Парамонов Борис

Борис Парамонов на радио "Свобода"- 2006

Wednesday, June 5th, 2013

Борис Парамонов на радио "Свобода"- 2006

Автор

Борис Парамонов

bparamon@gmail.com

Сотрудничает с РС с 1986 года. Редактор и ведущий программы "Русские вопросы" в Нью-Йорке.

Родился в 1937 г. в Ленинграде. Кандидат философских наук. Был преподавателем ЛГУ. В 1978 г. эмигрировал в США. Автор множества публикаций в периодике, книг "Конец стиля" и "След". Лауреат нескольких литературных премий.

[Русский европеец Дмитрий Писарев] - [Радио Свобода © 2013]

Дмитрий Иванович Писарев (1840—1868) мог бы быть назван трагической фигурой, как раз под стать русскому мартирологу: знаменитый критик, любимец всей читающей молодежи, четыре года своей короткой жизни проведший в Петропавловской крепости и утонувший в Рижском заливе в возрасте 28 лет, едва выйдя из заключения, которое претерпел, конечно же, по хорошо известной в России причине: думал и писал не то, что начальство одобряло. В короткой жизни Писарева есть все черты канонического интеллигентского жития; но вот что несколько смущает готового умилиться исследователя: была в нем некая почти что патологическая комичность. С другой стороны — что ж смеяться над патологией, то есть над болезнью? А нельзя не посмеяться: Писарев сам ставил себя в комические положения, делая свои персональные идиосинкразии чем-то вроде идеологии.

У молодого Евтушенко было стихотворение в его ранней книге «Обещание»: «При каждом деле есть случайный мальчик». Писарев, можно сказать, был случайный мальчик при зарождавшемся русском нигилизме, ставшем питательной почвой для дальнейшего политического радикализма. Русский нигилизм начала 60-х годов XIX века был тем, что сейчас бы назвали контркультурой; а всякая контркультура, как известно, — дело молодежное. Россия тогда выходила из очередного своего застоя в реакционном царствовании Николая I. Заговорили об освобождении крестьян, да и вообще повеяло: например, на улицах разрешили курить. Это ли не знак светлого будущего для русского человека, который на такие знаки больше всего и клюет, которому какие-нибудь узкие брюки 60-х годов уже следующего, двадцатого века, кажутся знаменем на баррикадах. Слов нет, предыдущее поколение скомпрометировало себя всяческим сервилизмом, а молодым откуда было ума набраться? Разве что из популярной литературы, а популярным было тогда всячески упрощенное естествознание, с известной троицей: Фогт, Бюхнер, Молешот. Главным врагом объявлялась эстетика, то есть в русском варианте Пушкин.

Это была как бы и Европа по тогдашней раскладке, но, употребляя номенклатуру Остапа Бендера, ни в коем случае не Европа А: B, а то и С. Недаром первостатейный русский европеец, оказавшийся в эмиграции, Герцен, довольно быстро потерял кредит у молодежи. Властителями дум стали сотрудники журнала Современник Чернышевский и Добролюбов и сотрудник журнала «Русское Слово» Дмитрий (хочется сказать Митя) Писарев.

Писарев отличался одной трогательной чертой: он был вечный девственник, так и не сумевший соблазнить кузину свою Раису. В отличие от него Чернышевский был женат — хотя, как известно, не очень счастливо. Другой тогдашний авторитет Добролюбов был платонически влюблен в сожительницу Некрасова Авдотью Панаеву, а некие элементарные знания получал в публичном доме, где дразнил робких немочек тем, что не заплатит причитающуюся трешницу. Какой ни на есть, а опыт. Таковы были титаны русского демократического просвещения.

И вот эта прямо физическая чистота сообщала голосу Писарева какую-то убедительную свежесть. «Голос мой отрочески зазвенел», как сказал о себе другой русский юноша, куда более одаренный. Голос Писарева был мальчишеский альт. И он оказался голосом эпохи. В.В.Розанов писал много позднее:

Россия в истории своей пережила казачество: некоторый род духовного казачества переживает и каждый из нас в соответствующую фазу возраста <…>Для этого духовного казачества, для этих потребностей возраста у нас существует целая обширная литература. Никто не замечает, что все наши так называемые радикальные журналы ничего в сущности радикального в себе не заключают <…> По колориту, по точкам зрения, приемам нападения и защиты это просто журналы для юношества, юношеские сборники, в своем роде детские сады <…> Не только здесь есть своя детская история, то есть с детских точек зрения объясняемая, детская критика, совершенно отгоняющая мысль об эстетике <…> но есть целый обширный эпос, романы и повести исключительно из юношеской жизни, где взрослые вовсе не участвуют, исключены, где нет героев и зрителей старше 35 лет, и все, кто подходит к этому возрасту, представляют себе чужих людей, как в былые поры казаки рисовали себе турок. Соответственно юному возрасту нашего народа, просто юность шире у нас раскинулась, она более широкой полосой проходит в жизни каждого русского, большее число лет себе подчиняет и вообще ярче, деятельнее, значительнее, чем где-либо. <…> Она развивала из себя и для себя почти все формы творчества, почти целую маленькую культуру со своими праведниками и грешниками, мучениками и ренегатами, с ей исключительно принадлежащей песней, суждением и даже начатками всех почти наук. Сюда же, то есть к начаткам вот этих наук и вытекающей из них практики, принадлежит и своя политика, в коей студенческие беспорядки составляют только отдел.

Когда Розанов писал это, то есть в начале прошлого века, такая ситуация еще была жива в России. Но вот чего бы он ни за что не угадал — так это полной применимости черт русской радикальной молодежи к молодежи западной, причем через сто лет после Писарева. Случайный мальчик стал отнюдь не случайным бунтовщиком. Апофеоз европейской писаревщины – май 1968 года с его совсем по-писаревски звучащими лозунгами: Будьте реалистами, требуйте невозможного! (Вспомним, что одна из знаменитейших статей Писарева называется «Реалисты» — о Базарове.) Вот это и было провиденциальное явление Писарева: невротического мальчишки, который решил, что эстетика — ненужная условность, тогда как единственно верный способ обхождения с девушками — сразу хватать их руками. Только смелости у него на это не было. Но на то и была придумана сто лет спустя после русских нигилистов сексуальная революция.

Ведь знаменитое писаревское разрушение эстетики к тому и сводилось, что в отношениях мужчины и женщины много лишних условностей, все должно быть проще. Эстетикой Писарев называл не столько нормы художественного сознания, сколько правила поведения в обществе. У него есть разбор сцены объяснения Базарова с Одинцовой: Писарев досадует на то, что нужно было что-то там лишнее говорить, а не действовать в духе стерновского «Сентиментального путешествия» с его знаменитым финалом. У самого Писарева, повторяю, смелости на это не хватало, но красноречие было, в статьях своих он разрушал старинные крепости и громоздил Оссу на Пелеон. За это его платонически любили все нежные девушки России. Да и юноши. Шкловский однажды сказал, что Писарев писал как будто специально для подростков.

Грустно сказать, но Писарев остается актуален. Последний его апофеоз представлен в фильме Бертолуччи «Сновидцы». Как раз Май 1968, как раз Париж, и французские близнецы, брат с сестрой, завлекающие в сексуальные игры американского студентика.

С другой стороны, как не назвать это прогрессом? Все-таки бомбы в губернаторов не бросают, по крайней мере, в Европе, а так, шалят с полицейскими. Что же касается других шалостей, то право, лучше предаваться этим сексуальным исследованиям с ровесниками, как герои Бертолуччи, чем всю жизнь, как Писарев, вздыхать по равнодушной тетке.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/369708.html

* * *

[Борис Парамонов: «О пользе восхождения на Эверест»]

Мой внук в возрасте девяти лет заявил, что  хочет играть на саксофоне.

Выяснилось, что слух у внука есть. Отец его через некоторое время сообщил, что он уже подыгрывает диску Джона Колтрейна и «попадает в ключ» (не знаю, что это такое).

Наступил день публичного выступления – не сольного, конечно, а в составе школьного ансамбля. Мы поспешили приехать из Нью-Йорка. Школьный концертный зал (а такой есть) был  заполнен воодушевленными родственниками дебютантов.

И тут начали выясняться подробности. Оказалось, что в этом оркестре  состоит чуть ли не вся школа. И все со своими инструментами, среди которых была даже туба, на которой играла девочка.

Начался концерт – всё как следует, даже с дирижером, он же музыкальный руководитель школы. Играли – кто в лес, кто по дрова. И мне в очередной раз открылась немалая американская истина. Американцев воспитывают и поощряют в различных инициативах не столько для расширения их культурных горизонтов, сколько для уверенности в себе: всякий может делать любое. В Америке это называется: «повышать самооценку» у детей. И вообще важно, прежде всего, to have fun (веселиться, буквально «иметь веселье»).

И такая философия (американцы применяют это слово куда шире, чем принято) действует повсеместно. Вот недавний пример.

В Соединенных Штатах существует институция, называемая «Месячник романа» (National Novel Writing Month). Ее абревиатура, прочитанная на русский манер, звучит как НаНоВриМо. Она ежегодно проводит компьютерные соревнования по написанию в течение месяца романа объемом 50 тысяч слов (размер «Великого Гэтсби» Скотта Фицджеральда). Участвовать могут все, писать что угодно – лишь бы в нужный срок представить нужный объем, имеющий видимость некоей законченности. Инициатива стала страшно популярной: в 1999 году, в самом начале, участвовали в действе шесть человек, в этом году – 13 тысяч.  Общий объем нынешней писанины достиг 982 495 939 слов.

Никто, конечно, не думает о качестве. Тут всё дело в том, чтобы взявшись за что-то – сделать требуемое. Это не расширение культурного поля, но несомненная тренировка воли. Нечто вроде спорта, да и есть спорт, только имитирующий духовную активность. Спорт ведь тоже в сущности бесполезен, та же голая тренировка воли. Спорт не содержателен, а формален, это чистая форма усилия, если угодно – труда. Спрашивается:  зачем человеку подниматься на Эверест? Однако туда уже поднялись в числе прочих два инвалида: слепой и безногий на протезах.

Есть соблазн толковать эту самую НаНоВриМо как еще одно свидетельство американской бездуховности – любимая русскими тема. Или еще – как обличение того пафоса количества, который, в ущерб качественному отбору, так характерен для демократической эры. Но можно сказать и по-другому: нация рекордсменов – крепкий орешек. Американцы – народ, готовый и, главное, любящий принимать вызовы.

Что касается моего внука, то он довольно гладко играет на саксофоне две пьесы: гимн государства Израиль и песенку Чебурашки. Всё-таки если не Джон Колтрейн, то укрепление международной солидарности.

Я же от всего этого имею фан.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/368122.html

* * *

[Памятник] - [Радио Свобода © 2013]

Среди важнейших книжных новинок этого года следует назвать книгу об Иосифе Бродском, вышедшую в серии «Жизнь замечательных людей» издательства Молодая Гвардия. Автор книги — Лев Лосев, замечательный поэт и серьезный ученый-литературовед, работающий в американском Дартмунд-Колледже, штат Нью Хэмпшир. Для суждения о книге важно еще то, что Лев Владимирович не только лучший, пожалуй, знаток творчества Бродского, но и близкий ему человек, давний его друг. Все эти обстоятельства определили самый жанр его книги: это одновременно и биография, и серьезное исследование творчества Бродского, дающее читателю необходимую и, я бы сказал, принципиальную ориентацию в этом творчестве. Читателю в этом смысле повезло: книга о Бродском отличается всеми мыслимыми достоинствами как научного, так и биографического порядка. Это серьезно — и это достоверно.

Книга, повторяю, построена как биография, с каноническим началом: «Иосиф Александрович Бродский родился 24 мая 1940 года в Ленинграде…» Но этой жанровой интродукции предшествует другая — в которой автор сразу же выдвигает главный смысловой тезис: Бродский как гений. Самая первая главка называется «О гениальности». Приводится высказывание об этом Цветаевой, очень совпадающее с тем, что писал о природе гения Бердяев. Я процитирую Бердяева, из книги «Смысл творчества»:

В гениальности нет ничего специального, она всегда есть универсальное восприятие вещей, универсальный прорыв к иному бытию. Гениальность есть целостное бытие, универсальное качество. Гениальность всегда есть качество человека, а не только художника, ученого, мыслителя, общественного деятеля и т.д. Гениальность есть особая напряженность целостного духа человека, а не специальный дар.

В том-то и дело, что Бродский обладал специальным даром: он был великий поэт. Но все знавшие поэта, даже только мимолетно встречавшиеся с ним сразу же ощущали в нем крупную личность, великий характер, вот этот целостный дух. И книга Лосева тем хороша, что позволяет не просто проследить жизнь Бродского в биографическом ее развороте, но и дает ясное представление о духовном его облике. Книга Лосева — это, так сказать, «феноменология духа» Бродского. Темы его творчества — это его духовные грани.

Все читавшие Бродского легко определяют его темы. Это прежде всего тема всепобеждающего времени и тесно с нею связанная тема смертности человека и культур — а у Бродского то еще своеобразие, что культуры предстают у него единой, универсальной культурой, которой грозит гибель как таковой именно в нашу эпоху. «Конец прекрасной эпохи» у Бродского (название одной из его книг) — это, если угодно, закат человечества: именно человечества, а не Европы, как у Шпенглера, и не России, как у русских поэтов начала двадцатого века. Этой, так сказать, универсальной гибели у Бродского предстоит одинокий поэт — сильная, осознавшая свою ценность, а потому и ответственность индивидуальность. И тут же, в теснейшей и необходимейшей корреляции — тема поглощения личность и культуры громадными массами нового человечества, «восстание масс», как сказал бы Ортега. Бродский — глубоко пессимистический или, лучше сказать, трагический поэт. И коли трагедия по определению требует катарсиса, то находит его Бродский в творчестве, в орудии поэзии — языке, этой важнейшей детерминанты человека и истории.

У Бродского есть мощный текст — предисловие к роману Платонова «Котлован». Величие Платонова он видит в том, что он показал зависимость утопии от языка, о подчинении истории грамматике, о языковых абсурдах, определяющих мышление и жизнь. И далее:

Никакая другая форма бытия не детерминирует сознание так, как это делает язык… Не эгоцентрические индивидуумы, которым сам Бог и литературная традиция обеспечивают кризисное сознание, но представители традиционно неодушевленной массы являются у Платонова выразителями философии абсурда, благодаря чему философия эта становится куда более убедительной и совершенно нестерпимой по своему масштабу.

Бродский увидел трагедию современности и трагедию истории — как трагедию человеческого духа, как экзистенциальную проблему. Обладая несомненным общественным темпераментом — и это очень убедительно показывает и доказывает Лосев, — Бродский в то же время любые нынешние, злободневные проблемы ставил в самый крупный из возможных масштаб. Лосев:

Аполитичность его проявлялась не в том, что он избегал острых политических сюжетов, а в том, что он отказывался рассматривать их иначе, нежели с точки зрения вечности. Проявления добра и зла в общественной жизни — для него только частные случаи манихейского конфликта, заложенного в природу человека.

Лосев не только выделяет все эти темы, но и дает проникновенные их анализы. Например, он устанавливает источник одного мотива поэмы Бродского «Сидя в тени»: о мальчишке, бросающем камни в птиц. У Бродского:

Сидя в тени

I

<…>

Я смотрю на детей,

бегающих в саду.

<…>

II

Свирепость их резвых игр,

их безутешный плач

смутили б грядущий мир,

если бы он был зряч.

<…>

XIV

<…>

Уличный херувим,

впившийся в леденец,

из рогатки в саду

целясь по воробью,

не думает — «попаду»,

но убежден — «убью».

<…>

Комментарий Лосева:

Маленький оборванец у Одена совершает бессмысленно злой поступок, потому что родился и вырос в мире нищеты и порожденной ею жестокости. У Бродского то же делает не оборванец, а сорванец с леденцом за щекой, резвящийся в парке. Бродский говорил, что <…> строфу Одена «следует высечь на вратах всех существующих государств и вообще на вратах всего нашего мира», но, как мы видим, переосмыслил ее: зло в ребенке обусловлено не социально-экономическими факторами, а антропологическими.

В этой же поэме, как все ее читавшие помнят ( и в параллельном ей эссе «О тирании»), рисуется страшная картина апокалиптических бедствий, порожденных самим фактом рождения: непрерывным размножением человеческой икры. Икры стало больше, чем рыбы, и больше, чем ангелов-хранителей. Зло — это сама множественность, дурная бесконечность арифметического возрастания. В эссе Бродский писал: мир погибнет не от меча, а от детородного органа. В стихах это звучит так:

Сидя в тени

<…>

XII

Дело столь многих рук

гибнет не от меча,

но от дешевых брюк,

скинутых сгоряча.

XIII

Будущее черно,

но от людей, а не

от того, что оно

черным кажется мне.

<…>

И Бродский находит противоядие:

Надежнейшая защита от зла — это предельный индивидуализм, самостоятельность мышления, оригинальность, даже, если угодно, эксцентричность.

И еще:

Жизнь — так, как она есть, — не борьба между Плохим и Хорошим, но между Плохим и Ужасным. И человеческий выбор на сегодняшний день лежит не между Добром и Злом, а скорее между Злом и Ужасом. Человеческая задача сегодня сводится к тому, чтобы остаться добрым в царстве Зла, а не стать самому его, Зла, носителем.

Это нескрываемая — а к чему скрывать? — метафизическая установка, мышление в абсолютных категориях. И это не так уж парадоксально роднит Бродского с Солженицыным, который однажды печатно осуждал Бродского за его «западничество». Бродский тоже не всегда жаловал Солженицына; я знаю, что в одном разговоре он назвал его «рязанский артиллерист». Но, повторяю, общее было в самой этой напряженной этической установке. Отсюда — возникал некоторый не декларированный, но ощутимый конфликт Бродского с американскими левыми либералами, задающими тон в американских университетских кампусах. Современные либералы — и не только американские — любят взвешенные, сбалансированные суждения, так сказать, воздают всем сестрам по серьгам, готовы сравнивать зло коммунизма, скажем, с консерватиыной политикой того или иного президента. Абсолютный масштаб ими утерян, вообще не признается, в этом смысл всяческого постмодернизма. Такие абберации исправляются только опытом, которого у них, слава Богу, нет, а у Бродского и Солженицына — был. Но вот разница — Лосев пишет:

Бродский, который и внешне, и манерой держаться выглядит как нью-йоркский, вуди-алленовский интеллигент, не проповедует, а размышляет вслух, постоянно подчеркивает, что выражает свое частное мнение, не претендуя на знание абсолютной истины. Так образом, он доносит до западной аудитории практически то же антитоталитарное послание, что и Солженицын, но куда убедительнее для этой публики.

Этический пафос Бродского — вот что менее всего замечают в его творчестве. Сам он давал повод к недоразумением, неоднократно заявляя, что эстетика выше этики, что «эстетика — мать этики». Лосев внес необходимую ясность в этот вопрос. Мысль Бродского та, что

<…> искусство, высшим проявлением которого является поэзия, есть воспитание чувств <…> оно исправляет нравы, делает человека лучше и дает ему силы сопротивляться враждебным, нивелирующим личность силам истории… Оно — антропологично, ибо изменят самое природу человека как вида. Только homo legens, человек читающий, по Бродскому, способен быть индивидуумом и альтруистом в отличие от массового стадного человеческого существа. Бродский как бы предлагает свой вариант эволюции человека.

Лосев говорит, что эта мысль у Бродского далеко не нова, и указывает некоторые исторические параллели, в частности вспоминает Аполлона Григорьева. Но можно пойти дальше: это, конечно, Шиллер, его идея «прекрасной души», сформулированная в «Письмах об эстетическом воспитании». По Шиллеру, искусство, эстетическая деятельность дает синтез разума и воли, «чистого» и «практического» разума, в терминах Канта, то есть создает гармонического человека. Я говорю это не для того, чтобы продемонстрировать знание школьных истин, а потому, что в этой ассоциации «Бродский — Шиллер» неожиданно ярко освещается трагизм европейской культурной истории: представьте себе Шиллера, певца свободы, живущим в тоталитарном мире. Это и есть ситуация Бродского. И она говорит не только о Бродском, но и о нашем времени.

В книге Лосева есть один сюжет, ранее мне не встречавшийся. Я не знал слов Бродского — скорее шутливых, говорит Лосев, — о том, что он видит в себе кальвиниста. Кальвинизм, то есть учение о предопределенности человека к гибели или спасению, — предельно мрачная религиозная установка, обрекающая человека на пожизненные муки морального неведения и обрекающая его на постоянную борьбу с собой вне какой-либо ясной перспективы. Бродский, может быть, и шутил, но в литературе о нем появились работы, берущие его именно в этом плане. И надо признать, что общий тон поэзии Бродского отличается именно безысходной мрачностью (за исключением, на которое указывает опять же Лосев, — «Римские элегии»). Но если и оставить кальвинизм, то бесспорной остается в целом протестантский тип духовности у Бродского, акцентирующий личное усилие как истину и путь. Лосев касается в сущности той же темы, когда говорит, что Бродского можно моделировать по образу Сизифа, обреченного на нескончаемый труд, но и готового к нему. Тут, однако, можно вспомнить концовку «Мифа о Сизифе» Альбера Камю: Сизифа следует видеть счастливым.

Я помню одно мероприятие в Нью-Йорке, на котором группа русских олигархов (именно так) представляла проект памятника Бродскому в Петербурге. Эта инициатива вызывала смешанные чувства. Книга Льва Лосева вызывает чувства однозначной радости и признательности. Это подлинный памятник Бродскому.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/367851.html

* * *

[Русская европеянка Александра Коллонтай] - [Радио Свобода © 2013]

Александра Михайловна Коллонтай (1872—1952) — фигура в своем роде уникальная среди большевиков, даже ранних, то есть сравнительно интеллигентных, вроде Бухарина или Каменева. Еще в советской школе мы о ней узнавали нечто выходящее за все рамки: в воспоминаниях Горького о Ленине рассказывалось, как Ленин смеялся, когда ему передали слова меньшевика Мартова: «В России только два настоящих революционера — Ленин и Коллонтай». Тогдашним школьникам было, конечно, не понять, что это за революционность делала ее сравнимой с Лениным. Но необычное имя запомнилось.

Вторично, в послесталинской уже печати, о Коллонтай написал Илья Эренбург в своих воспоминаниях «Люди, годы, жизнь». Писал, в частности, что она долгие годы была советским послом в разных странах, дольше всего — в Норвегии, вообще, отзывался о ней с исключительной теплотой. Начиналась глава о Коллонтай у него так:

Впервые я ее увидел в Париже в 1909 году, на докладе, или, как тогда говорили, на реферате. Она показалась мне красивой, одета была не так, как обычно одевались русские эмигрантки, желавшие подчеркнуть свое пренебрежение к женственности; да и говорила она о том, что должно было увлечь восемнадцатилетнего юношу, — личное счастье, для которого создан человек, немыслимо без общего счастья.

Эренбург был писатель ловкий, он умел завоевать репутацию человека, заваливающего читателя информацией, при этом почти ничего и не говоря. Вот и в приведенных только что его словах о Коллонтай он, говоря по-лагерному, раскидал чернуху, навел тень на плетень. Что тут на самом деле имеется в виду — это громкая, пожалуй что и скандальная слава Коллонтай как проповедницы свободной любви, «крылатого Эроса», как она это называла, или еще «Любовь пчел трудовых». И, судя по реферату, о котором вспоминает Эренбург, начала она этим заниматься задолго до революции и как бы помимо нее. В этих словах о личном счастье, не мыслимом без общего, Эренбург зашифровал тогдашнюю модную тему, отнюдь не самой Коллонтай придуманную. Тему эту даже не то что придумал, но выговорил, по-нынешнему «озвучил», знаменитый Вячеслав Иванов, поэт, теоретик символизма и, вообще, главная интеллектуальная фигура времени русского культурного ренессанса. Среди любимейших его мыслей была одна о том, что Эрос (тогда не употребляли грубого слова «секс») должен быть соборным и в этом качестве послужить орудием тотального, теургического, как тогда выражались, преображения бытия.

Процитируем мэтра, знаменитый его доклад «О достоинстве женщины»:

Нам должно научиться презирать семейное сожительство, основанное на привычке. <…> Человечество должно осуществить симбиоз полов коллективно, чтобы соборно воззвать грядущее совершение на земле единого богочеловеческого Тела. Индивидуальный же симбиоз должен слыть в общественном мнении не нормой половых отношений, а отличием и исключением, оправдываемым и великою любовью, и добрыми делами четы.

За этими прозрениями — или пожеланиями — утонченника Иванова стоит сложная культурфилософия: тут и Ницше, и культ Диониса, и Элевсинские таинства. Но когда Александра Михайловна Коллонтай по простоте души решила перепереть всю эту мистику на язык даже не то что марксизма, а так называемого экономического материализма, то в ее исполнении символический соборный Эрос превратился в то, что в ее время называли по-другому свальный грех, а в наше время «групповуха».

Вот как транслитерировались иератические словеса Вячеслава Великолепного в простенький марксизм Коллонтай в ее манифесте 1923 года «Дорогу крылатому Эросу!»

Каков будет этот новый преображенный Эрос? Самая смелая фантазия бессильна охватить его облик. Но ясно одно: чем крепче будет связано новое человечество прочными узами солидарности, тем выше будет его духовно-душевная связь, тем меньше останется места для любви в современном значении слова. Современная любовь всегда грешит тем, что, поглощая мысли и чувства «любящих сердец», вместе с тем изолирует любящую пару из коллектива. Такое выделение «любящей пары», моральная изоляция от коллектива, в котором интересы, задачи, стремления всех членов переплетены в густую сеть, станет не только излишней, но и психологически неосуществимой. В этом новом мире признанная, нормальная и желательная форма общения полов будет, вероятно, покоиться на здоровом, свободном и естественном влечении полов, на «преображенном Эросе».

Получается у Коллонтай, что производственный коллектив или какая-нибудь партийно-комсомольская «ячейка» долженствуют выступить в роли Элевсинских мистерий, пролетарский пол стать чем-то вроде вакхических плясок: «Эвон! Эвое! Неги глас!». Это, конечно, безумно смешно, и над Коллонтай смеялись ее же партийные товарищи, включая Ленина. Вообще она, в ранние двадцатые годы, была чуть ли не главной темой советского юмора, даже и официального, на нее рисовали карикатуры, как можно прочесть в воспоминаниях художника Бориса Ефимова. Он же рассказывает тогдашний анекдот: «Коллонтай, знакомясь с кем-то мужского пола, протягивает руку и представляется: Коллонтай. «А как это?» — недоуменно спрашивает человек».

Но, конечно, не следует делать из нее дурочку. Коллонтай — это явление, причем не только провинциально-русское, но и европейское, сейчас и американское. Она была по-своему яркой фигурой первоначального феминизма. Я помню, как был удивлен, увидев в Риме в 1977 году книжный лоток, с которого молодые люди торговали сочинениями Коллонтай на итальянском языке. И есть в ней еще одно качество, которое сегодня получило на Западе наименование «радикальный шик». Так и дочка генерала Домонтовича, воспитанная в помещичьей усадьбе, предавалась подобному шику в давней России.

Но, слов нет, это было много лучше того, что наступило в Советском Союзе потом. Будучи одно время наркомом социального обеспечения, Коллонтай провела советский кодекс о браке. Над ним тоже смеялись, даже и Зощенко в одном рассказе: развестись можно было заочно, заплатив трешницу и послав бывшему партнеру уведомление по почте. А лучше, что ли, стало, когда Сталин восстановил понятие «незаконнорожденный ребенок» и ввел в паспортах пресловутые «прочерки»?

Илья Ильф, собиравший всякие советские нелепицы, занес в Записные книжки: «Женский автомобильный пробег в честь запрещения абортов». Коллонтай — это не запрещение абортов, это автомобильный пробег.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/367180.html

* * *

[Русский европеец Дмитрий Святополк-Мирский ]

Князь Дмитрий Петрович Святополк-Мирский (1890—1939) — из всех русских европейцев — самый, можно сказать, неудачливый. Сказать сильнее и проще — трагическая фигура. Отпрыск старинной аристократической семьи и участник белого движения, он, естественно, оказался в эмиграции, в Англии. Здесь нашли применение его блестящая образованность и доскональное знание русской литературы.

Святополк-Мирский сделался в Англии крупнейшим экспертом по части русской словесности. Преподавал в Лондонском университете, написал по-английски обширную Историю русской литературы, не утратившую своей ценности поныне. И еще — он первым в эмиграции оценил новых пореволюционных русских поэтов, первым стал писать о Пастернаке, Сельвинском, Цветаевой — и печатать их в эмигрантских журналах левого направления, в основном, евразийских; вообще играл заметную роль в движении евразийцев. Главной установкой евразийцев, как известно, было приятие революции, свершившегося в революции, — готовность думать и действовать в новой России, то есть определенная лояльность к новой русской государственности. Они вообще были государственники, этатисты, в их мировоззрении не было пафоса свободы. Евразийское мировоззрение было фаталистическим. Эти установки в соединении с какими-то нам неизвестными проблемами персонального плана привели Святополка-Мирского к роковому решению — возвратиться в советскую Россию в 1932 году. При этом надо не забывать, что уже в эмиграции Святополк-Мирский неуклонно левел, вступив, в конце концов, в Британскую коммунистическую партию.

Поначалу в СССР его приняли охотно и широко печатали, он стал если не ведущим, то вездесущим литературным критиком, писавшим под именем «Мирский» (подозрительный «Святополк» отпал) главным образом о поэзии. Длилось это недолго: в 1937-м замели, уже в 1939-м погиб в лагере. Сохранилось свидетельство выжившего в ГУЛаге историка литературы Юлиана Оксмана, встретившего Мирского на Колыме: он проклинал свое решение вернуться в СССР.

Вот интересное свидетельство о советском уже Мирском в дневниках Корнея Чуковского (запись от 27 января 1935 года):

<…> обедал в «Национале» и встретил там Мирского. Он сейчас именинник. Горький <…> в «Правде» <…> отзывается о нем самым восторженным образом.

— Рады? — спрашиваю я Мирского.

— Поликратов перстень, — отвечает он.

Мил он чрезвычайно. Широкое образование, искренность, литературный талант, самая нелепая борода, нелепая лысина, костюм хоть и английский, но неряшливый, потертый, обвислый… Денег у него очень немного, он убежденный демократ, но — от высокородных предков унаследовал гурманство. Разоряется на чревоугодии. Каждый день у швейцара «Националя» оставляет внизу свою убогую шапчонку и подбитое собачьим лаем пальто — и идет в роскошный ресторан, оставляя там не меньше сорока рублей (так как он не только ест, но и пьет), и оставляет на чай четыре рубля лакею и рубль швейцару.

Мне однажды попалась еще одно чрезвычайно интересная запись о Святополке-Мирском у американского критика Эдмунда Вилсона, бывшего в СССР в 1934-35 годах и, естественно, пожелавшего встретиться с англоязычным советским коллегой. Он показал Мирскому список современных не печатающихся поэтов, который ему дали в Ленинграде. Мирский посмотрел на бумажку и сказал: «Не показывайте этого никому. Это список ленинградских гомосексуалистов».

Комментировать эту историю я воздержусь, хотя кое-какие мысли по этому поводу, натурально, имею.

Книга Святополка-Мирского о русской литературе сейчас издана в России в новом переводе. Готовится выпуск знаменитой двуязычной антологии англо-американской поэзии, составленной и изданной Мирским незадолго да ареста; по этой книге, говорят, учился англоязычной поэзии Бродский. Несколько лет назад в издательстве «Алетейя» был также выпущен сборник мелких критических статей Мирского. Я полистал эту книгу, она мало интересна. Лучше, конечно, те статья, которые печатались еще в эмигрантской прессе. Советского периода статьи производят тяжелое впечатление. Павел Васильев однажды назван кулацким поэтом, а какой-то выпавший из литературы Шевцов очень восхваляется за стихи, и отводится от него обвинение в «заболотчине» (это, значит, когда Николай Заболоцкий был в первой еще опале после «Торжества земледелия»). В сборник не попала одна статья Мирского, которая мне встретилась в альманахе «Багрицкий», где уже посмертно была напечатана его поэма «Февраль» с предисловием Мирского. Помню слова из предисловия — о пролетариате, распрямившим мускулы в революции; это звучит особенно забавно, если помнить, что в поэме некий юноша осуществляет насильственное совокупление с девушкой из «бывших».

Еще один дурной парадокс связан в СССР со Святополком-Мирским. Он давно уже был репрессирован, но один его тезис вошел в советский идеологический кодекс послевоенных лет. Маленков, делавший отчетный доклад на XIXсъезде КПСС и коснувшийся, естественно, литературы, дал новое партийное определение типического в литературе: это не средне-арифметическое в жизни, но то, в чем есть перспектива революционного развития; в качестве примера приводился горьковский Фома Гордеев: это не просто выродок из купечества, а фигура, за которой будущее. Одним словом, типичное не то, что есть, а то, что должно быть согласно марксистским схемам. Это слово в слово переписано из статьи Мирского «Реализм» в девятом томе Литературной Энциклопедии 1935 года (стлб. 552-553).

Так что, в конечном счете, Святополк-Мирский советской власти пригодился, хотя бы анонимно: он пригодился ей как лагерная пыль.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/366610.html

* * *

[Борис Парамонов: «Дом бомжа»] - [Радио Свобода © 2013]

29.11.2006 03:00 Борис Парамонов

Недавно в газете "Нью-Йорк таймс" появился весьма неожиданный некролог. Газета проводила в последний путь 89-летнего Мориса Грэма, более известного под кличкой «Паровозный Мори». Этот человек был своего рода американской знаменитостью: его пять раз избирали Королем Бродяг.

Для таких бродяг в Америке есть название «хобо»: это люди, путешествующие по стране в товарных вагонах, а то и под вагонами – как Чарли Чаплин в одном фильме. Началось это во время Гражданской войны, сопровождаемой, понятно,  всяческим неустройством. Потом были годы Великой Депрессии – 30-е прошлого века. Мотивировок много, но нельзя сводить великое хобби бродяжничества к политико-экономическим причинам. Бродяжничество –  не столько необходимость, сколько свободный выбор. Это должно быть понятно  русским.

Русский бродяга – что-то вроде национального архетипа. Символ просторной души, вольно странствующей по необъятной русской земле. Бродяжничество рождается не нищетой, а простором, это зов пространства – в Америке, как и в России, громадного. Большевики, конечно, эту практику прикрыли в годы тотального зажима и контроля, когда в поездах ездили только командировочные или спецпереселенцы: «кулаки» в тайгу и политзэки на каторгу. Бродяжничество, однако, возродилось – после войны инвалидами-нищими, а потом и многочисленным племенем русских алкоголиков, находивших в себе достаточно инициативы и воли для дальних странствий.

Ну, а про нынешние времена и говорить нечего: бомж стал неотъемлемой частью российского пейзажа. Теперь времена гласные, и бомжей отнюдь не скрывают, наоборот, ведут статистику. Конечно, это тяжелая социальная проблема. Но подумаем: а нет ли здесь реликтов пресловутой русской воли? Бомж – теперешняя позорная аббревиатура; а бродяга – слово исконно русское  и так ли уж  позорное?

Вспомним: Пушкин бродил с цыганским табором. А Максим Горький – человек и писатель при всех режимах немалый? Это его заслуга – превратить бродягу в национального героя, сделать из бродяжничества культурную медаль. Вспоминать так вспоминать: как умер Лев Толстой? В своей  постели? Или: ушел – на ночь и на смерть глядя неизвестно куда?

Трудно, конечно, сравнивать Россию с Америкой –  страной, в которой от богатства и довольства появились вольные мысли и легкие нравы. Но тут и другой подход возможен: не стыдиться собственных дыр, прорех и язв. Это ведь так человечно: принимать, "призирать" человека в любом зраке. Именно "призирать", а не "презирать" – от "призрения", а не от "презрения". Примириться с собственным бессознательным – первый признак и симптом душевного выздоровления. Кто сказал, что подлинно цивилизованный образ России – тусовка при фраках и бриллиантах?

Нынче и на культурном Западе без галстуков жить не возбраняется.

Предлагаю ввести в будущую "Палату русской славы" первого бомжа, попавшегося на глаза на Тверской. На такой случай его и помыть одноразово можно. Кто сказал, что бомж – это бездомный, «без определенного места жительства»? У него есть дом – Россия.

Радио Свобода © 2013 RFE/RL, Inc. | Все права защищены.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/316198.html

* * *

[Памяти Роберта Олтмана, «американского европейца»]

21 ноября на 81-м году жизни скончался Роберт Олтман (Robert Altman), возможно самый выдающийся из американских режиссеров последних десятилетий, мастер, которого за его киностиль называли «американским европейцем». Быть может, поэтому ни одна из его картин не получила «Оскара», хотя пять из них — рекордное число — были среди номинантов. При том что правление американской киноакадемии в марте 2006 года удостоило Роберта Олтмана почетным «Оскаром», присуждаемым за вклад в развитие киноискусства.

Вне всякого сомнения, Роберт Олтман был самой крупной фигурой американского кино после Орсона Уэллса. Но, в отличие от Уэллса, он сумел полностью реализоваться, его борьба с коммерческим Голливудом увенчалась успехом. Сам Олтман отнюдь не брезговал типичными голливудскими жанрами: у него есть и гангстерские драмы, и вестерны, и фильмы о сыщиках, наконец комедии. Но он наделял эти жанры холодным реализмом. Представьте себе, что приключения Шерлока Холмса пишет Чехов — вот такое действие оказывает Олтман.

Олтман снял 38 фильмов, но только немногие из них имели коммерческий успех. Первым успехом, пришедших, когда Олтману был 51 год, был фильм MASH — аббревиатура полевого армейского госпиталя, действие фильма происходит во время корейской войны. Этот фильм — нарочито грубая комедия, война взята именно как комический абсурд. Публике это понравилось.

Нельзя сказать, что Олтман — прежде всего, если не единственным образом — суровый реалист. Нет, он самый настоящий, и очень тонкий, эстет. У него есть фильм Popeye («Лупоглазый») — это имя популярного героя американских мультфильмов. В этой вещи Олтман взял живых актеров и наделили их пластикой деревянных кукол. Или возьмем другой фильм, имевший коммерческий успех, — Gosford Park. Принято считать, что это детектив с элементами социальной сатиры. Но можно увидеть его и по-другому: как пародию на кинодетектив, игру с формой детектива. Эта игра с киноперсонажами становится особенно ясной, прием обнажается, когда появляется сыщик с повадками Жака Тати в незабываемых его картинах «Отпуск господина Юло» и «Мой дядя».

Изысканный искусный мастер, Роберт Олтман делал не только тончайшие ювелирные изделия, но и создавал монументальные картины современности. Таков его лучший, великий фильм Nashville — эпос Америки, американская «Война и мир». Действие фильма разворачивается на традиционном фестивале песен в стиле кантри. Герой этого фильма — американский народ, народный океан, смыкающий свои волны над низинами повседневности. Из полиэстера и кока-колы создан образ великой страны, непобедимой Америки.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/290634.html

* * *

[Век опричника] - [Радио Свобода © 2013]

Вышел новый роман Владимира Сорокина «День опричника» — произведение выдающееся. Действие его разворачивается в не очень отдаленном будущем и в то же время воспроизводит реалии опричнины Ивана Грозного, взятые в самом что ни на есть глубинном ее смысле.

Отмечу интересное литературное совпадение. Прием Сорокина в этой книге — сворачивание всех русских времен и эпох в некоем вечном настоящем, во времени мифа — прием тот же, что в «Кыси» Татьяны Толстой. Рисуется у обоих картина некоей вечной, архетипической России, страны, в которой не движется время, которая на всем протяжении своей истории воспроизводит одни и те же формы и содержания, точнее — одну форму и одно содержание.

Получается, что Россия — страна, в которой нет истории, в которой вечно правят опричники. В «Кыси» герой ее Бенедикт тоже становится опричником и охотится за литературой, запретной к чтению. А у Сорокина книги классиков жжет в камине пророчица Прасковья, как бы высший духовный авторитет. Но дело не в деталях, а в общем видении России как страны навеки застойной, хотя у Толстой Россия просто гниет после атомной войны, а у Сорокина вроде бы даже преуспевает, торгуя газом — извержениями своих недр. Сибирь у Сорокина уже заселена двадцатью с чем-то миллионами китайцев, и вообще Китай страна номер один. Европа — пустыня, в которой орудуют так называемые киберпанки, почему-то арабы. Америка где-то на задворках человечества, однако ненависть к ней у русских людей не исчезает, их наркотические галлюцинации, «глюки», как говорят сейчас в России, построены на образах уничтожения Америки. Эти фантазии изложены стилем старинных русских былин.

Вообще Россия всячески на поверхности архаизирована, новые опричники носят одежду Ивановых времен, а новейшие предметы повседневного обихода именуются по старинке: сотовый телефон — мобило, мерседес — мерин, телевизор — новостной пузырь. На опохмелку пьют березовый сок «Есенин». Кокаин называется кокоша. Восстановлена монархия, однако Россия — в нынешних постсоветских границах. Времена Горбачева и Ельцины носят официальное название «гнойных». Древность и новое неразличимы:

На масленицу Государь спортсменов одаривать будет: гиревикам — по «мерину» водородному, городошникам — мотоциклы курдючные, бабам-лучникам — по шубе живородящей.

Что еще интересно у Сорокина — неразличимость старой Руси и новейших времен бандитского засилья. Это дано у него с большим искусством языковыми средствами. Сорокин еще раз показал, что он не только обладает богатейшей фантазией, но и владеет языком во всех его возможностях. Например, имена опричников у него — воровские кликухи на старых русских корнях, не поймешь, где бандиты, где могучий русский язык, который звучит у него блатной феней:

У ворот восемь наших машин. Посо́ха здесь, Хруль, Сиволай, Охлоп, Зя́бель, Нагул и Крепло́.

Главного героя зовут Комяга. Есть еще таможенник Потроха. Есть Вогул, Тягло, Ероха, Самося, Болдохай, Нечай, Мокрый, Потыка, Воск, Охлоп, Комол, Елка, Авила, Абдул, Вареный, Игла. Но главные воротилы носят старинные боярские фамилии: Бутурлин, Урусов.

Еще что бросается в глаза как у Толстой, так и у Сорокина: то ли намеренное, то ли невольное воспроизведение интонаций Солженицына. Говоря однажды о «Кыси», я заметил, что ее герой Бенедикт — это набоковский Цинцинат и Иван Денисович одновременно. А у Сорокина новая книга написана почти полностью языком Солженицына, того же «Ивана Денисовича». Да и название у Сорокина сходное: «День опричника».

Вот, например, сцена на таможне в Оренбурге: таможенники и опричники — давние соперники и друг друга подсиживают:

Мы с Потро́хой в толкови́щную направились. А там уже сидят-ждут-пождут: дьяк из Таможенного Приказа, подьячий оттуда же, нами осаленный, двое из Страховой Палаты, сотник из Подорожного Приказа и двое китайцев-представителей. Садимся с Потро́хой, начинаем толковать. Входит китаянка чайная, заваривает чай белый, бодрость тела повышающий, разливает с улыбкой каждому. Дьяк таможенный упирается слюнярой:

— Поезд чистый, у казахов претензий нет, договор сквозной, правильный <…>.

Теперь — наш черед: последний вопрос к осаленному подьячему:

— Кстати, господин подьячий, а подорожная-то, похоже, задним числом подписана.

— Что вы говорите? Не может быть! Ну-ка, ну-ка… — таращит подьячий бельмы на подорожную, наводит хаврошечку на документ.

— Точно! Синяя метка смазана! Ах, разбойники! Обвели вокруг пальца доверчивого Савелия Тихоновича! Обмишурили! Объегорили! Цзуйсин!

«Просаленный», я понял, — подкупленный взяткой, «синяя метка» — печать. Что такое хаврошечка, не понял. Цзуйсин, делает сноску Сорокин, — по-китайски «преступление». Комяга говорит, что освоил китайский разговорный, без которого нынче никуда, но в иероглифах не разбирается. Опричники в бане пьют сычуанское шампанское.

У Розанова есть статья «Вокруг русской идеи», построенная вокруг мемуаров Бисмарка, бывшего одно время немецким послом в Петербурге, вернее вокруг одного эпизода из пребывания Бисмарка в России. Он однажды заблудился в снежной метели, и ямщик его утешал: Ничего, барин, выберемся. Слово «ничего» Бисмарк знал. Розанов по этому поводу умиляется и к тому приходит выводу, что Россия одолеет всех врагов, даже если они ее завоюют: в России любой завоеватель становится со временем своим и успокаивается в русских пуховиках. Он в России снимает немецкий походный сапог и переобувается в обломовскую туфлю. Этой статьей, кажется, навеяна такая сцена из «Дня опричника»:

На здании «Детского Мира» огромное стекло с рекламой живой: байковые портянки «Святогор». Сидит на лавке кучерявый мо́лодец, де́вица-краса опускается перед ним на колено с новою портянкой в руках. И под треньканье балалайки, под всхлипы гармоники протягивает молодец босую ногу свою. Девица оборачивает ее портянкой, натягивает сапог. Голос: «Портянки торгового товарищества «Святогор». Ваша нога будет как в люльке!

Это деталь, а вот важнейшее из той розановской статьи: Комяга спрашивает пророчицу Прасковью, что будет с Россией. Она отвечает: «С Россией будет ничего». Понимай как знаешь: то ли «ничего» в смысле — вылезем, как в приключении Бисмарка, то ли «ничего» как ничто, уничтожение. Так Сорокин обыграл давние розановские слюни о России.

Впрочем, и у Сорокина не без идиллии. Главный кайф схватывают в бане (и это опять же Розанов, написавший однажды, что русская баня лучше английского парламента). Там физически материализуется опричное братство — путем гомосексуальной «групповухи», именуемой «гусеница». Подробности — у Сорокина, цитировать не буду. В то же время — это Эйзенштейн, вторая серия «Ивана Грозного», пляска опричников с личиной: сцена с несомненной гомосексуальной окраской. Правда, затем опричный «Батя» приказывает другую игру: сверлить под столом друг друга дрелью — вслепую, кто в кого попадет. Так что русское братство в конечном счете — сомнительная штука.

Откуда пошли эти разговоры о русских как братском, христиански ориентированном народе? От Достоевского, конечно, и вот как их траспонировал Освальд Шпенглер во втором томе «Заката Европы»:

Человек Запада смотрит вверх, русский смотрит вдаль, на горизонт. Так что порыв того и другого в глубину следует различать в том отношении, что у первого есть страсть порыва во все стороны в бесконечном пространстве, а у второго — самоотчуждение, пока «оно» в человеке не сливается с безграничной равниной. Точно так же понимает русский и слова «человек» и «брат»: человечество так же представляется ему равниной… Он просто не видит звезд, он видит один только горизонт. Вместо небесного купола он видит небесный откос < … >. Под этим низким небом не существует никакого «я». «Все виноваты во всем» — вот основное метафизическое ощущение всех творений Достоевского. Поэтому и должен Иван Карамазов назваться убийцей, хотя убил другой. Преступник «несчастный» — это полнейшей отрицание фаустовской персональной ответственности. В русской мистике нет ничего от того устремленного вверх горения готики, Рембрандта, Бетховена, горения, которое может дойти до штурмующего небеса ликования. Бог здесь — это не глубина лазури там, в вышине. Мистическая русская любовь — это любовь равнины, любовь к таким же угнетенным братьям, и всё понизу, по земле, по земле: любовь к бедным мучимым животным, которые по ней блуждают, к растениям, и никогда — к птицам и звездам. Русская «воля» значит прежде всего отсутствие долженствования, состояние свободы, причем не для чего-то, но от чего-то, и прежде всего от обязанности личного деяния.

Что-то не замечалось, что русские так уж любят животных. Матвей Родионович Павлюченко у Бабеля говорит: слонов у нас не водится, нам лошадку подавай на вечную муку.

Достоевский совсем не был так прост, как притворялся в «Дневнике писателя». Это ведь он писал о всеобщей причастности к злу, о поголовной виновности людей (надо полагать, русских, другими он не очень интересовался). Получилось же: если все виновны, то невиновен никто. Вместе грешили, вместе ответ держать будем. Но перед кем ответ? Не перед собой же: чего стесняться в своем отечестве! Русское покаяние, как видно из многих русских событий, — это готовность всё бросить и ступить на новый путь. Но на этом новом пути ожидает всё та же опричнина.

Книга Сорокина кончается такими словами Комяги:

Сто не сто, а поживу еще. Поживем, поживем. Да и другим дадим пожить. Жизнь горячая, героическая, государственная. Ответственная. Надо служить делу великому. Надобно жить сволочам назло, России на радость… живы люди, живы кони, все покуда живы, ох, живы… все… вся опричнина… вся опричнина родная. А покуда жива опричнина, жива и Россия.

И слава Богу.

Книга Сорокина «День опричника» войдет — уже вошла самим фактом написания — в тот же фонд, в котором щедринская «История одного города» и «Чевенгур»: фантастическая и при этом самая правдивая картина России в ее вечной истории. Поэты (Шпенглер в том числе) делают многие ошибки, но в самое главное проникают, как никто.

О том, Государь, я смиренно прошу:

вели затопить мне по-белому баню,

с березовым веником Веню и Ваню

пошли — да оттерли бы эту паршу.

Иль собственной дланью своей, Государь,

сверши возлиянье на бел горюч камень,

чужую мерзячку от сердца отпарь,

да буду прощен, умилен и покаян.

Меня полотенцем суровым утри.

Я выйду. Стоит на пороге невеста

Любовь, из несдобного русского теста,

красавица с красным вареньем внутри.

Все гости пьяны офицерским вином,

над елками плавает месяц медовый.

Восток розовеет. Под нашим окном

Свистит соловей, подполковник бедовый.

Коня ординарец ведет в поводу.

Вот еду я, люден, оружен и конен.

Всемилостив Бог. Государь благосклонен.

Удача написана мне на роду.

Это стихотворение Льва Лосева «Челобитная».

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/271861.html

* * *

[Русский европеец Лев Лунц] - [Радио Свобода © 2013]

Лев Натанович Лунц умер в 1924 году в возрасте двадцати трех лет — пожалуй, самый молодой из русских писателей, сумевших запомниться и остаться в литературе. Был еще Владимир Дмитриев, покончивший с собой в двадцатипятилетнем возрасте, и его-таки забыли, хотя он был ярко талантлив; есть, правда, посмертный его сборник, изданный в самом начале тридцатых годов. Лунца же издали более или менее прилично только в 2004 году, то есть более чем через сто лет со дня его рождения (были зарубежные издания и одно отечественное — неполное — 1994-го года). Помнили Лунца потому, что он был участником литературной группы «Серапионовы братья» — первым послереволюционным явлением русской литературы, достаточно громко заявившим о себе. Помнили настолько, что его цитировал Жданов в пресловутом докладе о журналах «Звезда» и «Ленинград» как образчик литературной злокачественности. Лунц считался — не самими «братьями», а критиками — чуть ли не идеологом и теоретиком этой группы, хотя никакой общей идеологии, да и теории не было, под этой маркой объединились очень разные писатели. Но у самого Лунца если не идеология, то теория как раз была, и была она резко западнической. Его статья, которую принимали за манифест группы, называлась «На Запад!». Здесь Лунц призвал к переориентации самого ценного и самого оригинального из русского культурного наследия — литературы. Статья пышет молодым, очень молодым задором: как положено русскому мальчику, Лев Лунц в одну ночь переделал карту звездного неба. Несколько ее положений:

На Западе искони существует некий вид творчества, с нашей русской точки зрения несерьезный, чтобы не сказать вредный. Это так называемая литература приключений, авантюр. Ее терпели скрепя сердце для детей… Потом, выросшие и поумневшие, они, наученные учителями русской словесности, просвещались и с горьким сожалением прятали в шкафы Хаггарда и Конан-Дойля…

Бульварной чепухой и детской забавой называли мы то, что на Западе считается классическим. ФАБУЛУ! Уменье обращаться со сложной интригой, завязывать и развязывать узлы, сплетать и расплетать — это добыто многолетней кропотливой работой, создано преемственной и прекрасной культурой…

Мы фабулу не знаем и поэтому фабулу презираем. Но презренье это — презренье провинциалов. Мы — провинциалы. И гордимся этим. Гордиться нечего.

Конкретизация этих положений у Лунца очень интересна. Он, например, говорит, что воздействие Достоевского идет не только от идей, но и от техники бульварного приключенческого романа, которой он владел. Что Лев Толстой был мастером композиции — вот этого умения сплетать и расплетать узлы, что Чехов подавил в себе потенцию остросюжетного писателя, столь заметную в его ранней повести «Драма на охоте». Что русский театр пренебрег опытом Кукольника и Николая Полевого и потому не создал романтической трагедии — этого истинного театрального жанра.

В этих высказываниях чувствуется несомненное влияние Виктора Шкловского, очень активно развивавшего тогда теорию литературной эволюции, согласно которой новое в литературе возникает из хорошо забытого старого, что в ней происходит восстановление утраченных малых школ, что литературное наследование идет не от отцов к сыновьям, а от дядей к племянникам. А вот что писал Шкловский о самом Лунце в статье 1924 года:

Льва Лунца, ныне покойного, я узнал, когда он еще был мальчиком, через каждое слово говорящим «моя меме».

«Меме» его с отцом уехали за границу. Лунц выбрал — остаться…

Как каждый мальчик, Лунц увлекался Дюма, Стивенсоном, капитаном Мариетом. Каждый мальчик под давлением «меме», давлением традиции отказывается от этой детской литературы и переходит к Тургеневу и Вересаеву.

Лунц выбрал — остаться… он остался на почве юношеского романтизма и юношеской сюжетной действенной литературы…

Не нужно стремиться выполнять задания старых театров. Не нужно говорить «моя меме».

Мама уехала.

