем паче сторожевая, брать в рот всякую гадость, уж ты поверь, — возразил Бруно убежденно. — Разве что — ваши малефики на них как-нибудь подействовали.

— Нельзя исключать. Итак, мясники, подмастерья, сторожа с помощниками…

— И еще кое-что, — вклинился Райзе таким тоном, что теперь скривились все, предощущая неладное. — Вы забыли об одной важной детали. Иудейская бойня. В еврейском квартале.

— О, Господи, — простонал Курт обреченно, закрыв лицо ладонью. — Этого еще не хватало…

— Ведь, если я правильно понял майстера эксперта, эта бойня тоже… смердела?

Штойперт промолчал, лишь бросив исподлобья тяжелый взгляд в его сторону; ответа от него не требовалось, а препираться он, кажется, уже попросту устал.

— Замечательно, — выговорил Бруно со смаком. — Инквизиция арестовывает иудеев; старые добрые времена… Stabilitas[61] — вот что главное в нашей жизни. Дает ощущение уверенности и неизменности основных принципов бытия.

— Что-то ты не в меру весел, — осадил его Курт; тот пожал плечами.

— Советую к моему веселью присоединиться и как следует посмеяться. Напоследок. Если вы и впрямь намерены замести еврейского мясника — вскоре всем нам еще долго будет не до смеха.

— Мясника? — переспросил Ланц уныло. — Если б все так несложно, Хоффмайер; это можно было б провернуть и по-тихому — не в интересах еврейской части Кельна распространяться о подобных досадностях. Проблема в том, что… Это у нас все просто: пришел мясник с помощником, мазнул бычка по шее, и готово. А у евреев это целый ритуал. Вопреки мнению большинства добрых христиан, эти ребята кровью не питаются — у них к этой субстанции отношение вовсе паническое. Не приведи Господь их священнику порезаться — его к их святыням неделю не подпустят; и все в таком духе. И животных они забивают тоже по-особому. Их специалист по этому делу способен надсечь артерию так, что ни капли крови не угодит в мясо; и даже это еще не все — совершенно отдельный эксперт выносит свое решение относительно пригодности всего этого в пищу…

— По-моему, — возразил Райзе, — заключение выдается уже на нарезанное мясо, и режет его тоже какой-то особый умелец. Хотя, может статься, что и тушу тоже кто-то инспектирует… Хрен их разберет, с их задвигами…

— А потрошит — тоже особый умелец? — едва слышно уточнил Штойперт.

Мгновение все смотрели на приезжего эксперта молча, то ли осмысливая сказанное, то ли просто лишь сейчас уразумев в полной мере, что случайный очевидец их расследования стал внезапно его полным участником; наконец, Ланц возразил все так же тихо:

— Не знаю. Но готов поспорить, что любого еврейского потрошителя в шею погнали б с его должности, если б он это делал так. Это первое. А второе…

— Второе, — подтвердил Курт, — заключается в том, что здесь чувствуется рука… христианина. Извращенного, пораженного злом, если угодно, но…

— Почему? — не унимался Штойперт; он поморщился.

— Считай это чутьем следователя, — не удержавшись от сарказма, отозвался Курт резко. — Нюх на след; это моя работа, помнишь?.. Готов правую руку положить против гнутого медяка — эти здесь ни при чем. Но ad imperatum[62], если под подозрение попали бойни, мы будем должны задержать всех — и наших, и их. И самое страшное во всем этом то, что горожане не станут выслушивать, как ты, моих объяснений и уж тем паче принимать их на веру; если мы арестуем хотя бы одного иудея, весь еврейский квартал заполыхает уже к завтрашнему полудню.

— К полудню он уже дотлеет, — угрюмо возразил Ланц. — Надо заблаговременно запросить солдат у бюргермайстера; наших людей едва хватит на то, чтоб уберечь от такой же участи Друденхаус.

— Не посмеют, — покривился Райзе, с сожалением заглянув в свою опустевшую флягу. — Но, чую, завтра в Кельне и впрямь будет жарковато. А, собственно, отчего бы не они? Мы по все тем же предписаниям не имеем права исключать этого.

— Не суть, — отмахнулся Курт с раздражением. — Допустить беспорядков мы тоже права не имеем, а они будут, ибо нет кого-то одного… или пусть двоих, даже троих, кого довольно забрать по-тихому; мы даже не знаем, кого именно. А брать, если in optimo[63], надо всех сразу, дабы не только хотя бы опередить недовольство горожан, но исключить и возможность для убийц уйти.

— А для этого хорошо бы изучить весь штат их кровопускателей, потрошителей и мясорубов, — подытожил Бруно с кривой усмешкой. — Мило. Полагаю, много времени это не займет; месяца за два управитесь… Есть у нас эксперты по евреям?

— Враз всех взять не выйдет, — согласно кивнул Ланц, оставив на сей раз его колкости без ответа. — Для начала надлежит выяснить, кого именно, а одно это уже — прав Хоффмайер — непросто, и главное заключается в том, что и спросить-то не у кого. Стоит нам арестовать их торговца мясом, к примеру, и вести тут же разлетятся по всему кварталу. И по всему городу, что хуже. Эти мигом попрячутся, пользуясь тем, что мы не обо всех из них знаем; и не стоит исключать такого варианта, что горожане найдут их прежде нас. В том смысле, что, спалив половину квартала и перерезав вторую, по теории вероятий они попадут и на тех, кто нам нужен.

— Все можно сделать по-тихому, — возразил Курт. — Дайте мне немного времени, и я раздобуду человека, который выдаст нам всю нужную информацию. Через час-полтора Кельн начнет засыпать, и я смогу доставить его, лишнего внимания не привлекая. Патрули обойти несложно — мы знаем, где они.

— Допускаю, — согласился Ланц со вздохом. — Однако теперь со всем этим надобно идти к старику: дело чрезмерно нешуточное. Без его дозволения мы в настоящий момент шагу ступить не можем, тем паче, что шаги предстоят столь решительные.

— Стало быть, я к нему, — кивнул Курт, поднимаясь, и тронул притихшего эксперта за плечо. — Идем-ка; Керн захочет услышать твои выводы от тебя лично.

— Вообще, майстер обер-инквизитор просил заключение оформить письменно, — нерешительно возразил тот, и Курт мрачно усмехнулся.

— И кого ты этим удивил… Знаешь, отчего наш старик до сих пор не преставился? Оттого, что Господом все еще не составлен письменный запрос касательно необходимости подобных действий… Идем. Чрезвычайность ситуации даже он способен осмыслить.

***

Чрезвычайность ситуации осмыслилась всеми без исключения; двое стражей Друденхауса, узнавшие, что на задержание надлежит отправиться поздней ночью, таясь от магистратских патрулей, от косого взгляда в сторону майстера инквизитора не воздержались, хотя, как и следовало ожидать, в ответ лишь кивнули и изъявили готовность к действию. По домам прочих из них уже тихо, не создавая излишней суеты, ходили, поднимая блюстителей инквизиторского порядка с постелей и созывая в Друденхаус. На столь же четкое исполнение приказов без никчемной инициативности со стороны магистратских солдат и хладнокровие бюргермайстера надеяться не приходилось, посему оные до поры пребывали в неведении.

Волей-неволей серьезность происходящего пришлось осознать и тем, на чье участие в деле Курт не рассчитывал, и о ком, следовало признаться, все попросту забыли: у границ еврейского квартала он и сопровождавшие его стражи наткнулись на патруль собственно той части города — хмурого вида двоих мужчин, невооруженных в соответствии с предписанным законом, однако решительных и настороженных. На Знак, вывешенный поверх куртки, оба скосились обреченно, и ему даже показалось, что в их взглядах не промелькнуло ни тени удивления — скорее, так посмотрел бы на разверзнувшиеся небеса один из тех еретиков-паникеров, что пророчат близкий Конец Света каждые десять-двадцать лет. Правды ради следовало заметить, что предчувствия этих двоих оправдались полностью; далее Курт направился в сопровождении теперь уже одного стража, в то время как второй сопровождал задержанных в Друденхаус — поручиться за то, что те не бросятся оповещать своих, стоит лишь оставить их одних, не мог никто. Оставалось порадоваться тому, что конечный пункт находился неподалеку, и камеры не придется набивать лишними свидетелями…

У дома на тихой сонной улочке Курт остановился, сдерживая неуместную, нервозную улыбку — уж не в первый раз он являлся воплощением страха, ставшего притчей во языцех, тем самым стуком в дверь темной ночью, за которым последовало давно не слышимое в этих жилищах «откройте, Святая Инквизиция», и, вероятно, именно это и стало причиной к тому, что отперли сразу же.

Человеку на пороге было не до смеха, это виделось в каждой черте лица, слабо освещенного свечой в его руке, и на не сумевший удержаться обреченный вздох Курт лишь развел руками, решив всяческие объяснения отложить на потом. Оставив стража у входной двери и отстранив хозяина плечом, он решительным шагом двинулся внутрь дома, заглядывая из комнаты в комнату, натыкаясь в каждой из них то на женский, то на детский испуганный вскрик, понимая, как его поведение выглядит со стороны, и стараясь не замечать следящего за ним укоряющего взгляда. Пересчитав обитателей дома и удостоверясь, что второго выхода нет, а окна заставлены и не могут быть открыты неслышно, Курт развернулся к хозяину дома, пытаясь смотреть ему в глаза невозмутимо и говорить сдержанно, тщательно отмеряя жесткость в голосе.

— Не стану говорить «доброго вечера», господин ювелир, — произнес он, слыша суетливые шаги в одной из комнат, — и попрошу вас и вашу семью… всю семью одеться и следовать за мной.

— Всю? — уточнил тот, и где-то за тенью привычного испуга в черных глазах мелькнуло нечто, напоминающее злость; Курт кивнул.

— Да, и поскорее.

— А могу ли я осведомиться у майстера инквизитора, что мы сделали? — едва сдерживая заметно дрожащий голос, поинтересовался хозяин дома, и он поморщился.

— Занятная постановка вопроса… Пока — ничего. Остальное позже; прошу вас снова — поторопитесь. И велите своим женщинам успокоить детей; если по дороге к Друденхаусу они привлекут хоть чье-то внимание неуместным писком, плачем или жалобой, худо будет всем, и вашим единоплеменникам в первую очередь.

Ювелир стоял неподвижно еще мгновение, глядя на ночного гостя со сложной смесью хорошо скрытого раздражения, опаски и покорности; наконец, развернувшись к двери одной из комнат, тихо, едва слышно, буркнул:

— В этом не сомневаюсь…

— Что? — повысил голос Курт, и тот обернулся на ходу, изобразив улыбку, полную добропорядочности, почтения и крайнего послушания:

— Ничего.

Майстер инквизитор нахмурился, более для того, чтобы удержать наползающую на губы усмешку, но темы развивать не стал.

Нельзя сказать, чтоб ощущения и мысли этого человека были ему не понятны и не вызывали сочувствия, однако сейчас Курт в который уж раз возблагодарил судьбу за то, какая репутация сложилась у ведомства, к коему его угораздило принадлежать; не останься в людских душах (а особенно — в душах определенных людей) этого страха, и многое, очень многое стало бы попросту невозможным. Сейчас же он мог себе позволить экономить время, лишь только сказав несколько слов, избегнув пространных пояснений, убеждений и просьб; вместо постоянного опасения, что свидетель скроется или изменит свое мнение под давлением сородичей, друзей или преступника (или же будет попросту устранен), он мог запереть этого свидетеля в камере под надзором — и, что бы там ни думал его подопечный, угрызений совести по этому поводу не испытывая: временные неудобства кого угодно стоили того, чтобы убийца был наказан, а преступление отмщено или предупреждено. После можно будет и принести извинения, и разъяснить детали — при крайней необходимости…

Из-за двери самой дальней комнаты донесся приглушенный детский плач, испуганное «ш-ш!», и он поморщился, лишь только вообразив себе реакцию начальства на все происходящее.

Глава 11

— Младенец полугода от роду, истеричная дура, мальчишка восьми лет, две девки неполных двадцати и старуха, кажется, видевшая еще Моисея лично — наверняка это его прабабка, прости Господи. — Керн бросил на подчиненных тяжелый взгляд, переводя глаза с одного на другого, и холодно поинтересовался: — Я ошибусь, если предположу, что это идея Гессе — подойти к делу столь досконально?

— Вы сами одобрили это, — возразил Курт твердо. — У меня лежит письменное разрешение, подписанное…

— Когда ты получал мое дозволение, ты не счел необходимым сообщить, что для обретения свидетеля решил превратить Друденхаус в богадельню. И я забыл упомянуть еще двоих, коих привели ранее. Чего ты теперь от меня попросишь?

— Постановления на аресты, как намеревался. В нашей части города — мясники…

— И тоже с семьями?

— А если вся семейка — соучастники? — довольно резко отозвался Курт. — Сколько раз такое бывало в истории Конгрегации, вам ли не знать. Также — подмастерья, старшие сторожа боен. В еврейском квартале все сложнее. Первый, кто нам нужен: шойхет; это тот, кто собственно режет животных. Второе… — на мгновение он запнулся, припоминая, — второе — машгиах; эксперт по разделке туш, также имеет доступ к их бойне. Кроме него, есть еще один, менакер — тоже в некотором роде специалист по разделке; вынимает седалищный нерв из бедер. Это как-то связано с Иаковом, раненым ангелом в бедро…

— Я бы историко-культурные экскурсы предпочел оставить, — оборвал его Керн. — Это все? Уверен, что твой свидетель ничего не утаил?

— Клянется, что рассказал обо всех; думаю, побожился б, если б мог. Кроме того, дабы сравнить показания, прочие члены семьи также были опрошены — по раздельности; Густав допросил упомянутую вами ровесницу пророка и сестер ювелира, Дитрих — его жену, Бруно поговорил с мальчишкой…

— С каких это пор имущество Конгрегации получило право на проведение допросов? — нахмурился Керн; он скривился.

— С каких это пор вас начали заботить протокольные тонкости?

— Но-но! — одернул обер-инквизитор, сдвинув брови еще круче, скосясь на то, как Бруно в дальнем углу покривил в усмешке плотно стиснутые губы. — Не борзей… Итак, это все?

— Все… Нет, — спохватился Курт, встряхнув головой, силясь отогнать сон, одолевающий теперь уже неотступно. — Еще их сторожа; этих трое. Вот теперь все.

— «Все», — передразнил его Керн и изможденно вздохнул. — Господи; Гессе, ты хоть соображаешь, что в Друденхаусе попросту камер на всех них не хватит?

Курт неопределенно повел головой, то ли кивнув, то ли попросту размяв усталые мышцы шеи, и предложил, уже не столь твердо, как всего мгновение назад:

— Ювелира с семьей можно отпустить; все, что нам было необходимо, мы выяснили, он более не нужен, да и в секретности утром уже не станет нужды — весь город будет в курсе…

— Охраны на всех тоже не хватит, — тихо заметил Ланц. — Если впрямь брать всех вышеперечисленных, придется их сортировать по группам, несколько в одной камере. И уж точно мы будем вынуждены просить у бюргермайстера солдат для охраны Друденхауса.

— А сами будем надзирать за солдатами, — хмыкнул Бруно из своего угла. — Солдаты-то ведь, ваши инквизиторства, это все те же горожане; кто вам сказал, что они ревностно возьмутся за дело, ограждая сородичей Иуды от справедливого гнева честных христиан? Или вас, заступников богомерзких евреев, оберегать от того же? У них, у большинства, родня в Кельне, мамы-папы, сестры-братья, жены et cetera; все они в том же котле варятся. Довольно скоро решат присоединиться ко всеобщему праведному гневу… Мы, — он кивнул в сторону помрачневшего Курта, — с ним подобное уже видели; и чем это кончилось?

— На откровенный бунт не отважатся, — не особенно убежденно отозвался Райзе. — А там уж наше дело — найти средь всей этой оравы, что мы задержим, виновного поскорее.

— И еще кое-что, — добавил Курт осторожно, видя, как во взгляде начальствующего, и без того почти обреченном, начало проступать тихое отчаяние. — Я осведомился у ювелира — нет ли в их традиции чего-либо, связанного с двенадцатилетним возрастом…

— Я так понимаю, есть, — отметил Керн кисло, — иначе б ты не заговорил об этом. Так?

— Вроде того, Вальтер. Тринадцать. В этом возрасте еврейский мальчик «вступает во взрослую жизнь», как мне было сказано; называется эта штука бар-мицва. Однако ж, как я уже упомянул в беседе с нашим экспертом (и убежден, что вы со мною согласитесь), в нашем случае иудейскими кознями не пахнет.

— Кстати, куда ты девал этого… умельца?

— Спит, — с нескрываемой завистью отозвался Курт. — В его практике это первая серьезная работа, посему из сил выбился совершенно. Я, к слову, велел ему Кельна не покидать — кто знает, быть может, он нам еще на что сгодится.

— «Он велел»… — фыркнул обер-инквизитор недовольно. — Ну, и Бог с ним; объяснись-ка, отчего ты полностью исключаешь участие в происходящем той части города.

— Полностью в нашем деле исключать нельзя ничего и никого, однако… Сами-то вы неужто не видите, как все это… по-нашему? Ответьте правдиво, вам за все время вашей службы попадались подлинные дела с евреями-потрошителями и поедателями христианских младенцев?

— Всяко бывало, — откликнулся Керн коротко. — Эмоции в сторону, Гессе; дай мне факты.

— Факты, — кивнул он, — в том, что наши убитые — одиннадцатилетки. Если это впрямь имеет значимость, если мы правы… Их же точка отсчета — тринадцать лет; если б это было делом рук иудейских малефиков, они резали бы двенадцатилетних. Кроме того, у нас из троих зарезанных двое — девчонки; у них речь идет лишь о мальчиках. Факт принимается?

— Еще.

— Еще — положение, в котором оказался Друденхаус; ни одному из этого избранного народа не выгодно наше падение: в последнее время именно мы их первейшее прибежище.

— Совесть терзает — прошлые грешки искупаете, — чуть слышно пробурчал подопечный, и Керн завел глаза к потолку:

— Господи Всевышний, за что Ты их на мою голову…

— И еще одно: детальности моей биографии никому из них известны быть не могут. И подноготная старых кварталов — тоже; вообразите себе еврея в «Кревинкеле». Да хозяина удар хватит…

— Лично являться не обязательно, — заметил обер-инквизитор; Курт кивнул:

— Разумеется. Но в еврейской версии множество натяжек; и вообще — все наши выводы упираются не в них, а сами знаете, в кого. Предлагаю не терять времени на разговоры, брать перечисленных мной и работать с ними. Допросить и обыскать их жилища.

— Замечу, что надлежит провести и обыски на бойнях, — вздохнул Ланц тяжко, — хотя я не воображаю, что там искать. Пятна крови в нашем деле не улика. Улика в некотором роде — ключ в чьем-то еще владении, кроме старшего сторожа.

— Не уверен, — возразил Курт, с немыслимым усилием подавив зевок. — Пятна крови, ты сказал; так вот, со слов ювелира, иудейская бойня после каждого употребления отмывается дочиста — как я понял, после этого с пола есть можно, в значении едва ль не дословном, посему именно кровавое пятно там и будет выглядеть подозрительно. Но, кстати скажу, если б в месте, где режут скот и разделывают мясо, кто-то сдуру заколол человека (любого, заметьте, вероисповедания), место это стало бы нечистым, а следовательно — к использованию по назначению не годным. Вот вам еще одна причина к тому, чтоб исключить жителя еврейской стороны из подозреваемых. Это первое. Secundo. Potestas clavium[64], так сказать, тем, кто ими владеть не должен, тоже не говорит о принадлежности владельца к нашим таинственным убийцам. Уверен, что копия ключа есть у кого-то из подмастерьев, и не у одного.

— Откуда такая убежденность? — уточнил Керн, и он усмехнулся, кивнув в окно, куда-то вдаль, где простерлись полупустые улицы старых кварталов:

— Как полагаете, держатель «Кревинкеля» мясо закупает на рынках Кельна?.. Да и сами мои бывшие приятели, помнится, не пренебрегали столь простым способом добыть пропитание. Если часть мяса остается на ночь, если правильно обратиться к одному из подмастерьев, что сторожат бойню, за хорошую для обеих сторон цену можно выпросить себе вырезку; кто заметит пропажу маленького кусочка? Существенно дешевле, чем в лавке, а подмастерью и то хорошо. И все довольны… Посему я бы хотел просить у вас разрешения, Вальтер, посетить «Кревинкель» снова. Поинтересуюсь у хозяина, кто сбывает ему мясо, да и Финк, полагаю, назовет мне пару имен.

— Если он их вспомнит, имена, — пробормотал тот недовольно. — Всякий раз, как ты там, у меня случается удар; ты меня до могилы желаешь довести?

— Да бросьте, — улыбнулся Курт примирительно. — Ничего со мной не случится, и уж не в Знаке причина — я там почти свой. Думаю, найду даже парочку человек, готовых за меня и в драку; воровское братство — святое дело…

— Не кощунствуй, — осадил его Керн и договорил уже чуть спокойнее и почти просительно: — И не зарывайся там.

— Как вести себя в подобных местах, знаю лучше вашего, — огрызнулся он и продолжил, не дав начальству вновь возмутиться нарушением субординации: — Если я узнаю, кто из подмастерьев замешан в связях с кельнским ворьем, мы будем знать с большей точностью, в чьих руках ключ от бойни не является неоспоримой уликой, доказывающей его причастность к убийствам. И — еще кое-что. Густав, это уж к тебе.

Райзе, начавший было клевать носом, вздрогнул, распрямившись, и удивленно округлил глаза, переводя вопросительный взгляд с младшего сослуживца на Керна.

— А что я? — уточнил он, наконец.

— Подмастерья парни небогатые, но молодые, — пояснил Курт с глумливой усмешкой. — И запросы у них, как у нормальных молодых парней; оно ведь от недостатка денег меньше не зудит… Уверен, что местные… гм… девицы нет-нет, да и заворачивают ночью к стенам этого чревоугодного заведения по-скорому срубить на ужин кусочек-другой; работы на минуту, а удовольствия полная сковорода. Если я не ошибаюсь, Густав, у тебя с упомянутыми подмастерьями имеется, выразимся так благопристойно, несколько общих знакомых. Я ведь не ошибаюсь?

Сослуживец ответил не сразу; пряча глаза от Керна, передернул плечами, для чего-то поправив и без того идеально сидящий ремень с оружием, и, наконец, недовольно отозвался:

— Не знаю, подробностями никогда не интересовался.

— Так поинтересуйся теперь; Бог даст, воспользоваться допросной по ее прямому назначению тебе не доведется, и твои подружки будут говорить откровенно, сраженные исключительно лишь твоим обаянием. Или, на крайний случай, все обойдется демонстрацией орудия пытки, как думаешь?

— Довольно, — оборвал Керн, и он умолк, исподтишка состроив сослуживцу пошлую мину. — И, коли уж зашел об этом разговор, Густав, хочу заметить, что даже моей долготерпеливости есть пределы. Хотя бы сделай вид, что пытаешься это утаить! Я говорю уже не о том, что о тебе судачат в городе, я лишь напомню тебе, что ты вводишь в стены Друденхауса посторонних, что в прах развеивает малейшие представления о безопасности!

— Вальтер, да брось ты, — неловко улыбнулся Райзе. — Что такого потаенного они могут увидеть? О чем могут проболтаться? О порядке расположения орудий на стене?

— А исполнитель после жалуется, что плети ломаются…

— Гессе! — рявкнул Керн, ахнув по столу ладонью, и он сбросил с лица улыбку, нарочито смиренно потупясь. — Господи Иисусе, что за сброд под моим началом…

— Лучший в Германии, — сквозь неудержимую ухмылку тихо пробормотал Бруно и, наткнувшись на полыхающий взор майстера обер-инквизитора, осекся.

— Я сказал — довольно, — сквозь зубы процедил тот. — В Кельне дети мрут, как мухи, а вам все шутки. Возвратите свои мозги к делу.

— К делу?.. — вдруг проронил подопечный теперь уж столь серьезно, что Керн нахмурился. — Майстер Райзе, а щуплых блондинок среди ваших безопасных подруг не попадалось?

Тишина упала разом, накрыв небольшую комнатушку, точно огромное плотное одеяло. Тот выпрямился, на миг словно бы остекленев, и во взгляде промелькнула растерянность, замешанная на внезапном испуге.

— Густав? — чуть слышно окликнул его Курт.

— Да чтоб вас всех! — выдохнул Райзе со злостью и встряхнул головой, отгоняя овладевшее им оцепенение. — Нет! Я бы первым делом об этом вспомнил, будь нечто похожее среди моих… Да кто я, по-вашему — приходской священник в престарелости?!

— Надеюсь, ты сам еще помнишь, — хмуро отозвался Керн, — кто ты такой; посему — вот мое слово. Довольно, Густав. Твоя личная жизнь есть не мое дело, но порога Друденхауса ни одна живая душа, если то не свидетель или арестованный, более не переступит. Есть ли соглядатаи среди тех, кто уже у нас побывал, нет ли — не знаю, но… Тут я сам виноват, старый дурак, в голову даже не пришло… И — я надеюсь, ты следишь за тем, что болтаешь в порыве страстей?

— Вальтер!

— Я говорю без шуток.

— Теперь обвинять меня во всех смертных грехах разом?

— Specta[65], Густав, — коротко подытожил Керн, отгородясь от него ладонью. — А теперь по делу. Гессе, дозволение на аресты у тебя есть. Разрешаю также посетить твой гадюшник, но если ты вновь там завязнешь до утра, я тебя самого запру в камеру — будешь работать оттуда. Ясна моя мысль?

— Ясна, как летнее небо.

— Надеюсь. Теперь; Дитрих, займешься арестами. Густав — ты тоже. Как вы будете рассовывать всю эту ораву по камерам — я не знаю; советую подойти к этому вдумчиво с точки зрения безопасности дела.

— Уж не дети, — отозвался Ланц обиженно; обер-инквизитор кивнул.

— Работайте. Хоффмайер, теперь ты.

Тот удивленно вскинул голову, глядя на Керна с откровенной растерянностью, и осторожно переспросил:

— Я?

— Ты, — подтвердил Керн серьезно. — Направишься к бюргермайстеру.

— Так для этого курьеры есть, — возразил Бруно неуверенно; тот поморщился, отмахнувшись:

— Курьеры тоже будут заняты — у нас надзирающих за камерами явная недостача, как ты уже слышал. Это первая причина; вторая — бюргермайстер, как и все в Кельне, знает, кто ты такой, знает о том, что ты состоишь на должности помощника инквизитора…

— Все об этом знают, кроме святомакарьевского ректората, — буркнул подопечный с привычным уже недовольством. — Не желают отпустить — уж хоть жалованье б платили соответственное…

— Бюргермайстер, — повысил голос Керн, и он умолк, — тоже знает об этом. Если мою просьбу одолжить солдат и подготовить оцепление еврейского квартала передаст обычный курьер, боюсь, это не будет воспринято с нужной серьезностью, а вот если явишься ты — это уже будет выглядеть куда солидней. К тому же, в отличие от курьера, ты сможешь ответить на некоторые вопросы, каковые у Хальтера неминуемо возникнут; из действующих же следователей, как ты сам понимаешь, разъезжать с визитами ни у кого времени нет.

— Не по чину мне подобная вольность, — возразил Бруно решительно. — Я ляпну что-нибудь не то, и…

— Ты уже многое делал, что тебе не по чину, ничего. А что тебе дозволено будет «ляпать» — расскажу, когда поедешь в ратушу. Возражений не принимается, Хоффмайер, свой хлеб надо отрабатывать.

— Еще б кусочек маслица к этому хлебу…

— А теперь — всем. — Керн обвел глазами подчиненных, глядя на каждого подолгу, требовательно, выговаривая слова негромко и отчетливо: — Ритуальность убийств полагается доказанной. Совершались они, как верно заметили эксперт и Гессе, раз в три ночи; стало быть, традиционная «тройка» имеет значимость в этом деле. Можно было б расслабиться и решить, что до следующей смерти у нас довольно времени — еще два дня! — но. Но — убитых трое. Все понимают, что это может означать?

— Они закончили, — понуро отозвался Ланц.

— Верно. И это тоже можно почитать бесспорным. Что может начаться теперь, никто из нас не знает и предположить не возьмется, мы не знаем, что это будет или кто, где, когда, днем или ночью, как это выразится. Посему остаток этой ночи каждым должен быть использован с толком. Утром мы можем увидеть как мирно сопящий в подушку город, так и Армагеддон на соборной площади Кельна.

***

Армагеддон на соборной площади не возник — вместо этого небольшими порциями он распространился по всему городу.

Арестов, подобных прокатившимся по Кельну этой ночью, не было здесь за всю его историю; никогда еще Инквизиция, даже в самые страшные времена, не брала под стражу стольких горожан разом. На выставленные у «правоверных» боен посты кельнцы почти не обратили внимания, зато, как ветер, разнеслась весть о том, что солдаты стерегут опечатанную бойню в еврейском квартале, а в Друденхаус посажены «иудейские мясники». Сочетание этих слов стало бранным за каких-то пару часов, накрепко склеившись с воспоминаниями о истерзанных детских телах. Агенты Друденхауса выбивались из сил, полагая все возможности своей выдумки и красноречия на то, чтобы остудить умы горожан; делать это, не вызывая подозрений излишне назойливыми призывами успокоиться и разойтись, становилось все труднее час от часу, и в конце концов Райзе, в чьем ведении была работа с агентами, вынужден был отдать распоряжение если и не свернуть их деятельность, то, по крайней мере, чуть сбавить активность.

Курт, явившись этой ночью в «Кревинкель», на сей раз не стал делать вид, что заглянул просто так; с порога отыскав Финка взглядом, он, не ходя вокруг да около, оттащил старого приятеля к стойке и, не обращая внимания на тяжелый корящий взгляд хозяина, потребовал ответа от обоих — тут же и незамедлительно. Неведомо, что возымело действие, тон ли его голоса, осевшего от беготни по холодным осенним улицам, выражение ли его лица, осунувшегося и, кажется, даже не побледневшего, а посеревшего за последние двое бессонных суток, но требуемая информация была получена тотчас и без препирательств. Выяснив имена двоих подмастерьев, подрабатывающих продажей хозяйского добра, Курт возвратился в Друденхаус, обнаружив там тихую панику: Ланц, проявляя чудеса изобретательности, пытался растолкать по немногочисленным, вопреки мнению большинства горожан, камерам все прибывающих арестованных и членов их семей, силясь на глаз определить, кто из них наименее опасен и подозрителен и может быть помещен не в одиночное заключение. В конце концов, к делу распределения гостей были привлечены даже комнаты общежития в новой башне, куда заперли младших детей и полуслепого и напрочь глухого старикана, отца одного из мясников.

Райзе от встреч со своими свидетельницами возвратился не скоро; выглядел он утомленным и немного злым — кажется, в отличие от населения старых кварталов, его источники согласились на откровенную беседу лишь после некоторых уговоров. Судя по принесенным им сведениям, кроме двоих, чьи имена уже были известны Курту, прочие подмастерья отличались отменной честностью. Либо же им попросту не посчастливилось получить выгодное предложение, поступившее их более везучим собратьям.

Допросы начались тут же, едва лишь чуть затихла суматоха с заполнением камер и комнат; Томас Штойперт был безжалостно разбужен и также приставлен к делу — по причине полной неспособности к дознавательской работе все, чем он мог помочь, это принять участие в обысках. Сия наука также не являлась преимущественной на особых курсах, но людей недоставало столь катастрофически, что даже такая помощь была кстати.

На вдумчивое, неспешное проведение бесед времени не было; минуты убегали стремительно, не оставляя возможности действовать в излюбленном духе майстера инквизитора Гессе, то есть, уделяя каждому задержанному по полчаса, растекаясь мыслью по теме, не столько слушая, сколько говоря, пытаясь отыскать слабину, на которую следует давить, не по словам допрашиваемого, а по его реакции на слова следователя. Разумеется, все это делалось и сейчас, однако словно бы как-то на ходу, и Курт не раз напомнил себе всадника, прямо с седла норовившего подобрать с земли мелкие монетки, рассеянные в траве, пуская при этом коня вскачь. Когда поздний октябрьский рассвет, холодный и пасмурный, начал исподволь осветлять небо, люди, голоса и слова слились в его рассудке воедино, образовав сложноделимый ком образов и звуков; лишь сегодня, впервые за время своей службы под началом Вальтера Керна, он оценил всю полезность его неизменных требований отчетов и протоколов, составленных письменно: если бы не записи имен, вопросов и ответов, к утру Курт попросту забыл бы уже, с кем он говорил, кого еще даже не видел, какие вопросы задавал и что ему на оные вопросы было отвечено…

Когда же ранним утром на пороге Друденхауса вновь возник отпущенный этой ночью ювелир в сопровождении всего своего семейства, он даже не смог ничего сказать, лишь, застонав, схватился за голову и обессилено привалился к стене, глядя на нежданного гостя, как на истязателя. В течение следующего часа в башни, навевающие некогда панический ужас на все население еврейского квартала, явились еще несколько его жителей, тоже с семьями и даже с вещами; открыто предлагать мзду никто из них не решался, однако в словах и взглядах сквозила такая недвусмысленность, что, приди в голову дознавателям воспользоваться столь щедрой благодарностью — и по окончании всего происходящего можно было бы смело надеяться скупить половину их квартала.

Около восьмого часа утра население иудейской части города прибывать перестало — то ли все прочие не надеялись спрятаться за каменные стены Друденхауса, то ли сомневались в гостеприимстве инквизиторов, то ли не пожелали оставлять все то, что было нажито непосильным трудом, то ли попросту не могли уже прорваться сквозь окружение магистратских солдат и редкие, но настырные кучки горожан, бродящих у границ квартала, точно коты у клетки с соловьями. Перед тем, как выслать людей на оцепление, бюргермайстер, если верить его словам, провел с оными долгую, задушевную воспитательную беседу, разъяснив подробно и детально, что будет с каждым из тех, кто вздумает оставить пост, вступить с горожанами в разговоры, пропустить мимо себя кого-либо из них или, не приведи Всевышний, поддаться на их провокации и сделать внутрь квартала хотя бы один-единственный шаг с намерениями, не предусмотренными уставом и личным приказом господина бюргермайстера. Со слов Бруно, чьими устами Друденхаусу был передан сей обет, постыдная порка и лишение оружия были наименьшим из воздаяний, обещанных кельнским воителям.

Город этим холодным октябрьским утром медленно, но неотвратимо раскалялся, и Курт отчасти был даже рад тому, что за допросами и беготней по этажам не имеет времени и возможности услышать, что рассказывают майстеру обер-инквизитору изредка появляющиеся агенты. Сейчас от услышанного стало бы лишь еще тоскливее, ибо в сложившемся положении от него почти ничего не зависело. Не зависело — потому что никакие слова и доводы не заставят толпу разойтись, перестать желать того, что ей желается; как это бывает, он уже познал однажды на собственной шкуре в самом что ни на есть буквальном значении. Почти не зависело — потому что, все-таки, в его власти было разрешить ситуацию, правда, для этого надо было в предельно сжатые сроки найти и предъявить горожанам если и не виновника минувших несчастий, то для начала хотя бы пособника. И в очередной раз сбегая через две ступеньки с третьего этажа башни, Курт подумал о том, как человек непостоянен, бессмыслен и, по большему счету, немногим отличается от тех коров, чью смерть приезжий эксперт столь легко спутал с людской. Нового в этой мысли, бесспорно, не было ничего, однако сейчас майстер инквизитор Гессе не соглашался с прочтенным в умной книге афоризмом, а вывел эту идею сам, применительно ко всему происходящему. Во времена, когда Инквизиция хватала ближайшего удобного подозреваемого, который в те поры именовался сразу же и без мудрствия обвиняемым, в умах человеческих бродила мысль о том, как «эти живодеры» беспощадны, беспринципны и жестокосердны; теперь же, когда дознание проводится как должно, когда расследование длится дни и недели, дабы отыскать подлинного виновника объявленных злодеяний — все те же люди, не думая о доказательствах, доводах и вообще о здравом рассудке, готовы порвать в клочья первого, кто подвернется им под руку. И самое мерзостное заключается в том, что после, когда неверность их действий станет явной, бесспорной, очевидной даже самым исступленным зазывалам из этой толпы — и тогда ни в одном из них не проскользнет ни тени не то чтоб раскаяния, а и простого мимолетного сожаления, а приди в голову магистрату арестовать и наказать виновных в беспорядках, бюргермайстер тут же будет поставлен на одну доску с Сатаной, Пилатом и древним змием.

Пилат, надо думать, в подобной ситуации мелочиться не стал бы, с недоброй усмешкой подумал Курт, остановясь на площадке лестницы второго этажа и переводя дыхание. Тот, нимало не сомневаясь, попросту махнул бы рукой, и закованные в медь парни быстро разъяснили бы не в меру деятельному населению, что есть такое «законопослушание» и «уважение к властям»…

— Гессе!

От звука голоса, прервавшего его невеселые рассуждения, Курт поморщился: когда Ланц обращался к нему так, это означало, что происходит нечто, что ему не нравится, а главное — не понравится и его младшему сослуживцу.

— Господи, что еще… — тоскливо выговорил Курт, обернувшись на оклик, и недовольно вздохнул. — Дитрих, только быстро. Что приключилось?

Ланц приблизился неспешно, проигнорировав его пожелание, и заговорил не сразу, глядя мимо его лица и подбирая слова опасливо, точно мог ими порезаться.

— Только что от Керна вышел Штефан Мозер, — произнес он неспешно, и Курт покривился.

— Боже, он уже и до старика добрался; Дитрих, нам ведь сейчас не до него…

— Штефан Мозер… старший, — уточнил Ланц, и он запнулся, ощущая, как леденеют ладони под перчатками, а вдоль спины медленно, как пиявка, сползает неприятный холодок.

— И… — голос чуть осел; Курт кашлянул, протолкнув в горло колючий ком, и договорил с усилием, предвидя ответ и молясь о том, чтобы ошибиться: — И что же ему было надо?

Глава 12

Пропажу Мозера-младшего обнаружили не сразу: с утра его отец был чересчур увлечен завязавшимися в Кельне событиями, а мать, всю ночь провозившаяся с вопящим младенцем, проспала дольше обыкновенного и, проснувшись, отсутствию сына у стола не удивилась, решив, что тот уже убежал в лавку к отцу. Лишь далеко за полдень оба осознали, наконец, что его чрезмерно долго не видно нигде, а когда случилось небывалое, и Штефан не явился к обеду, припомнились и убийства детей, и походы их сына в Друденхаус, и даже причина, по которой он столь назойливо докучал майстеру инквизитору…

Сегодня в рабочей комнате Керна вновь был устроен разнос — но теперь, едва сдерживаясь, чтобы откровенно не повысить голоса, выговаривался Курт, взбудораженный и злой, исступленно меряя шагами небольшую комнатку, по временам останавливаясь в шаге от Ланца и порой забывая о присутствии начальства рядом. Тот долго слушал безмолвно, лишь изредка переглядываясь с застывшим в таком же нерушимом молчании Керном, и на сослуживца смотрел тяжело из-под красных от усталости век.

— Послать вас надо было куда подальше — всех, с вашими советами! — наконец, почти выкрикнул Курт, обессилев, и упал на табурет подле стола, уронив голову в ладони и яростно стиснув пальцами виски.

— Так и послал бы, — наконец, разомкнул губы Ланц. — Ты следователь второго ранга, имеешь нерушимое право самостоятельно решать, надлежит ли вести дознание или нет — я и тогда тебе это сказал.

— Что я сам виноват — без тебя знаю, — уже тихо и изможденно откликнулся он, глядя в темные доски старого стола. — Собственную репутацию поставил выше дела — вот что случилось. Побоялся показаться глупцом; и перед всеми вами в том числе.

— С себя не снимаю вины, однако…

— Я должен был повести себя так, как учили в академии, над которой вы здесь так любите глумиться, — оборвал Курт бесцеремонно. — Должен был разобраться сам. Проверить все, любое, даже самое глупое подозрение. Должен был исполнить то, что исполнять — обязан.

— Гессе снова предается самоистязанию, — с легким раздражением пробормотал Ланц. — У Вальтера в комнате и часовне Друденхауса надо поставить ведерко с пеплом, чтобы ты в любое удобное время мог посыпать им голову.

— С чьим пеплом? — уточнил Курт мрачно.

— Только сейчас ты четверть часа кряду обвинял Дитриха во всех смертных грехах, теперь себя, — негромко заговорил Керн, и он поднял голову, глядя в лицо начальству с тоской. — Но истина в том, что не виноват здесь никто. Ты сам это понимаешь. Это, как ты говоришь, primo. А второе — никто, Гессе, еще не сказал, что эти сказки о шкафах имеют под собою основание.

— Вы снова за свое? — ожесточенно вытолкнул Курт, рывком поднявшись, и, забросив остатки почтительности по отношению к вышестоящему, с грохотом уперся кулаками в столешницу, нависая над сидящим недвижимо майстером обер-инквизитором. — Вальтер, Господи, парень пропал из собственной комнаты ночью, тела нет — что вам надо еще!

— Ты кулачонками на меня не постукивай, — одернул его Керн, глядя на подчиненного, тем не менее, сострадающе и незлобиво. — Хальтер-младший тоже исчез из своей комнаты. Кристина Шток также не была отыскана в течение первых суток. И кроме малефиков, Гессе, в этом городе все еще существуют обыкновенные, заурядные преступники…

— Нет, — отрезал Курт убежденно. — Сейчас даже грабежей нет — спросите у бюргермайстера, за последние дни ни единого. Они сидят тихо; не в их интересах провоцировать власти. Несколько краж — и все.

— Майстер Керн сказал… — начал нерешительно Бруно, сегодня незаметный, как никогда, и понурый, точно груженный камнями тяжеловоз; Курт нетерпеливо обернулся к подопечному, и тот продолжил чуть слышно: — Майстер Керн вчера сказал, что мы не знаем, каких событий ожидать. Не знаем, чего эти ребята добивались своими жертвами, что начнется этим утром… Быть может, вот оно? И все жалобы Мозера-младшего на говорящие шкафы — лишь совпадение? Или именно его… исчезновение — это очередная их уловка, с тем чтобы по нервам ударить побольнее…

— Послушай своего помощника, — кивнул Керн, и он распрямился, глядя на начальника сквозь злой прищур:

— Нет. Теперь я решать буду сам. Как верно заметил Дитрих, ранг позволяет.

— О моем ранге не забывай, Гессе, он-то мне позволяет несколько более…

— В моих сопроводительных бумагах, если я не ошибаюсь, есть примечание от ректората святого Макария — если я решу вести расследование, если на какое-либо дело обращу внимание, вам рекомендовано оказать мне всяческое содействие. И на примере моего прошлого дела, Вальтер, вы должны были убедиться в том, что это имеет под собою основание.

— Ну, пусть так, — согласился Керн. — И что же ты намерен делать, в таком случае?

— Пойду в дом Мозеров и осмотрю комнату.

— Veto, — отозвался Керн тотчас. — Когда Друденхаусу было нечем заняться, я исполнял рекомендацию святомакарьевского ректората, тогда — я мог сидеть и ожидать, чем увенчаются твои прозрения, теперь же все иначе. И без того ты положил полчаса на избиение Дитриха и собственное бичевание; все, довольно. В Друденхаусе сотня подозреваемых и свидетелей, в Кельне тысячи готовых к мятежу и резне недоумков; на твои изыскания у нас попросту нет времени.

— Я иду в дом Мозеров, — тихо, но непреклонно повторил Курт. — Ваши указания, Вальтер, я полагаю ошибочными, посему намерен действовать в соответствии с собственными заключениями.

— Голову теряешь, Гессе, — предупредил обер-инквизитор тихо; устремленный на него начальственный взор Курт снес стоически, не отведя взгляда и не убавив тона.

— Не сказал бы, — твердо выговорил он и развернулся к двери, кивнув на нее подопечному. — Со мной, в Друденхаусе от тебя все одно толку нет.

— Veto, — донеслось в спину снова, и Бруно приостановился, в растерянности переводя взгляд с одного на другого. — Стоять, Хоффмайер. Шаг в сторону порога — и чаемая свобода станет отдаленнее еще лет на десять.

Мгновение подопечный нерешительно мялся, переступая с ноги на ногу посреди комнаты, и, наконец, чуть слышно проронил:

— Простите, майстер Керн. Я тут не решаю — я ведь не Друденхаусу принадлежу, а академии; стало быть, его приказ для меня выше вашего.

На миг в каменных стенах нависла тишина, в которой слышно было, как затаил дыхание даже Ланц, привыкший в обращении с майстером обер-инквизитором к некоторой вольности.

— Бунт на корабле? — спокойно, с опасной мягкостью в голосе осведомился, наконец, Керн. — Может, на мое место сядешь, Гессе?

— Может, когда-нибудь и сяду, — откликнулся Курт и решительно, не колеблясь более, вышагал в коридор.

— А старик ведь прав, — заметил подопечный, оглянувшись через плечо на тяжелую дверь. — Людей недостает, время поджимает; ты не в шутку решил инквизировать шкаф? Глупо. И нерационально.

— Возьми курьерского, — не ответив, распорядился он отрывисто. — Галопом по домам арестованных. В одном из них сейчас Штойперт. К Мозеру его. Я буду ждать там. Это — понятно?

Бруно скосился на его лицо с недовольством, но возражать более не стал, лишь разразившись тяжким осуждающим вздохом.

***

Кожевенный монополист пребывал в состоянии тихого помешательства: в одной из комнат, когда Курт переступил порог, надрывался младенец, заглушаемый лихорадочными, бессмысленными увещеваниями матери сквозь откровенные рыдания, чьи-то всхлипы доносились с кухни — вероятно, кухарки или еще какой прислуги, да и сам Штефан Мозер-старший смотрелся не лучшим образом, говоря сквозь зубы, коротко, точно бы опасаясь, что вместе со словами улетучатся остатки его выдержанности, столь явно необходимой сегодня хоть кому-то в этом доме. На просьбу осмотреть комнату сына тот лишь молча повел рукой, приглашая майстера инквизитора за собою, и первым поднялся по скрипучей лестнице, отполированной ногами, судя по всему, не одного поколения Мозеров.

Каморка, как и говорил мальчик, впрямь оказалась небольшой; даже дешевая комнатушка, снимаемая Куртом, была куда объемистей, и отделение части стены, забранной досками в виде полок с дверцей, впрямь выглядело решением вполне разумным и единственно верным. Сейчас она была приоткрыта, и в темную щель виднелись уложенные вещи, какие-то перышки, камешки и голова деревянной лошади, глядящей на вошедших бесстрастно и тупо…

— Майстер Ланц являлся сюда, говорил с вами о страхах Штефана? — спросил он негромко, глядя на крючок из крепкой, наверное, кольчужной проволоки; тот покривился.

— Да, он приходил. Я едва со стыда не сгорел, когда узнал, что мой сын наведывался в Друденхаус рассказывать небылицы.

— Вы предпринимали какие-нибудь меры?

— Меры? — с нервозным смешком переспросил Мозер. — Да, меры я принял. Выпорол как следует, чтобы не морочил людям голову.

Вот так, подумал Курт, поморщась, точно от боли. В ответ на просьбы о помощи парень получил ремня от отца и порцию равнодушия и насмешек от тех, от кого этой помощи ждал. И, в конце концов — что? Смерть?..

— Вы что-нибудь меняли здесь? — спросил он и, не услышав ответа, обернулся к хозяину дома. — Я подразумеваю — вы прикасались тут к чему-либо после того, как обнаружили исчезновение Штефана? Окна, двери, вещи — все так, как было?

— Я ничего не трогал. К чему мне это…

— Стало быть, дверца шкафа была открыта? — уточнил Курт, и кожевенник нахмурился, отозвавшись с неприкрытым раздражением:

— Вы не можете всерьез об этом говорить, майстер Гессе. Я вполне отдаю себе отчет в том, какими делами должно заниматься Инквизиции, однако ж рассматривать хоть бы и в теории…

— Была или не была? — чуть повысил голос он, оборвав его на полуслове, и Мозер натужно кивнул:

— Да, была. И что с того?

— При том, как ваш сын был напуган тем, что происходило… или — ему казалось, что происходило… в его комнате — как вы полагаете, он уснул бы, не накинув крючка?

— Значит, — нетерпеливо возразил кожевенник, — крючок он снял утром!

Курт вздохнул, не оспорив слов Мозера и не согласясь с ними; бросив взгляд на стул, криво сдвинутый в сторону от шкафа, он неспешно приблизился к окну, хотя и отсюда было хорошо видно, что рама с цветными стеклами укреплена уже по-зимнему, гвоздями с загнутыми шляпками.

— Вы первый просыпаетесь в этом доме, верно? — не столько спросил, сколько констатировал он и, не дождавшись ответа, продолжил: — Засов на двери — вы ведь задвигаете его на ночь?

— Опускаю, — уточнил Мозер, — но к чему вы это?

— Засов был опущен этим утром?

Мгновение тот безмолвствовал, то ли припоминая, то ли пытаясь понять, к чему клонит этот странный следователь, и, наконец, кивнул:

— Да, был. Каждое утро его снимаю я, так было и сегодня.

— Итак, — подытожил Курт негромко, — окно забито, засов на двери был утром опущен; ставни первого этажа, да и прочих комнат, я полагаю, в том же виде. Когда вы уходили в лавку, в доме оставалась бодрствующей прислуга (если мне верно передали), которой ваш сын также на глаза не попадался, и никто не видел его ни за завтраком, ни выходящим из дому; стало быть, ни в какое иное время, кроме как ночью, он из дому уйти не мог. Я все точно говорю?

— Да, но… — начал Мозер и осекся вдруг, побелев щеками и метнув в сторону злополучного шкафа настороженный, неверящий взгляд. — Но как же… Это ж попросту вздор, небывальщина!..

— Вы сами едва не сказали это, майстер Мозер, — вздохнул Курт, вновь подступив к приоткрытой дверце. — «Но как же» тогда Штефан покинул дом. А все свидетельства указывают на то, что его уже не было, когда проснулись вы. И кроме того… Одежда, лежащая на этом стуле — та, в которой он был накануне? Простите меня за резкость, однако ж, не голым ведь он ушел из дому.

Тот не ответил, однако и возражать более не стал, и по сорванному дыханию за плечом неясно было, сдерживает ли хозяин дома не приличествующие мужчине слезы или же почти явленные ему доказательства сверхобычности произошедшего ввергли его в возбужденность и растерянность. Курт смолкнул тоже, осторожно, медлительно ведя ладонью по косяку шкафа, словно надеясь нащупать некий незримый след. Хотелось бы знать, подумал он невольно, припомнив осунувшееся лицо Томаса Штойперта после его прогулки по городу, как это — ощущать события, которых не видел, и видеть то, о чем не знаешь…

Рука его замерла, когда пальцы коснулись петли для крючка — петля шаталась в плотном дереве бруса. Курт присел подле шкафа на корточки, присмотревшись. Древесные волоконца вокруг гнутой проволоки, вбитой в косяк, смялись и выщербились.

Стараясь двигаться неспешно и без суеты, он прикрыл дверцу, накинув крючок, и дернул ее на себя; после нескольких рывков прыгающий крючок с лязгом выскочил из петли, и дверца распахнулась настежь.

— Смотрите, майстер Мозер, — еще тише, чем прежде, заговорил Курт, наконец. — Даже просто закрытая дверка сидит плотно. Она не открывается сама по себе. Если ваш сын и в самом деле видел, как она отворяется — в том виновны не скверная работа плотника, не рассохшееся дерево и не сквозняки. А теперь взгляните вот сюда. Эту дверцу пытались открыть, когда она была заперта на крючок; видите, как расшаталось дерево у петли? Дверцу дергали, дергали сильно, и, в конце концов, фактически взломали.

— «Пытались»? «Взломали»?.. — подавленно переспросил Мозер. — Кто?

Дать компрометирующий его ответ «не знаю» Курт, благодарение Богу, не успел: на пороге комнаты, испуганно и настороженно заглянув, явилась невысокая пухлая женщина в посеревшем от частых стирок переднике — вероятно, та самая, чьи всхлипы доносились до него с кухни.

— Что еще? — не слишком любезно осведомился хозяин, и та вжала голову в плечи.

— Там господа из Инквизиции, — шмыгнув носом, пояснила она, косясь на Мозера исподлобья со смешением порицания и жалости. — Впустить требуют…

— Ваши? — пытаясь за суровостью в голосе укрыть свою взволнованность, бросил кожевенник. — Серьезно подошли к делу. Что вы скажете, когда тело моего мальчика найдут на улице?

— Я искренне вам сочувствую, — с невольным раздражением отозвался Курт, поднявшись с корточек, но глядя по-прежнему на крючок двери. — И я не стану вас обнадеживать; я не буду говорить, что не все еще потеряно, и я не скажу вам, чтобы вы не отчаивались. На то, что сын ваш жив, надежды нет. Я скажу то, что сказал бюргермайстеру: все, что вам остается — месть. И если вы хотите хотя бы отомстить виновнику — дайте нам работать.

— По-вашему выходит, майстер Гессе, что мстить мне доведется шкафу.

— Везде люди, — возразил Курт убежденно, принудив себя сбавить жесткость в голосе. — Живые или мертвые. Виновник есть всегда, вольный или невольный. А хоть бы и не человек — с этим тоже можно сквитаться.

Мозер кинул скептический взор в его сторону, однако спорить более не стал, замерев взглядом на вошедших, и он едва не перекривился, услышав то, что услышать ждал.

— Почему старших дознавателей нет? — хмуро осведомился хозяин дома. — Почему пропажу моего сына расследуют…

— … сосунки? — подсказал Курт холодно; тот смутился, как-то разом и понурившись, и выпрямившись, точно идейный еретик на первом допросе.

— Я не то имел сказать, — возразил он, не глядя уже ни на кого. — Однако же, по моему мнению, следовало бы…

— Майстер Мозер, — оборвал Курт, полагая все силы на то, чтобы не потерять терпения, — Друденхаус не мешается ведь в ваше дело и не учит вас, как кожи кроить. Настоятельно вас прошу — не лезьте в нашу службу и вы, позвольте заняться каждому своей работой. Лучше будет, если вы сейчас спуститесь вниз и обождете там некоторое время, не путаясь у нас под ногами.

— Можете вы хотя бы разъяснить, что тут происходит? — не попеняв, вопреки ожиданию, на столь бесцеремонный слог, почти попросил тот, и Курт вздохнул.

— Нет, — сказал он уже чуть мягче, но все так же непреклонно. — Не могу. Майстер Мозер, в связи с известными вам событиями в Кельне — сами понимаете, у нас не Бог весть сколько времени; прошу вас, давайте обойдемся без дискуссий. Покиньте комнату.

— Хам, — укоряюще бросил подопечный, оглянувшись через плечо на молчаливого хозяина, исполнившего указание на сей раз безропотно, кажется, попросту утомившись от споров и пререканий. — У человека горе; мог бы varietatis causa[66] хоть изредка, хоть с кем-нибудь вести себя не как совершенная сволочь. Срываешь на нем зло на самого себя?

— Absis[67], — отмахнулся Курт, выглянув из двери, дабы убедиться, что Мозер не вздумал остаться и подслушать, о чем будут говорить и чем станут заниматься следователи в его отсутствие. — Штойперт, как ты — продышался? Сможешь работать дальше? По назначению, я разумею.

— В любом случае, мне не выбирать, — косо улыбнулся эксперт, озираясь по стенам. — Я для того тут и нахожусь, верно?.. Да, я вошел в норму.

— Не сказал бы, глядя на твою физиономию… но — ты прав, выбора у тебя нет. У меня к тебе два вопроса. Primo — что произошло в этой комнате, secundo — тебе не помешает, если я буду продолжать следы вынюхивать?

— Давай, давай, бей, — покривился тот желчно. — К словам цепляться на инквизиторских курсах учат?

— Это талант от рождения. Так как?

— Не помешает, работай, — вздохнул Штойперт, продолжая озираться так, словно его заперли в допросной Друденхауса. — Этому, если уже настроился, ничто не помешает, не захочешь — увидишь…

— Ты все о том же? — вмешался Бруно, остановясь подле шкафа и глядя в его разверстое нутро с показной придирчивостью. — Что-то сдается мне — особо крупное чудище сюда не влезет.

— Даже Мозер-старший на грани того, чтобы мне поверить. Иди ближе к дверце, покажу то, что показал ему. Смотри на петлю; видишь, в каком состоянии дерево? А теперь смотри сюда.

На манипуляции с соскакивающим от тряски крючком подопечный смотрел молча, все более хмурясь, заговорив, лишь когда Курт поднял к нему вопросительный ожидающий взгляд:

— Есть над чем подумать, согласен. Хотя б над тем, что сам парень не стал бы вот так рваться в собственный шкаф, не отперев его — был бы взрослый, я б сказал, что спьяну, разве что…

— Помолчи, — не слишком учтиво вдруг оборвал его Курт, присев на корточки снова и, упершись коленом в пол, махнул рукой, не отрывая взгляда от старых половиц: — Придвинь-ка стул сюда. А теперь смотри, — продолжил он тихо, когда подопечный исполнил его просьбу. — Вот ручка дверцы, вот спинка стула. Видишь?

Бруно присел рядом, проведя ладонью по содранным древесным волоконцам спинки, смерил взглядом расстояние до ручки, исполненной в виде простого металлического штыря с утолщением для ладони, и предположил, уже без былой глумливости в голосе:

— Стул был придвинут и подпирал собой дверцу — в довесок к крючку… Слушай, он и впрямь был напуган серьезно.

— И не зря — невзирая на все его меры, дверцу все же открыли. Смотри еще сюда…

— Я что-то не вполне понимаю, мы здесь что — чудовище в шкафу ищем? — послышался голос эксперта, и Курт резко обернулся, нахмурясь:

— Ты еще не начал?

— Извини, было интересно посмотреть, как работают следователи, мне это в новинку — вот так, без… способностей. Но ты ответь. Я тут для того, чтобы сказать, съели ли хозяина этой комнаты?

— Ты тут, чтобы делать то, чему обучен. Насколько я знаю, обучали тебя давать экспертное заключение на мои предположения; так? Вот и дай мне его, и я был бы тебе весьма признателен, если б это произошло non аd Calendas Graecas[68].

— Прав твой помощник, Гессе, — насупился эксперт. — Ты редкостный сукин сын. Подозреваю, что со временем ты займешь место Вальтера Керна в этом городе — причем это мало что изменит, как обер-инквизитор хамил всем без разбору, так и будет хамить.

— Не смей трогать старика, — предупредил Курт жестко, чуть повысив голос. — Ты ему в подметки не годишься, понял?

— Подеритесь, — предложил Бруно, не дав эксперту ответить, и Курт растянул губы в нарочито дружелюбной улыбке:

— Хорошая мысль. Помнится, однажды это уже помогло.

— Н-да? — чуть слышно уточнил подопечный, машинально тронув кончик носа со следом затянувшегося перелома. — Кому?.. Теперь мне ясно, почему вас разделили по разным монастырям при обучении — чтоб не поубивали друг друга.

— Завидно? — поинтересовался Штойперт, пытаясь смотреть собрату по академии в глаза неотрывно; Курт фыркнул:

— Тому, чтоб уметь не работать мозгами? Конечно, завидно. Смотрю на тебя — и понимаю, как хорошо жить без сего никчемного органа.

— Господа макариты, — вновь вмешался Бруно, — быть может, выяснения, у кого длинней, а у кого толще, оставим на более удобное время? Во вред ведь делу.

— Какому? — уже требовательно спросил эксперт. — Я так и не услышал ответа на свой вопрос.

— Mera hoc age[69], — четко произнося каждое слово, выговорил Курт. — Или мне запрашивать другого эксперта?

— Так аллегорически ты хочешь сказать, что накатаешь на меня жалобу?

— Я хочу сказать, что тебе надо заняться делом, и говорю это прямо, безо всяких аллегорий! Мне, кстати сказать, тоже, посему давай-ка с препирательствами покончим. Хочешь объяснений? С удовольствием расскажу детальности, как только мы оба закончим.

От эксперта он отвернулся, не дожидаясь возможного продолжения, и вновь обратился взглядом в пол, махнув рукой подопечному.

— Сюда смотри, — продолжил он с того, на чем прервался. — На полу царапины. Полагаю, не надо ставить сюда стул, чтобы ты понял, откуда они.

— Ножки. Проехались по полу, когда дверца открывалась…

— Верно. За одно можно поручиться уж точно: кто-то, и явно не Штефан, пытался открыть и открыл эту створку, запертую на крючок и заблокированную довольно тяжелым стулом. Будь это входная дверь дома — что ты предположил бы?

— Что кто-то вламывался в дом, — мрачно отозвался Бруно, глядя на светлые на темных досках царапины. — Но…

— А это тебе как? — осведомился он, остановив ладонь над полом, и, встретив непонимающий взгляд, указал пальцем на едва видную полоску жидкой грязи у нижней планки: — Сюда взгляни.

— Грязь, — пожал плечами подопечный, и Курт качнул головой:

— Кровь. Поверь мне. Желаешь убедиться — принеси со стола кувшин с водой; если капнуть на это пятно, оно станет красным. Проверишь?

— Нет, — спустя мгновение раздумий, отмахнулся Бруно. — Тебе верю на слово. Но это тоже ни о чем не говорит — быть может, парень просто порезался?

— Да… — протянул он с невеселой усмешкой. — Стоило бы к каждому следователю, чтоб не расслаблялись, приставить вот такого Бруно, который станет во всем сомневаться и заверять, что мчащееся по небу рогатое, хвостатое и смердящее серой существо — новая разновидность гуся… Спорю, вот это ты принял за кусочек коры или мелкую стружку; так?

— Что — вот это? — переспросил помощник, потянувшись подобрать; Курт шлепнул его по руке:

— Не трогай. При твоей брезгливости ты испоганишь тут весь пол… Это ноготь. Обломок человеческого ногтя; присмотрись, и сам увидишь. Дополнишь высказанное ранее сам, или я скажу, как все было?

— Здесь — царапины поменьше, — почти неслышным, тусклым голосом произнес Бруно. — Не будь по ту сторону этот чертов шкаф, я бы сказал, что их оставил человек, которого кто-то тащил, и он… Господи, он цеплялся за доски пола ногтями… Но этого просто не может быть!

— Почему? — возразил Курт устало, опустив голову и упершись в колено лбом, пытаясь припомнить, когда в последний раз он спал и ел — кажется, в день приезда Штойперта в Кельн. Позавчера; всего чуть более суток назад, а между тем кажется, что целую вечность…

— Да потому что это — как… как ведьма на летающей свинье, как привидение в соседском заброшенном доме! Это небылица, которую все рассказывают, но никто не видел, сказка, которой не бывает!

— Я тоже так думал. — Курт распрямился, потирая ладонями лицо, словно надеясь, что усталость сотрется, как пыль; встряхнув головой, с силой сжал и поднял веки, пытаясь разогнать цветных мошек перед глазами, и продолжил, вновь указав на пол: — Чего я не могу объяснить, так это — вот. Доски пола у самого шкафа влажные, а в щелях — вода; и не криви губы, это вода. Но, хотя эта комната и под самой крышей, потолок сухой — стало быть, крыша не протекает, да и не было дождя ночью.

— Вот уж здесь вовсе ничего диковинного не вижу. Вода — и вода…

— А ты просто попытайся помыслить себе ситуацию, при которой вода может появиться у шкафа в комнате. Ну?

— Ну… — повторил Бруно задумчиво, — взял стакан с водой и подошел к шкафу…

— Для чего? Дать попить деревянной лошадке? Чего ради с водой в руках бродить по комнате? Это бывает со взрослыми — попивать глотками воду, ходя в задумчивости туда-сюда, но так не делают дети. Те наливают, пьют и уходят по своим делам… Как верно заметил наш старик, коли уж волей-неволей тебе приходится постигать работу следователя — даю бесплатные уроки. Урок первый. Самая простая вещь, самая обыденная, но в странной ситуации (вот как эта вода, как свеча — под кроватью, иголка — в потолке или что-то в таком духе) — есть подозрительно. Попытайся дать истолкование, и если оно отдает…

— … натяжкой?

— Да. Значит, есть над чем задуматься.

— И как ты объяснишь вот это?

— Я уже сказал — не знаю, — вздохнул Курт, поднимаясь с корточек, и обернулся к эксперту. — Так я дождусь сегодня…

На полуслове он осекся, не договорив и нахмурясь: Штойперт стоял посреди комнаты, точно каменная статуя, памятник жертвам малефиции — вытянувшийся, как струна, с заострившимися чертами лица и огромными, как у ребенка, глазами, полными даже не страха, а потустороннего, противоестественного ужаса, и обращенных к нему слов совершенно явно не слышал.

— Ах ты, черт, — пробормотал подопечный тихо. — Интересно, их в таком состоянии трогать можно или…

Курт раздумывал мгновение; об особенностях работы подобных служителей Конгрегации он ничего не знал, в академии этому слишком много внимания не уделяли, однако то, что он видел перед собою, ему не нравилось — лицо Штойперта все более серело, и из взгляда, кажется, мало-помалу исчезали последние обломки осмысленности. Даже если, вырванный из его странного оцепенения, тот лишится сознания, это много лучше, чем если вызванный по его требованию эксперт лишится рассудка.

В два шага приблизившись, Курт встряхнул его за плечо, окликнув, и, не добившись результата, попросту и от всей души вкатил собрату по академии звучную оплеуху. Штойперт дернулся, подпрыгнув на месте, и отшатнулся вспять, споткнувшись о половицу и едва не упав; воздух он набрал в грудь жадно, со свистом, точно удушенный.

— Давай-ка, — пробормотал Курт тихо, потянув его за локоть к низенькой кровати Штефана, и осторожно усадил. — Продышись… Слышишь меня? Соображаешь?

— Воды дайте, — сипло выдавил эксперт, и он усмехнулся:

— Ничего чаще я в своей жизни, кажется, не слышу… Бруно, налей ему из кувшина на столе. А знаешь, следовало б тебя жаждой и попытать — как кара за самомнение. Тебе ж, убогому, инквизитор сказал, а ты — спорить; ну, что? Получил?

— Да оставь ты человека в покое, изверг, — оттолкнув его локтем, укорил Бруно, всунув медный стаканчик в дрожащую руку Штойперта, и Курт покривился.

— Тебе не в монастырь надо, а в дом призрения, простынки стирать за такими же убогими. Дай позлорадствовать — я это заслужил.

— И что тебя радует? Что тут и в самом деле убили парня? и, судя по его реакции, убили страшно.

Он не успел ни ответить, ни даже подумать толком о том, что подопечный, по большому счету, прав — задавленно вскрикнув, Штойперт отшвырнул стакан от себя, расплескав по полу воду, и зажмурился, постанывая, точно мучимый зубной болью.

— «Завидно», да? — тщательно скрывая оторопь и неведомо почему вдруг овладевший им испуг, пробормотал Курт, подбирая стакан, и, приблизясь к столу, осторожно плеснул в него из кувшина. — Всю жизнь мечтал, чтоб меня вот так плющило…

— Не трогай… воду… — выдавил тот, не открывая глаз, и он замер со стаканчиком в руке, глядя на полумертвого собрата скептически. — Я сказал — не трогай, — повторил Штойперт чуть тверже, с усилием разомкнув веки, и воззрился на него дикими, нездорово блестящими глазами. — Тебе эксперт сказал — не трогать.

— Что с водой? — спросил Курт требовательно. — Что ты в комнате увидел? Что тут было?

— Дай минуту, — вновь закрыв глаза, откликнулся тот, переводя дыхание. — Одну минуту.

На то, чтобы взгляд приобрел осмысленность, а слова — относительную связность, эксперту потребовалось куда более минуты. Курт не понукал и уже не глумился, терпеливо ожидая, продолжив, дабы не терять время и исполнить должные предписания, исследование комнаты. Рекомендации Штойперта он все же ослушался: осмотрительно, не зная, чего опасаться и чего ожидать, заглянул в наполненный водою стакан, коснулся дрожащей поверхности и поднес ближе к глазам, растирая каплю между пальцами; мгновение он стоял неподвижно, глядя на влажную кожу перчатки, и вдруг, нахмурясь, поднял ладонь к самому лицу, осторожно потянув носом.

— Что такое? — почему-то шепотом спросил Бруно. — Что с водой?

Курт ответил не сразу; придвинув к себе кувшин, наклонился к широкому горлышку, втянув в себя неуместный запах ряски, рыбы и грязи.

— Речная, — отозвался он, не сумев утаить растерянности, и обернулся на эксперта; тот ответил тем же ошеломленным взглядом, и Курт нахмурился снова. — Ты удивлен?..

— Я не это увидел, но…

— А что? — без прежнего недружелюбия уточнил он, усевшись на стол напротив. — Теперь можешь сказать?

— Да, если ты, как обещал, расскажешь, почему мы здесь.

— Все просто, — пожал он плечами, со вздохом покосившись на распахнутый шкаф. — В Друденхаус однажды пришел мальчишка, живший в этом доме, и сказал, что в шкафу, в его комнате, есть кто-то. Как ты понимаешь, никто его слов всерьез не воспринял, и вот результат… Что ты увидел?

Эксперт передернулся, словно от холода, стараясь не смотреть ни в сторону злосчастного предмета мебели, ни на стол с кувшином.

— Я не знаю, — ответил он еле слышно. — Я такого еще не видел.

— А ты действительно… видишь?

— Когда как, — пожал плечами Штойперт. — Бывает — это просто ощущение, бывает — вижу что-то; не подробности, не так, как если бы я присутствовал, когда все происходило… хотя, есть и такие люди… Сегодня я и ощущал, и видел, но… Такого мне еще не встречалось.

— Не хочу вновь раздувать распрю, — заметил Курт тихо, — однако же убежден, что это твое первое дело; так? Или второе.

— Первое, — согласился Штойперт, глядя в доски пола у своих ног. — Только нас готовят иначе, сам должен понимать. Перед выпуском — нам ведь не устроишь экзамен на сообразительность, как следователям, и не дашь задачу с протокольными данными, дабы мы вывели заключение. Не знаю, как и что делают остальные, а такие как я — нас просто привозят на места убийств, казней, несчастных случаев; попутно — это еще и способ узнать, у кого какие особенности, какие тонкости в восприятии. Посему — да, именно работа у меня впервой, но я многого навидался, уж ты поверь, хотя, как уже сказал, не такого.

— Но моя мысль подтверждена? Судя по твоей реакции, смерть здесь имела место.

— Да еще как… — вновь вздрогнув, пробормотал Штойперт, все так же не поднимая взгляда. — Только не так, как это бывает обыкновенно, это не просто смерть. Не просто убийство. Но теперь, когда ты сказал, в чем дело, я понимаю — иначе и быть не может. Потусторонняя сущность, вот что это. Попросту ни с чем подобным я еще не сталкивался.

— Я тоже, — мрачно вздохнул Курт. — Самому страшному малефику хоть болт можно в лоб влепить, а это? целая эпопея, как его опознавать, уличать и убивать…

— Особенно, если оно уже мертвое, — вставил эксперт, и он распрямился, глядя настороженно и недоверчиво; тот тоже с усилием разогнул спину, подняв взгляд, и кивнул: — Оно не живое. Или он. Подразумеваю, что — я не могу сказать, есть ли это в самом деле какое шкафное чудище или неупокоенный человек, здесь тебе нужен другой эксперт, посолиднее.

— Времени нет таскать сюда пол-академии поочередно, — возразил Курт с сожалением, невольно бросив взгляд в сторону деревянных полок. — Стало быть, работать придется по старинке.

— А вода? — вмешался Бруно, все так же говоря едва слышным шепотом и стоя у самой двери, точно готовясь в любой момент сорваться с места и удрать. — Что с водой?

— Я… увидел что-то снова, когда посмотрел в стакан у себя в руке. Вода и… снова смерть. Как будто вода сама по себе была неким отдельным местом, в которое меня, как в эту комнату, привели и велели работать. Но чтобы она изменила состав — я этого не предполагал.

— Вода в Кельне колодезная, — произнес Курт неспешно, тяжело опершись ладонями в столешницу под собой и усевшись удобнее. — Не знаю идиотов, которые будут поить своего ребенка водой, набранной прямиком из Райна, с набережной. Если, конечно, они не хотят свое чадо извести… А это — это даже не райнская вода, это вода из медленной речки где-нибудь в поле, без всякой городской грязи, но с запашком, зацветшая; принюхайся.

— Не буду, — отрезал Штойперт категорично, передернувшись. — Верю на слово.

— У шкафа мокрый след, — перечислил Курт, — вода в кувшине, мягко говоря, повела себя противоестественно, к тому же отдает тем самым запахом смерти, как и эта комната вообще…

— Но чуть иначе. Знаешь, будто тебе принесли с места преступления нож — окровавленный, и не отмоешь, присохло. С этой водой нечто схожее. Я бы не удивился, если б вообще вместо воды ты обнаружил бы полный кувшин крови.

— Надо идти к старику, — подвел итог он, сползая со стола и разминая поясницу. — У нас шкаф, ворующий детей, а также вода, похожая на место и орудие преступления разом. Если ты прав, Бруно, если это связано с предшествующими событиями, если это — то, чего они добивались… В таком случае, никто не может сказать, что теперь начнется. Быть может, каждую ночь будет пропадать по ребенку.

— Мозеру-младшему ведь было одиннадцать, так? — почти без вопросительных интонаций в голосе проронил подопечный, и Курт лишь вздохнул, не ответив.

— Примешь еще один совет от эксперта? — вновь подал голос Штойперт, с невероятным усилием, пошатываясь, подняв себя на ноги. — Эту комнату обезвреживать следует.

— Освятить, имеешь в виду?

— Оно самое. Причем не силами местного священства или Вальтера Керна, сколь бы заслуг он ни имел как обер-инквизитор и аббат: здесь на самом деле надобен специалист. Пока же советую дверь опечатать, а лучше — еще и выставить на пороге человека, для надежности, и никого сюда не впускать до тех пор, пока нужный священнослужитель не прибудет.

— В таком случае… — мгновение Курт раздумывал, проворачивая в усталом мозгу возможные комбинации, и подытожил: — Мне надо продолжать дознание, поговорить кое с кем еще, следственно, покинуть дом; ты до Друденхауса сам доберешься? Не сверзишься с седла по дороге?

— Нормально, — коротко откликнулся тот; он кивнул.

— Стало быть, так. Бруно? Встанешь у двери. Никого не впускать, на просьбы, слезы, угрозы и увещевания не поддаваться. При необходимости препятствовать всеми мыслимыми способами. Штойперт? Давай-ка к Керну. Обрисуешь ему ситуацию, затребуешь стража к дверям, и пусть отсылают курьера с запросом на спеца.

— А он меня послушает? — усомнился тот; Курт усмехнулся.

— Старик наш скептик по натуре, однако серьезное положение способен увидеть, когда доказательства предоставлены; а на тебя лишь взглянуть довольно, чтобы более уже ничего не требовать… Послушает. Теперь идем — хозяин там, внизу, уж верно извелся.

Глава 13

Новость о том, что в одну из комнат в собственном доме он не имеет права даже заглянуть, Мозер-старший выслушал спокойнее, нежели того ожидалось, лишь покосившись в сторону дальней двери, из-за которой доносились уже не крики, а слабые похлипывания, и Курт мысленно помолился, лишь вообразив себе, как Бруно станет удерживать убитую горем, истеричную женщину, рвущуюся в комнату уже явно покойного сына. Столь же безмолвно и искоса кожевенник взглянул на Штойперта, проскользнувшего мимо него к выходу неслышно, медлительно, словно призрак, каковое сходство усиливалось и безжизненно-серым лицом, и дикими взглядом призванного эксперта; не дожидаясь вопросов, на которые ответить не мог, Курт торопливо попрощался и уже на самом пороге приостановился, обернувшись.

— Последнее, — спохватился Курт. — Ваш сын говорил о своем приятеле по имени Франц. Кто он, и где я могу его найти?

— Франц… — повторил тот безвыразительно и махнул рукой куда-то в сторону: — Мальчишка на посылках в моей лавке. Я не сноб и не возражал их приятельству. Где найти… Наверняка в лавке и можно или в мастерской.

— Вы не заперли ее сегодня после всего случившегося?

— Я не набираю в помощники кого попало, — отозвался тот резко. — И на них вполне можно оставить мое дело на день или более, сколько потребуется. Позволить себе прикрыть его вовсе я не могу — у меня жена и… еще один ребенок, которые все еще живы и которых надо кормить, и обязательства перед гильдией, а пара дней простоя после ударят сильно. Я ответил на ваш вопрос?

— Вполне, — не став заострять внимания на вызывающем тоне Мозера, кивнул Курт, перешагивая порог.

В стремя он попал не с первого раза, и курьерский скосил в его сторону настороженный и словно презрительный взгляд коричневого глаза; в отличие от сонного майстера инквизитора, жеребец был полон сил, готов к работе и сетовал разве лишь на то, что ему не позволяют разогнаться на узких улочках.

Столь же недоброжелательно на него смотрели и горожане, встречающиеся сегодня на улицах изредка и кучками, как заговорщики, однако сейчас их пристальное внимание уже не раздражало и не настораживало — привык; оказывается, и к этому можно привыкнуть… Их чувства были отчасти понятны: волна арестов после нового убийства, наглухо запертый город, даже в дневное время, а если уж в довесок к тому инквизиторы начали гонять галопом взад-вперед, стало быть, творится что-то впрямь серьезное. Будь он каким-нибудь лавочником или старьевщиком — сам, наверное, точно так же косился бы и смотрел хмуро вслед, пытаясь понять, что происходит вокруг, чего надо бояться и сторониться, и мысленно костерил бы всю эту братию за то, что ни словом не обмолвятся добрым людям, что им надлежит думать.

В лавке Мозера его встретили теми же напряженными взглядами, разве что чуть разбавленными робкой и лишенной смысла надеждой; не отвечая на их невысказанные вопросы, Курт велел отыскать и привести приятеля хозяйского сына, отчаянно жалея о том, что подопечного, сходящегося с детьми куда лучше него, пришлось оставить; когда же Франц, явившись, взглянул в его сторону так, словно увидел нечто ожидаемое, чему удивляться не следует, так же по-взрослому, как до того смотрел Штефан Мозер, его едва не перекорежило. Отведя мальчишку чуть в сторону, в самый дальний угол, где их не могли услышать, он тяжело опустился на старый массивный табурет, подумав мельком о том, что ближайшие часа два, а лучше три предпочел бы не вставать, а спать и сидя можно…

— Франц? — уточнил он, когда мальчик, присев напротив, тихо поздоровался; тот кивнул.

— Вы из-за Штефана пришли? — спросил парнишка уверенно, не дожидаясь первого вопроса, и тут же продолжил: — Он так и сказал — «когда будет поздно, забегают»… простите.

— Вот так, значит, — вздохнул Курт неопределенно, пытаясь понять, как говорить со взрослым ребенком, и злясь на себя. — Ну, уж если ты все понял, тогда я не буду ходить вокруг да около. Я знаю — он рассказывал тебе о своих… страхах. И когда Штефан говорил мне об этом, он упомянул, что… Словом, по твоему поведению он решил, что с тобою происходит то же самое, но почему-то ты не хочешь рассказать об этом ему. Он был прав?

— Вы скажете мне, что случилось с ним? — не ответив, спросил Франц. — Взрослые, я слышал, говорят, что это евреи, только я-то знаю, что люди тут вообще ни при чем. Они говорят, что Друденхаус никому ничего не рассказывает, чтобы не было бунта, но скоро кого-нибудь обязательно накажут, чтобы народ успокоить. Скажите, майстер инквизитор, Штефана тоже мертвым нашли? Его вообще нашли?

Минуту Курт размышлял, глядя в сторону от его лица, чтобы не встречаться с серьезными глазами мальчишки взглядом. Так или иначе, отец пропавшего вскоре расскажет все и всем; быть может, не будет упоминать о шкафе, чтобы самого себя не выставить дураком, однако обязательно станет известно, что комната его сына опечатана, у порога — охрана, а когда прибудет священнослужитель, да еще и нарочно вызванный…

— Тайны хранить умеешь? — спросил Курт в ответ, наконец, обернувшись вновь к собеседнику, и тот, не задумываясь, кивнул. — Между нами, Франц. Запугивать не буду — сам должен понимать, что о таком всем подряд не рассказывают.

— Понимаю; засмеют, — кивнул тот снова и, еще более понизив голос, уточнил: — Значит… это случилось?

— Да, — подтвердил Курт. — Это случилось. Он исчез из своей комнаты ночью, одежда осталась, окна заперты, двери тоже, у распахнутого шкафа — кровавый след. Что бы ни было там, одно можно сказать точно: он боялся не напрасно.

— Значит, я следующий… — проронил мальчишка чуть слышно, опустив голову, и он снова мысленно ругнулся, не зная, что следует сказать и как повести себя в подобной ситуации. Пообещать защиту? Какую? Сидеть напротив его шкафа в засаде? Но если все, что рассказывал Мозер-младший, правда, лишь дети могут и видеть, и слышать происходящее, и, возможно, ничего вовсе не будет, пока ребенок не в одиночестве…

— Иными словами, — продолжил Курт в прежнем неопределенно вежливом тоне, — Штефан не обманулся. Так? Ты тоже что-то… слышал? или видел?

— Слышал, — тихо подтвердил Франц. — Только не в шкафу — шкафа нет у меня, я… У нас в подпол ведет маленькая дверца, как люк, и вот оттуда, из-под нее, я и слышал.

— Что?

— Голоса. Сперва ничего не было, понимаете, я с малолетства боялся туда спускаться, даже когда наверху со светильником стояла мама, но это другое. А не так давно все началось по-серьезному. Я должен был спуститься в подпол, и я, конечно, боялся — но по привычке уже, уже зная, что ничего там нет и это просто страхи мои, и больше ничего. Но только подошел к дверце, как вдруг — знаете, вздох. Точно кто-то вдохнул и выдохнул. Там, внизу. Я… Я тогда матери соврал, сказал, что в прошлый раз видел в подполе огромную крысу, и она спустилась сама. Тогда я еще думал, что — быть может, почудилось…

— То есть, это было днем?

— Нет, просто в подполе, в прохладе, дедова настойка стоит — от суставов, потому и надо было туда идти ночью. Днем ни разу не случалось. После того случая я как-то… ну, понимаете… встал ночью… и когда проходил мимо дверцы — она приоткрылась; чуть-чуть совсем, но тогда я уж точно услышал — дышит, тяжело так, словно бы кто кувшин надел на голову. Или как большая собака в конуре… — Франц умолк, перехватив его взгляд, и неловко улыбнулся: — Вы мне не верите, да? Потому что так похоже на Штефана?

— Сам себе удивляюсь, — возразил Курт кисло, — но верю… Потому ты и не стал рассказывать ему обо всем? Именно потому, что так похоже?

— Сперва я испугался. Я все думал — может, мне все это мерещится, все никак не мог поверить, видел, что все всерьез — а верить не хотел, но когда Штефан стал рассказывать… Меня как приморозило. А потом я подумал, что не стоит ему говорить, что со мною происходит, потому что он может подумать, что я просто решил его поддержать перед взрослыми, чтобы его послушали, а на самом деле ничего нет, и я ему не верю. Что — так, по дружбе просто.

— Дыхание… — повторил Курт задумчиво. — Более ничего?

— Голоса.

— Голоса…

— Да, голоса. Только той девчонки, ледовщиковой дочки, я не слышал… а может, и слышал, не знаю, я ведь с нею не знаком. Штефан говорил, что она его звала, а я — я там многих слышал. Знаете, будто в одной комнате собрали кучу детей, и девчонок, и мальчишек, и они все разом говорили.

— Что говорили?

— Да всякое… — неуверенно передернул плечами мальчишка. — Все больше как-то непонятно, в том смысле — слов не разобрать, но бывало, что я слышал, как будто все голоса где-то далеко, а один кто-то подошел к самой дверце и так близко-близко — «Иди сюда, Франц»… — мальчишка вновь дрогнул плечами, теперь зябко, точно в спину ему подул невидимый ледяной ветер. — Или, бывает, «поиграй с нами» или «пойдем поплаваем, мы все здесь плаваем»… И давно уж так, каждую ночь…

— Ты что ж — каждую ночь ходишь мимо спуска в подпол?

— Не то чтобы… — смутившись, Франц отвернулся, побледнев и вместе с тем пойдя пятнами, точно его уличили в некоем непотребном занятии. — Я… туда прихожу просто…

— Для чего? — спросил Курт, запоздало поняв, что вышло резко, почти грубо, и уточнил, постаравшись смягчить голос: — Ты ведь, как сам сказал, этой дверцы боишься, тебе страшно к ней приближаться, так зачем же ходишь?

— Не знаю, — чуть слышно откликнулся Франц, потупясь и отвернувшись. — Любопытно… или… Я не знаю. Тянет меня туда. Не могу не ходить. И заглянуть, бывает, хочется, только я не осмелел еще настолько, чтоб заглядывать…

— И надеюсь, что никогда не наберешься на это смелости, — оборвал Курт на сей раз уж умышленно строго. — Штефан заглядывать не желал, даже дверь забаррикадировал, однако — чем все кончилось?

— Я понимаю, — кивнул мальчишка натужно. — Только больно уж тянет. А сегодня ночью, знаете… Дудочка играла. И здорово так…

— Дудочка… — повторил Курт таким тоном, что мальчишка распрямился, бросив в его сторону настороженный взгляд.

— Да, дудочка, — подтвердил Франц напряженно. — А что?

— Не ходи к этой дверце больше никогда, — уже не строго — жестко потребовал Курт. — Понял меня? Тебе повезло больше, чем Штефану, который с тем, что погубило его, был один на один, ты в безопасности, пока держишься и не поддаешься на их увещевания. Мысль «заглянуть» — забрось и никогда к ней не возвращайся. Ты ведь понимаешь, что, стоит лишь шаг сделать к ним — и…

— Понимаю, — вновь опустив голову, понуро согласился Франц.

— Это не игра, это смерть — настоящая. Они не шутят.

— А кто — «они»? — уж и вовсе за пределами слышимости спросил мальчишка; Курт вздохнул, невольно потупясь тоже, и пожал плечами.

— Не знаю. Они, он, она… Оно. Что бы там ни было. Ты действительно будешь следующим, если не послушаешься меня и здравого смысла, если будешь продолжать подходить к этому люку из любопытства. Тебе, Франц, не кажется, что для любопытства, простого любопытства, это уж чересчур? Что иное что-то заставляет тебя подступать все ближе и ближе?

— Не знаю, — без особенной убежденности пробормотал тот. — Может, и так… Я не буду туда ходить. Самому не хочется, чтоб как Штефан… Послушайте, а быть может, вы его поймаете? Ну, я не знаю, как, но — вы ведь инквизитор, вы должны знать! Я подойду к люку и его выманю…

— Я не могу предложить тебе защиту, — вздохнул Курт, с неприятным чувством отмечая, что в голосе звучат оправдательные нотки, явно не придающие ему значительности, а мальчишке — уверенности. — Можешь ли ты поручиться, что оно появится, если я буду рядом? Не можешь. И я зря потрачу ночь, которую могу употребить для того, чтобы найти, как уничтожить это гарантированно. Повторяю: пока не станешь вести себя неосторожно, ты — в безопасности.

— Да, понимаю… Просто я устал, — пояснил Франц, сникнув. — Сопротивляться устал. Бояться устал. Я… я больше не хочу бояться. Надоело. Хочу сделать что-нибудь.

— Думать даже не смей, — погрозив мальчишке кулаком, чуть повысил голос Курт. — Давай без самовольности, хорошо? Условимся так: ты просто собираешься с силами и даешь работать мне. Мы друг друга поняли?

— Да… — неуверенно пожал плечами Франц и, встретив его взгляд, поправился уже решительнее: — Да, я обещаю. Я не буду туда больше подходить и вообще — буду вести себя тихо.

— Надеюсь, — вновь продемонстрировав мальчишке кулак, затянутый в черную кожу, отметил Курт. — А теперь, Франц (это важно), припомни, когда все началось.

— Не знаю, — не сразу отозвался тот. — Точно не скажу. Давно. Пару недель назад, быть может.

— И за это время ты никому не рассказал об этом? — усомнился Курт; тот невесело улыбнулся.

— А кому такое расскажешь? — спросил парнишка уныло. — Матери? Духовнику, как Штефан? У меня хватало мозгов на то, чтоб понять, как на меня тогда посмотрят.

— Я не о том; ведь есть же у тебя друзья, хоть приятели, кроме Штефана? Им ты не рассказывал?

