Гринвей Питер

Человек, который похитил королеву и распустил парламент

Питер Гринвей

Человек, который похитил королеву и распустил парламент

Предисловие к русскому изданию

Выпущенный английским издательством в Лондоне роман П. Гринвея «Человек, который похитил королеву и распустил парламент» не привлек большого внимания вездесущей буржуазной прессы. Лишь газета «Ивнинг ньюз» опубликовала роман по частям. Печать сообщает, что влиятельные представители истеблишмента недоброжелательно встретили появление романа на книжном рынке, не без оснований усмотрев в нем крайне нежелательную для них критику основ не столько английской монархии, сколько британского империализма, его внутренней и внешней политики, устоев государственной власти, характера взаимоотношений традиционных парламентских партий.

Политическая и социальная актуальность самого сюжета, симпатии к положительным героям романа со стороны тех, кто в той или иной мере испытывает на себе последствия политики правящих кругов страны, делают роман весьма злободневным.

Фон и действующие лица романа вымышлены, но как близки они к реальности! Нарисованная в книге картина — это как бы жестокий сон наяву для заправил английского капитала. Притягательная сила произведения Гринвея кроется в том, что в основу фантастической ситуации романа положены, по существу, реальные факты сегодняшней английской действительности.

Используя жанр политической фантастики, автор показывает в романе цинизм, демагогию и хитрость английской буржуазии, которая стремится любыми средствами сохранить и увековечить созданную ею и усовершенствованную многолетней практикой сложную систему государственной власти, общественного порядка и традиций.

Роман П. Гринвея — своеобразный отклик на жгучие и злободневные проблемы современного английского общества. Ведь британская политическая система представляет собой не что иное, как форму политического господства монополистического капитала. А это в свою очередь обусловливает неизменность основной линии внутренней и внешней политики Англии независимо от того, какая буржуазная партия находится в данный момент у власти. Не случайно проводимая английскими правящими кругами политика наступления на жизненный уровень трудящихся, демократические права и свободы, политика военного союза с США и гонки вооружений, как и поддержка американской агрессии во Вьетнаме, вызывает нарастающее недовольство все более широких кругов английской общественности.

Именно эти обстоятельства и предопределяют программу действий героя романа капитана Вайатта и его единомышленников, арестовавших королеву, распустивших парламент и захвативших власть в стране: улучшение управления страной, справедливое использование национальных ресурсов, борьба против обмана избирателей — иными словами, справедливое, в интересах народа, решение коренных социальных внутренних и внешних проблем страны. Руководитель повстанцев капитан Вайатт наделен автором лучшими человеческими чертами — честностью, умом, благородством, способностью жертвовать собой во имя правого дела, решительностью и смелостью, даром организатора и блестящего полемиста — чертами, которые вызывают симпатии к этому человеку, вставшему на нелегкий и опасный путь борьбы за лучшее будущее народа.

Злободневность романа состоит в том, что в нем в критическом плане затрагиваются основные проблемы общественно-политической жизни Англии: вступление в «Общий рынок», отношение к агрессивной войне США во Вьетнаме, проблема финансирования размещенных в ФРГ английских войск, англо-американские, англо-западногерманские и англо-французские отношения, родезийская проблема, верхушечные перипетии межпартийной борьбы, внутренние социальные проблемы. Взять, например, жилищное строительство. Известно, что в этой области Англия отстает от многих других стран Европы, и Вайатт критикует английские власти за то, что престижные соображения они ставят выше интересов благосостояния народа. Поэтому Вайатт и принимает твердое решение ликвидировать военные заказы на дорогостоящие подводные лодки и обратить высвободившиеся средства на жилищное строительство. Или вьетнамский вопрос. Критика Вайаттом на пресс-конференции позиции английского правительства в этом вопросе и его твердое решение отмежеваться от нее вызывает энтузиазм и бурную реакцию всего зала. Раздаются выкрики: «Мы независимы наконец!», «Мы перестали быть страной-придатком!», «Мы с Вьетнамом!».

Каждому ясно, что это отклики на вполне реальную ситуацию и реальную обстановку, сложившуюся в настоящее время в Англии.

В романе широко показано, сколь непопулярными являются среди английской общественности военные мероприятия правительства Великобритании, связанные с ее членством в агрессивном блоке НАТО. Мировая печать сообщала, какую широкую волну протеста и возмущения трудящихся вызывает политика попустительства английских правящих кругов американским империалистам и военщине, фактически превратившим Англию в непотопляемый авианосец США, насколько широкий характер приобрели в свое время выступления трудящихся против базирования американских атомных подводных лодок в заливе и гавани Холи-Лох. Простые люди Англии отдают себе отчет в том, что сосредоточение американской военщиной ядерного оружия на территории их страны, использование для этих целей английских портов, баз и полигонов превращает британские острова в удобную мишень в случае военного конфликтами отнюдь не испытывают энтузиазма по поводу столь горячей верности правящих кругов Англии своим обязательствам в рамках НАТО. Хвастливые заявления английского министра обороны Дениса Хили о возможном применении ядерного оружия против социалистических стран способствовали тому, что против его позиции и утверждений выступили даже члены парламента лейбористы.

Английское правительство все сильнее сжимает налоговый пресс над трудящимися и одновременно с этим упорно продолжает финансировать дорогостоящую военную программу. По сообщению «Таймс», военные расходы Англии в 1969-70 году превысят 2 млрд. фунтов стерлингов. В США, например, размещены заказы на строительство ракет «Поларис» для атомных подводных лодок, истребителей «Фантом» и другое дорогостоящее вооружение. Все более тяжелым бременем ложится на плечи трудящихся содержание в ФРГ британской Рейнской армии, вывода которой настоятельно требует английская прогрессивная общественность. Подобные требования не лишены оснований, если учесть, что государственный долг Англии только по краткосрочным финансовым обязательствам составляет, по данным печати, около 4 млрд. фунтов стерлингов, в то время как золотые и валютные запасы страны едва превышают 1 млрд. фунтов стерлингов.

Эти и другие важные вопросы, волнующие сегодня английскую общественность, находят свое критическое отражение на страницах романа. Автор словами, действиями и поступками своих героев выражает как бы отношение различных слоев английского общества к коренным проблемам жизни страны, внутренней и внешней политике правящих кругов Великобритании и поддерживающих их институтов.

В романе даны яркие политические характеристики парламентариев, чиновников, буржуа и лордов, лидеров правительства и оппозиции, руководителей тред-юнионов. Устами своих героев автор критикует и осуждает их, едко высмеивает консервативные привычки и традиции, раскрывает царящие в их среде алчность, продажность, трусость, двуличие и лицемерие. Перед читателем предстает общество, где консервативные традиции, власть денег и капитала определяют его характер и сущность. Мы видим манеры буржуа и привычки аристократов, мы видим типичные черты государственных чиновников, привычки людей средних слоев и нужду бедняков.

Убедительно описан в романе облик так называемого «теневого кабинета» (в романе он называется «Кабал») — кучки магнатов, представляющих подлинную власть капитала. Его деятельность наглядно подтверждает, что реальная власть в стране сосредоточена в руках такого типа людей. Они контролируют землю, крупную промышленность, финансы, торговлю, средства информации. Судьи, высокопоставленные государственные чиновники, дипломаты, генералы, начальники полиции вербуются из их кругов и проникнуты их идеологией. Главная цель «теневого кабинета» — борьба против любых прогрессивных и демократических социальных преобразований, против всего того, что хотя бы в самой незначительной степени затрагивает интересы этих людей.

Таковы, например, выведенные в романе члены буржуазного клуба «Букерс». В него входят Обри Минтер — крупный промышленник, лорд Уинлос — политический хамелеон, миллионер-биржевик Мартин Ригг, фельдмаршал Комптон-Дуглас и, наконец, 84-летний граф Лэнгли — руководитель и идеолог «теневого кабинета», человек, пользующийся неограниченной властью, неофициальное доверенное лицо вот уже трех монархов, типичный представитель правящей английской буржуазной аристократии, уверенный в незыблемости капиталистических порядков и утверждающего их английского истеблишмента.

Читая роман, нельзя не увидеть, с каким цинизмом и равнодушием говорят эти люди в своей среде о народе, о демократии. Ригг, например, пренебрежительно называет народ «мусором», «последними отбросами от домашних слуг». И не мудрено. Они привыкли повелевать и монархами, и парламентом, и правительством, и народом, расставляя нужных людей, как шахматные фигуры на доске. Не случайно Лэнгли говорит, что «всем правит капитал», а «избиратели — это орех, который должен находиться между левым и правым зубцами демократической дробилки для орехов». В этом свете становится очевидным, что монархия является орудием правящего класса, используемым в целях сохранения капиталистического общественного строя. Это, по словам генерального секретаря Коммунистической партии Великобритании Дж. Голлана, «замкнутая реакционная консервативная политическая и социальная каста аристократов и бизнесменов».

В романе много места уделено показу деятельности английского парламента и парламентариев. Уместно вспомнить, что краеугольным камнем буржуазной конституционной и политической теории является концепция, согласно которой английская парламентская система не ставит и не должна ставить под вопрос существование капиталистической основы общества. На этом фоне в романе дается ряд ярких сатирических картин, характеризующих парламентскую систему, показывающих, сколь незначительно ее реальное влияние на решение жизненно важных для страны вопросов.

Определенный социальный интерес представляют также некоторые образы высших чиновников, выведенные в книге. Английский правящий класс выковал в их лице надежное орудие капитализма, призванное обеспечить его контроль над государственным аппаратом независимо от того, какое правительство находится у власти. Таким образом, с социальной точки зрения высшее чиновничество не нейтрально. Оно является неотъемлемой частью правящей капиталистической элиты, Это иллюстрируют сами персонажи романа. Таковы, например, прокурор Хартфиш, ловкий делец, слуга капитала, поставивший правосудие на службу буржуазии, глубоко равнодушный к правам и судьбам народа, судья Бурн, комиссар полиции Джон Блейдс и его помощник Перринс, нанимающий уголовника для убийства Вайатта.

Ярко и правдиво обрисованы в романе и типичные характерные черты правосоциалистических лидеров — лейбористов, весь облик которых — двурушничество и пособничество буржуазии, раболепие перед монархией, тщеславие и погоня за титулами и портфелями — убедительно подтверждает, что традиционный лейбористский парламентаризм есть не что иное, как приспособленчество к правилам и положениям, разработанным классом капиталистов с целью сохранения социальной системы. Это показывает, что не только тори — традиционная партия капитала, но и лейбористы, лейбористское правительство фактически управляют страной в интересах крупного капитала, всецело действуя в рамках установленных правил капиталистической конституционной практики. Концепция демократии, выработанная английским правящим классом, не допускает никаких возражений против капиталистической системы собственности. Поэтому весьма символично звучат слова премьера Ригли, в диалоге с одним из лидеров консерваторов — Микером. «Что же делать? — говорит Ригли. — Ты вводишь политику ограничений, а я должен выступать против нее. Если что-то случается, народ охватывает паника: тебя выбрасывают из седла, а твое место занимаю я. И так без конца». Под стать упомянутым персонажам и «социалист» Морган, ратующий за жесткий контроль капитала над профсоюзами, за изгнание из страны ни в чем не повинных иммигрантов, с пеной у рта выступающий за политику расизма.

Немалое место в романе занимает разоблачение расистской колониальной политики и действий английской буржуазии и ее институтов. На поворотных пунктах истории правящий класс всегда бесцеремонно сбрасывал маску радетеля за интересы народа и показывал свое истинное лицо. В романе это наглядно иллюстрируется на примере отношения к родезийской проблеме. Именно в ее фокусе автору удалось раскрыть и убедительно показать сущность традиционных колонизаторских и расистских концепций экстремистских кругов английской буржуазии.

Картина действий британских колонизаторов, нарисованная в романе, находит подтверждение и в наши дни в ряде событий, хорошо известных мировой общественности. Всем памятны недавние действия английских властей и войск на острове Ангилья, мужественный народ которого был виновен лишь в том, что пытался выступить за свое право быть свободным от британского диктата. Ангилью бесцеремонно оккупировали английские войска, посланные лейбористским правительством для «наведения порядка».

Наконец, ярким примером колонизаторской политики английских правящих кругов в наши дни является обстановка в Ольстере, Северная Ирландия. Не где-нибудь за тридевять земель, а непосредственно на Британских островах английский империализм показал классический образец своей колонизаторской политики, ничем не отличающейся от той, которую Англия проводит в Африке, Азии и других районах мира. В некогда оккупированных Англией шести северных графствах Ирландии, где историческая неприязнь между протестантами и католиками приняла, по существу, не религиозный, а социальный характер, вспыхнуло мощное выступление широких народных масс страны против проанглийского правительства. Это выступление было вызвано тем, что значительная часть коренного населения фактически оказалась лишенной гражданских прав, подвергалась дискриминации. Английское лейбористское правительство поспешило ввести в Ольстер свои войска, которые вместе с полицией и отрядами фашиствующего протестантского священника Прейсли учинили над местным населением кровавую расправу.

Бесцеремонная оккупация Англией Ольстера и подавление народных волнений вызвали негодование широкой демократической общественности во всем мире. Эти события перекликаются с событиями и ситуациями, описанными в романе Гринвея.

Весьма характерно передана в романе и атмосфера англо-американских отношений. В книге громко звучит тезис о необходимости избавиться от опеки США, о том, что Англия должна проводить самостоятельную, независимую политику. В различных формах находит в романе место критика политики и действий США в отношении Англии. Она резко и обличительно звучит в диспуте Вайатта с религиозным мракобесом и ханжой американцем Декстером, в разговорах с представителями деловых и чиновничьих кругов английской буржуазии, где Вайатту удается метко и остро парировать аргументы своих оппонентов всех чинов и рангов.

Роль борцов против несправедливостей существующего общественного порядка автор отводит военным. К этому нет абсолютно никаких предпосылок. Английская армия, как и любая другая буржуазная армия, в социально-классовом отношении неоднородна. Однако в целом армия Великобритании по традиции является реакционной силой. Социальный состав и консервативность взглядов командования ярко отражают его принадлежность к правящему классу. По данным историков, за 400 лет (с XVI по XX век) Англия провела 230 войн и военных кампаний, в ходе которых армия всегда защищала интересы правящих классов страны. Вся история английской армии свидетельствует о том, что она является послушным орудием в руках эксплуататорских классов, неоднократно использовалась ими в борьбе против собственного народа и как жандармско-карательная сила против национально-освободительного движения других народов. Только в послевоенный период вооруженные силы Англии более 50 раз привлекались для кровавых расправ или осуществления других карательных акций против народов колониальных и зависимых стран. Личный состав войск подвергается постоянной и активной идеологической обработке в духе культа монарха, верности трону и правящим классам страны, ненависти ко всему прогрессивному. Суровая муштра, суды и штрафы дополняют эту картину.

Известно, как жестоко и бесчеловечно расправлялась английская военщина с народами Индии, Юго-Восточной Азии, Африки. Не случайно еще Ф. Энгельс назвал британскую армию «самой звероподобной в мире». «Грабеж, насилие, убийство… — писал он, — являются издавна установленной привилегией, узаконенным правом британского солдата».

Герой романа капитан Вайатт не коммунист. Более того, он сам отвергает схожесть своих идеалов с коммунистическими и заявляет, что его «сила заключается в беспартийности». Пределом усилий Вайатта является желание создать «более эффективное и ответственное правительство». Но логика самой борьбы приводит его к тому, что он выступает против социальной несправедливости, бичует пороки капитализма, антинародную внутреннюю и внешнюю политику и действия правительства, буржуазных партий, чиновничества. Вайатт и его единомышленники каждый по-своему излагают причины и соображения, объединившие их в борьбе. Но несмотря на различие мотивов и причин, есть общее, что объединяет их, — это критическое отношение к существующему строю, желание добиться социальных перемен.

Роман «Человек, который похитил королеву и распустил парламент» — произведение ярко социального характера, выражающее чаяния многих простых англичан. И хотя действия героя книги не всегда осмысленны, хотя капитан Вайатт знал и хорошо понимал, что логикой событий взятый им курс фатален, но другого пути, кроме избранного, он, по его признанию, Себе не представлял.

Роман Гринвея написан в распространенной сейчас на Западе манере — в форме изложения отдельных, на первый взгляд мало связанных между собой эпизодов, сохраняющих общую сюжетную линию. В книге немало юмора, интересных и остроумных пародийных сцен и эпизодов. Логичность, последовательность критического изложения ряда серьезных социальных и политических проблем является отличительной ее чертой.

Хотел того автор или нет, но в своем романе он критически анализирует всю английскую политическую систему, раскрывает истинный характер буржуазной демократии Великобритании, классовую сущность парламентаризма, двухпартийной системы, государственной и политической власти в стране.

Это и делает роман П. Гринвея интересным для наших читателей.

Генерал-майор ШЕВЧЕНКО А. М.

1

Из показаний сержанта Эдуарда Шо, добровольца: «Конечно, я знал, что происходит и к чему все это ведет. Мы все знали. Согласитесь, ведь у всех у нас на плечах головы, а не глиняные горшки… Политика? А почему бы и нет? Мы умеем читать нисколько не хуже гражданских и, как говорят, смотреть в оба. Нас этому, слава богу, научили… Что из этого? А то, что мы действовали не вслепую. Нам все это нравилось, отсюда и добровольное согласие. Как мне известно, полковник говорит теперь, что он возражал, но в то время никаких возражений с его стороны не было… Как он мог? Да очень просто: если заместитель министра говорил «о'кей», значит, у него не было никакого выбора, правда ведь? Нет-нет, близко с капитаном Вайаттом я знаком не был, да и кто мог его знать близко? Я слушал его речи, и этого было достаточно… О ней я знал все, но ведь она жива, правда? Когда у меня появится желание сказать что-нибудь, я сообщу вам об этом».

Из показаний сержанта Джорджа Тёрнбалла, добровольца:

«Нас было около пятидесяти. Состав смешанный, из разных мест. Лично я из Колчестера. Но не думайте, что я был единственным из этих мест. Желающих провести время в Лондоне было так много, что пришлось тянуть жребий. Я оказался в числе счастливчиков или, вернее, несчастных… Политика? Чепуха! Капитан действовал отлично. Ему нужны были добровольцы — в воскресенье в Колчестере дождь лил как из ведра, — и мы, конечно, согласились. Во всяком случае, идея у него была неплохая… Обо мне лично в деталях? Помилуйте, тогда нам придется сидеть здесь всю ночь напролет…»

Из показаний Хардвика, бывшего советника Вайатта по иностранным делам:

«Капитан Вайатт начал обращаться ко мне с предложениями за несколько месяцев до переворота. Это было как раз в период последних общих выборов. Я тогда примыкал к независимым. Насколько помню, на совещании у меня было шесть человек, и среди них он. Нет, он был не в военной форме, а в штатском. Настроение у меня было, естественно, подавленное. Он подошел поговорить со мной, когда остальные ушли, и, надо сказать, произвел на меня исключительное впечатление. Возможно, это объясняется тем, что он, как мне показалось, был очень хорошо информирован о моих политических убеждениях. Я понял, что он знаком с серией моих статей, опубликованных в малоизвестном политическом ежеквартальном журнале… Да-да, как раз эти журналы… Недовольство? Возможно. По крайней мере, я считал, что наша внешняя политика оставляет желать много лучшего, что в свою очередь отражается и на нашем международном авторитете… Простите, но вы же спрашиваете — я отвечаю. Карьеристские мотивы? Нет, не думаю, что в этом можно обвинить кого-либо из тех, кто работал с Вайаттом».

Из показаний Колина Трисена, одного из немногих арестованных районных руководителей, работавшего в машиностроительной фирме на севере страны, в прошлом сослуживца и друга Вайатта:

«Это был необыкновенный человек. Заблуждаться в этом отношении не следует… Я знаю, что говорят о нем теперь. Но ведь это не ново: на человека выливают ушаты грязи после того, как его постигла неудача. Правильно, вы можете делать свои сравнения, а я останусь при своем. Каким бы он ни был и каким бы вы его ни считали, я такой же и поэтому готов понести наказание. Я был рядом с ним с самого начала и поэтому готов следовать тем же путем, что и он, если это необходимо».

Из показаний второго секретаря государственного казначейства Малкольма Модсли в ходе предварительного следствия:

«Разумеется, я продолжал работать, когда он пришел к власти, но ведь то же самое делали тысячи других. Весьма подходящий момент протестовать против незаконного увольнения за участие в политическом выступлении. Вы предпочитаете делать различие между активным и пассивным сотрудничеством? Возможно, некоторые сотрудничали охотнее других, но что мог сделать любой из нас в тех условиях? Каждый хочет жить независимо от того, кто стоит у власти. Если государственная машина рухнет, всем нечего будет есть. Я не вижу оснований выделять меня среди остальных…»

Выдержки из свидетельских показаний генерал-майора Харста, также в ходе предварительного следствия:

«Да, я подчинялся приказам. Незаконным? Возможно. Но, согласитесь, выбора у меня не было. Образ моего мышления и мое настроение? А разве в мирное время солдат должен иметь что-нибудь в этом роде?.. Ну хорошо, хорошо. Я считал, что поскольку никто другой не оказывает особого противодействия, то и мне не следует действовать иначе. Но если бы я даже решил действовать иначе, меня все равно никто не поддержал бы. Конечно, я мог бы уйти в отставку, но разве это дало бы какие-нибудь результаты? Ведь всегда найдется человек, который с удовольствием займет ваше кресло, несмотря на то что оно ему не подходит… Мое мнение о Вайатте? Если это ловушка, то мне бы не хотелось высказывать своего мнения… А что вы, черт возьми, хотите услышать от меня? Хотите, чтобы я сказал, что Вайатт был хорошим руководителем? Что? Думал ли я о нем так? Я же вам сказал: я — солдат…»

Выдержки из заметок главного инспектора Дрю, сделанных им во время предварительного допроса сержанта Дженнингса, ординарца Вайатта:

«Еще с Кореи… да, я знал его как свои пять пальцев, поэтому не уверяйте меня, что он был Адольфом Вторым… Политика? Вот что я скажу тебе, сынок… Когда я начинал, не знал ни одного члена парламента, а когда кончал, понял, что, поскольку это касается нескольких миллионов избирателей, разницы здесь никакой нет… Думаю ли я так?.. Ну что же, продолжайте спрашивать меня… Кто был премьер-министром в тридцать первом? Вы, должно быть, шутите… Его окружение — сущие пустяки… Я же говорю вам, он научил меня многому… А что, если я спрошу вас: как Кини расценивал разделение лейбористов в тридцать втором?.. Ну хорошо, я скажу вам: одна группа хотела кое-что предпринять, потому что это было экономически выгодно; другая группа, которая тоже хотела кое-что предпринять, допускала, что это экономически невыгодно. Таково, мой друг, последнее лейбористское правительство, если говорить о нем в двух словах. Вайатт разъяснил мне все, сказал, что существует что-то лучшее, и этого для меня было достаточно… Знал ли я, что он собирался делать?.. Знал! Я не только знал. Я был в самом центре событий — планировал, координировал действия групп, даже распределял оружие… И вот что я скажу вам — мы, несомненно, вернемся к этому делу…»

Сержант Дженнингс пересек казарменную площадь с большей поспешностью, чем это приличествовало человеку, имеющему три нашивки. Наблюдавший за ним капитан Вайатт улыбнулся, отошел от окна к столу и сел в ожидании появления запыхавшегося рослого сержанта. Он еще раз бросил взгляд на свой запущенный кабинет, в котором вечно стоял какой-то церковный запах. Да, он оставит этот кабинет без малейшего сожаления… Вошел Дженнингс. Вскинув руку под козырек, он широко улыбнулся и рявкнул:

— Привет от полковника!..

— Ради бога, тише, Дженнингс, — перебил его Вайатт, — мы ведь не на параде.

— Слушаюсь, сэр, — уже значительно тише продолжал Дженнингс. — Я насчет транспорта, сэр.

— Просьба удовлетворена.

— А как вы узнали об этом, сэр? — удивился Дженнингс.

— Во-первых, по вашему восторженному лицу…

— А-а, — пробормотал Дженнингс разочарованно.

— А во-вторых, я только что звонил ему.

— О-о, — промычал Дженнингс.

— Ничего, ничего, Дженнингс, — продолжил Вайатт примирительно. — Я хотел убедиться в его реакции. Он заявил мне примерно следующее: «Я сказал вашему сержанту, Вайатт, что вы можете взять все, что хотите, но чтобы все было на месте к общему осмотру в восемь ноль-ноль в четверг, и желаю вам удачи».

— Желает удачи?! — с ужасом воскликнул Дженнингс.

— Такая недоверчивость ни к чему хорошему не приведет, Дженнингс.

— Не могу не удивляться, сэр. Знаю, что вы сделали многое из того, что я считал невозможным, но получить транспорт и людей от полковника Блакера, да еще с его благословением. — Внезапно Дженнингс замолчал. Потом, обдумав что-то, продолжил: — Позвольте, позвольте… Неужели полковник участвует в этом?

— Ну что же, — с улыбкой заметил Вайатт, — если вы предпочтете…

— Я хотел только спросить, неужели он?.. Улыбка на лице Вайатта исчезла.

— Дженнингс, я держал вас и всех остальных в курсе всех дел, за исключением этого. Полковник знает, что мы собираемся сделать. Я сказал ему. Не могу сейчас объяснить, почему он помогает нам. Могу сказать только одно: он единственный человек вне нашей организации, которому я доверяю.

— Но тогда почему он не является членом организации?

— Уверен, что мы потерпим неудачу. Но он и не против нас: считает, что все повернется к лучшему, если мы сможем осуществить задуманное. Таких людей, как он, будет много… А пока поблагодарим бога, что он не делает большего, а только желает нам удачи.

— Но деталей он не знает? — упорствовал Дженнингс.

— Нет, нет, Дженнингс, успокойтесь, не знает.

Выдержки из заметок главного инспектора Дрю, сделанных им во время второго допроса сержанта Дженнингса:

«Я вовсе не говорил, что он был равнодушным… Вы просто бесцеремонно переворачиваете мои слова! Я сказал, что он был хладнокровным. Но ведь офицер и должен быть таким, не так ли? Примеры? Могу привести их сколько угодно. Взять хотя бы тот день, когда мы захватили власть… Что, разве плохой пример?»

Большой Бен отбил полчаса. Дженнингс машинально посмотрел на свои часы. Если не считать этого движения, то в остальном он не проявлял никаких признаков нервозности.

— Осталось пятнадцать минут, сэр.

Никакого движения. Эти слова прозвучали так, словно их произнесли сквозь стиснутые зубы. Дженнингс сидел на месте водителя в большом зеленом «хиллмане». Вайатт, сидевший сзади, не проронил ни единого слова. Он продолжал пристально смотреть на серые готические формы дворца викторианской эпохи. Молчание длилось минуту или две. Капитан погрузился в раздумье, а Дженнингс внимательно прислушивался к треску в приемо-передающей радиостанции.

— Излишество стрельчатых сводов, — проворчал Вайатт.

— Что вы сказали, сэр?

— Старый Вестминстерский дворец сгорел в тысяча восемьсот тридцать четвертом году из-за стрельчатых сводов.

— Я не знал этого.

— Когда парламент обсуждал, где построить новый дворец, Уильям Четвертый предложил Букингемский дворец.

— И я не осуждаю его за это.

— Герцог Веллингтон возражал против этого.

— И это не удивительно: консервативнейшая личность.

— Со стратегической точки зрения он, конечно, был прав. Палаты парламента, по его мнению, никогда не следует располагать так, чтобы, их могла окружить толпа.

Дженнингс хихикнул.

— Я, пожалуй, пройдусь немного, — проговорил Вайатт.

— Хорошо, сэр.

— Слушай внимательно.

— Не беспокойтесь, сэр, я слушаю.

Вайатт вышел из машины, а Дженнингс, почувствовавший себя свободнее, тщательно подготовился к следующему, после несостоявшегося, сеансу радиосвязи. Будто прогуливаясь, Вайатт пересек площадь, отметил для себя расположение полицейских постов, приветливо кивнул сержанту у въезда во двор нового дворца, купил газету «Ивнинг стандарт» в расположенном по соседству киоске. Затем прошелся до памятника Ричарду I и обратно. Никаких признаков того, что его узнал кто-нибудь из знакомых, которых он заметил в небольшой очереди охотников посмотреть «демократию в действии».

Двое готовились сфотографировать витиеватый орнамент на воротах Святого Стивна, примыкающих к Вестминстерскому дворцу. Неподалеку, на улице, идущей от площади Смита, должен стоять армейский грузовой автомобиль…

Почти вопреки своему желанию Вайатт задержался у расположенной в стороне от других угольно-черной статуи. Красновато-коричневый капитан, «великий практичный мистик», как человек, с которым надо и сейчас считаться, стоял на своем месте, изолированно от других.

Вайатт поймал себя на том, что бормочет какое-то латинское изречение. Он теперь отчасти понял, почему решил отвлечься на эти пять минут. Вайатт возвращался к машине, а Кромвель с навечно зажатыми в руках Библией и шпагой хмурился на текущую мимо него жизнь и на весь мир, в котором все тривиально и нет ничего святого.

Заметив возбуждение на лице Дженнингса, Вайатт ускорил шаги. Дженнингса охватило волнение.

— Ну что? — поинтересовался Вайатт.

— Плохие вести, сэр. Объект номер один запаздывает.

Вайатт заметил, что бледное лицо сержанта начало розоветь.

— Намного? — спросил он.

— На пятнадцать минут.

— Сообщи разведчикам, предупреди все машину. В шестнадцать ноль-ноль вводятся в действие планы «А» и «В».

— А мы не опоздаем?

— Не опоздаем, если ты поторопишься.

— Есть, сэр.

Вайатт швырнул вечернюю газету на переднее сиденье.

— Можешь посмотреть ее, пока будем ждать.

Добрая монашеская улыбка на лице младшего прокурора говорила о чем угодно, но только не о том, что солдата обвиняют в измене. Когда он встал и, устремив вперед нарочито пристальный взгляд, начал допрашивать рядового Джексона, тот не проявил ни малейшей озабоченности и никаких эмоций.

— Итак, Джексон, вы подтверждаете, что двадцать третьего числа были водителем тяжелого грузовика. Насколько я понимаю, примерно в девять часов утра вы вывели эту машину из своего лагеря и прибыли на ней в Лондон в двенадцать часов. Защита хочет убедить нас в том, что в городе вы сделали несколько заранее запланированных остановок. После этого вы подъехали к площади Смита, выждали момент и приняли участие в соответствующих действиях… И все это вы делали, якобы не имея ни малейшего представления о том, что происходит.

— Я никогда не говорил, что не знал о том, что происходит. Меня спросили, подчинялся ли я приказам. Я ответил, что подчинялся.

— Незаконным приказам?

— Не мне было судить — законные они или незаконные.

— Иными словами, вы хотите, чтобы мы поверили, что вам не было что-либо известно о подрывной деятельности Вайатта до определенного момента, то есть до момента начала действий — двадцать третьего числа?

— Вы хорошо знаете, черт возьми, что мне это было известно.

Судья предупредил обвиняемого, чтобы он не употреблял впредь грубых выражений. Прокурор продолжал допрос:

— То, что я могу знать или не знать, к делу не относится. Для меня важно установить со всей очевидностью, что вы действовали добровольно, по своему желанию и в обстановке, которая предоставляла вам свободу выбора. Учитывая упомянутые обстоятельства, смешно говорить о выполнении приказов. Расскажите, пожалуйста, суду о том, как вы были вовлечены в события двадцать третьего числа.

Джексон, по-видимому, не услышал вопроса. Он устремил свой взгляд на огромный сводчатый потолок и на барельефы из ангелочков… Или, возможно, его совсем не интересовало происходящее. Прокурор повторил свой вопрос.

— Как был вовлечен? — переспросил Джексон. — Главным образом через дискуссионные группы.

— Дискуссионные группы? В армии?

— Да, это обычная практика. Офицеры часто беседуют с солдатами, проводят с ними свободное время.

— Офицеры или солдаты?

— И те и другие, если хотите.

— И какие же вопросы обсуждаются в таких беседах?

— История полка. Собственно говоря, по этому предмету нам читали лекции… Древняя и современная стратегия и тому подобное.

— Политические вопросы тоже обсуждали?

— Естественно.

— Надо полагать, дискуссии на эту тему организовывал Вайатт?

— Да, капитан Вайатт.

— Подрывной характер проповедей, по-видимому, требовал от Вайатта известной осторожности в этих беседах, не так ли?

— Он не скрывал своих убеждений.

— А не рискованно ли это было?

— Может быть, и рискованно, но это уж его дело. Капитан знал, что делал.

— Итак, Вайатт избрал своим предметом политику и рассказывал о своих взглядах всем без исключения?

— Капитан говорил о текущих событиях, а обсуждая их, невозможно не говорить о политике, так ведь? Я хочу сказать, что они охватывают многое.

Прокурор усмехнулся вслед за судьями, чтобы показать, что он тоже человек. Допрашиваемый солдат обнаруживал признаки образованности, явно не соответствующие его званию и бывшей профессии.

— Итак, Джексон, — продолжал прокурор, — поговорим об этих дискуссиях…

Это было неплохое время. Они собирались один или два раза в неделю, во второй половине дня, в комнате отдыха военно-торговой службы ВМС, сухопутных войск и ВВС. Большей частью беседы носили общий характер. Беседовали на такие темы, как «Прорыв наших войск под Эль-Аламейном», «Война в джунглях Бирмы» и тому подобное. Типичные военные темы. Большинство солдат, по крайней мере внешне, проявляли интерес к беседам, некоторые из них даже делали заметки в своих тетрадях, но часто их записи почему-то напоминали скорее обнаженных женщин, чем тактические схемы, которые рисовали на доске.

Вайатт проводил эти беседы с явным удовольствием. Он решительно входил в комнату, сопровождаемый Дженнингсом, который щеголевато становился по стойке «смирно» и оставался в таком положении в течение всего собеседования. Свои речи капитан произносил, находясь в постоянном движении. Он размеренными шагами ходил по комнате, не останавливая ни на ком своего взгляда, но в то же время внимательно наблюдая за каждым слушателем и оставаясь отделенным от них какой-то невидимой преградой. Солдаты невольно вынуждены были смотреть, как он без устали расхаживал по комнате, словно рисуя на полу невидимый узор из следов. А из его уст тем временем лились слова, слова, идеи — жестокие, новые, революционные. Солдаты вынуждены были слушать его, потому что они следили за его движениями, а слушая, вынуждены были и думать.

— Я полагаю, сегодня было бы полезно, — начинал Вайатт, — остановиться на той роли, которую играет классовое различие в обществе, претендующем на изжитие этого понятия, в то время как на самом деле такое различие существует и частные лица извлекают из него пользу с таким же чувством стыдливого удовлетворения, с каким юноши получают удовлетворение, занимаясь онанизмом.

Один или два новобранца заметно краснели, но зато Вайатт уже завоевывал стопроцентное внимание аудитории.

— Итак, — продолжал он, — я заявляю, что классовое различие никогда еще не было столь большим, как в настоящее время. Есть ли желающие возразить мне?

Несколько солдат улыбались и смотрели на капрала Данвуда — «казарменного адвоката», ветерана Нормандии, Кореи, участника многих соревнований по боксу в казарме и в округе. Он был давнишним партнером Вайатта по тренировке в спортивном зале. Капрал выдвинул свою большую челюсть вперед, и слушатели, предвкушая удовольствие, откинулись на спинки стульев. Как и всегда, Данвуд заговорил с поразительной уверенностью в себе:

— Да, сэр. Это различие, как и птица дронт, не существует. У нас есть правительство, которое намерено решительно покончить с такого рода вещами. К тому же и общественное мнение в нашей стране категорически против классового различия. Сейчас у нас куда больше равных возможностей, чем тогда, когда я был мальчишкой.

Данвуд осмотрелся: ни один человек не возражал. Наоборот, слабые возгласы одобрения. Самодовольно улыбнувшись, с еще большей уверенностью, но в очень сдержанных тонах он продолжал:

— Вам нелегко, сэр, будет доказать обратное. Вайатт, казалось, обдумывал свой ответ. На самом же деле он думал, о том, как легко солдаты воспринимали консервированные идеи, не пытаясь даже заглянуть в консервные банки.

— Сколько у вас детей, капрал? — спросил он наконец.

— Я полагаю, вы знаете, сэр. Два мальчика.

— Способные?

— Оба получают высшие оценки.

— Хорошо. Возможно, даже пойдут учиться в университет?

— Надеюсь, что пойдут.

— А почему вы не послали их в Итонский колледж?