Трудно сказать, как Лунц осуществил бы эту свою программу. Но он начал работать именно в этом направлении. Более всего это видно в его драматургии, он написал четыре пьесы, о которых можно говорить серьезно, и эти пьесы как раз остро сюжетны и формально новы. Пьеса «Бертран де Борн» начата как водевиль и кончена как трагедия. «Обезьяны идут!» — вещь, сделанная в традициях немецкого романтического театра с его игрой на смешении условного представления с реальностью зрительного зала; финал пьесы предусматривает вступление публики на сцену: то, что делал Мейерхольд в одной постановке, но неудачно. У Лунца такой ход подготовлен весьма искусно; неизвестно, как вышло бы в театре, пьеса не была поставлена. Интересна даже и вне формальных приемов пьеса «Вне закона», в которой вождь народного восстания превращается в нового тирана. Эту пьесу уже подготовили к постановке, но в последний момент запретили – аж по распоряжению либерального наркомпроса Луначарского. Последней его пьесой была «Город равных» — о перспективах коммунизма, вещь, прежде всего, умная. Перспективы известны: неисполнимая утопия, пробуждающая в человеке ветхого зверя, без чего, увы, и не прожить.

Проза Лунца не позволяет судить о нем, хотя каждый текст по-своему интересен. Он сам говорил, что научился по-новому — «не по-русски» писать пьесы, но в беллетристике это ему пока не удается. Надо отметить у него умение владеть словесным юмором, явно сходное с Зощенко.

Лунц в конце концов уехал за границу — в Германию, на лечение, и через год там умер. Несомненно, в случае успешной поправки он бы вернулся в Россию. Там он стал бы писать приключенческие романы для юношества на материале западной истории и, вполне возможно, погиб в конце тридцатых. На Западе, останься Лунц жив, он бы погиб в Германии или очутился в Америке и сделался успешным голливудским сценаристом.

А может быть, поверх всего этого, стал бы вторым Набоковым.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/271450.html

* * *

[Борис Парамонов: «Один из стаи»]

14.11.2006 03:00 Борис Парамонов

Некрологи Маркуса Вольфа, виденные мной в российской печати, выдерживают тон почтительного уважения к знаменитому шефу "Штази" – восточногерманской внешней разведки. Особенно напирают на то, что он не «заложил» ни одного своего сослуживца, когда коммунистический режим, а с ним и всесильное ведомство исчезли. Это подтверждают американские газеты. Он, например, отверг  предложение ЦРУ предоставить ему американское  пожизненное убежище, если он поделится интересующей американцев информацией.

Упор в российской прессе делается на то, что Маркус Вольф является примером коммунистического идеализма, вполне еще живого в 30-е годы. Отец Вольфа был писателем-коммунистом, эмигрировавшим в СССР. Я хорошо помню, чем он был известен в Советском Союзе. Это была пьеса «Профессор Мамлок» о преследовании нацистами врача-еврея. По ней в 1938 году в СССР поставили одноименный фильм, а в начале 60-х появилась ГДРовская версия.

Первый вопрос, возникающий в связи с Маркусом Вольфом, таков: как связать искренний идеализм порядочного человека с той работой, которую он исполнял? Ведь не секрет, что разведка требует весьма часто акций, попросту говоря, преступных. Ведь и осудили Вольфа (условно) в новой Германии, в конце концов, по обвинению в похищении ребенка с целью шантажа – излюбленного шпионского приема. Сам Вольф сказал: «Вопрос о целях и средствах достаточно просто решить в сфере личной морали, но в государственной работе очень часто дело обстоит много сложней». Значит ли это, что человек, осуществляя старинное иезуитское правило по службе, может остаться добропорядочным в личной жизни? В том-то и дело, что может. И Маркус Вольф явил весьма убедительный пример этого.

Но тогда встает второй вопрос: а важно ли для государства, если руководитель высокого – в пределе высочайшего – ранга, что называется, хороший человек? А это зависит от самого государства, от сложившейся системы. Нет сомнения, что стань советским вождем вместо Сталина Бухарин, не было бы ни насильственной коллективизации, ни тотального политического террора. И Хрущев, в конечном счете, «хороший человек»: грешил, но каялся. В Советском Союзе это очень много значило: система была завязана на вожде. Сегодня это не так.

В новом романе Владимира Сорокина герой – опричник, и опричнина дается как вечная форма русской жизни; термин старинный, но реалии в романе сегодняшние. При этом он (опричник), благоговейно взирая на государя, очень охотно подвергается коррупции. То есть: лидер не может воздействовать на систему ни в каком идеалистическом смысле, его мировоззрение и личные качества не имеют значения. Ему не управиться со своими верными слугами, они делают погоду. «Короля играет свита», как любят сейчас говорить в России.

В каком-то ироническом смысле Россия сейчас «свободная страна», то есть независимая от номинальной верховной власти. Главный начальник, из какого бы ведомства он ни вышел, не создает систему, но подчиняется ей.  Лучше это или хуже для страны – чисто академический вопрос, потому что альтернативы пока не видно. Система, которая держится на личной корысти правящих, может быть прочнее той, что построена на идеологической вере. А слепую веру – во что бы то ни было – в России не возродить: это и есть самый ценный результат советского опыта.

Поэтому никакой, даже самый добропорядочный Вольф (что по-немецки значит «волк») добра не принесет. Тем более если, по словам российского президента, товарищ волк знает, кого кушать.

Радио Свобода © 2013 RFE/RL, Inc. | Все права защищены.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/270852.html

* * *

[Русский европеец Василий Розанов] - [Радио Свобода © 2013]

О Василии Васильевиче Розанове (1856—1919) трудно говорить как о русском европейце. Он был тем образцом русскости, которую можно считать самой крайней противоположностью той системе ценностей, которую мы называем европейской, западной культурой. Прежде всего, он разноречив, несобран, неоформлен, бесконечен, как русская равнина, и эта такая бесконечность, которая в философии называется дурной.

Приведем слова современника о Розанове. Бердяев писал о нем в 1916 году в статье под характернейшим названием «О вечно-бабьем в русской душе»:

Чтение Розанова — чувственное наслаждение. Трудно передать своими словами мысли Розанова. Да у него и нет никаких мыслей. Всё заключено в органической жизни слов и от них не может быть оторвано. Слова у него не символы мысли, а плоть и кровь. Розанов — необыкновенный художник слова, но в том, что он пишет, нет аполлонического претворения и оформления. В ослепительной жизни слов он дает сырье своей души, без всякого выбора, без всякой обработки. И делает он это с даром единственным и неповторимым. Он презирает всякие «идеи», всякий логос, всякую активность и сопротивляемость духа в отношении к душевному и жизненному процессу. Писательство для него есть биологическое отправление его организма. И он никогда не сопротивляется никаким своим биологическим процессам, он их непосредственно заносит на бумагу, переводит на бумагу жизненный поток. Это делает Розанова совершенно исключительным, небывалым явлением, к которому трудно подойти с обычными критериями. Гениальная физиология розановских писаний поражает своей безыдейностью, беспринципностью, равнодушием к добру и злу, неверностью, полным отсутствием нравственного характера и духовного упора. Всё, что писал Розанов — писатель богатого дара и большого жизненного значения, есть огромный биологический поток, к которому невозможно приставать с какими-нибудь критериями и оценками.

Замечательно здесь слово «сырье», напоминающее о России как сырьевом придатке Запада. Одно время это мнение казалось устаревшим, но сейчас опять утвердилось в некоей вечной непререкаемости. «Великая энергетическая держава» — так сейчас это называется и произносится едва ли не с гордостью: нужду в очередной раз выдают за добродетель.

Говоря о Розанове, можно вспомнить еще одну философему: противопоставленность материи и формы, потенции и актуальности. Вот эта неоформленность, невыявленность, неактуализированность Розанова и есть вечно-бабье в русской душе. Бердяев же назвал Розанова гениальной мистической бабой. Утешение здесь то — если это можно назвать утешением, — что форма невозможна без материи, без той пустоты, того «ничто», которое есть условие становления, превращения небытия в существование. Так что в этом абстрактно философском смысле Запад не может существовать без России. Розанов как Россия — вот эта абстрактно взятая баба, женское начало, бытийная утроба.

Но именно в наше время  ясна необходимость Розанова как универсальной культурной компоненты. Темы Розанова зазвучали на Западе в новом, квази-научном исполнении. Розанова в этом контексте можно назвать пророком демократии как нерепрессивной культуры. Фрейд показал, что всякая цивилизация строится на подавлении первичных инстинктов, и это делает человека глубоко и непоправимо несчастным. Эти инстинкты периодически взрываются в войнах и революциях. История двадцатого века неоспоримо это продемонстрировала.

Главными движущими инстинктами являются самосохранение и влечение к продолжению рода. Канонизация, прославление этих инстинктов — вот Розанов в самой интимной сущности. Он совершил сексуальную революцию в отдельно взятой стране до Фрейда. Но заметили — на Западе — только Фрейда. Он проще, понятней, общедоступней и, строго говоря, научней.

Анна Ахматова как-то сказала: люблю Розанова, но только там, где у него нет евреев и пола. Кто-то возразил: а что, собственно, у Розанова есть, кроме евреев и пола? Во время процесса Бейлиса Розанов, повинуясь своим темным откровениям, выступил с защитой мнения о жертвоприношениях у евреев, о ритуальных убийствах христианских младенцев. Возмущение было всеобщим и тем более острым, что Розанов всегда пользовался репутацией филосемита. Для него евреи — древние библейские иудеи — что-то вроде русских, они тоже «бабы». Он писал о евреях: они догадались о святом в брызге бытия. Иудаистская религия — половой завет народа с Богом, в этом союзе иудеи играют женскую роль. Вот почему евреи вечны в своем культе самовоспроизведения. И самое тонкое у Розанова в его двусмысленном антисемитизме в том, что эти гипотетические жертвоприношения ему нравились, доказывали для него бытийность евреев, укорененность их в сокровенных глубинах мира.

Конечно, такую любовь не назовешь иначе, чем провокация. Но Розанов вообще провокативный писатель. И с этим его надо брать.

Брать тем более приходится, что многие мысли Розанова — а в сущности одна главная — доказала свою верность методом от противного. История технологической цивилизации враждебна человеку и, как теперь выяснилось, природе. Сексуальная революция двадцатого века — закономерный ответ на невыносимые давления техники и выросшего на ней склада жизни. Розанов говорил, что он переженил бы гимназистов с гимназистками и не выдавал бы без этого аттестата зрелости. Что сейчас и происходит. Отсюда же известная нелюбовь Розанова к христианству, которое он считал религией смерти.

В этом смысле Розанов, получается, европеец из европейцев. В его лице Россия как-то криво и косо обогнала Европу. Но пророчества всегда исполняются как-то не прямо. Разве можно было догадаться, что фрейдо-марксизм Маркузе и Фромма поднимет на Западе розановские темы?

Розанов однажды сказал о социализме и демократии (в те времена, когда эти понятия еще не разделялись): корень демократии — в завете Бога: нехорошо человеку быть одному. Розанов мыслил мир как единый половой союз, в котором любовь побеждает смерть.

В этой победе бессмертным оказывается род — следование людей в натуральном биологическом порядке. Достоинство личности, говорили оппоненты Розанова, дается религией Христа. Сейчас, в современных демократиях это достоинство гарантировано прежде всего правовыми нормами. Говорить о религии как фундаменте общества и морали нынче не положено, политически некорректно. Но пол, кажется, никто на Западе не считает политически некорректным.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/269701.html

* * *

[Мария-Антуанетта — королева Макдоналдса] - [Радио Свобода © 2013]

Неожиданно много разговоров вызвал фильм Софии Копполы «Мария-Антуанетта». Даже не сам фильм, а его тема, его героиня. Фильм-то как раз не принес новых лавров мисс Копполе, — на Каннском фестивале его даже освистали. В Америке он идет со средним успехом, чемпионом по кассовым сборам отнюдь не стал. Еще до того как фильм вышел в прокат, случалось читать статьи, в которых отрицалась какая-либо познавательная ценность фильма и писалось о нем как продукте чисто голливудского мировоззрения.

Это звучало как раз двусмысленно и скорее вызывало желание все-таки «Марию-Антуанетту» посмотреть. Ибо нет ничего хуже исторических фильмов, делаемых Голливудом: именно попытки рассказать о чем-то далеком от Америки во времени и в пространстве делают неотличимыми Наполеона от Панча Вилья, а русскую Екатерину от британской Елизаветы. Невыносимая скороговорка и одинаковые клише равно присущи раннему средневековью и революции Кромвеля. И еще одна черта, отмеченная еще Ильфом и Петровым в их «Одноэтажной Америке»: из какой бы эпохи ни ставился фильм, прическа главной героини будет сделана по самоновейшей моде.

«Мария-Антуанетта» всего этого счастливо избежала. Даже прически тогдашние, а не сегодняшние. Фильм визуально красив, при этом не оскорбляя вкуса: всё выдержано в мягких пастельных тонах. История брачных затруднений молодых супругов — наследников французского престола дана настолько тактично, что люди, не знающие, в чем было дело, ни о чем не догадаются (молодой Луи страдал фимозом и долго не решался сделать потребную операцию). Никакие исторические события не вторгаются в уютный быт Версаля и Малого Трианона, один только раз говорят о необходимости помочь американским колониям, восставшим против английской короны. Никакого нажима и курсива нет, фильм сделан мягко, почти полностью сведен к пейзажам и интерьерам. Пресловутые пиры и прочие увеселения Антуанетты проходят в высшей степени благородно. Даже любовник у нее только один. И совсем уже интересно: Антуанетта в фильме жалуется, что ей приписали глупую фразу: если у народа нет хлеба, пусть ест пирожные.

Есть два типа изображения этого сюжета: Марию-Антуанетту либо демонизируют, либо делают из нее мученицу. В фильме Софии Копполы до казни дело не дошло. Слышен только рык толпы за стенами дворца. Понятно, что нет и никакой демонизации главной героини. Она подана как провинциальная девочка, внезапно попавшая в волшебный мир, облагодетельствованная какой-то доброй феей. Или по-другому можно сказать. В Нью-Йорке на углу Пятого Авеню и 58-й улицы есть громадный игрушечный магазин Шворца. Богатые люди любят устраивать любимым детям дни рождения в этом магазине, когда он вечером закрывается. Малолетки зовут приятелей и гужуются от души. Родители, понятно, оплачивают как покупки с подарками, так и убытки.

Вот так Мария-Антуанетта изображена в фильме мисс Копполы. Злодеев в фильме нет. Их вообще не так много на верхах власти, в толпе куда больше, особенно если толпу разъярить. Помнится, Бунин писал: думали найти страшные тайны и преступления в царском доме, а нашли — семью. Вот то же самое можно сказать о Бурбонах, павших жертвой революции, разве что королева легкомысленная. Зато какой очаровательный толстяк Луи с его хобби — изобретением слесарных замков. Он очень хорошо описан Фейхтвангером в историческом романе «Лисы в винограднике» (оттуда я и о его недомогании узнал).

Уместным кажется привести цитату из «Доктора Живаго» — царь Николай II на фронте:

Смущенно улыбавшийся государь производил впечатление более старого и опустившегося, чем на рублях и медалях. У него было вялое, немного отекшее лицо. Он поминутно виновато косился на Николая Николаевича, не зная, что от него требуется в данных обстоятельствах, и Николай Николаевич, почтительно наклоняясь к его уху, даже не словами, а движением брови или плеча выводил его из затруднения.

Царя было жалко в это серое и теплое горное утро, и было жутко при мысли, что такая боязливая сдержанность и застенчивость могут быть сущностью притеснителя, что этою слабостью казнят и милуют, вяжут и решают.

— Он должен был произнесть что-нибудь такое вроде: я, мой меч и мой народ, как Вильгельм, или что-нибудь в этом духе. Но обязательно про народ, это непременно. Но, понимаешь ли ты, он был по-русски естествен и трагически выше этой пошлости. Ведь в России немыслима эта театральщина.

Во Франции как раз такая театральщина очень во вкусе народа, но фильм «Мария-Антуанетта» потому и вызывает некоторую симпатию, что обходится без исторических позитур.

Но не будем забывать, что фильм сделан не французами, а американцами, которые, презрев на этот раз штампы Голливуда, нашли решение, которое именно у американцев вызвало некоторое замешательство — чтоб не сказать смятение — чувств. Фильм произвел впечатление не на киноаудиторию, привычную к тому, что называют в Америке fast food, а на серьезных людей. Пошли проводить интересные, если так можно выразиться, соблазнительные параллели.

Каролайна Вебер, профессор французской литературы и автор недавней книги «Путь Марии-Антуанетты», пишет в New York Times от 21 октября:

Новая «Мария Антуанетта» не столько о Франции XVIII века, сколько об Америке, в которой живет и работает мисс Коппола. Режиссер признает, что она не делала фетиша из точности исторических деталей: делала просто то, что ей нравилось.

Мисс Коппола сконструировала дореволюционный Версаль во всем блеске и чудесах волшебного царства, реки шампанского, горы спагетти. Любые удовольствия доступны: массаж? Конечно! Кокаин? Почему бы и нет! Модная обувь? Чем больше, тем лучше! Голодающие крестьяне? Кто такие?

Мисс Коппола страдания народа держит за камерой, не вводит их в кадр.

Мы знаем судьбу, к которой движется Антуанетта. Мисс Коппола, однако, выбирает другой конец для своего фильма — на несколько лет раньше того, как покатились головы.

Достаточно странно, что само это нежелание говорить правду, эта поверхностность, строго критикуемые многими зрителями, наделяет киноглаз мисс Копполы совершенно актуальным политическим видением, говорящим именно о нашем времени.

И точно так, как красивые герои и героини фильма, в поисках бесчисленных удовольствий, не желают глядеть за стены замка, так и мы, американцы, не глядя по сторонам, преследуем свои удовольствия, даже когда большой и всё более страшный мир требует нашего внимания.

Но зачем беспокоиться? Мария-Антуанетта в подаче мисс Копполы, замкнутая в своем декадентском окружении, ведет себя так, будто она управляет миром, тогда как она ведет его к гибели. Почему же нам, идущим за ней по той же дороге, отказываться от своих пирожных?

И уже на следующий день 22 октября в той же New York Times появилась еще одна статья на эту темы — под названием «Гражданка Мария-Антуанетта», автор Эрик Кёнигсберг:

Американцам не свойственны злые чувства по отношению к высшим классам, негодование на чужое богатство. Глядя на чужую роскошь, они не думают: это не для меня, они говорят: «Когда-нибудь и у нас будет такое — вся жизнь впереди, и многое еще предстоит возможностей».

Другими словами, мы смотрим на мир глазами Марии-Антуанетты.

Эрик Кёнигсберг цитирует книгу Ричарда Флорида «Порхания высшего класса»:

В то время как наш мир фундаментально меняется — войны, террор, глобализм — в то же время нарастают слои общества, отвечающие на эту новую ситуацию ростом потребления и развлечений. Они создают свой фантастический мир, прячутся в сладкой изоляции от травм нашего времени.

Так что при желании ситуацию можно обозначить знакомым термином пир во время чумы.

Тем не менее я бы не стал настаивать на аналогиях. Проводить исторические параллели всегда соблазнительно, но мышление по аналогии – самое недостоверное. По аналогии вода при охлаждении сжимается.

Соблазн еще такой: не высший класс и бедная страна, а Соединенные Штаты и остальной мир. Масштабы именно глобализируются. Но в самом этом понятии — элемент поворота к лучшему.

Америка сегодня не одна. И речь идет не только о ее, что называется, геополитических союзниках. Нет, феномен Америки в том, что она на своей стороне имеет, и привлекает всё более, элементы внегосударственные. Мэссэдж Америки обращен не к правительствам, не к режимам, а к народам.

Поэтому не имеет значения, сказала Мария-Антуанетта фразу о хлебе и пирожных, — важно то, что Америка предлагает миру даже не хлеб, а как раз пирожные, — даже если они выступают в скромной демократической форме биг-маков Макдональдса.

Тем более, как выясняется, жирная пища не способствует здоровью населения, и от нее отказываются в первую очередь богачи. Идут, а вернее уже пришли времена (в Америке, по крайней мере), когда торты потребляют в основном люди скромного достатка. Это у них способ соревноваться, даже превзойти звезд Голливуда, которые худеют, потому что отказались от пирожных.

Вы худейте, а мы зато будем кушать торты! Каждому свое на нынешнем празднике жизни.

Победа Америке в широком историческом развороте как раз в том, что она привлекает даже не демократическим устроением общественной жизни, а высоким уровнем всяческого потребления. На это в основном ориентируется мир. В эту сторону явно глядит Китай — страна, несомненно, призванная к геополитической миссии мирового масштаба.

Со времен Великой Французской революции давно уже переменились критерии политики, быта и благополучия народа. Сейчас больше думают о том, что сделать экологически безопасное горючее, чем о хлебе и пирожных. На диетическое голодание и прочие способы держать физическую форму в передовых странах уходит денег едва ли не больше, чем на производство пищи.

Что касается расточительных или даже развратных королев, то нынешним имя легион. Для этого создана мощная индустрия Голливуда и шоу-бизнеса. Убийство Джона Леннона было событием не менее громким, чем казнь Марии-Антуанетты.

Или вспомним еще одно происшествие из разряда хроники королевского двора: гибель принцесс Дианы в обстоятельствах, прямо сказать, не вовсе пристойных. Кто-нибудь негодовал? Нет, слезами обливались!

Надо ли удивляться, что во Франции провели опрос, как сегодня надо было бы поступить с Марией-Антуанеттой? Громадным большинством голосов королеву помиловали.

Западный мир потому и жалостливей стал, что сильнее. Жестокость — оружие слабых.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/269164.html

* * *

[Борис Парамонов: «Истина в водке»]

В будущей  кампании по выбору президента США всё чаще останавливаются на двух возможных соперниках: сенатор Маккейн от республиканцев и сенатор же Хиллари Клинтон от демократов. Они уже начинают исподволь поругиваться. Тем более интересным оказывается недавно всплывшая история об их совместной поездке два года назад в Эстонию в группе других сенаторов.

Выяснилось, что мисс Клинтон (замужних женщин в Америке называют «мисс», а не «миссис», когда их упоминают вне семейного контекста) не всегда настаивает на правилах своего строгого методистского воспитания и умеет при случае быть душой общества, даже если в этом обществе присутствует ее потенциальный соперник. Мисс Клинтон сказала, что завоевать души прибалтов нужно, устроив «дринк компетишн» – соревнование в выпивке, причем не чего-нибудь, а водки. Пилась «Столичная». Об этом была статья на первой странице «Нью-Йорк Таймс». Когда недавно о ней вспомнили и задали Маккейну соответствующий вопрос, сенатор сказал, что любая газета может ошибиться. А один из его помощников сказал, что соревнования не было, но сенатор выпил две рюмки.

Эту историю подняла на днях в своей регулярной колонке колумнист той же «Таймс» Морин Дауд, статья ее названа «Не в водке истина». Никаких принципиальных вопросов в статье не поднималось, речь шла о характере будущих возможных кандидатов в плане чисто человеческих отношений. Но вот что меня поразило в сообщаемых фактах: питье (было оно или не было) происходило после обеда.

На Западе крепкие напитки употребляют таким образом. За обедом же пьют вино. Самое кошмарное в водочных ритуалах западных людей – то, что водку пьют, не закусывая: еще бы, ведь уже откушали. У русского человека всё это вызывает сложную гамму переживаний: от презрения до горьких раздумий о неподготовленности Запада к пресловутому «столкновению цивилизаций». В самом деле, о чем говорит обсуждаемый случай русскому человеку? Из водки делают игрушку, тогда как водка – это судьба.

«Товарищи шутють с огнем!», как говорил один из персонажей Райкина – пожарный, выступающий на обсуждении выставки мод. Таким пожарным чувствую себя я.

Американцы не готовы пить водку серьезно. Они пьют после обеда и не знают, что такое быть пьяным. Им также непонятно, почему люди мусульманского Востока готовы скорее умереть, чем воспользоваться американской помощью и ступить на путь построения демократии. Они не понимают, что для большинства населения земшара истина в «водке»: в той или иной – то есть, в религии, идеологии, образе жизни, косных традициях, слепой солидарности с одноплеменниками. Для таких людей не существует частных случаев, по которым только и можно составить правильное суждение о человеке или ситуации. Для них главное и единственное – общность. А это и есть судьба.

Вместе жить и вместе помирать. И никакой Америки. Это открытие – а оно постепенно происходит – американцев как бы протрезвляет от их догматической трезвости.

Утешение, конечно, в том, что трезвый человек скорее выйдет из затруднительного положения, чем пьяный. Скорее способен принять правильное суждение. Вообще быть трезвым лучше, чем пьяным.

Говорю это с сожалением.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/268557.html

* * *

[Голые американцы] - [Радио Свобода © 2013]

В Америке недавно был отмечен своеобразный юбилей: пятидесятилетие книги Грэйс Металэс «Пэйтон Плейс» и фильма, сделанного по этой книге. Я этот фильм как-то видел по телевидению, и мне он показался не совсем обычным по своей тематике, хотя и сделанным по всем стандартам расхожего Голливуда. Пэйтон Плэйс — это название маленького городка, в котором разворачивается действие книги. Фильмы тех лет — приятное отдохновение для глаза немолодого человека, привыкшего — а вернее, никак не способного привыкнуть — к внешнему виду современной молодежи, с культом уродства, культивируемого ею, со всеми этими татуировками и железками, приделанными к самым разным местам. На экранах пятидесятых годов — корректно одетые девушки и юноши, на первых нет даже миниюбок, а вторые, страшно сказать, носят галстуки. Взрослые носят пальто и шляпы, а не нынешние куцые курточки, дамы на улице в перчатках. По советским стандартам тех же лет, то есть пятидесятых годов, они выглядят по-господски, так и представляли себе Запад тогдашние худо одетые советские люди. И он действительно был таким, в этом можно было убедиться по кинохронике тех лет, да и по иностранцам, начавшим приезжать в СССР. Помню, как все были потрясены в Ленинграде, когда туда в 55 году прибыл польский теплоход «Баторий» с большой группой французских туристов. Для совка тогда иностранец был прежде всего хорошо одетый человек. О внутреннем мире западных людей представления, конечно, никакого не было.

Вернемся к юбилею. Вот что написал по поводу «Пэйтон Плэйс» колумнист New York Times Дэвид Брукс (David Brooks):

50 лет назад Грэйс Металэс задела культурный нерв Америки. Она опубликовала книгу «Пэйтон Плэйс» — о скандалах, предательствах и вожделениях, таящихся за спокойными фасадами маленького городка Новой Англии. Книга стала бестселлером, побившим все доселе существовавшие рекорды. По книге был сделан фильм, сделано телевизионное шоу и, как было однажды написано в журнале «Хроника высшего образования», она породила сам жанр мыльной оперы, как мы его сейчас знаем.

Когда критики пишут о «Пэйтон Плэйс» сегодня, они стремятся видеть это явление как предсказание знаменитых сдвигов шестидесятых годов. Некоторые описывают сюжет романа как самый ранний бунт против репрессивной буржуазной морали, характерной для 50-х годов.

Есть и та точка зрения, что «Пэйтон Плэйс» был предвестником феминизма, со всеми его новациями, вроде открытия женского оргазма, в массовом порядке происшедшего в Вудстоке. Действительно, в романе есть сильные и инициативные женские персонажи. Но Грэйс Металэс берет их энергию и сексуальные установки как самоочевидную черту человеческого существования и отнюдь не связывает их с какой-либо гендерно-сепаратистской идеологией.

В действительности, поражающая новизна книги была в том, что проблемы ее героев ни в какой мере не были политизированы: личный опыт вне политические проблем — вот что поразило американских читателей после опыта тридцатых годов с их классовым антагонизмом и после военных лет, связавших американцев в единый монолит. Америка пятидесятых годов оказалась в книге Грэйс Металэс страной, в которой на первое место вышли моральные и психологические, а не экономические или политические вопросы.

В этом был элемент бунта. Потому что пятидесятые годы были отмечены расцветом конформизма, с его тенденцией подчинить индивидуальность жестким нормам общего быта, а нормы эти формировались прежде всего традиционной моралью и консьюмеристским давлением. Человек был объектом суждения толпы, организованного большинства, или, говоря на жаргоне эпохи, толпы одиноких.

Вот о чем был написан роман «Пэйтон Плэйс». Это книга о страхе человека в маленьком городке стать объектом пересудов, о том, как люди лгут самим себе для того, чтобы отвечать стандартам внешнего поведения.

«Пэйтон Плэйс» относится к тому типу книг, которые Джордж Орвелл назвал хорошими плохими книгами. Прежде всего потому, что автор даже не пыталась чему-то научить людей, призвать их к какому-то действию или настаивать на собственном маленьком «я». Такая наивная позиция характернее для 70-х годов, бывших куда более наивными, чем пятидесятые. Она не звала примириться со своим собственным ничтожным «я», утверждая в нем аутентичную ценность, — но к тому, чтобы понять внутреннюю порочность всякого человека. Цель жизни — не в том, чтобы стать хорошим, а чтобы понять, какой ты плохой, примириться с риском неприятных открытий.

Сегодняшняя ситуация снова не такая, она в чем-то возвращается к прежним эпохам политического, религиозного и прочего противостояния. При всех конфронтациях люди всё же тянутся к групповому объединению, то есть к своим. Имеет место новый конформизм, отчуждение собственного «я» в коллективной принадлежности.

Вот почему остается значимым урок скромной книги Грэйс Металэс. Можно считать, что она всего лишь написала имевшую успех мыльную оперу, и успех вскружил ей голову и привел к смерти в 39 лет от алкоголизма. Но в истории этой жизни — та же притча, что в романе «Пэйтон Плэйс»: жизнь всегда индивидуальна и не на кого списывать свою ответственность».

Скромная книга, вызвавшая сенсацию, — это известный феномен, случающийся в разные времена и в разных странах. В СССР как раз в том же 1956 году произошло подобное: роман Владимира Дудинцева «Не хлебом единым». Фильм «Пэйтон Плэйс» я, как уже было сказано, смотрел, но книги, понятно, не читал, да и незачем сейчас. Мне только попалось упоминание о ней в Интернете, в старых рецензиях на «Лолиту», когда отмечался юбилей этой, куда более знаменитой книги: у одного рецензента было сказано, что «Лолита», при всех ее контроверзах, безусловно, не такой мусор, как «Пэйтон Плэйс». Интересно, однако, само это сопоставление обеих книг по признаку сексуальной тематики.

Вот на этой тематике и остановимся, чтобы понять уникальность книги Грэйс Металэс, причем гораздо большую для Америки ее важность, нежели «высоколобой порнографии» «Лолиты». Для этого надо вкратце пересказать содержание книги и фильма.

Итак, в Пэйтон Плэйс живет со своей дочкой, ученицей выпускного класса Констанция Маккензи, вдова, содержащая магазин женской одежды. Дочь ее Алисон — девушка блестящая, с большими литературными способностями, мечтающая, естественно, стать писательницей. Лучшая ее подруга Селина — из бедной семьи, ее мать ходит к Маккензи убирать дом, а отчим — Лукас Кросс, пьяница-дворник, работающий в той же школе. Важен также одноклассник Норман Пэйдж, юноша очень зажатый, уединяющийся, целые дни проводящий в городской библиотеке. Алисон старается его как-то оживить, вывести из ступора, даже целуется с ним и вообще предлагает как бы курс взаимного сексуального обучения: «Девочки и мальчики должны помогать друг другу»; всё это в чрезвычайно корректных формах. Норман говорит, что от девочек его всячески отваживает мать, внушающая ему, что никто не будет любить его, как она. В доме у него тяжелая психологическая атмосфера, поэтому он и сидит в библиотеке.

Затем начинаются всяческие разоблачения. Алисон узнает от матери, что она незаконнорожденная, что ее отец был женатым человек, она — плод любви, а не канонического брака. При всей ее смелости она поражена и травмирована. Тем временем происходит трагедия у Селины: ее изнасиловал отчим Лукас, она забеременела. При очередной попытке с его стороны Селина, убегая в лес, падает, у нее выкидыш. Она признается доктору в происшедшем, он покрывает ее, сделав вид, что была операция аппендицита, но заставляет Лукаса подписаться под признанием в изнасиловании: он обещает спрятать документ в сейф при условии, что Лукас немедленно уберется из города. Мать Селины, узнав обо всем, кончает с собой.

Начинается война с Японией. Алисон, поссорившись с матерью, не могущая простить ей нанесенной травмы, уезжает в Нью-Йорк. Юноши призваны в армию. Неожиданно возвращается Лукас, обретший самоуверенность в качестве военного моряка, и снова пристает к Селине. Она его убивает кочергой. Суд. Приезжает на процесс подруги Алисон из Нью-Йорка. Чтобы спасти Селину, доктор показывает старый документ. Оправдательный приговор. Тут же случившийся в отпуску Норман — вся грудь в орденских ленточках, — преодолевший в армии свои былые комплексы, полноправным участником дружеской пирушки входит в дом помирившихся матери и дочери Маккензи. Мать, кстати, тоже справилась с ситуаций изгойства и открыто общается с прогрессивно мыслящим директором школы, с приезда которого в город начинается фильм. Он настолько прогрессивен, что думает даже ввести в школе курс сексуального образования.

История, как видим, не очень и сложная. Что поразило и шокировало американцев — это инцест: Лукас какой-никакой, а всё же номинальный отец Селины, даром что между ними нет кровного родства и кровосмешением происходящее не назовешь. Американцы даже сейчас были шокированы случаем Вуди Аллена, которого обличили в связи со своей «дочкой» — сиротой-приемышем его сожительницы (не жены) Миа Ферроу. Хотя он на этой вполне зрелой девице женился, пятно кровосмесителя до сих пор на нем. Но что еще важно в книге и фильме «Пэйтон Плэйс» и что, кажется, не пожелали понять критики (не говоря уже о читателях и зрителях) — что там есть вторая, скрытая инцестуозная тема: Норман Пэйдж и его мать. Всё в поведении Нормана говорит о его сексуальной травмированности. И эта тема, открыто не выговоренная, тем не менее тяготеет над фильмом, углубляя его мрачный колорит, несмотря на приятные краски местного пейзажа и тогдашних одежд.

Вот в этом сочетании и заключается шок «Пэйтон Плэйс». Грэйс Металэс действительно срывает одежды с обывателей, и тогда оказывается, что все мы голые под своим платьем и все переживаем чувства, свойственные голому человеку. Это игра на контрасте, причем очень резком. В воображении всплывает фигура развратника, одевающего вполне зрелую партнершу в школьную форму.

«И всюду страсти роковые, / И от судеб защиты нет», как сказал поэт. Эта истина дошла и до обывателей Пэйтон Плэйс, которые и есть Америка на всем ее пространстве. Конечно, практика у людей всегда и везде одинакова, но язык культуры часто с ней резко расходится. Вот это и есть конформизм старой (отнюдь не до конца изжитой) Америки. Из той же истории кино: революционным было появление в каком-то фильме слова «аборт» в начале шестидесятых годов. Но а потом пошло-поехало. Сейчас нет ни одного фильма, рассчитывающего на коммерческий успех, в котором не присутствует сцена совокупления, данная со всеми ухватками голливудской акробатики. Вообще секс, как известно, главная тема современной культуры. А было ведь время, когда и в Америке, в представлениях той же Констанции Маккензи, секса не было — как в представлении той советской женщины, которая поразила американскую телеаудиторию таким заявлением.

Это далеко не легкомысленная тема, и есть основания снова и снова настаивать на ней. Ведь у Пэйтон Плэйс была настоящая, а не выдуманная жертва: сама автор романа Грэйс Металэс. Почему это она в тридцать девять лет допилась до смерти, несмотря на успех и деньги (она написала еще четыре романа)? На ее книге лежит явственный отпечаток сексуальной травмы, которую она не смогла изжить. Сегодня она бы осталась жива.

Опять о кино. В одном фильме Тэда Солонца (новый Вуди Аллен, только гораздо злее, острый, едкий) девица решает написать роман, но не знает, о чем писать: «меня даже в детстве не изнасиловал отец!» А если б изнасиловал, то и написала бы, и имела бы успех и, в отличие от Грэйс Металэс, не умерла бы молодой. Современную культуру часто называет victim culture — культурой жертв. Почему так носились с покойной принцессой Дианой? Она, видите ли, была жертвой ригористических нравов Букингемского дворца. Так ведь в определенном смысле и была.

Так что не будем ностальгировать по прекрасному или, по крайней мере, внешне благопристойному прошлому. Пускай молодые люди раскрашиваются татуировкой, обнажают пупы и вставляют туда железки. Авось дольше проживут.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/268397.html

* * *

[Люди и статуи] - [Радио Свобода © 2013]

На экраны выходит новая версия фильма по знаменитому роману Роберта Пенна Уоррена «Вся королевская рать». Вилли Старка играет Шон Пенн, в роли Джека Бёрдена — английский актер Джад Ло, в последнее время ставший звездой Голливуда. Это уже не первое обращение американских кинематографистов к книге Уоррена: версия 1949 года, поставленная режиссером Робертом Россеном, получила премию Оскара как лучший фильм. Были еще две экранизации для телевидения, так что нынешний фильм — четвертый по счету. Я хорошо помню советский телевизионный фильм по роману, в котором участвовали замечательные актеры Жженов, Казаков, Лаврова. Это была несомненная удача. Роман Пенна Уоррена неоднократно издавался по-русски и заслуженно пользуется славой американской литературной классики.

Режиссер нынешнего фильма Стивен Зэйллиан говорит:

Одной из причин, по которой я обратился к роману Уоррена, была та, что это книга о человеке как таковом, хотя речь идет как будто бы только о политике. Главное в книге — вопрос о добре и зле, цели и средствах, это вечный вопрос, и мы всегда снова и снова будем обращаться к нему, независимо от даты, хоть в 1946-м или в 2006, или 2056-м.

А вот что пишет New York Times в номере от 10 сентября:

«Вся королевская рать», книга, широко признанная как величайший в Америке политический роман, — эпос власти и политических интриг, идеализма и коррупции, любви и предательства всех сортов; исследование добра, происходящего из зла, и зла, рождающегося из добра.

Это очень точная формулировка романного сюжета, и, как видно из этих слов, в нем ставится вопрос чрезвычайно важный хоть в житейском, хоть в философском смысле. Выдающиеся произведения литературного реализма тем и отличаются, что об их персонажах так просто не скажешь: положительные они или отрицательные герои. Это дает героям необходимый объем, жизненно убедительную трехмерность, вводит в сложность настоящей, невыдуманной жизни, в которой редко можно встретить стопроцентных злодеев или святых. Лучше всего это видно у Льва Толстого. Помню, как я был потрясен сценой из «Войны и мира», в которой раненый князь Андрей узнает в офицере, которому отрезают ногу, Анатоля Курагина. Герой и мученик битвы за отчизну оказывается тем самым ничтожным, лживым, нечестным Анатолем. Вспомним Станиславского, говорившего актерам: «Когда представляете злого, покажите, где он добрый». Или слова Пушкина, сравнивавшего шекспировского Шейлока с одномерными персонажами Мольера.

Таков и Вилли Старк — герой романа «Вся королевская рать». Прообразом его был луизианский губернатор, потом сенатор Конгресса Соединенных Штатов Хьюи Лонг. Это был человек громадных политических амбиций, несомненно метивший на пост президента. Он был убит человеком, не имевшим никакого отношения к политике — доктором Вейссом; это был по всей видимости акт личной мести. Дело это, однако, кажется политически подозрительным: у Хьюи Лонга была масса врагов в политическом истеблишменте как в Луизиане, так и в центрах власти. Это не удивительно: Хьюи Лонг был тем, что называется демагог; мягче сказать — популист. Он был чрезвычайно популярен у бедняцких масс отсталого штата Луизиана, губернатором которого он сделался в 1926 году, в возрасте 35 лет. В острой обстановке Великой депрессии приемы Лонга вызывали понятное беспокойство у политиков-профессионалов. Лонг был сильной и, что называется, харизматической личностью, блестящим оратором к тому же; его называют последним великим оратором Америки. В политике ему было свойственно непосредственная апелляция к массам, в обход как конституционных процедур, так и практики традиционных политических машин. Это было как раз в то время, когда в Германии пришел к власти Гитлер, и у американских политиков Хьюи Лонг стал вызывать соответствующие ассоциации. Конечно, это было сильным преувеличением: в Америке невозможен Гитлер, невозможен фашизм как тоталитарная диктатура; тем не менее сенатор Лонг стоял профессиональным политикам поперек горла. Надо полагать, они испытали облегчение, узнав о его смерти. Вспоминается Наполеон, спросивший у приближенного: что скажет человечество, когда я умру? Тот начал растекаться в сладких речах о величии и скорби, но Наполеон сказал: оставьте; всё, что они скажут: «Уф!»

Хьюи Лонг оставил по себе хорошую память у луизианских масс, он действительно многое сделал для благосостояния штата, особенно в сфере общественного здравоохранения. В здании Конгресса среди статуй других видных политиков стоит и статуя Хьюи Лонга.

В романе Роберта Пенна Уоррена Вилли Старк, фермерский сын, поначалу, при всем его сильном характере, — честняга и простак. Когда он увидел, как политические профессионалы «кинули» его на губернаторских выборах, он утратил невинность и стал орудовать теми же приемами, при этом сохранив верность своей демократической популистской программе. Прибег к старому правилу: цель оправдывает средство. Он стал делать добро, орудуя нечестными приемами, повернул грязные политические воды на своих противников. Из этого он сделал целую философию, красноречиво формулированную на страницах романа. В одном месте он говорит о прокуроре Хью Милере, отпрыске патрицианской семьи, отказавшемся участвовать в его махинациях:

Он был вроде того человека, который любит бифштексы, но не любит думать о бойне, потому что там нехорошие, грубые люди, на которых надо жаловаться в Общество защиты животных.

Это всегдашняя песня людей, занимающихся практическими делами и открывающих при этом, что нельзя жить в болоте не замаравшись. И прежде чем априорно обвинять таких людей, стоит и задуматься: а может быть и действительно так?

В статье New York Times, посвященной выходящему на экраны фильму, приводятся высказывания Джеймса Карвелла — известного политика-практика, деятеля неофициальных партийных машин, стоящих за стеной публичной политики. Карвелл руководил второй избирательной кампанией Билла Клинтона, окончившейся, как мы помним, успешно. Джеймс Карвелл — лицо, знакомое всей Америке: он постоянный комментатор множества телевизионных программ. Внешне он похож на Фантомаса, — тем более запоминается. Карвелл говорит о романе Уоррена и его герое:

Я люблю Вилли Старка — этого политика сверхнатуральной величины. Гораздо чаще, чем принято думать, люди идут в политику с определенным желанием сделать то или другое, сделать что-то правильное, но так запутываются среди власти и ее противников и всего, что происходит вокруг политики, что уже забывают о своих первоначальных намерениях.

Самого себя Джеймс Карвелл сравнивает с романным рассказчиком Джеком Бёрденом — первым помощником, правой рукой Вилли Старка: образ, не вполне внятный, ибо по своему положению он занимается делами весьма сомнительными, но в то же время представляет себя неким рефлектирующим Гамлетом.

Карвелл говорит далее:

Я думаю, что мысль Пенна Уоррена такова: если вы что-то знаете достаточно долго и наблюдаете с близкого расстояния, вы находите в вещах многое из того, о чем не думали в первом к ним приближении. Прочитав Уоррена, я это понял — и задолго до того, как услышал имя Билла Клинтона.

А вот как излагает свою политическую философию сам Вилли Старк — главный герой романа «Вся королевская рать»:

Добра нельзя получить в наследство. Ты должен сделать его, док, если хочешь его. И должен сделать его из зла. Знаешь почему? Потому что его больше не из чего сделать.

Тогда его собеседник доктор Адам Стэнтон — тот, что его убьет в романе, — задает вопрос: «Но если добра самого по себе нет, то как вы его узнаете, как определяете благую цель, к которой нужно стремиться?»

И тут следует исповедание веры Вилли Старка:

Добро изобретается по ходу дела… Когда твой прапрадедушка слез с дерева, у него было столько же понятия о добре и зле, о правильном и неправильном, сколько у макаки, которая осталась на дереве. Ну, слез он с дерева, начал заниматься своими делами и по дороге придумывать Добро. Он придумывал то, что ему нужно было для дела. И то, что он придумывал, чему других заставлял поклоняться как добру и справедливости, всегда отставало на пару шагов от того, что ему нужно для дела. Вот потому-то у нас всё и меняется. То, что люди объявляют правильным, всегда отстает от того, что им нужно для дела. Ладно, какой-нибудь человек откажется от всякого дела — он, видите ли, понял, что правильно, а что нет, — и он герой. Но люди в целом, то есть общество, никогда не перестанут заниматься делом. Общество просто состряпает новые понятия о добре. Общество никогда не совершит самоубийства <…>

А справедливость — это запреты, которые ты налагаешь на определенные вещи, хотя они ничем не отличаются от тех, на которые запрета нет. И не было еще придумано такого понятия справедливости, чтобы среди людей, которым его навязали, многие не подняли визга, что оно не дает им заниматься никаким человеческим делом.

Эту речь можно назвать кратчайшим очерком прагматической морали. Это очень американская речь, американский склад ум тут сказался. Главная философская школа, созданная в Америке, — прагматизм, инструментальная теория истины: истина не существует где-то по ту сторону человеческой работы, истина — то, что помогает в работе, то, что оправдывается в процессе труда — удобная для работы гипотеза. Как видим, Вилли Старк достаточно убедительно применяет этот критерий не только к истине, но и к добру, не только к гносеологии, но и к этике.

Нет сомнения, что любой человек практического опыта подпишется под этими словами, и не только американец, а хотя бы и нынешний русский реформатор. Но вообще-то философия эта неглубокая. Она вся целиком в сфере средств: к целеполаганию она отношения не имеет. Цели человеческой деятельности определяются другими, отнюдь не всегда прагматическими мотивами. Мотивы эти могут быть, скажем, идеальны, исходить из какого-нибудь высокого проекта. Скажем, построить бесклассовое общество. Вот тогда и оказывается, что прагматическая теория морали, примененная к нежизнеспособному проекту, выливается в систему деспотического насилия над жизнью. Тут уже не ворюгам простор, а кровопийцам.

Но в рамках чисто практической деятельности, руководимой понятными житейскими целями — построить медицинский центр, к примеру, преодолевая сопротивление какого-нибудь медицинского или страхового лобби, — такая прагматическая мораль кажется достаточно уместной.

Сложность и глубина романа Роберта Пенна Уоррена как раз в том, что жизнь, им нарисованная, не может быть сведена к чему-то одному — скажем, к политике. Человек всегда и везде живет целостно, вступает в тысячи подчас невидимых и неощущаемых связей, он запутывается в живой паутине бытия. Вилли Старка убили отнюдь не политические противники, а доктор Стэнтон, потому что связь его сестры с губернатором поставила его в двусмысленное положение сутенера при проститутке: так по крайней мере он сам видел дело.

Нет людей — губернаторов, людей — врачей: человек неотчуждаем ни в какой социально ограниченный образ. Пока люди живы, они нескончаемы, не сводимы к тем или иным застывшим определениям. Как сказал бы Бахтин, люди живут в диалоге. Адам Стэнтон в романе Уоррена захотел прервать диалог: так он и сделал из Вилли Старка миф, а из себя преступника. Но каждый из них был и шире, и выше такой затвердевшей репутации.

Человек ведь не из мрамора сделан.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/266948.html

* * *

[Русский европеец Николай Михайловский] - [Радио Свобода © 2013]

09.10.2006 15:41 Борис Парамонов

Николай Константинович Михайловский (1842—1904) как-то особенно был забыт в советское время. Дело объясняется, скорее всего, тем, что большевики причисляли его к либеральным народникам, уважали же они народников революционных — Чернышевского, отчасти и Герцена. К тому же Михайловский, будучи крупнейшей фигурой русской народнической мысли и, что называется, властителем умов передового общества, имел несчастье дожить до появления в России марксизма — и сделался любимой мишенью зубастой марксистской критики. Причем критиковали его все — и легальные марксисты, и, само собой разумеется, нелегальные. Против Михайловского выпустили книги (не говоря уже о куче статей) Струве, Туган-Барановский, Ильин (то есть, Ленин) и Бердяев, сделавший критику Михайловского темой своей первой книги; она называлась «Субъективизм и индивидуализм в общественной философии». Самым интересным было, однако, то, что с точки зрения марксизма невозможно было опровергнуть то построение Михайловского, которое получило название субъективной социологии. По-другому это называлось этический социализм. Философема тут такая. Социализм, вообще, этически окрашен, коли он ставит целью достичь достойной жизни для всего человечества и осуществить настоящее братство людей в бесклассовом обществе. Социализм, таким образом, апеллирует к нравственному сознанию людей, взывает к их долгу — перед меньшей братьей. Многочисленные социалистические попытки, исходившие из самых разных проектов, успеха не имели. Социализм как бы повисал в воздухе, не мог обрести почвы. И вот Марксу показалось, что он эту почву и точку опоры отыскал: пролетариат в бурно растущем капиталистическом обществе, растящем вместе с собой своего могильщика. Социализм в варианте Маркса приобрел видимость строго научной социологической теории, осуществлялся — или предполагалось, что осуществляется, — с неизбежностью естественно-исторического закона.

В России марксизм сразу же укрепился по причине скорее психологической: после стольких неудач в революции, он давал уверенность в ее чуть ли не автоматической, запрограммированной в истории победе. Но и противники марксизма в России — народники — были людьми, обладавшими сильными аргументами, главным же тогдашним народником был Михайловский. Главный пункт народнической критики марксизма сводился к тому, что путь капиталистического развития отнюдь не является единственно мыслимым и возможным, тем более, в России, с ее восьмидесятью процентами крестьянского населения, причем — обладавшего землей. То есть в России не было того, что называлось тогда язва пролетарства. Социализм в России уже существует — это система крестьянских общин, и мешают его полному и справедливому осуществлению исключительно разного рода политические надстройки. С ними и призывали на борьбу народники. Революционный в Европе, в России социализм консервативен, писал Михайловский, он требует не насильственной ломки существующих общественных отношений, а сохранения и закрепления уже имеющихся. Поэтому, например, народники выступали за законодательное закрепление крестьянской общины.

Конечно, не следует считать их слепцами, не видевшими уже идущих в стране процессов капиталистического развития. Но народники не без основания думали, что такие процессы носят в России не столько объективный, сколько преимущественно спекулятивный характер, его поощряют власти всех рангов, греющие на этом руки. Народники отрицали спонтанность капиталистического процесса в России. И если всё же они ошибались тогда, то оказались стопроцентно правы сегодня. «Богатство народов», о котором писал отец политэкономии Адам Смит, в России богатством именно народа никогда не было: богатство в России — в руках государства, то есть разного рода чиновников, служилых людей, сегодня даже и военных. Или, как писал Михайловский, капитализм в России появляется там, где деревенский кулак споется с урядником.

Аренды, аренды хотят эти патриоты! — по слову гоголевского Поприщина.

Вот в таком историческом развороте Михайловский как бы заново приобретает немалый интерес — пусть даже ретроспективный интерес. Его субъективная социология с какой-то жестокой иронией оказывается верной на всех путях российской истории: и социализм квази-пролетарский ввели сверху, волей субъектов, и капитализм нынешний тем более. Опыт именно России доказывает, что никаких экономических законов нет; во всяком случае, таких, какие нельзя было бы нарушать. Экономика — что дышло.

Лично Николай Константинович Михайловский отличался тем еще, что очень хорошо писал. Его не сравнить с унылым Чернышевским, слишком серьезным Добролюбовым или, наоборот, слишком развязным Писаревым. Михайловский был мастером легко запоминающихся определений, крылатых слов. Правда-истина и правда-справедливость — это его дефиниция. Или «типы и степени развития». Европа — это низший тип на высшей степени развития, Россия, российская община — наоборот: высший тип на низшей степени.

Субъективизм социологии Михайловского, этическая окраска его мысли главный аргумент находили в критерии прогресса, им выдвинутым. Таким критерием может быть только благо личности, а не производительная мощь хозяйства, скажем. Цель истории — борьба за индивидуальность, по Михайловскому. Индивидуальность в прямом русском переводе — «неделимое». Отсюда такая формула прогресса у Михайловского:

Прогресс есть постепенное приближение к целостности неделимых и к возможно полному и всестороннему разделению труда между органами и возможно меньшему разделению труда между людьми. Безнравственно, несправедливо, вредно, неразумно всё, что задерживает это движение. Нравственно, справедливо, разумно и полезно только то, что уменьшает разнородность в обществе, усиливая тем самым разнородность его отдельных членов.

В этом смысле русский крестьянин может служить примером органического и правильного развития: он не включен в тотальную систему разделения труда, а всё, что ему нужно, способен сделать сам: и хлеб вырастить, и телегу починить. Поэзия и философия мужику не нужна; а коли так, то она никому не нужна, и есть праздная барская забава. Этот тезис — образец народнического мракобесия, как говорил Бердяев, — может и должен быть оспорен; но вот что в семье не нужно четырех автомобилей — это уж точно.

Радио Свобода © 2013 RFE/RL, Inc. | Все права защищены.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/266804.html

* * *

[Русский европеец Борис Пастернак] - [Радио Свобода © 2013]

Бориса Леонидовича Пастернака (1890—1960) всю жизнь то сводило, то разводило с Европой, с Западом. О своем большом европейском путешествии во время учебы в Марбургском университете, еще до первой мировой войны, он замечательно написал в книге «Охранная Грамота». Главное там — описание Венеции и еще — страшного сна в Марбурге, пророчески предсказавшего гибель Европы в чем-то вроде новой тридцатилетней войны. Еще раз Пастернак побывал в Германии в начале двадцатых годов, там же вышло первое издание книги «Сестра моя жизнь». Потом, уже в тридцатые годы, его, против собственной воли, заставили поехать на Парижский антифашистский конгресс, где он не говорил о фашизме, а сказал о поэзии: она не на небе, а в траве. Это было последняя встреча Пастернака с Западом. Но под конец жизни ему грозило опять-таки быть насильственно отправленным в Европу уже без возвращения на родину: это всем известная история с Нобелевской премией, когда власти сказали, что Пастернак может ехать в Стокгольм за премией, но обратно путь ему заказан. Пастернак написал тогда открытое письмо, в котором говорил, что не мыслит своей жизни вне России и от премии отказывается. Очень выразительная иллюстрация к теме «русские и Европа».