— Нет у меня ни друзей, ни приятелей. Времени не хватает на игры и прочую ерунду — мне работать надо. Я в семье единственный мужчина… Что вы смеетесь? — нахмурился Франц, и он убрал невольно наползшую на лицо улыбку. — Так и есть.

— Извини, — искренне попросил Курт. — Не хотел тебя обидеть.

— Вы хотели узнать, не рассказывал ли мне еще кто о чем-то таком, нет ли еще кого, кто видит все это, да? — уверенно предположил Франц; он кивнул. — Да убежден, что почти каждый. Вы не заметили — дети притихли?

— Нет, — честно сознался он, и мальчишка усмехнулся:

— Ну, понятно, каждый обращает внимание на своих… Друзей у меня нет, это верно, но я же вижу остальных — на улицах или в домах, куда меня посылают по делу; и все какие-то… ненормальные. Словно пришибленные. Сейчас вот вы пойдете в Друденхаус — обратите внимание, если, конечно, хоть один ребенок вам встретится по дороге. Это вот еще одно — даже и безо всякого комендантского часа никто не шатается по улицам, даже кому заняться нечем.

— Должно бы было быть наоборот, — возразил Курт, — если дома творится такое — не логично ли быть подальше оттуда?

— А логично хотеть заглянуть за дверь, которая вызывает у меня панику?.. — тихо отозвался Франц. — Такие дела, майстер инквизитор. В Кельне давно что-то происходит, а никто не видит этого, потому что никого не интересует, что видят, думают и чего боятся дети. И пока каждого не потеряют, вот как Штефана…

Курт рывком поднялся, отчего мальчишка испуганно отшатнулся, глядя на собеседника настороженно и оторопело.

— Каждого… — выговорил он медленно, невольно вскинув ладонь ко лбу, хотя сейчас, вопреки обыкновению, привычная боль не терзала голову, лишь давила на виски усталость. — Словом, так, Франц. Ты верно сказал, мне надо в Друденхаус. Напоследок напомню: ты обещал не делать глупостей. Обещал?

— Обещал, — подтвердил мальчишка растерянно.

— Будут спрашивать, о чем мы говорили — наплети что-нибудь; к примеру, что я интересовался, не имел ли Штефан обыкновения удирать из дому…

— Соображу.

— Хорошо, — уже нетерпеливо, словно отмахнувшись, кивнул Курт, отступая к двери. — Напоследок совет: снова услышишь эту дудку — заткни уши. И займи чем-нибудь мозги.

— Это в каком это смысле? — нахмурился Франц.

— Молись, — коротко отозвался он и, встретив недоверчивый взгляд мальчишки, кивнул: — Я не шучу. Читай все, что помнишь; закончишь — начинай сначала, придумай что-нибудь свое, в конце концов, главное — вдумывайся в слова и проговаривай их четко, можно вслух. Лучше перед матерью показаться полудурком, чем перед всем городом — без вести пропавшим, а на деле — мертвым. Понял меня?

— Кажется, да… — неуверенно пожал плечами Франц, и Курт ободряюще улыбнулся.

— Держись, — попросил он от души, сделав к двери еще шаг. — Я разберусь с этим, обещаю.

На улицу он вышагал, держась решительно и уверенно, и лишь остановясь подле недовольного курьерского, тяжело выдохнул, прикрыв глаза и привалившись лбом к теплой конской шее.

Можно обмануть кого угодно, можно хорохориться перед бедолагой Штойпертом, корчить хладнокровие перед подопечным, однако на душе как скребли десятка два злобных кошек, так и продолжали вонзать острые, ядовитые коготки: как бы ни старался, как бы ни выворачивался наизнанку, все останется по-прежнему, и если ему удастся спасти этого мальчишку, это не вернет Штефана Мозера, не даст ему второго шанса, не повернет время вспять. Это будет просто откуп, как брошенная в ящик для пожертвований монетка, которая, по мнению многих, способна искупить все прегрешения разом. Если вообще будет, и следующей ночью Франц, поправ все его просьбы и собственное слово, не пойдет вновь к этой таинственной двери, из-за которой доносится такая чарующая, манящая игра невидимой флейты. Вообще, тяжело взбросив себя в седло, подумал он мрачно, это уже tendentia — почти всякому, кого угораздило связаться с майстером инквизитором Гессе, катастрофически не везло на предмет остаться в живых, будь то подозреваемые, соучастники или свидетели, и исключения можно перечесть по пальцам одной руки.

Курьерский нетерпеливо переступил копытами, и Курт позволил жеребцу взять скорость с места, отбросив на потом все раздумья и сожаления, пытаясь прокрутить в голове хотя б приближенный план следующего своего разговора.

У одноэтажного домика невдалеке от Друденхауса он остановился в нерешительности, глядя на неизменно запертую дверь еще минуту, прежде чем медлительно спуститься с седла наземь, и постучал, все еще не будучи убежденным перед самим собою, что поступает верно и разговор этот столь уж необходим. Когда открылась дверь и на пороге появилось приветливое женское лицо, он неуверенно усмехнулся, неопределенно поведя рукой вокруг:

— При всем, что творится сегодня, не спрашиваешь, кто?

— Видела тебя в окно, — с тихой улыбкой возразила хозяйка, растворив дверь шире. — Дитриха нет сейчас, он в Друденхаусе.

— Я знаю, — кивнул Курт, смущаясь еще больше, и, наконец, выговорил: — Я, собственно, не к нему… Впустишь меня?

Марта Ланц на миг замялась, не раздумывая над тем, можно ли позволить ему войти в отсутствие мужа, а попросту удивясь тому, что он впервые явился в этот дом по доброй воле, не будучи приглашен ею и приведен под конвоем сослуживца; наконец, отступив, она распахнула створу до конца.

— Разумеется… — с прежней приветливой улыбкой произнесла Марта и вдруг осеклась, застыв на месте и вцепившись в ручку двери так, что побелели костяшки пальцев: — Что-то… что-то случилось? — выдавила она тихо, и Курт, спохватившись, поспешно замотал головой:

— Нет-нет! Нет, все с ним в порядке. Просто поговорить мне нужно именно с тобой. У тебя есть время?

— Ну, конечно, — вновь улыбнулась та с облегченным вздохом, указуя на табурет у стола, на котором он провел уже несчетное количество вечеров, и остановилась напротив; под ее неприкрыто материнским взглядом вновь стало не по себе — Курту всегда казалось, что в ответ на такую о нем заботу он недостаточно приветлив, но поделать с этим он ничего не мог, понимая вместе с тем, что быть приветливым достаточно в такой ситуации попросту невозможно. — Присядь; голоден? Ты плохо выглядишь. Хочешь, я…

— Нет, не надо, — несколько более жестко, чем приличествовало, оборвал Курт, поспешно сбавив тон: — Я ненадолго, мне сейчас в Друденхаус. Я просто хотел… Марта, я хочу задать тебе несколько вопросов…

— И на них я должна правдиво ответить? — уточнила та; он улыбнулся.

— Извини; уже въелось… Но — да, вроде того. Я заранее прошу простить за то, что подниму болезненную тему, но, кроме тебя, я не знаю, с кем говорить. Понимаешь ли, все мы в Друденхаусе — пришлые, даже и я-то кельнец только de jure, а на деле и говор местный позабыл, местами приходится задумываться, чтобы понять какой-нибудь оборотец или если собеседник говорит чересчур быстро; а ты местная и всю свою жизнь прожила здесь… Меня интересуют здешние легенды вполне определенного плана — предания, слухи, просто байки, страшные байки, но непременно что-то, связанное с… с детьми. С их похищением, съедением или еще какой пакостью… К примеру, предание о каком-нибудь древнем злодее, который после смерти взял привычку возвращаться… Понимаешь, мое детство прошло как-то мимо всего этого, и у меня довольно рано не стало того, кто рассказывал бы сказки на ночь, а у тебя…

— Им было восемь и девять с половиной, — тихо возразила Марта, все же присев напротив, и от того, что благожелательная улыбка так и не сошла с ее губ, Курт ощутил себя тем самым бестактным сукиным сыном, каковым признали его сегодня подопечный и Штойперт. — В таком возрасте мать старается страшных историй на ночь не рассказывать; я, по крайней мере. Они и днем могли всего этого наслушаться — Дитрих не особенно следил за тем, с какими подробностями пересказывает произошедшее за день; или, быть может, намеренно погружался в детали — полагая, что они должны привыкнуть к подобному с детства…

— Прости. Я не хотел тебя огорчить, Марта, правда; но мне и в самом деле не к кому более обратиться. К посторонним не хочется; сама понимаешь…

— Понимаю. Однако навряд ли я смогу тебе сказать то, что ты хочешь услышать; возможно, я просто не знаю чего-то, и какие-то страшные истории бродят среди детей, но о таком обыкновенно с родителями не говорят. Быть может, мои мальчишки по ночам и пугали друг друга чудовищами или бродячими мертвецами, но со мною они своими тайнами не делились… — на миг голос осел, и он раскрыл было рот для очередного извинения, но Марта уже опять улыбалась — все так же благожелательно и сочувственно. — Кроме того, Курт, я сомневаюсь, что в Кельне существует предание о какой-либо личности, связанной с потусторонним — это место, если так можно сказать, уже занято: все наши легенды вращаются подле собора, и соединены они исключительно с его историей.

— Конец Света наступит с последним камнем в его стенах…

— И прочее, сходное этому, — кивнула Марта. — Сомневаюсь, что кто-то скажет тебе больше. Можно поручиться, что истории, коими друг другу дети портят сон, одинаковы по всей Германии, но это всего лишь выраженные в словах страхи, не более.

— И я так думал… — пробормотал Курт тихо и спохватился, захлопнув рот; она улыбнулась снова.

— Не бойся, я не буду спрашивать, что ты имел в виду, и тебе не придется подбирать слов, которыми, не обидев, можно сказать, что ты не имеешь права «распространяться о подробностях расследования». Я сама все это знаю — живу с этим не первый десяток лет.

— И каково это? — спросил Курт мрачно; хозяйка пожала плечами.

— Ко всему привыкаешь; сам увидишь лет через двадцать.

— Не уверен, — возразил он твердо. — Друзья, семья, дети, близкие — роскошь; не хочу судьбы Дитриха… Скажи, они погибли по его вине? — вдруг спросил он неожиданно для самого себя. — Я все думал, отчего в твоем присутствии он ведет себя так, словно совершил какое-то страшное прегрешение… Прости, — вновь спохватился Курт, увидя, как помрачнел взгляд напротив. — Я лезу не в свое дело; сам не понимаю, что со мной сегодня… Я пойду лучше.

— Нет, постой, — возразила Марта твердо. — Уж коли спросил, я отвечу; не хочу, чтобы ты дурно о нем думал — знаешь, он ценит твое мнение.

— Да неужто, вот не подумал бы, — пробормотал Курт, глядя в угол; она улыбнулась снова, продолжив:

— И злится на себя за это, а оттого — и на тебя тоже, но искренне желая при этом добра. Просто он не может признать, как я, почему его о тебе забота временами переходит за грань простой помощи старшего сослуживца младшему. Я женщина, и мне проще.

— Жена инквизитора… — смятенно усмехнулся он, пряча глаза. — Разложит по полочкам и замаринует.

— Приходится, — в том же тоне отозвалась Марта и, посерьезнев, продолжила: — Ничего дурного Дитрих не сделал, и его вины в произошедшем нет.

— Однако, не будь он тем, кто он есть, ничего не случилось бы вовсе, ведь ты об этом не могла не думать?.. Вот потому и я не принимаю всерьез идею когда-нибудь иметь кого-либо более близкого, нежели сослуживец или духовник. Прости снова за резкость — как тебя-то угораздило связать свою жизнь с человеком в такой должности?

— Я ведь совсем девчонкой была тогда, — с невеселой улыбкой произнесла Марта, вздохнув без особенного, впрочем, сожаления, — единственный ребенок в семье; что я видела в своей жизни? Кухня, рынок, церковь… И вдруг — этакий широкоплечий красавец при оружии; до размышлений ли мне было? Я даже мига не думала, согласилась тут же. А вот когда он явился к моим родителям… В те времена Конгрегации не опасались, как теперь — тогда ее боялись до дрожи, до полусмерти; и ненавидели. Когда я увидела, как отец лебезит и заискивает, мне стало совестно, как никогда еще, еще ни разу за всю жизнь мне не было за него так стыдно; Дитрих тоже это увидел, и, так и не добившись внятного ответа, сделал занятой вид и ушел, попросив подумать. И вот тогда-то отец осмелел — чего только о нем мне не было сказано…

— Ты пошла за Дитриха вопреки родительской воле? — не скрывая удивления, уточнил он, не умея вообразить, как эта кроткая, тихая женщина может проявить что-то, хоть отдаленно похожее на упрямство; Марта чуть слышно засмеялась:

— По мне не скажешь, верно?.. И я когда-то была молодой, Курт, а юность ничего не боится, ни родительского гнева, ни молвы. Да, я нарушила волю отца. Тогда он назвал меня невестой палача и велел более не казать носа в его дом, и следующим днем, пойдя на встречу с Дитрихом, я попросту более туда не вернулась; одно его слово — и нас обвенчали немедленно, не интересуясь отсутствием таких мелочей, как кольца или родительское благословение.

— Господи, — невольно покривился Курт. — Пытаюсь мысленно увидеть Дитриха в любовном порыве… Выходит скверно, хотя воображение у меня неплохое.

— Ты говоришь так сейчас, — мягко возразила Марта. — А припомни самого себя всего лишь пару месяцев назад.

— Разница в том, что его ты не привораживала… Или все же?

— Ну, конечно, — улыбнулась она в ответ. — Зачаровала бедолагу до потери рассудка.

— И… что твой отец? Так и не смирился с твоим выбором?

— Увы, — вздохнула Марта, погасив улыбку. — Он не явился на крещение наших детей, не позволял матери со мною видеться и даже к своему смертному одру меня не допустил. Вот тебе первая причина, по которой Дитрих чувствует себя виноватым и старается угадать любое мое желание — пытается возместить мне утраченную родительскую любовь.

— Любовь ли… — не сдержался Курт. — Более похоже на хозяйскую руку.

— Когда-нибудь ты сам это поймешь, — возразила Марта, и на сей раз он предпочел не спорить, дабы не бередить и без того кровоточащие раны, уже жалея о том, что затеял этот разговор, но не будучи в силах преодолеть зауряднейшего любопытства.

— Но не только ведь в этом дело, так? — спросил он прямо. — Стоит тебе укорить его за пыльные перчатки, брошенные на стол, как он, я же вижу, готов вылизать весь дом от крыши до подвала. Однажды Густав нечаянно проболтался мне о том, как он допрашивал поджигателя… Быть может, я и не столь уж искушенный знаток человеческих душ, однако у меня сложилось такое чувство, что Дитрих скорее вымещал на нем зло на себя самого, нежели мстил за смерть детей. Отчего так, если, как ты сказала, его вины в этом нет…

— Все сложно, Курт, — вздохнула она тяжело, глядя в окно, и он невольно повторил взгляд хозяйки дома, думая, не то ли это самое окно, через которое более пятнадцати лет назад ночью был брошен в этот дом факел. — Все так сложно; в жизни всегда все сложнее, нежели на словах… Тогда не огонь был самым страшным — было много дыма; возможно, факел нарочно снабдили чем-то, что и было рассчитано именно на это, чтобы наверняка, чтобы никто не сумел выбраться. Все мы стали задыхаться еще во сне, и проснулся лишь Дитрих, а проснувшись, вынес меня из дома первой. Когда он вернулся за детьми, было уже поздно — они наглотались слишком много дыма. Тогда я всякого ему наговорила — начала с того, что лучше б он оставил умирать меня, но спас детей, а закончила…

Марта запнулась, и он продолжил:

— Закончила словами «лучше бы умер ты»?

— После одумалась, но… Но Дитрих помнит об этом, как мне кажется, неизменно. Временами мы возвращаемся к этому разговору, и, хотя он говорит, что теперь поступил бы иначе, я вижу, что это не искренне, что — лишь потому, что я хочу это слышать.

— А он видит, что ты это видишь.

— Полагаю, что так. Думаю, он даже тайком злится на меня, потому что я не благодарна за спасенную жизнь…

— Но ведь это не так, — не спросил — уточнил Курт; она невесело улыбнулась.

— Конечно, не так. За такое нельзя не быть благодарной, что ни говори.

— А почему вы… — он замялся, подбирая слова, и Марта договорила за него:

— Почему не было больше у меня детей?.. Это уже не наша воля. Просто — не было, и все. Вероятно, Господь решил, как ты — что семья для человека на таком служении слишком большая роскошь.

— Прости, — повторил Курт. — Я испакостил тебе вечер.

— И это еще не предел, — согласилась та. — Испортишь и ночь тоже; сегодня мне снова лучше не ждать его домой, верно?

— Боюсь, да; у нас сегодня запарка… — он умолк, невольно скосив взгляд на дверь, и Марта кивнула:

— Я понимаю; нет времени. Иди.

— Да… — Курт медленно поднялся, понимая, что прерывает беседу неучтиво, однако время и впрямь уходило. — И, Марта, знаешь, — попросил он, отступая к двери, — ты Дитриху лучше не говори, что я приходил, а уж о чем спрашивал — тем паче, не то он меня в клочья порвет — со всей отеческой нежностью.

Глава 14

До сих пор Друденхаус казался оплотом упорядоченности в мире хаоса, пусть и не островком спокойствия, но все же слово «Система», применяемое кое-кем в отношении Конгрегации, нет-нет, да и приходило в голову. Теперь же приемная зала встретила Курта гомоном, плавно переходящим в крик, и один из голосов был знакомым, но неуместным.

— Я что — арестован? — на самом пределе нерва поинтересовался голос, и Ланц, явно всеми силами сдерживающий себя, дабы не прикрикнуть, выговорил в ответ:

— Это можно устроить!

На миг Курт приостановился, то ли в растерянности, то ли оттого просто, что пребывание одного из собеседников в этих стенах без постановления об аресте было неестественным и неожиданным, а потом сорвался с места, спеша вторгнуться в разговор и не позволить этим двоим зайти слишком далеко и тем испортить дело.

— Вот он! — торжественно провозгласил Ланц с таким облегчением в голосе, что он поморщился. — Теперь — ты доволен?

Довольным Финк не выглядел. Он выглядел злым, и на бывшего приятеля взглянул почти свирепо.

— Что тут происходит? — осведомился Курт как можно спокойнее и осекся на полуслове, глядя на человека, скорчившегося на полу у стены.

Имени избитого в мочало парня он не помнил, но это точно был один из подручных Финка — спокойный, всегда сидящий чуть поодаль и не мешающийся в разговоры; сейчас тот тихо постанывал, спрятав лицо в колени и хлюпая кровью, отирая щеку плечом — руки были связаны за спиной грязной истрепанной веревкой.

— Это — что? — спросил Курт, ткнув пальцем в направлении полуживого парня, и Ланц, уже не сдерживаясь, рявкнул:

— Не знаю! Этот сукин сын имел наглость заявить, что мне — не верит и ничего не скажет; где ты болтаешься, я торчу здесь уже Бог знает сколько!

— Болтается дерьмо в стакане, Дитрих, я — работаю. А теперь тот же вопрос. Финк, что это?

— Я при чужих не буду! — заявил бывший приятель решительно, косясь на замерших в отдалении стражей, в некоторой растерянности поглядывающих на все происходящее, и Ланц, уже закипев, сквозь зубы выдавил:

— Да я тебя, сучонок…

— Тихо! — гаркнул теперь уже Курт и продолжил, пользуясь внезапно и ненадолго наступившим безмолвием: — Финк, я все равно расскажу ему то, что ты расскажешь мне; так положено. Если это связано с расследованием, об этом узнают так или иначе все, кто имеют к нему отношение. Он — имеет. Это первое. Второе: верь этому человеку, Финк, больше, чем себе. Это — понятно?.. А теперь рассказывай. Что это такое?

— Это… — тот замялся, обменявшись с Ланцем еще одним всеуничтожающим взглядом, и, наконец, довершил: — Это тот, о ком ты говорил мне. Продажный ублюдок, из-за которого меня замели магистратские. Это он, сука, меня подставил! — повысил голос Финк, подкрепив обвинение явно не первым уже пинком под ребра своего подчиненного; Курт перехватил его за локоть, оттащив на шаг назад.

— Стой, стой, — осадил он, краем глаза пытаясь оценить состояние отбивной на полу. — Давай-ка немного спокойнее и по порядку.

— Спокойнее?! — выдавил Финк недобро и, встретясь с бывшим приятелем взглядом, с видимым усилием попытался возвести себя к сдержанности. — По порядку?.. Вот тебе по порядку. Ты сказал мне, что один из своих меня сдал; как думаешь, я после такого буду тихо сидеть и дожидаться, что он еще отмочит? Нет, Бекер, я тоже дознание проводить умею…

— Я вижу, — хмыкнул Курт, вновь кинув мимолетный взгляд на объект расследования.

— Не так это забавно, как тебе кажется!.. Словом, я стал приглядываться к своим — даже к тем, кому верил всегда, понимаешь меня? И как-то припомнил вдруг, что этот гад уж больно чудной стал в последнее время; если б не твои слова, Бекер, я б наплевал, а так — принялся за ним следить. И вот вижу однажды — он тихонько так, закоулками, уголками, чуть не ползком пробрался в большой город, на набережную, а там этак уверенно, как не в первый раз уже — прыг на одну баржу, прям с набережной, без сходен; постучался в каюту, и его впустили. Я схоронился в сторонке, а когда он вышел — взял за яйца и как следует поговорил. Это он, падла. Вот он меня и сдал этим, с баржи — и где я бываю, и что с тобой давно знаюсь, и как меня сыскать можно, понимаешь, а? Я б его на месте порешил, только подумал, что он тебе пригодится — может, ты от него узнаешь чего, о чем я не вызнал…

— И… — Курт переглянулся с притихшим Ланцем, уже предвидя ответ бывшего приятеля, — и где же ты его брал за вышеупомянутые яйца?

— Там же и брал, на месте!

— Идиот… — проронил сослуживец обреченно, опустив голову, и тот возмущенно вздернул нос.

— Бекер, я чего-то не понял!

— Чего тут непонятного, — устало откликнулся Курт, привалясь к стене плечом. — Ты полный болван, Финк. Совершенный и окончательный.

— Это мне, типа, вместо спасибы? — выговорил тот, вновь заводясь; он вздохнул.

— Это тебе факт. Ты ведь задержал его на глазах у них, кем бы они ни были; и кем они были, мы уже никогда не узнаем, ибо на их месте лично я бы взял ноги в руки.

— Все равно людей послать на эту баржу следует, — без особенного воодушевления заметил Ланц, испепеляя взглядом понурившегося Финка. — Там, конечно, уже пусто, и плевать им, что ворота на запоре, уйдут или в Кельне затеряются — несложно; но людей направить надо. Что за баржа, дознаватель недобитый?

— Обыкновенная, — уныло отозвался тот, вмиг растеряв большую часть своей уверенности. — Там… возле самого моста почти… она там такая одна, сходни вечно сняты. Крашеная, облупленная…

— Облупил бы я тебе, — буркнул Ланц, замахнувшись для подзатыльника; Финк отскочил назад. — С нами пойдешь — покажешь.

— Щас! — возмущенно отозвался тот, отступив еще на шаг и мельком обернувшись в сторону массивных входных дверей. — Я вам не вербованная шушера; чтоб я вот так по улицам шел, у всех на глазах…

— Пойдешь сам по себе, — вклинился Курт, не дав сослуживцу высказать все то, что он думает о законах уличного братства. — На набережной по-тихому подойдешь и покажешь.

— Выпусти его — и он тут же даст деру, — возразил сослуживец убежденно. — Лови его потом по всему городу.

— Не даст, — возразил он мягко. — Верно, Финк? Ты ведь не хочешь со мною повздорить.

Тот поджал губы, глядя на бывшего приятеля молча, точно на палача, и Курт кивнул:

— Он подойдет на набережной, Дитрих.

— Пойду, распоряжусь, — пожал плечами Ланц, косясь на нежданного свидетеля и непрошенного содеятеля с подозрением. — И, может, в магистрате что известно — баржа все ж таки, не осел с поклажей…

— Известно, — вслед ему покривился Курт. — Что обитают на ней какие-нибудь торговцы ложками, и имена, конечно же, будут самые что ни на есть подлинные; если вообще их кто-то припомнит… Да, поднасрал же ты, Финк, нечего сказать.

— Я вашим премудростям не выучен, — огрызнулся тот. — Увидел стукача — надавал в едало. Все просто.

— И спугнул заказчика, — докончил Курт наставительно. — Ну, теперь локти глодать поздно. Иди, в самом деле, на набережную.

— А после того мне как — уйти можно или вот с ним в соседнюю камеру?

— Соседняя занята, — вздохнул он с сожалением, опустившись перед избитым парнем на корточки, и кулаком поднял опущенную голову лицом к себе. — Эй? Говорить можешь?

Тот ответил не сразу, соскользнув взглядом с майстера инквизитора на Финка, замершего в явной готовности помочь с допросом, и, наконец, с натугой ворочая языком, вытолкнул:

— Да.

— А будешь? — уточнил Курт вкрадчиво, и тот кивнул, осторожно потянув носом, повернутым далеко на сторону.

***

— На барже пусто, — не увидев в лице начальства ни тени удивления, сообщил Курт со вздохом. — С убежденностью можно сказать одно: можно сказать, что там жили, полагаю, трое, мужчины. Если среди вещей когда-то и было что примечательное, могущее дать нам зацепку — сейчас нет ничего; обыкновенная комната. Хапуги на речных воротах их не помнят…

— Прошу прощения? — переспросил Керн ровно, и он неохотно поправился:

— Сборщики налога на торговлю в городе лицами, имеющими во владении…

— Достаточно.

— Их не помнят, — повторил Курт. — Но известно, что в городе они уж точно более месяца.

— Откуда известно?

— Месяц назад они вошли в контакт с парнем из шайки Финка, Шварцем, который в данный момент пребывает в нашей камере. Взяли, как полного олуха, на живца — его внимание привлек человек с битком набитым кошельком на виду и туповатым выражением лица приезжего зеваки-деревенщины из глубинки. Когда он свернул в тихий переулок, а Шварц попытался его облегчить, деревенщина применил «какой-то хитрый приемчик», и парень оказался на земле с ножом у шеи. Далее начинается восточная сказка. Зевака влил ему в рот какую-то гадость, а очнулся он в каюте напротив троих приветливо улыбающихся мужиков такого же простецкого вида; что, кстати сказать, подтверждает мои предположения о именно троих обитателях баржи. После чего Шварцу поведали о нем самом такие детальности, каковые не известны были и лучшим друзьям; это, как ему доброжелательно объяснили, он рассказал сам, будучи под воздействием одного из этой троицы, однако, как сказали ему тут же, подобная отмазка не пройдет в объяснениях с его приятелями из старых кварталов — те до таких умствований подниматься не станут, для них важно одно: язык у парня излишне длинен. Посему, если он не желает очутиться в разных частях упомянутых кварталов одновременно, id est[70], в виде рубленой туши, ему лучше не дергаться и «сотрудничать». Сотрудничество заключалось в том, что он должен был исподволь выспросить у Финка, в насколько приятельских отношениях он теперь пребывает со мной после того, как предоставил мне информацию во время моего прошлого расследования. Насколько я сумел понять из того, что рассказал мне Шварц, заранее тем троим было ведомо о самом факте моей некогда принадлежности к тем кругам; а уж о том, что мы с Финком вновь в некотором роде сошлись, проболтался уже он сам.

— Иными словами, правы оказались все, — хмуро констатировал Керн. — Изменники водятся и среди приближенных твоего приятеля, и у нас.

— Сдается мне, что — да, Вальтер… Итак, когда Шварц рассказал им, как обстоят дела, их следующим поручением было — сделать так, чтобы Финк в нужный им день был в трактире и пил. Парень возразил, что в трактиры большого города тот не ходит, предпочитая родные стены, а гарантированно погружаться в пьянство будет, только если подвернется хороший куш, а сие не от него зависит.

— И тогда они заслали в эту дыру свою девицу…

— Именно. Потребовав от Шварца, если вдруг какие осложнения, ее прикрыть, выгородить и вообще — не дать в обиду; но она превосходно управилась сама. А накануне во второй раз, уже с Финком, провернули представление под названием «богатый зевака», только теперь уж без «особых приемов» — шайка получила добычу, хозяин «Кревинкеля» — обильную выручку, девица — Финка, Финк — по почкам.

— Для чего эти трое убивали детей, твой Шварц, разумеется, не знает.

— Увы, — согласился Курт безрадостно; не спрося дозволения, придвинул табурет к себе и тяжело опустился на сиденье — в голове стойко водворился мерзостный гул, а разноцветные мошки перед слипающимися глазами принялись неистово и с упоением размножаться. — Не знает о цели убийств, не знает имен тех троих, не знает более ничего, кроме уже сказанного.

— Удружил твой приятель, — убито вздохнул Ланц, до сей поры хранящий молчание. — Даже начинаю жалеть о том времени, когда сотрудничать с нами не желали и Друденхаус обходили за две улицы…

Ни согласиться с сослуживцем, ни опровергнуть верность его утверждения Курту не довелось — в доски двери аккуратно, как-то даже издевательски деликатно постучали, и на дозволительный отзыв Керна в комнату медленно, неся себя, точно стяг, прошагал довольный Райзе.

— Позволишь на доклад, Вальтер? — осведомился он так вкрадчиво, что тот покривился:

— Если ты не принес новость о том, что убийцы явились с повинной — прекрати щериться и говори. Что у тебя?

— Ну, с повинной — нет, но… Словом, так. В доме одного из мясников найден вместительный мешочек с деньгами — и это не его сбережения. Монеты относительно новые, неистертые, голову ставлю — из одного источника; причем, они не хранились так, как обыкновенно сберегают отложенное на черный день или же попросту пряча от ворья: найдены в тайнике под порогом. Кроме того, их чрезмерно много — чтоб собрать такую сумму, ему пришлось бы всю выручку, не пуская ее в дело, не тратясь на пропитание или одежду, складывать в этот мешок годами, что не есть возможно. Стало быть — что? Стало быть — это плата ему за что-то от кого-то; так?.. Я времени на разговоры терять не стал — по пути в его камеру заглянул в допросную, прихватил иголку подлиннее и перед тем, как с ним говорить, первым делом всадил ему под коленку…

— Я этого не слышал, — сухо заметил Керн, и тот с готовностью закивал:

— Конечно-конечно; случается в твоем возрасте… Ну, когда запугивают подвалами да палачами — это все так, слова, а тут он сразу на собственной шкуре понял, как пойдет разговор далее, если не взяться за ум. Выложил все. Тут же. Обливался слезами и каялся.

— Короче, Густав.

— Как скажешь… Итак, некие личности совратили его сделать и продать им ключ от бойни. Ключ он сделал с копии, которую сработал его подмастерье, с тем чтобы сбывать на сторону его мясо; как оказалось, мясник о таком его увлечении знал давно, но не возмущался и смотрел сквозь пальцы, ибо, как он сказал, прежний его подмастерье наглел с количествами, а этот строго блюл меру (да и оттяпывал чаще от доли его конкурентов); допустить же, что взятый вместо нынешнего не станет воровать вовсе, он не надеялся, и избрал меньшее из зол.

— То есть, подмастерье соучастником не является, — подытожил Керн; тот кивнул:

— Перед Друденхаусом он чист; ну, а обвинение в краже ему теперь его мастер, я полагаю, уже не предъявит… Summa summarum[71]: соучастника я нашел, осталось взять главных.

— «Главных»… — повторил Курт, переглянувшись с Ланцем, и уточнил, уже зная, что услышит в ответ: — И много их?

— Трое, — подтвердил его догадку сослуживец. — Заплатили ему сразу, всю сумму, что мы нашли. Как он утверждает, ему и в голову не пришло, что эти трое связаны с убийствами; заподозрил, разумеется, что связался не с ворьем, каковое решило мяско потягивать самостоятельно — уж больно «взгляд нехороший» был у тех троих — однако, деньгу пересчитав, предпочел не задавать лишних вопросов и не показывать ненужного любопытства. Вообще — я ему верю; деловая хватка у мужика есть, однако при всем этом он довольно туповат… Вот когда мы взяли под арест бойни и всех, кто имеет к ним касательство, его и осенило, однако откровенничать с нами он не спешил по понятным причинам…

— Я дозволял? — оборвав подчиненного на полуслове, насупился вдруг Керн, и Курт обернулся на своего подопечного, без стука вошедшего и потихоньку прикрывшего дверь за собою; тот пожал плечами:

— Нет, — и, отойдя к стене, остановился, привалясь к ней спиной.

— Служба с Гессе тебе не на пользу, — заметил Керн сухо, одарив упомянутого испепеляющим взглядом, однако продолжать тему не стал, вновь обратясь к Райзе: — И где искать тех троих — он сказал?

— Сказал, — кивнул тот. — Однажды он невзначай увидел одного из тех, кто говорил с ним, на набережной. Любопытства ради остановился, следя за тем, куда тот пойдет, и…

— На баржу, — вклинился Курт, и сослуживец умолк, глядя на него растерянно и с настороженностью.

— Откуда известно? — уточнил Райзе; он кисло усмехнулся.

— Я тут тоже нашел, с кем побеседовать. Только советую умерить радость, Густав: баржа пуста, и где эти трое теперь — Господу одному ведомо.

— Гадство, — с чувством прошипел тот. — Вот непруха… И что теперь? Где концы искать?

— Сдается мне — в шкафу Мозеров, — откликнулся Керн угрюмо. — Из того, что мне наплел наш эксперт, я делаю именно это заключение. Так, Гессе?

— Не совсем, Вальтер; я сейчас все объясню в подробностях, и, надеюсь, на сей раз вы прислушаетесь к моим выводам… Primo. Упомянутый вами эксперт подтвердил то, о чем говорили улики: Мозер-младший не покидал дома — по крайней мере, в общеупотребительном смысле. Его комната насыщена следами некоего потустороннего явления с участием некой личности потустороннего характера, а обыкновенные вещественные улики говорят о том, что у порожка шкафа происходила борьба. Secundo. Вода проходит объединяющей все вышеперечисленное линией: мокрый след у шкафа, речная вода в кувшине, а также тот effectus, каковой вода эта оказала на эксперта одним лишь на нее взглядом. Tertio. По пути в Друденхаус я переговорил с приятелем… с уверенностью говорю — покойного… Мозера; мальчишка на посылках в лавке его отца. Тот описывает события, происходящие в его доме по ночам, в точности совпадающие с тем, что мне довелось слышать от Штефана — голоса, приоткрывающаяся дверца, а главное — главное это звуки флейты.

— В монастырь, — тихо произнес Керн. — В монастырь, растить морковку и замаливать грех непослушания. Сказали же старому дураку — «способствовать расследованиям»… Твой миг торжества, Гессе. Можешь с чистой совестью назвать меня остолопом. Не оскорблюсь.

— Не желаю испытывать судьбу, — возразил Курт. — Хотя, конечно, велико искушение быть одним из немногих, обругавших остолопом обер-инквизитора и оставшихся в живых… Бросьте, Вальтер, вас можно понять: все это звучало и впрямь бредово.

— Милосердие победителя, — скривился тот болезненно. — Хуже только серпом по яйцам… Продолжай.

— И последнее, — кивнул он. — Штефан Мозер исчез на следующую ночь после третьего (как мы подозревали, и, похоже, не напрасно — последнего) жертвоприношения. Conclusio[72]. Полагаю, всего этого довольно, дабы признать: «чудище в шкафу», в подвале или за любой иной какой дверью, пугающее кельнских детей, и таинственные личности, призывающие неведомое существо с помощью флейты и принесенных в жертву детей же — связаны. Принимается?

— Сдаюсь, — вяло вскинул руки Керн. — А судя по твоей нетерпеливой физиономии и по тому, как топчется на месте Хоффмайер, словно у него пчела в заднице — вы с ним уже сделали какие-то выводы относительно того, что происходит. Давай, Гессе, добивай лежачего. Я слушаю.

— Как скажете, — вздохнул Курт сострадающе, — коли уж вы так настроены — добавлю последний пинок под дых. Я наводил справки у местных — в Кельне ничего похожего нет, никаких легенд, преданий или даже вымыслов, похожих на наш случай, не имеется. Вы облажались, Вальтер, еще в одном — когда не пожелали выслушать историю Бруно о местной легенде его родного города.

— Байка о змеелове?

— Крысолове. Вкратце история эта такова: запруженный крысами Хамельн некто освободил с помощью флейты — ее игра приманивала крыс, лишая воли и принуждая делать то, что требовалось ее обладателю, а именно — войти в воду местной речки и там благополучно утопнуть. Когда местные не пожелали оплатить его труды, он провернул тот же фокус с детьми горожан — они точно так же ушли за ним, ведомые звуками его флейты.

— И были утоплены? — чуть слышно уточнил Ланц; Курт на миг обернулся к нему, пожав плечами:

— Это одна из версий той истории; сдается мне — самая логичная. Предлагаю всерьез воспринять следующую цепь понятий: дети — флейта — речная вода…

— А насколько всерьез можно принимать саму эту историю? Хоффмайер?

— Ну, — пожал плечами подопечный, — если не соврать…

— Уж сделай милость, — покривился Керн. — Вранья по долгу службы не сношу.

— Я не знаю, майстер Керн. Меня этим Крысоловом пугали в детстве, о нем в городе говорили; есть на отшибе взгорок — болтали, что когда-то там стоял его дом, и после этой выходки с детьми горожане его сожгли, но при этом же говорят, что Крысолов родом не из Хамельна, что — пришлый, и никакого дома, соответственно, у него там быть не могло… Я не знаю, — повторил он. — Лет примерно сто назад жителей и впрямь поуменьшилось, стариков было полно, молодых — почти не осталось, в Хамельне и теперь народу не ахти как и много, но я бы не стал почитать это доказательством. За правдивость не поручусь, если вы это хотели услышать.

— Кроме того, абориген, — вклинился Ланц осторожно, — мы — в Кельне; что твой Крысолов здесь забыл?

— Его призвали, — убежденно откликнулся Курт. — Для того и ритуалы с использованием флейты. И — двери; в обоих известных нам случаях оно (или он, если я прав) возникало за дверью. Дверь подпола, шкафа — неважно. Дверь. Проход. Porta.

— Приемлемо, — отметил Ланц, — однако же, если так, то — почему не топили жертвы? Почему — нож?

— Скорее всего, Дитрих, жертвы были принесены не ему самому; сомневаюсь, что в мире потусторонних сущностей он поднялся столь уж высоко. Вернее, что предназначались они его покровителю, дабы задобрить и позволить выпустить его в наш мир; флейта — быть может, опознавательный знак, чтобы не ошибся, кого именно. Или флейта — артефакт самого этого покровителя. Ну, или оформление для настроя жрецов, как пение клира на мессе.

— Но-но, — привычно одернул Керн. — Принять к рассмотрению еретические теории я еще могу, но в аналогиях, Гессе, полегче… Итак, по твоему мнению, в Кельне действует хамельнский дудочник, призванный — кем и для чего?

— Не спрашивайте, Вальтер, не скажу. Это нам предстоит выяснить.

— Каким образом?

— Идти к истокам. В буквальном смысле.

— То есть, отправляться в Хамельн?.. Допустим, я приму твою версию; все впрямь весьма похоже на правду, и основной нестыковкой является тот факт, что в нашем городе отчего-то проявилось проклятие города другого, однако я готов списать это на factor hominis[73]. Но что ты намерен делать, когда прибудешь на место?

— Понятия не имею, — передернул плечами Курт. — Выясню меру правдоподобности всей этой истории, детальности, если существенная доля правды все же отыщется…

— И с каждым словом все неуверенней, — заметил Керн угрюмо; он вздохнул.

— Не стану отрицать. Что делать далее — я не совсем себе представляю; найти могилу, in optimo[74]… выкопать… «посыпать солью и сжечь»… Если я окажусь прав, моим действиям, скорее всего, попытаются воспрепятствовать, и я не знаю, какими методами; словом, Вальтер, отпустите со мной кого-нибудь из старших. Не хочу снова напортачить.

— Гессе, — укоризненно протянул Керн, — и это я слышу от следователя второго ранга?

— Может, напрасно повысили так скоро…

— Дело фон Шёнборн ты провел не просто отлично — блестяще. Что тебя все еще смущает?

— Еще одна цепочка понятий, Вальтер. Отдаленный маленький городок — я один — дело провалено; в общем, все умерли. Я не стану разыгрывать скромность; да, возможно, я могу увидеть то, чего не увидит кто другой, однако кое в чем мне может просто недостать опыта, а помимо того — понадобиться обыкновенная поддержка силой. А ведь люди, которые за этим стоят, наверняка ребята серьезные; ключи ключами, однако, чтобы пробраться мимо сторожевых собак и сторожей, пусть и полусонных, внутрь бойни, да еще протащить с собою жертву — на это нужны особые умения, обычные людские ли, сверхъестественные ли… Как знать, что еще они могут. Соучастник найден, обыски закончены, сейчас не требуются все; дайте мне кого-нибудь.

— Я могу отлучиться из Кельна, — предложил Ланц из своего угла. — Густава отпускать нельзя — на нем агентура, а она сейчас необходима, дабы хоть как-то держать в узде горожан; с другим они станут работать, лишь если его внезапно упокоят.

— Ну, пусть так, — отмахнулся Керн. — Concedo[75].

— Id est[76], на поездку в Хамельн вы благословение даете? — уточнил Курт; тот вздохнул:

— Оно вам понадобится, если все, что ты высказал, имеет хоть какое-то касательство к правде… Да, езжайте. Возьмете с собою четверку голубей и Хоффмайера.

— Вальтер, помилуйте! Он в седле держится, как коза на поганом ведре!

— Спасибо, — покривился Бруно.

— Извини, но это правда. Что мы будем делать с тобой, если ты снова сверзишься наземь, да еще и, чего доброго, что-нибудь себе сломаешь?

— Тогда — я упал нарочно.

— Это не обсуждается, — оборвал обоих Керн. — Хоффмайер — местный, и это оправдывает любую задержку. Сколько это займет?

— На курьерских… — Бруно умолк на мгновение, задумавшись, и нерешительно предположил: — Часов десять, быть может, если не останавливаться.

— За десять часов ты сделаешь десять привалов по часу.

— Довольно, Гессе, — покривился Керн. — Все же, ты прав в одном — путь займет гораздо более десяти часов; учитывая, что Хоффмайеру придется припоминать дорогу, добавьте еще часа два, да и вы — не курьеры, сбавьте скорость и прибавьте время на отдых — еще те же два часа; а принимая во внимание тот факт, что дороги, к сожалению, прямо не лежат…

— А учитывая его умения наездника — на путь мы потратим весь день и еще кусок ночи. Да уж сутки, и не будем мелочиться. Вальтер, к чему он там…

— Я сказал — не обсуждается, Гессе, — чуть повысил голос Керн, и он вскинул руки, всем своим видом выражая глубочайшее смирение. — И последнее: ты покинешь Кельн только после трех часов сна. Это — не обсуждается тоже.

— Вальтер!.. — начал Курт возмущенно; тот нахмурился, пристукнув кулаком по столу:

— Всё! Ты и без того в последнее время обращаешь внимания на мои приказы не более, чем на зудение комара.

— И не напрасно, как показал последний случай… — чуть слышно пробурчал Курт.

— Это не дает тебе права самовольничать в том, что касается здравого смысла. Когда ты спал в последний раз?

— Не помню, — откликнулся он раздраженно; Керн наставительно поднял палец:

— Вот. Одно это уже противоестественно. Это во-первых. Во-вторых, если вы отправитесь немедленно, в Хамельне вы и впрямь будете лишь к середине ночи; сомневаюсь, что это самое благоприятное время для поиска следов события, сотворившегося незнамо когда и где. Если же ночью отправиться в путь, на место прибудете засветло, что, сдается мне, гораздо удобнее. В-третьих, ваш отъезд не привлечет излишнего внимания горожан, и без того обеспокоенных в последние часы. В-четвертых, Гессе, ты сам упомянул о том, что — никто не знает, с чем тебе доведется повстречаться, что может грозить вам всем, если твоя версия окажется истинной; полусонный, валящийся с ног инквизитор против самого захудалого малефика… Опыт показал, что полусонный инквизитор даже при встрече со студентом-недоучкой — с ног валится в смысле буквальном. Это попросту вредно для дела, а делу гадить я тебе не позволю; ясна моя мысль?

— Но время…

— Терпит время, — оборвал Керн строго. — И это — также любые промедления извиняет.

— Собственно, академист в некотором роде прав, — нерешительно вмешался Райзе, несколько приунывший и растерявший значительную часть своего воодушевления. — Солдат бюргермайстер и впрямь запугал, уж не знаю чем, и они держатся непреклонно, однако горожане все настойчивей, и я не исключаю вероятности…

— Мятежа, — докончил Бруно, когда тот замялся. — Со всеми прилагающимися к тому атрибутами — палками, камнями и факелами. Особенно факелами. Все бунтовщики отчего-то питают к этим штукам особенную слабость. Наверное, они греют им душу. Если не пошевеливаться, добрые горожане, в конце концов, согреют Друденхаус.

— Уж больно ты весел, как я погляжу, — осадил его Керн, нахмурясь, и обернулся к Райзе: — И что ты предлагаешь, Густав? Отправлять его за пол-Германии после трех суток бодрствования? Если кто и свалится с седла по дороге, так это он.

— Нет, к чему же так изводить парня; попросту надо сдать горожанам жертву для утоления их жажды возмездия — это поможет протянуть время, а возможно, как знать, и угомонить их вовсе. Мясник более не нужен; он рассказал все, что мог, и толку от него теперь никакого. Завтра же на помост его, и люди успокоятся враз.

— А не излишне будет подозрительно? — усомнился Курт. — Когда это Друденхаус столь скоро учинял казнь? Обыкновенно мы тянем днями, а то и неделями, и чем серьезнее обвинение, тем дольше дознание.

— Если сейчас дать отмашку агентам, — широко улыбнулся Райзе, — и они распустят слух о том, что виновник найден — к рассвету горожане сами потребуют немедленной расправы над живодером; погреются у костра и спокойно разойдутся по домам.

— Никаких костров, — возразил Курт со вздохом. — Если рассматривать этот вариант, мясника следует отдать для исполнения светским; в то, что их сосед, которого они знают всю свою жизнь и изучили вдоль и поперек, оказался вдруг малефиком, горожане ни за что не поверят и заподозрят неладное.

— Быть может, дабы неладное не заподозрили, стоит выдать твоего приятеля Шварца? — предположил Ланц; он поморщился.

— Не стоит; тогда вполне резонно учинят погром в старых кварталах, ибо «все они одним миром мазаны», «вот где обретаются живодеры», «давно они всем кровь портят, душегубцы и тати» и прочее. Городские волнения, Дитрих — они нам нужны?.. Нельзя. Если впрямь кого отдавать — то мясника и, как я уже сказал, светским. Пойдет как изувер, попросту, по обвинению в убийствах. Кроме того, это не создаст у горожан неверного мнения о том, что на Друденхаус можно надавить и в будущем.

— Ну, hac abierit[77], — подытожил Керн решительно. — Стало быть, вот что. Дитрих, Гессе, Хоффмайер; в путь отправитесь ночью. Пока — отдыхать. Всем. Густав? Поднимай агентуру; пускай разнесут слухи о мяснике. Вопросы есть?.. Вопросов нет. Все свободны. И… Гессе, — окликнул тот, когда Курт с тяжким вздохом повернулся к двери, — останься. Еще на минуту.

— За что костерить будете? — спросил он обреченно, когда дверь позади него закрылась; Керн удивленно округлил глаза:

— С чего такое взял?

— Всех выставили, меня оставили… Видно, крыть намерены всерьез. Что я еще сделал не так?

— На сей раз ничего, — успокоил тот. — Всего лишь просьба. Еще одна причина, по которой я не хочу отпускать тебя сию секунду: навести бюргермайстера. Не спросишь, для чего, и почему именно ты?

— Нет, — с невеселой усмешкой качнул головой Курт. — Ему, само собою, придется все разъяснить; он ведь тоже не слабоумный, поймет, что мы выдаем не истинного виновника, а он таким не удовольствуется. Бюргермайстеру надобен подлинный убийца. Лично. И — я ему это обещал.

— В детали не вдавайся, — предупредил Керн кисло. — Я и сам еще не до конца верю в то, что всерьез решился бросить основные силы на проверку такой версии. Наверное, это первые признаки старческого слабоумия — впадаю в детство и снова начинаю верить в сказки.

— «Снова»? — переспросил он с усталой улыбкой. — Не могу себе вообразить маленького Вальтера, боящегося чудовища в темном углу.

— Под кроватью, — исправил Керн мрачно. — И я не боялся — попросту утром зачерпнул святой воды в церкви и щедро плеснул под кровать.

— А что факел не бросили?

— Ну, довольно, Гессе, — посерьезнел тот, махнув рукой в сторону двери. — К делу. Посети бюргермайстера и — отдыхать, у тебя впереди в любом случае, как бы все ни повернулось, тяжелый день.

Глава 15

На сей раз Керн оказался прав — день выдался и впрямь нелегкий.

День начался около четырех часов пополуночи, когда несильный, но настойчивый внутренний толчок вынудил Курта открыть глаза и с невероятным усилием выкарабкаться из глубокой, тяжелой дремоты, более походящей на забытье, нежели на нормальный здоровый сон. В комнате было темно, за окнами царила тишина; никто не вошел, чтобы его разбудить, однако он точно знал, что проспал отведенное ему для того время — внутренний часовой на этот счет мог ошибиться не более чем на минуты.

Короткий сон не освежил ни тела, ни разума, оставив после себя ощущение разбитости и подавленности; на осеннем воздухе улиц ночного города, зябком и сыром, Курт тотчас покрылся гусиной кожей, а когда в сопровождении Ланца и Бруно, таких же хмуро молчаливых и полуживых, как и он сам, выехал за ворота, на открытой всем ветрам дороге промерз совершенно, казалось, до костей. Некоторое время все, не сговариваясь, двигались шагом, и даже курьерские жеребцы выглядели апатичными и какими-то помятыми; наконец, спустя полчаса понурого движения по старой каменной стезе, Ланц встряхнул головой, сгоняя сон, и ободряюще улыбнулся: «Ну, juventus[78], кто за мной?». Ответа сослуживец дожидаться не стал и, от души подстегнув жеребца, умчался вперед, тотчас скрывшись из глаз в предутренней темноте.

Встречный ветер, в галопе ударивший по лицу наотмашь, поначалу сделал жизнь и вовсе невыносимой, а забирающийся под одежду туман, пришедший с Райна, окончательно уверил майстера инквизитора в существовании врага рода человеческого, каковой беспрестанно пакостит жизнь добрым христианам. Спустя полчаса скачки Курт, наконец, согрелся, еще через два часа взмокла спина, прилип к шее воротник, и выступивший от напряжения пот не заливал глаза лишь потому, что его тотчас же высушивал бьющий навстречу воздух, а когда небо исподволь, неохотно начало светлеть, он от души посочувствовал тем, чья служба проходит в седле, всегда в пути, невзирая ни на холод, ни на дождь, ни на ураган или град; надо полагать, если внезапно спустится с небес Мессия во втором своем пришествии, а Конгрегации потребуется передать послание одному из служителей в другом конце Германии, какой-нибудь курьер все так же, как и всегда, отправится в путь сквозь облака саранчи, пересекая окровавевшие реки, топча копытами коня обломки рухнувшей наземь небесной тверди. Себя самого Курт никак не мог вообразить проводящим свою жизнь вот так, когда приходится срываться с места по первому требованию, когда в галопе три часа, шесть, десять, быть может, сутки, после чего короткий сон или вовсе лишь минутный отдых, а потом — в обратный путь или по новому адресу… В курьеры отбирали тщательно, столь же вдумчиво, как и тех, кому предстояло заниматься следовательским или врачебным трудом — брали тех, кто обладал отменной памятью, бычьей выносливостью и способностью к некоей своеобразной математике, когда обладатель такового умения мог рассчитать кратчайший путь до города, где никогда не был, имея ориентирами два или три известных ему пункта на карте, выбрать дорогу, руководствуясь одному ему понятными расчетами или, быть может, каким-то внутренним видением. Теперь же Курт понял, что для службы курьера необходимо владеть и неким особенным взглядом на бытие вообще; даже тому, для кого нет желаемее в жизни удовольствия, чем гнать коня вперед, в ветер, ощущая наслаждение скоростью, спустя месяц, год, три года должны же надоесть и безлюдье, и постоянное безмолвие, и однообразность этой службы, прямо сказать, не самой увлекательной из имеющихся в Конгрегации. Какой рычажок следует повернуть в мозгу, дабы не отупеть от подобной жизни к концу непременного десятилетия, что бывший макарит обязан отработать прежде, нежели позволено ему будет оставить службу — этого он вообразить попросту не мог.

Возможно, пришло в голову к концу четвертого часа, рычаг этот поворачивается, когда начинают ныть ноги, руки в локтях готовы вот-вот переломиться, поясницу простреливает боль при каждом ударе копыта о землю, а держащие поводья пальцы перестают ощущаться, и тогда ни о чем, кроме хоть краткого отдыха, думать уже не получается. Вот так же, в спешности, Курту приходилось отправляться в путь лишь однажды, однако дорога в оба конца в тот раз заняла не более полусуток, даже и с частыми передышками, и скорость была иной, а все мысли — лишь о том, чтобы вынесли кони, в те поры не курьерские и стойкостью не отличавшиеся. Теперь же взятые из конюшен Друденхауса скакуны шли легко, ровно, словно скользящая по ветру парусная лодка, и отдыха пока, кажется, не требовали. Не жаловался, вопреки его пророчествам, и Бруно, даже Ланц, на чьи далеко не юношеские суставы оставалась последняя надежда, признаков усталости не выказывал, и попросить остановки самому после столь желчных выпадов в сторону подопечного было бы по меньшей мере позорно, посему, когда старший сослуживец все же придержал шаг коня, взмахом руки показав остановку, Курт мысленно вознес искреннее благодарственное моление Самому Высокому Начальству. С седла он спустился, стараясь держаться прямо и полагая немалые силы на то, чтобы не кривиться при каждом шаге. Керн оказался прав во всем: курьерские скакуны требовали от седоков иного напряжения сил, нежели неспешные лошадки для верховых прогулок или даже привычные к стычкам ратные кони, и воспользоваться их неоспоримым преимуществом перед собратьями еще надо было суметь.

Подопечный, не пытаясь притворяться, морщился, хватался за поясницу, дул на ладони, не привычные к поводьям и уже пересеченные двумя красными полосами натертой кожи, однако вслух не жаловался и о следующей передышке, случившейся еще через два часа, не просил. Ланц косился на обоих, пряча усмешку и сетуя на возраст, погоду, неудобные седла и еще Бог знает на что; за то, что он избавлял Бруно от риска свалиться и впрямь с седла от усталости, а младшего сослуживца — от необходимости сознаваться в своей слабости первым, Курт был ему безмерно благодарен.

Прав оказался и он сам, предположив, что на дорогу до Хамельна придется положить сутки целиком — ближе к концу пути остановки стали чаще и дольше, начали уставать уже и кони; когда до города оставалось всего ничего, спустился вечер, еще более холодный, чем весь этот стылый день, и Ланц уже безо всякого притворства болезненно скривился, решительно остановившись и заявив, что до утра не сдвинется с места, даже если земля под их ногами вздумает вдруг разверзнуться. Курт не возражал, на сей раз не пытаясь скрывать усталость; кроме того, трехчасовой сон перед дорогой явно был недостаточным отдыхом, и организм настойчиво требовал к себе должного внимания.

Бруно уснул сразу же после скорого ужина, едва лишь закрыв глаза; Курт же еще долго ворочался, невзирая на смертельную усталость, косясь на невысокий костер, у которого сидел несущий первое дежурство Ланц. Наконец, тихо ругнувшись, он поднялся, перебравшись на пять шагов в сторону от языков пламени, и улегся там, зябко дрожа и на чем свет стоит кроя себя за глупые, явно не имеющие основы страхи, не позволяющие ему спокойно закрыть глаза поблизости от открытого огня. Ко времени, когда настала его очередь заступить на смену, он промерз, как труп на леднике, и первые четверть часа своего бодрствования посвятил прыжкам, приседаниям и прочим ужимкам, призванным разогнать кровь в его продрогшем и, казалось, окаменевшем теле. Еще полчаса Курт провел, прохаживаясь вокруг все более затухающего костра, и когда угольки стали покрываться белесым, словно иней, пеплом, растолкал подопечного, пряча глаза и мысленно продолжая осыпать себя нелестными эпитетами. Бруно, вопреки его опасениям, не стал ворчать и огрызаться, без возражений поднявшись и подбросив на затухающий костер хвороста, однако от его взгляда, полного откровенной жалости, стало тоскливо и мерзко. Возможно, именно потому, когда подошел час его очереди, Курт не стал будить подопечного, досидев и его смену до утра. Утро он встретил злым и оледеневшим, как потерявшийся в Альпах путник, и в галоп сорвался с готовностью, пытаясь согреться хотя бы так, в движении. Холодная октябрьская ночь не прошла даром и для его спутников — Ланц откровенно скрипел суставами, Бруно стонал, жалуясь на оледеневшие пальцы, и все два часа, каковые прошли в пути до предместий Хамельна, Курту все более казалось, что он продолжает путь в компании выходцев дома призрения для престарелых ветеранов еще первого в истории крестового похода.

Когда подопечный сообщил — «Везер», — повысив голос, чтобы перекрыть лошадиный топот, все трое, не сговариваясь, придержали шаг курьерских, озирая склоны, поросшие кустарником и низко склоненными над водою деревцами; Курт был убежден, что каждый из них в эту минуту думает об одном — видели ли берега этой речки человека с флейтой, по чьему мановению волны приняли принесенные им жертвы, а если так — то не ступают ли сейчас конские копыта по уже не видимым следам хамельнских детей…

— Говорят, они вышли здесь, — продолжил Бруно, когда распахнутая пасть восточных ворот осталась за спиною.

— Логично, — пожал плечами Ланц, с интересом разглядывая узкие и в сравнении с кельнскими словно какие-то застиранные, точно грязный фартук, улицы. — Если б я сочинял такую историю, я бы также упомянул именно восточные ворота — от них всего ближе к реке.

— Равно как и, будь ты Крысоловом, — возразил Курт, — ты вправду вышел бы через них же по той же причине.

— Я ничего не утверждаю, — примирительно откликнулся сослуживец. — Если тебя это ободрит, я лично более склоняюсь к твоей версии, хоть и звучит она столь сумасбродно и несуразно.

— Я вполне отдаю себе отчет, Дитрих, что именно правдивость этого предания мы и должны проверить; я не отношусь к тем, кто цепляется за свою версию любой ценою до конца и видит в ее крушении свой Конец Света. Я вполне готов узнать, что неправ. Хотя, — докончил Курт мрачно, — об одном я точно пожалею: о том, что понапрасну растратил время, деньги и силы Друденхауса на ложный след.

— Вот и займитесь проверкой поскорее, дабы не терять времени, — нарочито дружелюбно улыбнулся Ланц. — Первым делом в нашем положении мы поступаем как?.. Верно, говорим с местными. Так, Хоффмайер?

— А что сразу Хоффмайер? — насупился тот; Ланц улыбнулся еще шире.

— А абориген нынче ты. По какой-то, мне неясной, таинственной причине никем не было упомянуто о том факте, что — парень, ведь это твой город, и здесь твой дом. Он ведь не сгорел и за пределы стен не убежал, и семейство свое перед уходом из дому ты не порешил; я прав?.. Вот и следует пойти к местным, перед которыми не придется подолгу объясняться и которые уже известны; тем более, насколько я понял, это те самые местные, от коих сия легенда и была услышана тобою впервые. Куда как хорошие свидетели.

— А ведь… — начал Курт, и подопечный резко дернул поводья, остановившись.

— Нет, — решительно заявил он, упрямо мотнув головой. — Туда я ни ногой.

— Да брось ты это, — вкрадчиво произнес Ланц. — Побывать в родном городе и не навестить родню — ну, это верх непочтения. Не будь ребенком, Хоффмайер. Помимо вполне полагающегося к случаю желания посетить родные стены…

— Нет у меня такого желания.

— Быть того не может, — оборвал его Курт убежденно. — Дитрих ведь прав — для чего разносить слухи по всему городу, бегая в поисках тех, кому легенда эта известна, если вот они, люди, знающие то, что нам необходимо? Ну, а к прочему, не верю, что за все эти годы у тебя ни разу не возникало желания заглянуть домой хоть бы и на минуту…

— И что я там скажу? — почти просительно возразил Бруно. — «Привет, папа, я шесть лет назад ушел из дому, а вот теперь явился — хочу поболтать о Крысолове»; да в лучшем случае я обрету в ответ нечто нецензурное. Кроме того, я понятия не имею, что именно я должен узнать.

— Вот для того с тобою и пойдет Гессе — дабы направить разговор в нужную сторону и задать те вопросы, что нас интересуют, если вдруг ты начнешь спрашивать не о том. А ты повидаешь семью; в самом деле — шесть лет носа не казал, это уж неприлично попросту.

— Не особенно-то я был хозяином своему носу, — тихо буркнул помощник. — И по сю пору не хозяин.

— Ну, а коли так, — оборвал его Курт, — то считай это приказом. Бруно Хоффмайер, ты обязан предоставить следствию известных тебе свидетелей. Это — понятно?

— Пошел ты, — отозвался подопечный тихо, и он удовлетворенно кивнул:

— Стало быть, понятно… Дитрих, а ты в это время где будешь, дозволь узнать?

— Ну, — укоризненно протянул Ланц, — уж не намерен же ты притащить в его лачугу и меня тоже? Это уж в самом деле будет нечто непотребное… Я пока найду какой-нибудь трактирчик, где смогу примостить мои старые кости на скамеечку, и заморю червячка.

— Мы замучили этого самого червя два часа назад.

— Сухой сыр вприкуску с черствым хлебом?

— Я полагал, Густав остался в Кельне, — с усмешкой заметил Курт. — Надо будет, как возвратимся, испытать его на способность переселяться в чужое тело.

— Господа из Друденхауса, — все так же тихо заметил Бруно, — вообще отличаются наклонностью к тому, что добродетелями инквизитора как-то язык не поворачивается назвать…

— Попоститься в свое удовольствие — это славно, — перебил Ланц. — Однако ж вот что я тебе расскажу, Хоффмайер. Жил один монах — строгий в подвигах и вообще образец для подражания; однажды задумал этот монах отучиться от пищи вовсе, дабы требования грешного тела не были помехой возвышению духа. Отучался он долго и даже почти успешно, и даже почти уж было отвык, и отвык бы совершенно — если б только не помер. Наверняка в самом возвышенном состоянии духа… Довольно препирательств, малышня. Мой организм требует насыщения, а ваша молодая натура обязана жаждать действия; вот и действуйте, — подытожил Ланц, разворачивая коня, и, не дав никому возразить, устремился по улице, напоследок бросив с явной издевкой в голосе: — Успехов.

— Чтоб ты подавился, — чуть слышно пробормотал Бруно ему вслед, и Курт, перегнувшись с седла, залепил ему подзатыльник.

— Полегче, — пояснил он в ответ на возмущенный взгляд. — И давай-ка к делу; если говорить без шуток, время и впрямь уходит — только подумай, что произошло в Кельне за сутки нашего отсутствия.

— Повешение мясника, — отозвался Бруно без промедления. — Или четвертование? за такие-то дела…

— Для начала Густав подкоротит ему язык — дабы в последний момент не надумал крикнуть что-нибудь ненужное с помоста; Господи, Бруно, ты и здесь начнешь возмущаться? Даже когда человек виновен…

— … в тупости, — докончил подопечный, и Курт покривился:

— А не надо нарушать закон. Надо честно исполнять свои обязанности, тогда не доведется внезапно узнать, что ты виновен в убийствах, пусть и соучастием по недоумствию. А теперь — брось мне зубы заговаривать; где твоя берлога?.. Ты учти, — предупредил он, не услышав ответа, — я ведь сейчас буду спрашивать дорогу у прохожих; городок это, я смотрю, крохотный, убежден, что все всех знают, и рано или поздно…

— Налево, — буркнул подопечный, не дожидаясь окончания, и тронулся с места первым. — Только и ты учти, — продолжил он спустя минуту, — что сейчас мы можем никого не застать; утро, и все, кому не дают жалованья за вытягивание жил, на работе.

— Уж те, кому дают, на службе круглосуточно, тебе ли не знать, — заметил Курт с улыбкой. — Но мне не за это платят, хочу уточнить.

— Хорошо; за жалованье ты тянешь нервы. А жилы — бесплатно, по зову души.

— А еще люблю перечитать на досуге «Молот…» в старой редакции, — добавил Курт благодушно, понимая, что подопечный опасается навязанного ему визита и того, что может увидеть и услышать в давно покинутом им родном семействе, а посему злится на него и весь мир вокруг в его лице. — Очередной приступ желчности? Переход в острую фазу хронического человеколюбия? Или где-то здесь неподалеку монастырь, который ты себе уже присмотрел?

— Направо, — коротко отозвался Бруно, сворачивая, и разговор затих — по улочке, в чью узкую кишку с трудом втиснулись курьерские, можно было двигаться лишь гуськом, подбирая ноги, чтобы не задевать редких прохожих, косящихся на двух чужаков на явно недешевых конях и при оружии.

Бруно остановился спустя четыре поворота перед дверью приземистого, точно деревенский, домика, глядя на старую, темную, забрызганную грязью у порожка створку, словно за нею его ожидала свора адских псов, готовых порвать в клочья тело и унести душу в преисподнюю. Прождав с полминуты, Курт демонстративно вздохнул, спрыгнув наземь, и, наскоро прикрутив поводья к подпирающему дождевой скат столбику, решительно шагнул к двери; подопечный тут же рванулся, поспешно соскочив с седла, и протиснулся вперед.

— Не лезь, — осадил Бруно резко, отпихнув его локтем в сторону, и, взявшись ладонью за деревянную потертую ручку, снова надолго замер, не решаясь открыть.

— Bums! — тихо цыкнул Курт, склонившись к самому уху; подопечный дернулся, подпрыгнув, и от толчка его руки дверь приоткрылась. — Гляди-ка, незаперто, — буднично заметил он, подтолкнув помощника в спину, и тот, распахнув створку лбом, почти вбежал внутрь. — Преимущество маленьких городков. Нараспашку двери и души. Как это умиляет…

— Всё, как у всех, — тихо возразил Бруно, оставшись стоять в шаге от порога, мельком наделив своего мучителя недобрым взглядом. — Попросту кто-то есть дома.

— Правда? — уточнил Курт нарочито обрадованно и тщательно огляделся, отмечая и скрупулезно скрываемую бедность жилища, и отсутствие первейшего признака достатка — лишней мебели. — И где же этот кто-то, интересно… Добрый день, хозяева! — повысил голос Курт, и подопечный рывком обернулся к нему, глядя теперь уже почти свирепо. — Что? Не намеревался же ты стоять тут до вечера?

— Кто здесь…

Вопрос оборвался на полуслове, и он обернулся, рассматривая хозяйку жилища — длинную и тощую, словно высушенная рыбешка, с такими же напуганными глазами, и особенного сходства между этой воблой и Бруно заметно не было. Судя по лицу подопечного, видом сего продукта рыболовства он был удивлен не меньше, и теперь растерянно подбирал слова, чтобы объяснить свое вторжение; та, однако, не стала дожидаться истолкования происходящего и, попятившись, сдавленно крикнула в пространство:

— Барбара!

— Что-то не по плану? — уточнил Курт, и тот зло шикнул, не разжимая губ:

— Да всё.

Выглянувшая на зов женщина, также имевшая со стоявшим рядом человеком мало общего, оказалась полной противоположностью первой — пухлой, низкорослой и более похожей на бритую полевую мышь, лишь только с человеческим лицом, довольно миловидным, но недовольно омраченным.

— Вам кто позволил… — начала она, так же замерев на недоговоренных словах, и вдруг, оглушительно взвизгнув, бросилась вперед, отпихнув свою ошалевшую товарку с пути. — Бруно!

Курт поморщился, когда визг повторился, отдавшись в голове противным звоном, и отступил на шаг назад, едва не упершись спиною в дверь. Подопечный, похожий на каменного языческого истукана, стоял, пошатываясь под тяжестью повисшего на его шее существа, в явном восторге от нежданной встречи подергивающего в воздухе ногами в стоптанных башмачках.

— Подлец! — всхлипнуло существо, и не думая отлепиться от полузадушенного гостя. — Мерзкий, противный, гадкий мальчишка! Столько лет… Я убить тебя готова!

— Здравствуй, Барбара… — тупо проронил Бруно, и та, спрыгнув на пол, воззрилась на блудного брата со злостью.

— «Здравствуй, Барбара»?! Это все, что тебе пришло в голову сказать?! Шесть лет где-то шатался, и теперь — «здравствуй, Барбара»?!. — злость улетучилась тут же, и она отступила еще на шаг назад, глядя теперь почти с материнской нежностью. — Господи, подрос-то как — прям мужчина… — Барбара внезапно отшатнулась еще дальше, лишь сейчас заметив Курта у двери, окинув быстрым взглядом; он изобразил улыбку, и хозяйка настороженно нахмурилась. — А это кто?

— Долго рассказывать… — пробормотал Бруно невнятно. — Столько всего за это время произошло…

— Да в самом деле? — вновь с прежней строгостью оборвала та и, обернувшись к замершей на месте вобле, замахала руками. — Все в порядке, это мой младший брат, тот самый.

— Тогда я пойду, — попросила та по-прежнему испуганно и, не дождавшись ответа, исчезла за дверью; подопечный нахмурился, кивнув ей вслед:

— Чья?

— Карла.

— Судя по ее счастливому виду, женился он давненько, и у нее было время оценить, какой хороший выбор она сделала.

— Как заговорил, — фыркнула та и отошла в сторону, вновь заулыбавшись и косясь на Курта настороженно. — Что ж я это… На пороге не стойте, зайдите, сядьте; рассказывай скорей, что и как; гляди-ка, при оружии… Ты в бегах, да? К нам приходили как-то солдаты графа… не помню… Говорили, что тебя ищут, а ты…

Барбара осеклась, перехватив взгляд Курта, и поспешно захлопнула рот; он улыбнулся.

— Ничего. Я о нем все знаю, даже, наверное, чего и он о себе не знает.

— А сам ты… — она скользнула взглядом по ремню с оружием и поправилась: — Вы… кто такой?

В глазах подопечного плеснулось нечто, похожее на тихую панику пополам с мольбой; Курт припомнил, сколько сил было положено на то, чтобы вытравить из этого человека не просто нелюбовь — ненависть к Конгрегации под любой подливкой, и запоздало подумал о том, что все его окружение, в коем тот варился со дня своего рождения, наверняка об Инквизиции не лучшего мнения, нежели он сам. Подкинуть Бруно большей подлянки, чем сообщить его семье, на кого он теперь работает (и, кстати, тем запороть дело), было нельзя; однако сказаться простачком не выйдет — кому попало непозволительно расхаживать с двумя кинжалами едва короче боевого меча и с арбалетом на поясе…

— Меня зовут Курт, без «вы», — с прежним дружелюбием отозвался он. — Мы с твоим братом давние приятели, и я тот, благодаря кому никакие солдаты и даже лично графы за ним теперь не придут. Я, чтоб ты не косилась на мой арсенал, дознаватель кельнского магистрата, а Бруно, соответственно, помощник следователя. А ты, полагаю, одна из его сестер, о которых я слышал столько… гм… хорошего.

— Кельн?.. Далековато забрался; так что с тобой случилось, где ты был, почему тебя искали? Мы попытались выспросить, но нам рассказали какую-то глупую историю — дескать, ты бросил университет, женился на какой-то крепостной девчонке, а после и ее тоже бросил и удрал; я не поверила, конечно, но…

— Да… — все еще пребывая в некоторой растерянности, выговорил Бруно, глядя в стол. — Но. Но половина — правда; только ее я не бросал — она умерла. И тогда я действительно сбежал.

— А как же… Нам еще сказали — ты женился, потому что она… — Барбара помялась, изобразив около живота округлость, и нахмурилась: — Ты, значит, при ребенке?

— Да, было, — ответил Бруно с невольной резкостью. — Но у меня нет никого… уже. Если я прояснил для тебя эту часть своей биографии, то лучше об этом более говорить не будем.

— Не ори на меня, мне для этого Карла вот как хватает, — одернула Барбара и тут же смягчилась, вздохнув. — Я вижу — ты изменился; сильно изменился… Мне жаль, правда. Не смей на меня злиться. Пойми сам — ты просто взял и ушел, в какой-то неведомый университет, не зная еще, угодишь ли туда, а после являются вооруженные люди, громыхают железом, едва ли не кандалы наготове держат, и — полнейшая неизвестность; у отца после этого приступ случился…

Она осеклась, глядя на брата исподлобья, с опасением следя за тем, как он мрачнеет, и, наконец, вздохнула в ответ на вопросительный взгляд:

— Да, дня через два… Слушай, ты не виноват, не надо так смотреть; папа уж не мальчик был — ему и без того недолго оставалось. Не это — так другое… Лучше говори о себе. Давай о хорошем; как это ты — вот так? Ушел — голодранец и сопляк, а вернулся вон какой, «помощник следователя»; звучит внушительно.

— Да вот так… сложилось… — промямлил тот, и Курт махнул на него рукой, точно на надоедливую муху:

— Скромник; твой брат, Барбара, однажды помог мне в одном из моих расследований — а точнее говоря, жизнь мне спас. За это и за просто неприличную смышленость мое начальство одобрило его к службе, послав этого самого графа вместе с его солдатами… гм… обратно. Не стоит держать зла на него — все это время у него не было ни одной возможности вырваться хоть ненадолго, чтобы навестить родню; сама понимаешь, такое дело — служба.

— Понимаю, — улыбнулась хозяйка дома в ответ на его улыбку. — Только воображаю себе это с трудом — хоть и вижу его своими глазами, а все равно не могу представить этого сорванца занятым серьезным делом… Так стало быть, с университетом покончено?

— Ну… — выдавил подопечный, и Курт вмешался вновь:

— В некотором роде — он еще учится; одно другому не помеха. При желании.

— Вот как? И что ж он изучает?

— Богословие, — не моргнув глазом отозвался Курт, мельком увидя, как подопечный посерел, стиснув зубы и глядя в его сторону с ненавистью. — Отчего-то именно к этой благой науке особенно лежит его душа.

— Что ж, коли так; я даже понимаю… Ты давно в Хамельне?

— С полчаса; мы, собственно, проездом… — начал Бруно, и та спохватилась:

— Так вы с дороги; я на стол соберу.

— Нет, не надо, — поспешно возразил тот, вновь скосившись на Курта просительно. — У меня времени мало, да и вообще… не надо.

— В самом деле, — подтвердил он, подумав мельком, что доход всей этой семьи разом навряд ли много больше его жалованья, на недостаточные величины коего он столь часто сетовал. — Мы перекусили в дороге, к тому же, прав твой брат, спешим. Забежали ненадолго; он — повидаться, а я, уж прости, не удержался — из любопытства, взглянуть на тех, о ком столько слышал. Надеюсь, ты не станешь бранить непрошенного гостя?

— Ни за что, — улыбнулась Барбара еще шире. — Того, кому я обязана его появлением здесь, за столько лет? Расцеловать готова.

Бруно поджал губы, скосившись в его сторону с нескрываемой злобой, однако промолчал; Барбара поднялась.

— Я на минуту, надо заскочить на кухню — жена Карла пытается стряпать; знаешь, если я захочу от него избавиться, я просто позволю ей приготовить обед полностью самостоятельно.

— Это одна из тех страшных, ненавидящих тебя до глубины души… — начал Курт; подопечный резко развернулся, пристукнув по столу стиснутым кулаком, и выговорил, отчетливо чеканя каждое слово:

— Не сметь; понял?

— Что? — переспросил он. — Здесь вежливость не в чести?

— Убью, — пообещал Бруно тихо.

— Да брось ты, — откликнулся Курт уже всерьез, метнув короткий взгляд в сторону кухни. — Сестра друга — это святое.

— Не может быть, — усмехнулся подопечный спустя полминуты неловкой тишины. — Ушам своим не верю. Неужто сознался?

— Это я ляпнул по глупости, — возразил он, отмахнувшись.

— Нельзя вечно отбрыкиваться от всех человеческих слабостей. Я никогда не набивался в духовники, однако…

— Пока я не услышал от тебя того, что обыкновенно слышат от содержанки женатые любовники, — прервал Курт со вздохом, — хочу пояснить кое-что. Я ничего не имею против кого бы то ни было лично, но это — это правило благоразумия, Бруно. Правило безопасности.

— А как насчет «Nulla regula sine exceptione[79]»?

— Ну, полно; урок латыни окончен. А теперь серьезно. В академию не напрасно набирали отребье с улиц, без родителей и связей — такие, если удержатся, будут благодарны за подаренную жизнь…

— Как ты.

— Да, как я. Среди курсантов, знаешь, ходила полувсерьез фраза «нас поимели, а нам понравилось»; я далек от иллюзий и все понимаю. И второе, чем ценны такие, как я — у нас нет никого, и это оберегает всех. Если буду убит — по мне никто не заплачет; и это хорошо. Но при всей моей заботе о душевном благополучии других первое, что меня беспокоит — это мое собственное благополучие, и для меня главное, что мне терять нечего и некого, и ни о ком не заплачу я. Я не буду, как Дитрих, ночами вскакивать, чтобы проверить, как там жена…

— Ты уже женат; не заметил? — возразил подопечный со вздохом. — На службе.

— О том я и говорил всегда, — согласился Курт, не медля. — Это — важно для меня, как для тебя когда-то — счастье твоей семьи… не знаю… судьба близких… Просто: единственное, что имеет для меня значение, и пока я могу работать, не оглядываясь ни на что и — ни на кого. У меня не похитят ребенка, чтобы угрозами его жизни вынудить, к примеру, прекратить расследование или уничтожить улику, и моим сослуживцем нельзя прикрыться, приставив ему нож к горлу и тем требуя уступок, потому что…

— … ты им пожертвуешь, — договорил Бруно, когда он замялся; Курт дернул углом рта, не отведя взгляда, но сбавив тон:

— Такова его и моя работа. И я не хочу сводить дружбу до гроба с каждым из тех, с кем доведется служить вместе; хотя бы потому, что «гроб» не является метафорой.

— Однако, — заметил подопечный, — сейчас ты уже не сказал «у меня нет тех, кто…».

— Eheu[80]; общаясь подолгу с теми, кто не вызывает откровенно неприязненных чувств, поневоле привязываешься. Вынужден признать: мне и без того живется уже не столь спокойно, и теперь я вполне могу оказаться перед выбором, лишающим внутреннего равновесия — а за кем первым лезть в горящий дом, за тобой или Дитрихом?

— Ну, — возразил Бруно убежденно, — положим, в горящий дом ты за самим собой не полезешь.

— Это верно, — невесело хмыкнул Курт. — Однако мысль мою ты ведь понял.

— И как твоя мысль соотносится с племянницей нашей хозяйки?

— Рискую оскорбить твой чувствительный слух, однако… Скажем так — над ее могилой я не заплачу. Есть же некоторые послабления, не касающиеся основного правила.

— Поэтому, — вновь насупился Бруно, — прекрати распускать перья перед моей сестрой.

— Да забудь; такое не в моем вкусе.

— Какое это «такое»; она что — уродина?

— Да тебя не поймешь, и так тебе не хорошо, и этак; и сколько вдруг братской заботы. Помнится, пару недель назад ты предлагал проверить их обеих на приверженность ведьмовству, — напомнил он с усмешкой. — Первая, кажется, оправдана. Где вторая?

— Вышла замуж, — откликнулась Барбара, прикрывая дверь кухни за собою и возвращаясь к столу. — Почти сразу после смерти отца.

— А ты что же? — нерешительно осведомился Бруно. — Почему до сих пор…

— Была замужем, — покривилась та. — Точнее, Карл меня спихнул на руки — своему приятелю; у того и дом, и дело… Вместе прожили неполный год. Проигрался, напился, повесился.

— А дом?

— Я ведь сказала — проигрался.

— Здесь? — не сдержался Курт, пренебрежительно покривившись; хозяйка пожала плечами:

— Уж не Кельн, конечно, однако осенью тут довольно живенько… Пришлось вернуться к Карлу.

— «Карл»… — повторил подопечный неприязненно. — Почему я слышу только его имя?

— Отец умер, — напомнила Барбара. — Карл старший; дом теперь его. А что касается Гюнтера… Когда папы не стало, он однажды утром, проснувшись, подошел к окну, постоял там, глядя на улицу, потом посмотрел на нас, сказал — «Пошли вы все к черту». Оделся и вышел. Больше я его не видела.

— Сильно.

— Не лучше, чем ты когда-то, — с застарелой обидой в голосе возразила Барбара. — Посему — уж молчал бы.

— Я — сказал, куда иду, и отец меня отпустил. Не хотел бы нарываться на похвалу, однако мне казалось, что с моим отсутствием жить должно было бы стать легче, разве нет? Кроме того, мне за все эти шесть лет ни разу даже в голову не могло придти, что хоть кто-то в этом доме, кроме отца, вспомнит обо мне более одного раза. Тебя я в таком уж точно не подозревал. Сколько себя помню — ты надо мной измывалась, с самого младенчества.

— Ну, разве он не прелесть? — умиленно произнесла Барбара, переглянувшись с Куртом; тот отгородился от нее обеими ладонями. — Если уж ты решил поднимать старые обиды, начав с пеленок, то — вот что я тебе скажу. Мне было пять лет, когда ты родился, и все, что я могла тогда понять, так это то, что мама больше никогда не придет — потому что ты появился. И даже когда я смирилась с ее смертью — да, не самой большой радостью в моей жизни ты был, потому что девочке в таком возрасте хочется днем играть, а ночью спать, а вовсе не вскакивать от воплей и писка, не стирать загаженные тряпки и не таскаться за ползающим по полу безмозглым комком розового мяса, потому что он может что-то опрокинуть или куда-то залезть. Да, я не могла на тебя не злиться — пока маленькой была; да и Клара тоже. Но мы выросли, а вот ты, кажется, все еще нет.

— Мне всегда казалось — вы обе меня ненавидите.

— Глупенький, — вздохнула Барбара, смягчившись, — как я могу тебя — ненавидеть? Я даже Карла люблю, а уж в тебе-то души не чаяла.

— В самом деле? — на миг Бруно и впрямь стал похож на обиженного мальчика. — Я помню, как ты меня от большой, наверное, любви заперла на чердаке — почти на час.

— На минуту, не больше, — возразила та с улыбкой; подопечный насупился.

— Мне было шесть лет, и там было темно. И крысы.

— Мыши.

— Мне было шесть лет, — напомнил тот, и Барбара вздохнула с напускной усталостью:

— О, Боже, какая память; а того, как я водила тебя на ярмарки осенью, ты не помнишь? Отец подбрасывал мне пару монеток на сладости — я их все спускала на тебя, паршивец ты неблагодарный. Мы с Кларой из собственных тарелок лучшие куски вылавливали — тебе, засранцу.

— И ночью пугали до полусмерти. Помнишь свое любимое развлечение? Смотрела мне за спину, делала испуганное лицо и вдруг ахала, указывая в угол пальцем, — пробурчал Бруно уже, однако, чуть спокойнее. — А сколько ужасов было на ночь рассказано…

— Ты сам просил.

— Я просил сказку, — уточнил подопечный. — У твоей постели мама сидела, и возле Клары, и даже возле Карла, который когда-то был милым младенцем, что я с трудом себе воображаю; а меня кидали в кровать, накрывали одеялом и — каждый день одна и та же сказка: «Спи давай».

— Все выматывались за день, как тягловые лошади; теперь-то уж ты должен понимать. Ни на какие сказки сил не оставалось.

— Да в самом деле? Оставались же силы стращать меня Крысоловом?

— Ну, — пожала плечами Барбара, — на это много времени не надо. «Спи, а не то придет Крысолов и утащит»; немного на белом свете столь же коротких сказок. Зато засыпал, как ангелочек.

— Мне кошмары снились, — возразил Бруно хмуро. — Помысли только, сколько лет прошло прежде, чем я смог сообразить, что никаких Крысоловов вообще не существует.

— Неправда, — откликнулась Барбара с безапелляционной уверенностью. — Крысолов есть.

Бруно покривился, распрямившись и даже чуть отодвинувшись.

— Перестань, — выговорил он тихо, и та рассмеялась, снова переглянувшись с Куртом, который во все время их перепалки благоразумно хранил полное молчание.

— Посмотри на его лицо, — призвала Барбара сквозь смех, и он, наконец, счел допустимым осторожно поинтересоваться:

— А это что за зверь такой?

— Легенда Хамельна, — ответил за нее Бруно, с упором уточнив, обернувшись к сестре: — Сказка.

— Не сказка, — заспорила она уже почти всерьез. — Крысолов был; почему, ты думаешь, сто лет назад в городе остались одни взрослые и старики? Никого старше двенадцати.

— Почему? — вновь вклинился Курт и, выслушав в очередной раз уже знакомую историю без каких-либо существенных перемен в линии сюжета, изобразил лицом бурную деятельность мозга. — Неправдоподобно, — выдал он, наконец, свое заключение, и Барбара обиженно нахмурилась.

— Воскресение Христа — тоже неправдоподобно.

— Сравнила, — откликнулся Бруно, метнув в сторону ухмыльнувшегося майстера инквизитора настороженный взгляд. — Гроб Крысоловий где? Свидетели? Пострадавшие — те, кто смог бы сказать, кто именно в его семье тогда ушел за ним? Ничего; знаешь, Барбара, мне уже не шесть лет…

— Он жил в Хамельне, он был, — упрямо повторила она. — Есть место, где стоял его дом, у самой-самой стены.

— Это просто холмик. Брось уж, ты ведь тоже давно не девочка.

— Спасибо, что напомнил, — поджала губы та, скосившись на спутника брата исподлобья. — Только есть вещи, которые просто есть, и ничего не значит, сколько тебе лет и веришь ли ты в них; можешь не верить в то, что вода мокрая, но вот пойдет дождь — и вымокнешь до нитки.

— Дождь можно пощупать, а от твоего Крысолова — только холмик у стены, и все.

— Свидетели тебе, да? — судя по увлеченности Барбары, брат наступил на больную мозоль, и всю навязчивость столь детальных расспросов она решительно не замечала. — Наш священник, отец Юрген — его двоюродный дед видел Крысолова собственными глазами, живьем!

— Почему не пятиюродный прадед?

— А откуда такое известно? — снова встрял Курт, не позволив Барбаре разразиться гневной тирадой, готовой сорваться с ее языка; та передернула плечами, ответив с чуть меньшей уже долей убежденности в голосе:

— Известно… Просто известно; вроде как все знают об этом — и всё.

— Он так говорил?

— Ну, наверно, если об этом ведомо всем.

— Каково доказательство, — усмехнулся Бруно, толкнув его локтем в бок. — Знакомое такое. До боли. Аж в жар кидает.

— Ты это к чему? — уточнила Барбара; Курт, не дав подопечному ответить, демонстративно потянул носом и кивнул в сторону неплотно прикрытой двери в кухню:

— Мне это чудится, или там горит что-то?

— Ах ты, Боже мой, — испуганно спохватилась хозяйка, подскочив, и бегом скрылась за дверью.

— Азартная особа, — заметил Курт с усмешкой, глядя ей вслед. — Не ей ли покойный муж и проигрался?..

— Услышал, что хотел, или мне развивать тему дальше? Ей это вскоре надоест.

— Уже рвешься уйти? — не ответив, спросил он; подопечный неуверенно пожал плечами:

— Сам ведь говорил — время не ждет; так? Я, конечно, службу в жены не брал, однако все еще помню, для чего мы в городе.

— В таком случае, начинай прощаться, — сказал Курт уже серьезно. — Убежден, что более мы ничего нового или полезного не узнаем; надо отыскать Дитриха и обсудить с ним идею беседы с этим священником. Как знать, может, в ее словах и есть хоть какая-то доля правды.