— Мне это было не по средствам.

— А где же тогда равные возможности?

— Да, но…

— А почему, по-вашему, обучение в Итонском колледже и в подобных ему учебных заведениях стоит так дорого?

— Потому что это хорошие учебные заведения.

— То есть, вы хотите сказать, что они дают лучшее образование, чем средняя школа без преподавания классических языков или средняя классическая школа?

— Нет!

— Как же нет! Богатые родители не так уж глупы, чтобы выбрасывать огромные деньги на образование своих детей, если то же самое образование можно получить бесплатно.

Данвуд начал бормотать что-то несвязное, но Вайатт продолжил атаку:

— Дороговизна, капрал, влечет за собой исключительность. В конечном итоге при отсутствии денег ваши способности остаются только способностями, а при наличии таковых вы получаете возможности. Сегодня это так же справедливо, как было справедливо вчера. Выдающиеся способности не помогут вашим сыновьям занять высокое положение в жизни, потому что при существующей системе происходит беспощадный отбор. Иначе и не может быть, потому что тогда не будет и самой системы, являющейся тайной камерой бессмертия во всей пирамиде.

— Пирамиде? — удивился сбитый с толку капрал. Вайатт не обратил внимания на его вопрос и продолжал:

— Если бы вас представили королеве, что бы вы стали делать, капрал?

— Встал бы по стойке «смирно» и взял под козырек, — не колеблясь, ответил Данвуд.

— Почему вы поступили бы именно так?

— Почему? Гм… потому что она женщина…

— А вы что, всегда встаете по стойке «смирно» и берете под козырек, когда к вам обращается, например, ваша жена?

Взрыв смеха заглушил ответ Данвуда. Даже Дженнингс нарушил стойку «смирно» и позволил себе улыбнуться.

— Но здесь простое уважение, сэр, — попробовал вмешаться рядовой Джонс.

— Уважение — это нечто такое, что следует заслужить, — возразил Вайатт. — Вы же не оказываете уважение каждому Тому, Дику и Гарри, которых вам случается встречать. Почему же вдруг необходимо оказывать уважение тому, кого вы не знаете, и не оказывать его тому, кого вы знаете?

— Потому что она королева, — снова вмешался Данвуд.

— Ну и что же что она королева? Данвуд снова не знал, что сказать.

— Видите, как трудно это объяснить, — продолжал Вайатт. — Мы многое считаем само собой разумеющимся и не требующим доказательств, никогда не задаемся вопросом, почему те или иные вещи должны быть такими, какие они есть. А разве не интересно было бы установить, почему, собственно, они остаются такими? Или: будет ли это иметь значение в другое время?

Вайатт задержался у окна ровно столько, сколько было необходимо, чтобы дать слушателям поразмыслить над вопросами. Затем повернулся и продолжал:

— Я упомянул о королеве потому, что она является вершиной пирамидального сооружения. Демократическая монархия так же невозможна, как невозможно, чтобы пирамида стояла на собственной вершине.

— Но почему же тогда она все же существует, сэр? — спросил рядовой Кемп.

— Почему? Да лишь потому, что, как выразился один человек, никто как следует не знает, что с ней делать. Я полагаю, этот человек имел в виду этажерку, завещанную нам древней пратетушкой. Вы спиливаете с нее шишечки, соскабливаете лак, перекрашиваете в другой цвет, пытаетесь переделать в клетку для птиц, но выдумки не помогают. Она остается прежней пратетушкиной этажеркой… Да, мы начали говорить о классовом различии, а перешли к монархии. Означает ли это, что между всем этим существует какая-то связь, капрал?

— Нет, сэр, — ответил Данвуд, довольный тем, что спросили именно его, — во всяком случае, при лейбористском правительстве.

— Возможно, вы и правы. Давайте разберемся в этом. Кто является источником всех так называемых их сиятельств?

— Королева.

— А что думает настоящий социалист об этой системе их сиятельств?

Данвуд задумался, а Вайатт тем временем продолжал:

— Вы утверждаете, что лейбористское правительство против классового различия. Давайте забудем на минутку, что премьер-министр, оставаясь верным своему среднему классу, благоговеет перед королевской семьей вообще и перед Ее Величеством, в частности. Упраздняет ли он, как социалист, список титулованных или пытается с его помощью как-то умиротворить левое крыло? Останавливается ли он перед возведением в звание новых пэров и лордов? Короче ли список титулованных при нем, чем при премьер-министре консерваторов? Носит ли он коронационную медаль по всякому поводу или держит ее запертой в шкатулке? Мы подходим теперь к самой сути: положа руку на сердце, считаете ли вы, капрал, что вновь возведенный в титул лейбористский лорд относит себя к рабочим?

— Но о классах теперь никто уже не говорит, — возразил Данвуд.

— Капрал, — с ударением произнес Вайатт, угрюмо уставившись на растерявшегося Данвуда, — было время, когда никто не осмеливался произносить известное вам слово, означающее определенный естественный акт, однако это не останавливало людей от совершения самого акта. — Несколько секунд помолчав, Вайатт продолжал: — Слова по-прежнему употребляются и идея по-прежнему существует. Почитайте любую газету или журнал, послушайте любого ученого мужа, затрагивающего социальные вопросы, откройте наугад любой официальный отчет о заседаниях английского парламента: в девяти случаях из десяти вы наткнетесь на лейбориста, который прямо или косвенно ссылается на классовое различие, антагонизм, конфликт. Сам премьер-министр говорит о среднем классе…

— Но… — попытался было возразить рядовой Кемп. — Никаких «но»! — перебил его Вайатт. — Неужели вы действительно верите, что Ригли мог бы осудить происходящую сейчас забастовку, если бы он был в своих мыслях полностью на стороне среднего класса? Любое его действие и любое его публичное заявление говорит о том, что он сторонник разделенного общества. Разделение в обществе существует. Если бы его не было, не было бы и системы старых друзей, не было бы упрочившихся учреждений и заведений, не было бы сверхнациональной системы. Почему же тогда, по-вашему, жалуется отставной полковник, если выдвигаются планы постройки комплекса жилых домов рядом с его псевдотудорским имением в Кемберли? Почему собственники домов протестуют против строительства общежитий для незамужних матерей? Классовое разделение?

— Трудно сказать что-либо по этому поводу, сэр. В наши дни все крайне запутано.

Рядовой Джексон говорил мало. Из всех участников беседы он был политически наиболее сознательным. Его отец несколько лет назад поддерживал коммунистов и гордился этим.

— Да, запутано… и все из-за ошибочных убеждений. Для среднего класса модно быть социалистом, поэтому, если вы принадлежите к тем из низшего класса, которые говорят «у меня все в порядке», смело можете стать тори. Если вы имеете все, что хотели бы иметь: автомобиль, телевизор в ванной, лакированный торшер-бар и пять акций какой-нибудь компании, то вполне подходите для партии, представляющей благородную торийскую жизнь, особенно если это не стоит вам ни одного пенса.

— Короче говоря, Джексон, вам и вашим товарищам умышленно прививали подрывные идеи против нашего монархического строя.

— Вы спрашиваете меня, о чем он говорил. Я отвечаю на ваш вопрос…

— Но так или иначе на вас оказывали влияние?

— Я понимал суть его мыслей.

— В чем же состояла эта суть?

— В том, что известная нам комбинация установившегося порядка, монархии и правительства, действующая по принципу «разделяй и властвуй» путем искусного манипулирования классовыми предрассудками, не является больше эффективной политической системой для пятидесятимиллионного комплекса, называемого Великобританией, если она вообще когда-нибудь являлась таковой.

Прокурор тяжело вздохнул, и ему невольно пришла в голову мысль, что он недооценил невзрачно выглядевшего бывшего солдата.

— Таким образом, — спросил он наконец, — вы действовали, исходя из предположения, что Вайатт и группа недовольных смогут сделать что-то в сторону улучшения?

— Результаты говорят сами за себя.

Господин Федерстоун поблагодарил в душе его светлость судью, когда тот заметил, что, пожалуй, наступило время второго завтрака.

2

Однако в спокойной и уютной обстановке своего кабинета в палате лордов, сбросив красную мантию и личину Радэмантэса, верховный судья Англии меньше всего чувствовал себя расположенным к завтраку. Его сознание назойливо сверлила мысль, что он постарел, устал и испытывает глубокое разочарование оттого, что ему суждено быть судьей в мире, который он перестал понимать. Легкий сухой херес не оказал никакого воздействия на его аппетит и не успокоил нервов. Отпив несколько глотков, он вздохнул и откинулся на спинку кресла, стараясь не смотреть на возвышавшуюся перед ним кипу протоколов свидетельских показаний на огромном письменном столе. Ужасная головная боль. Все эти проклятые плывущие огни живо напоминают о пронизывающих до костей, пахнущих Темзой сквозняках. Надо же было выбрать такое место для суда, черт бы побрал эти традиции… Огромный средневековый сарай… И опять этот Хартфиш. Этот стряпчий по темным делам… инспектор судебного правопорядка… И даже он, верховный судья Англии, никак не мог воспрепятствовать этому. Хартфиш неожиданно стал весьма влиятельной персоной. Ему нет еще и сорока пяти, а он уже генеральный прокурор. Его светлость оказался свидетелем того, как из ничтожества он превратился в высокопоставленную персону. О каких бы чрезвычайных полномочиях ни запрашивал он правительство, они всегда предоставлялись ему. И его светлость оказался бессильным воспрепятствовать этому от имени правосудия или как-нибудь еще. Ему самому повезло, и он вышел из этого дела невредимым. Конечно, они и не могли тронуть его, но критика в его адрес была… Юристы сомкнули свои ряды, и им оставалось только бормотать слово «реформа». В конечном счете лорд-канцлер, старый друг по Итонскому колледжу, публично заявил, что «верховный судья превосходно выполнил свою деликатную миссию, оставаясь на посту в течение всего смутного периода. Какова бы ни была система и к чему бы она ни стремилась — к законному или незаконному, — закон и порядок следует поддерживать. Это важно и необходимо настолько же, насколько важно и необходимо непрерывно снабжать население газом, электроэнергией и водой».

Его светлость почувствовал себя немного лучше. Он даже готов был снова столкнуться лицом к лицу с непонятным миром, с завтраком и с тем, что в дверь его кабинета кто-то постучал.

Как выяснилось, стучал Хартфиш. Его появление во всех отношениях могло быть только неприятной неожиданностью. Весьма странные очки, студенческая бледность, безукоризненный адвокатский черный костюм придавали генеральному прокурору зловещий облик. Он прошел свой профессиональный путь как предприниматель, намеревающийся отомстить своему противнику. Его манера держаться была обманчиво-почтительной.

— Ну как, Джон?

Его светлость из деликатности сдержался.

— Я хочу попросить вас не начинать каждый разговор со мной словами «ну как, Джон».

Эдвард Хартфиш улыбнулся, сел на стул и, наливая себе из графина почти полный стакан хереса, мысленно согласился помнить об этой просьбе.

— Вы выглядите рассеянным.

Его светлость раздраженно махнул рукой.

— Вы же были в суде сегодня утром.

— Ну и что?

— Тогда вы слышали, как этот дурак Федерстоун окончательно запутал перекрестный допрос Джексона.

Хартфиш задержал стакан с хересом на полпути ко рту. Лицо его выражало крайнее удивление, брови изогнулись дугой.

— Вы так озабочены судьбой этого мальчишки?

— Джексон не мальчишка. Он играл важную роль в! восстании.

— Много людей играло ту или иную роль в том, что вы называете «восстанием».

Его светлость постарался не заметить намека.

— Я не в состоянии судить о тяжести всего этого дела, пока не будет установлено с достаточной ясностью, что все активные заговорщики виновны в равной мере.

— Это что, ваше резюме из вышеизложенного? — сверкнув очками, спросил Хартфиш.

Его светлость проглотил обиду, потому что это была только неуклюжая шутка.

— Я придерживаюсь некоей старомодной теории независимости правосудия, — заметил он высокомерно.

— В самом деле?

Казалось, Хартфишу эта идея представлялась новой или не имеющей значения. В какой-то мере в своем невероятно быстром продвижении по службе он был обязан именно такому тройному подходу к проблемам, то есть способности создавать у других два впечатления о том, что он говорит, и в то же время вызывать какое-то третье впечатление, подобно тому как непрошеный волшебник создает нежеланного кролика в неподходящий момент.

Его светлость за словами «в самом деле?» почувствовал угрозу. С характерной для юриста проницательностью он, как попавший в ловушку зверек, снизу вверх устремил свой взгляд на Хартфиша. О невысказанном вопросе генерального прокурора говорила только насмешливая улыбка.

— Если правосудие и в самом деле такое независимое, тогда почему вы выполняли незаконные директивы Вайатта?

Верховный судья вслух не произнес ни слова, однако внутренне, питая к этому бледнолицему законнику жгучую ненависть, посылал его ко всем чертям.

Хартфиш потягивал херес, думая при этом, что аморосо он выпил бы с большим удовольствием.

— Что касается Федерстоуна, то я с вами согласен. — Тон Хартфиша напоминал тон няни, имеющей дело с капризным ребенком. — Но он поступает так с определенной целью, и я полагал, что вы это понимаете. Это часть большой стратегии. Федерстоун путает предварительные материалы, усиливает у обвиняемых чувство уверенности. После этого за дело возьмусь я, разделю их и оставлю для вашего заботливого помилования, — закончил он с мягкой улыбкой.

— Тактика Маккиавели! — недовольно заметил его светлость.

Улыбка исчезла с лица Хартфиша как по мановению волшебной палочки.

— Возможно, но это эффективная тактика. Двадцать три приговора и пока одно оправдание. Общее безоговорочное осуждение — самый нежелательный вариант для осторожного правительства. Я, как и вы, хорошо понимаю, что эти люди не являются кучкой невежд. Сегодня утром Джексон красноречиво подтвердил это. Но к тому времени, когда я разделаюсь с ним и со всеми остальными, печать раззвонит, что они и не могли действовать иначе. Мы должны установить, что только один человек действовал с умом и энергией и только он в конечном итоге за все ответствен. Если же мы этого не сделаем… каждый Том, Дик и Гарри будет считать себя потенциально думающим, способным и желающим пойти по стопам Вайатта.

— Пожизненного заключения для зачинщиков было бы вполне достаточно.

— Нет! Вопрос здесь не только в зачинщиках. Вы, как мне кажется, просто не понимаете этого, Джон. Дело не только в том или другом человеке, которого судят или допрашивают. Дело в массе, и именно поэтому я требую публичного слушания. — Хартфиш уставился на его светлость и даже куда-то дальше, через него. Выражение его лица говорило о том, что только избранные могут полностью понять это. Очки его снова сверкнули каким-то желтым огнем… — Я не прав, — произнес он наконец, — это, конечно, претенциозно, чтобы под судом оказались массы.

Его светлость вопросительно посмотрел на Хартфиша, В кабинете уютно и тепло, но его светлости представляется, что его череп методично буравит ледяная сосулька.

Всем частям сообщили об изменениях и приказали откорректировать план взаимодействия в соответствии с изменениями плана действий на объекте номер один.

План Вайатта был рассчитан на строгую согласованность выполнения основных его этапов; разница в несколько секунд могла повлечь за собой нарастающие, как ком снега, ошибки и промахи и в конечном итоге общий провал.

Вайатт предусмотрел все возможности и подчеркивал их в ходе каждого инструктажа, с тем чтобы уменьшить опасность нарастания ненужной напряженности. Для этого нужно было действовать строго по расписанию, секунда в секунду, и никакой паники. Даже отдельные действующие лица, стоявшие в очереди на галерку для публики, имели связь с главным руководством, у каждого из них был миниатюрный радиоприемник. Любители-фотографы имели тайные рации, вмонтированные в фотоаппараты. Они сновали туда-сюда в поисках «видов» для съемки, ожидая момента начала операции.

Дженнингс поставил машину в менее приметном месте. Стрелки часов отмеряли секунды и минуты напряженного ожидания. Сержант положил вечернюю газету на руль машины и молча просматривал ее в течение пяти минут. Когда Вайатт наконец заговорил, Дженнингс от неожиданности даже вздрогнул.

— Ну как, нервничаешь, Дженнингс? — Вайатт спросил об этом потому, что заметил, как лежащие на баранке пальцы сержанта дрожат.

— Я думаю о том, что Бейнарду сейчас нелегко, ему надо сделать все с точностью часовых дел мастера.

— Именно поэтому ему и поручено такое дело. Он должен действовать с точностью до одной секунды… Ничего, он справится…

— А как насчет тех, что стоят в очереди? К моменту начала они ведь войдут внутрь…

— У тебя плохая память, Дженнингс. Для поддержки ребят на площади Смита там находится группа наших гражданских друзей. Я не думаю, что потребуется их помощь, но, как говорят, береженого и бог бережет.

— Гм… а ребята на Лайонс?

— Эти ребята? Тред-юнионисты забавляются чашкой кофе, перед тем как обрабатывать членов парламента… Ничего особенного в этом нет.

— Я бы тоже не отказался сейчас от чашечки…

— Я угощу тебя, если мы добьемся своего.

— Вы очень любезны. — Дженнингс улыбнулся. — А если не добьемся?

— Ха! Тогда в течение последующих семи лет, а может быть и более, государство будет обеспечивать тебя бесплатной чашкой чая и даже какао по вечерам. А пока вот закури сигарету, — предложил Вайатт.

Сержант уселся поудобнее, достал спички и закурил.

Вот что рассказала о происшедших событиях корреспонденту телевидения миссис Эмилия Финн, одна из тех, кто двадцать третьего числа «все видел собственными глазами».

— Все это, должно быть, произвело на вас, миссис Финн, неизгладимое впечатление…

— О да, конечно…

— Что же, собственно, произошло?

— Все это было так неожиданно.

— Да, да, конечно, но что вы все-таки видели?

— О, фактически очень немногое. Помню, как Большой Бен пробил четыре, а потом кто-то выглянул в окно и сказал: «О-о, смотрите!» И все. Я хорошо помню это, потому что на нем были очки в роговой оправе.

— Да; да. А вы видели, как эти люди, солдаты, штурмовали вход?

— Нет, не совсем так… Как я уже сказала, все это было очень неожиданно. Поднялся невообразимый шум, все кричали, и я решила, что это демонстрация.

— А какое впечатление все это произвело на вас в тот момент?

— Гм… я, право, не знаю…

— Во всяком случае, события взволновали вас?

— Конечно, конечно. Но я боюсь, что, поскольку я, в сущности, не интересуюсь политикой и подобными вещами…

— Но ведь, в конце концов, это было нечто вроде революции. Надо полагать, события как-то подействовали на вас… Ведь вы явились, так сказать, непосредственным свидетелем исторического события?

— Да, но… в действительности… я ведь не была…

— Но…

— Я же всего-навсего кондуктор автобуса. Мы заканчивали свой рейс к Виктории, поэтому на месте событии, собственно говоря, не были. Я просто слышала, как кто-то крикнул: «О-о, смотрите!» Это произошло как раз в тот самый момент, когда мы поворачивали к Уайтхоллу, и я, конечно, выглянула в окно… Но, как вы понимаете, я не столько смотрела на место событий, сколько следила за движением автобуса…

Приведенный разговор был изъят из программы телепередач на тему «Рассказы очевидцев». Сейчас его можно найти только в архивных документальных фильмах Би-Би-Си.

Парламентские дебаты. Палата общин. Официальный отчет. Среда, 23 октября.

Мистер Даблдей (в личной записке) спросил премьер-министра, не будет ли он любезен сообщить, что предпринимает правительство Ее Величества с целью достижения мирного урегулирования вьетнамского конфликта в связи с объявленным правительством США намерением распространить конфликт на территорию соседней Камбоджи.

Премьер-министр (мистер Кеннет Ригли): Я полагаю, что сейчас, пока мы не располагаем исчерпывающей информацией о всех фактах и относящихся к ним деталях, высказываться по этому вопросу было бы преждевременно. Я предпочел бы воздержаться от комментариев, пока не поступит необходимая информация.

Мистер Уинслоу: А разве сам по себе факт не столь тревожен, чтобы не комментировать его?

Премьер-министр: Я должен напомнить достопочтенному члену парламента, что комментарии неуместны до тех пор, пока мы не будем уверены, что информация о фактах достоверна и в ней нет никакой путаницы.

Мистер Элби: Относительно целей США во Вьетнаме заявление было сделано самим американским президентом. Это заявление опубликовано газетой «Тайме». Сомневается ли премьер-министр в правдивости заявления президента или он считает, что газета «Таймс» может быть неточной?

Премьер-министр: Ни то, ни другое. Но само по себе заявление ни о чем не говорит до тех пор, пока мы не узнаем, чем оно обосновано.

Мистер Элби: Насколько я понимаю, вы предлагаете нам кривить душой и краснеть, как невинным девицам, прежде чем уступить хоть одному шагу дяди Сэма? (Неодобрительные возгласы.)

Мистер Лофтфор-Смит: Это самое темное пятно на нашей репутации и на репутации наших американских союзников. Если премьер-министр не может навести порядок среди своих сторонников… (Смех в рядах оппозиции.)

Спикер: Формулировка была, пожалуй, не совсем деликатной…

Мистер Элби: Пожалуйста, я сформулирую вопрос иначе…

Лейтенант Бейнард командовал штурмовой группой, действовавшей против объекта номер один.

Без трех минут четыре. Пока лейбористский член: парламента из Чичели на севере страны услужливо передавал корреспонденту в кулуарах информацию о том, кто, вероятно, воздержится на сегодняшнем вечернем голосовании, два армейских грузовика заняли назначенное место. Наблюдатели на дороге из лондонского аэропорта доложили Бейнарду простым кодом, что «деймлер» и эскорт из мотоциклистов, за которым на предписанном расстоянии (20 метров) следует личная королевская охрана в «форде», прибудет к Моллу ровно в одну минуту пятого.

Лейтенант тихонько выругался: хотел, чтобы историческое событие произошло ровно в четыре, но все же подтвердил получение донесения. Он посмотрел через боковое зеркальце водителя, убедился, что его номер два едет вплотную за ним, и приказал Джаггерсу отвернуть в сторону, чтобы задержаться на пару минут. Через девяносто секунд они влились в главный поток машин и притормозили у светофора на авеню Нортхамберленд, откуда могли наблюдать за объектом.

Бейнард в последний раз проверил свой браунинг, положил его в карман и криво улыбнулся.

— Радуетесь? — спросил наблюдавший за ним Джаггерс.

— Я сейчас думал, что скажет моя старая мамаша, когда услышит об этом.

— Что скажут об этом многие другие, моя жена, например? Я знаю, что она скажет: восемь лет без пенсии, а сейчас только посмотрите на него. Ну ладно, лучше посмеяться сейчас, перед началом.

— Все будет значительно проще, чем ты представляешь.

— Это когда у нас всего сорок человек?

— Я имею в виду всю операцию в целом.

— О да, конечно, — насмешливо пробормотал Джаггерс, — две сотни против пятидесяти миллионов.

— Чем больше разница, тем более неравны шансы… Однако напряжение подавило этот разговор, и дальше они ехали молча…

— Без одной минуты четыре, сэр. Пожалуй, время начинать, чтобы вашей мамаше и моей жене было о чем поговорить.

Они резко остановились, когда часы показали без нескольких секунд четыре. Светофор горел зеленым светом. Сорок солдат в двух грузовиках крепче сжали свои пистолеты и автоматы; из следовавших позади машин образовалась длинная очередь. Автобус мягко притормозил и остановился, когда менялись огни светофора. Водитель высунулся в окно и выругался нецензурными словами. Стоя около машины, Бейнард задержал дыхание, покраснел и начал разыгрывать младшего офицера, выведенного из себя некомпетентностью подчиненных ему солдат. Джаггерс мастерски играл вторую ведущую роль: тупо уставившись на исправный двигатель под капотом, он постарался придать своему лицу выражение, которое говорило «Никак не могу понять, в чем тут дело?»

— Они уже едут! — послышались приглушенные слова из включенного динамика миниатюрной рации. Но Бейнард и Джаггерс и без этого заметили или, скорее, почувствовали приближение объекта номер один.

Джаггерс торопливо дал приближавшемуся к ним полицейскому знак, что все в порядке. И не успел огонь светофора снова смениться на красный, как они уже сидели на своих местах, и Джаггерс освободил дорогу стоявшему позади грузовику.

Представление закончилось.

Они постояли еще десять секунд, чтобы дать возможность проехать длинному черному «седану» с гордо развевающимся флажком и следовавшему за ним «форду». Три настороженных пассажира «форда» даже не взглянули на армейские грузовики, двигавшиеся теперь вплотную за ними. Все выглядело настолько естественно, что Бейнард в какой-то момент резко кивнул головой в знак одобрения. Они подъехали к пункту, где уже не было поворота, на скорости около тридцати километров в час.

Вот остановились мужчина и женщина. Они с интересом смотрят на происходящее. Вот мать с ребенком. Она показывает ему на машину и что-то говорит. Ребенок машет ручкой. С деревьев падают листья, а Виктория уже далеко позади…

Бейнарду видна небольшая группа людей, с интересом заглядывающих в открытые ворота и горящих желанием стать свидетелями и авторами комментариев в альбоме с историческими газетными вырезками.

Здесь же, естественно, туристы и фанатичные роялисты, не упускающие возможности продемонстрировать свое раболепное преклонение перед улыбкой королевских персон или, тем более, взмахом их руки или пальчика. У ворот часто можно было видеть отставного кавалера ордена «Британской империи» с портативным проигрывателем, прокручивающим национальный гимн в момент, когда королевский кортеж проезжал мимо него. Этот кавалер обычно принимал стойку «смирно» и старался изобразить из себя почетный караул.

Бейнард сумел даже подумать о том, что заставляет этого кавалера стоять у дворца и проигрывать пластинки… Еще до того, как застывшие в стойке «смирно» караульные с удивлением осознали, что происходит, все машины проехали.

Любопытно, что никто из караула у дворца или из тех, кто так или иначе участвовал в самой кавалькаде, не придал никакого значения тому, что вслед за ними во внешний двор дворца въезжают посторонние. Они начали раздумывать над этим только после того, когда колонна прошла под аркой, ведущей во внутренний двор. Но времени разобраться в этом уже не оставалось. Показания шофера королевской машины, пожалуй, дадут самое правильное представление об этом событии.

«Все это кончилось моментально, — заявил он на предварительном следствии. — Я остановил машину у главного подъезда… да, да, как раз напротив арки, точно между двумя парами колонн. Встречающих Ее Величество у подъезда было очень мало. Это ведь была одна из многочисленных обычных поездок; поездка принца в лондонский аэропорт и обратно — обычное событие в королевской семье. Помню только, что видел Катбертсона, главного ливрейного лакея и камердинера герцога. Катбертсон энергично жестикулировал и что-то кричал. Я даже подумал, что он сошел с ума. В этот момент мы находились уже во внутреннем дворе.

Я, конечно, видел в зеркальце армейские грузовые машины… Нет, странным мне это не показалось… и не только тогда, но и в момент, когда они проехали за нами в ворота. Вы же понимаете, что главное в моей работе — доставить пассажиров в определенный пункт. Я был слишком занят машиной, чтобы думать о чем-то другом. А кроме того, мне известно, что такого рода делами занимается охрана… Мне и в голову не приходило, что может произойти что-то такое, что потребует вмешательства охраны. Даже сейчас я не верю, что все это произошло… В голову никогда не приходила мысль о возможности чего-либо подобного.

Мы остановились. Остальное произошло настолько быстро, что ясной картины в моей памяти не осталось. Я слышал, как Катбертсон кричал: «Оставайтесь в машине, мэм!» О да, конечно, безопасность королевы была для меня превыше всего, но в тех условиях я просто не знал, что можно предпринять… Помню, что я оглянулся (в нормальных условиях этого делать не полагается). Герцог, кажется, пытался открыть дверь… Сопровождавшие оставили машину еще в воротах. Они подбежали к ней через несколько минут, но было уже поздно… Охранники выскочили из своего «форда» и попытались образовать заслон между Ее Величеством и… нападающими. Но они мало что могли сделать против сорока хорошо вооруженных солдат… Если бы охранники начали стрелять, солдаты ответили бы тем же, и в результате могла бы пострадать королева. Впрочем, я слышал два выстрела. Одним из них был ранен в руку сержант Спеарс… Не знаю, стрелял ли он. Может быть, и стрелял… Меня и остальных, в том числе Катбертсона и камердинера, какой-то сержант и четыре солдата уже оттеснили в этот момент к ступенькам… Никто ничего не говорил. Все делалось молча.

Я еще успел увидеть, как какой-то офицер открыл дверь и жестом пригласил королеву, герцога и принца выйти. В руке у него был пистолет. Королевскую семью плотно окружили солдаты в форме цвета хаки.

Когда мы проходили через двери, я услышал несколько выстрелов. Солдаты тотчас же окружили всех присутствовавших и повели в тронный зал. Забрали даже персонал почтового отделения дворца… Всех до единого, начиная с инспектора и кончая горничными. Помню, как Катбертсон заметил, что или они были связаны с кем-то из работающих во дворце, или имели подробный план дворцовых помещений. Он рассказывал мне, как покойная королева Мария однажды заблудилась там…»

Из показаний Бейнарда:

«Стрелять нам приказали только в случае крайней необходимости. Большинство из нас было вооружено пистолетами, и лишь примерно один из пяти — автоматом. Автомат давали только тем, кто умел обращаться с ним. С этими штучками шутить нельзя.

Солдаты были разбиты на десять отделений, по четыре человека в каждом; все они имели конкретные задания, такие, например, как закрыть ворота, блокировать все входы и т. п. Одна из групп заняла почтовое отделение дворца, другая блокировала персонал службы безопасности. Но все это произошло позднее. Первая задача заключалась в том, чтобы быстро схватить личную охрану королевы и ее семьи. Я, признаться, даже удивился, что телохранители решились стрелять в таких условиях. Они, конечно, должны были подумать о связанном с этим риском… Как вы знаете, один из наших сержантов был ранен. Он находился в этот момент на одной линии с герцогом.

Герцог стоял, заложив руки за спину, и наблюдал, как солдаты окружают его телохранителей. Внешне он был спокоен.

Королева проявила живой интерес к раненому Спеарсу. Я заверил ее, что все необходимое будет сделано.

Не помню точно, кто спустил королевский штандарт. Вероятно, кто-то из наших ребят. А что, разве это важно?

Моя непосредственная задача состояла в том, чтобы отвести королеву и членов ее семьи в Эркерный зал… потому что он находился близко к цокольному этажу… Я пошел туда первым, а они последовали за мной… Думаю, они удивлялись тому, что мы так хорошо знали расположение помещений во дворце. Королева спросила, Можно ли вызвать к ней детей. Я ответил, что она может позвонить и вызвать их к себе. К тому времени на телефонной станции уже был наш человек».

Перекрестный допрос Бейнарда Фадерстоуном. Второй день.

— Итак, после какого-то периода преподавания в университете вы оказались на военной службе?

— Так сказать нельзя. Я не «оказался», а вступил в армию, искренне считая, что служба в армии, намного интереснее преподавательской работы.

— А каковы были ваши политические убеждения в то время?

— Я не имел никаких убеждений. Во всяком случае, таких, которые связывали бы меня с либералами, лейбористами: или консерваторами.

— А вы ставили перед собой какую-нибудь цель?

— Да.

— До тех пор, пока вы не встретили Вайатта?

— Да.

— А когда вы встретили его впервые?

— Вскоре после поступления в армию. Я прибыл в свой полк в Тасуорте в марте тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года.

— А знали ли вы о существовании Вайатта раньше?

— Да, знал. Он был известен мне как большой специалист по тактике. Как инструктор, он больше находился в разъездах, чем сидел в казармах.

— Ему это было очень удобно. Итак, вы познакомились с ним, находясь на военной службе?

— Да.

— И каково было ваше первое впечатление о нем?

— Такое же, как и последнее; Вайатт необыкновенный человек.

— Необыкновенный… Что же, собственно говоря, вы подразумеваете под этим?.;

— Он был цельным человеком, человеком чести.

— Чести! В самом деле?

— Я, по-моему, ясно сказал.

— К его «честности» мы вернемся позднее. Я не ошибусь, если скажу, что через короткое время после вашего знакомства вы стали друзьями?

— Друзьями?.. Не совсем так…

— Вы стали его правой рукой?

— Но это не имеет отношения к дружбе. Понятие «дружба» не охватывает всех отношений с таким человеком, как Вайатт… Очень сожалею, но не могу объяснить этого.

— Не хотите ли вы сказать, что это были отношения Сократа и его последователя?

— Никаких эмоциональных моментов не было, если вы имеете в виду это. Он просто оказывал на меня несколько необычное влияние…

— Являлся для вас авторитетом?

— Больше, чем авторитетом… И для других тоже… Сожалею, что не могу этого объяснить…

— И часто вам доводилось разговаривать с ним?

— Да.

— И уж, конечно, говорил больше он, а вы слушали?

— В известной мере это правильно.

— Обсуждали только политические вопросы?

— Все что угодно. Он обладал энциклопедическими познаниями.

— Вчера вы заявили, что в конечном итоге он привил вам свои радикальные взгляды…

— Через короткое время я убедился в том, что его идеи должным образом обоснованы.

— А могли бы вы прийти к таким убеждениям без помощи Вайатта?

— Не знаю…

— Давайте вернемся теперь к моменту, когда вы впервые посетили штаб в Лондоне…

Из записи от 4 апреля в дневнике Вайатта: «Приехал в лондонский штаб вместе в Бейнардом. Лейтенант Фрэнч и Гейнор уже были там. Это удивило Бейнарда. Знаю, что Фрэнч пользуется у него авторитетом. Присутствовали также многие руководители районов. Конечно, Моррисон с женой. Это было важное совещание. Я заявил, что откладывать выступление больше нельзя. Все поддержали мое предложение немедленно приступить к активной разработке планов.

Победа Ригли на последних выборах — решающий фактор. С моей точки зрения, тори еще раз сняли с себя ответственность и еще раз социалисты, вооруженные старой метлой и помойным ведром, унаследовали невероятный беспорядок.

Не более чем через полгода они дискредитируют себя главным образом потому, что Ригли — человек, преданный заведенному порядку. Его преданность королеве — яркое доказательство тому. Что касается остального, то в Родезии все будет решено в пользу белых экстремистов, нечестный союз с Америкой укрепится еще больше, и почти наверняка будут приняты крутые меры для восстановления экономики за счет трудящегося населения. Он самый опасный политик из всех, которых звала наша страна.

После совещания я спросил Бейнарда, готов ли он присоединиться к нам. Он согласился без колебаний».

— И с этого момента, являясь офицером королевских вооруженных сил, вы участвовали в заговоре против Ее Величества и против страны, которую поклялись защищать?

— Ничего подобного. Мы участвовали в заговоре в интересах нашей страны. Мы вели кровавую борьбу за нашу страну. В своих действиях от самого начала и до конца мы руководствовались невиданными в истории нашей страны мотивами. Мы считали монархию, и считаем сейчас, всего лишь цирковым представлением, умело руководимым группкой жестоких, беспринципных и безнравственных людей. Поклялся защищать королеву, короля, страну? Если завтра разразится третья мировая война, я скажу свое слово! Если она разразится завтра, вооруженные силы по-прежнему будут защищать закрепленные законом имущественные права, за которые люди умирали, защищая их в тысяча девятьсот четырнадцатом и тысяча девятьсот тридцать девятом годах!

3

Пока в Скотленд-Ярде пытались нарисовать истинную картину по раздробленным и несвязанным телефонным сообщениям, отказываясь верить каждому из них, пока драгоценные секунды уходили на то, чтобы убедить обитателей Скотленд-Ярда в свершившемся, в том, что это не бред сумасшедшего, а фактические события, группа людей в военной форме заняла все ключевые позиции, в Вестминстерском дворце. В первом стремительном натиске без труда были заняты все входы и выходы, причем без единого выстрела. Для нейтрализации нескольких дежурных полицейских на внешних постах потребовалась не смертельная угроза, а самая обыкновенная неожиданность. Первый этап закончился еще до того, как изумленные прохожие смогли дойти до будок телефонных автоматов. В момент третьего удара часов было четыре часа, одна минута, десять секунд…

В чрево матери парламентов — зал заседаний — попадают через длинный холодный коридор, обычно заполненный политическими деятелями прошлого, смещенными со сцены критическим ходом истории. Те, у кого есть дела в самой палате, кто хочет чего-то добиться, или протестовать, или жаловаться на что-нибудь, проходят дальше, в огромный сводчатый зал в готическом стиле, называемый центральными кулуарами; из этого зала, как спицы гигантского колеса, во всех направлениях расходятся коридоры…

Вайатт и его спутники стремительно шли вперед, оставляя солдат то в одном, то в другом месте на случай противодействия со стороны сбитых с толку обитателей кулуаров. Были предусмотрены все возможные случайности. Каждый человек знал свое место и обязанности в случае возникновения той или иной ситуации. Операция проходила гладко и скоротечно в удивительно безмолвной, даже какой-то священной тишине, которую никто не решался нарушить. Дежурный сержант, сидевший за столом, именитые посетители, случайно оказавшиеся здесь члены парламента, лоббисты и швейцары — все были оттеснены в угол. Одного солдата с решительным выражением лица и автоматом в руках, угрожающе двигающимся из стороны в сторону, было вполне достаточно, чтобы успокоить всех и держать в неподвижности.