Между тем Пастернак, как раз приближаясь к старости, почувствовал, как это важно для него: выйти из изоляции, обрести заслуженный громкий успех, общаться не только с людьми, но с аудиториями. Письма его, начиная с 1945 года, полны такими мотивами. Длилось это недолго — кончилось в сорок шестом, в августе, с постановлением о журналах «Звезда» и «Ленинград», ошельмовавшем Ахматову и Зощенко. Короткая послевоенная оттепель кончилась, не успев начаться. Контакты с Западом были грубо и надолго прерваны, причем с обоих концов: пресловутое постановление удержало от возвращения на родину уже собиравшихся Бунина и Бердяева.

В декабре 1945 года Пастернак писал сестрам в Англию, касаясь недавно опубликованной там книги переводов его прозы и появившихся о нем в Англии статей:

Конечно, для меня больше чем радость — священное какое-то счастье, что, пусть случайно и по ошибке доброжелателей, я попал в общество имен, которые мне были в жизни дороже всего, — Рильке, Блока и Пруста. Нахождение мое в этой атмосфере естественно и закономерно. Для меня большим утешением в суровой моей судьбе были ваши персоналисты вокруг «Трансформэшн», я их близко не знаю и в особенности как о художниках ничего не могу сказать, но общий духовный рисунок, что ли, идейное его очертание, те стороны, какими в нем присутствуют символизм и христианство <…> — всё это удивительно совпадает с тем, что делается со мной, это самое родное мне сейчас, самое нагретое место на холодной стене, отделяющей меня от вас.

Дальше Пастернак пишет, как его поразил и взволновал его успех в больших аудиториях, как молодые люди подсказывали ему позабытые им строчки стихов:

Интересно, что эта стихия немножко жертвенного, необъяснимого успеха, этого чуда взаимопониманья и отдачи себя, всегда налицо, всегда где-то рядом подстерегает меня, и, казалось бы, чего лучше, отдаться ей на всю жизнь без перерыва.

Вот такой была программа жизни позднего Пастернака, понявшего в своем отчасти и вольном уединении, что он поистине заслужил славу и любовь. Но как характерно, что уже в этом вполне оптимистическом письме возникает слово «жертвенный». «Жертвенный успех» — это и есть норма христианского поведения, «подражание Христу» как говорили в старину.

Пастернак писал в позднейшей автобиографии «Люди и положения»:

Я люблю свою жизнь и доволен ею. Я не нуждаюсь в ее дополнительной позолоте. Жизни вне тайны и незаметности, жизни в зеркальном блеске выставочной витрины я не мыслю.

Это было написано в 1956 году в качестве предисловия к готовившемуся тогда и не вышедшему однотомнику. Невозможно усомниться в истинности этих слов, но так же невозможно не принять во внимание послевоенных настроений Пастернака. Он хотел выйти к людям — и был даже готов к жертве.

Так и произошло. Этой жертвой было опубликование за границей романа «Доктор Живаго», с последующими за этим славой поношением и распятием. Выставочная витрина в случае Пастернака оказалась Голгофой, крестной мукой. Христоподобной фигурой Пастернак задумал своего героя, и это не совсем ему удалось, но оказалось, что эта роль пришлась впору самому автору.

Отношение Пастернака к христианству — очень большая тема, ее если и обсуждать, то отдельно и особо. Но здесь можно сказать, что европеизм Пастернака — это как раз его христианство. Едва ли не лучшее в романе «Доктор Живаго» — рассуждения о христианстве. Хотя бы, для краткости, такое:

Евангелие <…> говорило: в том сердцем задуманном новом способе существования и новом виде общения, которое называется царством Божиим, нет народов, есть личности.

Не нужно даже напирать на христианство для того, чтобы увидеть в этих словах квинтэссенцию европеизма — не как культурно-бытовой характеристики, но как нормы долженствования.

Известно, как резко изменил Пастернак свою стиховую манеру, как он отказывался от ранних своих стихов в пользу тех, что появились в «Докторе Живаго». Несколько огрубляя, можно сказать, что ранний Пастернак, периода «Сестры», — ветхозаветен, а поздний евангеличен. Стихи из «Живаго» — это как бы Джотто. Но и вне проекции его поэзии на христианство можно раннего Пастернака любить больше, — когда он не Джотто, а Пикассо, когда он кубист и футурист.

Но текут и по ночам

Мухи с дюжин, пар и порций,

С крученого паныча,

С мутной книжки стихотворца.

Это из стихотворения под названием «Мухи мучкапской чайной». Или вот еще:

Дик прием был, дик приход,

Еле ноги доволок.

Как воды набрала в рот,

Глаз уперла в потолок.

Ты молчала. Ни за кем

Не рвался с такой тугой.

Если губы на замке,

Вешай с улицы другой.

А кончаются эти стихи так:

Если душным полднем желт

Мышью пахнущий овин —

Обмани, скажи, что лжет

Лжесвидетельство любви.

Для подлинного поэта Мучкап не ниже Европы.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/265707.html

* * *

[Борис Парамонов: "Кот в мешке" ]

29.09.2006 04:01 Борис Парамонов

Недавно обратила на себя внимание американской прессы Ингрид Мэтсон, выбранная президентом Исламского общества Северной Америки. Она – профессор, преподает исламскую науку в Хартфордской семинарии, штат Коннектикут. Ученую степень получила в Йельском университете. Организация, которую она теперь возглавляет, имеет целью культурную пропаганду ислама и максимально возможное ознакомление с оным широких кругов Америки. Это общество не научное, а прозелитическое. Неудивительно поэтому, что сама Ингрид Мэтсон – обращенная мусульманка. Она вышла замуж за пакистанца, который содержал семью и дал ей возможность десять лет углубляться в мусульманскую мудрость. Теперь профессор Мэтсон говорит:

«Чем больше в Америке будет мусульман, говорящих с североамериканским акцентом, чем больше мусульман будет рождаться и расти в Америке, тем больше будет понятна исламская культура, тем скорее она перестанет быть чем-то чуждым для местной почвы».

В статье о ней в "Нью Йорк Таймс" ничего не говорится, соблюдаются ли законы шариата в семье американского профессора и не возникают ли при этом семейные неурядицы. Но в студенческих аудиториях скандалы бывают. Так, один студент из Саудовской Аравии выразил недовольство трактовками профессора Мэтсон, говорившей об «исторически понятной» недооценке пророком роли женщин: для вечной истины не бывает истории – как было сказано, так и есть, и будет. Раздраженный, он покинул аудиторию.

Темой докторской диссертации г-жи Мэтсон стал комментарий к строке из Корана: «Верующий раб лучше неверующего свободного». Она говорит, что выросла в католической семье, получила традиционное воспитание в монастырской школе, но по ее окончании пережила религиозный кризис, из которого ее вывело обращение к Корану, где она была поражена фразой о Творце мира. Почему ей при этом не вспомнились соответствующие места в христианской Библии, неофит умалчивает.

Она ездила на спиритуальные занятия в Пакистан. Там ей однажды показали человека, брат которого убил президента Египта Анвара Садата. Ингрид Мэтсон вспоминает, что была взволнована, но сумела справиться с волнением и ассимилировать новый опыт.

Помнится, как в 1968 году, живя еще в Советском Союзе, я по знакомству добыл годовую подписку на журнал «Америка». Однажды попалась в нем статья о студенте, который ходил на занятия в мешке: босой и в мешке, даже без прорези для глаз (была приложена фотография). Суть статьи состояла в том, что студенты, поначалу удивляясь и хихикая, со временем примирились с эксцентричным соучеником и привыкли уважать его особенности. Это был гимн американской терпимости.

Не случайно вспомнилась мне та давняя статейка: очень уж сам мешок навязчивую ассоциацию вызвал, напоминая те «бурки», что обязаны носить женщины у наиболее ортодоксальных мусульман. Нехитрый каламбур приходит в голову: Ингрид Мэтсон купила кота в мешке. Однако мы можем не волноваться за ее судьбу: если ей разонравится нынешняя игрушка, она найдет другую, и никто из североамериканцев не будет ей угрожать казнью за измену единственно верному учению. Американские коты – животные свободные, они гуляют сами по себе, и ни в каком мешке их не удержишь.

Радио Свобода © 2013 RFE/RL, Inc. | Все права защищены.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/265650.html

* * *

[Русский европеец Владимир Одоевский] - [Радио Свобода © 2013]

Князь Владимир Федорович Одоевский (1803—1869) — писатель первой половины XIX века, весьма популярный в свое время. К первому своему сочинению «Бедные люди» Достоевский взял эпиграфом отрывок одной из повестей Одоевского, рассказываемых от имени выдуманного Иринея Модестовича Гомозейки. Одоевский принадлежал к романтическому направлению русской прозы, не давшему значительных художественных достижений, если не считать романтиком Гоголя или даже всю русскую литературу не свести к романтической духовной установке с ее приматом художественности как основы истинного мировоззрения. Конечно, романтизм в русской литературе нельзя свести к подражанию Гофману, влияние которого характерно главным образом для Одоевского. Основное его сочинение «Русские ночи» вышло из гофмановских «Серапионовых братьев»: это совместное чтение некоей старинной рукописи группой энтузиастов, размышляющих по прочтении о судьбах Европы и России. Молодых людей зовут Вечеслав (два «е»), Ростислав и Виктор, а обладателем рукописи и душой споров выступает человек по прозвищу Фауст, окруживший себя атрибутами средневекового мудреца, среди которых — черная кошка.

Фрагменты рукописи — не очень захватывающее чтение, но последующие размышления интересны. Одоевский очень напоминает ранних славянофилов, они сходны во всем, кроме отношения к допетровской старине, которую славянофилы сверх всякой меры идеализировали, что Одоевскому было чуждо. Тем не менее, ему присущ почти что славянофильский русский мессианизм и весьма критическое отношение к тогдашней Европе, и эта критика выкроена по славянофильским лекалам.

Это не удивительно, если вспомнить, что как славянофилы, так и Одоевский вышли из кружка так называемых любомудров — московских молодых людей 1920-х годов, увлеченных немецкой философией, причем в этой философии главной фигурой был для них не Гегель, а Шеллинг, философ романтизма. Одна из основных идей Шеллинга: истинное знание должно быть цельным знанием, органон (то есть орудие, метод) философии — искусство. Знание должно быть сверхразумным, строиться не только на наблюдении и счете, но и на интуиции, умозрительном проникновении в глубины бытия. Наука не являет подлинного знания, она дает только практическую ориентацию, устанавливая количественные соотношения в абстрактно выделенных полях опыта, она познает внешние покровы бытия, но не проникает в его глубины. У Шеллинга есть сочинение «Об отношении пластических искусств к природе», где говорится, что художественное произведение, в его единстве сознания и бессознательного, являет модель бытия. Образчик проникновенного знания дает Гете:

С природой одною он жизнью дышал:

Ручья разумел лепетанье,

И говор древесных листов понимал,

И чувствовал трав прозябанье;

Была ему звездная книга ясна,

И с ним говорила морская волна.

(стихи Е.А. Баратынского «На смерть Гете»)

Эпоха романтизма давно миновала, но и сегодня у мировоззрительных приемов Гете находятся поклонники, например роскошный германист Карен Свасьян, недавно опубликовавший книгу о естественнонаучной философии Гете. Главный же враг романтика Одоевского — реформатор европейской науки Фрэнсис Бэкон, прививший индуктивный метод и учивший видеть факты, а не рассуждать о сущностях.

В проекции на общественную жизнь романтическое мировоззрение являлось как резко антибуржуазное. В «Русских ночах» Одоевского соответствующие мысли выражены в одной из новелл под названием «Город без имени». Это критика вполне буржуазного мыслителя Иеремии Бентами и его последователей бентамитов, как называет их Одоевский. При желании в этой повести можно увидеть карикатуру на тогдашнюю Северную Америку с ее утилитарно промышленным и уже отчетливо капиталистическим духом. Столь же резко, как о Бентаме, герои Одоевского высказываются об Адаме Смите и Мальтусе; опровержению мальтузианства посвящена в «Русских ночах» новелла «Последнее самоубийство», где люди вымирают оттого, что прекращают воспроизводить свой род в боязни иссякновения природных ресурсов: мысль, по истечении времен оказавшаяся не столь уж абсурдной.

Отношение Одоевского к Европе подытожено в таких словах Эпилога «Русских ночей»:

Запад, погруженный в мир своих стихий, тщательно разрабатывал его, забывая о существовании других миров. Чудна была его работа и породила дела дивные; Запад произвел всё, что могли произвесть его стихии, — но не более; в беспокойной, ускоренной деятельности он дал развитие одной и задушил другие. Потерялось равновесие, и внутренняя болезнь Запада отразилась в смутах толпы и в темном, беспредметном недовольстве высших его деятелей. Чувство самосохранения дошло до щепетливого эгоизма и враждебной предупредительности против ближнего; потребность истины — исказилась в грубых требованиях осязания и мелочных подробностях; занятый вещественными условиями вещественной жизни, Запад изобретает себе законы, не отыскивая в себе их корни; в мир науки и искусства перенеслись не стихии души, но стихии тела; потерялось чувство любви, чувство единства, даже чувство силы, ибо исчезла надежда на будущее; в материальном опьянении Запад прядает на кладбище мыслей своих великих мыслителей — и топчет в грязь тех из них, которые сильным и святым словом хотели бы заклясть его безумие.

Этот пассаж заканчивается, однако, словами надежды:

Чтобы достигнуть полного гармонического развития основных, общечеловеческих стихий, — Западу, несмотря на всю величину его, недостало другого Петра, который бы привил ему свежие, могучие соки славянского Востока! <…> Не бойтесь, братья по человечеству! Нет разрушительных стихий в славянском востоке — узнайте его, и вы в том уверитесь <…> Девятнадцатый век принадлежит России!»

Подобные упреки Западу и до сих пор звучат; последнее их наиболее внятное выражение мы находим в нашумевшей книге Максима Кантора «Учебник рисования»: та же романтически-художественная критика западного близорукого меркантилизма. Но теперь русские критики Запада не усматривают ему альтернативы в России. Ведь мы уже видели, как она пыталась выйти на мировую арену и, так сказать, обогатить западные начала. Что из этого вышло, хорошо помнится. Русским европейцам всё-таки некуда деваться, кроме Европы или бентамистской Америки.

Грустно уже два столетия слушать одни и те же русские песни о Западе.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/264024.html

* * *

[Михаил Бахтин и маляр Миколка]

Мне встретилась старая знакомая — книга В. Н. Волошинова «Фрейдизм», как все знают, написанная на самом деле М.М.Бахтиным. Она относится к бахтинскому так называемому девтероканону (термин Аверинцева), то есть к его «второзаконию», как еще две книги под чужими именами. Нынешний «Фрейдизм», переизданный в 1993 году, — книжечка на вид бедненькая, в бумажной обложке, на газетной бумаге, но изданная грамотно, снабженная квалифицированным комментарием. У Бахтина есть многочисленные «фанаты», люди беззаветно ему преданные и готовые ради учителя на всё, — как у Набокова. Шутить с ними не рекомендуется. Но я буду говорить всерьез — на это дает мне право хотя бы то, что я это сочинение давно знаю: у меня было первое его издание, купленное в ленинградской букинистической лавке, помнится, за пятнадцать рублей. Пришлось его продать, уезжая за границу. Сейчас с ностальгическим удовольствием перечитал и, как всегда в таких возвращениях, обнаружил то, чего раньше не видел. Раньше-то я в основном Фрейдом интересовался, из Бахтина знал только позднейшее — «Достоевского» и «Рабле». Сейчас Бахтин издан весь, со всеми его хронотопами, представление о нем расширилось. Было интересно сравнить различные тексты мэтра.

Как известно, «Волошинов» относится к фрейдизму, к психоанализу критически — и выдерживает свою книгу в соответствующих тонах, представляя ее даже опытом марксистской критики. Социально-экономическая привязка дана такая: в эпохи общественного упадка, в каковой находится нынешнее капиталистическое общество (то есть периода после первой мировой войны), общественная идеология всегда характеризуется исчезновением больших мировоззрительных тем, уходит к частным проблемам, к темам индивидуального существования, от метафизики к индивидуальной этике: скажем, вместо Платона и Аристотеля — стоики. Психоанализ исключения не составляет: он появился тогда, когда у капитализма исчезла историческая перспектива, и фрейдизм являет сугубо декадентское явление, коли у него отсутствует какая-либо социальная мотивация, весь он построен на регрессе к животной стороне человека. Приведем такой пассаж из Волошинова — Бахтина:

Есть одна чрезвычайно важная область человеческого поведения, в которой словесные связи налаживаются с трудом и которая поэтому особенно легко выпадает из социального контекста, утрачивает свою идеологическую оформленность, вырождается в первичное животное состояние. Эта область — сексуальное. Разложение официальной идеологии прежде всего отражается на этой области поведения человека. Она становится центром накопления асоциальных и антисоциальных сил.

Волошинов-Бахтин вообще не верит в существование бессознательного: установка, общая всем мыслителям экзистенциалистского толка, вышедших из феноменологии Гуссерля. Любой человеческий опыт выливается в формы суждения, человек насквозь вербализован, в нем значима только речь, слово. Феномен человека, человеческого опыта невозможен вне сознания; феномен в строго философском смысле и есть бытие, прошедшее сквозь, через человека, это уже не мертвое и даже не просто материальное бытие. Феномен бытия и бытие феномена, как говорил впоследствие Сартр: так называемого бытия не существует, оно неантизируется, уничтожается, ничтожится сознанием, которое и есть это Ничто. За термины Сартра не обязательно держаться, можно подойти с другой стороны, как это делал Вильям Джеймс в статье «Существует ли сознание?» Как раз на эту работу Джеймса ссылается Бахтин-Волошинов, правда, называя его психологом, хотя эта работа сугубо философская и вся проблема, поднимаемая здесь, как раз характерна для феноменологического подхода к философии:

Когда современная психология пытается провести точную границу между переживанием и предметом, она в конце концов принуждена придти к парадоксальному выводу, что такой границы нет, что всё зависит от точки зрения. Один и тот же предмет, в зависимости от того, в какой связи, в каком контексте мы его воспринимаем, оказывается то душевным переживанием (моим ощущением, представлением), то физическим телом или социальным явлением. К наиболее радикальным выводам в этом отношении пришел один из крупнейших представителей субъективной психологии Вильям Джеймс. В своей знаменитой статье «Существует ли сознание?» он приходит к выводу, что вещи и мысли сделаны из одной и той же материи, что сознание не вносит никакой новой реальности в мир. Оно — только другая точка зрения на те же самые вещи и явления.

В 1927 году, когда появился эта бахтинская книга, ленинский «Материализм и эмпириокритицизм» еще не стал догмой и руководством для всех советских марксистских писаний, иначе автор «Фрейдизма» никак не мог бы представить свою критику психоанализа марксистской. Вспомним, как Ленин ополчался на «принципиальную координацию» опыта у Авенариуса и Маха: а ведь эта координация и есть то, о чем говорит Джеймс и на чем строит свою феноменологию Гуссерль: в человеческом опыте нет полюсов материи и духа или, как в случае Фрейда в интерпретации Бахтина, нет сознания и бессознательного.

Так что дело тут отнюдь не в марксизме. «Тут, Родион Романович, не Миколка», — как говорил следователь Порфирий Раскольникову. «Вы и убили-с».

Кого же, так сказать, убивает Бахтин в этой старой книге? Или он Фрейда представляет этим самым маляром Миколкой? Скорее — сам не то что себя оговаривает, но проговаривается, и фрейдисту ничего не стоит обнаружить скрытый сюжет бахтинской книги и, если угодно, всей его позднейшей философии — найти психологический источник таковой. Вот я и хочу выступить этаким Порфирием.

Возьмем один сюжет книги «Фрейдизм», в котором автор говорит о построении психоаналитика Отто Ранка в нашумевшей книге «Травма рождения». Страх смерти, говорит Ранк, — не более чем воспоминание о том страхе, который испытывает родящийся младенец, выталкиваемый из пристинного уюта материнской утробы. Волошинов-Бахтин пишет:

Возьмем совершенно чудовищную конструкцию «травмы рождения» Ранка. Неужели для того, чтобы признать ее, по меньшей мере, невероятной, нужно опровергать факт физиологического потрясения организма в момент рождения на свет ребенка (выталкиванье, удушье от притока воздуха в легкие, влияние атмосферы и пр.)? Факт этот верен (хотя детальному физиологическому исследованию он еще не подвергнут) и общеизвестен. И все же при чтении книги Ранка невольно возникает вопрос: «всерьез» это всё или «нарочно»?

Книга «Фрейдизм», напоминаю, появилась в 1927 году. А несколькими годами раньше Бахтин читал в частном порядке лекции по истории новейшей русской литературы, очень толково записанные слушательницей Рахилью Миркиной. И вот что он говорил в этой записи по поводу символиста Вячеслава Иванова:

…Смерть всегда мыслилась примитивными людьми как рождение. В обряде погребения подходили к земле как к лону матери. <…> Вяч.Иванов рождение и смерть связывает с глубоким символом памяти: человек знает только рождение, смерть же недоступна его опыту. Непережитого страха не может быть в человеческой душе: страх смерти есть страх пережитого нами рождения.

Нет никаких оснований думать, что Бахтин считал это представление чудовищным. Правда, он говорит здесь не о самом Иванове, а о примитивных представлениях, им вербализованных в изысканной поэтической форме. Но ведь в тоже время опыт бессознательного ни в коем случае не отвергается, реальность таких переживания не отрицается, наоборот, они выступают фундаментом последующих построений — хоть примитивных, хоть сублимированных. Почему же концепция Ранка объявляется не только чудовищной, но и несерьезной? Почему вообще Волошинов-Бахтин решил ополчиться на Фрейда?

Мы заметили в одной из цитат термин «официальная и житейская идеология». По Бахтину, это и есть правильная транскрипция дихотомии сознания и бессознательного. При этом бессознательного как раз и нет — есть сложная смесь и динамика перехода одного в другое: уходящие из официального канона представления спускаются в область всякого рода житейщины — пережитков, точнее сказать, а вчера еще не официальное, если оно перспективно, само становится каноном. Это различие реакционной и революционной идеологий. Так социологизируются, то есть вводятся в адекватный контекст, понятия психоанализа. Например:

Содержание и состав официальных пластов житейской идеологии (то есть, по Фрейду — содержание и состав бессознательного) в такой же степени обусловлены эпохой и классом, как и ее «процензурованные» пласты и как системы оформленной идеологии (мораль, право, мировоззрение). Например, гомосексуальные влечения древнего эллина господствующего класса совершенно не создавали никаких конфликтов в его житейской идеологии, они свободно переходили в его внешнюю речь и даже находили оформленное идеологическое выражение (вспомним «Пир» Платона)».

Вспомним цитированные ранее слова о выпадении секса из социальной сферы, о преимущественно асоциальной установке сексуальной жизни: в «марксистской» интерпретации получалось, что буржуазия, уходя с исторической арены, ищет забвения в антисоциальном сексе, норовя этим же отвлечь пролетариат от классовой борьбы (я несколько утрирую, конечно: так будут писать уже после Волошинова советские казенные марксисты, у него, надо полагать, эту трактовку и взявшие). Что касается текста самого Волошинова-Бахтина, то в нем абсолютно всё становится на месте, если слово «сексуальный» заменить словом «гомосексуальный». Вот в чем, получается, социальная детерминация секса: в подавлении альтернативных сексуальных ориентаций современным обществом.

Если этого мало, можно процитировать еще. Например:

Для всех эпох социального упадка и разложения характерна жизненная и идеологическая переоценка сексуального в его крайне одностороннем понимании: на первый план выдвигается отвлеченно взятая антисоциальная его сторона. Сексуальное стремится стать суррогатом социального. Все люди распадаются прежде всего на мужчин и женщин. Все остальные подразделения представляются несущественнми. Понятны и ценны только те социальные отношения, которые можно сексуализовать. Всё же остальное теряет свой смысл и значение.

Не критика Фрейда в этих словах заключена, а, если можно так выразиться, молчаливый вопль человека, жаждущего легализации гомосексуальных отношений.

Что же было дальше? Дальше был диалог. Возьмем несколько слов из позднего Бахтина:

Точные науки — это монологическая форма знания: интеллект созерцает вещь и высказывается о ней. Здесь только один субъект — познающий (созерцающий) и говорящий (высказывающийся). Ему противостоит только безгласная вещь. Людой объект знания (в том числе человек) может быть воспринят и познан как вещь. Но субъект как таковой не может восприниматься и изучаться как вещь, ибо как субъект он не может, оставаясь субъектом, стать безгласным, следовательно, познание его может быть только диалогическим.

Диалог у Бахтина — не только особенность полифонических романов Достоевского, но универсальный гносеологический принцип, норма оценки человека, которого нельзя свести к плоскости овеществляющего суждения. Проще и понятнее: выслушайте другую сторону! Человек существует всегда со знаком плюс: что-то еще, нескончаемое движение, несовпадение с самим собой. Это и есть бахтинский экзистенциализм, каковы бы ни были его психологические корни. В этом резон любой критики фрейдизма: в сущности указание на возможность сублимации любого бессознательного или вытесненного содержания, чего, кстати, не отрицал и сам Фрейд. Есть корни, но возможны и плоды, и цветы.

Что же касается непонятного сокрытия Бахтина под именами своих знакомых, то тут можно вспомнить замечательного писателя Леонида Добычина, утверждавшего, что соавтором у него был его сожитель Петров.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/263901.html

* * *

[Русский европеец Михаил Гаспаров] - [Радио Свобода © 2013]

Михаил Леонович Гаспаров (1932—2005) — академический ученый, филолог-классик, переводчик античных текстов, стиховед и автор двух замечательных книг для неспециалистов — «Занимательная Греция» и «Записи и выписки». Эта последняя лучше всего позволяет судить об ученом и человеке. Это сборник различных записей в алфавитном порядке — из старых редких журналов, забавные высказывания и неофициальные писания известных литераторов, афоризмы и анекдоты (в старинном смысле — неизданные материалы), перемежаемые более обстоятельными интервью, письмами автора к знакомым, воспоминаниями об ушедших коллегах или рассказами о тогда еще живых. Эту книгу в параллель «Занимательной Греции» можно назвать «занимательной энциклопедией» — некий культурный калейдоскоп или, как говорят у археологов, — культурный раскоп.

Михаил Гаспаров был явлением, можно сказать, парадоксальным: носителем культуры, сомневающейся в самой себе. Но если подумать, так это и есть необходимая черта всякой культуры, которую условно можно назвать скепсисом. Скепсис — не мировоззрение (в этом качестве он неплодотворен), а как бы обертон культуры, ее сопровождающий. Скепсис Гаспарова шел от многознания, от подлинного знания культуры и ее исторических судеб. Среди гаспаровских культурных парадоксов был, например, такой:

Массовая культура — это всё-таки лучше, чем массовое бескультурье… Не стоит забывать, что та старина, которой мы сегодня кланяемся, сама по себе сложилась достаточно случайно и в свое время была новаторством или эклектикой, раздражавшей, вероятно, многих. <… > Парфенон, вероятно, казался (афинским) старикам отвратительным модерном. Греческая эпиграмма, которой мы любуемся, для самих греков была литературным ширпотребом, а греческие кувшины и блюдца, которые мы храним под небьющимися стеклами, — ширпотребом керамическим. Жанр романа, без которого мы не можем вообразить литературу, родился в античности как простонародное чтиво, и ни один уважающий себя античный критик даже не упоминает о нем. Массовая культура нимало не заслуживает пренебрежительного отношения.

Вот урок Гаспарова: подлинное знание прошлого не мешает, а помогает жить в настоящем. М.Л. Гаспаров представлял собой образец человека, сумевшего внутренне вжиться в этот процесс демократизации и омассовления культуры. Как ни странным это с первого взгляда кажется, но ему помогла как раз высокая культура, та самая культурная память в ее конкретной специализации: антиковед Гаспаров должен был априорно мириться с фактом гибели, исчезновения культур, от которых в долгой истории остаются осколки и черепки. Он был в подлинном смысле археологом культуры. И его книга «Записи и выписки» была собранием таких черепков. При этом выяснилось, что культурная память способна не только отвратить от современности, но и примирить с ней: это и есть случай Гаспарова, очень поучительный и, в какой-то степени, утешительный.

В библейской книге «Экклезиаст» сказано: «Умножающий познание умножает скорбь». У Михаила Гаспарова обертон, сопровождающий знание, — скорее склонность к примирению с фактом гибели культур и культуры, с фактом извечного неблагополучия человеческой жизни. На одну анкету, спрашивающую, когда и где он бы выбрал жить и работать, Михаил Леонович ответил:

Я немного историк; я знаю, что людям во все времена и во всех странах жилось плохо. А в наше время тоже плохо, но хотя бы привычно. Одной моей коллеге тоже задали такой вопрос, она ответила: «В двенадцатом». — «На барщине?» — «Нет, нет, в келье!» Наверное, к таким вопросам нужно добавлять: «… и кем?» Тогда можно было бы ответить, например: «Камнем…»

В одной из записей Гаспаров говорится: «Павлик Морозов. Не забывайте, что в Древнем Риме ему тоже поставили бы памятник». Вот, если угодно, ключ к Гаспарову. Что ему наши моральные негодования или культурные предпочтения — ему, наблюдавшему века? Он видел возвращение ветра на круги свои, восход и заход солнца. По сравнению с такими циклами никакая культура не кажется предпочтительней, ни отсутствие культуры особых ламентаций не вызывает.

Гаспаров писал:

…Первая человеческая потребность, на которую отвечает поэзия, — это потребность ощутить себя носителем своей культуры, товарищем других ее носителей: грубо говоря, русская культура — это сообщество людей, читавших Пушкина или хотя бы слышавших о нем. <…> И только вторая потребность, на которую отвечает поэзия, — эстетическая, потребность выделить из окружающего мира что-то красивое и радоваться этому красивому. При этом критерии красивого различны — исторически, социально, индивидуально; поэтому и вторую эту потребность можно свести к первой: когда я люблю Блока или Высоцкого, этим я себя приписываю к субкультуре тех моих современников, вкус которых предпочитает первого или предпочитает второго. Вкус может сплачивать (и раскалывать) общество не меньше, чем вера.

Вывод: нужна веротерпимость, а не фанатичная война за Блока или за Высоцкого. Тем более, как мне кажется, можно испытывать любовь к обоим. «Мне нравятся обои», как говорит студент в стихотворении Алексея К. Толстого.

Интересный пример гаспаровского всепонимающего и все прощающего знания, соединяемого в то же время с ироническим скепсисом: в «Записях и выписках» много скрытно насмешливых высказываний об Ахматовой, вызванных, несомненно, склонностью поэтессы играть в величие, глядеть королевой. Как говорил Маяковский: зайдите через тысячу лет, тогда поговорим. Гаспаров знал, что через тысячу лет и говорить будет не о чем — разве что издавать переводы в серии «Литературные Памятники». Думая о Михаиле Гаспарове, вспоминаешь строчку старых стихов: «Седой пастух, зовомый Время». Гаспаров был стар, как Европа.

Впрочем, Азия еще старее.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/263762.html

* * *

[Борис Парамонов: «Вырождение Гумберта Гумберта»]

07.09.2006 04:00 Борис Парамонов

Закончилась эпопея Джона Марка Карра – по крайней мере первое ее действие. Этот беглый учитель начальной школы, будучи задержан в Таиланде по подозрению в педофилии, признался, что совершил убийство девочки Рэмзи – десять лет назад, рождественским вечером 1996 года. Это была сенсация, равной которой не случалось со времени похищения и гибели ребенка пилота Чарльза Линдберга. С самого начала его признаний эксперты выразили сомнение в виновности Карра: у него было твердое алиби – тот рождественский вечер он провел в кругу семьи в штате Алабама, далеко от штата Колорадо, где в городе Боулдер была убита шестилетняя Джо-Бенет Рэмзи. Привезенный в Америку и подвергнутый тесту на ДНК, Карр этот тест не выдержал. Дело об убийстве десятилетней давности опять кончилось ничем.

Тем не менее, интерес дела огромен. Он ставит сразу несколько вопросов, имеющих прямое отношение не только к американской юридической процедуре, но и к общекультурным вопросам американской жизни. Джон Марк Карр уже носится с проектом фильма о своем деле, и на собственную роль прочит кинозвезду Джонни Деппа. В том, что какой-либо кино- или ТВ проект будет осуществлен, сомнений нет. Громадный интерес вызывает другой вопрос: зачем Карр оговорил себя?

То, что он педофил, несомненно: был разоблачен как владелец сайтов с детской порнографией, это обвинение и сейчас на нем. Любовь Карра к малолетним девочкам в какой-то степени даже и бескорыстна. То, что он сделал культ из шестилетней Джо-Бенет, тоже удивления не вызывает: очень уж был знаменитый случай, и очень уж хороша девочка, которую ее мать, ныне покойная Пэтси Рамзи, сама бывшая Мисс Индиана, готовила стать королевой красоты среди детей.

Человеку, элементарно знакомому с психоанализом, с самого начала было ясно, что Карр не убивал Джо-Бенет. Он сделал то, что называется «пристраиванием вины». Конечно, он чувствовал себя виновным в своих педофильских склонностях. И он решил пострадать. При этом выяснились любопытные подробности. Его мать была женщиной психически неуравновешенной, и когда Джону Марку было четыре года, она собралась запечь его в гиганском бублике и уже сажала его в духовку; вмешался ее старший сын. Отец Карра дважды женился на женщинах много моложе себя. Сам Джон Марк Карр тоже был дважды женат: первый раз на тринадцатилетней (юридический статус этого дела неясен), второй раз на шестнадцатилетней, от которой имел трех сыновей. У Карра была двойная патологическая идентификация – с преступной матерью, Бабой Ягой, и с отцом – любителем малолетних. Все эти комплексы соединились в его фальсифицированном признании. Бессознательное тем отличается от сознания, что готово считать подлинной виной даже намерение к правонарушению.

Это, так сказать, чистый психоанализ. Но есть в деле Карра и самая настоящая литература, причем высокого класса. Нельзя не заметить, что его выдуманная история идет по линии «Лолиты», он играет Гумберта Гумберта. Но чтобы сделать из этой истории настоящий бестселлер и приобрести подлинную славу, Карру не хватило не только таланта Набокова: он вырос в иной, нелитературной уже атмосфере – в атмосфере телевизионных реалити-шоу. Сейчас для славы нужно быть реальным, а не литературным персонажем, и даже не автором. Когда-то русские футуристы выпустили сборник под названием «Доители мертвых жаб». Сейчас на реалити-шоу любители доят, лижут и глотают настоящих ядовитых жаб. Джон Марк Карр – вызывающий не столько негодование, сколько жалость невротик, выросший в атмосфере телесенсаций и культуры пятнадцатиминутной славы. Впрочем, его слава длится уже две недели – и, похоже, будет длиться еще. Джонни Депп вряд ли согласится играть его роль, но какой-то минисериал из этой истории  непременно сделают. Конечно, это не Набоков. А всё равно интересно. Пипл готовится хавать.

Радио Свобода © 2013 RFE/RL, Inc. | Все права защищены.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/262986.html

* * *

[Говорите прозой!] - [Радио Свобода © 2013]

В 1824 году Пушкин написал цикл стихотворений под названием «Подражания Корану». Интересно, в частности, что здесь впервые появилось выражение «дрожащая тварь», которое потом так эффектно обыграл Достоевский: «Наполеон я или тварь дрожащая?» Наполеон – тоже из Пушкина: «Мы все глядим в Наполеоны, Двуногих тварей миллионы…». Но в «Подражаниях Корану» упоминается не Наполеон, а, само собой разумеется, пророк Магомет. Некоторые стихи даны как слова самого Аллаха:

Мужайся ж, презирай обман,

Стезею правды бодро следуй,

Люби сирот, и мой Коран

Дрожащей твари проповедуй.

Есть у Пушкина и такой образ из Корана:

Земля недвижна – неба своды,

Творец, поддержаны тобой,

Да не падут на сушь и воды

И не подавят нас с собой.

К этим стихам Пушкин делает примечание: «Плохая физика; но зато какая смелая поэзия!»

Эти пушкинские слова вспомнились, когда недавно я прочитал в «Нью-Йорк Таймс» статью Майкла Слакмана, посвященную вполне политической проблеме: какие трудности ожидают Соединенные Штаты, если они начнут переговоры с Ираном.

Конечно, несправедливо называть всех иранцев лгунами. Это клеветническое суждение, эксплуатирующее известные стереотипы. Более точный подход должен учитывать отношение иранцев к честности, как сами иранцы понимают это: прямота, откровенность и высказывание правды не являются похвальными в Иране. В Иране существует принцип поведения, называемый «таароф», — понятие, означающее неискренность как установленную в обществе манеру поведения: например, вы приглашаете человека на обед, когда в действительности не хотите, чтобы он приходил. Это входит в иранский кодекс хороших манер и отнюдь не оскорбляет иранцев.

Майкл Слакман приводит слова иранского ученого, много лет прожившего в Англии и Соединенных Штатах, профессора Киан Таджбахша:

«Да» на Западе означает «да». В Иране это может означать «может быть» или даже «нет». Иранцы знают, что слова их собеседника не обязательно означают то, что на деле подразумевается. Это создает богатую, многомерную лингвистическую культуру, в которой люди привыкли иметь дело с нюансами. С другой стороны, такой язык непригоден для политического дискурса. В европейских языках 70% слов денотативны, в персидском – 80% слов коннотативны.

Денотация, коннотация – термины как лингвистики, так и современной логики; упрощенно, первое – это отнесение к прямому значению понятия, выражаемого словом, второе – смысловое поле, в котором присутствует многообразные оттенки, ассоциации, возникающие вокруг какого-нибудь понятия или слова. Это как бы прямой смысл и метафора. Майкл Слакман продолжает:

Американцы говорят так, что их слова прямо означают цель их высказывания. Иранцы же – поэты, они употребляют слова так, как будто это краски – оттенки, нюансы, скрытые значения. Вы хвалите человека, но это не означает, что он вам нравится. Вы приглашаете его к себе, но отнюдь не хотите, чтобы он пришел. Вы что-то обещаете, но это не значит, что вы исполните обещанное. Иранцы понимают это.

Интересное получается сочетание – поэзия и ложь. Нужно быть Смердяковым, сказавшим в отрочестве, когда его обучали грамоте и заставляли читать «Вечера на хуторе близ Диканьки»: всё про неправду написано. Можно и Пикассо вспомнить, сказавшего: искусство – это ложь, которая правдивее правды. Или Горького: в мемуарах Ходасевича приведен случай, когда Горький уверял одного посетителя, зная, что отец его расстрелян, — что тот жив. Горький вообще был лгун, и ненавидел себя за это, поэтому всячески отрекался от своего величайшего создания старца Луки из пьесы «На дне». «Честь безумцу, который навеет человечеству сон золотой» — метафизический эпиграф пьесы. Чуковский писал в дневнике в 1919 году, что Горький, как всякий талантливый русский человек, любит лгать, говорит одному то, что не скажет другому, и наоборот. Тут мы видим непозволительность поэтического мировоззрения в житейских отношениях. Но иранцы, как нам объяснили, — поэты. Религия тоже ведь форма поэтического сознания, ее язык насквозь метафоричен. Вспомните библейский рассказ о семи днях творения или Христа. В религии даже простые гигиенические или кулинарные правила приобретают сакральный смысл религиозных законов — все эти омовения и опресноки. Религиозный фанатизм, овладевший нынешним Ираном, — это некая поэтическая регрессия, исходящая из самого духа языка, главного орудия поэзии. Это не значит, что на Западе нет поэзии, это значит, что западные люди поняли неуместность поэтического мироотношения в практических делах. Если угодно, это и есть прогресс.

Юрий Тынянов в начале двадцатых годов опубликовал этапный труд «Проблема стихотворного языка». Его нельзя было не вспомнить, читая нынешнюю статью в «Нью Йорк Таймс» о поэтическом мышлении иранцев, предпочитающих словам – оттенки слов. Это прямая иллюстрация к тезисам тыняновского труда, где говорится, что поэтический язык работает не столько со словом (по-сегодняшнему, денотативом), сколько с оттенками слова, с его боковыми значениями, со словесными коннотациями, по-нынешнему. Доходчивый пример у Тынянова: слово «человек». «Молодой человек стоял у витрины», «Человек – это звучит гордо», «Человек!» (старорусское обращение к официанту), «Человек из ресторана» (название повести Шмелева) – во всех этих случаях слово «человек» каждый раз выражает иной оттенок значения. Тынянов дает еще один пример, когда в стихотворении Жуковского слово «блаженство» приобретает пространственное измерение. Или мой собственный любимый пример: стихотворение Цветаевой строится на двойном значении слова «полотно», и тогда оказывается, что девушка, пролившая кровь на брачном полотне, оказывается самоубийцей, лежащей на рельсах – железнодорожном полотне. Или как обыгрывается образ смертной косы и смертного часа в стихотворении нового гения русской поэзии Веры Павловой: «С омонимом косы / на худеньком плече, / посмотрит на часы, заговорит по че- / ловечески, но с / акцентом прибалти- , /посмотрит на часы / и скажет: без пяти». Тут в том еще поэтическое мастерство проявляется, что поэт играет не только с оттенками слов, но с их частями: неоконченные, оборванные слова – образ оборванной жизни, недоговоренное слово являет смерть.

Понятно, что таким языком нельзя говорить о психологии самоубийства или о статистике длительности жизни в разных странах. Но люди, обсуждающие подобные проблемы не в стихах, а на языке практическом, прагматическом, между прочим, добиваются невиданной раньше продолжительности жизни. Лет десять-пятнадцать назад некрологи в американских газетах пестрели цифрой «80» как средней у поминаемых покойников, сейчас это всё чаще – 90 с различными хвостиками, а нередко встречается и сотня. Недавно полиция забрала одну старушку, которая на автомобиле сбила дорожного рабочего, а на попытки ее задержать орала: «Я опаздываю на партию бриджа в моем клубе!»; старушке этой 87 лет, вполне бодрое существо.

Еще из Тынянова, на этот раз из его романа «Смерть Вазир-Мухтара» — о Грибоедове и его смерти в Персии, то есть в Иране нынешнем, при нападении толпы на русское посольство. Описывается экзамен в школе восточных языков, на котором скандалит Осип Сенковский, знаменитый Барон Брамбеус, бывший знатоком Востока (правда, речь идет о поэзии не персидской, но арабской):

— Какой синоним в поэзии аравитян есть для слова «счастье»?

Ученик запамятовал.

— Всё, что низменно и влажно, — кричал Сенковский, — у них довольство и счастье. Всё, что холодно - превосходно.

Это вроде как у поэта Горького в его дурацкой «Песне о Соколе»: «мне там приятно, — говорит Уж, — тепло и сыро». Еще из «Вазир-Мухтара»:

— Кто лучше пишет стихи, оседлые и спокойные аравитяне или же бродячие и воинственные? – кричал в воздух Сенковский.

— Оседлые и спокойные, – ответил благонравно ученик.

— Кочевые, — кричал Сенковский. — Разбойники, нищие, воины. Поэты аравитян презирают оседлых, они называют их толстяками, что на языке сухого, тощего бедуина значит: трус, лентяй, мерзавец.

Вот вам и формальная школа в литературоведении, звездой которой был Тынянов: оказывается, литература не столько сумма приемов, сколько личность поэта.

Я не знаю, какая сейчас поэзия на мусульманском Востоке, но разбой и воинственность мусульманских фундаменталистов в обсуждаемом контексте вполне сойдут за поэзию. А Запад говорит с ними, так сказать, смиренной прозой.

Позволю себе личное воспоминание. В конце восьмидесятых годов в перестроечной России сняли глушение иностранных радиостанций. Стали приходить отзывы слушателей, да и в прессе российской появились многочисленные высказывания. Одно относилось ко мне – довольно большая статья, целый «подвал» в московской газете. Автор удивлялся, почему это Б.М. Парамонов нападает на поэзию, считает русское увлечение поэзией, точнее сказать, русскую литературоцентричность вредным явлением. А вот потому и считал – по тем же причинам, о которых говорю сейчас.

В тогдашней «Литературной газете» появилась статья «Ахматов и Цветаев». Автор радовался тому факту, что помимо общеизвестных Ахматовой и Цветаевой появились поэты Ахматов и Цветаев, выпустившие каждый по книге стихов. Точно по Гоголю («Невский проспект»): это не тот Шиллер, который написал «Историю тридцатилетней войны», а известный Шиллер, сапожник с Гороховой улицы. Вот я и говорил, что таким фактам не радоваться надо, а скорее стыдиться их, этого поэтического поноса. Тогда же в числе дебютантов появились поэты Василий Ноздрев и, самое интересное, — Александр Пушкин. Как будто мало автора «Истории села Горюхина»!

Конечно, кропать стишки – занятие само по себе безвредное. Но инфляция стихов если не болезнь сама по себе, но симптом некоей болезни, именно – фантастического представления о действительности, способности увлекаться различными химерами, утрата трезвости в суждениях о мире. Коммунизм тоже ведь был своего рода поэзией, всякая утопия – поэтична. Такой утопией и такой поэзией является нынешний мусульманский фундаментализм, выступающий с проектом и требованием восстановления великого Халифата, куда, так сказать, на законных основаниях включают испанскую Андалузию.

Так и в России до сих пор находятся люди, тоскующие и даже злящиеся, что когда-то русская Аляска была продана американцам. Так что же теперь – бомбы кидать? подрывать аляскинские нефтепроводы? Дай этим мечтателям волю и власть, они так бы и действовали.

Поэзия хороша там, где ей и место: в жизни языка, в динамических его проявлениях. А в повседневности лучше говорить прозой, как мольеровский Журден, и не замечать этого.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/263130.html

* * *

[Русские европейцы: Горбачев и Ельцин]

04.09.2006 18:04 Борис Парамонов

Это и верно, и в то же время – вопиющая ложь. Думать, что в России в это время торжествовала демократия – значит стать на точку зрения тех бедных людей, для которых была придумана утешительная (только вот утешающая ли?) рифма к демократии – дерьмократия. Куда вернее будет сказать, что горбачевски-ельцинские годы – это разгул анархии, бандитского беспредела, всеобщего обнищания и унизительной для традиционного русского сознания утраты страной великодержавного статуса. Говорить, что плюсы в этой ситуации были большее ее минусов, могут только люди, для которых альфа и омега национального бытия – свобода прессы и сексуальных меньшинств.

Едва ли не на поколение вперед русским массовым сознанием овладела идея – по существу предрассудок – тождественности свободы и анархии. В этом смысле Горбачев и Ельцин могут рассматриваться не как удачливые европейские реформаторы России, а как политические деятели, надолго (будем надеяться, что не навсегда) скомпрометировавшие западную идею в России. В сущности? никто и не ждал от них присяги на верность Европе, строю демократических западных идей. Горбачевым в его первых реформаторских попытках управлял, несомненно, проект так называемого социализма с человеческим лицом – и даже не столько в скандинавском его варианте, сколько в модификации известной Пражской весны. Недаром же его соседом по студенческому общежитию в Московском университете был чех Млынарж, будущий деятель правительства Дубчека. Но главное влияние, конечно, шло со стороны Александра Николаевича Яковлева – видного и, что называется, прогрессивно настроенного партаппаратчика, впавшего в немилость и отправленного послом в Канаду. Нет слов, это был порядочный человек доброй воли. Пафос Яковлева, которым он сумел увлечь Горбачева, - правда. Солженицын в свое время написал, что если такие сдвиги произошли от вполголоса сказанного слова правды (имея в виду собственную писательскую деятельность), то какой же геологический обвал случится, когда на страну хлынет вся правда о ее советских годах! Так и произошло. Советский Союз, коммунистическая система обрушилась от слова, стены Иерихона пали от звуков трубы. Режим был идеократией, или, еще лучше сказать, логократией, - стоял и держался на системе слов, системе лжи. Слово, но только правдивое, его и похоронило.

Это было колоссальное событие двадцатого века, и событие это было – русское. Оно произошло в стране Льва Толстого, это увидели самые зоркие. Католический автор Дьердь Лукач (тезка и однофамилец знаменитого марксиста) написал тогда, что Россия сумела убедить мир в том, что говорили все великие русские, - что она христианская страна. В одном фильме знаменитого немецкого кинорежиссера Вимбуша – Горбачев за письменном столом, а за его спиной ангел. Не нужно думать, что западные люди обрадовались падению геополитического противника – это было простое психологическое облегчение. Человек, покончивший с холодной войной, снял с людей бремя страха. Такое будет помниться всегда. Но, увы, геополитические сюжеты есть, и никуда от них не деться политическому деятелю. Как раз такого сорта мышление было чуждо Горбачеву. Маргарет Тэтчер – первой на Западе увидевшая политические потенции Горбачева, - пришла, говорят, в ужас, узнав, что Горбачев согласился на объединение Германии, ничего не оговорив в пользу России. Помнится, немцы от себя отстегнули девять миллиардов марок на строительства жилья для советских военнослужащих, уводимых из Германии. Один дом вроде бы построили – показывали в телехронике. Остальное, надо думать, разошлось по мелочам.

Христианская закваска русского человека, коли она сохраняется, отнюдь не способствует политическому здравомыслию. Горбачев доказал это, казалось бы, как никто другой. Но скоро, впрочем, появился другой – Ельцин. При нем разбазаривание русской земли и русского богатства приняло гиперболическую форму – вернее бесформенность – индейского потлача. Потлач – обычай раздаривания собственного имущества, происходящий у индейцев в определенные праздничные дни; проще и понятней сказать – всеобщая пьянка в складчину. Нажитку это не способствует, но оставляет приятную память (должно быть). И если внегосударственная щедрость Горбачева в христианском контексте напоминает о молодом Франциске Ассизском, начавшем выбрасывать из окна достояние отца – богатого торговца тканями, то ельцинский всероссийский загул сравнить не с чем, кроме этого потлача. Началось со знаменитого: берите столько автономии, сколько можете! – а продолжилось пресловутой приватизацией с выплатой на душу населения ваучера стоимостью, помнится, тридцать четыре доллара.

Дальнейшее известно и напоминания не требует. За десять примерно горбачевски-ельцинских лет Россия пережила Февральскую революцию и НЭП одновременно. Нужно благодарить Бога, что за это время она не обрушилась ни в новый Октябрь 17-го, ни в сталинский террор, ни в югославский вариант войны всех против всех. И что бы ни происходило в России сейчас, говорить о возвращении к советского типа тоталитаризму не приходится. И это не потому, что за это время народ стал политически умудреннее (в этом очень позволительно сомневаться), а политически созрела власть. Она поняла, что проводить властную волю можно в любом желательном для нее направлении, не прибегая для этого к массовому террору, а наоборот, развлекая население сплетнями из жизни поп-звезд. Пугачева и Киркоров – лучшая для населения отдушина, чем Горбачев и Ельцин. А ведь понять это – тоже немало. Это тоже ведь некий элемент европеизма, американизма, цивилизованности. Ориентация по звездам – но не кремлевским. Да здравствует Ксюша Собчак!

Радио Свобода © 2013 RFE/RL, Inc. | Все права защищены.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/262832.html

* * *

[«Петр сделался русской поэзией, а не русской правдой» ]

Первым русским европейцем считается Петр Великий. Оспаривать это, в общем, не приходится, и по одной очень важной причине: в истории, в понимании истории массовым сознанием важны не столько фактическая правда, сколько воодушевляющий миф, сакральный символ. Петр стал таким мифом, и созданный им город Санкт-Петербург, это общеизвестное окно в Европу. В то же время, по словам одного остроумца, как доказано всей русской литературой, это город в действительности несуществующий. Призрачность Петербурга утверждали и Достоевский, и Андрей Белый. Противопоставим ли им и многим другим главного русского — Пушкина, это пресловутое «наше всё»? Пушкин как раз и есть главный строитель петровского мифа — в поэзии своей, в «Полтаве», в «Медном всаднике». Но вот он задумывает писать Историю Петра, изучает материалы и пишет знаменитые слова: указы Петра писаны будто кнутом. Петр, по истечении времен, сделался русской поэзией, а не русской правдой. Он, словами опять же Пушкина, возвышающий обман России, а не ее низкая истина.

Вот резюме петровских реформ, даваемое Ключевским; приведя слова Петра, адресованные Остерману: «Нам нужна Европа на несколько десятков лет, а потом мы к ней должны повернуться задом», Ключевский продолжает:

Реформа, совершенная Петром, не имела своей прямой целью перестраивать ни политического, ни общественного, ни нравственного порядка, установившегося в этом государстве, не направлялась задачей поставить русскую жизнь на непривычные ей западноевропейские основы, ввести в нее новые заимствованные начала, а ограничивалась стремлением вооружить русское государство и народ готовыми западноевропейскими средствами, умственными и материальными, и тем поставить государство в уровень с завоеванным им положением в Европе. <…> Реформа Петра была борьбой деспотизма с народом, с его косностью. Он надеялся грозой власти вызвать самодеятельность в порабощенном обществе. <…> Совместное действие деспотизма и свободы, просвещения и рабства — это политическая квадратура круга, загадка, разрешавшаяся у нас со времени Петра <…> и доселе неразрешенная.