— Все в порядке! — вновь возникнувши в комнате, сообщила Барбара так радостно, словно все присутствующие замерли в ожидании того, как решится судьба обеда, приготовляемого ее невесткой. — Однако едва успела…

— Слушай, — начал подопечный, глядя мимо лица сестры, и та вздохнула с улыбкой, понимающе кивнув:

— Ясно; судя по глуповатому выражению твоего лица, ты намерен распрощаться, только не знаешь, как начать. Я права?.. О, Господи…

Вполне возможно было допустить, что Барбара вздумала припомнить свое детство, проделав вновь трюк с испуганным взглядом за спину брата, если б за два мгновения перед тем Курт не услышал шаги и шорох растворившейся двери. Пытаясь хоть бы приближенно предположить, чье появление могло вызвать такой страх у хозяйки дома, он медленно обернулся, встретясь взглядом с остановившимся на пороге плотным, как камень, битюгом, озиравшим пространство крохотной комнатки настороженно и придирчиво.

— Чьи кони у двери? — поинтересовался он ровно и, поскольку Барбара молчала, явно пытаясь подобрать слова, могущие объяснить происходящее, шагнул ближе, упершись взглядом в увешанный оружием ремень одного из гостей. — Ваши?

— Мои, — согласился Курт столь же сглаженным тоном, видя, как подопечный поджимает губы, дыша словно сквозь них, глядя по-прежнему в стол и прилагая немало усилий к тому, чтобы не вжимать голову в плечи.

Наконец, медлительно, поворачивая взгляд с напряжением, точно груженный углем мешок, тот обернулся к вошедшему, подняв глаза, но глядя мимо.

— Привет, Карл, — проговорил Бруно негромко, и лицо старшего Хоффмайера вытянулось, осветившись всеми чувствами, кроме тех, что должен бы испытывать любящий брат.

— А… что ты тут делаешь? — попыталась вмешаться хозяйка. — Ты ведь должен быть сейчас…

— Я знаю, где я должен быть, — оборвал тот резко. — Что здесь происходит, и что это делает в моем доме?

— Послушай, ну, брось…

— На кухню, Барбара, — повысил голос Карл, и та уперла руки в бока, демонстративно утвердившись напротив.

— Я не твоя жена, нечего на меня покрикивать. И прекрати; это ведь…

— Я не слепой пока, и именно потому я спрашиваю: что этот недоносок делает в моем доме?.. Под конвоем, Бруно? Добегался?

— Я тоже рад тебя видеть, — болезненно покривился подопечный, и даже человек с немалой выдумкой не смог бы принять за улыбку, пусть и напускную, эту нездоровую гримасу.

Вытянувшееся лицо Карла обратилось каменной маской, когда на поясе брата он увидел два узких кинжала, к тому же присутствие вооруженного человека, явно превосходящего его сословием, выбивало из колеи и никак не давало сориентироваться в ситуации, однако то, что Курт продолжал сидеть молча, не вмешиваясь в разговор, все же мало-помалу возвращало уверенность.

— Что ты здесь забыл? — повторил он мрачно. — Ты ему уже успела поведать, Барбара, что его выкрутасы сделали с отцом?

— Перестань…

— С чего бы это? — возразил Карл, приблизясь еще на шаг и остановившись почти вплотную, и Бруно отвел взгляд в сторону, чтобы не смотреть снизу вверх. — Я что-то не слышу, чтобы ты мне ответил; ты в чужом доме и будь любезен уважать хозяина. Или я со стенкой разговариваю?

— Мне вмешаться? — поинтересовался Курт, следя за тем, чтобы голос прозвучал спокойно и даже с некоторой подчеркнутой ленцой; подопечный поморщился, словно его внезапно одолела нестерпимая зубная боль.

— Не надо. Я сам разберусь, — отозвался он тихо; Карл хохотнул.

— «Он разберется»!.. И как же ты будешь разбираться? Ты думаешь так, что, если нацепил железяки, то перестал быть сопливым недоноском, а, Бруно? Ты теперь что же — поднялся, и из беглого деревенщины перекинулся в вооруженные грабители?

Однако, подумал Курт невесело, если так пойдет и далее, придется либо спешно ретироваться, либо и впрямь вмешиваться, послав куда подальше всю конспирацию; как знать, насколько далеко сможет зайти Хоффмайер-старший. Не хотелось бы предавать суду за покушение на инквизитора буйного братца его подопечного…

— Не бери в голову, — тихо попросил Бруно, словно прочтя его мысли, и отодвинулся вместе с табуретом, намереваясь встать. — Я зашел навестить сестру, Карл. И уже ухожу.

— Это — да, — удовлетворенно согласился тот. — Это — по-твоему, это на тебя похоже. Прихватывай своего приятеля и сваливай, знать не хочу, что ты натворил на сей раз. Я о твоих подвигах уже наслушался от двоих солдат, которые пришли в мой дом искать тебя. Что там нам рассказали, Барбара?

— Перестань, — повторила та; Карл криво ухмыльнулся.

— Ах, да, я припомнил. В университет он ушел учиться… Выучился? Нет, он не выучился; бросил. Так, недоносок? А почему бросил?

— Прекрати, — выдавил теперь уже Бруно, по-прежнему глядя в сторону.

— Потому что как ты был бесхребетной соплей, так и остался, вот почему. Деревенская потаскушка пустила слезу, и ты пошел горбатиться на ублюдка, которого она прижила неизвестно от кого…

Бруно поднялся с места одним резким движением, и упавший табурет загромыхал по полу сухим старым деревом; Барбара рванулась вперед, но замерла, сделав шаг. Курт продолжал сидеть, где сидел, готовясь, случись что, выдернуть его из-под этой туши и следя за тем, как каменеет теперь уже лицо подопечного.

— Что за взбрыки? — с умилением осведомился Карл, рассматривая его, точно заморскую диковинку. — Кинешься в драку за свою дохлую хрюшку? Хотелось бы на это посмотреть.

— Смотри, — тихо произнес тот.

За тем, что происходило в течение следующих секунд, Курт пронаблюдал с удовольствием; каждый из нанесенных его подопечным ударов был узнаваем, проведен четко, фактически без помарок, и как преподаватель он мог бы собою гордиться. То есть, придраться, само собою, было к чему, однако же, как учили еще в академии, главное — это результат…

— Господи… — выдавила Барбара, глядя на раскинувшуюся по полу у стола тушу неверяще и испуганно; кровь, сбегающая из носа туши, неотвратимо марала пол.

— Вообще, — заметил Курт, поднимаясь и аккуратно переступая через неподвижную руку, — удар в колено должен был быть чуть сильнее и немного правее.

— Тогда это перелом, — откликнулся Бруно, пытаясь держаться спокойно, однако нельзя было не уловить едва заметной дрожи в нарочито невозмутимом голосе. — А ему семью кормить… Прости, что так вышло, Барбара.

— Уходи, — попросила она почти с мольбой. — Я очень рада была тебя увидеть, правда, только иди. Уходи, пока не очнулся, ради Бога.

— Очнется он не скоро, — возразил подопечный и, склонившись, неуклюже чмокнул сестру в макушку. — Но мне правда пора. Теперь… не знаю, когда свидимся.

— Понимаю; иди, — повторила Барбара, буквально выпихивая его за дверь, и довольно сильным толчком направила Курта следом. — Идите. Прощай, Бруно.

— Прощай, — выговорил он уже закрытой створке и, вздохнув, развернулся к лошадям, терпеливо дожидавшимся у двери.

— Все прошло не так, да? — вместо него отметил Курт спустя несколько минут, когда низенький домик остался далеко; помощник снова разразился вздохом, неопределенно дернув плечом.

— «Так» оно пройти и не могло, — откликнулся Бруно негромко. — В этой семье всегда все было не так.

— Особенно для тебя, верно? И сёстры — ведьмы, и братья звери…

— Касаемо одного из них я не ошибся, ведь так?.. Черт, всю жизнь об этом мечтал, — вдруг выдохнул он, неловко улыбнувшись, глядя на свою чуть подрагивающую руку с удивлением, словно все, что этой рукой было сотворено, произошло помимо его власти над нею. — А с духом собрался, только когда проглотить было уже нельзя.

— И когда сумел, — докончил Курт наставительно. — А иначе смысл? С достоинством огрести по сусалам?

Тот наморщился, потирая локоть, врезавшийся в переносицу Карла, и осторожно покрутил рукой.

— Кажется, я повредил сустав, — пожаловался Бруно со вздохом. — Болит.

— А как общее самочувствие?

— Хочу быть сиротой, — пробормотал подопечный; Курт скосился в его сторону, покривив губы в непонятной гримасе, и молча тронул курьерского шагать быстрее.

Глава 16

Ланц отыскался не с первой попытки в одном из трех трактиров под двусмысленным в данной ситуации названием «Молящаяся мышь», впрямь не на шутку усталым и понурым, и его оживление при появлении младших было по большей части напускным; лишь теперь Курту пришло вдруг в голову, что жалобы на страдающие в тумане суставы могли быть не совсем притворными — о далеко не юношеском возрасте старшего сослуживца он частенько забывал при виде его обыкновенной бодрости и беззаботности, к тому же, на фоне Вальтера Керна любой житель Кельна казался мальчишкой. Сейчас Ланц был бледен и сонен, однако новости были выслушаны с вниманием и тщанием, предложение навестить упомянутого Барбарой святого отца встречено с готовностью, а просьба дать и вновь прибывшим время на короткий завтрак отвергнуто с издевательским равнодушием.

Расположение домика отца Юргена Бруно припомнил с некоторым усилием, и когда вся троица добралась, наконец, до приземистого строения, долго ожидать его появления, как того опасались вначале, не довелось — даже уходящий из церкви последним священник уже давно, по словам дородного не по летам служки, пребывал дома и изволил вкушать. Троих пришельцев впустили в дом тут же, не интересуясь целью визита и именами — служка оказался еще и не по возрасту сообразительным, печенкой чуя того, кто может в ответ на все его вопросы выразиться коротко, предельно ясно, но обидно, и, судя по всему, эти наблюдения не преминул изложить своему духовному отцу, ибо к гостям тот вышел немедленно. На предъявленный ему Ланцем Знак он взглянул обреченно, вмиг побледнев, и тяжело вздохнул.

— Ну, а вот и вы, — выговорил отец Юрген с понурым удовлетворением, и Курт непонимающе нахмурился:

— Прошу прощения?

Священник вздохнул снова, оглянувшись на плотно прикрытую дверь, за которой скрылся сообразительный служка, и издал третье воздыхание — по тяжести превышающее оба первых, вместе взятых.

— Не сказать, чтоб я ожидал вас, — понизив голос, продолжил он, осторожно подбирая слова, — даже, сказал бы я, сомневался в такой вероятности или даже в необходимости такового вашего появления…

— Однако появлению этому не удивлены; так? — уточнил Курт, мельком переглянувшись с Ланцем; отец Юрген повторил его взгляд, на миг замявшись, и, перейдя почти уже на шепот, согласно кивнул:

— Если вы здесь ради… простите, если мои слова окажутся глупостью, и вы прибыли не для того… но если… Если ради того, чтобы узнать о Крысолове…

— Поразительно, — невесело усмехнулся Ланц. — Отчего-то вам давно ведомо о нашем скором появлении, хотя мы сами узнали о нем же лишь час назад; вы провидец?

— Стало быть, я не ошибся, — подытожил святой отец. — Это действительно свершилось.

— Вот с этого места подробнее, если можно, — оборвал нетерпеливо Курт. — Поскольку мы с первых слов сравнительно явственно поняли друг друга, и нет необходимости в долгих объяснениях — прошу вас перейти прямо к делу. Не хотелось бы показаться неучтивым, однако времени у нас мало, и мы спешим.

— О да, майстер инквизитор, понимаю, — закивал отец Юрген с готовностью, полуразвернувшись к порогу, и широким жестом повел рукой впереди себя. — Прошу вас за мною. Я, — продолжил тот, когда за ними закрылась дверь маленькой, однако довольно уютной комнаты, — служу в этом городе, видите ли, по семейственному, так сказать, преемству — еще мой двоюродный дед пребывал на месте священника в Хамельне; после него здесь блюл паству брат моей матери, и затем уж я заместил его… Прошу вас, господа дознаватели.

— О вашем предке, собственно, мы и намеревались побеседовать, — кивнул Ланц, усаживаясь к массивному столу, повинуясь очередному пригласительному жесту хозяина дома. — Если услышанное нами верно, единственный относительно достоверный свидетель существования упомянутого вами Крысолова — это он. Или все же сия личность не более, нежели легенда?

— Легенда… — повторил отец Юрген, продолжая перетаптываться напротив стола, словно намереваясь вот-вот сорваться с места и метнуться прочь. — Скорее — проклятие. Нет, вы правы; мой двоюродный дед собственными глазами видел и лично знал человека, известного в нашем городе… и, как я теперь вижу — за его пределами также… известного как Крысолов; многие, даже большинство, полагают его сказкой, выдуманной для непослушных детей… Каюсь, уж и сам я стал думать, что это так и есть, хотя стал он преданием не только Хамельна, но и нашего семейства собственно…

— Расскажите, — коротко приказал Курт; отец Юрген вздохнул, неловко улыбнувшись, и качнул головою:

— Нет, майстер инквизитор, пускай лучше вам все расскажет мой дед; уж тогда, ежели вопросы у вас останутся, я с готовностью окажу всяческое содействие вашему расследованию.

— Дед, — уточнил Ланц, глядя на святого отца с настороженностью, и священник спохватился, замахав руками:

— Нет, что вы, я неверно понят вами; не лично, разумеется — всего лишь в нашем семействе передаются от него некие записи, сделанные им после тех печальных событий. Если вы обождете минуту, я принесу их вам.

— Сейчас выйдет за дверь, — со вздохом произнес Курт, когда святой отец удалился, — а после — за другую дверь, а после… Пойти, проверить, что ли?

— Только не надо гвоздить по святому отцу, — предупредил Ланц самым серьезным тоном. — Не дай Бог бедного старичка прижмет выйти по нужде, а ты ему болт вдогонку… Сиди; никуда он не денется. Порадовался б лучше — ты снова попал; временами мне кажется, что в вашей академии прохлопали твою главную способность: по каким-то невнятным и чаще глупым пустяковинам выводить дело… Знаешь, абориген, у моего соседа внезапно кот издох третьего дня; может, займешься? Вдруг малефиция.

— И тебя по тому же месту, — огрызнулся Курт, напряженно следя за дверью. — Нам повезло, всего лишь. Не будь с нами Бруно…

— Которого, кстати, тоже тебе вздумалось приволочить в Конгрегацию. На твоем месте кто другой сдал бы его куда следует.

— … и не будь он родом из Хамельна…

— Тут, натурально, повезло, — согласился Ланц покладисто. — Однако ж, от своих слов не отрекаюсь: старику не пришло в голову его даже выслушать, а ни я, ни Густав на его оговорку и вовсе не обратили внимания, забыв уже через минуту. Посему — на твоем месте я бы раздулся от гордости.

— Раздуюсь, когда увижу, как полыхает тот, кто затеял все это, — возразил он хмуро. — Надеюсь, ему хватит духу сопротивляться, и мы сможем выдвинуть обвинение в покушении на инквизитора — тогда ему обеспечено полдня над углями. В этот раз высижу весь процесс до конца — до пепла.

— Боюсь, такого удовольствия ты не получишь: сейчас в Кельне уже казнили одного убийцу — мясника; помнишь? Если горожан это удовлетворило, если они в это поверили, выставлять еще одного обвиненного было бы глупо — тогда они заподозрят, что есть еще и третий, и, может, четвертый даже, и лишь мы этого не говорим… Скорее всего, если нам снова повезет, если мы сумеем взять главного виновника, Керн велит тихонько прирезать его в подвале, а то и придется делать это нам самим, на месте — если окажется слишком опасным, чтобы перевозить его через половину Германии. Посему, абориген, на твоем месте я бы не питал особых надежд насладиться зрелищем — сжигание трупа не столь увлекательно.

— Жалость-то какая, верно? — тихо буркнул Бруно; Курт покривился:

— Любителям вареной морковки дозволяю зажмуриться и заткнуть уши.

— А если ты такой охотник до жареного мясца — попросту заглядывай почаще в кельнские коптильни; удовольствие получишь, и следующего расследования дожидаться не надо.

— Для того, кто час назад своротил нос родному брату, весьма редкостное человеколюбие… Что? — уточнил Курт, когда тот умолк, насупясь. — Он это заслужил — ты ведь так сейчас подумал? И ты сам признал, что получил несказанное удовольствие от произошедшего. И я — также имею право насладиться справедливым воздаянием.

— Разумеется, имеешь. Ты это право обрел вместе со Знаком…

— Давай-ка прямо, Бруно, — оборвал он уже нешуточно. — Обвиняешь меня в нездоровой тяге к измывательствам? Если я дал повод — назови, какой, когда и где. Нечего сказать? Зато мне есть, что. Все твое брюзжание — попросту защита перед собою ж самим; тебя самого распирает от удовольствия при мысли о наказании виновного, только разница между нами в том, что ты боишься этим удовольствием увлечься, потому и накручиваешь сам себя. Тебя коробит при мысли о том, что от смерти или страданий человека можно получить удовольствие — потому что ты по натуре добряк. Ты добропорядочный бюргер, часто битый старшими братьями, воспитанный старшими сестрами, университетом и отчасти деревней; ты хорошо знаешь, каково беззащитному слабому, и не желаешь такой участи никому. Ты сострадаешь всем и пытаешься не обидеть никого. Это не плохо само по себе, однако мешает жить.

— Это я слышу от того, кто после своего первого допроса выглядел, как вселенский скорбец?

— Хочешь, чтобы я вслух признал, что мне было не по себе в тот день? Да, было. Потому что тогда — это был глупый, запутавшийся и сам собою наказанный бедолага, которого мне до зарезу нужно было разговорить и лишний раз мордовать которого мне совершенно не хотелось. К сожалению, в равнодушии я еще не натренирован.

— Но как усердствуешь.

— Усердствую.

— Преуспел.

— Надеюсь. Но когда на его месте будет тот, кого мы ищем, будет и иное отношение к ситуации. Равнодушием уж точно навряд ли запахнет.

— Не особенно-то по-христиански, а?

— Грешен, — пожал плечами Курт; подопечный покривил губы в подобии ухмылки:

— Не то слово. Повинен.

— Еще скажи — виновен.

— Может, стоит?

— Может, еще и приговор мне вынесешь?

— Мне казалось, вы примирились после прошлого расследования, — вклинился Ланц, наблюдавший за их перепалкой почти с умилением. — Заткнитесь-ка оба, покуда не подняли старые грешки и взаимные обиды обоих из пропастей забвения… Если Хоффмайер полагает, что его спасение — в сострадании каждому, это его дело, и не стоит корить его за это. Suum cuique[81], абориген.

— А его спасение, — выговорил подопечный хмуро, — в чем? В услаждении посиделками у костра?

— Я люблю свою службу, — откликнулся Курт, скосив нетерпеливый взгляд на дверь. — Я люблю, когда дело раскрыто, когда арестованный — говорит, когда виновный — наказан. Наказан — сообразно преступлению. От этого хорошо мне, и этим, к слову, освобождается от бремени неупокоенности душа жертвы.

— Знать бы, — тихо произнес Ланц, — что такого тебе довелось вычитать в тайной библиотеке святого Макария. Не говори, что тебя туда не допустили после дела фон Шёнборн. Хотелось бы знать, что за тайны хранит Конгрегация для своих избранных, и что за идеи теперь бродят в твоей голове…

Курт замялся, отведя взгляд в сторону, вновь подумав о том, о чем частенько забывал — о своем немалом знании всего того, что оставалось неизвестным его более старшим сослуживцам, и сохранение в тайне этого знания блюлось им жестко и неукоснительно не только лишь из-за полученного на этот счет строгого наказа. Не будь его — и тогда Курт двести, тысячу раз подумал бы, прежде чем приоткрыть завесу тайны.

— Не хотелось бы тебе этого знать, Дитрих, поверь мне, — отозвался он, наконец, сбавив тон. — Но к нашей службе это касательства не имеет: мы делаем то, что должно, и это все. Плевать, почему кто-то убивает соседа или режет кельнских детей, из угоды ли Сатане, иному богу или себе самому — он должен быть уничтожен, и в этом колебаний быть не может. И у тебя быть не должно.

Тот не ответил, и Курт затылком ощущал взгляд — внимательный, пристальный; ощущал, но не обернулся к этому взгляду, понимая, что сослуживец прочтет в его глазах то, что в мыслях, а именно — чувство вины за то, что обретенными знаниями посеял семена сомнений в его душе. Это было нелогичным, неоправданным; разумом он понимал, что не может отвечать за то, сколь крепки в душе другого его убеждения, принципы, вера, однако чувство жалости к неведению не безразличных ему людей пересиливало все, являясь лишним доказательством того, насколько тяжело и опасно приближать к себе кого бы то ни было…

Молчание давно простерлось за рубеж допустимого, рождая неловкость и напряженность; Курт уже раскрыл было рот, чтобы сказать что-нибудь, не имеющее никакого отношения к обсуждаемой теме, даже и вовсе к делу, чтобы рассеять тучи, однако попытку восстановить прежнюю непринужденность пресекло появление отца Юргена с желтой, как старая кость, трубкой пергаментных листов в руке, перевязанных тесьмой во множество оборотов.

— Вот, — сообщил священник, поспешно прикрыв дверь за собою и, приблизясь к столу, замер в нерешительности, не зная, кому следует передать принесенную им семейную реликвию. — Вот, — повторил он, протянув свиток Ланцу. — Полагаю, что мало у вас останется вопросов после прочтения сего труда; однако, как я уже упоминал, я буду готов ответить на каждый, если все же…

— У меня к вам просьба, отец Юрген, — несколько неучтиво, однако с самой благожелательной улыбкой оборвал его Ланц, и тот с готовностью закивал.

— Да-да, майстер инквизитор, все, что угодно, что смогу…

— Мы отвлекли вас от обеда, насколько я слышал; стало быть, особенно суматошиться не придется. Просьба — накормите мой молодняк, мы в пути с ночи, и у обоих с раннего утра ни маковой росины. Только без лишних ушей и глаз в трапезной.

— Конечно… — растерянно проронил святой отец и, спохватившись, закивал снова, попятившись к двери. — Конечно, я сейчас распоряжусь, мигом…

— Это еще одно преимущество, обретаемое вместе со Знаком, — заметил Ланц беспечно, когда дверь вновь затворилась за святым отцом. — Еще минута — и он бы стал во фронт с выражением полного яволь в глазах… Оцените, сосунки. Вы таки получите свой завтрак, и при этом я сэкономил ваши средства.

— Ave, — согласился Курт, молчаливо приняв невысказанное предложение оставить произошедший минуту назад разговор, и кивнул на свиток в руке сослуживца. — Может, выслушаем дедушку? Выглядит внушительно; похоже, история несколько сложнее, нежели известно добрым горожанам.

— Читай, — пожал плечами Ланц, бросив ему пергамент через стол. — А мы послушаем; так лучше, чем втроем толпиться над одним листком.

— Не вскрывали, похоже, давненько, — заметил он, разматывая тесьму. — Не похоже, чтобы вообще хоть раз за последние несколько лет.

— Возможно, и нам перечитывать не захочется? — предположил Бруно мрачно; он не ответил, положив листы перед собою на стол и прижав ладонями концы свитков.

***

Benedices mei, Domine[82].

По долговременном и тягостном раздумьи Deo juvante[83] дерзнул я все же изложить содеявшиеся в городе Хамельн, где назначено мне Господом нести свое пастырское служение, события, потрясшие град сей в недавнем времени, и как устно не возможно мне передать никому все сие, то оставляю слова пера моего ad perpetuam rei memoriam[84].

В лето года 1284 Anno Domini[85] приключилась нам великая напасть от крыс, заполонивших собою подвалы и подполы, и хранилища, и домы наши, учиняя порчу снеди, запасам, имуществу и даже самим нам, ибо по неисчислимости своей весьма осмелели и не таились уже, не скрывались в ходах своих, завидя человека близко, а оставались, где были, смотря на жителей, точно бы новые хозяева города, или даже по временам ночами возможно было обнаружить подле себя в постеле или же подле детей своих одну из тех созданий, уже готовую накинуться на жертву свою. Никоим образом извести оных тварей не умел никто, ни ядами, ни капканами, ни какими иными средствами, ибо вскорости яда они брать перестали, а капканов избегали с истинно диавольскою хитростью, внушенной им не иначе как самим отцом лукавства и злобы, и оставалось нам только лишь каждую из них, видя перед собою, изничтожать ручно, ограждая домы свои и имущество, и запасы, и нас самих хоть сколько-нибудь от их посягательств, однако же добиться мы не сумели так ничего, лишь только при встрече с кем-либо из горожан стали они отскакивать несколько в сторону, озлобленно ощериваясь и точно бы грозя расправою.

Теперь же должно мне сделать некоторое digressio a proposito[86] в моем повествовании, дабы описать того, чьи деяния переменили житие нашего многострадального града, сделав неузнаваемым лице его и поселив неизбывную печаль в душах наших. Сей человек звался Фридрихом Крюгером, чей дом отстоял весьма вдалеке от прочих, не оттого, однако, что был он изгой или же нелюдимый по сути своей, ибо, хоть и не отличался оживленностью характера, а все ж никто не чуждался его и он никого также; жилище же его занимало место столь отдаленное, под самою стеною, ибо был он по делу своему углежогом, и работа его была, где и дом, и таким отведенным своим расположением он не досаждал жителям Хамельна. Жена его отошла ко Господу, credere volo[87], в зиму 1280 Anno Domini, оставив его одного с дочерью Хельгой, и никто не мог заметить его в ненадлежащем исполнении отеческого долга или же пренебрежении им, и во все время, что знали сего человека все мы, бывал он учтив, занимался делом своим и никогда не имел обыкновения принимать участия в чьем-либо бытии более, нежели это потребно было по необходимости.

В шестнадцатый же день месяца июня Фридрих Крюгер, явившись к магистрату, объявил пред всеми, что в его воле избавить город от одолевших его тварей, житья от которых уж не стало и вовсе, и если сбудется по слову его, то пускай магистрат из казны своей либо же жители совокупно, каждый с своей долей, уплатят ему, сколько он скажет. Никто из горожан наших не стал раздумывать над тем, должно ли им принять сей договор, а тотчас дали свое согласие, затем чтобы он извел крыс, как ему угодно, и платить условились, ибо мочи не стало уж их выносить никоим образом.

Все мы помышляли и убеждены были, что смешал он какой-либо особенно сильный яд, который погубит их всех разом, не оставив ни единой, и выдумал, как это сделать, чтобы дать его им, либо же иное что, весьма хитрое, чего нам в ум войти не могло, однако же сотворилось нечто иное. Тем же утром, тотчас, как отошел он от собрания жителей, Фридрих Крюгер вышел на улицы города, и имел он в руке своей деревянную флейту, звучащую весьма благозвучно и сладкогласно, и — eho miraculum![88] — крысы выползали из нор своих, выходили из домов наших и из подвалов, и из подполов, от мала до велика, и с потомством своим, и шли за ним, слушая его. И так, идя по всем улицам, собрал он округ себя их всех и повел их к восточным воротам и, пройдя мимо стражи, отправился далее, покуда не пришел на берег Везера, где, как видели те немногие, что отважились пройти следом, стал он у каймы крутого берега, а крысы все, точно бы серый поток, лились мимо ног его в воды реки, и воды поглотили их.

Confiteor[89], и я со всеми купно возрадовался в тот день, и я также нисколько не помышлял задумываться над его силою, и что он делал; а когда и задумался, то (ne inters in judicium cum servo Tuo, Domine[90]!) решил в сердце своем умолчать о мыслях своих, даже и перед собою самим, ибо такова была радость наша и моя от свершившегося.

Случилось же так, что, когда сей человек потребовал плату свою, некие из жителей Хамельна отреклись от своих обещаний, попеняв ему, что оглашенная им цена велика, но и меньше не хотели дать, возбудив и прочих на противление, убедивши, что платить не следует; а как изничтожил он крыс бесспорно и несомненно колдовством, то и должен быть в благодарности уже хотя за то, что его никто не предает в руки братьев Святой Инквизиции, от коих он и обрел бы плату свою согласно заслугам своим. Так сказали виднейшие люди города, и так повторили прочие все, расторгнув договор свой с Фридрихом Крюгером и не отдавши ему обещанного. Тот же отошел от них, не став спорить ни с кем, и всеми полагаемо было, что он свою участь принял и с ответом таковым смирился, чего ожидать возможно было бы, потому как, хотя и дурно сие — ибо сказано во Второзаконии «non negabis mercedem[91]» и «sed eadem die reddes ei pretium laboris sui[92]»— а истина в сих словах была немалая. О, как обманулись они в чаяньях своих, и град наш оказался пред лицем беды своей; воистину, изречено не о сем ли было — «Lacrimosa dies illa[93]»?

Миновала неделя и еще три дня, и тогда вновь увидали его на улице с флейтою, и вновь заиграл он мелодии свои, и — o misericors Dei![94] — не твари бессловесные, дети шли за ним, точно купность агнцев безропотных, послушных воле пастыря, каковой воистину был не пастырь, но наемник, как сказано у Иоанна, и никто не мог воспрепятствовать ему вести их за собою, ибо все прочие поражены были неведомым трепетом и оцепенением, кое сбросить с членов своих не возможно было никак. И стояли мы каждый, где был, у дверей домов своих и в домах своих, и на торжище, и кто где был в тот час, тот остался там, видя, как отдаляются чада города нашего все, от самого мала, на руках у прочих несомые, до двунадесяти лет, и не умея ничего сотворить в противудействие. И долго весьма пребывали все мы в таком онемении, и никто не может даже и по сей день сказать, сколько так минуло времени; когда же смогли мы подвинуться с места, то немалая доля горожан бросилась в домы свои и затаились там, сокрушенные всем приключившимся и точимые ужасом и плачем, а отцы же и матери, и большие братья, и прочие сродники ушедших чад устремились вослед за Фридрихом, надеясь настичь его и отнять детей своих; и я с ними был.

Фридрих же Крюгер, вышед из восточных врат Хамельна, направил стопы свои прочь, и видели стражи, столь же пораженные нечувствием телесным, как и все мы, что шел он, ведя чад наших за собою, к Везеру, и поняли мы в тот миг, что присуждено детям нашим следовать за сгубленными им тварями в воды реки, дабы так отмстить хотя не всякому, но большим. И точно, дойдя до Везера, где видели некогда падающих в волны крыс, погоняемых флейтою, узрели мы у края того берега Фридриха Крюгера, и был он один, и не было подле него чад города нашего, ни отрока, ни младенца, и вид его был утомленным и изможденным, и диавольская флейта его лежала у руки его в траве, молчаливая и страшная. Тогда устремились к нему все, и мужчины, и женщины из пришедших на реку, и, схватив, повалили его, и связали, и стали бить, находясь в исступлении и неистовстве; я же (peccavi![95]) стоял в отдалении, не имея силы вмешаться, ибо было бы мое слово, quasi vox clamantis in deserto[96], а кроме того, сколь сие ни прискорбно носителю сана, не имел такового и желания, пребывая также в немалой горести и скорби, и даже (bis peccavi![97]) во гневе.

Горожане же, напитав первую свою жажду отмщения и несколько ею утолившись, стали допрашивать Фридриха Крюгера, где дети наши и что он сотворил с ними, грозя ему муками и страшною смертью; тот же нисколько не боялся, глядя на всех на нас взором надменным и даже снисходительным, словно были мы младенцы или ж вовсе даже животные, яко псы, слышащие все то, что говорит их обладатель, но исполняющие, не разумея, и сами ничего выговорить не могущие. Долго он молчал, не отвечая, снося новые побои с улыбкою, от коей меня, говорю, не тая в душе, оковал холод и страх; ни единожды не приводилось мне видеть лице его столь ужасно переменившимся. Наконец, когда сил не достало у него терпеть, или же возжелалось ему продлить мучения наши, так повествуя с детальностями и красками совершенное им, стал он отвечать нам, и мы слушали все, словно бы вновь пораженные окаменением, но сие было теперь не от колдовского действия, но от того, сколь ужасны были слова его и то, как говорил он их нам. Страшную проповедь его, как сумел я уяснить и запомнить, изложу здесь для тех, кто ex officio[98] сумеет, быть может, когда-либо прочесть написанное; я, как и все, потрясен был событиями, исполнившимися столь стремительно, и сотворившеюся в Фридрихе Крюгере переменой, а посему зане прошу меня простить за, может статься, изложение не всецелое либо же путаное, но дабы не пристало обвинить меня в неправде, то того, чего не запомнил явственно или что не сумел уразуметь вовсе, миную в рассказе своем.

Говорил же он, что напрасно родители чад наших страдают о них и печалятся об участи их, и что руководился он не единым лишь движением души его, о коем сказано «oculum pro oculo, et dentem pro dente[99]», но исполнял сказанное так: «et alias oves habeo quae non sunt ex hoc ovili et illas oportet me adducere et vocem meam audient et fiet unum ovile unus pastor[100]», как и изрек он нам, ошеломленно внимающим его кощунству. Многое говорил он о человеке, чего не могу я и по сю пору взять в толк то ли по малому вежеству моему, то ли по еретичеству помыслов его, а может статься, помехою было оцепенение души и разума моего, поникших от тоски и горя. Вот, что помнится мне и что ясно было сказано, как день, и неистолкуемо по-иному: «Жил я средь вас, говорил он, и сносил бессмысленность вашу, и смирялся с глупостью человеческою, и принимал законы ваши, и исполнял их, когда же совершили вы обман сей, недостало у меня более терпеливости, и исполнил по писаному: „quale pretium, tale opus[101]“». Говорил сей человек, что чада наши избавлены им от нас, покамест они малы и не возросли душою и не утвердились в косности разума нашего (dimitte me, Domine, non dixi[102]!), затмленного нашими суеверьями, кои мы зовем верою, и прочее такое говорил он, хуля и Господа, и Церковь, и законы мирские, но столь его словеса были странны, столь удивительно сплетались они, словно бы игра страшной его флейты, коя манила к себе чад наших, что и хула эта из уст его звучала, точно назидание и новое откровение (dimitte me, Domine, iterum[103]!), и переложить его слова своею рукой я ныне не сумею, ибо они не свиваются в такую вереницу, как свивались у Фридриха Крюгера; и стояли мы подле, и слушали, ужасаясь и не имея сил перервать его богохульство.

Наконец, когда кто-то, изможденный уж и речами его, и печалью, и безвестностью, потребовал от него теперь же и прямо сказать, что сотворил он с детьми нашими и где они, снова он улыбнулся нам и сказал, притиснувши ладонь к груди своей: «Они здесь». От таких слов его все мы онемели на несколько времени, не зная, что и думать, полагая, уж не решился ли он разума, а он продолжил вновь говорить к нам и говорил, что чада наши его рукою направлены были во крещение новое в водах, каковые здесь — воды вещные, но он сделал, что стали они воды предвещные и предвечные, кои суть прародители всего и всякого, и что сам он есть капля тех вод, каковые неистовствовали некогда без брегов и основы, и когда сказано было, что сотворил Бог вначале небо и землю и воды отделил от суши, то прежде не было всего того и Господа не было еще (dimitte me, Domine, iterum et iterum[104]!). «Внимай, небо, — изрекал он в гордыне своей, — я буду говорить; и слушай, земля, слова уст моих. Польется как дождь учение мое, как роса речь моя, как мелкий дождь на зелень, как ливень на траву[105]».

Да не почтут меня богохульником те, кому доведется, Deo volente[106], читать записки мои; для того лишь передаю все с детальностями, чтобы о ереси столь серьезной и опасной знали те, кому положено знать, и умели различить всходы ее, быть может, и в иных городах наших, ибо, если что приключилось раз, приключится и два, и если тать пришел, придет и иной из них, а таковые худшие из татей, ибо посягают на душу, каковой бесценнее и помыслить нечего.

И вот, когда назвался он каплею предвечных вод, кои есть aquas Aeternitatis[107], и сказал, что растворены теперь души чад наших в его душе, и сказал, что сие пребудет вовеки, и вовеки быть им так, тогда горожане, преполнившись сими кощунственными речами до пределов сердец своих, набросились на него снова, и стали снова бить его, плача и взывая к Господу; здесь же стали решать, что сделать с ним и как судить его.

И тогда я вмешался к ним, сказав, что такового человека суду предавать должно не иначе как еретика и душегуба, а сие не в нашей власти, но в ведении Святой Инквизиции, каковой и надлежит передать обо всем, здесь в эти дни произошедшем, и братья Святой Инквизиции уж несомненно сумеют достойно воздать злотворцу по делам его. И тогда восстали на меня все, призывая одуматься, ибо как все мы терпели его в городе нашем, а паче и заключили договор с ним, а после, узнав, чем сей договор с его стороны был исполнен, не сообщили о нем Святой Инквизиции, то и нас также привлекут и осудят, и казнят с ним вместе, как бы соучастников в делах его. И хотя в словах их была истина, хотя и сам понимал я, как все может показаться тому, кто не был с нами и всего не знал, не слышал и не видел, хотя и боялся сам я подпасть под гнев Святой Инквизиции, однако ж настаивал и далее, чтобы передать Фридриха Крюгера, куда должно, даже и рискуя поплатиться за то жизнью; ведь всем известно, что, ежели такого колдуна предать смерти без должных молитв и требуемого обряда над телом его и еще над живым, то всякие беды могут происходить, я же никоим образом научен должному не был. Все сие я тщился разъяснить пастве своей, но от увещеваний они перешли скоро к угрозам и уж прямо повелели мне умолкнуть навеки, никому не говорить о сем и принудили поклясться там же, что все случившееся останется в разуме моем, но не выйдет в уста мои; и, Господи, не нарушая клятвы, я безмолвно и никому не разглашая словом, излагаю все, как сие было.

И, взяв слово с меня, они стали решать, как быть с ним, а он же сидел на траве у ног их и улыбался, на них и меня глядя, и никто на лице его не смотрел, ибо становилось от того жутко. И стали говорить, что надобно его потопить, как и он детей наших, но побоялись все, что выплывет он либо еще что сумеет сделать с водою, коли столько она занимает в делах и мыслях и речах его; некто стал говорить, что еретиков жгут, и Инквизиция для сего не нужна, и дело нехитрое, однако же, заметить надо, что с утра капал несильный дождик, и кругом было мокро и не удобно для исполнения такового решения, а во все время происходящей у берега сей кощунственной проповеди дождь оный усилился. И тогда решено было, что Фридриху Крюгеру надлежит быть похоронену живому на том самом берегу, где сгубил он души чад наших, и там умереть в страданиях.

И вспомнил еще некто, что во всем Хамельне не видели средь идущих за ним детей одного лишь ребенка младше двенадцати лет, сиречь, дочери Фридриха Хельги, коей было в то время около десяти, и тогда возжелали горожане похоронить и дочь его с ним, как semen maleficus[108], но я по мере сил своего красноречия стал отговаривать их, чтобы не брали на души свои грех детоубийства, ибо если оставил тот человек свое дитя, жалея его либо по иной какой причине, то все ж нельзя с убежденностью сказать, что и ее дух поражен тем же злом и пороком, а, убив безвинного, сами бы они уподобились тому, кому воздают. Долго так говорил я, и, наконец, послушали меня, но постановили, дабы искуса не появилось у Хельги Крюгер ступать путем отца ее или же иное что дурное задумать, а также для увещевания, привести ее на берег Везера и дать ей видеть, какую участь примет погубитель детей наших. Так и сделали.

И покуда приготовлялось сие все, спускался день к вечеру, и следом за приведшими из города из дома их дочь его собрались и еще люди, кого детей не было с ним в то утро, но кто от всего сердца сострадал душою родичам и друзьям, и соседям своим, и также видеть желали погибель сего ужасного человека. И вот, привели Хельгу Крюгер, и она, видя собравшихся и отца своего, спрашивала, отчего так; и когда сказали ей, заплакала, и, видя столь искреннюю жалость к погибшим душам детей наших, горожане сказали ей — «Отрекись от богомерзкого родства, чтобы не было на тебе греха»; и отреклась, и сказали еще дважды, и еще дважды отреклась. Фридрих же, глядя на нее без злобы и с жалостью, улыбался все так же, и я по сю пору убежден в том, что тем днем с его разумом сотворилось неладное, и, пусть и был он еретик и чародей, а все же при том безрассудочный. И так улыбаясь, сказал он: «Дети — это всегда разочарование»; дочь же его на эти слова затряслась, опустив глаза долу, и лишь плакала, не говоря ничего ему, не отвечая на упрек его и пребывая точно бы в лихорадке.

И вот, приготовили могилу, и некто принес длинные жерди и, опустив в могилу Фридриха, связанного, что не мог он двинуться, воткнули жерди поперек той могилы чуть над лицем его, а поверх бросили одежду его, дабы закрывала она сколько-нибудь лице его от земли и было место для какого-то воздуха, с тем чтобы страдания его влачились дольше и мучительней. Флейты его никто не хотел тронуть, и все немало времени проспорили, как быть с нею; сбросить в реку не хотели, сломать боялись, и тогда решено было какою-нибудь палкою, дабы не касаться руками, столкнуть оную в могилу к ее обладателю и похоронить с ним. И так сделали. Фридрих же Крюгер во все время, пока сыпали землю от ног к лицу его, не говорил более ничего и помилования не просил, глядя на всех на нас все с тою же улыбкою, каковая (miserere Domine![109]) немало мне грезилась после и ночами. И так схоронили его, и ничего им не было более сказано.

Требовали от меня, чтобы я прочел над могилою сей нечто, что я «сам знаю»; я отказывался, говоря, что ничего не знаю такого, и что я предотвращал их от самовольных действий и говорил и говорю, что сие бедою обернется на нас или детях наших, они же не отступали. Я прочел над живою могилою, что только мог подобрать к случаю, приходя сам в ужас от творимого; прочел «Dies irae[110]…», «Miserere mei Deus[111]…», «Nunc dimittis[112]…»; после же, не зная, что еще должно при таком говорить, прочел «Pater noster» и в довершение сказал просто «Vade, Satana[113]», хотя и ведомо мне, что никоей силы на то, чтоб сбылось таковое, у меня нет, ибо никто не обучал меня экзорсизму, и нет у меня власти изгонять бесов, и, по слову царя Давида, vermis sum[114].

И снова после того приступили ко мне и принудили повторить мою клятву, что никому я не стану говорить о содеянном, ибо теперь все мы стали соучастники между собою, и неведомо, что нам предстояло бы услышать, буде братья Святой Инквизиции обо всем узнают. И Хельгу Крюгер, подведя к самой могиле, где погребен был отец ее живой, принудили поклясться жизнью и душою, что она станет молчать, а кто спросит из приезжих, где отец ее, то скажет, что потонул в Везере, иначе и сама она будет так же убита.

И когда возвратились все мы в Хамельн, собрались к нам все жители града нашего, требуя сказать, что и как было, и мы поведали всем, взяв с каждого клятву никогда более не поминать о Фридрихе Крюгере и том, что он сделал, и что мы сделали, и тогда все, собравшись, решили дочь его приговорить к изгнанию, дабы ничто в Хамельне не говорило о бывшем, а дом углежога предать огню и дотла изничтожить. Я же, возражая, просил дать Хельге Крюгер хотя день времени, обещая, что увезу ее прочь, и никогда ее не будут видеть; и они смилостивились.

В день тот возвратился я к реке и окропил святою водою могилу углежога, дабы не было какой беды, с молитвою о прощении ему греха его, но не ведомо мне, какие сие принесло плоды, ибо нет у меня знания и нет силы, и нет толикого благоволения Господня и, как сказано, non sum dignus[115].

И вот, тому, кто станет читать мои записи: я отвез дочь Фридриха Крюгера в деревню Фогельхайм, что в дне пути к востоку, и там оставил мужчине и женщине, не умевшим зачать во всю жизнь их, и как была Хельга Крюгер напугана и уже не столь мала и в разуме, то согласилась со мною, что говорить им правды о себе не надо. И как сам я уже не молод, не ведомо мне, от кого и как, и когда смогут узнать о всем случившемся те, кому это знать должно, ежели всякий молчит и клялся молчать, однако ж вот ему указание.

Знаю я, что лукавлю в сердце своем, излагая сие все не устно, ибо тайну, что клялся хранить вовеки, раскрываю, пусть и чернилам, однако ж, близок час мой, и не имею воли над собою молчать и далее. Велико было злодеяние Фридриха Крюгера, но велико было и наше, ибо исполнили, что не нам исполнять надлежит, поправ закон мирской, а паче Церковью нашей установленный, по коему не стаду, но пастырям подобает ab haedis segregare oves[116] и чинить им надлежащее. И, как сказано, quidquid latet, apparebit, nil inultum remanebit[117], а посему знаю, верю, что прочесть сие написанное доведется тому, кто не станет порицать меня за нарушение клятвы; что же до соучастия моего, той вины с себя не снимаю, и в сем сознаюсь искренне и полно.

И вот, все изложено, и за каждое слово готов поручиться, что оно есть истинная правда, а взявшие с меня клятву да простят меня, но ни единого из слов своих не изыму. Quod scripsi, scripsi[118].

***

— Amen, — подытожил Ланц коротко. — Предусмотрительный попик, однако ж… Что скажешь, абориген?

— Святой отец, конечно, предусмотрел многое, — неспешно проговорил Курт, глядя на желтую поверхность дешевого пергамента неотрывно, точно пытаясь увидеть на ней въяве то, что было описано этими наполненными ужаса словами. — Многое, но не все. Разумеется, сбрызгивание святой водой не помогло…

— Как мы видим из событий в Кельне, гений, — отозвался Бруно; он поморщился.

— Даже если бы ничего подобного не случилось, я сказал бы то же. Итак, Дитрих, что я могу сказать? Вот что. Primo. История — реальна. Res testata[119]. Secundo. Фридрих Крюгер (теперь нам известно даже имя) — не деревенский колдун, бубнящий над котелком с мышиными лапками; личность сильная, хотя он, в этом я склонен согласиться со святым отцом, слегка помешан в разуме. То ли от рождения, то ли (что скорее всего) — это последствия его практики. Опасной практики — для практикующего в первую очередь. Tertio. Вода — вот его стихия, его область работы, его помощник; справедливо решили добрые горожане, что топить его не стоит, однако все их предосторожности все равно напрасны. Зарыли живьем; более подходящей обстановки для связывания души и перекрытия ей пути в мир иной либо для возможности соглашения с первым же существом, предложившим подобное в обмен на какое-либо избавление — не придумать. Самые обычные люди, простые смертные в таких обстоятельствах обращались в такую проблему для окружающих, что мало какому малефику и во сне могло привидеться…

— Так о воде, — напомнил Бруно; Курт кивнул:

— Вода в тот день была на его стороне. Заметьте — священник упоминает, что с утра того дня шел дождь; все случилось на берегу реки — земля там пропитана водой; а после, ко всему в довесок, наш дедушка еще и окропил его водичкой поверху…

— Святой водой, — поправил подопечный ревниво.

— Да все равно, — отмахнулся Курт и осекся, вновь столкнувшись со взглядом Ланца — все с тем же пристальным, придирчивым.

— Все, Гессе, — произнес сослуживец непреклонно. — Предел. Понимаю, наверняка с тебя была взята cautio testimonials[120], когда тебя допустили в ту пресловутую библиотеку, однако тебе придется кое-что сказать. Мне не нужны тайны мироздания, я всего лишь хочу знать, с чем мы имеем дело, а дело это самое — явно выходит за пределы мне известного порядка вещей. Думаю, ректорат святого Макария не станет выносить тебе порицание, учитывая ситуацию. Итак, — поторопил тот, когда Курт не ответил, — мы будем говорить?

— Н-да… — неопределенно качнул головой Курт. — Учитывая ситуацию…

— Будем считать, что это «да», — подытожил Ланц. — А теперь я хочу знать, что означает твое столь пренебрежительное упоминание о святой воде. Я не монашек-первогодка, и я вполне отдаю себе отчет в том, что не всегда вот так просто, «крестом и водой», а также «постом и молитвой» и прочими благостями «изгоняются бесы»; однако что-то в твоем тоне говорит мне о том, что я не знаю чего-то куда большего. Чего?

— Ты прав, — неспешно отозвался Курт, вновь опустив взгляд на пергамент перед собою. — В нашем случае — ни пост, ни молитва, ни вода… Нет; молитва, конечно, дело хорошее, лишней не бывает…

— Не броди, как кот возле горячей каши, Гессе. Давай прямо.

— В детали погружаться не буду, — решившись, заговорил он, по-прежнему стараясь не встречаться с направленными на него взглядами и все так же с осмотрительностью подбирая слова. — Лишь главное. Для начала, сообщу о таком факте: Фридрих Крюгер, судя по всем признакам, заключил… нечто вроде договора с… скажем так — с одним из самых древних… демонов, известных человечеству. Древнее Сатаны, который перед ним — ребенок, не более.

— Хочешь сказать, — перебил чуть слышно Бруно, — что его болтовня насчет того, что было прежде самого Создателя… Хочешь сказать — это правда?

Курт болезненно поморщился, пытаясь сложить нужные слова так, чтобы не вытравить из обоих своих собеседников остатки их и без того изрядно пошатнувшейся уверенности в окружающем мире.

— Просто все сложнее, — отозвался он, наконец. — Гораздо сложнее, чем принято полагать, вот и все.

— Хотел бы я знать вот что, — произнес Бруно чуть слышно. — Сколькие из сожженных были казнены за знания о том, что знаешь и не говоришь нам теперь ты… Что кривишься? излишне неприкрыто выражаюсь? Не так, как у вас теперь принято? «Конгрегация», «жесткий допрос», «исполнитель» и «исполнение приговора»… Хотя всем известно, что это Инквизиция, пытка, палач и сожжение заживо.

— Снова за старое?

— Я только начал привыкать к тому, что ошибался на ваш счет. Только-только начал сживаться с тем, что и сам я во всем этом увяз по уши; и мне было бы мерзко узнать о том, что все, во что я верил до сего дня — ложь, и все вы от тех, кого возводите на помост, отличаетесь лишь тем, что имеете власть запретить им знать.

— «У вас»… «на ваш счет»… — повторил Курт с усмешкой. — «Вы»… Еще неделю назад было «мы».

— Ты не ответил. Вы устраняете тех, кто обладает вашим тайным знанием? За то, что пытаются дать знание другим?

— Кому?

— Людям.

— А нахрена им это знание? — пожал плечами Курт и, перехватив ошеломленный взгляд подопечного, вздохнул. — Бруно, ты слишком хорошо думаешь о людях. Вся твоя жизнь ничему тебя так и не научила… Послушай-ка, что я тебе скажу. Ты сам же, вот только что, мгновением ранее, упомянул о том, что для тебя имеет значение все то, во что ты верил и веришь, что разрушение этой веры тебя… не порадует. А что скажет крестьянин, на уши которого вывалить все наши тайны? Половина из них покончит с собою, разочаровавшись в вере, жизни, правде, в чем угодно, каждый в своем. Вторая половина попросту отбросит все, что складывало до сей поры их бытие, без разбору, а на пустом месте прорастет анархия — она всегда приходит первой на место, ранее занятое идеалами, вбитыми в голову с детства, впитанными с младенчества. Останутся еще и те, кто вычленит из этого знания полезное; полезное для себя. И использует для того, чтобы управлять остальными, подчинять толпу и держать власть над ними.

— Как сейчас — вы, — заметил Бруно. — Конкуренции не терпите?

— Да, как сейчас — мы. Да, не терпим. А для чего она? Что изменит к лучшему?

— Как знать…

— Вот и узнай для начала. Этими идеями напичкал тебя Каспар полтора года назад? — спросил Курт прямо. — «Знание дает силу», «знание — народу»? Долой душителей свободы? Он в тебе не ошибся; знал, что семена упадут на благодатную почву.

— Стало быть, не отрицаешь? Обладателей знаниями — под нож?

— Primo. Не обладателей, а проповедников. Secundo. Кто сказал тебе, что в знании — счастье? Большинству лучше знать как можно меньше, дабы не делать нездоровых умозаключений, вредоносных как для них самих, так и для их близких, друзей, соседей… в конечном счете — для государства и всего порядка мироустроения, быть может.

— Но Инквизиции это не касается, верно?

— Верно, — игнорируя его насмешливость, кивнул Курт. — Нас это не касается.

— Почему? Почему можно вам и нельзя другим?

— Рано, — отозвался он коротко. — Я уже объяснил, почему. У большинства простых смертных, Бруно, от чрезмерного знания попросту сносит крышу, вот и все. Ни ума, ни простой порядочности большой запас сведений сам по себе не добавит, а ни того, ни другого у большинства людей нет… Люди не готовы к знанию. Как оказывается на поверку — не готовы даже вы. Даже в ваших душах поселились сомнения, и если реакции Бруно я не удивляюсь, то…

— Я ничего не сказал, — возразил Ланц чуть слышно, и он так же тихо отозвался:

— Это и пугает.

— Я не в том возрасте, чтобы менять убеждения, — с натугой улыбнулся сослуживец. — И до последнего буду цепляться за то, что знал, уверяя себя, всюду ища подтверждение тому, что моя вера не пуста. Гнать любые сомнения. Я слишком многим пожертвовал в своей жизни ради этой веры, чтобы вот так просто отказаться от нее…

— Послушайте, — оборвал Курт устало, — послушайте меня оба. Подумайте вот над чем: я узнал и даже увидел больше вас. Много больше. Но я все еще здесь, ведь так? Я все еще не оставил службы, как мне не раз предлагалось, я — здесь.

— Не аргумент; ты фанатик, — возразил Бруно; он поднял брови в почти ненаигранном удивлении:

— Я должен был оскорбиться, или это похвала?

— Это факт.

— Как угодно. В таком случае, мне придется выразиться напыщенно; вы не оставляете мне выбора. Все это не имеет значения, потому что в конечном итоге наша служба — восстановление добра и справедливости.

— Милосердия и справедливости, — криво ухмыльнулся Бруно; он улыбнулся, тронув пальцем цепочку Знака на шее:

— Именно. Дискуссию о значимости доступного знания мы вполне можем перенести на будущее; с удовольствием буду полемизировать с тобой, когда возвратимся в Кельн — засядем в этой студенческой забегаловке с парой пива и перемоем Инквизиции косточки. Сейчас главное — Крысолов. Кто-то полагает иначе?

— Именно поэтому, — все так же негромко сказал Ланц, — мне и хотелось бы знать, что из привычных мне вещей на самом деле не имеет смысла. Что именно из полагаемого мною бесспорным в действительности таковым не является.

— Ты умеешь изгонять бесов? — спросил Курт внезапно и, когда тот не ответил, глубоко кивнул: — Вот именно. Даже самый захолустный свинопас знает, что для этого нужен человек, обладающий особенными заслугами, даром, чем угодно, но всякий встречный монах на это не сгодится. В нашем случае ничто не меняется, Дитрих, все, как всегда. Что святая вода такому чародею? Так, ничто. Вода, и все. Полагаю, все время своей жизни в Хамельне он исправно посещал мессу, крестил свою дочь, венчался с супругой, читал «Credo…» и даже принимал Причастие. А вы мне о святой воде… С чего бы после смерти ему бояться ее более, нежели при жизни?

— Да, — вынужденно согласился Ланц. — Об этом я не подумал. Старею, что ли…

— Просто и ситуация, и объект расследования и впрямь, каких ранее не встречалось, — улыбнулся он примирительно. — И напрасно вы оба полагаете, что я разобрал все сходу — я сам в замешательстве.

— То есть, как нам быть, ты не знаешь?

— Нет, Бруно, не знаю; однако же кое-что доподлинно известно — огонь, как говорил упомянутый сегодня наш с тобою общий знакомый, очищает все. Ignis sacer[121], господа.

— Откопать полусгнившие кости и сжечь? — покривился тот скептически; Курт качнул головой:

— Нет. Не кости. Кости — ерунда, хотя и их в тот же костер не помешает, но — нам надобна флейта. В первую очередь следует уничтожить ее.

— Деревянная флейта?.. — с сомнением возразил Ланц. — Сгнила еще до твоего рождения. Абориген, это мокрый речной берег, и с тех пор прошло сто лет…

— Сто шесть. Но это неважно. Что-то мне подсказывает, что лежит она в груде сопрелых останков целехонька.

— Твои новые знания? — уточнил Ланц. — И что конкретно они говорят?

— Это не просто флейта, и будь она хоть сшита из осеннего листа, а найдем мы ее нетронутой. Не станем вдаваться в подробности; прошу поверить на слово.

— Дело за малым, — хмыкнул подопечный угрюмо. — Найти могилу, о месте расположения которой знают покойные жители Хамельна, покойный священник и покойная дочка малефика. Как насчет твоих тайных знаний из секретной библиотеки? Некромантия там упоминается?

— А как же, — в тон ему откликнулся Курт. — Как один из самых первостепенных пунктов — при составлении обвинительного акта.

— Шутки шутками, однако ж, Хоффмайер прав, — невесело согласился сослуживец. — Отыскать могилу Крысолова невозможно; свидетелей нет в живых, а наш святой отец оказался недостаточно предусмотрительным и точного места в своих записях не указал. То ли не сообразил, то ли надеялся, что Конгрегация займется этим вскоре, и нам будет у кого спросить…

— Может, поинтересоваться сейчас у отца Юргена, не передается ли в их семействе еще и это — на сей раз устно? — предположил Бруно нерешительно. — Как знать…

— Нет, — вздохнул Ланц, безнадежно отмахнувшись. — Если покойный столь свято блюл данное слово во всем прочем, то не обмолвился и об этом тоже. Отцу Юргену ничего на этот счет не известно, ручаюсь; справиться не помешает, однако ж…

— В нашем распоряжении два варианта действий, — довольно бесцеремонно прервал его Курт. — А именно. Первый вариант — это послать запрос в Кельн и вызвать сюда нашего эксперта. Минуло, конечно, уже невесть сколько лет, однако же место, где было убито более сотни детей и был заживо закопан человек, обладающий некими способностями, надеюсь, должно подать знак — ну, хоть какой-то, хоть слабый отголосок, нам бы и этого хватило. Голубь осилит путь за считаные часы, и даже если Штойперт также убьет на дорогу сутки, уже послезавтра он будет здесь.

— А второй?

— А второй, Дитрих, это Хельга Крюгер.

— Полагаешь, — вновь язвительно вклинился Бруно, — она, как та флейта, бессмертная?

— Полагаю, — терпеливо ответил Курт, — что уж она-то слова своего столь неуклонно не соблюдала. Разумеется, девчонка в десять лет сообразила, как уже упоминалось, что о своей биографии распространяться не стоит, однако опасливость опасливостью, а человеческая слабость — сама по себе… Человек тайн долго сохранять не может. Всегда тянет поделиться. Девчонка подросла, приобрела подружек, мужа, детей; уж если и не вскоре после тех событий, если не подружкам и не мужу, если даже и не духовнику, то хоть детям, хоть на смертном одре — наверняка проболталась.

— И тем не менее, — возразил подопечный вновь, — как ты себе вообразишь это? «Дети мои, на случай, если возжелаете отрыть косточки вашего сумасшедшего дедушки, то могила его — вот, я вам на карте крестиком отмечу»; глупо. К прочему, святой наш отец не озаботился упомянуть имен тех, на чьем попечении она осталась. Лучше звать эксперта. Это мое мнение, если оно кого-нибудь интересует.

— Забавно, но я согласен с Хоффмайером, — вздохнул Ланц; Курт кивнул:

— Понимаю. Я более склонен к тому же. Однако предлагаю, тем не менее, посетить этот Фогельхайм… Знаешь, где это? далеко?

— Верхом — часа три, если галопом.

— Ну, пусть даже четыре. Недалеко. Пускай не точное место погребения, но — неведомо, что именно нам доведется там узнать еще; быть может, какие-нибудь сведения, имеющие немаловажное значение, и сведения эти надо будет иметь в виду, запрашивая сюда эксперта. Или, как знать, приглашать придется не его одного. Или… Да мало ли что. Предпочитаю составить вначале полную информацию о деле; по крайней мере, maximum возможного. С этим кто-нибудь станет спорить?

— С тобой спорить, абориген, что против ветра… гм… Да, — вздохнул Ланц, тут же посерьезнев. — Логика в твоих словах немалая.

— Стало быть, времени терять не будем — едем, — решительно подытожил Курт; тот насупился, кивнув в сторону двери, за которой скрылся отец Юрген:

— А завтрак? С утра пристал с ножом к горлу «умираю с голоду», а теперь что? За полчаса никуда твои потомки малефика не денутся — ждали сто лет, подождут и еще; если сейчас наш святой отец узнает, что напрасно суетился, накрывая стол, он нам этого не простит до конца дней своих.

Глава 17

Завтрак был проглочен с такой поспешностью, что в бросаемых на него взглядах отца Юргена Курт явственно видел нескрываемую жалость — похоже, святой отец решил, что старший в их маленьком отряде, коим бессомненно он почел Ланца, содержит подчиненных впроголодь; сегодня, однако, собственная репутация тревожила мало. Так же торопливо распрощавшись, он выдернул из-за стола подопечного, не заметив, доел ли тот свою порцию, вышел во двор и, запрыгнув в седло, с ходу устремился за ворота, не заботясь оглянуться и убедиться в том, что Ланц и Бруно отправились следом. «Занятно, — хмуро заметил подопечный, нагнав его уже на соседней улице. — Так выглядит течение типичного инквизиторского расследования? Вначале все плюют в потолок, просиживая дни напролет в тягостных раздумьях, а после начинают суетиться, считать минуты и носиться сломя голову?.. Правда, так точно можно понять, что дознание близится к концу». Что ответил Ланц, Курт не услышал; он же, промолчав, лишь подстегнул курьерского и рванул быстрее, на воротах города едва не сметя зазевавшегося стража.

В этот раз Бруно сдался первым — уже через час он запросил отдыха, теперь даже и не пытаясь делать вид, что все в порядке; от полной остановки, однако, подопечный мужественно отказался, попросту перейдя на шаг. Курт нервно ерзал в седле, поглядывая в небо, на расплывчатое холодное, мутно-желтое пятно солнца за серыми облаками; время невозвратно уходило, однако подстегнуть спутников двигаться быстрее не поворачивался язык. Сам он утомления уже не чувствовал; разумеется, и ломота в пояснице, и боль в ногах и локтях, и прочие досадные последствия долгих часов в седле давали о себе знать, по-прежнему ощущаясь, но словно как-то мимоходом, словно нечто, не имеющее важности и смысла. Как и всегда, подступающее завершение расследования словно пробуждало некие новые силы, и сам себе он все более напоминал вот такого же курьерского коня, который, изнемогая от усталости, вновь переходит в галоп, ускоряясь, когда видит стены знакомого города, где его ожидает конец долгого изнурительного пути. Или, что было бы более приложимо к его статусу, столь часто поминаемому подопечным, так утомленный преследованием беглеца пес набирает скорость снова, почуяв близость крови. А statistica того, как заканчивались предыдущие дознания, предрекала, что крови будет много…

Во все время пути до Фогельхайма навстречу им не попалось никого, и именно это заставляло Курта недовольно хмуриться, озираться и нервно перебирать поводья — ни в какую не желало случаться того, чего он так опасался, ради чего выпросил себе в попутчики Ланца, из-за чего с охотой взял бы и пару арбалетчиков из штата охраны Друденхауса, если б оставались в нынешней ситуации свободные люди. Следователям никто не мешал. Никто не пытался завести с ними знакомство в пути или в городе, никто не норовил убить, за ними никто даже не следил. Или же наблюдали так, что обнаружить этого было нельзя — методов подобной слежки даже Курту известно было множество, от применения неведомо насколько обширных возможностей их противника до способов вполне обыкновенных; но в таком случае оставался вопрос «зачем», еще один в ряду многих «для чего». Для чего было привлекать внимание Друденхауса к этому делу, для чего воспользовались именно его бывшим приятелем, втянув именно его, дознавателя Курта Гессе (или бывшего преступника Гессе? как знать, что оказалось значимее…), и, если цель таинственной троицы — действительно призвание Крысолова из небытия и наделение его прежней силой, для чего же тогда позволять ему вот так просто, не встречая препятствий, идти по следу? Быть может, просто-напросто им известно, что след этот ведет в никуда?..

Со спутниками Курт, сам не понимая почему, своими мыслями не делился, и почти весь путь до маленькой предгорной деревушки прошел в молчании, исключая редкие обыденные перемолвки.

За тремя чужаками из-за низких оград и из тесных окон настороженно следило множество глаз, редкие прохожие на всякий случай спешно переходили на противоположную сторону узких улочек, и когда Курт окликнул одного из встречных, тот подступил не сразу, стремясь держаться поодаль и вместе с тем поблизости, дабы ненароком не оскорбить неведомых гостей неучтивостью. Вопрос о расположении дома старосты был воспринят как нечто само собою разумеющееся, ибо ни за чем иным, кроме как за важным делом, трое вооруженных всадников явиться в их тихую деревушку и не могли. Сам староста был немногим смелее, а когда на свет Божий была извлечена стальная бляха медальона с легко узнаваемой чеканкой, посерел лицом и вытянулся, точно новобранец на плацу при магистратских казармах. Изъяснялся он столь же четко, отвечая с готовностью и не задавая вопросов, с поразительной быстротою припомнив, в каком из домов обитала некогда семья, приютившая более сотни лет назад доставленную проезжим священником девочку. Требование не распространяться о предмете разговора было высказано и старостой с готовностью воспринято, однако Курт был убежден в том, что, стоит лишь следователям покинуть пределы деревни — и о личности приезжих, а также цели их визита станет тут же ведомо каждому ее жителю.

До домика за позеленевшей от времени каменной оградой, принадлежавшего семье Хартмут, добирались уже по полупустым улицам — не зная, чего ожидать от чужаков, население Фогельхайма предпочло от греха подальше ретироваться, отчего деревенька стала напоминать обезлюдевшее поселение-призрак, каковых, если верить рассказам старых следователей, в свое время возникло множество в кое-каких районах Германии после особенно усердной работы отдельных особенно ретивых дознавателей. Временами Курт, обретший уже некоторый опыт общения с жителями подобных мест, начинал вышеупомянутых дознавателей понимать…

Двор дома Хартмутов оказался тихим и пустым, и, если б не царящая здесь фанатичная чистота, можно было бы подумать, что жилище это необитаемо и заброшено.

— Быть может, — недовольно предположил Курт, ничтоже сумняшеся долбанув в деревянную дверь кулаком, — староста забыл упомянуть, что наша семейка на корню извелась?

— Здесь живут, — возразил Бруно, озираясь. — Правда, не похоже, чтобы целая семья. Зато похоже, что в крайней нужде — такую лазаретную чистоту начинают блюсти, когда ничего иного не остается, дабы собственная жизнь казалась не полным дерьмом.

— Expertus, — буркнул Курт тихо и, не дождавшись отклика, саданул в дверь снова, отчего створка с яростным скрипом распахнулась под его рукой; осторожно заглянув в образовавшуюся щель, он нахмурился, на миг оглянувшись на спутников. — Хоть кто-то в этом мире имеет понятие о безопасности?

— В деревнях дверей не запирают, — со вздохом пояснил подопечный. — Не от кого. Войдешь, или так и будем топтать порог?

— Иду уже! — вдруг донесся из глубины дома голос, похожий на только что прозвучавший скрип входной двери, и Курт от неожиданности вздрогнул, вновь переглянувшись с Ланцем.

Решительно распахнув створку до конца, он перешагнул низкий порожек; не останавливаясь, двинулся дальше, на теперь уже явственный звук шаркающих медлительных шагов, и за дверью соседней комнаты едва не сбил с ног согбенное, точно кривая сосна на открытом склоне, темное и остро пахнущее травяными настоями и пылью существо.

— Господи Иисусе… — проронило оно, отшатнувшись, и Курт едва успел подхватить под локоть древнюю, как омшелый пень, старуху в сношенном сером платье, не дав ей опрокинуться на пол.

Та попыталась приподнять голову, чтобы рассмотреть гостя, отчего тощая сухая шея перекрутилась и, кажется, вот-вот должна была переломиться, и он отпустил руку старухи, отступив на шаг назад.

— О, Господи, — выговорила та снова, осознав, что в доме вооруженный незнакомец, и, увидя за его спиною еще двоих, добавила: — Матерь Божья…

— Не бойся, — поспешно попросил Курт, покуда этот раритет рода человеческого не снесло в панику с криками и жалостливыми призывами всех святых на помощь погибающей дщери Божией. — Мы без дурных намерений.

На последнем слове он запнулся, всеми силами отгоняя от мысленного взора картину воплощаемых в отношении хозяйки дома дурных намерений, от какового зрелища неприятно свело в желудке, и, воспользовавшись растерянным молчанием старухи, продолжил:

— Возможно, мы ошиблись домом; нам нужна семья Хартмут.

— Вон чего… — вздохнула она, отступив еще на шаг и все так же немыслимо изгибая скрюченную шею, дабы видеть пришельцев, и, жуя при каждом слове губами, прошамкала: — Нет уж никакой семьи. Я тут последняя.

— Вот оно что, — неопределенно повторил Курт, оглядываясь и понимая, что Бруно оказался прав — не было похоже на то, чтобы в этом доме обитал кто-то еще, кроме этого занавешенного обвислой кожей беззубого скелета. — Стало быть, живешь тут давно?

— А вы, простите, господа, кто такие будете? — отозвалась та, и мимоходом Курт отметил, что, невзирая на всю свою физическую истощенность и изношенность, старуха говорила пусть и косноязычно, но вменяемо, да и обычной стариковской рассеянности, граничащей в таком возрасте со слабоумием, в блекло-серых глазах ее не было. — Вам семья наша к чему?

— Святая Инквизиция, — выдернув Знак из-за воротника, представился он и вновь увидел тот же взгляд, каковым одарил следователей еще сегодня утром священник в Хамельне — понурившийся, однако лишенный какого бы то ни было удивления.

— Долгонько вы шли… — чуть слышно проговорила старуха, вновь пожевав губами, и тяжело выдохнула, отмахнувшись. — Хоть и хорошо, может; я уж теперь не боюсь ничего…

— А чего боялась? — осторожно уточнил Курт, слыша, что Ланц и подопечный, оставшиеся у порога, затаили дыхание; старуха улыбнулась, обнажив два ряда полуголых десен:

— Так ведь вас. И смерти, понятно. Теперь уж и зову ее — а она не идет… Вы ведь меня искать пришли? Из-за отца моего?

— Ты… Ты — Хельга Крюгер? — даже не пытаясь скрыть удивления, выдавил он, и та кивнула, глядя на гостей с равнодушным ожиданием. — Воистину — «Матерь Божья!»…

— Невозможно… — проронил Ланц едва слышно, медленно приближаясь и разглядывая нежданную свидетельницу, словно небывалое, дивное явление природы, коим, впрочем, она отчасти и являлась. — Сколько же тебе лет сейчас? За сто уж…

— Сто шестнадцать годков, — снова кивнула старуха, отчего, казалось, голова едва не свалилась с иссохшей шеи. — Люди говорят — наградил Господь долгой жизнью, а мне мнится — наказал.

— Неисповедимы пути Его, — возразил Курт наставительно, переглянувшись с Ланцем. — Быть может, ты попросту ожидала своего дня. Этого дня.

— Услышал бы Господь вас, — вздохнула старуха, и он покривил губы, тихо пробормотав:

— В данный момент это было бы до обидного некстати; надеюсь Он временно оглох… Ну, если уж так, Хельга, давай-ка поговорим. Присядем? может статься, беседа будет долгой.

За едва передвигающей ноги Хельгой Крюгер все трое брели, насилу сдерживая нетерпение; Ланц и Бруно смотрели ей в спину по-прежнему удивленно, настороженно, словно ища подвоха, и Курт, приостановившись, кивнул в сторону тощей скрюченной фигурки.

— Как вам такое укрепление веры? — шепнул он тихо. — Выбирайте: везение или благоволение свыше?

— Ты-то ведь полагаешь это совпадением? — откликнулся Ланц, и он отмахнулся, ускорив шаг и усевшись на скамью против старухи, примостившейся на застланной потрепанной дерюгой постели.

— О чем же говорить-то будем? — тяжко вздохнула она, переводя взгляд с одного гостя на другого. — Мне думалось — вы за мною пришли…

— Не совсем, если я правильно понял, что означает твое «за мною», — возразил Курт серьезно. — Преследовать тебя за твое родство мы не намерены, это теперь, знаешь ли, не принято.

— Странные настали времена, — качнула головой старуха. — Так для чего ж тогда я вам понадобилась, если не в узилище?

— Для ответов на вопросы, Хельга, не более. Ты ведь еще помнишь, как все было, или…

— Ну, как же, конечно, помню все, как вот вчера. Господь меня не только долгою жизнью наказал, но и ясным разумом и отчетливою памятью, хоть и рада была бы помутиться и позабыть. Только ведь, коли вы меня нашли, так значит, и знаете все это не хуже меня самой; чего ж вам еще надобно?

— Не хуже тебя… — повторил Курт. — Нет, думаю, «не хуже тебя» этого не знает никто. Есть один, самый главный вопрос, на который, кроме тебя, ответить некому — более никого в живых не осталось из тех, кто был на берегу Везера в тот день. Я не надеюсь, что ты вспомнишь, однако не могу не спросить, ибо именно за тем мы и искали тебя: ты сможешь теперь сказать, пусть и не с точностью, где могила Фридриха Крюгера?

— Могу, и с точностью, — тихо прошамкала старуха, и ее острое плечо, скошенное кверху, нервно передернулось, словно ее кольнули в бок острой иглой. — Была б на речке той сейчас — пальцем бы указала. Помню все, словно оттуда лишь только сей же час ушла, все до слова помню, до шага, все до травинки, майстер инквизитор. Описать вам, где, не сумею, однако ж сама — помню.

— Невероятно… — повторил Ланц ошарашено, не сумев или позабыв сдержаться. — Я не припомню уже, что говорил жене в день венчания или духовнику на первой исповеди, а чтоб вот так, спустя сто лет…

— Быть может, впрямь Господь решил, что я должна вас дождаться? — шепотом прошамкала старуха. — Не искупить вины отца, но самого его упокоить давно уж было надо. Ему там тесно, ох как тесно; выбраться хочет — и выберется, чувствую. Тогда маленькая была, не соображала, а теперь уж знаю: такой — выбьется рано или поздно.

— Что ж молчала столько лет? — спросил Ланц хмуро. — Не говорила ни с кем, смерти ждала… Отчего к нам не пришла?

— Боялась я поначалу, — пояснила она просто. — Оно ведь как — ждешь-то ее ждешь, зовешь, а все же боишься; а уж такую, как вы бы мне дали — такой и врагу пожелать не захочется. Теперь уж бояться перестала, а все же — как к вам идти? Куда? Я уж давно не девица, по дорогам разгуливать.

— А придется, — возразил Курт решительно, скосив взгляд в окно, где за ранними сумерками уже едва проступал в небе сереющий солнечный ком.

***

Отговорить его ехать вечером, когда все более стынущую землю уже окутывали ранние октябрьские сумерки, наполненные снова холодным туманом, не смогли ни Ланц, ни Бруно; Хельга Крюгер ничему не возражала и новость о том, что ее повезут вновь к стенам некогда родного города, восприняла с равнодушием. Бесконечные разъезды, впрочем, и самому Курту надоели ничуть не менее, нежели прочим членам их небольшого розыскного отряда, пробуждая глухое раздражение, посему, явившись снова к старосте, он не сумел (да и не захотел) найти в себе силы на вежливые разъяснения, попросту снова ткнув в перепуганную физиономию Знаком и потребовав предоставить запряженную повозку и пару лопат здесь же и сейчас. На робкое «но как же…» он лишь бросил: «Немедленно» — тоном, от которого староста подернулся ледяной коркой и послушно закивал с таким видом, словно мечтою всей его жизни был вот этот самый вечер, когда он должен будет вручить свое кровное имущество майстеру инквизитору. Упомянутое имущество, предоставленное в распоряжение следователей спустя полчаса, состояло из раздолбанной телеги, в каковой, судя по ошметкам коры и острым сухим щепкам, еще вчера перевозили дрова, и кряжистой молодой лошадки, косящейся на своих рослых собратьев испуганно и даже, мнилось, с почтением, отчего на миг пришло в голову, что в фырканье друденхаусских жеребцов проскользнули, быть может, произнесенные на их лошадином наречии заветные слова «Святая Инквизиция; подчинись»…

Старуха Крюгер собиралась долго, невыносимо медлительно шаркая из комнаты в комнату, перекладывая с одного места на другое какие-то мешочки и коробочки, невнятного назначения тряпки, что-то бормоча себе под нос, и спустя еще четверть часа Курту уже не казались такими уж бессмысленными некоторые предрассудки, бытующие и по сию пору в народе касательно бубнящих горбатых старух. Когда же, наконец, завалив повозку одеялами, покрывалами и еще Бог знает чем, та готова была тронуться в путь, начало уже темнеть, и на зарывшуюся в этот тряпичный сугроб соседку крестьяне, высунувшие таки носы из-за оград и ставен, смотрели оторопело и с неприкрытым ужасом. Если кто-либо из них уже успел вызнать у старосты, что именно потребовал Курт, сейчас добрые дорферы наверняка переваривали мысль о том, что трое приезжих инквизиторов собрались закопать несчастную старушку.

Обратный путь оказался еще более мучительным и выматывающим (прежде всего, нервы), нежели дорога до Фогельхайма — лошадка старосты ни в какую не желала двигаться быстрее среднего пешехода, и вскоре Курт понял, что у него есть немалый шанс, уснув, опрокинуться с седла под колеса монотонно скрипящей телеги. Туман сгущался все плотнее, ощутимо стискивая со всех сторон, словно стеганое одеяло, оседая на одежде тяжелыми каплями; с волос вскоре мерзко потекло за шиворот, и он от души пожалел подопечного в суконной одежде, съежившегося в седле, словно вымоченный дождем воробей под крышей. Фляжки со шнапсом, до сей поры почти не востребованные, теперь стали прикладываться к губам чаще, согревая скверно и ненадолго, и умноженный холодом все более одолевающий путников сон заставлял коситься на скрючившуюся в телеге Хельгу Крюгер с нескрываемой завистью. Наконец, махнув рукой на условности и приличия, Ланц распорядился сдвинуть старуху в сторону, дабы освободить еще одно место; засыпая в свой черед на трясущейся повозке в ворохе намокшего тряпья, Курт успел подумать о том, что даже в его весьма увлекательной личной жизни такие соседки по ложу еще не встречались.

Утром, наступления которого все ожидали с таким нетерпением, туман, вопреки предположениям, не развеялся, собравшись еще непроницаемее и ставши похожим на разбавленное водою молоко, и дорога теперь виделась не более чем на десяток шагов вперед. Солнце выползало до одури медленно, почти неразличимое за этой завесой, едва прогревая водяную взвесь; лишь ближе к полудню, когда справа блеснула темным свинцом лента Везера, мутная пелена начала осыпаться холодными бусинами, и спустя полчаса стало ясно, что туман уступает место мелкому моросящему дождю.

— В тот день тоже шел дождь…

От скрипучего голоса, внезапно сорвавшего мертвую тишину, подопечный дернулся, а придремавший прямо в седле Ланц, вздрогнув, рывком поднял опущенную на грудь голову, сонно озираясь.

— С самого утра шел дождь, — повторила Хельга Крюгер, кутаясь в одно из своих многочисленных одеял. — Отцу это отчего-то было в особенности приятно. В то утро он выглянул в окно и сказал: «Дождь. Хорошо»…

Курт приподнял лицо к небу и, щурясь, оглядел непроницаемый пласт сизых туч.

— Как ты теперь думаешь, — спросил он тихо, отираясь мокрой ладонью, — в это утро он уже знал, что будет делать?

— Накануне вечером уж знал, как теперь мыслю, — шамкнула старуха, передернув сухими костями плеч. — Готовился. А утром уж и подавно. Проснулся такой торжественный. Мне уж подумалось — праздник какой, да я позабыла… А перед тем, как уйти из дому, он вдруг распахнул подпол и велел сидеть там. Перепугалась я — страсть; он ведь меня никогда не наказывал. Не бил, не кричал никогда. А тут вдруг — в подпол. Я — в слезы…

Старуха умолкла, плотнее замотавшись в одеяло; Курт втиснул голову в плечи, безуспешно пытаясь укрыться от стекающей за воротник воды, припомнив — «не видели средь идущих за ним детей одного лишь ребенка младше двенадцати лет»…

— Ты слышала его флейту в тот день? — уточнил он, и Хельга Крюгер кивнула.

— Слыхала, как же. Слыхала, как играет — только не снаружи, а как будто он в голове у меня устроился. Мне после сказали, как все было, а тогда я ничего не поняла — сидела и боялась только.

— Чего боялась?

— Да всего. Сперва он меня вот так вот запер; он так никогда не делал. И музыка эта чудная… А кроме того, перед тем, как уходить, он мне еще на шею повесил дрянь такую — череп крысий; «не снимай», сказал. Снимешь, сказал, будет беда. И глаза такие были жуткие… Я и не сняла. Не посмела. А только боязно было сидеть вот так, в темноте, одной, да с мерзостью этой на шее… Когда сказали потом, что отец мой колдун, я, знаете, и не подивилась этому — вроде как всегда о том знала, только думать себе заказывала.

— Выходит, — чуть слышно заметил подопечный, — дочь осталась не случайно. Берег.

— Quam belle[122], — покривился Курт. — Наш детоубийца — любящий отец. Запишем в святые-покровители семьи?

— А я-то полагал — ты ее проверить пожелаешь, — ядовито отозвался Бруно. — «Ведьмина кровь», знаешь ли, передача дьявольской заразы по наследию; или нынче эта теория не в моде?

Курт бросил взгляд на притихшую снова старуху и сдал коня назад, понизив голос:

— Как бы ни было все на самом деле, что бы он ни задумал, отчего бы ни сохранил дочь — из жалости ли, любви ли или с замахом на неведомо какое будущее — положение таково, что ей самой до могилы осталось два шага. Теория? Теория — она и есть теория. Применяется по ситуации. В данный момент ее возможное участие в отцовских планах значимости не имеет… Зараза, — прошипел он сквозь зубы, когда одна из капель, благополучно миновав воротник, шлепнулась ледяным камешком за шиворот, и зябко поежился, в очередной раз потянувшись к полупустой фляжке. — Следователи, прости Господи. До простой вещи не доперли — в середине октября плащ в дорогу взять… Эй, — окликнул он, повысив голос и от души долбанувши в борт повозки ногой, дабы пробудить заклевавшую носом старуху, — долго еще? Ты точно помнишь, куда ехать?

— Все в точности, — отозвалась та уверенно. — Только теперь не ехать — идти надобно; я смотрю — тут заросло все за эти годы. Кустов и деревьев много выросло. Сворачивать надо с дороги и идти к реке, а там уж и недалеко.

Курт покривился, припомнив, как Хельга Крюгер ковыляла по комнатам своего дома, однако промолчал, с тяжким вздохом сползя с седла, и обернулся на расплывчатую неровную линию городских стен вдалеке — серого камня было почти не видно за колеблющейся водной пеленой.

— По-моему, дождь стал сильнее, — вслух повторил его мысль Бруно, на сей раз без язвительности и даже, кажется, с заметной опаской. — Скажи, что я зря сею панику, но хочу отметить некий факт: в тот день тоже шел дождь; и — вода, ты говорил, его стихия?..

— Панику сеять, безусловно, понапрасну не следует, но поостеречься не помешает; словом — смотри в оба. И не только за тем, встанет ли Крюгер.

— Полагаешь, — вмешался Ланц недоверчиво, — все же нам могут попытаться помешать? До сей поры мы никого не видели.

— Это меня всего более и настораживает, — возразил Курт убежденно. — Самое время. А кроме того, как только что верно отметил Бруно, такое совпадение в погоде вполне может быть и неспроста; помни о том, что он уже почти выбрался, он почти на свободе, он уже обладает довольной силой для того, чтобы убить — пусть и пока лишь одного и пока лишь ребенка. И нам не известно, что сейчас происходит в Кельне; быть может, уже не одного и уже не только ребенка. И никто не знает, чего мы можем от него ожидать здесь, поблизости от места его… сказал бы «упокоения», если б не обстоятельства… Так куда идти? — нетерпеливо прервал он самого себя, обернувшись к Хельге Крюгер, и та махнула костлявой рукой в сторону теперь уже не видимого Везера:

— Так к реке ж, говорю. Там уж покажу. Я сейчас только…

За тем, как старуха сползает с болтающейся из стороны в сторону телеги, Курт наблюдал со все возрастающим нетерпением, и когда Бруно уже шагнул было вперед, дабы оказать ей помощь, Ланц, попросту ухватив бормочущий мешок с костями за шиворот, одним сильным рывком приподнял оный над бортом телеги и установил на взбитую слякоть по другую сторону.

— Веди, — велел он коротко.

— Ты уверена, что помнишь, куда идти? — уточнил Курт с сомнением, и та кивнула, засеменив к реке по хлюпающей грязью траве:

— А то ж. Это верно, и день я тот помню, и что говорили тогда, и что я делала — ясно помню, яснее, чем какой иной день в жизни, и где могила — помню… А только ведь, кроме того, знаю просто. Верно, кровь зовет…

— Теория по ситуации, значит, — тихо пробормотал Бруно; Курт покривился, перехватив его многозначительный взгляд, и промолчал.

— Они, может статься, и правы были, — продолжала старуха чуть слышимо, словно говоря с самой собою, — когда хотели и меня туда ж, к нему. Злое семя, они сказали. Я после уж поняла, когда подросла — верно говорили. Я ведь оттого и замуж не шла, и детей не имела. На что его множить, семя это, к чему кровь нечистую плодить? Я решила так, что пусть она со мною в могилу отыдет, на мне и кончится.

— Мечта инквизитора, — с тусклой иронией отметил подопечный. — Гляди, на костер не запросится?

— А ты спроси, — отозвался Курт, ладонью сгоняя с волос ледяную воду и с чавканьем вытаскивая сапоги из липкой глинистой грязи. — Еще немного — и запрошусь я.

— Разумеется, тебе хуже всех, — согласился Бруно. — Я тащу две лопаты, тяжеленные, как чертова душа, и веду коня в поводу; но мне не на что жаловаться. Хотя кто-нибудь мог бы и помочь.

— «Кто-нибудь» прикроет тебя, случись что, посему этот кто-нибудь имеет свободные руки.

— Единственное, что мне до сих пор угрожало, это опасность отморозить ноги и подцепить горячку, а теперь — еще и немалая вероятность вывихнуть плечо.

— Слабак, — тяжело отфыркиваясь, как понуро бредущий позади курьерский, выдохнул Курт, перехватив одну из лопат, и впрямь весящую прилично, с плеча подопечного.

Идти становилось все труднее даже не с каждой минутой, а с каждым шагом, дождь и в самом деле усилился, мало-помалу переходя из моросящей крошки в самый настоящий, осенний, секущий; в сапогах, облепленных комьями мокрой земли, сопревшей травой и мелкими корешками, пакостно чмокало, и неспешно ползущая впереди Хельга Крюгер начинала пробуждать уже откровенное раздражение.

— Вон оно, то место, — наконец, проскрипела старуха, и Курт облегченно вздохнул, проследив взглядом за трясущимся сухим пальцем, указующим на близкий берег Везера. — Там в те времена голо было, теперь, вижу, деревья выросли… Но это там, подле обрыва.

— Да, — подтвердил он недовольно, — деревья. К слову, за кустами, через которые мы идем, можно укрыть по меньшей мере троих. Прямо вот тут, в пяти шагах от нас.

— Ты параноик, абориген, — впервые за последние полчаса разомкнул губы Ланц, на миг полуобернувшись. — А с тобой и я стану.

— Не самый бесполезный недуг, — буркнул он, озираясь. — Реже прочих приводит к летальному исходу.

Сослуживец лишь скептически покривил губы и вновь умолк, тяжело переведя дыхание.

Спустя четверть часа, которые потребовались на то, чтобы добрести до невысокого скользкого обрыва, дождь уже лил вовсю, скапливаясь в лужи под ногами, и стылый ветер бросал воду в лицо большими колючими горстями. Старуха Крюгер, завороченная в обрызганное грязью одеяло и оттого похожая на нахохлившуюся мокрую ворону, остановилась в десяти шагах от кромки берега, указав дрожащей посиневшей рукой прямо перед собою.

— Здесь, — произнесла она тихо, и очередной порыв ветра едва не сбил ее с ног, выплеснув на путников ведро ледяной воды. — Вот это самое место.