Поредевшая теперь группа на какой-то момент остановилась.

Вайатт бросил взгляд на своего заместителя Гейнора, который доложил, что, согласно донесениям, все на своих местах. Быстрый подсчет оставшихся с ним людей — пятнадцать, как и было запланировано. Пока все шло хорошо. Он оглянулся на входные двери. Группа гражданских, которая должна подкрепить тыл, прибыла. Тишина, нарушаемая звуком шагов тяжелых солдатских ботинок по паркетному полу. В группе людей, стоящих неподалеку от Вайатта, раздался взрыв смеха… Достопочтенный член парламента сострил перед всё еще ничего не подозревающей палатой…

Наступил самый ответственный момент. Вращающиеся двери — последнее физическое препятствие. Теперь все зависело от Вайатта. Понимая это, его спутники не сводили с него глаз. Сейчас или никогда он должен повести их на штурм. Вайатта несколько смущал вид полицейского с открытым ртом, швейцара с седыми волосами и позолоченной кокардой и голос какой-то женщины, всхлипывающей позади него…

Три шага по направлению к дверям… С каждым шагом Вайатт, казалось, становился выше ростом. Уверенным жестом он раскрыл двери — и перед ним… сверкающие золотом ослепительные контуры, лев и единорог Англии, еще один миф, увенчивающий возвышение, на котором сидел совершенно ошеломленный, не способный вымолвить ни слова спикер палаты общин.

Вайатт широкими шагами двинулся вперед, Гейнор с тремя солдатами направился вправо, а Тернер и еще три солдата — влево, к правительственным креслам палаты. Капитан и неотступно следовавший за ним Дженнингс приблизились к креслу спикера. Остальные заняли свои места у входа за возвышением для спикера. На галереях для публики положением овладел десяток «туристов» с автоматами в руках.

Последующим поколениям англичан повезло. Официальные стенографисты палаты общин не прекратили в этот момент своей работы и продолжали записывать каждую реплику. Эти регистрирующие ангелы словно предчувствовали, что станут свидетелями суда над теми, кто до неузнаваемости коверкал литературный язык и превратил его в нечитаемый набор смешного многословия.

Простодушные представители публики, сообразив, что им ничто не угрожает, остались на своих местах, чтобы понаблюдать за развитием событий, которые обещали быть интереснее всех современных фильмов.

Выдержка из заметок Джозефа Парсонса, официального стенографиста палаты общин:

«…Если вы согласны с тем, что имело место оскорбление…

Мистер Хоктон: Мистер спикер, по-моему, в кулуарах происходит нечто ненормальное…

Да, там, кажется, что-то происходит… Хоктон устремляет взгляд на двери. Ригли и несколько других членов правительства поднимаются со своих мест и… Боже мой!.. В дверь врываются люди… солдаты… а на галерее для публики — гражданские… Они водят из стороны в сторону автоматами… Да, да, в палате появились люди, вооруженные автоматами!.. Что же происходит? Столпотворение… Стоящий рядом со мной Уильяме выкрикивает что-то… Все поднимаются с мест… Стоит адский шум. Веллинг, член парламента, консерватор, заявляет протест вооруженному офицеру… пытается вырвать у него из рук пистолет, но какой-то сержант отбрасывает его в сторону… Творится что-то невообразимое… Может быть, все это снится мне? Жуткий грохот…

Кажется, солдаты охраняют все выходы… На галерее для публики какая-то женщина упала в обморок… Уильямс залез под стол и ничего этого не видит… О боже, выстрел! Первый выстрел… Стреляет сержант… Пули пролетают над головой небольшой группы членов парламента из оппозиции, видимо пытавшихся устремиться к дверям… Теперь они сели на свои места… В палату врывается офицер, высокий и стройный… Лица его я не вижу. Вот он, кажется, приказывает спикеру предпринять что-то, но спикер усаживается поглубже в кресло и так сильно хватается за подлокотники, что суставы пальцев белеют…

Сущий кошмар… Сегодня 23 октября 19…»

Показания заместителя министра внутренних дел мистера Джона Кроули на предварительном следствии:

«Я очень хорошо помню, о чем думал в момент, так сказать, начала событий. Я без особого интереса слушал споривших по одному из обычных пунктов повестки дня и, скорее, думал о намерении Элби раскритиковать политику правительства в области экономики в случае, если будет внесено предложение сделать перерыв в работе палаты. Он считал это неотложным делом, весьма необычным и почти не имеющим шансов на успех, но опасным, если с правительственных скамей будут предъявлены претензии. Придиры уверенности не внушают.

Во всяком случае, если он намеревался низвергнуть небеса, его замечательным образом опередили. Как раз в тот момент у входа поднялся шум — и вошли мятежники. Я машинально посмотрел на парламентские часы: одна минута пятого. Зал заседаний ощетинился пулеметами, или, точнее, автоматами, как их теперь называют. Откровенно говоря, никто не знал, что можно было сделать в такой беспрецедентной обстановке. Слышались возгласы возмущения. Кое-кто размахивал листками бумаги с повесткой дня.

Я уверен, что организованное противодействие могло бы подавить их: ведь нас было четыреста человек против какой-нибудь дюжины. Конечно, после того, что произошло, легко рассуждать о мужестве. Что и говорить, мы попались, как мухи в смолу. Если бы спикер спокойно заявил, что, по его мнению, происходящее является не чем иным, как нарушением депутатской неприкосновенности, а член парламента Джо Блоггс предложил бы передать это дело в комитет по привилегиям членов парламента, то все встало бы на свои места. Вместо этого я услышал выкрики «Посторонние!» и почувствовал себя в тех условиях явно лишним человеком.

Мы почему-то устремили свои взгляды на Ригли: надеялись, что, как руководитель, он предпримет что-то. По-моему, это было общее чувство, потому что в ожидании чего-то палата несколько утихомирилась. Вайатт в это время, кажется, спорил со спикером. Я видел, как Ригли после некоторого колебания решительно пошел вдоль стола. Очень громко и четко он сказал: «Вы что же думаете, черт возьми…» Потом он замолк. Вайатт повернулся к нему и спокойно проговорил: «Сядьте на место». Эти слова он произнес тихо, но чертовски властно. Это была беспрецедентная конфронтация: премьер-министр и руководитель страны, поставленный на этот пост волею народа, и никому не известный узурпатор. '

Я знаю, что народ осуждает его теперь, но что еще мог предпринять Ригли в тот момент? Он стоял перед лицом вооруженных и отчаянных людей — ему самому в тот момент угрожал пистолетом какой-то сержант. Чего он мог добиться, если решился бы на какой-нибудь героический жест? И любой другой на его месте ничего не сделал бы. Поэтому Ригли сел на место, и это вместе со всем тем, что последовало дальше, несомненно, стоило ему политической карьеры».

Показания сержанта полиции Ньюстеда, дежурившего за столом у входа в кулуары, на предварительном следствии:

«Сопротивление было невозможно по вполне очевидной причине: каждый сразу понял, что это организованное нападение. Самое худшее, чего могли ожидать, — это появление на галерее для публики чудака, бросающего листовки в зал заседаний. Я хочу сказать, что это Англия, и вам никогда не придет в голову мысль о возможности вооруженного нападения на Вестминстерский дворец в четыре часа пополудни, поэтому никто и никогда не может быть готов к событиям такого рода. С их точки зрения, это была, конечно, легкая победа».

С телетайпной ленты: «…— Запасы устойчивые… — Промышленные акции… — Сообщается о беспорядке в палате общин… Неподтвержденные сообщения… Нападение на королевскую семью… Повторяем, неподтвержденные сообщения — нападение на королевскую семью».

Из протокола допроса лейтенанта Слингсби сержантом службы безопасности Лингфилдом:

«Ну давай, давай, Джон, почему ты не хочешь облегчить свою участь? Давай разберем все сначала. Нападение произошло в четыре часа. Правильно? Все находилось в зависимости от того факта, что королевская семья должна была вернуться во дворец как раз в это время. Правильно? Мы должны допустить, что Вайатту были известны некоторые факты об отъезде. Каждый дурак знал, что принц намеревался отправиться в путешествие по Карибскому морю, это ведь не составляло секрета. Верно? Но не было известно, что королева собиралась провожать его, и никто точно не знал, каким рейсом он собирался вылететь. Правильно? Вайатт же должен был знать об этом. Правильно? И что еще важнее, он должен был знать об этом заранее. Я хочу сказать, что даже гений с тремя звездочками не мог оказаться столь гибким. Так ведь? Следовательно, Джон, кто-то намекнул ему. Правильно? Кто-то в аэропорту, или во дворце, или где-то еще. Я обязательно докопаюсь до этого, Джон. Для этого мы и находимся здесь. Как один из руководителей, ты должен знать кое-что… Ну ладно, давай посмотрим, напоминает ли это тебе… Извини за то, что я давлю на тебя, Джон, против своего желания, но мы обязательно должны дознаться… Давай сначала попробуем… Да, да, конечно, позднее ты сможешь выпить. Ты говоришь, что Вайатт назначил время — четыре часа, очень удобное. Но ведь не могло же это произойти в четыре часа или около четырех, как говорится, по заказу? Я хочу сказать, что он должен был знать о передвижении королевской семьи именно в то время, когда это передвижение действительно имело место. Так ведь? А ведь об этом никто нигде не говорил ни слова… До утра об этом не сообщалось даже в правительственном бюллетене. Тогда кто же сказал ему? Ты можешь подумать, Джон. В нашем распоряжении еще целый вечер»…

— Мистер спикер, не будете ли вы так любезны покинуть кресло?

Человек невысокого роста, в черных бриджах, мантии и экстравагантном парике нисколько не смалодушничал. Он лишь почувствовал себя в нелепом положении. И тем не менее уверенно заявил:

— Никто не может приказать мне этого!

— Моего приказа вполне достаточно.

— Чтобы я подчинился, нужно нечто большее…

— Покиньте ваше кресло!

Спикер бросил на Вайатта сердитый взгляд. «Военный переворот… или я заснул и все это снится мне?»

— Только королева… — начал было он снова.

— Королева лишена свободы и находится под стражей.

— Что?!

В зале заседаний палаты общин воцарилась необычная тишина. Все услышали громкое восклицание спикера и инстинктивно наклонились вперед, пытаясь понять, что же, собственно, происходит. Спикер побледнел и вопросительно уставился на пришельца, который приказал премьер-министру Англии сесть, а теперь приказывает ему, спикеру палаты общин, встать. В такой ситуации растерялся бы даже самый находчивый человек… Снова откинувшись на спинку кресла, спикер смог вымолвить лишь одно слово:

— Чепуха!

Палата затаила дыхание, готовясь к худшему. Повысив голос, Вайатт объявил во всеуслышание:

— Повторяю, королева лишена свободы и находится под стражей.

Продолжение заметок Парсонса:

«…Он повторил: «Королева лишена свободы и находится под стражей». Кажется, что этому никто не верит. Все сидят молча, с разинутыми от удивления ртами… Это уже слишком. Удар лишил всех дара речи, словно в систему вентиляции пустили отравляющий газ нервно-паралитического действия… Все уставились на капитана, как на привидение… Гробовое молчание… Спикер поднялся. Руки у него дрожат, но голос довольно уверенный.

Спикер: Уж не надеетесь ли вы добиться чего-то этой нелепой и непристойной демонстрацией?

Офицер: В свое время вы узнаете все. Сейчас же я вынужден еще раз попросить вас покинуть кресло.

Спикер: С этого кресла меня можно удалить только силой.

Капитан: Если вы так привязаны к этому креслу, оставайтесь в нем, пока не отдадите богу душу, и тогда вас действительно перенесут в другое место силой.

Спикер: Это законное собрание…

Капитан: Вам предоставляется выбор: оставить кресло и остаться в палате или покинуть ее. Я не скажу ничего, пока вы не сделаете того или другого.

Спикер колеблется. Положение явно безвыходное. Он совещается с тремя секретарями, которые, по-видимому, советуют ему поступить следующим образом: пусть какой-нибудь член палаты внесет предложение о перерыве заседания. Я не вижу ничего другого, что можно было бы посоветовать в такой обстановке, кроме разве вызова офицеров службы безопасности… Капитан стоит и спокойно ждет. Секретари возвращаются на свои места.

Спикер: Должен напомнить вам, что символ власти королевы покоится в этой палате.

Капитан: Что именно и где?

Спикер драматическим жестом указывает на булаву. Офицер смотрит на нее и, кажется, улыбается.

Капитан: Еще один родовой обычай, магическая палочка, всесильный фетиш. Пора бы нам повзрослеть и послать эти традиции ко всем чертям.

Спикер (гневно): Вы оскорбляете королеву…

Капитан: Тогда пусть палочка скажет нам об этом сама!

Резким движением руки он подает знак стоящему рядом военному. Этот человек, типичный сержант наших войск, быстрыми шагами направляется к булаве, но почти в тот же момент появляется парламентский пристав. Он преграждает путь сержанту… Слава богу, он не пытается выхватить из ножен шпагу, а то я уже хотел рассмеяться, чтобы как-нибудь разрядить создавшуюся напряженную обстановку. Сержант, угрожая автоматом, делает ему знак отойти в сторону, но пристав мужественно остается на месте и только загораживает рукой булаву. Сержант резко отталкивает пристава, и тот, с трудом удерживаясь на ногах, отлетает к группе членов палаты, стоящих позади стола… Вся палата громко ахает… Сержант ударяет по булаве. Она слетает с одного из крюков, на которых висит. О боже!.. Сержант срывает древний символ королевской власти и бросает его через дверь в кулуары… Металлический звон сливается с криками…

Создается впечатление, будто в зале сразу стало темно…

Офицер: Вот вам и королевская власть. Теперь вы оставите кресло?

Проходит, кажется, целая вечность, прежде чем спикер решается ответить.

Спикер: Я не оставляю кресло до тех пор, пока в палате и на прилегающей к ней территории не восторжествует порядок и отсюда не будут изгнаны посторонние.

Посторонние! Произнеся эту классическую фразу нашего века, спикер покидает кресло. Никаких предложений относительно членов палаты еще не сделано. Торопливо собирая бумаги, три парламентских секретаря совещаются… Неожиданно они превращаются как бы в зеркальное изображение нереальности: три вороны играют в карты… Бросив уничтожающий взгляд на капитана, Роббинс и Темпл удаляются. Фильмер остается, чтобы проследить за дальнейшими событиями и зарегистрировать решения палаты общин, если таковые будут приняты. Несколько членов палаты уходят вслед за секретарями.

Член палаты общин от консерваторов из Дарнлея выкрикивает что-то в адрес капитана. До меня доносится только слово «дурак». Капитан, по-видимому, не слышит этого. Он поднимается на место для спикера и встает лицом к аудитории. Я полагаю, что он… Но происходит невероятное… В рядах оппозиции и задних рядах все встают. Солдаты… теперь там уже есть и гражданские… водят пистолетами и автоматами, как бы прицеливаясь… Но выстрелов не следует. Слышно только пение. Лидер оппозиции на полтакта отстает от мистера Хиггса, достопочтенного члена парламента от Локслейда. Остальные присоединяются к ним.

«Счастливый и славный…» — во весь голос поет национальный гимн оппозиция, выражая тем самым свое неповиновение. Это, видимо, производит впечатление…

Я так и думал: сидящие на правительственных скамьях тоже встают. У них нет другого выбора. Замешательство очевидно, но в такой момент вряд ли можно показывать отсутствие патриотического усердия… Мистер Ригли поднимается со своего места одним из первых и поет с воодушевлением. В глазах у него стоят слезы. Чувствуется, что все эти действия являются результатом нерешительности…

Никто не знает, чем все это кончится. Шесть членов палаты из лейбористов не встали, по-прежнему сидят на своих местах. О таком поведении им наверняка когда-нибудь напомнят.

Капитан между тем сидит в кресле спикера. Внешне он абсолютно спокоен и удивительно величествен. Все стараются не смотреть на него, но почти никому это не удается: каждого интересует, какова же его реакция? Пока все верноподданно мычат гимн, он остается неподвижным»…

«Говорит отдел внутреннего вещания Би-Би-Си. Через пять минут, то есть ровно в четыре тридцать, по всем радиостанциям и каналам телевидения, включая станции международного вещания, будет передано важное сообщение. Просим не выключать ваших приемников… А пока прослушайте увертюру к опере Чайковского… в исполнении…»

Нотки волнения в голосе диктора, если учесть положение, в котором он находился, вполне понятны. Со своего места у микрофона диктору была хорошо видна фигура в форме цвета хаки, восседавшая на углу стола. Мартину Бакли никогда еще не приходилось читать последние известия или какое-нибудь объявление, не сводя одного глаза с наведенного на него зловещего дула пистолета. Пистолет действовал на него значительно сильнее, чем красная секундная стрелка больших часов, неумолимо отсчитывавшая секунды, оставшиеся до четырех тридцати… Не является ли этот разделяющий их плексиглас не только звуко-, но и пуленепроницаемым?

В радиовещательном центре лейтенант Слингсби и его группа не встретили почти никакого противодействия. Автобус с военными въехал на территорию Портлендского центра за несколько секунд до четырех. Пассажиры не проявили никаких признаков поспешности или беспокойства, когда выходили из автобуса, и лениво рассматривали лондонскую панораму до того момента, пока от объекта номер один не поступил лаконичный радиосигнал: «Выполняйте». С этого момента в их действиях появилась напряженность. Автобус с шестью пассажирами направился во двор объекта номер три, а, основная группа приблизилась к главному входу. Франке, дежурный швейцар у входа, посмотрел на эту компанию далеко не одобрительным взглядом. Все они, по его мнению, имели очень неряшливый вид: нечищеные ботинки, странные для солдат прически… «Что же это происходит, с нашей армией?» — подумал он. Промелькнула и другая мысль: «Для чего они приехали сюда, да еще с какими-то приборами?.. Совсем не похожи на тех, которые приезжают для участия в радиопередачах по расписанию…» Швейцар отдал честь молодому лейтенанту, но лицо его выражало при этом явную озабоченность и недоумение.

— Добрый день, сэр. А я и не знал, что сегодня должна быть репетиция.

— Ее и не. будет, — резко заметил лейтенант. Швейцар — бывший сержант королевской армии — так и думал, и поэтому лицо его выразило еще большее недоумение. Пистолет в руках лейтенанта явился для него полной неожиданностью. Остальные члены группы раскрывали ящики и сумки с приборами…

Бейнард стоял спиной к группе охраняемых им персон, которые были почти вне его поля зрения — сидели за колоннами алькова в Эркерном зале. Со своего места, намного левее алькова, он мог наблюдать за улицей через огромное окно с малиновыми шторами и одновременно, пользуясь отображением зеркального стекла, следить за охраняемыми. Согласно данным ему указаниям он должен был предоставить королевской семье возможность уединиться в той мере, в какой это будет совместимо с необходимостью обеспечить ее безопасность. Поэтому-то он и выбрал такую позицию, которая позволяла ему вести непрерывное наблюдение. Он слишком хорошо понимал положение, чтобы допустить какие-либо осложнения или проявление мелочных эмоций. Соблюдение приличий не имело значения. Зал же явился местом вынужденного содержания под стражей. Ледяное молчание еще сильнее подчеркивало его великолепие. Да и говорить сторонам фактически было: не о чем. Он, Бейнард, конечно, ответит, если к нему обратятся с вопросом. Пока же они, насколько это было в их силах, молча переживали происходящее… Вот он слышит позади себя приглушенный голос ребенка: «Кто он, мама?» Ответ королевы разобрать невозможно: она говорит шепотом…

Бейнард сосредоточивает свое внимание на открывающемся его взору виде за окном… Нет, нет, слово «вид» не подходит для такой панорамы… Трудно представить себе, что они находились от делового центра Лондона на расстоянии всего ружейного выстрела. Вспомнив места, где ему пришлось провести детство, Бейнард улыбнулся. О зеленой траве можно было только мечтать… А здесь… Где-то вдалеке озеро… триста комнат… а за этим озером семь тысяч бездомных мужчин, женщин и детей… Теперь каждую минуту надо ждать известий от Вайатта. Интересно, как идут дела у Слингсби, Френча и остальных ребят… Мысли Бей-нарда начали расплываться в самых различных предположениях. А что, если против них предпримут контратаку до того, как они успеют закрепиться? Риск для жизни Ее Величества вряд ли слишком велик… Бейнард почему-то попробовал представить себе королеву Викторию, стоящую на том же месте, где стоит он, и смотрящую куда-то вниз…

Мысли его прервал гневный голос:

— Что же вы намерены делать дальше? Бейнард резко повернулся, словно часовой, которого застали дремлющим, и насторожился.

— Простите?.. — проговорил он, не расслышав всей фразы.

Герцог сделал шаг вперед и, агрессивно приподняв подбородок, гневным, но приглушенным голосом, видимо чтобы не встревожить детей, произнес:

— Я спрашиваю, что вы намерены делать дальше?

— В свое время вам сообщат об этом, а пока я гарантирую, что ни вашей семье, ни вам лично ничто не угрожает.

— В таком случае, папа, — вступил в разговор принц, — я не вижу ничего такого, что могло бы помешать нам выйти отсюда и попросить первого встречного позвонить в полицию.

Выслушав принца, Бейнард добродушно улыбнулся. В таком возрасте героика всегда стоит выше трезвой оценки Действительности.

— К сожалению, первым встречным за пределами этого зала окажется не кто иной, как вооруженный часовой, который имеет приказ сразу же стрелять в любого, кто попытается выйти отсюда… кроме меня, разумеется.

— Тогда нам лучше остаться здесь, — резонно заметила королева.

— Это самый благоразумный вариант, мадам.

Бейнард заметил, что на королеве все еще было пальто, в котором ее арестовали… «Тем лучше», — подумал он.

Тишина восстановилась так же внезапно, как и нарушилась. Бейнард был бы даже не против, если бы они вдруг подняли шум, выкинули бы какую-нибудь соответствующую их высочайшим титулам штучку; нет, они оказывали сопротивление в своей беззащитной манере: гордое молчание хорошо воспитанных людей они противопоставляли вторжению в их жизнь плохо воспитанных. Бейнард слышал, как королева начала какую-то словесную игру со своими маленькими детьми, пренебрегая его присутствием. Посмотрев на часы, Бейнард удивился: с момента их появления в этом зале прошло всего четыре минуты. Вот-вот должен прибыть Джаггерс. Неожиданно Бейнард вспомнил о мельчайших деталях данных ему указаний.

— Если вы или ваши дети желают покушать, вам предоставляется возможность дать соответствующие указания прислуге.

Герцог открыл было рот, чтобы сказать что-то, но, посмотрев на королеву, воздержался.

— Благодарю вас. Об этом мы позаботимся, когда будет выяснено это недоразумение, — тихо сказала королева.

Прибытие Джаггерса снова нарушило молчание. Сержант принес ему магнитофон и сообщил, что пока сколько-нибудь значительного противодействия нигде не оказано и контрмер не предпринято. Бейнард поплотнее прикрыл дверь, осторожно поставил на письменный стол магнитофон с микрофоном и повернулся к пленникам. Они следили за его действиями с нескрываемым любопытством…

— В мои обязанности, мадам, входит, — начал он, обращаясь к королеве, — записать на пленку ваше обращение к английскому народу о сохранении спокойствия. Очень важно, чтобы оно было передано по радио как можно скорее.

Королева с удивлением посмотрела на него, но не сказала ни слова.

— В настоящий момент, — продолжал Бейнард, — наши люди полностью контролируют положение в палатах парламента, в радиовещательном центре и в Тауэре. И что самое важное — я надеюсь, вы это понимаете, — мы контролируем положение во дворце.

— Революция… — пробормотал герцог.

— Мы надеемся, что она будет бескровной. Если вас хоть немного интересует судьба тех, кого вы так милостиво называете вашими подданными, вы должны выступить с этим обращением, и мы, как я уже заметил, примем меры к тому, чтобы оно немедленно было передано по радио. Если вы откажетесь сделать это, мы, вероятно, не сможем гарантировать, что избежим по меньшей мере минимального кровопролития.

— Вы держите нас как заложников? — спросил герцог, и впервые его лицо выразило озабоченность.

— В этом суть нашего плана, — ответил Бейнард.

И снова воцарилось молчание. Бейнард понимал, что королева в этот момент была совершенно одинока. Полк тайных советников ничего не мог сделать для нее. Сейчас для нее существовали только совесть и чувство долга. Бейнард терпеливо ждал…

— А если я откажусь? — спросила она наконец.

— Мы будем продолжать действовать независимо от вашего решения. Мой начальник хотел предоставить вам возможность сказать английскому народу, что вы находитесь в безопасности.

— Кто ваш начальник?

Бейнард протянул королеве четвертушку листа с отпечатанным на машинке текстом. После секундного колебания она взяла его и медленно прочитала. Затем, приподняв голову, устремила свой взгляд куда-то вдаль, мимо Бейнарда.

— Вайатт… — тихо проговорила она. — Много лет назад был еще один Вайатт… — Она вернулась к действительности. — Я должна обсудить это с мужем.

Бейнард молниеносно обдумал все и решил, что может оставить их в зале: на террасе находятся два его солдата, двери охраняются, ничего страшного наверняка не произойдет. Время было все еще на его стороне.

— Хорошо. Я вернусь через три минуты.

С этими словами он вышел из зала. Лишь тогда, когда Бейнард прикрыл за собой дверь, в голову ему пришла мысль, что поворачивать колесо истории не так уж легко.

4

«Говорит отдел международного вещания Би-Би-Си из Лондона. Прослушайте специальное сообщение. Приблизительно в четыре часа пополудни отряды армии при поддержке гражданских лиц заняли Вестминстерский дворец, Букингемский дворец, Тауэр и центр английской радиовещательной корпорации. Все это произошло без жертв и кровопролития. Мы заверяем английский народ, что никаких оснований для паники или беспокойства нет. Революционный совет разъяснит свои действия после того, как положение окончательно стабилизируется. Мы просим радиослушателей и телезрителей не выключать своих приемников и быть готовыми прослушать дальнейшие важные коммюнике и сообщения.

Настоящее коммюнике выпущено по приказу революционного совета и подписано его председателем капитаном Ричардом Вайаттом. Сейчас будут возобновлены передачи в соответствии с объявленными ранее программами, однако мы напоминаем радиослушателям и телезрителям, что в случае необходимости эти передачи могут быть прерваны».

Взволнованный директор Би-Би-Си помчался в центр. Его секретарша только что истерически провизжала в трубку, что в студии солдаты и один из них направил на нее пистолет… Директор попытался успокоить ее, заметив, что она, видимо, устала, что все это, наверное, плод ее больного воображения и что он в ближайшее время предоставит ей недельный отпуск… В разговор вмешался мужской голос: «Ваш секретарь говорит правду, но только пистолетом я ей не угрожаю. И все же будет лучше, если вы прибудете сюда». Директор уставился на телефон, словно аппарат неожиданно превратился в чью-то голову. «Кто это?» — с возмущением спросил он. «По пути сюда слушайте радиопередачи, — продолжал тот же голос, — из них вы все поймете». Говоривший положил трубку. А через двадцать минут директор Би-Би-Си вел самый необычный за всю свою жизнь разговор с весьма спокойным и уверенным в себе лейтенантом Слингсби, который, как казалось, был хозяином положения. По настоянию директора разговор был записан на пленку:

— Итак, не будете ли вы любезны объяснить мне, что происходит?

— Мы берем в свои руки управление, разве это неясно?

— Управление чем?

— Страной.

Директор осмотрелся, чтобы еще раз убедиться, что все это не сон.

— Зачем?

— Мы хотим, — объяснил Слингсби, — чтобы у власти стояло более ответственное и представительное правительство… А вы хотели бы этого? — вдруг спросил он с ухмылкой.

— В настоящий момент меня больше интересует, как вы будете выбираться из такого возмутительного…

— Это наша забота. Вас же должно интересовать только ваше положение руководителя радиовещания.

— Мои полномочия не столь неограниченны, как ваши!

— У вас есть все для практической деятельности.

— Ну и что же?

— Вы должны временно предоставить в наше распоряжение вашу организацию и себя, как ее руководителя.

Маньяки! Единственное, что мог предположить директор Би-Би-Си, — это массовый побег из военного психиатрического госпиталя, если таковой существовал… Он поймал себя на том, что безо всякой видимой причины думает о Военном музее… Когда-то это здание было домом для умалишенных. Что же, черт возьми, делает полиция? Пока ему остается только разыгрывать из себя дурачка и ублажать этого человека, который сменил теперь серьезный тон на юмор.

— Ваше спокойствие подкупает… Допустим, что я в вашем распоряжении…

— Временно, — поправил его Слингсби. — Это очень важно. Всего на час или чуть больше. После этого — я имею соответствующее указание — вы сможете возобновить все нормальные радиопередачи.

— Что?!

Сбитый с толку директор с трудом улавливал значение слов, которые Слингсби зачитывал с небольшого листа бумаги:

— Вы можете пригласить в студию любого члена любой политической партии для обсуждения наших действий. Без каких-либо ограничений и цензуры вы можете свободно передавать по радио и телевидению программы, касающиеся государственного переворота. Вы можете также брать интервью у любых представителей общественности и передавать их в эфир из студии или прямо с улицы.

— Не слишком ли вы самоуверенны?

— Это тоже наша забота.

Директор нахмурился. Только теперь до него дошло, что перед ним не лунатик. Этот человек говорил серьезно. Видимо, действительно произошло что-то очень важное.

— Вы хотите сказать, что мы должны воспринимать все это как обычные повседневные события?

— Как мне кажется, я говорил достаточно ясно. Судя по выражению лица директора, ясность была весьма односторонней. Он все еще силился понять происходящее.

— Я понимаю это так, — проговорил директор с ноткой сарказма, — свобода, которой мы пользовались, — это ограниченная свобода?

— Ничего невозможного от вас не потребуют. Во всяком случае, от вас не потребуют большего, чем требовала бывшая администрация. Скорее всего, потребуют даже меньшего.

— Бывшая?!

— Коммюнике, декреты и сообщения общего характера вы передадите вместе с последними известиями. Капитан Вайатт просит также дать лично ему пятнадцать минут — предпочтительнее в часы пик. Он хочет рассказать о своих намерениях.

— Пятнадцать минут?! — воскликнул директор.

— Вы, конечно, можете отказать… Вы, кажется, удивлены?..

— Я… И это все?

— Да. У вас есть какие-то вопросы?

— А вы понимаете, что наверняка возникнет контрдвижение?

— Мы не начали бы всех этих действий только для того, чтобы нас сбросили раньше, чем мы займем свои места, — ответил лейтенант, широко улыбаясь. Откинув со лба непослушную прядь черных волос, он выжидающе посмотрел на директора.

— Вы бы лучше подумали о себе, молодой человек, — предостерегающим тоном заметил директор. — Я уверен, что сюда уже едет полиция… Я думаю сейчас о своих служащих.

Улыбка на лице лейтенанта исчезла, уступив место морщинкам у глаз.

— Я еще задолго до этого серьезно подумал о своем положении и поэтому хорошо представляю себе, где нахожусь и что делаю. Полиция меня нисколько не беспокоит, и вы можете не тревожиться за судьбу людей, находящихся в этом здании. За две минуты до вашего прибытия сюда я получил сообщение из дворца.

Директор попытался сделать вид, что это его не волнует, но ему явно хотелось узнать, что же все-таки произошло во дворце.

— Сообщение о чем?

— Фактически это не сообщение, а пленка с записью. На пленку записано заявление королевы. Ее Величество изъявила желание обратиться к народу по радио.

— Что… что вы сказали? Ее Величество?

— Да, я сказал именно это. Будьте любезны немедленно передать ее обращение в эфир.

Директор уставился на Слингсби и долго не мог произнести ни слова…

Десятью минутами позднее сотрудники отдела внешнего радиовещания торопливо занимали свои рабочие места в радиоцентре. Без каких-либо намеков на панику люди, во всяком случае те, что уже закончили свой рабочий день и, возвратившись домой, сидели перед своими телевизорами и ждали, что сейчас им покажут или матч на кубок мира или захватывающую постановку драматического театра.

Директор между тем утешал себя мыслью, что Би-Би-Си впереди событий, пусть даже вынужденно, но впереди.

Продолжение заметок Парсонса:

«4.45. Положение просто невероятное. Или этот человек сумасшедший или необычайно умный. Члены палаты приходят и уходят даже с большей безнаказанностью, чем они делали это до четырех часов. Тем не менее зал заседаний незаметно заполняется людьми по мере того, как распространяются известия о происшедших событиях. Остается предположить, что или они убеждены в безопасности, хотя к настоящему времени, бесспорно, должно было что-то произойти, или их съедает любопытство.

Этот славный парень просто удивителен. Он совершенно безразличен к свирепым и враждебным взглядам сотен оболваненных обитателей Вестминстерского дворца. Он спокойно сидит сейчас за секретарским столом, подписывает приказы, которые ему подают, выслушивает доклады военных и гражданских связных, которые текут к нему нескончаемой процессией. А его тень — сержант стоит рядом, внимательно слушая динамик карманного радиоприемника и не спуская глаз с палаты и со всего вокруг…

Трудно сказать, преднамеренно ли он заставляет всех чего-то ждать. Мой сосед Уильяме, между прочим, преодолел страх и торопится что-то записать, чтобы наверстать упущенное.

Громко топая тяжелыми ботинками, в зал входит солдат в защитном шлеме. И никакого грома небесного не раздается, когда он смело проходит позади священного барьера, подходит к капитану и, отдав честь, вручает ему листок бумаги с сообщением. Прочитав, офицер улыбается и поворачивается к сержанту, который внимательно слушает портативный радиоприемник. Не знаю, что сказал ему офицер, но на лице сержанта появляется радостная улыбка. Он кивает в знак согласия и, кажется, ретранслирует теперь это сообщение. Члены палаты наблюдают за всем этим. Лица у всех мрачные. В этот момент в зал входит человек в гражданском, с большим аппаратом… Я думаю, что это мощный радиоприемник, Он устанавливает аппарат между двумя филигранными коробками, предназначенными для важнейших официальных документов. Капитан смотрит на свои часы… Напряженность в зале заседаний снова нарастает. Сейчас произойдет что-то важное, это совершенно очевидно. Атмосфера явно наэлектризована… Все мы ждем бог знает чего… Неожиданно, по знаку капитана, приемник включается. Что еще может произойти? Всех съедает любопытство… Жуткая тишина… Обмен взглядами, полными страшных предчувствий…

«Говорит отдел международного вещания Би-Би-Си из Лондона… Ее Величество королева…»

Один из ближайших сподвижников Вайатта лейтенант Фрэнч отвечал за планирование и проведение операции «Вайтовер». Он командовал также самым крупным отрядом, участвовавшим в перевороте. Большое число людей в его отряде объяснялось тем, что на этот отряд возлагалась задача захватить лондонский арсенал и музей средневекового оружия и орудий пытки — Тауэр.

Охрана знаменитой лондонской крепости была, скорее, формальной, однако Фрэнч и члены его отряда не имели никаких оснований рассчитывать на то, что нападение на нее вызовет лишь формальное противодействие. Лейб-гвардейцы вряд ли применят свои древние алебарды, а стрелки Нортумберлендского стрелкового полка не такие уж бравые солдаты, чтобы оказать активное сопротивление, да и ружья у них доисторические. Наибольшую опасность представляла эффективная система связи между Тауэром и Скотленд-Ярдом. Надо было считаться с тем, что в Тауэре находятся и хорошо охраняются различные антикварные ценности. В такое время, как четыре часа пополудни, единственное, на что мог с натяжкой рассчитывать Фрэнч, — это внезапность. Крепость не подвергалась нападению с давних времен.