Надо ли говорить, что эта задача не решена и по сию пору, да, кажется, ее уже и не намерены решать русские люди — не только русские государи. Подлинным детищем Петра всегда считалась русская интеллигенция — европейски ориентированные люди, со временем воспринявшие с Запада не только общий культурный строй, но и озабоченные судьбой народа, полагавшие нравственным долгом собственную жизнь посвятить народному благу. У этой установки был еще один важный оттенок: культурный раскол, внесенный в русскую жизнь реформой Петра, многих мыслящих людей заставлял сомневаться не только в благе реформы, но и в самой необходимости ее. В таком строе чувств и мыслей народ выступал не только объектом забот, но и предметом поклонения, чем-то высшим самой интеллигенции. Культурное народопоклонство было очень своеобразной чертой русского европеизма, не свойственной тогдашней Европе, не говоря уже об Америке. В советское время, когда интеллигенция подверглась судьбе не менее горькой, чем народ, это настроение было изжито и вряд ли восстановится, хотя некоторые и считают подобное забвение народных нужд грехом нынешней интеллигенции.

Если интеллигенция, это детище Петра, так со временем изменилась, то остался совершенно неизменным другой общественный строй, вызванный им к жизни: чиновничество, гомункулы, порожденные в пробирках петровской Табели о рангах. Колоссальное распухание государственного аппарата — едва ли не главная из бед реформы. Ключевский пишет о восприятии чиновничьей практики современниками реформы:

Чиновники изображаются истинными виртуозами своего ремесла. Средства для взяточничества неисчислимы; на этих людей <…> нельзя иначе смотреть, как на хищных птиц, которые смотрят на свои должности, как на право высасывать крестьян до костей и на их разорении строить свое благополучие. Писец, при вступлении в должность едва имевший чем прикрыть свое тело, в четыре-пять лет выстраивал каменный домик. <…> Сведущие в чиновничьих изворотах русские люди серьезно или шутливо рассчитывали тогда, что из собранных ста податных рублей только тридцать попадут в царскую казну, а остальные чиновники делят между собою за труды.

Надо ли по этому поводу напоминать о сегодняшнем положении?

Историки, оценивая результаты реформы, говорят, что она отнюдь не двинула вперед народное хозяйство, позитивный результат был достигнут только в финансовом отношении. Денег у государства (а не у народа) стало больше — вследствие радикальных налоговых мер, подушной подати, введенной Петром. Он оставил страну без копейки долга и с тройным увеличением госбюджета. Тут тоже невольно думается о сегодняшнем положении России, в которой тоже много денег, нефтяных петродолларов. В основном за этот счет как-то и перебиваются. И если дело Петра было утверждено на некоем камне (Петр — камень), то нынешняя Россия стоит на жидкой грязи, хотя таковая и называется петролеум.

Насколько укоренилось в России дело Петра? Опять же, что считать этим делом. Петровская реформа была продиктована нуждами войны, стремлением стать в этом отношении наравне с Европой. Сегодня для военного паритета достаточно создать атомную бомбу, для чего и реформ особенных не требуется. Страны, выходящие ныне на мировую геополитическую арену, отнюдь не нуждаются в приобщении к европейским ценностям. Россия же сейчас, похоже, тяготеет как раз к этим странам, ориентируется не на Запад, а на Восток. Но к Китаю и Ирану задом не повернешься по причине полной беззащитности последнего с Востока.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/261705.html

* * *

[Феномен Кантора] - [Радио Свобода © 2013]

Роман Максима Кантора «Учебник рисования» — серьезное событие, о нем нужно говорить, и уже говорят. Его даже называют романом века, ставят в один ряд с «Мастером и Маргаритой» и «Доктором Живаго». Как бы ни относиться к этим эталонам, сопоставление характерно, — тем самым предполагается, что роман, так сказать, обречен на успех. Другой вопрос: останется ли он, войдет ли в русский канон. На это отвечать рискованно. Во всяком случае в историю русской мысли, русских духовных поисков Кантор, конечно, войдет, так или иначе о нем будут помнить. Но «Учебник рисования» обладает и литературными достоинствами. Вообще-то трудно назвать его романом, это прежде всего ряд памфлетов, иногда блестящих, развернутая культурфилософская эссеистика. Здесь бесспорно влияние Зиновьева, «Зияющих высот», но Кантор пишет лучше Зиновьева. Есть и бесспорные художественные удачи: хороши Сыч с его любовником хорьком, поп — западник и гурман отец Николай Павлинов. Хороша Герилья — привидение революции и коммунизма, уже не бродящее по Европе, а состоящее в домработницах партийного номенклатурщика, удачно вошедшего в капитализм, по прозвищу «Однорукий двурушник». Сам этот персонаж сделан под Великого Инквизитора, и над либеральной русской интеллигенцией он удерживает убедительную победу. Сенсационность Кантора как раз в этом новом отказе от западничества, попытка реставрации если не славянофильства, то большой русской духовной традиции, и тут уже не о Зиновьеве нужно говорить, а пожалуй что и о Льве Толстом, он порой воспроизводит узнаваемую толстовскую дидактическую интонацию. Кантору свойственно даже древне-интеллигентское народопоклонство, он негодует на нынешнюю интеллигенцию, которая устремилась за личным благополучием и забыла про народ, страдающий сегодня больше, чем вчера. Максим Кантор — моралист несомненной христианской окраски. Это неожиданно для сегодняшних настроений русской интеллигенции, но это и есть главная сенсация. Кантор в чем-то смыкается с Солженицыным, это очень интересно. Солженицын одержал моральную победу, взял реванш в явлении Кантора. Как говорил Шкловский по окончании гражданской войны: жива еще русская литература, проросла, как овес сквозь лапоть. В реакции на современность России и Запада Кантор вернулся к большим русским темам.

Но возникает вопрос: почему художник, живописец и рисовальщик, взялся за литературу, написал двухтомный роман объемом в сто печатных листов? Должно быть потому, что в живописи он не мог сказаться адекватно, выразить то, что хотел. Тут мы переходим к основной проблеме романа. И я буду говорить о нем не в связи с его литературными качествами, а о его философии, которая вполне естественно из романа извлекается.

Кантор мучительно долго выясняет свои отношения с авангардом. Современный художник, он разоблачает и отрицает авангард в искусстве, в живописи особенно. Здесь требуется обширно цитировать Кантора:

Просвещенный светский человек сегодня соединяет в своем свободолюбивом сознании любовь к Малевичу, Хайдеггеру, Дюшану, театру абсурда, страсть к хеппиненгам и перформансам — и абсолютную уверенность в том, что эти ценности помогут ему сохранить независимость, достаток и частный покой. Его сознание представляет из себя кашу, плохо сваренную и плохо перемешанную. Ничего хорошего из этой каши — как для повара, так и для окармливаемых — не выйдет. <…> История искусств двадцатого века была мистифицирована по понятной причине: потому что главный движитель ее <…> фашизм; сказать это неловко. Главные герои — фашисты; сказать это стеснительно. Вектор движения искусства — в направлении фашистской идеологии; а это уж вовсе неприятно произносить.

Это главный тезис, и далеко не новая мысль. В свое время в Советском Союзе ее весьма суггестивно, да и доказательно развивал реликтовый, то есть серьезный, марксист Михаил Лившиц, ученик Лукача. У Кантора чувствуется эта чуть ли не родовая, вернее даже родственная связь с этим складом мысли, недаром в романе дед главного героя — безумный, но и мудрый философ-марксист. Кантор и сам чуть ли не марксист, а уж шпенглерианец точно. Ему присуще смотреть на культурную эпоху как изоморфную во всех ее проявлениях. Начав читать Кантора, я всё ждал, когда появится имя Шпенглера: оно появилось во втором томе на стр. 183.

Вот почти Маркс, едва ли не Ленин:

Чем очевиднее торжество авангарда, тем безответнее вопросы: какая концепция свободы лежит в основе этого движения? Какой общественный строй представляет авангард? Какой идеал человеческих отношений воплощает? Авангард замышлялся как апология коммунизма, а прижился в капиталистическом обществе. Авангард как система взглядов сделался выражением либерально-демократического Запада, то есть того буржуазного общества, против которого собирался бунтовать. Значит ли это, что авангард лишь метод, а не содержание?

Кантор не столько отвечает на этот вопрос, сколько задает дальнейшие:

Искусство доавангардное различается по культурным и историческим реалиям, а искусство авангардное — сплошь похоже, где бы ни было произведено… значит ли это, что авангард слил разные культурные традиции воедино? Зачем он это сделал? Потому ли, что выражает общие надмирные чаяния? Или потому, что выражает страсти толпы, которые одинаковы в любой культуре?

А вот совершенно блестящий пассаж, словесно, литературно блестящий; тут Маркс и Шпенглер вместе:

Развитие искусства авангарда совпало по времени с новой экономической стратегией современного мира, когда золотое обеспечение валюты перестало существовать и для нового экономического рывка потребовалось ввести тотальное кредитирование всех всеми. Он, подобно современной бирже, раздает векселя и акции — то есть просто настриженную бумагу, каковую бумагу объявляет непреходящей ценностью <…>. Революция в отличие от авангарда — векселей и гарантий под будущее не выдает. Она ничего не обещает, она требует обещанное исполнить. Революция вменяет счет миру сегодняшнему и требует расчета тоже сегодня же, прямо сейчас, не отходя от кассы <…>. В отличие от авангарда, существующего в рамках экономики кредитов и долгов, революция имеет дело с наличными. Революция — это сведение счетов.

Сегодняшнее общество, таким образом, и не только русское, но и западное, — это «пирамида», жульническая финансовая схема. Проблема в том, что нынешние революции делаются не для сведения счетов, а для вступления в ту же пирамиду, в ту же схему. В этом смысл произошедших в России перемен. Кантор называет это «капиталистическим реализмом». Вообще провозглашенные коммунистической русской революцией идеи интернационализма реализовались именно на Западе, как капиталистический интернационал, по-нынешнему глобализация. В очередной раз подтверждается мысль о России как подсознании Запада. Сегодняшнее общество тотально подчинено экономике и ее потребностям. По-другому это называется консьюмеристский тоталитаризм. Сегодня свобода не противоположна деньгам, а как бы и сводится к их приобретению. То есть огромные массы энергии отключены от творчества. В этом смысл победы Запада над Россией. Революции же не происходит потому еще, что возник феномен, который Кантор называет «прибавочная свобода»: это то, что на внешнем уровне выступает как права человека. Хорошо это или плохо, Кантор не обсуждает: это для него так.

Но если это так, то почему авангард, победивший на Западе, и не только в живописи, нужно связывать с фашизмом? Тут Кантор высказывает и развивает мысль, которая очень многим, почти всем в России, покажется особенно парадоксальной:

Главный вопрос нашего времени следующий: существует ли европейская идея помимо христианства? <…> Если же существует идея, которая предшествовала христианству и на основе которой было принято христианство, то требуется сформулировать, какая же это идея.

Почти нет сомнений в том, что такой идеей мог быть единственно только фашизм.

Слово фашизм пугать никого особенно не должно — это слово может при настоятельном желании быть заменено на слово «рыцарство». Собственно, в новейшую историю фашизм и был внедрен в качестве субститута рыцарства <…>. Рыцарство воплощает неуемный дух, склонный к экспансии и вооруженному вмешательству, характер, непримиримый ко всякому препятствию, победительную страсть, направленную на совершение некоего выразительного деяния, того, что будет отличаться от обычных поступков и заслужит название подвига. <…> Подвиг — это не обязательно хороший поступок, это прежде всего выдающийся поступок, который хорош именно своей экстраординарностью. Это, невнятное для людей оперирующих христианской моралью, представление о хорошем как могучем — лежит в основе рыцарства.

У Кантора вроде бы получается, что Европа, утратив христианство, не вернулась и к рыцарскому архетипу, коли фашизм и коммунизм — дети авангарда — оказались преодоленными. Авангард тоже ведь своеобразное рыцарство. Современная Европа – это постмодернизм, то есть паразитическое существование на культурную ренту, ничего создать Европа уже не может. Таким образом, современными рыцарями оказываются американцы, но ведь их фашистами никак не назовешь. Кантор сбивается, путается в этих сложных темах, возвращается к ним снова и снова на всем протяжении громадного романа. И рыцари у него тоже ведь разные, он вспоминает христианский тип рыцаря — поклонника Прекрасной Дамы, это пушкинский рыцарь бедный. В общем выходит, что для Запада органичны как активистский фашизм, так и компромиссная, беспринципная позиция, которую он называет философией коллаборационизма.

Мне кажется, многие из этих трудностей можно распутать, если несколько иначе понять природу христианства, отнестись к нему не догматически. У Кантора нет никакой критики христианства, только ностальгия по нему. Между тем, можно сказать, что христианство отнюдь не изжито на Западе, оно модифицировано. Христианская оппозиция миру, который во зле лежит, приняла форму технологической экспансии. Об этом много писал Бердяев, связывая с машинной индустрией новые духовные возможности, да и не он один эту тему обнаружил: тему техники как порождения христианства. Технологическая экспансия стала возможной, потому что христианство освободило природу от демонов, механизировало ее, перенеся активное начало в самого человека. Бердяев писал, что машина распинает плоть мира, клещами вытягивает дух из природы, освобождает его от материи. Что этот процесс мог получить нежелательные результаты, что природа не должна подавляться, Бердяев еще не знал, до экологического кризиса он не дожил. Правда, он дожил до атомной бомбы и заметил ее – как можно было не заметить? В самой логике Бердяева имплицитно присутствует тема христианского активизма как вражды к природе. Эта тема – европейской традиции активизма — развернута в этапной книге Адорно и Хоркхаймера «Диалектика Просвещения». Просвещению свойственна логика господства, и она в рамках самой либеральной традиции породила фашизм и коммунистический тоталитаризм (Бердяев называл последний титанизмом) как гипертрофию этого активизма.

При таком подходе легче понять и отношение тоталитарных режимов к художественному авангарду. В понимании этого отношения Кантор высказывает еще один парадокс: он пишет, что из кубиков авангарда сложили крепость и тюрьму тоталитаризма:

Также не приходится удивляться и тому, что рожденный хаосом герой герой расправляется с хаосом, его породившим, — так Зевс расправился с Кроносом. Деятели, рожденные авангардом, истребили сам авангард по такой же точно причине — поскольку были буквально его порождением.

Я бы только уточнил, что в этой связи действительна не логика, а психология: если тоталитаризм родствен авангарду, то не в порядке логического вывода или генетического следования, а как острая реакция на авангард, попытка его, в психоаналитическом смысле, вытеснения.

Но главное, конечно, христианство, к которому Кантор хочет и не может вернуться — не может вернуться к христианской живописи. Мне трудно судить о Канторе-художнике, но то, что я видел в Интернете, похоже скорее на германский экспрессионизм, лик человека у него тоже исчез. Один из его проектов называется «Пустырь». Кантор больше связан с авангардом, чем ему хотелось бы, и это понятно, он современный человек, он не может вернуться к старому видению мира. У него то же самое «наличие отсутствия»: разложение покровов бытия, снятие, срывание материальных оболочек, живопись его не только аскетична, но и демонична. На обложке первого тома рисунок Кантора: мужчина и женщина в виде скелетов. Мадонну воспроизвести ему не удается, да и нельзя и не нужно этого сегодня. Бедный рыцарь стал сугубо бедным.

Кантор понял невозможность живописи в наше время, а любовь к большим темам осталась. Отсюда — рефлексия на тему о конце христианского искусства и темы личности — в живописном выражении портрета. Да и в конце романа отказ от человека провозглашен: Павел делает портреты собак, в котором предлагается обнаружить героев повествования. Собак двенадцать, как красногвардейцев у Блока. Кантор ушел от бандитов-красногвардейцев, но к человеку он не пришел, — только к собакам, которые, впрочем, куда лучше красногвардейцев. Но Христа впереди нет, рай животных сомнителен.

Книгу Максима Кантора надо читать.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/261349.html

* * *

[Борис Парамонов: «Золотой телец Эрмитажа»]

16.08.2006 04:00 Борис Парамонов

Едва ли не самые интересные сообщения из России в последнее время, - это эрмитажные новости. Убытки по теперешним масштабам пустячные – какие-то пять миллионов долларов), но важна символика этого мелкого дела. Эрмитаж – культурная святыня, а таковые оберегать – вопрос национальной чести. Однако словосочетание «национальная честь» легко переделать в другое – «национализация чести», а отсюда уже недалеко до следующей ассоциации – приватизация чести.  Есть предметы, понятия, идеальные содержания, имеющие ценность исключительно в форме всеобщности. Мораль (включающая в себя честь) – как раз такая форма. Такие понятия нельзя приватизировать по определению, получается – морально то, что мне – частному, приватному лицу – выгодно. Но это и есть воровство – как форма бесчестия, нечестности. Не всё можно – или должно – приватизировать.

Однако сущность происходящего в России последние пятнадцать лет как раз в том, что приватизация стала всеобщим определением национальной жизни. Самый зловещий вариант – это приватизация власти: ситуация, в которой люди берут закон в свои руки. Бандитские разборки или заказные убийства – типичные примеры приватизации власти. Понятно, что вернуть власть государству как законному суверену стало необходимостью, которую можно обсуждать даже без отнесения к издержкам процесса построения так называемой вертикали власти.

Воровство в Эрмитаже – это, конечно, приватизация экономическая, с необходимостью которой как будто и примирились граждане. И всё же Эрмитаж – не какой-нибудь Красноярский алюминиевый комбинат. Алюминий – ценность преходящая, а Тициан всё же имеет отношение к вечности. Вечность как бы изъята из сферы человеческого произвола.

И тут мы вспоминаем, что как раз эрмитажные сокровища отнюдь не первый раз стали предметом торга, а точнее сказать воровства. Кому же неизвестно сегодня, что большевики начали продавать классику Эрмитажа еще в 20-годы. Было распродано до 80 процентов эрмитажных шедевров, громадное их число было куплено американцем Мелланом, коллекции которого легли в основу нынешней Национальной Галереи в Вашингтоне. Эти операции тщательно скрывались, но при Хрущеве начали и поговаривать о них, и даже в печати. Помню, один советский стихотворец (Василий Федоров?) сочинил поэму «Проданная Венера», при этом умиляясь трансакции: Венера едет за океан, а оттуда к нам – тракторы для колхозных полей. Не помню, что уж выросло на этих полях, но эрмитажный Рафаэль до сих пор висит в Вашингтоне.

Отмазка у большевиков хоть дурная, но была: индустриализация и коллективизация. В эпоху застоя пошли другие дела: секретарь Ленинградского обкома Романов для семейного торжества потребовал из Эрмитажа уникальный екатерининский сервиз. Сервиз, правда, вернул, но кое каких предметов эрмитажники не досчитались: какой русский пир обходится без битья посуды?

Представительница Эрмитажа на одной из пресс-конференций сказала: наши музейные работники честные люди, если бы было не так, наши музеи давно  бы опустели. Фраза звучит смешно как раз на фоне эрмитажных событий. То, что не все люди воры, давно известно, но то, что воры появились там, где их обычно не бывает – среди интеллигентных людей, - относится уже к новым временам. Вопрос тут такой: как долго способен интеллигентный человек оставаться честным в ситуации всеобщего воровства, сам получая  нищенскую зарплату «бюджетников»?

Несколько лет назад в Питере была другая музейная история: некий культуртрегер, создавший музей секса, выставил в нем колоссальный мужской детородный уд, атрибутировав его Распутину. Я тогда же высказал по радио предположение, что это раритет из Петровской кунсткамеры, спертый каким-нибудь оголодавшим научным сотрудником  Зоологического Музея.

Распутинского уда не жалко: в конце концов он, так сказать, возвратился к людям. Хочется сказать о другом: об устарелости некоторых пословиц. Например: Что позволено Юпитеру, то не позволено быку. «Бык» на американском биржевом жаргоне – это брокер, играющий на повышение. Так что быку позволено. И даже телятам. Они тоже хотят быть золотыми.

Радио Свобода © 2013 RFE/RL, Inc. | Все права защищены.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/260405.html

* * *

[Лео Штраус и его ученики]

В New York Times от 10 июля появилась статья постоянного автора газеты культуркритика Эдварда Ротстайна (Edward Rothstein) на тему, которая приобрела в последнее время неожиданную актуальность. Это — оценка наследия Лео Штрауса (Leo Strauss) — немецкого эмигранта, работавшего в Чикагском университете, читавшего курсы об истории политической мысли и мирно умершего в 1973 году. Я уже не первый раз обнаруживаю эту тему на страницах самых солидных американских изданий, — посмертная слава Лео Штрауса (и, надо сказать, дурная слава) являет некий парадокс именно в американской культурной атмосфере. При этом, как выясняется, эту дурную славу ему создали по ошибке. Но сформулируем тему, как она дана у Эдварда Ротстайна:

Какой тиран мог более незаметным и мягким способом добраться до власти? Лео Штраус казался безобидным немецко-еврейским эмигрантом, убежавшим от Гитлера и читавшим курсы о Платоне и Маккиавели в Чикагском университете. Но, по мнению недавних его критиков, это он интеллектуально подготовил тот путч, который произошел спустя тридцать лет после его смерти и нашел кульминацию в иракской войне. Его ученики и последователи, говорят эти критики, хорошо усвоили его уроки и, как хорошие солдаты, терпеливо прошли марш через различные исследовательские фонды, институты и государственные учреждения. Потом они начали играть теневую роль в коридорах власти, особенно в министерстве обороны и госдепартаменте, приведя в конце концов государство к ненужной войне. Предположительно, их ментор бросает на них благосклонный взгляд с небес (или с противоположного небесам места), расплываясь от умиления.

Ротстайн приводит примеры демонизации Лео Штрауса: книга Энн Нортон под таким названием: «Лео Штраус и политика американской империи» — или антивоенный спектакль, поставленный в стиле агитпропа в Нью-Йорке известным своими левацкими симпатиями голливудским актером Тимом Роббинсом, где над сценой нависает лицо Штрауса.

Всем известны имена влиятельных сторонников политической философии Штрауса, сыгравших немалую, пожалуй что и главную роль в подготовке второй иракской войны: это главным образом Пол Волфовиц и Ричард Пёрл, занимавшие видные посты в министерстве обороны, в группе советников министра обороны Рамсфилда. Сейчас они отстранены от своей работы (Волфовиц, например, стал директором Мирового банка) и уже не влияют на международную и военную политику Соединенных Штатов, но их идейного вдохновителя Лео Штрауса продолжают поминать, представляя его чуть ли не идеологом консервативного крыла нынешней Республиканской партии.

Правда, в самое последнее время появились работы, ревизующие представление о зловещей роли покойника в воспитании поколения американских «ястребов». Статья Эдварда Ротстайна в NewYorkTimesкак раз и построена вокруг одной из них — это книга профессора Йельского университета Стивена Смита «Читая Штрауса: политика, философия, иудаизм». Набор таких тем может показаться странноватым, но мне, например, понятно, почему в этом комплекте появился иудаизм: конечно, речь тут идет о Спинозе, о его антиперсоналистической философии. Из статьи Ротстайна выясняется, что Штраус был также под сильным влиянием еврейского средневекового мыслителя Маймонида. Как всё это ложится в систему его собственной политической философии, мы еще увидим.

Вот основной тезис Стивена Смита в его подходе к Лео Штраусу:

Штраус совсем не был консерватором, он был другом либеральной демократии — одним из лучших друзей, которые она когда-либо имела. Более того, вопреки утверждениям его критиков, Штраус не смотрел на политику ни справа, ни слева, — он смотрел на нее сверху.

Вообще, знакомясь с Лео Штраусом, трудно понять, каким образом его мысль могли связать с политикой, понимаемой в прямом практическом, прагматическом смысле, установить его влияние на пентагоновских стратегов. Или как сами эти стратеги могли ссылаться на Штрауса — на что он им? Стивен Смит пишет:

Штраус, как и другие интеллектуальные беженцы из худших тиранических режимов ХХ века, признавал величие и достижения демократической современности, воплощенной в его новом американском доме. Но он также видел ее трудности, понимая, что в демократической культуре такие концепции, как добродетель и честь, менее значительны, чем равенство и свобода.

В демократии труднее провозглашать абсолютные нормы справедливости и морали, но легко видеть альтернативные перспективы и гарантировать им право быть высказанными. И если люди способны переделывать себя с такой демократической легкостью, почему бы не допустить, что их могут переделывать другие? Пластичность, податливость людей несомненна.

Но в этом и таится опасность:

Представления о совершенствовании человечества и его способности переделывать мир кончились тираниями ХХ века. Штраус предупреждал: «Мы не можем позволить себе быть льстецами демократии, как раз потому, что мы ее друзья и союзники.

Не забудем, что это убеждение человека, который своими глазами видел, как в рамках демократических институтов пришел к власти Гитлер. И если продлить эту тему в наши дни, как раз на ту сферу, где сказываются последствия деятельности его якобы учеников, то вот вам самый свежий пример: демократические выборы в ближневосточных странах приводят к власти крайние фундаменталистские элементы, скажем, «Хамас» в Палестине, или легализуют «Хезболлах» в Ливане. 21 июля Тед Коппел пишет в NewYorkTimes, что один авторитетный иорданский деятель сказал ему: фундаменталисты используют демократию, как туалетную бумагу — для разового употребления, а потом ее выбрасывают. В статье Коппела еще раз повторяется то, что говорилось уже не раз: демократические выборы в Ираке, давшие победу шиитам, — как раз то, что нужно шиитскому Ирану.

В свете того, что мы узнаем сейчас о Лео Штраусе, эта предполагаемая связь его идей с современным американским консерватизмом предстает неким скандальным парадоксом, какой-то квадратурой круга, которую принялись решать в высоких ведомствах.

В чем причина такой путаницы? Теперь, зная кое-что о Штраусе, можно ее увидеть и понять.

Лео Штраус был мыслителем элитарным. И даже точнее: он был мыслителем, понимавшим необходимость умственной, культурной, политической элиты даже и в демократическом обществе. Вспоминается Герцен, сказавший: нельзя пускать истину на голоса, то есть видеть в демократических процедурах единственный путь к правильным решениям. А в том, что большинство мыслей Лео Штрауса можно обнаружить в таких книгах Бердяева, как «Философия неравенства» или «Новое Средневековье», я не сомневаюсь ни на минуту. Демократическая практика разворачивается в количественном поле, в голосованиях, она разрешается механическим сложением (или вычитанием), но от необходимости качественного отбора, от создания элиты освободиться всё же нельзя. И в конечном счете именно элита принимает решения. Стоит ли спорить об этом, зная этапный труд Райта Миллса «Правящая элита», пятидесятилетие которого недавно активно отмечали в Америке? Основное у Миллса: решения принимаются в инстанциях, которые никто не выбирал. Положительное значение демократии в том, что она контролирует власть, ограничивает ее, не дает превратиться в абсолютную, а не в том, чтобы решать такие вопросы, как, скажем, использование стволовых клеток в медицине.

Возвращаясь к Штраусу: он подчеркивал, что древние мудрецы, вроде Платона или Маймонида, были не только элитарными, но подчас и эзотерическими учителями, что для их понимания требовались немалые умственные усилия и вообще некоторая как бы избранность, культурная аристократичность. Стивен Смит в книге о Штраусе пишет:

Древние напоминают нам, что человечество не бесконечно совершенствуемо, что идеальный мир не только разумом управляется, что культурное и историческое разнообразие не означает, что всё дозволено, что провозглашение равенства не гарантирует добродетели. Тем самым он согрешил против самой священной доктрины демократической культуры: равенства.

Парадокс Лео Штрауса в Америке двойствен. Во-первых, это попытка использовать его в принятии неких военно-политических решений. Я не думаю, что у него были какие-то основополагающие мысли на этот счет, хотя в одном из своих курсов он говорил о Макиавелли, а в знаменитом сочинении «Князь» есть глава под названием «Об артиллерии». Во-вторых, конечной целью американского вмешательства в Ирак было и остается построение демократической системы в этой стране, так что, каким бы ни было отношение Штрауса к демократии, нельзя ссылаться на него в оправдании каких-либо недемократических действий. В целом же получается, что некие верховные гуру, взявшие на себя заботу о низовых недомыслах — так можно понять основную рекомендацию Штраусу, — наделяют их именно демократией, а не какой-либо формой авторитарного управления. Так что если говорить о неудаче американской политики в Ираке, то не стоит ссылаться на Лео Штрауса, а уместнее еще раз вспомнить имена Вольфовица, Пёрла и прочих в этом роде.

Проблема равенства, эгалитаристского видения мира не решается тем, что в обществе неизбежно находятся люди, занимающие высшие места. Как известно, все равны, но некоторые равнее прочих. Право на руководящий авторитет дает не служебная должность, а духовное превосходство, а если это звучит слишком уж недемократически, — то профессиональная компетентность. Как говорил булгаковский профессор Преображенский, Маркс не учил пролетариев мочиться мимо унитаза. Так и Лео Штраус не учил своих студентов в Чикаго принимать служебное положение за духовное превосходство.

Вот тут и сказался основной парадокс самозваных учеников Штрауса: решение о возведении демократии в Ираке приняли сверху (не говоря уже о том, что со стороны), тогда как демократия рождается всегда и только снизу, самодеятельностью масс. Сейчас в Америке на высокой степени напряжения обсуждается вопрос: что первичнее — политические институты или культура в самом элементарном смысле, как быт и нравы народа? Одни говорят, что демократические институты будут менять культуру, порождать иной, демократический климат, другие, что вне уже наличных культурных установок, склоняющих к демократическим способам политической жизни, невозможно создать стабильные демократические институты. Здесь всё время идет речь о Ближнем Востоке, но ведь и русский пример можно вспомнить. Демократию России даровали сверху — и что получилось? Разве что еще не убивают друг друга, да и то есть (или была) Чечня, да зато криминальные разборки. Вот этот вопрос и есть квадратура круга или, еще одна традиционная загадка: что раньше — курица или яйцо? Недавно сообщалось, будто в Англии решили этот вопрос, будто раньше курица. Остается решить, что считать курицей.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/259139.html

* * *

[Превыше пирамид] - [Радио Свобода © 2013]

Давно я уже чувствовал за собой некий долг — высказаться о романе Леонида Леонова «Пирамида». Прочесал весь русский интернет — не нашел ничего интересного. Правда, у Леонова есть свои поклонники, но из тех, о которых говорится: с такими друзьями и врагов не надо. Его пытаются затащить к себе красно-коричневые деревенщики. Что касается пристойной прессы, то видно, что у ее работников просто не хватает времени поднять это сочинение — объемом в полторы тысячи страниц. Времена сейчас быстрые, газетно-интернетные. Телесериал из «Пирамиды» тоже не сделаешь: Леонов писатель фантастический, даже гротескный, отнюдь не реалист, хотя внешность его обманчиво-реалистическая, он умеет крепко описать быт, реалии существования, особенно пейзаж. Вообще Леонову не повезло: он остается в памяти как советский классик, и числится в массово-интеллигентском сознании чуть ли не в ряду кавалеров золотой звезды, тем более, что советская власть действительно все возможные медали на него навесила, как на Брежнева. Поставить его вместе с Шолоховым было бы точнее, но ведь и Шолохов неприятные ассоциации вызывает. Хотя Леонов такой халтуры, как вторая часть «Поднятой целины», не писал. И даже нельзя сказать о Леонове, как о многих, что он сначала писал хорошо, а потом плохо. В том-то и дело, что писал он всегда хорошо. Он только начал повторяться, застрял на месте. Вернее — покатился по инерции. Леонов начинал в лесковско-ремизовской манере, но очень скоро его захватил и подавил Достоевский, инерция его от Достоевского. О молодом Леонове еще Шкловский писал: он так удачно подражает Достоевскому, что заставляет усомниться в собственном таланте. Герои, конфликты, ситуационные блоки — почти всё у него от Достоевского. Кроме языка: а это очень много, это для писателя почти всё. Язык у Леонова свой, его ни с кем не спутаешь, узнаешь мгновенно. Любимые инварианты из Достоевского у него — Сонечка Мармеладова (вариант — Марья Лебядкина), Настасья Филипповна и Мармеладов. Неоднократно появляется Шигалев — последний раз именно в «Пирамиде», в образе фининспектора Гаврилова. Хуже со Свидригайловым — в лучшем случае получается князь Вальковский, хотя в «Пирамиде» Леонов его возводит аж в Сатану.

Трудно, конечно, было советскому писателю ходить под Достоевским. Когда Леонов наконец дал себе волю, пиша «Пирамиду» заведомо в стол — кто мог в начале, скажем, семидесятых годов думать, что доживет до конца советской власти? — то и получилась, что Достоевский не помог ему, а повредил. «Пирамида» неизбежно вызывает на сравнение с Достоевским: Леонов замахнулся здесь на Великого Инквизитора, весь роман подвел к этой сцене, в которой Сталин высказывается перед ангелом Дымковым, а тот, как и полагается, молчит. Не получилось — самое мягкое что можно сказать. Холостой выстрел. Зря.

И если подумать, то советская власть здесь в сущности ни при чем. Она Леонову, можно сказать, и не мешала: не в том смысле, что он к ней приспособился, а внутренне не мешала. Антисоветский роман «Пирамида» написан точно так же, как и «советские» — «Русский лес» и «Дорога на океан», даже «Соть». Случай Леонова: его не советская власть погубила, а великая русская литература, Достоевский погубил. «Погубил», конечно, слишком сильное слово — но помешал стать собой. И совершенно ясно, что не будь советской власти — с Леоновым было бы то же самое.

Это самое интересное, что выносишь из чтения «Пирамиды»: полную убежденность в том, что искусству нет дела до идеологии, что она ему не мешает. Если искусство есть, ему не вредит никакая идеология. Читая «Пирамиду», я всё время вспоминал Эйзенштейна, даже посмотрел еще раз «Ивана Грозного». Нужно быть совсем уж суровым ригористом или совсем уж легковесным либералом, чтобы глядя «Грозного», думать о Сталине. Правильно думать — об Эйзенштейне.

Два слова о сюжете «Пирамиды». В семье попа-лишенца на окраине Москвы дочка его Дуня (тип Марьи Лебядкиной) в полуразрушенной кладбищенской церкви свела знакомство с ангелом, изображенным на каком-то притворе, и за дверью этой, как выяснилось, открывается прошлое и будущее человечества, всемирная панорама, так сказать. Поп отец Матвей тоже не без придури: впадает в гностические фантазии, приходя к убеждению, что творение было ошибкой Бога. Постоялец отца Матвея Никанор, советский студент, оказывается к тому же любимым аспирантом профессора Шатаницкого — нынешнего воплощения Сатаны, институт которого описан в манере Кафки. Но Никанор к тому же любит Дуню и всячески ей способствует, когда взираемый ею ангел воплощается в образе некоего Дымкова. В этой своей земной ипостаси Дымков попадает в руки старого циркача-эстрадника Дюрсо (очень колоритная фигура – то ли одесский халтурщик, то ли опять же тип из Достоевского, вроде Лебедева или поручика Келлера). Дочь Дюрсо Юлия Бамбальский — роковая женщина, мечтающая о кинокарьере. При ней состоит удачливый советский кинорежиссер Сорокин, бывший в детстве, в Киеве в составе челяди богатых предков Юлии, родоначальником которой был всемирный циркач и богач синьор Джузеппе.

У Леонова и раньше встречался персонаж-художник — писатель Фирсов в «Воре», носивший клетчатый демисезон еще до булгаковского Коровьева. Считать Юлию вариантом Маргариты тоже не стоит — Булгаков Леонову не указ. О Сорокине же в «Пирамиде» говорится так:

Числясь видным мастером кино и в меру своего гибкого, на любую пригодность способного ума, он добротно выполнял поручаемые ему казенные заказы, так что искусство никогда не было для него актом самосожжения, в котором зарождаются шедевры.

Не стоит считать это самокритикой художника, не давшего всё, на что был способен. У Леонова есть в романе другая параллель, о чем позже.

Долго ли, коротко, но Дымков, утилизированный ловкими циркачами и неуспешно соблазняемый Юлией, знающей о его ангелической природе, попадает на аудиенцию к Сталину. Это и есть ожидаемая параллель Великому Инквизитору. И тут роман проваливается. Всё, что придумал Леонов, чтоб не повторить Достоевского, — это повторить Олдоса Хаксли в картине блаженного будущего на псевдо-американский лад. Сталин говорит Дымкову:

…Словом, нам с тобой, товарищ ангел, предстоит поубавить излишнюю резвость похотей и мыслей для продолжения жизни на земле… безболезненное закрепление мозгового потенциала людей на уровне как раз евангельской детскости, то есть на стадии перманентного безоблачного блаженства… Не сочтите, что вас приглашают принять участие в девальвации земного бытия на порядок-другой ниже с заменой чуда пайком усредненного, зато гарантированного счастья.

В общем, это все-таки вариант Достоевского, но с позднейшей коррекцией на уровне генной инженерии. Будущее — это программирование довольных жизнью идиотов, способных к работе на тех или иных конвейерах.

Обидно не то, что Леонов в подражании Достоевскому дошел до края, а то, что Достоевский у него оказался Олдосом Хаксли. В «Пирамиде» много еще других линий, сюжетов, отступлений, размышлений, написанных, как всегда у Леонова, с неувядающим мастерством, но никак не объединенных в какую-либо внятную повествовательную структуру. Человек писал и писал, а торопиться было некуда, а жизнь выдалась долгая, — вот и писалось. Наше представление о Леонове ничуть бы не изменилось, если б он не написал «Пирамиды» вообще: он ведь уже была им написана, причем не раз.

Давайте сравним: «Пирамида»:

В самом деле, лишенные главного, ради чего создавались, чему лишь временной оправой служило тело, они теперь воспринимались как трупы — пусть без положенных им признаков тленья. В философских кострах, с поощрения савонарол от политики, давно уже полыхали Христы и Будды, Венеры и Марии, что тронутые мраморной желтизной тления, источенные шашелем и в старческих морщинах кракелюр терпеливо ждут своего огненного погребения. Иначе — почему уж не кричат, как прежде, не прельщают пожухшей красотой, не зовут никуда, не рассекают душ людских мечами, чтобы высвободить назревшие там сокровища… В самом деле, почему? Иссяк ли в них самих запас святости или нечем стало людям наполнить эти зияющие сосуды из-под утраченной красоты? Значит, состоялось наконец-то желанное исцеление от мифа, отболели древние дремучие связи человека с чудом. И только вымирающим стариками внятны письмена под ними на мертвом языке, да и те уже не помнят, как они произносились в подлиннике.

А вот из «Дороги на океан» (1936): говорит бывший директор классической гимназии Дудников, живущий в советском подвале продажей старинных книг:

— Всё сгибло, туда и дорога. Библиотеку крысы сожрали… вот и продал «Эмиля»-то от греха. При этом заметьте, господин ботаник, что и крысы предпочитали книги довоенные, идеалистического содержания. Ваших Лафаргов они не жрут: клей не тот-с!.. Да и кому это нужно.

Всё оттуда же, из темноты, подобно балаганному магу, он хватал книгу за книгой, потрясал ею и кидал во что-то мягкое… Сверкала тусклая позолота корешка, всхлипывали развернувшиеся страницы, снова вещь тонула во мраке ямы.

— Вот, вот они, творения голландского солдата Декарта, путешествующего по обету на поклонение Лоретской богоматери. Или вот книга чисел Галилея, присвоившего изобретение миддельбургского очешника. Или вот еще листовки друга герцога Виллеруа, вашего незабвенного Марата, который, обезглавив живого математика Бальи, уже тянулся за мертвым, за Ньютоном… Запамятовали, хе-хе, пики-козыри? За исключением десятка вот этих подмоченных праведников, для вас история только уголовный архив человечества… и ни песен там, ни книг неугасимых, а только пестрые стрекулисты, хапуги да фантомы! Вы хвастаетесь, что новые корабли построены плыть в неоткрытые океаны. А забыли: там, позади, в тумане, было такое же благословенное со-олнечное утро, когда корабли Веспуччи только подплывали к берегам чудеснейшего из материков. Ха, вы и это забыли, во что превратили его впоследствии… Забвение — высшее социальное качество, господин музыкант!

Люди, которые захотят увидеть в «Пирамиде» некий апокалипсис нашего времени, могут сослаться на многие страницы, на которых представлена внушительная картина иссякания, да чуть ли и не гибели человечества в погоне за всякого рода удовольствиями на счет духовных радостей. Такого рода цитатами можно было бы заполнить не одну передачу на тему «Леонов — пророк». Но в том-то и дело, что такие места у него — отнюдь не пророчества, а некая изначальная склонность к жутким картинкам. Подобные сцены можно обнаружить у Леонова даже и в начале его творческого пути, когда он считался писателем, твердо ставшим на социалистическую платформу. Например, в «Дороге на океан» у него есть фантазия на тему: Луна садится на Землю; очень выразительный текст. Да и больше: в той же «Дороге на океан» едва ли не треть книги посвящена фантастическим путешествиям героя романа Курилова вместе с автором в недалекое уже будущее, которое предстает картиной всемирной войны, где на стороне советской республики сражаются Китай и прочая Азия, да и Европа, между прочим, а защита безнадежного буржуазного дела выпала на долю Соединенных Штатов и их американских сателлитов. Расклад примерно тот, что у Орвелла. Не думайте, что я иронизирую: отнюдь нет, соответствующие страницы написаны с подлинным вдохновением, это интересно, как детская игра в морской бой. Леонов на этих страницах — подлинный художник, подлинный поэт, нечто инфантильное тут ощущается, напоминая пушкинское «поэзия должна быть глуповатой».

Поэзия — она и останется после всех ревизий советского прошлого и российского будущего. В ней найдется место Леониду Леонову. Мне кажется, что «Дорогу на океан» будут читать — как похождения какого-нибудь сэра Фрэнсиса Дрейка.

«Пирамиду» мог бы спасти один сюжет, разверни его автор до конца. Это было бы нечто новое. Можно понимать ангела Дымкова как травестированного Христа, которому нечего делать на этой земле. Недаром же он и у Леонова возносится. «Приди Христос в деревню — его девки засмеют», — сказал Лев Толстой Горькому. Леонов помнил эти слова, они соблазняли его, но не соблазнили. Он подошел к грани гениальности — но не переступил ее, отвлеченный многими философско-эстетическими маневрами. Подражание Христу эрудиции не требует. «Пирамида» получилась не чудом христианского искусства, а Храмом Христа Спасителя в варианте Лужкова.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/259041.html

* * *

[Русский европеец Корней Чуковский] - [Радио Свобода © 2013]

27.07.2006 17:19 Борис Парамонов

Очень интересным русским европейцем был Корней Иванович Чуковский (1882—1969). Интересен он даже не тем, что его европеизм пришелся на советское время — отнюдь нет, он уже лет двадцать успешно работал и приобрел себе имя еще до революции. Чуковский был, без всякой натяжки, лучшим русским литературным критиком начала ХХ века, он лучше Айхенвальда, второй тогдашней знаменитости, художественно острее, и пишет интереснее, можно сказать, забавнее, — он довел до совершенства жанр критического фельетона, не теряя при этом серьезности и точности эстетических оценок. Чуковский интересен тем, что был он европейцем низовым, вышедшим из социальных низов, он был в полном смысле «кухаркин сын». В этом смысле он напоминает Чехова, являет тот же культурный тип. Тут открывалась для России самая многообещающая перспектива, в этом приобщении человека из народа к культурным вершинам. Беда России в том, что этот процесс сорвался.

Есть на эту тему очень интересная статья Г.П. Федотова, в которой он говорит, что основной кадр большевизма, его командирскую массу в революции составляли отнюдь не рабочие, а всякого рода разночинцы из низших служащих слоев — всякого рода парикмахеры, банщики, письмоводители, цирковые наездники. Как раз такие персонажи густо вкраплены в казацкую толщу бабелевской «Конармии» — наблюдение, сделанное на месте, так сказать, в полевых условиях. Федотов писал, что эти люди до революции уже научились носить галстуки и тросточки, но еще не отучились от семечек. Они уже знали грамоте, но не прошли через школу, не получили систематического образования хотя бы в пределах гимназического курса. И тут очень интересно то обстоятельство, что Чуковский как раз тоже не прошел этого курса, — его исключили из гимназии. Но вместо того, чтобы гулять по бульвару с тросточкой, он выучил английский язык и уехал в Лондон корреспондентом одесской газеты. Конечно, тут уже нужно говорить не о типе, а об яркой одаренной личности. Но как раз эта тема — молодые люди из низов в поисках знания и, что называется, культуры — стала у Чуковского одной из основных. Стоит назвать хотя бы его статью «Мы и они» (позднейшее название «Темный просветитель») — о журнале «Вестник знания», предлагавшем низовым читателям всякого рода самообразовательную дешевку и ставшем вследствие этого чрезвычайно популярным. Чуковский пишет в этой статье, что феномен вызывает двойственное отношение: тягу молодежи из низов к знанию нельзя не приветствовать, но драма этого просветительства — как и всякого просветительства — в том, что оно не выводит на высоты культуры, а создает иллюзию некоей приобщенности, делая носителей таковой самоуверенными и амбициозными хамами. В образах Достоевского: это если не всегда Смердяковы, то всегда Фомы Опискины. Эти Опискины и терзали Чуковского в его советские годы, особенно мучительно в двадцатые, всячески ополчаясь на его знаменитые и любимые детьми стихотворные сказки.

В «Дневниках» Чуковского — замечательном культурном свидетельстве эпохи — он говорит, что до революции лучшей его работой, поистине классической вещью, им созданной, современники называли статью «Нат Пинкертон». Читая сейчас эту работу, поражаешься ее актуальностью, поистине сиюминутной, то есть в ней задним числом ощутим пророческий пафос. Чуковский здесь описал явление, ставшее основным признаком нынешних времен, — складывание и первые триумфы так называемой массовой культуры. Это дано на примерах кинематографа и детектива.

…Как различно творчество прежних миллионов и нынешних! Всемирный сплошной мужик создал Олимпы и Колизеи, он создал Вифлеем и Голгофу; эллинский, индийский, мексиканский, русский, скандинавский мужик населил, испестрил, раззолотил все небо и всю землю богами, Прометеями, фебами, феями, джиннами, эльфами, богатырями, богинями, гуриями, и долго еще мир будет сверкать перед нами несравненными красками их бессмертной фантазии.

А всемирный сплошной дикарь, пришедший на смену мужику, только и мог выдумать что кафешантанных девиц и в убожестве своей тощей фантазии посадил их даже на луну и спустил на самое дно океана.

И дальше в той же статье:

Смотришь на экран и изумляешься: почему не татуированы зрители, сидящие рядом с тобой? Почему у них за поясами нет скальпов и в носы не продето колец? Сидят чинно, как обыкновенные люди, и в волосах ни одного разноцветного пера!

Тут у Чуковского даже фактически точное описание сегодняшних массовых вкусов: сейчас кинозрители, да и сами деятели масскульта как раз татуированы, и с кольцами в носу, и в разноцветных перьях (панки).

В заслугу Чуковскому нужно поставить острую постановку этого вопроса: о судьбе культуры в демократическую эпоху, о культуре и демократии, об их совместимости — или несовместимости. Это очень сложный вопрос, и решить его однозначно не представляется возможным. Сподручнее ответить на то, какие элементы его решения есть у Чуковского. Конечно, он уже не писал о таких вопросах в их более современном звучании, не писал, скажем, о Голливуде, но детективы, как известно, читал, причем не Ната Пинкертона, конечно, а хорошие детективы — Aгату Кристи или Диану Сайерс. То есть существование хорошего масскульта фактически признавал. А разве не был Чуковский одним из первых переводчиков О'Генри? А ведь этот автор, при всей его словесной изощренности, делал фактически масскульт, создавал популярную литературу, работал в массовой прессе. А разве любимый его Чехов не так же начинал, не там же? — в газете. Современное искусство во многом определяется техническими средствами его распространения — тема, на философском уровне поставленная Bальтером Беньямином и Маршаллом Люэном.

И у самого Чуковского мы находим верный ход в этом направлении. Он называл кинематограф современным эпосом, то есть созданием массового сознания — хотя не архаического, а нынешнего, городского. А его современник Евгений Замятин писал, что Уэллс в своей фантастике создает городской эпос. И самое главное: ведь и Чуковский видел пример высокого эпоса, рожденного в демократии, — Уолт Уитмен, главным пропагандистом и переводчиком которого в России был как раз сам Чуковский.

То есть Чуковский уже видел, что культурное поле смещается еще далее на Запад, в Америку, и в случае Уитмена — певца грядущей демократии, как его называл Чуковский, — этот процесс он горячо приветствовал. То есть в конце концов правильно видел перспективу всяческого европеизма.

Радио Свобода © 2013 RFE/RL, Inc. | Все права защищены.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/166489.html

* * *

[Возвращение в рай] - [Радио Свобода © 2013]

6 июня в газете «Нью-Йорк Таймс» появилось следующее сообщение:

«Обнаружен первый американец, являющийся по мужской линии потомком Чингиз-хана. Это Томас Робинсон, профессор-финансист Университета в Майми. Поиск этой родственной связи шел долгим кружным путем. В 2003 году Y-хромосома монгольского императора была идентифицирована генетиками Оксфордского университета в Англии. Прослеживая мужские хромосомы азиатов, они обнаружили значительный генетический запас таковых в населении района, простирающегося от Монголии до средней Азии. Их общей чертой была та, что почти все они находились в границах бывшей Монгольской империи. Генетики пришли к заключению, что особая вездесущая Y-хромосома должна принадлежать Чингиз-хану, а ее широкое распространение явилось следствием повышенной сексуальной активности основателя империи и его многочисленных сыновей в их многочисленных гаремах – факт, отмеченный еще тогдашними летописцами».

Нам нет надобности уходить в дальнейшие подробности столь экстравагантного генетического исследования. Достаточно сказать, что гены самого профессора Робинсона прослежены до 13 века в Англии, а предыдущие его предки, считают ученые, могли попасть в Англию вместе с викингами-варягами, делавшими набеги как на Каспийское море, так и на Английские острова. Где-то на этом пути попалась им женщина, носившая в себе соответствующий ген.

Как сказано у поэта: «Когда пару красивых степных россиянок Отдавал за коня печенег». Что-то в этом роде.

По-настоящему для нас интересна другая проблема. На фотографии, приложенной к статье, потомок Чингиз-хана Томас Робинсон никак, ну совсем никак не похож на своего предка. Это, смело можно сказать, американец, типичный американец средних лет со всеми признаками принадлежности к так называемому высшему слою среднего класса, корректный американский профессор, несколько полноватый, с модной сейчас как бы недельной небритостью, и борода у него густая, а не жидкая, как у людей так называемой желтой расы. Может быть, он и увлекается конным спортом, играет, например, в поло, но уж точно не есть конины и не пьет кумыс. Так что, как ни говорите, а никакая генетика здесь ни при чем. Человек определяется средой своего пребывания, своим культурным окружением, а не биологическими факторами – не генами, или, как говорили раньше, «кровью» (одиозное нынче словечко). Разговоры о крови – расистские разговоры. Что общего у Ротшильда с Троцким? У Льва Толстого с Лениным? Или мы и в Ленине будем видеть потомка Чингиз-хана? Конечно, в генетическом коде записана информация, определяющая физико-биологические параметры человека, наследственная информация, но никакого отношения к тому, что называется духом, она не имеет.

Дух человека, духовное его состояние, ментальный статус если чем и определяется, то именно культурными влияниями, духовной атмосферой, в которой вырос человек. Даже если профессор Робинсон носил в своем облике черты монгольской расы, это бы ничего не определяло в его культурном статусе.

Есть в английском языке, столь богатом краткими выразительными формулами, такая антитеза: nature or nurture? природа или воспитание, или, если искать фонетическое сходство, натура или культура? Если под натурой иметь в виду генофонд, а под культурой – набор духовных установок, то следует вроде бы решительно высказаться в пользу культуры. Но все же такое противопоставление слишком абстрактно, оно не учитывает конкретной полноты человеческих отношений и обстоятельств. Не в последнюю очередь из таких соображений в последнее время понятие «культура» все чаще и чаще трактуется как конкретная человеческая среда, а не как система универсальных норм. Вот отсюда и пошло понятие мультикультурализма. Попросту говоря, в каждой культуре, то есть в каждой конкретной среде обитания, свои нормы. Понятие культуры стало толковаться преимущественно не как активный рост личности, ориентированной на некий идеал, а как пассивное приспособление человека к окружающей его среде, чуть ли не как биологическая характеристика. Сама культура в таком понимании – это среда обитания.

Вот по этому поводу уместно сказать несколько слов о новом романе Джона Апдайка «Террорист»: попытка знаменитого писателя описать феномен американца смешанного происхождения, становящегося исламским фундаменталистом, готовым провести террористический акт. Рецензенты почти единогласно уже объявили новый роман Апдайка неудачей. Между тем интерес он вызывает повсеместный, и понятно почему. Имеет место шокирующий факт враждебности к западному образу жизни у людей, выросших и воспитывавшихся на Западе, но по этническим и религиозным корням принадлежащих к иной социально-культурной традиции. Яркий пример дают лондонские террористы – все родившиеся в Англии. Или преступники 11 сентября, получившие образование на Западе и по многу лет жившие в западных странах – отнюдь не безграмотные фанатики вроде талибов.

Так вот, рецензенты пишут, что понять и объяснить этот феномен Апдайку не удалось. Грубо говоря, ему удалось только то, что удается всегда: всякого рода сексуальные описания. Для большего понимания атмосферы романа приведу несколько строк из рецензии Мичико Какутани из New York Times от 6 июня:

«Ахмад (герой романа) – единственный сын американки ирландского происхождения, госпитальной технички, и египтянина, бросившего семью через несколько лет после его рождения. В начале романа Ахмад учится в старшем классе общественной школы в пришедшем в упадок фабричном городе штата Нью-Джерси. Он увлекается спортом, получает приличные оценки, но решает не поступать в колледж, а после выпуска стать водителем грузовика – по настоянию своего ментора, имама местной мечети, в которой он изучает Коран. В свои восемнадцать лет Ахмад еще девственник и испытывает отвращение к сексу. Его приводит в негодование все, что он видит вокруг: почти раздетые школьницы, пошлая одежда его матери, непристойные слова, произносимые по радио и телевидению. Он решает избрать Единственно Верный Путь – нечто весьма нелегкое в стране, где столько разных путей, где столько всякого ненужного хлама. "Америка" - говорит он, - "страна неверных, осужденная на ужасный конец". Или: "Чистота есть самоцель". Или: "Я жажду Рая". Другими словами, Ахмад говорит не как подросток, выросший в Нью-Джерси, а как исламский террорист в плохих приключенческих фильмах или некто, прошедший промывку мозгов и запрограммированный думать джихадистскими стереотипами».