— Уверена? — уточнил Курт, вновь тщетно пытаясь отереть лицо вымокшей насквозь перчаткой; та кивнула:

— Здесь это, майстер инквизитор. Знаю. Помню и — знаю; чувствую. Тут он. Прямо вот тут вот, — повторила Хельга Крюгер, без колебаний ткнув пальцем себе под ноги, и Ланц невольно отступил назад, глядя в темную слякоть пристально, словно бы тщась увидеть останки погребенного углежога сквозь слой тяжелой мокрой земли. Старуха повторила его взгляд, мелко смаргивая текущую по лицу воду, и тяжело вздохнула, отойдя в сторону: — Простите, майстер инквизитор, я присяду вот тут вот… Сил никаких нету…

— Не стоило б наземь-то, — неуверенно возразил Бруно, глядя, как она опускается прямо в мокрую траву. — Застынешь.

— Чего мне уж бояться, — шепотом возразила та, закрывая глаза. — Уж ерунда все это…

На засыпающую под дождем ценную свидетельницу Курт бросил взгляд мельком и отвернулся. Еще час назад он наверняка высказался бы о тяготении крестьянства к грязи, однако сейчас лишь жалкие обломки самоуважения и брезгливости мешали самому усесться прямо в эту промозглую мешанину.

— Последний рывок, — выдохнул он, с размаху воткнув лопату в пронизанную мелкими корешками землю, и широко повел рукой, приглашающе кивнув Бруно: — Приступай.

— А почему опять я? — насупился тот недовольно.

— На белом свете, Бруно, есть два типа людей: одни со Знаком, а другие копают, — пояснил Курт наставительно и, встретясь с убивающим взглядом подопечного, вздохнул: — Вместе будем ковыряться, не напрягайся. Надеюсь, вся наша затея не окажется злой шуткой старческого слабоумия. Последний раз, — чуть повысил голос Курт, обернувшись к неподвижной старухе, — ты точно уверена, что это здесь?

Та не ответила, не повернув к нему даже головы, оставшись сидеть, как сидела, закутавшись в одеяло и закрыв глаза; Ланц толкнул ее в плечо, окликнув, и Хельга Крюгер, пошатнувшись, запрокинулась на бок, обдав его сапоги роем грязных брызг. Несколько мгновений протекли в безмолвии; наконец, медленно присев у недвижного тела на корточки, Ланц осторожно коснулся оголившейся дряблой шеи двумя пальцами, замерев на миг, и, убрав руку, молча перекрестил ворох костей и тряпья, минуту назад бывший дочерью Крысолова.

— Она уверена, — просто ответил Курт сам себе.

— Это надлежит понимать как очередное укрепление веры? — так же тихо произнес подопечный; он пожал плечами.

— Как тебе угодно. Говоря объективно, это просто смерть древней старухи, которой не давало уйти в мир иной незавершенное дело. Теперь она сочла свой долг уплаченным.

— А что на самом деле?

— Если мы так и будем стоять здесь и просто разглядывать труп, мы этого не узнаем, — вздохнул Курт, берясь за сырой склизкий черенок. — Что на деле — увидим; предлагаю начать докапываться до истины.

Бруно бросил последний взгляд на тело, лежащее в залитой водой траве, и медленно отвернулся, с угрюмой решимостью вогнав в землю кромку лопаты.

Полчаса прошли в молчании — Ланц, несколько раз предложив помощь и услышав в ответ отказ, прохаживался чуть в отдалении, не зная, куда себя деть, и явно не принимая всерьез просьбу младшего сослуживца быть настороже; у новоиспеченных же гробокопателей сил на разговоры не осталось — кромки лопат наточены были никудышно и с невероятным усилием прорезали скрепленную корнями глинистую почву, дождь обваливал края только выкопанной ямы, заполняя ее вязкой слякотью, земля ехала под ногами, перепачканные древки лопат выскальзывали из мокрых ладоней, и оба вскоре вывозились в грязи по пояс. «Это и есть то самое „носом землю рыть“?», — соскребя остатки сил, выдохнул Бруно; он лишь искривил губы в нечто, весьма отдаленно напоминающее улыбку, и вновь с остервенением вгрызся в утрамбованную десятилетиями почву.

Еще через полчаса Курт сбросил тонкую кольчугу, надетую под куртку, и пояс с оружием, вдруг ставший неимоверно тяжелым, а спустя еще часа два, когда он уже готов был проклясть все на свете не подобающими следователю Конгрегации словами, почти уверясь в том, что старая карга все напутала или даже и вовсе измыслила сама себе, подопечный, выкопнув очередной сырой плотный ком, выбросил на поверхность легко узнаваемый предмет.

— Кость, — констатировал Бруно с невероятным облегчением в голосе. — Кто бы мне сказал, что я буду так рад увидеть кусок прелого скелета.

— Перерыв, — отозвался Курт, тяжело опершись о край ямы, и с натугой вытащил себя на траву; ошметки былого самообладания осыпались, посему, не имея теперь уже сил думать ни о чем, кроме ноющего тела, он ничтоже сумняшеся уселся прямо на омерзительно холодную землю, свесив с коленей гудящие руки и уткнувшись в них лицом.

— Слабак, — бросил подопечный, оседая по ту сторону ямы; Курт покривился, приподняв голову, но даже на традиционное «отвали» сил не нашлось.

— Полагаешь, оно? — хрипло от ветра и сырости спросил Ланц, приблизясь, и опустился на корточки у развороченной могилы, глядя с сомнением на серую кость, похожую на сухую ветку; Курт отер лоб рукавом, с усилием улыбнувшись:

— Полагаю, Дитрих, навряд ли берег Везера усеян захоронениями. Да, думаю, мы нашли то, что нужно.

— И что теперь? — уточнил подопечный, демонстративно подставив замаранную глиной ладонь под струи дождя. — Сжечь, ты сказал?

— Для начала, откопать полностью; и теперь аккуратнее, не втопчи какой-нибудь обломок в землю, а самое главное — ищи флейту. И — Дитрих, добудь огня. — Ланц бросил скептический взгляд в темно-серое небо, с удвоенной силой извергающее все новые ведра воды, и он понуро развел руками: — Изобрети что-нибудь. Попробуй вон под теми деревьями — там почти не течет; может, хоть это сойдет за Господне благоволение? Тем паче, дерева — три… Поспеши. Бог знает, чего можно ожидать, когда мы выкопаем эту мерзость, и лучше, чтобы к тому времени огонь был наготове. Дело это, предчувствую, долгое, посему мы пока передохнем, а ты приступай.

— Слушаюсь, — усмехнулся сослуживец, поднимаясь и разминая шею с таким хрустом, что Бруно поморщился. — Разбужу, как закончу. Дня через два, когда просохнет.

— Что-то никакой торжественности в моменте, — проводив взглядом поскальзывающуюся в лужах фигуру Ланца, вздохнул подопечный, пытаясь грязным пальцем оттереть пятно с безнадежно угвазданного рукава. — Я как-то иначе себе все это видел — десяток арбалетчиков целится в могилу (а ну как встанет), вокруг пара экзорсистов с возвышенными физиономиями, кучка инквизиторов с факелами… Ну, и какой-нибудь придурок роется в земле.

— Добро пожаловать на следовательскую службу, — отозвался Курт с утомленной усмешкой и, закрыв глаза, поднял голову, подставив лицо падающей с небес воде, смывающей с щек брызги грязи; к студеному ветру и дождю он уже притерпелся, к тому же в работе взмок, и сейчас равнодушно думал о том, что через минуту вновь начнет коченеть, а расстегнутая до половины куртка завтра наверняка аукнется горячкой и кашлем.

Вскоре действительно стало невозможно холодно, и он запахнулся, втянув в плечи голову; вокруг стояла сплошная пелена уже не дождя — почти ливня, и, глядя на то, как Ланц укладывает хворостины и еловые лапы, с которых наземь бежала вода, он всерьез засомневался, что из этой затеи хоть что-нибудь выйдет.

— Теперь я знаю, на чем сколотить состояние, — заметил подопечный, поднимаясь и помогая Ланцу уложить поперек вороха веток толстый смолистый сук, не успевший еще вымокнуть до сердцевины. — «Походный набор инквизитора» — огниво и бутыль со смолой. Как полагаете, многие купятся?

— Я бы сейчас за эту самую бутыль душу продал, — буркнул тот зло. — Поторговался бы, да и продал. Дай флягу.

— А почему опять я? — возмутился подопечный, и Ланц повысил голос:

— Хоффмайер, я не в духе пререкаться. Флягу. Абориген, твою тоже.

Курт нехотя отстегнул пузатый сосуд, помедлив, откупорил и приложился к холодному горлышку, лишь после этого перебросив Ланцу.

Щедро политые шнапсом и дождем еловые ветви окутались дымом, стелющимся по земле и вьющимся вокруг ног под порывами ветра; крохотные, слабые язычки пламени пробивались с неохотой и треском, разгораясь медленно и плюясь во все стороны искрами. Ланц, суетящийся вокруг и опасливо, боясь ненароком погасить, поправляющий костер, сейчас походил на чародея, творящего неведомую волшбу, каковое сходство усиливалось, когда тот окроплял постепенно растущее пламя новой порцией драгоценного напитка, отчего сквозь сизый дым прорывалась инфернально-синяя вспышка.

— Итак, поскольку я не колдун и не чудотворец, — словно отозвался на его мысли Ланц, — и не могу удерживать это извращение в рабочем состоянии вечно — советую взяться за лопаты, и давайте покончим с этой пародией на расследование.

— На уничтожении флейты дознание не завершится. — Курт поднялся, подобрав упавшую в грязь лопату, и вернулся к прерванной работе, кривясь от резкой боли в мышцах. — Остаются еще те, кто затеял все это — вполне живые и здоровые. И если кто-нибудь подскажет мне, где их искать, буду признателен безмерно.

Ланц поморщился, покрыв костер охапкой еловых лап и еще парой толстых веток, вновь оросив эту конструкцию порцией шнапса, и промолчал, бросив в сторону младшего сослуживца взгляд, весьма далекий от благостного.

Безмолвие царило еще долго; Курт и подопечный смотрели лишь себе под ноги, дабы не наступить на сокрытую в земле флейту, опасаясь неведомо чего — то ли некоей пакости, которую может выкинуть этот таинственный предмет, соприкоснувшись с человеком, то ли боясь сломать ее, не зная вместе с тем, существует ли сама вероятность подобных действий в отношении вещи, которая должна предстать перед ними неповрежденной после столетия в вечно сырой земле. Ланц тоже хранил молчание, все внимание уделяя поддержанию огня, выложив подле вскрытой могилы костер такого размаха, что в иное время над ним преспокойно можно было бы зажарить половину бычьей туши, а ветви полуголых деревьев поверху запылали бы уже через минуту; сейчас же столь пространных габаритов кострища хватало ровно на то, чтобы не позволить дождю и ветру убить пламя.

— Есть, — вдруг проронил подопечный внезапно осевшим голосом, застыв с занесенной над землей лопатой, и Курт замер тоже, глядя под ноги.

К ногам упала мелкая снежно-ледяная крупинка, утонув в грязи возле узкой, в палец, палки, в которой не с первого раза можно было узнать деревянную флейту.

Бруно наклонился, потянувшись подобрать, и он перехватил руку, отдернув подопечного назад:

— Не трожь.

— Неужто… — начал Ланц, подойдя, и не докончил, остановившись у края осыпающейся ямы, глядя вниз настороженно и неверяще; Курт молча поднял голову, ощутив, как по щекам забарабанила снежная крупа, и встряхнулся, сбрасывая внезапно овладевшее им неприятное оцепенение.

— И что с ней теперь… делать? — неуверенно поинтересовался Бруно, не отводя взгляда от покоящейся в костяных обломках флейты — дождь смывал с нее землю, и из-под слоя грязи обнажалось светлое, словно лишь вчера обструганное дерево. — Как ее…

Курт, не ответив, перехватил лопату поудобнее, поддев тонкую деревянную трубку вместе с комом земли, и, выбросив на траву, выкарабкался следом.

— Очень осторожно, — пояснил он, наконец, отшвырнув лопату прочь, и, подав подопечному руку, выдернул его наверх. — И быстро. Что-то паршивое у меня предчувствие. Что-то не так.

— О да, — нервно ухмыльнулся Ланц, возвратившись к костру и швырнув в пламя сразу охапку толстых, с руку, веток; вынув пробку фляжки, мгновение помедлил и крестообразно плеснул поверх. — Все не так. Прах не восстал, воды потопа нас не захлестнули, свирепые малефики не накинулись; в самом деле — ну, что это за завершение дела для Курта Гессе, если он не порезан в трех местах, не валится с ног и не сидит на трупе противника!

— Я серьезно, Дитрих. Уж больно все просто…

Выдать очередную шпильку Ланц не успел, как и сам он не успел понять, что именно заставило его отшатнуться — то ли неслышимый отзвук, то ли неощутимая вибрация воздуха; отскочив в сторону, Курт успел увидеть мелькнувшую перед глазами молнию арбалетного болта и услышать визг курьерского, завалившегося набок в густом облаке землистых брызг.

Глава 18

— Что за… — проронил Бруно растерянно, глядя на содрогающуюся тушу коня, пробитую почти насквозь; по нервам ударил необыкновенно явственно слышимый свист второй стрелы, и, казалось, Курт даже успел увидеть ее полет, разбивающий в пыль воду и снег, низвергающиеся на землю.

Ухватив подопечного за шиворот, он запрокинулся назад, рухнув в наполняющуюся водой могилу, подняв столб жидкой грязи, услышав, как тяжелый болт вмазался в край ямы.

— В порядке? — бросил Курт; внизу шевельнулось.

— В полном, — отозвался Бруно, приподняв голову с темно-коричневых осколков черепа и яростно отплевываясь. — Я валяюсь в луже, на меня улегся потный инквизитор, и я целуюсь с дохлым скелетом малефика; я в полном порядке.

— Полагаешь, с живым скелетом целоваться приятнее?.. — пробормотал Курт, сползая с него в сторону, и, с трудом умостившись на корточки в изножье могилы, повысил голос: — Дитрих?

— Жив, — донеслось сверху. — Даже противно — ты снова прав… Откуда стреляли, заметил?

— От леса, — уверенно сказал Курт; ладонь привычно шлепнула по бедру, и он выругался, ощутив пустоту вместо приклада арбалета — ремень с оружием остался лежать на траве, в пяти шагах от ямы, рядом с кольчугой.

— На их месте, — заметил Бруно, тоже поднявшись и усевшись рядом, — я бы сейчас подбирался поближе, пока мы тут прохлаждаемся…

— Дерьмо! — рявкнул вдруг голос Ланца, когда в землю подле могилы что-то ударило со звучным чавканьем. — Либо они меня видят, либо… Гессе, ты там почивать вознамерился?

Курт покривился. Стоит высунуть голову из-за края ямы, и следующий болт, судя по всему, получит немалый шанс отыскать таки свою цель; однако же, сидеть в этой луже вечно и впрямь нельзя…

— Руки, — потребовал он, смерив взглядом высоту пологой, осыпающейся от малейшего движения земляной стены последнего жилища Крысолова.

Бруно крякнул, когда носок сапога уперся в его сложенные ладони; подпрыгнув, Курт перевалился через осклизлый край могилы, оставшись лежать плашмя, и, свесив руку вниз, с натугой выволок подопечного следом. До брошенного в траву арбалета он добрался ползком, вновь разразившись бранной тирадой, когда оружие, облепленное прелыми листьями и травой, пришлось буквально выковыривать из грязи.

— Теперь ты доволен? — поинтересовался Ланц, тоже покоящийся всем телом в хлюпающем месиве; он молча поморщился, взведя струну, и приподнял голову, пытаясь увидеть купы голых деревьев неподалеку. Минута протекла в молчании и неподвижности.

— Ждут, когда высунешься, — предположил Бруно; Курт отмахнулся, осторожно приподнявшись на локте, всматриваясь в тусклую стену небольшого леска, почти не видимого за дождем и все густеющей снежной крупой, готовясь в любую секунду снова рухнуть лицом в землю.

— Ну, — пробормотал он, приподнявшись на корточки и подобравшись, словно намерившаяся к прыжку кошка, — cum scuto[123]…

До леса было чуть больше, чем с полсотни шагов, но Курт пробежал всего пять-шесть, вновь упав; сзади донеслось чавканье — Ланц, поскальзываясь, догнал его, приземлившись рядом тоже со взведенным арбалетом в руках, и, выждав полминуты тишины, переглянулся с младшим сослуживцем, непонимающе и с подозрением хмурясь.

— Не ушли ж они, в самом деле… — произнес он растерянно.

Курт приподнялся, чувствуя, как от напряжения сводит ребра, зудящие в предощущении пробивающей их стрелы; вода заливала лицо, в глаза била острая, колючая снежная крошка, мешая смотреть, и даже если стрелявший стоял за ближайшим деревом, увидеть это сейчас было попросту невозможно.

— Зараза… — прошипел Курт зло, снова привстал, упершись коленом в землю и держа оружие наготове, и, так и не уловив ни одного движения, обернулся на миг, повысив голос: — Бруно, держать огонь, глаз с флейты не спускать, головой ответишь!

— Может, просто в костер ее, пока не затух? — крикнул тот в ответ, и Курт, не глядя, погрозил за спину кулаком:

— Без самовольства! Бог знает, что тогда может начаться, — пояснил он тихо уже Ланцу, поднимаясь теперь на ноги, и, пригнувшись, рванул к деревьям.

Тело вновь среагировало первым, когда мозг еще не успел толком осознать, для чего, собственно, надо упасть, откатившись вправо; рядом чавкнуло, и болт вперился почти целиком в землю возле его ноги.

— Сдается мне, нас подманивают попросту, — сообщил Ланц, подобравшись к нему на сей раз ползком. — Не стоит ли возвратиться и закончить с этой дудкой?

— Повторю, что нам неизвестно, как все пройдет, — отозвался Курт, пытаясь всмотреться из-под ладони, ограждая глаза от воды и снега. — Знаешь, что, случается, вытворяют подобные личности, когда уничтожают принадлежащие им артефакты?

— И что же, о великий знаток тайн? Просвети меня.

— Всякое. — Курт опрокинулся на спину, дозаряжая арбалет по максимуму — на все четыре снаряда. — Бывает, тихо-мирно покидают наш грешный мир навеки, а бывает, что начинается такое, после чего бегать под стрелами и искать драки — это последнее, на что у тебя останутся силы… Это рrimo. Посему — (secundo) да, понимаю, подманивают, однако сидеть у трупа Крюгера и ждать, не соизволят ли они подойти сами, мы не можем: обрати внимание на тот факт, что погода лучше не становится, и мы не знаем, к чему все идет. Если это связано с Крысоловом — как знать, быть может, когда ливень достигнет определенной силы, он сможет наскрести довольно и своих сил на какую-нибудь пакость. Conclusio[124]: вначале надо бы разобраться с тем, что легче — с простыми смертными; вынуть, allegorice loqui[125], из задницы занозу, прежде чем садиться за игру.

— Уверен, что там простые смертные?

Курт пожал плечами, снова перевернувшись на локти и осторожно приподнявшись.

— В сравнении с Крысоловом, я так чувствую, сейчас всякий — лишь простой смертный. Прикрой.

Последняя перебежка была короткой — теперь он успел уловить движение впереди, прежде чем упасть снова в грязь; мимо просвистели навстречу друг другу два болта — один вонзился всего на вытянутой руке от него, другой умчался к оголенным октябрем деревьям впереди, и сквозь плеск дождя о землю донесся сдавленный вскрик.

— И верно, простые смертные, — заметил удовлетворенно Ланц, перезаряжаясь и подползая ближе. — Не сгнил я еще на сидячей службе…

— Сгниешь на лежачей, если дальше так пойдет, — откликнулся Курт разозленно, обернувшись назад, где у втоптанных в землю костей Крысолова остался Бруно; сослуживец повторил его взгляд, посерьезнев.

— Вообще, оставлять Хоффмайера одного… — проговорил Ланц неуверенно. — А если они нас не выманивают к себе, а отманивают — от могилы и флейты? На него обрушатся основные силы, а мы будем плутать тут в кустах… Словом, вот что, абориген. Ты здесь самый подготовленный к любому повороту дела — лучше всех осведомлен касательно потусторонних явлений и оружие подходящее; посему возвращайся-ка ты к нашему дудочнику, а Хоффмайера ко мне.

— Дитрих… — начал он; Ланц нахмурился.

— Все понимаю, — оборвал он строго. — Но ты не можешь быть всюду, для того с тобой и направился я, для того, абориген, и нужны помощники.

— Какой он, к Богу, помощник — так, одно прозвание; шлепнут придурка в первую же минуту… — пробормотал Курт уныло, смерив взглядом расстояние до почти не различимой уже за снежной сыпью стены деревьев, обернулся на подопечного и решительно кивнул: — Нет, все верно. Ты прав. И еще неизвестно, где сейчас будет опаснее… Бруно!

От тщательно убиваемой в себе тревоги окрик вышел недобрым, но на то, чтобы заботиться о соблюдении норм учтивого тона, сейчас нервов уже не хватало; почти невидимый за пеленой дождя и снега, тот приподнялся, и Курт повысил голос:

— Ползком — сюда. Живо!

— Ты ж сказал…

— Живо! — рявкнул он зло, и Ланц невесело усмехнулся, понимающе хлопнув его по плечу, явно намереваясь сказать нечто в утешение или, напротив, в насмешку, но лишь снова выругался, когда Курт откатился в сторону и в землю между ними, взбрызгивая темную грязь, впился очередной болт.

— Боюсь, буду прав, — заметил сослуживец уже без улыбки, — если скажу, что целят преимущественно в тебя.

— Надеешься, вас пожалеют? — буркнул Курт, привставая. — Судя по частоте — стрелков было двое, благодарствуя тебе — уже один; оружие однозарядное… Встал; бегом!

Бруно подчинился не сразу, промедлив на месте долгие два мгновения; добежав, неуклюже шлепнулся рядом, вцепившись пальцами в траву и щурясь от ветра и снега.

— Придется вспомнить все, чего успел нахвататься, — сообщил Курт хмуро. — Я остаюсь здесь, вы с Дитрихом — перебежкой к лесу; задача — навязать ближняк. До зарезу нужен живой — хоть один. Но наизнанку не выворачивайся, это пожелание главным образом не к тебе относится… Оружие держи наготове. Смотри за спину — себе и напарнику. И…

— Справлюсь, — оборвал Бруно. — У меня выбора нет.

— Стой. — Курт перехватил подопечного за локоть, не давая подняться, и, сдвинувшись чуть в сторону, всмотрелся в тусклую пелену впереди, раздраженно поджимая губы на бьющий в лицо острый снежный горох; выждав с полминуты, привстал, напрягшись каждым нервом, и на сей раз едва не упустил момент, когда надо было вновь упасть, пропуская короткую стрелу над собой.

— Что творишь!.. — прошипел Ланц; он отмахнулся и вскинул арбалет, припав на одно колено и готовясь выстрелить в первое же, что шевельнется в пределах этой гнусной видимости.

— У вас несколько секунд, — бросил он коротко. — Пошли.

Ланц сорвался с места первым, вздернув подопечного на ноги за воротник.

Когда оба скрылись за плотной стеной воды, снега и древесных стволов, Курт еще мгновение неподвижно смотрел поверх арбалетного ложа, чувствуя, что ладони и виски в испарине, несмотря на пронизывающий ветер, а губы пересохли, и сердце колотится дробно и часто, словно пчела в кувшине. Стрельба прекратилась, из чего следовало сделать вывод, что там, вне пределов его досягаемости, завязался бой, принять участие в котором он не мог и на исход которого не имел возможности повлиять никоим образом. Такое было впервые; работа в группе случалась и прежде, но — впервые главное проходило мимо, впервые последняя, основная часть расследования не подразумевала только его участия, впервые приходилось тревожиться не о себе, заботиться не о собственном выживании, беспокоиться о жизни кого-то другого, и это новое мерзкое, липкое чувство ему определенно не нравилось.

К останкам Крысолова Курт возвратился, поднявшись в полный рост, продолжая прислушиваться и всматриваться, понимая вместе с тем, что ни одной стрелы в его сторону сейчас не полетит — по крайней мере, пока. Пока живы эти двое.

***

Увернуться от болта на таком расстоянии (почти в упор!) было невозможно — но он это сделал; неведомо, непостижимо, как, но — тело извернулось само, на этот короткий миг словно позабыв и о ломоте в коленях, и о скрипящей пояснице, и о боли в плечах, и о без малого шести десятках лет за этими плечами. Тело извернулось, рука вскинулась — но стрела пробила пустоту и голый куст неподалеку, а только что стоявший прямо перед ним человек исчез, чтобы возникнуть за спиной и вызвать удивительно равнодушную мысль о том, что на сей раз вывернуться уже не успеть. Успел Хоффмайер; справедливости ради надо было отметить, что, невзирая на принужденную муштру, творимую Гессе на площадке меж двух башен, кою тот посещал с неудовольствием, в лучшем случае — безучастием, научился парень многому, и сейчас от удара под почку избавил лишь его клинок, вставший на пути невесть откуда взявшегося лезвия.

Сам же едва успел услышать, едва смог осознать, что позади вновь слышится движение, едва сумел развернуться лицом к противнику, краем глаза успев увидеть в пяти шагах слева скрючившийся у сосны труп со своей стрелой в шее (все ж таки и впрямь не закис еще на городской службе!); едва успел подставить дугу арбалета под удар и выиграть мгновение для того, чтобы, бросив его наземь, обнажить клинок.

Человек напротив отскочил назад, глядя на него с интересом, склонив набок голову, точно селезень, увидавший огромную муху на заборе над собою; на губах, тонких, будто бы стертых наполовину, блуждала даже не усмешка — улыбка, словно бы тот видел перед собою нечто до невозможного веселое. Противник был вооружен всего лишь коротким ножом, похожим на тот, что Гессе демонстрировал в начале этого безумного расследования как пример оружия его уличных приятелей, да и весь его вид не был видом бойца, и еще лет двадцать назад наверняка устремился бы без раздумий вперед, на этого обманчиво безобидного щуплого человечка. Сейчас же подступил опасливо, и не надеясь убить или даже просто зацепить с первого же удара, лишь прощупывая, приглядываясь — если ошибся, если притупился глаз, и он переосторожничал, прирезать остолопа с ножом всегда успеется.

Хоффмайер вскрикнул где-то в отдалении, в нескольких шагах позади, и неподконтрольное, рефлекторное движение обернуться подавил не сразу, на миг отведя глаза от своего противника. Тот скакнул вперед — не накинулся, а именно скакнул, точно уличный шут, выделывающий очередной фортель; в этих неестественных, бесполезных в бою движениях никакого смысла не было, эти ужимки не отвлекали внимания от оружия или самого бойца, не было даже нанесено ни единого удара, словно все это было проделано просто так, ради игры, просто, чтобы показать старому олуху, что не в его руках контроль над положением…

Позади захрустел кустарник, донесся скрип лезвий друг о друга — Хоффмайер, судя по всему, жив и все еще огрызается; но что творится сейчас у распотрошенной могилы хамельнского углежога, остается лишь гадать. И почему этот, с мерзкой раздражающей улыбкой, считает возможным тратить время на развлечение, коим полагает эту стычку? Почему не боится, что Гессе, оставшийся у флейты, эту флейту уничтожит, пока все они здесь, в леске?.. Значит, не все? Значит, высказанная им мысль верна — и к могиле Крысолова сейчас действительно устремлены главные силы?..

Значит, надо завершить все это; и — вернуться. Быстро.

***

Все вышло быстро — излишне быстро для того, чтобы как следует испугаться или измыслить достойный план; раньше не просто не приходилось действовать в команде в полном смысле — не приходилось действовать в этой команде, что важнее, и не было возможности отшлифовать слаженный механизм, где роль каждого продумана и все детали взвешены. Подопечный так и ушел в этот полуголый лес, навстречу неведомо кому, как был — тоже оставив данную ему в пользование Друденхаусской оружейной кольчугу на траве; Бруно — всего лишь подчиненный, и думать за него в подобной ситуации должен он, он должен был отдать приказ нацепить эту железяку. В спешке не сообразил. Теперь неизвестно, не занимает ли сейчас мысли Курта человек, уже не существующий на этой земле. И сама эта идея — остаться у могилы Фридриха Крюгера — при всей ее очевидной верности и оправданности на деле не столь уж хороша; хотя б по той причине, что ему же придется и поддерживать костер, уже начинающий затухать под напором дождя и снега. Уже сейчас следовало бы подбросить ветку потолще, пока огонь еще способен просушить и воспламенить ее, а не умереть под нею, однако при одной лишь мысли о подобном деянии руки начинали ныть, промерзшая под ветром спина покрывалась липким противным потом, а ноги прирастали к месту…

Вот уже минуту он бродил на почтительном расстоянии от упадающих языков пламени, стискивая в руках мокрый сосновый сук и пытаясь отыскать в себе силы на то, чтобы здравый смысл победил безрассудочный, лишенный логики страх, приводя многочисленные аргументы в защиту сдающего позиции разума.

— Кругом все в воде, — пробормотал Курт, в конце концов уже вслух. — Швырнуть эту хренову ветку поскорее нужно именно потому. Дитрих возился, как проклятый, чтобы поджечь хоть что-то. Я весь в мокрой грязи…

И это, в конце концов, глупо, додумал Курт с тоской, приближаясь к нежаркому, но словно бы уже жгущему пламени еще на два шага. Глупо все — как эти резоны, так и без того очевидный факт, что никакого вреда не причинит ни этот полуумерший костер, ни светильник на столе, которого он не коснулся ни разу за последние полтора года, ни что бы то ни было еще в том же духе; и глупо будет выглядеть он сам, когда, возвратившись, Ланц и подопечный обнаружат майстера инквизитора второго ранга сидящим в грязи у погасшего по его вине огня. Решаться надо было сейчас — через минуту-другую брошенная в костер ветвь затушит его…

— Да что же это такое, в самом деле! — зло прошипел Курт, вообразив вдруг, как он смотрится со стороны; к затухающему огню он прошагал быстро, отбросив прочь все свои доводы, попытавшись отбросить и страхи — попросту вытравив из головы все мысли до единой, чтобы не успеть струсить, не успеть подумать о том, что надо не успеть.

Сук упал в шаге от костра, и Курт, пребывая уже в тихой панике от того, что делает, подскочил к нему, направив сырую древесину в нутро пламени коротким пинком, взметя столб огненных искр. На то, чтобы отдышаться — тяжело, словно после долгой пробежки — ушло немало времени. Едва переведя дыхание и уняв подрагивающие руки, стараясь не дать натянувшимся нервам возможности вновь взять в осаду рассудок, он торопливо и не всякий раз метко напинал в костер побольше веток, понимая, что выглядит за этим занятием не менее глупо, нежели прежде, однако эта детская игра, увы, оказалась пределом его возможностей.

Сколько времени он провел в сражении с угасающим костром и собою самим, Курт сказать затруднялся — по его ощущениям, миновали едва ли не часы, если не сама вечность, равно как и не мог даже предположить, где сейчас Ланц и Бруно, что с ними происходит, следует ли вообще дожидаться их возвращения, или же эту странную и не во всем вразумительную операцию ему придется завершать в одиночестве.

Дождь больше не усиливался, однако снежная крошка стала крупнее, обращаясь почти уже в полноценные, крупные градины, бьющие довольно ощутимо по лицу и взбивающие угли в огне, а лежащая подле могилы флейта раздражала, пробуждая желание пнуть и ее следом за древесными ветвями. Жду пять минут, мысленно проговорил Курт, косясь в сторону скрытого за водно-снежной завесью леска. Большего времени то, что там происходит, не потребует — за пять минут одни убьют других, кто бы это ни был. Пять минут; и, если они не вернутся, бросить эту дудку в огонь, невзирая на возможные последствия. Если так пойдет и дальше, вполне может начаться настоящая буря, посему пора уже все заканчивать — и быстро.

***

Быстро; это было очень быстро, почти не видимо глазу — снова прыжок; вперед выбросилась рука с ножом, едва не повстречавшись на своем пути с человеческой плотью — на сей раз спасла кольчуга под дорожной курткой.

Сколько продолжалось это мелькание, он не понимал — странным образом время спуталось, то вытягиваясь, то замедляясь, то вдруг подвигаясь невнятными рывками, да и с самим пространством творилось необъяснимое, когда вдруг этот шут, ни сделавший ни шагу, внезапно оказывался за спиною и, как будто, разом на прежнем же месте. Хорошие бойцы встречались и прежде, это и прежде бывало — когда взгляд не успевает за движениями противника либо же поспевает едва-едва, но здесь — здесь было что-то иное. «Что-то дьявольское» — так, кажется, сказал свидетель Гессе, услышавший флейту на свалке?..

Сейчас флейты не было; была бессмысленная, смешная, но раздражающая деталь — шутовская погремушка на поясе этого вертлявого щуплого человечка. На поясе — на ремне с ножнами, словно оружие. Особое оружие; особый инструмент — играющий на нервах. Эта дрянь, вздрагивая и гремя при каждом шаге, сбивала с толку, сбивала с ритма, вынуждая входить в ритм противника, и бывало — на миг мерещилось, что и движения тоже не свои, не порожденные собственным разумом, а словно бы вселенные чьей-то молчаливой подсказкой, и сбросить это давящее чувство стоило усилий немалых, порою немыслимых. По временам проклятая погремушка стучала позади или в стороне, за пределами видимости; и пусть понимал разум, что это какой-то морок, лишь обман, лишь навеянная этим коротышкой волшба — взгляд сам собою метался прочь, на мгновение, долгое, драгоценное мгновение отвлекаясь от вооруженного человека впереди. И снова начинало мниться, что он — везде, и не иначе как чудом было то, что до сих пор не погиб, до сих пор не получил ни одной раны, хотя противник — это было уже явно — теперь не играл, давил, наступал, пробуждая греховную гордыню при мысли о том, что долгое сидение в городе и немалые годы все ж-таки не вытравили обретенных некогда умений. Мастерство, как сказал бы Густав, не пропьешь…

Нож ударил с такой силой, что, не будь кольчуги, вошел бы под перекрестье ребер по рукоять, смяв кости в щепу; дыхание перекрыло, словно кто-то взял в кулак оба легких и стиснул, не давая набрать воздуха в грудь, и не упасть коленями в мокрую траву, подставив врагу затылок, удалось едва-едва. Удалось даже ударить в ответ, не видя из-за темноты в глазах, чем увенчалась попытка; однако ощутилось, как рука пошла с натугой, скрипнуло, а на запястье между кромкой рукава и перчаткой плеснуло горячее, кипятком обжегшее кожу после ледяной воды и ветра. В тот же миг что-то стылое, похожее на острый кусок льда, полоснуло по ноге чуть выше колена, попав, кажется, по нерву, отчего нога подогнулась, но зато скованное дыхание вмиг возвратилось, а темнота в глазах рассеялась, позволив видеть небольшой порез на бедре и — шута с ножом, лежащего на земле у ног, зажавшего ладонью огромную кровоточащую рану в боку и глядящего на своего неприятеля с безграничным удивлением.

— Не ожидал, сукин сын? — хрипло от не до конца отошедшей боли в ребрах поинтересовался он, поднимаясь на ноги. — Потанцуй теперь. Ты у меня теперь долго танцевать будешь — над углями; знаешь, как восточные дервиши. Всегда мечтал посмотреть.

Вторая рука, все еще сжимавшая рукоять ножа, дернулась; он поспешно шагнул вперед, наступив на запястье, и, с хрустом вдавив его в землю, приставил острие клинка к открытой шее поверженного противника.

— Шустрый какой, — отметил он с усмешкой. — Интересно, говорить ты будешь так же бойко?

Мгновение тот лежал неподвижно и молча, глядя снизу вверх теперь с неестественным спокойствием, и медленно, будто тугое тесто, вновь растянул губы в безмятежной улыбке, внезапно рванувшись вперед и нанизав себя на прижавшееся к горлу лезвие. Полотно вошло легко; свободная рука ухватилась за клинок, вдавливая его глубже, прорезая пальцы до кости; на миг самоубийца застыл в неподвижности, тут же отшатнувшись, выдернув оружие и выпустив на волю свистящую взвесь алых капель.

— Дерьмо… — проронил он оторопело, глядя на умирающего растерянно и неведомо отчего отступая на шаг назад. — Вот мерзавец…

Тело на земле уже затихло, лишь единожды содрогнувшись в конвульсии; в последний раз брякнула погремушка, ударившись оземь, и он с ожесточением наступил, раздавив глиняный шар в осколки, вдавив в мокрую траву черепки и высыпавшиеся мелкие косточки, подозрительно напоминающие человеческие.

— Мерзость… — пробормотал он, отирая подошву о землю, и бессильно пнул окровавленный труп, безысходно злясь на себя за то, что упустил, похоже, единственный шанс взять живого — надеяться на то, что это вышло у Хоффмайера, не приходилось…

Ах ты, гадство… Хоффмайер…

Только сейчас он сообразил, что более не слышит звука ударов и топтания по чавкающей мокрой земле, что кругом тишина, нарушаемая лишь стуком мелких тяжелых градин по голым ветвям деревьев и поникшего кустарника…

Окровавленный клинок, попирая всяческие правила чистоплотности при обращении с оружием, опустил в ножны, не отирая, торопливо прошагав к брошенному арбалету, и вложил в ложе последнюю оставшуюся стрелу, стараясь не скрипнуть струной. Не обнаружить отметин, оставленных Хоффмайером и его противником, было нельзя — в овражек неподалеку, явно указуя путь, вел широкий след из сломанных и смятых веток. Вперед ступал осторожно, чувствуя, как под штаниной в сапог стекает тонкая, противная горячая струйка крови из пореза над коленом; рана не была особенно глубокой, однако при каждом шаге простреливало в суставе — видно, и впрямь прошло вблизи нерва…

Арбалет опустился через пять шагов; Хоффмайер сидел на дне овражка у лежащего лицом в тесном ручье неподвижного тела второго арбалетчика, тоже недвижимый, но явно живой — дышал он тяжело и рвано, глядя на убитого неотрывно. Приблизясь к подопечному Гессе, он остановился, на миг замерев, а потом засмеялся, тяжело упершись в ствол дерева рядом — ладонью Хоффмайер зажимал порез на ноге, на той же, что и у него, и так же над коленом.

— Гляди-ка, — отметил он, когда тот с усилием повернул голову, — живой. Подымайся; идем.

— Не могу, — отозвался аборигенов подопечный не сразу; слова Хоффмайер выталкивал с трудом, соединяя звуки медленно и неровно, точно пьяный. — Он меня задел… Болит.

— Не будь девчонкой, — отмахнулся он, распрямляясь. — Ерунда, царапина; я в детстве о забор серьезней рвался… Это первый бой, первая рана, все понимаю; но если ты сейчас не встанешь и не начнешь двигаться, через минуту тебя начнет колотить уже не на шутку. Подымайся, — повторил он теперь серьезно. — Абориген, если помнишь, остался там один. Жив ли еще…

Расчет оказался верным — в глазах мелькнуло нечто, чему точного определения дать было нельзя, однако уже не пустота, а хотя бы какое-то вялое подобие мысли и желания действовать.

***

Надо действовать… или не стоит?

Пять минут почти истекли, а Курт все еще не решился избрать один из двух вариантов — остаться здесь, у этого вновь разгоревшегося костра, под редким градом и ветром, еще немного и подождать, либо же на все плюнуть и пнуть в огонь и эту флейту следом за сосновыми сучьями…

Верить в гибель этих двоих не хотелось; хотелось верить в удачный исход и в то, что эта упрямая надежда есть предчувствие, нечто вроде внутреннего голоса, который полагается голосом Ангела-хранителя, Божьим, собственной души, прозревающей то, что недоступно очам телесным — чем угодно, что кому удобнее и ближе. Сейчас Курт точно знал, что, кроме ничем не оправданных упований на лучшее, его вера ни на чем не зиждется; вера эта раздражала и выводила из равновесия, мешая думать как должно о деле.

Думать вообще было сложно о чем бы то ни было — поредевший дождь, сменившийся градом, ветер, грязь и слякоть достали вконец, сырость и холод, умноженные бездействием, уже начали выламывать суставы и мышцы, промерзшие насквозь, а резь в желудке напоминала, что в последний раз в нем побывало хоть что-то еще вчера утром, более суток назад. В голову пришло вдруг, что в последний раз столь многие неудобства его тело испытывало много лет назад, когда и помыслить было глупо, смешно и невозможно, что в один прекрасный день на его шее будет красоваться Знак инквизитора. Однако, обретая этот самый Знак и готовясь, само собою, ко всему (как учили, «от грязи до крови») — не предполагал, что в один гораздо менее прекрасный (а говоря откровенно — довольно паршивый) день возвратится в детство, воспоминания о котором являлись далеко не приятными. Стоило уходить с улицы, чтобы в своей новой жизни опять оказаться в грязи, холоде, голодным и — в одиночестве, не зная, что делать и как быть… Ничего необычного, впрочем. То, что окружающий мир враждебен, известно с пеленок каждому, исключая, разве, тех, кому по рождению посчастливилось быть охваченным заботой и защитой близких, друзей, как искренних, так и купленных деньгами, положением или страхом, слуг, подчиненных; случается, об этом забываешь, расслабляешься, и тогда окружение об этом напоминает. Мир не прощает такой забывчивости. Не прощает слабости. Слабому не выстоять, слабому нет места в жизни — улица втолковывает это быстро. Нет места даже среди тех, кто зовет себя добропорядочными горожанами — припомнить хоть бы собственную тетку или ее соседей, видящих, как она каждый день выколачивает душу из племянника, но ни словом не призвавших ее к милосердию, каковое, как тоже довольно скоро поясняет жизнь, существует только в сказках и проповедях священников, понятия не имеющих о смысле этого слова. Сочувствия и понимания в одном только Финке больше, чем во всех них вместе взятых — потому что Финк принял под защиту сопливого слабака не из желания награды, хоть бы и небесной, и не для того, чтоб одобрительно покивал какой-нибудь бюргер с необъятным пузом, и не потому, что иначе его довольно грешную душу загребут голодные чертенята. Просто не дает в обиду — и все. Просто так. Вот только нельзя прятаться всю жизнь, нельзя всю жизнь просидеть, зажавшись в темный угол или схоронившись за чужую спину. Никто не станет прикрывать тебя всегда, постоянно вытаскивать из задницы, всегда защищать; рано или поздно надо становиться сильным самому, самому уметь драться за себя, за место в жизни, за кусок хлеба и глоток воздуха, потому что так эта самая жизнь устроена. Ты — или тебя. Всегда, везде. В этой жизни ты — один, и это данность. Если задуматься над этим, то, в общем-то, делается жутко, потому что, чем старше становишься, тем яснее разумеешь, насколько эта данность, эта жизнь долга вообще и насколько коротка у тебя лично, потому что навряд ли хватит сил ей противостоять. Кое-кто из приятелей уже смирился с этой мыслью — потому и перестали стеречься, осторожность забросили вовсе, чтобы прожить, как живется, быстро, но зато в удовольствие. У таких, как ты сам, удовольствия, правду сказать, в такой жизни мало — любой в любую минуту может оборвать твое существование; хреновое, что верно, но все ж-таки… В любой момент — или жертва твоих попыток обогатиться за его счет перехватит за руку, или кто-то из так называемых приятелей, когда Финка не будет рядом и некому будет отодвинуть за спину, зубы в глотку вобьет — не самая лучшая жратва перед смертью. Мир огромен и недружелюбен, как не раз говорил старик Бюшель, а ты — мелкая сопля, которую Создатель в этот мир ненароком вчихнул и которую когда-нибудь так же невзначай сотрет рукавом. Не станешь другим — сдохнешь. Думать над этим не хочется, а только все это в голову взбредает само собою, отчего настроение падает вовсе в говно, и временами думается уже о том, что, может, и сопротивляться-то не надо — смысл? Рано или поздно, а скорее рано, чем поздно, кто-нибудь свинтит голову, так чего рыпаться зазря? Стать другим… Хорошо так говорить Бюшелю — за ним и сила, и уважение, а когда тебе десять лет — хрень все это и пустой треп. То есть, понятно, всерьез не думаешь о том, чтоб вот так вот сложить лапки и ждать, и вообще все это вылетает из мозгов, когда доходит до дела — как, к примеру, вчера, когда на самом деле пришлось за глоток воздуха в прямом смысле зубами; когда потом сидишь на земле возле трупа того, кто хотел трупом положить тебя самого, ничего такого в мыслях нет. Тогда думаешь, что — не такая уж и сопля, да и жить-то, в общем, неплохо, пусть и холодно, грязно, хочется постоянно жрать, клопы вокруг и крысы, до которых тоже временами дело доходит, если совсем припрет, и вообще крыша, конечно, съезжает. Сегодня все еще не спится, потому что после вчерашнего всякий миг ждешь, что кто-нибудь подберется по-тихому, хотя понятно, что именно потому наезжать и не станут какое-то время — вчера в некотором роде было доказательство тому, что ты имеешь право дышать здесь, вчера ты это право купил кровью, зубами, как зверь в лесу. Только это все равно не успокаивает. Все равно боишься. Все спят давно, а ты, как заяц, сидишь в углу и боишься до усрачки. Потому что всегда есть кто-то сильнее, от этого куда деваться. Что бы там ни было, все равно ты маленькая зеленая сопля. Тощий, задрипанный, мелкий лохмотник, который может, конечно, оторваться на более младших, отводя душу, но перед большинством вокруг — пустое место. Тля. Эту тлю в любой момент можно вот так просто — ногтем; и ничего не останется. И главное — а кому от этого станет хуже? Если вдруг сегодня, когда бояться устанешь и все-таки заснешь, наконец, кто-нибудь в самом деле перережет глотку — а кто назавтра вспомнит, что вот, был такой, Бекер? Финк, может, кому по зубам съездит, скажет, что хорошего парня кончили. И все? Был человек — нет человека? Выть хочется. Забиться в свой угол подальше и взвыть. Правда, тогда точно порешат. Все вместе. Чтоб на нервы не давил — как одного из новичков недавно, который неделю подряд каждую ночь ревел, как девчонка; надо правду сказать, это реально бесит. В конце концов, кому тут совсем не упало — может валить ко всем чертям; нет — вживайся. Главное перетерпеть. С другой стороны, терпишь вот уж больше году, а что-то радости мало. Забываешь об этом, конечно, когда дело удачное провернешь или, как вчера, когда докажешь, что ты — хозяин над своей жизнью и чужой, что главное, а только, когда кровь успокоится, когда остынешь — все равно тоскливо. Воешь — мысленно. Может, потому все такие и нервные — вслух не выскажешь, не принято, а про себя каждый думает, что все ведь может быть и по-другому, иначе все как-то может быть. Могло бы, хотя б. Если б предки не перемерли, если б… если б… Хочешь-не хочешь, а думаешь. О том, к примеру, что — и у тебя все могло бы по-другому быть, если б, к примеру, тетка оказалась не старой сукой, а заботливой родственницей. Как это — по-другому — неизвестно, но только по-другому. Совсем. Чтобы — не так. Чтоб не здесь. Ведь могло же быть так, чтобы — не здесь. Может же так быть. Ведь может быть, может. Не здесь. Не здесь. Не здесь. Здесь вообще что-то не так. Здесь все не так. Этого «здесь» вообще быть не должно. Этого «здесь» быть не может; почему — непонятно, но — не может. Что-то не так. Вокруг что-то не так, что-то не на месте, и как прежде этого не замечал, что — не на месте что-то? Как раньше не понял?.. Голова болит; смертельно болит голова, словно лбом приложили о камень. Это — знакомо, вот это в порядке вещей; это бывает, когда что-то заметил, но не задержал внимания, и теперь сам себе пытаешься указать, что именно, и сам себя не можешь услышать. Когда предрассудочно, подспудно что-то давит на мысли. Когда вот-вот увидишь, надо только чуть напрячь мозги. Надо только понять, что не так. Почему все не так. Почему чего-то не хватает. Что-то не на своем месте. Не в том месте. Почему ты сам не на своем месте…

Не в том месте и не в то время…

В голове словно бы взорвался вдруг огромный кувшин с маслом, орошая внезапно пробудившийся рассудок обжигающими каплями, встряхнув мозг, точно игральную кость в стакане; тряханув — и разом установив на место. На свое место. В свое время. В свои мысли. Дождь. Река. Град в лицо. Погасший под дождем костер. Грязь под ногами. Оружие в этой грязи — брошено шагах в трех в стороне. И — сам там же, в той же слякоти, сжавшись в комок, как когда-то давно сжимался, затиснувшись в угол, мальчишка из заброшенных кварталов Кельна, которым он едва не стал снова, кажется что — окончательно, навеки, бесповоротно. Словно вновь вернулся туда и в тогда, не в мыслях, не в видении, а наяву, ощущая всей кожей старый камень стен, пыльного пола, слыша запахи, звуки — всё. Словно кто-то вот так просто, незаметно, но неуклонно ввел в те дни, в ту жизнь, как в соседнюю комнату, и дверь за спиною почти захлопнул…

Кто-то. Кто-то рядом.

Рядом — враг; это единственное, что есть общего в обеих жизнях. На это разум переключился тотчас и без усилий.

Пробудить тело оказалось сложнее — подняться сразу не вышло, и Курт, стараясь не думать о том, как это выглядит со стороны, дополз до брошенного арбалета, как вышло, на четвереньках, упираясь в осклизлую землю затекшими руками. Приклад в пальцах едва почувствовался, и голова чуть не покатилась сама собою на сторону, когда тяжело, пошатываясь, поднялся-таки на ноги, уже не таясь — не стрелы, судя по всему, оружие его неведомого врага…

Опровержение его вывода пришло немедленно — со знакомым коротким свистом пропоров воздух, тяжелый снаряд ударил в землю позади него, и Курт уже в который раз за последние несколько минут шлепнулся в холодную грязь, все еще не до конца владея затекшим телом и понимая, что, не промажь тот сейчас, этот болт пришпилил бы его к месту, как беспомощную пьяную муху.

— Ты гляди, какой, твою мать, талантливый… — пробормотал Курт, злясь на себя, на невидимого противника, на все еще отсутствующих Ланца и Бруно, тщетно силясь определить, сколько же на самом деле минуло времени с того мига, как оба скрылись в том полуголом леске.

Лежать в хлюпающей луже в невысокой серой траве он продолжал неподвижно, пытаясь понять, откуда прилетела стрела, и осторожно сжимая и разжимая пальцы, чтобы вернуть им подвижность; в безмолвии и безлюдье протекла долгая минута, прежде чем неподалеку, из-за поросшего низким кустарником взгорка, послышалось насмешливое:

— Майстер инквизитор!

Голос выждал, не то ожидая ответа, не то подбирая слова, и продолжил все с той же насмешкой:

— Не пытайтесь прикинуться — ни мертвым, ни раненым вы не являетесь. Я бы почувствовал. Бросьте; не разочаровывайте меня, я был о вашей смышлености лучшего мнения.

— Зараза… — прошипел Курт сквозь зубы, понимая, что там, за пологим скатом и ветками, увидеть и тем более достать своего противника он не сможет; однако то, что оный противник пошел на контакт, обнадеживало — кажется, ему их наметившаяся позиционная баталия была не на руку.

— Может быть, — продолжил голос, — вы не станете упорствовать и просто отдадите мне эту флейту?

— А мне взамен позволят уйти? — уточнил он, сползая в сторону, дабы попробовать подобраться к взгорку справа. — Слабо верится.

— А у вас выхода нет, майстер инквизитор, — откликнулся тот; Курт усмехнулся:

— Да неужто? я ведь могу торчать возле этой могилы до Второго Пришествия. Вам-то, я так посмотрю, эта идея не слишком по душе, а?

— Просто отдайте мне флейту, — повторил голос уже серьезно. — И можете уходить на все четыре стороны. Я не привык повторять дважды столь выгодные предложения.

Итак, «я», отметил Курт, сдвинувшись еще на полшага в сторону. «Мне», «я»; не «мы». Стало быть, кроме них двоих, здесь нет никого, а это значит, что можно смело оставить инструмент не слишком покойного углежога без присмотра — ненадолго; а много времени и не потребуется, или все выйдет быстро, или не выйдет вовсе…

В сторону говорящего холмика он выстрелил вслепую, никуда особенно не целясь и ни во что не надеясь попасть; вскочил, матерясь на громко хлюпающую под ногами грязь и всеми силами пытаясь не упасть, дабы успеть преодолеть разделяющее их расстояние за те мгновения, что противник будет лежать, как и он только что, ничком, радуясь, что не попал под выстрел, и ожидая следующего. Когда до пригорка осталось несколько шагов, на мгновение вновь что-то всколыхнулось в мозгу; на миг напрочь, без остатка, забылось все, что вершится здесь и сейчас, как, бывает, тотчас изглаживается из памяти то, как потянулся с утра или махнул рукой, отгоняя назойливую пчелу — на одно мгновение словно бы перестало быть существенным все происходящее, перестало быть существующим… Наваждение ушло, не успев закрепиться, вцепиться холодными когтями в разум — завалившись на бок при крутом повороте у подножья холмика, Курт спустил струну снова, снова в никуда, лишь бы противник отшатнулся, лишь бы нарушить его сосредоточенность, лишь бы дать себе еще два мига на то, чтобы вскочить, оскальзываясь в мокрой земле ладонями, пробежать последние четыре шага до сидящего на земле человека и сходу, не раздумывая, влепить ногой под челюсть, от души, выместив в этом ударе всю накопившуюся за этот муторный день злость, запоздало спохватившись, что, возможно, перестарался, когда тот, не выронив ни звука, отлетел назад и замер, раскинув руки.

Мгновение Курт стоял неподвижно, переводя дыхание и уставившись арбалетом в неподвижное тело, не сразу сумев переступить вновь онемевшими ногами и приблизиться к противнику; новая попытка ввергнуть его в ту, другую реальность, увести снова в прошлое, пусть и не удалась всецело, однако выбила из колеи, и сейчас руки мелко подрагивали; хотя, быть может, это был лишь припозднившийся испуг от его спонтанной, опасной и, прямо скажем, не слишком благоразумной выходки, которая вполне могла окончиться и по-другому…

На краю видимости, схваченное боковым зрением вскользь, возникло движение; Курт вздрогнул, вскинув арбалет и развернувшись, и едва успел удержать палец на спуске, чуть не всадив болт в Ланца или подопечного, вышедших, прихрамывая, из близкого леска. Увидя его, оба заковыляли быстрее, и Курт, облегченно выдохнув, опустил руку, лишь теперь расслабившись окончательно. Оба были на ногах, он сам — жив, на земле лежал готовый к допросу пленный, и на время можно было успокоиться, невзирая на окончательно утвердившийся как непреложный факт тяжелый град, лишь чуть стихшие ветер и дождь, погасший костер и еще предстоящую возню с неведомо что могущим выкинуть Крысоловом.

Не дожидаясь напарников, Курт присел перед бесчувственным телом, первым делом сняв с него ремень с коротким клинком; бросив мимолетный взгляд на валяющийся рядом арбалет, он вздохнул, лишь сейчас поняв, отчего тот больше не стрелял, перейдя к соблазняющим речам — арбалет, по всему судя, принадлежит не ему, подобран у убитого Ланцем стрелка, и заряд был всего один — тот самый, благополучно миновавший майстера инквизитора у могилы хамельнского углежога. Знать бы — можно было б не играть в бойца зондергруппы, приблизиться попросту, шагом, ничем не рискуя, не валяясь лишний раз в грязи и не суетясь. Возвратиться бы в это прошлое и переиграть…

Сняв клинок, оружейный ремень Курт приспособил беспамятному чародею на руки, завернув их за спину, ремень от штанов — на ноги, лишь после этого занявшись осмотром собственно самого тела, дабы убедиться в том, что тот не намерен отойти к своим дальним предкам здесь же и сейчас.

— Magnus Dominus[126]. — Ланц, приблизясь, остановился рядом; голос у сослуживца был сорванный и утомленный — видно, сегодняшний день ему тоже особенного удовольствия не доставил и сил отнюдь не придал. — Неужто живой?

— Это радость за мое или за его самочувствие? — уточнил Курт, и тот покривил губы в усмешке, отмахнувшись.

— Тебе-то что сделается… Сдается мне, ты ему челюсть своротил; как говорить будет?

— Сломал пару зубов, — возразил Курт, поднимаясь, и ухватил связанного за воротник. — Подсоби.

Бруно, когда они возвратились к угасшему кострищу, опустился наземь, молча кривясь и держась ладонью за ногу — чуть выше колена багровел короткий неглубокий порез; увидя такой же над тем же коленом сослуживца, он невольно улыбнулся.

— Перевяжитесь, — посоветовал Курт наставительно. — К прочим радостям не хватало еще заражения — в этой грязи, небось, такое водится… Что супишься? такая пустяковина — вполне для первого в жизни боя простительно. Радовался бы.

— Я только что убил человека, — тихо отозвался подопечный; на Курта он не смотрел, глядя на то, как вода, окрашиваясь алым, сбегает по ноге в землю. — Не вижу, чему здесь особенно радоваться.

— Святой Бруно снова за свое… — вздохнул он, мельком переглянувшись с Ланцем. — На сей раз все еще проще, чем когда бы то ни было: не человека, а врага. Он — или ты. Не сожалеешь же ты, в самом деле, что не подставил ему вместо ноги шею?

— Я не помешался настолько, чтобы не осознавать разницы между тупым убийством и самозащитой, — покривился Бруно болезненно. — Вот только не жди, что я начну прыгать от радости; так ли, иначе ли, занятие это не из приятных. Наверняка тебе это известно лучше, чем кому-то из нас.

— Перевяжись, — повторил Курт, отмахнувшись. — О грехах человеческих после договорим.

— А мои труды — все прахом? — кивнув на угасший костер, с напускной обидой вздохнул Ланц, уже успевший снять со своего убитого жеребца дорожную сумку; на придавленных неподвижной тушей голубей в узкой клетушке он взглянул озабоченно, однако промолчал, убедясь в том, что вторая пара, подвешенная к седлу другого коня, цела и невредима. Все это время похвально державшиеся курьерские лишь теперь начали нервно перетаптываться, пофыркивая и тряся головой — видно, и их терпению, наконец, наставал предел. — Теперь все сначала; а сколько сил было положено…

— А главное — ценного продукта израсходовано? — договорил Курт, и сослуживец с улыбкой пожал плечами, накладывая повязку прямо поверх штанины. Он покривился. — На рану плеснул бы.

— Обождет. После; сейчас эта бесценная субстанция потребуется, чтобы заново разжечь огонь, который ты благополучно профукал.

— На тебя б я посмотрел на моем месте, — огрызнулся Курт, мельком бросив взгляд на все еще бесчувственного пленного, и, присев на корточки перед Бруно, не слишком ловко управляющегося с перевязкой, отвел его руки в сторону. — Дай сюда; ты себя покалечишь.

Процедуру, учиняемую над ним, подопечный снес почти стоически, хотя несколько насмешливых взглядов и было брошено в его сторону Ланцем, уже суетящимся подле залитого водой и разбитого градом кострища; ни он, однако, ни Курт над этой и в самом деле пустяковой раной больше не подтрунивали и ни слова издевки не произнесли. Огонь разгорелся довольно скоро, и к последней, главной стадии операции давно уже можно было приступить, однако никто не высказал этого вслух, посвятив несколько долгих минут подробному обсуждению произошедшего; выслушав рассказ сослуживца о его странном противнике, Курт поведал о своем, ясно понимая, что этот спокойный, точно бы все уже позади, беспечный разговор есть необходимая всем им короткая передышка, нужная не столько телу, хотя и оно уже давно взывало о милости, но более — нервам, мыслям, рассудку перед тем, как все это продолжится. Возможно, все окончится просто — брошенная в огонь флейта вспыхнет, быть может, ярче обыкновенного куска дерева, а возможно, и попросту сгорит, как этому дереву и полагается, а может статься, что беготня под редким дождем, частым градом и постоянным ветром, лежание в грязи и воде повторятся еще не раз; и, как знать, помогут ли…

Плененный все так же лежал недвижимо, закрыв глаза и едва дыша, из чего Курт сделал злорадный вывод, что одарил своего противника не только щербиной, но и довольно сильным сотрясением; когда тот очнется, его должно неслабо мутить, что при допросе наверняка пойдет на пользу ситуации. Пока же, во избежание лишних проблем, он предпочел закупорить чародейский рот крепким кляпом.

— Занятно, — оценил Бруно, следя за его действиями из-под все еще нахмуренных бровей. — Вот это я вижу впервые — инквизитор затыкает арестованному рот, чтоб чего не сказал.

— Не все слова одинаково полезны, — отозвался Курт, распрямляясь, и решительно вздохнул: — Ну, что, collegae? Пора кончать с этой дудкой — сколько уж можно тянуть; перед смертью не надышишься.

— Точнее и не скажешь… — чуть слышно пробормотал Ланц, стоящий вот уж около минуты молча и не шевелясь, глядя в разверстую могилу углежога странным, словно застывшим взглядом; с места он стронулся с усилием, сильно припадая на порезанную ногу и кривясь, точно бы к плечам его был привязан нагруженный камнями мешок, влачащийся по земле. Флейту он, наклонившись, подобрал прежде, чем кто-либо успел его остерегающе окликнуть.

— Я б на вашем месте эту дрянь руками бы не трогал, — неуверенно посоветовал Бруно, осторожно приблизясь и рассматривая резную трубку с опасливым интересом. — Как сейчас чего-нибудь… этакое…

— Ерунда. — Ланц повернул флейту в пальцах, глядя на сбегающую по ней воду, и улыбнулся. — Как видишь — держу, и ничего.

— Бруно? Ко мне.

От того, как резко прозвучал окрик, Курт поморщился и сам, однако в ответ на возмущенный взгляд подопечного лишь повторил:

— Сюда, я сказал. Пора и впрямь завершить все это, после чего как подобает побеседовать с нашим гостем. Будешь стоять здесь и, как бы чего не вышло, за ним наблюдать, — пояснил он, когда Бруно приблизился; сняв арбалет с ремня, натянул, заряжая снова, и пояснил: — Если что покажется не так — стреляй, не думай; лучше потерять подозреваемого, чем…

Курт не договорил и в протянутую к нему ладонь подопечного оружия не вложил — ухватив его вместо этого за запястье, рывком отшвырнул себе за спину и поднял арбалет, наставив на Ланца.

— Что за… — проронил растерянно Бруно, попытавшись одернуть его локоть вниз, и он, не глядя, саданул этим локтем назад, услышав за спиной задушенный вдох.

Ланц посмотрел на направленное в его сторону оружие спокойно, медленно подняв взгляд от четырех стальных острий к его лицу.

— Гессе, — вымолвил он тихо, — у тебя что — мозги переклинило после сегодняшнего?

— Брось эту штуку, — так же тихо, четко выговаривая каждое слово, потребовал Курт, не опуская руки. — Сию же секунду.

— Керн был прав — тебе надо спать больше, — отозвался сослуживец, по-прежнему не повышая голоса. — Ты хоть соображаешь, кто ты и где? Кто я такой — помнишь?

— Кто ты такой… — повторил он медленно. — Это хороший вопрос. Ответ вот только плохой… Брось флейту, живо.

— Да ты спятил совсем! — прошипел подопечный за спиной, и Курт вздохнул, кивнув:

— Вот как?.. Тогда — Дитрих; подойди к костру и брось треклятую дудку в огонь, прямо сейчас. Клянусь, если ты это сделаешь — я немедля же извинюсь, а когда возвратимся в Кельн — напишу прошение в ректорат об отстранении меня от инквизиторской должности. Итак? Шаг — и одно движение руки, чтобы доказать, что я спятил.

В неподвижности и молчании прошло мгновение, другое, третье — долгие, как тропа в поле — и Ланц, наконец, невесело улыбнулся, качнув головой.

— Надо же — сколько убежденности; никогда б не подумал… — произнес он, расслабясь и опустив руку с зажатой в ней деревянной флейтой. — И когда же вы сумели понять, майстер инквизитор? Главное — как?

— Считай это чутьем следователя, — ответил Курт сухо, кивнув на его руку: — Флейту, я сказал, брось, Крюгер.

Глава 19

— Что за черт? — проронил Бруно растерянно; он дернул локтем, вновь отпихнув подопечного назад, и повторил, повысив голос:

— Брось.

— А иначе — что, майстер инквизитор? — с улыбкой уточнил тот. — Стрелять станете?.. Не думаю. Не убьете же вы сослуживца, напарника, друга, который в вас души не чает?

— Считываешь воспоминания при подселении? В таком случае, ты должен знать, какого мнения обо мне Дитрих — обо мне и о том, что я могу сделать. Брось эту пакость.

— О, да, вынужден признать — немногие сочли бы лестным то, что думает о вас ваш приятель; немногие, но не вы, майстер инквизитор, так?.. — от улыбки, покривившей губы Ланца, стало холодно, хотя, казалось бы, озябнуть больше, чем уже промерз на этом ветру под градом и дождем, было нельзя. — Только вот выводы из его знаний я делаю свои. Знаете, какие? Вы не станете меня убивать. Вы не сделали этого сразу, и с каждым мгновением вам этого все меньше хочется, и уверенности все меньше, и рука уже начинает подрагивать… Вы утомились или же попросту никак не можете убедить себя сжать палец до конца?

— Не надейся, — возразил Курт, поддержав правой ладонью запястье левой руки с арбалетом; рука и впрямь дрожала от усталости, и прежде привычно легкое оружие сейчас казалось тяжелым, как кузнечный молот.

— Кто из вас свихнулся? — оторопело выдавил подопечный, выйдя из-за его спины, но уже не пытаясь приблизиться к тому, кто стоял на краю разрытой могилы, по-прежнему держа в руке флейту; голова Ланца качнулась, и губы изобразили показную усмешку.

— Скептики… Они временами как дети, не находите, майстер инквизитор? «Nisi videro»[127]…

— Позволь представить, Бруно, — по-прежнему целясь в сослуживца в пяти шагах от себя, выговорил Курт, не оборачиваясь. — Фридрих Крюгер, знаменитый Хамельнский Крысолов, не вполне собственной персоной.

— Знаменитый? — с неподдельным удивлением уточнил голос Ланца. — Польщен… Некоторое время я был, к сожалению, слегка отвлечен от сей действительности — оттуда следить за новостями сложно, как вы понимаете; неужто в самом деле?

— Светской беседы не сложится, Крюгер; брось немедленно эту штуку — и желательно, мне под ноги.

— Прекратите, майстер инквизитор, — поморщился тот. — Чем чаще вы это повторяете, тем все более жалко это выглядит; каждым своим словом вы лишь подтверждаете тот факт, что вреда мне не причините. Не хотите же вы опечалить бедняжку Марту; с каким лицом вы скажете несчастной женщине, что убили ее мужа?

— Почему Дитрих?

На миг все же дрогнул голос, и рука, держащая оружие, едва не опустилась; на один короткий миг показалось, что он прав — тот, кто говорил знакомым голосом, кривя в незнакомой снисходительной улыбке знакомое лицо…

— Почему не кто-то из нас? — проговорил Курт тихо, чувствуя, что устал — устал за эти последние полчаса больше, нежели за весь сегодняшний день, устал думать или не позволять себе думать, подозревая в измене любую слишком навязчивую мысль, рождающуюся в сознании, каждый порыв ветра, каждую градину, бьющую по лицу и мешающую держать прицел ровно, чувствуя, что еще немного — и он усомнится в реальности всего мира вокруг себя, и то, что происходит сейчас — последняя капля, могущая переполнить чашу его терпения…

— Все же вы не против побеседовать, майстер инквизитор? — усмехнулся тот, бросив мимолетный взгляд на флейту в своей руке. — И я не возражаю. Может статься, мы придем к соглашению…

— Почему Дитрих? — повторил Курт, стараясь вернуть твердость в голос и уже не понимая, насколько успешен в этой попытке. — Рядом еще трое на выбор, почему он?

— Вы, я думаю, предпочли бы, чтобы я занял вон то тело, которое сейчас пребывает в путах и в полностью вашей власти, чью жизнь вы оборвали бы без малейшего промедления? — уточнил незнакомый человек напротив. — Мне эта мысль в голову не пришла — отчего б это?..

— Два молодых здоровых тела, — перебил он. — Почему не кто-то из нас?

— Напарываетесь на комплимент, майстер инквизитор, — укоризненно вздохнул тот. — Ну, что же, вас можно понять — тщеславие, оно зародилось задолго до человечества, еще в душе самого Создателя… Не могу — вот вам ответ. Вы удовлетворены?

— Почему?

— Ведь вам уже говорили — и не раз — насколько вы устойчивы к воздействиям извне, если я верно истолковываю тот хаос, что царит в голове вашего сослуживца?..

— Эксперт по хаосу, — отметил Курт с кривой, неискренней улыбкой; тот тихо рассмеялся, кивнув:

— Да, вижу, вам известно несколько больше, нежели обыкновенно знают ваши собратья. Полагаю, большинству из них и понятие-то это знакомо лишь в смысле лексико-аллегорическом.

— Ты отстал от жизни, Крюгер, — отозвался Курт мстительно. — Лет на сто.

— Одно осталось неизменным — фанатики на службе Инквизиции, — возразил тот. — Каковым вы, несомненно, и являетесь, как верно заметил ваш растерянный друг; вот еще причина, по которой «не вы». Вот только он не меньший фанатик; он этого не признает, он над этим не задумывается, однако это так. Что хмуритесь, господин помощник следователя? — чуть повысил голос он, обратив взгляд к замершему в молчании Бруно. — Никакого иного имени вашей слепой вере дать нельзя. Вы продолжаете сохранять эту нелогичную привязанность к Богу, отнявшему жизнь у двух невиннейших созданий; не о том ли вы думали, сидя над смертным одром жены и сына? Не закралось ли сомнение в вашу душу — сомнение во всем том, что вы слышали, что вам проповедовали, что вы читали?.. Душа этого человека подобных искушений не вынесла, не стерпела мысли о том, что тот, кому он служит, отнял у него самое дорогое; отчего же ваша душа устояла? Быть может, оттого, что вы не видели воочию опровержения догм вашей Церкви, живым воплощением которого я и являюсь?

— Довольно, — оборвал Курт резко, шагнув на всякий случай в сторону, чтобы видеть обоих; Ланц вновь перекривился в незнакомой усмешке, кивнув:

— Да, теперь вы должны сказать «не слушай его»; так вы сохраняете свое положение, господа из Инквизиции — простым «не слушай». Не смотри… не думай… Вы полагаете, что здесь есть чем гордиться, господин Хоффмайер? На первый взгляд — да, ведь ваше слепое упование не позволило мне проникнуть в ваш разум, однако стоит ли одно другого? Стены тюрьмы не пропустят к вам никого извне, однако и вы за этими стенами столь же не свободны…

— Довольно, — повторил Курт, и тот изогнул бровь в наигранном удивлении:

— Отчего же? Ведь вам предоставляется уникальный случай, майстер инквизитор — допрос, на котором еретик и малефик говорит сам, откровенно и ничего от вас не утаивая, искренне и полно отвечая на каждый вопрос… А их у вас уйма, убежден. Задайте любой — и я отвечу. Вообразите только, сколько всего мне известно; у вас не идет голова кругом, майстер инквизитор, при мысли о том, что я мог бы дать вам, какое знание вы могли бы обрести с моей помощью? На вашем месте я бы недолго размышлял — что может быть ценнее знания? Настоящего знания? Поверьте, я могу рассказать такое, что вы будете слушать, как откровение.

— Затаив дыхание? — уточнил Курт, и тот укоризненно качнул головой, бросив короткий взгляд в сторону разверстой могилы:

— Ай-ай, майстер инквизитор, как это мелко.

— Не сказал бы; едва отрыли вдвоем.

— Но, — кивнул тот, — я не обидчив и готов продолжить наш торг; ведь вы понимаете, что я подхожу к главному — как нам обоим остаться при своем?

— Чего ты хочешь? — спросил Курт обессилено, чувствуя, что руки вот-вот опустятся, что усталость почти достигла предела, что близок момент, когда надо будет решаться на что-то, решаться на то, о чем не хотелось даже думать…

— Жить, — отозвался тот просто, пожав плечами. — Того же, чего хотят и все. Я возвратился в этот мир не по своей воле, однако не скажу, что горю желанием его снова оставить; уж коли я здесь, я хочу здесь и остаться. Вы не позволили этим людям заполучить мою флейту — и это на пользу нам обоим; вы — не дали вашим противникам обзавестись опасным орудием, каковым я мог бы стать, я — в выигрыше, ибо они не обрели надо мною власти. Наверное, я должен бы вас поблагодарить, майстер инквизитор; спасибо.

— Свою благодарность оставь при себе, — оборвал Курт, и тот вскинул руки:

— Как скажете; я никого не желал задеть, и мои слова вполне искренни. Однако, если вас от них так коробит — я миную эту тему… Перейду сразу к главному. Чего вы от меня хотите, майстер инквизитор? Чтобы я отдал флейту вам? Я это сделаю. Можете сейчас же швырнуть ее в огонь; я не стану возражать…

— Потому что не в ней сила, — снова перебил Курт. — Верно ведь? В твоем распоряжении останется тело, резервов которого вполне хватит на то, чтобы за остаток его жизни восстановить прежнюю форму, припомнить старые навыки… Теперь, когда ты фактически во плоти, эта дудка уже не так важна. Я верно все говорю, или в чем-то я ошибся?

— Все верно, майстер инквизитор, все верно.

— Вот только с чего ты взял, что меня можно на это уговорить? Замечу, ты не в самом выгодном положении, — чуть шевельнув рукой с арбалетом, отозвался Курт; тот удивленно округлил глаза, демонстративно оглядев себя со всех сторон, и качнул головой:

— Неверно, майстер инквизитор. У меня есть кое-что в ответ на ваши стрелы — ведь, строго говоря, и убивать-то вы собрались не меня; вы изрешетите своего сослуживца… Только к чему вам это? Ведь он еще здесь… — рука поднялась, коснувшись лба ладонью, — где-то. И я все еще могу его отпустить — целого и невредимого. Вам решать, хотите ли вы, чтобы он вернулся домой, и вам не пришлось бы объясняться с его бедной вдовою…

Молчаливый Бруно, за все время этого противоестественного, невозможного разговора, которого наяву и быть-то не могло, лишь сейчас шевельнулся, обернувшись к нему; Курт не ответил на его взгляд, понимая, что подопечный сейчас припомнил. «Моим сослуживцем нельзя прикрыться, приставив ему нож к горлу»… Как все это было просто, когда оставалось лишь словами…

— Ведь я предлагаю вам хороший выход, майстер инквизитор, — продолжил тот вкрадчиво. — Чего вы сможете добиться, уничтожив мою флейту? Лишь того, что в теле вашего приятеля я останусь навсегда; нужно вам это?.. Я же даю слово, что отпущу вашего сослуживца на волю, как только подберу себе иное обиталище, где-нибудь в весьма людном месте, дабы у вас не возникло желания немедленно пристрелить моего носителя — полагаю, направленная на незнакомого, постороннего для вас человека, ваша рука не дрогнет… Посему — мы доберемся до города; хоть бы и до Хамельна, коль уж он поблизости. Я получу новое тело, вы получите флейту; можете ее торжественно сжечь, если угодно…

— … или убить тебя, — тихо договорил Курт. — Прямо сейчас. Если носителя истребить вместе с флейтой, ты возвратишься туда, откуда пришел.

— Увы, — согласно кивнул тот, — моих сил еще не достаточно, должно быть хоть что-то, или тело, или флейта. Разумеется, я бы предпочел сохранить и то, и другое, но — тут уж как сложится, а я не привередлив. К моему великому сожалению, вам все это известно… И приходится исходить из этого. Исход же такой: моя жизнь в ваших руках так же, как жизнь вашего сослуживца — в моих, майстер инквизитор; давайте меняться. Уж раз вы столь неплохо осведомлены о некоторых деталях, будем говорить открыто. Вы можете прекратить все это в любой момент, а именно разрушить это тело, из коего мне будет некуда деваться, ибо занять вон то — бессмысленно, ваши же — невозможно. Точнее, я мог бы попробовать, ибо теперь я могу не скрывать своих попыток, теперь мне не надо действовать исподволь, и рано или поздно одного из вас я бы одолел, но ведь за это время вы успеете уничтожить артефакт, связывающий меня с этим миром. Мне этого не хочется; вам, убежден, не хочется убивать вашего приятеля. Вам известно, что без флейты я много слабее, посему — поймите, я предлагаю разумный выход, мировую сделку. Вы получите назад своего сослуживца, я — просто возможность жить. Это справедливо для всех, и никто не будет обижен.

— Кроме кельнских детей, — возразил Курт еще тише; тот покривился:

— Ай, бросьте вы, майстер инквизитор; вам что дороже? Ваш друг или месть за чьих-то отпрысков? Учитывая, что детей вы в принципе терпеть не можете, решать тут и вовсе нечего.

— Иными словами, — медленно проговорил он, — ты предлагаешь мне отпустить тебя — преступника, фактически взявшего в заложники инквизитора при исполнении…

— Есть и другой выход, — пожал тот плечами. — Впустите меня вы, майстер инквизитор. Мы вполне сможем сосуществовать; поверьте, я не шутил и не преувеличивал, когда говорил, что могу одарить вас великим знанием. Хотите сделать головокружительную карьеру, какая и не снилась следователю ваших лет? Или, быть может, вы вовсе захотите пересмотреть свою принадлежность к вашему сообществу, узнав то, что известно мне — а я поделюсь с вами всеми своими знаниями. Если вы не боитесь их, разумеется…

— Сожительствовать с ведьмой мне приходилось, — косо улыбнулся Курт, чувствуя, как взмокла, несмотря на холод, ладонь, держащая арбалет. — Но с мертвым малефиком — чересчур, даже для меня.

— Вы пытаетесь отгородиться от реальности, майстер инквизитор, своими довольно плоскими шуточками; это выдает ваше смятение, но это простительно. Вы просто боитесь задуматься над этим… А как насчет вас, господин помощник следователя? Вы возводите знание и вовсе на престол — не желаете обрести его? Знать даже и больше, нежели известно вашему другу? Вы нигде не прочтете и не услышите того, что сможете узнать с моей помощью… Кроме того, позволю себе заметить — так, как обличаете Инквизицию вы, может это делать только тот, кто проникся и сам ее идеями и желает воцарения справедливости в этом мире. Понятия о справедливости у нас с вами, не скрою, различные, однако — подумайте; вы можете принести пользу вашему делу. Смерти вашего сослуживца вам не хочется — вы думаете о его жене (верно, господин помощник?..), рисковать рассудком вашего друга тоже — ведь вам отлично известно, насколько он ценен и в своем роде уникален; а что можете дать вашей Конгрегации вы? Ведь вы ощущаете собственную неполноценность и бесполезность в деле, служить которому взялись, ведь так? Из жизни вашей давно ушло то, что было ее смыслом, а ведь жить просто так, ни для чего — вы не умеете… Принесите себя на алтарь вашей веры. Станьте вместилищем знания, живым справочником тайн мироздания. Покушаться на вашу личность я не стану, увидите — я вполне приемлемый сосед. Сейчас вы никто, никто и ничто, и вы сами это отлично понимаете; задумайтесь еще раз над тем, что из всех присутствующих именно в вас — наименьшая ценность, и согласитесь, что мое предложение взаимовыгодно…

— Только попробуй, — негромко оборвал Курт, увидя, как подопечный опустил взгляд, поджав губы, — только попытайся шевельнуть мозгом в этом направлении. Убью на месте.

— Это вряд ли, — еще шире улыбнулся тот. — Слишком долго вы думаете, майстер инквизитор; и решимость ваша тает с каждой минутой, с каждым мигом… Тает, как мое терпение. Вы, в конце концов, начинаете меня раздражать; я уже склоняюсь к мысли о том, что следует попытаться взять самому все то, что я до сих пор старался честно попросить. Если, конечно, кто-то из вас не передумает. Господин помощник следователя, я вижу, уже сомневается, настолько ли уж он прав в своем упорстве; ощущение своей бесполезности — это самое страшное, ведь вы со мной согласны, майстер инквизитор? Ваш друг согласен. Полагаю, он думает о том, что мог бы, предоставив мне себя, спасти жизнь тому, в кого вы сейчас уже так неуверенно целитесь, что его собственная жизнь в сравнении с прочими ничего не стоит. Еще минута, и он поймет мою правоту…

В тот момент показалось — палец сжался сам, и тяжелый цельностальной снаряд сорвался сам собою, ударив в стоящего напротив человека и отбросив его далеко назад, во взбитую ногами и копытами грязь.

— Черт… — проронил Бруно чуть слышно, на миг замерев, и сорвался с места, бросившись вперед; он перехватил подопечного за плечо онемевшими пальцами, не чувствуя их, и лишь по тому, как тот покривился и зашипел, понял, что сжал слишком сильно…

— Стоять, — пояснил Курт тихо и четко, не отрывая взгляда от судорожно скорчившегося тела на земле. — Костер гаснет; займись.

— Понял… — отозвался подопечный растерянно, попятившись и едва не споткнувшись о связанного чародея; взмахнул руками, удержав равновесие, и бросился к затухающему пламени бегом.

К Ланцу Курт приблизился осторожно, не опуская взведенного арбалета; сияющий малиново-серебристым стальной штырь засел в правом подреберье, с трудом пропуская сквозь прижатые к телу пальцы темно-красный ручеек, убегающий в мокрую траву.

— Выстрелил… — болезненно проронил тот, на миг прикрыв глаза и воззрившись на Курта с удивлением. — Надо же…

Он не ответил; подойдя еще на шаг, присел, не отводя от него взгляда и прицела, на ощупь нашел выпавшую из пальцев флейту и отступил назад.

— Бруно? — поторопил Курт, не оборачиваясь. — Огня. Быстро.

Над головой громыхнуло, и поредевший было дождь зачастил сильнее, смешиваясь с острым крупным градом; подопечный чертыхнулся, и краем глаза увиделась яркая вспышка — тот плеснул на угли и ветви из фляжки. Тело Ланца содрогнулось, пытаясь приподняться, когда он, широко размахнувшись, перебросил флейту Бруно, и, вскрикнув, упало обратно, стискивая рану ладонями.

— Это смертельно, — констатировал Курт, когда тот поморщился снова; опустив руку с арбалетом, он присел на корточки рядом и вздохнул. — Уходи.

— Что мне с ней делать?

Он полуобернулся к подопечному, все так же не отрывая взгляда от человека перед собою, и чуть повысил голос:

— Бросишь, когда скажу.

— Обидно, — выговорили белеющие губы с усилием. — Полагаю, уговаривать вас и торговаться дальше бессмысленно, майстер инквизитор?..

— Уходи, — отозвался Курт негромко. — Этому телу конец. Кровь почти черная; знаешь, что это значит?.. Печень. Четверть часа от силы.

Тот хрипло засмеялся; смех осекся, сменившись стоном, но улыбка — перекошенная, болезненная — осталась.

— А я-то гадал, отчего вы не вкатили мне в лоб; хотите увидеть своего приятеля перед смертью, майстер инквизитор? попрощаться?.. Думаете, я доставлю вам такое удовольствие после того, как вы отрезали мне путь к жизни?

— Уходи, — повторил Курт все так же тихо, надавив ладонью на засевшую в ране стрелу; тот дернулся, застонав, и отодвинулся. — Все равно тебе не жить. А уж я позабочусь о том, чтобы эти минуты ты провел увлекательно. Целый век в пустоте и бесчувствии… Ты уже и забыл, как это — когда больно; а это неприятно, верно?

— Я потерплю, — криво ухмыльнулся тот, и Курт качнул ладонь в сторону, сжав зубы, когда в ране громко чавкнуло и стон повторился — уже криком.

— Не вытерпишь, — возразил он уверенно. — Слишком слаб; это тело ко многому привыкло, однако без принадлежащего ему разума все эти навыки — ничто. Уходи сам, сейчас. К чему идти на принцип? Глупо и бесполезно.

В темно-серых тучах над головой вновь прокатился невидимый каменный обвал; затуманенный взгляд с трудом поднялся, оглядев беспросветное небо, и снова опустился, глядя на человека подле себя с обреченностью, но без малейшей тени злобы или ожесточения.

— Полагаешь, отделаться от меня так просто? — выдавил чуть слышный голос; Курт качнул головой:

— Дождь не может идти вечно, Крюгер.

— Я все равно вернусь, — пообещал тот, и он кивнул:

— Ну, да. Когда папоротник зацветет.

Знакомые губы вновь исказила усмешка, прерванная болезненным кашлем.

— Sinite parvulos [128]… — выдавил чуть слышный голос, затихая с каждым звуком.

Улыбка оставалась еще два мгновения — снисходительная, словно недосказанным осталось то, чего в словах, известных собеседнику, высказать было нельзя, осталось в молчании самое важное, перед чем теряло значимость все прочее, даже то, что происходит здесь и сейчас. Два мгновения знакомое лицо еще оставалось незнакомым; что изменилось после, Курт определить не смог — не смог подобрать нужных слов, не смог объяснить, что именно теперь стало другим, как не смог этого сделать несколько минут назад, когда направил оружие на сослуживца и напарника, просто зная — и все…

Еще секунду он продолжал сидеть неподвижно, всматриваясь в лицо перед собою, чтобы увериться, что не обманут и не ошибся, и рывком поднялся, обернувшись к Бруно, на всякий случай держа его на прицеле.

— Бросай, — приказал он коротко; подопечный на миг замялся, обронив мимолетный взгляд на направленное в его сторону оружие, и молча выдернул зубами пробку из фляги в левой руке, плеснув остатками содержимого на флейту.

Очередной раскат грома прогремел прямо над головой, когда она, разметав крупные искры, упала среди языков пламени; ветер ударил внезапно — с утроенной силой, сбивая огонь к земле, и неистово колотящий град вдавил флейту в угли, не давая разгореться и присыпая пеплом. Курт метнулся вперед, тут же замерев, ненавидя себя за то, что не может двинуться, что вновь проснулся этот неуправляемый, глухой страх, чувствуя, как прикипают к земле ноги и ноют ладони; Бруно выругался — громко, от души и не приличествующими случаю словами — и подцепил утонувшую в черно-багровом месиве флейту подхваченной с земли короткой палкой, выбросив ее на поверхность, к воздуху и пламени, дуя на обожженные пальцы и повторяя все сказанное столь же прочувствованно и так же неблагопристойно. Вверху взорвалось уже над самой головою, словно небеса внезапно лопнули, как натянувшийся в бурю парус — оглушительно, ослепив огромной сияющей трещиной; запахло палевом и грязным водяным паром, и вверх по телу промчалась короткая щипучая судорога, подогнув колени и бросив на землю.

Сколько Курт оставался так, скрючившись, не чувствуя тела, понять он не мог, как не мог осознать, где верх и низ, где земля, а где он сам, ничего не видя перед собою, кроме темноты и яркой широкой искры, и ничего не слыша сквозь звон в опустевшей голове. Осознание самого себя и мира вокруг возвращалось мучительно медленно, проступая кусками, отрывками, как бывало после сильного удара по голове — сперва проявились отдельные части образов вроде собственных рук, упирающихся в грязь, растоптанных мокрых комьев земли и клочьев травы, все еще перечеркнутых чуть побледневшей огненной линией, и лишь потом, пробиваясь сквозь гул в ушах, пришли и звуки. Звуков было мало — затихающий шорох огня, редкий стук градин и чей-то неразборчивый голос, бормочущий сквозь болезненные стоны проклятья и ругательства. То, что это голос подопечного, Курт вывел скорее из этих слов, нежели просто узнав его.

На ноги он поднялся не с первой попытки, пытаясь возвратиться в полное сознание поскорее, понимая, что сейчас не способен противопоставить ничего и никому, что в эту минуту, или сколько там на самом деле минуло времени, беззащитен, открыт и фактически недееспособен.

Бруно обнаружился в паре шагов от костра сидящим на земле, прижав ладони к ушам; связанный чародей, очнувшийся, но столь же невменяемый, тупо хлопал глазами, глядя в небо над собою и запоздало жмурясь, когда в лицо ударял мелкий, снова похожий на снег, град. От могилы Фридриха Крюгера, шипя и растворяясь во влажном воздухе, поднимался темный дым, стелясь по земле, широко прожженной ударом небесного огня.

Размышления Курт оставил на потом — о благоволении ли свыше, столь неуклонно ожидаемом подопечным, либо же вполне должных последствиях учиненного им действа, о том, сколько уже пребывает в сознании арестованный и что успел увидеть и услышать; дошагав, пошатываясь, до выпавшего из пальцев арбалета, подобрал его и, неверно держа под прицелом едва шевелящееся тело сослуживца, осторожно приблизился, остановившись в шаге и всматриваясь в лицо.

— Убери, — тихо, не открывая глаз, проронил Ланц. — Не приведи Господь — выстрелишь ненароком.