Вайатт выбрал Фрэнча для выполнения этого трудного задания, потому что увидел в нем качества, которые до этого не замечал никто из его сослуживцев, начиная от старшего командира и кончая самым последним подчиненным. Про него говорили, что, когда ему было тридцать пять лет, он, пресытившись короткой и неудачной семейной жизнью, вступил в армию. На военной службе он отличался тем, что почти всегда молчал. Внешность Фрэнча была, пожалуй, не в его пользу: глаза и фигура цыгана. Во внеслужебное время его так и звали Цыганом. Многие сослуживцы Фрэнча избегали его, считая, что он глуповат. Офицеры помоложе и более претенциозные считали его невоспитанным человеком. И поскольку неразговорчивость как социально, так и с точки зрения продвижения по службе воспринимается офицерской средой неблагоприятно, судьба Фрэнча казалась решенной, и он ждал дня, когда сможет уйти в отставку и еще больше уединиться.

Почти не сталкиваясь с Фрэнчем по службе, Вайатт тем не менее знал, что он очень старательно и педантично выполнял свои обязанности. Поэтому-то Вайатт и предположил, что Фрэнч должен пользоваться уважением и даже любовью своих солдат. Разговоров между ними, помимо служебных, почти не бывало, а если они и были, то не приводили ни к каким последствиям. Так продолжалось до тех пор, пока не произошел один случай. Однажды вечером, за несколько месяцев до переворота, Вайатт зашел к Фрэнчу на квартиру. Фрэнч был вежлив, но не проявил никаких признаков удивления по поводу неожиданного визита Вайатта. Выражение лица Фрэнча не изменилось даже тогда, когда капитан без каких-либо предисловий рассказал о своих планах, о том, как в течение нескольких лет создавал свою организацию, и наконец прямо предложил ему сыграть одну из ведущих ролей в задуманном предприятии.

Цыган молча слушал и не торопился высказаться даже тогда, когда Вайатт кончил говорить.

— Но вы же не знаете меня, — произнес он наконец. Вайатт бросил взгляд на лежащую на столе потрепанную книгу и заметил:

— Я знаю цену шпаги, а на ножны мне наплевать. Впервые Вайатт увидел на лице Фрэнча улыбку.

— Хорошо, — решительно сказал Фрэнч. На том разговор и закончился.

К четырем часам число посетителей в Тауэре достигло рекордной цифры для этого времени года. Большая часть их прибыла на автобусах, которые рядами стояли на прилегающей к крепости возвышенности. Выпив на скорую руку чашку чаю в кафе напротив, посетители платили по одному шиллингу и шести пенсов и проходили группа за группой через Среднюю башню, по дамбе, через серую мрачную башню Биворд и оказывались в основном комплексе зданий крепости. Скучающие часовые отметили, что большую часть посетителей составляли иностранцы. Какой-то констебль объяснил необычный наплыв посетителей тем, что профсоюз, видимо, организовал экскурсию. Одна дама, находившаяся в кафе, заявила позднее, что она приняла этих посетителей за школьных учителей. А кто-то из дворцовых стражников показал, что он особенно внимательно следил за двумя подвыпившими на случай, если они поднимут шум.

В течение двух часов посетители ходили по крепости группами, по одному и парами. Тем временем три грузовые машины с солдатами медленно приближались к крепости с востока с расчетом прибыть к ней ровно в четыре часа… За пять минут до начала операции на территории крепости в назначенных местах расположилось около двухсот человек. Несколько человек толпились у дверей выставки драгоценностей, но большая часть толкалась в тесных помещениях, где демонстрировались экспонаты, касающиеся истории Нортумберлендского стрелкового полка. Все они проявляли большой интерес к экспонатам выставки…

Стражники проявляют нетерпение — остается всего пять минут до закрытия, а посетителей все еще много. Они сами были когда-то уорент-офицерами, поэтому резким командным тоном требуют: «Быстрей, быстрей проходите, пожалуйста!» Посетители не торопятся расходиться, хотя музейные гиды уже начинают запирать помещения… Без двух минут четыре некоторые служащие музея начинают испытывать какое-то неосознанное чувство подозрения… Последние подчиняющиеся порядку граждане уже у главных ворот… Ну вот так-то лучше, наконец-то и эти начинают двигаться… «Закрывай ворота, Чарли!» Неожиданно спокойные до этого подвыпившие затевают шумную ссору под аркой Средней башни… Внимание отвлечено. Какой-то гвардеец в сверкающей нейлоновой медвежьей шапке пытается понять, что является причиной ссоры этих двух сварливых посетителей; в дело вмешивается подошедший констебль. Старший стражник подумал было вызвать своего начальника, майора, но потом решил, что справится сам. Повернувшись, он увидел, как группы посетителей, приехавшие на автобусах, со смехом устремились к башне Биворд и уже прошли через ворота Предателей… Он смотрит на свои часы — еще тридцать секунд… Пьяные, увидев блюстителей порядка, протрезвели… Фрэнч в первом грузовике, который уже поднимается на возвышенность около крепости. Водитель грузовика неожиданно нажимает на акселератор, и машина мчится к воротам крепости. Вплотную за ней следуют еще два армейских грузовика. Вот они проскочили мимо изумленного часового и уже проезжают Среднюю башню, рассеивая стражников, полицейских и своих людей. Водители стоящих на возвышенности автобусов заводят моторы и, подъехав к воротам крепости, блокируют их.

Через десять минут все было кончено. В руках участников операции появилось более эффективное оружие, хранившееся до этого в багажниках автобусов; на территорию крепости его доставили возвратившиеся сюда — теперь уже беспрепятственно — посетители. Никакого противодействия в Средней башне оказано не было. Не имелось даже времени включить сигнальную тревожную систему. Увидев направленные на них автоматы, ошеломленные стрелки не оказали никакого сопротивления. Музейные гиды и стражники с любопытством рассматривали новейшие автоматы в руках солдат…

Все, кого это нападение застало врасплох, решили, что на крепость с целью похищения драгоценностей напали остатки банды, совершившей несколько лет назад нашумевшее ограбление поезда.

Солдаты, каждый из которых заранее получил указания, веером развертывались по всем направлениям: башня Святого Томаса, Девелин, Констебль, Флинт, Бойер и Бьючэмп… В башнях повсюду слышался топот солдатских ботинок, повсюду появлялись современные пистолеты и автоматы, а кремневые ружья и тесаки покоились в Белой башне… И везде успевал Фрэнч: он проследил, как закрыли ворота, проверял секторы обстрела с крепостных стен, руководил эвакуацией обслуживающего персонала, охранников и всех тех, кому нечего было делать в крепости, над которой теперь развевался повстанческий флаг Вайатта.

Не прошло и тридцати минут, как Тауэр был превращен в неприступную крепость. Ему предстояло выполнять ту же функцию, которую когда-то в древности выполнял каждый из ее обагренных кровью камней. Цыган отправил Вайатту короткое донесение: «Задача выполнена». Впервые в истории лондонский Тауэр находился в состоянии осады.

Та же участь постигла и узел связи нового здания Скотленд-Ярда.

Однако захват различных стратегически важных объектов не означает успеха переворота, так же как одна ласточка не делает весны. Любой сообразительный человек может поднять людей и быстро добиться успеха в подавлении восстания. Силы реакции можно одурачить, но это отнюдь не значит, что противник действительно глуп. Он может быстро оправиться от первого удара и, вернув себе способность соображать, ринуться на борьбу с разрозненными группами повстанцев и подавить их поодиночке.

Вайатт решил эту проблему с помощью королевы. Об особом положении королевы говорилось так много, что теперь вряд ли кто-нибудь осмелился бы лишить ее этого преимущества. Пока королева находилась под стражей, она была грозным оружием в руках Вайатта и парализовала мощные силы его противников…

«Граждане Великобритании, палата лордов и палата общин, граждане стран Содружества! Меня попросили сообщить вам, что я и моя семья здоровы и что мы находимся в безопасности. Нас предупредили, что никакие шаги с нашей стороны не смогут повлиять на ход событий, о которых многие из вас уже знают. Основная цель этих событий станет вам известна в ближайшем будущем.

То, что мы находимся под стражей, — неоспоримый факт, и меня просят заявить со всей ясностью, что наша безопасность в дальнейшем находится в прямой зависимости от вашего согласия с новым положением и с теми, кто это положение создал.

Свидетельством доброй воли тех, кто захватил власть, является тот факт, что моя просьба сделать личное дополнение к этому заявлению была великодушно удовлетворена. Я хотела бы добавить следующее.

Я ни о чем не прошу для себя. Я была бы недостойна того положения, которое занимаю, и того доверия, которым пользуюсь так много лет, если бы потребовала от вас воздержаться от действий, подсказываемых вашей преданностью. Эти действия в конечном итоге могли бы сделать мое положение еще более опасным. Но я уверена, что вы поймете, перед какой дилеммой я стою, поскольку я не только королева, но и мать. Я могу только умолять вас во имя безопасности моих детей проявить терпение и соблюдать спокойствие. Это, возможно, только ветер, а не страшный, все уничтожающий на своем пути шторм».

Тишина.

На лице Вайатта прежнее спокойствие. Приписка королевы превзошла все его ожидания. Бейнард пошел на риск и вытянул лишний туз. Капитан приказал Дженнингсу передать своему первому заместителю лишь одно слово: «Поздравляю».

Вайатт обернулся и бросил взгляд на членов палаты, чтобы определить настроение этих сплотившихся для общего противодействия людей. Их лица выражали нерешительность, чувство, что они имеют дело вовсе не со случайно вспыхнувшим восстанием. Почва из-под их ног и из-под ног сил законности и порядка явно уходила… Они падали в какую-то чертову яму…

Вайатт поднялся, сознавая, что переворот полностью удался и что он и его сторонники теперь неприкосновенны. Обводя взглядом палату, он неожиданно почувствовал непреодолимое презрение к этим политиканам, знавшим, что хозяева используют их так же, как сводники проституток, и тем не менее цеплявшимся за власть. В ущерб государству они с деликатностью мышей только слегка «касаются» больших проблем и дерутся, как крысы, когда дело доходит до процедурных вопросов. Проститутки хоть профессионалы, а эти… Настало время вернуть их к их избирателям…

— Я не собираюсь отнимать много времени ни у вас, ни у себя. В течение многих лет значительно большему числу людей, чем казалось вам или вашим избирателям, становилось все более очевидным, что управление нашей страной переходит из одних некомпетентных рук в другие. Нет сомнений, что эта система породила биржевых спекулянтов, промышленных магнатов, букмекеров и организованную преступность; нет сомнений, что при этой системе обе партии посадили страну на мель.

То, что вы действуете с циничным пренебрежением по отношению к тем, кого представляете, является доказательством вашей недобросовестности. То, что вы миритесь с апатией народа по отношению к вашим действиям, красноречиво свидетельствует о вашей слепоте, граничащей с тупостью.

Я пришел сюда сказать вам, что страна отказывается быть ведомой нюхом правых и руками левых. Она готова идти вперед в ногу со временем под руководством тех, кто готов руководить эффективно. Палата не является больше эффективным инструментом правительства. Следовательно, я имею удовольствие сообщить вам, что с этого момента палаты как таковой больше не существует. Вы свободны и можете оставить этот зал, — закончил Вайатт.

Прошло не менее трех минут, прежде чем стих негодующий гул голосов. Члены парламента из оппозиционной партии, подогреваемые сомнениями относительно их права управлять, угрожали смять небольшую группу солдат вокруг кресла спикера. В тот же момент появилось подкрепление — и разъяренным тори пришлось отступить. Шум стоял невообразимый, и некоторое время невозможно было расслышать голоса десятка человек, жаждущих выступить с трибуны. Наконец с общего согласия слово было предоставлено Ригли.

Лидер лейбористов встал, дождался, пока наступила абсолютная тишина, и принял черчиллевскую позу. Указав дрожащим пальцем на последнего человека в длинном ряду критиков, он торжественно заявил:

— Именем королевы я приказываю вам оставить палату! Судя по вашей форме, вы являетесь офицером королевских вооруженных сил; если это так, вы запятнали честь своего полка и всей армии. Единственное достойное действие, которое вы еще можете совершить, — это немедленно сдаться законным властям. Ваши слова и действия — измена народу, парламенту и Ее Величеству.

Ригли сделал драматическую паузу, чтобы оценить то впечатление, которое произвели его слова на аудиторию. Его дела как члена парламента, как обычно, были неважные. Еще сегодня утром он с любопытством изучал данные опроса общественного мнения в отношении его личной популярности. При этом он почувствовал себя человеком, который смотрит в зеркало и не видит никакого отражения. Если бы ему удалось овладеть положением и восстановить права королевы, тогда… его наверняка все будут любить… Сквозь розовый туман он увидел лидера оппозиции Микера, который со слезами на глазах благодарил его от имени всей страны «за освобождение нашей любимой королевы». Подогреваемый этим видением, Ригли нашел подходящие слова для окончания своей речи:

— Заверяю вас, что мы уничтожим подрывную организацию, в которой вы, я в этом уверен, являетесь мелкой сошкой.

Ригли ретировался на свое место с видом Святого Георга, знающего, как расправиться с огнедышащим драконом с помощью ковша воды. Члены палаты устроили Ригли шумную овацию, и он еще раз увидел все в розовом свете… И все же он успел заметить, что лицо министра иностранных дел Дании было очень мрачным.

Вайатт подождал, пока члены парламента вдоволь нашумелись, и лишь с наступлением полной тишины удостоил Ригли ответом:

— Всем нам известно значение слов «подрывная организация». Палата и страна хорошо знают, какого совершенства достиг Ригли в применении позорной тактики Маккарти. Разве мы когда-нибудь забудем, как он расправился с забастовкой моряков! И все же я признателен ему за вежливость, с которой он обратился в мой адрес, за его ядовитые слова, которые он обычно приберегает для сидящих на скамьях оппозиции.

Члены палаты допустили две ошибки: во-первых, они из любопытства остались в палате, в то время как, покинув ее с чувством собственного достоинства, могли бы расчистить путь для мощных контрдействий; во-вторых, оставшись в палате, оппозиция показала свое восхищение ответом Вайатта. Конечно, это была слабая реакция, всего лишь слабое отражение неприветливой улыбки, но факт остается фактом — в какой-то мере они согласились с Вайаттом. Палата выглядела так, словно в ней шли дебаты. Вайатт продолжал:

— Джентльмены, отвечающие за освещение в прессе дебатов в палате общин, возможно, не откажут мне в любезности сообщить своим редакторам, что пресс-конференция состоится в зале заседаний палаты в семь часов вечера. А теперь вы можете оставить палату.

Эта рекомендация прозвучала, как приказ. Неожиданно этот негодяй занялся другими делами. Все последующее время члены палаты для Вайатта словно не существовали. Ему и в самом деле было не до них…

Через какие-нибудь полчаса здание палаты общин было очищено от парламентариев. Члена палаты, покидавшего зал последним (бывший цеховой староста, а теперь бывший консерватор от Уолсли-Ист), пришлось убеждать, что жалование в течение какого-то времени ему еще будут выплачивать.

5

Движение транспорта и пешеходов вышло из-под контроля. Все улицы, ведущие к местам, «захваченным повстанцами», запружены машинами, число которых непрерывно увеличивается. Тысячи людей ринулись на Молл, желая все увидеть своими глазами. Сомневающиеся захотели быть очевидцами невероятных событий, чтобы позже иметь возможность сказать: «Как ни странно, но это правда». В то время как секретари, машинистки и конторские служащие с радостью покинули правительственные учреждения (лишь бы не работать!) и устремились на Парламентскую площадь, несколько миллионов людей присоединились к потоку тех, кто торопился домой, чтобы наблюдать за всем, сидя у телевизора.

Полиция, не уверенная в своей роли при изменившихся условиях и не получая точных приказов от начальства, оставалась пассивно встревоженной. Определить общее настроение массы народа оказалось ей не по силам. Если сообщения о революции не только слухи, если неожиданно появившиеся толпы — предвестник народного восстания, то полиция вполне может оказаться среди первых демонстрирующих по Стрэнду. Поэтому полицейские выжидали и наблюдали за событиями, ни во что не вмешиваясь. Осторожный сержант, патрулировавший на Оксфордской площади, заявил своему непосредственному начальнику: «Это все последствия поездок за границу. Слишком много людей выезжает туда и возвращается с континентальными идеями… Вот подождите — когда нас примут в «Общий рынок», революции будут происходить каждое воскресенье…»

Самым зловещим, или по крайней мере внушающим беспокойство, нижним чинам блюстителей порядка и законности представлялся тот факт, что народ, по существу, молчал. Констебль, дежуривший на Трафальгарской площади, заявил на допросе в полиции, что он был буквально принужден толпой двигаться к дворцу. И далее:

«Я пытался восстановить хоть какой-то порядок в районе Адмиралтейской арки. Машины и пешеходы не обращали никакого внимания ни на знаки, ни на светофоры, и в результате в течение каких-нибудь пяти минут образовался хаос. Затор был настолько сильным, что машины стали продвигаться вперед буквально по одному дюйму, а затем и это оказалось невозможным. Пешеходы смешались с машинами и бросившими их на дороге водителями… Каждый старался побыстрее попасть к дворцу… Я понял, что порядок навести невозможно. Вскоре людской поток увлек меня вперед… На Молле яблоку негде было упасть. Все двигались в одном направлении… Да, я услышал новости за полчаса до этого из радиоприемника в патрульной полицейской машине… Нет, никаких приказов нам не передали.

Больше всего меня поразила реакция окружающих. Все были спокойны… Помню, я еще подумал: «Типичные англичане, все принимают так, как есть, ведут себя в кризисной ситуации даже лучше, чем в обычное время». Потом я понаблюдал еще немного и несколько изменил свое мнение… В этой тишине и в этом спокойствии было что-то неестественное… Чего ожидал? Гм, трудно сказать, чего я ожидал… Думал, что кто-нибудь начнет смеяться или кричать: «Долой повстанцев!» Но ничего подобного не произошло. Можно было только почувствовать возбуждение, все равно как у детей, которых ведут на Риджен-стрит в рождественские дни».

Вскоре корреспонденты радио и телевидения начали брать интервью. Они протягивали маленькие черные микрофоны и, как миссионеры-священники, настойчиво требовали краткой молитвы своим святым Катодам и Транзисторам.

Вестминстер, 17 часов 30 минут:

— Я говорю в тот самый момент, когда Большой Бен отбивает решительный час по всему Лондону… городу, разоренному темными силами мятежников, а может быть, даже и революцией… Я нахожусь в окружении огромных масс народа. После драматической речи Ее Величества теперь уже весь мир, должно быть, знает, что в течение какого-то невероятного часа королева стала узницей в собственном дворце, а с палатой общин обращаются крайне неуважительно. Так с ней не обращались с мрачных времен тирании Кромвеля.

Да, мятеж… Происходит он здесь, в настоящий момент… Это Великобритания, а толпа, которую вы видите, — это англичане. Королева находится под стражей, парламент разогнали, но народ остается спокойным. Никаких признаков беспорядка или паники… Одни читают газеты, другие анализируют события, а третьи тихонько разговаривают, боясь, что их соседи могут оказаться членами той самой организации, которая спланировала и совершила этот фантастический переворот… У каждого готовы сорваться одни и те же вопросы: кто это сделал? что за человек этот Вайатт? действительно ли он офицер? в какой степени вовлечена в это дело армия? какие элементы, возможно более мощные и зловещие, скрываются за теми, кто совершил этот величайший в нашей истории захват власти? В свое время мы наверняка получим ответы на все эти вопросы, а пока народ, как и всегда, должен ждать. Люди как раз это и делают: терпеливо ждут, сознавая, что любое поспешное действие с их стороны может оборвать тонкую нить, которая удерживает над головой королевы дамоклов меч…

Члены парламента выходят, кажется, через другой выход. Да… насколько мне известно, их выпроваживают оттуда. Мистер Ригли вышел вместе со своими секретарями и несколькими членами правительства после того, как обменялся двумя-тремя словами с полицейским инспектором. Микер, Грэммонд и многие другие хорошо знакомые нам лица вышли из здания с видом жильцов, которых выгнали за неуплату аренды. Их лица выражают самые различные чувства: от смущения до сдержанного гнева. Несколько членов парламента покидают здание через вход, у которого находимся мы. Странно, но факт: публика при их появлении не выражает никаких чувств. Народ, несомненно, ошеломлен событиями, как и мы с вами… Сейчас я вижу, как под аркой проходит Фрэнк Родес, один из самых способных сторонников Ригли. Вот вы видите, как он поднимается на скамейку и, кажется, намерен произнести речь… До меня долетают только обрывки фраз и отдельные слова: «Не жалеть никаких усилий… преступники… я приму на себя командование… силы безопасности». Вот — вы, вероятно, слышите — из толпы раздается голос: «За чем же дело стало? Начинайте!» Остальные молчат. Никакой реакции. Какое-то время Родес молча смотрит на людей… Затем, по-видимому расстроившись, с опущенной головой слезает со своей импровизированной трибуны и проходит через молчащую толпу.

Ого! Вход-то, оказывается, охраняют два солдата… Вы, наверное, видите, в руках у них автоматы. Это, пожалуй, пока единственный признак насилия… Не исключено, конечно, что где-то поблизости у них есть танки… Никто не может точно сказать, какими силами располагает этот Вайатт…

Море голосов, а по Уайтхоллу и вдоль набережной, говорят, катятся все новые и новые волны людей. А вот сейчас я вижу, как идет один из министров Ее Величества… узнаю его с большим трудом. Чтобы пройти, ему приходится работать и корпусом и локтями. Известным образом он символизирует состояние членов парламента, которых народ направил в палату общин, а теперь палата общин возвращает их народу.

Из интервью, записанных у Элдвича, на Кингсвен: «Мы находимся в Лондоне, в самом его сердце, на одной из самых оживленных улиц, не более чем в трех километрах от места сегодняшних ужасных событий. Существует лишь один способ узнать, что думает об этих событиях средний человек. Давайте послушаем горожанина Джона:

— Простите, сэр, не пожелаете ли вы прокомментировать события?

— Пожалуйста. Нет никаких сомнений, что все это устроили коммунисты. Я давно уже ждал подобного. От плохого страна идет к худшему… и не удивительно, если Худшее возьмет верх, не правда ли?

— А что, по-вашему, можно и нужно было бы сделать?

— Сделать? Гм… Это должны решить полиция и другие органы. Меня это не касается. Ведь не зря же с меня берут налоги?

— Простите, мадам…

— О, это ужасно, ужасно. Наша любимая королева в руках кровожадных гангстеров. Подумать только… Мне однажды удалось погладить вот этой рукой ее лошадь Уинстона. О, это ужасно!

— Не пожелаете ли вы сказать несколько слов?

— Они здорово обстряпали это дельце… Не понимаю, почему раньше никто не додумался до этого…

— Но мы же остались сейчас без действующего правительства!

— Э-э, дорогой мой, я уже не помню, когда у нас было действующее правительство, а мне, слава богу, под шестьдесят.

— Простите, вы, конечно, слышали о событиях?

— Да. Думаю, что намного хуже, чем было, не будет. Согласны?

— Простите, пожалуйста…

— Да, да, вы можете записать мои слова. Бороться с этой волной преступности можно только одним путем: их надо быстро хватать и сразу же вешать!

— А вы считаете, что это…

— Конечно… Нет, нет, меня это нисколько не тревожит. Если разбойники зверски изобьют мою жену и детей, разве она захочет знать, что могла бы сделать для меня? Если я для нее ничего не значу, может ли она значить что-нибудь для меня? А что касается политиканов, то они всегда говорят, что будут бороться за народ… Ну что ж, теперь их положение таково, что они могут кое за что побороться… Я многое сделал во время последней войны, а теперь буду бороться за благополучие своей жены и детей. О, вы считаете, что у меня нет чувства патриотизма?.. Нет, нет, прямо вы, конечно, этого не сказали. Дело в том, что я безработный. У меня была хорошая работа до прихода к власти социалистов с их подоходными налогами и замораживанием зарплаты… Поэтому мне благодарить их, собственно, не за что… Пусть этот Вайатт действует… Вряд ли он придумает что-нибудь хуже того, что было…

— Простите, таково ваше мнение о…

— Если этот человек способен стабилизировать положение в стране, пусть действует… Нет, я нисколько не удивлен. Что-то должно было измениться коренным образом… Политика? Ну что ж, вы, пожалуй, можете сказать, что я был социалистом до пяти часов.

Комиссар полиции сэр Джон Блейдс, естественно, нуждался в указаниях. Положение с каждой минутой ухудшалось. Если не принять каких-то срочных мер, вся полиция будет деморализована. Телефоны с трудом выдерживали непрерывные звонки. Звонившие давали советы, сообщали свое мнение, удивлялись, возмущались… Удрученные, возмущенные, радостные, шокированные и воспринявшие события как-нибудь по-иному, граждане со всех концов страны брались за трубку и набирали номер 230-12-12.

Сэр Джон Блейдс позвонил помощнику заместителя министра Томасу Моттсу, который отослал его к заместителю министра, но того нигде невозможно было найти. Сэру Джону больше повезло, когда он решил позвонить личному секретарю заместителя министра. Тот оказался на месте, но заявил ему, что все чертовски перепуталось и что он поэтому отправляется домой. «Попытайтесь позвонить Ратжерсу», — сказал он. Сэр Джон попытался позвонить Ратжерсу — личному секретарю министра, но тот был явно не расположен к разговорам. В отчаянии сэр Джон продолжал поиски на иерархической лестнице. Помощник заместителя министра ответил, что, по его мнению, этим делом должен заниматься отдел «С». Начальник отдела «С» заносчиво объяснил Джону, что при всех условиях он подчинен только помощнику министра.

У сэра Джона заметно начало повышаться кровяное давление. В тот же момент поступило сообщение от Вайатта: сэра Джона просили как можно быстрее прибыть в палату общин.

«Просят прибыть! Какая наглость, — подумал сэр Джон. — Что я ему — мальчишка на побегушках? Он просит меня прибыть!»

Но после двухминутного размышления сэр Джон задался вопросом: а не лучше ли всего поступить именно так. Он лично пойдет в палату общин, но не по указанию Вайатта, а по своей собственной воле. Если об этом не беспокоится никто другой, то, очевидно, именно ему лично предстоит арестовать Вайатта на месте. Любой человек имеет право, и по закону даже должен, арестовать изменника, и для этого не нужно иметь никаких ордеров. Да, он пойдет. А потом… Сэра Джона одолели мечты о славе, которая выпадет на его долю, как спасителя страны… Однако мечтать об этом пока рано, надо действовать…

Несколькими минутами позже в сопровождении старших инспекторов Джепсона и Флеминга сэр Джон уже прокладывал себе путь в толпе, пренебрегая приветствиями групп полицейских, пребывавших в абсолютной бездеятельности. У входа во дворец их встретили лейтенант и двое рядовых, которые молча проводили прибывших в палату. Перед священным входом в национальный форум сэр Джон остановился в благоговейном молчании… Его спутники оставались совершенно спокойными.

— Здесь? — заставил он себя спросить доверчивым тоном.

Лейтенант кивнул, а часовые широко раскрыли двери.

Ничто не произвело на сэра Джона и его помощников большего впечатления, чем сам Вайатт. Капитан сидел за секретарским столом в этом огромном зале для прений. То, что зал был пуст, еще больше подчеркивало необычное положение Вайатта. Люди в военной форме и в гражданской одежде топтали священный пол зала без всякого стеснения; они приходили и уходили, некоторые из них очень торопились, но все это делалось спокойно, уверенно; разговоры были краткими, без повышения голоса, возражений и даже без команд и приказного тона. Насколько сэр Джон мог разобраться, это была хорошо функционирующая организация. На всех лицах отражалась молчаливая решимость. Ничто не говорило о том, что его миссия может закончиться успешно.

— Я ждал вас, — с улыбкой проговорил Вайатт, вставая из-за стола. — Очень рад, что вы смогли прибыть. Если хотите сесть, к вашим услугам около трех с половиной сотен мест.

— Мы постоим, — ответил сэр Джон.

— Странно, — продолжал Вайатт, — очень немногие люди представляют себе, что добрая половина членов парламента большую часть времени стоит, а не сидит.

— Извините меня, но я прибыл вовсе не для того, чтобы обсуждать, кто сидит, а кто стоит в парламенте.

— Да? А что же тогда вы намерены обсуждать?

— Ничего. Мой долг — арестовать вас.

Стоявшие рядом люди заулыбались.

— Вы что, намерены прочесть мне мораль, комиссар?

— Полагаю, в этом нет необходимости. Закон об измене распространяется и на данный случай.

— Очень хорошо. Арестуйте меня.

— Простите?.. — Сэр Джон, казалось, не расслышал этих слов.

— Давайте перейдем к делу, комиссар. Если я подлежу аресту, то, несомненно, подлежу и прощению. Считайте, что формальности вы выполнили. Теперь перейдем к главному…

— Я… я полагаю, вы не поняли…

— Комиссар, я не располагаю свободным временем, — сказал Вайатт, поворачиваясь к лейтенанту. — Гейнор, поставьте три стула для этих джентльменов.

Сэр Джон с удивлением посмотрел на Вайатта и приложил все усилия, чтобы не поверить тому, что услышал. «Этот мальчишка позволяет себе так обращаться со мной», — с досадой подумал он, но неожиданно гнев сменился холодной покорностью. «Какого черта, в самом деле, — подумал он про себя, — я сделал все, что мог… В конце концов, бороться с армией не мое дело». Сэр Джон почувствовал слабость в коленях. Получилось совсем не так, как ему представлялось… Принесли три стула, и сэр Джон присел на один из них не без чувства благодарности.

— Я пригласил вас, — начал после паузы Вайатт, — с одной стороны, в порядке учтивости, а с другой — в порядке необходимости. Несмотря на то что мы находимся в полной безопасности, нам хотелось бы получить от вас заверение в полной поддержке.

— Что?! — воскликнул сэр Джон.

— Возможно, я прошу слишком многого. Тогда давайте говорить не о полной поддержке, а просто о сотрудничестве.

— Неужели вы думаете, что я в самом деле буду сотрудничать с преступниками?

— Да.

Комиссар посмотрел на своих подчиненных, которые с нарочитой сосредоточенностью рассматривали потолок зала палаты. Сэр Джон выбирал подходящие слова для единственно возможного ответа, но Вайатт поторопил его:

— Речь идет о поддержании законности и порядка, понимаете? Кому вы служите: королеве, короне или народу? Либо вы останетесь на посту, чтобы служить народу, либо оставите свой пост…

— Как бы я ни поступил, половина полиции уволится!

Вайатт наклонился вперед и прошептал:

— Это довольно забавно, комиссар, но мне кажется, наша страна обойдется, если будет располагать только половиной существующих полицейских сил. Я не вижу никаких препятствий и к тому, чтобы сократить наполовину преступность в нашей стране. Все, начиная от перегруженных судей и кончая не полностью занятыми социологами, не смогли достичь цели в течение многих лет. Преступность повышалась при каждом новом правительстве, потому что именно раздутый полицейский аппарат приводит к реальностям полицейского государства…

— Это нелепость!

— Да? Когда-то говорили, что подслушивание телефонных разговоров в нашей стране невозможно. Так ведь? Что это — нелепость, комиссар, или скромное, но довольно отвратительное и многообещающее начало? А поголовное снятие отпечатков пальцев — это что? Это тоже нелепость? Или это закулисный метод запугивания людей? Я еще раз повторяю, комиссар: никакой мистики относительно сокращения преступности, и вам это хорошо известно…

— Если даже допустить, что все это верно… — начал было сэр Джон.

— По моим канонам это правильно. С одним преступлением мы уже покончили, комиссар. Мы покончили с примирительным отношением государства к преступности. При вашем содействии или без оного мы можем теперь доказать, что преступление действительно невыгодно.

— Я откажусь…

— Я же сказал, что при вашем содействии или без оного. Если вы откажетесь, я назначу на ваше место какого-нибудь честолюбивого сотрудника вашей организации.

— Вы в самом деле рассчитываете?.. — начал комиссар, еще раз оказавшись перед трудным выбором.

— У меня есть три человека в отделе «А», которые активно участвуют в нашем движении, — продолжал Вайатт.

Сэр Джон промолчал и бросил неодобрительный взгляд на своих подчиненных. Они добровольно согласились сопровождать его… в конце концов, он может оказаться гораздо полезнее там, где теперь находится… Не исключено, что позднее он сыграет героическую роль в восстановлении положения Ее Величества. Тем, что откажешься от своего поста, многого не добьешься, а оставшись на нем, можно бороться против превосходящих сил… Это, конечно, не титул графа, но… Он с печалью подумал о Грейс: она ведь никогда не простит ему пренебрежения возможностью… Мысль об этом моментально придет ей в голову.

Ужасная дилемма! Нужно выбирать между королевой и страной… Изобразив на лице мучительную борьбу с совестью, сэр Джон посмотрел на Вайатта. Тот весело улыбнулся ему. Этот негодяй еще смеется над ним! Может быть, даже читает его мысли. Однако улыбка Вайатта была столь дружелюбна, что сэр Джон, к своему безграничному удивлению, как он объяснял позднее леди Грейс, не мог удержаться от ответной улыбки. Это нервная реакция, конечно… Его подчиненные — старшие инспектора продолжали сосредоточенно рассматривать сводчатые конструкции потолка зала палаты…

— А как с Ее Величеством?

Лица полицейских помрачнели от столь неделикатного вопроса.

— С нею будут обращаться с величайшим уважением.

— Я имею в виду…

— Мы заботимся о ее безопасности не меньше, чем о своей.

«Это понятно», — подумал сэр Джон. Вайатт не только изложил суть дела в двух словах, но и подчеркнул вместе с этим, что вопрос исчерпан. Без каких-либо объяснений три человека встали со стульев и направились к выходу. Подойдя к двери, Джепсон обернулся и словно впервые заметил Вайатта. Его взгляд был холоден, как звон наручников. В голосе слышались зловещие нотки.

— На вашем месте, — тихо произнес Джепсон, — сэр Джон добавил бы, что мы будем делать все, гарантирующее безопасность Ее Величеству, но не можем дать вам или вашим сообщникам никаких гарантий — против случайностей мы бессильны.

Никто еще никогда не радовался, когда с него при жизни снимали мерку для гроба, а вот Вайатт ответил на это довольно приятной улыбкой:

— Сэр Джон достаточно опытен, чтобы знать, что об очевидном говорить нет необходимости. По-видимому, поэтому он и является вашим начальником.

Джепсон заморгал глазами, но ничего не сказал. «Я позабочусь о тебе лично», — подумал он. Интересно, что за последние два часа он оказался первым кровным врагом Вайатта. Когда полицейские чиновники выходили из здания, группа техников уже прокладывала кабели и готовила аппаратуру для телевизионной передачи. Приглашенные для передачи первой пресс-конференции Вайатта радиокомпания Би-Би-Си и Интервидение сочли этот кусочек слишком лакомым, чтобы отказаться.

«Говорят и показывают все радиостанции компании Си-Би-Си. Мы прерываем обычные радио- и телевизионные передачи, чтобы сообщить вам важные последние известия. Примерно час назад в самом сердце Великобритании — Лондоне — произошла молниеносная революция. Английская королева и ее семья находятся под домашним арестом, палата общин занята восставшими частями армии, военные заняли также другие важнейшие объекты Лондона. На улицах воздвигнуты баррикады. Идут уличные бои. Сообщают, что имеется много жертв. Положение продолжает оставаться неясным, но первые сообщения не оставляют никаких сомнений в том, что восставшие контролируют обстановку. Последующая информация будет передаваться по всем радио-и телевизионным станциям по мере поступления. А пока мы переключаемся на Вашингтон. Будут переданы официальные комментарии по этим важным событиям…»

«Говорит Париж. Мы прерываем наши обычные передачи, чтобы познакомить слушателей с последними сообщениями из Англии. Сегодня, приблизительно в шестнадцать часов, власть в столице Англии взяли в свои руки восставшие армейские части. После трехсотлетнего стабильного положения в Соединенном Королевстве снова беспорядок. Согласно имеющейся у нас информации части вооруженных сил держат Ее Величество под строгим арестом…»

Запись телефонного разговора по прямому проводу между президентом США и американским послом в Англии:

— Что же, черт возьми, там происходит?

— Я как раз пытаюсь узнать что-нибудь поточнее, господин президент.

— Отбросьте всякую дипломатию и сообщите мне только факты — мы же американцы!

— Гм… замешаны армейские части, но никто не знает, много их или мало… Может быть, это пустяки, а может быть, большая организация. Они забрали…

— Это мне известно! К чему идет дело?

— По-моему, обычная борьба за власть… — Но кто стоит за восставшими?