У рецензента получается, что подросток из Нью-Джерси не может быть исламским террористом. Между тем в английском городе Лидс такие подростки нашлись, а ведь Англия отличается от Америки только количественно, а не качественно, весь западный мир ориентируется сейчас на американские стандарты, а молодежь – чуть ли не поголовно. В общем, выходит, что Апдайк потому плох, что положенный в основу его романа сюжет непредставим. Логика типа: этого не может быть, потому что этого не может быть никогда.

Рецензент New York Times Мичико Какутани – вполне просвещенная персона и, судя по имени, японского происхождения, то есть как бы живой пример, отрицающий возможность подобных явлений. Для нее факт рождения в штате Нью-Джерси автоматически означает приятие американских ценностей, американской культуры в этом расхожем теперешнем понимании – как среды обитания. Но как тогда быть с пресловутым мулькультурализмом? Получается, что его либеральные проповедники делают это из соображений политической корректности, при этом считая само собой разумеющейся естественность – или нормальность - американского образа жизни.

Ход размышлений Апдайка в «Террористе» вполне представим. Он понял, что американский образ жизни может не нравиться даже человеку, родившемуся в Америке, - имея в виду все эти голые пупы с железками и бесконечные «fuck» и «shit» в устах подростков. Он задумался даже о большем: что человеку иногда свойственно искать Единственно Правильный Путь – существует он или не существует. В старину это называлось единое на потребу, и было, между прочим, христианской установкой.

Трансцендентная ориентированность религии, ищущая выхода за пределы здешнего мира, есть некое необходимое условие если не для враждебности к окружающему, то чуждости ему. А причин для этой чуждости существует много, в том числе некая душевная неустроенность, дискомфортный экзистенциальный опыт, если не универсально осознанный, как это случается у философов, то остро индивидуально переживаемый. Экзистенциальная философия открыла, что человеку свойственно прятаться от неуютности бытия в мире обыденщины, в суррогатах неподлинного существования, в иллюзиях счастья. Но бывают случаи, когда спрятаться не удается. И тут дело уже не в натуре или культуре, а в чем-то промежуточном, но индивидуально важнейшем, в персональном экзистенциальном опыте. Вот тут нужно искать причину неустроенности апдайковского героя и готовности его выпасть из американского бытия. И эту причину, как мне кажется, Апдайк нашел.

Вспомним одну деталь из жизни Ахмада: в восемнадцать лет он все еще девственник. По старым временам, в этом не было бы причин для беспокойства. Времена, конечно, меняются, но в случае Ахмада дело не в этом. У него возникла ненависть к сексу как некоему бытийному позитиву, его отвратило от секса поведение его матери. Есть интересная параллель, скорее иллюстрация к этому сюжету в современной русской литературе – одна деталь из романа Солженицына «Раковый корпус»:

«Двух лет не было Демке, когда убили отца на войне. Потом был отчим, хоть не ласковый, однако справедливый, с ним вполне можно было бы жить, но мать (…) скурвилась. Отчим бросил ее, и правильно сделал. С тех мать приводила мужиков в единственную с Демкой комнату, тут они выпивали обязательно (и Деме навязывали, да он не принимал), и мужики оставались у нее разно: кто до полуночи, кто до утра. И разгородки в комнате не было никакой, и темноты не было, потому что засвечивали с улицы фонари. И так это Демке опостылело, что пойлом свиным казалось ему то, о чем его сверстники думали с задрогом».

Тут дело, конечно, не в том, сколько у семьи комнат. Такая ситуация вполне представима и в Америке. Апдайк ее и описал. Кризис и трагедия Ахмада укоренены сексуально. Критики говорят, что Апдайк всегда видит мир сквозь сексуальную тематику, это его особенность. Но объяснением темной души террориста может быть и такая ситуация. Тут важен, однако, не секс сам по себе, а вот эта индивидуальная неустроенность любого рода, экзистенциальный кризис как посредствующее звено между «природой» и «культурой», взятых в вышеописанном смысле.

О генах говорить, конечно, не приходится, не это делает чингиз-ханов, и речь не о мусульманской культуре как таковой: любая культура, по определению, это способ бытия, а не его уничтожения. Культ мученичества для Ислама не специфичен, он есть в любой религии. Гораздо специфичнее, если на то пошло, девственницы, ожидающие мученика в раю. Вот к ним и собирается апдайковский Ахмад, отвратившийся от разнузданных одношкольниц.

Девственность как метафора житейской неприспособленности, выпадения из естественного – или даже цивилизованного – склада бытия. Вообще-то это называется культурная отсталость, но нынче это выражение вроде бы политически некорректно. Цивилизованный человек не может быть невинным, цивилизация – это опыт, она предполагает утрату Рая и не ищет его обретения.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/162482.html

* * *

[Арлекин в мундире, идущий на штурм крепостей]

Суворов воспринимается преимущественно в европейском контексте. Это неудивительно: он полководец времен империи — Российской империи на ее высшем подъеме, в эпоху Екатерины Великой. Недаром и памятник ему в Петербурге стоит на Марсовом поле: Марс — бог войны у древних римлян, и памятник этот сделан в аллегорически-классическом варианте, Суворов и сам изображен неким богом войны в условно античном одеянии. Что и говорить, это имя знали в Европе.

Байрон в своем «Дон Жуане» в песни Седьмой вводит в повествование Суворова, подробно его описывая. В этом описании он использует французскую биографию Суворова, написанную в 1814 году Траншан де Лавернем, и даже приводит в авторском примечании английскую транслитерацию послания Суворова Екатерине по взятии Измаила: «Слава Богу, слава Вам, Крепость взята, и я там», добавляя от себя: «это куплет».

Мне не нравятся русские переводы Дон Жуана. Шенгели сделал ошибку, взяв для перевода шестистопный ямб, тогда как у Байрона пятистопный: беглая энергия оригинала утратилась. О переводе Татьяны Гнедич и говорить не стоит. Поэтому строфу 55-ю дам прозаическим подстрочником:

Суворов большей частью был возбужден,

Наблюдая, муштруя, приказывая, жестикулируя, размышляя,

Ибо этот человек, смело можно утверждать,

Был достоин более чем удивления;

Герой, буффон, полудемон, полубродяга,

Молясь, обучая, скорбя и грабя, —

То Марс, то Момус; идущий на штурм крепостей

Арлекин в мундире.

Интересно, как описал Суворова молодой Багрицкий в дореволюционном еще, 1915-го года стихотворении: у него Суворов дан в соединении европейских и русских реалий:

В те времена по дорогам скрипели еще дилижансы

И кучера сидели на козлах в камзолах и фетровых шляпах;

По вечерам, в гостиницах, веселые девушки пели романсы,

И в низких залах струился мятный запах.

Когда вдалеке звучал рожок почтовой кареты,

На грязных окнах подымались зеленые шторы,

В темных залах смолкали нежные дуэты

И раздавался шепот: «Едет Суворов!»

Или:

По вечерам он сидел у погаснувшего камина,

На котором стояли саксонские часы и уродцы из фарфора,

Читал французский роман, открыв его с середины, —

«О мученьях бедной Жульетты, полюбившей знатного сеньора».

Вполне европейские картинки; разве что «грязные окна» неуместны: в Европе не только окна, но и мостовые моют. Но тут же — русские, отечественные детали: синяя шинель с продранными локтями, теплые валенки, «в серой треуголке, юркий и маленький». Или:

Он собирался в свои холодные деревни,

Натягивая сапоги со сбитыми каблуками.

Эти снижающие детали у Багрицкого, конечно, от Державина, от гениального его стихотворения «Снигирь», написанного на смерть Суворова и позднее вдохновившего Бродского на его некролог маршалу Жукову.

Вот еще свидетельство суворовского европеизма: в 1986 году в СССР в серии Литературные Памятники был изданы письма Суворова, и письма эти все написаны по-французски. Вспоминается старый князь Болконский в «Войне и мире», его старинный благородный французский язык, — на котором уже не говорят, замечает Толстой.

В Литературном Наследии не было, однако, напечатано русское письмо Суворова, отправленное в сентябре 1779 года в Славянскую духовную консисторию. Его можно найти в романе Марка Алданова «Девятое Термидора»:

Бьет челом генерал-поручик Александр Васильевич сын Суворов, а о чем моя челобитная, тому следуют пункты:

Соединясь браком 1774 года генваря 16 дня, в городе Москве, на дочери господина генерал-аншефа и кавалера, князя Ивана Андреева сына Прозоровского, Варваре Ивановне, жил я без нарушения должности своей, честно почитая своей женой…

Но когда, в 1777 году, по болезни находился в местечке Опашне, стерва оная Варвара отлучась самовольно от меня, употребляла тогда развратные и соблазнительные обхождения, неприличные чести ее, почему со всякой пристойностью отводил я от таких поступков напоминанием страха Божия, закона и долга супружества; но, не уважая сего, наконец, презрев закон христианский и страх Божий, предалась неистовым беззакониям явно с двоюродным племянником моим, Санкт-Петербургского полка премьер-майором Николаем Сергеевым сыном Суворовым, таскаясь днем и ночью, под видом якобы прогуливания, без служителей, а с одним означенным племянником одна, по пустым садам и по другим глухим местам, как в означенным местечке, равно и в Крыму в 1778 году, в небытность мою на квартире, тайно от нее был пускаем в спальню; а потом и сего года, по приезде ее в Полтаву, оный племянник жил при ней до 24 дней непозволительно, о каковых ее поступках доказать и уличить свидетелями могу…

И как таковым откровенным бесчинием осквернила законное супружество обесчестив брак позорно, напротив того, я соблюдал и храню честно ложе, будучи при желаемом здоровье и силах, то по таким беззакониям, с нею больше жить не желаю…»

Здоровья и сил Суворова не хватило на управление женщиной; надо полагать, что и дочка его, «Суворушка», не его, а племянникова. Это письмо можно поставить в ряд знаменитых суворовских чудачеств, вроде пенья петухом. Или таких номеров: при виде входящего с представлением молодого щеголеватого офицера Суворов залезал под стол с криком: «Боюсь, боюсь!» Это трактуют так, что, мол, русский Марс давал понять новичку, что в службе не мундир главное. Еще аттракцион: перед отъездом в Итальянскую кампанию Суворов на приеме во дворце всех подходивших к нему называл «красавцами» — и объяснял: «Вы красавцы, а я кокетка, смеюсь и не боюсь».

Сегодня мы способны истолковать все эти чудачества вполне однозначно. Конечно, у Суворова была гомосексуальная ориентация. Что и не удивительно, ибо она свойственна многим знаменитым полководцам (например, Фридриху Великому) и вообще как бы органична в армейском контексте. Армия — естественная мотивировка для исключительного пребывания в мужском обществе. Как всегда в таких случаях, наблюдается здесь амбивалентность: каждый труп на поле боя был для Суворова доказательством того, что он не боится мужчин, — и потому он искал этих доказательств, что на самом деле боялся их: как предмета своей неосознанной страсти.

Знаменитый «штык-молодец» — элементарный фаллический символ, знаменующий суворовские сексуальные предпочтения: с чего бы это полководцу считать пулю дурой?

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/160510.html

* * *

[Борис Парамонов: "Стол и корыто"]

29.05.2006 22:11 Борис Парамонов

В Соединенных Штатах серьезная печать отметила 50-летие книги, ставшей этапной в развитии политической мысли: это «Властвующая элита» Райта Миллса. Книга, вышедшая в 1956 году, приобрела мгновенную популярность. Ее почти сразу же (в 59-м) перевели в СССР, и советская пропаганда надолго вооружилась понятием «военно-промышленный комплекс США» – которое вычеканил как раз  Райт Миллс.

Главная мысль книги: по-настоящему правит Штатами вот эта самая «властвующая элита», состоящая из трех главных слоев: гигантские корпорации, военное руководство и аппарат правительственных служб. Еще одно крылатое выражение: «в корпоративной Америке нет демократии» – опять же из книги Райта Миллса. Все три слоя то имеют общее, что их никто не выбирал, а именно на этих уровнях принимаются главные решения. К примеру, нынешний госсекретарь Кондолиза Райс – не выборное лицо; никто не выбирает демократическим голосованием чиновников и экспертов государственных служб. Более того, идет постоянная ротация среди эшелонов власти: отставные политики делаются главами корпораций, корпоративные боссы – министрами, а президентом страны может стать генерал – в момент выхода книги Миллса это был как раз Эйзенхауэр.

В общем, происходит то, что сейчас в России обозначается выражением: короля играет свита. Сказав о России, нельзя не провести параллелей с Америкой – и увидеть, насколько прав Райт Миллс, сомневающийся в американской демократии.

Разница огромная. Прежде всего, власть в Соединенных Штатах по-настоящему ответственна: она может принимать те или иные решения, но отчитываться в них всегда приходится – на ближайших выборах. И это выборы реальные, а не фальсифицированные. При этом в сущности не важно, какова программа конкурирующих партий; главное, что власть не бесконтрольна и ее можно законно сменить. Получается, что самым важным инструментом демократии выступает ее форма, а не содержание политических программ, которые в результате процедуры выборов можно заменить другими. Далее: в корпоративной Америке нет демократии, но корпорация тоже ведь не одна. Понятие свободного рынка предполагает демократию, потому что конкурентность внутренне, структурно демократична.

Наконец, едва ли не главное: свободные средства информации, особенно телевидение. Принцип тот же: многообразие выбора, конкурентность. В Америке нельзя волевым решением власти закрыть неугодный телеканал.

В сущности то, что сказал Райт Миллс – это проекция на политическое поле известной концепции отчуждения: люди собственным трудом создают структуры, выходящие из-под их контроля. Но отчуждение – ничто иное, как другое название культуры: можно ведь сказать, что этикетный запрет на превращение обеденного стола в сортир тоже отчуждает. Отчуждение нельзя назвать несвободой. Несвобода – это отсутствие или бездеятельность демократических институтов. Когда Владимир Путин, закончив второй срок президентства, станет председателем какой-нибудь международной корпорации, влияющей среди прочего на положение дел в России – это будет серьезным завоеванием российской демократии.

Соблюдайте форму, не рыгайте за столом.

Радио Свобода © 2013 RFE/RL, Inc. | Все права защищены.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/159260.html

* * *

[Фрейд сегодня] - [Радио Свобода © 2013]

Исполнилось 150 лет со дня рождения Зигмунда Фрейда. Нынешние отзывы на эту дату носят на себе черты сиюминутной политической ситуации. Комментарии сильно политизируют Фрейда. Это не удивительно. Базовые открытия Фрейда давно уже вошли в общий фонд западной культуры, сделались общим местом — а кое в чем и значительно пересмотрены. Но сейчас не нужно ломиться в открытую дверь, объявляя отца психоанализа великим ученым. Даже те, кто не любит Фрейда — а таких людей сколько угодно, — не рискнут объявить его шарлатаном, как это делал один капризный русский писатель.

Интересно, что сам Фрейд предвидел эту ситуацию — всегдашнюю спорность психоанализа — и даже счел это аргументом в его пользу. Психоанализ слишком задевает людей, делает их жизнь крайне неуютной. Это та правда, которую не хочется слышать, тем более о себе слышать. Психоанализ сделал жизнь людей сложнее — хотя и обещал некоторое в перспективе облегчение. Вспомним, в какой ряд поставил себя Фрейд: вместе с Коперником и Дарвином. Первый показал, что Земля не центр Вселенной, а человек на ней не управитель оной. Дарвин лишил человека не только привилегированного положения в Космосе, но и поставил его в ряд с прочим животным миром. Фрейд нанес окончательный удар, который вряд ли можно назвать милосердным: человек не является хозяином даже в собственной душе. Душа человека болезненно расколота, и он даже не знает об этом. Что тут имеется в виду, всем известно, но тем не менее следует повторить в любом разговоре о Фрейде. Есть три слоя психики, душевной жизни, и только один из них тождествен с сознанием — то, что можно называть «я» человека. Гораздо обширнее область бессознательного или подсознания — вместилище всякого рода антисоциальных инстинктов и примитивных импульсов. И наконец Фрейд выделил группу Сверх-Я: это комплекс норм, упорядочивающих общественное поведение человека. Все эти три группы психики находятся между собой в положении постоянного конфликта, на языке психиатрии носящего название психоневрозов. Психоанализ Фрейда был поначалу методом психотерапии, лечения психоневрозов — путем высветления области бессознательного. Болезнетворные импульсы, идущие из бессознательного, носят сексуальный характер, утверждал Фрейд, психоневрозы — это болезни пола, их этиология сексуальная. Вокруг этого положения развернулись главные баталии. Сегодня нам важно подчеркнуть другое, куда более важное у Фрейда: открытие им самого феномена бессознательной душевной жизни, несводимость психики к сознанию. Что касается пресловутого либидо, то оно само нынче рассматривается не как последняя основание, ни к чему более не сводимое, а как некая знаковая система. Проще говоря: если Фрейд считал, что всё есть символы либидо, то теперь — после Юнга — легче думать, что либидо — само символ; так сказать, означающее, а не означаемое.

В наследии Фрейда можно выделить два слоя: психоанализ как терапия неврозов и выросшие на его основе спекуляции сверхиндивидуального свойства — то, что сам Фрейд называл метапсихологией. Метапсихология — то, что можно сказать о бытии на основе нового психоаналитического знания: не вскрыть конфликты внутреннего мира невротика, а увидеть миротворящую игру неких сверхличных сил. Сегодня наблюдается некий парадокс: если фрейдистская психотерапия всё более и более оспаривается или попросту преодолевается большими открытиями в биохимии и фармакологии, когда одна таблетка делает больше, чем годовой разговор на кушетке психоаналитика, — то метапсихология приобретает всё больший интерес. Трудно стало думать после 1914 года, что мир управляется разумом и идет неустанной дорогой прогресса. Если угодно, первая мировая война и стала главным аргументом в пользу Фрейда: человек и мир безумны, подчинены иррациональным страстям. Фрейд говорил о двух базовых инстинктах: самосохранения и продолжения рода — вот это самое либидо или, говоря пышнее Эрос. Но со временем он стал задумываться над тем, что кроме этих животворящих сил существуют противоположные, разрушительные не просто по отношению к враждебным объектам, но и к самим себе. Существует инстинкт смерти; Фрейд назвал его опять же по-гречески Танатос. По предположениям Учителя, он запрограммирован едва ли не на генетическом уровне. Если вся жизнь человека — и человечества — есть напряженная динамика влечений и нехваток, если судьба человека, строго говоря, быть несчастливым, не находить удовлетворения всего, чего ему хочется, то сам уход от жизни как борьбы может стать средством инстинктуального удовлетворения, облегчения, разрядки. Грубо говоря: когда жить слишком тяжело, то легче умереть. Смерть — максимальная разрядка напряжений; вот почему оргазм называют «маленькой смертью». Да и вообще близость любви и смерти, Эроса и Танатоса — издавна любимая тема поэтом и метафизиков

Тут самое время прочесть гениальное стихотворение Баратынского:

Тебя из тьмы не изведу я,

О смерть! и, детскою мечтой

Гробовый стан тебе даруя,

Не ополчу тебя косой.

Ты дочь верховного Эфира,

Ты светозарная краса,

В руке твоей олива мира,

А не губящая коса.

Когда возникнул мир цветущий

Из равновесья диких сил,

В твое храненье Всемогущий

Его устройство поручил.

И ты летаешь над твореньем,

Согласье прям его лия,

И в нем прохладным дуновеньем

Смиряя буйство бытия.

..............................................

А человек! Святая дева!

Перед тобой с его ланит

Мгновенно сходят пятна гнева,

Жар любострастия бежит.

Дружится праведной тобою

Людей недружная судьба:

Ласкаешь тою же рукою

Ты властелина и раба.

Недоуменье, принужденье —

Условье смутных наших дней,

Ты всех загадок разрешенье,

Ты разрешенье всех цепей.

Самой значительной работой Фрейда в области метапсихологии следует назвать книгу «Недовольство культурой» В самом деле, что такое кровавые войны и не менее кровавые революции? Это взрыв в коллективных системах культуры, напряжение внутри которых перешло приемлемый для человека — а то и для человечества — уровень. Культура и есть организованная система подавления первичных инстинктов. История показывает, что до конца их подавить нельзя, когда-то и как-то они должны разряжаться. Разрядка культурных напряжений — это бегство в природу, на уровень бессознательного. Отсюда миф о золотом веке в начале истории и утопия о золотом веке в будущем. Революции мотивируются утопиями, но движутся инстинктами. В России Блок говорил, повторяя Розанова: всякая революция есть бегство в природу. Но это очень старая мысль, и даже не Фрейда ее пророком следует называть, а хотя бы Руссо или даже Монтеня. Цель всякой революции и всякой войны — не справедливый общественный строй, или религиозная истина, или счастье трудящихся, — а стремление раскрепостить антикультурные инстинкты, желание грабить, убивать, насиловать. Таков человек. Таков, Фелица, я развратен.

В «Недовольстве культурой» у Фрейда есть одна мысль, особенно интересная для русского. Он пишет: что будут делать большевики, когда они уничтожат до конца господствующие классы? Это было написано еще до так называемого большого террора и до коллективизации, но мы теперь знаем, насколько провидчески прав был Фрейд в этих своих иронических вопрошаниях. Революционеры-большевики уничтожили буржуев и дворян — и принялись уничтожать крестьянство, уничтожили крестьянство — стали уничтожать самих себя.

Известна небольшая работа Фрейда — его открытое письмо Эйнштейну под названием «Почему война?», написанное в 1932 году. Он скептически отзывается о возможности покончить с войнами. Война — несомненное зло, но следует осторожно обращаться с этическими оценками, говоря о человеке и мотивах его поведения. Эти мотивы — всегда комбинаторного свойства.

Стремление к агрессии и разрушению определенно среди этих мотивов: бесчисленные примеры истории и факты повседневной жизни подтверждают это. Удовлетворение этих деструктивных импульсов требует их переведения в позитивный идейный план. Когда мы читаем о жестокостях прошлого, кажется подчас, что идеалистические мотивы служили только прикрытием разрушительных инстинктов.

Это та горькая истина, которую не оспорить. А Фрейд высказывал только такие; истина вообще по определению горька и грязна — Фрейд убедил в этом больше, чем кто-либо другой в истории культуры. Вот поэтому его и не любят — и не полюбят до конца никогда.

Несколько лет назад, помнится, я комментировал статью Марка Эдмундсона в New York Times. Эдмундсон — не психотерапевт, а университетский профессор, преподающий английскую литературу. Он рассказывал в той давней статье, как нелюбовь к Фрейду ощущается во всей ткани американской жизни — и причину этого видит как раз в мрачном характере открытых Фрейдом истин. Американцы же — оптимисты, им свойственно в надеждой смотреть на мир. Или по крайней мере было свойственно.

Вот и сейчас, выступая в том же журнале в связи с юбилеем Фрейда, Марк Эдмундсон делает еще одну попытку примирить своих читателей с горькими истинами психоанализа. Но тут ему на помощь пришли сами события: после 11 сентября приходится сдерживать прославленный американский оптимизм. Но — уничтожить его до конца нельзя, да и не стоит. Поэтому Эдмундсон из нужды сделал добродетель.

Фрейд считал, что внутренние напряжения — в общем и целом нужные нам напряжения. Он был крайне подозрителен к любым доктринам или процедурам, обещавшим наделить внутренней гармонией и душевным миром, восстановить целостность души. Напряжения и конфликты необходимы не потому, что они приятны, а потому что их отсутствие ведет к куда худшему. Для Фрейда здоровая психика — не всегда довольная собой психика. Если мы готовы жить в ситуации внутреннего напряжения — как персонального, так и политического, — мы никогда не станем жертвами тирании или анархии. Общество — как индивидуальная душа: оно тем здоровее, чем меньше довольно собой. Нужны споры, противоречия, дискуссии, несогласия, различия, борьба.

Сиюминутная политическая проекция этих слов несомненна. Америка ведет войну с идеократической тиранией, которой, как и всем тираниям, свойственно симулировать внутренне единство и непререкаемую веру в себя. Но в такие исторические времена опаснее всего поддаться тем же тираническим импульсам, представляя свое дело — и, главное, способы его осуществления — абсолютно безгрешными. Это то, о чем сейчас говорит вся американская либеральная медиа.

Что касается споров, противоречий и дискуссий, то их всегда хватало в Америке, это климат здешней жизни. Интересная страна: она и самодовольна и в высшей степени самокритична. Юбилей Фрейда пришелся как раз кстати, чтобы укрепить американцев в этом самостоянии.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/157658.html

* * *

[Русский европеец Николай Тургенев] - [Радио Свобода © 2013]

Николай Иванович Тургенев (1789—1871) — один из шести декабристов, приговоренных к смертной казни. Он, однако, остался жив, потому что судили его заочно: еще за полтора года до восстания, он уехал за границу для лечения и отдыха от напряженной работы, которую он вел в Государственном Совете и Министерстве финансов. Он был крупным чиновником, достигшим чина действительного статского советника, то есть, был штатским генералом, «его превосходительством».

Карьера Тургенева началась в эпоху наполеоновских войн, когда на последнем ее этапе, при союзном командовании антинаполеоновской коалиции, было создано управление для ведения дел, связанных не с военными, а с административными и прочими такого рода вопросами. Этот, так называемый, Центральный департамент возглавлял выдающийся прусский государственный деятель барон фон Штейн. Тургенев был при нем представителем от России и едва ли не правой его рукой. Фон Штейн известен был тем, что провел крупные реформы в Пруссии, среди них — освобождение крестьян от крепостной зависимости в 1811 году. Это обстоятельство нужно помнить для того, чтобы понять главный импульс всей деятельности Николая Тургенева — его не прекращавшуюся борьбу против крепостного права в России. Этот импульс у Тургенева — европейского происхождения. В Европе он получил серьезное образование, специализируясь в финансово-экономических вопросах. После падения Наполеона, вернувшись в Россию, Тургенев сделал себе имя, опубликовав в 1818 году едва ли не первый русский экономический труд — «Опыт теории налогов». Вот тогда его и пригласили на государственную службу в самых высоких инстанциях.

В это же время Тургенев подготовил записку «Нечто о крепостном состоянии в России». Об освобождении крестьян думали все декабристы, но проект Тургенева значительно отличался от прочих. Он остро сознавал несводимость социальных проблем к политическим. Политическая свобода, которой добивались декабристы, в глазах Тургенева была чревата нежелательными именно для крестьян последствиями. За исключением социалистического проекта обобществления земли, который представил Пестель, все прочие проекты предполагали освобождение крестьян без земли, или наделение ею в минимальных размерах. Тургенев видел негативные последствия такой установки — понимал, так сказать, классовую корысть дворянских революционеров. Поэтому он считал, что в деле освобождения крестьян нужно скорее полагаться на власть. Вот как это было сформулировано в его Записке. Права делятся на права политические и права человеческие, писал он. Крестьяне не имеют даже последних.

Надобно ли желать распространения сих прав политических?

Дабы по совести разрешить вопрос сей, надобно вспомнить, что Россия с горестию взирает на несколько миллионов сынов своих, которые не имеют даже и прав человеческих. Всякое распространение политических прав дворянства было бы неминуемо сопряжено с пагубою для крестьян, в крепостном состоянии находящихся. В сем-то смысле власть самодержавная есть якорь спасения для Отечества нашего. От нее, и от нее одной, мы можем надеяться освобождения наших братий от рабства, столь же несправедливого, как и бесполезного. Грешно помышлять о политической свободе там, где миллионы не знают даже и свободы естественной .

Тургенев считал, что освобождение крестьян должно быть не только личным, но и квалифицированным, то есть сопровождаться наделением землей. Так в действительности и произошло в свое время. Интересно, что в период Великих реформ Александра Второго этот вопрос — о примате социального над политическим — опять поднимался, его очень остро ставил тогдашний выдающийся западник Кавелин.

Оказавшись в вынужденном изгнании за границей, Тургенев двадцать с лишним лет работал над книгой «Россия и русские», выпустив ее по-французски в середине 1840-х годов. Книга в Европе впечатления не произвела — по сравнению с опередившим Тургенева бестселлером маркиза де Кюстина. Но надо признать, что дело не только в Кюстине — книга Тургенева неудачно построена и неинтересно написана. Из трех ее частей две последних толкуют о современном состоянии в России в политическом, социальном, экономическом отношении — очень сухой, чуть ли не справочник — и о плане необходимых реформ, а первая рассказывает о декабристах, то есть, о событиях к тому времени давно прошедших, причем рассказ об этом имеет целью приуменьшение роли движения в плане личного оправдания автора: незачем было приговаривать его к смерти по пустяковому поводу. Интересно, что, дойдя до России и до самих декабристов в Сибири, эта трактовка, по понятным причинам, их не удовлетворила.

Сегодня в книге Тургенева самыми интересными кажутся страницы, посвященные его службе в российских государственных учреждениях. Читая их сейчас, узнаешь нынешние, то есть, по существу, вечные русские сюжеты, и главный из них — завязанность русской жизни на власти, на властвующей фигуре, повсеместное нежелание инициативной деятельности в самом аппарате власти. Вот Тургенев пишет об адмирале Мордвинове, члене Государственного Совета и человеке очень уважаемом, которому посвящал стихи Пушкин:

Он был честным, добрым, просвещенным, наконец, цивилизованным человеком, и всё же рабство, как я думаю, не вызывало в нем должного возмущения. Но если бы правительство всерьез захотело освободить крестьян, он, по моему глубокому убеждению, всемерно бы ему содействовал. Со своеобычной незлобивостью и добротой он нередко подтрунивал над моим рвением, направленным в защиту крепостных. «По-вашему, — говорил он мне, — все рабы святые, а все помещики тираны». «Почти», — отвечал я ему вполне серьезно.

А вот сюжет совсем уж сегодняшний. После поражения Наполеона Франция выплачивала союзникам значительную денежную контрибуцию. Тургенев тогда работал в Министерстве финансов, и он пишет с полным знанием дела:

Это был незапланированный источник дохода: при разумном ведении хозяйства его следовало бы использовать для каких-либо экстренных расходов и, непременно, с пользой для общества или же, как поступила Австрия, направить его на возмещение военных издержек. Меж тем, я с прискорбием наблюдал, как эти дополнительные суммы тратились на покрытие текущих расходов, как ими затыкали дыры в бюджете, проделанные по прихоти или же от безумной привычки швыряться деньгами. Значительная часть этих денег пошла на покупку в Англии сукна для обмундирования императорской гвардии, еще одна часть была истрачена на организацию, или, вернее, придание внешнего блеска армии Царства Польского и городу Варшаве.

Интересно, куда идут или уйдут деньги из стабилизационного фонда, как сегодняшняя российская власть распорядится этим нечаянным счастьем — петродолларами?

Будем утешаться тем, что бывали времена, когда власть что-то делала. Крестьянская реформа, в конце концов, была произведена, и Николай Тургенев успел дожить до этого. В Россию он, после амнистии декабристов, наезжал, но так в нее и не вернулся.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/156617.html

* * *

[Русский европеец — Иван Ильин ]

Русский философ Иван Александрович Ильин (1883—1954), высланный из России в 1922 году вместе с группой русских интеллектуалов и полвека назад скончавшийся в Швейцарии, в последнее время приобрел в России какую-то не совсем почтенную популярность. Мы не хотим тем самым сказать, что Ильин не заслуживает внимания; очень даже заслуживает; но его вспомнили как-то неправильно. В эмиграции Ильин, осознавая опыт русской революции, много теоретизировал по вопросам государственного устройства и, в частности, рассматривал идею монархии в ее идейных и политических аспектах. Случилось так, что эти его сочинения сделались популярны в нынешней России, и сегодняшние его поклонники стали эту популярность всячески раздувать. Занимаются этим люди по-своему солидные, но в философии не смыслящие. А Ильин был философом, прежде всего, и для понимания его сочинений требуется немалая философская культура. Нельзя его сводить к легковесной политической публицистике или представлять его каким-то беспамятным защитником архаической монархии.

Я помню, когда в первый раз услышал имя Ильина. Это было очень давно, еще в сталинские времена, и встретилось мне это имя в совсем неожиданном контексте — в примечаниях к давнему, еще довоенному изданию сочинений Ленина. Издание было осуществлено по большевицкой старинке, с массой примечаний, содержащих материалы, через несколько лет выжженные каленым железом; например, Бухарин еще не был врагом народа и главарем право-троцкистского блока. А в примечаниях к тому с работой Ленина «Материализм и эмпириокритицизм» были помещены прижизненные рецензии на этот труд. Самая обширная статья принадлежала меньшевичке Аксельрод-Ортодокс. И была также маленькая рецензия, даже заметка Ивана Ильина. Упомянув пресловутую ленинскую формулу: «материя есть объективная реальность, данная нам в ощущении», Ильин написал: прежде чем давать такие формулировки, надо установить природу самой объективной реальности, понятие материи не выводимо из понятия объектности. Мне было тогда лет десять, но я не только запомнил эти слова, но понял смысл аргумента, и имя Ивана Ильина с тех пор стало для меня авторитетным.

Уже много позже, неожиданно и непреднамеренно начав заниматься философией, я узнал, что Ильин написал лучшую в России книгу о Гегеле. Сказал мне об этом Михаил Антонович Киссель, звезда философского факультета ЛГУ (он потом переехал в Москву). Я к тому времени уже грыз Гегеля самостоятельно и даже кое-что понял: именно, что основное у Гегеля — понятие конкретного, которое есть в то же время всеобщее. Потом взял всё-таки Ильина и увидел, что первая его глава так и называется: «Понятие конкретного у Гегеля». Это двухтомный труд, полное его название «Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека». Недавно эту книгу переиздали в России; вот бы Никите Михалкову, поклоннику Ильина, ее прочесть.

Что еще можно было узнать об Ильине в Советском Союзе? Я видел его портрет работы Нестерова. В мемуарах Андрея Белого прочел, что Ильин почему-то его ненавидел. Уже в Америке мне попалась книга статей Ильина о русских писателях той предреволюционной эпохи, и причина его ненависти к так называемым декадентам стала более или менее понятной: он считал их людьми психически, мягко выражаясь, чудаковатыми. Ему и карты в руки: Ильин был одним из первых в России пропагандистов психоанализа и даже подвергался ему у самого Учителя. Ничего не скажешь, европейская штучка. Потом я нашел в журнале «Русская Мысль» соответствующую статью Ильина (надо сказать, не очень впечатляющую).

В 1925 году Ильин написал книгу «О противлении злу силой», которая вызвала страстную полемику в эмигрантской печати. Исключительно резко отозвался о книге Бердяев, сказав, в частности, что Ильин строит «ЧеКа именем Божьим», что большевики, с их манихейским разделением света и тьмы, в принципе могли бы принять эту книгу. Надо сказать, что знакомство с этим сочинением Ильина не склоняет стать на позицию Бердяева: книга совсем не такая уж страшная. Но есть в ней черты, вытекающие из самых основ мировоззрения Ильина, которые делают отчасти понятной реакцию Бердяева. Ильин так и не изжил своего догматического гегельянства. У Гегеля подлинное существование человека возможно только в элементе духа, человек важен и оправдан исключительно в духовном плане, а дух в системе гегелевского панлогизма необходимо объективен, онтологичен. Вспомним основное положение: конкретно только всеобщее, единичное существование не подлинно, абстрактно, то есть, отвлечено от полноты бытия. Это дает возможность построить на Гегеле философию и практику тоталитарной государственности, раз в истории именно государство выступает, как говорит Гегель, действительностью нравственной идеи.

У Бертрана Рассела есть одно место, позволяющее хорошо понять эту черту у Гегеля и все ее возможные последствия. В своей «Истории западной философии» он пишет:

Согласно Гегелю <…> логическое совершенство состоит в том, чтобы быть тесно сращенным в целое, без каких-либо изъянов, без независимых частей, но объединенным, подобно человеческому телу, или, еще точнее, подобно разумному духу, в организм, части которого являются взаимозависящими и действуют совместно в направлении единой цели. А это одновременно являет собой этическое совершенство. <…> Логика Гегеля приводит его к убеждению, что имеется больше реальности или превосходства (для Гегеля это синонимы) в целом, чем в его частях, и что реальность и превосходство целого возрастают, если оно становится более организованным.

Кстати сказать, монархизм — чисто теоретический — Ильина отнюдь не связан с Гегелем, а идет из соображений скорее эмпирических. Да и не был Ильин, строго говоря, монархистом: в эмиграции он стоял на позиции так называемой непредрешенности: нельзя видеть будущее постбольшевицкой России исключительно монархическим — а как ситуация сложится, куда, так сказать, кривая вывезет. Аргументы же в пользу монархии, выдвигавшиеся Ильиным, выразительнее всего воспроизведены Солженицыным в его колесах, в «Октябре Шестнадцатого»: их разворачивает профессор Ольда Андозерская во время любовного свидания с полковником Воротынцевым. Вот один из аргументов:

— Подкреплять монархию! — прокричала она ему на пролете колесницы. — Давай ей поручни!

Как ни быстро, а Воротынцев успел метнуть:

— Столыпин и давал! Оценили!

— Да что ж это! — тряхнула она голыми предлокотьями, как рукавами в сказке. — У тебя от женскойблизости больше энтузиазма, чем от твоей ясной задачи!

— Укоряешь? – завыл-засмеялся он — и ткнулся головой, лицом, бородой в ее лоно.

Так и замерли.

Не спорить, не шевелиться.

Чего уж тут спорить. Ясно, что лучше монархии ничего нет.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/155960.html

* * *

[Цвет Иудина дерева] - [Радио Свобода © 2013]

Большим событием стало обнародование и широкое общественное представление так называемого Евангелия от Иуды. Об этом кажется уместным поговорить в нынешние пасхальные дни. Все уже знают, что в этом документе содержится новая интерпретация Иуды, который, согласно тексту, был уполномочен на свое деяние самим Христом.

Ни в коем случае нельзя сказать, что эта тема является совсем новой. Рассуждали об этом уже в достаточно давние времена, в России, например, почти век назад. Это новелла Леонида Андреева «Иуда Искариот». Заглавный персонах истолкован там — как единственно способный понять величие Христа и его деяний, самого Его явления. Этого не могут понять другие апостолы, простые души. Иуда же — не простой, это персонаж как бы из Достоевского. Леонида Андреева тогдашние высоколобые критики вообще считали Достоевским для бедных. Его Иуда Искариот приходит к мысли обставить явление Христа в сенсационном свете, привлечь к нему внимание, возвести его в миф, способный сохраниться в памяти людской. Как бы мы ни оценивали Леонида Андреева, но в этой вещи он понял парадоксальность христианской темы.

Тут хочется немного отвлечься и привести слова Гарри Уиллса (Garry Wills), профессора истории Северо-Западного университета в Чикаго, из его статьи в New York Times от 9 апреля. Статья называется «Христос среди политиков» (Christ Among the Partisans) и касается нынешней тенденции американских консерваторов придать своей политике христианское обоснование:

Некоторые думают, что отвлечь Христа от политики значит лишить политику морали. Это предполагает в каждом данном случае задаваться вопросом: «А что бы сделал Христос? »

Это не те вопросы, которые задают ученики в Евангелиях. Они никогда не знали, чего ожидать от Христа. Он мог обратиться к Петру и назвать его сатаной. Он мог отказаться от встречи с матерью, когда она просила об этом. Он мог сказать ученикам, что если они хотят следовать за ним, то должны возненавидеть отцов своих и матерей. Он мог бичами изгнать людей из храма.

Иисус Евангелий — отнюдь не учитель морали, вроде Сократа, этого величайшего гуманиста. Христос — апокалипсическая фигура, выступающая за границы нормативной морали, знак конца истории, по велению Отца Небесного выходящий за ее пределы. Его чудеса — не акты милосердия, но эсхатологические знаки, обещающие неясную небесную награду, делающие последних первыми. Он более Ницше, чем сам Ницше, более Сократ, чем сам Сократ, он по ту сторону добра и зла. Никакой политик не вырвет себе глаз, если тот соблазняет его. Мы не можем делать то, что делал Иисус, потому что мы не божественны.

Это очень важные слова, сказанные вдохновенно. Они напоминают многие русские темы, поднимавшиеся в связи с христианством и представленные обширнее всего в творчестве Николая Бердяева. Главное, что тогда говорилось, — это сверхморальный, выходящий за пределы морали характер христианства, как он дан в словах самого Иисуса. Христос — нечто большее, чем учитель морали, ибо Царство Его не от мира сего. О Бердяеве и его подходе к теме мы еще будем говорить, но сейчас вернемся к теме Иуды, чтобы привести ее трактовку у Хорхе Луиса Борхеса, в его тексте «Три версии предательства Иуды», которую он приписывает выдуманному им шведскому богослову начала 20 века:

Бог снизошел до того, чтобы стать человеком, рассуждает Нильс Рунеберг, ради спасения рода человеческого; следует полагать, что содеянная им жертва была само совершенство. Ограничивать его страдания агонией на кресте в течение одного вечера – кощунственно. Утверждение, что он был человеком и был неспособен согрешить, содержит в себе противоречие, непогрешимость и человечность несовместимы. <…> Бог стал человеком полностью, но стал человеком вплоть до его низости, человеком вплоть до мерзости и бездны. Чтобы спасти нас, он мог избрать любую судьбу из тех, что плетут сложную сеть истории: он мог стать Александром, или Пифагором, или Рюриком, или Иисусом; он избрал самую презренную судьбу: он стал Иудой.

Ничего более парадоксального на эту тему придумать, кажется, невозможно. Но Борхес как раз и отличался склонностью говорить нечто выходящее за рамки всяческой обыденности, он своеобразный фантаст. Существует научная фантастика; творчество Борхеса можно назвать культурной фантастикой. Но заострение тем, вопросов, проблем часто способствует их прояснению.

Это можно с полным правом сказать относительно Бердяева. Мне кажется, что многое помогает понять в обсуждаемых парадоксах его книга 1931 года «О назначении человека. Опыт парадоксальной этики», хотя он не касается в ней темы Иуды конкретно.

Основной вопрос всякой этики — так называемая теодицея: оправдание Бога. Это тема несовместимости зла с понятием Бога как всесильного и благого, вопрос о моральности самого Бога. Как возможно зло, если существует всемогущий и всемилостивый Бог?

В указанной книге Бердяев по-своему отвечает на этот вопрос. Он исходит из мыслей немецкого мистика Якоба Бёме, говорившего о существовании несотворенной свободы, предшествующей самому Богу. Стадия, предшествующая Богу, — ничто, небытие, меоническая свобода (меон — это ничто). И в этой несотворенной свободе укоренены как Бог, так и человек, в акте творения человек ее не лишается, это общая основа Бога и человека. Это не Бог наделил человека свободой, что и привело к злу, но свобода была до Бога, в миротворной бездне. Так надо ставить проблему теодицеи.

Словами самого Бердяева:

Свобода ничто согласилась на Божье творение, небытие свободно согласилось на бытие. Оттуда же произошло отпадение от дела Божьего, возникло зло и мука, и бытие смешалось с небытием. <…> Бог-Творец всесилен над бытием, над сотворенным миром, но он не властен над небытием, над несотворенной свободой, и она непроницаема для Него. В первом акте, акте миротворения, Бог является как Творец. Но в акте миротворения не может быть предотвращена возможность зла, заключенная в меонической свободе. Миф о грехопадении рассказывает об этом бессилии Творца предотвратить зло, возникающее из несотворенной Им свободы.

То есть Бог не только наделяет человека свободой, но Он Сам как бы рождается из глубин свободы, ему предшествует свобода — не хронологически, а идеально, «логически», эти события имеют место в вечности. Главное тут, что Бог не властен над свободой. В этом смысле Он по ту сторону добра и зла, понятие зла возникает уже после грехопадения, которое свободно избирает человек. Но в акте грехопадения имеется свой парадокс. «Этическое есть порождение грехопадения», пишет Бердяев. В Раю не было различения добра и зла, потому что человек еще не вышел к свободе. Рай – это вегетативное существование, человек в Раю не обладал сознанием. И он возжаждал сознания и свободы. Бог не запрещал этого, но только предупреждал о горьких последствиях, о трагедии свободы. Бердяев:

Парадокс христианского сознания в том, что Христос не мог бы явиться в райской жизни. <…> Учение о первородном грехе, с которого и начинается этика, имеет совсем иной смысл, чем ему обычно придают. Миф о грехопадении страшно возвышает, а не принижает человека <…> раскрытие духа связано с грехом, с выходом из состояния райской невинности.

Что же такое явление Христа и предложенное Им Искупление?

И вот наступает второй акт Божьего отношения к миру и человеку. Бог является не в аспекте Творца, творческой силы, а в аспекте Искупителя и Спасителя, в аспекте Бога страдающего и принимающего на себя грехи мира. Бог в аспекте Бога-Сына нисходит в бездну, в глубину свободы, из которой рождается зло, но из которой исходит и всякое добро. Только так можно понять тайну Искупления… Из бездны, из Божественного Ничто рождается Троичный Бог, и Ему противостоит свобода ничто. Он творит из ничто мир и человека и ждет от них ответа на свой зов, ответа из глубины свободы.

Вернемся к теме Иуды. Почему он возникает вместе с Христом? Иуда, в свете бердяевской концепции — совпадающей с как бы иронической трактовкой, предложенной Борхесом, — может быть понят как некий необходимый обертон в аспекте Богосыновства — неизбежность зла в ситуации Искупления, схождения Бога на землю в образе Сына. Ситуация свободы как предшествования Богу явлена здесь как драматическое столкновение добра и зла, различение которого и явилось последствием грехопадения. В аспекте миротворения были Бог и бездна, меоническая свобода, в ситуации Искупления — Христос и Иуда. Это драматическая персонификация в земных образах миротворящей мистерии. Имеет место, так сказать, необходимость Иуды в богочеловеческом процессе: необходимость Иуды как необходимость вообще, как человеческая персонификация необходимости и в то же время свободы человека, которая раскрывает возможность как добра, так и зла.

Интересно, что и у цитированного уже Борхеса мы находим ту же тему, в его тексте об английском поэте Джоне Донне. Борхес так реставрирует мысли Донна:

Для христианина жизнь и смерть Христа — центральное событие мировой истории <…> Еще из земного праха не был создан Адам, еще твердь не отделила воды от вод, а Отец уже знал, что Сын умрет на кресте. Вот он и создал землю и небо как декорацию для этой грядущей гибели <…> [Это] идея Бога, возводящего универсум, как возводят эшафот.

То же у Бердяева: Христос и Иуда выступают как земные персонажи бёмовской философемы, являют драматическое сюжетное представление этой проблемы в неких сценических образах. Трагическую полноту бытия не только на человеческом, но и на космическом уровне обеспечивает идея Иуды, он необходим в порядке онтологическом. Только в этом смысле нужно рассматривать то приятие Иуды Христом, о котором рассказывается во вновь найденном тексте, в Евангелии от Иуды. Чтобы понять этот текст и его как бы необходимость — необходимость Иуды в мистерии Христа — нужно вжиться в трактовку Бердяевым этой проблемы, в его концепцию парадоксальной этики. Бердяев говорит, что нужно понять трагедию Бога, бытие которого не благостно, но трагично, вместе с трагедией бытия и человека. Текст Евангелия от Иуды дает иллюстрацию к трактовке Бердяева и оправдывает эту трактовку, а бердяевская концепция как бы предсказывает этот текст, необходимость его для понимания глубины христианской проблемы. О ней же напоминают и приведенный нами слова американского историка, говорящего о выхождении темы Христа за пределы морали, о парадоксальности христианства, не вмещающегося не только в политику, но и в историю самой христианской церкви. Церковь в истории — это человеческое, а не божественное установление, она подчиняется внушениями социальной необходимости, и не удивительно, что богослов Ириней Лионский объявил этот текст еретическим. Церковь, история не вмещают глубины христианства, она открывается лишь на уровне человеческого экзистенциального опыта, как открывалась, допустим, Киркегору или тому же Бердяеву. Христианство — это не для женатых пасторов, о которых говорил Киркегор, не для социальной обыденности, не для расхожей морали. Человеку свойственно отрицать трагическое, прятаться в обыденность, в «Дас Ман» Хейдеггера. Но христианство раскрывается на уровне трагического персоналистического опыта, а не в политике, не в повседневности, даже не в истории. Христианство — это эсхатология личности, персоналистическая мистерия.

Дано ли в новонайденном тексте оправдание Иуды? Если придерживаться Бердяева, то никакие оправдания вообще не нужны, темы добра и зла нет на глубине, она рождается в неподлинном, отчужденном мире. Остается в силе давно уже известное, из канонических Евангелий: Сын Человеческий должен быть предан, но горе тому, кто Его предаст.

Как известно из тех же канонических Евангелий, Иуда пошел и удавился. В России принято было думать, что дерево, на котором он удавился, — осина, листья которой всегда трепещут, даже при отсутствии ветра. Но Иудиным деревом называется совсем другое: то, у которого цветы очень яркие, пышные, что называется, махровые. Есть рассказ Кэтрин-Энн Портер «Цвет Иудина дерева» — как мексиканский мятежник соблазнял учительницу, и она соблазнилась.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/138970.html

* * *

[Кадет Маклаков верил, что власть в России может быть благой]

Василий Алексеевич Маклаков (1869—1957) — русский политический деятель, один из виднейших членов главной партии российского либерализма — конституционно-демократической партии (в просторечии — кадеты). Он был членом Второй, Третьей и Четвертой Государственной Думы от кадетской партии и позднее, уже в эмиграции, написал две очень ценные книги о российском парламентском опыте. Книги эти весьма критичны по отношению к думской политике кадетов (некоторую роль тут, думается, сыграло давнее его соперничество с лидером партии Милюковым). Маклакову было чуждо постоянное заигрывание либералов с левыми, лозунг Милюкова: у нас нет врагов слева. Маклакову, при всем его либерализме, был свойствен некий здоровый консервативный инстинкт. Петр Струве сказал о нем:

«В том, что Василий Алексеевич Маклаков понимал левую опасность, обнаружился его органический консерватизм; я не знаю среди политических деятелей большего, по основам своего духа, консерватора, чем Маклаков».

Сам Маклаков говорил, что в политике необходимо руководствоваться одним старым верным правилом: quieta non movere («не трогай того, что не беспокоит»). Среди либералов он действительно был некоторым исключением, что и позволило ему позднее дать такую вдумчивую критику политической истории отечественного парламентаризма. Он обладал органичным внепартийным зрением. Здесь ему, несомненно, помог его адвокатский опыт. Маклаков, до того как стал членом Второй Государственной Думы в 1906 году, был одним из виднейших русских адвокатов, начавшим затмевать самого Плевако. Этот опыт сам Маклаков сформулировал в наблюдении: адвокатура развивает способность аргументации и уничтожает способность убеждения. Это и есть принцип гласного соревновательного суда: нужно выслушать обе стороны, необходимы и защитник, и обвинитель. Человек серьезного судейского, правового опыта не может быть фанатиком или просто односторонним доктринером.

После смерти Маклакова в Париже о нем написал книгу воспоминаний известный эмигрантский критик и поэт Георгий Адамович, и сказал о нем в частности:

«У Маклакова не было шор, которые позволяли бы идти вперед — а часто и вести за собой людей — без страха и сомненья, в нем абсолютно отсутствовал фанатизм, даже те последние остатки фанатизма, которые для движения по прямой линии необходимы».

Вспоминая бурные события 1905 года, приведшие к провозглашению первой русской конституции, Маклаков пишет в воспоминаниях, что он сразу же не одобрил позиции, занятой лидером кадетов Милюковым: ничего не изменилось, борьба продолжается:

«Наша общественность, получив конституцию, вместо соглашения с властью на основе ее, хотела сначала добиться еще более полной победы над властью, капитуляции ее без всяких условий. Она не сознавала тогда, что, отвергая соглашение с властью, она отдавала себя на усмотрение Ахеронта, управлять которым одна была не в силах».

Ахеронт — одна из подземных адовых рек древнегреческой мифологии, символ темных неуправляемых сил. Слово ставшее модным как раз в то время, когда Милюков процитировал Вергилия: «Если не смогу убедить высших, то двину Ахеронт», то есть апеллирую к массам, если власть не уступит. Кстати, это та самая цитата, которую Фрейд поставил эпиграфом к своей книге «Толкование сновидений», исследующей темные, ночные, подземные силы души. Либералам, с их культом разума, всегда было трудно правильно оценивать Ахеронт и его потенциальные угрозы.

В.А.Маклаков, человек, первым и последним словом которого было право, закон, отнюдь не обольщался столь влиятельным в России мифом революции:

«Я верил, что власть не может держаться на одной организованной силе, если население по какой-то причине ее не будет поддерживать. Если власть не сумеет иметь на своей стороне население, то ее сметет или заговор в ее же среде, или Ахеронт; но если Ахеронт, к несчастью, выйдет наружу, то остановить его будет нельзя, пока он не дойдет до конца. И потому я во всякой революции видел несчастье прежде всего для правового порядка и для страны».

Убеждение, вынесенное Маклаковым еще в адвокатские его годы, смысл и резон суда не только в том, чтобы оправдать обвиняемого, сколько в том, чтобы в первую очередь защищать закон — иногда, а в России и чаще всего — от государства, этот закон и установившего. Он приводит горькую остроту одного из своих коллег: «Ссылка на закон есть первый признак неблагонадежности». К великому сожалению, такая ситуация кажется в России неизбывной.