Арбалет Курт отбросил в сторону, не глядя, куда, ноги снова подогнулись, отказываясь держать; у кровавой лужи, смешавшейся с грязью, он опустился обессилено, лишь сейчас перестав сдерживать дрожь в руках и голосе. Колени погрузились в бурую кашу, но отодвинуться Курт себя заставить не смог.

— Дитрих… — выдавил он с усилием, понимая, что подобрать нужные слова попросту невозможно, немыслимо; тот открыл глаза, глядя мимо младшего рассеянно, и попытался разлепить в улыбке посеревшие губы:

— Ну-ну, только без соплей, Гессе. Дело еще не кончено, не вздумай расклеиться.

— Это дождь, — возразил Курт чуть слышно, и тот хрипнул с усмешкой, снова опустив веки:

— Ну, конечно… Не напрягай мозги — объясняться тебе не придется; я знаю, что случилось — все помню, все видел… — болезненная усмешка слетела с губ, точно сметенная ветром пылинка, и Ланц передернулся, стиснув крепче пальцы, зажимающие рану. — Как глупо… — проронил он тоскливо. — Не в драке, не в перестрелке… В собственной постели от старости было бы не так глупо.

— Если б у меня был иной выход…

— Ты все сделал верно, Гессе, — оборвал сослуживец строго. — Я все помню — до слова. Словно б заперли меня в комнате в моем собственном доме, а кто-то другой стоит у порога и говорит вместо меня… я все вижу, только сделать не могу — ничего. Потому что оказался слишком слаб, чтобы отстоять себя самого. Смерти глупее и не выдумаешь. Позорно и бессмысленно…

— Вам не стоило бы говорить. Рану надо… что-нибудь надо сделать…

Голос подопечного дергался и срывался, словно это он умирал, истекая кровью — голос был едва слышным, хотя стоял тот теперь прямо за спиною; Ланц покривился, вновь открыв глаза.

— Хоффмайер, ты лекарь, что ли? Слышал, что было сказано? Мне минуты остались — на печень жгута не наложишь… Посему — не отнимай мое время, я еще должен успеть наговорить превыспренней зауми навроде последнего желания… Слышишь меня, Гессе? Пока еще язык шевелится…

— Да? — уточнил Курт сдавленно, и тот уже серьезно попросил:

— Марте не вздумай сказать, как все было. Не простит — мне не простит. Простит все, кроме слабости… Соври, что в перестрелке. И еще кое-что. Повторяю снова: ты все сделал правильно. Не вздумай в той же ситуации в будущем поступить по-другому; иначе — за что я сейчас подыхаю?.. И — последнее: ты хороший следователь; понял меня? я знаю, что за дурные мысли тебя временами посещают, посему — не помышляй даже уйти с дознавательской службы, Гессе. Считай, что это моя последняя воля, и если хоть что-то святое у тебя еще осталось, не вздумай ослушаться. Понял, что я сказал?

— Да, — кивнул Курт, отведя взгляд от пропитавшихся темной кровью ладоней; Ланц сжал пальцы, сорвавшись ими со скользкого металлического штыря, засевшего по самую пятку в теле, и тяжело выдохнул:

— Все. Что сумел придумать умного напоследок — все сказал; довольно. Не могу больше. Не хочу. Четверть часа, минуту — все равно; не хочу. Устал.

Мгновение Курт продолжал сидеть неподвижно, стиснув кулаки и сжав зубы, не имея сил заставить себя шевельнуться или выговорить еще хоть слово; наконец, с напряжением, словно воздух вдруг стал застарелым вязким маслом, протянул руку, ухватившись за стальную стрелку глубоко в ране, и потянул на себя. Бруно качнулся вперед, упав рядом коленом в ту же жидкую побагровевшую землю и перехватив за руку; он дернул плечом, высвободившись.

— Но нельзя же так, — вяло воспротивился подопечный, — даже не попытаться… Вот так просто дать истечь кровью…

— Это мое право, Хоффмайер, — болезненно прошипел Ланц. — Не дай Бог окажешься на моем месте — решать будешь за себя сам… Тяни.

Курт промедлил еще миг, собираясь с духом, и рывком дернул болт вверх, выхватив из тела с громким, омерзительным чавканьем, от которого подопечный покривился, а Ланц зашипел, зажмурившись и схватившись за раскрывшуюся рану ладонью, сжав на ней негнущиеся пальцы.

— Странная тварь человек, — с кривой ухмылкой выговорил он чуть слышно, не открывая глаз, и медленно убрал окровавленную руку. — Сам полезет в петлю — и все равно уцепится за веревку…

Широкий тягучий ручеек цвета старого вина плеснул дважды, толчками вырываясь из пробитого тела, и утих, неторопливо источаясь сам по себе, уже когда гонящее кровь сердце встало.

Курт оставался недвижимым еще минуту, глядя мимо серого лица в землю, залитую темной вязкой массой, в которой нехотя таял слипшийся град; Бруно сидел чуть в стороне, опустив голову на упершиеся в колени руки и закрыв глаза, но на подопечного он не смотрел, лишь отметив с равнодушным удивлением, что впервые в его едва слышном надтреснутом шепоте слышит «misericors Deus», а не упоминание Его прямой противоположности. Лишь на долю секунды пришло в голову, что именно ему самому по должности полагается сказать нечто подобное, однако читать поминальную молитву над этим телом — последнее, на что сейчас осталось желания и сил; и того, и другого надо было во что бы то ни стало набрать на продолжение этого сумасшедшего дня, ибо, как верно сказал Ланц, дело еще не окончено…

О том, что так и продолжает сжимать в пальцах окровавленный стальной болт, Курт вспомнил внезапно и первое желание — отбросить его прочь — преодолел с трудом, лишь стиснув кулак сильнее, и глубоко, до боли в груди, вдохнул, переводя дыхание. Упершись в ползущую под ладонью землю, он встал, отыскав взглядом брошенный арбалет, прошагал к нему и поднял, тщательно отерев от налипших на ложе и приклад комьев земли вряд ли намного более чистым рукавом, до скрипа сжав зубы, когда на освобожденной от грязи поверхности остался темный красный след. Оружие он разряжал медленно, неспешно, словно новичок на занятии по стрельбе, аккуратно складывая стрелки в чехол одну к одной, и ненадолго осталась в голове мысль о том, что теперь уже нельзя будет сказать, какая из них именно та самая, что была выпущена всего несколько минут назад.

Подопечный вскинул голову, глядя непонимающе и настороженно, когда он, возвратившись к неподвижному телу, опустился на корточки и все так же аккуратно и медленно стал расстегивать воротник куртки Ланца.

— Что ты творишь? — спросил помощник тихо; Курт отозвался не сразу, снова протолкнув в горло глубокий вдох и медленно выдохнув, по-прежнему не глядя на него.

— То, что должен ad imperatum[129] на такой случай, — ответил он, наконец, удивившись тому, что голос прозвучал ровно и спокойно. — Дело не окончено; помнишь?.. Работаю. Вот что я делаю.

Стальную цепочку со Знаком, сняв, он задержал в ладони, глядя на чеканную поверхность; только сейчас вдруг пришло в голову, что за год совместной службы ни разу не было повода поинтересоваться личным номером Дитриха Ланца — как и Керна или Райзе.

— Четыреста четыре… — вместо него вслух прочел Бруно. — Даже вообразить страшно, когда он его получил. Столько лет службы — и вот так…

— Вот — как? — уточнил Курт напряженно, и тот вздохнул:

— Не жди от меня осуждения. Я бы — не смог, не отрицаю. Но понимаю, что иного выхода и впрямь не было. И тем не менее — все это… неправильно. Так инквизитор гибнуть не должен.

— Инквизитор вообще не должен гибнуть, — отозвался он зло, снимая с еще не успевшего похолодеть пальца обручальное кольцо, едва сползающее сквозь густеющую кровь. — Гибнуть — их привилегия. И я как законопослушный человек привилегии чту.

Помощник промолчал, искоса обернувшись на связанного чародея, следящего за ними с хорошо скрытой опаской; Курт повторил его взгляд и неприятно улыбнулся:

— И до него дойдет. Сперва надо закончить с прочими делами.

— Что делать мне?

Ненадолго он умолк, глядя на тело на земле, свыкаясь с явной и бесспорной мыслью, что теперь и впрямь лишь ему решать, что делать и кому, когда и как; это бывало и прежде, и не всегда решения его оказывались верными, а зачастую — фатальными, чему все тот же самый Бруно и был свидетелем. И столь же отчетливо ясно было, что и вопрос этот задан скорее для того, чтобы показать — ошибки забыты, и именно его слово по-прежнему первое и последнее, но и для того еще, чтобы напомнить о его status’е, подразумевающем, кроме уже упомянутых привилегий, в первую очередь — ответственность…

— Коней поймай, — велел Курт, наконец, кивнув за плечо, где в отдалении, ошарашенные и оглушенные, перетаптывались оставшиеся в живых двое курьерских, чьей поразительно немалой до сих пор выдержки не хватило остаться подле падающих с небес молний, но вполне достало на то, чтоб не сорваться исступленным галопом далеко в поля. — И — вот что: следи за собой и будь осторожен. Если покажется, что начал задумываться о чем-то, не имеющем отношения к происходящему здесь и сейчас, что забываешь, где находишься и что делаешь…

Подопечный снова мельком бросил взгляд на пленного, и он кивнул, ничего больше не объясняя. Бруно ответил таким же молчаливым кивком, медленно поднявшись, и, прихрамывая, двинулся к лошадям, глядящим в его сторону настороженно и недоверчиво.

Первая ошибка, сосчитал Курт недовольно, на миг ощутив снова ту неуверенность и оторванность от всего прочего мира, что овладели им полтора долгих года назад, когда в ведении макарита-выпускника оказалось настоящее серьезное дело, и рядом не было тех, кто подсказал бы, направил и решил. Сейчас он снова поступил неверно, пусть и в малости: собирать напуганных лошадей надо было самому, подопечного же с раненой ногой оставить здесь; с другой стороны, он был убежден в том, что Бруно предпочел бы переловить целый табун, будучи изрезанным на части, нежели провести несколько минут на одном месте, обшаривая труп…

Немногочисленные мелочи, снятые с тела Ланца, он ссыпал в его же кошелек, ощущая и сам некоторую неловкость от того, как ворочает застывающие останки, точно грабитель — труп излишне несговорчивой жертвы, а когда мысль возвратилась на многие годы назад, напомнив переулок Кельна, короткий нож в руке и тело припозднившегося горожанина на залитых кровью камнях под ногами, Курт с усилием зажмурился, встряхнув головой, и непроизвольно обернулся назад, столкнувшись с взглядом связанного человека. Кляп не давал видеть губ, однако глаза чародея улыбались — неприкрыто и с вызовом.

— Развлекаешься, скотина… — вытолкнул Курт зло, рывком поднявшись, и прошагал к пленному, остановившись над ним и видя в глазах, кроме усмешки, тщательно укрываемое напряжение. — Ждешь — бить буду? — присев рядом на корточки, уточнил он, когда чародей невольно вздрогнул. — Не жди. С тобой мы говорить будем иначе и, судя по твоей плохо сыгранной самоуверенности, говорить долго. Но учти — каждая такая выходка будет стоить тебе лишнего куска мяса. Это — понятно?

— Кони целы, — тихо сообщил голос Бруно из-за спины, и ответить он сумел не сразу, глядя в насмешливые глаза перед собою и с дрожью припоминая, сколько, как ему показалось, длилось это наваждение — миг?.. — и сколько на самом деле он вот так сидел над телом Ланца, погружаясь во вновь оживающие воспоминания, если подопечный за это время успел отловить и привести двух испуганных жеребцов, наверняка не пожелавших даться в руки сразу…

— Хорошо, — с напускной бодростью откликнулся Курт, поднявшись. — На одного из них перевесь вещи Дитриха.

Бруно не двинулся с места, и он тоже замер, глядя на труп курьерского, убитого в самом начале сегодняшнего короткого боя — курьерского Ланца. В отличие от подопечного, он не задумался над промыслом или злой шуткой Создателя или Судьбы, или дьявольских сил, однако и совпадения — такие совпадения — приятных чувств и мыслей не вызывали…

— Я сам, — вздохнул Курт, наконец, отстранив его плечом, и кивнул на угасающий костер. — Удостоверься, не осталось ли от флейты какого-нибудь не в меру крепкого обломка в углях.

— Там в распадке их кони, — сообщил Бруно, обгорелой веткой шевеля еще дымящиеся угли. — С вещами у седел. Думаю, захочешь осмотреть, прежде чем… Флейты нет. Разве что среди мелкого пепла какие крошки, но отличить их от прочего…

— В силах привести коней?

— Я в порядке, — откликнулся тот твердо. — Ты сам сказал — мелочь. Но… а как быть с ним? Останешься один возле него? Если я верно понял, то, возвратившись, могу найти тебя не в своем уме, а его — развязанным и…

— С этим просто, — возразил Курт и почти без замаха, на сей раз прицельно, ударил носком сапога над виском; улыбка в глазах пленного чародея погасла, и Бруно поморщился. — А ты там шагай осторожней и смотри по сторонам. Не думаю, что есть еще кто-то, но — как знать… Это — понятно?

— Вполне.

— И еще: осмотри тела там, в лесу — обоих арбалетчиков и этого шута. Оружие, кошельки, сумки, любые мелочи вплоть до колец и распятий — все сюда. С этим — справишься?

— Да, — кивнул подопечныый не слишком решительно, однако наседать Курт не стал, лишь вздохнув.

Мгновение он стоял, глядя подопечному вслед и снова жалея о том, что не может быть сразу в двух местах и контролировать все; невзирая на свою маленькую победу сегодня, Бруно его мнения о себе сильно не поменял и впечатления человека, могущего в сложной ситуации достойно за себя постоять, не производил. Все сотворившееся подле могилы хамельнского углежога пусть и не надорвало и без того изрядно потрепавшиеся сегодня нервы совершенно, но то спокойствие, ту выдержанность, с которыми он пребывал в мире и согласии еще прошлым утром, развеяло, выбросив на поверхность все то, от чего отгораживался и что успешно изгонял из мыслей и чувств до сих пор — сегодняшний день вынудил сознаться перед самим собою в том, что, кроме исполнения службы как таковой и собственного благополучия, в системе его приоритетов все же наличествует и еще один пункт: благополучие ближнего круга, самого существования коего он столь упорно старался не допустить. В том, что подопечный не выйдет живым из этой истории, Курт был уверен, и теперь лишь оставалось пытаться оттянуть ту несомненную минуту, когда непоправимое, которое он будет изо всех сил стремиться предотвратить, все же случится.

Глава 20

Когда помощник возвратился, похожий на бродячего торговца крадеными лошадьми, все необходимое для продолжения дознания Курт уже совершил; на плоды его трудов Бруно посмотрел хмуро, остановясь в нескольких шагах от все еще беспамятного чародея, растянутого на земле меж четырех крепко вбитых кольев, и медленно, тяжело поднял взгляд.

— Ты всерьез? — произнес подопечный тихо; Курт вздохнул.

— А ты как полагаешь? Думаешь, на мои вопросы он станет отвечать с той же готовностью, что и полумертвый полоумный крысолов?.. Пока он отдыхает, помоги мне осмотреть вещи.

— Что искать? — уточнил Бруно понуро, и он передернул плечами:

— Понятия не имею. Но я думаю, что, как только увидим, сразу поймем. Снимай сумки с седел и приступай; через пару-тройку часов уже начнет темнеть, и мне бы не хотелось провести вечер здесь.

На чужаков, хозяйничающих подле себя, четыре жеребца смотрели с подозрением, на двух курьерских — словно бы высокомерно и враждебно; умению разобраться в тонкостях при выборе коня, разумеется, в академии уделяли некоторое время, хотя знатоком и экспертом в этой области Курт навряд ли мог себя назвать, однако и его познаний хватило на то, чтобы увидеть — эти четверо принадлежат к той же породе жилистых, сильных и крепких животных, какие обитают и в конюшнях Друденхауса. Каждый из них стоил сумму столь порядочную, что, к примеру, он сам мог лишь мечтать о приобретении подобного чуда на собственное жалованье — разве что поставив себе это целью и нарочно откладывая в течение долгого времени; и одно лишь это, даже если позабыть все прежние выкладки, все подозрения и явные данные, ясно говорило как о достатке его противников, так и о их весьма неплохой организованности…

Обыск дал мало — в седельных сумках обнаружились лишь всевозможные дорожные мелочи, в личных вещах, снятых подопечным с тел убитых — тоже; интереса заслуживал лишь набор метательных ножей, принадлежащих убитому Ланцем, да немалый объем наличности — сложенные вместе монеты различного достоинства образовали сумму в более чем двадцать талеров. Впрочем, внимание было уделено и еще одному предмету — пузатой фляжке, наполненной почти под горлышко; дождь закончился совершенно, мелкий град, столь привычно уже падающий за шиворот, тоже, и даже небо разгладилось, распустив темные тучи и снова став ровно-серым, однако мокрый холодный ветер по-прежнему пробирал даже не до костей, а, казалось, до самых внутренностей, посему этой находкой Курт был доволен, пожалуй, всего более.

— А ну как отравлено? — предположил Бруно, когда он, вытащив пробку, сделал большой глоток. — Или зелье там какое…

— Productum purum[130], — возразил Курт убежденно, приложившись на сей раз как следует, и замер, пережидая взрыв в горле и наслаждаясь теплом в желудке. — А поскольку после всего сегодняшнего мы оба наверняка окочуримся от горячки — пей, Сократ, терять нам нечего.

— Оптимист, — буркнул подопечный, принимая флягу, и приник к горлышку.

— Отдай, — приказал Курт уже нешуточно, когда количество глотков перевалило за десяток, и выхватил сосуд из пальцев подопечного, вдавив пробку покрепче; Бруно зажмурился, на минуту застыв неподвижно, и, медленно открыв глаза, встряхнул головой, глядя в землю и дыша осторожно, точно на пыльной дороге. — Что — не цепляет? — уточнил он, когда помощник с усилием потер лоб ладонью, и, не дождавшись ответа, сочувственно вздохнул. — И не зацепит. Обидный, но непреложный факт. Если же будешь продолжать — в один прекрасный момент попросту упадешь, причем безнадежно трезвым, вот и все. Посему сейчас даже не пытайся заглушить что-то в себе вот этим; просто держи себя в руках. Присядь, — посоветовал он, вынимая из чехла один из метательных ножей, и, осмотрев острие, опустился подле распятого чародея на корточки. — Можешь дать передохнуть своей ноге; сейчас ты мне едва ли будешь полезен.

— Надеюсь, — буркнул подопечный, однако совету не последовал, лишь отступив на шаг назад. — Тебе ведь не приходилось еще… самому? Без exsecutor’а?

— Невелика премудрость причинить человеку боль, — отозвался Курт просто. — Премудрость в том, чтобы сделать это правильно; тут, ты прав, практику придется постигать по ходу дела.

— Тебе в самом деле весело, или просто хорохоришься? — вздохнул Бруно.

Невзирая на явные нотки прежнего застарелого осуждения в голосе подопечного, вдаваться в прения Курт не стал — сейчас не было на то ни времени, ни желания; молча отвернувшись от Бруно, он помедлил мгновение, собираясь, и, осторожно переведя дыхание, взрезал метательным ножом убитого шута рукав дорожной куртки чародея. Когда острие задело кожу на плече, тот дернулся, распахнув глаза и воззрившись мутным взором на сидящего подле себя человека.

— Ой, — с непритворной искренностью произнес Курт, одним движением распоров куртку по боковому шву. — Извини. Не хотел тебя будить.

Мгновение тот лежал неподвижно, растерянно хлопая веками, а потом рванулся и застонал, закрыв глаза; Курт вздохнул, приступив ко второму рукаву.

— Мутит, — кивнул он сострадающе. — Это при сотрясении бывает. Когда я получил как-то по черепу, как меня корежило… А дергаться не стоит. Шатры я ставить умею неплохо, и эти колышки исправно продержатся до конца нашего с тобою разговора.

Взгляд с вновь просыпающейся усмешкой обратился к нему, и Курт, отбросив в сторону ошметки его одежды, вопрошающе поднял брови:

— Что? Хочешь сказать что-то?.. Я слушаю, — кивнул он и вытащил кляп изо рта чародея.

— Это я слушаю, — возразил чародей, отплевавшись, и теперь уже с откровенной улыбкой проследил за тем, как короткий нож распарывает его явно недешевую рубашку. — Даже, я бы сказал, заслушиваюсь. И меня даже посещают разные мысли по этому поводу; к примеру такие — каждый из вашей братии, предваряя допросы подобными речами, полагает, что в его словах есть что-то особое, неповторимое, что способно задеть что-то в обвиняемом, вызвать страх или еще что-либо, что должно побудить его немедленно начать говорить. Ведь и ты сейчас уверен, что я тотчас расплачусь и, трясясь от ужаса, выложу тебе все.

— Не уверен, — пожал плечами Курт и, покончив с рубашкой, улыбнулся, когда по синеющему на глазах телу чародея прошла короткая дрожь. — Зябковато тут, верно?.. Не уверен, и не просто не уверен — надеюсь, что немедленно ты говорить не станешь; иначе на что я положил столько трудов? Знаешь, чего стоит найти правильное дерево и вырезать правильные колышки? И земля мокрая; вбить их как положено — та еще работенка. Ergo: я заслужил небольшое развлечение — пусть это будет моя compensatio; так что я буду весьма разочарован, если рот ты раскроешь раньше, чем через час.

— Вы все предсказуемы, — заметил чародей ровно. — Всего две линии поведения: запугивание и проникновенность либо же запугивание и равнодушие… с вариациями на тему злобности. Даже скучно.

— Это временно, — пообещал Курт дружелюбно. — Обожди чуть — скоро будет интересно. Знаешь, вы ведь тоже все одинаковы, — произнес он неспешно, пробуя острие ножа пальцем. — Вы тоже бываете исключительно двух типов: сопливые трусы, которые сознаются прямо на пороге допросной, и вот такие бравые ребята, которые, впрочем, также все рассказывают рано или поздно.

— Забываешь о тех, кто оказался вам не по зубам, — улыбнулся чародей чуть подрагивающими от холода губами. — О тех, над кем вы пеной изошли, но ничего не добились.

— Отчего же, помню, — возразил Курт серьезно. — Это species emoriens[131], разновидность бравых ребят, на которых попросту недостало времени; только ты-то здесь каким боком? Ты у меня будешь не просто говорить — петь, причем сам же спросишь, не следует ли переложить слова в стихи и сплясать; через пару часов ты мне сапоги лизать будешь, умоляя выслушать. Скажешь — снова типичное запугивание? Нет. Констатация факта.

— Красноречиво, — признал тот. — Ужасающе. В твоей академии этому нарочно учат — как толкать речи перед допросами?

— Знаешь, что интересно?.. — начал Курт и резко, но неглубоко ткнул острием ножа в бок, царапнув по ребру. Чародей тихо вскрикнул, тут же закусив губу, и он кивнул: — Вот именно. Это меня и забавляет: после таких речей все корчатся, кричат и шипят, и где остаются все эти плевки в морду и надменные словеса?.. Разумеется, главное — результат, а именно — расскажешь ты все или так и умрешь в криках, но в некотором смысле молча; вот только ты ведь понимаешь, что этого я допустить никак не могу. Сдохнуть я тебе не дам. Просижу здесь день или три, если потребуется, но то, чем надо дышать, думать и говорить, оставлю в целости; а любой младенец знает, сколько всяких способов это сделать в арсенале инквизитора… Начальства моего здесь нет, и именно потому я так люблю работу на выезде — я свободен в действиях, и мне не нужно писать никаких запросов, чтобы, если вздумается, коптить тебя на полутеплых углях дня два.

— Ну, это вряд ли, — возразил чародей, и на его губы снова вернулась улыбка — злорадная и глумливая. — Когда ты в последний раз брал в руки светильник или садился у очага ближе, чем на пять шагов?.. Для чего ты вечно в перчатках? Ведь ты не девица, чтобы стыдиться шрамов; ты прячешь руки не от окружающих, а от себя — чтобы не думать о том, что пугает тебя до дрожи, ведь верно?

— Вот, значит, как… — медленно проронил Курт. — Осведомленный… Сейчас ты сделал две ошибки, приятель. Primo. Ты подтвердил неоспоримо, что у той шайки, к которой ты принадлежишь и которая все это затеяла, есть свои люди в Конгрегации; и теперь мы с тобою будем выяснять, насколько высоко и кто именно. Посторонние об этом не знают. Secundo. Весь последний месяц — не лучший в моей жизни, а сегодня был крайне паршивый день; я устал и хочу спать, я замерз и весь в грязи, я голоден и — я только что убил своего сослуживца. Полагаешь, это была хорошая идея — ко всему в довесок напомнить мне о моей слабости, высмеять, дав понять, что о ней известно мои врагам? Лично я бы предпочел не раздражать вооруженного человека, если б был связан.

— Огня, вооруженных людей… а чего еще ты боишься?.. Вспомнил; еще ты боишься улицы. Боишься, верно? Одиночество, беспросветность, никакой цели в жизни; как животное, существование от пищи до сна и снова все то же самое каждый день… Думаешь, ты избавился от этого? Нет, ты остался, кем был — все тот же люмпен[132], только со Знаком на шее; все, как прежде — то же желание смысла в бытии, которого ты не видишь, тот же страх перед окружающим миром, вот только теперь вместо твоего приятеля Финка тебя, по-прежнему слабого и немощного, прикрывает великая и ужасная Инквизиция…

— Из рук вон работает ваша разведка, — улыбнулся Курт снова. — Если это была попытка меня довести в надежде, что я, обозлившись, в порыве ярости ткну тебе нож в сердце и убью — попытка не удалась. Уж коли вы дали себе труд получить обо мне некоторые сведения, то должны были бы знать и то, что вывести меня из себя не так уж легко. Точнее — вот как: своего ты добился и меня… так скажем — расстроил, вот только мстить тебе за это я буду иначе. Можешь прибавить к списку своих сегодняшних развлечений еще пару занимательных моментов.

— О чем ты думаешь всякий раз, когда exsecutor исполняет твои приказы на допросе? Что тобою движет, когда ты избираешь одно из множества средств вывернуть человека наизнанку — телесно и душевно? Ты отводишь душу на них — на тех, кто пребывал в счастье и покое в те поры, когда ты ютился в подвалах среди крыс и таких же, как ты, грязных отбросов? Теперь хозяин положения ты, ты один из хозяев вообще любой минуты жизни, любой мысли любого жителя этой страны, любого из них ты в любой момент можешь поставить на грань между смертью и жизнью по своему произволению; это не может не греть сердце, ведь так? Ревностный служитель… Почему ты так предан Инквизиции? Потому ли, что проникся всем тем, что вдолбили в твой неокрепший мозг в академии? Потому ли, что спасли от петли? Нет, не потому; потому что спасли тебя — от одиночества. От ненужности. Это убивает сильнее, чем голод и неизменная угроза смерти, верно? Когда собственный отец предпочел погрузиться в беспробудное пьянство вместо того, чтобы на эти жалкие капиталы выкормить единственного ребенка, когда родная тетка делает из тебя прислугу, когда так называемые приятели за два медяка готовы перегрызть тебе глотку, а всякий горожанин имеет полное право свернуть тебе шею, если успеет ухватить за шиворот, когда ты своими детскими мозгами начинаешь осознавать, что никому не нужен — никому… Страшно, верно? И какая эта гордость, когда ты вдруг становишься необходим таким людям! Когда уличного щенка закончили ломать, когда вышибли все его щенячьи зубы, что проснулось в его щенячьей душе от слов «ты нужен Конгрегации»? Ты должен это помнить, потому что им ты и остался — все тем же маленьким щенком, которому нужна мать… ведь звали вы свою академию «alma mater»?.. или хозяин, от чьего благоволения зависит его благополучие, в первую очередь — благополучие душевное…

— Прочувствованно, — кивнул Курт, нарочито печально вздохнув. — Теперь, по твоей задумке, меня должна одолеть depressio в ее самой крайней стадии? Что-то не очень пойму, какой реакции ты ожидал добиться. Полагаешь, ты мне сообщил что-то новое? Ошарашил меня правдой, которую я сам от себя скрывал? Ну, да, мне нашли применение, и я этим доволен; и это все, что ты обо мне понял?.. Возвратимся теперь к теме нашего разговора; что-то мы несколько отдалились от цели, ради которой я столько трудился. Вывод из твоей речи я делаю такой: либо ты осведомлен обо мне во всех подробностях, что является подтверждением ранее мне известного, либо — отслеживаешь то, что внушаешь во время вот таких мысленных атак, какую попытался провести сегодня на меня. Не хочешь сказать, так ли это? Похвастай чем-нибудь более существенным, нежели твои сомнительные душеведческие изыски.

— Неплохая попытка, — кивнул чародей, следя за ножом в его руке. — А если я лишен тщеславия?

— Не лишен, — возразил Курт уверенно. — К чему тогда было вываливать мне все эти довольно патетические измышления? Ты хотел, чтобы я их оценил; славно, давай я оценю и твои способности. Заодно попугаешь меня возможностями вашей страшной тайной организации.

— Незачем. Тебе и без того страшно; ты этого не скажешь ни своему подопечному, ни себе, но продолжения всего, что происходит, ты боишься. Это вообще излюбленное занятие в твоей жизни — бояться. Ты боишься огня, своего прошлого, боишься близких тебе людей, боишься самого себя…

— Я понял, — перебил Курт, — это не попытка меня разозлить; ты надеешься довести меня до того, чтобы я снова заткнул тебя кляпом, да?

— Правда раздражает, понимаю, — усмехнулся тот, скосив взгляд ему за спину. — А уж в присутствии того, чье мнение о тебе для тебя что-то значит…

— Знаешь, ты меня достал, — устало вздохнул он и все таким же резким, коротким движением глубоко резанул по уже нанесенной чародею ране, скребанув оголенную кость ребра. — Много говоришь, — пояснил Курт доброжелательно, когда тот рванулся, на сей раз закусив губу и подавив вскрик. — Много — и все не о том.

— Давно мечтал попробовать? — сквозь зубы прошипел тот, с видимым усилием вновь вернув на лицо усмешку. — Руки чесались, так? И неважно, собственно, на ком придется испытать все, что изучил в теории — важно сделать это самому, собственной рукой, в глаза смотреть — вблизи, верно?

— Послушай, — снова оборвал его Курт, поморщившись, — тебе для чего все это надо? На что ты надеешься, говоря все это? Что я вступлю с тобою в полемику, начну оправдываться, приводить аргументы, пытаться опровергнуть твои слова — потому что нас слушает некто третий? Да не собираюсь я с тобой спорить. Что ты сейчас сказал — что я из озлобленности и страха проникся тягой к издевательствам, плевать над кем? А я скажу — хорошо. Так и есть. Всякий вечер перед сном посвящаю полчаса тому, чтоб придумать новую пытку.

— Возбуждает?

— Да не то слово. И что теперь? Тебе-то от сего прискорбного факта легче не станет; если это так, то для тебя лично все только становится хуже, ибо ты, выходит, в руках человека, дорвавшегося до любимого дела… Вот такой вот неприятный вывод. Только занимаюсь я этим самым делом впервые, опыта нет; а знаешь, как это бывает, когда берешься за то, что делать не умеешь? Возишься втрое дольше. Ну как, возбуждает?

— Ты не в моем вкусе, — хмыкнул тот, с трудом подавляя зубную дрожь — кожа пленного чародея покрылась синими пупырышками, а пальцы покраснели и невольно сжались в кулаки; Курт кивнул:

— Держишься неплохо; если ты хотел, чтобы я это признал — я это признаю. Держишься отлично; пока. А главное — судя по всему, наконец-то выговорился. Теперь вернемся к нашей беседе. Поскольку словесные изощрения мы оставили в стороне, начнем говорить серьезно. Кое-что о тебе я уже понял — для таких выкрутасов, какие ты пытался провернуть со мною, тебе надо сосредоточиться, чему я сейчас, несомненно, некоторым образом мешаю; даже не стану требовать от тебя подтверждения моего вывода. Это так. Теперь я хочу знать, как ты это делал — внушал ли то, о чем тебе известно из иных источников, либо же ты предоставляешь человеку самому находить неприятные моменты в жизни и погружаться в них, а ты при этом видишь его мысли?

— А для чего тебе это знать? Мне казалось, инквизитор первым делом должен спрашивать о сообщниках…

— Еще спрошу, — пообещал Курт. — А это — так, для общего развития. Не сумею добиться внятного ответа — я просто миную этот вопрос и перейду к следующему, более важному. К примеру, о сообщниках, как ты верно заметил. А после, когда ты мне все расскажешь, вернемся к обсуждению твоей техники работы — если к тому времени ты еще сумеешь связать вместе два слова.

— Два слова я могу связать сейчас, — сквозь уже откровенно стучащие зубы выговорил чародей. — Пошел в задницу.

— А сказал, что я не в твоем вкусе, — заметил Курт и укоризненно вздохнул. — Как неожиданно столь благопристойная беседа перетекла в уличную перебранку.

— Я подумал, ты стосковался по привычному общению.

— Да, есть немного, — согласился он с улыбкой. — И с этим тоже спорить не стану. А теперь, — посерьезнел Курт, усевшись подле связанного на колено, — я перехожу к делу непосредственно, и на твоем месте я бы задумался над одним фактом. Сейчас я снова скажу нечто типичное, то, что говорю всем. Подумай о том, что рано или поздно ты все равно все мне расскажешь. Просто задумайся об этом. Напоследок я тоже блесну познаниями сущности человеческой и скажу, что и ты кое-чего боишься — сейчас, по крайней мере; ты боишься заглянуть в будущее — на час или полтора, потому что это будущее для тебя страшно и неприглядно. Потому что знаешь — ты не из тех, кто умрет молча. Ты расскажешь.

— Ты так уверен? — неизменная, но теперь уже с трудом сохраняемая усмешка, казалось, примерзла к синеющим губам чародея. — Сколько таких сопляков, как ты, за мою жизнь пытались меня напугать — и где теперь они все?

— Где? Расскажи. Послушаю с интересом.

— Возможно, на докладе у вашего самого высокого начальства. Или в вечном карцере; как знать.

— А погодка-то сегодня, а?.. — проронил Курт сострадающе, когда стиснутые челюсти пленного скрипнули одна о другую. — Спустя пару минут нашей увлекательной беседы жизнь уже не кажется такой уж простой, да? Уже и самоуверенности поубавилось… Уже начинаешь думать о том, что будет через четверть часа или час… Я скажу, что будет. Инквизиторов, друг мой, учат двум вещам — убивать быстро и убивать медленно; сейчас только от тебя зависит, какое из своих умений я должен буду применить. Давай-ка открыто: жизнь я тебе обещать не стану, это понимаешь ты и понимаю я. Так или иначе, тебе конец. Мы можем договориться лишь о том, когда этот самый конец настанет и насколько счастлив ты будешь его встретить. Перестань корчить из себя героя — и все закончится скоро. Очень скоро. Ты не будешь особенно этому рад, но зато и лишних мучений избегнешь. Продолжишь эту бессмысленную браваду — и смерти ты обрадуешься, как младенец родной матери, однако радость твою будет омрачать то, что мать эту ты встретишь в сильно потрепанном виде… Молчишь, — вздохнул Курт, когда тот отвернулся, сжав дрожащие от холода губы. — Стало быть, уже начал думать. Но учти — долго я ждать не буду.

— Пошел к черту, — тихо вытолкнул чародей, глядя в сторону. — Прекрати трепать языком и начинай.

— Как скажешь. Но прежде я хочу сделать еще одно важное замечание: как только ты осознаешь, что готов к предложенным мною условиям, я остановлюсь, услышав другие два слова — «все скажу».

Тот вновь умолк, сжав губы и всеми силами пытаясь сдержать дрожь в окоченевшем теле; позади послышался тихий, напряженный вздох, и голос Бруно, сам на себя не похожий, выбросил:

— Господи, да скажи ему, что он хочет, идиот! Ты понятия не имеешь, на что идешь, соображаешь ты это! Что бы там ты ни плел — ты его не знаешь; у него — не молчат!

— Кажется, сегодня ты будешь истязать двоих, — на миг вернув усмешку, но все так же глядя в сторону, заметил чародей.

— Переживет, — отозвался Курт сухо.

— Не боишься того, как после сегодняшнего дня на тебя будет смотреть твой подопечный?

— Переживу.

По оголенному ребру он провел кромкой ножа теперь медленно, обнажая сине-розовую кость; чародей изогнулся, подавив крик и впившись зубами в губу.

— Не слишком изобретательно, — выдавил он с шипением; Курт пожал плечами, повернув лезвие и поддев сухожилие острием.

— Зато эффективно. Пока я не потянул нож дальше — ничего не хочешь сказать?

— Хочу. Чтоб ты сдох.

— Тоже не особо оригинально, — отметил Курт, дернув кисть кверху, и тот замычал, зажмурившись и вновь закусив губу. — Я остановлюсь ненадолго, — пояснил Курт, удостоверясь, что вместе с нервами не задел важных сосудов, — чтобы огласить список вопросов. Вопросы тоже будут типично инквизиторские. Имя — это первое. Имена тех, кто был с тобою сегодня здесь и тех, кто был в Кельне. Далее: смысл всей этой затеи с Крысоловом — для чего он вам. Также — для чего было привлекать мое внимание, для чего был нужен я. Еще — кто в Конгрегации снабжает вас сведениями, сколько их; имена. И, наконец — ведь не ты главный в вашей веселой компании. Последний вопрос — кто. Имя и где он.

— А карту тебе не нарисовать? — хрипло усмехнулся чародей; Курт кивнул:

— Неплохая идея. Вот только вряд ли ты сумеешь это сделать, если задержишься с ответом еще на минуту. Следующий номер в нашем представлении — человек-unicus, умеющий согнуть руку в трех местах. Правда, у тебя останется еще одна рука… ты левша или правша?

— Как и ты, — все еще удерживая подрагивающую улыбку, отозвался чародей.

— Снова намекаешь на свою осведомленность?.. итак, стало быть, тебе все равно. Выбирай — какую ломать, левую, правую?

— Хоть обе — слова от меня не услышишь.

— Кто тебя за язык тянул… — Курт поднялся, сделав шаг и остановившись над головой пленного чародея; тот осторожно перевел дыхание, сжав кулаки и рванув руки. — Не рыпайся. Вбито на совесть. Один момент: как только ты пожелаешь ответить на какой-либо из заданных мною вопросов, я приостановлю наш только начавшийся разговор. Захочешь ответить на все — мы с тобою распрощаемся. Итак?

— Грубо работаешь; а я-то ожидал высоких традиций — игл под ногти…

— С собой нет, — сожалеюще отозвался Курт и четким резким ударом вмял каблук под локоть вытянутой руки чародея; хруст кости заглушило утробное рычание, и из-под впившихся в губу зубов на коже проступили крупные капли крови. — Надо же; не закричал, — отметил он с одобрением, медленно обойдя вокруг и остановившись над второй рукой. — Повторяю вопрос. Имена, смысл вашей затеи и моего участия в ней. Ответь хотя бы на один — и будет шанс перевести дух.

Тот рванулся опять и на этот раз почти не сдержал крика, когда сломанная рука, скребя костью по мышцам, вывернулась в сторону.

— Чтоб ты мной подавился, — выцедил чародей, с усилием проталкивая воздух в грудь.

— Ответ понятен, но неверен, — кивнул Курт и вдавил сапог во вторую руку, провернув в сломе каблук, дробя сокрушенную кость.

— Schweinehund! — вырвалось сквозь стиснутые до скрипа зубы. — Ублюдок, шваль монастырская!

Он поморщился.

— Фу. А меня величал люмпеном… — обойдя напрягшееся в болезненной судороге тело, Курт снова присел на корточки подле перекошенного лица и усмехнулся. — Это, вообще, хороший выход — выкрикивать оскорбления во время пытки. Вроде как это и не крик сам по себе. Самолюбие утешается. Только заметь: все это длится минуты две, не больше; сколько ты еще продержишься?

— Устанешь первым, — выдавил чародей сквозь стон, закрыв глаза и дыша урывками, точно загнанный конь.

— Да брось, — возразил Курт уже серьезно. — Это похвальная стойкость, только к чему?

— Альберт Майнц, «Психология пытки», — тихо проговорил пленный, не открывая глаз. — Том второй, «Supplementum»[133], выдержки из протоколов. Самый часто применяемый довод.

— Образованный… Только ведь частое использование этого довода его ценности не упраздняет, я бы даже сказал — напротив. Подумай. Он ведь прав, этот основоположник: смысла в твоих потугах нет. Вскоре силы иссякнут; начнешь кричать — уже по-настоящему. Потом иссякнет и терпение. И ты заговоришь. И в том, и в другом есть кое-что общее: как невозможно будет остановиться, если ты позволишь себе крикнуть, так и слова — сами польются, если ты дашь себе волю ответить хотя бы на один из моих вопросов. Попробуй. Увидишь, это просто.

Тот не ответил, продолжая лежать с закрытыми глазами; Курт аккуратно ткнул острием все в то же оголенное ребро, и чародей содрогнулся, выгнувшись и тихо взвыв сквозь стиснутые губы, когда напряглись привязанные к кольям сломанные руки.

— В твоем положении особо не подергаешься, — заметил Курт со вздохом. — Об этом тоже подумай. Теперь, что бы мне ни пришло в голову с тобой сделать, тебе будет больнее втрое; возможно, крик и можно удержать, но не дернуться от вот такого… — укол в голую кость с надрезанной жилой он повторил снова и, переждав вторую волну судорог, продолжил: — Не дернуться от вот такого нельзя. И каждое твое движение будет отзываться дичайшей болью в переломанных костях. И любая малейшая попытка шевельнуть руками будет загонять осколки все глубже — в мясо, нервы… Вот еще одна отличительная особенность допроса в полевых условиях. У меня нет всего упомянутого тобою оборудования — ни лестницы, куда тебя можно привязать, ни крюка в потолке, к которому тебя можно подвесить; все, что делается в пыточном подвале — в своем роде мягкий вариант того, что приходится делать вот так, на пустом месте. Я буду рвать тебя на части — медленно и очень болезненно. Вместо вывернутых рук — переломанные руки. Вместо игл под ногти — сломанные пальцы. Ведь ты их все еще чувствуешь?.. Вместо тисков на ноги — следующим номером я сломаю тебе колени; тогда любое вздрагивание твоего тела будет причинять боль вчетверо сильнейшую. Пока я не начал — не хочешь сказать что-то большее, чем два слова из уличного обихода?

— В гробу я тебя видел, — сипло выдавил чародей.

— Ведь ты не сможешь дотерпеть до конца, — наставительно повторил Курт. — Пойми ты это. Пойми, что я это понимаю; те, кто, как ты выразился, «нам оказался не по зубам» — те ведут себя не так. Те молчат — в прямом смысле. Просто молчат. Они не плюются ядом, не поливают допросчика грязью, не бранятся — они молчат. И взгляд у них другой. В твоем — паника. Ты держишься, но понимаешь, что твои силы не бесконечны, и рано или поздно… Давай начнем с малого. Назови свое имя. Просто имя, чтобы я знал, как к тебе обращаться. Такая малость. Просто имя.

В молчании прошла минута — он мысленно отсчитывал секунды, сам не зная, для чего; чародей открыл глаза, но смотрел в сторону, по-прежнему молча сжимая губы и дыша осторожно, опасаясь шевельнуться. На виске, ясно видимая на посиневшей от холода коже, выступила капля пота, медленно набухая и норовя скатиться вниз.

— Что ты мне раскроешь, назвавшись? — снова заговорил Курт — чуть тише и спокойнее. — Что тайного в твоем имени? Это просто имя. Набор букв, обозначающий некую личность. Личность я вижу перед собою; более я ничего о тебе не знаю. Узнав имя, я не стану знать больше. Не узнаю, откуда ты, чем занимаешься и с кем связан. Давай совершим некий обмен: ты назовешься, а я не стану делать кое-чего из того, что сделать собирался. Тебе ведь не хочется узнать, как выглядит мир, на который смотришь выдавленными на щеки глазами? Судя по свидетельствам испытуемых, зафиксированным в протоколах, способность видеть остается, вот только от этого частенько сходят с ума, не дождавшись окончания допроса. Конечно, это для тебя тоже выход в некотором роде… Но сомневаюсь, что он тебе по душе. Итак, вот мое предложение. Я хочу услышать твое имя, и одну из стадий мы пропустим.

Еще минута — долгая, наполненная тишиной — протянулась немыслимо вязкой нитью клея; наконец, стиснутые губы вновь расползлись в ухмылке, тут же болезненно сжавшись.

— Янек — вот мое имя, — проговорил чародей тихо и с усилием поднял взгляд. — Янек. А по этому имени можно многое сказать.

— Далековато забрался от родины, — кивнул Курт. — И с языком полный порядок… Сказать — ты прав — можно и впрямь немало. Ты случайный человек в вашей компании, или же ее состав весь такой… многонародный?

— Весь, — отозвался чародей, снова опустив веки. — Говорю это не потому, что тебе удалось меня запугать — а чтобы ты понял, с кем имеешь дело. Нас сотни и тысячи, и не только в Германии, по всей Империи, а ты — всего лишь та самая одинокая псина[134]. Ты подозревал это? Говорю открыто. Сейчас ты рисуешь из себя Великого Инквизитора; дурачок, ты просто никак не можешь понять, с кем связался.

— Так расскажи мне, — предложил Курт. — Скажи для начала, что побуждает тебя терпеть все это. Страх перед ними? Так ведь я ближе. Преданность им? Кому? Какому делу?

— Это все, — чуть слышно ответил чародей. — Более ни слова. Только то, что ты уже слышал — в гробу я тебя видел. Ты там вскоре окажешься.

Еще несколько мгновений Курт сидел неподвижно, глядя на бледное лицо, облепленное грязью и кровью, и поднялся.

— Твоя воля, — кивнул он, с хрустом опустив ногу на колено чародея, удовлетворенно кивнув, когда крик, уже не сдерживаемый, прорезал мокрый речной воздух.

Подопечный порывисто шагнул вперед, но тут же отступил, отвернувшись.

Вопреки опасениям, больше он не произнес ни слова, не пытаясь увещевать ни покореженного пленного, ни Курта — лишь все так же мерил шагами крохотный пятачок в стороне от происходящего, по временам замирая неподвижно на месте, стараясь не видеть того, что творится рядом, и явно не имея сил не смотреть; спустя четверть часа Бруно, подавившись воздухом и пошатнувшись, рывком отвернулся, упершись ладонями в колени. Его стошнило еще дважды; после второго раза подопечный выдернул из седельной сумки шарахающегося от криков курьерского спрятанную туда флягу и приложился — надолго, до кашля и судорог в горле, опростав желудок снова и опять всосав невообразимое количество, однако на сей раз остановить его у Курта не повернулся язык.

Сам он с каждой минутой все более терял ощущение хоть какого-то чувства — его не мутило от запаха крови и кислого человеческого пота, как то бывало в тесных стенах допросной, не вздрагивали руки, когда пленный рвался из пут, скрипя переломанными костями, как он того ожидал, он уже не морщился от криков; он все более начинал ощущать себя каким-нибудь каменщиком или иным исполнителем нехитрых, но утомительных действий, раздумывая над тем, что именно это слово вернее всего передает работу того бедолаги, которому обыкновенно и приходится выполнять указания следователей. Он устал — в буквальном, физическом смысле; слушать и смотреть на истерзанный кусок мяса он вскоре попросту перестал и едва не пропустил мимо слуха, мимо сознания то, что добивался услышать вот уже второй час — затерявшееся среди криков надрывное «я все скажу».

— Я все скажу, — чуть слышно повторил чародей, когда Курт замер на миг, и позади послышался шумный выдох подопечного, преисполненный такого облегчения, словно тот сам пребывал вот так, вытянувшись меж четырех кольев на сломанных костях и порванных нервах.

Собственный облегченный вздох он удержал, оставшись сидеть, как сидел, с ножом в окровавленной руке, лишь убрав острие от второго, уцелевшего пока глаза пленного. Несколько мгновений он пребывал в неподвижности, глядя в белое от холода лицо и видя в этом единственном глазе уже не высокомерие, как поначалу, не панику, как время спустя, и даже не отчаяние, как всего лишь минуту назад; в устремленном на него взгляде была жутковатая, необъяснимая помесь безучастия, прежней боли и — какого-то непостижимого, неестественного здесь и сейчас чувства, которому он дал бы именование, будь обстоятельства иными. Это странное ощущение тонкой, не видимой постороннему связи между двумя людьми возникало всякий раз, когда в воздухе затихал отголосок всегда одних и тех же слов. «Я все скажу» — и всегда, всегда этот взгляд, одинаковый у всех, полный изнеможения и — неуместной внезапной доверительности. «Нет сангвиников, ипохондриков и прочего ничего нет. Род людской разделяется на жертв и палачей, и тот, кто стремится быть палачом, кто ведет себя как палач и думает как он — жертва по существу своему. Суть всего — доказать ему, что это так. Примирить его с этой мыслью. Вы устрашитесь, когда увидите признательность за это в его взгляде; непостижимую, небывалую, пугающую и ублаготворяющую его самого»… Альберт Майнц, «Психология пытки», том первый, «Victimologia»…

— Хорошо, — так же тихо отозвался Курт, стараясь не дать просочиться в голос одолевшей его усталости.

«Жертва будет ждать в ответ на свою признательность вашей благосклонности; но упаси вас Господь попустить благосклонности этой перерасти в снисходительность либо, напротив, злорадную насмешку — вы убьете его чувство, вы дадите ему силы начать все с начала и пойти до конца; не дайте благосклонности своей захватить вашу душу и перейти в ответную благодарность — ибо тогда жертва увидит перед собою жертву, а сие вновь пробудит в ней палача, что также возвратит ее силы. Только хладнокровие и участливость. Спокойствие и благоволение. Справедливость и милосердие»… Альберт Майнц, «Victimologia»…

— Довольно…

— Я остановился, Янек.

«Только хладнокровие и участливость. Спокойствие и благоволение»…

— Янек Ралле, — с хрипом уточнил тот, сместив взгляд единственного глаза на своего истязателя, и Курт медленно кивнул:

— Я запомню. Ты впрямь неплохо держался.

— Иди ты к черту… — повторил чародей устало. — Знаю все это… Как же там было… «Признание за испытуемым его крепости как заслуги протянет между ним и следователем ту нить»… черт, как же там…

— «… которая, подобно ариадниной, приведет к вам его душу», — договорил он тихо. — Том первый, «Victimologia». Но на твою душу я не претендую — слишком по разные стороны мы находимся и слишком ясно каждый из нас понимает, что происходит… Однако ты действительно хорошо держался. А поскольку такое встречается нечасто — я действительно тебя запомню. Может, хотя бы теперь ты мне скажешь, за что стоило терпеть все это? Какие высокие идеи стоят таких мучений?

— Мир без Инквизиции, — чуть слышно отозвался чародей, закрыв единственный глаз. — Уже одно это стоит многого.

— Без Инквизиции… и с чем?

— Ты этого не поймешь, так к чему тратить время…

— Попробуй, — предложил Курт с мягкой настойчивостью. — А вдруг я и без того все понимаю? Просто мы в самом деле видим слишком разные стороны одного?

— Невозможно видеть разные стороны истины. Разные стороны свободной воли. Можно быть по разные стороны от них. Тебе, выкормышу Конгрегации, даже слова этого не ведомо… Ты этим взращен — порядок, система, тебе и в голову никогда не могло придти, как можно иначе. Попади ты в иные руки в свое время…

— А как кельнские дети помешали вашей свободе? Скажи теперь, для чего было нужно все это?

— Не для «чего», — исправил тот еще тише, — а для кого. Для тебя. Это мог быть кто угодно, дети, кошки, трубочисты — дело не в них. Дело в тебе.

— Расскажи, — не потребовал — попросил Курт; чародей осторожно вдохнул, тихо застонав, когда истрепанное в лохмотья тело все-таки шевельнулось.

— Ты слишком во многое успел влезть, мальчик из академии, — пояснил он снисходительно. — Слишком многое успел натворить, слишком многим сумел перейти дорогу… слишком многое сумел для сопливого выпускника… Каспар, его неудача в Таннендорфе — это был повод присмотреться. Не спрашивай, где он, я не знаю; я лишь знаю о нем. Твое прошлое расследование — вот основная причина. Ты никто, пустышка, не умеешь ничего — ты просто человек, однако слишком необычный человек.

— Чем же?

— Смешно, что в твоей академии это прозевали… — болезненно усмехнулся чародей, вновь подняв взгляд к нему. — Ты видишь, что другие не видят. Ведь ты замечал это, не так ли? Бывали и проблемы с твоим начальством из-за этого, наверняка… Ты видишь птицу на ветке, потом — кота у дерева и из этого делаешь выводы о том, что по соседству рухнул дом… и оказываешься прав… И сегодня — как ты сумел понять, кто перед тобой, когда направил оружие на напарника? Ведь указаний, явных, неоспоримых — их не было… Инквизиция начала привлекать к себе тех, кого раньше убивала, и это сделало ее сильнее, и с каждым годом ее мощь все растет; а если такие, как ты, это нечто, подобное таким, как мы? если все твои успехи до сих пор — не случайность, а закономерность? если это — не воспитанная академией способность к прямой логике, а — твой дар, склонность, талант, все равно…

Он умолк, устало переводя дыхание, тихо постанывая от боли в переломленных ребрах; Курт выждал полминуты, сидя молча и неподвижно, и, наконец, уточнил:

— Вы хотели это проверить? Свою теорию о моих способностях? Подставили именно Финка, чтобы именно я точно занялся именно этим делом? а после следили за тем, смогу ли я из неявных и рваных следов составить верное истолкование событий?

— В тебе не ошиблись, — чуть заметно улыбнулся тот. — Я это и сейчас вижу… Это ты — человек-unicus, парень… Ты ходячая интуиция; ты видишь дело там, где его не должно быть… А кроме того, ты необычайно вынослив для просто человека, вот вторая причина, по которой — вне зависимости от того, оправдал ли бы ты наши ожидания — от тебя следовало избавиться. Сегодня ты подтвердил и это предположение. Отвечу похвалой на похвалу — до сих пор не понимаю, как ты смог от меня вырваться …

— Id est[135], — подвел первый итог Курт, — все это вообще не имело никакой иной цели? Только я?

— Ты в первую очередь. Уничтожить человека, сумевшего пережить удар мага такого класса, с каким ты столкнулся в прошлый раз…

— Мельхиор?

Искусанных в мясо губ коснулась мимолетная усмешка.

— Стало быть, проболталась девчонка… Сегодня я ее понимаю… Да, он самый. Я до сих пор не слышал о тех, кто выжил бы после этого. Возможно, такие и есть, просто мне о них не известно; и ты не жди от меня слишком многого — как ты верно сказал, я не главный «в нашей компании». Мне всего не говорят. И как сегодня стало ясно — не зря…

— Ты знаешь о Каспаре, о Мельхиоре… — мгновение Курт молчал, за эти доли секунды решая, следует ли высказывать свои догадки и чего может стоить его ошибка, и осторожно спросил: — А Бальтазар?

Чародей ответил не сразу, глядя на него пристально, с легкой долей потерянности, и, наконец, произнес тихо:

— Ответишь и мне на вопрос? Ведь я теперь уже ничего и никому не смогу рассказать… О нем — ты откуда узнал?

— Я не могу ответить, — возразил Курт ровно, подавив в себе желание вздохнуть с облегчением. — Однажды Каспар вот так же сидел над телом умирающего следователя Конгрегации, думая, как ты, как я сейчас. Он ошибся, и тот, перед кем ему вздумалось откровенничать, выжил. Посему — я тебе не отвечу. А ты — готов ответить?

— Мне нечего сказать. Я не знаю его.

В голос окровавленного человека вновь вернулось напряжение, почти вернулся страх, когда Курт повернул голову, глядя в его единственный глаз…

— Я не знаю его, — повторил он с усилием. — Это правда, ты сам должен понимать — я, в конце концов, просто исполнитель, я не могу знать все…

— Я верю, — кивнул Курт. — Вижу. Это правда.

— Я лишь слышал о нем — как и о прочих двоих; о них знают, как знают о Папе или Императоре, о том, что они есть, не видя их… Кто-то видел, кто-то говорил, кто-то общался; кто-то — но не я… Я их не знаю…

— Хорошо, я верю, — успокаивающе повторил Курт, когда тот зажмурился, вцепившись снова в изгрызенную губу, ссаживая и без того содранную зубами кожу; в груди что-то клокотнуло, и чародей хрипло выдохнул, сдерживая кашель и содрогаясь всем телом.

— Минуту… — выдавил он с шипением. — Дай минуту…

— Передохни, — дозволил Курт, — а пока говорить буду я. Если я точно тебя понял, тебе надо лишь подать знак, что я все говорю верно. Ergo. После дела фон Шёнборн вас заинтересовал некий следователь, по вашему мнению, слишком дотошный либо обладающий не совсем сверхъестественной, но и не слишком обычной способностью к собственно следовательской работе. Иначе говоря, обладающий чутьем, развитым несколько выше обычного. Все верно?.. Верно, — сам себе кивнул он, уловив едва заметное движение закрытого глаза. — Я вмешался в ваши дела дважды, дважды сорвал ваши планы — когда не дал Каспару устроить провокацию в Таннендорфе и когда помешал некоей личности под именем Мельхиор заполучить в свое распоряжение сильную и преданную соратницу и ее дядюшку с его большими деньгами и связями. В процессе этого дела вам стало известно, что я странным образом устойчив к… так скажем, всякого рода сверхъестественному воздействию — об этом Мельхиору рассказывала графиня фон Шёнборн, чьи забавы не многие смогли пережить, а после это увидел и он сам, когда я устоял под его… как ты это назвал? удар… под его ударом. Итак, выпускник, в активе — всего два расследования, но оба — серьезные, оба проведены слишком хорошо для выпускника, оба сильно испортили вам жизнь, посему вы стали опасаться, что, если так пойдет и дальше, работать станет решительно невозможно. Стало быть — устранить следователя. Но, если я верно тебя понял, вместо того, чтобы просто убить, вы хотели попутно удостовериться в правильности ваших выводов. Так?.. Соорудили дело, на которое я должен был обратить внимание, и подбросили несколько зацепок; если вы правы, я должен был их увидеть, если нет — то нет… А если нет? Если бы я не оправдал ваших подозрений? И вообще — насколько важной была вся затея с флейтой? Она в самом деле была нужна? Для чего? Можешь ответить сейчас?

— Да… — с трудом шевеля губами, отозвался чародей. — Если бы ты не смог распутать дело, это ничего бы не изменило, все равно тебя надлежало убить, не так, то иначе.

— А заодно и скомпрометировать Конгрегацию беспорядками в Кельне по ее вине? — уточнил Курт. — Ведь жертвы избирались не случайно?

— Да, но не это было первостепенным. А флейта… Ты должен был нам ее найти, — проронил тот тихо. — Ее давно искали. Если б мы ошиблись в тебе — поиски продолжились бы, как и прежде. Если не ошиблись, и ты в самом деле столь… смышлен, как мы подозревали — значит, ты пройдешь до конца и отыщешь ее. Такой человек, каковым мы тебя сочли, не мог не найти. Нам осталось бы лишь забрать… Не вышло…

— Чем она так ценна?

— Ничем особенным. Просто в нужных руках — это власть над Крысоловом, а ценен — он…

— Что он за человек, этот Крысолов? И откуда вам о нем известно так много, если все было окружено такой тайной, таким молчанием?

— Молчание никогда не бывает полным или вечным, уж тебе ли не знать… — чародей невесело усмехнулся и на миг оцепенел, подавив болезненный стон. — Люди всегда рассказывают именно о том, о чем клянутся молчать, всегда говорят о том, о чем обещали даже не думать, и не всегда под пытками; такова суть людская… Любой секрет — самая известная вещь на свете…

— Стало быть, слухи из Хамельна все же пошли?.. Так что Крысолов?

— Фридрих Крюгер был членом какого-то братства, самого названия которого сейчас уже никто не помнит — дело было больше сотни лет назад… С кем он связался — как я сегодня услышал, ты и сам понял. И понимаешь, в таком случае, что за прообраз стоит за его флейтой.

— Флейта Азатота… Это и есть его покровитель?.. Стало быть, ему в жертву и назначались кельнские дети?

— Не совсем, — единственный глаз вновь закрылся, голос упал до полушепота. — Это сложнее, чем ты привык знать… Жертвы — Азатоту, да, но тот вскармливал ими Крысолова…

— Зачем он вам был так необходим?

— Не необходим — полезен… — поправил тот. — Крюгер, если верить дошедшим до нас рассказам, всегда был с придурью… но способный… Такой пригодился бы, учитывая, что начинается вокруг.

— А что начинается? — осторожно уточнил Курт; чародей приподнял веко, воззрившись на него с усмешкой.

— Война с вами, — ответил он просто. — Ведь ты сам это знаешь, догадливый мальчик из академии… А в этом полезным будет все. Даже умершие сумасбродные собратья… даже столь скудоумные, что выставляют свои эксперименты на обозрение целого города…

— Дети Хамельна — это что же, был эксперимент? Какой? По управлению большой группой людей?

— Судя по всему… — пленный машинально пожал плечами и вскрикнул, когда сломанные кости в руках и ребрах подвинулись с места; несколько мгновений чародей лежал, опасаясь дышать, вновь закусив губы. В уголке его единственного глаза показалась блестящая капля, медленно скатившаяся по виску на холодную грязь.

— Сперва крысы — как проба, — продолжил вместо него Курт, — а после — дети, как следующий этап опыта и… как месть за не уплаченное по договору? Он всерьез полагал, что ему могут заплатить чем-то, кроме доноса в Инквизицию?

— Ведь я сказал — с придурью… — едва слышно согласился чародей. — Большие умения всегда достаются не тем, кому надо… тебе в том числе…

— Почему сегодня нас просто не убили? — спросил Курт, разглядывая зажатый в пальцах нож. — Почему моему сослуживцу не метнули нож в сердце, почему меня просто не пристрелили? Почему сперва пытались, а после — с Дитрихом затеяли драку, а со мной — это погружение в мое прошлое?

— Тебя надлежало испытать — по возможности… Убивая, проверить, если представится такой случай, насколько ты защищен и от чего; и тех, кто с тобою, попутно. Мало ли что, мало ли, как все повернется в будущем — быть может, когда-то снова столкнемся с тебе подобным, и надо знать, на что такие способны…Поначалу я решил не рисковать, но когда вы разделились — подумал, что справлюсь. Не справился. Впервые — не справился…

— Так что же теперь, — с мягкой укоризной вздохнул Курт, — расскажешь мне, как ты это делаешь?

— Расскажу, — согласился чародей тихо. — Тоже — чтобы знал, на что ты напоролся… Я не погружаю в воспоминания, как ты решил. И не насылаю иллюзий. Я — выводящий на пути. Не доводилось слышать о таком?.. Нет, вижу… Если выживешь — отчитаешься своему начальству в том, что открыл новый класс малефиков… — усмешка коснулась окровавленных губ и сгинула. — Еще минута — и ты остался бы там всецело. Душой и — телом.

— Там? — запоздало спохватившись, что в голос проникла растерянность, переспросил Курт, и тот усмехнулся снова:

— Не в прошедшем для тебя времени; загляни кто в те годы, он не увидел бы там двух Куртов Гессе. Но ты оказался бы в таком же месте, в том же окружении, все тем же вшивым сопляком, что обитал на кельнских улицах… Где это было бы? Не скажу. Просто не знаю… Я знаю, что исчезают из нашего мира те, кого я вывожу на путь его мыслей, тревог, страхов… вижу ли я, что их окружает?.. да, вижу. Видел и тебя. Читаю ли мысли? Не совсем. Просто понимать начинаю кое-что из них…

— Иными словами, не ты избираешь, что именно видит и чувствует твоя цель?

— Нет, — улыбнулся чародей с вновь возвратившейся на миг снисходительностью. — Ты сам выбрал свой самый большой страх. Выводы — делай… не огня ты боишься больше всего…

— А Дитрих? Что за пересмешник ему достался?

— Они называют себя «кровавыми шутами». Я не смогу много о них сказать… Я их недолюбливаю и никогда не вникал в их уловки… Знаю, что лучше всего с ними не связываться, и этого мне всегда было довольно…

— Лучше не связываться? Дитрих, однако, уделал вашего кровавого шута за каких-то пару минут.

— Повезло, — отозвался тот уверенно и умолк, сжав губы и снова пытаясь удержать кашель в тяжело гоняющем воздух горле.

— Отдышись, — разрешил Курт снова, — я подожду минуту.

— Нет, — хрипло отозвался чародей, со стоном выталкивая слова сквозь зубы. — Сейчас. Спрашивай, что еще ты хочешь знать, сейчас…

— Как скажешь, — согласился он, кивнув на нож в своей руке: — Этот паяц и два бойца, что с вами сегодня были — их имена.

— Не знаю. Не помню. Те двое — я обращался к ним «эй, ты!» или в таком духе… если бы я всякий раз запоминал этих Францев, Ханцев и прочую мелочь…

— Но этот шут? Его-то имя тебе известно?

— Вицбольд. Так его мне представили… не буду настаивать, что имя настоящее[136]… хотя — чем черт не шутит… Настоящего я не знаю. До этой операции я не был с ним знаком…

— Хорошо; а кто был в Кельне? Их имена тебе известны?

— В Кельне был я, — ответил чародей коротко и, подняв взгляд к Курту, повторил: — Я. И еще двое… один из них шут…

— А третий?

— А третий… — ненадолго голос окреп, и взгляд единственного глаза впился в истязателя намертво, — третий, парень, это как раз тот, кто тебе нужен. Тот, кто «главный», кто операцию задумал, спланировал, контролировал и — возглавлял ее; тот, кто получил о тебе сведения и рассказал мне. Не знаю, откуда он их добыл и как. Имя? Бернхард. Больше я о нем не знаю ничего.

— Бернхард… — повторил Курт медленно, следя за тем, как белеет и без того бледное лицо чародея. — Это имя, nomen fictum[137], фамилия?

— Не знаю, — откликнулся тот вновь ниспавшим голосом. — Майстер Бернхард — так он требовал к себе обращаться… я был далек от желания узнавать больше…

— У тебя есть семья, Янек Ралле? — вдруг спросил Курт, надеясь, что резкая смена темы позволит ему увидеть возможную ложь в лице человека перед собою; мгновение тот лежал молча и неподвижно, только в единственном глазу медленно разгорался прежний злой огонек.

— Нет, к счастью, — выговорил он, наконец. — Я один, как и ты… как и ты, я знаю, что друзья и семья — непозволительные излишества… У меня нет сестер и братьев, у меня нет жены и детей, которых потащат на костер за то, что делаю или думаю я.

— Но, тем не менее, где-то ты живешь и чем-то занимаешься в Германии? Где и чем?

— Я студент, учусь богословию в Хайдельберге… — улыбнулся чародей чуть заметно, и Курт едва удержался от того, чтобы обернуться на подопечного, совершенно затихшего где-то за спиною.

— Но ведь не через богословов-сокурсников ты связываешься со своими, верно? Наверняка я смогу узнать пару имен, если постараюсь.

— Не сможешь, — ответил тот, ни на миг не замявшись, и снова умолк ненадолго, впуская в легкие холодный предвечерний воздух. — Я сам ни одного не знаю… и они не знают моего, не ведают, кто я и откуда — ведь, как знать, в эту минуту, быть может, кто-то из них в другом конце Германии висит на дыбе и всеми силами пытается объяснить, как выгляжу и какие особые приметы имею я… И я не связывался с ними. Бернхард связался со мной сам, он сам знакомил меня с теми, с кем предстояло работать.

— Как вы выследили нас? То, что нас надо ждать у могилы — тоже сказал всезнающий Бернхард?

— Я — выводящий на пути, — повторил чародей с улыбкой. — Отслеживающий пути… видящий пути… Я просто видел вас; мы просто шли за вами — но на таком расстоянии, где я мог видеть вас, а вы не могли видеть меня. Ни о могиле, ни где она, ни об этой древней старухе никто из нас не имел ни малейшего понятия… Даже Бернхард…

— Как он о тебе узнал? Где вы встречались?

— По-всякому… в трактирах, за пределами города… Я не смогу сказать тебе, где его обиталище, если ты это хотел услышать… А как узнал… Он не говорил мне.

— Где он сейчас? Это ты ведь знаешь? Ведь должны были вы как-то снестись, убив нас и завладев флейтой? Где он?

— Хочешь совет, мальчик из академии?.. — чуть слышно прошептал чародей. — По-настоящему искренний и добрый совет?.. не ищи его… Не надо тебе знать, где он…

— Иными словами, — уточнил Курт вкрадчиво, — ты отвечать отказываешься?

— Нет… — усмехнулся тот, вновь едва сдержав кашель, и мгновение лежал недвижимо и молча. — Нет, — повторил он уже на пределе сил. — Оба мы знаем, что больше я не вынесу даже оплеухи; ты мастер своего дела… Я отвечу, если ты действительно хочешь узнать… Но не советую. Он тебе не по силам. Прими совет — беги и прячься… «Fuge, late, tace»[138], парень… Возвращайся в Кельн; Крысолова ты изгнал, и дети не будут больше гибнуть, ты завершил свое дознание… Подавай прошение в ректорат, бросай следовательскую работу, уходи в архив и не высовывайся… и тогда, быть может, у тебя будет шанс выжить — шанс прожить еще несколько лет, если не станешь лезть не в свои дела…

— Пусть он так опасен, ваш майстер Бернхард, — кивнул Курт, — но в таком случае — неужели ты не хочешь, чтобы он расквитался со мной за тебя? Скажи, где искать его. Твой совет я выслушал; теперь я хочу услышать ответ на свой вопрос. Где он?

— Недалеко от Хамельна, — ответил чародей, помедлив мгновение. — В пустой деревне… Наверняка твой подопечный знает о ней. Пильценбах.

— Пильценбах… — повторил он размеренно. — Сколько он будет ждать вас там, прежде чем уедет?

— Довольно для того, чтобы ты переменил решение… Подумай — ты едва справился со мной. Бернхард сделает из тебя даже не отбивную — пустое место…

— Так сколько он будет ждать?

— Еще два дня… У тебя есть время передумать.

— Что он умеет, этот Бернхард?

— Хочешь, чтобы я рассказал, чего тебе ждать? Предупредил и вооружил тебя?.. — вяло улыбнулся тот; Курт вздохнул:

— Ты расскажешь. Верно ведь?

— Он демонолог, — коротко отозвался тот уже без улыбки. — Ты таких и в глаза не видел… слышал, разве, на своих лекциях в своей академии, да и в том сомневаюсь…

— Стало быть, детей в Кельне резал он? Он призывал Крысолова?

— Он. Но Крюгер — мелкая рыбка, это пустяк для такого, как он… Ты и представления не имеешь, что тебя может ожидать.

— А ты?

— И я. Я лишь знаю, что такой, как он, сотрет в порошок десяток таких, как ты, одной левой, даже не просыпаясь. Лучше испугайся его сейчас; и уходи…

— Что за странная заботливость со стороны того, из кого отбивную сделал я, и кто сегодня пытался насадить меня на болт? — поинтересовался Курт, и чародей тихо выдохнул, снова закрыв уцелевший глаз:

— Ничего личного, такова была моя часть работы… Ничего личного, как и в твоих… действиях сегодня. Ты ведь даже не виноват — тебя таким сделали. Жаль, что мы настолько по разные стороны. Ты пригодился бы на этой стороне… Оставь все как есть, уходи; быть может, лет через десять ты на все посмотришь иначе? Тогда, как знать…

— «Таким» меня сделали?.. — все же не сдержался он. — Каким же? Не желающим резать детей ради проверки каких-то сомнительных выкладок?

— Это не ко мне, — возразил пленный едва слышно. — Моего мнения не спрашивали, и решение принимал не я…

— И твое слепое повиновение, по-твоему, лучше, чем моя система, мой порядок?

— В любом случае это делалось ради одной цели — ослабить вас и уничтожить, в конце концов… а эта цель оправдывает все. Даже истребление мира. Жизнь нескольких мальчишек — ничего не значит. Ничья жизнь ничего не значит, и моя в том числе. Это ты должен понимать — Инквизиция сама низвела человеческое бытие до цены пучка соломы… И ты сам — неужто воспротивился бы, если б сверху тебе был дан приказ убить с виду ничем не опасного и благочестивого человека? Ты стал бы спорить, ослушался бы, если бы тебе сказали, что это во благо Конгрегации?..

— Мы не станем продолжать идейные диспуты, — выговорил Курт уже спокойнее, бросив мимолетный взгляд на заходящее солнце, коря себя за это мгновение несдержанности. — Каждый из нас укрепился в той почве, в какой был вскормлен; это не имеет смысла. Каждый останется при своем мнении. Мой чин велит и тебе предложить смену стороны; но, полагаю, это тоже будет пустой тратой слов, и ни раскаяния, ни предсмертной исповеди от тебя я не дождусь.

— Раскаиваться мне не в чем. А исповедь — ее ты услышал, — усмехнулся тот с болью, отведя взгляд. — Я сказал все, что знал…

— Судя по всему, так, — вздохнул Курт, глядя на нож в своей руке, и медленно поднялся, устало упираясь ладонью в стылую скользкую землю.

Напряженный взгляд поднялся вместе с ним, и, когда он сделал шаг в сторону, голос, осевший от боли и холода, выдавил:

— Нет, постой!

Он встал на месте, сжимая рукоять, понимая, какие слова последуют за этими и вспоминая то, что забыть хотелось — навсегда…

— Я ведь все рассказал, — повторил чародей с усилием. — Не оставляй так… добей…

Курт невольно зажмурился, изгоняя из мысленного взора возникшие некстати образы, все — те же самые: и уходящий прочь человек с кинжалом в руке, и другой, залитый кровью и не могущий двинуться с места, и слова — те же самые…

Обернувшись, он прошел назад тот шаг, что отделял его от распятого на земле чародея, медленно присев снова на корточки рядом, и осторожно перевел дыхание, словно его грудь тоже вновь разрывалась от боли в сломанных ребрах при каждом вдохе…

— Ты все рассказал, — согласился Курт тихо, глядя в белое, как обескровленная рыба, лицо. — Однако… Справедливость и милосердие; помнишь? Им я служу. Милосердие требует от меня прервать твои страдания… но справедливость хочет, чтобы ты остался, как есть, чтобы, умирая, испытал ужас, какой испытали кельнские дети. Спустя пару часов станет темно, а ближе к ночи из леса, я думаю, выйдет кто-нибудь, кто сможет оценить по достоинству то, что от тебя осталось, и к утру ты в полной мере прочувствуешь то, что чувствовали они. Это — было бы справедливо. Итак, скажи мне, почему я должен послушаться милосердия?

— Потому что оно на стороне практичности, — едва различимо выговорил тот. — Оставить меня здесь без надзора… А вдруг выживу?..

— Что ж, в логике не откажешь… Пусть так; аргумент защиты принят, — кивнул Курт, перехватывая нож убитого шута в левую руку. — Сейчас — тебе не нужна еще минута?

— Нет, — изнеможенно прошептал чародей, закрывая единственный глаз, и шумно, рвано сглотнул ледяной воздух. — У меня их было достаточно…

— Как знаешь, — отозвался Курт и уперся коленом в землю, вогнав острие во вздрагивающее горло. — Sit tibi Deus misericors[139].

Идеально заточенное лезвие вошло легко, даже не как в масло, а словно в воду; выдернув нож, он поднялся, несколько долгих мгновений стоя недвижимо и глядя на перемолотое тело перед собой, и неспешно обернулся, наткнувшись на взгляд Бруно. Еще полминуты протекли в молчании; подопечный застыл на месте поодаль, стараясь не смотреть вниз и все равно глядя с трепетом на то, что не так давно было человеком…

— Эй, — окликнул он тихо, когда эта тишина и неподвижность стали казаться столь же неживыми, как и все вокруг; Бруно медленно оторвал взгляд от остывающего тела, подняв глаза, и Курт вздохнул. — Ну, вот что. Давай-ка решим все вопросы, не сходя с места, чтобы ты не скрипел зубами у меня за спиною… Считаешь меня чудовищем?

— Нет, — тускло произнес подопечный, снова уронив взгляд к мокрой земле, и с усилием, словно пытаясь стереть что-то, налипшее, как паутина, провел по лицу подрагивающей ладонью. — Но лучше бы мне этого не видеть.

— Жалеешь его? — уточнил Курт и, не дождавшись ответа, кивнул: — Я даже понимаю тебя. Знаешь, Дитрих когда-то сказал мне, что я должен жалеть от всей души любого, кто окажется в моих руках — пусть даже младенцеубийцу с сотней смертей на совести. Наверняка в этом есть смысл… вот только мне его не постигнуть.

— Они все одинаковы, когда умирают, — все так же бесцветно пояснил Бруно. — Убийцы и убитые… А ведь ты так и не ответил на его вопрос. Что сделаешь ты, если Конгрегация велит тебе «пойди и убей»? Пойдешь и убьешь?

— Я — нет, — отозвался Курт. — Поэтому мне такого и не прикажут; для этого у нас есть такие, как он. Кто не думает. Кто пойдет — и убьет.

— Чем, в таком случае, мы от них отличаемся?

— Тем, что они режут детей ради того, чтобы призвать душу сумасшедшего колдуна, который служит злобной и страшной сущности, а мы режем их самих — чтобы помешать этому. Чтобы ты мог жить и жалеть их, никого не жалеющих. Такое различие тебе подойдет?

— Умом я понимаю твою правоту, но душой… Душой не могу принять твою…

— Жестокость? — прямо спросил он; тот чуть заметно покривился.

— Непримиримость.

— Вот как, значит, — кивнул Курт и, на миг приумолкнув, махнул рукой: — Подойди. Посмотри на него. Жаль?.. А теперь — представь. Твой сын вырос, ему одиннадцать, впереди — жизнь, планы, мечты; и он попадает в руки вот такого ублюдка. Который ради своих бредней о мире, свободном от системы и порядка, затыкает ему рот кляпом, втыкает нож ему в живот и протягивает к горлу, выпуская внутренности, выворачивает ребра, как кролику, а после — стоит и смотрит, как он умирает, корчась от немыслимой боли и давясь криком…

— Удар ниже пояса, — заметил Бруно мрачно.

— Уж так учили, если иначе не пробить. А теперь — скажи: все еще жаль? Или сегодня — он получил по заслугам?

— Он получил по заслугам, — согласился помощник, отвернувшись. — Но мне жаль его.

— Ты святой, — отмахнулся Курт обессилено, отирая нож убитого шута о колено и вкладывая в чехол. — Я не знаю, как разговаривать со святыми, этому — не учили… Словом, вот что, Бруно. Сейчас со всем этим скарбом нам придется вернуться в Хамельн; обоим надо отчистить с себя грязь, поесть и передохнуть, иначе вскоре мы свалимся с ног, а впереди, судя по его словам, нечто нешуточное. И именно поэтому ты останешься в городе. Посидишь у святого отца в гостях, приведешь в порядок мозги, душу и тело; я выпущу голубя с моим отчетом — вскоре сюда прибудут наши. Встретишь их и все растолкуешь…

— Черта с два, — перебил Бруно по-прежнему ровно и безвыразительно. — Мозги мои в полном порядке. Душа успокоится, когда дело будет, наконец, завершено. Телу нужны пара часов покоя и шов на порез. А наши — как-нибудь сами разберутся, что к чему. Не впервой.

— Ты его слышал? — чуть сбавил тон Курт. — Это опасно. Возможно, я еду туда умирать…

— Знаешь, я уже слышал это полтора года назад — слово в слово. Тогда ты выкрутился; и теперь выкрутишься.

— Тогда ты меня вытащил, — возразил он, и Бруно криво улыбнулся, передернув плечами:

— Видишь, лишняя причина ехать с тобой… Не старайся. Даже приказывать — бессмысленно; не останусь. Едем вместе.

Глава 21

Тело Ланца оставили лежать на берегу реки — взбросить тяжелого рослого сослуживца на одного из коней Курт не сумел бы даже при помощи Бруно столь же измотанного и ослабшего, равно как и не смог бы дотащить по вязкой слякоти до оставшейся на дороге телеги; вещи убитых противников упаковали снова по их седельным сумкам, и лишь два явно дорогостоящих теплых плаща перекочевали во владение выживших. Набор метательных ножей, испытав парой бросков, Курт также предпочел оставить — рукояти лежали в ладони столь необычайно удобно и приятно, что ненадолго он даже замялся, глядя на трофейное оружие с подозрительностью. «А если впрямь заговорено? — повторил его мысль Бруно. — Может, ну его?». «Ерунда, — отозвался он уверенно. — Во славу Господа и малефиция прокатит».

Отчет ради экономии времени он составил здесь же, усевшись на земле и шифруя на ходу, по памяти, марая листок кровью и грязью; в крохотный свиточек едва вместилось все то, что необходимо было сообщить вышестоящему, и Курт испытывал сильные подозрения, что поддержка в лице вооруженного отряда прибудет в Пильценбах лишь для того, чтобы подобрать два уже окоченевших тела. Дожидаться помощи в Хамельне было бессмысленно; если отправиться в путь вечером, то в деревню, по словам Бруно, они доберутся к позднему утру, если не к полудню — узкая колея, ведшая в нее в былые времена, сейчас заросла и потерялась, и дорогу придется отыскивать по едва видимым приметам. В самом ли деле таинственный майстер Бернхард станет дожидаться своих подручных два дня, было еще неизвестно — в правдивости слов допрошенного Курт не сомневался, однако, как знать, насколько были правдивы слова, сказанные вышеупомянутому допрошенному вышеупомянутым майстером Бернхардом. Курт мог бы выехать и немедленно, и лишь здравый смысл удерживал его от того, чтобы отправляться на встречу с чародеем неведомой, но весьма немалой, судя по всему, силы валящимся с ног от голода и усталости…

К воротам Хамельна коней пустили крупной рысью; привязанные за поводья к седлам жеребцы убитых шли неохотно, поначалу упираясь и кося настороженными глазами на незнакомцев, распоряжающихся ими вместо их хозяев, однако соперничать в упрямстве с курьерскими смогли недолго и вскоре пошли ровно, лишь изредка недовольно пофыркивая.

На подъезде к городу Курт уловил суету среди стражей, и, когда два вооруженных всадника с многодневной небритостью, изгвазданных кровью и грязью с головы до ног, сунулись в ворота, путь им преградили трое, смотрящие недобро и опасливо. В иное время он отнесся бы к подобной осмотрительности с пониманием, однако сейчас, когда усталость почти достигла своего предела, а раздражение, переходящее в злость на всех и все в этом мире, было готово перелиться через край, последнее, чего ему хотелось — это препирательств со служаками из городской стражи.

— Святая Инквизиция, — бросил Курт, не дав никому из крепких мужиков напротив раскрыть рта, и привычным движением выдернул из-за воротника почти не замаравшийся Знак, броско сияющий чеканной сталью на покрытой буро-коричневой коркой перчатке. — Дорогу.

Двое стражей отшатнулись, посерев вытянувшимися лицами; третий шагнул назад и, помедлив, упрямо мотнул головой, все так же преграждая въезд:

— Железка, и все. Откуда мне знать, что ты ее не соседу-кузнецу заказал за порося? Или, может, вовсе с убитого инквизитора снял?

— Спокойно, — попросил подопечный чуть слышно, когда Курт молча замер на миг, поджав губы и стиснув Знак до боли в пальцах. — Только без рук.

Наземь он спрыгнул неспешно, приблизился к стражу почти вплотную, с трудом расстегивая забившиеся грязью крючки на куртке, и, обернувшись полубоком, стянул воротник с плеча, выставив на обозрение присутствующих глубоко выжженную Печать.

— А это — я нарисовал? — уточнил Курт, глядя стражу в глаза, и медленно набросил куртку снова. — Дорогу, сказано.

Мгновение во взгляде привратника отражалась тягостная внутренняя борьба; так просто сдать свои позиции было досадно, ронять достоинство в присутствии собратьев по оружию явно не хотелось, и страж, нарочито пренебрежительно пожав плечами, уперся ладонями в пояс с оружием.

— Такую и я сделаю, если потерплю маленько. Чего это нынче инквизиторы разъезжают в этаком свинском виде?

— Если сию секунду, — выцедил Курт сквозь зубы, — ты не уберешь с моего пути свою тушу и здесь же, сейчас же не принесешь извинений, эти слова я вобью тебе в глотку. Давай, — подбодрил Курт с сухой улыбкой, когда вцепившиеся в ремень пальцы стража невзначай коснулись меча. — Положи ладонь на рукоять, сделай мне одолжение. Дотронься до нее, дай мне повод обвинить тебя в покушении — и весь ваш засранный городишко заполыхает завтра же к полудню, громко благодаря за это тебя.

Несколько секунд вокруг висела тишина; страж стоял неподвижно, окаменев от внезапного понимания того, куда его завела не к месту проснувшаяся заносчивость, медленно белея щеками и явно проклиная себя за дерзость.

— Вон, — шикнул Курт тихо, и тот с готовностью шарахнулся в сторону, пряча глаза и от греха убрав руки за спину.

— Виноват, майстер инквизитор… — выдавил страж с усилием. — Нечасто тут… такое. Виноват.

— Понимаю; служба, — милостиво кивнул он, сбавив тон до просто сурового. — Только за словами надо следить.

Бруно на эту короткую перебранку смотрел с усталой скукой; обернувшись на притихших стражей, когда ворота остались позади, тяжело вздохнул, однако же на сей раз обошелся без обличительных речей, только изредка бросая в сторону своего попечителя укоризненные взгляды.

К жилищу местного священника они, не сговариваясь, поехали далеко в обход, по самым узким и отдаленным улочкам, дабы не попадаться на глаза излишне большому количеству прохожих, и тем не менее все более становилось ясно, что уже к утру весь городок будет тихо шуметь, обсуждая всколыхнувшее их тихую жизнь явление следователей Конгрегации, неведомо почему обративших на них свое высочайшее внимание.

— Все мои завтра же будут знать, кто я такой, — невесело продолжил его мысль Бруно; Курт пожал плечами:

— Вообще удивляюсь, почему ты просто не сказал об этом сразу. Твой смелый братец наделал бы в штаны тотчас. Я, возвратившись в Кельн, явился к тетке и ткнул ей Знаком в физиономию. Запугал старушку до полусмерти…

— А будь жив дядя? и ляпнул бы о твоей матери пару ласковых — что ты сделал бы?

— Отметелил бы, тут ты прав, — легко согласился Курт, заворачивая коня к изгороди дома с по-вечернему светящимися окнами; давешний служка застыл у дверей с каким-то ушатом в руках, глядя на нежданных гостей оторопело и не замечая, как наземь через край выливается парящая на холоде вода.

Отец Юрген встретил их радушно и суетливо, пытаясь, однако, не прикасаться при этом к господам дознавателям и тоскливо косясь на пол, где на их пути оставались следы из смеси земли и крови. В одной из натопленных комнат святой отец усадил их на скамью, едва не заскулив, когда Курт бросил сумку на пол, оросив его брызгами жидкой грязи, и оперся о стол, осыпая его чешуйками грязи высохшей, однако в голосе было прежнее почтение, не убавившееся ни на йоту.

— Неужели?.. — спросил он тихо, глядя в их лица с ожиданием и недоверием; Курт кивнул, чувствуя, как гудят ноги и плечи, а голова желает покатиться прочь.

— Да, — выговорил он тяжело. Сейчас, когда смог, наконец, усесться как положено, когда тело дорвалось таки до относительного покоя, язык ворочался с усилием, соединяя слова нехотя и медлительно. — Да. Всё.

— Agimus Tibi gratias, omnipotens Deus[140], — прошептал отец Юрген с облегченным вздохом, осенив себя крестом неторопливо и тщательно, словно мальчишка на первом в своей жизни причастии. — Consummatum est[141]… Но, как я вижу, далось вам это нелегко.

— Да, — снова произнес Курт; святой отец сочувствующе закивал:

— Я понимаю, вы очень утомлены… А майстер Ланц — когда нам следует ожидать его?

— Никогда, — отозвался он все так же коротко, и, когда священник застыл, глядя в его лицо вопрошающе и недоверчиво, пояснил: — Далось не просто нелегко — дорого.

— Requiem aeternam dona ei, Domine[142]… — вновь осенился знамением Креста тот, ненадолго замерев в молчании.