— Этого я не знаю и не могу сказать, господин президент.

— В таком случае узнайте. Держите ушки на макушке, собирайте всю информацию.

— Хорошо, господин президент.

«Вот он идет! Человек, совершивший этот фантастический переворот, выходит из здания палаты общин. Рядом с ним — его главные помощники. Насколько я могу разобраться, среди них нет ни одного в звании старше лейтенанта. Воинские подразделения пытаются оттеснить толпу, но репортеры прорываются. Его окружают не менее десяти репортеров… Целая батарея фото- и кинокамер. Этого неожиданно вышедшего на сцену человека теперь знает весь мир… Телезрители могут увидеть Вайатта в верхнем левом углу экрана… Он находится всего в нескольких метрах от статуи другого солдата, о котором газетные заголовки кричали триста лет назад… Я переключаю микрофон. Возможно, Джону Голленту удастся взять интервью на месте…»

«Нет. Шансы на разговор с этим загадочным человеком, кажется, очень малы… Капитан, который одним прыжком занял выдающееся положение в мире. Человек, который, по-видимому, добьется успеха тем, что сбросит правительство и трон… Подобного наша страна не знала. А полиция… Полиция фактически помогает удерживать толпу! Да-а, это уже… Вы можете убедиться в этом собственными глазами, если не верите мне. Полиция помогает войскам очистить путь к его машине! Уже одно это наводит на вопрос — насколько же широка поддержка восставших? Этого, кажется, никто не знает. А народ… Вы только посмотрите. Народ радостно приветствует его! Гм… Я всеми силами стараюсь приблизиться к нему, надеясь услышать несколько слов… Но нет, мне это не удается. Слишком много народа… Интересно, кто-нибудь знает, куда он… О, Букингемский дворец! Вы, может быть, слышали, как кто-то из толпы выкрикнул: «В Букингемский дворец!» Посмотрим, посмотрим… Да, в таком случае… Поскольку Вайатт уехал, ничего нового отсюда мы вам уже не сообщим, за исключением разве того, что обстановка, как вы видите сами, спокойная, а народ перед лицом такого события на редкость выдержан. Итак, мы переключаемся на Букингемский дворец. О том, что там происходит, нам расскажет Томас Марлоу…»

«Говорит Томас Марлоу. Мы находимся у памятника Виктории — за воротами Букингемского дворца. Серый дом для королей и королев… Меня окружает серая толпа… Серый осенний вечер, моросит дождь…

Серый день в истории нашей страны, запятнанный цветом хаки и холодно-стальным сверканием пистолетов и автоматов… Сейчас почти уже восемнадцать часов, и, по последним данным, Вайатт находится на пути сюда… Распространяются всякие слухи и небылицы… Почему — спрашиваем мы себя — этот человек действует так свободно? Почему он игнорирует печать и телевидение? Цензура — обязательное явление во всех резолюциях и восстаниях, и тем не менее телевидение пока ничем не ограничено. «Говорите, что хотите, делайте, что хотите, нет Никакой цензуры…» Таково первое официальное заявление Вайатта. Пренебрежение неприятно каждому. И все же вы испытываете какую-то уверенность…

Нам сообщили, что Вайатт прибыл к заднему входу во дворец… Да это и понятно: подъехать сюда через Молл, видимо, невозможно…»

6

— Это ты, Фред?

Слабый голос худенькой, небольшого роста женщины, занятой в кухне чисткой картофеля и искоса поглядывавшей на экран телевизора в гостиной, вряд ли мог дойти до слуха Фреда, когда он неуклюже ввалился в квартиру и громко, словно назло соседям, захлопнул за собой дверь.

Милли вытерла дрожащие руки о нейлоновый передник и, охваченная волнением, направилась в соседнюю с кухней комнату, стараясь не замечать грязных следов, которые оставил на ковре ее муж.

Милли хмуро уставилась на развалившуюся в кресле мрачную фигуру мужа. Она никогда не могла похвастаться особой жизнерадостностью, а после того, как вышла замуж за Фреда, апатия еще сильнее овладела ею.

— Слыхал новость, Фред?

— Ну что там еще? — Приступ головной боли был поистине невыносим. Видимо, причиной всему опять требования работы или улучшения условий труда. Ох, уж эти негры на стройплощадках. Фреду хотелось бы сейчас услышать совсем иное.

Милли стояла чуть позади кресла и, опустив голову, смотрела на мужа, являя собой картину любви, сострадания и беспомощности. Вдруг она вспомнила, о чем хотела рассказать.

— Они схватили королеву. — Ну так что?

— Я просто думала, что тебе это будет интересно.

Их встреча во дворце напомнила анекдот о том, как два англичанина случайно встретились в пустыне.

— Добрались благополучно? — сразу же спросил Бейнард.

— Вполне.

Пока они шли по мраморному коридору, лейтенант доложил вождю о ходе дел. Он наблюдал, как Вайатт шагает по дворцовым переходам, не сознавая всего окружавшего их великолепия. Только когда они подошли к зеркальным дверям огромного зала, Вайатт сурово посмотрел на лейтенанта и спросил:

— Зачем мы здесь?

— Здесь временно находится мой штаб. Это зал государственных приемов. Мне казалось, что вам захочется взглянуть.

Вайатт бросил внимательный взгляд на окружавшую их роскошь, которая своей нарочитостью напомнила ему оформление огромной чайной в довоенное время, и лицо его выразило удивление.

— Временное помещение штаба. Вот они иллюзии величия. А ведь мы только начинаем.

Бейнард улыбнулся.

— Раньше я видел дворец только на картинах и теперь не мог удержаться. А вас это зрелище не поражает?

— Я, конечно, поражен.

Вайатт медленно подошел к восьмиметровому обеденному столу, девятнадцать откидных досок которого позволяли увеличить длину до пятидесяти с лишним метров. За этим столом уже трудились сотрудники Бейнарда, составляя описи имущества, которое готовилось к упаковке. Им помогали одетые в расшитую золотом синюю повседневную униформу дворцовые слуги, лица которых выражали удивление и страх…

— Да, — повторил капитан. — Я поражен. Поражен тем, что люди платят пять-шесть фунтов стерлингов в неделю за право жить в комнате, площадь которой меньше этого стола. Здесь три камина, а простой народ страдает от холода. Ригли позволяет себе разные трюки, чтобы лишить людей работы под предлогом закрытия того или иного предприятия как маловажного. А здесь, оказывается, очень важно иметь двести человек, мужчин и женщин, чтобы обслуживать одну семью. — Вайатт холодно улыбнулся Бейнарду. — Чем я еще должен быть поражен?

Бейнард спокойно принял упрек, сознавая, что заслужил его. Взяв Вайатта под руку, он повел его дальше. Несколько минут они шли молча. Потом Бейнард с улыбкой проговорил:

— Жаль, что не пришлось увидеть выражение лица Ригли.

— Вы немного потеряли. Как они все это воспринимают?

— Как и следовало ожидать. Гордо молчат, будто нас нет.

— И они для нас не существуют. Они не больше, чем битые шашки в игре.

— Пока мы насчитали сто восемьдесят шесть слуг во дворце.

— Прикажите всех их уволить. Всех до единого.

— Я предложил добровольцам из числа слуг остаться при королевской семье.

— Сколько же нашлось охотников?

— Десять — двенадцать.

— Хватит и шести.

— Полагаю, остальным нужно дать сутки на сборы.

— Вполне достаточно. А как с учетом имущества?

— Двое занимаются этим делом. Опись будет представлена, как только мы разделаемся с ними.

Вайатт и Бейнард остановились у дверей в личные апартаменты королевы. Повернувшись к Бейнарду, Вайатт приказал:

— К семи часам их здесь не должно быть.

— Слушаюсь.

Бейнард постучал в дверь, открыл ее и, представив Вайатта, вышел.

Королева с принцессой стояли у окна. Герцог сидел у камина и разговаривал со старшим сыном, который был скрыт от Вайатта огромной ширмой. Остальные дети сидели между этими двумя парами и разглядывали картинки в какой-то книге. Вайатт был встречен молчанием, что свидетельствовало о протесте против грубого вторжения. Но для Вайатта это была встреча обычной семьи по необычному поводу, и он обратился к королеве:

— Очень сожалею о причиненном вам и вашей семье беспокойстве. Мы постараемся сделать все возможное в данных обстоятельствах, чтобы облегчить вам жизнь.

Герцог с любопытством разглядывал Вайатта.

— Вы сознаете, что влекут за собой ваши действия? — спросил Вайатт.

Королева молчала.

— Вам приятно будет узнать, что ваше послание народу дало нужный эффект. Кровопролития удалось избежать. Неконтролируемого восстания не произошло.

Королева повернулась к Вайатту и пристально посмотрела на него.

— Вы намеренно так грубы?

Лицо Вайатта было по-прежнему спокойным.

— Может быть, вы" объясните, что вы имеете в виду.

— Я привыкла, чтобы ко мне обращались официально.

— С этим обычаем уже покончено.

— Мои подданные…

— Подданными называются те, кто находится в услужении. Давайте считать, что они были жертвами исторического излишества.

— Могу я узнать, что вы намерены сделать с нами?

— Мы переведем вас в Тауэр.

Герцог резко встал, бросил взгляд на жену, но сумел сдержаться и спокойно сказал:

— Вы не посмеете.

— Вы не будете испытывать неудобств. Вам дадут прислугу, вы сможете принимать посетителей и гостей…

— Но почему в Тауэр?

— Ничего непонятного в этом нет. Просто Тауэр — естественная крепость, удобная для обороны и обеспечивающая максимальную безопасность. Ведь могут иметь место попытки выкрасть вас…

— Это ужасно! — воскликнул герцог в раздражении. — Такова действительность.

— Вам не удастся доставить нас в Тауэр. Толпа разорвет вас и не позволит так обращаться с Ее Величеством.

Вайатт подошел к окну и посмотрел на покрытое тучами небо.

— Как опытному пилоту, вам должно быть известно о вертолетах. — Вайатт повернулся к королеве. — Лейтенант Бейнард подробно расскажет вам обо всем. Для вас приготовят список необходимых личных вещей. Вы можете дополнить его по своему усмотрению. Вам предоставляется право выбрать из числа личной прислуги шесть человек, которые будут с вами в Тауэре.

Вайатт стремительно вышел из комнаты и уже не слышал возражений герцога. Слова герцога потонули в монотонном гуле винтов вертолета, опустившегося на газон за террасой.

Десять минут спустя, переговорив с Бейнардом, Вайатт покинул дворец, вокруг которого собрались толпы народа, под дождем дожидавшегося дальнейшего развития событий. Но и тем, кто собрался у дворца, и миллионам телезрителей пришлось ждать примерно полчаса после отъезда Вайатта, прежде чем они увидели над дворцом вертолет, который взял курс на восток.

Под тщательным контролем заместителя дворецкого началась погрузка мебели и другого имущества.

У газетных киосков выстраивались очереди в ожидании последних выпусков вечерних газет.

Чуть позже шести вечера джентльмены встретились в «Букерсе», чтобы обсудить события минувшего дня. «Букерс» — политический клуб на улице Сент-Джеймс. Деятельность клуба строилась на принципах, которых придерживался его основатель — человек по фамилии Вольф, потерявший свои идеи, достояние, в общем все, что имел, в политическом водовороте своего времени. Мрачный портрет Вольфа все еще висит в Малом зале клуба. Этот рисованный символ служит вечным примером сменяющим друг друга поколениям членов клуба, которые называли и по-прежнему нежно называют портрет «грязной картинкой». Члены клуба единодушны в своем отрицании настоящего и восхвалении прошлого. Они терпеть не могут каких-либо отклонений от правоцентристских взглядов и всю свою энергию, физическую и умственную, направляют на то, чтобы сдержать бурный натиск двадцатого века.

Среди членов клуба только избранные генералы, промышленные магнаты, высшее духовенство, сквайры и судьи, распутники и гомосексуалисты голубой крови, то есть те, кто всей душой стремится к сохранению статус-кво в обществе. Известны случаи, когда видные социалисты обливались слезами, получив отказ стать членами клуба. Одним словом, при поверхностной оценке исход этого чудовищного сборища в затемненном Малом зале клуба, где когда-то сам Вольф облевал дубовый ящик для голосования, находился, как казалось, в полном противоречии с глубокоуважаемыми идеалами членов клуба. Однако такое представление в любом случае вряд ли говорит о проницательности людей, которые пытаются обеспечивать мощь государства, руководствуясь взглядами, родившимися еще в восемнадцатом веке.

В клубе собралось пятеро. Пятеро самых могущественных в стране людей. Вместе они представляли собой как бы неофициальное правительство, тайный совет, являющийся источником интриг и политических решений на высшем уровне, самую грязную часть политической системы, протянувшую свои щупальца ко всем частным общественным организациям, темную магистраль, которая превращала так называемые коридоры власти в забытую дорогу.

Длинная худощавая фигура сэра Обри Минтера удобно вытянулась в кресле и, казалось, слилась с ним, как и полагается председателю правления и директору дюжины промышленных фирм, сопредседателю правления фирмы «Афилиэйтед индастриел эмплоэрс» и старшему партнеру торгового банка.

Лорд Уинлос с его ангелоподобной улыбкой на лице считался одним из главных мудрецов в деловом мире. Апологет социалистических идеалов, он сумел в промежутках между выработкой лейбористских манифестов и общими консультациями по тактике предвыборной борьбы нажить миллионное состояние, совершая вылазки на биржу. Недавно он консультировал членов парламента по вопросам управления страной и представил неофициальному правительству, или, как его называли, «Кабалу», всю информацию, которой располагал. Тот факт, что Уинлосу удалось просочиться в глубокий тыл противника и полностью сохранить при этом свои консерваторские убеждения, являлся, видимо, одной из самых сокровенных тайн.

Третий член этой группы, ее главный трубадур Мартин Ригг сидел и смотрел на портрет создателя клуба с выражением глубокого презрения. Пожалуй, лучше всего обычное выражение лица Ригга можно было охарактеризовать словом. «неудовольствие». Его раздражало абсолютно все — и использование пластмасс и негры. Что же касается избирателей, то в данный момент Ригг как раз думал о том, что случится, если протокол заседаний правительства попадет в руки этих негодяев. Ему напомнят, что он, будучи членом правительства, говорил о слабоумной толпе, о неграх…

И конечно, среди членов клуба был фельдмаршал лорд Комптон-Дуглас, кавалер многочисленных орденов, пытавшийся стать первым среди английских военачальников. Лорд Комптон-Дуглас имел все основания быть признанным героем второй мировой войны.

Фельдмаршал бросил суровый взгляд на люстру, недовольный блеском испускаемого ею яркого света, и быстро зашагал между камином и окном, размышляя над тем, почему проклятый старый дурак не мог поторопиться и хотя бы в момент такого острого кризиса прибыть вовремя.

Молчание скрывало различие чувств, которые охватили собравшихся в клубе людей. Одно из неписаных правил клуба состояло в том, что деловые речи запрещалось вести до тех пор, пока не соберутся все члены клуба.

Прошло пять минут, прежде чем за блестящей дубовой дверью послышался раздраженный голос, возвестивший о прибытии «проклятого старого дурака». Он, конечно, был стар и мог считаться дураком, но граф Лэнгли не был дураком, и Комптон-Дуглас хорошо знал это. В свои восемьдесят четыре года он все еще мог напугать многих и тех, кто считал себя недосягаемо сильным, незаменимым и необычайно влиятельным. Во многих случаях одного слова Лэнгли было достаточно, чтобы человек занял видное место в политических сферах. Его власть фактически была неограниченной. Однако действовал он неофициально, являясь советником и доверенным лицом трех династий. Именно Лэнгли предложил вырыть из могил трупы убийц королевской семьи и повесить их в Тайберне, он давно уже являлся глазами и ушами королей и королев, преданным их слугой. Любопытно, что по мере ослабления королевской власти влияние Лэнгли усиливалось. Дед Лэнгли говорил своему четырнадцатилетнему внуку: «Помни мои слова, Эдвард. Трон когда-нибудь падет, но мы все равно останемся, мы от этого не пострадаем». События показали, что старик был прав, по крайней мере до сих пор.

С появлением Лэнгли совещание началось без каких-либо предисловий. Положение старейшины дало Лэнгли право открыть это совещание.

— Далеко пойдет, если будет твердо держаться, — пробормотал Уинлос.

— Когда мы кончим поздравлять эту свинью, может быть, с пользой для дела обсудим обстановку, — нетерпеливо проворчал фельдмаршал.

— Речь пойдет о том, что делать? — спросил старый граф и, сладко потянувшись, сел в кресло у окна. Казалось, его больше интересовало, что происходит на улице, чем резкий ответ Комптона-Дугласа:

— Конечно. Зачем же иначе мы здесь?

Не привлекли внимания графа и слова Уинлоса, начавшего подробно рассказывать о происшедшем и о своем длительном разговоре с взволнованным премьер-министром.

— Он, наверно, потерял голову? — спросил Лэнгли и от удовольствия потер свой длинный нос. — Я всегда говорил, что мы узнаем, что это за человек, сразу же, как только произойдет что-нибудь серьезное.

— Не так уж много он мог сделать при таких обстоятельствах, — осторожно заметил Уинлос.

— Если бы это произошло при Уинстоне, он послал бы Вайатта к черту и мобилизовал бы силы армии, флота и авиации. Только трусливые социалисты могли позволить горстке людей овладеть страной.

— Но ведь это не горстка людей, — возразил Минтер.

— Нет, горстка. — Лэнгли даже не попытался скрыть своего раздражения по поводу сказанного Минтером. — Все в этой операции — и метод ее проведения и ход ее — говорит о том, что мы имеем дело с горсткой людей.

— Сейчас вопрос состоит в том, что предпринять, — заметил Комптон-Дуглас.

— Ничего.

Четверо уставились на графа, будто он сказал что-то неподходящее для человека с нормальной психикой. Фельдмаршал опомнился первым:

— Ничего?! Вы понимаете, что они арестовали королеву и намереваются отправить ее в Тауэр, а я являюсь заместителем начальника этой тюрьмы. Если, черт побери, ничего не будет сделано, я возьму десяток хороших парней и сам пойду на выручку королеве.

— Успокойтесь, дружище. Не нужно рассчитывать, что страна будет благодарна вам за это. Никто из ответственных лиц не станет благодарить вас за то, что вы подвергнете королеву еще большей опасности, чем она подвергается сейчас.

— Он не осмелится на такой шаг! — крикнул Минтер.

— После того как это безобразие будет ликвидировано, придется потуже затянуть лямки, — проворчал фельдмаршал. — Я буду требовать увеличения численности гвардии.

— Когда же наконец мы приступим к делу? — вступил в разговор Ригг. Его голос прозвучал в тишине подобно колоколу. — Налицо небывалая катастрофа, а перед нами пока только предложение ничего не делать. Дуглас словно перелистывает страницы «Трех мушкетеров». Но сейчас не время для королевских романов.

Комптон-Дуглас вспыхнул, крякнул от злости и как бы из засады тихо спросил:

— Что же предлагаете вы?

— Мы предлагаем простое. Мы должны вернуться в палату общин и продолжать управлять страной, будто ничего не случилось.

Лэнгли ухмыльнулся.

— Тогда непонятно, почему вы позволили себя выгнать, — пробормотал Минтер, но у Ригга, казалось, был готов ответ на все.

— Вы думаете, я не призывал наших людей не сдаваться? Если бы мы не допустили тогда ошибки и не запели гимн…

— Какое это имело отношение к делу? — спросил Минтер.

— Разве не ясно? Это был неправильный шаг. Пение привело нас к поражению. Я же говорил Эноху, что нужно было просто-напросто прогнать их.

— Почему же это не было сделано? — решительно спросил Комптон-Дуглас.

— Кое-кто предпринял попытку, но в ответ прозвучали выстрелы, и нам ничего не оставалось делать, как уйти.

— Вы упустили блестящую возможность, Ригг. Погибнуть смертью героя, быть похороненным на королевском кладбище и получить право на памятник, возможно рядом с памятником знаменитому Диззи, — это ли не счастье?!

Лэнгли явно испытывал величайшее удовольствие от этого разговора. Он улыбался и время от времени поглядывал на портрет Вольфа так, будто у него с создателем клуба был какой-то секрет.

— Когда вам надоест заниматься смешной стороной этого дела, вы, может быть, перейдете к практическим мерам…

Улыбка исчезла с лица Лэнгли, и он резко оборвал фельдмаршала:

— Мы ничего не предпримем!

Воцарилось молчание. Все выжидали. Либо старик выжил из ума, либо его хитрость была недоступна пониманию собравшихся. Они ждали, пока Лэнгли сморкался, поглядывал через окно на улицу. Потом он заговорил, растягивая слова:

— Этот человек негодяй, но он всем нам сделал подарок. Ничто не могло лучше поправить нашего нынешнего положения. Ригли должен встать на колени перед Вайаттом и поблагодарить его. И всем нам надлежит поступить так же. Народу мы надоели. Кроме всего прочего, социалисты были на пороге краха. Еще шесть месяцев — и они сами стали бы просить нас взять власть и свои руки, а это было бы нам невыгодно, поскольку нашему правительству пришлось бы принять непопулярные в народе меры и допустить в свой состав представителей других слоев населения, а все мы понимаем, что это значило бы.

И вот приходит Вайатт и все делает за нас. Он ведет дело плохо, и его скоро прогонят. Мы можем оставить это лейбористам. Что же произойдет потом? В случае провала Вайатта народ обвинит социалистов в том, что они допустили Вайатта к власти. Социалисты обратятся к нам, и тогда наши позиции станут прочнее и мы сможем принять любые меры, чтобы не допустить того, что случилось при власти социалистов.

Старик помолчал немного, внимательно посмотрел на свои большие, чем-то напоминающие высохшие прутья руки и стал сжимать и разжимать пальцы.

— Они как глина в наших руках, — продолжил он. — Мы можем лепить из них что угодно благодаря этому подарку. Толпа будет сжигать чучело этого дьявола каждый год двадцать третьего октября и благодарить монарха и парламент, то есть нас, избавивших страну от опасности повторения случившегося. А вы хотите отказаться от этого дара прежде, чем он запугает простой народ чуть ли не до смерти. Мы не станем ничего предпринимать. Пусть он порезвится день, даже год. Когда же наступит время, мы зажжем наши праздничные костры.

7

Солдаты восставшего гарнизона молча наблюдали за огромным красным вертолетом, который, подобно птице, сделал небольшой круг и медленно опустился на площадь у Тауэра, неподалеку от древнего места казней.

Ни салюта, ни почетного караула. Только небольшая группа солдат и вновь назначенный начальник тюремной стражи Френч, в распахнутом плаще, с заложенными назад руками. Он не пошевельнулся, даже когда королева и члены ее семьи вышли из вертолета.

— Прошу сюда.

Солдаты как-то странно посмотрели на Френча, рукой показавшего на Г-образный дом в углу двора. Странность эта объяснялась, видимо, необычностью происходившего. Однако голос Френча прозвучал строго.

— Ваши личные вещи скоро будут доставлены сюда. Двое из моих солдат будут помогать вам во всем до прибытия ваших слуг.

Френч умолк, резко повернулся и пошел вперед, не ожидая никакого ответа. Королева и члены ее семьи последовали за ним по булыжной мостовой к старому дому, из которого когда-то леди Джейн прошла свой последний путь к плахе. Принц споткнулся и чуть было не упал. Один из солдат невольно протянул руку, чтобы поддержать мальчика, но королева опередила его.

На мгновение королева остановилась на пороге дома. Лицо ее было бледным.

Историки все еще гадают, почему Вайатт созвал пресс-конференцию раньше, чем выступил с обращением к стране. По их мнению, ни один уважающий себя революционер не стал бы подвергать себя натиску журналистов до тех пор, пока не нашел бы должного объяснения своим действиям, приведшим к захвату власти в стране.

Письмо, датированное 7 июля 19… года, писателю Полю Моррисону, одному из главных заговорщиков:

«Конечно, это рискованная игра. Но что случится, если корреспонденты все-таки зададут один из тысячи коварных вопросов, до которого может додуматься только один из миллиона простых людей? Пострадает ли наше дело? Мы либо добьемся признания сразу, либо не добьемся его совсем. Никаких полумер. Коварные вопросы не смогут остановить смелых людей. Конечно, я объясню наши намерения, но не в форме заявления. Извините меня, но ваше предложение неправильно. Любая попытка оправдать нашу позицию будет похожа на партийное политическое заявление.

Еще на совещании на Розетта-стрит я говорил, что народу надоели всевозможные политические обещания. И поэтому нет смысла таким путем искать симпатии. Что же касается тысячи коварных вопросов, то весь фокус состоит в том, чтобы иметь тысячу и один ответ на них.

В течение ближайших двух недель я буду в Йоркшире и воспользуюсь случаем, чтобы познакомиться с нашей группой в Лидсе. Их руководитель, кажется, чем-то напуган…»

Палату общин заполнили репортеры. Задолго до начала пресс-конференции здесь собрались представители центральных и местных газет, лондонские корреспонденты всех иностранных агентств печати. Кондиционная установка в зале не работала из-за забастовки обслуживающего персонала, и поэтому было очень душно. Несколько корреспонденток от духоты даже почувствовали недомогание. Особенно стало тяжело дышать в зале после того, как включили осветительные лампы телевизионных установок.

Возбужденно обмениваясь догадками, собравшиеся с любопытством ждали начала пресс-конференции. Лишь немногие были, в состоянии представить себе, что они приглашены сюда никому не известным похитителем на похороны монархии и правительства.

— Сегодня в четыре часа дня, — начал свое выступление Вайатт, — революционный совет принял некоторые меры, признанные необходимыми для спасения страны от неизбежной катастрофы.

Мы не собираемся оправдываться. Наши действия не нуждаются в оправданиях. Я изложу обстановку, расскажу о наших планах и намерениях и не допущу никакого другого судьи наших действий, кроме воли народа. Тем, кто нас обвиняет, я скажу: от имени народа я публично обвиняю правящие группировки в преступной халатности при управлении страной. Эти люди потеряло доверие страны. Они неправильно использовали ее ресурсы, обманывали избирателей ложными обещаниями, из-за своей трусости не предприняли нужных действий и привели страну к катастрофе.

Сегодня Англия — страна без цели, без надежды, без собственной воли. Повинна в этом существовавшая политическая система.

Целей у нас немного: ликвидировать монархию, создать республику, тщательно пересмотреть внешнюю политику и ввести конституцию, одобренную большинством граждан, конституцию, гарантирующую подлинно демократическое представительство вместо наспех выработанной, отличающейся незаконностью системы законов, которую мы отменяем.

Вайатт не увидел, а скорее почувствовал ироническое отношение к его словам со стороны некоторых присутствующих.

— Мы считаем, что английская церковь накопила достаточно капитала и имеет многие прямые и косвенные источники дохода. Государственная религия. Уже самое понятие — богохульство. Мы подумаем, как исправить положение.

— И это после трех веков… — послышалась реплика.

— Пусть прошла бы тысяча лет. Английская церковь была учреждена росчерком пера и может быть ликвидирована таким же образом. Если вам хочется протестовать, найдите что-нибудь более достойное, чем это порождение кровавой тюдорской тирании. А теперь прошу задавать вопросы.

Для Вайатта и его сподвижников наступил последний опасный момент — момент испытания. На этом кончалась подготовленная часть, и начинался экспромт.

Вопросы посыпались как из рога изобилия. В этом потоке уже трудно было различить, кто задавал тот или иной вопрос. Первое обвинение, замаскированное под вопрос, было высказано представителем газеты «Таймс»:

— Вы не коснулись одной проблемы. Как бы вы ни обвиняли руководителей той или иной партии в преступной халатности, вы все равно узурпатор. Факт остается фактом: они избраны народом, а вы нет.

Последовало долгое, как многим показалось, слишком долгое молчание. Было такое чувство, что Вайатт, столкнувшись с обвинением в коварстве, потерял контроль над собой. Но вот Вайатт заговорил снова. Заговорил так тихо, что многим пришлось наклониться вперед, чтобы услышать его слова:

— Я признаю себя узурпатором, но это не имеет значения, поскольку при нашей системе все, начиная от властительницы Букингемского дворца до шестисот политических крикунов, занимавших места в этом зале, являлись узурпаторами, каким нет равных на земле.

Вайатт сделал паузу, выжидая, пока улягутся страсти. Затем продолжил:

— Позвольте мне задать представителю газеты «Таймс» несколько вопросов. Первый: что такое демократическое правительство?

— Правительство, избираемое народом и действующее в интересах народа. Другого ответа быть не может.

— Конечно нет. А было ли у нас такое правительство?

— Да.

— Ерунда. Кто правит страной?

— Премьер…

— Это не так. Королева и парламент, вот кто.

— Строго говоря, правильно.

— То есть королева, палата лордов и палата общин.

— Правильно.

— А монарха выбирают?

— Нет, трон переходит по наследству.

— По закону?

— Да, так.

— Этот закон принят кучкой привилегированных землевладельцев. Он ни разу не пересматривался и не ставился под сомнение.

— А зачем?

— Если монарх является постоянным третьим лицом в подлинно демократическом выборном правительстве, то и он должен избираться. Но престол всегда передается по наследству. Монарха не выбирают, и с народом по этому вопросу не советуются. Люди оказываются во власти человека, у которого не больше прав управлять ими, чем…

— Но королева не управляет страной, она лишь…

— Она лишь получает полмиллиона фунтов стерлингов в год за то, что иногда подписывает кое-какие бумаги… Этого достаточно, чтобы охарактеризовать первую аномалию — так называемого демократического монарха, живущего за счет народа.

— Ну а конституция?

— Присутствие двух тысяч почетных гостей, которые не щадя глоток кричат «Vivat Regina!», нельзя назвать выборами. Повторяю еще раз: королева является королевой вовсе не по желанию народа. Народ об этом никогда не спрашивают.

Вторая аномалия — лорды. Разве члены палаты лордов занимают свои высокие места по желанию народа? Разве народ дал' им право надеть эти мантии? Разве члены палаты лордов избираются? А если нет, то как же они могут считаться представителями народа?

Передайте вашим читателям вот что: две трети нашего правительства не являются чьими-либо представителями. А если все сказанное о монархе и лордах справедливо, то это же самое можно сказать и о палате общин.

Послышались громкие возгласы «нет!», «чепуха!», но Вайатт продолжал:

— Вы называете это чепухой потому, что сами, как и многие за пределами этого зала, привыкли верить в святость тройственной демократии — королева, палата лордов и палата общин. Но если уж говорить о святой троице, то она не может существовать, когда два ее члена отсутствуют. Я убежден в том, что английский народ являлся жертвой самого хитроумного конституционного блефа, который когда-либо изобретался политиканами…

Телевизионные камеры фиксировали реакцию зала, показывали выражение лиц профессиональных обозревателей, самих ставших предметом обозрения. Эффект слов Вайатта находил прямое отражение на лицах этих людей и по незримым каналам передавался телезрителям. Вайатт, прислушиваясь к возбужденному говору, знал, что сумел добиться желаемого результата. Уверенный в себе, он спокойно ждал теперь уже второстепенных вопросов.

Ближайшая задача была решена.

Корреспондент газеты «Бирмингэм пост»: Я не собираюсь оспаривать вашу логику, поскольку конституция никогда не основывалась на логических выкладках. Но что все-таки вы намерены предпринять?

Вайатт: Мне нет дела до «нелогичной» конституции. Я намерен разоблачать систему, основанную на подлоге. Недовольство этой системой, проявленное народом, свидетельствует о том, что он понимал, хотя и недостаточно отчетливо, какое беззаконие творится от его имени.

Корреспондент газеты «Скотсмен»: Вы хотите сказать, что существующие политические партии знают о…

Вайатт: Конечно. По какой же другой причине упор делается на борьбу партий, на сражения партийных группировок в парламенте и вне его? По какой другой причине велась двухпартийная игра, как не ради того, чтобы отвлечь внимание избирателей от действительно важных вопросов?

Корреспондент газеты «Франс суар»: Я хотел бы знать, что вы намерены сделать с королевской семьей.

Вайатт: По понятным причинам королевская семья, как вы ее называете, будет находиться под стражей.

Корреспондент газеты «Франс суар»: Как вы намерены обращаться с королевской семьей?

Вайатт: В данный момент королева и члены ее семьи устроены лучше, чем четвертая часть населения страны.

Корреспондент газеты «Гардиан»: Какой, по вашему мнению, будет реакция народа на нарушение неприкосновенности королевы?

Вайатт: Никакого нарушения нет. Я уже заверил народ, что эта женщина будет в безопасности, но как королева она перестала существовать.

Корреспондент газеты «Дейли экспресс»: А если народ пожелает, чтобы вы освободили королеву из-под стражи?

Вайатт: Мы согласимся с мнением большинства.

Корреспондент газеты «Дейли экспресс»: «Вы убеждены, что большинство граждан против монархии?

Вайатт: Если это большинство имеет хотя бы малую толику уважения к себе, оно предпочтет быть гражданами, а не подданными.

Корреспондент газеты «Кардифф геральд»: Вы предполагаете создать равноправное общество?

Вайатт: Создав республику, мы можем надеяться, что заложили основы равенства. Уничтожив всю систему привилегий…

Корреспондент газеты «Дейли телеграф»: Вы не посмеете этого сделать.

Вайатт: Если человек горд своим трудом на благо страны, то уже одна эта гордость является достаточным вознаграждением. Равенство ничего не значит, если почет будет оказываться и привилегии будут даваться исходя из заслуг того или иного знатного рода в прошлом.

Корреспондент газеты «Нью-Йорк геральд»: Ваши цели во многом схожи с целями коммунистов. Правильно?

Вайатт: Я не принадлежу к какой-либо партии. Наша сила заключается в беспартийности. Партии надоели нам. Мы просто-напросто легионеры.

Корреспондент газеты «Дейли мирор»: Каковы будут ваши отношения с Соединенными Штатами?

Вайатт: Все только выиграют, если нам удастся спасти страну от подчинения всему американскому.

Корреспондент газеты «Дейли миррор»: Значит, ваша политика будет антиамериканской?

Вайатт: Если вы спросите, кого нам следует больше всего опасаться, я без колебаний отвечу — Америки.

Это заявление вызвало возгласы удивления всех собравшихся в зале. Свержение монархии не шло ни в какое сравнение с этим открытым оскорблением самого сильного союзника Англии.

Корреспондент газеты «Балтимор сан» вскочил и, побелев от злости, крикнул:

— Мне все же кажется, что вам не удастся заставить англичан согласиться с этим заявлением!

— Здесь не место для выступлений. Если хотите — задавайте вопросы, — оборвал его Вайатт.

— Хорошо. Как, по вашему мнению, воспримет английский народ подобный беспрецедентный выпад против своего великого союзника?

— Союзника?! Разве Европа — первая линия обороны США или их территория? К чему вы стремитесь, поддерживая нашу экономику? К укреплению позиций фунта стерлингов или доллара? Английский народ будет благодарен богу за утрату союзника, закупки оружия у которого должны обойтись нашей стране в течение ближайших десяти лет в тысячу миллионов фунтов стерлингов. Мы сами сумеем защитить себя, если потребуется, а пока вернем себе хотя бы немного самолюбия, и наплевать нам на Америку.

— С этим человеком просто невозможно разговаривать! — крикнул корреспондент газеты «Балтимор сан» и сел на место.

Представление продолжалось, и видавшие виды репортеры поняли, что никакие вопросы не могут смутить Вайатта.

Корреспондент газеты «Индиен таймс»: Насколько велика сфера влияния вашей организации?

Вайатт: Вся страна.

Корреспондент газеты «Индиен таймс»: Значит, ни о каком американском заговоре не может быть речи?

Вайатт: Нет.

Корреспондент газеты «Гардиан»: Как вы намерены осуществлять управление страной?

Вайатт: Мы создадим совет из шести человек.

Корреспондент газеты «Гардиан»: Управление страной — нелегкое дело. Как можно рассчитывать, что шесть человек заменят сотни людей?

Вайатт: Я не говорю обо всей системе управления. Хозяйство в стране налажено, и оно будет вестись по-прежнему. Пока наша цель — упростить систему, которая определяет основную политическую линию. Мы примем самые решительные меры и не дадим никаких шансов тому, кто рассчитывает, что время на их стороне.

Корреспондент газеты «Гардиан»: Вы действительно рассчитываете на то, что ваш совет сможет управлять страной и добьется большего, чем сумели сделать умудренные опытом политические деятели?

Вайатт: Разве можно придавать значение опыту человека, который сегодня является министром транспорта, а завтра министром обороны?