В книге о Третьей Думе Маклаков обсуждал один из острейших эпизодов российской парламентской истории — так называемый государственный переворот 3 июня 1907 года. В этот день по инициативе Столыпина была распущена Дума и принят новый избирательный закон, по которому в следующей, Третьей Думе создалось здоровое консервативное большинство, а на основе его стала возможной деятельная законодательная работа. В то время Маклаков, как и все кадеты, осудил инициативу Столыпина, но в мемуарной книге склонен считать этот шаг правильным, оправдавшим себя на практике. И позднее Маклаков призывал делать различие между революционным и государственным переворотом. В России создалось предвзятое мнение о том, что всякая революция — во благо народа, а всякий государственный переворот — на пользу только власти; от этого предрассудка надо отказаться, писал Маклаков, — опыт русской истории — хотя бы тот же столыпинский переворот — показывает, что это не так, что власть в России в принципе может быть благой. В это очень хочется верить; но для убеждения в такой вере хотелось бы чаще видеть Столыпиных.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/137923.html

* * *

[Русский европеец — Осип Мандельштам]

Осип Эмильевич Мандельштам (1891—1938) — прежде всего замечательный, гениальный поэт, и это главное, что о нем нужно помнить. Но, помимо высокого мастерства, его стихи несут очень значительные темы. И это темы, прежде всего, культурные, можно даже сказать, культурологические. В этом отношении, Мандельштама, несомненно, можно ставить в контекст Россия — Европа. И в этом контексте он оказывается первостатейным европейцем.

Но, прежде всего, четкой европейской ориентацией обладала литературная группа, в которой выступил на поприще поэзии молодой Мандельштам, — акмеизм. Если предшествующих символистов, с их интересом к потустороннему, с их пониманием поэзии как разговора о запредельном и с запредельным, — если их можно вывести из традиции немецкого романтизма, вообще, немецких мистических туманов, то акмеисты присягали на верность латинскому Западу, Франции — культу разума и четких форм. Ориентация акмеизма — классицистическая, а не романтическая. Первая книга Мандельштама называлась «Камень». Это слово у него имеет не одну коннотацию, но едва ли не главная – отнесение к архитектуре. Важнейшее искусство, если не для всех акмеистов, то для Мандельштама уж точно, — архитектура, а не музыка, как у символистов. Камень — прежде всего строительный материал, средство возведения могучих соборов Средневековья. И Средневековье — любимая эпоха молодого Мандельштама. Вот что он писал в статье 1913 года «Утро акмеизма»:

Камень как бы возжаждал иного бытия. Он сам обнаружил скрытую в нем потенциальную способность динамики — как бы попросился в «крестовый свод» — участвовать в радостном взаимодействии себе подобных.

Отсюда парадоксально обновленное, «остраненное» понимание столь ходового в России понятия «соборность»: она оказывается достоянием Европы, причем не современной, а средневековой:

Своеобразие человека, то, что делает его особью, подразумевается нами и входит в гораздо более значительное понятие организма. Любовь к организму и организации акмеисты разделяют с физиологически-гениальным средневековьем. <…> Средневековье, определяя по-своему удельный вес человека, чувствовало и признавало его за каждым, совершенно независимо от его заслуг. Титул мэтра применялся охотно и без колебаний. Самый скромный ремесленник, самый последний клерк владел тайной солидной важности, благочестивого достоинства, столь характерного для этой эпохи. <…> Отсюда аристократическая интимность, связующая всех людей, столь чуждая по духу «равенству и братству» Великой Революции. Нет равенства, нет соперничества, есть сообщичнество сущих в заговоре против пустоты и небытия. <…> Средневековье дорого нам потому, что обладало в высокой степени чувством граней и перегородок.

Сейчас не важно, прав ли Мандельштам в этом понимании Средневековья (хотя его видение четкой структурности жизни и культуры этого времени и верно, и в высшей степени эстетично). Важнее психологические основания этого — в случае Мандельштама сугубо индивидуального — выбора культурного образца. Мандельштам, человек не обладавший детерминирующим культурным наследством, не чувствовавший себя ни евреем, ни русским, искал духовного пристанища, принадлежности — ангажированности, как сказали бы в наше время. Вот как пишет об этом М.Л. Гаспаров:

Полупровинциал, еврей, разночинец, он не получил достояния русской и европейской культуры по естественному наследству. Выбор культуры был для него актом личной воли, память об этом навсегда осталась в нем основой ощущения собственной личности с ее внутренней свободой. Эстетика для него сделалась носителем этики, выражением свободного выбора. Героем одной из первых его статей был Чаадаев — человек, ушедший от аморфной, бесструктурной и беспамятной русской культуры в Европу и с Европой в душе вернувшийся в Россию — героем, потому что он дважды сделал свой свободный, сознательный выбор.

У молодого Мандельштама есть стихотворение «Аббат», ставшее хрестоматийным, и в нем такое четверостишие: «Я поклонился, он ответил / Кивком учтивым головы / И, говоря со мной заметил: / "Католиком умрете вы!"». Известно, что Мандельштам принял христианство по протестантскому обряду методистской церкви, но католический культурный уклон в нем остался, в частности, влечение вот к этой архитектурности, соборности умело структурированного строения, к идее организующего единства. Уже после войны и революции он в статьях продолжает писать о «социальной архитектуре» как требовании времени, продолжает искать некую органическую целостность. Но достаточно скоро понимает, что этот идеал в современности утопичен. И вот что он говорит в замечательной статье 1922 года «Пшеница человеческая»:

Остановка политической жизни Европы как самостоятельного, катастрофического процесса, завершившегося империалистической войной, совпала с прекращением органического роста национальных идей, с повсеместным распадом «народностей» на простое человеческое зерно, пшеницу, и теперь к голосу этой человеческой пшеницы, к голосу массы, как ее нынче косноязычно называют, мы должны прислушаться, чтобы понять, что происходит с нами, и что нам готовит грядущий день. <…> Ныне трижды благословенно всё, что не есть политика в старом значении слова <…> всё, что поглощено великой заботой об устроении мирового хозяйства, всяческая домовитость и хозяйственность, всяческая тревога за вселенский очаг. Добро в значении этическом и добро в значении хозяйственном, то есть совокупности утвари, орудий производства, горбом нажитого вселенского скарба, сейчас одно и то же.

Это видение ориентировано уже не на прошлое, а на будущее, не на средневековую Европу, а едва ли не на современную Америку, или, если держаться Европы, на нынешний Европейский Союз, но еще шире — на требования демократического века. В России, к этому времени, по-видимому, как раз восторжествовали массы, но хозяйственное добро было в ней выведено вместе с этическим. Пшеница человеческая уничтожалась вместе с хлебными злаками. Мандельштаму оставалось писать стихи о голодных крестьянах — тенях Украины и Крыма — и самому погибнуть в лагере на Дальнем Востоке. Но, как писала соратница Ахматова: «Еще на Западе земное солнце светит».

О спутник старого романа,

Аббат Флобера и Золя!

От зноя рыжая сутана

И шляпы круглые поля.

Он всё еще проходит мимо

В тумане полдня вдоль межи,

Влача остаток власти Рима

Среди колосьев спелой ржи.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/137136.html

* * *

[Телероман: эстетика сериала] - [Радио Свобода © 2013]

Говорят, все началось с того, что на кубинских сигарных фабриках принято было читать вслух книги. Работа монотонная: руки заняты — голова свободная. Сперва читали Дюма — «Графа Монте-Кристо», «Три мушкетера». Потом — «Анну Каренину». Несколько лет назад в Нью-Йорке даже поставили пьесу об этом: как в старой Гаване крутильщицы сигар слушают роман Толстого. Этот очень удачный спектакль так и назывался — «Анна Каренина». Наконец, дело дошло до Маркса, что, как известно, трагично отразилось на истории острова. Но еще задолго до Кастро на Кубе появилось радио, по которому в 30-е годы читали на голоса целые романы. С развитием телевидения жанр преобразовался в теле-роман, который завоевал всю Латинскую Америку. Сегодня это — главное событие в жизни целого континента.

Возможно, нечто подобное происходит сегодня на малых экранах России. Сериалы, а, точнее — теле-романы по русской классике — стали самой заметной новацией в отечественном телевидении. Не случайно на недавней церемонии «Ники», впервые, награду получил сериал Глеба Панфилова «В круге первом».

По-моему, это говорит о том, что классическая литература ищет себе, за пределами переплета, новую форму существования, а, значит, и нового зрителя-слушателя-читателя.

Этот круг проблем мы обсудим вместе с Борисом Парамоновым. Борис Михайлович и считает, что о телевидении можно говорить бесконечно, и ни к какому результату это не приведет: «Это — рок новейшего времени. Вроде автомобиля. Это то, без чего уже не обойтись. То же будет с компьютерами (может быть, уже стало). Когда у меня пропадает интернет, я не нахожу себе места. Что касается телевизора, то я знаю людей, которые его не держат».

— Бахачаняны двадцать лет жили без телевизора…

— А сейчас по всей Америке люди интеллигентные взяли за правило разрешать детям телевизор не более полутора часов в день. А что толку? Вырастут — сами будут решать. И, скорее всего, смотреть будут. Живя в СССР, я телевизор в доме ликвидировал. Здесь — не могу без него обойтись. Понятно, что в Америке телепередачи интереснее, чем были в коммунистической России. Но ведь идеологические вопросы в телевидении — не главное. Телевидение обладает своеобразной гипнотической силой. Сама картинка завораживает. И, главное: к некоторым программам вырабатывается какая-то наркотическая привязанность. Главный наркотик — телесериалы. Вырабатывается привычка постоянно видеть определенные лица. Это привязанность именно к лицам, а не к сюжету. Если какой-то сериал вас увлек, вы будете смотреть его всегда. Удачные сериалы всегда повторяют, они идут десятилетиями. Смотришь серию каждый раз, уже зная наизусть, что будет, и кто что скажет. Это — как дети: требуют, чтобы им рассказывали любимую сказку, причем следят за всеми деталями, и, не дай бог, что-либо изменить, хоть слово. Нравится как раз буквальное повторение. Создается иллюзия фундаментальной неизменности бытия. Это как-то успокаивает. Детям важно убедиться, что всё всегда так, а не иначе, дети — самые большие конформисты. Такими детьми стали сейчас все. Телевидение — остров спокойствия в сегодняшнем чрезвычайно динамичном, то и дело обрушивающемся мире. Телевидение, по определению, по самому замыслу своему — нечто домашнее, уютное, отдохновенное. Даже одеваться не надо, как при походе в кино.

— С огласен. Я в течение уже многих лет смотрю сериал «Мэш». Это знаменитая передача 70-х годов, рассказывающая о врачах на корейской войне. И хотя я знаю каждую реплику, я чувствую именно то, о чем Вы говорите — успокаивающее повторение одного и того же сюжета, тех же реплик. Короче говоря, ты живешь с чем-то вечным.

— В моем случае тоже существуют такие сериалы. Например, сериал начала семидесятых годов «Трое — уже компания». И, конечно, английские сериалы Keeping Up Appearances («Соблюдая приличия») и As Time Goes By («Как летит время»). Персонажи этих сериалов становятся буквально родными людьми, без них как-то и жить уже нельзя. Этот феномен был предрешающе описан Рэем Бредберри в знаменитой его дистопии «451 градус по Фаренгейту» (Fahrenheit 451). Там, телевизор — это все четыре стены в гостиной, и жена героя всё свое время проводит в этих стенах; персонажей непрерывного телепредставления она называет «друзьями». Она не одна, к ней друзья пришли. А муж — пожарный, он сжигает книги, чтение которых в будущем обществе признано опасным, считается подрывной акцией. В недавнем интервью Брэдберри сказал, что это время уже пришло.

— Может быть, так оно и есть. Во всяком случае, спектакль по его книге сейчас открывается на Бродвее. Однако, тема нашей сегодняшней беседы иная. Речь идет не столько о сериалах, специально сделанных для телевидения, сколько телероманах. О книгах, которые переносятся на телевидение, практически, буквально.

— Это, конечно, не так. Книга не может и не должна быть пересказана по-другому. Конечно, романы экранизируются всё время, но удачным кинопроизведением по роману может быть только такое, где вещь пересказывается кинематографическими средствами. Есть две экранизации «Лолиты». Первая сделана выдающимся кинорежиссером Стэнли Кубриком, и это хорошо, вторая — обычный пересказ, движение строго по линии романа, вдоль текста. И ничего не вышло, хотя играет замечательный Джереми Айронс, куда более подходящий на роль Гумберта, чем кубриковский Джеймс Мэйсон. Еще можно вспомнить статью Юрия Тынянова «Иллюстрации». Он приводит пример из Гоголя, из второй части «Мертвых душ»:«Наклоня почтительно голову набок и расставив руки на отлет, как бы готовился приподнять ими поднос с чашками, он изумительно ловко нагнулся всем корпусом и сказал: "Счел долгом представиться вашему превосходительству. Питая уважение к доблести мужей, спасавших отечество на бранном поле, счел долгом представиться лично вашему превосходительству"». Тут вся суть в упоминании подноса с чашками, наводящем на образ лакея, и в риторическом повторе фразы о долге. Как это проиллюстрировать? Точно такой же вопрос, как это снять в кино или для телевидения, когда поднос с чашками исключительно словесен? Не давать же в руки Чичикову настоящий поднос с чашками!

— Нет, это, конечно, было бы глупо. Но, тем не менее, современное телевидение, современные телероманы буквально приводят тексты диалогов. С экранов звучит настоящая речь классиков. И, в этом смысле, получается такой сплав между визуальной и словесной культурой.

— Разве что диалогов, но ведь романы состоят не только из речи персонажей. Какие бы диалоги и монологи ни звучали с экрана, вы не столько слова слышите, сколько видите актеров. Я даже считаю, что и Шекспир на сцене проигрывает: его нужно читать, он гениальный мастер слова. Смоктуновский хороший актер, но мне он не нужен для Гамлета. Кстати, Джойс считал так же: Шекспир проигрывает на сцене. Горжусь тем, что в этом мнении совпал с гением.

— А я не совпал. Я смотрел «Короля Лира» в Стрэтфорде и прекрасно запомнил, что ужас и кошмар, которые смогли произвести актеры на меня, был таким сильным, что мы в антракте не смогли встать с места. Эта живая реакция на шекспировскую пьесу в постановке прекрасного театра никогда не заменит живого чтения. Но, вернемся к нашим сериалам.

— Но, вообще-то, если уж браться за телесериалы по классической литературе, то нужно брать исключительно реалистические произведения. Любую вещь Тургенева можно превратить в сериал (правда, короткий, мини-серию). «Анна Каренина» очень подойдет. В любых инсценировках или экранизациях линия Лёвин — Китти пропадала, а на TV ее легко сохранить. А вот Гоголя или, даже, Булгакова нельзя представить на телеэкране. «Мастер и Маргарита» недавние — это ужасно. Кстати, как и фильм «Собачье сердце». Сюр немыслим на экране, кино — искусство интегрального реализма, как сказал Андре Базен. В какой-то степени это относится к телевидению.

— А как же ваш любимый Бунюэль?

— Бунюэль строит кинопроизведения. Это кино-сюр, а не сюрреалистическая книга, воспроизведенная буквально, во всех ее подробностях.

— Вообще-то, я с вами согласен. Потому что сюрреализм Бунюэля он органичен именно для Бунюэля. А когда мы делаем говорящего кота, получается не смешно, честно говоря.

— Да вообще ничего не получается. Но деньги собирать удобнее всего именно на сериалах, с их гипнотической властью над людьми. Новости в современном мире невеселые, а сериалы, как я уже сказал, навевают приятную дрему, примиряют с жизнью. «Сквозь дым мечтательной сигары», как говорил Антоша Чехонте. Телевидение — легкий наркотик. В любом случае, это лучше, чем опиум.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/136831.html

* * *

[Эрос на конвейере] - [Радио Свобода © 2013]

По вторникам газета New York Times помещает обзоры новых DVD. 29 марта основное место в этом обзоре занял фильм Лени Рифеншталь «Триумф воли». Это один из шедевров кинематографии. Он был снят в 1934 году на очередном нацистском праздничном собрании в Нюрнберге. Этот фильм — как и второй, о берлинской Олимпиаде 1936 года — принес Ленни Рифеншаталь, бывшей до этого танцовщицей и киноактрисой, мировую славу, не говоря уже о почестях, оказанных ей в тогдашней Германии. Вот характерная черточка, говорящая о ее статусе. Она была красивой женщиной, и за ней напористо ухаживал Геббельс, известный юбочник. Лени Рифеншталь написала письмо Гитлеру, жалуясь на домогательства его сподвижника; фюрер приказал Геббельсу прекратить это преследование.

После войны Лени Рифеншталь испытала многие трудности, ее обвиняли в сотрудничестве с нацизмом; запретили ей работать в кино. Талантливая женщина нашла другую область применения своих дарований: стала фотографировать подводный мир и обитателей африканских стран в их традиционных костюмах и занятиях. Эти работы принесли ей новую славу. Умерла она недавно, в возрасте ста одного года; и чуть ли не ста лет посетила Россию, где ей оказали триумфальный прием. Естественно, россияне, знающие, что такое тоталитарный режим и не очень склонные соблюдать правила политической корректности, понимающе сочувствовали сложностям ее жизни. Они, к примеру, могли вспомнить Эйзенштейна, который тоже ведь делал пропагандистские фильмы («Александр Невский») или героизировал Ивана Грозного, оставаясь при этом великим мастером кино.

Есть американский документальный фильм о Лени Рифеншталь, в котором она рассказывает о своей работе исключительно в терминах эстетики. Показывая интервьюерам кадры «Триумфа воли», она восклицает: «Смотрите, как красиво разворачиваются и снова сходятся эти две колонны марширующих!» — что-то в этом роде. Вообще всячески настаивает на, скажем так, презумпции эстетической невиновности.

В обзоре Нью-Йорк Таймс интересно другое: автор обзора Дэйв Кер пишет о поразительных сходствах между «Триумфом воли» и голливудскими мюзиклами начала тридцатых годов, поставленными Басби Беркли. В его мюзиклах главными были танцевальные номера, снятые в удивительно искусной хореографии. Я кое-что видел из этого по телевидению. Это красивое зрелище. Десятки полуобнаженных танцовщиц (их называют в Америке хористками) строят всевозможные фигуры — например, раскрывающийся цветок. Кое-какое представление об этом жанре можно было получить у Григория Александрова, старательно скопировавшего такие номера в фильме «Цирк».

Но вот что пишет Дэйв Кер о сходстве Лени Рифеншталь с голливудскими мюзиклами в Нью-Йорк Таймс от 29 марта:

Совпадение слишком выразительно для того, чтоб его игнорировать. После того как Susan Sontag связала псевдодокументальные фильмы Рифеншталь (в действительности они поставлены так же тщательно, как голливудские игровые), геометрически организованную маршировку солдат с избыточно-пышными фантазиями длительных танцевальных номеров в мюзиклах Беркли, — многие критики считают этих кинематографистов родственными.

К абстрактным танцевальным номерам Беркли, к их геометрическому моделированию и включению индивида в стандартизованные идеальные группы приложимы характеристики, перечисленные в эссе Sontag «Завораживающий фашизм»: тотальный контроль и тотально подчиненное поведение, игра с преодолением трудностей, праздничная парадность, гипноз количеств и, цитируя Sontag, «оргиастическое взаимодействие между мощными силами и людьми-игрушками». Беркли одевает своих танцовщиц не в ловкую военную форму, а в легкие одежды, подчеркивающие симметрию ног и грудей; одинаковые платинового цвета парики хористок вызывают провоцирующее сравнение с фуражками и касками гитлеровских солдат на Нюрнбергском параде, снятом Рифеншталь.

Схожесть поразительна: «Триумф воли», на самом деле, — серия избыточно грандиозных сцен, разыгранных в декорациях Альберта Шпеера и по его хореографии. Эти сцены проходили не перед зрителями массового партийного торжества, а перед кинокамерами Лени Рифеншталь. Определенно, что-то было в самом воздухе, и не только нацистской Германии, что заставляло людей ощущать силу и находить уверенность в числах, количествах — после того как экономический индивидуализм двадцатых годов обрушился в биржевом крахе 1929-го и в последующей Великой Депрессии.

Здесь хочется сделать кое-какие уточняющие замечания. Вряд ли биржевой крах 29-го года и конец того, что автор называет экономическим индивидуализмом (в Америке, кстати, никуда и не девшимся), является причиной обсуждаемого сходства. Определяющий элеменнт этого сходства — машинная эстетика, вышедшая на авансцену как раз в двадцатые годы. Была осознана своеобразная красота машины, эстетика машинного, механического движения. Манифест этой новой эстетики — фильм Фернана Леже «Механический балет»: монтаж женщины на качелях с движущимися частями различных машин. Леже, как известно, художник, и в его картинах как раз ищется синтез человека и машины. А вспомним, как хороши были поршни и колеса в «Броненосце Потемкине»! А фильм Абеля Ганса «Колесо»? А как полюбили в кино паровозы, бесчисленно снимая приходящую в движение громадную машину, на суставах которой однажды стал уезжать Бастер Китон? К статье Дэйва Кера приложена фотография — кадр из фильма Басби Беркли «Парад легконогих»: хористки расположены в три ряда на какой-то многосоставной втулке и сами, со своими ногами и грудями, кажутся деталями машины. Да и вообще можно вспомнить историю балета: он расцвел во Франции восемнадцатого века и явно связан с философией тогдашнего упрощенного картезианства, говорившей о жтвотных — одушевленных машинах, пытавшейся свести живое к законам механики. Триумф машины — двадцатый век, и машинная эстетика легко совместилась с самыми корнями балетного искусства. Кстати сказать, тогда же вошедший в моду джаз привлекал как раз сочетанием механических ритмов и первобытного, животного экстаза.

В этой же линии можно рассматривать и организацию воинских масс. Военный строй обладал своеобразной эстетикой в той же балетной парадигме. Военные парады, которыми столь увлекались европейские монархи, главным образом прусские, а за ними русские, был эстетическим явлением. В время парадов на глазах Николая Первого замечали слезы: несомненно, это были слезы эстетической взволнованности. Организованная человеческая масса как игрушка властителя напоминает отношение художника и его материала. После открытий формального литературоведения невозможно отрицать тотальную — тоталитарную — организованность материала в произведениях искусства. Отсюда и следует выводить сходство танцевальных номеров голливудсского мюзикла с нацистскими парадами в трактовке Лени Рифеншталь.

Но есть и существенные отличия, и о них так говорит Дэйв Кер:

Отличия всё-таки превалируют над сходством. Любимая стихия мюзиклов Беркли, так красиво обыгранная в «Параде легконогих», — это вода, текучая, блистающая, вызывающая представления о женственности, о родах. Мужчины в номерах Беркли — незначительное меньшинство, представленное в основном сладкоголосыми тенорами с широко открытыми глазами или детьми. Герои Беркли — женщины — конечно, представленные как объект, но всё еще наделенные жизненной силой и сексуальной привлекательностью.

Наоборот, герои Рифеншталь — мужчины: арийские боги, взятые в устрашающе гомоэротической образности — снятые, например, в бане. Любимая стихия Рифеншталь — огонь, вновь и вновь являющийся в фильме — особенно в сцене ночного парада с факелами. Если у Беркли Эрос, то у Рифеншталь — Танатос: инстинкт смерти, разыгранный как механический спектакль дисциплины и бесчеловечной симметрии.

Коли уж сказано о гомоэротической образности, то нельзя не вспомнить новейший образчик оной: фильм Клэр Дени «Красивая работа» — о наемниках французского иностранного легиона: это игра с обнаженными мужскими телами опять же в воинской мотивировке. (Режиссер фильма, кстати, — женщина, сам же фильм — вольная переделка повести Мелвилла «Билли Бадд», вещи, богатой гомэротическим подтекстом.) Армия вообще насквозь гомоэротична; извращенная форма этого — пресловутая дедовщина.

Интереснее и важнее другое: сходство голливудской и нацистской эстетики. Мы сказали, что оно возникает от всеобщего господства машин в двадцатом веке. Но есть и другие общие корни. Двадцатый век (как-то не хочется говорить о нем «прошлый») — век масс, «восстание масс», как говорил Ортега-и-Гассетт, имея в виду под восстанием не революции, а возрастание, количественное приумножение, своего рода демографический взрыв, происшедший в Европе в новые времена. И это же век массового производства и, соответственно, массового потребления. Тотальное господство рынка, одним из инструментов которого становится реклама. Приемы нацистской пропаганды идут от рекламы, сделавшейся именно в Америке мощным средством воздействия на массы, ставшей то ли наукой, то ли даже искусством. Это признавал и Геббельс, мастер пропаганды. О сходстве, едва ли не о тождественности имиджей этой пропаганды и американских рекламных образцов много написано в очень серьезной книге «Диалектика Просвещения» Адорно и Хоркхаймера. В линии сходных анализов появилось определение американского общества как системы консьюмеристского (потребительского) тоталитаризма.

Чем же отличается американский «тоталитаризм» (возьмем всё-таки это слово в кавычки) от нацистского или коммунистического? Попросту говоря, в нем нет фюреров, непререкаемых вождей, существующих в по-настоящему тоталитарных странах всегда и только в единственном числе. Политическая система остается выборной и принципиально плюралистичной. Плюралистична и система американских, условно говоря, «фюреров», собирающих и накаляющих огромные беснующиеся толпы, как на выступлениях Гитлера в берлинском Спорт Паласе. В Америке, на Западе это звезды поп-музыки: Боно, Спрингстин, битлз, Мик Джагер, даже Майкл Джексон, эта совсем уж невинная кукла, гомункул, созданный хирургическими и дерматологическими методами. Это также кинозвезды, по образу и подобию которых пытаются жить многомиллионные массы молодежи. Сейчас в Америке появился новый бизнес: люди (в основном молодые и глупые) делают пластические операции, желая обрести сходство с той или иной любимой звездой. Фюреризм, харизматическое лидерство существует в Америке в иронически сниженной игровой форме.

Что же касается американского Эроса, противоположного нацистскому (и коммунистическому) Танатосу, то он справляет нынче самые настоящие, доподлинные триумфы. Сексуальная революция вообще должна пониматься как естественный противовес машинной эре. В той же Америке она началась отнюдь не в бурные шестидесятые годы, а гораздо раньше, в двадцатые, эту эпоху назвали «джазовым веком», пророк и главный священнослужитель его — Скот Фицджералд с женой Зельдой. Тогда впервые появились мини-юбки. И способствовала тогдашней сексреволюции опять же машина — автомобили, доступные средним американцам, в том числе молодежи, которая на родительских «карах» отправлялась на загородные пикники со всеми вытекающими отсюда последствиями. Машина не подавила, а освободила секс — видимый пример так называемой диалектики развития. Это то же самое, что джаз: чувственный накал в механическом ритме.

Так что, как ни ряди, Соединенные Штаты Америки, при всем том, что они справедливо считаются бастионом современного прогресса, каким-то своеобычным способом избегают его совсем уж нежелательных последствий, вроде моделирования государственных систем по логике машинного производства с превращением людей в колесики и винтики могучих механизмов. Чарли Чаплин в фильме «Новые времена» создал соответствующий образ: его героя затянуло лентой конвейера, а в другой сцене взбесившийся механизм насильно кормил его железными гайками, при этом вытирая рот салфеткой. И покурить ему вволю не давали: телескрин следил и голосом босса выгонял из сортира. Курить и сейчас в Америке не сильно позволяют. Но Эрос процветает и даже производится в массовом порядке, конвейерным способом.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/136595.html

* * *

[Русский европеец — Иван Гончаров]

Иван Александрович Гончаров (1812 — 1891) написал самую русскую, пожалуй, из русских книг — он автор «Обломова»; и Обломов — не просто плод паразитического барства, как нас учили в школе (да и сейчас, должно быть, учат), а национальный архетип. Это русский, у которого слишком много родины, он не может отделиться от матери-земли, не только рождающей, но и поглощающей. Диван, с которого не в силах подняться Обломов, — это и есть Россия, непомерная для русского ноша: России слишком много, гравитация русской земли выше мирового уровня. В России — для того чтобы быть активным, нужно быть злым. Активный русский не любит России: таковы два русских титана активности — Петр и Ленин. Добрый русский — как раз Обломов, он лежит и спит; или Платон Каратаев, который, в сущности, и не добр, а просто ко всему на свете равнодушен.

Гончарову очень была видна эта русская порода, поэтому он и дал противовес Обломову в Штольце, который если и не плохой человек, то во всяком случае не русский.

Кроме трех известных романов, Гончаров оставил после себя очень интересную книгу «Фрегат "Паллада"» — описание кругосветного путешествия на корабле. Это опыт непосредственного общения русского с миром. Запад, Европа представлены в книге Англией. Англия произвела впечатление скорее положительное:

Пешеходы не толкаются, в народе не видать ни ссор, ни драк, ни пьяных на улице, между тем почти каждый англичанин напивается за обедом. Все спешат, бегут: беззаботных и ленивых фигур, кроме моей, нет. <…> Всё породисто здесь: овцы, лошади, быки, собаки, как мужчины и женщины. Всё крупно, красиво, бодро; в животных стремление к исполнению своего назначения простерто, кажется, до разумного сознания, а в людях, напротив, низведено до степени животного инстинкта.

Тут уже чувствуется некоторое «но»; и действительно, Гончаров отмечает в англичанах, то есть в людях Запада, некую механическую запрограммированность: то, что отмечали все без исключения русские путешественники, — отсутствие если не духовности, то душевности:

В человеке подавляется его уклонение от прямой цели; от этого, может быть, так много встречается людей, которые с первого взгляда покажутся ограниченными, а они только специальны <…> На лицах, на движениях, поступках резко написано практическое сознание о добре и зле, как неизбежная обязанность, а не как жизнь, наслаждение, прелесть. Добродетель лишена своих лучей; она принадлежит обществу, нации, а не человеку, не сердцу… Но, может быть, это всё равно для блага целого человечества: любить добро за его безусловное изящество и быть честным, добрым и справедливым — даром, без всякой цели, и не уметь нигде и никогда не быть таким — или быть добродетельным по машине, по таблицам, по востребованию? Казалось бы, всё равно, но отчего же это противно?

Но вот Гончаров попадает на Восток. Самое необычное впечатление производит Япония, тогда еще в начале пятидесятых годов XIXвека традиционная, изоляционистская:

Сколько у них жизни кроется, сколько веселости, игривости! Куча способностей, дарований — всё это видно в мелочах, в пустом разговоре, но видно также, что нет содержания, что все собственные силы жизни перекипели, перегорели и требуют новых, освежительных начал. <…> Японцы очень живы и натуральны. <…> всё выведывают, обо всем расспрашивают и всё записывают… Если японцы и придерживаются старого, то из боязни только нового, хотя и убеждены, что это новое лучше. <…> Но пока им не растолковано и особенно не доказано, что им хотят добра, а не зла, они боятся перемен, хотя и желают, не доверяют чужим и ведут себя, как дети. <…>  Они не понимают, что Россия не была бы Россией, Англия Англией, в торговле, войне и во всем, если б каждую заперли на замок.

Это взгляд сверху, с высоты европейского прогресса, на способных, но отсталых туземцев. Россия тут уравнивается с Англией, комплекса неполноценности у тогдашнего русского нет, он чувствует себя именно европейцем. Готовность помочь — но и некоторое презрительная снисходительность (или снисходительное презрение). Причем не только у барина Гончарова, но и у простых русских, у матросов с «Паллады». Когда заходит речь о возможном вооруженном столкновении с японцами, один матрос говорит: неужели ружья на них надо? Обойдемся и лопарями (лопарь, объясняет Гончаров, это конец толстой веревки).

Это те же самые шапки, которыми предполагалось закидать японцев в 1904 году, в начале русско-японской войны. С момента посещения Гончаровым Японии прошло каких-нибудь пятьдесят лет — и вот оказалось, что вчерашние слабаки сильнее империи, раскинувшейся на полсвета. Япония догнала и перегнала Россию уже в 1904 году. То же соотношение остается верным и сто лет спустя. Русский европеизм оказался несостоятельным, неполноценным. Японцы проявили себя лучшими учениками Запада, чем русские. Русский богатырь Илья Муромец обернулся тем же Обломовым, то есть не встал с печи даже через тридцать лет и три года.

Есть в русском фольклоре еще один богатырь — Святогор, который так силен, что его земля не носит: проваливается под его тяжестью. Но это не Святогор сильнее земли, а русская земля сильней Святогора, любого богатыря затягивает. Да будет земля тебе пухом, Илья Ильич Обломов!

А берег опустевшей гавани

Уж первый легкий снег занес…

В самом чистом, самом нежном саване

Сладко ли спать тебе, матрос?

(А. Блок «Поздней осенью из гавани», 14 ноября 1909г.)

Этот матрос — с фрегата «Паллада».

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/136341.html

* * *

[Сами и Ленни] - [Радио Свобода © 2013]

Иногда на интересные мысли наводит самый странный источник, самый случайный, подчас абсурдный повод.

У нас в нью-йоркском офисе есть Советская литературная энциклопедия периода так называемой вульгарной социологии, когда абсолютно уверенные в себе большевики ничего не боялись, в том числе не стеснялись демонстрировать свою даже марксистскую малограмотность. Литературу тогда выводили непосредственно из экономики, а того или иного писателя-классика из его имущественного положения. Так, Пушкин был представителем «психоидеологии» (любимое тогдашнее словечко) крупного, но обедневшего дворянства, а Гоголь — выразителем дворянства мелкого. Никаких посредствующих звеньев не признавали.

Все годы работы в офисе я в обеденный перерыв почитывал эту Энциклопедию. Это замечательный памятник эпохи. Это можно гурмански смаковать. Это был стиль кэмп по-большевицки. Кэмп, напоминаю, это превращение в объект эстетического любования всякой базарной дешевки. СЛЭ по-своему стильна. Собственно, стиль это и есть «по-своему», «я сам», как говорил Маяковский, некая интегральная самость: вот такой, а не другой. В конце двадцатых годов, когда начала выходить эта энциклопедия, большевики держали стиль. Эклектика началась потом.

Эренбург написал в воспоминаниях, как в середине тридцатых, когда он был уже в фаворе, на приеме во французском посольстве в Москве какой-то дипломатический чин, научившийся по-русски, начал вслух читать статью об Эренбурге, где он трактовался негативно. Эренбург усмехается: этот человек привык думать, что всякая энциклопедия — справочник, он не понимал, что наши оценки меняются каждые пять лет. Та старая литературная энциклопедия исключения не представляла. Последний ее том вышел уже в 1939 году, когда с вульгарным социологизмом было покончено, и никаких уже психоидеологий, выводимых из десятин. Даже больше: уже заключили пакт с Гитлером, и вот в статье о Фейхтвангере нет даже слова «фашизм», бывшего до этого бранным: упоминается только о конце буржуазного либерализма в Германии.

Но вот пример чистоты старобольшевицкого стиля. Попалась мне на глаза статья о Гумилеве, написанная тогдашним литчиновником из рапповцев Бескиным. Шкловский называл его «мелкий Бескин». Этому человеку повезло: в отличие от многих других рапповцев, он избежал репрессий. Вот что он в частности пишет о Гумилеве:

«Поэт не за страх, а за совесть примыкает к стану империализма, становясь его верным, проникновенным певцом. Агрессивный дворянин, презирающий даже буржуазную демократию, он устремляется к империализму как некоему новому рыцарству, ордену сильных личностей, завоевателей. Он отталкивается от расхлябанности русской интеллигенции, не всегда знающей, что ей нужно.

Всё его творчество отмечено страстью к путешествиям, к экзотике, открытиям, к морским путям, ведущим в неизведанные страны. В обстановке подготовки империалистической бойни и нарастания рабочего движения его творчество естественно устремляется в русло экзотики, окрашенной империалистическими тенденциями».

Нельзя не признать, что какая-то мелкая правда, низкая истина в этих словах есть. И прежде всего верно, что Гумилев, его, скажем по-советски, лирический герой действительно проти во положен традиционному типу русского интеллигента. Тут можно вспомнить Аполлона Григорьева, разделявшего русских — по крайней мере в литературе — на два типа: кроткий и хищный. В этой номенклатуре Гумилев безусловно воспевает, да и являет хищный тип. Бесспорно также (возвращаемся к Бескину), что он любит путешествия, морские пути, дальние страны: это только справка о фактах. Но вот как насчет империализма? Чушь, конечно: какое отношение поэзия, любая, не только гумилевская, имеет к империализму? А ведь если подумать, так и это в отношении к Гумилеву оказывается чем-то вроде правды.

Забудем на время империализм и подойдем к теме с другого конца. Возьмем не мелкого Бескина, а великого Мандельштама, ученика Гумилева в школе акмеизма. Из статьи 1922 года «О природе слова»:

«В отличие от старой гражданской поэзии, новая русская поэзия должна воспитывать не только граждан, но и "мужа". Идеал совершенной мужественности подготовлен стилем и практическими требованиями нашей эпохи. Всё стало тяжелее и громаднее, потому и человек должен стать тверже, так как человек должен быть тверже всего на земле и относиться к ней, как алмаз к стеклу. Гиератический, то есть священный, характер поэзии обусловлен убежденностью, что человек тверже всего остального в мире».

А не тот же ли это «орден сильных личностей»? Не разрыв ли с расхлябанностью русского интеллигента, ход в сторону активного Запада? Вообще акмеизм открыто ориентировался на Запад, причем, в отличие от предшествующих символистов, не на германский, а на романский Запад: на четкую линейность Франции, а не на мистические немецкие туманы, на классицизм, а не на романтизм. В.М. Жирмунский, написавший этапную статью «Преодолевшие символизм», считал, что эволюция внутри акмеизма характеризуется как раз движением в сторону классицизма, и эта эволюция особенно видна у Мандельштама. Так сказать, архитектура вместо лирики. И не о том же пишет Мандельштам в другой своей статье того же 22-го года «Барсучья нора» (о Блоке):

«Домашнее и европейское — два полюса <…> всей русской культуры последних десятилетий. Начиная с Аполлона Григорьева, наметилась глубокая духовная трещина в русском обществе. Отлучение от великих европейских интересов, отпадение от единства европейской культуры, отторгнутость от великого лона, воспринимаемая почти как ересь, была уже совершившимся фактом».

Мандельштам считает, что Блок эту трещину заполнил собой и приводит из его «Скифов»: «Мы любим всё: парижских улиц ад / И венецьянские прохлады, / Лимонных рощ далекий аромат / И Кёльна дымные громады». И в то же время у Блока появляется некрасовская, народническая струя. Но дело не в Блоке, а именно в западничестве самих акмеистов. Блоковский Кёльн, то есть Кё льнский собор, не случайно пригодился тут Мандельштаму, автору трех стихотворений о великих соборах: Нотр - Дам, Айя-Софи и и Рейнском. Он уже начал писать о «социальной архитектуре», то есть тотальной организованности жизни, и об исчезновении человека как предмета искусства, как героя европейского романа — о конце самого романа как знаке новых времен:

«Ясно, что когда мы вступили в полосу могучих социальных движений, массовых организованных действий, акции личности в истории падают и вместе с ними падают влияние и сила романа…»

Важно понять, что Мандельштам здесь имеет в виду не только окружающую его, то есть советскую, действительность, но и глядит на ту же Европу. Как же еще объяснить колоссальное событие мировой войны, которая не без оснований называлась кое-кем империалистической? На ней людей крошили так же бессмысленно и беспощадно, как в позднейшем ГУЛаге, где и Мандельштам погиб.

Опять получается, что с какой-то стороны прав и Бескин. Нельзя выводить поэзию из империалистической войны или рабочего движения, но в каждую определенную эпоху всё взаимосвязано и порождает единый стиль. Это Шпенглер убедительно показал, автор для вульгарного социолога, конечно, чужой. Но ведь у Шпенглера мы находим и Африку, и империализм, и героя его Сессила Родса. Какие-то фундаментальные связи эпохи открываются всем, независимо от идеологических или просто культурных мотивировок. Современники, даже враждебные, в чем-то смотрят одинаково.

Вспоминается о Гумилеве и другое: суждение М.Л. Гаспарова, сказавшего: останься Гумилев жив, он бы перестроился и стал видным деятелем ЛОКАФа. Аббревиатура эта означает: Литературное объединение Красной А рмии и Ф лота, созданное в середине тридцатых годов. Тут истина в том, что Гумилев очень подходил бы большевикам. Недаром же он породил единственно живое явление в советской поэзии (именно в советской, а не русской советского периода) — ту линию, что пошла от него через Николая Тихонова, Эдуарда Багрицкого и вплоть до Константина Симонова, начинавшего в той же линии, полководцы и полярные исследователи которого — сплошная гумилевщина.

Тихонов, вызывавший в двадцатые годы очень большие надежды, стоявший рядом с Пастернаком, прямо пошел по следам Гумилева — в экзотические страны. На этот раз это были среднеазиатские республики и, конечно, Кавказ. При этом в манере своей Тихонов ничего от Гумилева не воспринял; читая сейчас раннего Тихонова, видишь в нем что-то среднее между Пастернаком и Маяковским. Лучшей вещью тогдашнего Тихонова считается кавказская поэма «Дорога»; мне показалась очень интересной «Выра» — параллель пастернаковскому «Лейтенанту Шмидту». От Гумилева же у Тихонова — сам тип поэтической личности, вот этого «лирического героя», смелого землепроходца. И конечно же, тут нельзя не вспомнить Киплинга, певца — уже без дураков — британского империализма и бремени белого человека. У Тихонова есть стихотворение «Фининспектор в Бухаре», вышедшее прямо из «Департаментских песен» Киплинга: будни Запада становятся героикой на Востоке. И у Тихонова, понятное дело, всяческое просвещение несет на Восток советская власть.

Вот заключительная главка поэмы 24-го года «Красные на Араксе»:

Поставь напрямик глаза,

Заострись, как у рыси мех,

Под чалмою шипит гюрза,

Под чадрою — измены смех.

Легкий клинка визг,

Крашеный звон купцов,

Крылатая мышь задела карниз, —

Так Азия дышит в лицо.

Неслышно, как в ночь игла, —

Для иных — чернее чумы,

Для иных — светлее стекла, —

Так в Азию входим мы.

Меняя, как тень наряды,

Шатая племен кольцо —

Так дышит сн о м Шахразады

Советская ночь в лицо.

Курдский прицел отличен —

Стоит слова литого,

Падает пограничник, —

Выстрел родит другого!

Что в этом толку, курд?

Слышишь, в Багдаде золото

Так же поет, как тут,

Только на ваши головы.

Что же, стреляй! Но дашь

Промах — иль вновь не зря –

Будешь ты есть лаваш

Нашего тундыря.

1924. Армения.

В школе мы в обязательном порядке читали поэму Тихонова «Сами»: это имя индийского мальчика, узнавшего о существовании Ленина, которого он называет «Ленни». Помнится концовка: «Никогда теперь его не ударит / Злой сагиб своим жестким стэком». Эта вещь была написана в 1920 году. Вениамин Каверин в мемуарах, говоря о предательстве Серапионова брата Тихонова, отмечает: вот уже как рано Тихонов начинал портиться. Тут сложнее: не столько — и не только! — Тихонов портился, сколько исчезали иллюзии какого-то нового пролетарско-русско-советского мессианизма, а Тихонов, которому была присуща некая глупая мальчишеская восторженность, с иллюзиями расстаться не мог. Герой-землепроходец оказался не пионером, а октябренком. Зато советская власть освободилась от иллюзий, и дальнейшая ее империалистическая экспансия, хоть в Европу, хоть в Азию и Африку, была уже не поэзией, а геополитикой. И ее фининспекторы уже не на конях сидели, а исключительно в департаментах. Но нельзя так уж совсем отрицать того, что поначалу поэзия была. Был Блок, написавший «Скифы». Давно уже было замечено, что эта вещь сделана по модели пушкинского «Клеветникам России». Пушкина называли певцом империи и свободы; но умный автор (Г.П. Федотов) тут же уточнял: Пушкин жил в ту, хотя и уходящую, эпоху, когда еще можно было империю отождествлять с просвещением, видеть в ней носителя культуры. Тем более не было высшей культуры в советском империалистическом экспорте — хотя бы и в Афганистан. Советская ночь не была светлее стекла.

Продолжим мандельштамовское цитирование «Скифов»: после признания любви к венецианским прохладам, лимонным рощам и Кёльнскому собору идет строфа: «Мы любим плоть — и вкус ее, и цвет, / И душный, смертный плоти запах…/Виновны ль мы, коль хрустнет ваш хребет / В тяжелых, нежных наших лапах?» Вот самая суть русского западничества, русского пути на Запад: тяга и любовь с обертонами ненависти и злобы. Это как в гениальном романе Стейнбека «Мыши и люди»: глупый гигант убивает то, что любит, нечаянно, от несоизмерения силы; и зовут этого дурака так же, как тихоновского мессию, — Ленни.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/135879.html

* * *

[Русский европеец — Андрей Белый]

Андрей Белый — это псевдоним Бориса Николаевича Бугаева (1880-1934). Обычно его называют в числе русских поэтов-символистов. Стихи его по-своему замечательны, среди них есть настоящие шедевры, например, поэма «Первое свидание». Но он также прозаик, написавший ряд романов, оказавших ни с чем не сравнимое влияние на новую, пореволюционную уже русскую прозу. Прозаики двадцатых годов — лучшего времени советской литературы — чуть ли не все писали «под Белого». Белому были свойственны философские интересы: отталкиваясь от неокантианства, он пытался превратить символизм в некое целостное мировоззрение. Кроме того, он едва ли не первым в России начал заниматься исследованиями в области, которую назвали потом стиховедением. Само это разнообразие культурных интересов, широкая эрудированность Белого делают его, несомненно, образцовым русским европейцем. Но деятели символизма и вообще были людьми широких интересов и высокой культуры, чуть ли не все они (за исключением Блока) так или иначе выходили за рамки поэзии. Белый отличается от них тем, что прямо поставил тему «Россия и Запад» в центр своего художественного творчества. В этой теме сходились у Белого все его философские и художественные интересы, об этом написаны им два наиболее известных романа «Серебряный голубь» (1909) и «Петербург» (1916).

Сама постановка вопроса о России и Западе у Белого идет от славянофилов. От них — понимание Запада, Европы (об Америке тогда не говорили) как культурного материка, ограниченного рамками рационалистического, научного знания, которое не выводит за грани узкого методизма. На основе науки нельзя построить целостное мировоззрение, нельзя ответить на вопрос о смысле жизни. Об этом Белый пишет даже в стихах:

Уж год таскается за мной

Повсюду марбургский философ.

Мой ум он топит в мгле ночной

Метафизических вопросов.

<…>

На робкий роковой вопрос

Ответствует философ этот,

Почесывая бледный лоб,

Что истина, что правда… — метод.

<…>

«Жизнь, — шепчет он, остановясь

Средь зеленеющих могилок, —

Метафизическая связь

Трансцендентальных предпосылок.

Рассеется она, как дым:

она не жизнь, а тень суждений…»

<…>

«Мой друг», 1908

И недаром своего Философа Белый встречает на кладбище, средь зеленеющих могилок. Но можно ли сказать, что Россия дает жизненную, бытийную альтернативу этой методологической сухомятине?

Об этом и написан «Серебряный голубь». Герой романа — молодой интеллигент Петр Дарьяльский бросает нежную невесту Катю, зачарованный рябой бабой Матреной, женой деревенского сектанта столяра Кудеярова. В некотором роде персонификация культуры и стихии, Запада и России. Дарьяльский хочет слиться с народной жизнью, войти в неизреченные ее глубины. О некоем синтезе думают и сектанты, «голуби», ближе всего напоминающие хлыстов: они хотят, чтобы от Дарьяльского и Матрены родился какой-то новый бог. И этот мистический роман культуры и стихии кончается тем, что Петра убивают.

Народ — это бездна, грозящая конечной гибелью: так надо понимать «Серебряный голубь». Значение романа современники увидели в том, что в нем художественно исследуется привычная в России народническая тема, тема греха перед народом и вины перед ним — в новом, религиозном ключе. Лучше всего написал об этом Бердяев в статье «Русский соблазн»:

«Интеллигенты нового мистического образца ищут в народе не истинной революционности, а истинной мистичности. Надеются получить от народа не социальную правду, а религиозный свет. Но психологическое отношение к народу остается таким же, каким было раньше: та же жажда отдаться народу, та же неспособность к мужественной солнечности, к овладению стихией, к внесению в нее смысла. <…> Сам Белый не в силах овладеть мистической стихией России мужественным началом Логоса, он во власти женственной стихии народной, соблазнен ею и отдается ей. <…> Белый — стихийный народник, вечно соблазненный Матреной, полями, оврагами и трактирами, вечно жаждущий раствориться в русской стихии. Но чем меньше в нем Логоса, тем более хочет он подменить Логос суррогатами — критической гносеологией, Риккертом, методологией западной культуры. Там ищет он мужественной дисциплины, оформляющей хаос русской мистической стихии, предотвращающей распад и провал. Чем более соблазняет его Матрена, чем более тянет его раствориться в мистической стихии России с ее жутким и темным хаосом, тем более поклоняется он гносеологии, методологии, научному критицизму. <…> В критической методологии и гносеологии так же мало Логоса, как и в Матрене и в Кудеярове. И нет такой методологии, которой можно было бы овладеть Матреной».

Белый говорил позднее, что в «Серебряном голубе» он предвещающе описал явление Распутина, феномен распутинщины. А о своем «Петербурге» — как о революционном романе с темой конца петербургского периода русской истории. Но «Петербург» так же двусмыслен, как и «Серебряный голубь». В нем воплощенная воля Петра предстает безжизненной геометрией не только города, но и людей, в нем обитающих, памятник Петра, Медный всадник взбирается на чердак революционера Дудкина, и надо всем нависает монгольская голова, сползаются какие-то бредовые персы, а герой «Петербурга» Николенька Аблеухов по заданию террористов готовится убить своего отца сенатора Аблеухова. Проза Белого, как и его стихи, — род некоего апокалиптического пророчества о гибели России:

Довольно, не жди, не надейся —

Рассейся, мой бедный народ!

В пространство пади и разбейся

За годом мучительный год!

<…>

Где в душу мне смотрят из ночи,

Поднявшись над сетью бугров,

Жестокие, желтые очи

Безумных твоих кабаков, —

Туда, где смертей и болезней

Лихая прошла колея, —

Исчезни в пространство, исчезни,

Россия, Россия моя!

«Отчаяние», июль 1908

Или в стихотворении «Веселье на Руси» (1906):

Раскидалась в ветре, — пляшет —

Полевая жердь: —

Веткой хлюпающей машет

Прямо в твердь.

Бирюзовою волною

Нежит твердь.

Над страной моей родною

Встала Смерть.

Послереволюционная история России, советский ее период сняли жгучую в прошлом проблему интеллигенции и народа, народопоклонничество кончилось вместе с интеллигенцией — в старом, конечно, смысле. «Методологи» остались — сначала как «спецы», потом как «научные сотрудники» и голоштанная, вроде прежних мужиков, инженерия, а мужики и бабы превратились в «лимиту». Петербургский период кончился, имперский центр переместился в Москву, но и империя кончилась. Осталась Россия, пока еще не рассеянная, а также стихи и проза Андрей Белого, которого равняют теперь с Джойсом. Но в нем не было джойсовой иронии. Она у русских появляется только сейчас, после всех изжитых трагедий.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/135549.html

* * *

[Война в Ираке: изгнание из рая в историю]

Приближается третья годовщина Иракской войны (о ее начале президент Буш сообщил миру 19 марта 2003 года). Этот невеселый юбилей приводит Америку в состояние историософской задумчивости. Как часто сейчас пишут в газетах, в 1944 году, через три года после Пирл-Харбора, Америка была куда ближе к окончательной победе, чем сегодня.

Почему? Реальность XXI века делает этот вопрос центральным для нашего времени, ибо Иракская война собрала в фокус все проблемы, стоящие перед миром эпохи глобализации. Вопрос этот не столько военный, не столько политический, сколько философский. Именно поэтому — в преддверии годовщины — вся высоколобая пресса Америки полна аналитических статей крупнейших авторитетов страны в той смутной области знаний, которую можно назвать философией истории.

О чем она, история, говорит с нами сегодня? Один из ответов на этот вопрос дает тот автор, который считал, что история уже все сказала. Это — Фрэнсис Фукуяма. В своем сравнительно недавнем интервью он еще не отрекается от своей знаменитой теории «Конца истории», обнародованной в эйфорическом 1992-м году. В ответ на вопрос о том, какие коррективы внесли в его теорию события 11 сентября, Фукуяма говорит: «Ныне мы переживаем трудный период. Распространение демократии и либеральных идей достигло своего пика в 1990-е годы, и ныне эти ценности находятся под ударом, причем удары наносятся с различных направлений. Радикальный ислам — лишь одна из угроз. В Латинской Америке и России мы наблюдаем процесс «отката» — демократический импульс потерял свою мощь за последнее десятилетие. Тем не менее, я считаю, что мой базовый тезис, в основе своей, совершенно справедлив. В современном обществе не существует иных альтернатив, кроме рыночной экономики и демократической политической системы. Радикальный ислам не представляет цивилизацию, в рамках которой хотели бы жить люди, привыкшие к современным развитым обществам. Никто не хочет жить в Афганистане, находящемся под управлением талибов или Саудовской Аравии».

Но только что, в преддверии третьей годовщины Иракской войны, Фукуяма опубликовал программную статью в New York Magazine, где он порывает с неоконсервативной мыслью, с «неоконами», как их называют в Америке, и декларирует переход на более прагматическую позицию.