— И это еще не конец, — добавил Курт, тяжело оттолкнувшись от стола и, с трудом стащив засохшие и покоробившиеся, точно наждак, перчатки, бросил их на скамью, уже привычно переварив непроизвольный косой взгляд собеседника на его обожженные руки. — Проклятье вашего города ожило не само по себе — Фридриха Крюгера из небытия призвали люди, люди из плоти и крови. С одними из них мы столкнулись сегодня. Помешать Крысолову вернуться мы сумели, однако — остался еще один из тех, кто пытался помочь ему. Последний. Главный. С вашего позволения, вашим гостеприимством мы воспользуемся ненадолго — нам надо восстановить силы перед тем, как встретиться с ним.

— Разумеется, конечно, — закивал отец Юрген и осекся, нахмурясь и понизив голос: — Перед тем, как встретиться?.. То есть… вы знаете, где он?

— Пильценбах, — вклинился Бруно, произнеся название пустующей деревни таким тоном, словно священник все должен был понять по нему только одному.

— Пильцен… — начал священник, вновь не договорив, и воззрился на Курта почти испуганно, прижав к груди ладонь. — Бог мой, господа дознаватели, не намереваетесь же вы отправиться в Пильценбах?..

— Именно намереваемся, — возразил Курт напряженно, позабыв об усталости; на подопечного он посмотрел придирчиво, и тот вздохнул, виновато пожав плечами:

— Как-то не сложилось рассказать… Пильценбах — еще одна местная байка. Точнее, реальная история, хотя и давняя… В былые времена, когда Инквизиция буйствовала всерьез, эту деревеньку всю сожгли — до единого человека. От стара до мала. Такое, сам знаешь, раньше бывало частенько… Там столбов, наверное, сотни две — так и остались стоять, обгорелые. Говорят, что единственный, кого не успели достать — тамошний священник; тот вовремя удрал, как почуял, чем дело пахнет. Было это лет, наверное, восемьдесят назад или около того, и с тех пор никто там не селился, никто туда не ходил, место это не любят… Говорят, там обитают души сожженных и ищут, кому бы отомстить за свое убиение. В этом смысле явление инквизитора в те места им должно весьма понравиться.

— И вы… — Курт перевел взгляд с подопечного на понурившегося святого отца и уточнил, однако уже не столь уверенно, как мог бы еще пару недель назад: — Вы всерьез полагаете, что в этом предании есть хоть какая-то доля правды? Что там и впрямь летают неприкаянные души, жаждущие отмщения?

— Вам нельзя в Пильценбах, — тихо, но убежденно произнес отец Юрген. — Нельзя без поддержки. Без помощи.

— Помощь я вызвал. Но я не могу ждать ее — у нас навряд ли есть на это время. Послезавтра — крайний срок; еще два дня он будет ждать своих людей, с которыми мы столкнулись сегодня, после чего уйдет, и мы можем никогда его не найти.

— Что же за человек избрал это место для тайных встреч… — передернувшись, точно от холода, вымолвил священник.

— Возможно, человек, знающий, что все это — не более чем сказки, которые всегда возникают в подобных местах и которые при этом оберегают от сторонних глаз надежнее сторожевых псов и высоких стен. — Курт вздохнул, опустив голову в ладони; кожа лба была, казалось, раскаленной, словно выставленный к очагу сапог — дни, проведенные на ветру, в тумане, дожде и снегу, начинали сказываться зарождающейся горячкой. — Я опасаюсь не мертвых душ, а вполне живого человека… Но должен ехать туда.

— И я должен, — кивнул тот; Курт приподнял голову, нахмурясь, и отец Юрген решительно повторил: — Я поеду с вами, майстер инквизитор. У вас нет никакой помощи, а встреча предстоит с колдовскими силами; прошу меня простить, если я обижу вас чем-то, однако же, при всех ваших мирских полномочиях, в смысле духовническом вы обладаете малым. Ваш чин — диаконский, брат…

— Игнациус, — подсказал он хмуро.

— Брат Игнациус… Вы, уж простите меня, не имеете благодати, к примеру сказать, освятить воду или…

— Отец Юрген, — оборвал Курт, стараясь говорить мягче и понимая, что слабо преуспевает в этом, — и я также не хотел бы задеть вас, однако я весьма сомневаюсь, что завтра святая вода или молитва нам сильно помогут.

— А что же тогда?.. — растерянно возразил тот; он встряхнул головой, сгоняя сон, и довольно неучтиво отмахнулся:

— Я не знаю. Но вам — я в любом случае не позволю ехать с нами, это слишком опасно; не знаю, что нас там ожидает, но убежден, что это будет занятием, не подходящим для приходского священника. Поверьте, у вас и здесь будет чем заняться. Ведь я могу попросить вас о помощи?.. — уточнил он; тот поспешно закивал:

— Да-да, конечно, однако…

— Вот что мне от вас нужно, — оборвал Курт настойчиво. — У реки, на изгибе, где обрыв, неподалеку от городских стен, лежат три тела. Одно из них… — он запнулся на миг и продолжил, заставив голос звучать четко: — Одно из них — вы его сами узнаете. Перевезите его оттуда и… Сделайте, что полагается. Тело надо отправить в Кельн как можно скорее; я оплачу связанные с этим расходы.

— И не думайте даже, брат Игнациус, — возразил отец Юрген строго. — Неужели вы полагаете, что я возьму у вас хоть медяк?

— Не станем спорить, обсудим это позже… Также вы увидите там тело некой старухи. Это дочь Фридриха Крюгера. — Курт умолк ненадолго, пережидая вполне уместное удивление святого отца, и кивнул: — Оставляю на ваше усмотрение, как должно поступить в данном случае — отправить ли ее тело в Фогельхайм, где прошла ее жизнь, либо похоронить здесь, где она была рождена; у нее нет ни детей, ни прочей родни, и решить это некому. Телега для перевозки, если ее все еще не угнали, стоит на дороге чуть в стороне; принадлежит старосте Фогельхайма. И третье, наконец… Что за тело — вы тоже сами поймете. Его лучше сжечь, причем — незамедлительно. Так же как и три других, в леске — по прямой от обрыва; два тела у кромки леса и одно у ручья. Вскоре в Хамельне будут наши люди; их надо встретить и ввести в курс дела. Могу я полагаться на вас в этом отношении?

— Разумеется, разве хоть какие-то сомнения у вас были, брат Игнациус!.. Однако, — упрямо повторил тот, — я все же должен ехать с вами. Все, о чем вы говорили, может сделать отец Себастьян, а я должен…

— Нет, — коротко отрезал Курт. — Брать на свою совесть вашу смерть я не намерен… И еще одно, отец Юрген. Нам нужна горячая вода. Очень много горячей воды. И пусть кто-нибудь из ваших служек приведет нашу одежду в порядок — она понадобится нам через четыре часа, чистая и сухая. И полотно для перевязки. И позаботьтесь о наших лошадях; они тоже должны быть готовы через четыре часа, сытые и отдохнувшие. Остальные четыре жеребца — считайте, что они в своем роде награда за ваши труды. И мы были бы очень благодарны, если бы вы накормили нас ужином — очень быстро и очень плотно. И — мы оба валимся с ног. Если вы укажете нам место, где мы сможем упасть и уснуть, я буду вам до чрезвычайности благодарен.

***

Уснуть им удалось не скоро — отмыться от въевшейся за день грязи и засохшей крови оказалось непросто; еще полчаса ушло на то, чтобы зашить порез на ноге Бруно, перенесшего эту процедуру на удивление терпеливо. В иное время тот перепугал бы всех обитателей дома жалобами и стонами; Курт был готов спорить на собственную голову, что стойкость эта рождена воспоминаниями о виденном сегодня на берегу Везера, и тому попросту было зазорно проявить слабость в такой мелочи. На сон в результате осталась лишь пара часов; Курт проснулся раньше подопечного, еще минуту сидя напротив, глядя на его покрытое испариной исказившееся лицо и понимая, что знает доподлинно, какие сны сейчас роятся в этой голове. Будучи разбужен, тот отшатнулся от склонившегося над ним человека, лишь спустя мгновение приняв вид осмысленный и относительно спокойный…

Выйдя на темный двор священнического жилища, он невольно остановился, вцепившись в ремень сумки на плече и глядя на стоящую поодаль повозку — из-под темного бесформенного покрывала выбилась белая, как поздний лед, рука, с которой вчера он снял обручальное кольцо на берегу реки; пятна крови, черные в ночи, казались прожженными дырами в мертвой сухой коже, отчего что-то неприятное, похожее на неясное предчувствие, шевельнулось в душе.

Святой отец, попытавшись предложить еще раз свое участие в предстоящем походе и вновь получив категорический отказ, тяжко вздохнул и умолк, косясь исподлобья на своих гостей и даже не пытаясь скрывать сквозящих во взгляде сострадания и жалости к их самоочевидно горестной и незавидной судьбе. Сами гости, впрочем, тоже не пребывали в особенном душевном подъеме и, когда за спиною остались ворота Хамельна с сонной стражей, недобро глядящей вслед болтающимся среди ночи господам инквизиторам, ненадолго остановились вновь, вперившись в темноту и не произнося ни слова. С места оба тронулись все так же одновременно, молча и не сговариваясь, глядя под копыта коней на примерзшие комья земли и зябко поеживаясь под трофейными теплыми плащами.

Нападения Курт не опасался — судя по произошедшему этим утром, ожидать другой группы, посланной на их уничтожение, не приходилось, посему путь до Пильценбаха должен был пройти тихо и спокойно. Но вот думать о том, что произойдет в брошенной деревеньке, не хотелось, невзирая на сомнение в правдивости рассказов о парящих над домами неупокоенных душах. В одном Янек Ралле, выводящий на пути, столь длительно и упрямо противящийся ему вчера, был очевидно и бесспорно прав: тот, с кем предстояло встретиться, обладал силой немалой и невообразимой, коль скоро пугал до дрожи даже своих далеко не самых бездарных сподвижников…

Поздний серый рассвет застал их на тропе, ведущей через редкий темный лесок; до деревеньки, по словам Бруно, оставалось ехать всего часа два. «Дорогу я примерно помню, — пояснил он в ответ на удивленный взгляд, — потому так скоро. В детстве несколько раз пытался туда пробраться — интереса ради и чтобы доказать приятелям, что все эти слухи есть не более чем выдумки. До Пильценбаха доходил раза четыре… Вот только внутрь так и не вошел». Курт покривил губы в усмешке, намереваясь высказать свое мнение относительно домов с привидениями, брошенных деревень и замков со стригами, однако промолчал, сам толком не понимая, почему…

Когда вдали показались крыши низеньких домиков, Бруно чуть придержал коня, едва не остановившись вовсе, и чуть слышно произнес:

— Говорят, там пропали две семьи — те, кто решился поселиться после всего этого. Просто исчезли в никуда…

— Разбойники, — пожал плечами Курт и шлепнул его коня по крупу, заставив двигаться быстрее. — Или просто ушли куда-то еще. Полагаю, не особенно приятно обитать среди обгорелых столбов в пустой деревне.

— А еще говорят, — продолжил Бруно все так же тихо, — что одна семья вернулась, прожив там некоторое время… Говорят, вернулась, потому что там ничего не растет. Говорят, воды там нет — нигде, даже колодец высох. Говорят, там всегда сухо, и вместо земли одна пыль — там никогда не идет дождь…

— Не сказал бы, что после вчерашнего веселого дня данная новость меня особенно печалит, — заметил Курт, поморщась, и приумолк, глядя на близящуюся границу Пильценбаха и ощущая, как возвращается вновь то неприятное, гадкое чувство, что заползло ледяным червячком сегодня на темном дворе у повозки с безжизненным телом сослуживца.

Рубеж деревни виден был явственно и четко — сухая трава, похожая на ту, что висит обыкновенно по стенам в лекарских домах, ломкая и неживая, топорщилась из серой, как зола, почвы, отчетливо разнясь с окружавшей Пильценбах землей, некогда сырой, а теперь прихваченной не растаявшим к полудню инеем, словно там, в нескольких шагах впереди, навсегда замер засушливый поздний сентябрь…

— Почему никто не обратился к нам до сих пор? — невольно понизив голос, произнес Курт и увидел, как помощник знобко передернул плечами.

— Быть может, потому, что пересчитали столбы?.. Ты никак не осмыслишь, что донос в Инквизицию — не предел мечтаний любого обывателя, а уж дознание по соседству — вовсе навроде мелкого Апокалипсиса… Тебе уже не кажется, что здесь все в порядке?

— Здесь все определенно не в порядке, — кивнул Курт и, когда курьерский, вспрядывая ушами, резко встал у границы сухой травы, недовольно нахмурился.

— А вот это уже настораживает… — вслух высказал его мысль Бруно, когда и его жеребец заартачился, упираясь копытами в землю и лихорадочно перетаптываясь; на очередную попытку погнать его вперед тот ответил тихим ржанием и взбрыкнул задом, едва не сбросив наземь седока. — Черт!.. — проронил подопечный зло, и Курт недовольно шикнул, глядя на виднеющиеся неподалеку верхушки столбов:

— Ты со словечками поосторожней здесь… Не знаю, души ли, нет ли, а что-то тут нечисто.

— Быть может, установлено какое-то охранное заклятье, чтобы не лез кто попало? — неуверенно предположил Бруно. — Я о таком читал…

— Помнишь, что говорил о коровах наш эксперт? — возразил он, успокаивающе гладя жеребца по напрягшейся шее. — Полагаю, лошади ничем не хуже. Если и впрямь здесь прячется некий демонолог, если он готов к нежданным гостям (а он готов, если не дурак), если он пребывает, что называется, в боевой готовности, если в этой деревне остался отголосок следа, о котором толковал Штойперт, то — некие тонкие материи животные могут и ощутить.

— А кошки, говорят, видят призраков и духов, — еще тише продолжил подопечный. — Когда ничего не происходит, в комнате никого больше нет, а они смотрят на что-то…

— Satis[143]! — оборвал Курт, воспрещающе вскинув руку, и встряхнул головой, отгоняя невнятный морок, пробирающийся в мысли вслед за словами. — Вылезай из дебрей и меня туда не втаскивай. Сейчас не время припоминать народные сказания.

— А по-моему, самое оно, — буркнул подопечный. — И время, и место… Так что мы будем делать?

— Поступать, как некогда Господь Иисус и апостолы, — с показной бодростью отозвался Курт и, спрыгнув наземь, пояснил: — Ножками, ножками. В любом случае, мы ведь не собирались разъезжать по домам верхом.

— А жаль, — тоже спешившись, недовольно отозвался Бруно. — Я бы — с удовольствием. И не только верхом, но и в сопровождении трех экзорсистов, тридцати человек охраны и пары десятков инквизиторов с факелами. А лучше не въезжать вовсе и расстрелять это место скорби горящими стрелами с расстояния. С приличного расстоянии, — подумав, уточнил он; Курт усмехнулся, бросив плащ поперек седла.

— Неофит, — заметил он одобрительно, заряжая арбалет, — усердней обер-инквизитора. Приятно видеть, что сомнения, одолевающие твою бедную душу, покинули тебя и уступили место идеям праведным и благочестивым.

— Я слишком хорошо познал вчера, чем эти сомнения оборачиваются, — отозвался помощник, и Курт помрачнел, замерев на мгновение с заряженным оружием в руке, смотрясь в кривое отражение на гладкой поверхности хищно блестящих болтов, один из которых еще вчера был в крови и мокрой земле.

— Ну, вот что, — выговорил он, с усилием оторвав взгляд от арбалета и глядя на границу сухой травы мимо лица подопечного. — Теперь всерьез, Бруно. Я понятия не имею, что нас может ожидать там. Возможно, открыв дверь одного из этих домов, мы попросту перестанем существовать, а что случилось, поймем уже на том свете. Или на нас выпустят очередного Крысолова, более удачно освобожденного этим Бернхардом во время оно. Или какую-нибудь жуткую сущность, в лапах которой мы начнем завидовать вчерашнему страдальцу; в этом смысле слово «демонолог» навевает разные мысли, одна другой любопытнее… Я — должен туда идти. Тебе в последний раз предлагаю остаться. Не произнесу даже в мыслях ни единого упрека, если ты так и решишь — это, в конце концов, не твоя работа.

— Чтобы все почести потом тебе одному?.. — фальшиво улыбнулся подопечный и, посерьезнев, неловко передернул плечами, поправляя сбившуюся суконную куртку: — Duo sunt exercitus uni[144], если не врут… Идем.

— Ну, что ж; как знаешь, — вздохнул Курт, кивнув, и сделал шаг вперед, замерев у предела коричнево-серой суши, глядя на явственно видимые у крайнего домика четыре черных, припорошенных давней пылью столба; Бруно встал рядом, тоже не заходя за границу иссохшей земли.

— Как полагаешь, — спросил он тихо, — этот Бернхард может знать, что мы здесь?

— Я бы сильно удивился, окажись это не так, — так же неслышно откликнулся Курт, — однако идти все равно надо.

— Будем надеяться, он тупой, — пробормотал подопечный, безуспешно пытаясь возвратить хотя бы ту поддельную оживленность, что была еще минуту назад. — Или спит. Ведь спят же иногда даже малефики?

— Боюсь — трудятся круглосуточно, — с такой же напускной хмурой беззаботностью возразил Курт. — Попросту горят на работе… — и, решительно выдохнув, шагнул вперед, хрустнув серыми ломкими травинками.

Лицо царапнул сухой черствый воздух, на миг перекрыв дыхание; он встал на месте, стиснув приклад до боли в пальцах и слушая тишину вокруг — мертвенную, как и все в этом опустелом обиталище.

— Птиц нет… — одними губами проронил Бруно, тоже ступив следом; его шаги прозвучали громко, точно по битому стеклу, и Курт невольно поморщился. — Они первые должны бы были поселиться…

— Словом, имеем в виду, что здесь всё не так, — оборвал он, сделав еще один шаг, и кивнул вперед: — Начинаем с начала. С крайнего дома и дальше.

— Думаешь, в одном из них…

— Не думаю, — согласился Курт, не дослушав. — Однако ad imperatum[145] полагается проверить, ибо, когда меня после спросят, осмотрел ли я все и уверен ли, что в одном из них под столом не спрятался ведьминский consilium, я должен с чистой совестью сказать «да». Посему — вперед.

— Вперед так вперед… — тяжело вздохнул подопечный, с неохотой трогаясь с места.

Трава под ногами, шепча и крошась, смешивалась с обезвоженной землей, оседая пылью на сапогах и поднимаясь мелкими облачками до самых колен; засохший куст неведомо чего у стены ближайшего домика был серым и присыпанным земляным порошком, как и сама стена, и еще два толстых столба напротив, и ствол дерева подле крыльца. Дверь распахнулась легко, без скрипа, открыв взгляду крохотную комнатку, такую же пропыленную и тусклую; на столе в огромной деревянной миске покоился высохший кочан капусты, съежившийся и ставший похожим на оторванную голову лохматой грязной кошки. Опрокинутый набок табурет лежал у окна, распахнутого настежь; в окно виделись верхушки еще трех столбов у соседнего двора.

— Infernus et os vulvae, et terra quae non satiatur aqua, ignis vero numquam dicit «sufficit»[146]… — проронил Бруно, сжав голос до шепота; он поморщился. — Здесь, похоже, с красивостями не возились. Ставили, где придется, по всей деревне.

— Лет восемьдесят, ты сказал, назад… — произнес Курт медленно и прошелся по комнате, осторожно проведя пальцами по столу, поднял и поставил на ножки упавший табурет и выглянул в окно, упершись ладонью в подоконник. — Кустарник под окнами… грядки… Утварь в доме… Попади я сюда, не зная об этом месте ничего, я бы сказал, что всему этому — года два. Дерево рамы не сгнило, не рассохлось… И куст — заметь, посажен человеческими руками. Стало быть, еще с тех времен. Стало быть, коли уж он не растет больше, должен был уже рассыпаться в прах.

— Быть может, это дом, где после тех событий поселились? — неуверенно предположил Бруно. — Ну, те семьи…

— Которые без вести пропали? — уточнил Курт и, не услышав, как и ожидал, ответа, высунулся в окно по пояс. — Нет. У соседних домов — все то же самое, насколько мне видно из-за оград. Что-то тут братья-конгрегаты намудрили в свое время… Может статься, место — проклято.

— В каком смысле?

— В буквальном, — пожал плечами он, распрямляясь и отряхивая перчатку от пыли. — Возможно, кто-то оказался на костре справедливо и перед смертью успел что-нибудь такое сказать. А может, все, что здесь совершилось — очередной случай из нашего неприглядного прошлого, и все до единого, погибшие здесь, de facto являются невинно убиенными. Что они говорили перед смертью, можно допустить безошибочно. Знаешь, что такое коллективное проклятье?

— Догадываюсь… Ты до сих пор полагаешь, что есть смысл обшаривать все дома?

— Надо, — вздохнул Курт, направляясь к двери. — Разумеется, я не думаю, что мы сумеем обыскать всё, но первый беглый взгляд кинуть надо; зато будем знать, откуда на нас не выскочит компания арбалетчиков или вот таких вот «кровавых шутов». И вообще, исследование местности перед тем, как лезть в потасовку, еще никому не повредило. Идем дальше.

— Я так понимаю из твоих слов, — не скоро заговорил Бруно, брезгливо обходя попавшийся по дороге одинокий столб, застывший напротив вот уже пятого осмотренного ими жилища, — что найти этого Бернхарда ты таким образом не надеешься. Верно?

— Верно. — Курт остановился, бросив взгляд влево, на ряды пустых безмолвных домов, и зашагал к крыльцу следующего. — Я не думаю, что он вот так сидит и ждет, пока мы войдем в дверь. Если он знает, что мы здесь — он сам выйдет, когда захочет, и раньше мы его не найдем.

— А если не знает?

— Тогда найдем, — отозвался он. — Но я бы не особенно надеялся на то, что мы застанем его врасплох.

— Иными словами, мы ходим по этой деревне, чтобы его на себя прикормить? — покривился подопечный, и Курт изобразил широкую улыбку, ободряюще хлопнув его по плечу:

— За что тебя всегда ценил? За догадливость…

— Ты слышал? — вдруг выронил тот негромко, схватив его за локоть и не дав пройти дальше.

Курт встал на месте, умолкнув и замерев, чувствуя, как по телу от макушки медленно начинает разбегаться студеная дрожь — шуршание пыли и песчинок под подошвами стихло вместе с их шагами, и до слуха успел докатиться до сих пор заглушаемый ими шепот.

— Ты слышал это? — все так же беззвучно повторил Бруно, с надеждой предположив: — Это ветер?

— Здесь нет ветра… Тихо, — одернул Курт, по-прежнему не сходя с места и вслушиваясь в сухой воздух вокруг.

Окрест царила тишина — как и прежде, не нарушаемая ничем, кроме их собственного дыхания и стука крови в висках.

— Померещилось, — неуверенно проговорил подопечный и вдруг подпрыгнул, точно укушенный змеей кот, когда рядом, словно за самой спиною, вновь рассыпался шепот с едва слышимыми, не различимыми словами.

Глава 22

— Это что за хрень?.. — прошептал Бруно, озираясь затравленно и напряженно; Курт бросил взгляд вокруг, видя лишь пустоту мертвых улиц и дворов за каменными низкими оградами. — Откуда это?..

— Ты вот это для чего у меня спрашиваешь? — недовольно отозвался он, сжав на прикладе вскинутого арбалета внезапно похолодевшие пальцы. — Всерьез полагаешь, что я смогу тебе ответить?

— Ветер?.. — снова шепнул помощник растерянно; он обернулся.

Чуть подрагивающая рука Бруно замерла, указуя в сторону, где вдоль улицы, перекатываясь едва видимыми клубами, точно февральская поземка, прошелестела пыль, гонимая неощутимым дуновением; Курт невольно сделал шаг назад, отступив от уже улегшегося сухого облачка, чувствуя кожей щек, как и четверть часа назад, лишь неподвижный воздух.

— Ветра здесь нет, — повторил Курт, четко выговаривая слова, и вздрогнул, когда серая поземка шелохнулась у ограды дома за спиной подопечного, всего в трех шагах, и все тот же шепот, летящий, казалось, со всех сторон, прозвучал вновь.

— Мне это не нравится, — заметил Бруно, попятившись; он покривился:

— А я, знаешь, в восторге…

— В любой другой ситуации я бы сказал «ноги в руки», однако ведь, не для того же мы сюда пришли… Что будем делать?

Ответа у Курта не было, как не осталось времени и придумать его — над головой, перекрывая все нарастающий, все ближе слышащийся шепот невидимых губ, пронесся, сокрушая и дробя воздух на части, удар колокола — низкий, долгий и словно бы соскальзывающий куда-то в сторону, как оступившийся канатоходец. Звук расползся вокруг, точно чернильное пятно по сухому льняному полотну, заполнив собою все, проникая в каждую щель, в каждый нерв, в душу…

— Что за… — начал подопечный, когда отголоски надтреснутого звона стали таять в зачерствелом воздухе, и осекся, поперхнувшись последним непроизнесенным словом.

Курт промолчал, продолжая стоять неподвижно, вслушиваясь до боли в ушах и чувствуя себя нестерпимо глупо с принятым наизготовку арбалетом, толку от которого совершенно явно не будет, что бы ни начиналось здесь, с чем бы ни довелось столкнуться. Минута прошла в тишине; звон уплыл за дома, разбившись на осколки и осыпавшись мелким песком, устлав улицу невидимым покрывалом…

— Церковь.

Собственный голос, когда Курт, наконец, заговорил, показался неуместным — слишком живой для этих мертвых улиц, слишком слышный среди неслышимого шепота, уже не смолкающего, уже летящего отовсюду, слишком заметный в этой пустоте, слишком чужой, точно голос вора, пробравшегося ночью в дом; и даже на миг показалось, что хозяева, проснувшись, заворочались в своих постелях, мало-помалу приходя в себя и пытаясь отыскать нарушителя взглядом…

— Туда? — едва шевеля губами уточнил Бруно, словно и тот тоже ощутил эту неловкость, смятение, порожденное звуками его голоса; он кивнул, разлепя губы с усилием, нехотя, никак не умея отогнать от мысленного взора то, как поднимаются и идут на поиски нарушителя, вторгшегося в их вечные владения, неведомые хозяева этого покинутого всеми места.

— Вон там колокольня; видишь? — шепотом уточнил Курт, и вокруг словно зашумел осиновый лес, перетирая дрожащие листья друг о друга, вторя шепоту шепотом; серая поземка взвилась под самыми ногами, наткнувшись на его сапоги, и он отскочил назад, пятясь от маленького, по колено, пыльного смерча, медленно опадающего на сухую покоробленную землю.

По улице, усыпанной этим прахом времени, хотелось устремиться бегом, чтобы уйти от рождающихся тут и там пылевых облачков, похожих на живые существа, присматривающиеся к пришельцам и выбирающие лишь момент, чтобы обступить со всех сторон, погребя под собою и причислив к лику бесплотных. Невнятное шевеление повсюду, уже не таимое, открытое, показное, заставляло сердце колотиться, срывая дыхание, и когда что-то столь же серое явилось на грани видимости, почти за спиною, Курт обернулся рывком, на миг оцепенев и перестав ощущать не только арбалет в пальцах, но и собственные руки, внезапно онемевшие. Подопечный замер рядом, столь же неподвижный и бледный, как мертвец, глядя на две фигуры у угла соседнего дома.

Их разделяло не более пятнадцати шагов, и видно было ясно, четко; глаза явственно различали каждую мелочь, но рассудок не принимал то, что видело око. Люди; это бессомненно были люди. Двое мужчин в свободной крестьянской одежде, недвижимые и безгласные. Словно тени. Тени, серые, как и все в этом мертвом месте. Словно Создатель, творя их, потерял или истратил уже все краски, что применял для украшения всего прочего мира, и осталось лишь то, чем создаются линии, очертания и их грани. Тень и полусвет. Черное и серое. Словно сухая пыль, устилающая эту сухую землю, и была приложена вместо нужных красок.

Formavit igitur Dominus Deus hominem de limo terrae, et inspiravit in faciem eius spiraculum vitae[147]…

Создал из праха. Из той мешанины пыли и пепла, что шепчет и перекатывается серой поземкой под ногами незваных пришельцев. Вот только дыхания жизни не было в этих блеклых выцветших лицах. Было — дыхание смерти. Веяние смерти. Дух смерти. Запах смерти. Этот запах узнавался тотчас, он угадался бы и средь тысячи других. Запах пепла. Запах сожженного дерева и — плоти, обращенной огнем во прах.

Хозяева этого обиталища смерти проснулись и вышли навстречу чужакам.

— Господи Иисусе, что это… — пробормотал чуть слышно Бруно, отступив на шаг назад; он не ответил, стоя на месте и не отводя глаз от улицы у угла дома напротив — не отводя глаз и силясь понять, когда они исчезли, те двое, которых он видел еще мгновение назад…

Или не видел?..

Но этот запах — знакомый до боли в желудке запах пепла — был, он остался, он не почудился…

— Ты это тоже видел? — уточнил Курт едва слышно, и под безмолвный кивок подопечного воздух разбился вновь, пронзенный тупым, как старое ржавое шило, звоном колокола — полутоном выше и полутенью гуще, словно невидимый канатоходец, споткнувшись, уже падал вниз, и толпа ахнула, явив в этом вздохе ужас, заглушенный восторгом и упоенным предощущением скорой смерти…

Он все еще плыл, фальшивый, как улыбка заимодавца, колеблющийся из стороны в сторону, словно ветер, которого здесь не было, носил этот звон вокруг, как сухой поздний лист, превращенный осенью в натянутую на зачерствелый скелет коричневую паутину; звон еще раскачивался вокруг пустой лодкой посреди моря, когда они возникли снова — уже ближе. В двух шагах. Они. Трое.

Он успел разглядеть все подробно, прежде чем палец сжался, сбросив тяжелый стальной снаряд; успел увидеть глаза, похожие на выжженный уголь, сплошь черные меж серыми неподвижными веками, успел расслышать тишину от сжатых губ — тишину вместо дыхания…

Болт вошел в тело одного из троих легко, пробив неподвижную грудь и устремившись дальше, выйдя из спины, почти не утратив ни скорости, ни прямизны полета; там, где сталь ударила в тело, словно сломалась сухая корка, какая запекается поверх пирога и которую можно снять тонкой хрустящей пластинкой, обнажив содержимое. Серое, снова серое, как сожженный прах; под осыпавшимися наземь черепками не было плоти, пусть мертвенной и сизой, какой угодно — был пепел, зола, искрошенная в мелкую пыль и теперь истекающая прочь, на землю, под ноги, свиваясь в тонкие облачка и возвращаясь обратно, в тело, покинутое ею, обрастая снова этой серой запекшейся корой…

— Черт… — проронил подопечный рвано и хрипло; и лишь сейчас Курт очнулся, отпрянув и попятившись, лишь теперь осознал, что остальные двое так и стояли, не шелохнувшись, не попытавшись напасть или помешать, словно желая показать чужакам, насколько беспомощен здесь любой пришелец со своим ничтожным оружием и насколько всевластны они, вьющиеся вокруг пылью и шепотом…

— Валим, — приказал он тихо, и Бруно с готовностью сорвался с места, метнувшись в противоположную сторону, в узкий проход меж оградами двух домов напротив.

Бежать, повернувшись к ним открытой спиной, было мерзко; мерзко было бежать и мерзко становилось при мысли о том, что сейчас происходит там — там, за спиной. Что творится там; кто творится там — творится из устилающих эту землю пепла и пыли?..

Пыль взмелась в стоячий воздух прямо у ног, заставив вновь отскочить назад, отшатнуться; пепельный смерч, скручиваясь в тугой жгут, поднимался медленно, вытягивая руки и голову, упираясь в землю ногами, расправляя смятое изношенное платье и распущенные волосы, разглаживая узкое женское лицо, прочерчивая сухую линию губ и — глаза, все те же черные, как беспроглядная пропасть, глаза…

До них был шаг, до этих глаз, один взгляд в которые словно перетряхнул целиком все его существо, пробудив от завороженного оцепенения; выдернув клинок левой рукой, Курт ударил, как смог в тесном проходе, наискось, разрубая едва поднявшееся тело поперек узкой, еще девической талии, кроша серую жесткую кожу в осколки, и добавил дугой арбалета, все еще зажатого в правой руке — снизу вверх, туда, где у человека должны быть ребра. Верхняя часть покореженного туловища перевесилась набок, разламываясь и падая наземь, осыпая ноги серой взвесью, и подопечный, уже почти бескровный, почти такой же серый, как и хозяева этих мертвых домов, едва слышно выдавил:

— Значит, их можно…

— Нельзя, — выдохнул Курт, глядя на вновь вздымающееся серое облако вокруг полурассыпавшихся останков; в самом его центре мелькнуло нечто, похожее на темное щупальце древнего чудовища, словно воздвигающее обратно стены разрушенного пришельцем вместилища, и Курт, не дожидаясь того, что может увидеть еще, все так же арбалетом ударил снова, выворачивая наизнанку недостроенное тело и рассыпая прах на землю. Под сапогом хрустнуло, когда он бросился вперед, прямо по этим обломкам; подопечный перепрыгнул копошащийся ком пыли, стараясь не задеть ненароком, и устремился следом, на ходу доставая оружие дрожащими, как у паралитика, руками и опасаясь обернуться.

— Куда? — сорванно бросил Бруно на бегу; он ухватился за попавшийся на пути обгорелый столб, тормозя, чтобы не упасть на повороте, не ответив и лишь вновь прибавив шагу.

Куда — он не мог ответить и сам себе, не понимая уже, что должен и что может сделать здесь и сейчас, имеет ли смысл попросту убежать прочь из этого места и возвратиться с помощью, которая прибудет вскоре (но недостаточно, недостаточно скоро!..), либо же по-прежнему держать путь к церкви, с чьей колокольни доносился этот опустошающий звон, и там — там наверняка будет решение всех вопросов… Но впрямь ли будет?..

Возникшего на его пути человека Курт успел увидеть в последний момент, почти врезавшись в тело, пахнущее холодным пеплом; серая сухая рука протянулась навстречу, и он саданул теперь уже сразу стальной дугой арбалета, крошащей эти тела куда лучше острого тонкого клинка. Подопечный, со свистом вдохнув сквозь зубы, ударил ногой по коленям того, что, перекрывая дорогу, вырос слева, и когда сломанные опоры, наполненные пылью вместо плоти, опрокинули наземь тело, нанес второй удар, разбивая в черепки голову.

— Вперед, — поторопил Курт, подтолкнув его в спину, и промчался вдоль каменной ограды, топча шевелящиеся куски и песчинки, стремящиеся восстать вновь.

«Вперед» получалось плохо; выходило лишь петлять меж домов и стен, перепрыгивая через сухой кустарник и опрокинутую хозяйственную утварь, всюду натыкаясь на почерневшие столбы и пытаясь увернуться от все чаще возникающих из ниоткуда рук, со все большим трудом отыскивая свободную дорогу. Мысли о том, куда именно, уже ушли — сейчас было важнее «откуда»; где теперь, в какой стороне колокольня, где выход из этой мертвой деревни, Курт сказать не мог и не мог приостановиться хотя бы на мгновение, чтобы осмотреться, перевести дыхание, хотя бы попытаться подумать о чем-то кроме того, как не споткнуться, позорно спасаясь бегством от трех малолетних девчонок, внезапно перекрывших проход из двора. Развернувшись и на бегу ухватив за рукав Бруно, он метнулся к ограде, швырнув подопечного вперед, и, опершись о камень, перебросил себя в соседний двор; у самого лица что-то зашипело, точно на раскаленные камни плеснула ледяная вода, и он отшатнулся, еще мгновение оторопело глядя на отощалую кошку, изогнувшую спину на кромке низкой стены. Подопечный приземлился рядом; кошка развернулась к нему, и Курт, очнувшись, со злостью вмазал прикладом, растерев по серому камню серую пыльную тушку и рванув дальше, к приоткрытой калитке со двора.

Бруно, сделав шаг, внезапно остановился, застыв и издав непонятный звук, похожий на кашель подавившейся костью собаки, глядя вниз; на земле, протягивая к его колену крохотные серые пальчики, возился ребенок, безотрывно и немигающе уставясь перед собою черными угольками неподвижных глаз. Тот стоял, не шевелясь и словно даже не дыша, и Курт, тихо ругнувшись, метнулся назад. Выцветшие пальцы коснулись колена подопечного; ткань штанины под крохотным кулачком внезапно потемнела, скручиваясь опаленными нитями, истлевая на глазах, и лишь тогда тот, наконец, встрепенулся, словно проснувшись, и, сжав губы, ударил ногой, отбросив разлетающееся в клочья маленькое тельце далеко прочь.

— Не тупи! — свирепо рявкнул Курт, ухватив его за локоть, и снова швырнул вперед, ускорив толчком в спину.

Тот лишь стиснул зубы сильнее, не ответив и даже не взглянув в его сторону, с видимым удовлетворением сорвав злость на высунувшейся из-за калитки голове низкорослого крестьянина; от летящей во все стороны пыли Бруно уже не пытался увернуться, лишь зажмурившись на миг, когда серое облако взметнулось поблизости от глаз. Калитка захлопнулась за спиной с сухим стуком, от которого Курт вздрогнул, обернувшись на бегу и никого не увидев; улица вокруг вообще была пуста — ни движения, ни тени…

Церковь с потемневшей от времени колокольней возвышалась всего в полусотне шагов впереди, напротив колодца в центре мертвой деревни, подле которого непостижимым образом расположились два обгорелых деревянных креста в полтора человеческих роста, и он на мгновение сбавил скорость, не зная, следует ли пытаться отделаться от неприятного чувства, что здесь что-то не так…

— Что-то тут не так, — на ходу выговорил подопечный, и Курт поморщился, вновь оглянувшись и едва не потеряв равновесия. — Почему никого вдруг?

Он не успел ответить, остолбенев, до боли сжав пальцы на бесполезном оружии в похолодевших вмиг руках — улица впереди была заполнена этими существами, некогда бывшими людьми; здесь были все, обоих полов и всех возрастов, молчаливые, бесцветные, десятки и десятки, медленно влачащиеся со всех сторон. Он снова не увидел, не смог понять, когда и как они возникли здесь, словно какая-то завеса внезапно спала с глаз, открыв их взгляду, до того пребывающих рядом, но незримых…

— Пиз…ц, — проронил Курт сдавленно.

— Добегались, — эхом отозвался подопечный, озираясь и вслед за ним медленно отступая к колодцу, у которого единственного оставался хоть крохотный клочок земли, свободный от неспешно бредущих серых тел.

В воздух, отдаваясь в каждом нерве, врезался третий удар церковного колокола, близкий и глубокий, как могила, по собравшейся впереди тусклой толпе точно бы прошла волна, темная рябь, и тишина вокруг стала полным беззвучием, лишь шуршали едва различимо не то их пепельные одежды, не то тела, соприкасающиеся друг с другом; они подступили, внезапно остановившись плотным кольцом всего в пяти шагах, не двигаясь более, словно вокруг застыли изваяния из потертого ветрами песчаника, впитывая в пыльные тела носящиеся окрест отзвуки последнего звона, все затихающего и будто растворяющегося вокруг и растворяющего все окружающее в себе…

— Что происходит? — растерянно пробормотал Бруно. — Почему они остановились?

— Спросим? — предложил он, едва шевеля губами, и, сделав шаг назад, уперся спиной в один из пахнущих углем деревянных крестов напротив безмолвной старой церкви.

Невнятная зыбь вновь прошла по пепельным телам впереди, и море голов раздалось, когда высокие двери церкви отворились, оглушительно грохнув старым рассохшимся деревом; ровный, словно выстроенный дотошным командиром на плацу, коридор пролег до тяжелых темных створ, позволяя увидеть человека в полном священническом облачении, медленно идущего навстречу незваным гостям. Он шел, словно земледелец по полю, преисполненному взращенных им колосьев, ласково касаясь тех, что оказывались подле ладоней, словно благословляя каждый и каждому отдавая частицу не ведомой прочим любви…

— Священник… — пораженно шепнул Бруно. — Священник — единственный, кто сумел удрать; помнишь?.. Сукин сын, сколько ж ему лет…

— Немало, — возвысив голос, ответил человек в сановном одеянии; до него оставалось еще шагов десять, и Курт был убежден, что услышать слова, сказанные подопечным, было попросту невозможно. — Немало, — повторил тот с улыбкой, приблизясь, — а посему я призвал бы вас проявить почтение к старшему, тем паче, что вы, как-никак, ворвались в чужой дом без дозволения с целями весьма явственными. Или же вы станете отпираться?

— А то, — согласился Курт, вскинув руку и сжав палец на спуске арбалета.

Этого нельзя было не сделать, невозможно было не попытаться, это должно было произойти — хотя бы для того, чтобы после не корить себя за бездействие, хотя он ни на что не надеялся и удивился лишь тому, как все случилось, когда на пути стрелы внезапно возникло что-то черное, похожее на живую змею густого дыма, на то мерзкое щупальце древнего чудища, что собирало разрушенные пепельные тела вновь; оно ударило в воздух почти лениво, и болт, беспомощно кувыркнувшись, упал в пыль, опрокинувшись и затихнув, точно сраженный на скаку конь.

— Глупо, майстер Гессе, — с безмятежной укоризной улыбнулся Бернхард, и он, пожалев, что отступить уже некуда, втиснулся спиной в обгорелое дерево креста, когда те же темные живые змеи возникли за спиною человека в священнических одеждах, расправляясь, точно крылья жуткого демона, биясь вокруг него, будто языки неведомого пламени, скрученного ветром в упругие жгуты, и в горле пересохло, когда под веками Курт увидел те же глаза — все те же черные, сплошь черные выжженные угли… — Очень глупо, — повторил тот уже без улыбки.

Земля ушла из-под ног внезапно, словно шагнул с обрыва в пропасть, но упасть не позволила незримая рука, вздернув вверх; тело с силой ударилось о дерево креста, и позвоночник, казалось, раздробился на мелкие частицы, в правом локте что-то хрустнуло, а в затылке вскипела резкая, острая боль, на мгновение оглушив и застлав глаза сверкающей пеленою. Ладони разжались, выронив и без того никчемное оружие, и раскинутые руки болезненно извернулись под весом тела каждой растянувшейся мышцей и каждым сухожилием; что-то жесткое и крепкое, как веревка, глубоко впилось в лодыжки и предплечья, прижимая к перекладинам и, казалось, стискиваясь все сильнее с каждым новым истекающим прочь мигом.

— Tollat crucem suam[148], — сквозь звон в ушах донесся снизу тихий, но поразительно отчетливо слышимый голос. — Haec dicit Dominus [149].

Он машинально, необдуманно встряхнул головой, чтобы разогнать цветные звезды в глазах, и зашипел, снова ударившись затылком; справа послышалось злобное рычание пополам с руганью, и лишь тогда он сумел полностью осознать, что и подопечный тоже растянут на старом обгорелом дереве, прихваченный дымчатыми щупальцами, похожими на засохшие плети погибшего винограда, бьющиеся в противоестественном, извращенном пульсе. Курт рванулся, не надеясь высвободиться, так же инстинктивно, и давящие тело мертвые плети сжались сильнее; Бруно рядом выругался снова, судорожно дернувшись, и он увидел, как ткань одежды его подопечного под живым вервием сморщилась, потемнела, просев и испустив в сухой воздух легкий дымок и запах жженого сукна. Он перевел взгляд на собственные руки, похолодев, когда увидел, как корежится и скручивается в месте соприкосновения с этой мерзостью кожа куртки.

— Не надо, — попросил Бернхард участливо. — Не пытайтесь освободиться — любое движение только сделает хуже. Отнеситесь к своей участи спокойно, как подобает ex officio[150] вам обоим, и вам не доведется испытывать лишних страданий прежде должного времени. Но, разумеется, выбор за вами — quoniam sicut abundant passiones Christi in nobis ita et per Christum abundat consolatio nostra[151].

— Что за чушь ты там несешь… — выдавил Курт, собирая все силы для того, чтобы не думать о перевивших его опаляющих щупальцах и о том, каково подопечному, не защищенному от них толстой кожей. — Каким боком Христос при этой пакости…

— Videntes non vident et audientes non audiunt neque intellegunt[152], — снисходительно вздохнул тот, возведя к серому небу беспросветную черноту глаз. — Неужто вы не помните, майстер Гессе, что сказано у Экклезиаста? Еt laudavi magis mortuos quam viventes[153]…

— … propter hoc maledictio vorabit terram et peccabunt habitatores eius ideoque insanient cultores eius et relinquentur homines pauci[154], сказал бы я, коли уж ты такой охотник до цитат, — отозвался Курт, чувствуя, как все более вытягиваются вывернутые мышцы рук, начиная простреливать болью в лопатки.

— Вы полагаете наказанием то, что совершили ваши братья почти девяноста лет назад? — уточнил Бернхард снисходительно. — Это не кара для моей паствы, но освобождение и возвышение — ибо еще до того, как был брошен первый факел под ноги первого из моих чад — каждый, все, как было сказано, ipsi in nobis ipsis responsum mortis habuimus ut non simus fidentes in nobis sed in Deo qui suscitat mortuos[155], майстер Гессе. И propter quod dicit surge qui dormis et exsurge a mortuis et inluminabit tibi Christus[156]!

— Более идиотской ереси еще не было, — болезненно прошипел Бруно рядом. — Чертов безумец; ты что — впрямь уверен, что вот эта дрянь, что торчит у тебя из спины — ангельские крылышки?

— Везет нам в этом деле на чокнутых, — стараясь не шевелиться, напряженно выговорил Курт, невероятным усилием воли сумев родить подобие улыбки. — И все как один заморочены на Священном Писании; лишнее доказательство тому, что Конгрегация не напрасно запретила изучать оное самостоятельно. Вот к чему это приводит.

— Храбритесь, — отметил Бернхард с одобрением, неспешно кивнув. — Это хорошо. Я не ошибся в вас — в вас обоих. Лишь майстер Ланц меня разочаровал, но, впрочем, на него у меня особенной надежды и не было… Но — отчего ж ересь? «quid incredibile iudicatur apud vos si Deus mortuos suscitat[157]», майстер инквизитор?

— Я — не инквизитор, — фыркнул Бруно; тот вздохнул:

— Ну, не скромничайте… Итак, consepulti enim sumus cum illo per baptismum in mortem ut quomodo surrexit Christus a mortuis per gloriam Patris ita et nos in novitate vitae ambulemus[158]; вот вам ответ.

— Сомневаюсь, что Иисус имел в виду этих пыльных кадавров, говоря об обновленном человеке, — уточнил Курт. — Смею допустить, что и святой Павел разумел нечто иное. А что до тебе подобных, то в Притчах сказано четко: «Vir qui erraverit a via doctrinae in coetu gigantum commorabitur[159]». Приметы же того, что дорога твоего разума разминулась с тобою давным-давно — налицо.

— А это занятно… — тихо проронил Бернхард, и темные щупальца за его спиною на мгновение перестали биться, замерев, точно задумавшись вместе с чародеем; слова человека у подножия обгорелых крестов явно не были ответом его словам, а лишь откликом на что-то, чего он не видит и не слышит, но что совершилось мгновение назад. — Весьма занятно…

Несколько серых фигур у края толпы, неслышно шелохнувшись, внезапно опали, осыпавшись пылью под ноги своих собратьев, и тихой быстрой поземкой унеслись прочь, вскоре исчезнув за поворотом каменной ограды одного из домов. Курт поджался, вновь попытавшись выбиться из объятий, прижимающих его к перекладинам, и едва не застонал от боли в руках и шее, ударившей в голову яркой ослепляющей молнией.

— Ну, не надо же, — снова попросил Бернхард. — У вас большой опыт в подобного рода делах, посему прошу вас понять; вы сами частенько говорили эти слова, теперь вдумайтесь в них и вы. Просто осознайте, что любая попытка — бессмысленна. Смиритесь. Humiliamini in conspectu Domini, майстер Гессе, et exaltabit vos[160].

— Увольте… — процедил Курт тихо, зажмурясь и пережидая, пока остатки режущей боли вновь равномерно разойдутся по плечам. — Без такого величия я уж как-нибудь обойдусь.

— А если все так красиво, — криво усмехнулся подопечный, — отчего ж ты сам не разделил со своей паствой их участь? Возвеличился бы к жизни вечной вместе со всеми.

— Невзирая на то, что вы не предполагали услышать от меня ответа, — отозвался чародей ровно, — и вопрос свой задали лишь только для того, чтобы поглумиться надо мною и учением, что я несу, я отвечу вам. Я носитель Его благодати, хранитель Его воли; haec est autem voluntas eius qui misit me Patris ut omne quod dedit mihi non perdam ex eo sed resuscitem illum[161]. Таково учение Господа. Учение не может жить в людях без того, кто носит его. Учение должно множиться, должно жить среди людей, должно идти к людям; люди же способны услышать лишь того, кто такой же, как сами они. Я не из страха перед гибелью оставил эти места, как вы намекаете, но лишь из необходимости сохранить путь, по которому идет слово Господне. Я должен хранить эту бренную оболочку, потому что она — мой посох, мое пастырское облачение в человечьем стаде, и Господь, как вы видите, в своей милости даровал оной оболочке долгое существование, чтобы мое служение не прервалось.

— В жизни не слышал столь шикарного бреда, — не сдержав бессильной злости в голосе, выговорил Курт. — И этот вздор приняли твои прихожане? Скажи, что Конгрегация сожгла их ни за что, не дай мне разочароваться окончательно в разумности рода людского.

— Увы, не все сумели принять в свою душу истинное слово Господне; но к жизни в Господе возродились все. Каждый, обращенный во прах, обновленный очищающим пламенем — вы видите их здесь, майстер Гессе. Они здесь, все, от мала до стара. Многие из них не умели отыскать в себе довольно веры и смелости, чтобы пройти последний шаг, и мне пришлось призывать ваших собратьев, майстер Гессе, дабы их руками ввести мою паству в мир вечной жизни Христовой.

— Вот тварь… — прошипел Бруно; забывшись, рванулся снова и закусил губы, когда серые щупальца зашипели, прожигая ткань одежды и опаляя кожу. — Помешались на сборе душ; на одной перекладине бы тебя вместе с Крюгером…

— Не ставьте на одну доску служителя Господня, — возразил тот оскорбленно, — и несчастного помешанного.

— Этот помешанный, — мстительно возразил Курт, — хотя бы сохранил себя самого. До тебя хоть доходит, что ты — уже не ты? Что ты лишь вместилище — это ты понимаешь?

— Вы полагали раскрыть мне глаза, майстер Гессе? — снова улыбнулся Бернхард. — Разумеется, я понимаю, кто я есть и что я такое. Но ведь и все мы — лишь вместилище. In magna autem domo non solum sunt vasa aurea et argentea sed et lignea et fictilia et quaedam quidem in honorem quaedam autem in contumeliam si quis ergo emundaverit se ab istis erit vas in honorem sanctificatum et utile Domino ad omne opus bonum paratum[162]. Я — и есть такой сосуд.

— Завидная память, — отметил подопечный с болезненной ухмылкой.

— Я проводник силы Господней, — продолжил чародей, бросив на Бруно укоряющий взор. — Врата произволения его. Abneget semet ipsum[163], сказал Господь…

— … и возлюби щупальца, — докончил Курт.

— Abneget semet ipsum, — повторил Бернхард строго, — а также — qui enim voluerit animam suam salvam facere perdet illam nam qui perdiderit animam suam propter me salvam faciet illam[164].

— Сам себе поражаюсь, — отозвался он, пытаясь забыть о все более тянущихся сухожилиях и разгорающейся все сильнее боли в перекрученном теле, — сам не ожидал, что скажу это кому-то вроде тебя, но — мне искренне тебя жаль. Наверняка когда-то ты в самом деле пытался найти истину и путь.

— Истина перед вами, майстер Гессе, — возразил чародей, широким жестом обведя застывших вокруг безгласных призраков. — Истина должна была осмыслиться вами давно, вами скорее, нежели кем другим; ведь вы, проводя грешников через очищение к милости Его, сами пребываете на пути Господа, вы сами видите волю Его — etenim Deus noster ignis consumens est[165]. Ignis Natura Renovatur Integra[166], майстер инквизитор; именно этот смысл несет надпись на Распятии, кою все мы видим ежедневно перед собою[167], и если что удивляет меня, так это то, что Инквизиция не сумела первой познать столь явного Слова Господнего.

— О, да, — согласился Курт, — это было бы весьма уместно. Не сообразили, тут ты прав — жаль. Потеряна уйма отличных тем для проповедей перед исполнением приговоров.

— Напрасно вы смеетесь, майстер Гессе, — качнул головой Бернхард. — Впрочем, вы лишь дитя — неразумное и прямодушное. Это даже неплохо… Подумайте сами, вспомните слова о сошествии в адские глубины Господа нашего; для чего Он низошел в геенну?

— Дай догадаюсь, — вмешался Бруно насмешливо. — Чтобы очиститься и обновиться.

— И вы зря насмехаетесь, — серьезно ответил чародей. — Именно для того, чтобы провести через очищающее пламя порочную природу человеческую (ибо Иисус, Господь наш, в равной мере был и человеком, как и Богом), истлеть для греховной сущности и возродиться для жизни вечной. Et omne quod potest transire per flammas igne purgabitur[168], вспомните это! И лишь тогда, лишь по прошествии чрез пламя — Он смог воскреснуть!

— Вот это да, — с неподдельным восхищением отметил Курт. — Чего только не порождает человеческий разум; я слышал многое, видел разное, но эта — всем ересям ересь. Несомненно заслуживающая того, чтобы ее провозвестник попытался повторить сей великий подвиг Господа.

— Когда придет мне время оставить мое пастырское служение — разумеется, я последую за своими духовными чадами, приобщась к жизни во Христе, и я взойду к возрождающему пламени добровольно, с радостью и возвышенным сердцем.

— Не малефик, а мечта, — отозвался Курт кисло. — Побольше б таких.

— Будут, — пообещал Бернхард торжественно. — Будет больше, будет много тех, кто услышит и примет Слово, кто ступит на путь спасения, ибо я вижу, что грядет решающий день, Господь говорит мне, что он близок, и посему я возвышу голос и умножу свои усилия! Incaluit cor meum in medio mei in meditatione mea incensus sum igni locutus sum lingua mea! Deleth adhesit pulveri anima mea vivifica me juxta verbum tuum! Amen amen dico vobis quia venit hora et nunc est quando mortui audient vocem Filii Dei et qui audierint vivent![169]

— Amen еще раз, — проговорил Курт негромко, чувствуя, что разум мало-помалу начинает отступать от четкого осознания реальности; происходящее, видимое и слышимое все более походило на сон или горячечный бред — и вид этих окаменелых в тишине нелюдей, и слова этого получеловека, и собственное положение, эта бессмысленная и кощунственная пародия, замышленная неведомо для чего очевидно сумасшедшим чародеем. — Amen и — erue Domine[170]. Полагаю, со мной согласятся многие, если я скажу, что вид земли, наводненной кадаврами, мало соотносится с понятием благодати Христовой.

— Вы смотрите на внешнее, видите глазами человеческими и разумом человеческим, греховным и неочищенным, отчего не способны понять мудрость Того, Кто выше человеческого, ибо — quod stultum est Dei, sapientius est hominibus[171]. Таким, как вы, майстер Гессе, сказано было — «sed dicet aliquis quomodo resurgunt mortui quali autem corpore veniunt, insipiens tu quod seminas non vivificatur nisi prius moriatur, et quod seminas non corpus quod futurum est seminas sed nudum granum ut puta tritici aut alicuius ceterorum, Deus autem dat illi corpus sicut voluit et unicuique seminum proprium corpus, non omnis caro eadem caro[172]»!

— Вот только эта плоть — вовсе не плоть, — ожесточенно возразил Бруно. — Это мерзость пред лицом Господа, поношение всяческой мысли о созданной Им природе. Это твои измышления — твои и этой дряни, что правит тобой, но с замыслом Создателя ваши уродцы не имеют ничего общего!

— Вам обоим мало того, что вы уже слышали? — и в самом деле возвысил голос чародей. — Словами самого Господа я говорил к вам — и вы остались глухи? Вспомните же, как говорил сам Христос! «Ignem veni mittere in terram et quid volo si accendatur. Baptisma autem habeo baptizari et quomodo coartor usque dum perficiatur[173]». «Ipse vos baptizabit in Spiritu Sancto et igni[174]» — так сказал о Нем Креститель!

— Вызвать бы обоих в Друденхаус, — заметил Курт. — Для беседы. Чтоб за словами следили.

— Пламя, очищающее грехи людские, — продолжал Бернхард напористо, — новое крещение, Дух Господень, огонь — вот о чем говорил Господь, вот что должны были услышать имеющие слух!

— Знакомые речи, — выговорил он хмуро. — Знакомое безумство. Я уже слышал подобное. Вот только Каспару хватило ума осознать и откровенности признать свою языческую сущность, и он не прикрывался словами из Писаний.

— Вам и того мало? Et apparuerunt illis dispertitae linguae tamquam ignis seditque supra singulos eorum et repleti sunt omnes Spiritu Sancto[175] — так сказано о святых апостолах, и куда вам яснее указания?

— Господи… — выдохнул Курт обессилено, ощутив вдруг смертельную усталость; вытянувшееся тело болело от макушки до самой последней жилки в ногах, руки в плечах, казалось, вот-вот переломятся, точно сухие ветви, а правый локоть словно кипел в наполненном маслом котле; наверняка вывих… — Сам не понимаю, к чему я с тобой спорю. Это не имеет смысла — ты не слышишь не только меня, но и собственного разума, если вообще его отголоски еще остались в тебе. И не понимаю, чего ради споришь с нами ты. Мы, сжигая твоих приятелей, читаем нравоучения, чтобы народ услышал — пускай задумаются; но твои мертвецы и на это не способны, ни думать, ни говорить. Так для чего это делаешь ты? Для кого? Нам обоим конец; не все ли тебе равно, что мы думаем о тебе?

— Именно потому, майстер Гессе, — сбавил голос Бернхард. — И вы не правы; если вы прислушаетесь, вы услышите, как они говорят с вами — если вы позволите себе услышать. Если перестанете отталкивать от себя истину, которая готова открыться вам… — он умолк на миг, и Курт зажмурился, чтобы не слышать бессловесного шепота, не смолкающего ни на миг во все время их беседы и вдруг зазвучавшего громче, настойчивее, внятнее. — Ведь вы слышите, верно?.. Вы услышите их мысли, если позволите себе принять Слово.

— Какого черта… — вдруг проронил Бруно со смесью ожесточения, растерянности и испуга, и Курт вскинул голову, глядя туда, куда был устремлен взгляд подопечного — на хорошо различимую с высоты обгорелых перекладин невысокую фигуру человека, медленно движущуюся к двум крестам напротив распахнутых дверей церкви.

Это был человек, настоящий человек — он шел в окружении серых фигур, не глядя на своих провожатых, не замедляя шага и не делая попыток бежать; издалека пришелец казался точной копией стоящего у подножия крестов человека, так же облаченный в священнические одежды, и еще до того, как стало возможным различить лицо, Курт понял, что отец Юрген не внял совету держаться от мертвой деревни подальше.

— О, Господи… — повторил он, невольно рванувшись, и дымчатые плети сжались, едва не раздирая мышцы. — Хоть этого оставь в покое, скотина! — прикрикнул он зло, плохо видя благостно-возвышенное лицо внизу из-за пронзающей голову боли. — Старый дурак сам не знал, куда поперся, отпусти его! Он не опасен, о тебе ничего не знает, какой тебе толк в его смерти!

— Вы так ничего и не поняли, — вздохнул Бернхард с ненаигранным сожалением. — Вы по-прежнему полагаете, что я просто желаю избавиться от вас, как банальный преступник?

— «Устранить следователя, обладающего устойчивостью к воздействиям на разум и чрезмерной догадливостью» — это, по-твоему, означает что-то иное?.. Отпусти старика, он даже не скажет, что и где видел, если еще немного припугнуть!

— Я ожидал троих, — ответил чародей с улыбкой. — Майстер Ланц не дошел, и хотя я не возлагал на его появление слишком больших надежд — его место пустует. Священник, служитель Господа — кто лучше смог бы заменить его? Посему — да, майстер Гессе, вы правы, он сам не знал, куда идет и зачем, это Господь привел его сюда.

— Что ты еще замыслил, больной ублюдок? — выдавил подопечный осипло; призрачно-серые щупальца, пропалив полотно одежды под собою, при последней попытке вырваться втиснулись в тело, и на то, как краснеет под ними обожженная кожа, Курт старался не смотреть, начиная ощущать мнимую боль в кистях при виде широких красных полос. — Какую еще гнусность желает выкинуть твой воображаемый Бог?

— Я не держу зла ни за те слова, что вы прилагаете ко мне, ни даже за те, каковыми вы оскорбляете Господа — ибо вы воистину не ведаете, ни что говорите, ни что делаете. Вы всё вскоре поймете сами. Я пытался подготовить вашу душу и ваш разум, дабы вы приняли грядущее должным образом, зная и понимая; вот вам ответ, майстер Гессе, для чего и для кого я говорил столь долго и настоятельно. Я желал, чтобы ваши глаза открылись перед встречей с Господом…

— Глаза, — не удержался Курт, хотя говорить было уже трудно из-за давящих на горло сухожилий, — что характерно, перед встречей с Ним обыкновенно закрываются.

— А вот святой отец настроен более серьезно, — заметил Бернхард, отвернувшись от них и поворотясь к священнику, уже шагнувшему в коридор из пепельных тел; лицо отца Юргена было мало отличимо по цвету от лиц окружавших его — такое же серое, только глаза горели не черным углем, а смешением запредельного ужаса пополам с упрямой решимостью. — И не похоже на то, что он стал бы молчать об увиденном, согласись я отпустить его… Ведь и вы — не надеялись, что выйдете живым отсюда, святой отец? — уточнил он, когда тот остановился в нескольких шагах.

— Разумеется, нет, — тихо отозвался отец Юрген, не глядя на своих конвоиров и на скопище мертвого праха вокруг, смотрящего на него сотнями черных прорех вместо глаз, и Курт, не сдержавшись, прошипел:

— Тогда какая нелегкая вас сюда принесла?! Сказано же было — сидеть на месте! Для чего вы сюда притащились — подохнуть с нами заодно?!

— Bonus pastor animam suam dat pro ovibus[176], брат Игнациус, — все так же чуть слышно произнес тот, и Курт застонал, зажмурившись.

— О, Бог ты мой, — выдавил он тоскливо, — пастырей расплодилось — плюнуть некуда… Вы нам не духовник, вы в Конгрегации не служите, и это — не ваше собачье дело!..

— Это его дело, — одобрительно возразил Бернхард, глядя на пришельца с братской нежностью. — Quia ipse est Deus noster et nos populus pascuae eius et grex manus eius[177]; и для истинного пастыря не имеет значения, к какому двору принадлежат овцы, нуждающиеся в попечительстве.

— Грех лежит на душе всего нашего рода, — по-прежнему не глядя вокруг и не повышая голоса, сказал отец Юрген, подняв глаза к возвышающимся над ним почернелым крестам. — Iniquitas patrum in filiis ac nepotibus in tertiam et quartam progeniem[178], так сказано. Мой дед пренебрег священническим долгом, участвовал в грехе и покрыл грех, попустил злодейству; я не могу повторить его путь и тем умножить зло в людском мире и грех в нашем семействе. Готовясь переступить порог жизни, я не хочу думать, как он, о том, что за мною остался неразрешенный грех, и моей душе есть чего стыдиться, кроме провинностей молодости и неразумия.

— Вы совершили глупость, святой отец, — проронил Бруно негромко, и тот тихо улыбнулся, коротко качнув головой:

— Нет, я внял слову Господа. А Господь сказал, что я должен исполнить пастырский долг, каким бы тяжким он ни оказался.

— Господи, — не сдержался Курт, — да вы оба не в себе; обоих в соседние кельи в доме призрения для умалишенных…

— Nos stulti propter Christum vos autem[179], — откликнулся Бернхард, и серые щупальца за его спиною упоенно содрогнулись. — Animalis autem homo non percipit ea quae sunt Spiritus Dei stultitia est enim illi et non potest intellegere quia spiritaliter examinatur[180]; это в полной мере о вас, майстер Гессе. Ваша душа тверда, однако дух ваш — вдали от Господа, ибо разум мешает принимать должное. Святой отец не обременен разумными догмами, его направило чувство, чувство нераздельности со Христом, и пусть он не постигнул еще истины в полной мере, он близок к ней, ближе, чем вы.

— Тu autem, Domine, ne longe fias fortitudo mea in auxilium meum festina[181]… — скорее по движению губ, нежели по услышанным словам, разобрал Курт, и его внезапная злость уступила место горечи; отец Юрген, к сожалению, был в полном рассудке, понимая, что и кто окружает его, и удивительным как раз и был тот факт, что старик все еще не утратил разума либо не лишился сознания. Единственной бедой святого отца была его вера, занимающая в этом рассудке не в меру много места, и слишком твердая убежденность в нужности и даже необходимости своей жертвы…

— Кончай этот балаган, Бернхард, — вздохнул он обессилено. — В одном ты прав — за пределы разумного это вышло уже давно; если ты не ставил себе цели довести присутствующих до сумасшествия — давай, не тяни. Quod facis, fac citius[182], что бы там ни взбрело тебе в голову.

— И вы правы, майстер Гессе, — согласился чародей охотно. — Не следует продолжать нашу беседу; все, что возможно было, я высказал, и большего добавить не могу — многократно повторенная, истина не откроется вам прежде, нежели вы будете готовы. Готовы же вы будете, как я вижу, лишь узрев ее собственными глазами, ощутив ее, войдя в нее.

— В истину входить пока не доводилось, — заметил Курт, не сумев, однако, найти сил на усмешку. — Должно быть, занимательно.

— Мне следовало бы призвать вас к серьезности, майстер Гессе, — качнул головой Бернхард, — однако вы и сами осознаете значимость момента, когда он настанет.

Он умолк, на миг прикрыв веками черные угли глаз, и шепот вокруг встрепенулся, прокатившись волною, словно передавая или обсуждая какое-то неслышимое указание, как толпа, собравшаяся на площади в день праздника, оживившись, переговаривается при виде долгожданного предмета ожиданий, будь то святые мощи или ведомый к помосту приговоренный. Дальние ряды шелохнулись; волна, теперь зримая, пошла вспять, к двум крестам у колодца, и сердце, до того колотящееся, как умирающий воробей, вдруг встало, обратившись в лед и провалившись в пустоту.

Серые руки передавали друг другу опрятные, точно сплетенные для торга, вязанки тонких сухих хворостин и столь же аккуратно заготовленные ровные полешки — их принимали в ладони, словно спящего младенца, неторопливо и внимательно, и бережно отдавали в подставленные руки соседей. Прикосновение пепельных пальцев не оставляло опаленных следов, но сейчас Курт был далек от желания гадать, почему.

Он пытался дышать. Он пытался заставить слух разобрать, что говорит человек внизу — сейчас он не понимал даже, который из двух. Сейчас он не чувствовал рук; даже затекшие, до сих пор они все равно ощущались хотя бы болью в плечах. Сейчас он не чувствовал тела вообще, лишь холод, в этом сухом колючем воздухе сковавший его внезапно и мертво. Сейчас не было мыслей там, где когда-то они обитали; единственное, что осталось вместо всего его существа — это паника, беспредельный, исступленный, неистовый страх.

— Господь, — наконец, пробился к его слуху торжественный голос, — оказывает вам высокую честь и великую милость, принимая сегодня в число избранных своих.

Запах пепла, к которому уже притерпелся, который перестал замечать, вдруг снова стал различим явственно и четко до боли, до тошноты, до гадкой, омерзительной дрожи в каждой частице окаменевшего тела, а взгляд прикипел к подножию креста, у которого уже выросла горка хвороста и поленьев.

«Не может быть» — прорвалась, наконец, одна-единственная мысль сквозь темное, глухое безмыслие. Не может быть, чтобы — снова…

Попытка вырваться из оплетающих тело щупальцев была бессмысленной, безнадежной, судорожной, и когда крепкие плети стиснулись, вжимая сухожилия и мышцы в кость, обжигая сквозь толстую кожу одежды, на волю пробился болезненно-отчаянный стон, прорываясь сквозь стиснутые зубы. Что-то зло проговорил подопечный, но слов он не разобрал, полагая все силы на то, чтобы не позволить себе вскрикнуть, заглушая возвратившееся дыхание, чтобы не взвыть от безысходного, рвущего душу ужаса, не выкрикнуть одно-единственное слово из человечьего языка, оставшееся сейчас в памяти, в чувствах, в теле, как заноза. Нет.

Нет. Нет…

Не может быть…

— Ваше место там, святой отец.

То, что вернулась способность осознавать происходящее, слышать и слушать, видеть и понимать, сводило с ума; это странное и устрашающее себя самого раздвоение позволяло видеть, как Бернхард широко повел рукой, указывая на распахнутые двери церкви, как отец Юрген медленно кивнул, распрямившись и посерев еще больше.

— Сum transieris per aquas tecum ero et flumina non operient te, cum ambulaveris in igne non conbureris et flamma non ardebit in te[183]… — по-прежнему одними губами шепнул священник, подняв взгляд к двум крестам и улыбнувшись подрагивающими губами. — Dominus qui ductor vester est ipse erit tecum non dimittet nec derelinquet te noli timere nec paveas[184]… Крепитесь, братья. Я буду молиться о вас.

— Сукин сын! — рявкнул Бруно, и Бернхард, не ответив, отвернулся к распахнутым церковным вратам, вновь указав священнику путь мановением руки:

— Вы пойдете сами, святой отец?

Не может быть, нет…

Нет, нет, нет…

— Разумеется, — все с той же дрожащей улыбкой откликнулся тот, и коридор из серых тел раздался вширь, когда невысокая фигура отца Юргена двинулась прочь, сквозь них, в пустое нутро старой церкви…

Нет, нет…

— Я знаю, что вам страшно, майстер Гессе.

Нет! — закричал кто-то внутри, в голове, в мыслях, заглушая бешеный стук крови в висках, заглушая мертвый шепот, собственные мысли, себя самого…

— Мне известно о вашей слабости, и я искренне опечален тем, что это судьбоносное для вас событие будет омрачено столь неприятными минутами, но вы поймете сами: то, что вы обретете в итоге, того стоит.

Этот голос убивал, втаптывал в пыль, сострадающий, снисходительный, соболезнующий, в ответ этим словам хотелось, надо было сказать что-то, высказать все то, что вертелось на языке у второй его половины, у той, что не цепенела от ужаса, не сжималась в комок, но сил хватало лишь на то, чтобы не издавать ни звука и не биться в призрачных путах, как кричали и бились все те, кого доводилось видеть прежде — так же, кого ожидало — то же самое…

— Еxaudi me, Domine, exaudi me.[185]

Сил едва хватало на молчание и неподвижность; или же просто ужас сковал тело и пережал горло?..

Нет, не может быть, нет…

Распахнутые двери церкви позволяли видеть, как такие же живые веревки опутывают щуплого священника, притиснутого к Распятию над алтарем — невиданное, дикое кощунство…

— Hodie ostende quia tu es Deus, et ego servus tuus, et iuxta praeceptum tuum feci omnia verba haec![186]

Голос торжественный, голос торжествующий, почти и не человеческий, словно сонм невидимых голосов вторит каждому слову, звуку, вбивая их, как гвозди…

Размаха рук чародея хватило на то, чтобы касаться сложенного у обоих подножий сухого дерева, и когда тонкие хворостины под окутанной серыми щупальцами ладонью задымились, когда подернулись крохотными, едва видными пламенными лоскутами, остановившееся сердце вновь забилось — втрое неистовей, исступленно, яростно, словно желая пробить ребра и разорваться в клочья, и пусть хотя бы так избавить от медленной, страшной гибели…

Нет, нет, нет…

Ладони убрались, оставив хворост медленно разгораться — медленно, невообразимо, неправдоподобно медленно, неспешно, нехотя, и та, вторая половина, способная видеть и слышать, способная различать, что происходит вокруг, отметила уже без малейшего удивления, что к разверстым дверям церкви, к алтарю Бернхард не шел — плыл, скользил, несомый своим серым призраком…

Нет…

Они остались стоять напротив — все такие же недвижные, только головы приподнялись, направив взгляды черных глаз на двух людей перед ними…

Тонкая дымная змейка доползла до лица, проникая в легкие, осторожно пощипывая глаза, и огненных бабочек под ногами стало чуть больше…

Огонь, майстер инквизитор, это самая мощная сила на земле. В нем есть что-то от бога; может, он и сам бог, снизошедший к нам… Огонь забирает жертву зримо… Он живой, как и положено богу… Он никому не служит, с одинаковой беспощадностью и милосердием принимая всех — праведных, грешников, врагов и друзей, человека и бессловесную тварь…

Это невозможно забыть, и эти слова, и укрытые огнем стены вокруг — все то, что долго виделось ночами, что взбрасывало с постели в холодном поту, пробуждая невозможное облегчение, когда приходило осознание того, что все сон, все — лишь видение, морок; предчувствием или просто страхом была мысль о том, что однажды проснуться не удастся?..

— Эй.

Жарко, уже жарко; или это просто предощущение уже хорошо знакомой боли и пламени?..

Смерть пахнет огнем… Огнем и пеплом…

Нет…

— Эй!

И как медленно…

— Курт!

Этот голос никогда не произносил этого имени; от него ни разу не было услышано даже «Гессе», лишь глумливое «твое инквизиторство», и та, вторая половина, что была способна двигаться и думать, повернула голову, направив удивленный взгляд на человека рядом…

— И что? — выговорил Бруно, удерживая на губах неискреннюю, трясущуюся усмешку, злую и издевательскую. — Готов повторить свои пафосные речи теперь? «Я должен, обязан и все такое»?.. Все еще готов умереть за свое служение, или теперь кое на что смотришь иначе?

Говорилось что-то неправильное, ненужное, и надо было возразить чему-то, как и минуту назад, когда стоящий у подножия креста человек сострадал его страху, но первая половина его существа по-прежнему не видела и не слышала ни себя, ни мира вокруг, ничего, кроме оживающего под ногами пламени…

— Полагаю, знай ты, чем все может кончиться, сюда бы так не рвался и говорил бы по-другому. Скажешь теперь, что для того тебя и растили? Что за родную Конгрегацию — в огонь и воду? Давай откровенно — плевал ты и на свою службу, и на Конгрегацию, и на всю эту белиберду, что мне проповедовал. Хоть в этом — наберись смелости признаться, не желаю подыхать рядом с трусом!

— Да пошел ты…

От того, что вторая его часть, видящая и слышащая, сумела заговорить, перетряхнулось что-то внутри, что-то еще поселилось рядом с ужасом и холодом, что-то, что позволило дышать, говорить, думать…

— Уже лучше, — отметил подопечный устало. — Заговорил; это неплохо…

Они не уживались вместе, те двое, что составляли его одного, разрывая разум так же, как скоро, спустя минуты, будет разрывать тело огненный бог…

— Нет…

Это все-таки вырвалось вслух, и новая попытка освободиться совершилась сама собою, как сама по себе вздрагивает рука, наткнувшаяся на иглу в одежде, так же бездумно и конвульсивно…

— Курт!

Вспышка паники миновала столь же внезапно, не угаснув совершенно, но отступив, затаившись, утихнув…

— Смотреть на меня!

Это прозвучало, как приказ, отчетливо, чеканно, властно, и глаза поднялись сами собою прежде, чем сумел что-то осмыслить разум…

— Смотри на меня, — повторил Бруно уже тише. — Не смотри вниз. На меня. И слушай. Нам крышка. Это факт. Мне очень хочется тебе посочувствовать, вот только я в том же положении. А вон там — чахлый старикашка, который держится, как спартанский солдафон. Нас здесь трое, помнишь? Отвлекись от себя, любимого, хоть на минуту и собери мозги в кучу. Не вздумай впасть в истерику, я сгорю со стыда раньше, чем задумал этот извращенец; прежде, чем начать вопить и дергаться, подумай, какими словами он будет расписывать это своим приятелям-извращенцам. Или тебе хочется запомниться ему трусливым слабаком? Я — еще могу позволить себе паниковать. А вы, майстер инквизитор Гессе, на это не имеете права.

Sunt molles in calamitate mortalium animi[187]…

И это — это тоже не забудется никогда, это перевешивает все остальное, это острое, яростное нежелание вновь пережить то чувство, когда сам себя поверг в грязь перед противником, опозоренного и запятнанного малодушием; и пусть теперь уже не будет шанса вспомнить об этом самому, о каждом вскрике и каждом слове будет помнить этот сумасшедший служитель…

«Теперь они будут думать, что следователя Конгрегации испугать можно»…

Это было, это уже было — уже клялся самому себе, что никогда больше, ни словом, ни звуком не даст повода презрительно усмехнуться себе в лицо, это уже было — сжигающее изнутри сильнее, чем огонь вокруг, ощущение собственной ничтожности и презрения к самому себе…

— Хреновый был бы из тебя инквизитор, Бруно, — слова складывались с трудом, каждый звук рождался с усилием, словно он был немым с рождения, каким-то чудом обретшим вдруг способность говорить; вкус нагретого воздуха оседал на языке, проникал в горло, высушивая, словно пустыню. — Все твои психологические потуги видны насквозь.

— Однако ведь, они сработали, — заметил помощник с показной улыбкой. — Я уж всерьез стал опасаться, что ты впрямь вот-вот начнешь визжать.

— Все еще впереди, — возразил Курт шепотом. — У нас обоих на это будет почти полчаса — при таком пламени. Поверь опыту. И никакая гордость не спасет. Никогда не видел тех, кто, как в преданиях — молча…

— Эй! — остерегающе повысил голос Бруно. — Не увлекайся. Мне, между прочим, и без того страшно до трясучки, давай обойдемся без разъяснительных лекций.

— И не это самое страшное, — продолжил он чуть тверже, кивнув на молчаливую толпу внизу. — Вот что нас ждет. И нас, и этого престарелого придурка вместе с его молитвами и упованиями на помощь Господню.

— Не хочу, — чуть слышно выронил Бруно внезапно упавшим голосом, разом утратив с таким трудом сохраненную выдержку. — Вот так, пеплом по земле… Не хочу.

— Он был прав, этот выводящий на пути. Даже не отбивная. Пустое место…

— Черт! — рявкнул подопечный зло, когда язык пламени, проросший чуть выше прочих, лизнул его ногу; Курт вздрогнул, зажмурившись на миг, и разлепил веки с усилием, переведя взгляд вперед, на видимое в раскрытые двери Распятие и замершего на нем священника, чтобы не видеть происходящего у собственных ног.

Губы святого отца шевелились, произнося какие-то не слышимые отсюда слова, лицо было поднято к каменному своду, и на Бернхарда, вскинувшего руки в молитвенном призыве, тот не смотрел; серые щупальца, распростершиеся вокруг, оплели тело старика, словно змеи, свиваясь и скользя…

Почти раскалившаяся кожа сапог съежилась, сдавливая до боли, и разбегающиеся по сухому дереву огоньки слились в единое пламя, взбирающееся все выше, уже кусающее за ноги; от того, насколько хорошо было известно все то, что еще ожидало впереди, хотелось выть, сейчас без раздумий отдал бы душу тому, кто сделал бы хотя бы такую малость — отнял это знание…

— Черт, а это больно.

Усмешки, пусть показной, пусть скверно сыгранной, в голосе подопечного больше не было; был страх, боль, пока еще тщательно скрываемые, но уже готовые вырваться, подчинив себе полностью. Он не ответил — не мог ответить; говорить было незачем и нечего. Говорить он не хотел, несколько мгновений, на которые сумело возвратиться самообладание, миновали, и сейчас вновь стучалась в душу паника, требуя впустить и покориться. Кожа одежды нагрелась тоже, обжигая тело, и он вцепился зубами в губу, понимая, что надолго его все равно не хватит, что никакие доводы разума, никакие чувства не устоят перед тем, что будет вскоре…

Держаться до последнего, это все, что остается. Подопечный, прежде не умевший смирно снести даже такой малости, как штопка раны, молчит. Издать хоть звук первым — даже не стыд, позор. Молчит священник, оплетенный пульсирующими серыми щупальцами. Вот о чем следует думать, чтобы — держаться. И смотреть на него. Не вниз, где веселится пламя. На щуплого старичка, распятого над алтарем…

Священник не молчал; губы по-прежнему шевелились, проговаривая слова молитв, и когда облачение его внезапно свилось, истлевая и опадая, словно вмиг сожженное касанием серого призрака, тот заговорил быстрее, но все так же тихо, без крика, не слышимо никому, кроме и него и Того, чье имя он призывал. Эта тишина рвала слух, как звон трубы, тишина, нарушаемая только треском пламени, собственным дыханием и шумом крови в ушах; тишина не нарушилась даже тогда, когда пепельное щупальце коснулось открытого тела отца Юргена, не нарушилась ни единым звуком, хотя то, что происходило со стариком, даже сейчас казалось чем-то более жутким, чем творящееся с ним самим.

Старческая дряблая кожа серела, на глазах становясь такой же, как и у этих нелюдей, замерших у подножия пламени с бесстрастными, безмысленными лицами; тело священника не сгорало, не рассыпалась в прах, дабы вновь собраться — оно становилось прахом тотчас, сразу, обращая человека в одного из паствы сумасшедшего колдуна…

Огонь лизнул колено, и краем глаза видно было, как мелкими алыми мотыльками покрывается холщовая ткань штанин Бруно…

Молчит…

Молчать…

Он все-таки выкрикнул что-то, не различимое отсюда — священник, еще остающийся наполовину человеком, и Бернхард растерянно опустил руки, отступив от алтаря.

Что-то явно пошло не так, что-то происходило не по плану неведомой твари; посеревшее тело священника внезапно содрогнулось и обмякло, не шевелясь, повиснув на оплетающих его щупальцах, и различимо было явственно, безошибочно, что тело это — просто тело, мертвое тело, но не пепельное, не слепленное из праха, как эти, вокруг, а человек от макушки до пят. Извивающиеся щупальца опали вдруг, и оно соскользнуло с Распятия, рухнув на пол за алтарем; Бернхард отшатнулся, неловко взмахнув руками, и обернулся на два загорающихся креста у колодца, словно желая удостовериться, что хотя бы там все по-прежнему, все, как задумано…

Когда сквозь все более плотный, облегающий уже со всех сторон жар на лицо упала теплая капля, стало ясно, что и здесь планы чародея нарушились, повиснув на тонком волоске и готовясь вот-вот сорваться. Вскинув голову к небу, еще минуту назад блекло-серому, ровно-пасмурному, Курт на миг зажмурился, не желая поверить сразу в то, что увидел, боясь жестоко разочароваться, если вдруг окажется, что это лишь бред, порожденный бьющимся в преддверии гибели сознанием — густые, как руно, тучи, сбитые в один непроницаемый ком прямо над головою, и падающие на лицо капли, проламывающие разогретый воздух.

По плотным рядам вокруг прокатился шорох, ряды сбились, словно они вновь заговорили разом, и на серых лицах мелькнуло нечто, напоминающее человеческое чувство — удивление, изумление, растерянность; все нарастающие, с каждым мгновением крепнущие капли падали на пепельную кожу, пробивая ее, прожигая, разрывая тела из праха. Они не бежали, не пытались уйти, лишь крутили головами, оторопело глядя на то, как не виденная ими почти целый век вода, падающая с небес, рушит их бессмертные, как мнилось, тела, вбивая осыпавшиеся осколки в землю и замешивая в грязь. Не веря, боясь надеяться, Курт перевел взгляд на обвивающие его живые плети и вновь зажмурился, лишь спустя мгновение раскрыв глаза и глядя на то, как и они — тоже истончаются, судорожно свиваясь и испуская во влажнеющий воздух мерзкий, зловонный дымок, опадают, осыпаются; он рванулся, рванулся изо всех сил, и когда тело потеряло опору, рухнув вниз с высоты человеческого роста, боль в ушибленных о мокнущую землю ребрах, в вывихнутом локте, в руках доказала, что все происходящее и впрямь не чудится.

Он упал ногами в горящие поленья, разметав их в стороны; вскочив, отшатнулся, потеряв равновесие и снова упав, и когда шлепнувшийся чуть поодаль Бруно окатил его брызгами мокрой пыли, подумалось вдруг, что плюнул бы в лицо тому, кто еще вчера вечером сказал бы, что он будет рад этому — жидкой грязи, холодной воде, льющейся с неба, за считанные секунды разразившейся настоящим сплошным ливнем, перед которым вчерашняя непогода казалась мелким дождиком.

Курт лежал недвижимо еще мгновение, хватая ртом повлажневший воздух, пахнущий мокрым пеплом и сырой пылью, дыша с хрипом и резью в груди; тело отказывалось двигаться, скованное болью в каждой мышце, в каждой перекрученной жилке, в каждом суставе. Бруно рядом, корчась и матерясь, мокрыми ладонями сбил огонь со штанины, ожесточенно пнув отвалившееся от костра полешко, и, зажмурясь, упал затылком в грязь, не то всхлипывая, не то кашляя; ливень бил наотмашь, проникая под одежду ледяными струями, но сейчас спрятаться, отвернуться от него не хотелось, и Курт все лежал, глотая бегущую по лицу воду и видя, как исчезают, расползаясь, возвышающиеся над ним серые удивленные лица.

Он заставил себя встать нескоро; забывшись, уперся в землю правой рукой и упал снова, поскользнувшись в грязи, когда локоть пронзила резкая боль.

— Бернхард, — со стоном выдавил он, толкнув ногой подопечного, по-прежнему лежащего с закрытыми глазами, и тот рывком приподнялся, нескладно и криво сев на коленях, опираясь на дрожащие руки. — Где?

— Не вижу, — отозвался Бруно хрипло, встряхнув головой, попытался встать и осел на колени снова, кривясь и задыхаясь. — Не могу…

— Надо, — упрямо возразил Курт и, упершись здоровой рукой, поднялся на ноги, ощущая, как в глазах рябит от боли; два шага до брошенного оружия он преодолел, шатаясь, и упал опять, разбрызгивая коленями хлопья утопленного в грязи мертвого пепла, укрывающего площадь густым темным ковром.

Бернхарда он увидел на пороге церкви — чародей стоял неподвижно, и лицо его, ошеломленное, удивленное, как и лица сгинувших в небытии обитателей мертвой деревни, было хорошо различимо отсюда; глаза, уже не зияющие черными провалами, растерянно смотрели на двух людей у колодца, и серые призрачные щупальца, свивавшиеся за его спиною прежде, исчезли без следа. Когда Курт поднял с земли арбалет, тот вздрогнул, отшатнувшись, и бегом бросился вглубь церкви.

— Видел? — повысив голос, чтобы перекрыть плеск бьющего вокруг ливня, спросил он, снова толкнув подопечного в бок, и тот кивнул, зло поджав губы.

— Похоже, — отметил Бруно с нехорошей улыбкой, — наш проповедник остался в гордом одиночестве. Каковое положение мы сейчас, думаю, быстро исправим. Как полагаешь, ему не скучно там одному, в пустой церкви?

— Если в пустой, — осадил его Курт; попытавшись согнуть локоть, зашипел, встряхнув головой, и отложил арбалет на колени. — Зараза…

Бруно нахмурился, придвинувшись ближе и придирчиво глядя на то, как он ощупывает сустав.

— Сломана? — спросил подопечный опасливо; Курт мотнул головой:

— Вывих. Надо вправить.

— На меня не смотри, — настороженно возразил помощник, и он устало отозвался, кивнув на распахнутые двери церкви:

— Может, его попросить?.. Здесь нечего уметь, возьмись и дерни. Не дай Бог, там в одном из темных углов сидит и дожидается своего часа какая-нибудь адская псина, и напарник с поврежденной рукой — не самый лучший способ прикрыть спину. Кстати сказать, советую поспешить, ибо неведомо, чем он там сейчас занят. Не знаю, как тебе, а мне не хочется оставлять его без присмотра надолго и, что бы это ни было, стоило бы его занятие прервать как можно скорее. Давай, Бруно, не нуди, время уходит.

— Как, смотрите-ка, расхрабрился теперь, — буркнул подопечный, осторожно взявшись за его запястье, и, упершись в плечо ладонью, с хрустом рванул на себя.

Курт отпрянул, взвыв сквозь зубы и зажмурясь, пережидая, пока растворятся в воздухе огненные круги перед глазами; тот разжал пальцы, отодвинувшись и глядя на него с испугом.