Вопросы продолжались…

Когда же наконец корреспонденты захлопнули свои блокноты, спрятали в карманы авторучки и покинули зал заседаний палаты общин, все они сошлись в одном мнении: Вайатт продержится у власти долго. Подсознательно корреспонденты записали эту мысль и в свои репортажи, а с точки зрения Вайатта, это было уже отлично.

Обозреватели октябрьских событий считали, что Вайатт идет на такой риск, какой допустим только для счастливчиков. Он увидел, как падает его звезда, и сумел поймать ее прежде, чем она упала на землю. Возможно, это так и было. Но упомянутые романтические идеи не объясняют успехов Вайатта, каждый из которых мог бы обернуться горьким поражением. Его ближайшие соратники, располагающие, безусловно, лучшей информацией, не отводили никакой роли судьбе, положению звезд или другим подобным предрассудкам. Впоследствии на суде они утверждали, что все делалось по заранее обдуманному плану, каждый шаг основывался на глубокой оценке настроений страны в данный момент. Первое выступление Вайатта по телевидению могло принести неудачу, но почему-то эффект оказался обратным: выступление вызвало еще больший интерес к Вайатту. Обращение Вайатта к стране по радио могло создать неблагоприятное впечатление. Оно было выдержано в резких критических тонах по отношению к господствовавшему в стране убеждению и настроениям самодовольства. Ниже приводится отрывок из этого обращения.

«…Не стройте ложных иллюзий: если вы хотите видеть спасителя, который выполнит обещания прежних правителей, то я не тот человек. Если вы думаете, что меня интересует ваше мнение обо мне, то снова ошибаетесь. Никто не станет арестовывать королеву и изгонять из дворца несколько сот верных ее слуг, чтобы потом переживать по этому поводу. Меня беспокоит лишь ваше мнение о самих себе. Политические деятели не, проявляют беспокойства. Ригли и ему подобные заседали здесь, как сейчас нахожусь здесь я, и по-своему объясняли вам, что плохого наделал сосед. Они не осмеливались критиковать наши недостатки, поскольку это не приносило им голосов на выборах.

Должен сказать вам следующее. Все мы сознаем ответственность за то, что произошло с нашей страной. Вы, я и наши соседи ответственны так же, как любой политический деятель. Все это произошло потому, что мы позволили политиканам одурманить нас своей болтовней.

Революции происходят только в тех странах, где режим прогнил до корней. Полный упадок — вот что нам грозило. Поэтому разве можно предположить, что я горд сделанным? Вы можете считать меня жаждущим власти деспотом или поверить в мои сожаления о том, что я раньше не осознал необходимости принятия решительных мер, которые могли бы вернуть нас к трезвому пониманию реальной обстановки.

Когда на корабле страны вспыхивает бунт, ни о какой гордости не может быть и речи. Видит бог, как нужен был хороший капитан, то есть не просто украшенный регалиями манекен, ничего на деле не предпринимающий. Наш корабль потерял управление, и большая часть команды смотрела на это с безразличием. Были и такие, которые только порадовались бы гибели корабля и не сделали бы ни шагу, чтобы спасти его. Но небольшая группа людей взбунтовалась: им было жаль корабль. Восставая, эти люди руководствовались одной целью — привести терпящий бедствие корабль в родной порт.

И вот мы взяли руль в свои руки…»

Пивная в Манчестере. Подвыпивший человек, тяжело вздыхая, допивает из кружки пиво. Помолчав, обращается к приятелям:

— Так вот, он не сказал, что намеревается делать. А именно это мне и хотелось бы знать, прежде чем делать ставку на него.

Угрюмый, небольшого роста человек с всклоченными волосами и черными от грязи ногтями на пальцах рук отрывается от рекламной передачи по телевидению и чуть слышно произносит:

— Не спешит. Да он и не может все выложить на блюдечко за десять минут. У власти-то он всего несколько часов.

Третий собеседник, по виду бывший солдат, воевавший в составе войск восьмой армии (об этом говорят медаль и нашивка на груди), хмыкает в пустую пивную кружку и ломаным голосом заявляет:

— Я за то, чтобы все делалось по порядку. А у него порядка нет. Мне неизвестно, что он сделал, но я воевал за родину, воевал против танков Роммеля.

Все это уже слышали не раз, и поэтому первый из собеседников решительно возвращает разговор к выступлению Вайатта.

— По-моему, не имеет значения, кто у власти — королева или кто-нибудь другой. Все они заботятся только о себе.

— Ты прав, — произносит угрюмый собеседник, с грустью поглядывая на пустую пивную кружку. — Но он чем-то не похож на других. Ему, кажется, можно верить.

— Да? — с сарказмом произносит бывший солдат. — Я не стал бы верить человеку, который запер королеву в Тауэр, попрал законно избранного премьера и разогнал членов парламента.

— И это верно, — соглашается первый собеседник, а потом, помолчав немного, добавляет: — Но ведь он сделал все это?

— Сделал, сделал, — повторяет солдат. — И наверное, с удовольствием.

Солдат допивает остаток пива и заказывает еще по кружке каждому. Настроение у его собеседников заметно повышается. Откинувшись на спинку стула, солдат произносит:

— Я бы на его месте этого не делал.

8

Утро следующего дня. Теперь уже время определить свою позицию. Печать же получает возможность повернуть общественное мнение в ту или иную сторону.

В Лондоне на первый взгляд ничто не изменилось. Толпы народа по-прежнему спускаются по эскалаторам в метро, заполняют идущие к центру города поезда, спешат в учреждения, на заводы, в магазины. Обычная утренняя кавалькада пересекла мост Ватерлоо. Улицы подметены. Молоко доставлено заказчикам. Машины заполнили город. Жизнь, несмотря ни на что, продолжается.

Группа людей, собравшаяся у Букингемского дворца, никакого вознаграждения за свое терпение не получила и видела только, как несколько грузовиков с дворцовым имуществом и два-три автобуса с добровольцами-слугами покинули территорию дворца и направились к Тауэру.

Люди разошлись по домам, не получив за свою лояльность фактически ничего, кроме простуды. Дворцовая стража была снята, потом снова заняла свои места и снова снята: охранять больше было нечего. В сером утреннем свете дворец казался заброшенным, как оперный театр после спектакля.

Накрапывал дождь. У дворца остались только фанатичные приверженцы королевского трона. С того места, где они стояли, не было слышно грустной похоронной мелодии, разносившейся старым магнитофоном, который держал в руке застывший как изваяние старик.

«День национального траура» — так писала газета «Дейли телеграф». В 8 часов 32 минуты на улицах появились разносчики газет, заголовки которых пестрели сенсационными сообщениями: «В РЕЗУЛЬТАТЕ ВОЕННОГО ПЕРЕВОРОТА СВЕРГНУТО ПРАВИТЕЛЬСТВО. КОРОЛЕВА ВЗЯТА В КАЧЕСТВЕ ЗАЛОЖНИЦЫ».

Все газеты, словно по команде, сосредоточили свое внимание на вожде. Они ему грозили гневом господним, громом небесным, призывали в помощники всех ангелов для борьбы с «подлым предательством». Сможет ли Англия снова поднять голову? Простые люди лишь переглядывались.

Приезжие из Брикстона и Поплара, Хокстона и Шодерича бегло просматривали спортивные страницы «Дейли мирор», посмеивались, читая комиксы, и только потом обращали внимание на первую полосу: «КОРОЛЕВА АРЕСТОВАНА. АНГЛИЯ В КАНДАЛАХ».

«В обагренную кровью крепость, свидетельницу самых мрачных дней в нашей истории, прибыла Ее Величество королева в окружении своих близких… Ничто в истории Англии не может сравниться по трагизму с тем, что пережила королевская семья в четыре часа дня. Ни Мария Антуанетта, ни Чарльз I не смогли бы перенести позора, который перенесла королева, считавшая, что она находится в безопасности от зверств прошлого. Ведь и Мария Антуанетта и Чарльз I жили в такое время, когда подобные вещи случались.

Как чувствовала она себя, проходя то место, где многие из ее предшественников нашли свою печальную судьбу, где они шли по дорожке из черного бархата к смерти? Какие великие образы вставали перед королевой? Как далеко на ее пути падала тень палача? Над королевой издеваются, парламент разгромлен. И это Англия сегодня!»

В таком же плане писали о перевороте другие центральные и местные газеты. Но ни одна из них не могла нарисовать вероятных перспектив происшедших событий. Только «Тайме» сохранила достаточно здравого смысла, чтобы взглянуть на возможные последствия революции, осуществленной Вайаттом.

«Невозможное, кажется, стало реальностью. После трех веков сравнительно спокойного правления Великобритания оказалась в положении, которого можно было ожидать лишь в отсталых когда-то латиноамериканских государствах и развивающихся странах Африки. Вчерашние события, происходившие в обстановке полного отсутствия паники, свидетельствуют о славных чертах английского народа.

Или мы находились в цепях сильнейшей апатии, способной лишить нас возможности коллективного суждения и действия, или наше негативное отношение свидетельствует о том, что мы готовы молча встретить преступление против монархии и демократической системы в целом. Слишком рано проводить параллель с приходом к власти нацизма, хотя полное разочарование в существующих формах демократии является благоприятной почвой для сторонников тоталитарного режима. Было бы неумно чрезмерно восхищаться кажущейся искренностью заявлений человека о том, что он заботится о своей стране.

На данном этапе все теоретические выкладки не имеют твердого основания, ро одно уже очевидно: болезнь пронизала общество очень глубоко, а те, кто стоял у власти, этого не заметили. Согласие на насилие представляется сейчас условием нашего существования. Степень насилия значения не имеет, хотя можно успокаивать себя тем, что жертв пока не было. Однако само согласие с насилием симптоматично и свидетельствует о психическом заболевании, охватившем всю страну. Следует помнить, что некоторые формы психических заболеваний неизлечимы. Имеющиеся средства борьбы с болезнью должны использоваться рационально и своевременно. Пока мы не в силах что-либо сделать. Если Вайатт окажется негодным врачом, пациенты скоро сами поймут это».

Вайатт разместил свой штаб в кабинете премьер-министра в здании палаты общин. Отсюда он руководил административной работой, которая была необходима во второй день после переворота. В свободные минуты Вайатт отдыхал, пил крепкий черный кофе и читал телетайпные сообщения из всех уголков мира о событиях в Англии. Он диктовал директивы и памятные записки, присутствовал на заседаниях различных комиссий и находил даже время обсудить развитие событий со своими подчиненными. Он сумел найти время и для приема посетителей, среди которых были такие люди, как Морган — истинный сторонник революции. Стук в дверь. Появился Слингсби.

— Я взял на себя обязанности начальника секретариата, шеф. Бейнард сейчас на заседании комиссии по печати.

Вайатт поднял голову от стола, заваленного бумагами.

— Хорошо. Что-нибудь интересное?

— К вам посетитель.

— Кто?

— Глава политической партии.

— Кто же?

— Геральд Морган — основатель и руководитель Британского союза социалистов.

Морган; внешне ничем не примечательный человек, вошел в кабинет Вайатта. Вайатт не поднялся навстречу ему.

— Чем могу быть полезен?

— Я пришел поздравить вас. — Голос Моргана был слабым и неуверенным, как у нищего.

— Это в два-то часа утра? Морган смущенно улыбнулся.

— Мы занятые люди. И вы и я.

— Ну что же, это очень гражданственно с вашей стороны, Джон.

— Я должен был прийти, — продолжал Морган. — Я всегда говорил, что это должно случиться, и вот, слава богу, вы сделали то, что требовалось. Этот урок будет полезен нашей стране.

— Неужели?

Морган облизал сухие губы. Встреча двух лидеров оказалась холодной.

— Я пришел предложить вам услуги нашей организации. Вам, вероятно, известно, что уже долгое время мы ведем борьбу за новую Англию. То, что вы сказали в своем выступлении по телевидению, мы твердим уже многие годы. Наша организация сильна: в ней более двухсот тысяч членов. Я был бы рад отдать всю организацию в ваше распоряжение.

— А что вы просите взамен?

— Мне кажется, что наши политические линии во многом совпадают, — робко заметил Морган.

— Например?

— Конечно, кое-что нужно обговорить, — продолжил Морган свою мысль.

— Давайте обговорим сейчас. Вы предлагаете мне свою поддержку, а я хочу знать ваши условия.

— Честно говоря, мы хотели бы осуществления нашей основной политической линии, и я не вижу в этом деле затруднений. Как я уже говорил, — Морган взглянул на стоявшего у двери Слингсби, — мне нравятся ваши методы.

— О какой политической линии вы говорите? — настаивал Вайатт.

— Контроль над профсоюзами, высылка всех иммигрантов, тщательная чистка нашего общества, предусматривающая удаление неполноценных элементов.

— Собственно говоря, что мы сейчас обсуждаем — политику или ошибки?

— Что вы хотите сказать? — вопросом на вопрос ответил Морган, краснея.

Вайатт встал и зашагал вокруг огромного стола.

— Нам пришлось проложить себе дорогу сюда с помощью оружия, однако на этом насилие кончилось. А вы приходите сюда и предлагаете мне проводить отвратительную расистскую политику. Что вы имели в виду — концентрационные лагеря? Если считать нашу страну больной, то вы уже при смерти. Предупреждаю вас: если вы станете портить людям настроение, вас тотчас же схватят и приведут сюда, а я лично пристрелю вас.

Морган ушел.

В половине третьего Дженнингс приготовил кофе для Вайатта и двух его ближайших помощников — Бейнарда и Слингсби. Бейнард набрался смелости задать Вайатту вопрос, давно готовый слететь у него с языка:

— Как, капитан, по-вашему, наши дела?

Молчание. Вайатт сидел за столом, освещенным настольной лампой, низко наклонив голову. Чтобы не ошибиться в ответе, он подыскивал подходящие слова. Бейнард, Слингсби и Дженнингс ждали.

— Наши враги ничего не предпринимают. На это следует обратить внимание.

— Но ведь королева под угрозой, — высказал предположение Слингсби.

— Хотел бы и я так думать.

Они посмотрели друг на друга в недоумении. Вайатт продолжал в таком тоне, будто разговаривал сам с собой:

— Контрмеры уже принимаются. Сторонники трона и правительства решили, что делать. Мы не должны опасаться коридоров власти. Эти коридоры для курьеров, сателлитов, баловней судьбы и грошовых властелинов. Те люди, которые для нас действительно опасны, находятся в других местах — в клубах и на частных дачах. В известном смысле они благодарны нам: мы дали их любимому слову «интрига» новое понятие. Эти люди обсудили свою тактику и ничего не предпримут. Они хорошо знают свое дело и потому не станут спешить.

— У вас не много оптимизма, — осмелился выразить свои чувства Бейнард.

Вайатт на мгновение задумался. Затем сказал:

— Вы что хотите от меня услышать — приятные речи или мою точку зрения? Хотите, чтобы я сказал, что мы добились абсолютного успеха, что все цели достигнуты и поражения мы не потерпим? Поверьте мне, утверждать этого нельзя, особенно если мы станем недооценивать противников.

— Если бы все было слишком легко, это могло бы означать ловушку, — заметил Слингсби.

— Никакой видимой ловушки нет. Но все действительно прошло на редкость легко. Впрочем, иначе и не могло быть: ведь никто не верил в такую возможность.

— Ну и хорошо. Приятно было видеть выражение лица Ригли при нашем появлении, — с усмешкой проговорил Дженнингс.

— Не лучше у него был вид, когда он, отправившись на Даунинг-стрит, десять, увидел, что Гейнор уже стал там хозяином, — сказал Бейнард.

Разговор продолжался в таком же игривом тоне, но все отчаянно устали. Вайатт, казалось, забыл о собеседниках и продолжал работать. Дженнингс время от времени напоминал Вайатту:

— Вы должны хоть немного поспать. — Он по-собачьи был предан шефу.

Через несколько минут Вайатт вдруг приказал:

— Гарри, отправляйся в Скотленд-Ярд.

— Хорошо, — ответил удивленный Бейнард.

— Мне нужны подробные сведения о зарегистрированных уголовных преступлениях в Лондоне за период с четырех часов дня до двух ночи.

— А разве мне дадут такие сведения?

— Дадут.

Все трое с удивлением посмотрели на Вайатта, но тот не спешил с объяснением. Он дал его после нескольких минут молчания:

— В ненормальных условиях, при стихийном бедствии, свержении правительства, разного рода беспорядках, число уголовных преступлений резко возрастает. Преступники не теряют времени. Если цифры, которые получит Бейнард, не хуже тех, которыми я располагаю, мы будем иметь кое-какое представление об обстановке.

— Вы хотите сказать, что преступники пользуются случаем, а если роста преступности нет, значит, порядок сохраняется?

— Именно это я и хотел сказать, Гарри, — с улыбкой ответил Вайатт.

Полчаса спустя Бейнард вернулся с нужными сведениями. Вайатт тщательно сравнил их с имеющимися и, откинувшись на спинку кресла, удовлетворенно заявил:

— Никакого роста.

— За исключением района Вестминстерского дворца, — заметил Дженнингс.

Вайатт слишком устал, чтобы понять смысл этих слов.

— Элементарные нарушения порядка, — объяснил Дженнингс.

Вайатт улыбнулся и сказал:

— Сержант Дженнингс уже пошутил, и мы заслужили пару часов отдыха.

3 часа 40 минут. Истопница прошла мимо кабинета Вайатта, напевая слишком громко для женщины почти в шестьдесят лет.

— Потише, — шепотом попросил караульный. — Начальник спит.

— Разве? — Женщина остановилась и посмотрела на закрытую дверь. — Вот это политика, — проворчала она и пошла дальше, запев еще громче, чем прежде.

Хартфиш изучал переполненный зал суда с удовлетворением игрока, определяющего выигрыш по размеру банка. Сенсационные показания свидетелей очень нужны, особенно на одиннадцатый день суда. Но интерес к процессу не ослабевал ни на минуту благодаря умелому ведению дела. Хартфиш все предвидел, и это был лучший из судебных процессов в истории века. Говорили, что он зарезервировал все свое утонченное высокомерие по отношению к самому правосудию, а в остальном все были равны перед его мстительностью. Когда был вызван первый свидетель, Хартфиш заметил, что председатель суда стал что-то быстро записывать. От взгляда прокурора не могла укрыться ни одна деталь.

Эдвард Джон Ренкин, человек средних лет и внушительного вида, занял место для дающих свидетельские показания. Приняв присягу и ответив на предварительные вопросы, уточнявшие его имя и фамилию, он стал ждать атаки Хартфиша.

— Господин Ренкин, во время событий двадцать третьего октября прошлого года вы являлись постоянным секретарем министерства топлива и энергетики?

— Да.

— Не получали ли вы несколько необычного сообщения в тот день?

— Получал.

— Расскажите суду, в чем заключался смысл этого сообщения.

— Это было отпечатанное на машинке письмо, приглашавшее постоянных секретарей и руководителей департаментов всех министерств собраться в зале заседания палаты общин двадцать четвертого октября в десять часов утра. Письмо было подписано так: «Вайатт».

— Когда вы получили письмо?

— Примерно в четыре часа. На письме была пометка «срочно», и поэтому оно было немедленно передано из канцелярии мне.

— Какой была ваша реакция на это невероятное приглашение?

— Откровенное неверие. Мой секретарь высказал предположение, что это какая-то ловушка, и я был склонен именно так расценивать письмо, пока не узнал о случившемся.

— О свержении правительства?

— Да.

— К этому вы тоже отнеслись с откровенным неверием?

— Естественно.

— Естественно? Но ведь вы не могли оставаться в состоянии откровенного неверия все время?

— Я поговорил со своими коллегами из других министерств и узнал, что все они получили подобные приглашения. Кроме того, я позвонил в палату общин, чтобы выяснить, насколько правдоподобны слухи.

— И конечно, слухи подтвердились. Что вы предприняли потом, господин Ренкин? Еще раз повторяю вопрос: что вы предприняли потом?

— Я… отправился домой.

— Домой, на Тэнгли-авеню?

— Да.

— Не кажется ли вам ваш поступок странным?

— А что еще я мог сделать? Почти все служащие…

— Мне нет дела до служащих. Я спрашиваю, разве вы не должны были оставаться на своем посту в такой критический момент?

— Какова бы ни была моя ответственность за снабжение страны топливом и энергией, у меня не было полномочий как-то реагировать на происшедшую революцию.

— Но, конечно, ответственность перед министром была достаточным основанием для того, чтобы вы оставались на посту до встречи с ним для обсуждения положения?

— Я оставался в кабинете до тех пор, пока не узнал, что министр уехал домой пятью минутами раньше. Я в самом деле не понимаю, что мог сделать кто-либо из нас.

Хартфиш подождал, пока утих смех. Это оживление вдохнуло новую струю жизни в присутствующих, которым уже начала надоедать юридическая казуистика. Кроме того, следовало учитывать и настроения телезрителей.

— Итак, вы отправились домой и следили за событиями по тем передачам, которые вело телевидение?

— Да.

— Каково было ваше впечатление о происходящем? — Разве это так важно, господин Хартфиш?

Председатель суда нетерпеливо постучал паркеровской ручкой по столу. С его точки зрения, этот шарлатан не уважал процессуальный кодекс.

— Уважаемый господин председатель, я только хотел узнать, о чем думал свидетель перед заседанием, которое нас интересует.

Не дожидаясь ответа председателя суда, Хартфиш продолжал:

— Нужно ли повторить вопрос?

— В этом нет необходимости, — ответил Ренкин. — Я внимательно наблюдал за Вайаттом — и во время пресс-конференции, и потом. Хотя, по-моему мнению, этот человек зашел слишком далеко в нарушении свободы личности королевы, его доводы с конституционной точки зрения…

— Его доводы меня не интересуют.

— Хорошо. Я был потрясен его очевидной искренностью.

— Неужели?

— Я считал тогда и считаю сейчас, что он руководствовался исключительно интересами страны.

Хартфиш задержал лукавый взгляд на Ренкине. Этот взгляд должен был показать свидетелю, что ему следовало быть более осведомленным, особенно в такое время. Находящиеся в зале суда заволновались. Их мучил вопрос: сумеет ли Хартфиш повернуть дело в своих интересах.

— Именно по этой причине вы и решили безоговорочно поддержать Вайатта?

— Нет!

— Вы Хотите сказать, что имелись иные причины?

— Я хочу сказать, что моя поддержка Вайатта не была безоговорочной.

— Значит, вы сотрудничали с Вайаттом в расчете на какую-то выгоду, возможно, ради увеличения своей власти?

— Конечно нет.

Эта словесная дуэль все же принесла свои плоды. Ренкин весьма неблагоразумно выдал свои истинные мысли. Бросив тень на честность Ренкина, Хартфиш поставил под сомнение и искренность Вайатта. Теперь он, прокурор, мог перейти к заключительному вопросу:

— Так или иначе, познакомившись с Вайаттом во время телевизионной передачи, вы сочли целесообразным пойти на заседание, приглашение на которое было вами получено?

— Дело не в целесообразности. Мне казалось, что нет другого способа оценить обстановку, узнать, насколько сильна власть этого человека.

Чувства Ренкина разделяли и его коллеги. К половине десятого утра палату общин заполнили высшие руководители министерств. На галерке секретариат готовился к ведению протокола.

У собравшихся было время поговорить друг с другом, и большинство, в том числе и офицеры вооруженных сил, склонялось к тому, что надо подождать, пока Вайатт сам изложит свои планы сотрудничества с руководителями министерств и ведомств. Политические деятели ушли со сцены, и поэтому не существовало никакого другого авторитета, кроме Вайатта, к которому можно было обратиться за соответствующими решениями. Собравшиеся поняли, что страна находится в их руках, подчиняясь власти одного человека. Вопрос вовсе не, сводился к их тревоге — в зале находились профессиональные служащие, только смутно представлявшие себе политические операции. Однако существовавшие междепартаментские отношения с группой политических деятелей вдруг нарушились, и аппараты министерств, даже если бы и было желание, не могли работать без указаний свыше.

Ровно в десять часов в зале появился Вайатт, сопровождаемый двумя офицерами и четырьмя гражданскими лицами. Он сел за стол президиума.

— Я не отниму у вас много времени, господа. Надеюсь, мы еще будем иметь возможность поближе познакомиться друг с другом. А пока займемся общими вопросами.

Как вы помните, комиссия Фишера в одном из правил кодекса поведения гражданских служащих указывала, что служащий должен быть предан государству. Король, королева, партии, даже Вайатт — второстепенны. Кто бы ни был у власти, де-юре или де-факто, должен признать, что его позиции надежны только до тех пор, пока административный аппарат работает четко.

Поэтому вы обязаны продолжать свою службу, кто бы ни был у власти. Давайте договоримся так: я намерен управлять страной и рассчитываю на то, что вы будете осуществлять мою политику, какой бы ошибочной она вам ни казалась. С вашей стороны необходимо меньше всякого рода секретов и больше сотрудничества. Я назначу своих офицеров для связи с каждым департаментом. Они будут посредниками между советом и административными органами. Взамен я не обещаю ничего, кроме невмешательства в ваши внутренние дела, огромного количества тяжелой работы и удовлетворения трудом на благо страны.

Ваше право решать. Вы можете подать в отставку и ждать лучших времен (тем временем ваше отсутствие вызовет беспорядки) или стать участниками дела, целью которого является лишь спасение страны от медленной и неестественной смерти. Решайте, господа, сами…

— Решайте, господа, сами, — медленно повторил Хартфиш слова Вайатта. — Я хочу сказать, что у вас был выбор: остаться верным королеве, законно выбранному правительству и, конечно, народу или нарушить присягу и служить стране, выполняя указания преступника.

— Легко говорить об этом сейчас, когда прошло столько времени, — в отчаянии произнес Ренкин, как бы оставляя место раскаянию.

Протестовать было не время. Кара приобретала весьма странные формы. Контрольная комиссия могла пересмотреть все дело, наказать его еще больше и даже уволить со сниженной пенсией. Так случилось с другими коллаборационистами, до конца оставшимися с Вайаттом. Комиссия не скрывала от него, что решение во многом будет зависеть от его показаний на суде, но никто не предупредил Ренкина о возможности такого надругательства над его честью. Ему предстояло просто явиться в суд в качестве свидетеля и публично признать свою ошибку. Вот и все. Коллега из министерства внутренних дел прошел эту процедуру и отделался только легким испугом. Поэтому сейчас Ренкин не должен делать каких-либо оговорок и вступать в спор. В общем, надо быть осторожным.

— Я согласен, — дружески произнес Хартфиш, но эта дружественность была показной. Про себя он подумал, что этот дурак Ренкин отступает от договоренности. Очень важно, чтобы служащие всех рангов публично признались в ошибке. Их власть придется уменьшить. Доверять им больше нельзя.

Хартфиш продолжал:

— Теперь, когда прошло много времени, вы, несомненно, сознаете свою ошибку?

— Да, — промямлил Ренкин.

— Вы понимаете, что решительный отказ с вашей стороны и со стороны ваших коллег от сотрудничества с Вайаттом практически лишил бы его возможности что-либо предпринять?

— Да.

Первым вопрос задал Хедли, сотрудник министерства иностранных дел:

— Как вы можете гарантировать, что жизнь королевы вне опасности?

Вайатт к этому времени уже понял, что сумел привлечь присутствующих на свою сторону. Предоставление гарантий и согласие с ними служит базой для взаимопонимания.

— Даю слово, что этой женщине не угрожает опасность. Со временем и она и ее семья будут освобождены и получат разрешение вернуться к частной деятельности.

— Поверив слову Вайатта, этого негодяя, вы продолжали слушать его, пока он излагал свой план развития страны?

— Я… слушал, поскольку… — Ренкин хотел сказать, что он, как и все, слушал, потому что считал необходимым принять какие-то меры. — Поскольку и в этом случае нам нужно было знать, в какой мере этот человек контролировал обстановку.

— Можете вы объяснить, что значит «контролировал»?

— Это не так просто. Это широкий, всеобъемлющий взгляд, которым человек охватывает административный аппарат. Если человек имеет такой взгляд, значит, он государственный деятель, а если он упомянутым качеством не обладает, является просто-напросто политической мямлей…

— Итак, вы выжидали, чтобы выяснить, является ли Вайатт государственным деятелем, прежде чем занять ту или иную позицию?

Ренкин широко раскрытыми глазами посмотрел на присутствовавших, которые заполнили зал до отказа. На их лицах он прочел только враждебность. Он представлялся им явным коллаборационистом.

«Прежде чем занять ту или иную позицию…» — эти слова снова донеслись до слуха бывшего постоянного секретаря, и Ренкин-коллаборационист с трудом выдавил из себя:

— Да.

— Каково было ваше личное впечатление от так называемого плана?

— В нем было много заслуживающего внимания. По крайней мере так мне казалось.

— Ладно. Теперь, надеюсь, вы изменили свою точку зрения?

Ренкин подумал, что возражать было бы слишком опасно, но все же колебался.

— Я жду ответа. — Хартфиш злым взглядом смерил Ренкина и прошептал что-то своему помощнику.

— Да, я изменил свою точку зрения, — произнес наконец Ренкин, повинуясь данному ему распоряжению.

Еще несколько вопросов о встречах Вайатта с руководителями департаментов — и Ренкина отпустили. Газеты поместили его показания полностью. Никаких ограничений свободы критически комментировать происшедшее не вводилось. Было известно, что один из издателей подвергся наказанию за поддержку Вайатта, и остальным, за исключением издателя «Таймс», этого намека было достаточно.

Два дня спустя контрольная комиссия получила докладную генерального прокурора.

Комиссия тотчас же информировала Ренкина, что его дело будет пересмотрено.

Неделю спустя Ренкин исчез. Вскоре его труп был найден в реке» Он покончил жизнь самоубийством.

9

Милли всегда догадывалась, что эта вещь была там, но ей не разрешалось прикасаться к ящику комода. Фред был очень щепетилен в этом вопросе. Однажды она забыла о запрете — убирала вещи Фреда и увидела под пуловером, который подарила мужу в прошлом году к рождеству, черную страшную вещь и картонную коробочку. Она всегда почему-то считала, что содержимое коробочки называют пулями, но надпись гласила «патроны». Находка взволновала Милли, особенно потому, что в последнее время Фред бывал в какой-то странной компании.

— Я ведь тебе говорил, чтобы ты не…

Больше Милли не открывала этот ящик, хотя все время собиралась спросить мужа, что он думает делать с этой штукой дома. Но смелость не растет на дереве, ее не сорвешь.

Дела и без того обстояли плохо. За долги угрожали забрать ковер. Потом произошла эта история с капитаном и королевой. Фред стал вести себя еще более странно, все время что-то бурчал себе под нос. В этом, правда, ничего удивительного не было: судьба не была столь благосклонна к Фреду, как он того заслуживал. И все же он мог бы какое-то время не бросать работу, особенно если учесть, что Милли была беременна.

Расплывшаяся фигура сэра Тимона Марша была такой же внушительной, как и меблировка его конторы, находившейся неподалеку от Флит-стрит. Он оттеснил низкорослого Бейнарда, который проводил посетителя к Вайатту и оставил его с шефом.

Марш был типичным миллионером: никогда не торопился. Он уселся в кресло, и в течение нескольких минут в комнате царило молчание. Один разглядывал другого.

— Когда в последний раз я сидел здесь, — вспомнил Марш; — я разговаривал с Ригли, точнее, я говорил, а он слушал. Теперь, очевидно, наступили другие времена.

— Вы ведь пришли сюда не для того, чтобы дразнить меня?

Марш серьезно посмотрел на Вайатта, потом лицо его расплылось в улыбке. Ему, человеку дела, понравился этот намек перейти к существу вопроса.

— Конечно нет, — согласился он. — И все же я не такой сухарь, чтобы упустить случай. Такое ведь происходит не часто. Так или иначе, я рад, что вы нашли возможность уделить мне несколько минут.

— Я всегда готов поговорить с человеком. Сэр Тимон в знак протеста поднял руку.

— Не спешите, молодой человек. Правило первое — ничего не жертвуйте, особенно время. Это мой маленький совет вам, хотя вы, наверное, не нуждаетесь в нем. Посетитель пусть подождет. Не надо быть аккуратным — таких людей нет. Так, как вы ведете дело, только на руку вашим противникам. Ничто так не ранит противников, как чувство отверженности. А ваш выигрыш — время. Если вы овладели палатами парламента, то почему бы вам не владеть и Большим Беном?

Вайатт улыбнулся. Этот человек ему нравился.

— Мне улыбаться можно, я безвреден, но не нужно дарить улыбки всем тем, кто замедляет вашу реакцию. Пока вы собираете ваши губы в улыбку, негодяй уже готовится нанести вам в спину удар ножом. Поверьте мне, и вы поймете, кто прав.

— Хорошо, я буду помнить об этом, — пообещал Вайатт и выжидательно замолчал.

— Мне хотелось бы поговорить о заявлении, которое вы передали для опубликования в печати сегодня утром… — начал Марш.

— Вы печатаете его?

— Конечно. Напечатают и другие. Сейчас они напечатают все, что бы вы ни пожелали. На то и власть. Мне бы только хотелось узнать, насколько серьезны ваши обещания.

Вайатт удивленно посмотрел на Марша.

— Правда ли все это? — дополнил тот свой вопрос.

— Вы смотрели телевизионную передачу вчера вечером?

— Я никогда не смотрю этих передач.

— Ваш представитель был на пресс-конференции…

— Я не читаю своих газет.

— Неужели?

— С меня достаточно бухгалтерских бумаг. Если же мне хочется что-нибудь узнать, я получаю сведения сам.

— Хорошо, господин Марш. Я говорил вполне серьезно.

— Только это я и хотел узнать. Как-то я сказал одному своему редактору: «Мне; казалось, что я все знал о перехвате взяток, но это неверно». Конечно, мне не нравится, как вы поступили с королевской семьей, но в наши дни можно наблюдать и еще более смешные вещи. Ваше счастье, по-моему, заключается в том, что большинству людей эта истина известна, и поэтому они не тревожатся.

— Что же тревожит вас?

— В заявлении говорится о создании «правительства по декрету». Разве оно сможет работать?

— Пока да.

— Это постепенный путь к республике. По-вашему, он понравится народу?

— Почему же нет? Ведь ' этот вариант ничего не будет стоить народу, а монархия обходилась ему дорого.

— Ваши доводы мне известны. Многих привлекли ваши рассуждения о правительстве, две трети которого не являются представительными.

— Таково и было мое намерение.

— Меня тревожит вот что, — продолжал Марш. — Вы можете создать республику, отобрать у нас титулы росчерком пера. Лично меня это не беспокоит. Но можете ли вы дать народу здравый смысл?

— Народу можно дать свободу действий. Она ему принадлежит по праву.

— И что же?

— Если с народом обращаться достаточно ответственно, он соответственно будет реагировать на это.

— Верить народу. На этом сломали себе шею многие политические деятели.

— Я не политик.

— Может быть. Однако человек — политически мыслящее животное…

— В том-то и состоит беда: люди устали от того, что с ними обращаются, как с цирковыми слонами, устали танцевать под ударами хлыста. Даже слонам иногда становится больно от ударов, и тогда они убивают своего хозяина.

— Как все это относится к вам?

— Всех охватывает веселье, когда появляются клоуны.

Марш улыбнулся.

— Ну что же. Желаю вам счастья. Хотел бы я иметь такую веру в человека. Когда я смотрю на людей и думаю о политиках, каждый раз радуюсь, что являюсь газетчиком. Вы надеетесь, что люди будут читать ваши декреты?

— Нет, не надеюсь. Но мне представляется, что у народа есть право на возможность самому убедиться в наших намерениях.

— Где же вы думаете публиковать ваши декреты? В правительственной Белой книге?

— Ее мало кто читает.

— Мне не хотелось бы хвастать, но работу парламента в наших крупных газетах мы освещали довольно подробно.

— Вы теряли время. Там ведь велась пустая болтовня.

— Ну что ж. Пока победа за вами, капитан. Марш с трудом поднялся из кресла, на какое-то мгновение остановил строгий взгляд на лице Вайатта, затем расплылся в улыбке.

— Да, чуть было не забыл. Я намеревался спросить, по какой причине вы оставили службу в армии?

— Устал отдавать приказы. Лучше спросите меня, почему я поступил на эту службу.

— Я подожду, когда будет написана ваша биография. О вас станут много писать после смерти. Вы довольны ответом?

— По вашему тону можно подумать, что я скоро умру.

— Игроки всегда рискуют. Пока карта у вас неплохая, но ведь счастье изменчиво.

Даже эта странная манера Марша выражать свое мнение не могла скрыть того факта, что он встал на сторону Вайатта.