«Америке нужна иная концепция демократического преобразования мира»

«Соединенные Штаты, — пишет Фукуяма, — не могут не играть ведущей роли в становлении более демократического миропорядка. Поэтому было бы подлинной трагедией для всего мира, если бы Америка, из-за иракских неудач, решила ослабить свое влияние на мировой сцене. С этой точки зрения, программа неоконсерватизма полностью соответствует как традиционной вере американцев в демократию и права человека, так и их готовности распространять эти ценности по всей планете с едва ли не религиозным рвением».

Но, в то же время, Фукуяма выражает решительное несогласие с гипер-милитаристскими методами, к которым прибегают неоконсерваторы ради достижения этих благих целей. Он считает, что Америке нужен более разумный и прагматичный подход, иная концепция демократического преобразования мира, не ставящая перед собой невыполнимых целей и рассчитывающая не на воображаемые, а на имеющиеся в наличии средства.

О том, что это значит на деле, пишет всегда трезвый и всегда внятный Дэвид Брукс: «Тяготы Иракской войны отнюдь не убедили американцев вернуться к изоляционизму, как это было после Вьетнама. Они по-прежнему верят в идеалы глобализации, но за одним исключением: это — арабский мир. Такую квазирасистскую позицию никто не станет открыто артикулировать, но молчаливое большинство пришло к выводу, что арабские страны не готовы к демократии, не готовы к жизни в современном плюралистическом мире. Поэтому единственный выход — идти вперед, оградившись от них стеной, чтобы не стать опять жертвой агрессивных исламистов».

«В сущности, — пишет Брукс, — это отказ от "доктрины Буша", которая надеялась включить арабские страны в семью мирных демократических народов, настаивая на том, что универсальные ценности не знают никаких исключений».

На этой, прямо скажем, печальной ноте, я хотел бы начать разговор с Борисом Парамоновым.

Я жду от вас, Борис Михайлович, философских комментариев ко всему вышесказанному.

Начнем с Фукуямы. Он, со своим концом истории, сильно, как сказал бы Достоевский, профершпилился, а теперь говорит, что его не так поняли, что он имел в виду нечто другое. В его статье есть смешное место. Он говорит: «Меня нужно понимать, как Маркса, а меня поняли, как Ленина». «Конец истории» — не в смысле силового подталкивания к уже известному итогу, а понимание истории, как эволюционного процесса, осуществляющего уже обозначившиеся тенденции. Фукуяма готов признать, что демократия не есть идеал мусульманского, скажем, мира, но он уверяет, что стремление к материальному достатку, вообще, к благополучию, свойственно всем без исключения людям. А это и есть столбовая дорога истории. Человечество на эту дорогу вступило в эпоху развитых технологий, массового общества и всякой такой штуки; хочешь — не хочешь, а туда же потянет всех, хоть мусульман, хоть китайцев. Конец истории — в смысле итог, сходство с ответом в конце задачника.

Другими словами, он настаивал, как Гегель и Маркс, на том, что история имеет предсказуемый смысл, и, добавлял Фукуяма, смысл этот — что называется, здравый смысл: мимо рта не пронесешь.

На самом деле, и Маркса тут не надо, не говоря о Гегеле, на которого Фукуяма номинально опирается, толкуя о своих началах и концах. У Гегеля понятия «конца» вообще нет. Как и начала. Гегель — это самозамкнутая панлогическая Вселенная. Истории у Гегеля нет, считать его отцом теории развития — недоразумение. Историзм Гегеля глубоко иллюзорен. Тождество исторического и логического у него — это диалектический трюк, tour de force, фокус системотворства.

Пусть вы правы, и у Гегеля нет истории, хотя не думаю, что с вами бы согласился мой университетский профессор философии, но не пора ли нам вернуться из XX века к XXI ?

Простите, не мог удержаться, до того меня раздражает этот фальшивый гегельянец Фукуяма. Тем не менее, я ближе к делу, чем кажется. Эта философская проблематика очень уместно ложится на современную мировую ситуацию. Дело даже не в арабах, не в мусульманах, о которых так страстно написал Дэвид Брукс. Дело в целом, в этой самой глобализации. Таковая требует неких единых стандартов — если и не требует, то предполагает. Но всякий член чаемой сверхсистемы имеет собственную структуру. Как вовлечь ее в эволюционный процесс этой глобализации, которая, действительно, происходит? Совместив структуру и эволюцию, мы получаем революцию. Вот она сейчас и происходит в мировом масштабе. Это не третья мировая война началась, как иногда говорят, идет подлинная мировая революция, которую хотели, но не сумели развернуть большевики. Считать сам факт глобализации залогом и гарантом беспечального будущего — не скажу что преступление, но хуже — ошибка.

Упомянув большевиков, вы открываете путь Фукуяме. Вся его теория конца истории опиралась на опыт победы в Холодной войне. То же будет и новым врагом, — продолжает говорить он.

Серьезные американские авторы уже пишут об этом — именно о том, что такая аналогия с коммунизмом и с победой в Холодной войне, что называется, не эвристична. Советский коммунизм вступил в глобальное соперничество с Западом на одной, в сущности, почве: на социально-экономической. Чья система окажется лучше? Спор был решен заранее: социалистическая экономика советского образца против рыночно-капиталистической конкурировать не способна. Это была та же если не система, то культура — модернистско-рационалистическая, индустриально-технологическая.

То есть — западная культура.

Да, и если вспомнить, опять же, Маркса, социалистические производственные отношения сковывали производительные силы даже такой огромной и богатой страны, как Советский Союз. Вот эта самая командно-административная система. Но цели были сущностно тождественны: наибольшее удовлетворение растущих материальных потребностей населения.

Говоря иначе, коммунизм хотел модернизации, а мусульманский мир ее не хочет, так?

Выяснилось нечто большее, чем неспособность мусульманского мира к демократии — или нежелание этой демократии. Президент Буш говорит: «Всякий человек естественно хочет быть свободным», и звучит это очень убедительно. Но это проекция американской ментальности на целый мир. Свобода — штука хлопотная, чреватая самыми неожиданными последствиями. Человеку свойственно довольствоваться обычным, привычным, рутинным. «Дуйте в рутину!» — советовал умный человек Чехов.

Но ведь нельзя же отрицать, что демократически-правовой порядок, в конце концов, обеспечивает людям большую безопасность этой самой «рутины», чем кошмарные фантазии какого-нибудь Саддама Хуссейна, не говоря уже о его кумире Сталине.

Верно, но раньше надо добраться до этого самого конца концов, куда так не терпится Фрэнсису Фукуяме. И потом вот чего еще забывать не следует. А действительно ли самосохранение — последний, если не единственный стимул человека, его первичный инстинкт, так сказать? Есть же еще так называемое «упоение в бою и бездны мрачной на краю», о которых писал классик в тесной ассоциации с Аравийской пустыней. Кстати сказать, оказавшейся нефтеносной. Вот тут-то настоящая бездна и разверзлась!

Или — если от поэзии перейти как бы к науке. Существует же, говорят, влечение к смерти. И ведь чем аргументировал Фрейд? Жизнь — при том, что все за нее цепляются, — бессознательно тяготит, она полна напряжений. Легче, так сказать, безопаснее — не быть.

Я читал у одного незначительного, но умного автора, что высшая форма магометанской культуры, ее идеальная цель — искусно организованный комфорт. Знаете, чтоб фонтан журчал в тени. Вот в раю, так говорят, и будет. Но в так называемой иудео-христианской культуре не принято, не разрешается нудить рай, а у магометан поощряется — гибелью в бою с неверными.

Знаете, Борис Михайлович, из ваших же рассуждений получается, что свобода и жизнь равноценны, равны, тождественны, ибо та и другая предполагают негарантированность, метафизическую нестабильность, экзистенциальную хрупкость.

Ну да, и это на языке того же экзистенциализма называется «тревога». Не как психологическое состояние, а как некая бытийная категория (Хайдеггер так и говорит — «экзистенциал»). Экзистенциализм и есть философия свободы, подлинный язык европейской культуры. Европейской, а не американской, подчеркиваю.

Ибо американской культуре, да и американской душе, свойствен оптимизм?

Конечно, но самое важное, что появилось сейчас в американском умонастроении — этот оптимизм начинает утрачивать свои радужные краски. Мир стал единым фактически, не будучи единым культурно. То есть, выясняется, что американский идеал, при всей своей логической и прагматической неоспоримости — не универсален. Произошел «дефолт» здравого смысла как всеобщей истины — вот, нынешняя «американская трагедия». Изгнание из рая, если хотите. А куда из рая выгоняют? В историю, которой, увы, нет конца. А если и есть конец, то весьма нежелательный, не по Фукуяме. В наш-то термоядерный век. Помните, что сказал по этому повод Сартр? Про атомную бомбу?

Еще бы! Это же самый знаменитый тезис Сартра: атомная бомба — окончательное доказательство человеческой свободы, ибо с ее появлением человек может уничтожить само бытие.

И этого тезиса никакой «конец истории» не отменил. Мы по-прежнему на краю бездны, как бы она теперь ни называлась.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/134564.html

* * *

одиночка] - [Радио Свобода © 2013]

Приближающийся юбилей Зигмунда Фрейда — 150 лет со дня рождения — дает прекрасный повод вспомнить великого человека, заново оценить его вклад в современную культуру. Этот вклад огромен, Фрейд произвел настоящую революцию в знании о человеке. Умножающий познание умножает скорбь. Это особенно верно в отношении того знания, которое дал нам Зигмунд Фрейд. Но всякий опыт — и особенно горький опыт — обогащает.

В числе революций, произведенных Фрейдом, был не только новый метод психотерапии, но и новое знание о механизмах человеческого творчества. Среди прочего Фрейд показал, что произведение искусства имеет структуру сновидения и (или) невротического симптома. Всякий артефакт — это сублимированный, принявший культурно-значимую форму невроз. Художник, получается, — невротик, сам себя лечащий, изживающий свои проблемы реализацией их в творческий продукт. Произведения искусства — тексты в широком смысле — приобретают значение вернейших свидетельств не только о внутреннем мире художника, но и о самом феномене человека как творческого существа. В произведении искусства, правильно понятом, мы находим модель человека и его истории, открываем ее глубинные мотивации.

С этой точки зрения интересным кажется рассмотреть одно из высочайших достижений русской пореволюционной культуры — кинематографическое творчество Сергея Михайловича Эйзенштейна и особенно его фильм «Иван Грозный».

Эйзенштейн, будучи чрезвычайно эрудированным человеком, знал, естественно, Фрейда и, более того, был горячим поклонником его учения. В мемуарах Эйзенштейна есть живая деталь первого знакомства с Фрейдом — в переполненном московском трамвае времен гражданской войны: зачитавшись книгой Фрейда, молодой красноармеец Эйзенштейн не заметил, как из его вещмешка вылился молочный паек.

Любой человек, испытавший на себе интимное действие психоанализа, никогда не разуверится в учении Фрейда. Естественно, речь идет о человеке, пережившем в прошлом (скорее всего в детстве) психическую травму, смысл которой помог ему понять Фрейд. Всякий невротический симптом имеет смысл, дает зашифрованное изображение травматического опыта. Душевный опыт мальчика Эйзенштейна был нелегким: он рос в доме, раздираемом семейными скандалами самого отчаянного толка. В конце концов родители развелись, мать уехала в Петербург, он с отцом остался в Риге — тогда более немецкой, чем русской.

Михаил Осипович Эйзенштейн, отец будущего гения, был человек вполне корректный, крупный чиновник, имевший чин статского генерала, архитектор, застроивший Ригу массой домов в модном стиле модерн. Сын воспитывался в высших стандартах: бонны-немки, гувернантки-француженки, книжки, игрушки, рождественские елки, пони. Сережа Эйзенштейн был, что называется, пай-мальчик.

Позднее в мемуарных фрагментах он напишет:

«Тираны-папеньки были типичны для девятнадцатого века. А мой — перерос и в начало двадцатого!

Сколько раз ученым попугаем примерный мальчик Сережа, глубоко вопреки своим представлениям и убеждениям, заученной формулой восторга отвечал на вопросы папеньки — разве не великолепны его творения?..

Дайте же место отбушевать протесту хотя бы сейчас, хотя бы здесь!

С малых лет — шоры манжет и крахмального воротничка там, где надо было рвать штаны и мазаться чернилами.

<…> Почва к тому, чтобы примкнуть к социальному протесту, вырастала во мне не из невзгод социального бесправия, не из лона материальных лишений, не из-за зигзагов борьбы за существование, а прямо и целиком из прообраза всякой социальной тирании, как тирании отца в семье, пережитка тирании главы рода в первобытном обществ».

Тирания отца в этом случае — это культурная репрессия, жизнь и воспитание в соответствии со строгими общественными, в данном случае буржуазными нормами. Конечно, о тирании нужно говорить только в метафорическом смысле. Но художник тем и отличен от прочих людей, что способен оживлять, реализовать, овеществлять метафоры.

В сверхвоспитанном, послушном, отлично учившемся пай-мальчике копились, прятали головы зловещие демоны бессознательного. Бессознательное Эйзенштейна обладает явными признаками садизма. Он сам прекрасно знал это и писал об этом:

«В моих фильмах расстреливают толпы людей, дробят копытами черепа батраков, закопанных по горло в землю, давят детей на Одесской лестнице, бросают с крыши («Стачка»), дают их убивать своим же родителям («Бежин луг»), бросают в пылающие костры («Александр Невский»); на экране истекают настоящей кровью быки («Стачка») или кровяным суррогатом артисты («Потемкин»); в одних фильмах отравляют быков («Старое и новое»), в других — цариц («Иван Грозный»); пристреленная лошадь повисает на разведенном мосту («Октябрь»), и стрелы вонзаются в людей, распластанных вдоль тына под осажденной Казанью. И совершенно не случайным кажется, что на целый ряд лет властителем дум и любимым героем моим становится не кто иной, как сам царь Иван Васильевич Грозный».

Иван Грозный как властитель дум и любимый образ — эти слова ни в коем случае нельзя понимать буквально, прямо, вне иронии, вне очень сложного подтекста. В символике бессознательного царь — отцовская фигура. Сергей Михайлович Эйзенштейн давно уже вырос из детских штанишек, стал замечательным кинорежиссером, мировой знаменитостью — но он всё еще во власти детского комплекса, с его враждой к отцу и страхом перед ним. Страх именно от вражды, от неприятия отцовского мира. Отец — человек, которого по определению, на культурной поверхности нужно любить, но в глубинах души он вызывает страх и ненависть.

Эйзенштейн вспоминает, как в фильме «Октябрь» он использовал старые хроникальные кадры, на которых разымали на части старый памятник Александру III :

«…Если прибавить, что разъятая и опрокинутая полая фигура царя служила образом февральского низвержения царизма, то ясно, что это начало фильма, так напоминавшее поражение папенькиного творения через образ самого царя, говорило лично мне об освобождении из-под папенькиного авторитета».

Дело в том, что папенька-архитектор на одном из своих домов установил декоративные женские фигуры из поддельного алебастра, а лившие на них дожди и осаждавшаяся влага придали этим фигурам излишне натуралистические детали. Папенькиных дев пришлось убрать. (Попутно заметим мотив избавления от женщин, столь важный в творчестве Эйзенштейна.)

Есть знаменитая фотография, сделанная на съемках «Октября»: Эйзенштейн сидит с ногами на троне российских императоров. Замечательная фотография. Роковая фотография.

Эдипов бунт кончился — не мог не кончиться — смирением и глубоким покаянием. Собственно, об этапах, о смене двух этих состояний говорить не приходится: они шли вместе, синхронно, ежемгновенно. Глубокая амбивалентность свойственна фильмам Эйзенштейна. Это не просто садистические: это садо-мазохистские фильмы.

Вспомним слова об убийстве детей в его фильмах, начиная со «Стачки». Лучший, судя по всему, и погибший фильм Эйзенштейна «Бежин луг» был целиком построен на этом мотиве. История Павлика Морозова была дана метафорой Бога-сына, приносимого в жертву Отцом во искупление грехов человечества. Вместо фильма о классовой борьбе в деревне Эйзенштейн снял христианскую мистерию.

Глубочайшая тема Эйзенштейна — крестные муки Сына, оспорившего божественность Создателя-Отца. Свой сугубо индивидуальный Эдипов комплекс он сделал религиозной мистерий. Это первый признак гения — репрезентация персональных идиосинкразий в архетипических образах.

В фильмах Эйзенштейна идет столкновение гигантских архетипов, разворачиваются легенды веков, и нет в них никаких политических мотивов, которые жадно ищут у него как либералы, так и консерваторы.

В статье Михаила Ромма вспоминается заседание некоего художественного совета, созванного в министерстве кинематографии после того, как само министерство не решилось вынести оценку второй серии «Ивана Грозного»:

«Мы посмотрели и ощутили ту же тревогу и то же смутное чувство слишком страшных намеков, которые почувствовали работники министерства. Но Эйзенштейн держался с дерзкой веселостью. Он спросил нас:

«А что такое? Что неблагополучно? Что вы имеете в виду? Вы мне скажите прямо.

Но никто не решился прямо сказать, что в Иване Грозном остро чувствуется намек на Сталина, в Малюте Скуратове — намек на Берию, в опричниках — намек на его приспешников.

Но в дерзости Эйзенштейна, в блеске его глаз, в его вызывающей скептической улыбке мы чувствовали, что он действует сознательно, что он решился идти напропалую.

Это было страшно».

Это столь же неверно, как негодование солженицынского зэка, увидевшего в «Иване Грозном» апологию тирании.

Если в фильме были бы такие намеки, то неужто их не понял бы Сталин? А поняв, не уничтожил бы Эйзенштейна на месте? Ничего подобного не произошло. Сталин запретил картину, сказав, что Иван у Эйзенштейна не такой как надо: не могущественный властитель, железной рукой громящий врагов государства российского, а рефлексирующий невротик, вроде Гамлета. Политического обвинения по адресу фильма и режиссера не было. Эйзенштейн, что называется, умер в своей постели — трагически рано, конечно, в пятьдесят лет. Проживи он еще десятка два, и мы увидели бы не один шедевр. Но Сталин здесь, увы, ни при чем.

Что же действительно в фильме было «не так», почему его боялись показать Сталину, и почему сам Эйзенштейн так вызывающе, можно сказать провокационно, приглашал высказаться и объяснить претензии?

В «Иване Грозном» Эйзенштейн поначалу отошел от своей главенствующей темы противоборства сына и отца — и развернул другую свою, еще более глубокую тему; назовем ее темой мужской дружбы и предательства в любви. Иван предстает в обеих сериях брошенным любовником; во второй резче, острее, там эта тема эксплицируется Малютой после ссоры царя с митрополитом Филиппом: «по другу плачешь, голову преклонить на плечо некому?» Измены, преследуемые Иваном в порядке государственного преступления, — это, в подтексте, любовные измены.

Вспомним конец первой серии: Анастасия умерла, и вокруг ее гроба выстраивается караул опричников в черном. Яснее не скажешь о новом выборе царя Ивана, об уходе его в сугубо мужской мир. Опричнина в фильме — гомосексуальное сообщество. Пляска опричников во второй серии — знаменитый цветной кусок фильма — метафора гомосексуальной оргии, и в центре ее Федька Басманов в девичьей личине с косами. А Федька действительно был царевым любовником, гомосексуализм Ивана — исторический факт.

Вот это переведение исторического сюжета в план глубинной психологии, сделавшее фильм гениальным произведением киноискусства, вызвало не то что негодование или даже непонимание Сталина, а не встретило одобрения с его стороны. Он увидел, что Эйзенштейн в очередной раз вместо политически необходимой картины представил изысканную эстетическую игрушку, отвечающую вкусам мастера, а не сиюминутной генеральной линии.

Либеральная легенда, представленная хотя бы в цитированных словах Ромма, утверждает, что Эйзенштейн этим фильмом совершил самоубийство. Самоубийство во второй серии действительно было: это сцена облачения Владимира Старицкого в царские одежды и последующее его убийство Петром Волынцом, принявшим его за царя. Иван велит отпустить Волынца, говоря: «Ты не царя убил, ты шута убил!» Этот шут — маска самого Эйзенштейна, великого художника, расплатившегося в этой сцене за свое право на царские одежды гения.

И это же возвращение темы наказанного сыновнего бунта.

Ты царь. Живи один.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/134349.html

* * *

[Русское вольнолюбие против русского деспотизма]

Алексей Константинович Толстой (1817—1875) — будем называть его «Второй Толстой» — писатель вполне известный, так сказать, не дающий о себе забывать: хотя бы потому, что половина русских романсов написана на его слова, — скажем, «Средь шумного бала, случайно…» — и много других, не менее известных и десятки менее известных. Читая его стихи, во-первых, начинаешь напевать, а во-вторых, вспоминаешь трактовку Блока, данную Шкловским: канонизация романса.

В генезисе Блока Второй Толстой бесспорен, не менее, чем Полонский и Аполлон Григорьев. Еще один его памятник — популярнейший и в досоветское, и даже в советское время исторический роман «Князь Серебряный», из эпохи Ивана Грозного; трудно сказать, читают ли его в постсоветское время. Но вот уже только знатокам известна другая проза А.К., вроде фантастической повести «Упырь», интересное явление русского романтизма.

Зато Второй Толстой бесспорно прославился на театре, он автор драматической трилогии в стихах, из той же привлекавшей его эпохи Грозного царя. Прочнее других вошла в русский репертуар вторая часть трилогии — «Царь Федор Иоаннович», это несомненная классика русского репертуара. А когда уже в советское время издали четырехтомное собрание сочинений А.К.Толстого, то сенсацией стали его письма — образец прозы, обогнавшей свое время. Как сказал М.Л.Гаспаров, Случевский писал о темах XX века языком XIX -го, а Второй Толстой — о темах XIX -го языком XX -го.

И это еще не всё, что следует сказать о Втором Толстом даже в самом кратком упоминании о нем. Но задержимся пока на теме Ивана Грозного у него. Даже шире можно обозначить тему: русское вольнолюбие в противостоянии русскому деспотизму. Вот подлинная тема Второго Толстого. Он ставил ее на всем протяжении своего творчества, и не только в прозе и драматургии, но и в своих исторических балладах, которыми в основном и был славен при жизни. В этих балладах он построил некую ретроспективную утопию, не только параллельную славянофильской, но и полемическую в отношении последней. Славянофилы идеализировали допетровскую, Московскую Русь, а Толстой московский период русской истории числил среди темных веков. Его идеалом была Киевская Русь, эпоха могучих вольнолюбивых богатырей. Илья Муромец и прочие в этом роде — вот герои Второго Толстого. Воспевая эту едва ли не баснословную старину, он целил в современность, в бюрократический строй российского государства — равно как и в новейшую нигилистическую культуру, во всякого рода последышей Чернышевского. Но тут, конечно, нельзя обойти известнейший факт: после ареста Чернышевского, будучи личным другом Александра II , сказал ему однажды в приватной обстановке, на охоте: «Государь, литература надела траур по Чернышевскому».

Это образец независимого и благородного поведения свободного человека. И дело не только в личных достоинствах А.К.Толстого: это сказывался в нем русский историко-культурный тип — независимого аристократа. Тип, уходящий, конечно, уже в его время, — он был из последних воплощений оного, наряду, скажем, с Вяземским.

Возьмем для примера одну из известнейших баллад второго Толстого «Поток-богатырь». Удалец древних киевских времен засыпает на пиру у Владимира, а просыпается через полтыщи лет — уже в Московском царстве, становясь свидетелем всеобщего раболепия:

И во гневе за меч ухватился Поток:

«Что за хан на Руси своеволит?»

Но вдруг слышит слова: «То земной едет бог,

То отец наш казнить нас изволит!»

И на улице, сколько там было толпы,

Воеводы, бояре, монахи, попы,

Мужики, старики и старухи —

Все пред ним повалились на брюхи.

Удивляется притче Поток молодой:

«Если князь он, иль царь напоследок,

Что ж метут они землю пред ним бородой?

Мы честили князей, но не эдак!

Да и полно, уж вправду ли я на Руси?

От земного нас бога Господь упаси!

Нам Писанием велено строго

Признавать лишь небесного Бога!»

Поток засыпает еще на триста лет — и просыпается в Петербурге шестидесятых годов, среди стриженых нигилисток-медичек, орудующих в анатомическом театре:

В третий входит он дом, и объял его страх:

Видит, в длинной палате вонючей,

Все острижены вкруг, в сюртуках и в очках,

Собралися красавицы кучей.

Про какие-то женские споря права,

Совершают они, засуча рукава,

Пресловутое общее дело:

Потрошат чье-то мертвое тело.

Ужаснулся Поток, от красавиц бежит,

А они восклицают ехидно:

«Ах, какой он пошляк! ах, как он неразвит!

Современности вовсе не видно!»

Но Поток говорит, очутясь на дворе:

«То ж бывало у нас и на Лысой Горе,

Только ведьмы хоть голы и босы.

Но, по крайности, есть у них косы!»

Понятно, что за такие стихи его считали ретроградом боевые шестидесятники; но и старинное, феодального склада вольнолюбие не нравилось людям начальствующим. Это была тема жизни Толстого, и лучше других он сам ее выразил знаменитой строчкой: «Двух станов не боец, но только гость случайный…»

Нельзя не сказать напоследок еще об одном литературном достижении Второго Толстого, о живейшей части его наследия: юмористических стихах. Тут, конечно, все вспомнят Козьму Пруткова; но это, решусь сказать, не главное у него в этом плане. А.К.Толстой — автор многих стихотворений, которые иначе как абсурдистскими не назовешь. Основной корпус этих стихов был опубликован только в 1924 году — как раз к тому времени, когда начали шевелиться обериуты. Вершина этих толстовских опусов — цикл «Медицинские стихи». «Таракан» Олейникова и его же «Муха» явно оттуда. Утверждаю: влияние Второго Толстого на обериутов сильнее, чем таковое капитана Лебядкина:

В берестовой сидя будочке,

Ногу на ногу скрестив,

Врач наигрывал на дудочке

Бессознательный мотив.

(«Берестовая будочка», между 1868 и 1870)

Я даже у Бродского строчку нашел из Алексея Толстого: о «нормальном классицизме». И, вне всякого сомнения, его очень внимательно читал Лев Лосев. Ну, а насчет того, что всякая сатира на Руси действительна на все времена, — процитируем следующее:

У приказных ворот собирался народ

Густо.

Говорил в простоте, что в его животе

Пусто.

«Дурачье! — сказал дьяк. — Из вас должен быть всяк

В теле:

Еще в Думе вчера мы с трудом осетра

Съели».

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/134319.html

* * *

[Новые похождения Элизы Дулиттл] - [Радио Свобода © 2013]

В любой культурной жизни существует мощное тематическое поле. Понятно, что происходят те или иные события, а пресса на них так или иначе откликается. Такие отклики необходимо актуальны, злободневны. Комментарий — всегда к событию, а не просто потому, что какому-то интеллектуалу захотелось поговорить на любимую тему. Но иногда такие ассоциации достаточно отдаленны: не сразу и поймешь, почему появилась та или иная статья — какое у нее отношение к текучке. Просто так, чтоб поговорить о высоком, в газетах ведь не пишут.

26 февраля в New York Times напечатана статья практикующего психоаналитика (теперь всё больше говорят — психотерапевта) Адама Филипса (Adam Philips) «Можно ли измерить душу?». Речь в статье идет о том, является ли психоанализ наукой; а если так — или, наоборот, не так, — то какое место он занимает — или должен занимать — в повседневной практике американской медицины и жизни.

Психоанализ меня интересует, можно сказать, с детства, и я по этому вопросу читаю всё попадающееся на глаза. Прочел и статью Адама Филипса вне каких-либо злободневных ассоциаций — разве что памятуя о предстоящем юбилее отца-основателя (6 мая Зигмунду Фрейду — 150 лет). Потом, однако, понял, что такие ассоциации, такой актуальный контекст у его статьи есть, — хотя в самой статье никакой эмфазы не делается.

Тут два обстоятельства оказалось нужным вспомнить. Во-первых, конечно, неутихающие — или, лучше сказать — обострившиеся споры эволюционистов и креационистов: за кого болеть — Господа Бога или Дарвина? И второе, совсем недавнее событие: умерла Бетти Фридан, знаменитейшая американская феминистка; а феминистки тем еще в Америке знамениты, что яростно опровергают психоанализ , можно сказать, личную вражду испытывают к его отцу. Феминистки не могут простить доктору Фрейду многих его мнений, например, утверждения, что анатомия — ключ к женской судьбе.

Процитируем кое-что из статьи Адама Филипса о психоанализе в контексте современной американской жизни.

«Раскол между религиозной верой и научной истиной в западном обществе обозначился по меньшей мере в середине XIX века. Никто из психоаналитиков не станет говорить, что он верующий человек. Но зато много высококультурных разговоров ведется о том, что психоанализ пытается заменить собой искусство, истинность или польза которого понимаются в широком и неопределенном смысле: кто будет измерять Шекспира или доказывать его пользу?»

Коренной вопрос: если психоанализ ни в коем случае не есть вариант религиозной веры, то может ли он считаться наукой? Так или иначе, но искусством его тоже ведь назвать вроде бы неосновательно? На этот не новый уже вопрос Адам Филипс отвечает тоже известными соображениями:

«Одна из положительных черт психоанализа та, что он, как искусство, показывает пределы самого научного знания. Научный метод сама по себе недостаточен, когда нам нужно знать, как жить. Многие из высоко ценимых нами вещей нельзя ни измерить, ни предсказать».

Казалось бы, ясно, но психоаналитики не оставляют усилий доказать научность их метода, а с течением времени эти усилия даже увеличиваются. Причины этого явления весьма прозаичны, напоминает Адам Филипс:

«Попытки современной психотерапии настаивать на своей научности — просто попытка победить конкурента на рынке. Это придает ей солидность и весомость в потребительском обществе, повышает ее рыночную ценность».

Эта практика или, можно даже сказать, идеология внутренне нечестны, говорит Адам Филипс. Его статья кончается следующими словами:

«Если психоанализ что-либо и способен предложить — то нечто отличающееся от рыночных наборов нынешней культуры. Думать иначе — значит поддаться искушению рынка или обманывать людей, утверждая существование науки о душе. Честный психотерапевт не дает гарантий. Он знает, что никакая статистика не преодолеет коренной неопределенности его дела. Тут всегда возможны неудачи.

Да, психоанализ может занимать промежуточную позицию между религией и наукой, но не должен становиться ни на одну из сторон».

Честная, достойная позиция; но такая ее формулировка не снимает проблему, а заставляет еще и еще раз вернуться к ней. Два вопроса никак не уходят из поля размышлений: что такое всё же психоанализ как наука — или, сказать мягче, знание о душе — и почему именно так остро вопрос о нем стоит в Америке?

Несомненно, психоанализ в классической его, Зигмундом Фрейдом созданной форме стал мощным средством терапии: он помогает, действительно лечит психоневрозы. Но он может не всё, далеко не всё. Ему недоступен, например, внутренний мир человека психотического — тяжело больного, у которого прекратились душевная связь с миром, который полностью ушел в себя. Это и суть в подлинном смысле слова душевнобольные (как раньше грубо говорили, сумасшедшие), в отличие от невротиков — людей, в общем-то нормальных, но страдающих каким-нибудь странным симптоматическим сдвигом. Философ Генрих Риккерт был вполне владеющий своими умственными силами человек, глава одной из школ неокантианства, но не мог выйти из дому — страдал агорафобией, боязнью пространства. Да мало ли сколько таких еще фобий существует — скажем, боязнь сыпучих тел. Фрейд говорил, что это напоминает казни египетские, только их не семь, а гораздо больше. Вот такого рода недомогания поддаются психоанализу. Излечение возможно тогда, когда больной готов идти на связь с миром в лице психотерапевта, согласен говорить о себе, в процессе какового разговора проясняется характер и значение его симптомов. Происхождение же психоневрозов, показал Фрейд, связано с сексуальными травмами, вытесненными из сознания больного, противящимися ассоциироваться со светлым полем сознания, с целостным «я» невротика — именно потому, что он нецелостный, хотя и нормальный человек. При этом психоанализ, предупреждает Фрейд, психоанализ, снимая невротический симптом, не способен исправить невротический характер: просто становится немного меньше бессознательного и немного больше сознания.

Позиции психоанализа оказались заметно ослабленными в результате успехов естественных наук — биохимической фармакологии. Новые медикаментозные средства помогают облегчить страдания психотиков, скажем, людей, страдающих параноидальной шизофренией; химия проникает туда, где бессильно слово психотерапевта. Этот частный успех способствовал убеждению, что классический психоанализ — что-то вроде кустарщины, вот это самое сомнительное «искусство». Современному сознанию вообще свойственно искать и понимать истину по схеме и в методологии естественных наук. Нынче кажется, что душу можно починить, как чинят тело пациента, или, пуще того, испорченный мотор автомобиля. У американцев эта тенденция особенно остро выражена. «Квик фикс» (quick fix) — быстрая поправка, скоростной ремонт — вот требование, предъявляемое к медицине.

Но психоанализ не совсем медицина, потому что предмет его — человеческая душа, а не неодушевленная, хотя бы и живая материя. Наука одерживает победы там, где в искусственно — абстрактно — выбранном поле исследований можно установить простые количественные соотношения и измерить их. Вот что такое наука в строгом смысле. Душа — не материальный предмет, измерить ее нельзя. Хотя те же медикаменты могут помочь и невротику: скажем, снотворная таблетка позволит ему заснуть и помимо психоанализа, пытающегося понять, какая душевная травма стала причиной хронической бессонницы. Но что-то не припоминаются таблетки, которые спасали бы от той же агорафобии.

Существует еще одна проблема, способствующая разговорам о ненаучности психоанализа. Как известно, Фрейд говорил о сексуальной этиологии психоневрозов, что кажется совершенно некритическим сужением самого поля душевно-духовного опыта человека. В противовес выдвигают юнгианство, пытающееся говорить о целостном человеке во контексте его духовной жизни. Но как раз на фоне юнгианства фрейдистский психоанализ обретает научное достоинство, являет научный метод: именно потому, что он абстрактно сужен, сведен к сексуальному опыту, к частичности человека. Это необходимое в каждой науке — именно науке! — методологическое сужение. Юнг больше знает о человеке в культурно-историческом измерении, но он не дает терапевтического метода. В сущности задание юнгианской глубинной психологии — сделать человека гением, коли ставится задача восстановить его целостность. Целостных людей вообще нет, даже среди гениев, а невротиков именно Фрейд лечит.

Факт остается фактом: никакого «квик фикса» психоанализ не дает. Это длительный и дорогостоящий способ лечения. И тут еще одна опасность в нем обозначилась, специфически американская психотерапевтическая практика, намеренно длящаяся годами, в пределе — до конца дней пациента. Психоанализ сделался чем-то вроде семейно-консультационного бизнеса, нескончаемого по природе своей, по определению. Между тем Фрейд настаивал на том, что, разобравшись в смысле и происхождении невротических симптомов, нужно предоставить пациента самому себе. Психоаналитик в Америке сплошь и рядом — нянька, сиделка. Это хороший бизнес, но это уже не наука даже и в ограниченном психоаналитическом смысле.

И еще одна крайне интересная и значимая тенденция обозначилась в практике американского, западного вообще психоанализа. Она связана с неким, можно сказать, демократическим поворотом в методике лечения душ. Классический психоанализ не должен сопровождать человека всю жизнь, что есть злоупотребление им, но это процедура, всё же долженствующая быть длительной. Конфликты, снимаемые психоанализом, — это конфликты между принятой культурной нормой и инстинктуальными порывами человека, которые не поддаются окончательному подавлению, прорываются как раз в виде этих самых симптомов. И нынешняя тенденция психоанализа связана даже уже и не с уточнением или утончением его методов, а наоборот, с практикой снятия излишних напряжений между социальной нормой и антисоциальным инстинктом. Короче говоря, не только невротика, но современного человека вообще учат тому, чтобы он не страдал от этих конфликтов, ищут и создают новую социальную личность, у которой эти конфликты не приобретали бы патогенного характера.

У Фрейда не было такой терапевтической установки, но проблему он понимал как никто. В одной из его лекций по введению в психоанализ есть знаменитое рассуждение о девочке из подвала и девочки из бельэтажа. Послушаем Учителя:

«В подвале живет дворник, в бельэтаже — домовладелец, богатый и знатный человек. У обоих есть дети, и предположим, что дочери домовладельца разрешается без присмотра играть с ребенком пролетария. Легко может случиться, что игры детей примут непристойный, то есть сексуальный характер. Девочка дворника, которая, несмотря на свои пять или шесть лет, могла наблюдать кое-что из сексуальной жизни взрослых, пожалуй, сыграет при этом роль соблазнительницы. Таково общее, конечный же результат у обоих детей будет очень различным. Дочь дворника спустя несколько лет найдет себе любовника. Вполне возможно, что судьба ее окажется менее блестящей, но во всяком случае она выполнит свое предназначение в жизни, не пострадав от преждевременного проявления своей сексуальности, свободная от невроза. Другое дело — дочь домовладельца. Она еще ребенком начнет подозревать, что сделала что-то скверное, в ней сохранится какая-то удрученность (от этих детских сексуальных игр). Когда в девичьи годы она сможет кое-что узнать о половых сношениях, то отвернется от этого с необъяснимым отвращением.

Дочери дворника сексуальная деятельность казалась столь же естественной и не вызывающей сомнения, как в детстве. Дочь домовладельца испытала воздействие воспитания и приняла его требования. Ее Я из предоставленных ему побуждений создало себе идеалы женской чистоты и непорочности, с которыми несовместима сексуальная деятельность. Ее интеллектуальное развитие снизило ее интерес к женской роли, предназначенной для нее. Благодаря этому более высокому моральному и интеллектуальному развитию своего Я она попала в конфликт с требованиями своей сексуальности».

Феминистки вознегодуют, конечно, на слова о «предназначенной женской роли», но суть здесь не в этом. Ситуация, описанная в этих словах Фрейдом, претерпела значительную перемену: так сказать, роль девочки из подвала начала в современном обществе играть школа, идея и практика сексуального воспитания. Одна из задач этого воспитания — снятие табу с темы секса. Спустить девочек из бельэтажа в подвал — в общие нам всем подвалы и преисподние секса и прочих антисоциальных инстинктов. «Девочке нужно, нужно, нужно», — как бормотал заговорившийся Андрей Белый в мемуарах Цветаевой. В развитие этой установки поощряется публичное обсуждение интимных проблем: не нужно стесняться, нужно видеть обычность, нормальность происходящего с тобою. Чем меньше вытеснений, тем меньше неврозов. Культурная норма делается менее репрессивной.

Вспомнив популярную пьесу «Пигмалион», можно сказать, что нынче Элизе Дулиттл не требуется тренаж у профессора Хиггинса: не нужно ей изысканное английское произношение и аристократические манеры. Не надо поднимать ее на бельэтаж. Нынешних Галатей не следует оживлять — они и так достаточно живые.

Автор «Пигмалиона» Бернард Шоу потратил значительную часть своего состояния на работы по реформе английского правописания — сделать его проще и понятней для масс. Незачем слово « knight » писать шестью буквами, когда в нем четыре звука.

Таковы культурные тенденции современности, напомнить о которых представляется уместным в канун юбилей Зигмунда Фрейда, — и помимо того, что пишется сейчас о психоанализе.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/133722.html

* * *

[Князь Вяземский как русский европеец, или Рыцарь против «драконов существенности»]

Князь Петр Андреевич Вяземский родился в 1792 году, он был старший современник и друг Пушкина. Пережил его намного: Вяземский умер 86-ти лет, в 1878 году; можно сказать, не только Пушкина, но и самого себя пережил. Конечно, он стал всяческим анахронизмом, выпал из литературного процесса, в котором давно уже верховодили хамоватые разночинцы, проповедь которых страшно понизила эстетическую культуру того времени. Понятно, что были Толстой и Достоевский, но не они задавали тон в тогдашней литературе, — народнический критик-публицист Михайловский значил для русского читателя куда больше (Михайловский еще из приличных, из грамотных, Спенсера читал). Вяземский перебранивался с нынешними в язвительных эпиграммах, которые, впрочем, никого не задевали. Он и на других по-стариковски ворчал: например, быв свидетелем событий 1812 года, раскритиковал «Войну и мир»: всё не так было, сказал. Единственная книга стихов, выпущенная им при жизни «В дороге и дома», вышла в 1862 году, очень не ко времени.

Вяземский-поэт сохранил верность тем малым формам, что были в свое время боевым оружием карамзинистов в их борьбе с архаистами XVIII века. Он поэт не большой, но интересный: забавный, остроумный. Такого рода дарования и существуют на то, чтобы блистать в культурных салонах. В сущности, от Вяземского осталось несколько строчек, попавших на эпиграфы к Пушкину. «И жить торопится, и чувствовать спешит» — эпиграф к Евгению Онегину. Или: «Коллежский регистратор, / Почтовой станции диктатор» — к «Станционному смотрителю». Вот еще известные строчки: «Под бурей рока — твердый камень! В волненье страсти — легкий лист!» Это из послания знаменитому Толстому-американцу, которого отметили, кажется, все современные поэты. Например, Грибоедов: «В Камчатку сослан был, вернулся алеутом, / И крепко на руку нечист».

Грибоедов, да если угодно и Толстой-американец неслучайно воспринимаются в ряду Вяземского. Это был один социально-культурный тип, уже во времена Пушкина исчезающий из русской жизни: тип аристократа-фрондера. Кадр декабристов вербовался оттуда же. (Вяземский был человек хладнокровный и этим проектом не увлекся.) Много говорят про европейские идеи, принесенные молодыми русскими офицерами из антинаполеоновских европейских походов как об источнике декабризма. Это, конечно, было; но не менее важно еще другое, ныне начисто забытое: фрондерство — родовая черта старинной аристократии, как в России, так и в Европе. Великая Хартия вольностей — плод бунта английских земельных баронов. Генетически европейская свобода родилась не из отвлеченных доктрин прав человека, а из феодальных вольностей, защищавшихся в борьбе с политическими претензиями различных королевских дворов. В России эта традиция тоже просматривается. Петр Вяземский был весьма типичным ее представителем, а если угодно и пережитком.

Вспомним опять же Грибоедова, «Горе от ума». Конфликт Чацкого и Фамусова идет отсюда: Чацкий — старинный земельный аристократ, феодал, условно говоря; а Фамусов — вельможа. Сейчас, похоже, забыли, что вельможа не значит непременно аристократ, вельможа — это обладатель крупного придворного чина, функционирующий бюрократ высокого ранга. Фамусов хоть москвич, но он служит, он в аппарате, в номенклатуре. «При мне служащие чужие очень редки». Или: «И коль не я, коптел бы ты в Твери».

Вяземский всё попробовал в жизни: и служил (поначалу очень многообещающе, в Царстве Польском), и фрондерствовал, потом опять служил, дослужился до заместителя (как говорили раньше, товарища) министра народного просвещения; был, в частности, цензором. Вообще русской литературе в былые времена на цензоров везло: Тютчев, Гончаров, Вяземский, Сергей Аксаков.

Вяземский оставил по себе не только стихи, ценимые литературными эрудитами, но и замечательные то ли мемуары, то ли, как говорили в старину, записки. Он еще при жизни стал их печатать под названием «Старая записная книжка». Там масса интересного. Вот, например, о декабристах, когда они еще декабристами не были:

Европейцы возвратились из Америки со славою и болезнью заразительной. Едва ли не то же случилось с нашей армией. Не принесла ли она домой из Франции болезнь нравственную, поистине французскую болезнь.

Эти будущие преобразователи образуются утром в манеже, а вечером на бале.

Текст едкий, каламбуры злые. Французской болезнью называли нечто венерическое — и с этой «злой Венерой» Вяземский сравнивает модные политические идеи; что касается американской болезни, то это, как известно, сифилис.

<…>

Да модная болезнь: она

Недавно вам подарена.

(А.С. Пушкин, «Сцена из Фауста»)

А вот о поляках, которых Вяземский хорошо знал и скорее любил:

Наполеон совершенно по них. Они всегда променяют солнце на фейерверк. Речь, читанная государем на сейме, дороже им всех его благодеяний.

А вот, пожалуй, самое интересное — опять-таки по поводу поляков, но о Пушкине, о стихотворении его «Клеветникам России», которое считается пятном на русском солнце:

Смешно, что Пушкин хвастается, что мы не сожжем Варшавы их. И вестимо, потому что после нам же пришлось же бы застроить ее. Вы так уже сбились с пахвей, что не знаете, на чем решиться, то у вас Варшава – неприятельский город, то наш посад.

<…> Эта борьба обнаружила немощи больного, измученного колосса. Вот и все: в этом весь вопрос. Все прочее физическое событие.

А поэт, говорит Вяземский, не должен вдохновляться событиями — только высокими думами.

Интересно и другое: характеристика России как измученного колосса; откуда это, казалось бы? в то время? когда еще и до Крымской войны было далеко? Это – свидетельство всё того же аристократического фрондерства, не выносящего идеи большого государства, тем более империи. Опять-таки в Вяземском здесь не либерал говорит, а потомок удельных князей.

И точно так же, в том же качестве аристократа не любит современную буржуазную нечисть:

Драконы существенности поели все гесперидские яблоки нашей старины, и мы остаемся при одном яблоке, начатом Евой, и которого по сию пору не переварил еще желудок человеческого рода.

Достойный был человек князь Петр Андреевич Вяземский. Но, увы, устарел по всем статьям.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/133427.html

* * *

[Кандавл и компания] - [Радио Свобода © 2013]

Забрел я недавно в районную библиотеку — посмотреть, нет ли чего русского поновее (русское теперь в Нью-Йорке — в любом месте). Ничего вроде бы не нашел, но увидел старую знакомую — книгу Айрис Мердок «Отрубленная голова» в русском переводе. Это чуть ли не первая книга, которую я прочел в Америке по-английски. Откуда такой пыл?

В середине 60-х был издан в Москве первый роман Мердок «Под сетью», сочинение пленительнейшее, от которого все сошли с ума. Со временем выяснилось, что ничего лучшего она и не написала, все ее последующие двадцать семь романов не идут в сравнение с этим. Айрис Мердок осталась автором первой книги. Конечно, она умелый писатель, можно даже сказать, мастер, но кто-то правильно сказал, что ее книги какие-то противные. До отъезда я, помнится, прочитал ее «Алое и зеленое» - исторический роман о Пасхальном восстании в Ирландии: ни то ни се, а следующая советская публикация — «Черный принц» вызвала некоторое недоумение (это как раз из «противных»). Но я еще в совке знал, что есть у нее нашумевший роман «Отрубленная голова»; очень хотелось ознакомиться. И Мэрдок после «Сети» полюбил, и к тому же, будучи самодеятельным фрейдистом, знал, что такое в символике бессознательного отрубленная голова. Оказалось, у Мердок совсем не то: не из Фрейда, а из японской мифологии. В оригинале мне книга резко не понравилась, даже возмутила: и не инцестуозной тематикой, а тем, что психоаналитик сожительствует с пациенткой, что, как я знал, совершенно непозволительно в психоанализе. А на Западе, думал я сразу по приезде, всё должно быть правильно.

В общем, взял да из ностальгии и перечитал сейчас «Отрубленную голову». Возмущаться, конечно, нечем. Это не тяжелая драма, а сексуальный фарс: главный, едва ли не господствующий жанр у Мердок. «Под сетью», кстати сказать, тот же самый сексуальный фарс, только не такой откровенный, затуманенный неким приятным романтизмом. Да, в сущности, и тема у Мердок одна: свальный грех. Но как жанровое определение Мердок склоняет ее перевести в более легкий род (даже не к Уайльду, а к Ноэлу Хоуарду), так тематика, правильно понятая, делает ее весьма философичной.

Кстати, философичности Мердок удивляться не следует: она ведь была профессиональным философом, всю жизнь преподавала в Оксфорде. И что еще важней: была знатоком Сартра, написала о нем книгу «Рационалист-романтик». Мы увидим еще, почему тут важен Сартр.

В самом деле, посмотрим на «Отрубленную голову»: кто там с кем и как. Важно уже то, что все персонажи вовлечены в секс, сюжетная сетка вещи — сексуальная сеть. Это вроде многосторонних фигур в коллективных сеансах де Сада. Герой книги Мартин имеет любовницу Джорджи, а его жена Антония становится любовницей друга семьи (вот этого самого психоаналитика) Палмера Андерсена, при этом Антония всю жизнь, оказывается, была любовницей мужнина брата Александра и даже была уверена, что муж знает, а брат Мартина Александр становится любовником его любовницы Джорджи, а Палмер в конце романа уезжает с этой Джорджи в Америку, а Мартин страстно влюбляется в сестру Палмера Гонорию Кляйн, которая любовница собственного брата психоаналитика Палмера. Впрочем, они не родные, а сводные, получается вроде Байрона с его Августой (по-американски Агу́стой).

Гонория Кляйн (потому и Кляйн, что сводная, ее отец-немец не тот, что у Палмера), женщина ученая, преподающая, однако, не в Оксфорде, а в Кембридже, в конце книги приводит объясняющую мифологему:

«Вы когда-нибудь читали Геродота? Вы помните историю Гигеса и Кандавла?

Я задумался и ответил:

- Да, думаю, что да. Кандавл гордился красотой своей жены и захотел, чтобы его друг Гигес увидел ее обнаженной. Он оставил Гигеса в спальне, но жена Кандавла догадалась, что он там. А позднее, зная, что он видел ее, явилась к нему и вынудила его убить Кандавла и самому стать царем».

Я на этом Кандавле, можно сказать, зубы съел. Каюсь: впервые прочитал о нем не у Геродота и даже не у Фрейда, а у Андре Жида, есть у него на эту тему аллегорическая пьеска. Учитель же объяснил, что этот сюжет есть образцовая иллюстрация к явлению латентного гомосексуализма: стремление поделиться возлюбленной с другом означает, что вы испытываете сексуальное влечение к этому другу едва ли не большее, чем к возлюбленной. Вы бы хотели любить ее вместе, втроем участвовать в акте, то есть, как бы выйти в сексе за гендерные рамки. Секс, либидо — более широкое явление, чем пол, сильнейшее доказательство чего — как раз феномен гомосексуализма.

В связи с этим невозможно не вспомнить еще одного писателя, поважнее Айрис Мердок: Достоевского. Мотив Кандавла пронизывает почти все его сочинения. Самое раннее (и какое выразительное!) появление — в рассказе «Слабое сердце». А вспомните «Униженных и оскорбленных»: как рассказчик, влюбленный в Наташу, только то и делает, что помогает ее роману с молодым князем Алешей. Есть у Достоевского вещь, написанная специально на эту тему: «Вечный муж». Много чего еще в этой связи о Достоевском сказать можно. Я и сказал: написал статью «Девочки и мальчики Достоевского»; российским издателям даже и предлагать не стал: напечатал в Израиле в журнале «Нота Бене».

И чтобы на этом покончить с Айрис Мердок, упомяну, что в «Отрубленной голове» есть только один персонаж, не вовлеченный в эту групповуху: сестра Мартина и Александра Розмери. Но это, должно быть, потому, что Мердок для себя ее оставила.

Такие хитрые, не заметные читателю штучки любил делать Набоков, но умел не он один.

Конечно, Айрис Мердок не Достоевский, но она и не французский водевилист эпохи Второй империи, какой-нибудь Лабиш или Фейдо. Мердок философична. Какова же философема ее групповух?

Тут и надо Сартра вспомнить, вообще экзистенциализм. Это персоналистическая философия — не субъективистская, не «субъективный идеализм», как штамповали большевики, а персонализм. По-новому понимается философия: она не должна строиться по модели науки, не должна быть предметной, коли хочет философствовать о человеке. Человека нельзя делать предметом, нельзя его овеществлять, «отчуждать» нельзя, коли говорить торжественней. Нельзя его свести к набору основных характеристик, к сущности: человек — не сущность, а существование (отсюда самый термин: экзистенция — существование). Существо, обладающее сознанием, устойчивыми характеристиками, сущностью, раз навсегда данной, не обладает. Человек не равен самому себе, не совпадает с собой. Пока он жив, о нем нельзя сказать окончательной правды, к нему не приложим закон тождества — А равно А. Вы думаете о человеке, что он А, а он возьмет и сделается на пять минут каким-нибудь Ъ-ером, причем самые важные пять минут, когда его судьба решается. То есть он хозяин своей судьбы, он свободен . Поэтому говорят: существование предшествует сущности. Чтоб это по-настоящему усвоить, не надо, кстати, и Сартра читать — достаточно книгу Бахтина о Достоевском: вся эта полифония, критика монологического сознания, диалог — чистой воды экзистенциализм.

Но вот что нужно в первую очередь знать свободному человеку — то, что он сам действительно в первую голову понимает, с чем начинает жить: человек конечен, смертен, и это у него, в нем — не природная случайность, а фундаментальная характеристика. Строго говоря, только для человека смерть является такой характеристикой, потому что он ее, в отличие от животных, сознает. И никакое включение ни в какую, даже широчайшую и сильнейшую систему сверхличных отношений от этого сознания отвлечь его не может. Почему человек гуляет или даже упорно работает? Чтобы не думать о смерти. О конечности своей забыть. Вот почему люди так легко самоотчуждаются во всякого рода системах — хоть в охотничьих клубах, хоть в строительстве коммунизма. Бытие эмпирически конкретного человека — «дазайн» — это «бытие-к-смерти».

Опять-таки Сартра или Хейдеггера цитировать не будем, а вот мне попалось подходящее к случаю высказывание в записях Л.Я.Гинзбург:

«Бердяев. Перечитываю автобиографию. Ведущая мысль — индивидуализм, философский персонализм. Раскаленный протест против всего его ограничивающего, — откуда бы оно ни исходило, даже от Бога. Но суть в том, что это индивидуализм религиозного сознания, то есть заведомо обеспеченного ценностями и смыслами. И в мире ценностей оно ведет себя непринужденно.

А безверию — где ему найти аксиологическую непреложность?»