— Я ведь говорил… — начал Бруно; он ударил кулаком в землю, прижав правую руку к груди, баюкая, как младенца, и хрипло выдавил:

— Эскулап хренов… чуть в другую сторону не своротил…

— Попроси теперь о чем-нибудь, — предупредил помощник, поднимаясь, и, подав ему ладонь, помог встать, — пальцем не шелохну. Все равно благодарности от тебя не дождешься.

— Спасибо, — едко отозвался Курт, покривившись; подобрав арбалет, помедлил мгновение, глядя в землю, и повторил уже серьезно: — Спасибо. Один — я бы наверняка сорвался сегодня.

— Обнимемся? — предложил Бруно с надеждой; он усмехнулся, перехватив приклад поудобнее, все еще морщась от остатков затихающей боли, и развернулся к церкви.

— Так вот, стало быть, чего ты добивался; а с виду и не скажешь… Двигай-ка порезвей. Что-то там как-то по-нехорошему тихо.

К распахнутым дверям они приближались осторожно, медленно, стараясь снаружи разглядеть, что творится в полутемном нутре за рядами деревянных скамей. Чародея они увидели с порога — тот сидел на полу, съежившись, забившись в самый дальний угол у ризницы, и, обняв себя за плечи, раскачивался взад-вперед, словно плачущий ребенок, не глядя на приближающихся к нему людей. Курт подступал осторожно, понимая, что больше рядом никого нет, но все равно косясь по сторонам и не опуская оружия; у неподвижного тела отца Юргена он приостановился, наклонившись и коснувшись пальцами безжизненной жилки на шее. Сморщенное тело старика уже похолодело; мертвая кожа стала цвета воска, но ни одного пятна серой плоти или даже просто ожога он не увидел.

— Deus, Deus meus, quare dereliquisti me!.. — вырвалось едва слышно из дрожащих губ чародея; Бернхард поднял голову, но на приблизившихся к нему людей не смотрел. — Ne abscondas faciem tuam a me, ne declines in furore tuo a servo tuo auxilium meum fuisti, ne derelinquas me, et ne dimittas me, Deus, salvator meus![188]

— Да заглохнешь ты сегодня или нет! — ожесточенно прошипел Курт и, даже не пытаясь сдержаться, засветил скорчившемуся на каменном полу чародею затрещину; тот втиснул голову в колени, прикрывшись руками, и лишь повысил голос.

— Ausculta deprecationem meam quoniam infirmatus sum nimis libera me a persecutoribus quoniam confortati sunt super me![189] — едва не плача, выкрикнул Бернхард, и подопечный злорадно ощерился.

— Вот тут ты прав, — отметил он и коротко ударил кулаком в лицо; костяшки попали в скулу, и Бруно затряс кистью, с отвращением глядя на подвывающего человека в пыльных священнических одеждах. — Вот козел юродивый; отмазался. Душу отвел, но больше у меня на это рука не поднимется.

— Бей ногами, — предложил Курт серьезно и, чуть помедлив, употребил свой совет практически, от души саданув под ребра; Бернхард задохнулся, схватившись за живот ладонями, и он подтолкнул чародея носком сапога в бок. — Подымайся, тварь. На выход.

— Vidisti Domine iniquitatem adversum me, — забормотал тот, съежившись еще больше, — vidisti omnem furorem universas cogitationes eorum adversum me[190]…

— Я сказал — встать! — повысил голос он, рванув чародея за шиворот и насильно вздернув на ноги; тот пошатнулся, зажмурившись, когда Курт замахнулся снова, и простонал, по-прежнему не трогаясь с места:

— Dereliquit me Dominus, et Dominus oblitus est mei![191]

— Хорошая причина не злить нас, — заметил он, подтолкнув Бернхарда в сторону двери. — Шагай, сукин сын, и шагай проворней, моя порция терпения на сегодня вот-вот исчерпается.

— In patientia vestra possidebitis animas vestras[192], — пробормотал чародей, негнущимися ногами ступая к выходу. — In patientia autem pietatem[193]…

— Интересно, — задумчиво глядя в согбенную спину, предположил Бруно, — если продолжить, он на каждый тычок или окрик будет выдавать по цитате?

— Мне более интересно, осталось ли в этой голове что-либо помимо вышеупомянутых цитат; только вообрази, сколько информации заключено где-то вот там, — шлепнув ладонью по затылку впереди себя, отозвался он; Бернхард споткнулся, едва не упав и ускорив шаг.

— Aperuerunt super me ora sua, exprobrantes percusserunt maxillam meam, satiati sunt poenis meis[194]… — чуть слышным шепотом произнес он, и подопечный нервно хмыкнул:

— Отлично. Будет чем развлечься до приезда наших.

— Quis est pluviae pater vel quis genuit stillas roris?[195] — тяжело возгласил Бернхард, когда, сделав первый шаг от дверей, ощутил холодные струи на своем лице и, вскинув руки, попытался укрыться ими, как укрывался от наносимых ему ударов. — Quis dedit vehementissimo imbri cursum et viam sonantis tonitrui, ut plueret super terram absque homine in deserto ubi nullus mortalium commoratur[196]…

— Любопытно, надолго его хватит? — с неподдельным интересом осведомился Бруно, когда тот осел наземь, скорчившись на коленях и спрятав лицо в ладонях. — Даже Писание не беспредельно, хотя, конечно, тягомотина еще та…

— Circumdederunt me aquae usque ad animam[197]…

— Да заткнешься ж ты, наконец! — раздраженно выцедил Курт, толкнув его ногой в спину, и чародей запрокинулся в жидкий прах под коленями, продолжая бормотать что-то сквозь прижатые к лицу ладони. — Вот пока еще живое доказательство того, что мы — правы, ограждая знание от посягательств на него всевозможных скудоумных любомудров.

— И вот чего в итоге добиваемся, — покривился Бруно и зажмурился, с удовольствием подставляя лицо холодному дождю. — Нет, я знаю, что надо делать. Нельзя запрещать самостоятельное изучение Ветхого Завета; это надо поощрять, это изучение надо сделать непременным. Для всех. Принудительно. К первому Причастию не допускать без сданного экзамена — со всеми прелестями вроде названий, имен и дат. Вот тогда — уж точно никто даже не посмотрит в его сторону по доброй воле…

Подопечный продолжал говорить, но Курт его не слушал; или, точнее, не слышал. На мгновение он забыл даже о льющемся за шиворот дожде, принятом как благодатное избавление после пламени, но уже начинающем леденить тело, забыл о скорчившемся у своих ног чародее, все еще бормочущем какие-то жалобы и воззвания; на миг он забыл о себе самом, когда в затылок словно толкнула невидимая рука, призывая обернуться на оставшиеся за спиною распахнутые двери церкви. Этот неслышимый оклик не походил на то неприятное зябкое чувство, что возникало, когда спина неведомым инстинктом чуяла взгляд противника, но желание посмотреть назад было столь же неотвязным, столь же необходимым, казалось, что — необходимым жизненно…

Курт обернулся медленно, заранее смеясь над собою самим за детскую мнительность, и оцепенел, не шевелясь, не умея проговорить ни слова и даже не дыша.

У алтаря спиной к выходу замер человек в священническом облачении, и не надо было оставить за плечами десять лет академии и годы следовательских курсов, чтобы узнать его с первого же взгляда, признать тотчас же и без оговорок самое невероятное и невозможное — отец Юрген, чье мертвое тело должно было лежать у подножия Распятия, в эту самую минуту стоял перед алтарем, и до слуха, кажется, даже донеслось едва различимое «Introibo ad altare Dei»[198]…

Он размышлял мгновение, колеблясь между необходимостью зажмуриться и отвернуться, чтобы изгнать из головы это навеянное усталостью и всем пережитым краткое помрачение разума, и желанием приблизиться к тому, что было перед глазами, чтобы еще раз взглянуть на неподвижное холодное тело, убедив самого себя в том, в чем и без того был уверен.

«Introibo ad altare Dei»…

Двери церкви стали закрываться, когда он сделал первый шаг обратно, к высокому темному своду; Курт сорвался с места, бросившись вперед и ударившись грудью о захлопнувшиеся у самого лица тяжелые створы, в последний миг успев увидеть в узкую исчезающую щель меж ними яркий, ослепительно-белый, точно альпийская вершина, свет.

— Ты что это — перегрелся? — серьезно поинтересовался Бруно за спиной.

Он не ответил, еще мгновение стоя неподвижно и глядя в почерневшие от времени доски; протянув руку, коснулся медного кольца и, помешкав, убрал ладонь, так и не попытавшись открыть дверь.

— Ты видел? — спросил Курт чуть слышно себе самому, и тот переспросил непонимающе:

— Видел — что?

Он молча смотрел перед собою еще секунду, по-прежнему не двигаясь, и, наконец, медленно отвернулся от церковных дверей.

— Ничего, — отозвался Курт все так же тихо, стараясь не замечать пристального настороженного взгляда подопечного. — После. Давай-ка куда-нибудь под крышу.

Глава 23

Дождь лил до утра, укрывая улицы слякотью, напитывая землю, не знающую воды почти целый век, словно смывая неведомое проклятье вечной жизни, лежащее на мертвой деревне. Войдя в ближайший к окраине пустой дом, под крышей коего намеревался ожидать прибытия вызванной подмоги, Курт ощутил запах гнили, источник которого обнаружился в подполе и на маленькой, как кладовка, кухне; оставленное здесь многие десятилетия назад съестное, до этой минуты сохранившееся почти в неприкосновенности или же просто высохшее, теперь осело влажным серо-коричневым прахом. Стены крошились буквально на глазах — каменная кладка трещала, по временам осыпаясь на пол песком, оконные рамы, скрипнув, треснули спустя час, и, жалобно застонав, провисла на петлях ощелившаяся дверь. Бернхард сидел на полу у дальней стены, связанный по всем правилам, предусмотренным на случай поимки подобной личности, во избежание неприятностей с заткнутым ртом, отчего утратил возможность извергать выдержки из Писаний, и косился по сторонам со все более осмысленным испугом и тоской, что вселяло некоторую надежду на то, что его помешательство было все же явлением временным. Сила, пребывающая в нем, тем не менее, его покинула без остатка, и покровительство существа, слившегося некогда с чародеем, ушло, посему Курт оставил его наедине с подопечным с относительно спокойной душой, вновь выйдя под дождь, чтобы привести оставленных у пределов деревни коней. Теперь курьерские пошли смирно, лишь недовольно фыркая, когда вода попадала в ноздри, и косясь на своего поводыря с укоризной.

Вечером, когда на пустую деревню начала уже нисходить мгла, снаружи донесся тяжелый шлепок, заглушенный треском, и земля под ногами дрогнула. Обгорелый столб, стоящий всего в трех шагах от дома, рухнул поперек дороги, чудом миновав крышу внезапно обветшавшего жилища. Грохот и плеск длинных бревен о грязь, а то и о кровли близстоящих домов продолжались почти всю ночь, заставляя связанного чародея вздрагивать в одолевшем его забытьи.

Разведя огонь, Бруно еще минуту сидел подле очага, глядя в пламя, а потом протянул к нему руку, осторожно коснувшись пальцами рвущихся вверх языков, и неловко усмехнулся. «Подумал — вдруг и я тоже, — пояснил он в ответ на хмурый взгляд. — Это было б до крайности несподручно». Курт молча отсел подальше и отвернулся от ярких горячих лоскутов к покосившейся провисшей двери.

Подопечный уснул тотчас же, лишь улегшись на просевшую узкую скамью подле очага, а он еще долго сидел поодаль, глядя сквозь дверную щель на льющуюся с желоба воду и слушая, как рушатся гниющие деревянные столбы. Ожидать чьего бы то ни было нападения не приходилось, никакие силы, судя по вершащемуся вокруг, в этом месте более не обитали, однако сон все не шел. Несколько раз Курт приближался к тесному очагу, пытаясь принудить себя встать рядом, вплотную, как два часа назад — Бруно, как когда-то — он сам, протянув руки к огню; произошедшее сегодня должно было наглядно показать, сколько времени требуется для того, чтобы опасность стала действительной, страх — не напрасным, но воспоминания о случившемся не пробуждали к жизни доводы разума, а, напротив, убивали их, стискивая сердце холодом. Наконец, устав бороться с самим собою, он прошагал к двери и вышел, остановившись на пороге под узким навесом, надеясь на то, что ровный плеск воды и холодный воздух навеют сон.

Подопечный проснулся за полночь — было слышно, как изменилось его дыхание, хотя со скамьи тот не поднялся и ничего не сказал. Выждав минуту, Курт, не оборачиваясь, выговорил:

— Не смотри в спину. Не люблю.

— Не спится? — вздохнул помощник сочувственно, приблизившись, и он тяжело усмехнулся, по-прежнему глядя на темную улицу:

— Нет, я просто хожу во сне. И разговариваю.

Бруно на его шпильку не ответил, остановясь рядом и глядя туда же, куда и он — на не видимую во мраке колокольню церкви напротив двух крестов у колодца. В молчании протекла минута, и Курт, наконец, решившись, спросил чуть слышно:

— Что было сегодня? По-твоему — что?

— Чудо, — откликнулся Бруно, не замедлив с ответом ни на миг, и он обернулся, глядя в серьезное лицо подопечного, пытаясь отыскать в нем тень насмешки и не видя таковой. — А что, по-твоему? — пожал плечами подопечный, перехватив его взгляд. — Сегодня здесь случилось то, что не укладывается в рамки фактов, данных и логических выводов. Логически рассуждая, сегодня здесь должно было стать на троих кадавров больше, а вон тот говнюк — на три доли счастливее. Факты говорили о том, что мы, как два кутенка, должны были утопнуть в этом дерьме, даже булькнуть не успеть. Все данные сходились на том, что и мы, и святой отец с нами вместе должны были отправиться в мир иной… очень иной. Но случилось чудо. Мы живы. Оно… уж не знаю, что это было… ушло; сбежало с поля боя, поджав хвост или что там у него вместо хвоста — щупальца?.. И, позволь заметить, сомневаюсь, что дождь, разразившийся прямо над нами, именно в тот момент, так вовремя — случайность, а уж тем паче, дождь в этом месте, где ни капли воды не падало больше восьмидесяти лет. Посмотри вокруг; это место встречает свой конец. Если ты и сегодня скажешь, что все это — совпадение…

— А ты, как я вижу, ничему не удивился? — отозвался Курт тихо. — Или чудеса в твоей жизни попадаются на каждом шагу, что ты столь спокойно их принимаешь?

— А ты уж больно удивлен самой возможностью этого чуда — слишком удивлен для инквизитора.

— Именно как инквизитору — известно слишком много ситуаций в жизни, когда чудо было более необходимо, чем сегодня, и спасти оно могло, быть может, жизни более нужные, чем наши.

— Откуда тебе знать? — возразил Бруно уверенно. — Может, сегодня здесь решалась судьба мира, или же твоя или моя жизнь по какой-то причине стоит сотен других. А может, мы тут и вовсе никто, и все произошло ради прославления нового святого.

— Это какого же? — уточнил Курт напряженно, и подопечный улыбнулся — почти снисходительно:

— Того самого, которого ты обозвал старым дураком и которому прочил келью в доме призрения; в одном с тобой соглашусь — со святыми разговаривать ты не обучен. А по-твоему, кто вытащил нас из этого? Не твои же молитвы. И не мои, — уточнил Бруно с усмешкой, — я не молился. Я клял все на свете и поминал не того, кого надо…

— Предлагаешь мне так и написать в отчете — «Deus redemit nos de hostibus nostris huius secundum magnitudinem misericordiae eius et per orationes ministrum Christi[199]»?

— Ты еретик, Курт, ты знаешь? — вздохнул тот в ответ. — Ты признаешь безоговорочно за темными силами возможность и способность действовать в нашем мире, в людских душах — да где угодно; но лишаешь этой привилегии силы светлые. Накатать бы на тебя доносец, вот только Керн, сдается мне, на тебя уже махнул рукой.

— Никакие они не светлые, — отозвался Курт серьезно. — И докричаться до них — в самом деле чудо. Тех, кого ты назвал темными — много, как грабителей по дорогам, а Тот, Кто вот так услышит и поможет — Он один. Как ненароком повстречавшийся на все той же дороге солдат с неправдоподобно развитым чувством долга. Который, по секрету тебе скажу, вовсе не знает о том, что и где происходит в каждый миг жизни этого мира, а посему надо быть уж очень необычным человеком, чтобы суметь сообщить Ему о каком-либо нарушении порядка, требующем Его личного вмешательства. Причины же, по которым Он, услышав или узнав о нарушении самостоятельно, избирает ту или иную линию поведения, решает, вмешаться или нет — и вовсе непостижимы.

— Неисповедимы пути Господни, — наставительно подытожил Бруно. — Для тебя это новость?

— Я уже привык к тому, что земля эта дана нам вместе со всей грязью, что на ней, чтобы мы барахтались в этой грязи, как сами умеем. Без помощи, в крайнем случае — с советами, в которых еще поди разберись, дельные они или это полнейшая ересь и абсурд. И когда кто-то там, — он неопределенно кивнул вверх, откуда падали стремительные хлесткие струи воды, — вмешивается, я чувствую себя довольно неуютно.

— Вот оно что, — протянул Бруно. — Закономерностей не видишь. Система нарушается, и у Курта Гессе бессонница. Адепт вечных устоев. Поборник порядка. А не все в этой жизни можно распланировать и предусмотреть. Homo proponit, знаешь ли, sed Deus disponit[200].

— Это и раздражает.

— Господи, Ты слышал? — с усмешкой обратясь к темным небесам, вопросил подопечный. — Ты его раздражаешь… Ты чем недоволен, в конце концов? Тебе жизнь спасли; и душу, заметь, что гораздо важнее, а ты брюзжишь, что перед этим Господь не ниспослал тебе голубя с уведомлением. Дают — бери. Скажи «спасибо» и ложись спать. Deo autem gratias qui dedit nobis victoriam per Dominum nostrum Iesum Christum[201]; сегодня это будет неплохой вечерней молитвой.

Курт не ответил, оставшись стоять на пороге, когда Бруно вновь улегся, лишь позавидовав тому, как мгновенно тот погрузился в сон; легкая дремота сморила его под утро, изводя видениями, которых не бывало уже давно, и он привычно просыпался от несуществующего жара и жгучей боли в руках, успокаиваясь, засыпая снова и вновь пробуждаясь. Отчего-то образы яркого света, замершего перед алтарем священника и спасительного дождя его не посещали, и утро Курт встретил разбитым и усталым едва ли не более, чем минувшим вечером. Голова трещала, точно после хорошей попойки, а начавшая его одолевать еще в Хамельне простуда продолжилась болью в горле и постепенно, но неуклонно разгорающимся жаром.

То, что должно было быть подкреплением, явилось ближе к полудню. Вопреки ожиданиям, это оказался не пяток арбалетчиков Друденхауса, приумноженных магистратскими вояками, а хорошо вооруженный особый отряд; шарфюрер[202], уже знакомый по прошлому делу, бросил на Курта взгляд удивленный и снисходительный, обронив насмешливо: «Гляди-ка, жив и с добычей». Он покривился, предпочтя оставить без внимания хроническое презрение подобных личностей к действующим следователям, однако не удержался заметить, что дознавателям приходится делать еще и не такое, когда вызванная на подмогу зондергруппа является спустя сутки после того, как отпала в оной подмоге необходимость. Шарфюрер молча усмехнулся, не став заострять внимания на конфликте и не упомянув о том, что их появление здесь сегодня — и вовсе чудо, мстительно дождавшись, когда Курт сам задаст вопрос о том, какими судьбами особая группа Конгрегации вообще оказалась в Кельне, куда было направлено его донесение.

— Отец Бенедикт, — пояснил тот, наконец. — Получив запрос еще на эксперта, он призадумался, а когда пришло требование выслать экзорсиста — сказал, что отправлять следует и нас.

— С чего б это… — даже не пытаясь скрывать растерянность, проронил Курт, и шарфюрер приосанился, изображая ректора академии святого Макария:

— «Это же Гессе», — тяжело вздохнул он легко узнаваемым полушепотом. — Отец Бенедикт предположил, что, коли уж ты так засуетился, стало быть, близится завершение расследования, в которое ты ввязался, что, в свою очередь, «означает много крови и необходимость в содействии». Ошибся он, я так погляжу, во всем — крови маловато, да и управился ты безо всякой поддержки… Третий ваш — в Хамельне?

— Да, — отозвался Курт жестко, мысленно скрипя зубами от развязной снисходительности шарфюрера и понимая, что бессилен повлиять на ситуацию. — В Хамельне. Хотя, возможно, он уже на пути в Кельн — в повозке, крытой полотном. Мы справились без поддержки, это верно.

Тот помрачнел, и Курт, развернувшись, отошел в сторону, подавив желание унять угрызения добросовестного, как ни крути, служителя, сказав, что произошло это задолго до отсылки запроса и гибель следователя — не его вина. Пренебрежительное отношение всевозможных отделов и подотделов Конгрегации к oper’ам могло забавлять, пока реальность отстояла где-то вдалеке от вежливых перебранок и колкостей исподволь, но сегодня это высокомерно-панибратское похлопывание по плечу со стороны того, кто, строго говоря, прибыл в его распоряжение, раздражало как никогда.

— Собачья работа, — вздохнул ему вслед шарфюрер и, когда он резко развернулся, осекся, неловко пожав плечами. — Я пытался выразить соболезнование. Без задней мысли. Вышло скверно, признаю.

— Дайте лекаря к арестованному, — не ответив, распорядился Курт и, помедлив, договорил: — В церкви тело. Пообходительней с ним.

— С трупом? — уточнил тот, и он нахмурился:

— Что-то неясно?

— Как скажете, — невзначай сменив тон на неопределенно вежливый, кивнул шарфюрер. — Будем любезны и учтивы. Как вы сами? Может, сперва к вам лекаря?

— Обойдемся, — отрезал Курт и, перехватив его сумрачный взгляд, примирительно добавил: — Спасибо. Займитесь арестованным; возможно, у него треснуло ребро-другое или есть небольшое сотрясение.

— Споткнулся, бедняга? — вздохнул шарфюрер, и Курт мельком улыбнулся:

— Грязь, скользко… Бывает.

Тот понимающе ухмыльнулся в ответ и, развернувшись, зашагал к ожидающим распоряжений всадникам.

Опасения оказались напрасными — ничего, кроме крайней степени подавленности и некоторой нервозности, у плененного чародея обнаружено не было. Связь его рассудка с реальностью, однако, восстанавливалась медленно и натужно, хотя, как выразился осмотревший его эскулап, «положительная динамика имеется и прогрессирует», посему ко времени грядущего допроса в Друденхаусе Кельна Бернхард «должен быть уже в состоянии изъясниться относительно связно».

В сопровождение до Хамельна, куда, разминувшись с группой, направились представители собственно Друденхауса, Курт выпросил одного из бойцов; шарфюрер, помявшись, выделил двоих и, предваряя искреннюю попытку выразить благодарность, довольно язвительно заметил, что действует в собственных интересах, не желая, случись какая напасть, вставать перед судом за то, что не уберег ценного служителя. Поняв, что краткое перемирие нарушилось, Курт лишь вздохнул и промолчал, не желая затевать распрю снова.

Временным штабом Конгрегации спонтанно и само собою стало обиталище отца Юргена; во дворе топтались люди и кони, натыкаясь тут и там на нерасторопных служек, в комнатах гробовая тишина перемежалась внезапной суматохой, кажущейся в этом доме сегодня неприлично громкой. Единственным, кто сохранял некоторое подобие если не хладнокровия, то хоть какого-то достоинства, был тот самый не по возрасту сообразительный паренек, раздающий указания и встречающий направленные на него взгляды приезжих служителей Конгрегации с предупредительным спокойствием. Завидев Курта, тот встал поодаль, совершенно явно ожидая, пока господин дознаватель освободится, сдав на руки друденхаусским стражам упакованного чародея, и Курт, подумав, махнул рукой, подзывая его к себе.

— Я вижу, у тебя ко мне дело, — без обиняков заметил он; служка кивнул.

— Да, майстер инквизитор, — согласился он и, покосившись на стоящего подле них Бруно, уточнил: — К вам одному. Это не моя затея, я исполняю повеление отца Юргена. Как я понимаю из того, что вы явились одни, душа его ныне с Господом, а на этот счет я имею некоторые указания, касающиеся вас.

— Да… — не зная, на какие из услышанных слов отвечает, проронил Курт. — А ты и не удивлен, я вижу.

— Отец Юрген, оставляя нас, сказал, что возвращения его ожидать не следует, — с плохо скрываемой печалью в голосе отозвался служка. — Что Господь ведет его по последней стезе. Уходя, он оставил некоторые распоряжения касательно всевозможных дел, а также одно нарочитое — относящееся к вам лично, майстер инквизитор. Если вы имеете свободную минуту, я попросил бы вас проследовать за мною; надолго я вас не задержу.

— Веди, — коротко приказал он, когда служка, умолкнув, уставился на него с почтительным ожиданием, и тот, коротко склонив голову, указал на дверь столь шумного сегодня дома, пойдя впереди гостя.

Курта паренек усадил у стола, введя в одну из комнат, попросив подождать и выйдя прочь. Комнатушка была та самая, тесная, но уютная, хотя и плохо протопленная, где два дня назад он возражал тихому провинциальному священнику, убежденно заявлявшему о непременной полезности его в предстоящем деле, сам говоря не менее уверенно, что не молитва будет их основным союзником…

Служка возвратился спустя минуту; приблизясь, осторожно и медленно, словно боясь разбить, протянул гостю короткие деревянные четки.

— Отец Юрген хотел, чтобы я, когда вы возвратитесь, передал вам это с его благословением, — произнес он тихо. — А кроме того, кое-что на словах. Он просил сказать вам так: «быть может, вы просто не пробовали». Наверняка вы знаете, о чем речь.

Несмотря на явно прозвучавший в последних словах вопрос, Курт остался сидеть молча, глядя на темные бусины с невнятным чувством, отчего-то не осмеливаясь протянуть руку и принять. Выждав полминуты тишины, служка бережно положил четки на стол и, отступив, вышел, оставив его наедине со смятенными мыслями. Над завещанной ему реликвией Курт просидел долго, прежде чем решиться взять; отчего-то казалось, что, лишь он коснется отполированного пальцами дерева — и оно рассыплется или исчезнет или же произойдет нечто, чего и вовсе не возможно предположить и предугадать, нечто столь же невероятное, как и все, что вершилось в эти дни. На шумный двор он вышел, спрятав нежданный дар и еще не решив, говорить ли о нем подопечному, пребывающему в неестественно приподнятом расположении духа после того, как обнаружил, что с рук вместе с грязью мертвой деревни смылись и следы ожогов, оставленные призрачными щупальцами…

Тот обнаружился за оградой, у ворот, оберегаемых хмурым стражем, косящимся недовольно на его собеседницу, в которой Курт признал сестру подопечного. На сей раз ее пухлое лицо не выражало прежней радости или хоть тени приязни — она говорила сжато, отрывисто, глядя на брата из-под плотно сведенных бровей недобро; Бруно слушал молча, смотря поверх ее головы в сторону. Барбара толкнула его в грудь, топнув ногой, тот ответил — коротко и негромко, и она, помрачнев еще более, выговорила что-то через силу. Мгновение тот смотрел себе под ноги, не отвечая, и, наконец, кивнув, развернулся и двинулся прочь от нее, во двор священнического жилища. «Бруно!» — остерегающе прикрикнула та, сделав шаг вперед, и страж у ворот шагнул тоже, преграждая ей путь.

— Я верно понял? — уточнил Курт, когда подопечный приблизился; тот вздохнул, пожав плечами:

— А чего ты ждал. Меня поименовали двуличным мерзавцем, тебя — фанатиком-кровопийцей, изувером и зверем из моря…

— Такое слышу впервые, — отметил он с усмешкой, Бруно невесело улыбнулся в ответ.

— В конце концов, — договорил помощник, — мне было сказано, чтобы, пока я имею хоть какое-то отношение к Инквизиции, я не смел вновь являться «в этот дом». Сегодня Карл — бедняжка и безвинно претерпевший, а я — зарвавшийся и одуревший от власти сукин сын.

— «Одуревший от власти»… — повторил Курт, зябко передернув плечами. — Бр-р. Даже самому страшно, как представлю тебя одуревшим от власти… Ты разъяснил ей, как на самом деле выглядит ситуация?

— К чему, — отмахнулся Бруно. — Лишь напрасно потрачу слова, время и нервы, а к прочему, не вижу, за что я должен оправдываться… Не дождусь, когда вернемся в Кельн; что-то это болото начинает меня топить.

— Что же так о родных пенатах, — укорил Курт, косясь на солнце и просчитывая, насколько велика вероятность того, что в путь возможно будет тронуться уже сегодня.

***

Повозку с телом Ланца они нагнали следующим вечером за час пути до Кельна, оставшийся путь проделав вместе. Стражи на воротах были как следует устрашены Знаком и высказанным всерьез посулом повырывать языки, если тем вздумается распространяться о подробностях увиденного, по темным, уже предутренним улицам крытую полотном телегу и коня с прикрученным к седлу Бернхардом вели как можно тише, запугав попутно также два магистратских патруля, которые, невзирая на состоявшуюся казнь мясника, обвиненного в убийствах, продолжали блюсти следование комендантскому часу.

Керн, чем нимало не удивил своего подчиненного, обнаружился в Друденхаусе и даже бодрствующим; в темный двор позади двух башен он спустился сам, не дожидаясь, пока Курт поднимется к нему, и остановился в стороне от укрытой повозки, не приближаясь к бесформенному тюку, лежащему в ней. Во мраке ночи, освещенной лишь двумя факелами в руках стражей, лицо его различалось скверно, и нельзя было сказать, какие чувства отображаются на нем, да и отобразилось ли хоть одно вообще.

— Я не написал об этом в донесении, — через силу складывая слова, произнес Курт, не решаясь приблизиться. — На ситуацию с требуемой подмогой это не влияло, а само по себе… Я подумал — новость слишком существенная, чтобы — через голубя…

— Как? — тихо и коротко спросил Керн, не обернувшись к нему; он вздохнул.

— Это… это сложно, Вальтер, вот так, двумя словами… Если вы готовы выслушать, я готов отчитаться.

— Хорошо. — Керн отступил на шаг назад, устало опустив голову, и лишь тогда стало видно в случайном отсвете факела, как заострились скулы и плотно стиснулись сухие губы. — Отчитаешься. Сперва лишь один вопрос, Гессе: дознание — закончено?

— Да, — кивнул он, неловко махнув рукой в сторону связанного чародея, которого сгружали с седла друденхаусские стражи, и тот шумно вздохнул.

— А это главное, верно?.. Ну, что ж; за мной. Оба.

По темным лестницам Курт шагал тяжело, и виной тому была не только все более одолевающая его болезнь, обложившая хрипящее горло и кружащая голову. В шагах подопечного позади него слышалась неуверенность; в прямую спину перед собою он смотрел напряженно, заранее пытаясь подобрать слова, которые сейчас надо будет произнести, и не находя нужных, правильных, так и застыв в молчании, когда Керн, усевшись за стол, кивком велел начинать.

— Я помогу, — вздохнул обер-инквизитор, когда Курт, переступив с ноги на ногу, отвел взгляд, так и не выговорив ни слова, и он поморщился, ощутив себя допрашиваемым, чье молчание пытается пробить докучливый инквизитор. — Начнем с главного вопроса. Как и при каких обстоятельствах был убит Дитрих?

— Застрелен, — тихо выговорил он, по-прежнему не поднимая взгляда; тот кивнул.

— Застрелен… Кем?

Курт прикрыл на миг усталые глаза, собираясь с духом, понимая, что сейчас и здесь то, что надо сказать, прозвучит дико, нелепо, и отозвался — еще тише, так, что едва расслышал себя самого:

— Мной.

В тишине прошло всего мгновение, в полной, ненарушимой, могильной тишине, которая разбилась, когда Керн, поднявшись, скрипнул по каменному полу ножками стула, рывком отодвинув его прочь и едва не опрокинув.

— Повтори, — потребовал он мерзлым, как зимний пруд, голосом, и Курт, решившись, вскинул голову, глядя начальнику в глаза, похожие сейчас на два стальных острия, замерших в готовности пронзить на месте…

Керн слушал его все так же стоя, не двигаясь и не отводя взгляда, долгие, вытянувшиеся, как медовая нить, минуты, не перебивая, не задавая больше вопросов и не подстегивая, когда он замолкал, собирая нужные слова; лишь когда Курт умолк, тот медленно перевел взгляд на безгласного подопечного и коротко бросил:

— Хоффмайер — все время был рядом?

— Да, — откликнулся Бруно настороженно, и Керн кивнул.

— Хорошо. Стало быть, свидетель есть…

— Если вам угодно, — уже почти спокойно, почти хладнокровно проговорил Курт, — то запрос в попечительское отделение о проведении расследования касательно моих действий я могу написать сам.

— Почти утро уже, — не ответив, произнес обер-инквизитор, обернувшись на миг в окно, и кивнул на дверь: — Ты, смотрю, болен; у тебя есть пара часов на отдых. После чего навестишь Марту и сообщишь ей о смерти Дитриха.

— Почему я? — выдавил Курт, едва не растеряв с таким трудом обретенную уверенность, понимая вместе с тем, что услышал ожидаемое, услышал то, чего не услышать не мог.

— Потому что именно ты знаешь, что она должна знать, — отрезал Керн, и он вновь уронил взгляд в пол. — Потому что ты был рядом. После зайдешь к бюргермайстеру и скажешь ему, что виновник смерти его сына арестован; это тоже твое обязательство. Пускай следит за своими солдафонами и не допускает ненужных слухов, пока мы не закончим допрос и не определим дату казни, если она будет. К тому времени, как возвратишься, я подыму Густава, и начнем работать. Ясна моя мысль, Гессе?

— Да, Вальтер, — откликнулся он тихо, и тот кивнул на дверь:

— Исполняй. Хоффмайер? — окликнул Керн, когда оба развернулись, уходя, и указал подопечному в пол напротив своего стола. — Задержись.

Курт замер на мгновение, стиснув ручку двери в ладони, чувствуя, что Бруно смотрит ему в спину, ожидая то ли дозволения, то ли поддержки, слова или взгляда; не обернувшись, он тяжело толкнул створку и вышел в коридор, прикрыв дверь за собою осторожно и тихо. Все верно, подумал он с неестественным спокойствием, уходя от рабочей комнаты начальства прочь. Керн должен, обязан и желает допросить единственного, кто может подтвердить его слова; вряд ли рассказу подопечного будет больше доверия, но, как верно было замечено, Бруно — его свидетель. Свидетель его защиты. Единственный свидетель.

Несмотря на уже настоящую горячку, почти валящую с ног, уснуть Курт не сумел; эти дырявые, урывками, передышки, что выпадали на его долю в последние дни, отдохновения не приносили, лишь обостряя копящуюся усталость в мышцах, нервах и рассудке, посему время до рассвета он провел в часовне Друденхауса, сидя на скамье в первом ряду, где, бывало, Ланц перетряхивал его душу во времена сомнений и смятения. Четки отца Юргена лежали в ладони удобно, словно хорошо подогнанное под руку оружие, но ни слова в разуме и памяти не рождалось, и он впустую перебирал деревянные бусины, пытаясь понять, вообразить, увидеть, что творилось в голове этого невзрачного старичка, чтобы достало силы совершить то, что было им совершено…

На исполнение своей миссии гонца Курт выбрался верхом, чтобы, во-первых, не переставлять и без того гудящие ноги, а во-вторых — поменьше встречаться взглядами с редкими прохожими просыпавшегося к трудам города, попадающимися ему на пути. Кроме того, так он лишал их возможности заговорить с ним; судя по отсутствию каких-либо следов разрушений и тишине, встретившей его в Кельне, казнь мясника свое дело сделала, и горожане успокоились, однако мимо них не мог пройти незамеченным тот факт, что трое служителей Друденхауса покинули город в спешке, ночью и на несколько дней.

У домика Ланца он остановился неохотно, отвернувшись от проходящей мимо какой-то торговки или, может, напротив — хозяйки, выбравшейся за более дешевыми закупками пораньше, чувствуя, что та остановилась и смотрит на него, возможно, решая, стоит ли подойти к майстеру инквизитору и разузнать, что творится в городе, Друденхаусе, а заодно — и в нем самом. Наконец, за спиной зазвучали шуршащие быстрые шаги, стихнув за поворотом улицы, и Курт не в первый раз уже возблагодарил собственную репутацию, саму собой сложившуюся среди обитателей Кельна — бесцеремонный и нетерпимый молодой выскочка, чье внимание лучше не привлекать по доброй воле…

Марта открыла на его стук тотчас же — судя по выражению ее осторожно-радостного лица, в этот раз позабыв посмотреть в окно. Увидя Курта на пороге, она нерешительно улыбнулась, всматриваясь в него пристально, взыскательно, пытаясь понять, какие слова сейчас услышит, готовясь к любым и желая тех, что ждала все эти несколько дней…

— Здравствуй, Марта, — выговорил он поспешно, торопясь заговорить первым, не позволить ей задать вопрос здесь, на пороге, на глазах у улицы, пусть сейчас и безлюдной. — Я могу войти?

— Конечно, — спохватилась хозяйка, спешно собирая еще не уложенные волосы, отступив и пропустив его внутрь, и, затворив дверь, указала на все тот же табурет, где обыкновенно он сидел в этом доме. — Присядь; вы ведь только с дороги, верно? Господи, да ты горишь весь…

— Нет, я… мы вернулись ночью, — покривившись от ее слов, выговорил Курт с усилием, не трогаясь с места и не глядя Марте в глаза, но видя, как ее лицо теряет приветливость, обретая выражение еще неявного напряжения и неуверенности. — Знаешь… Лучше присядь ты.

Та побелела, вдохнув со стоном, и, закрыв глаза, вжалась спиной в створку двери, не сразу сумев разлепить стиснутые губы.

— Он… — донеслось из этих губ чуть слышно. — Да?

Курт отвел глаза.

— Да, — ответил он так же тихо, не глядя в ее сторону, и та тихо охнула, закрыв лицо ладонями. — Марта…

— Не бойся, я не буду плакать, — глухо донеслось из-под дрожащих пальцев, и она, медленно опустив руки, прошла к столу — прямая, как мачта, и смертельно бледная, осторожно, словно боясь сломаться пополам, опустившись на табурет. — Не при тебе. Это мерзкое зрелище — рыдающая вдова.

Курт поморщился, словно от удара под колени, не зная, что сказать на это; не ответив, так же медлительно, опасливо приблизился, выложив на стол снятое с пальца сослуживца кольцо, и, стараясь ненароком не звякнуть и не привлечь к нему внимания, установил в отдалении, на самом краю, кошелек Ланца.

— Вот… — неловко проговорил он, отступив; Марта протянула руку, коснувшись кольца, и отвернулась, глядя в стену напротив.

— Как это случилось? — спросила она ровно.

— В перестрелке, — отозвался Курт не сразу. — Он… Он отвлекал арбалетчика на себя, чтобы дать мне возможность подобраться к главному… Прости, — выдохнул он, чувствуя, что на грани того, чтобы выложить все как есть. — Моя вина.

— Нет, это хорошая смерть, — возразила она уверенно, на миг подняв сухие, как камень, глаза. — Он бы другой не желал. А тот, кто сделал это? Он… сумел уйти?

— Нет, уйти он не сумел, — ответил Курт, выдержав этот взгляд почти спокойно. — Поверь мне, тому, кто это сделал, было плохо. Очень плохо.

— Это хорошо, — холодно улыбнулась Марта, лишь сейчас опустив голову, и лишь теперь в ее голосе прошла крохотная трещина. — Спасибо, что пришел сам, Курт, а не прислал курьера. Тебе, я вижу, не слишком приятно сейчас находиться здесь, а я… Я тоже предпочла бы, чтобы подле меня никого не было. То, что сейчас начнется, не для сторонних глаз; как я уже говорила — скверное это зрелище, голосящая вдова… Иди. Спасибо еще раз.

— За что, — возразил он тоскливо и, отступив к двери, повторил: — Прости.

Марта не ответила, не повернула к нему головы, только улыбнулась вскользь, и от этой улыбки стало зябко, словно на открытой дороге посреди заснеженного поля; ничего более не говоря, Курт толкнул дверь спиной и тихо выскользнул за порог.

Разговор с бюргермайстером прошел легче — в беседе с ним не приходилось мяться, пряча глаза; на ненужные темы можно было, ничего не опасаясь, попросту не говорить, изредка оправдываясь тем, что упомянутая информация является тайной следствия, либо же отсылать Хальтера с вопросами к Керну. Главное обстоятельство, упрощающее все, заключалось в том, что игнорировать чувства этого человека и его отношение к происходящему Курту было проще в гораздо большей степени, и когда ситуация вновь опасно близко подходила к сетованиям, можно было подпустить в голос суровости, в слова — жесткости, что на корню пресекало любые попытки выплакаться на майстере инквизиторе. Бюргермайстер, и без того не ожидавший от него ни сострадания, ни сочувствия, подобное поведение воспринимал как должное; как и весь город, Хальтер полагал, что поступить, как поступил он, завершая свое прошлое дознание, мог лишь бессердечный сухарь, а посему надеяться на его понимание в подобных делах не следует. Столь скоро и прочно укоренившийся миф о себе Курт предпочитал не развенчивать — детали и тонкости его истинного отношения к миру, себе самому и окружающим этих самых окружающих не касались, а жить так, как сложилось на сей день, было проще всем.

В Друденхаус он возвратился уже поздним утром, встречая теперь множество хорошо или походя знакомых горожан, глядящих на него с выжиданием либо настороженностью, не одолевая, однако, вопросами, для каковых препятствием являлись выражение полнейшей отстраненности на лице майстера инквизитора, а также приличная высота конской спины; повысить же голос, дабы привлечь к себе внимание или докричаться до него, в этом городе себе могли позволить немногие.

Этажи каменных башен были наполнены тишиной, как и всегда, однако в дни, подобные нынешнему, тишина эта была какой-то дрожащей, она словно бы звучала как-то иначе, и сам воздух наполнялся напряжением, не видимым глазу, но ощутимым всей кожей и каждым нервом. Все так же, как и всегда, неподвижно стояли два стража в приемной зале, так же пустынны были коридоры и лестницы, и единственным зримым указанием на необычность сегодняшнего положения была наглухо запертая массивная входная дверь.

Подопечного Курт обнаружил подле рабочей комнаты начальства — тот стоял у стены, прислонясь к ней спиною и глядя на закрытую дверь уныло и хмуро.

— Мурыжил меня полчаса, — ответил Бруно на невысказанный вопрос, когда он приблизился, невольно придержав шаг. — Выяснял детальности. Не могу сказать, какого он остался мнения обо всем, что было сделано; ты знаешь старика — по нему ничего не поймешь… Майстер Райзе сейчас у него. Тоже давненько; что он думает по поводу случившегося — имеешь шанс услышать, если постоишь здесь еще минуту.

— Я вышел из возраста, когда подслушивают в скважину, — возразил Курт, направясь к двери; подопечный поспешно шагнул навстречу, перехватив его руку.

— Не ломай дров, — попросил Бруно тихо. — Не зли понапрасну, ты и без того на волосок от лишения Знака. Постой здесь, обожди; он выйдет, и Керн сам тебя вызовет…

— Нет, — возразил он твердо. — Хуже не будет. Некуда хуже. Изображать же напакостившую собачонку я не намерен; мне не в чем каяться и нечего совеститься, лишение Знака еще не свершившийся факт, я все еще действующий следователь, и я не вижу причин к тому, чтобы вести себя иначе, нежели прежде. Сейчас я обязан отчитаться перед стариком о разговоре с бюргермайстером, а посему должен сюда войти.

Створку Курт распахнул решительно, не дав подопечному возразить, и тот, не успев выпустить его локтя, шагнул вперед тоже, невольно переступив порог следом за ним. Он, не глядя, толкнул дверь ногой, и та захлопнулась с сухим стуком, от которого начальник поморщился, а стоящий против его стола Райзе резко обернулся, одарив вошедших недобрым взглядом.

— Ну, конечно, — произнес он желчно. — Кто же еще. Наш герой.

— Густав, — одернул Керн хмуро; тот отвернулся, поджав губы, прошагал к дальней стене и замер там, демонстративно глядя в окно.

— Я сейчас от бюргермайстера, — стараясь не замечать, как Райзе, нервно притопывая по полу, сдернул флягу с пояса, выговорил Курт четко. — В подробности дела я не вдавался, посему у него осталась уйма вопросов; кроме того, он высказал пожелание принять участие в допросе. Я, — понимающе кивнул он, когда Керн покривился, пытаясь возразить, — сказал ему, что это невозможно. В результате долгого торга он снизил требования до просьб, точнее — одной: минута с арестованным, причем он не настаивает на встрече наедине, мы можем стоять подле них и слушать каждое слово. Не то, чтобы он нам не верил, однако, думаю, понять его можно; вернее — нужно, дабы его столь благосклонное до сих пор отношение к Друденхаусу не переменилось.

— В логике не откажешь, — усмехнулся Райзе и, не скрываясь, отхлебнул от уже полупустой, судя по звуку, фляги. — Как всегда. Холодный расчет — вернейшее средство; так, Гессе?

— До сего дня мы действовали, исходя из этого, — стараясь говорить ровно, возразил он. — Что изменилось теперь?

— Действующих поубавилось, — с преувеличенно дружественной улыбкой пояснил Райзе. — Некий логический расчет показал, что он является лишним знаком в задаче.

— Густав, — повысил голос Керн; тот покривился.

— Ты посмотри на него, Вальтер, он ведь уверен, что все сделал, как надо. Хорошо жить с чистой совестью, верно, Гессе? С чистой, как слеза вдовы, и такой прозрачной, что ее как-то даже и не заметно.

— Я спрошу сразу, — начал Курт и, сорвавшись при вдохе, закашлялся, чувствуя, как при каждом спазме в голове что-то взрывается, а в груди клокочет; Райзе усмехнулся.

— Еt iniquitas autem contrahet os suum[203]…

— Густав!

— Я спрошу сразу, — хрипло, через силу, повторил Курт, стараясь не дышать. — Я — отстранен от дальнейшего расследования?

— Нет, — тяжело отозвался Керн. — Все это крутится вокруг тебя, ты — такая же неотъемлемая часть этого дознания, как и свидетели или потерпевшие…

— … и обвиняемый, — докончил Райзе тихо, и в стороне, за пределами видимости, снова булькнула фляжка.

— Умолкни, Густав, — повторил обер-инквизитор жестко. — Умолкни или выйди. Ясна моя мысль?

— О да, — хмыкнул тот зло. — Куда уж яснее.

— Напишите запрос на curator’а, — снова предложил Курт, не глядя в его сторону. — Если есть какие-то сомнения в верности моих действий…

— Нет, — отрезал Керн, не дослушав. — Никаких попечителей. Они и без того слишком часто обращали на тебя свое внимание, а этот случай уж тем паче не преминут повернуть совсем иным концом… Отчет о произошедшем, Гессе, ты как следует урежешь; о том, что и как случилось на берегу Везера, в этом отчете не должно быть ни слова.

— Вальтер! — возмущенно задохнулся Райзе, и тот прикрикнул остерегающе:

— Густав! Сейчас я говорю. Не должно быть ни слова, Гессе; понял меня?.. Полный отчет ты предоставишь ректору своей академии; вот в святого Макария запрос будет отправлен, пусть вышлют кого-то, кто имеет доступ к вашим тайнам.

— К их тайнам? — Райзе оттолкнулся от стены, сделав два неверных шага вперед. — Единственная их тайна, Вальтер, это выгораживание своих детенышей — всегда, везде, в любых обстоятельствах, что бы они ни наворотили. Думаешь, кто-то скажет нам, когда выяснят, что он напортачил? Да ни словом не обмолвятся. Подумаешь, пристрелил кого-то из старых следователей; нам всем и без того в Конгрегации больше делать нечего, они скоро заменят каждого. Оно, может, даже и хорошо для них — освободилось место…

— Это неправда, сами же знаете… — почти просительно начал Бруно, и тот рявкнул, развернувшись к нему:

— А твоего мнения, Хоффмайер, никто не спрашивал!

— Не ори в моем присутствии в моей комнате, Густав, — медленно выговорил Керн.

— Отлично, — снизив голос до шепота, вытолкнул Райзе. — Правда в криках не нуждается. А знаешь, в чем правда? Никаких не известных нам с тобой знаний, с которыми он увязывал свои действия, не существует, пойми ты это; он попросту свихнулся на службе. В том правда, что он — псих. Девчонку свою спровадил на костер — не говорю, что зря — но хоть бы вздохнул по этому поводу! А знаешь, отчего ему на всех плевать?

— Густав!

— Это — преданность Конгрегации? Ха! Er hat einen Hammer[204], Вальтер, и он размахивает им направо и налево, круша все подряд. «Увидел — убей»; не пытаясь иначе, не сомневаясь, не думая! Он обчитался Шпренгера, вот и все его тайные знания! Гессе Молот Ведьм; гордишься собой?

— Я велел выйти; ты пьян, Густав. Пьян и не в себе.

— Я не в себе… — повторил Райзе с кривой ухмылкой. — Я — не в себе… Меня — нет во мне, а? Однако, я ведь разговариваю; вот занятно, кто ж тогда говорит за меня? Наверное, какой-нибудь злобный дух; Гессе, арбалет при тебе? Пристрели меня. Я одержим.

— Довольно, — прервал его Керн — тихо, но камни стен вокруг, казалось, задребезжали. — Выйди немедленно, или от расследования я отрешу тебя. Выйди не из моей комнаты — из Друденхауса. Отправляйся домой. Возвратишься, когда остудишь голову и сможешь держать себя в руках. Работа ждет.

— Я с ним работать не буду, — выговорил тот, отступив к двери. — Это дело закончу, но впредь, Вальтер, или он — или я. Точка.

Когда он хлопнул дверью, Керн поморщился, прикрыв глаза, и ладонью стиснул левое плечо, осторожно дыша сквозь зубы.

— Профессор Штейнбах ведь говорил вам, что ваше сердце нуждается… — начал Бруно, и тот оборвал, не открывая глаз:

— Ты тоже, Хоффмайер. За дверь.

Подопечный скосился на молчаливого Курта неуверенно, переступив с ноги на ногу, и неспешно, неохотно вышел, прикрыв за собою створку чуть слышно и почти бережно.

— Мое сердце нуждается в могиле, вот где ему уж точно ничто не повредит… — тихо произнес Керн, с усилием разлепив веки и подняв взгляд к подчиненному. — Что молчал, Гессе? Отчего не возразил?

— Незачем, — отозвался он хрипло, едва не закашлявшись снова, и перевел дыхание осторожно, словно сам пребывал на пороге сердечного приступа. — Он меня не услышит. Если же и вы полагаете, что я действовал неверно, что попросту не стал искать иных путей, пойдя самым простым, или же вовсе солгал о том, что произошло, я готов отвечать за каждое свое слово и каждый поступок перед Особой Сессией.

— Замолкни, — попросил Керн со вздохом, и Курт замер, глядя в окно мимо глаз начальствующего. — Замолкни, Гессе, — повторил обер-инквизитор болезненно и кивнул на табурет против своего стола. — Присядь-ка.

Он промешкал мгновение, пытаясь по бледному лицу Керна понять, к чему обратится эта беседа, и медленно опустился на деревянное сиденье, стараясь держать себя прямо.

— Ты под моим началом неполный год, — вновь заговорил тот, по-прежнему прижимая правую руку к груди и осторожно массируя плечо. — Исповедями не балуешь, однако — узнать тебя я узнал, и узнал неплохо. Не корчи из себя, в самом деле, несгибаемого и железного… Скребут кошки на душе, Гессе? До крови рвут, верно? — Курт не ответил, лишь устало опершись о столешницу локтем, и прижал ладонь к горячему, как сковорода, лбу; обер-инквизитор кивнул сам себе, сам себе ответив: — Рвут…

— Вы все же думаете… — начал он тихо, и Керн оборвал, не дослушав:

— Нет, Гессе, я не думаю. Не думаю, что, видя иной выход, ты не воспользовался им из лености либо же слабости, а уж тем паче не думаю, что рассказ твой и причины смерти Дитриха — измышлены. Вы с Хоффмайером могли и вовсе не упоминать подробностей, ты мог соврать, что он убит при перестрелке, а твой подопечный — уж он бы тебя поддержал и выгородил… Нет. Что иного выхода не было — верю. Что ты сделал все, что мог — верю.

— Почему?

— Потому что знаю тебя, Гессе. Ты не терпишь проступков и ошибок, не прощаешь слабостей и грехов — никому. Ты жесток, как все юнцы; жесток к другим, однако, надо отдать должное, жесток и к себе, и за любую свою оплошность казнишь себя так, как не всякий исполнитель сумеет. Сделай ты что-то не так, останься у тебя хоть малейшее сомнение в собственной правоте — и я бы увидел. Да ты бы этого и не скрывал; рвал бы на себе волосы и бился головою о стену. Я инквизитор с полувековым стажем, в конце концов; полагаешь, мне так сложно различить правду?.. А что до Густава — половина того, что он наплел, не просто не имеет ничего общего с реальностью, он и сам не верит в то, что говорит. Ты ведь знаешь — когда хочешь задеть кого-то, припоминаешь малейшие обиды и промахи, а также измышляешь то, чего нет и не было. Сам когда-то так же изводил Хоффмайера…

— Верно, — согласился Курт тихо, глядя в стол. — Было. Однако… Однако — он прав. Мы уже не сможем работать вместе, как прежде. Когда все закончится, если меня и впрямь не лишат Знака, я подам прошение о переводе из Кельна; не думаю, что отец Бенедикт станет возражать. Так будет лучше всем.

— Имей в виду, Гессе: я на этом не настаиваю.

— Почему? — спросил он еще тише, подняв взгляд к лицу начальника. — Вы — почему так спокойно ко всему отнеслись?

— Холодный расчет, как сказал Густав, — бесцветно улыбнулся Керн, тут же посерьезнев снова. — Да, мне тяжко. Иначе и быть не может. Я их обоих знаю еще со времен, когда они были сосунками, как ты, оба поднялись на моих глазах, здесь, при мне, но… Такая должность, Гессе; случаются обстоятельства, в которых поддаваться чувствам и эмоциям — во вред делу, а я в первую очередь — блюститель этого дела. Кое в чем еще Густав прав: наше время уходит. Вы будете заменять нас, где исподволь, где открыто; постепенно, но неуклонно, вот только я, в отличие от него, понимаю, что это верно. Если ты задумаешь переменить свое решение, если не захочешь покидать Кельн, а он продолжит упираться и выдвигать мне ультиматумы… Я ведь долго думать не стану. Вопрос «он или ты» я решу быстро. Вне личного отношения, вне чувств, исходя из фактов. Факты же таковы. За последний год Друденхаус расследовал два крупных дела, и оба раскрыл ты. Вот факт. Ты толковый следователь с большим будущим, и даже наши противники заметили, что — следователь от Бога. И это тоже факт. Перечислять же его подвиги не стану; они тебе известны. Так кто принесет больше пользы на своем месте — ты или он?

— Не хочу — так, — покривился Курт болезненно. — Вообразите, что станет с Густавом, если он уйдет со службы. Его это убьет. Не хочу.

— Это не проверка, Гессе, — вздохнул тот тяжело, убрав, наконец, ладонь от груди. — Я не провоцирую, не испытываю тебя, я говорю как есть.

— Знаю. Но повторю то же: не хочу. Густав не заслужил того, чтобы его вот так, пинком, как только явилась возможность.

— А он тебя перехвалил — никакой ты не Hammer. Так, молоток для орешков… хотя, надо признать, для весьма твердых орешков…

— Так будет лучше всем, — повторил Курт настойчиво. — Не только ему. Не только вам. Всем. Лучше для дела. Нельзя, чтобы среди нас зрели распри, зависть и раздоры. Такое время. Пойдем по пути холодного расчета; я толковый следователь? Пусть так. Стало быть, я тем более должен уйти. Подумайте, как это было всегда, как действовали мы или имперские дознавательские и прочие службы? Лучших из провинции — в центры… Практика, в корне порочная. Именно потому в этих самых провинциях нет порядка, потому они и являются местом рождения всевозможных темных делишек, заговоров и ересей; попросту там некому вовремя их пресечь, там некому против них подняться, некому их увидеть. Если те, от кого это зависит, решат, что от меня и впрямь есть прок — меня тем более следует направить куда-нибудь, где вразумительных следователей нет. Вот вам логика и расчет, Вальтер.

— Н-да… — не сразу проронил тот, глядя в сторону. — А я-то полагал, что лет через пять станешь самым молодым обер-инквизитором в истории Кельна…

— О, нет, — невесело усмехнулся Курт. — Избавьте. Этого не дождетесь; лучше в курьеры.

— О, нет, — с той же унылой улыбкой повторил за ним Керн. — Храни Господь курьерскую службу… Ну, что ж, — посерьезнев, вздохнул начальник понуро. — В этом не стану на тебя давить. Твое решение. Думай; лишь напомню снова: если решишь остаться — я на твоей стороне. А сейчас скажу тебе то же, что и Густаву: убирайся из Друденхауса, и до завтрашнего утра чтоб я тебя не видел. В постель, Гессе; ясна моя мысль? Думаю, в арсенале твоих хозяек наверняка найдутся какие-нибудь средства для твоего излечения. Одно, по крайней мере. Весьма старинное, весьма действенное — в распоряжении одной из них.

— От вас ли это слышу? — уточнил Курт с преувеличенным удивлением, и тот пожал плечами:

— Для пользы дела, как уже говорилось… гм… Свободен.

Глава 24

Секретом события, сопутствующие возвращению в Кельн покидавших его служителей Друденхауса, оставались недолго, чего, собственно, и следовало ожидать, ибо не существовало в подлунном мире угрозы, могущей испугать магистратских солдат настолько, чтобы ведомая им информация немедленно не ушла в люди; Курт даже начал подумывать, что местная поговорка, гласящая, что известное хотя бы двум студентам — известно всему городу, должна быть несколько подправлена, и лавры самых словоохотливых сплетников от поглотителей науки должны перейти к охранителям порядка. Однако в любом случае этот субботний день выявил бы все тайны, ибо отпевание в Кельнском соборе и торжественное погребение инквизитора второго ранга событием рядовым не являлось и пройти незамеченным не могло.

Унылая по своей сути идея до поры скрыть смерть Ланца, как и арест чародея, в Друденхаусе обсуждалась — это дало бы большую свободу действий и оградило бы от необходимости объяснять горожанам что бы то ни было, однако даже самый строгий расчет и самая холодная логика не перевесили в этом споре. Инквизитора, отслужившего в этом городе без малого тридцать лет, погибшего при исполнении, зарыть по-тихому, словно издохшего пса — для подобного непочтения причины должны были быть куда более серьезными, чем нежелание его сослуживцев вступать в пререкания с назойливыми обывателями, посему это холодное октябрьское утро разбилось погребальным колокольным звоном, при звуках которого Курт болезненно стискивал зубы и невольно бросал взгляд под ноги, словно удостоверяясь, что вместо сухой пыльной поземки улицы города и впрямь покрыты мерзлым камнем…

С Райзе они не перемолвились ни словом со вчерашнего дня, когда тот, хлопнув дверью, вышел в пустой коридор Друденхауса; после довольно затянутой и слишком высокопарной, на его взгляд, церемонии Курт потихоньку ретировался, не подойдя к Марте и предоставив сослуживцу самому изыскивать слова, которые должны быть произнесены, но никак не желали идти на язык.

К допросам запертого в камере чародея Керн его пока не допускал, опасаясь неведомо чего; протоколы первых двух допросов, однако, были предоставлены для прочтения и комментирования не только ему, но даже и подопечному. Бернхард говорил охотно, не требуя приложения к себе дополнительных мер давления, говорил много и даже чрезмерно; выдержками из Писаний он вскоре достал даже майстера обер-инквизитора, каковой, проведя наедине с арестованным около трех часов, после сам то и дело долго еще сбивался на обширное цитирование. По признанию чародея, его мирским занятием была художническая деятельность, обитал он в районе Штутгарта в собственном доме, каковой сейчас и были посланы проверить с помощью местного дознавателя служители кельнского Друденхауса.

До тех пор, пока не подтвердятся сведения о правдивости показаний, Керн приказал довольно неуравновешенного арестованного без нужды не теребить, а посему сегодня работы не предвиделось. Исполнять, однако, распоряжение начальства и проводить любую свободную минуту в постели, прихлебывая отвары и настойки, Курт не желал, не мог — безделье убивало, оставляя для мыслей слишком много времени и места в ничем не занятой голове; мысли же приходили различные, объединенные между собою лишь своей безрадостностью. Вчера, прежде чем выйти из рабочей комнаты Керна, уже предвидя ответ, он осведомился о том, случались ли исчезновения детей за время его отсутствия в городе. Когда тот молча ответил тяжелым взглядом, Курт вернулся к столу, усевшись уже без разрешения, и тихо потребовал: «Дайте список». Имя мальчишки Франца, посыльного в лавке кожевенного монополиста, стояло в поданном ему перечне первым среди четырех незнакомых…

Сразу после панихиды Мозер-старший попытался отловить майстера инквизитора при выходе; завидев решительно настроенного на разговор кожевенника, Курт, спрятавшись за людские спины, нырнул влево, под арку разрушенной древней церкви, и выскользнул в город. Как и многие горожане, пусть и несколько унятые казнью объявленного убийцы, тот не увязывал с сим козлом отпущения исчезновение своего сына и пропавших в последние ночи детей, справедливо разделяя эти события; от прочих кельнцев Штефана Мозера отличал лишь тот факт, что он имел право пусть не юридическое, но фактическое и негласное потребовать на свои вопросы немедленного и вразумительного ответа. Слухи о некоем арестованном, распространенные магистратскими служаками, мало-помалу расходились, однако Райзе с помощью агентов все еще умудрялся держать население города в относительном неведении и сравнительном спокойствии, ибо на кратком совещании у Керна решено было всевозможных объяснений на эту тему пока избегать и информацию, подаваемую горожанам, тщательно дозировать.

По улицам Курт шагал медленно, пытаясь развеять раздумья, наползающие друг на друга, как тучи, не оставляющие его ни на миг; и от мыслей этих голова казалась тяжелой, точно весовая гиря. Старые кварталы, куда он вышагал через полчаса, были сегодня на удивление многолюдны, да и «Кревинкель» оказался почти заполненным; поумерившие свои аппетиты в связи с убийствами и исчезновениями обитатели этих мест предпочитали даже не соваться в большой город без особой на то нужды.

— Самое время для работы, — ответив на нестройные и безрадостные приветствия, заметил Курт, бросив на свободный стол перчатки и приблизясь к стойке. — У собора толпа; бери — не хочу.

— Вот и не хотим, — откликнулся хозяин укоризненно. — Чтоб на похоронах твоего приятеля кошельки резать? Ты за кого нас держишь… Сегодня опять по делу или так, просто?

Курт вздохнул, тяжело опершись о потертую и потрескавшуюся деревянную доску стойки, и понуро кивнул:

— Налей.

В наполняющийся мутной жижей стакан он смотрел пристально, словно надеясь увидеть там, на темном дне, пресловутую истину; когда Бюшель остановился, налив до половины, кивнул снова:

— Полную.

Тот на миг замер, глядя на своего посетителя почти с состраданием, и, вздохнув, плеснул до краев, едва не перелив на стойку.

— Брось, Бекер, — пресек он строго, когда Курт потянулся к кошельку. — Сегодня за мой счет.

— Сегодня — разоришься, — возразил он, со звоном шлепнув на прилавок монету из своих хамельнских трофеев. — Бутыль не убирай.

— Она во столько не встанет.

— Ну, так неси вторую, — пожал он плечами и опрокинул налитое в рот в три больших глотка, закашлявшись от горечи и жжения в воспаленном горле. Когда в голову ударило, на миг поведя в сторону, напомнив об отвергнутом вчера ужине, а сегодня — завтраке, Курт осторожно перевел дыхание и опустил голову в ладонь, тихо и охрипше выговорив: — Лей. Всем. Сегодня — за мой счет.

Огромную бутыль с неясным, но пробирающим до костного мозга содержимым он ухватил за горлышко, водрузив на стол, и уселся на потертую скамью, разглядывая глубоко вырезанное в дереве изображение надгробного камня, занимающее половину столешницы. Неведомый грамотей, явно проведший на этой скамье не менее часу, оставил на изображении камня надпись: «Умер от избытка чувств, среди коих главные — чувство холода и голода», и, очевидно, тем же творцом чуть в стороне и много более коряво значилось: «спасти от виселицы может только плаха». Поморщившись, Курт сдвинул бутыль в сторону, отсев на другой конец стола, и налил второй стакан, опустошив его разом, как и первый, прислушиваясь к тому, как тошнотворное пойло каменным обвалом проваливается все глубже, предвещая головную боль поутру.

— Ну, в общем, пусть ему там… — приняв от Бюшеля наполненный стакан, нетвердо выговорил кто-то. — Ничего, в общем, был мужик… Не злобствовал.

Он кивнул в ответ, не обернувшись на говорящего, и, осторожно наклонив бутыль, налил снова, теперь до половины, задумчиво глядя, как кружится в стакане тусклая жидкость.

К смертям вокруг себя он уже почти привык, почти смирился с тем, что они сопутствуют ему всюду, минуя его самого, но так и не научился относиться к ним хладнокровно, не вменяя себе в вину как своих ошибок, истинных или мнимых, так и неизбежностей, чьим всего лишь орудием либо попросту посредником он являлся. Гибель Штефана Мозера упрекала его в легкомыслии, его приятеля Франца — в недостаточной убедительности, пропавших за дни его отсутствия — в медлительности; гибели Ланца могло не быть, если бы он не настаивал на присутствии кого-либо из сослуживцев, покидая Кельн. Умом Курт понимал, что корить себя глупо, однако не мог не думать и о том, что каждая смерть, имевшая место в течение всего этого расследования, ставшая причиной самого дознания, не случилась бы вовсе, если бы некогда он не привлек к себе внимания тех, от лица кого теперь довольно охотно говорил в подвале Друденхауса чародей Бернхард…

— Не увлекайся, Бекер, — укоризненно осадил его хозяин. — Что скажут добрые горожане, если увидят, как невменяемого инквизитора прут домой отребыши из старых кварталов?

— Что эти парни решили искупить пару грехов богоугодным делом, — с бледной улыбкой отозвался он, задержав дыхание после очередного глотка. — Не бзди, Бюшель. Обещаю держать себя в руках, не дебоширить и уйти на своих двоих — по первому требованию.

— Ну, — протянул тот оскорбленно. — Отсюда тебя никто не гонит, хоть корни тут пусти… Только все одно не понимаю, отчего ты не пошел нагружаться в приличное место; и питье получше, и к дому поближе.

— Нет у меня дома, — возразил Курт. — Есть место, куда прихожу спать. Временно. А что же до приличных мест… У студентов чересчур шумно, а в трактиры большого города я никогда особенно не захаживал. Не моя там публика. А сегодня тем паче; все будут коситься, шептаться, выражать соболезнования, а про себя думать — когда ж ты отсюда свалишь…

— Ты инквизитор, Бекер, — пожал плечами Бюшель. — Чего еще ждать. Мы-то тебя сносим лишь потому, что свой, да оттого еще, что мы с вашим братом не пересекаемся — нам делить нечего. Будь ты хоть тыщу раз из наших, но в магистратских должностях… Сам понимаешь.

Он не ответил, скосившись на входную дверь, тяжело скрипнувшую под чьей-то рукой, и приветственно кивнул Финку, остановившемуся на пороге.

— Ты вовремя, — заметил Курт с невеселой улыбкой. — Как раз к халявной выпивке… Дай ему стакан, Бюшель.

Финк прошел к столу молча, усевшись напротив, и смерил собеседника взглядом долгим и придирчивым, не ответив на приветствие.

— Пей, — подстегнул Курт, приподняв вновь наполненный стакан. — Zum Gedenken[205]. Не зазорно помянуть инквизитора глотком-другим?

— Пошел бы ты, — отозвался бывший приятель хмуро, опрокинув налитое в рот целиком. — Ты, как я вижу, уже помянул и другим, и третьим… Жаль, что с твоим приятелем такое дерьмо вышло, Бекер. Ничего так был старикан.

— Этот «старикан» таких, как ты, двоих разом мог в мочало пустить, — возразил Курт ревниво; Финк усмехнулся:

— «Таких, как я»… А как ты?

— А как я — ни одного, — посерьезнев, откликнулся он. — Вот и не смог…

— Не повезло мужику в жизни, — согласился Финк со вздохом и, подумав, пододвинул бутыль к себе. — Или это, получается, его благоверной не повезло. Дважды. Вечно девки страдают больше всего…

— Задумался о тяжкой женской доле? — удивленно уточнил Курт. — Из этого вывод — ты снова поцапался с Эльзой. Я прав?

— Пошел ты к черту со своими дознавательскими выгибонами, Бекер, — огрызнулся тот беззлобно, на мгновение замер, глядя мимо наполненного стакана, и пожал плечами, понизив голос: — Замуж хочет. Хочет уйти отсюда.

— Из Кельна?

Финк покривился, опростав стакан, и тяжело крякнул, зажмурясь.

— Да брось, а то не понимаешь, о чем я, — раздраженно выговорил он. — Из этой помойки хочет вылезти, ясно?.. Да, ты прав, повздорили. Сегодня с утра как с цепи сорвалась. Уж коли так сложилось, что у меня в приятелях инквизитор, я должен ушами не хлопать, а хвататься за возможность с твоей помощью и покровительством «исправить мою поганую жизнь», от которой «два шага до поганой смерти»…

— Может, доля правоты в ее словах и есть.

— Да брось, Бекер, — покривился Финк, — даже если мне все мои грешки вдруг забудут; ну, посмотри сам — какой из меня бюргер?.. Чтоб в своем доме, утром встал, ночью лег, горбатиться на кого-то, чтобы на жратву наскрести… Да ну, к черту. Я тут — до вот этого, — он постучал пальцем по вырезанному в столешнице надгробью. — Хреново, конечно, и временами тоскливо делается; что скрывать, сам все знаешь… Только вот такая жизнь, от сна до работы, погрузчиком каким-нибудь, пока спина не переломится — это не для меня. А другое что — а что я еще умею? Кошельки резать, замки ломать… Штаны протирать вот в «Кревинкеле»; только за это не платят.

— Платят, — возразил Курт тихо и, взявшись за бутыль, налил обоим. — И довольно неплохо.

Финк сидел молча с полминуты, глядя в стол перед собою и стиснув стакан так, что покрытые царапинами и рубцами костяшки побелели, заострившись, точно зубцы шестеренки, а медные бока наполненного сосуда чуть смялись под пальцами; наконец, неспешно переведя взгляд на собеседника, тот усмехнулся — криво и обреченно:

— Время отдавать долги; так, Бекер? Что ж, все верно. Сам тебя позвал, понимал, что за просто так только прыщи вылупляются. Знал, что за свою шкуру придется платить… Чего требовать будешь?

— Нихрена ты мне не должен, — отрезал Курт. — С тобою и вовсе бы ничего не случилось, если б ты не был со мной знаком. Навряд ли Бюшель или Шерц пришли бы в восторг от такой новости, но никому здесь ты об этом не сказал, посему, выходит, это я у тебя в долгу. Требовать я ничего не намеревался, подписывать тебя быть стукачом — тоже; для чего Друденхаусу или лично мне ваши тайны?.. Живи, как жил.

— Извини, — неловко выговорил тот. — Не то подумал. Сам понимаешь ведь…

— Но в Друденхаус загляни на днях. Разговор есть. Серьезный, не по пьяному делу.

— Так, — вновь окрепнув голосом, кивнул Финк. — Стало быть, все же будешь вербовать. Честь честью, с бумажками и подписью; подписываться — кровью буду?.. Я-то, грешным делом, заподозрил, что ты впрямь о былой дружбе помнишь; а оно вот как. Работа прежде всего, да, Бекер?

— Напрасно ты так, — отозвался Курт негромко. — Когда я явился к тебе в магистратскую тюрьму — я не знал, что вся эта история завязалась из-за меня, я пришел помочь тебе. И снова приду, если потребуется, позови только. Но прежде, чем меня обвинять в корысти — припомни-ка, Финк, чего ради ты полгода назад влез в мое расследование? Почему информацией поделиться захотел — заметь, сам, первым? Ведь не от избытка сердца и не в память о прежних днях, а для того просто, чтобы и тебя вместе с ней не замели, чтобы, не дай Бог, как сообщника не пришили к делу и на костер не поставили. Не опасайся ты этого — пришел бы? Ведь нет. А тогда — сдал мне все подчистую, и заказчика, и подробности, и денег за это взять не посовестился. Почему?

— Потому что это — другое, — откликнулся Финк уверенно. — Потому что одно дело — лавку обнести, а другое — колдовскими штучками людей морить за просто так, от скуки. Я и тогда тебе это сказал.

— Верно, — согласился Курт. — Сказал. И был прав. И сейчас, Финк — сейчас ничто не изменилось. Я ведь ничем другим заниматься не стал, я по-прежнему ловлю тех, кто вот так, от скуки либо еще какой надобности «морит людей колдовскими штучками». Детей режет, чтобы ими накормить какую-то потустороннюю дрянь. Что-то никто здесь, помогая мне в этот раз, не заикнулся о том, что это не по понятию; и ты в том числе.

— И что же — предлагаешь мне впредь помогать?

— А что? Лень? Не зазорно, это мы уже выяснили… В таком случае — что? боишься? Тогда понимаю; эти ребята могут напугать, в их распоряжении многое, от тюрем до вызванных призраков. Если так — заставлять не буду…

— Бекер! — остерегающе повысил голос Финк. — Это как понимать — пользуешься тем, что у тебя железяка на шее и клеймо на спине? Что я на тебя руку поднять не могу? брякни только еще слово о том, что я боюсь, и — арестовывай тогда за покушение.

— Не боишься, — кивнул Курт, наливая снова. — Тогда не понимаю, в чем проблема.

— В том, что сейчас мы оказали услугу — я тебе, ты мне, по доброй воле, Бекер, и от души. По дружбе. Но только попробуй вписать меня в ваши списки стукачей, и дружбе конец. Я не вещь, ясно? Не кобель на псарне, которого при нужде можно заставить работать…

— Да, — усмехнулся Курт, придвинув стакан к нему. — Это верно. Кобель, который работает — это я… Погоди, Финк, ерепениться; я все понял. Выпей-ка лучше, помолчи и послушай теперь меня… Вспомни, каково тебе было, когда ты угодил в магистратскую каталажку. В первые минуты, когда понял, что пойдешь на помост за чужое преступление, что тебя рвать будут за то, чего не делал. Страшно было, говорю с уверенностью и не боясь, что ты начнешь размахивать кулаками. Здесь возразить нечего, верно?..

— Это ты к чему? — нахмурился тот; Курт кивнул:

— Сейчас все разъясню… Итак; магистратская тюрьма. Впереди — безвыходность. И вдруг — спасительная мысль: Бекер. Он обещал помочь. Припомни, какое в этот миг пришло облегчение, как сразу захотелось жить и дышать, потому что появилась надежда, почти уверенность, что все будет в порядке, потому что — Бекер обещал вытащить, если что. Ведь так было, Финк? Молчишь… Так и было. И я пришел. Но сейчас кое-что меняется. Через пару недель меня переведут из Кельна; я не знаю, куда именно. Возможно, навсегда, и я в этот город более не вернусь. Дитрих погиб… Да и сам я едва уцелел; подробностей пока сказать не могу, но — поверь, я выжил в этом расследовании исключительно чудом. Да и вся моя служба такова — я могу распрощаться с белым светом в любой момент. А теперь, Финк, вообрази себе, что ты снова попался. Подставили тебя, как в этот раз, или же взяли за кражу, да и припомнили все прочее; словом, я мог бы тебе помочь. Но — меня нет в Кельне. Или, что вероятно не менее, нет в живых. Нет Дитриха, который знал, кто ты и что тебя со мною связывает. И Райзе — допустим, убит. Керн? Да столько вообще не живут. Он в любую ночь может уснуть навсегда. И что, Финк, кому ты станешь объяснять, если тебе снова понадобится помощь? Что ты когда-то оказал услугу инквизитору Гессе по дружбе? Если в Кельне будут работать другие люди — да они тебя в лучшем случае поднимут на смех, а в худшем — добавят плетей двадцать за клевету на светлую память служителя Конгрегации. Я не настаиваю, это в любом случае твое решение, но — если хочешь в будущем иметь прикрытую спину, ты придешь в Друденхаус и поставишь свое имя под документом, который будет подтверждать твою несомненную ценность для меня, а значит, и покровительство Конгрегации в сложных обстоятельствах. Никто не станет осаждать тебя требованиями подслушивать и доносить, Вернер. Могут спросить совета. Могут выслушать, если тебе самому придет в голову что-то рассказать. И смогут защитить, если снова вляпаешься. Все, как и сейчас, с той лишь разницей, что попросить о помощи ты сможешь не только меня лично, но любого служителя Конгрегации, от курьера до следователя, и тебе обязаны будут помочь.

— Все, как сейчас? — переспросил Финк хмуро. — Да если сюда начнут бегать инквизиторы за советами, мне через неделю глотку вскроют и не посмотрят, какие там штучки, колдовские или нет, расследуются.

— Что же у нас — полные идиоты, по-твоему, служат… — возразил Курт и, уловив мелькнувшую во взгляде бывшего приятеля тень, вздохнул, тихо хлопнув по столу ладонью: — Словом, думай, Финк. Если надумаешь — приходи. Я тебя не принуждаю, я не хочу на тебя давить, мы в любом случае останемся приятелями, и я все равно приду на помощь снова, если понадобится, но ты, если подумаешь, поймешь сам, что мое предложение выгодно. В первую очередь тебе… Ну, Бог с этим. Давай эту тему оставим. Я всего лишь хотел оказать услугу — как ты верно заметил, по дружбе, а вышло так, что приходится снова работать. Не хочу, — решительно отрезал он, встряхнув головой, и налил обоим снова. — Сегодня — не хочу.

***

Покинуть «Кревинкель» он смог лишь спустя четыре часа; горожане вновь косились, проходя мимо, но теперь в их взглядах просматривалось не ожидание пополам с настороженностью, а смесь удивления с жалостью. В лицах тех, кто проходил слишком близко, возникала тщательно скрываемая тень брезгливости, вызванная, однако, не внешним видом майстера инквизитора, умудрявшегося, стоит заметить, оный вид сохранять в приличии, а тем благоуханием, что окружало служителя Друденхауса. По той же причине владелец студенческого трактирчика, в который Курт направил свои стопы, отодвинулся и на миг замер в безмолвии, оглядывая частого гостя с ног до головы и позабыв поздороваться.

— Пришли забрать помощника, майстер инквизитор? — выговорил он, наконец, кивнув в угол; Курт обернулся, отметив спящего на столе Бруно, и качнул головой, зажмурившись, когда оная голова настойчиво возжелала скатиться в сторону:

— Боюсь, чтоб присоединиться, — возразил он, и владелец нахмурился.

— А вы правильно боитесь; не довольно ли с вас?

— Следишь за моим нравственным обликом? — недовольно хмыкнул Курт; хозяин покривился, вновь одарив его долгим взглядом, и тяжело вздохнул.

— За вашим здоровьем, майстер инквизитор; будет с вас, в самом деле.

— Итак, отказываешься обслужить?

— Да что ж я — враг себе самому, когда вы в таком состоянии… — пробормотал тот; Курт сдвинул брови:

— Это в каком же?

— В деятельном, — пояснил владелец самым приветливым образом. — Налью, куда же я денусь. Даже денег с вас не возьму; уж только после этого — шли бы вы домой, в постель, хорошо?

— Я, по-твоему, не способен заплатить, так?

— Нет, с вас действительно хватит… По-моему, майстер инквизитор, объем моих запасов меркнет перед тем количеством, что плещется в вашем желудке и, уж простите, в вашей голове — во дни внятности вашего рассудка вы были способны отличить доброе участие от злоумышления или оскорбительного намека. И можете меня арестовать за это, предоставив мне возможность побеседовать с вашим начальством и указать на явные пробелы в уставе Друденхауса. Так вот, когда вы сможете осмыслить, что я сейчас сказал — тогда и возвращайтесь накачиваться заново, ясно?

— Могу повторить слово в слово, — кисло улыбнулся Курт. — Могу по-латыни. Хочешь?..

— Налей уже, в конце концов, — повысил голос один из близсидящих студентов. — Не издевайся над человеком.

— Верно, — согласился Курт. — Это моя работа.

— А это на что намек? — настороженно уточнил хозяин, и он наставительно кивнул:

— Вот видишь; и кто из нас невменяем?.. Налей. Не бойся, пугать посетителей своим видом я буду недолго.

— Повторите это же утром? — с сомнением буркнул тот, однако стакан все же придвинул.

«Веселую Кошку» Курт оставил и впрямь довольно скоро; помимо прочих поводов, основной причиной явления сюда было желание смыть с языка и горла ужасающий привкус подаваемой Бюшелем отравы, каковую миссию с успехом исполнило дешевое, но вполне пристойное вино студенческой забегаловки. Теперь, однако, совет Керна принять положение, параллельное линии горизонта, казался все более благоразумным, можно даже сказать — трезвым…

Страж Друденхауса, отперший ему вход, едва не шарахнулся прочь, даже шевельнув губами, словно в беззвучном упреке, однако вслух ничего не сказал, отступив и замкнув массивную дверь за его спиной. Керн же, в чью комнату он ввалился едва ли не в самом наибуквальнейшем смысле этого слова, был в эмоциях куда несдержаннее, хотя и столь же немногословен в первые секунды явления подчиненного, когда явно силился осмыслить, стоит ли устроить зарвавшемуся молодняку нагоняй или же следует не тратить сил и слов, каковые, как обычно, пропадут втуне и лишь развеются в воздухе.

— Это переходит все пределы, Гессе, — выговорил он, наконец, когда Курт тяжело бухнулся на табурет и оперся о стол начальствующего обоими локтями, уронив в ладони голову. — Это переходит пределы твоих полномочий, моего терпения и вообще благоразумия. Мне довольно одного Густава, шляющегося по Друденхаусу в непотребном виде! Знаешь, что он сделал сегодня, когда я отнял у него флягу? Достал вторую — тут же, при мне!

Курт прыснул, соскользнув локтем со столешницы и едва не скатившись с табурета, и осекся, встретя пылающий взор майстера обер-инквизитора.

— Прстите… — выдавил он, возвратившись в прямое положение. — Но я, в отличие от Густава, не шляюсь. Я по делу.

— Господи Иисусе, по какому еще делу! — страдальчески простонал Керн, и он кивнул, подавив зевок.

— Виноват… — повторил Курт уже тверже. — Я объясню. Сегодня после панихиды я заглянул в «Кревинкель»…

— … что нельзя не заметить. И, конечно же, тоже по делу?

— Дайте договорить, — оборвал он довольно неучтиво. — Заглянул, вы правы, не совсем по служебной надобности, однако сложилось так, что там же объявился Вернер Хаупт, иначе известный как Финк. И, опять же, так удачно вышло, что я сумел провести с ним некую беседу.

— Попроще, Гессе, у меня сердце кровью обливается, когда я тебя слышу. Словом —?..

— Словом, он фактически наш. Он еще этого не сказал, однако по тому, как мы распрощались, можно сделать такой вывод. Не думаю, что он дозреет скорей, нежели недели через полторы, однако ж — как знать, быть может, завтра, не протрезвев окончательно, он внезапно решится и явится в Друденхаус. Если, а точнее — когда это случится, и меня не будет в Друденхаусе, пошлите за мной немедленно; пусть меня достанут откуда угодно, из постели, из гроба — плевать. Упустить такую возможность будет обидно, а я сомневаюсь, что он придет во второй раз.

— Придет ли в первый?

— Готов спорить на собственную голову.

— А я готов поспорить о факте ее наличия, — с бессильной злостью выговорил обер-инквизитор; Курт покривился.

— Рад, что вы по-прежнему высокого мнения о моих достоинствах, Вальтер, — заметил он кисло. — И еще одно. После «Кревинкеля» я зашел к студентам; поскольку там я и прежде появлялся довольно часто, на беседу с ними ушло меньше времени — столь порицаемое вами мое состояние было основным обстоятельством для установления общения вполне человеческого…

— Приписал к нашему штату еще с полсотни агентов из школярской среды?

— Вот о них и речь. Имейте в виду, что большинство из них известны и преподавателям, и сокурсникам, id est[206] — какой в них смысл?.. Выводы делайте сами, тем не менее одно заключение и я могу подсказать: надо проредить агентурную сеть в университете. До тех пор, пока я в Кельне, я смогу найти пусть немногих, но зато куда более скромных и осторожных. Вот теперь всё.

— «Всё»… — передразнил его Керн, глядя на подчиненного с сострадающим осуждением. — Это, разумеется, ценная добыча, Гессе, однако ж — я что вчера сказал? Я сказал — в постель. Я сказал — лечиться. Взгляни на себя — на тебе жарить можно! Можешь ты о работе забыть? хотя б на день?

— Нет, — отозвался Курт уже нешуточно. — В этот раз — не могу.

— На сегодня, тем не менее, служебного рвения довольно, — возразил обер-инквизитор настойчиво. — Именем Господним заклинаю, Гессе — домой. Спать. Выздоравливать. Говорю на сей раз серьезно: увижу на улицах, в трактире или Друденхаусе в ближайшие два дня — клянусь, посажу под замок. А теперь вон отсюда.

— Два дня безвыходно, — заметил Курт, медленно отступая к порогу. — А если мне в трактир просто поесть, или если выйти в церковь…

— Вон, паршивец! — повысил голос обер-инквизитор, и он нырнул за дверь; отойдя на три шага, подумав, вернулся, приоткрыл створку и заглянул в комнату вновь.

— А отчет о вербовке? — уточнил он, и Керн приподнялся, ахнув кулаком по столу:

— Гессе!

— Я подумал…

— Еще слово… — угрожающе предупредил тот, и Курт поспешно возвратил голову в коридор, закрыв дверь за собою.

Откровенно говоря, об отчете было упомянуто лишь для того, чтобы лишний раз позлить Керна, чей гнев сегодня веселил особенно, и виной тому, бессомненно, было не слишком здравое состояние майстера инквизитора второго ранга. Сейчас он, если говорить по чести, был полностью солидарен с начальством и намеревался любые дела на сегодня отринуть, возвратиться в постель и провести в ней остаток дня и все завтрашнее утро по меньшей мере.

Добрейшая матушка Хольц в этот час отсутствовала, что немало порадовало ее постояльца, ибо Курт слишком хорошо знал, какое лицо увидит и какие слова услышит, попадись он ей на пути; хозяйка, взявшая на себя самовольно заботу о «бедном мальчике», возражений не слушала и мнением самого бедняжки на этот счет не интересовалась. Без церемоний послать ее куда подальше даже у Курта не поворачивался язык, посему он предпочитал конфликтных ситуаций попросту избегать.

Конфликтная ситуация возникла на пути внезапно и имела вид Хольца-младшего.

До сей поры с вызывающим у него приступы тихого бешенства сыном своей хлебосольной хозяйки Курт предпочитал не пересекаться — мирно общаться с неопрятным и туповатым великовозрастным оболтусом у него недоставало сил, повести же себя так, как тот заслуживает, было бы черной неблагодарностью по отношению к его матушке. Сегодня парню отчего-то пришло в голову поздороваться, столкнувшись с майстером инквизитором на узкой лестнице, и Курту пришлось выдавить из себя нечленораздельный набор звуков, долженствующий обозначать смешение понятий от «доброго дня» до «пшел вон, дурак».

— А я с вами поговорить, — пояснил тот свое присутствие вдогонку постояльцу, и Курт остановился, мысленно застонав. — По важному делу.

— Да? — не слишком приветливо уточнил он, с омерзением отодвинувшись, когда тот подошел почти вплотную — даже ореол ароматов, приобретенных в подвальчике Бюшеля, не сумел скрыть того факта, что Хольц пребывает в состоянии, навряд ли лучшем.

— Так я вот о чем, — сообщил тот, подозрительно заговорщицки ухмыляясь. — Вы, говорят, из Кельна — того, свалите через пару недель?

— Уеду, — поправил он строго, и парень закивал:

— Ну, это как угодно, как угодно. Тут главное, что мы вас больше не увидим, да?

Главное тут, мысленно отозвался Курт, отступив еще на полшага и стараясь не дышать, что я кое-кого больше не увижу…

— Допустим, — согласился он, и Хольц попытался придать лицу выражение, каковое он назвал бы укоризненно-строгим, будь его собеседником кто-то другой.