Выдержка из ежедневного доклада начальника «теневого отряда» Уолша начальнику службы безопасности Перринсу.

«Вайатт редко покидает дворец. Только один раз он показался на крыльце, и его легко можно было застрелить из автоматической винтовки с оптическим прицелом. У него, несомненно, имеется несколько телохранителей, но только сержант Дженнингс постоянно находится при нем. Большая часть охраны Букингемского дворца переведена в Тауэр.

Пока у Вайатта было немного посетителей. Наибольший интерес представляет визит американского посла, который почему-то хотел сделать этот визит инкогнито…»

— Вы понимаете, что это строго неофициально, господин Вайатт? По очевидным причинам, мне не хотелось бы, чтобы меня видели здесь, тем более что по должности я отвечаю только перед главой государства.

Вайатт задумался.

— Неофициально! Боюсь, что для меня это слишком большая честь. Либо вы пришли сюда, признавая мою власть де-факто, либо вы не должны быть здесь де-юре, и тогда выходит, что я разговариваю сам с собой. На это у меня нет времени.

— Хорошо, капитан. — Джармен с облегчением отбросил дипломатические формальности. — Я еще не имею официальных указаний относительно взаимоотношений с вами. Положение весьма необычное, но не думайте, что мы вам не симпатизируем. Ведь революция позволила нам стать тем, чем мы являемся сейчас.

— Вы за многое должны быть благодарны англичанам.

— Почему?

— Мы прокладываем путь.

— О, вы имеете в виду Содружество Наций. Все мы выросли с тех пор, капитан. Вы — у власти, и все должны идти вслед за вами.

«Ах ты, чертов южанин», — подумал про себя Вайатт, но вслух сказал:

— Ну и что же дальше?

— Я уже сказал, что положение весьма необычное, и поэтому неофициально я, то есть мое правительство, хотел бы знать, какова будет в общих чертах ваша политика в отношении США. Мы хотели бы предполагать, что вы будете поддерживать статус-кво.

— Разве вы не читаете газет, господин Джармен?

— Вы имеете в виду пресс-конференцию? Нам, конечно, известно ваше заявление, но позвольте заверить вас, никто в Вашингтоне не принимает это всерьез.

— Да? — Впервые после переворота Вайатт заволновался.

— Это в порядке вещей. Когда кто-то из неопытных людей свергает правительство, как это сделали вы, у него всегда возникает потребность на кого-то свалить вину, и США подходят для этой роли. В такие моменты у народа легко возбудить самые низкие чувства, заставить его почувствовать себя этаким маленьким Давидом перед грозным Голиафом. Вы можете быть уверены, что мы все это понимаем и ни в чем не виним вас.

— Продолжайте.

— Я уже сказал, что мы рады были бы получить подтверждение тому, что можно рассчитывать на сохранение хороших взаимоотношений.

Вайатт с трудом сдерживал злость, раздумывая над тем, наступит ли день, когда люди будут воспринимать слова в их истинном значении. Он мысленно проклинал все двусмысленности и всякое двурушничество.

— Ваше правительство, должно быть, обеспокоено?

— Не понимаю, что вы имеете в виду.

— Крупнейшая держава первой идет на неофициальное прощупывание. Президент либо очень любопытен, либо чем-то встревожен.

— Подождите…

— Это не самая разумная политика, господин Джармен, — искать заверений у шаткого режима, если вы, конечно, сами не находитесь в таком же шатком положении.

Джармен откинулся в кресле и тяжело вздохнул.

— Вы, честное слово, заставляете меня нервничать. О себе и о нашем президенте вы ведете речь в равных тонах. Ну что же, если хотите, я выскажусь начистоту, бы сами толкнули меня на это.

Знаете ли вы, что такое Соединенные Штаты?! Вы, даже не генерал, а рядовой капитан, неизвестно откуда взявшийся, пытаетесь учить меня, представителя США. Вы арестовали бедную женщину и ее детей. Да известно ли вам, что о ней молятся сейчас в Вашингтоне? Вы свергли законно избранное по священной воле народа правительство и теперь обливаете все грязью в тот момент, когда…

— Когда вы уже полагали, что мы в ваших руках?

Джармен стиснул зубы.

— Значит, вы не шутили вчера?

— Шутки ушли вместе с монархией.

— А наше соглашение об оружии?

— Считается расторгнутым.

— Вряд ли вы отделаетесь так легко.

— Это будет легче, чем проливать пот только для того, чтобы найти тысячу миллионов для уплаты за старую рухлядь.

— Рухлядь?! А как в отношении нашего союза? Вайатт встал. В этот момент в кабинет вошел Бейнард.

— В свое время вас об этом проинформируют, — ответил Вайатт на вопрос Джармена.

Джармен тоже встал. Он сделал тщетную попытку сдержать свое раздражение.

— Вы намереваетесь принять решение прежде, чем информировать президента?

— Прежде всего я проинформирую английский народ, а потом уже президента. Можете сообщить президенту, что, если это ему не нравится, он может приехать сюда и поговорить со мной.

— Разрешите уверить вас, что английский народ будет против таких действий.

— Посмотрим.

— Это неслыханно.

— Прощайте, господин Джармен.

Бейнард принял серьезный вид и открыл дверь, через которую взбешенный дипломат пролетел, словно техасский вихрь.

Предварительный доклад о Вайатте, подготовленный службой безопасности.

«Ричард Энтони Вайатт родился в Лондоне 17 октября 1924 года. Единственный сын Дженифер и Уильяма Ричарда Вайаттов. Уильям Вайатт стал адвокатом в 1909 году в возрасте 23 лет. Вел частную практику в Лондоне до начала первой мировой войны; ему предсказывали блестящую карьеру. В ноябре 1914 года был зачислен в гвардейский полк, ранен в боях на Сомме, сражался храбро, в 1916 году награжден Военным крестом. В январе 1918 года получил ранение в голову. Возвратился в Англию и долгое время находился на излечении в госпитале. В 1919–1925 годах — продавец, в 1926 году приобрел небольшую фабрику игрушек, в 1931 году обанкротился. В 1932 году умерла жена, и он с малолетним сыном стал разъезжать по стране. В 1936 году стал владельцем ярмарочных палаток.

Вайатт, очевидно, помогал отцу в делах до 1943 года, когда был призван на военную службу. Образование незаконченное. Однако по аттестациям считался знающим Человеком. Проходил обучение в школе «коммандос» и участвовал в Нормандской операции. Отец погиб в 1944 году во время обстрела Англии ракетами Фау-1 Вайатт демобилизован в 1947 году. Имел временное звание сержанта. По стипендии, полученной при демобилизации, поступил в Кэмбриджский университет. Изучал историю. После двух лет учебы неожиданно ушел из университета. Данные о месте работы отсутствуют, но известно, что он состоял членом нескольких политических кружков, из которых обычно уходил по истечении нескольких недель. В какой-либо партии не состоял и не состоит. Вернулся в армию в 1949 году. Был рекомендован на офицерские курсы, которые окончил с отличием. Хорошо владеет основами тактики. После получения офицерского звания был направлен в войска. Служил в Корее. Награжден за храбрость. Отказ носить нашивку рассматривался как каприз. В дальнейшем служил на территории метрополии и за границей. В 1958 году ему было присвоено звание капитана. Поведение примерное. Особые сведения: непосредственный начальник по службе поддерживает Вайатта в настоящее время; все знающие Вайатта офицеры отмечают, что он отлично владеет речью. По характеру спокоен и выдержан, но вспыльчив при разговорах на политические темы. Ему не раз удавалось привлечь внимание коллег по службе своими выступлениями в офицерском клубе. Женщинами не увлекается».

«Говорит четвертая программа радиостанции Би-Би-Си. Шесть часов утра. Новости дня:

Сэр Кеннет Ригли выступит сегодня в три часа дня с обращением к стране.

Вопреки предположениям английский национальный банк не предпринял ничего, чтобы поддержать позиции фунта после вчерашних событий. Перед закрытием банка положение фунта стабилизировалось, а в какой-то момент стоимость его возросла до 2,42, но потом снизилась до 2,39. По мнению обозревателей, это свидетельствует о политике выжидания в стране и за ее пределами. По сообщениям крупных банков, изъятия со счетов не превысили обычной суммы, а цены на акции колебались в пределах нормы.

Английский представитель в ООН сегодня вылетел самолетом на родину для переговоров с руководителем революционного движения. В аэропорту Кеннеди он заявил представителям печати, что, по его абсолютному убеждению, здравый смысл восторжествует в ближайшем будущем и он возвратится в качестве представителя вернувшегося к власти правительства и монархии.

Сегодня вечером в Центральном зале в Вестминстере состоится митинг протеста. Предполагается выступление нескольких видных лиц. Митинг будет транслироваться по телевидению вместо ранее объявленных передач.

Наш корреспондент не имел возможности побеседовать с кем-либо из членов парламента или руководителей двух главных партий. Предполагается, что они выскажут свое мнение после заявления господина Ригли.

Архиепископ Кентерберийский объявил воскресенье днем национального молебна. Он сам возглавит службу с молитвой о безопасности королевы в соборе Св. Павла.

Жизнь в Лондоне сегодня шла своим чередом. Один из иностранных гостей сказал, что обстановка напомнила ему Англию 1940 года: «Такая же напряженная, полная ожиданий, но веселая страна».

В течение дня толпы народа неоднократно собирались у Тауэра, наблюдая за солдатами, патрулирующими около этих зданий. Шесть девушек из Австралии поклялись молиться, стоя на коленях, до тех пор, пока не станет известно, что королева и ее семья находятся в полной безопасности и свободны…

Сегодня рано утром неизвестная женщина завернулась в национальный флаг и прыгнула вниз со смотровой площадки высотного здания.

Отклики на происшедшие события говорят о том, что мир буквально ошеломлен. Некоторые круги настороженно ждут, другие резко осуждают захват власти капитаном Вайаттом. Самый модный вопрос сейчас: «Что он предпримет дальше?»

Наши вечерние передачи новостей мы посвятим откликам из стран Содружества, а пока предоставляем слово нашему вашингтонскому корреспонденту Мишелю Одли…»

Мартин Ригг сидел в уединенном уголке главной курительной комнаты клуба «Букерс» и смотрел на Лэнгли с нескрываемым презрением. Пальцами он постукивал по листу бумаги с докладной, который лорд тщательно сложил и вернул Риггу.

— Итак, о чем мы говорили? Ведь мы в руках циркача, а вы предлагаете ничего не делать.

— Именно так. И снова повторю то же самое, если хотите. Страна не разваливается, даже полиция признает это. Между прочим, Ригли видел этот доклад?

— Безусловно. Ведь он просил службу безопасности подготовить его.

— Неужели?

Ригг бросил на старика недоверчивый взгляд.

— Я только высказал предположение.

— Нет, это не так, Мартин. Это я просил подготовить доклад. Разве Ригли мог додуматься до этого? Но откуда вы знаете, что он знаком с докладом?

— Я звонил ему, чтобы узнать, какую позицию он намерен занять. Он сказал, что получил только что секретную информацию, опубликование которой немедленно повлекло бы за собой поражение Вайатта.

Лэнгли самодовольно ухмыльнулся.

— По форме все правильно. Конечно, он попадется в эту ловушку. Между прочим, чтобы не забыть, не очень увлекайтесь связями с социалистами. Вайатт — их проблема. Они были у власти, и именно их он сбросил с седла. Пусть сами найдут путь назад, если, конечно, они смогут это сделать.

— Но ведь здравый смысл подсказывает…

— Ерунда. Я утверждаю, что события развиваются выгодно для нас. И нам остается только не вмешиваться открыто.

Ригг с горечью подумал, что именно таким образом люди, подобно Лэнгли, могли удерживаться у истоков власти в течение четырех веков.

Лэнгли буквально трясся от смеха.

— Отдал бы все, чтобы посмотреть на выражение его лица, когда этот Вайатт… Попомните мои слова, Ригли снова покажет свою неспособность руководить. «Мы в руках этого циркача», — скажет он. Ригли опять не хватит терпения, но народ свое дело сделает.

— Вы, кажется, хотите, чтобы Вайатт укрепил свои позиции? — зло бросил Ригг.

— А почему бы и нет? Чем выше он заберется, тем ниже падет в глазах народа.

— Но страна в руках дурака. — Ригг буквально выплевывал слова, не прекращая посасывать виски из бокала. — Только лунатик может позволить своему противнику полную свободу использования средств массовой информации в таком положении.

— Только дурак постарается воспользоваться этим, — отрезал Лэнгли.

10

Машины со строительными рабочими заполнили Регентский парк. Прорабы уже суетились на площадке. Предполагалось построить какое-то подобное клетке сооружение. По мнению прорабов, все можно было закончить в течение суток. Но зачем все это строилось? Никто не знал. Это был приказ Вайатта, и его надлежало выполнить.

Пендер возглавлял группу из министерства внутренних дел, Коллс — группу из канцелярии лорда-канцлера. Финансовые органы были представлены руководителями министерства финансов. Посчитал своим долгом присутствовать верховный судья. Без долгих колебаний принял приглашение Вайатта и комиссар полиции. Если учесть присутствие секретарей, репортеров, иностранных обозревателей и простых людей, которым был открыт свободный доступ на все заседания, то палата общин выглядела вполне респектабельно. Более того, как отметил политический обозреватель газеты «Таймс», в тот день, когда бывшая палата общин обсуждала исключительно важный вопрос об изменении процедуры своей работы, присутствовали двадцать пять членов палаты общин.

Вайатт зачитал декрет, касающийся наказания за уголовные преступления. Он подробно объяснил каждый параграф закона, который в общем произвел хорошее впечатление на присутствующих, хотя и не со всеми параграфами они могли согласиться. Кое-какие вопросы вызвали протесты и оговорки. Вайатт реагировал на все это меньше, чем другие члены совета. Принятие закона было первым административным актом нового правительства. Некоторые из членов совета считали план Вайатта поспешным и необдуманным. Если бы парламентские бюрократы вздумали отказаться от осуществления решений Вайатта, то есть решений совета, последствия могли бы оказаться губительными. Но Вайатт был полон энтузиазма и отвергал все возражения. «Мы не добьемся успеха, если попытаемся все делать в белых перчатках», — говорил он. Помня о его раздраженном тоне, члены совета выжидали, надеясь, что Вайатт сумеет справиться и с такими рассудительными и опытными людьми, как Пендер и Коллс. Они должны были верить Вайатту. Другого выбора у них не оставалось.

— Все слишком просто, — проговорил Коллс.

— Примитив, — вторил ему верховный судья.

— Слишком строго, по-моему, — добавил Пендер. Комиссар полиции промолчал.

Вайатт сидел, откинувшись в кресле и положив руки на стол, и раздумывал над возможными вариантами ответа.

— Боже мой! Вы говорите, слишком просто, как будто мы ищем сложного решения элементарной задачи. Примитив? Разве мы не испытываем необходимости в мерах по снижению преступности? Может быть, пусть и дальше так будет? Слишком строго? Либо мы покажем, что правосудие существует, либо это понятие превратится в пустышку.

Вайатт неожиданно поднялся. Глаза его блестели, как бриллианты. Члены совета почувствовали облегчение.

— Чего же вы хотите? Больше тюрем, которые вместили бы больше преступников? Больше потребности в перевоспитании людей? Нет необходимости объяснять вам, что положение отчаянное, и многие люди сами хотят попасть в тюрьму. Я имею в виду жилищную проблему при существующей системе привилегий и фарса…

Вайатт продолжал говорить, и люди внимательно слушали его…

«Говорит радиостанция Би-Би-Си. В эфире четвертая программа. Повторяем заявление, сделанное сегодня вечером сэром Кеннетом Ригли по телевидению:

«Мне хотелось бы остановиться сегодня на событиях, происшедших за последние двое суток и не сравнимых ни с чем в истории страны.

Трудно поверить, что мы находимся в Англии в 19… году. Трудно поверить, что наша древняя страна находится в руках банды, которая стремится повернуть колесо истории на несколько веков назад. Королева — наша королева! — в Тауэре. Парламент распущен. И кем? Циркачом, маскирующимся под капитана нашей армии, возвышающим себя, подобно Кромвелю, действующим, подобно бездарному артисту, который стремится к внешним эффектам. Этому беглецу из мира бродяг, видите ли, не нравится, как управляется наша страна. И вот он выхватывает пистолет и кричит: «Я буду править страной на свой вкус». Хорошо. У меня есть новости для этого капитана Вайатта. Если он думает, что сможет заставить нашу страну сделать что-то под угрозой оружия, ошибается. Существует только один способ выразить свое неудовольствие правительством — проголосовать за представителей другой партии. Метод действий, характерный для южноамериканских государств, где один переворот следует за другим, где возможность существования демократического правительства иллюзорна, — не для нас. Мы с ним никогда не согласимся.

Вас, вероятно, удивляет, почему правительство, которое я возглавляю, ничего не предпринимает. Но любой опрометчивый шаг может поставить под угрозу жизнь не только королевы, но и членов ее семьи. Единственное средство самозащиты, единственная опора власти для Вайатта — это угроза королеве, и он хорошо это понимает. Значит, мы не можем действовать, пока королева остается в руках мятежника.

Пока мой вам совет — заниматься, как обычно, своими делами, подчиняться только законам, принятым в соответствии с нашими обычаями и конституцией. Бойкотируйте декреты, издаваемые мятежниками. Эти декреты стоят не больше, чем бумага, на которой они написаны. И молитесь. Молитесь за безопасность нашей королевы, которая и сейчас страдает за свой народ, за вас, за меня.

Если она слушает или смотрит эту передачу по телевидению, я шлю ей единственное разрешенное мне послание. Сохраняйте бодрость духа. Мрачные дни минуют, и вы снова получите и корону и трон и завоюете еще более глубокую преданность и любовь ваших верных подданных».

Заседание в Вестминстерском дворце продолжалось далеко за полночь. Ригли давно уже закончил свои молитвы и улегся спать. Вайатт, казалось, был неутомим. Он спорил и говорил с демонической энергией. Час проходил за часом, а Вайатт все продолжал сражаться против всевозможных возражений, преодолевая одно препятствие за другим. И хотя было уже почти утро, собравшиеся вновь и вновь зажигались под влиянием неиссякаемого энтузиазма Вайатта.

В конце концов предложения Вайатта были приняты. Были согласованы кратчайшие сроки выполнения множества административных формальностей. Договорились, что закон вступит в силу сразу. Все, от комиссара полиции до представителей министерства финансов, молча выразили свое согласие проводить закон в жизнь. Представители прессы дописывали последние репортажи о принятии декрета номер один, а многие из руководителей министерств и ведомств уже вернулись в свои кабинеты, чтобы начать реализацию только что принятого закона.

«ВАЙАТТ ИЗДАЕТ ПЕРВЫЙ ДЕКРЕТ», «КРАДУЩАЯСЯ ТЕНЬ РЕСПУБЛИКИ». Эти убийственные заголовки имели целью бросить в дрожь читателей из средней прослойки общества. Однако «Дейли компресс» своими сообщениями бросала читателей в жар и холод так долго, что они уже перестали реагировать на что-либо.

В эти утренние часы страну охватило возбуждение. «Преступление и наказание», «Их хотят посадить в клетку», «Кто бы только мог подумать?», «Этот режим ведет себя необычно — возможно, он сработает», «А что с Францией?» — эти возгласы и вопросы можно было слышать повсюду.

Вайатт издал декрет о наказаниях за уголовные преступления в качестве закуски жаждущей сенсаций толпе. Этот деликатес проглотили сразу же, и народ ждал новых подачек. Англичане были счастливы, как никогда. Даже на Флит-стрит царило радостное возбуждение. Сенсационное развитие событий пробудило неуемную жажду новостей. Тираж газет и журналов резко возрос.

События развивались. «Франция, — кричали заголовки лондонских газет, — признает Вайатта».

«Вчера вечером французское правительство сделало следующее сообщение. Президент республики выразил готовность признать правительство капитана Вайатта. Президент усомнился в целесообразности для такой великой державы, как Франция, оставаться в дипломатическом карантине более нескольких дней, особенно если учесть современную международную обстановку.

Оставляя за собой право отказаться от признания правительства Вайатта, если не будут выполняться обязательства и торговые соглашения, президент объявил, что он горячо приветствует намерение капитана Вайатта вести корабль великого государства назад к океану судьбы».

Два часа утра. Почему он вернулся домой ночью? Милли Лейвер положила в стиральную машину гораздо больше белья, чем допускалось. Она никак не могла понять, почему эта машина так часто портилась. Такая вещь не должна портиться, тем более что за нее выплачена еще не вся сумма. Когда платежи кончатся, тогда это уже не будет иметь такого значения. Милли хорошо слышала, как муж открыл и закрыл тот ящик комода, прежде чем раздеться и лечь в постель. Да, она это слышала.

Милли включила стиральную машину и прислушалась к шуму мотора… Муж был чем-то обеспокоен сегодня утром — читал газету значительно дольше обычного… Какая-то мысль мелькнула в сознании Милли, и в этот момент стиральная машина, не справившись с непосильным грузом, вдруг утихла и окончательно вышла из строя.

«Ну, конечно, — раздумывала Милли. — Все беспокойства из-за этого, как его зовут… Из-за него Фред вчера вечером и нервничал. А ведь Фред хорошо разбирается в политике. Он одно время даже состоял в каком-то лейбористском союзе. Фред мог бы стать видным политиком. Альф Пирсон тоже состоял в этом союзе. — Милли вспомнила, что Фред и Альф сидели допоздна и, потягивая пиво, беседовали о политике. — Значит, беспокоиться нечего. Видно, Фред не лгал — он был у Альфа и говорил с ним об этом капитане».

Милли присела и, закурив сигарету, задумалась, нужно ли ей идти за покупками.

В вечерних выпусках лондонских газет 25 октября было опубликовано следующее сообщение:

«Полиция расследует обстоятельства нападения на ночного сторожа в здании машиностроительной фирмы «Лудлоу и Ко» в южной части Лондона. Детективы дежурят у постели 59-летнего Джорджа Крабтри, который был ранен, когда попытался задержать двух преступников, проникших в помещение кассы. Представитель фирмы заявил, что в сейфе хранилось не более трехсот фунтов стерлингов. Полиция надеется, что Крабтри вспомнит приметы преступников, когда придет в сознание».

Казалось, он не шел, а скользил по коридорам палаты общин. Его угловатая фигура могла бы послужить образцом для средневековых скульптур. Он был очень похож на инквизитора, но теперь уже никто не поддерживал огня в костре. Бурн был типичным представителем тех специалистов-профессионалов, которые стараются как можно дальше уйти от мира, где их заставляют трудиться. Его считали бесчувственным человеком, хорошим судьей. Вслед за Бейнардом он вошел в кабинет и испытал редкое чувство удивления.

— Садитесь, прошу вас!

Бейнард давно уже ушел, а судья, отказавшись от предложенного ему стула, долго разглядывал находившегося перед ним человека, как бы сомневаясь в правдоподобности увиденного.

— Лорд верховный судья звонил мне сегодня. Он, как мне показалось, восхищен вашей деятельностью.

Слова были холодны и прозвучали как бы издалека. Вайатт не обратил на них никакого внимания и сразу перешел к делу.

— Я пригласил вас, чтобы поговорить о Симпсоне.

— Мне так и сказали. Я дал понять, что не смогу сделать ничего, не соответствующего моему положению члена судебной коллегии, кто бы ни был у власти.

— Естественно. Меня интересует и Симпсон и страна в целом.

— Значит, мы правильно понимаем друг друга.

— Сегодня вы, несомненно, приговорите этого человека к пожизненному заключению за убийство полицейского.

— Несомненно.

— Считаете ли вы этот приговор эффективной мерой?

— Он недостаточен.

— Я спросил, эффективна ли эта мера.

Вайатт увидел, как холодные серые глаза собеседника мигнули и сузились. Судья снова предстал перед ним тем самым феноменом, который в считанные минуты ровняет с землей парламенты и за одно дыхание проводит допрос бывших королевских судей. Совершенно неожиданно судья повернулся к стулу и сел.

— Нет, капитан. Наказание не является эффективной мерой.

— Видимо, потому, что оно не предупреждает преступления и не перевоспитывает преступника.

— Точно.

— Только откладывает решение трудной проблемы на годы.

— Можно и так выразиться, — с улыбкой проговорил судья.

— Вы разделяете мнение тех, кто считает, что он должен понести более строгое наказание, поскольку убил полицейского?

— У полиции сложные задачи…

— Не труднее, чем у детей и женщин, если им приходится оказывать сопротивление нападению.

— К какому же выводу вы приходите?

— Нельзя говорить о том, кто из убитых дороже. Так или иначе совершено убийство, насилие.

После долгой паузы Бурн спросил:

— Итак, вы хотите, чтобы Симпсон стал объектом эксперимента?

— Надо же когда-то начать.

— Обесчестить Симпсона.

— Нет, обесчестить преступление.

Судья явно был повергнут в бездну недоумения. Эти слова раскрывали подоплеку идеи Вайатта, смысл его первого декрета.

— Понимаю. Этот декрет. В нем не все ясно сказано.

— Человек, переставший чистить оружие в бою, никогда не будет делать это снова.

— Я мог бы отказаться стать соучастником вашего замысла.

— Тогда мне пришлось бы создать трибунал. Но ведь это было бы незаконно.

Оба собеседника хитро улыбнулись.

— Разрешите мне задать вам несколько вопросов? Вайатт кивнул в знак согласия, поняв, что уже выиграл дуэль.

— Насколько вы сильны?

— Ведь я в этом дворце.

— Но как надолго?

— Трудно сказать. Чиновники правительственных органов — на моей стороне по необходимости, а народ за меня — из любопытства.

— И вы хотите, чтобы я показал пример своим коллегам.

— Я не хочу ничего такого, о чем не могут договориться два человека безо всяких предвзятостей.

Оба сразу умолкли и долго смотрели друг на друга с любопытством, которое постепенно перерастало во взаимопонимание. Другой человек на месте Вайатта усомнился бы в намерениях судьи. Ведь он же не сказал, что намеревается проводить в жизнь положения декрета.

Сообщение агентства «Рейтер» от 25 октября: «Несколько латиноамериканских государств, в том числе Бразилия, Уругвай и Чили, заявили о своей готовности признать правительство Вайатта. Это решение, по мнению заслуживающих доверия источников, явилось следствием некоторых замечаний, сделанных бывшим премьер-министром Ригли в его обращении к стране по радио».

Лорд министр обороны прохаживался по кабинету Вайатта. Одет он был в самый пышный из своих мундиров, увешанный всеми орденами и медалями, которые ему удалось собрать. Вайатт с нескрываемым удовлетворением наблюдал, как разволновавшийся генерал подогревал себя перед решительным наступлением.

— Намереваетесь упразднить титулы? Ну так попробуйте отнять у меня мой! Я воевал за это. Это — награда страны за содействие в победе, которую мы одержали на войне. Не думайте, что легко отделаетесь. Стоит мне сказать слово — и армия вас уничтожит. Мое имя еще кое-что значит.

— Ваше имя, — проговорил Вайатт, — ничего не значит, А ваш титул имеет еще меньшее значение, как бы внушительно он ни выглядел на проспектах фирмы. Народу о вас известно лишь одно: вы глупый коротышка, который делает глупые заявления в палате лордов, затрагивает любые вопросы, кроме вопроса о своем праве расходовать чужое время, и это потому, что вы способны правильно расположить одну-две дивизии в нужное время. Воевали за это, говорите? Разве вы проливали свою кровь? Может быть, вы приобрели титул за счет крови других? Не пытайтесь рассказывать мне о своих ратных подвигах. Лучше выступите снова по телевидению и расскажите правду о войне. Пусть люди услышат звук удара штыка, вонзающегося в тело человека, пусть узнают запах горящего человеческого тела в разбитом танке, пусть научатся ненавидеть вас за участие в этом грязном деле. Только тогда вы, лорд, будете достойны одной из вот этих медалей — медалей за скромность.

А теперь убирайтесь, пока вас не увидел мой сержант. Ему ведь пришлось воевать под вашим началом…

Лорд ушел. Дома он долго сидел за письменным столом, поглядывая на неоконченную рукопись третьего тома своих мемуаров.

Заседание суда открылось в половине одиннадцатого. Служители с трудом сдерживали гомон в ложах и на га-' лерке. Распространился слух, что Симпсон станет первым подсудимым по декрету Вайатта. Пока юристы спорили о возможном исходе суда, репортеры выработали систему, с помощью которой можно было передать в редакцию текст приговора прямо в ходе его зачтения. Никто из знавших судью Бурна не мог поверить, что он отойдет от буквы закона. Посыльные были готовы отнести текст приговора в другие суды, и немногие судьи в то утро усердно занимались своими собственными судебными делами, но всех интересовал исход этого экспериментального процесса.

Подсудимый был худощавым тридцативосьмилетним мужчиной, не имевшим постоянного места жительства. Он был членом банды «защитников», вел паразитический образ жизни при различных игорных домах в западной части Лондона. Факты по его делу были очевидны и защита требовалась только как судебная формальность. Подсудимый убил полицейского, оказав сопротивление при аресте. Теперь он стоя ждал приговора. Ничего не зная о декрете, подсудимый был уверен, что получит наказание на всю катушку, то есть будет приговорен к пожизненному заключению, а это куда лучше, чем казнь. Итак, он ждал неизбежного, а Бурн уже начал свою речь:

— Приговорив вас к пожизненному тюремному заключению, — Бурн сделал паузу, впервые в своей практике почувствовав то напряженное внимание, с каким присяжные прислушивались к его словам, — я действовал бы в соответствии с законом вчерашнего дня. Но времена и обстоятельства меняются. Я не берусь судить о благоразумии или правомочности теорий, проповедуемых теми, кто находится у власти. Но я слуга правосудия и должен признать необходимость в новых решениях, в испытании новых методов, чтобы успешно бороться с такими, как вы.

Поэтому я, не колеблясь, применяю к вам положения нового декрета и приговариваю вас к трем дням публичного показа в общественном месте. Затем вас переведут в трудовой лагерь на срок не менее пяти лет. Листовка с изложением сути вашего преступления будет вывешена у места публичного показа.

Зал от удивления зашумел. Итак, по крайней мере один судья был с Вайаттом. Правосудие необходимо отправлять, но по-иному, совсем по-иному. Взгляды присутствующих устремились на Симпсона. Всех интересовала его реакция.

Симпсон побледнел, еще не понимая полностью смысла приговора. Потом схватился за перила, и к нему сразу же рванулись стражники. Трудно было предсказать, что произойдет после зачтения приговора. Многие выслушали речь судьи совершенно спокойно.

Убийца открыл рот, хотел сказать что-то, но запнулся, а потом, повернувшись лицом к залу, закричал:

— Публичный показ! Он с ума сошел! Он не имеет права так поступать со мной. Я человек, а не зверь. Я требую справедливости! — Стражники с трудом удерживали Симпсона. Казалось, рассудок покинул его. — Я буду жаловаться, черти… Я не зверь, я человек… Они не имеют права…

Долгое время спустя после того, как Симпсона увели из зала, дикие крики его доносились из подвала. Зал затих, сознавая, что крики эти — всего-навсего протест. Приговор уже вступил в силу. Человек может примириться с потерей свободы и даже жизни. Но обесчестить его, нанести удар по самолюбию — это страшная казнь, хотя и бескровная.

11

Френч, по прозвищу Цыган, молчалив и осторожен. Бейнард весь кипит энергией. Моррисон вспыхивает, как солома. Доусон — профессор, забытый всеми экономист, седовласый старик. Синклер — худощавый, похожий на ученого старый сотрудник министерства иностранных дел. Лоример — адвокат, ярый республиканец. Таков состав совета шести.

Они встретились, когда Симпсон еще бушевал в подвале суда, требуя справедливости, а оставшиеся без работы политиканы, лоббисты и прочий люд обсуждали итоги процесса.

Члены совета слушали сообщение Вайатта об обстановке — серьезной оппозиции нет. Комиссары полиции в графствах поддерживают позицию комиссара полиции страны. Ну а этот комиссар? Вайатт широко улыбнулся и сказал:

— Я удвоил ему оклад, пообещал всем служащим полиции повысить оклады и привлекать гражданское население в помощь полиции.

— Но можем ли мы надеяться на них? — спросил Доусон.

— Они поймут, что ничего не теряют и даже уже кое-что получили. Они могут смело идти за нами, невзирая ни на что. Почему? Да потому, что, если мы потерпим поражение, новая власть не осмелится наказывать их — это плохо сказалось бы на моральном духе полицейских.

— Но будут ли они сотрудничать с нами? — усомнился Синклер.

— Они займут выжидательную позицию, а это уже форма сотрудничества. Они будут следить за каждым нашим шагом — хотя бы для того, чтобы доказать, что и они в какой-то мере участвуют в оппозиции.

Вайатт отметал вопросы один за другим, а потом снова начал свой монолог. Он старательно изложил мотивы, в соответствии с которыми можно было надеяться на признание новой власти Объединенными нациями, поделился своим мнением о возможной реакции официальных лиц стран Содружества на предстоящей конференции в Оттаве. Перейдя к внутренним делам, изложил план оказания помощи низкооплачиваемым слоям и сказал, что новые договора с рабочими должны быть заключены сейчас же, без проволочек.

Под силу ли это стране? Под силу ли? Конечно, если учесть, что база в Сингапуре обходится в сто миллионов в год. На этом белом слоне хватит мяса, чтобы накормить престарелых. Какое нам дело до того, что происходит восточнее Суэца?

Даже Вайатту пришлось сделать паузу, чтобы перевести дух. А Синклер снова говорил о своих сомнениях относительно дела Симпсона.

— Лучше мы и не могли начать, — заверил друга Вайатт. — Внешний эффект не важен, если мы добиваемся цели, а нам ведь нужен прецедент. Решение по делу Симпсона — это реализация наших планов. Это смелое, решительное и эффективное действие.

Разговор продолжался… Однако собравшиеся в коридорах люди стали терять терпение и расходиться по домам.

Последние дни недели работа шла особенно напряженно. Вайатт и его соратники трудились не покладая рук, проводили совещания с руководителями различных министерств, обсуждали проекты декретов, спорили о необходимости новых направлений в экономической политике, создавали новые органы управления, налаживали работу прежних учреждений во имя реализации идей Вайатта. Совет шести трудился почти круглосуточно. Его энергия заставляла удивляться старых бюрократов. Сам Вайатт работал, как позднее сказал один из постоянных секретарей министерства, «подобно человеку, в котором сидят семь дьяволов». Еще большее удивление среди чиновников вызвал рост их собственной работоспособности.

Перед лицом новых для них замыслов, смелых идей, иногда даже опасных, они находили в себе силы идти в ногу с общим бурным темпом деятельности. Впрочем, кризисная обстановка всегда требует максимума от людей, которые привыкли к тому, что их считают винтиками в устаревшей машине, приводимой в движение сомнительного качества генератором, получающим питание от изношенных батарей.

А события все не теряли темпа. Новые источники силы вызывали к жизни революционные движения быстрее, чем доверенные посыльные Вайатта успевали доставить совершенно секретные послания представителям некоторых африканских стран.

Судья сошел с ума. Другого объяснения Симпсон не находил. Иначе почему его вернули в тюрьму? Не готова клетка? Какая клетка? Он обязательно подаст апелляцию. Что значит нельзя подавать апелляцию? Все спятили. Нужно обратиться к премьер-министру. Пусть этот дьявол защитник требует пересмотра дела. Нельзя же так обращаться с человеком только за то, что он убил паршивого полицейского.

И даже когда за ним пришли, Симпсон отказывался поверить в случившееся. Он требовал своего права быть просто заключенным в тюрьму, надеяться на кассацию приговора за прилежное поведение и на другие привилегии, полагающиеся таким общественно опасным людям, как он.

Симпсона посадили в машину и увезли. Тюремные служители, чуткие к вспышкам эмоций, ощутили атмосферу напряженности, охватившую тюрьму. «Словно в ночь перед казнью», — говорили бывалые служители.

Симпсон, потирая пораненную руку и облизывая языком распухшую губу, глухо спросил сопровождавших его стражников в форменной одежде:

— Куда вы меня везете?

— Куда надо, — последовал короткий ответ.

— Я всегда считал, что таких, как ты, нужно держать взаперти, — добавил второй стражник. — Правда, мне и в голову не приходила мысль о клетке.

Симпсон часто заморгал. По лбу пробежала глубокая морщина. Он все еще не мог поверить в происходящее, хотя старался понять, почему с ним так поступают вопреки закону. Чувства протеста все же оставили его задолго до того, как тюремная машина миновала ворота Регентского парка.