«Аксиологический» — значит ценностный, относящийся к ценности. Понятно, что религиозный, точнее, верующий человек обладает дорогими ему ценностями. Вера его не нуждается в доказательствах: верую, ибо абсурдно. При этом Бог не нуждается ни в чьей компании, кроме верующего человека. Даже церковь, в сущности, не нужна, или, как скажут протестанты, особенно не нужна. Другими словами, свободный человек оказывается в одиночестве, в экзистенциальном одиночестве, и если он не верующий — начинает искать всякого рода субституты, это одиночество преодолевающие: идеологию, партию, баб и водку, любимое дело, наконец, — как Лев Толстой. А то, что Лев Толстой в расцвете таланты, славы, здоровья и счастья, хотел повеситься, — вот это и есть подлинная экзистенциальная ситуация.

Что касается Сартра, то он как раз любил водку и баб, то и другое потреблял в количествах непомерных. Он и умер, можно сказать, от водки. Он к старости ослеп, из дому не выходил, и была у него в последний день какая-то неопытная ассистентка, не знавшая, что мэтру радикально запрещено пить. Послал дурочку за водкой да бутылку в один присест и выпил. Правда, в семьдесят пять лет и помереть не стыдно.

Но водка и прекрасный пол — меньшее из зол. Сартр по-другому пытался не замечать горизонт смерти (экзистенциалистское словечко). Он искал осмысленной исторической общности — и движения вместе с ней в некое человечное, очеловечественное будущее. Не будем в связи с этим вспоминать марксизм, который, кстати, не так и плох, как нам в свое время подносили. Не будем толковать о содержательных моментах: нам важны моменты формальные, структурные. Именно человек, предельно остро осознавший человеческое одиночество в мире — космическое, бытийное одиночество — ищет общности; как сказал Эренбург об Андре Жиде: погреться у чужого костра. Кстати, точно то же сказал еще до революции Бердяев о Мережковском и Гиппиус. Да и сам Бердяев такой костер искал: он ведь не просто был верующий, но еще и социалист; социализм в таком контексте — не социальная программа, а просто общность, коммюнотарность, как говорил Бердяев же. А Хайдеггер — тот вообще к нацистам пошел: нация ведь действительно общность, причем, что называется, органическая.

Но, повторяю, здесь важен структурный момент, а не то или иное идеологическое содержание. Тогда оказывается едва ли не законом: человек экзистенциального склада мышления неизбежно тяготеет к Всеобщему, к тоталитету.

Чистое, вне идеологических мотивировок сочетание двух этих полюсов этой структуры мы находим опять же у Бахтина, автора экзистенциального трактата о Достоевском. Второй этот полюс у него — книга о Рабле с ее концепцией гротескного, или родового, коллективного тела.

Процитировать в подтверждение можно чуть ли не всю эту книгу. Ограничимся следующим:

«Гротескное тело <…> — становящееся тело. Оно никогда не готово, не завершено: оно всегда строится, творится, и само строит и творит другое тело; кроме того, тело это поглощает мир, и само поглощается миром <…> тема родового тела сливается у Рабле с темой и живым ощущением исторического бессмертного народа <…> живое ощущение народом своего коллективного исторического бессмертия составляет самое ядро всей системы народно-праздничных образов».

У родового тела нет самосознания, потому что нет индивидуальности. Мораль тут такая: если боишься бездны — прыгни в нее. Это не призыв к самоубийству, но соблазн потери собственной тяготящей личности, и чем выше личность, тем сильнее соблазн. Пушкин тоже об этом писал: есть упоение бездны мрачной на краю. И — тайная мысль: а вдруг там еще интересней? Как платоновский рыбак: хочу в смерти пожить.

Такова философема Кандавла, если вы о нем еще не забыли. Я-то не забыл, но хуже: не помню имени его жены.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/133058.html

* * *

[Михаил Бахтин: противоречие персонализма и тоталитаризма]

М.М.Бахтин — классик. Памятник в Москве ему, кажется, еще не поставили, но в Нью-Йорке в любом книжном магазине всегда есть все его книги, он всегда in print — первый признак классика. В данном случае — мирового классика.

Бахтин считается литературоведом, по внешней тематике самых известных его книг — Достоевский, Рабле — или по таким темам, как «слово в романе», «смеховая культура у Гоголя», — но он, несомненно, философ, и сам так себя называл, особенно настоятельно, помню, в одном интервью с Дувакиным. Интервью у Бахтина стали брать, когда он вошел в славу, то есть с шестидесятых годов. Человеком к тому времени он был совсем немолодым — родился в 1895 году, на три года моложе Лосева. Умер восьмидесяти лет; Лосев – девяносто пяти. Нам на счастье Бог даровал долгую жизнь этим людям.

Как и Лосев, Бахтин подвергался репрессиям. В двадцатых годах, живя в тогдашнем Ленинграде, он довольно активно печатался; правда, не всегда под своим именем. Вообще он был фигурой известной, даже описан в романе Константина Вагинова «Козлиная песня». «Козлиная песня», если кто не знает, — значит: «трагедия». Это был роман о конце старого культурного Петербурга. Бахтин там появлялся в образе «философа с пушистыми усами» и играл на скрипке.

В 1929 году Бахтин под своим именем выпустил книгу, тогда названную «Проблемы творчества Достоевского» — сочинение выдающихся достоинств. Книга гнева властей не вызвала, скорее наоборот: Луначарский написал положительную рецензию, но Бахтина в скором времени, как теперь говорят, «загнобили». Из отсидок и ссылок он не вылезал, от «хорошей» жизни потерял ногу. Потом его прибило в сравнительно спокойном месте — в педагогическом институте города Саранска. Наездами из Саранска защитил диссертацию, ставшую основой второго его хита — книги «Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса». В мемуарах Э.Г.Герштейн есть описание этой защиты — очень разгорячившегося Бахтина, грозившего оппонентам костылем. Потом Бахтина нашли в Саранске, перевезли в Москву, издали обе главные книги. Заслугу этого в свое время приписывали Вадиму Кожинову, но сейчас в интеллигентских кругах он стал фигурой одиозной, и в связи с Бахтиным называют имя Сергея Бочарова. Еще одна сплетня. Один молодой тогда и задиристый ученый-гуманитарий — впоследствии автор многих книг — посетил Бахтина в московской больнице — посмотреть на вновь обретенного мудреца и как бы поспорить, себя показать. Второй фразой этого молодого человека была: «Скажите, как надо жить?»

Людям, не знавшим Бахтина лично, трудно говорить о его мудрости, но философия его известна. Бахтин в книге о Достоевском дал на литературном материале если не исчерпывающий, то внятный очерк той философии, которая называется экзистенциальной. Вот основной тезис экзистенциализма Бахтина:

«Одна из основных идей Достоевского <…> есть именно идея о том, что человек не является конечной и определенной величиной, на которой можно было бы строить какие-либо твердые расчеты; человек свободен и потому может нарушить любые навязанные ему закономерности. <…> Герой Достоевского всегда стремится разбить завершающую и как бы умерщвляющую его оправу чужих слов о нем. <…> Человек никогда не совпадает с самим собой. К нему нельзя применить формулу тождества: А есть А. <…>». Достоевский отрицал «унижающее человека овеществление его души, сбрасывающее со счета ее свободу, незавершимость и ту особую неопределенность — нерешенность, которая является главным предметом изображения у самого Достоевского: ведь он всегда изображает человека на пороге последнего решения в момент кризиса и незавершенного — и непредопределимого — поворота его души».

То есть: пока человек жив, невозможно последнее определяющее слово о нем. Нельзя определить — значит нельзя поставить границу или по-другому — нельзя овеществить человека. Вещь тем и характерна, что у нее всегда четкие определенные границы, она равна себе. Эта основная мысль экзистенциализма была громадным сдвигом в философии — выведением ее за рамки овеществляющего знания, принципиальным разрывом с абстрактно-научными моделями познания человека по аналогии с познанием предметного мира.

Поставить проблему экзистенциальной философии на материале Достоевского было вполне естественно — хотя бы потому, что само творчество Достоевского являлось одним из источников экзистенциалистского мышления, особенно его «Записки из подполья». Бахтин, поставив себе эту задачу, блистательно справился с ней. Экзистенциалистская интерпретация Достоевского родила знаменитые бахтинские термины — «полифония» и «диалог» — как характеристики художественного творчества Достоевского, но по существу это — категории именно экзистенциализма.

Есть еще один знаменитый термин у Бахтина – карнавал: карнавальное мироощущение как характеристика народной смеховой культуры. Это уже тема книги о Рабле.

При желании можно обнаружить противоречие между двумя главными книгами Бахтина. В «Достоевском» он отрицает идею единства сознания — монологизм сознания — самим фактом существования человека; то есть сознание по своей природе всегда плюралистично, полицентрично: сколько сознаний, столько и центров бытия. В «Рабле», наоборот, господствует монизм, появляется образ гротескного народного тела — коллективного тела, по природе бессмертного. Карнавальное мироощущение — интуиция этого единого народного тела. Смерть — иллюзия индивидуального существования и сознания. «Гротескное» народное тело не знает смерти, оно постоянно рож(д)ает, находится в становлении.

«Гротескное тело <…> — становящееся тело. Оно никогда не готово, не завершено: оно всегда строится, творится и само строит и творит другое тело; кроме того, тело это поглощает мир и само поглощается миром. <…> Тема родового тела сливается у Рабле с темой и живым ощущением исторического бессмертного народа. <…> Живое ощущение народом своего коллективного исторического бессмертия составляет самое ядро всей системы народно-праздничных образов».

Получается у Бахтина, что единство сознания — ложь, а единство бытия — народного тела — последняя правда. Критики готовы видеть в этом уступку кошмарной реальности сталинского коммунизма, сублимацию этой реальности. Это противоречие персонализма и тоталитаризма. Противоречие, что и говорить, заметное, но оно у Бахтина — незаметно для критиков! — снимается введением образа Христа как всечеловека. Но тут, как говорится, каждому дано по вере его.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/132815.html

* * *

[Матери и дети] - [Радио Свобода © 2013]

В январском номере журнала «Новый Мир» появилась статья Михаила Эпштейна под названием «Эдипов комплекс советской цивилизации». Статья, как всегда у этого автора, захватывающе интересная, — о ней хочется говорить — и кое-что  оспорить.

Название говорит за себя: что такое Эдипов комплекс знают, кажется, все. Проблема возникает всё та же: правомочны ли мы особенности индивидуальной психологии экстраполировать на сверхличные, коллективные целостности? Тут приходится оперировать уже не фрейдистским, а юнгианским понятием коллективного бессознательного, и прямых параллелей с опытом индивидуальной души искать не следует. Душа России — термин сомнительный, научно не выделяемый: наука вообще не изучает целостностей («вещей в себе», по старинной терминологии), — она доказательна в той мере, в какой умеет методологически выделить абстрактные соотношения и установить количественные в них соответствия. С другой стороны, психоанализ — что у Фрейда, что у Юнга — скорее понимающее, герменевтическое знание, гнозис, а не наука, близкое скорее к художественному постижению мира. Психоанализ или глубинная психология в выходе за рамки индивидуальной души находят резон в факте мифического сознания, реликты которого сопровождают человечество на всех этапах его культурно-цивилизационного существования. (Фрейд более научен, чем Юнг, потому что он абстрактнее Юнга — изучает изолированную сексуальность, то есть методологически корректнее). Как бы там ни было, тему, предложенную Михаилом Эпштейном, нельзя, да и  не хочется обходить.

По Эпштейну, Эдипов комплекс советской цивилизации — это философия Ленина, ставшая руководством к строительству социализма в СССР: упрощенный, вульгаризованный марксизм, во главе угла которого — не столько гипотеза экономической детерминации истории, как грубый материализм в сочетании с воинствующим атеизмом. Эти две компоненты и суть составляющие советского коллективного Эдипова комплекса. «Материализм» ленинский у Эпштейна идет от Эдиповой установки на мать (вплоть до матерной брани, в которой можно увидеть инцестуозное проклятие), а атеизм — носитель ненависти к отцу, в коллективно бессознательном выражении — к Богу. Ленинская революция — разрыв Земли и Неба, Бога и материи, матери, России.

Словами автора, Михаила Эпштейна:

«Материализм ленинского образца есть вполне сознательное и последовательное богоотрицание, то есть, в исконных мифологических терминах, отказ от почитания отцовского начала в пользу материнского. Этот, по словам Ленина, воинствующий материализм соединен с «научным атеизмом», вплоть до того, что всякая религия объявляется некрофилией. Как писал Ленин, «всякий боженька есть труположство». Любой внимательный психоаналитик обнаружит в таком воинствующем материализме, с бешеными ругательствами в адрес «боженьки», проявление Эдипова комплекса. Фрейд использовал имя легендарного древнегреческого царя, неведомо для себя убившего собственного отца и женившегося на собственной матери, чтобы обозначить комплекс влечений, сопровождающих человека с детства.

Навязчивая материалистическая идея, состоящая из заклинаний по поводу первичности материи, в сущности есть типичное проявление Эдипова комплекса, только возведенного в ранг философского учения. Материализм в паре с атеизмом и есть не что иное, как бессознательная проекция Эдипова комплекса: стремление сына отнять мать у отца, умертвив последнего или объявив его мертвым, отчего любовь к такому отцу и есть «труположство». Собственно, в одной фразе Ленин демонстрирует сразу два способа расправы с Отцом — превратить его в дитя («боженька») и превратить его в труп».

В чем, по мнению Михаила Эпштейна, проявилась эта установка в практике ленинского большевизма, в истории советского периода России? В повышенной напряженности большевицких индустриальных программ, в стремлении коренным образом изменить лик матери-земли, преобразовать ее, вовлечь в свою истерическую активность. По Эпштейну, эта повышенная активность есть ни что иное как узурпация отцовских прав детьми, сбившимися с пути сыновьями, поддавшимися изначальным антисоциальным импульсам  Эдипова комплекса. Отнять мать-землю от Бога-Отца, самим владеть ею — вот Эдипова сущность большевицкого активизма. Автор очень остроумно интерпретирует такие факты советской истории, как строительство московского метрополитена или привилегированное положение советских шахтеров, труд которых считался едва ли самым почетным в СССР. Несомненно, метрополитен был культовым сооружением, важнейшим храмом большевицкой псевдорелигии, а в труде шахтера, вгрызающегося в глубинные пласты матери-земли, агрессивно проникающего в ее недра можно усмотреть симолику того же комплекса. Эпштейн приводит такие слова Фрейда:

«Со всё увеличивающейся остротой проявляется стремление сына занять место отца. С введением земледелия поднимается значение сына в патриархальной семье. Он позволяет себе дать новое выражение своему инцестуозному либидо, находящему символическое выражение в обработке матери-земли».

Этот аргумент можно было бы расширить ссылкой на другую мысль Фрейда, видевшего в самом факте  индустрии выражение садистических импульсов человеческой души, нашедших цивилизационную мотивировку. Можно вспомнить и характерную фигуру Максима Горького, особенно ту почти навязчивую у него  мысль о культуре как исключительно борьбе с природой, покорении природы. Горького он, кстати, не раз вспоминает — статья Эпштейна даже начинается эпиграфом из Горького. Он не поленился также перечитать пресловутую горьковскую «Мать», оказавшуюся в этом новом прочтении чуть ли не описанием инцестуозных отношений, собранием инцестуозной символики. В проекции на ленинский матеро-атеизм находит объяснение факт повышенной оценки Лениным этого сочинения: «Очень своевременная книга!»

Но вот как раз на этом материале — фрейдовской оценке скрытого, сублимированного садизма технологической индустрии и горьковских гимнах покорению природы — открывается нечто значительнейшее советской специфики. Мы вправе видеть здесь установку всей эры техноцивилизации. Идеология — это технология: эта горьковская формула дословно совпадает с анализом западной цивилизации, данным в очень серьезной книге философов Франкфуртской школы Адорно и Хоркхаймера «Диалектика Просвещения».

Здесь просится цитата — из романа Джона Стейнбека «Гроздья гнева»:

«Позади трактора шли сверкающие диски, они вспарывали землю острыми краями, — не вспашка, а хирургия. А следом за диском шли бороны, они разбивали железными зубьями небольшие комья, прочесывали землю, разравнивали ее. За бороной сеялка — двенадцать железных детородных членов, выкованных на сталелитейном заводе, совокупляющихся с землей по велению механизмов, без любви, без страсти. А когда урожай созревал и его собирали, никто не разминал горячие комья, никто не пересыпал землю между пальцами. Ничьи руки не касались этих семян, никто с трепетом не поджидал всходов. Люди ели то, что не они выращивали, между ними и хлебом не стало связующей нити. Земля рожала под железом — и под железом медленно умирала; ибо ее не любили, не ненавидели, не обращались к ней с молитвой, не слали ей проклятий».

Это замечательное художественное описание новых отношений человека с землей — исчезновение эротической связи между ними, лежавшей в основе всех так называемых органических культур в истории человечества. Между тем в советской России, как считает Эпштейн, этот Эрос сохранился, но приобрел извращенную инцестуозную форму. Этот символический инцест не мог не разрушить родной земли. Советская индустриализация и коллективизация были ничем иным, как программой и практикой такого разрушения. На Западе — равнодушие, в СССР — противоестественная связь. Плоды такой связи, как известно, не бывают здоровыми, кровосмешение ведет ко всяческому вырождению, к общей патологии. Большевики, говорит М. Эпштейн, создали патоэкономику, патосоциологию, патопедагогику (чего стоит одно прославление Павлика Морозова, погубившего собственного отца!), патоэстетику, патолингвистику.

На Павлике стоит остановиться, даже если его не было, даже если это выдумка большевиков: выдумка, как известно, особенно характерна в манифестации бессознательных импульсов. Мы помним, что за этот сюжет брался великий Эйзенштейн в фильме «Бежин Луг», который уничтожили по приказу Сталина. Он брал тему в аспекте Бога-Отца и Бога-Сына: мифическое наполнение сюжета максимально. Но в самом ли деле советская история — попытка отцеубийства, повлекшая за собой массовое убиение сыновей, новое избиение младенцев? Достаточно ли понимать большевицкий террор и нечто большее — разрушение живых тканей бытия — в символике сверхличного инцеста, коллективного Эдипова комплекса? Может быть, это разрушение нужно видеть проявлением не противоестественного тяготения к матери-земле, к родине — а как еще более противоестественную ненависть к ней? И может быть, этот инцест был инициативой преступной матери, мачехи Федры, воспетой  Цветаевой?  И в таком случае отношение мать — сын порождают со стороны сына ненависть.

Не есть ли советская, а то и русская история в полном объеме такое выражение ненависти русского человека к матери-родине? Стремление покончить с ней? Разрушить ее? Избавиться от нее?

Если сделать такое допущение (а согласитесь, что факты русской истории позволяют это сделать), то чем ее, эту ненависть, объяснить? Неоднократно указывалось, что главная трудность России — в ее громадных пространствах; эффектная формула Бердяева: «Россия стала жертвой своих пространств». Но и до Бердяева писали об этом, например Б.Н.Чичерин. Русский человек убегал от власти, благо было куда, а власть его всё равно догоняла, прикрепляла к службе, к податям, крепила к земле. Но эту «крепость земле» можно понимать не только как исторический факт определенной эпохи — можно видеть в самих этих словах основную метафору русской истории. А такую крепость, такое прикрепление можно только возненавидеть. Бесконечность России не освобождает тело, тем более дух, а рождает некий космический ужас, вроде того, что испытывал Паскаль, глядя на звездное небо. Россия вызывает агорафобию — но и клаустрофобию одновременно.

Славянофилы говорили о государстве и земле как двух полюсах русской жизни: всё зло ее связано с первым, тогда как земля (в их терминологии — строй народного быта) есть источник всяческих надежд. Но земля в России должна пониматься прежде всего именно как земля — физическое бескрайнее пространство. И убегали — на край, на окраину, на Украину, ставшую в этом контексте символом русской свободы. Такую громаду трудно, невозможно организовать, - можно только насильственно скрепить. Да, Россия — мать, куда от этого денешься, — но злая мать, мачеха.

Вот образ русской истории в образах матери и дитяти, как видит это поэт:

Пиршество матерей,

богатырш на кургане

в броне до бровей,

в рукавищих могучих

душивших поганых детей

Богатырши-Микулишны

пьют, а не плачут

А придут супостаты –

в атаку поскачут

На конях в рукопашный

без страха, сомнений и мук

И заплачет зазряшный

сопливый малыш Почемук

Это стихи петербургского поэта Сергея Стратановского, написанные еще — или уже? — в советское время, но дающие архетипический, то есть довременной,  образ матери-воительницы, устрашающей амазонки. В России, можно сказать, такой матриархат сильно задержался. В этих терминах Ленин и Сталин — не сыновья, поднявшие бунт против предвечного Отца, на манер таких сыновей в первобытной орде, а скорее некие Матери — устрашающий образ подземного царства. Не убиение матери сыновьями происходит в коллективных глубинах русской психеи, а поглощение, пожирание сыновей Матерью-Землей — и бунт против этой Великой Матери в самом ее чреве, убиение матери, а не отца сыновьями, бунт Тезея против Федры, сыновей против мачехи России.

Такой коррекции, как кажется, следует подвергнуть наводящую на мысли статью Михаила Эпштейна.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/131593.html

* * *

[Женщина приходит к власти] - [Радио Свобода © 2013]

Пятое ежегодное послание президента Буша  Конгрессу, которое страна выслушала на прошлой неделе, содержало строку, о которой теперь все говорят.  Впервые Буш признал существование, как он выразился, «болезненного привыкания американцев к нефти, особенно — заграничной». Критикуя эту патологическую зависимость (президент употребил термин из словаря нарколога — «addiction»), Буш наметил и план освобождения от пагубной привычки, который, однако, показался его критикам явно несовершенным. Сейчас все газеты полны контрпредложениями — от технологических советов автомобилестроителям, до утопической, на мой взгляд, перспективы тотальной победы общественного транспорта над личным. Есть тут и по-настоящему радикальные идеи, призывающие к такому перераспределению власти, которое передаст бразды правления из мужских рук в женские,  лучше нас умеющих беречь Землю-мать и ее ресурсы.

Об этом, впрочем,  уже довольно давно красноречиво и громогласно заявил писатель Гарсия Маркес:«Единственная новая идея, способная спасти человечество — это отдать власть над миром в женские руки. Разрушив среду обитания и чуть ли не всю планету, мужчины, за последние 10 тысяч лет, уже показали, на что они способны. Теперь только женщины, чье генетическое призвание — беречь и охранять жизнь — смогут исправить дело.

Президентом должна стать женщина

Я понимаю, что многие отнесутся с недоверием как к политической мудрости, так и к политической корректности Маркеса. Мало того, что  он  дружит с кубинским диктором Фиделем Кастро, так еще его последняя книга называется «Воспоминание о моих грустных проститутках», что вряд ли обрадует феминисток. Маркесу, однако, вторит такой умный и осторожный человек, как Алексей Герман,  недавно заявивший (в февральском выпуске русской версии журнала «Esquire»), примерно то же самое: «Все наши президенты — либо пьяные, либо глупые, либо хитрые мужчины. Женщины — они матери, они умнее, они умеют любить. Президентом должна стать женщина».

Такое  происходит сегодня все чаще.  Причем, не только в северной Европе, где женщины у власти  привычны (скажем, в моих родных краях, в Латвии, не только президент — женщина, но и министр обороны — дама, выпускница, кстати сказать, того же филологического факультета, что и я заканчивал).  Важно, что сегодня женская власть распространяется по всему свету. Как написала в своем редакционном комментарии газета «Нью-Йорк Таймс», «сейчас, когда лидерами трех таких разных стран, как Германия, Либерия и Чили, стали женщины, можно сказать, что концентрация власти в женских руках достигла уровня, невиданного со времен британской королевы Елизаветы Первой».  К этому стоит добавить, что и в Америке, по мнению всех обозревателей, решительно вступила на тропу войны за Белый Дом сенатор Хиллари Клинтон… Надеясь вставить эти эмпирические факты в историко-социально-психологический контекст, я пригласил философа «Американского часа» Бориса Парамонова.

Если уж мы вспомнили о Хиллари Клинтон как возможном кандидате от демократов на выборах 2008, то ведь и Кондолизу Райс вспомнить можно, ибо в лагере республиканцев о ней идут точно такие же разговоры. Да и вообще тема эта, женщина у власти, отнюдь не нова, и соответствующих фатов сколько угодно. Достаточно вспомнить тузов (сказать о них «козырные дамы» как-то язык не поворачивается): Индиру Ганди, Маргарет Тэтчер и  Голду Меир.

Да, женщина-президент — не такая уж новость, но сейчас к вершине власти пришли сразу три дамы из очень разных стран…

Ну и что?  Самый беглый взгляд на приведенные факты открывает, что тема «женщина у власти» — чисто формальна и ни коим образом не указывает на характер этой власти, на специфику женского властвования, как такового. Один временный приход женщин к власти сразу в трех странах не дает повода для каких-либо однозначных выводов. Я не знаю, что будет делать либерийка Эллен Джонсон-Серлиф, но Мишель Бачелет и Ангела Меркель находятся на почти противоположных политических полюсах. Бачелет — социалистка, а Меркель придерживается тэтчерианских взглядов. Пол, или, как лучше сказать в данном случае, гендерная принадлежность, тут ни при чем.

И все же, Борис Михайлович,  нельзя ли судить о теме «женщина у власти» исходя как раз из элементарного факта особенностей, именно, женской психологии?

Конечно, такой соблазн, такой, я бы сказал, инстинкт, существует. Обыденному сознанию, вернее, восприятию, так и хочется видеть дело: женщина — она, мол, мягче и милосерднее, и всё такое прочее. Но сейчас если не думать, то говорить так — ересь.

Ну, хорошо, факты говорят о разном, психологические соображения недостаточны — но все-таки, согласитесь, что, если абстрагироваться от эмпирики,  в сюжете «власть и женщина»  все же есть своя философема.

Философствовали на эту тему, действительно, достаточно: начиная с Пифагора, по крайней мере, с его знаменитой цифровой символикой: женщина — чёт, мужчина  — нечет. Не говоря уже об Отто Вейнингере с его скандальной книгой «Пол и характер», который, в сущности, повторил опять-таки древнего грека Платона: мужчина — форма, женщина — материя, то есть ничто: в философском смысле «ничто», конечно, которому, однако, бедный невротик-самоубийца Вейнингер попытался придать этому «ничто» смысл буквальный. А еще у Вейнингера евреи были женственны: вот бы его с Моше Даяном свести, не говоря уже о Голде Меир.

А что если пойти еще дальше в глубь истории, даже за ее пределы,  и вспомнить матриархат…

Хороший вопрос. Матриархат — вроде бы некая умственная конструкция, гипотеза, но ею очень заинтересовались в наше уже, можно сказать, время, фрейдо-марксисты. У Эриха Фромма можно найти сводку материалов и вроде как выводы в его книге «Кризис психоанализа». У них, у фрейдо-марксистов, получалось, что социализм, причем настоящий, так сказать, то есть марксистский, будет восстановлением материнского общества. Технологически развитое общество в умелых марксистских руках станет новой Кормящей Матерью, новой Матерью-Землей: так Фромм и написал. Но, во-первых, какая же земля, когда технология — эту самую землю и уничтожающая; а, во-вторых, что такое марксистский социализм, мы хорошо знаем. Связывай мы этот проект с женщинами у власти или не связывай, — ничего хорошего из него не получается.

Есть еще миф об амазонках, который представляет матриархат в другой, агрессивной версии.

Конечно, как же обойтись без амазонок! В связи с этой темой можно заметить, что клинические данные психоанализа обнаружили: образ матери в Эдиповом бессознательном — фигура не менее угрожающая, чем образ отца. Но тут я бы уже не о Фромме говорил, а другую фигуру вспомнил: Жиль Делёз. У него в работе «Представление Мазоха» интереснейшие сюжеты развернуты. Феномен мазохизма позволяет сконструировать образ бытия, построенный на материнской доминации. Вот здесь основную роль, действительно, играет фигура Амазонки — женщины-воительницы. В мазохистском акте именно она подвергает мучениям мужчину. А если учесть, что существуют не только мазохистские индивидуумы, но и мазохистические общества, то очень интересные примеры на ум приходят, например, Родина-мать, Россия. В общем получается, что если тема «женщина у власти» и существует, то ее специфика открывается на неких мета-уровнях, а отнюдь не в обыденной действительности,  не в мире фактов. Факт — Ангела Меркель. Но, как знал ее соотечественник Гегель, истина — это не факт, истина — это идеал.

После всех ужасов, которые вы тут нам рассказали, будем надеяться, что никто из ныне властвующих женщин не поднимется на уровень этих устрашающих идеалов и не превратится в амазонку или фурию.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/131121.html

* * *

[Солдат Вуди Аллен] - [Радио Свобода © 2013]

Закрылась наконец большая выставка в Музее Гугенхайма – «Россия!» с восклицательным знаком. Я побывал на ней перед самым закрытием. Народу всё равно было много. Выставка имела явный и определенный успех. Этакий Русский Ковчег, всякой твари по паре; не тот, что несколько раньше представил Сокуров в фильме под таким названием. Здесь всё было честно, вне интерпретаторских потуг и без маркиза де Кюстина, которого прямо в Эрмитаже  жрали клопы. Товар был показан лицом, и товар не особенно богатый. Живопись не была в авангарде русского гения., музыка гораздо богаче в России, не говоря уже о литературе. А там, где она, живопись, начинала выбираться на дорогу, видно, что дороги были чужие, даже Петров-Водкин предстал Пюви де Шаваном. Один из незапланированных, кажется, эффектов выставки – «Трое» Павла Корина в зале социалистического реализма – надо полагать, фрагмент его «Руси уходящей». Слава Богу, не было Ильи Глазунова – а была приятненькая по миновании времен картинка «Письмо с фронта» Лактионова; и не такая уж вылизанная лакировка: видно даже, что пол на крыльце осел.

Я выбрал для себя двух солдат в качестве хитов выставки. Один – Ларионова, курящий трубку, другой – Шагала, пьющий чай. Глядя на такие вещи, понимаешь, что метонимия – не только основной прием построенияя художественной прозы, но едва ли не главный секрет искусства. Представить часть как целое – это и есть искусство. И не надо армии выстраивать на Куликовом поле или на Чудском озере: достаточно одного солдата, да и того за мирным занятием чаепития.

Здесь просится цитата из книги Виктора Шкловского «Цо»:

«Теряем мы себя, становимся соединительной тканью.

А в искусстве нужно местное, живое, дифференцированное (…)

Ты чувствуешь себя связанной с культурой, знаешь, что у тебя хороший вкус, а я люблю вещи другого вкуса. Люблю Марка Шагала.

Марка Шагала я видел в Петербурге. Похожий, как мне показалось на Николая Николаевича Евреинова, он был вылитый парикмахер из маленького местечка.

Перламутровые пуговицы на цветном жилете. Это человек до смешного плохого тона.

Краски своего костюма и свой местечковый романтизм он переносит на картины.

Он в картинах не европеец, а витебец.

Марк Шагал не принадлежит «культурному миру».

Он родился в Витебске, маленьком провинциальном городишке (…)

Так вот, витебские мальчишки все рисуют, как Шагал, и это ему в похвалу, он сумел быть в Париже и Питере витебцем.

(…) я помню, что в Европе все – европейцы по праву рождения.

Но в искусстве нужен собственный запах, и запахом француза пахнет только француз.

Тут мыслью о спасении мира не поможешь».

Вот и хорошо, что Россия больше, кажется, никого спасать не собирается, равно как и громить. А в Москве даже открылся ресторан «Шагал». Я в нем побывал. Он сделан точной копией провинциальной гостиной того же Витебска: столы под бархатными скатертями, фотографические альбомы, даже патефон со старинным раструбом на столике, покрытом вязаной салфеткой. Абажур, естественно. Водка подается «Бердичевская» - но это уже их другой оперы. Вообще же всей этой буколике сильно вредит автоматчик, открывающий дверь посетителям.

Шагал в связи с русской выставкой в Нью Йорке потому еще вспомнился, что есть в этом городе свой собственный, не хуже витебского. Вуди Аллен, конечно. Витебск в его случае называется Бруклин. Американцы говорят: нет в мире пути длинее, чем путь из Бруклина в Манхеттен.  Вот этот путь проделал Вуди Аллен, и один из лучших его фильмов недаром называется «Манхеттен».

В Манхеттене и начался искус Вуди Аллена. Что-то вроде квадратуры круга он принудил себя решать: как оставаться Вуди Алленом, перебравшись в Манхеттен из того, что называют здесь «Борщ Белт»? Это окрестности штата Нью Йорк, излюбленное место небогатых горожан, проводящих здесь летние отпуска. Соответствующие развлечения им предлагаются, эстрадные номера, конферансье, которые тут называются «стэнд ап комидиенс», в общем так называмый энтертейнмент, то есть развлечения – понятие по определению противоположное высокому искусству. Борщ Белт – стартовая площадка многих королей шоу бизнеса в Америке. И Вуди Аллен оттуда вышел, из этого летнего бруклинского филиала. Он Манхеттен  завоевал, оставаясь в маске простоватого бруклинца: человека, привечаемого за талант, но постоянно спотыкающегося на тернистых асфальтах Пятого и Парк Авеню. Борщ – он и есть борщ, а на Парк Авеню положено кушать иранскую икру.

Вопрос: имеется ли у этой икры эквивалент в искусстве?

Вуди Аллен не раз пытался выйти из своей маски симпатичного интеллигентного невротика. Самый прямой для этого способ – вообще не сниматься самому в своих фильмах. Ибо в собственном облике он слишком узнаваем, очень уж жестко запрограммирован на одну-единственную реакцию зрителя: смех. Комик хочет покончить с комедией, принесшей ему успех и узнаваемость. Это нелегкая задача. Когда Вуди Аллен делает фильм без себя как актера, получается добротный, но как бы и безликий, неалленовский кинематограф. Фильмы этого ряда – например, «Сентябрь» или «Интерьеры»  - недурны, но их с тем же успехом могли сделать, например, во Франции.

У Вуди Аллена давно не было в кино крупного усспеха – такого, как «Эни Холл», или «Зелек», или тот же «Манхеттен». Даже «Ханна и ее сестры». Последний фильм, о котором оживленно говорили, был «Преступления и проступки», но ведь с того времени чуть ли не десять лет прошло (если не больше). Мне понравился также один из последующих «Пули над Бродвеем» - изящная притча на тему гения и злодейства в искусстве. А «Преступления и проступки» был очень хороший фильм, в котором Вуди Аллену действительно удалось выйти из себя, сохранив при этом привычный облик невротического неудачника.

Рецензенты, которые хотят похвалить нынешний фильм – «Матч Пойнт» - всё время сравнивают его с предыдущей удачей – «Преступлениями и проступками». А.О.Скотт пишет в Нью-Йорк Таймс:

«В «Матч Пойнте», наиболее удовлетворительном фильме Вуди Аллена более чем за десять лет, режиссер снова сообщает дурные новости и мрачное содержание подносит в добротной, красиво шуршащей упаковке. Он искусно играет с публикой, уводя ее туда, куда она меньше всего ожидала. Его трюк – слово, зачастую синонимичное с искусством – в том, что он движет свою историю в неспешном ритме хорошо сделанной пьесы. Сравнение с «Преступлениями и проступками» возникает неизбежно, но философский багаж нынешнего фильма лучше упакован и крепче прошит по углам».

Тут действительно следует вспомнить «Преступления и проступки». В отличие от нынешнего, в том фильме две сюжетные линии, на первый взгляд ничем не связанные. Богатый врач хочет избавиться от опостылевшей любовницы, прибегая к помощи преступных элементов. Вторая линия – Вуди Аллен, малоудачливый телережиссер ставит фильм о более преуспевшем коллеге – халтура, предложенная ему самим этим удачником, приходящимся ему каким-то дальним родственником. Вуди Аллен строит свой телепортрет на параллели между этим своим благодетелем – и Муссолини, используя кадры кинохроники, запечатлевшие кривляющегося дуче. Разгневанный родственник отменяет проект и выгоняет Вуди Аллена. Между тем, врач замочивший любовницу, продолжает жить как ни в чем ни бывало, наслаждаясь успешной карьерой и любовью многочисленной родни. Связь этих двух линий искусно ненавязчива: не все преступления наказываются, а невинного героя Вуди Аллена если и не повесили вниз головой, то лишили работы.

«Матч Пойнт» - тоже преступление без наказания. Но взято это всерьез, вне какой-либо иронической сюжетной игры. Игра, конечно, есть, но она неискусна, прямолинейна. Фильм построен на мотивах двух знаменитых романов: «Американская трагедия» Драйзера и «Преступление и наказание». Вот само это сочетание уже крайне неудачно, нарушает любое стилистическое единство. Клайд Гриффит у Драйзера – молодой бедняк, делающий карьеру, лезущий наверх, пользуясь тем шансом, что приглянулся дочке большого босса. Ему приходится отделаться от прежней своей подруги, к тому же забеременевшей, причем, строго говоря, он ее и не убивает, а только готовится убить, - дело решает несчастный случай, и Клайд Гриффит идет на электрический стул за несовершенное убийство. Убийца у Драйзера – деньги, желтый дьявол, бесчеловечный порядок капиталистического общества – за что в Советском Союзе он стал еще большим, чем в Америке, классиком. Но что касается настоящего классика, Достоевского, то убийства, совершаемые Раскольниковым, в сущности лишены социально-экономической мотивировки, это, так сказать, философские убийства – экстремальное заострение нравственной проблемы. Детективный элемент у Достоевского условен, ироничен.

И еще одну ошибку сделал Вуди Аллен в своем новом фильме: перенес его действие в Англию, в высшие слои британского общества. Манхеттена ему показалось мало. Вот когда заговорили комплексы прирожденного бруклинца! Начитавшись Достоевского или, скажем, Стриндберга, можно добраться до Манхеттена, но в английских поместьях не нужно ни того, ни другого. Английские рецензенты, в отличие от американских, от фильма в восторг не пришедшие, ухмылялись: как это Вуди Аллен не показал охоту на лис – любимое занятие земельных аристократов, ныне угрожаемое со стороны борцов за права животных – английских Вуди Алленов?

В фильме «Матч Пойнт» убийство в высшем обществе совершается в манере низших классов. Убийство двойное: погибают и социальное правдоподобие, и искусство.

Можно сделать попытку спасти фильм, предложив его антиамериканскую трактовку. В фильме дело портит американская героиня, решившая, что бееременность дает ей все права на обладание преуспевшим английским Растиньяком, женатым на дочери богача. И вот тогда на американскую простоватость – до сих пор содрогающуюся при слове «аборт» - обрушивается высокая европейская культура с Достоевским. Повторяю: можно предположить и такое, но как-то мало в это верится. Этой игры в фильме не чувствуется, если она и есть, то не педалирована, не выделена, что опять-таки плохо, неискусно.

Что есть в фильме, так это авторская ирония, попытка иронии, сказать точнее. Вуди Аллен призывает не относиться к фильму – к его сюжету – серьезно. Для этого он дал действие на фоне оперной музыки. Опера – она по определению «вампука», там только и делают, что рвут страсть в клочки.

Нужно было сделать фильм так, чтобы убийства не было – не было преступления, коли уж нет наказания. А в конце фильма преступный герой и впрямь переживает, когда приносят из роддома его законного ребенка.

Неудача Вуди Аллена заставляет вспомнить удачу Роберта Олтмана в «Госфорд Парке», где убийство лорда было представлено фарсом, пародией на детективный жанр в декорациях высокого англичанства. Там был изумительный детектив-дурак, сделанный по модели «дядюшки» Жака Тати. И вообще получилось, что это снимали фильм голливудские гости предполагаемо убитого лорда.

В мемуарах Эйзенштейна есть рассказ об одном американце, рыдавшем на показе «Потемкина». Его хотели использовать для вящей рекламы, но оказалось, что этот человек – не из тех, в кого стреляли, а солдат, участвовавший в знаменитом расстреле.

Вуди Аллен в «Матч Пойнте» напоминает не столько Эйзенштейна или Шагала,  сколько этого солдата.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/130820.html

* * *

[Русские европейцы: декабристы] - [Радио Свобода © 2013]

Декабристы – первое в России политическое движение, вдохновленное европейскими идеями. Декабристские политические программы были, прежде всего, конституционными, ставящими целью ограничение самодержавной власти в России, а то и ликвидацию ее вместе с физическим уничтожением членов императорской фамилии. Такое тоже имело европейские прецеденты – и в английской революции середины семнадцатого века, и в недавней для декабристов – французской.

Специфика русского движения была в том, что одной из главных целей оно ставило отмену крепостного права – чисто российского пережитка. На этом основании сложилось стойкое мнение о декабристах как друзьях народа, хотя и отмечалось, что они были «страшно далеки» от него – не видели низовую массу как движущую силу предполагаемой революции. Расчеты строились на возможности военного переворота. В этом отношении декабристская попытка напоминала другое явление, характерное как раз для  русской истории предыдущего, восемнадцатого столетия: дворцовые перевороты. В эту традицию ставили декабристов и Ключевский, и марксистский историк Покровский. Но разницу всё же следует считать принципиальной: дворцовые перевороты не были в России политическими движениями, предусматривая исключительно смену царствующей особы и чисто личные выгоды для заговорщиков в случае успеха соответствующей акции.

Очень интересной и новой для России была также социально-экономическая программа революции. Во имя чего предполагалась отмена крепостничества? Зачем дворянам-крепостникам отказываться от источников своего экономического благосостояния? Понятие «дворянская революционность» в этом смысле не выдерживает критики как раз со стороны марксизма, говорящего о классовых интересах как главной детерминанте истории.

Здесь и открывается истина о декабристах, преодолевающая легенды и о декабризме, созданные десятилетиями либерального мифотворчества. Слова Герцена: «это были богатыри, отлитые из единого куска стали» - пример такого мифа. Во-первых, декабризм отнюдь не был единым, из него резко выделялся вождь Южного общества Пестель, которого не любили и побаивались сами декабристы, - этот большевик до большевизма, проектировавший что-то вроде ГУЛага и предлагавший выслать евреев в Палестину. Во-вторых, личное мужество и готовность к жертве отнюдь не исключают классовой заинтересованности и, если угодно, корысти исторических деятелей.

Ибо в декабризме была классовая корысть, и это понимал как раз историк-марксист Михаил Покровский – до того, как обязательной стала ленинская отнюдь не научная и даже, строго говоря, не марксистская формула о декабризме как дворянском этапе русской революционности. Антикрепостничество декабристов было отнюдь не только моральным негодованием европейски просвещенных людей. Такие идеалисты среди них, несомненно, были: самая яркая фигура в этом смысле Николай Тургенев. Но обратим внимание, как о нем написал Пушкин в сохранившихся строчках сожженной десятой главы «Евгения Онегина»: «Хромой Тургенев им внимал \ И, плети рабства ненавидя, \ Предвидел в сей толпе дворян \ Освободителей крестьян». В этих словах есть ирония – Пушкин намекает на иллюзорность этой веры. Будучи людьми действительно смелыми и готовыми действовать, декабристы в своем антикрепостничестве выражали весьма распространенное дворянское настроение. Дворяне-помещики совсем не стремились держать крестьян в крепостной зависимости, налагавшей и на дворян, тоже достаточно тяжкое бремя «отеческого» управления крестьянами, то есть ответственность за некую необходимую меру крестьянского благополучия: например, в голодное время помещик обязан был кормить крестьян. Помещики хотели не власти над «душами», а исключительно владения землей: крестьяне были для них дыркой в голове. Вариант, их устраивавший, был владение землей при свободных, но безземельных крестьянах как наемных работниках. Вот этот, так сказать, идеал и выражали декабристские конституционные проекты, когда они касались социально-экономических вопросов. Пример: конституционный проект Никиты Муравьева предусматривал при освобождении крестьян наделение их двумя десятинами земли на двор. Сравним это с правительственным проектом пресловутого графа Аракчеева, в котором освобожденные от власти помещика крестьяне наделялись двумя десятинами на душу. Строго говоря, декабристы проектировали в России капитализм в сельском хозяйстве, - тогда как царское самодержавие было силой в значительной степени надклассовой, игравшей на противоречиях составлявших Россию социальных слоев. Это признавал даже Ленин, писавший: «Это неточно или неверно (что самодержавие представляет исключительно интересы господствующих классов). Самодержавие удовлетворяет известные интересы господствующих классов, держась отчасти и неподвижностью массы крестьянства и мелких  производителей вообще, отчасти балансированием между противоположными интересами, представляя собой, до известной степени, и самостоятельную организованную политическую силу».

Если договорить это неохотное признание, то и окажется, что самодержавие отчасти держало сторону крестьян против помещиков – проводило патерналистскую, покровительственную политику в отношении масс. Эта традиция удержалась и в советском социализме. Декабристы станут понятнее, если вспомнить посткоммунистических реформаторов. Это были Гайдары и Чубайсы начала девятнадцатого века – люди, несомненно, европейски ориентированные и в исторической перспективе безусловно правые. Но как не стоит идеализировать постсоветских реформаторов, так не надо делать идеальных героев из декабристов.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/129092.html

* * *

[Демократические страны между собой не воюют]

С тех пор, как в недавней речи президент Буш призвал Америку к открытой, но ответственной дискуссии о войне в Ираке, споры, которые и без того не затихают, разыгрались с новой силой. Пожалуй, самым важным предметом актуального дискурса стала самая первая предпосылка всей внешней политики США — вопрос о демократии как гарантии мира. Суть этой доктрины в трактовке таких авторитетов современной неоконсервативной мысли, как Лоуренс Каплан и Уильям Кристол, сводится к одной догме: демократические страны между собой не воюют. Сделав этот тезис отправным в своей философии, пишет принстонский профессор политических наук Гари Бэсс (Gary Bass) в статье из The New York Times, нынешняя администрация верит в мир, который принесет с собой распространение демократии на Ближнем Востоке. Однако у этой оптимистической точки зрения есть свои критики.

Александр Генис: В своей недавно вышедшей книге двое американских ученых Мэнсфилд и Снайдер (Edward Mansfield, Jack Snyder) предупреждают об опасностях незрелой и неустойчивой демократии. Так, стремительная демократизация исламских стран, — утверждают они, — может пробудить разрушительные силы, которые скорее приведут к войне, чем уберегут от нее».

Отвечая на эту критику, защитники демократии «любой ценой» вводят дискуссию в историко-философский контекст, ссылаясь на теорию «вечного мира», которую первым предложил Иммануил Кант… Но, дойдя до этого имени, я решил, что нам пора обратиться за комментарием к философу Борису Парамонову.

Борис Парамонов: Да, старика Канта тут необходимо было вспомнить: этот, казалось бы, всячески далекий от жизни любомудр, всю жизнь изучавший какие-то паралогизмы чистого разума, сумел понять самое важное в политической истории человечества, причем развернутой в глубь, в будущее. И ведь что особенно интересно: в его время демократий вообще не было, его политический прогноз строился не на опыте, а, как любил говорить сам Кант, априорно, до-опытно, силой чисто логических умозаключений. Номинально в то время, в конце восемнадцатого столетия появилась одна крупная демократическая страна — Америка, но это было очень уж далеко, и тогдашние Северо-Американские Штаты никакого участия в мировой политике не принимали. Вот вам поразительный пример силы этого самого чистого разума!

Александр Генис: Кант знал, конечно, античную историю, в которой были военные конфликты демократических государств.

Борис Парамонов: И всё-таки основной военный конфликт в истории Древней Греции — война Афин и Спарты — это столкновение демократии с государством едва ли не тоталитарным. Спарта демократией не была.

Александр Генис: Да и Афины-то не были демократий в современном смысле понятия: афинские демократические институты действовали в замкнутом кругу афинских горожан.

Борис Парамонов: Вот именно. Строго говоря, в древней истории Канту опереться было не на что. И наоборот, можно вспомнить одно событие, уже после Канта имевшее место: англо-американская война 1812 года. Американцы очень часто исполняют увертюру Чайковского под таким названием, но для них 1812 год — это не Россия и Наполеон, а война с англичанами, которые даже обстреляли Белый Дом. И если прибегнуть к небольшой натяжке, так это и была война демократий: в Англии существовал весьма действенный парламент.

Александр Генис: Парламенты — институты, проходящие долгое историческое развитие. Сами по себе они еще не гарантия против войны. Вспомним 1914 год.

Борис Парамонов: Да, парламент существовал и в кайзеровской Германии и обладал реальной властью не допустить войны: если бы социал-демократы проголосовали против военных кредитов правительству. Если уж на то пошло, и в тогдашней России была Дума, тоже проголосовавшая за войну с Германией, за те же военные кредиты. Тут большевистские депутаты, числом пять, выступили молодцами: голосовали против и пошли в сибирскую ссылку. Ну, они-то уж точно не могли ничего решить.

Александр Генис: Вернемся к теме. Так что же всё-таки имел в виду Кант, считая условием вечного мира существование демократических государств?

Борис Парамонов: Думаю, нам нет смысла удаляться в обсуждение его априористики, тем более что в опыте истории он оказался прав. Мы не можем в наше время указать на военный конфликт между развитыми демократическими странами. Сам механизм демократии препятствует войнам. Объявление войны — высшая прерогатива власти, никакая другая акция власти, правительства не идет в сравнение с этой. А главное в демократии, как мы знаем, — это система ограничения власти, разделение властей. Демократия — контроль над властью и, строго говоря, больше ничего. Но это и есть всё. Две демократии не могут вступить в состояние войны, потому что руководятся они не амбициями монархов или алчностью капиталистов, а свободно выбранными органами управления, обязанными отчетом перед избирателями. Демократия может вступить в войну, если ей угрожает сильный и коварный внешний враг или если она помогает дружественным демократиям.

Александр Генис: Ну, да. Таково было участие Соединенных Штатах в двух мировых войнах двадцатого столетия.

Борис Парамонов: В первую войну Америка вступила, когда еще на стороне союзников была Россия, правда, уже не царская: это был апрель 1917 года. Но сама эта первая война была такова, что затянула в себя все европейские страны — как демократические, так и прочие. Иными словами, был у этой войны какой-то мотив, существовавший вне политики и вне демократии. Нам в свое время в школе говорили, что это была война империалистическая и велась она за передел мировых богатств, за внешние рынки сырья и сбыта. Эти мотивы тоже ведь были значимыми. Да что вспоминать уже почти вековой давности прошлое, когда сегодня в мире сложилась ситуация — в глобальном масштабе! — когда вопрос об источниках сырья стал исключительно острым и в очень значительной степени диктует сегодня поведение различных государств.

Александр Генис: Роковое слово нефть. Вы помните, как у Рассела в его «Истории западной философии» один человек, над которым производились опыты с наркотическими веществами, открыл тайну бытия и сумел записать ее: «Всё пахнет нефтью»?

Борис Парамонов: А как же. Эти опыты производились в Бостонском Обществе парапсихологических исследований, которым руководил знаменитый психолог Уильям Джеймс. Я читал об этом курьезе даже не у Рассела, а в приложениях к книге Джеймса «Воля к вере», где были напечатаны протоколы этого общества. Сегодня-то уж точно всё пахнет нефтью.

Александр Генис: Об этом недавно напечатал очередную статью колумнист The New York Times Томас Фридман (Thomas Friedman), сделавший своей главной темой поиск альтернативных источников топлива. На этот раз он обратил внимание на то, что не только ставит демократический мир в зависимость от нефтяных шейхов, орудующих в странах отнюдь не демократических, и не только петро-доллары финансируют исламский терроризм, но и в целом мировая ситуация больше чем надо повязана нефтью. Где нефть, — пишет Фридман, — там нет свободы, нет либеральных реформ.

Борис Парамонов: Действительно, огромные энергетические ресурсы в ряде стран недемократического характера задерживают общее движение мира к демократии. С этой точки зрения политика президента Буша: больше демократии — меньше войн, в принципе, правильна, демократия как раз завязает в нефтеносных странах. Что уж говорить об арабском востоке, когда Россия находится в той же ситуации, и недавние демократические надежды не оправдываются в ней всё из-за той же нефти. Есть нефть, есть петро-доллары, значит можно заткнуть самые большие дыры и не думать о структурных политических и экономических реформах.

Александр Генис: А сейчас богатая нефтью Венесуэла со своим президентом Чавесом начинает раскачивать Латинскую Америку, как в свое время Кастро.

Борис Парамонов: Да и самого Кастро подпитывают той же венесуэльской нефтью, а то у Фиделя уже стали ездить на велосипедах и ослах. И во всем виновата нефть. Появился даже термин: «проклятие ресурсов». По-английски это в рифму. Русская нефть, да и газ – сомнительные для страны благодеяния, так же как для Ирана или того же арабского Востока. Вообще демократию, похоже, удобней строить в небогатой стране — как Соединенные Штаты восемнадцатого века. Джефферсон возводил это в теорию.

Александр Генис: Есть пример и поближе: лишенная ресурсов Япония. Но, как мы убедились на опыте истории, именно демократия помогает богатеть на праведных путях, так сказать.

Борис Парамонов: Тут можно было бы многое сказать об этом самом богатстве, которое грозит уже не политическим кризисами, а экологической катастрофой. Вот где главный вызов демократии. Смогут ли мировые демократии построить экономики, основанные не на практике постоянно растущей прибыли? Это становится важнее политических достижений, в том числе вопроса о войнах, о том — сунниты или шииты возьмут верх в Ираке. Вот парадокс сегодняшний, ставящий обсуждавшуюся нами проблему совершенно в иной ряд: дело не в том, что демократии не воюют друг с другом, а в том, чтобы они все вместе не воевали с природой.

Source URL: http://www.svoboda.org/articleprintview/128881.html

* * *

New subscriptions: Zero Hedge, BBC - Magazine, Libération. Subscribe today at

sendtoreader.com/subscriptions

!

Wed, Jun 5th, 2013, via SendToReader

Content

Парамонов Борис Борис Парамонов на радио "Свобода"- 2006