— А как же моя бедная сестренка? — страдальчески вопросил парень, и Курт, уже понимая, что воспоследует дальше, вздохнул.

— И при чем здесь Береника? — уточнил он терпеливо.

— Ну, как же; оставите бедную девушку… не девушкой уже, заметьте… одну, и все знают, почему и как… Вы-то поедете себе дальше, а ей как быть? Мне ее замуж пристраивать, между прочим; и кто возьмет — попорченную и бедную? Вот если б должное приданое, тогда бы никаких неприятностей, косились бы, конечно, но с замужеством проблем бы не было. Вам, майстер инквизитор, не кажется, что это самое приданое вы бы и должны ей обеспечить? Искупить, так сказать, свою вину перед несчастной девицей.

— Ах ты, мразь, — отозвался Курт ласково, и тот умолк, растерянно хлопнув глазами. — Нет, я всегда знал, что ты невеликого ума, но сегодня ты сам себя превзошел. Решился рассудка вовсе, иначе как объяснить тот факт, что у тебя хватило тупости требовать с меня денег, торгуя собственной сестрой, пусть и двоюродной… Тебе ее замуж отдавать, тварь ты безмозглая? Это ее забота и твоей матери, а ты в этом доме на правах кота, которого кормят из доброты душевной; так кот хоть мышей ловит, ты же… Нажрался еще для храбрости, скотина… — заметил он презрительно и без предупреждения прицельно саданул в почку, сдержав силу ровно настолько, чтобы не оставить синяка. — С Береникой мы разберемся как-нибудь сами, — продолжил Курт все так же тихо, когда тот отвалился к стене, подавившись вдохом. — Это первое. Любовница инквизитора выскочит замуж легко и просто, еще и за честь почтут — и тебе это прекрасно известно. Это второе. И третье. Поблагодари еще за то, что о твоей выходке я не расскажу твоей матери… Ну?

— Спасибо, — выдавил тот сипло; Курт кивнул:

— Умнеешь на глазах; это неплохо… Вон пошел, — оборвал он сам себя почти шепотом, и парень неловко отшатнулся в сторону, вмиг обретя трезвость взгляда.

Притихший и поджавшийся Хольц успел отойти на два шага, прежде чем Курт, обернувшись, повысил голос:

— Стоять. Сюда, — уточнил он, ткнув пальцем в пол перед собой, и, когда тот приблизился, поглядывая опасливо и искоса, ударил на сей раз коленом, пронаблюдав падение избиваемого на четвереньки с недостойным служителя Конгрегации удовольствием. — Еще кое-что, — пояснил он доброжелательно. — Уеду ли я из Кельна навсегда — вопрос не решенный. Служба инквизитора есть штука неопределенная, и возвратиться сюда я могу еще не раз, неведомо когда — хоть через месяц, хоть через пять лет. Могу — учти это — заглянуть и просто так. Навестить старых знакомых. Тебя, к примеру. И не приведи Господь мне узнать, что ты высказал сестре хоть слово, хоть звук, хоть взгляд упрека; это — понятно?.. Оторву яйца и прибью на стену дома у двери. Большим медным гвоздем. И последнее. Найди, наконец, работу, дерьмо ты двуногое. Или отыщи богатую дуру и женись — мне плевать; но прекрати пить кровь из матери. Ты ведь знаешь, как называются те, кто пьет из людей кровь?.. Не слышу.

— Стриги, — выдавил парень с хрипом; Курт кивнул:

— Верно. Смотри-ка, толика мозгов у тебя имеется… А знаешь, что я как инквизитор должен делать со стригами?.. Так вот имей это в виду. А теперь встал и пошел отсюда. Бегом.

На то, как помятый согнувшийся пополам Хольц попытается исполнить указание буквально, Курт смотреть не стал, удалившись в занимаемую им комнату и заперев за собою дверь. Ночью в нее постучат, придется подниматься и отпирать, однако многие неприятные события в жизни сделали эти движения, и без того привычные, почти механическими и бездумными — повернуть ключ, уходя, и опустить засов, войдя внутрь. По той же причине не мог он и уснуть в присутствии постороннего в своей комнате, посему перед нынешней бессонной ночью надо было привести расстроенный работой организм в относительную норму, а стало быть, наконец-то исполнить приказ вышестоящего.

Глава 25

Оттепель, пришедшая совершенно неожиданно на промерзшие улицы, обещала быть приятным дополнением к близящемуся фестивалю; бюргермайстер, не досаждая особенно следователям, но не желая и упускать текущее дознание из-под контроля полностью, высказал довольно спорное, однако в чем-то логичное пожелание приурочить казнь запертого в Друденхаусе чародея к открытию карнавальной недели. Горожане, ожидающие празднеств и вместе с тем удрученные минувшими событиями, уже начали поговаривать о том, что бюргермайстер, и как пострадавший в том числе, в этом году должен отменить и отменит соблюдение многовековой традиции; часть города соглашалась с этой идеей, часть, оставшаяся в стороне от бед, недовольно хмурилась, другая же пребывала во власти чувств противоречивых, не зная сама, чью сторону принять. По долгом обсуждении с участием Хальтера решение было принято в пользу его рекомендации: вечером, ближе к сумеркам, когда обитатели города будут уже достаточно подогреты всем тем, что смогут предложить им трактиры и трактирчики, должным образом обставленное зрелище погибели виновника их несчастий просто обязано будет приподнять настроение унывающим и окончательно взбодрить равнодушных. Как покушавшийся на инквизиторов при исполнении Бернхард должен быть приговорен к «истлеванию над углями», а стало быть, развлечение это будет долгим и на него успеют полюбоваться все желающие, при надобности уйдя по своим праздничным делам и через час-другой вернувшись, дабы досмотреть до конца. Бюргермайстер, к тому времени освободившийся уже от своих обязанностей блюстителя праздничных обрядов, обещал пребывать на месте казни во все время, и от сопровождавшей эти слова улыбки Райзе отвел глаза и нервно передернулся…

Помимо фраз, нужных по служебной необходимости, с Куртом он по-прежнему никак не общался; добродушно-издевательское «академист» исчезло из его словаря, сменившись либо попросту «Гессе», либо, что случалось все чаще, глумливым «unser Hexenhammer[207]». Курт морщился, однако в пререкания не вступал, понимая их совершенную бесполезность, Керн же выкручивался из ситуации, как мог, проводя рабочие беседы с каждым из них по отдельности, лишь в самых крайних случаях собирая подчиненных вместе.

Работа с арестованным в этот раз шла легко, как никогда прежде; все, что касалось собственно его самого, Бернхард рассказывал охотно и многословно, сведения же о известных ему собратьях извлекались за несколько минут, не заставляя исполнителя даже вспотеть. Посланные в его дом возвратились довольно скоро, нагруженные информацией и вещественными уликами, от книг и выписок до списков с именами. Сведения о личности чародея в миру подтвердились полностью — он и впрямь был мастером рисования; по показаниям местного святого отца, изображенная им для церкви картина сошествия Христа в Ад была таланта неописуемого, каковому утверждению Курт нимало не удивился. Штутгартское отделение Конгрегации рвало и метало, пытаясь влезть в расследование, дабы выказать усердие и уверить кельнских собратьев в том, что разместившийся у них под боком колдун неведомой силы не был раскрыт и арестован исключительно по недомыслию, но никак не по злому умыслу и не, упаси Боже, по сговору. О том, чтобы натравить на них попечительский отдел, Керн упомянул в тоне мрачно-шутливом, заметив также, что это направило бы в иную сторону внимание кураторов, явившихся для расследования обстоятельств смерти следователя Ланца. От того, что в этой шутке прозвучал прямой вопрос, Курту стало не по себе, и в мыслях изобразилось безрадостное будущее Конгрегации, в которой даже столь преданные и давние ее служители готовы поступиться убеждениями и, разделяя единую систему на «своих» и «тех, кто там», ввязаться в пусть мелкие, но все ж интриги. Прибывший куратор, однако, переговорив с Бруно, самим Куртом и Керном, отбыл восвояси, не задерживаясь, посему оная шутка повисла в воздухе, растворившись в нем почти без следа, оставив лишь тонкий неприятный осадок в душе.

Возможно, попечительскому отделению Конгрегации в последние дни попросту было не до каких бы то ни было следователей: среди вызнанных у Бернхарда имен было и имя одного из блюстителей внутреннего порядка. Группа, направленная на его арест, была собрана и выслана со всеми возможными предосторожностями, и все же она ткнулась лбом в наглухо запертый дом. Взломав дверь, прибывшие обнаружили в очаге дотлевающий пепел жженой бумаги и пергамента, а на полу напротив Распятия — сидящего на коленях человека с четками в пальцах и взрезанными венами на обеих руках. Предсмертной записки не было, однако поза самоубийцы заменяла ее сполна.

Многие из прочих, названных Бернхардом лично или упомянутых в его многочисленных бумагах, арестованы были без особенных проблем; многие, а не все, ибо кое-кто из отмеченных чародеем были лишь взяты им на заметку, будучи одаренными некими способностями, однако не проявившими еще себя ни в чем крамольном или предосудительном. Если иметь в виду известный Курту опыт Конгрегации в прошлом, к ним вскоре будут (или уже) приставлены те, кто, войдя в доверие и сдружившись либо же просто находясь в их окружении, присмотрятся к упомянутым личностям и выдадут заключение относительно их общественной безопасности и вообще приемлемости по эту сторону бытия. Разумеется, предложив, в случае положительной оценки, официальную службу. В том, что Хайдельберг, чьи студенты и даже кое-кто из профессуры были упомянуты в списках чародея не раз, уже нашпигован агентами, Курт даже не сомневался. Оставалось благодарить Самое Высокое Начальство за то, что Оно вложило ума в мозги представителей кураторского отдела не ухватиться в этом смысле за Бруно, каковой имел несчастье быть замеченным не только в покушении на инквизитора, но также и в членстве в тайном крестьянском братстве, а главное — в том, что и его когда-то обучал вышеупомянутый университет. Недовольство работой следователей, кое-какими бытующими в Конгрегации порядками и некоторыми из дознавателей лично высказывалось им не раз, публично и остро, посему при большом желании и некотором рвении помощник инквизитора Хоффмайер вполне мог разделить с чародеем его незавидную участь…

До одиннадцатого ноября оставалось еще довольно времени, посему работа текла почти неспешно — если сравнивать это дознание с предыдущим, когда в коридоре Друденхауса вполне можно было столкнуться с кем-то на бегу и не иметь даже времени обернуться и извиниться. Сегодня к по-прежнему запертым дверям Курт почти бежал по иной причине — спустя полторы недели Финк, наконец, явился и даже выразил согласие дождаться появления отсутствующего в этот момент следователя Гессе.

За то, что Керн распорядился оставить Финка в часовне, он мысленно отвесил начальству глубокий благодарственный поклон; сопровожденный в одну из рабочих комнат, чьи стены в дурные дни, бывало, давили даже на следователей, тот вполне мог и усомниться в своей решимости…

— Бежал, — отметил бывший приятель с наигранной, нервной насмешкой. — Боялся — передумаю и смоюсь?.. Да выпустили б меня отсюда…

— Выпустили бы, — возразил Курт, пройдя к скамьям, и уселся рядом, откинувшись на спинку. — Хоть сейчас — можешь подняться и выйти, если передумал. Никто не остановит.

— Занятно, — отметил Финк, передернув плечами. — То есть, смотри — вот так приходит кто-нибудь, требует встречи с тобой или кем еще из инквизиторов, дожидается, всаживает нож под ребро и спокойно валит. Мимо ваших хваленых стражей, в дверь и — пока. Все, что для этого нужно — несколько раз появиться здесь в свободном виде, то бишь, не арестованным, и переговорить с инквизитором на глазах у охраны. Не приходило в голову?

— Нет, — честно ответил Курт, и тот кивнул, глядя на свои сцепленные ладони:

— А мне вот пришло. И мало ли, еще кому придет; а меня, заметь, даже не обыскивал никто, хотя по мне с первого взгляда видно, что у меня нож под шмотьё запрятан. А был бы я каким студентом, в смысле — имел бы право оружие таскать открыто… Ведь не отобрали бы?.. Вот так-то. Считай, это моя первая лепта, типа агентурной информации. Дарю.

— Однако же, указание ценное, — искренне и серьезно отметил Курт. — Следует подумать. К примеру, выдавать разрешение на выход — всем… Обсужу с начальством, — кивнул он и толкнул насупленного Финка локтем в бок: — Брось. Что за мрачный вид?

— Чувствую себя предателем, — выговорил тот хмуро, не глядя в его сторону. — Собственными ногами, по собственной воле притащился на вербовку… Наши узнают — кишками накормят. И правы будут.

— Мне казалось, мы это уже обсудили и пришли к выводу, что ничего неприемлемого в этом нет.

— Да, да, помню. Мы против тех, кто против всех. Типа не зазорно. Колдунов ловим… Слыхал, как тебя нынче в городе зовут? Hammer. Типа — Гессе Молот Ведьм. Так что — с тобой-то все ясно, у тебя все просто; епископ он там или вор — если малефик, то в кандалы его… У меня с этим сложней выйдет, а вербованному, если что, особенно не порыпаешься.

— Да ну какая, к матери, вербовка, Финк? Ну, что ты можешь рассказать здесь такого, что имело бы отношение к вашим делишкам и интересовало бы нас? Говоря проще (без обид) — какая с тебя польза?

— Не скажи, — через силу отозвался бывший приятель, подняв, наконец, взгляд. — Я все это время об этом и думал — для чего я тебе сдался… Только не гони мне больше про дружескую заботу, а? Дружба дружбой, а денежки врозь, и только попробуй поспорить. Так вот, Бекер, польза от меня будет немалая. Это в прошлый раз толку от меня было — ну, убийцу указал…

— Заказчика, — мягко поправил Курт, и тот криво улыбнулся:

— Верно. Резал я. А ты не сдал. Девку свою — дотла, а меня не сдал. Стало быть, личные симпатии для тебя — пшик, а вот полезность кое-что значит; так?.. И с прошлого раза кое-что переменилось. Те, кого ты ловишь… да, признаю, для всех опасные… теперь стали являться не только среди всяких графьев и попросту бюргеров, они теперь к нам полезли; поняли, где их достать всего труднее, куда у Инквизиции пока лапы не дотянулись. Я не о тех говорю сейчас, кто умеет глаза отводить, чтобы тупо снять кошелек или, там, нагнать страху на обозную стражу, чтоб все разбежались и товары побросали — я о тех, кто нам в этот раз повстречался. Кто повыше полетом. Время спустя они ведь с обозными грабителями и мелким ворьем столкуются — не со всеми, не каждый пожелает в темные делишки мешаться, но ведь кто-то же захочет, так? Так что, Бекер, польза от меня теперь большая. Теперь и я знаю, что такое может быть, знаю и как они работают, теперь я их увижу, если вдруг что… Увижу — и вам укажу. Так я говорю, или ты на что-то другое рассчитывал?

— Да, Финк, — не сразу отозвался он. — Дураком тебя не назовешь… Смотри-ка, какая штука: тебе всего двадцать шесть, так? А ты, после Бюшеля, самый старший во всем вашем маленьком городе, единственный, кто выжил после прежних времен…

— И Шерц.

— И Шерц, — согласился Курт с усмешкой. — Он и ты. Он — потому что чересчур туп, чтобы влезть в неприятности, а вот ты — напротив, слишком сообразительный, чтобы в них вляпываться. Ты пережил всех, поднялся, собственную банду завел, занимаешь не последнее место среди своих, и на сходке, я так полагаю, твой голос не последний. Я-то все говорю верно?

— Ну?

— Да, Финк, все так. На это ли я рассчитывал, ты спросил? Да, на это. Но повторю, что соглашение наше будет выгодно обоим; разве нет?.. А теперь, раз уж мы заговорили открыто, давай прямыми словами о том, что мне от тебя нужно… ну, и чего ты от меня попросишь.

— Попрошу… — повторил Финк нерешительно и, смятенно скользнув взглядом в угол, понизил голос: — Попрошу одну вещь сразу; скажешь, можно такое сделать или нет. Если я Эльзу в большом городе поселю, в нормальном доме, чтоб как все… Можешь пообещать, что ее магистратские из-за меня доставать не будут?

— И всего-то?.. Разумеется. Если, конечно, она по ночам не будет лазить к соседям в окна и воровать белье.

Финк неловко хмыкнул, умолкнув, и он вздохнул:

— Ну, а теперь о моих запросах — эти будут посильней, как понимаешь… Так вот. Поднимайся выше, Вернер.

— Чего? — вскинув растерянный взгляд, выговорил тот, и Курт кивнул:

— Разъясняю. Как я только что сказал — ты уже не малая пташка, это верно; но забирайся выше. Иными словами, становись в маленьком городе главным. Самым.

— Бекер, такого не бывает, — укоризненно возразил бывший приятель, расслабившись. — Ты чего — сам не знаешь, или вдруг все из головы вылетело? Нет главного и быть не может; все решает сходка. Все, как у всех — гильдия сказала, ты выполнил.

— Гильдия, говоришь… — повторил Курт медленно и, поднявшись, одернул рукав новой кожаной куртки. — Оцени. Нравится?

— Намекаешь, как можно обогатиться, если работаешь на Инквизицию? — уточнил Финк, оглядев его с ног до головы. — Почем оторвал?

— Даром, — пожал он плечами, снова усевшись; еще жесткая кожа штанин скрипнула, и тот поморщился:

— Взятка.

— Благодарность, — поправил Курт строго. — Уберечь сына Мозера я не смог, это верно, и никто бы не смог; однако именно я предоставлю ему возможность увидеть казнь того, кто виновен в его гибели, и насладиться местью, а одно это, сам понимаешь, уже немало. Моя прежняя (довольно недешевая) амуниция была попорчена при задержании этого человека, и Штефан Мозер счел своим долгом возместить мне понесенные убытки — от чистого сердца… А теперь — к чему это я. Гильдия… Везде — гильдии. Ценами, временем работы, количеством и даже качеством кожаных товаров тоже заведует гильдия кожевенников; так?.. Но кто на самом деле имеет последнее слово?

— Мозер; работает, сколько хочет, и сбывает, кому захочет. Он и общак держит. Все знают.

— Это называется «негласная монополия» и «контроль над казной гильдии», Финк; привыкай к заумным словечкам — теперь пригодится…Но в целом ты прав. И добился он этого не пошлыми взятками, не тем, что его подмастерья, как во времена оны, с дубинами приходили к соседям и объясняли, кто главный; добился он своего положения внимательным отношением к людям. Разумным подходом к делу. Готовностью поступиться сиюминутным резоном ради дальних планов, а также способностью все вопросы решать мирно и для всех выгодно.

— Рад за него и за тебя с твоими обновками. А это к чему?

— А теперь, — терпеливо продолжил Курт, — иной пример — ближе к твоей жизни. Сходка решает… Вообрази, Финк, такое зрелище. Собралась сходка… где?

— У Бюшеля.

— Верно. Как всегда. Собралась и постановила, к примеру, обнести назавтра хоть все того же Мозера подчистую. Решили, проголосовали… И тут Бюшель, который, строго говоря, и права голоса-то не имеет, лениво так, со своего места, говорит: а сдается мне, парни, все это затея глупая. Вот почему и вот почему. Надо не так. Вот как надо. И что? Да уже через минуту каждый из вас будет повторять его слова. С решением Бюшеля согласятся все — с любым решением, хоть бы и противоречащим вашему желанию.

— Так если дело говорит…

— А он всегда дело говорит. Потому и выжил; и «Кревинкель» сохранил потому же. Где все те, кто когда-то верховодил в старых кварталах? Старичье — где?

— На том свете, — пожал плечами Финк, и он уточнил:

— Иными словами, вы их вырезали. Всех. Потому что мешали вам, молодым, своими порядками; вырезали их — а после взялись друг за друга. Так, или я что-то путаю?

— Ну, так, — отвел глаза бывший приятель. — Время такое было. Чума, да еще голод, да не первый год; старичье для себя последние куски отбирало — это-то ты еще застал, помнишь?.. Чего они еще ждали? Что мы и дальше крыс будем жрать?.. Само собой, пустили их под нож. А насчет «друг за друга взялись» — так это уже другое. Кое-кому попросту понравилось вот так, беспредельно. Они следующим «старичьем» бы и стали, ничем не лучше.

— А кто подал мысль избавиться от беспредельщиков? — уточнил Курт, и тот умолк. — У вас самих мозгов бы не хватило выстроить такую дальновидную цепь рассуждений. Ведь то, что перерезали эту часть молодежи — это и было началом установления порядка, который есть сейчас. Кто призвал вернуться к идее сходки вместо того, чтобы вот так, на улицах разбираться?.. Уверен, я знаю, кто.

— Бюшель…

— Вот именно. Бюшель, который всегда умел и держаться в стороне, и во все вникать. И теперь — скажи мне, Финк: так есть главный в маленьком городе, причем давно уже, или все действительно решает сходка?.. Вот об этом я и говорю. Я не призываю тебя устроить еще одну ночь длинных ножей, перебить всех главарей и волевым решением объявить себя императором кельнского дна. Просто добейся того, чтобы, услышав твое слово после уже вынесенного решения сходки, тебе сказали не «пошел ты, Финк», а «дело говоришь». И чтобы это повторилось не раз. Чтобы в случае споров за советом шли — к тебе. В этот момент ты и начнешь становиться главным.

— Как у тебя все просто на словах, Бекер, — покривился тот тоскливо. — А с чего ты взял, что у меня такое получится?

— Ты мозгами вышел, — пояснил Курт просто. — Как я уже сказал — чтобы выжить после всего, что было, надо иметь не пяток парней под рукой и кулаки побольше; кулачонки у тебя, замечу, не здоровей моих, да и чтобы эти парни не порешили тебя же, иметь надо в первую очередь мозги и уметь ими двигать. Ты умеешь.

— Хочется заполучить в агенты не воришку-мелочевщика, — хмыкнул Финк тихо, — хочется, чтоб вам большой человек стучал?

— А тебе не хочется быть большим человеком со связями в Конгрегации?.. Бюргером — тебе не по душе, однако ж, запросы у тебя по жизни не для твоего нынешнего положения. Не намеревался же ты всю жизнь провести вот так, тихой мышью не выше пола? Ведь понимаешь, что я прав. Ведь почему-то же ты сюда пришел.

— Как ты ловко все повернул, Бекер, — вздохнул тот, — словно мне же и одолжение сделал… Только вот тобой упомянутые связи в Конгрегации — не всем так понятно, для чего они нужны, как мне. Может, подскажешь, как им это объяснять? Ведь о том, что я с тобой в знакомстве, что сведения подбрасывал — уже все знают. Даже знают, что одного из наших сам же тебе в руки дал, вместо того, чтобы разобраться с ним, как положено, как понятия велят.

— Я правила чту, — отозвался Курт, не замедлив. — Все, в которых есть хоть толика справедливости. Я этому служу, позволь напомнить. Справедливости и милосердию. Если справедливость требует, чтобы Шварц был наказан в соответствии с законами, существующими в обществе, к коему он относится — да ради Бога; заслуживает ли он милосердия — решите сами. Где мы встречались полгода назад — помнишь?

— Ну… — настороженно согласился Финк; он кивнул:

— Сегодня, когда темнеть начнет, я его там выпущу. Остальное — это ваше дело.

— Да? — уточнил тот с сомнением. — А начальство тебе за это по черепу не настучит?

— Честно говоря, Финк, — пояснил Курт доверительно, — твой Шварц в наше дело не укладывается. Торжественное сожжение главного малефика — это всем понятно и интересно. Мясника вон четвертовали за убийства. А этот… По какому обвинению его вести? Магистрату, разве, подарить — там наверняка на него что-то есть; так у бюргермайстера и без него есть чем заняться. Скажем так, нам он не нужен, а если для установления хороших отношений с твоими приятелями тебе он пригодится — бери. Не жалко.

— Ценю откровенность, — поморщился Финк. — А парни оценят возможность самим поквитаться, тут ты прав.

— Поступайте, как сочтете нужным. Замечу только вот что. Вина на парне есть, однако данный ему шанс он, поверь, оценит; я говорил с ним долго, и — доверься моему умению разбираться в людях. Если позволите вернуться живым, он через уши вывернется, заглаживая вину. А особенно он оценит голос заступника.

— Намекаешь, чтоб я за него голос поднял? За того, кто меня…

— Внимательное отношение к людям, Финк, — напомнил он мягко. — Попробуй, увидишь, тебе понравится. Имеешь шанс получить надежного человека… надежного, надежного, я знаю, что говорю. Если тебе удастся Шварца отмазать — за спасенную жизнь и репутацию он тем, кто против тебя, глотку порвет.

— Знаешь, что говоришь; сам такое провернул, да? — тихо пробормотал бывший приятель и, встретив укоризненный взгляд, отмахнулся: — Ладно. Я подумаю.

— Припомни, с чего все началось — и поймешь, что любой из вас, даже ты мог вот так вмазаться… Впрочем, это ваше дело.

— Я?.. — переспросил Финк хмуро и, на мгновение умолкнув, нервно ковырнул пальцем свежую царапину на костяшке, снова отведя взгляд. — Я вот что еще хотел узнать, Бекер, прежде чем уйти… — выдавил он через силу. — Ты ведь живьем взял того гада, что детей кромсал, так?.. Допрашивал, понимаю… Скажи мне честно — та девчонка, что первой зарезали… Резать-то, как я понимаю, все равно колдун должен, чтобы вызвать кого они там хотели, но я-то… Ее ж поимели перед смертью, так?.. или вовсе чуть ли не после… Понимаю, опоили меня или что там они сделали, понимаю, что ничего не соображал, но… У них, если припомнить историю с моим парнем, человечек такой имеется — велит, что хочет, а кто-то делает…

— Нет, Финк, — отозвался он твердо, и когда придирчивый взгляд поднялся навстречу, выдержал его спокойно. — Изобразить насилие, особенно, когда труп так исполосован — это несложно. Ты ничего такого не делал.

— Так ведь — помнишь, я говорил?.. сквозь сон что-то такое… в памяти осталось…

— Та щуплая, что была в «Кревинкеле», — пояснил Курт, не дрогнув. — Именно на случай, если что-то останется в памяти, ее и подложили… Ты чист. Можешь успокоиться.

— Не врешь? — с надеждой уточнил Финк, и он кивнул на Распятие напротив, придав лицу выражение такой строгости, что бывший приятель покривился:

— Поклясться? Слову уже не веришь?

— Да ладно… — смятенно отмахнулся тот. — Просто, чтоб успокоиться. Не хотелось бы, знаешь, о себе такое узнать. Точно извращенец какой. Волей, там, или неволей… все равно, погано как-то…

— Успокойся, — безмятежно улыбнулся Курт, поднимаясь. — Ты нормальный парень, пробавляющийся исключительно взрослыми живыми девицами… как ты там сказал? с сиськами. Судя по Эльзе, это в твоих предпочтениях основное.

— Не трожь девку, — строго возразил Финк. — Она нормальная… Ну, ладно, Бекер, если ты все сказал… Хорошо, договорились. Стану вторым Бюшелем и буду верховодить в старых кварталах, если прежде не упокоят… Я только вот еще что хотел сказать. Ты, когда узнаешь, в какой город тебя направят отсюда, если хочешь — свистни. Может, у меня там знакомцы какие водятся; так я им нужный слушок пущу. В смысле, что с тобой нормально можно, если что. Мало ли, что тебе может понадобиться… Так где подписывать, майстер Сатана?

Финка он все же проводил почти до самых до дверей, остановившись вне зоны видимости стражей и пронаблюдав за тем, как тот и в самом деле беспрепятственно миновал вооруженную охрану. А ведь он прав; сколькие из агентов и свидетелей вот так, запросто, входили и, что главное, выходили из Друденхауса, никем не останавливаемые и, если подумать, неведомо что в этом Друденхаусе натворившие. Ведь если кто-то из них, убив Керна, вот так выйдет, его смерть могут обнаружить вообще дня через три — по запаху. К тому, что тот почти не уходит домой, все привыкли, разгуливать по коридорам у майстера обер-инквизитора привычки нет, и если никаких расследований, требующих частого явления к нему подчиненных, не ведется… Следует обратить на это внимание вышестоящих; быть может, не только Керна. И внедрить что-то вроде особых пропусков во все отделения Конгрегации Германии…

Когда в массивную створу позади постучали, Курт приостановился, полагая, что Финк внезапно припомнил нечто, что забыл сказать или спросить, однако в отворенную стражем дверь осторожно, словно ручей между камнями, просочился тот, кого увидеть он не ждал — особенно в Друденхаусе и особенно после всего, что с ним было учинено.

— Господин ювелир? — не скрывая удивления, уточнил Курт, словно в ответ мог услышать возражение. — Каким ветром?

— Доброго вам утра, майстер инквизитор, — с уже привычной смесью достоинства и опасливости поприветствовал тот, оглянувшись на неподвижных стражей. — Я, собственно, к вам менее чем на минуту, однако хотел бы… Прошу меня простить — быть может, отойдем в сторонку? Хоть вот сюда, за колонну; я не займу вас надолго.

— Это смешно, господин Афферман, — снисходительно улыбнулся он, шагнув, тем не менее, в сторону. — Ведь кто-то видел, как вы входите; стража, в конце концов, отпирала вам дверь — от кого теперь прятаться?

— Привычка, майстер инквизитор, — пояснил тот с плохо скрытым сарказмом. — Многовековая.

— Ну, Бог с вами… То есть — я вас слушаю, — поправился Курт, когда губы посетителя дрогнули в слабой усмешке. — Что же заставило вас отринуть уже не в первый раз многовековые привычки и добровольно явиться в стены Друденхауса, господин Афферман?

— Леви-Афферман, — поправил ювелир. — Я не настаиваю, уже привык к тому, что… гм… коренное население как правило опускает эту часть, однако… Знаете, что это означает, майстер инквизитор? Что я из семьи раввинов. Вы уже многое знаете о нашей общине; замечу, вы первый, поинтересовавшийся истинной информацией, причем не для того, чтобы… гм… Имейте в виду и это, быть может, пригодится в будущем…

Нервный смешок Курт едва сдержал, подумав о том, что покинет Кельн, наверняка завербовав город целиком. Полная победа идей Конгрегации в одном отдельно взятом городе…

— Интересно, — отметил он, кивнув. — Возможно, и пригодится. Так чем я могу вам помочь?

— О, боюсь, теперь уже ничем, — возразил ювелир, понизив голос еще больше. — Вы уже помогли, майстер инквизитор. Благодаря вам уже назревающий погром не приобрел своего продолжения.

— Вот вы о чем; но это не по адресу, — возразил он настойчиво. — Работал весь Друденхаус, а человека, обвинение которого спасло вашу общину от погромов, отыскал Густав… майстер Райзе. Это его заслуга.

— Не рассказывайте мне, — несколько снисходительно отозвался ювелир. — Все знают, кого следует благодарить. Майстер Райзе провел допрос, обнаружил виновного среди арестованных — арестованных вами, и это была ваша мысль подойти детально к вопросу; на вашем месте многие попросту взяли бы традиционных виновников — то есть, кого-то из нас…

— Не сейчас, не нынешние и не здешние служители.

— И тем не менее — не скромничайте, майстер инквизитор. Благодарить мы должны вас.

— За то, что упек всю вашу семью в Друденхаус? — уточнил Курт, и тот невесело улыбнулся:

— Если сия… некоторая жесткость в ваших методах… гм… позволила уберечь общину целиком… гм… Сами понимаете… Словом, явился я сегодня исключительно для того, чтобы выразить вам нашу благодарность; и имейте в виду, что я говорю от имени всех. И теперь, майстер инквизитор, если вам понадобится информация, подобная той, либо же какая-то помощь вам лично — в любом городе Империи вы можете рассчитывать на содействие.

— В любом городе Империи?.. — повторил он с сомнением, и ювелир кивнул:

— Вы верно поняли. Это не есть метафора, это выражение обозначает именно то, что я сказал. В любом городе. Если вы обратитесь за помощью к общине, и если эта помощь не будет противоречить… ну, вы… гм… понимаете… то вам ее окажут.

— Боже, нам бы такое взаимодействие… — пробормотал Курт, не скрывая зависти, и ювелир улыбнулся в ответ:

— Полагаю, немецкая община в ином государстве столь же тесна в сотрудничестве и помощи соплеменникам.

— Слишком хорошо о нас думаете, — покривился он. — Оберут до нитки и выставят вон, обвиняя в краже, если не вовсе отравят; в лучшем случае — пошлют куда подальше… Что ж, даже не знаю, что вам ответить. Простого «спасибо» навряд ли хватит.

— О, что вы, этого вполне довольно, — возразил ювелир, отступая назад. — К прочему — полагаю, если в будущем возникнут какие-либо неприятности, то наша готовность помочь и ваша готовность проявлять столь свойственную вам терпимость принесут добрые плоды и вам, и нам, а посему благодарить меня сейчас не за что. Наше решение имеет и практическую сторону, выгодную, можно сказать, в первую очередь нам самим.

— Agnosco judaeum[208], — заметил Курт довольно нетактично, однако тот лишь пожал плечами, вскользь улыбнувшись снова.

Вслед ушедшему ювелиру он смотрел еще долго, решая про себя, имеет ли смысл докладывать о произошедшем разговоре Керну или же столь деликатное соглашение следует оставить в тайне. Вышестоящие, сколько бы умны и рассудительны ни были, в сложных ситуациях имеют обыкновение горячиться в решениях, и как знать, не потребует ли майстер обер-инквизитор однажды, случись что, вызвать следователя Гессе в Кельн, дабы он любыми способами, правдами и неправдами, вытянул нужную информацию либо добился чего-либо вовсе непотребного, используя данную ему сегодня возможность, быть может, даже порушив только завязавшуюся связь. А связь эта в будущем может пригодиться в ситуации как знать, насколько серьезной…

С Райзе, выходящим из ведущей на нижнюю лестницу двери, он почти столкнулся; мгновение оба стояли в полушаге друг от друга, глядя настороженно и молча, и тот, наконец, разлепил губы, с видимым усилием выдавив:

— Гессе… Искал тебя.

— Да? — уточнил Курт неопределенно, и тот рывком кивнул назад:

— Зайди в часовню.

Объяснений он потребовать не успел — отстранив его плечом, Райзе решительно зашагал прочь; окликать же его и продолжать разговор, явно пойдущий на повышенных тонах, на глазах у стражей Курт не стал.

Часовня Друденхауса была тиха — как и всегда, и, как всегда, пуста, лишь над спинкой скамьи первого ряда виднелись плечи и голова человека, которого он не мог не узнать даже так, со спины, и первые мгновения провел в неподвижности и молчании лишь оттого, что увидеть его здесь Курт попросту не ожидал.

— Входи, входи, — поторопил тот, и он прошел вперед, остановившись напротив и все еще пребывая в растерянности. — Присядь.

— Отец Бенедикт… — проронил Курт, и тот усмехнулся:

— Не ждал?

— Как вы сюда добрались? — выговорил он и, смутившись, поправился: — Я хотел сказать… почему вы здесь?..

— Да брось; духовника не обманешь, — отмахнулся отец Бенедикт. — Что ты хотел сказать, то и сказал… Но, как видишь, по дороге не рассыпался; я, конечно, уже одной ногой в гробу, однако ж крышку пока не опустили. Оба мы понимаем, что я при последнем издыхании, но — держусь. Надеюсь все еще увидеть, что из тебя получится в будущем.

— Значит, вы для того и здесь, отец? — уточнил Курт уже спокойнее, усевшись рядом. — Вместо человека из кураторской службы?

— Я здесь вместо «сведущего в тайнах академии святого Макария», как выразился твой здешний начальник, — со снисходительной усмешкой пояснил духовник, тут же посерьезнев. — Прочел его запрос, прочел твой отчет с пометкой «урезан» и замечанием о том, что полный вариант не отправлен «в связи с невозможностью сохранения тайны при доставке»… Словом, я счел лучшим вариантом явиться и выслушать Вальтера Керна лично.

— И? — тяжело уточнил он, отведя взгляд в пол. — Выслушали?

— Да, — вздохнул тот, и Курт ощутил, как стариковские пальцы ободряюще сжали его локоть. — Сострадаю твоей потере и тому, что тебе пришлось пережить.

— Пережить… — повторил он тихо. — Я пережил. Всех. Быть может, это тоже моя… особенность? Что-то вроде проклятья. Все, кто рядом…

— Ну, я провел подле тебя десять лет, — возразил наставник строго, — и по-прежнему твой духовник почти два года твоей службы, однако все еще жив, хотя в могилу пора было лечь уж лет двадцать назад. Не говори глупостей; понимаю, что мрачные мысли посещают всякого, но это уже не мысли, а еретические измышления. Чушь, если попросту.

— Скажите главное, — оборвал его Курт. — Меня тревожит только одно. Я все сделал верно? Был иной выход?

— Твой сослуживец вселил в тебя эти мысли?

— Вы поговорили с Густавом…

— Да, побеседовал. И если судить по тому, что я услышал от обер-инквизитора и от него, ты не выглядел сомневающимся, когда докладывал о случившемся. Сожалеющим, несколько унывшим — да, но не сомневающимся…

— Слышали уже, какое прозвище дали мне в городе?

— Не сказал бы, что слишком обидное для инквизитора, — заметил тот осторожно и, увидя, как Курт покривился, вздохнул: — В той ситуации поступить иначе было… Можно, что тут говорить, можно, вот только это зависело от того, что для тебя главное. Можно было послушаться этого человека, можно было позволить ему освободить тело твоего сослуживца посреди города, где он поселился бы неведомо в ком и исчез бы неведомо где. Можно было попытаться провести следующее расследование, попытаться отыскать нового носителя…

— И это, возможно, даже удалось бы, — продолжил Курт хмуро. — Я не оправдываюсь, однако — где гарантии, что он не натворил бы ничего за это время? Что он не спрятался бы так, что мы не нашли б его? Так, как читает мысли и подделывает поведение он — так можно скрываться годами, десятилетиями… Вечно!.. Или я оправдываюсь?

— Нет, мальчик мой, нет. Ты все говоришь правильно. И ты снова, как и в прошлый раз, страдаешь оттого, что на твоем месте почти каждый поступил бы иначе. Почти каждый сделал бы другой выбор, пошел бы на все, чтобы не дать напарнику погибнуть…

— Это его работа, — тихо выговорил Курт. — Моя и его. Рисковать и погибнуть, если нужно. Если отпускать преступника, лишь чтобы спасти следователя, то для чего нужны следователи? Мы должны погибать, если придется, именно для того, чтобы преступник не совершал преступлений, чтобы остальные не погибали. Это мерзкая, страшная, но — необходимость. Я с этими мыслями шел на службу, я вышел из стен Макария с этим убеждением; да, бросить сослуживца в беде — недопустимо, но это — это совсем другое… Вы молчите, отец? Я говорю не то?

— А если я скажу, что так? Что ты и впрямь поступил неверно?

— Значит, Густав прав, — откликнулся Курт хмуро. — Я действительно свихнулся на службе, и рядом со мной просто опасно находиться. А поскольку мыслить иначе я не умею, из следователей мне следует уйти… Я знаю, что это проверка, отец; но сказал я это искренне. Я не желаю, чтобы моя служба пошла во вред делу. Если вы полагаете, что делу этому лучше будет обойтись без меня — я смирюсь с вашим решением. А теперь я хочу знать, что вы думаете на самом деле. Бруно назвал меня фанатиком… Густав — сумасшедшим… Горожане зовут Молотом Ведьм, что, учитывая истоки и тот факт, что они повторяют слова Густава, навряд ли является комплиментом… В прошлый раз вы оправдали меня, но я бы сказал, что истребление моих близких входит у меня в привычку. Итак — я прав или нет?

— С кем ты будешь советоваться, когда меня не станет? — не сразу заговорил отец Бенедикт. — У кого будешь требовать суда над своими деяниями? У кураторского отдела, у нового духовника, у начальства?.. Что ты думаешь? После всего, что ты уже высказал — как полагаешь, ты прав?

— Полагаю — да, — ответил Курт твердо. — Из всего, что я знал, что мне было доступно из способов противодействия на тот момент — да, я считаю, что поступил правильно. Я не дал освободиться преступнику. Суд над моими действиями творит здравый смысл, и я всегда полагал, что его довольно, однако все со всех сторон говорят мне, что действовать должно чувство. Что без него разум ничего не значит, ничего не стоит. Но мое чувство велело бы мне бросить оружие и позволить ему творить, что он хочет, чтобы сохранить жизнь человеку, который не безразличен мне, которого любит и ждет жена, которую я не хочу оставлять убитой горем… И прежде, чем убить Дитриха, я похоронил чувство. Потому что оно мешает. Не мне — мешает делу. Это я такой урод, или остальные…

— … неполноценны?

— Слабы.

— Человек слаб, — вздохнул духовник. — Слаб не только телом, в первую очередь — душой; любой человек. И ты тоже… но ты сам это знаешь, посему не стану углубляться в проповедь. Свое чувство ты похоронил, вот только похоронил заживо, в том и есть твоя беда и твое спасение… Тебе нужен четкий и недвусмысленный ответ? Вот он — все правильно. Ты был прав. Тебе так скверно сейчас лишь оттого, что ты не смог получить все, не смог и спасти близкого человека, и исполнить то, что должен был, и это понятно. Но ты был прав… тебе стало легче?

— Нет, — возразил он коротко, и наставник удовлетворенно кивнул:

— Вот и хорошо. Похороненные чувства в могиле копошатся…

— Надеюсь, не вылезут, — отозвался Курт серьезно. — Пусть покрикивают оттуда. Так лучше.

— Хочешь легкой жизни? — невесело улыбнулся отец Бенедикт. — Решений, которые просты? Такого не бывает, мальчик мой — не в твоей службе…

— Ну, почему же, — оборвал он теперь уже решительно, — бывает. Задержать и предать казни такого, как этот Бернхард — это простое решение; исполнение может оказаться сложным, но решение проще некуда.

— Да, исполнение оказалось сложным, это верно… — вздохнул духовник, посерьезнев. — Сложным — не только для тебя.

— В первую очередь не для меня, хотели вы сказать, отец, — уточнил Курт. — И это — это еще одно, что меня… смущает в этом деле. Этот священник — ведь это его смерть спасла нас, так? Это был просчет Бернхарда — не того выбрал в жертву? Слишком… что — слишком благочестивого?

— Что невероятного видит инквизитор в подобном повороте дела? — с напускной строгостью спросил духовник; он покривился:

— Вы словно сговорились с Бруно. Вам ли не знать, отец, насколько велика вероятность повстречать святого средь рода человеческого и насколько оправданны могут быть подобные ожидания.

— Вот ты это и сказал, — пожал плечами наставник и, перехватив его взгляд, кивнул: — Ну-ка, выкладывай. О чем еще ты умолчал?

Курт ответил не сразу; минуту он сидел молча, глядя на Распятие перед собою и вспоминая другое, то, что возвышалось над алтарем в мертвой деревне…

— Я его видел, — произнес он, наконец, тихо. — Когда отец Юрген лежал мертвым, когда мы выходили из церкви… Что-то толкнуло меня обернуться. И я его видел. Он стоял там, у алтаря. Это было не видение, не бред, порожденный всем пережитым — я видел его. И когда я уже решился подойти, убедиться — двери передо мной захлопнулись…

— И?

— Я не стал пытаться открыть их. Не знаю, почему.

Тишина снова снизошла в часовню — снова долгая, глубокая, но теперь первым заговорил духовник.

— Я тоже тебе кое-что расскажу, — сообщил отец Бенедикт уже серьезно. — При твоем прошлом расследовании, когда стало известно, что ты внедрен в среду чародеев неизвестной силы, неизвестных способностей — ты помнишь, кто прикрывал тебя с этой стороны?

— Абиссус[209]? — уточнил Курт отстраненно, и наставник погрозил сухим узловатым пальцем:

— Пороли мы вас за такие словечки, да видно, мало… В тех стенах не только отчисленные курсанты томятся, но еще и подвизается братия; не сплошь праведники, как вы поговаривали, однако — именно их моления сохранили тебе жизнь в тот раз. Именно благодаря им ты пережил удар того чародея. Помнишь это?

— Такое не забывают, — согласился он мрачно.

— В этот раз, — тихо продолжил наставник, — выслав зондергруппу на поддержку, я снова обратился за помощью к братии. Знал, что ты опять ввязался во что-то серьезное… Но они отказали мне. Не будем молиться, было мне сказано. Все уже решено.

— Ха, — не сдержавшись, выдохнул Курт, и духовник нахмурился. — Быть может, нам с Бруно и вовсе не стоило заходить в ту деревню? Заслать туда одного только святого отца — и все… Простите, — осекся он и, зажмурившись, встряхнул головой, отерев ладонью лицо; наставник осторожно взял его за локоть, отведя руку в сторону, и указал вперед:

— Взгляни. Да, — подтвердил он, когда Курт вновь поднял взгляд к Распятию. — И это было решено. Он знал это. Но если ты полагаешь, что Христос от начала времен знал также, что будет есть вечером накануне Своего двадцать третьего дня рождения, или что в минуту Его распятия происходит на каком-нибудь отдаленном острове…

— Знаю, — не отводя глаз от изваяния перед собою, вздохнул он. — Сам все это говорил Бруно. Все это знаю. Знаю, что в январе будет холодно, но осознание неизбежности и закономерности этого не мешает тому, что этот факт мне не нравится. Мне не нравится, что что-то решено за меня, со мной — а я об этом не знаю. Что пути Господни неисповедимы для Него Самого.

— Что — зазорно служить не всесильному Богу?

— Был бы всесильным — нахрена Ему служители, — возразил Курт и спохватился снова: — Простите, отец. Четверть часа назад я говорил с агентом.

— Интересный, судя по всему, был разговор, — усмехнулся отец Бенедикт, вновь посерьезнев. — Было решено, что ты останешься жить; разве плохо? Что виновный в гибели людских душ будет наказан, что…

— … тихий провинциальный священник погибнет.

— А откуда тебе знать, что это не было его целью в жизни? — пожал плечами духовник. — Может, он с детства мечтал стать мучеником и всю жизнь искал стоящего повода.

«Отец Юрген, оставляя нас, сказал, что Господь ведет его по последней стезе» — вспомнились слова понурого служки; и деревянные четки в ладони… «Быть может, вы просто не пробовали»…

— Может быть, — согласился Курт тихо, и наставник взглянул в его лицо пристально, словно увидя нечто, чего прежде в его духовном сыне не бывало. — Значит, он им стал. И — я знаю, что я видел. Поэтому…

— Да? — поторопил отец Бенедикт, когда он замялся, собираясь то ли с духом, то ли со словами. — Намерен написать рекомендацию?

— Намерен, — кивнул Курт решительно. — По представлению инквизитора процесс беатификации упрощается, я все верно помню? Если то, что он сделал, не чудо, если его деяние — не проявление святости, то что ж еще?.. Уверен, проблем с канонизацией не будет. Уже сейчас можно выслать в Хамельн кого-нибудь для сбора сведений о жизни отца Юргена; потихоньку, не говоря, для чего это делается, дабы никому не пришло в голову приврать.

— Рим упрется, — предупредил наставник, и Курт передернул плечами, отмахнувшись:

— Довольно пока того, чтобы он стал местночтимым, а там доберемся и до Рима. А сейчас — пусть добрые жители Хамельна в добровольном, разумеется, порядке скинутся на приличную часовню, посвященную святому мученику. Кроме прочего, местный священник, зачисленный в святые и принявший мучения ради спасения двух инквизиторов, несколько исправит отношение обитателей этого городишки к Конгрегации.

— Ты повзрослел, — вдруг тихо заметил тот, и Курт умолк, глядя в сторону, но чувствуя на себе пристальный взгляд духовника.

— Очерствел? — спустя мгновение тишины уточнил он с мрачной усмешкой, по-прежнему не встречаясь с наставником взглядом.

— Изменился, — возразил отец Бенедикт мягко. — Конечно, от шрамов грубеет кожа, от этого некуда деться, а их в твоей душе прибавилось… Но я не опасаюсь, что покров твоей души станет вовсе непроницаем. Пока я вижу лишь, что ты научаешься думать, делать и решать — сам, и наши беседы все более теряют свой прежний смысл.

— Вы… — он вскинул взгляд, и голос на мгновение осекся, — вы хотите… отказаться от меня? Передать другому духовнику? Я настолько не оправдал ваших надежд? Или…

— Нет-нет, — поспешно прервал наставник, улыбнувшись, — ты меня понял неверно. Я сказал, что они теряют прежний смысл, когда в беседах наших ты искал ответов, когда ждал совета, когда пытался выставить собственную душу на мой суд — вот чего становится все меньше. Я от тебя не отрекаюсь, я тобой по-прежнему горжусь, но теперь наши беседы все меньше и на исповедь-то становятся похожи, а более — на рабочее совещание с увещеванием, причем не мною… Это, к слову, намек, майстер инквизитор: на исповедь не помешало бы, учитывая, что я тут успел услышать о твоей внеслужебной жизни… Куда же я от вас денусь, — усмехнулся наставник. — Вы все мой тяжкий крест до смертной доски, и захочу избавиться — не смогу.

— Если я сейчас, — медленно произнес Курт, — попрошу вас перечислить имена всех курсантов последнего выпуска — ведь вспомните каждое, отец?

— И имена, и биографию, — согласился наставник с наигранно тяжелым вздохом, постучав ребром морщинистой сухой ладони под подбородком. — Вот где вы все у меня.

— Не в первый раз замечу — когда академия создавалась, не последним аргументом к использованию таких, как я, было — «да и кто это отребье станет жалеть, случись что»… Верно?

— Ну, я-то таких иллюзий не питал. Слишком стар, слишком много видел и понял, чтобы полагать, будто возможно вложить душу и не страдать; кусочки души, они ведь с тем, что во мне еще осталось, перекликаются, тянутся друг к другу.

— Неужели без этого — нельзя? — спросил Курт тихо. — Чтобы не вкладывать, чтобы не тянулись, чтобы… Я старался. Выходит скверно.

— Несправедливо это, майстер инквизитор, — заметил отец Бенедикт укоризненно. — Причиняя другим боль, сами желаете от нее спастись? Не выйдет. Не получится не вкладывать, не тянуться… не получится так, чтобы части твоей души не болели. Таких и подобных этим потерь в жизни будет еще много, и сделать так, чтобы ты сумел остаться к ним равнодушным, невозможно, мальчик мой. Конечно, окружать тебя будут всякие люди, и близкие, и не очень, не все будут для тебя равноценны; не должен я так говорить, однако — даже помня имя каждого из вас, не всякого я одинаково держу у сердца. Скверно это, конечно, но куда от этого деться… Думаешь, я к каждому вот так, за половину Германии, стану таскать свои старые кости?

— Спасибо, — пробормотал Курт смущенно, снова отведя взгляд, и помрачнел вновь. — При создании академии стоило обратиться к иудеям за помощью. Големы друзей не имеют, семью не заводят, и духовники о них не страдают…

— А посохом по шее? — вопросил наставник строго. — Распустился вдали от крепкой руки. И, коли уж зашла речь о твоем вольномыслии… Уж по всему Кельну разнес весть о том, что тебя переводят отсюда. Я, если память мне не изменяет, такового решения не выносил.

— Вынесете, — убежденно отозвался Курт. — Я был уверен, что так. И сейчас уверен. Ведь вы говорили сегодня с Густавом — сами поймите, оставаться здесь мне не следует. Я не хочу раздражать сослуживцев, не хочу раздражаться сам; и пусть время лечит — все равно это останется, и теперь, случись серьезная работа, никто из нас не сможет быть уверенным в том, что другой с ним откровенен. А к прочему, боюсь, рано или поздно Густав может сорваться и проболтаться Марте о том, как все было на самом деле. Или, что хуже, сорвусь и проболтаюсь я сам. На сей раз пережить все произошедшее, не убегая от него, как вы мне советовали в ситуации с Бруно, невозможно. Слишком опасно для слишком многих, а в первую очередь — для дела.

— Ведь я говорил, — вздохнул отец Бенедикт. — Служебное совещание с увещеванием; бедняга обер-инквизитор, ведь он тебя почти год терпел… Пусть так. Возможно, ты прав, и из Кельна тебе впрямь лучше уйти.

— Не скажете, куда, отец?

— Экий скорый, — насмешливо отметил наставник. — Куда… На покой. Прочь от работы… на пару месяцев. Горный воздух тебе не помешает. Альпийский воздух и хорошая физическая нагрузка.

— Это в каком смысле? — насторожился Курт, нахмурясь, и тот пояснил уже серьезно:

— Припоминаю, что сказал тебе тот… «выводящий на пути». Протоколы допросов арестованного тобою чародея я тоже успел прочесть и даже поговорить с ним лично смог… И то, что я прочитал и услышал, заставило меня задуматься. Твой ingenium unicus[210] заметили даже наши противники, а вот мы распознать его за десять лет твоего обучения не сумели; я только подозревать начал нечто сходное, и то — лишь когда это твое расследование стало близиться к развязке. Еще в прошлый раз я сказал, что тебя просто выносит на подобные дела, но сказал это почти в шутку, не высказал как теорию — а они высказали. И, судя по всему, оказались правы.

— Неужто вы это всерьез? — проронил Курт, неуверенно улыбнувшись. — Да бросьте, отец. Ну, да, согласен, я оказался внимательным, вижу мелочи, замечаю детали; быть может, у меня еще более развитое воображение, чем у прочих, чтобы из этих мелочей выдумать историю. Ну, да, мне везет…

— Не выдумать, а увидеть, мой мальчик, увидеть истину, которую не видят другие. Везет? Да. Тебе везет — на эти самые истории. Они везде, где ты появляешься; точнее, ты там, где они, и как знать — может, впрямь «все решено»? При всех твоих несчастьях — ведь Господь до сих пор хранил тебя в самых безвыходных ситуациях; и, быть может, не просто так, быть может, у Него на тебя планы?.. Ну, — повысил голос наставник, не дав ему возразить, — с мнением Господа на этот счет мы сейчас разобраться не в силах, а вот что касается тебя самого — это зависит от нас. Возможно, пережить прямое столкновение с чародеем такой силы, как Мельхиор, в одиночку ты бы и не смог, однако припомни: во-первых, фокусы Маргарет фон Шёнборн ты выдерживал… Господи, взгляни на него — он краснеет!.. еще не разучился; неплохо… Во-вторых, — вновь посерьезнел духовник, — ты прошел проверку все у того же Мельхиора. Когда он пытался влезть в твой разум, увидеть твои мысли, понять истинные чувства — тогда еще братия не прикрывала тебя. Ты справился сам. В-третьих, этот выводящий на пути — он тоже не сумел подчинить твой рассудок.

— И сказал, что такое впервые в его практике… — произнес Курт тихо; наставник кивнул:

— Тем паче. А теперь припомним, как скоро ты оправляешься от болезней и ран, даже имея в виду молодой организм, вспомним, сколько всего доводилось тебе вынести — в приземленном, человечьем смысле, в смысле телесном… И что же?

— Что? — уточнил Курт тоскливо.

— Ты ведь следователь, — отозвался духовник, — сделай вывод из этих данных.

— Они правы? — уныло предположил он. — Я вынослив и устойчив к атакам на сознание?

— Они правы, — повторил отец Бенедикт убежденно. — Ты устойчив. Твоя исключительная интуиция и твой разум — вот что делает тебя уникальным. Великий математик из тебя вряд ли выйдет, да и трактата о стихосложении ты не напишешь, но видеть невидимое, ограждаться от невозможного — это в твоих силах. И — да, ты вынослив. Трое суток без сна, многочасовая поездка верхом, суточное патрулирование замка, ранение, второе ранение и еще три — вот что ты пережил во время первого дознания, прежде чем, наконец, силы тебя оставили. Месяц с запертыми на замок мыслями, в постоянном, круглосуточном напряжении умственном и… покрасней снова — меня это веселит… в напряжении физическом — это твое второе расследование. События третьего мы только что обсудили.

— И какой из этого вывод?

— В Альпы, человек, — приговорил наставник коротко. — Как быть с твоим разумом, что делать, чтобы усовершенствовать твои возможности — это нам предстоит еще решить. Пока нам не доводилось иметь дело с тебе подобными, мы не знаем, как быть, какие специалисты нужны для твоего обучения. Найдем — будешь учиться. Тем временем же, дабы врожденная твоя стойкость имела в поддержке что-то, кроме себя самой и академических навыков, пройдешь обучение с instructor’ом зондергрупп Конгрегации. Пока твоя выносливость, твоя физическая подготовка — это все, что ты можешь противопоставить твоим противникам. Понимаю, это не всегда спасает, но ничего иного пока нет, и не сидеть же сложа руки.

— Господи, снова муштра… — пробормотал Курт себе под нос, и наставник довольно улыбнулся:

— Ничего, малая толика дисциплины тебе не помешает, а ты, судя по душевному и физическому состоянию обер-инквизитора, совсем от рук отбился… На службу после обучения выйдешь в первом ранге.

— Подсластили пилюлю? — укоризненно заметил он. — Еще пара дел — выбьюсь в обер-инквизиторы и, глядишь, в Генеральные… Если так пойдет и дальше, боюсь, в Конгрегации недостанет чинов.

— Мы нарочно для тебя что-нибудь придумаем, — утешил его отец Бенедикт, вновь обретя серьезность. — А теперь я соблюду традицию, каковая связана с завершением всех твоих дознаний. Еще в прошлый раз я сказал, что они уже не оставят тебя в покое, и оказался прав; я говорил, что твоя служба будет теперь все опасней…

— Снова предложите в архив? Это после обучения-то?

— Или вместо него, если пожелаешь.

— Я уникум, — усмехнулся Курт невесело. — Разве ж я могу уйти и лишить Конгрегацию шанса изучить столь редкостный exemplar?.. Я сказал это однажды и буду говорить до конца, отец: нет. Я остаюсь следователем, и на это решение не повлияет ничто.

— Я повлияю, — осек наставник строго. — Если все слишком далеко зайдет. Если я пойму, что на тебя навалились те, с кем тебе уже не справиться при всех твоих достоинствах; именно из-за твоей уникальности — тебя следует сохранить. Если не обо мне, то помни хотя бы об этом, когда снова полезешь в пекло…

— Меня не слишком спрашивали, желаю ли я лезть в пекло, — заметил Курт негромко, когда наставник умолк; несколько долгих мгновений висела тишина, нарушаемая лишь скрипом тонкой кожи перчаток, и, наконец, Курт вздохнул, с усилием отгоняя видение разливающегося под ногами огня. — Знаете, отец, у меня создается нехорошее чувство, что он меня преследует. Словно знает, что я его боюсь, и настигает меня всюду, где может. Словно задался целью меня уничтожить. И… я даже смирился уже с мыслью о том, что смерть… которая — настанет же когда-нибудь… я приму именно от него. Что когда-нибудь никакое чудо уже не спасет. Что это судьба. Для равновесия, что ли…

— В Альпы, — повторил духовник настойчиво и убежденно. — На воздух, на плац, работать. Там, мальчик мой, тебе будет не до еретических раздумий. А если старший instructor решит взяться за тебя всерьез, то — вообще не до каких.

Эпилог

— Сочувствую.

— Это еще цветочки, — вздохнул Курт недовольно. — В конце нашей беседы отец Бенедикт сообщил мне, что я удостоен рыцарского звания. Поздравления принимаются.

— Неплохая карьера для инквизитора полутора лет службы, — отметил Бруно, и он усмехнулся:

— Неплохая карьера для сына прачки и точильщика. Кто бы сказал мне тогда… Даже за хорошую шутку не сошло бы. Оказывается, Его Императорское Величество возжелали пожаловать меня сей милостью еще за прошлое дело — неоценимая услуга трону, что ты. Раскрыт заговор с участием герцога, князь-епископа и еще кучи знатной шелупони; я ведь вывел из строя разом двух курфюрстов — подарок императорским планам, лучше не придумаешь… Вчера меня притащили в магистрат, зарядили возвышенную речь, нацепили меч и рыцарскую цепь. Большим болваном я себя еще не чувствовал, особенно учитывая торжественную физиономию бюргермайстера. De jure за мной числится вшивая деревенька, именуемая громким словом майорат, посему я нынче «фон»… — на откровенную, нескрываемую ухмылку Бруно он покосился почти с ненавистью, покривившись: — Смейся, давай. Курт Гессе фон Вайденхорст… Самому противно.

— Почему только de jure?

— Потому что de facto я этой деревни в глаза не видел, дохода с нее получать не буду и владеть ею — тоже навряд ли; следователю собственность иметь запрещается. Id est[211], табуретку я купить могу, а вот деревню иметь права у меня нет. Пока служба — заказано. Переписать эту дыру на Конгрегацию совершенно я тоже не могу — майорат, однако препоручить заботу о надзоре за ней — вполне.

— И весь доход, соответственно, в конгрегатскую казну…

— Да Бог с ним, — легкомысленно отмахнулся Курт. — Невелика потеря. Тебе назначено собственное содержание, я уже почти в первом ранге; Дитрих на жалованье второго содержал жену и дом, а я при моих запросах буду сыром в масле кататься. Мне — много ли надо?

— Вот жители-то счастливы, — хмыкнул подопечный сочувственно. — Воображаю их лица, когда им сообщили эту радостную новость. «Ваш владетель — инквизитор». У половины — сердечный приступ.

— Временами это бесит, — уже серьезно отозвался он. — Уж с десяток лет выворачиваемся наизнанку — что им еще надо? Работаем как должно, расследуем справедливо, никого не трогаем…

— «Пшел вон», «Святая Инквизиция, прочь с дороги» и «я сказал, молчать» — вряд ли способствуют установлению доброго отношения к Конгрегации, — заметил Бруно наставительно. — Брось, Курт; ты ждал, что тебе всякий встречный руки целовать станет?.. Знаешь, мне сегодня приснился кошмар — с твоим участием. На площади были разложены угли, над ними на вертеле висел Бернхард с яблоком в зубах, а ты, поворачивая этот вертел, поливал его стекающим жиром и приговаривал — «Adaequato, bene adaequato[212]»… В умах людских нечто подобное и возникает в голове при слове «инквизитор».

На усмешку подопечного он не ответил, лишь покривился, и минуту оба шли молча, прислушиваясь к тому, как с площади у церкви святой Агнессы доносится постукивание молотков — на возведение помоста бюргермайстер, невзирая на то, что сие его обязанностью не было, и выделил приличную сумму, и нанял мастеров. Керн, понимая, какое удовлетворение Хальтер находит в этих заботах, ему не препятствовал…

— В беседе с отцом Бенедиктом, — заговорил Курт уже серьезно, — я обмолвился, что желаю подать еще одно прошение о твоем освобождении от нашей опеки…

— Знаю, — отозвался помощник и, перехватив вопросительный взгляд, вздохнул. — Я ведь тоже с ним говорил… или, точнее, он говорил со мною.

— И — тебе было сказано то же, что мне?

— Судя по всему, да. Я свободен и могу валить на все четыре стороны.

— Ну, и хорошо, — пожал плечами Курт, — все равно ты у нас не прижился.

— Да брось ты, — хмыкнул Бруно снисходительно. — Мы отлично сработались в паре, и мы оба это понимаем; да и кто еще сможет тебя терпеть… Кроме того, он был прав, этот Крюгер. Не умею я жить просто так, а, как показала практика, ничего иного, кроме службы в Конгрегации, у меня должным образом не выходит. Сказал тебе отец Бенедикт, какой мне предлагается выбор?

— Сказал… Неужто ты впрямь на такое пойдешь? Так мечтал о свободной жизни — и снова решишься в неволю?

— Так ведь на сей раз — по собственному произволению.

— Странная тварь человек, верно сказал Дитрих, — вздохнул он, и Бруно помрачнел.

— Вот тебе еще одна причина. После всего, что я узнал, что увидел, после всего, что было — неужели ты думаешь, что я смогу просто отойти в сторонку и продолжить жить как ни в чем не бывало? Что смогу обитать где-нибудь в свое удовольствие, словно в мире все по-прежнему, как было для меня пару лет назад? Я могу что-то сделать; не мог бы — отец Бенедикт не предлагал бы мне остаться, а значит, это что-то сделать должен.

— Гляди-ка, — заметил Курт почти всерьез, — чувство ответственности — штука, оказывается, заразная… Но ты понимаешь, что это означает? Больше шанса тебе не дадут, и если через все те же пару лет ты вдруг захочешь все бросить — так просто это уже не выйдет.

— Навряд ли захочу, — невесело усмехнулся подопечный. — Жаловаться буду, нудить, брюзжать, но бросить — не выйдет не только потому, что не отпустят. Не смогу — сам. Отец Бенедикт сказал, что год я должен посвятить обучению, дабы должность помощника хоть как-то отвечала действительности; что ж, пусть так. Даже интересно…

— Не меня одного будут гонять по плацу, — отметил Курт. — Это греет душу. Когда еще кому-то плохо, собственные мучения уже кажутся вполовину меньше. А сказал он тебе, на какой срок ты попадаешь в эту упряжь? Может, ты попросту не в курсе…

— Нет, я в курсе. До конца срока твоей службы. Ну, если тебя не шлепнут раньше. Тогда я волен пересмотреть свое решение.

— Возьми на заметку, — посоветовал Курт наставительно. — Если захочется уйти — просто подсыпь мне яду в пиво.

— Дорого, — отозвался Бруно, поморщась. — Лучше я снова дам тебе кувшином по черепу. Или расскажу отцу Бенедикту, как ты намеревался вызвать Христа в Друденхаус — и он сам тебя прибьет.

Курт промолчал, застопорившись вдруг, и подопечный, проследив его взгляд, остановился тоже. Впереди, всего в десяти шагах от строящегося помоста, двое мальчишек раскручивали веревку, напевая какую-то считалку, а третий сосредоточенно поджимал ноги, перепрыгивая через веревочную дугу.

— Как мило, — покривился Бруно. — Наглядный пример изменчивости и вечности жизни…

— Ты слышишь, что они поют? — напряженно проговорил Курт, и тот ахнул:

— Неужто ересь какую?

Мгновение он стоял на месте молча, а потом решительно зашагал вперед; стоящий к нему лицом мальчишка отступил назад, прыгающий запутался в веревке, и третий, не успев выпустить ее, налетел на приятеля, едва не сбив на мостовую. О том, пугают ли им непослушных детей в Кельне, Курт подумал мельком, ухватив падающего за шиворот и рывком установив на ноги.

— Мы ничего такого не делали, — предупредил один из мальчишек, медленно отступая назад. — Здесь просто места больше, сейчас на улицах тесно…

— Стоять, — потребовал Курт, повысив голос, когда тот отошел уже на приличное расстояние, явно готовясь дать стрекача. — Скачите вы хоть по кладбищу, — выговорил он раздраженно, — мне все равно… Что это за песенка такая?

— Считалка… — растерянно и опасливо пояснил мальчишка. — Чтоб прыгать удобнее…

— Слова, — пояснил Курт. — Повтори, что ты говорил сейчас.

— Fünf, sechs, sieben, тихо под речною зыбью…

Бруно за спиной втянул воздух, едва им не подавившись, и мальчишки втиснули головы в плечи.

— А что? — уточнил нерешительно один. — Ничего такого нет, майстер инквизитор, это просто считалка…

— Скажи целиком, — попросил Курт уже чуть тише и, когда те переглянулись, осторожно подмигивая друг другу, попытался сбавить тон еще: — Я вас ни в чем не обвиняю. Просто скажите слова.

— Eins, zwei, выбирай, кто-то в ад, а кто-то в рай… Drei, fier, Фридрих всех зовет на пир…

— До конца, — потребовал он, когда мальчик запнулся.

— Fünf, sechs, sieben, — настороженно выговорил тот. — Тихо под речною зыбью… acht, neun, zehn, прыжок! слушай дудочку, дружок…

— Вы сами придумали? — уточнил Курт и, увидев напряжение в глазах, повторил: — Я ни в чем вас не буду обвинять, ясно?.. Так что же? Вы придумали ее сами?

— Нет… — проронил все тот же мальчишка. — Просто услышали…

— Где?

— Ну, как — где… у других… Да ее все знают. Ну, наверно, придумал кто-то, это понятно, только я не знаю, кто. Просто… просто все ее знают, и все.

Несколько секунд Курт стоял неподвижно, глядя в мостовую под ногами, а потом молча двинулся прочь, через площадь мимо возводящегося помоста.

— Что все это значит? — догнав его, спросил подопечный чуть слышно и, не дождавшись ответа, встряхнул за рукав: — Эй! Какого черта!

— Он пытается вернуться, — пояснил Курт тихо. — На сей раз сам. Своими силами. И когда это удастся, совладать с ним будет куда сложнее…

— «Он»? — уточнил Бруно. — То есть — Крюгер?.. Я не понял; мы ведь, кажется, уничтожили его? Ты же говорил — мы его уничтожили!

— Я такого не говорил, — все так же тихо возразил он. — Я сказал, что Фридрих Крюгер изгнан, я не утверждал, что — уничтожен. Оставшись без тела и артефакта, он возвратился туда, откуда пришел, и там никто не сумеет помешать ему копить силы, чтобы снова явиться в мир живых.

— Не понимаю… — растерянно произнес помощник. — И ты знал это, знал, что он может вернуться, когда…

— Когда убивал Дитриха? — договорил Курт за него. — Да, знал. Что это не навечно — знал.

— Но ты ведь говорил — его стихия вода, и огонь…

— … уничтожил флейту и преградил ему путь. Да. Этот путь. Сейчас преградил. Вода… Вода — стихия Хаоса; попроси отца Бенедикта рассказать тебе о нем подробнее, когда твое обучение начнется. Стихия Хаоса, в котором он нашел себе покровителя; вот только в отличие от Бернхарда, Крысолов не слился с ним, не утратил личности, не забыл себя и всего того, чему научился в жизни, а научился он многому. И не только вызывать дождь или топить крыс в реке, и его практика связана не только с использованием именно этого элемента. Подумай сам — будь лишь вода его союзником, только вода — какую работу он избрал бы себе, обосновавшись в Хамельне? Водоноса или мельника, или еще чего-либо в том же роде, а он…

— … был углежогом, — докончил Бруно упавшим голосом. — Значит, и огонь тоже… значит, этим самым огнем мы просто-напросто освободили его от грядущего подчинения Бернхарду, который его призвал… и все? Мы его просто освободили?

— Мы посадили его в тюрьму, — возразил Курт. — Считай — так. Мы не смогли вынести смертного приговора, но сумели упечь его за решетку. Уже одно только это стоит многого, потому что дети перестали гибнуть, и его нет среди нас.

— Пока нет…

— Пока нет, — согласился он. — К сожалению, большее было не в наших силах.

— А в чьих тогда?

— Не знаю. Никто не знает. Большее не в силах Конгрегации; Бруно, Конгрегация существует всего несколько десятков лет, настоящим делом занимается недавно, у нас катастрофически недостает информации, недостает данных и людей — нужных людей… Я надеюсь, что Крюгер только собирает силы. Что возвратиться столь скоро он не сумеет, что это займет у него хотя бы пару веков, что сейчас он лишь нащупывает путь, и собственными силами, без поддержки отсюда, возвращение должно оказаться для него сложнее, чем в этот раз. Все, что я могу сделать, это искать сведения о нем и ему подобных, записывать, обдумывать — как тот хамельнский священник, для тех, кто придет после меня… Это, — грустно усмехнулся Курт, — первый случай, когда я буду составлять отчеты о расследовании с таким рвением и по доброй воле… Я надеюсь, что нам с ним столкнуться не доведется, а те, на чью долю это выпадет, будут лучше нас оснащены и информацией, и полагающимися к случаю средствами противодействия — уж не знаю, какими. Как я говорил уже не раз еще при нашей первой встрече — я всего лишь следователь. Мое дело — расследовать, и делать это хорошо. Я постараюсь.

— А если вдруг?.. — предположил Бруно хмуро. — Что тогда? Если вдруг снова — пропавшие дети, говорящие шкафы… или стулья, или мыши, или что угодно; если снова — Крюгер? Если снова — придется нам? Что будем делать тогда?

— Смотреть по ситуации.

— Снова это загадочное «по ситуации»… Это надо сделать девизом Инквизиции, — заметил подопечный с невеселой усмешкой. — Вместо или в дополнение к «милосердию и справедливости», которые тоже применяются «по ситуации».

Слова Бруно он оставил без ответа вновь, снова встав на месте, снова глядя перед собою потемневшим взглядом, читая оставленную кем-то на стене одного из домов надпись. Буквы «СМВ», неровно выведенные мелом, виднелись четко на темном камне стены и заметны были издалека.

— Только без паранойи, — попросил подопечный успокаивающе. — На носу фестиваль, детишки благословляют дома именами трех царей. Или ты воображаешь, как Каспар или Мельхиор самолично, высунув язык от усердия, малюют надпись на стене, чтобы тебя позлить?.. Мы таких прошли уже штук десять; на Друденхаусе, кстати, я тоже одну видел, и даже видел мальчишку, который это писал.

— Жаль, не видел я, — пробормотал Курт, сворачивая к дому, где его наверняка дожидался уже заботливо приготовленный хозяйками обед. — Руки бы пообрывал.

— А после этого ты жалуешься на прозвища, какими тебя награждают? Мягче надо быть с людьми, Молот Ведьм, и они к тебе потянутся…

Теперь умолк подопечный, так же, как он минуту назад, так же остановясь и глядя на стену дома, в котором оба они обитали и который спустя день должны были навсегда покинуть. Три буквы были ровно, словно по линейке, выписаны углем возле самой двери, вот только имя волхва Каспара обозначалось не латинской «С», а немецкой «К», и начальная буква имени «Бальтазар» была подчеркнута такой же ровной жирной линией.

— Все верно, — тихо произнес Курт, приблизившись. — Это тот, кто нам еще не встречался.

— Брось, — уже не так твердо возразил Бруно. — Ребенок написал по-немецки; по-твоему, для Германии это странность?.. А подчеркивание… Просто… Да не поймешь ты детскую логику, может, ему так показалось красивше…

Курт, не ответив, прошагал к самой стене и осторожно коснулся носком сапога вершины маленькой горки из десятка угольков, уложенных аккуратной пирамидкой.

— Да ну… — неуверенно пробормотал подопечный. — Взрослые же люди… а это какие-то ребяческие выходки — вроде подброшенной в постель лягушки…

— Да, — едва слышно согласился он, и от его улыбки Бруно поморщился. — Конечно.

На угольную горку Курт наступил со злостью, разметав ее в стороны, и осколки дерева мерзко и скрипуче захрустели под подошвой, словно панцири огромных черных насекомых.

Январь 2009

Примечания

1

Я есмь пастырь добрый; и знаю Моих, и Мои знают Меня (Иоанн, 10; 14) (лат.).

2

Душа всегда верит в существование того, чего боится (лат.).

3

В реальности слово было введено в обиход в Германии Лютером, но широкое распространение получило только в начале двадцатого века.

4

И безделье тоже дело (лат.).

5

Какая глубина мысли (лат.).

6

Забавно (лат.).

7

здания городского управления (лат.).

8

«карьерный бег», подъем по карьерной лестнице (лат.).

9

Fink — зяблик (нем.).

10

Bäcker — булочник (нем.).

11

Виноват (лат.).

12

Где ты ходишь (где тебя носит), Гессе? (лат.).

13

«Krähwinkel» — «Дыра» (нем.).

14

извиняюсь за выражение (лат.).

15

то есть (лат.).

16

Scherz — шутка (нем.).

17

срок давности (лат.).

18

«Hoc perdudum et falsum venit» — Это было давно и неправда (лат.).

19

Дословно — «Отдыхает на пределе»; игра слов от «Requiescit extremum» («Покоится, наконец») (лат.).

20

И «лицо», и «личность» (лат.).

21

воодушевление, энтузиазм (лат.).

22

обитель порока (лат.).

23

Игра слов, основанная на зародившейся в XIV веке т. н. «теории импетуса», согласно которой причиной движения брошенных тел является некоторая сила (импетус), вложенная в них внешним источником. Таким образом, здесь подразумевается и прямое значение — мозговой штурм («натиск умов» (лат.)) — и некоторая насмешка, подразумевающая в переносном смысле толчок, «пинок» собственному мозгу.

24

Büschel — клок, пучок (нем.).

25

Kranz — венец, оно же — определенный круг лиц, группа (нем.).

26

Сердце болит, когда вижу, кто я теперь и кем был (лат.).

27

состояние депрессии (лат.).

28

В идеале (лат.).

29

обзорный доклад, отчет (лат.).

30

специальные термины (лат.).

31

Увы (лат.).

32

то есть (лат.).

33

Высшее доказательство (лат.).

34

в идеале (лат.).

35

Перестань, брось (лат.).

36

неверная формулировка (лат.).

37

Ave, Caesar, morituri te salutant — Аве, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя (лат.).

38

шутки в сторону (лат.).

39

«Помни о комендантском часе!» (нем.).

40

Отлично (лат.).

41

Деревня Кельнской епархии.

42

Господень старый пес (лат.).

43

Вывод (лат.).

44

извиняюсь за выражение (лат.).

45

совершенно секретно (лат.).

46

то есть (лат.).

47

в своем уме, «владеющий умом» (лат.).

48

жертвоприношение (лат.).

49

Вступление, начало речи (лат.).

50

то есть (лат.).

51

согласно предписаниям (лат.).

52

Кстати сказать, к слову (лат.).

53

Хватит, хватит! (лат.).

54

То есть (лат.).

55

в буквальном смысле, дословно (лат.).

56

«запах смерти» (лат.).

57

Ого (вот как; смело; ух ты и пр.) (лат.).

58

Maleficus — с подачи Инквизиции установившееся всеобще принятое именование колдуна (точное значение — «злодей», от maleficium — злодеяние); canis — пес, собака (лат); соответственно, здесь — переиначенное курсантами «Domini canes» — «псы Господни», что можно расценить и как «злобные собаки», и как «собаки-малефики», и даже как «собаки малефика».

59

по определению (лат.).

60

коллеги (лат.).

61

Стабильность (лат.).

62

согласно предписаниям (лат.).

63

в идеале (лат.).

64

Обладание ключами (обыкновенно упоминается в смысле «ключи от Царствия Небесного» во владении ап. Петра) (лат.).

65

Specta, / quid agas, et cave, ne in errorem inducaris / — Смотри, /что делаешь, и берегись, чтобы не оступиться/ (лат.); здесь — «смотри мне!»…

66

для разнообразия (лат.).

67

Сгинь, изыди (лат.).

68

не в греческие календы (лат.).

69

Просто сделай это (лат.).

70

то есть (лат.).

71

Общий итог (лат.).

72

Вывод (лат.).

73

человеческий фактор (лат.).

74

в идеале (лат.).

75

Согласен (лат.).

76

То есть (лат.).

77

Пусть так (лат.).

78

молодежь (лат.).

79

Нет правила без исключения (лат.).

80

Увы (лат.).

81

Каждому свое (лат.).

82

Благослови, Господи (лат.).

83

С Божьей помощью (лат.).

84

в вечную память события (лат.).

85

Датировка 16 июня 1284 года принадлежит Иоганну Вейеру (1515–1588 гг.), протестантскому врачу, ученику Корнелиуса Агриппы.

86

отступление в речи, отступление от основной мысли (лат.).

87

как мне бы хотелось верить, хочу верить (лат.).

88

о, диво! (лат.).

89

Каюсь, сознаюсь (лат.).

90

не осуди раба Своего, Господи (лат.).

91

не обижай наемника (лат.).

92

в тот же день отдай ему плату за труды (лат.).

93

Плачевен день тот (лат.).

94

о милосердный Боже! (лат.).

95

грешен! (лат.).

96

как глас вопиющего в пустыне (лат.).

97

дважды грешен! (лат.).

98

По долгу службы, по обязанности, по должности (лат.).

99

око за око, и зуб за зуб (лат.).

100

и есть у меня овцы, которые не этого двора, и тех надлежит мне привести, и глас мой услышат, и будет у многих овец один пастырь (лат.). Иоанн; 10:16.

101

какова плата, такова работа (лат.).

102

прости меня, Господи, [это] не я [так] сказал (лат.).

103

прости меня, Господи, снова (лат.).

104

прости меня, Господи, снова и снова (лат.).

105

Второзаконие, 32; 2.

106

по Божьей воле, если на то будет Божья воля (лат.).

107

воды Вечности (лат.).

108

семя колдовское (ведьмино, злодеево) (лат.).

109

Господи, помилуй! (лат.).

110

День тот, [день гнева, развеет земное в золе]. Начало средневекового католического гимна, входящего в заупокойную мессу.

111

Помилуй меня, Боже [по великой милости твоей]; покаянный псалом.

112

Ныне отпускаешь [раба Твоего, Господи]; предсмертная молитва.

113

Изыди, Сатана (лат.).

114

я червь (лат.).

115

недостоин я (лат.).

116

отделять козлищ от овец (лат.).

117

все тайное станет явным, ничто не остается безнаказанным (лат.). Из католического гимна «Dies irae, Dies illa», где говорится о дне Страшного Суда.

118

Что я написал — написал (лат.).

119

Доказанный факт (лат.).

120

подписка, расписка (лат.).

121

Священный огонь (лат.).

122

Как мило (лат.).

123

cum scuto /aut in scuto/ — со щитом /или на щите/ (лат).

124

Вывод (лат.).

125

говоря аллегорически (лат.).

126

Велик Господь (лат.).

127

Nisi videro /in manibus eius figuram clavorum/ — Если не увижу /на ладонях его следов гвоздей/ (лат.).

128

Sinite parvulos // venire ad me — пустите детей // приходить ко мне (лат.).

129

согласно предписаниям (лат.).

130

Чистый продукт (лат.).

131

вымирающий вид (лат.).

132

Lump — оборванец, босяк (нем.).

133

«Приложения» (лат.).

134

Der einsame Hund hüte sich, gegen die Wölfe zu bellen — не годится одинокой собаке лаять на волчью стаю (нем. посл.).

135

то есть (лат.).

136

Witzbold. — остряк (нем.).

137

псевдоним (лат).

138

«Беги, скрывайся, молчи» (лат.).

139

Да смилуется над тобой Господь (лат.).

140

Благодарим тебя, всемогущий Боже (лат.).

141

Свершилось (лат.).

142

Вечный покой даруй ему, Господи (лат.).

143

Довольно (лат.).

144

Двое против одного — /уже/ войско (лат.).

145

согласно предписанию (лат.).

146

Преисподняя и утроба бесплодная, земля, которая не насыщается водою, и огонь, который не говорит: «довольно» (лат.).

147

Создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лицо его дыхание жизни (лат.).

148

Прими крест свой (лат.).

149

Так сказал Господь (лат.).

150

по долгу службы, по должности (лат.).

151

ибо по мере того, как умножаются в нас страдания Христовы, умножается Христом и утешение наше (лат.).

152

Видя не видят, и слыша не слышат, и не разумеют (лат.).

153

И ублажил я мертвых более живых (лат.).

154

посему проклятие поедает землю, и несут наказание живущие на ней; посему сожжены обитатели земли, и немного осталось людей (лат.).

155

сами в себе имели приговор к смерти, для того, чтобы надеяться не на самих себя, но на Бога, воскрешающего мертвых (лат.).

156

посему сказано: «встань, спящий, и воскресни из мертвых, и осветит тебя Христос» (лат.).

157

неужели вы невероятным почитаете, что Бог воскрешает мертвых (лат.).

158

погреблись мы с Ним крещением в смерть, дабы, как восстал Христос из мертвых славой Отца, так и нам ходить в обновленной жизни (лат.).

159

Человек, сбившийся с пути разума, водворится в собрании мертвецов (лат.).

160

Смиритесь пред взором Господа,// и возвеличит вас (лат.).

161

воля же пославшего Меня Отца есть та, чтобы из того, что Он Мне дал, ничего не погубить, но все то воскресить (лат.).

162

В большом доме есть сосуды не только золотые и серебряные, но и деревянные и глиняные; и одни в почетном, а другие в низком употреблении. Итак, кто будет чист от сего, тот будет сосудом в чести, освященным и благопотребным Владыке, годным на всякое доброе дело (лат.).

163

Отвергнись себя (лат.).

164

кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее; а кто потеряет душу свою ради Меня, тот сбережет ее (лат.).

165

ибо Бог наш есть огнь поядающий (лат.).

166

Огнем обновляется природа вещей (лат.).

167

«I.N.R.I.» — «Iesus Nazarenus rex Iudaeorum»; «Иисус Назорей, Царь Иудейский» (лат.).

168

И все, что проходит через огонь, проведите через огонь во очищение (лат.).

169

Воспламенилось сердце мое во мне; в мыслях моих возгорелся огонь; я стал говорить языком моим. Душа моя повержена в прах, оживи меня по слову Твоему! Истинно, истинно говорю вам: наступает время, и настало уже, когда мертвые услышат глас Сына Божия и, услышав, оживут (лат.).

170

избавь, Господи (лат.).

171

немудрое Божие мудрее человеков (лат.).

172

Но скажет кто-нибудь: как воскреснут мертвые? и в каком теле придут? Безрассудный! то, что ты сеешь, не оживет, если не умрет. И когда ты сеешь, то сеешь не тело будущее, а голое зерно, какое случится, пшеничное или другое какое; но Бог дает ему тело, как хочет, и каждому семени свое тело. Не всякая плоть такая же плоть (лат.).

173

Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся. Крещением должен Я креститься; и как Я томлюсь, пока сие совершится (лат.).

174

Он будет крестить вас Духом Святым и огнем (лат.).

175

И явились им разделяющиеся языки, как бы огненные, и почили по одному на каждом из них, и исполнились все Духа Святого (лат.).

176

Пастырь добрый полагает жизнь свою за овец (лат.).

177

Ибо Он есть Бог наш, и мы — народ паствы Его и стадо руки Его (лат.).

178

Вина отцов в детях и потомках до третьего и четвертого колена (лат.).

179

Мы безумны во Христе (лат.).

180

Душевный человек не принимает того, что от Духа Божия, ибо почитает это безумием; и не может разуметь, ибо об этом надлежит судить духовно (лат.).

181

Ты же, Господи, не удаляйся от меня; сила моя, поспеши на помощь мне (лат.).

182

Что делаешь — делай скорее (лат.).

183

Будешь ли переходить через воды, Я с тобою, через реки ли, они не потопят тебя; пойдешь ли через огонь, не обожжешься, и пламя не опалит тебя

184

Господь Сам пойдет пред тобою, Сам будет с тобою, не отступит от тебя и не оставит тебя, не бойся и не ужасайся (лат.).

185

Услышь меня, Господи, услышь меня (лат.).

186

В сей день познают, что Ты один Бог, и что я раб Твой и сделал все по слову Твоему! (лат.).

187

Слаб в напастях дух смертных (лат.).

188

Боже, Боже мой, почему ты оставил меня! // Не скрой от меня лица Твоего; не отринь во гневе раба Твоего. Ты был помощником моим; не отвергни меня и не оставь меня, Боже, Спаситель мой! (лат.).

189

Внемли воплю моему, ибо я весьма изнемог; избавь меня от гонителей моих, ибо они сильнее меня (лат.).

190

Ты видишь, Господи, несправедливость ко мне // Ты видишь всю ярость их, все замыслы их против меня (лат.).

191

Оставил меня Господь, и Господь забыл меня! (лат.).

192

Терпением вашим спасайте души ваши (лат.).

193

В терпении благочестие (лат.).

194

Отверзли на меня пасть свою; ругаясь, бьют меня по щекам; вдоволь мучат меня (лат.).

195

Кто отец дождю или кто рождает капли росы? (лат.).

196

Кто проводит протоки для излияния воды и путь для громоносной молнии, чтобы шел дождь на землю безлюдную, на пустыню, где нет человека (лат.).

197

Объяли меня воды до души моей (лат.).

198

«Приступлю к престолу Божию» (лат.).

199

Бог избавил нас от врагов наших по великой милости Его и чрез молитвы служителя Христова (лат.).

200

Человек предполагает, // а Бог располагает (лат.).

201

Благодарение Богу, даровавшему нам победу Господом нашим Иисусом Христом (лат.).

202

Scharführer — командир группы (нем.).

203

И неправда затворяет уста свои (лат.).

204

У него не все дома, он спятил и пр.; досл. — «у него молот» (нем.).

205

В память (лат.).

206

то есть (лат.).

207

наш Молот Ведьм (нем.).

208

Узнаю иудея (лат.).

209

Abyssus — бездна (лат.).

210

уникальный талант (лат.)

211

то есть (лат.).

212

Соответственно, весьма соответственно (лат.).

Content

Александровна Попова Надежда Пастырь добрый

Пастырь добрый

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Эпилог

Примечания