Письмо в редакцию газеты «Таймс». Суббота, 27 октября. Подписано известным философом, писательницей, бывшим преступником и епископом:

«Сэр! Не наше дело оценивать октябрьский переворот. Мы не считаем необходимым касаться того неоспоримого факта, что подобное проявление протеста было неизбежным. Нас поражают те средства, с помощью которых Вайатт захватил власть. Если бы революции были только эскалацией недовольства, они никогда не происходили бы.

Страницы вашей газеты были доступны многим из тех, кто оспаривал теорию Вайатта о «непредставительном на две трети правительстве». Мы хотим протестовать против более серьезного зла, чем нарушение лоскутной конституции.

Нас тревожит бесстыдный метод наказания, о котором говорится в декрете о наказаниях за уголовные преступления. Нет сомнения в том, что если, по мнению Вайатта, драконовские методы послужат уменьшению преступности и получат поддержку масс, то это значит, что он не только не обладает политической прозорливостью, но и определенно отвечает гуманным принципам, а это еще хуже.

Посадить человека в клетку — значит повернуть колесо истории назад, к самым темным временам. Такое наказание — варварская мера, потворствующая самым низменным инстинктам человека. Кроме того, эта мера —> путь к уничтожению большей части той полезной деятельности людей доброй воли, которую они ведут во имя спасения заблудших.

Мы чистосердечно сожалеем о таких жестоких наказаниях и уверены, что не одиноки в подобных суждениях».

Выдержка из сводки опроса, проведенного институтом Гэллапа, относительно захвата власти Вайаттом. Опубликована в газете «Дейли компресс» 27 октября.

Вопрос Ответ

Да Нет Не знаю

На пользу ли стране захват власти Вайаттом? 27 % 32 % 41%

Согласны ли вы с тем, что «монархия является устаревшей формой власти 34 % 29 % 37%

Считаете ли вы Вайатта и его последователей предателями? 26 % 35 % 39%

Редакционная статья газеты «Дейли компресс» за тот же день:

«Итоги опроса, опубликованные сегодня на первой полосе, неопровержимо доказывают, что народ без симпатии относится к бредовым идеям Вайатта и его подручных. Спорным остается только один вопрос: что нужно будет сделать с этими людьми, когда правосудие наконец восторжествует? У нашей газеты на этот счет сомнений нет.

В час суда голос восьми миллионов читателей прозвучит подобно грому: «За решетку их! В зоопарк!»

Без нескольких минут одиннадцать. Можно выпить чашечку черного кофе, и совсем нет времени еще раз пробежать глазами свои заметки. Вайатт спешит на вторую пресс-конференцию. Все места в зале заседаний палаты общин заняты. Вместе с Вайаттом Бейнард.

— Это, может быть, смешно, капитан, но зал был полон уже полчаса назад. Журналисты и бог знает кто еще сидят там и ждут, словно должно произойти что-то невиданное.

Вайатт промолчал. Он изучал список представителей газет и журналов, которые должны были присутствовать на пресс-конференции. Вайатт вдруг поднял голову и нахмурился.

— В чем дело?

— Ничего. Просто интересно было бы узнать, кто такой Листер из «Нордерн мейл».

— Конечно корреспондент.

— Возможно, но такой газеты нет. Вот это уже действительно смешно, Гарри.

Точно в одиннадцать часов Вайатт занял место за столом и зорким взглядом стал оглядывать собравшихся, пока не наступила тишина. Первый вопрос был задан неожиданно, в тот самый момент, когда Вайатт собрался говорить.

— Довольно смешно назначать пресс-конференцию на такое время, не правда ли?

— Правда, но ведь мы живем в такое смешное время. Благодаря этому вопросу корреспондента газеты «Дейли телеграф» Вайатт начал свое выступление в обстановке хорошего настроения зала.

— Во-первых, о Симпсоне. По имеющимся у меня сведениям, судебные органы с согласия генерального прокурора и следуя ценному примеру судьи Бурна почти повсеместно готовы к проведению в жизнь положений первого декрета. Симпсон сейчас отбывает первую часть своего наказания. Отклики на это самые различные. Разрешите привести одно довольно глупое замечание, сделанное авторитетной газетой: «Выставить напоказ в общественном месте — недостаточно». Замечание справедливое, но ведь большего никто и не намеревался делать.

Два корабля находятся под погрузкой. Через несколько дней они отправятся к необитаемому острову севернее Шотландии. На них будет первая группа самых отъявленных преступников. С ними поедут добровольцы-врачи и другой медицинский персонал. Большинство из тех, кого мы высылаем на остров, имеет строительные специальности. Они заложат основу для трудового лагеря. Некоторое время спустя на остров будут высланы новые группы преступников. Со временем там образуется община. Она будет самоуправляться и обеспечивать себя собственным трудом. Ссыльные построят места для отдыха и развлечений, церкви, заводы и мастерские.

Гул одобрения свидетельствовал о том, что план Вайатта нашел поддержку у собравшихся.

— Есть ли вопросы?

Корреспондент газеты «Морнинг стар»: Никакого контроля?

Вайатт: Никакого.

Корреспондент: Но ведь это анархия?

Вайатт: Необходимость — мать ответственности. Община, где отсутствуют закон и порядок, быстро поймет необходимость и в том и в другом.

Корреспондент газеты «Дейли мейл»: На сколько заключенных рассчитана эта колония?

Вайатт: По нашим планам там должно быть через год около пяти тысяч человек, осужденных на длительные сроки.

Корреспондент газеты «Дейли мирор»: Как же будут обеспечивать себя эти люди?

Вайатт: Мне казалось, что я рассказал об этом достаточно ясно. Люди сами построят небольшие предприятия и мастерские, вначале под руководством специалистов. Начнется массовое производство продукции без ограничения ее объема. Зарплата будет выплачиваться по ставкам, согласованным с профсоюзами. Преступники должны иметь средства для работы и возможность ее выполнять. Другим путем человек не может добиться уважения к себе. Часть заработной платы будет взиматься для оплаты расходов на содержание ссыльных.

Корреспондент: Профсоюзы этого не поддержат.

Вайатт: Мне представляется, что налогоплательщик одобрит все, что скажут хозяева.

Корреспондент газеты «Сан»: Можно расценивать это заявление как показатель вашего отношения к профсоюзному движению?

Вайатт: Профсоюзы, как и преступники, должны занять свое место в обществе.

Когда прекратился смех, Вайатт спокойно продолжил:

— Наши войска должны быть выведены из Германии. Зал захлебнулся от возбуждения. Этот человек и вправду вел себя вызывающе. Две минуты спустя Вайатт заговорил снова:

— Наше решение пользуется поддержкой министерства обороны и министерства финансов, оно было согласовано с начальниками штабов армии и военно-воздушных сил. Соответственно уведомлено правительство Западной Германии. Мы убеждены, что решение встретит единодушную поддержку со стороны английского народа.

Корреспондент газеты «Дейли телеграф»: И вы действительно в это верите?

Вайатт: Я скажу сам, во что мы не верим. Мы не верим в искусственно раздуваемую угрозу нападения русских. Мы не верим, что эти наши люди не могут быть использованы с большей пользой в другом месте. Мы не верим, что нынешнее состояние экономики оправдывает дальнейшее разбазаривание средств и людских ресурсов. Мы верим, что немцы правы. Если наше пребывание в Европе ничего не дает, зачем им нести расходы и зачем их нести нам?

Мысль, что их раздавят при попытке добраться к телефону, удержала корреспондентов на месте. Казалось, никто не мог задавать вопросы. Все были словно сражены громом. К тому же присутствующие жили надеждой, что они станут свидетелями еще более удивительных фактов.

Вайатт продолжал:

— Часть войск британской армии на Рейне будет расформирована. Большинство специалистов будет демобилизовано — в промышленности ощущается острая нужда в них. Часть расформированных соединений останется в метрополии.

Корреспондент газеты «Дейли миррор»: А остальные?

Зал затих в ожидании.

Вайатт: Остальные силы британской армии на Рейне будут переданы в распоряжение ООН. Они будут готовы к использованию в любом месте земного шара по просьбе Совета Безопасности и в соответствии с уставом ООН. Все расходы по содержанию этих сил будут оплачиваться нами как доля нашего участия в бюджете ООН. Это будет знаком нашей веры в прочность организации, призванной служить делу международного мира и доброй воли.

Обладая инстинктом великого актера, Вайатт наслаивал одно предложение на другое, говорил все громче и громче, и от этого слова, которые, казалось, вымирали из-за неправильного их употребления, получали новое звучание. Теперь уже не оставалось сомнений в настроении большинства присутствующих. Вайатт благоразумно предупредил владельцев телевизионных компаний, что разрешено создать кинофильм о пресс-конференции.

В этот вечер вся Англия видела зал заседаний палаты общин. Он был переполнен журналистами, рукоплещущими человеку, который смело преодолевал все препятствия.

Вайатт не строил иллюзий. Он слушал оваций, зная, что заслуживает какой-то благодарности за потрясающие новости. Сенсационная информация Вайатта была своеобразным фейерверком, и корреспонденты рано или поздно должны были выразить ему свою признательность. Принятие народом его идей зависело именно от такой реакции присутствовавших на пресс-конференции.

Если у кого-то и создалось впечатление, что чаша информации уже переполнена или что Вайатт уже исчерпал весь свой запас, этот человек ошибался. Корреспонденты еще обменивались мнениями и делали последние исправления в своих записях, готовые ринуться к телефонам, когда Вайатт резко поднялся и, подождав, пока наступит тишина, сказал, как бы продолжая свою мысль:

— С ведома министерства иностранных дел в Вашингтон направляется нота, в которой ясно сказано, что мы считаем себя совершенно свободными от политических решений бывшего правительства в отношении Вьетнама, ибо политика бывшего правительства не является выражением настроений народа. Народ никогда больше не удовлетворится возмутительно неблагоразумными действиями, которые выдавались за честную политику. Я скажу вам и всему миру: никто не заставит нас молчаливо соглашаться на поддержку конфликта, который развязан на основе порочной идеи — лишить будущего небольшую страну, насильно привязанную к операционному столу и разрываемой на части с целью внесения в нее заразы той же самой порочной идеологии.

В мертвой тишине прозвучала только одна реплика:

— Наконец-то!

Столпотворение, которое последовало за этим, надолго осталось в памяти присутствовавших. Древний зал заседаний палаты общин был охвачен невиданным энтузиазмом.

«Дух Дюнкерка!», «Мы наконец независимы! Перестали быть страной-придатком!», «Что бы ни случилось, мы с Вайаттом!» — таковы были заголовки газет наследующий день. Они казались эпитафиями минувшим мертвым годам.

Симпсон вздрагивал под дуновениями холодного осеннего ветра и жадно смотрел вокруг через решетку клетки. Клетка! Даже не тюремная камера! Какие же боги сейчас у власти, что с ним так обращаются? Раздетого, его бросили в клетку, подобно зверю, только за то, что он убил какого-то паршивого полицейского.

Через решетку Симпсон видел высокий забор, в котором был оставлен небольшой проем… Для чего? Для публики? Публичный показ. Люди проходили мимо проема, и Симпсон мог видеть их. Он посмотрел на покрытый соломой пол клетки, потом на серое облачное небо, служившее как бы крышей его тюремной камеры. Симпсон прислушался, и до него донеслись крики зверей… и знакомый гул человеческих голосов. «Нет, они не смели так поступить со мной, — думал он. — Интересно, что говорят люди?»

Три раза в день Симпсону приносили пищу. А он должен был каждый день убирать свою клетку. А постель? Постели не было. Туалет? И его не было.

Мысли Симпсона были прерваны внезапно усилившимся шумом шагов: мимо клетки шли первые посетители — туристы, просто прохожие. Все с любопытством смотрели на клетку и ее обитателя. Симпсон гордо поглядывал на нескончаемый поток проходивших мимо людей…

По указанию Вайатта Симпсон находился под постоянным наблюдением. Кинокамера следила за каждым его движением.

Через несколько минут после окончания пресс-конференции один из сотрудников службы безопасности, выдававший себя за журналиста, докладывал «большой пятерке» в клубе «Букерс» обо всем, что он видел и слышал. У «Кабала» не осталось сомнений в успехе Вайатта.

Глубокое молчание воцарилось в клубе после ухода сотрудника службы безопасности. Уинлос пытался найти какую-нибудь успокаивающую мысль. Минтер старался отвлечься от оценки событий с позиций биржевых колебаний. Комптон-Дуглас рисовал перед собой картину разгрома сил узурпатора в осенних победоносных боях. Ригг, раздражение которого росло с каждым словом тайного агента, выжидал, чтобы первые же комментарии Лэнгли встретить гордым — «именно об этом я и говорил».

Казалось, старому пэру было о чем задуматься, и он не торопился с высказываниями. Впервые за свою долгую жизнь он должен был признаться в просчете, недооценке человека, обстановки и даже настроения широких масс. Для человека в его возрасте трудно сменить аккуратно подогнанную мантию непогрешимости на заплатанную рубашку неудачника. Наконец он поднял голову и пристально посмотрел на Ригга. Настал момент перейти в атаку во имя собственной защиты.

— Ваши мысли очевидны. Что касается вас, Ригг, то нет смысла фыркать, как пуританин, увидевший разодетого кавалера.

Ригг не мог вынести роли тетушки Сэлли:

— Именно так. Кавалер смеется над нами. Мне кажется, мы сами усугубили положение…

Остальные проворчали что-то в знак согласия с ним. Лэнгли понял, что происходит немыслимое. Его неколебимый авторитет стоял под сомнением. Он и его предки привыкли к нападкам на их суждения. Но нападать на его авторитет… Он резко оборвал Минтера:

— Хорошо. Вы отуманены его благими намерениями. А между прочим, вам все известно не хуже, чем мне. Он изо всех сил старается добиться доверия народа. Чего же еще вы ожидали?

— И несмотря на это, вы все еще требуете, чтобы мы чего-то ждали?

— Да! — Лэнгли перешел в атаку и счел возможным сделать паузу, чтобы найти подходящий аргумент, в наличии которого он, опытный политик, не сомневался. — Вайатт делает то, о чем обе основные политические партии мечтали многие годы. Мы находились в страхе. В страхе перед избирателями, перед мировым общественным мнением, перед ошибками прошлого. Сознаете ли вы, что с пятьдесят шестого года не было принято ни одного решения по важным политическим вопросам. И вот появляется Вайатт, освобождает Прометея, предпринимает весьма наивные действия в сложной политической атмосфере нынешних дней, и все ему сходит с рук. Но он допустит ошибку. Так всегда бывает. Когда это случится, мы вытащим королеву из ломбарда, добьемся приличных условий от обрадованного Вашингтона и поставим избирателей на свое место.

Только Ригг усомнился в правоте этих суждений и спросил:

— А где, по-вашему, это место?

Лэнгли усмехнулся, почувствовав себя вправе пошутить.

— Избиратели — это орех, который должен находиться между левым и правым зубцами демократической дробилки для орехов.

12

В два часа пополудни по лондонскому времени из Вашингтона пришло известие, что президент вечером выступит по радио с обращением к американскому народу.

В три часа посыльный из французского посольства вручил Вайатту послание. В нем было только одно слово: «Поздравляем».

Экстренное заседание совета обороны НАТО было созвано для обсуждения вопроса об операции «Креш».

Давно уже дипломатическая деятельность не была столь напряженной. Послы, первые, вторые и третьи секретари, советники, пресс-атташе и военные атташе были буквально завалены работой. Они выполняли беспрерывные указания правительств подробно сообщать обо всех аспектах обстановки и ходе дел.

В коридорах ООН, в залах заседания комитетов царило оживление. Обсуждались различные слухи. И все это — из-за Англии или Вайатта.

Это был самый настоящий трибунал, поспешно сформированный по приказу совета, направляемый в своей деятельности умелой рукой Хартфиша и работавший под руководством невольно ставшего его председателем лорда верховного судьи. И все же сохранялась иллюзия настоящего английского правосудия. Очень строгого, компетентного и по-театральному зрелищного.

Хартфиш, как черное изваяние, стоял посреди ярко освещенного зала и в упор смотрел на человека, дававшего свидетельские показания.

— Какое звание вы имели?

— Звание? Лейтенант.

Хартфиш сделал паузу и, казалось, с трудом сдерживал смех.

— Лейтенант Слингсби… — прошептал он, словно не веря в то, что сказал свидетель. Сидящие в зале вытянули шеи и с напряжением ждали дальнейшего развития событий.

— Вам известно, лейтенант, что по закону мне разрешено допрашивать обвиняемого только после уточнения его личности и так далее. Это — необходимая формальность, что объясняется сложностью дела. Мы должны уточнить, какую роль вы лично играли в октябрьских событиях. Мы должны снять с вас маску, под которой действовали вы и многие ваши сообщники.

Хартфиш отпил из стакана глоток воды, посмотрел" в зал, чтобы убедиться, что Лэнгли и Ригг сидят на своих обычных местах.

— Итак, лейтенант Слингсби, вы и ваш отряд получили задачу занять штаб-квартиру компании Би-Би-Си?

— Да.

— Вы, подобно чикагским гангстерам, вошли в помещение с оружием, которое было спрятано в чемоданах для инструментов?

— Господин Хартфиш, такого рода факты нужно будет еще установить на суде. — Голос председателя суда дрожал от злости. — Процедурными правилами…

— Уважаемый председатель, мы должны принимать те факты, которые говорят сами за себя. Ну, лейтенант?

— Гангстеры… Это слово могло прийти в голову только предвзято настроенному человеку.

Хартфиш улыбнулся, но внутри затаил злобу.

— Тайное хранение оружия в чемоданах для инструментов представляется мне весьма странным отклонением от нормы, будь то в Чикаго или в другом месте. Но вернемся к делу. Обучались ли вы или ваши подчиненные применению оружия?

— Нет.

Прокурор подождал, пока шум в зале утих.

— Нет? А вообще военную подготовку вы проходили?

— Некоторые из нас…

— Я спрашиваю, проходили ли вы военную подготовку?

— Нет.

— Служили вы в армии, лейтенант?

— Нет, никогда.

Хартфиш, гордый и довольный, сел в кресло и стал прислушиваться к голосам служителей, требовавших от разгоряченной публики соблюдения тишины.

Из личного дневника (готовится к печати) Дж. Г. Джармена, бывшего посла Соединенных Штатов.

«Суббота, 27 октября.

Четыре дня, сумасшедших дня. Все это плохо для Америки, плохо для Англии. Если мы позволили Вайатту проводить эту сумасбродную политику, наступит конец нашему авторитету в Европе. Этот человек угрожает погасить факел демократии, тот самый факел, для зажжения которого мы так много сделали. Он угрожает вернуть континент назад к мрачным временам средневековья.

Не знаю, как описать свои впечатления от событий минувшего дня. Пресс-конференция, проведенная Вайаттом, — триумф. Даже если и можно быстро уничтожить Вайатта, все равно нашему престижу на Западе нанесен сильный удар, и я не знаю, чем все это кончится. Даже если этот проклятый режим завтра падет, НАТО не вернет своих позиций, а Германия вышла из-под контроля. Что же касается Вьетнама, то страшно подумать, что, пока наши ребята проливают кровь за демократию, этот проходимец наносит им удар в спину.

Нам придется нажать на англичан — изъять свои капиталовложения, может быть, ввести эмбарго на импорт. Только тогда они смогут избавиться от Вайатта».

Милли Лейвери сидела у телевизора и думала о тех двух мужчинах, которых видела у дверей. На них были плащи. Руки в карманах. В уголках губ хитрая усмешка:

— Госпожа Лейвери?

— Да, — прошептала она тогда.

— Нам нужно поговорить с вашим мужем. Милли не знала, кто эти люди, но ответила, что мужа нет дома.

— А не могли бы вы сказать, когда он придет?

Милли сказала, что не знает. Мужчины постояли немного, посмотрели друг на друга и, не сказав ни слова, ушли.

Милли растерянно взглянула на появившегося на экране диктора телевидения, и до ее слуха донеслось:

«Сегодня всех интересует один вопрос: какой будет реакция солдат наших войск в Германии на предложения Вайатта. По мнению официальных лиц Бонна, эта реакция будет весьма нежелательной, а в Вашингтоне ее оценивают как трагическую. Все сходятся на том, что предстоят серьезные потрясения…»

Милли задумалась над тем, откуда Фред вдруг взял деньги… Ведь он дал ей на хозяйственные расходы десять фунтов стерлингов…

Томми Мостин готовился к одной из своих знаменитых вечеринок в собственном особняке неподалеку от Слоан-сквера. Быстрому взлету в обществе Томми был во многом обязан искусству устройства различных развлекательных дел. Редкостный нахал, он мог наплевать в глаза любому, облить грязью идею, которая вставала на его пути. Разбитной характер Томми нравился людям, и они любили его, но, конечно, не за нахальство, а за то, что он был умен. Но и ему удача не была гарантирована навечно. Когда-нибудь и он мог оказаться у разбитого корыта, а поэтому сейчас искал путей к обеспечению своего будущего. Все нужно было переделывать, но постепенно. И Мостин начал прокладывать себе путь, стараясь показать, что каждый шаг для него не менее болезнен, чем для окружающих. И хотя людям казалось, что он действует осторожно, Томми быстро шел, вперед, поднимался в гору, затушевывал свое прошлое.

Постепенно он находил новых друзей, в том числе и среди влиятельных лиц. Томми давал понять, что он готов к роли центрального нападающего «волков» в борьбе за власть. Политика его не интересовала, но пытливый ум Томми получал наслаждение от того, что ему удавалось связать людей в один узел. Именно так он и понимал власть.

И вот Вайатт произвел переворот. Мостин внимательно прочитывал каждое сообщение, побывал у нескольких знакомых, с другими поговорил по телефону и уединился на двое суток, чтобы обдумать, какие выгоды можно извлечь из новой обстановки.

В четверг утром Томми быстро спрыгнул с кровати. Идея уже оформилась в его мозгу — идея устроить вечеринку как раз тогда, когда никому из отстраненных от власти и в голову не приходила мысль о развлечениях.

Почему бы не устроить встречу Ригли и Микера? Состоится обмен мнениями на нейтральной территории, которую предоставит Томми. Это будет тихая, скромная встреча избранных лиц, но достаточно хорошо разрекламированная. Пусть люди узнают, что тирания Вайатта заставила партийных лидеров объединиться. Это поднимет моральный дух страны… Томми нашел много причин, по которым приглашенные придут, и начал уже чувствовать себя спасителем страны. «Во всяком случае, — думал Томми, — мне они будут обязаны за угощение».

Ригли бывал у Мостина и раньше, а сейчас у него не было дел, поэтому предложение Томми показалось ему стоящим, и он принял его. Ригли было приятно снова почувствовать себя нужным человеком. С Микером оказалось труднее. Он не раз получал пощечины на вечеринках у Томми и помнил об этом. Но сейчас и Микеру нечего было делать, и он подумал, что, возможно, есть смысл пойти к Томми. Остальные гости были второстепенными лицами: Губерт Снупер — один из старых тори; Маргарет Фиштри, добивавшаяся цели стать первой женщиной-премьером; епископ, который знал, что стоит на стороне бога, но не знал, кто этот бог, — его коробило от мысли, что он будет на обеде вместе с политиками. «А Вайатт тоже приглашен? Очень жаль. Кстати, что это за человек? Мятежник? Ну ладно, постараюсь о нем не говорить первым…»

Обед был заказан, вина отобраны, цветы расставлены. Обо всем было сообщено на Флит-стрит (Улица, где расположены редакции центральных газет.). Какой-либо цели этот спектакль внешне не преследовал. Но гости надолго запомнили хозяина, который символически объединил силы «правых» и «левых» на благо страны. Хозяин сделал еще один шаг вверх по лестнице славы, затратив всего тридцать три фунта стерлингов.

Томми осмотрел украшенный стол, уже превратившийся в груду объедков от обеда, и с серьезным видом встал, держа бокал в руке:

— Госпожа Фиштри, господа! Я считаю своим долгом предложить единственно возможный в этой обстановке тост — за королеву…

Томми заметил, какое удовольствие его слова доставили премьер-министру. На какой-то момент этот тост объединил всех, да и вино было отличное.

— Интересно, — спросил Снупер после того, как фотокорреспондент, производивший съемку обеда, ушел, — интересно, чего мы ждем?

Взгляды всех присутствующих устремились на Ригли, который понимал, что ждут его. Ригли сделал вид, что обдумывает слова Снупера.

— Совершенно очевидно, о чем думает сейчас каждый из нас. Я, как премьер-министр, должен, что называется, задать тон. Предположим, что я отдал бы приказ взять штурмом Тауэр и спасти королеву. Но предположим, что по какому-то трагическому стечению обстоятельств Вайатт уничтожит королевскую семью. Нам никогда не забудут того, что мы толкнули его на этот шаг.

— Правильно, — согласился Микер. — Но разве никто не заметил, что Вайатт и словом не обмолвился о такой угрозе. По-моему, мы сильно преувеличиваем опасность.

Мостин решил возразить:

— Но разве не логично предположить, что Вайатт поступит именно так? Я хочу сказать, что он вряд ли открыто заявит о такой угрозе. В противном случае он оттолкнет от себя народ.

— А станет ли Вайатт считаться с общественным мнением? — спросил Микер. — Ведь он на этот счет ясно изложил свою точку зрения. Я готов признать, что у него есть задатки хорошего актера. Он умеет держать аудиторию в напряжении. Однако конечные его намерения неясны.

Через некоторое время гости перебрались в другую комнату, позволив двум партийным лидерам поговорить с глазу на глаз.

— Тебе нанесен ощутимый удар, Кеннет, — тепло сказал Микер.

— Удар нанесен нам обоим, — поддержал мысль собеседника премьер. — Потребуется не один год, чтобы оправиться от этого удара. Особенно после сегодняшних событий.

— Я не стал бы говорить о происшедшем в столь мрачных тонах. В конце концов мы узнаем, кто наши враги. Да и в других отношениях Вайатт может сделать для нас много полезного.

— Ты шутишь?

— И не думаю. Он сейчас делает то, о чем мы давно мечтали и чему мешало давление извне — общественное мнение и прочее.

— Я мог бы управлять страной и без шуточек Вайатта.

Микер поспешил уточнить свою точку зрения:

— Ты прав, в твоих способностях никто не сомневается, но давай будем откровенны. В стране хаос. Ни ты, ни кто другой не смог бы исправить положение за пять минут. Люди либо слишком стары, чтобы испытывать страх перед прошлым, либо слишком молоды и поэтому считают, что благоденствие — бездонный колодец. Значит, мы не можем принять достаточного количества непопулярных в народе мер, не погибнув сами. Налицо только одна спасательная лодка, и каждый убежден, что место в ней ему обеспечено. Что же делать? Ты вводишь ограничения, а я должен выступить против них. Если что-то случается, народ впадает в панику, тебя выбрасывают из седла и твое место занимаю я. И так без конца.

— Это все верно, но что же еще остается?

— Вайатт. Назови это судьбой или как-нибудь иначе, но сейчас самый подходящий момент для того, чтобы кто-то появился на сцене и снял с нас груз стоящих перед нами проблем, хотя бы на время.

— Ну а что ты скажешь по поводу немецких дел?

— Вайатт дает нам экономию в сорок миллионов в год.

Ригли с трудом скрыл свое удивление:

— По всей вероятности, ты можешь позволить себе такие успокаивающие душу мысли, находясь в оппозиции к правительству. Но я не могу найти Вайатту прощения за его обращение с королевой.

— Согласен, но, возможно, было бы лучше не переигрывать в вопросе о монархии…

И снова Ригли поймал себя на том, что его удивили слова Микера. Помня о своей репутации умного человека, он воздержался от вопроса о том, что имел в виду Микер.

Народ не только покупал воскресные газеты целыми пачками, но и читал их. Солидные газеты предлагали читателям глубокий анализ событий. Бульварные издания изощрялись в нападках на похитителя королевы, портрет которой был помещен на первой полосе вместе с фотографиями девиц, претендовавших на положение звезд и почти не одетых по этому случаю.

Ниже приводятся два наиболее знаменательных сообщения, автор одного из которых был осужден на шесть месяцев тюремного заключения, а автор другого, написанного в форме вопроса, получил ответ позднее.

«Кларион».

«Предательство — одно из немногих преступлений, которые пока наказуемы смертью. Почему бывшее лейбористское правительство, по идейным соображениям выступавшее против смертной казни, считало возможным уничтожить все атрибуты смертной казни через повешение за исключением одного? Только тюрьма в Уэндсворте сохраняет необходимые атрибуты.

Можно ли было напомнить тем, кто стоит у власти, что что-то в этом роде неизбежно случится? Если Вайатт потерпел поражение или потерпит его, какая связь будет существовать между предательством и камерой смерти в Уэндсворте?»

«Сандей экземинар». Письмо Томаса Уильямса.

«Я не вижу ничего необычного в низложении Ее Величества. Что было страшного в том, что старуху после сорока лет царствования сбросил с трона ее сын? Правда, что номинальным владыкой был герцог Корнуэльский; правда, что принц Уэльский никогда не был в своем владении в южной части Лондона; правда, что он никогда не получал от матери арендной платы. И вот наконец он все получает, и факт остается фактом: мать сброшена с трона. Если трон не обязан доказывать, что старуха является помехой, если у нее нет права обратиться в суд, то почему Вайатт должен проявить больше внимания к дочери этой старухи? Если трон — выше законов об аренде, то и герцог Корнуэльский — выше закона. Пусть так и будет. Что касается сегодняшнего дня, то я думаю следующее: находиться в Тауэре, где семьдесят восемь комнат, лучше, чем не иметь ничего».

Простые люди с радостью восприняли такое разделение мнений осведомленных лиц, выразили свое удовлетворение тем, что «у них» появилась дилемма. «Их» провели на простой уловке, не погиб ни один человек, не истрачено ни пенни — бескровная революция бесплатно. Вечером люди семьями собирались у Тауэра, показывали скучавшим детям, где под стражей находится королева.

В Регентском парке длинные очереди медленно двигались вдоль бульвара, чтобы взглянуть на человека, охваченного муками позора.

Часть людей, чьей гордости был нанесен удар, обратилась к религии, отправившись в собор Св. Павла, где архиепископ наполнил их души надеждами и, ссылаясь на бога, призвал к тому, чтобы происшедшее никогда больше не повторилось. Среди прихожан были члены королевской семьи, чувствовавшие себя ограбленными, и «Кабал» в полном составе.

Заведение мадам Тюссо (Известный лондонский музей восковых фигур.) было открыто на два часа дольше обычного: пришлось удовлетворить желание собравшейся толпы увидеть чучело Вайатта. Общество блюстителей воскресенья издало прокламацию, в которой выражалось сожаление по поводу того, что Вайатт не прекращает своей административной деятельности даже в выходной день.

В конце дня Скотленд-Ярд опубликовал сообщение об уменьшении числа преступлений за минувший уикэнд. Сократилось и число дорожных происшествий.

Люди легли спать с мыслями о том, что принесет завтрашний день, но в большинстве своем они рассчитывали на лучшее.

Бейнард буквально вбежал в кабинет Вайатта. Он выглядел по-утреннему свежим и был готов доложить Вайатту программу работы на понедельник. Вайатт сидел за столом, глаза его были закрыты, а настольная лампа еще горела. Дженнингс осторожно раздвигал шторы на окнах.

— Спит? — шепотом спросил Бейнард сержанта.

— Нет, но стоило бы. Не слушает меня.

— Катись отсюда, сержант. И не возвращайся без двух кофейников, — неожиданно раздался голос Вайатта.

— Слушаюсь, сэр. — Уходя, Дженнингс громко сказал: — Это чересчур, чересчур. Беда с ним.

— Устал? — спросил Бейнард.

— Да, уикэнд был долгим.

— Слава Нерону, мы проскочили его.

Вайатт улыбнулся шутке Бейнарда, а про себя подумал, что тоже хотел бы видеть только успехи. Хорошо быть молодым, излучать только яркий свет и не видеть перед собой тени. Он еще не стар, чтобы заметить, что стрелки часов уже миновали двенадцать. Вайатту казалось, что он провел целую вечность, вглядываясь в будущее. Преодолевая усталость, он прислушался к голосу Бейнарда, но мысли его были где-то далеко-далеко — на Розетта-стрит. Часть мечты уже стала реальностью.

Похоронная печаль легла на Розетта-стрит. Так много умерло вдруг людей. Слышатся крики уличных торговцев. Звуки органа переплетаются с криками угольщика. Доносятся отзвуки смеха детей в оборванной одежонке. У пивных субботнее оживление. Звучит воскресный перезвон церковных колоколов.

Ничего не осталось от прошлого, кроме дома на углу и небольшой пекарни во дворе. Печи мамаши Шмидт все еще стоят, но трубы уже заржавели. И все же местные жители называют эти развалины пекарней.

А за рекой идут разговоры о заговоре в пекарне.

Вход в пекарню — за углом, со стороны Кэмплон-стрит. На двери еще сохранилась вывеска: «Секция адвентистов пятого дня. Кэмплон-стрит. Служба — по понедельникам, средам и пятницам в 7.00, по воскресеньям — в 6.30». Позднее на допросах в полиции местные жители клялись, что и понятия не имели о происходящем в пекарне. Почему они должны были знать? Какое им дело до кучки религиозных маньяков, которые собирались, чтобы помолиться богу? Один из них сказал: «Никакое чудо не заставило бы меня пойти туда». Именно это и нужно было Вайатту.

Вайатт приобрел помещение для своей будущей штаб-квартиры с помощью семьи Моррисон, которой принадлежал этот дом. В доме номер 88 на Розетта-стрит они начали создавать свою организацию, отсюда наблюдали за ее ростом, координировали деятельность различных групп, здесь редактировали и печатали написанные им листовки и брошюры, отсюда рассылали его инструкции руководителям групп в различные районы страны. Все это им удалось сделать, не вызывая ни малейших подозрений со стороны Моррисонов. Милейшие люди, такие тихие… Поль — самый лучший из них, настоящий друг, лучший из всех, кого он встречал после того дня, когда летающая бомба… А Мэри? Он заставил себя не думать о ней… и о Розетта-стрит.

— Спишь?

Вайатт открыл глаза и увидел Бейнарда, который разглядывал его, как доктор, пытающийся найти у пациента признаки жизни.

— Нет. Я просто задумался.

— О Розетта-стрит.

Вайатт удивленно посмотрел на Бейнарда.

— Ты прошептал это название…

— Розетта-стрит… Да, вспомнил тот вечер, когда я объявил о своем плане людям в нашем районе.

— Да, это было темное дело, если хочешь знать. Как бомба разорвалась.

Вайатт улыбнулся:

— Ты имеешь в виду полицейского?

— Последнее, чего можно ждать на таком бунтарском собрании, — это появления полицейских, которые тогда спросили, нет ли среди нас владельца автомашины с номерным знаком ВС 3811.

— К счастью, такого не оказалось, — заметил Вайатт.

— Дело о любопытном полицейском, — шутливо произнес Бейнард. — Я помню твой ответ на его вопрос о том, какую религию мы исповедуем. Молчаливую религию. Наш любимый Создатель считает, что люди не должны болтать. Не знаю, как нам тогда удалось сдержать себя и не рассмеяться.

— Да, от него нелегко было отделаться, — признался Вайатт.

— Хорошо, ты догадался пригласить его спеть с нами шестьдесят четвертый псалом.

— Да, трудный был вечер.

— Старик Тэрнер был не легче полицейского.

— Невозможно, — возразил первым Тэрнер.

— Значит, невозможно. — Вайатт нервно ходил взад и вперед. У него буквально раскалывалась голова от охвативших его идей. Но он не мог думать ни о чем другом, кроме необходимости убедить Тэрнера и других колеблющихся. — Если вы знаете другой способ, если вы считаете, что правительство добровольно уступит власть, если вы думаете, что мы сможем разрушить ту силу, с которой партии держат власть, законными путями, тогда прошу занять мое место.

— Мы могли бы предпринять попытку добиться того же легальными средствами.

— Спросите либералов, как далеко они ушли с легальными методами. Кучка романтических девственников, умирающих от любви к конституционному правительству. Они не осмеливались согрешить и поэтому так и умерли бобылями.

Вайатт удивлялся самому себе: какой же он был дурак — верил Тэрнеру. Но в то же время этот руководитель районной организации, инженер пятидесяти лет от роду, был одним из самых энергичных сторонников Вайатта. Но по натуре он был соглашателем и сверхосторожным человеком. А сейчас получалось так, что Тэрнер отстаивает монархию, тот самый институт власти, который они поклялись уничтожить.

Ребенок мог бы увидеть железную логику его идеи, мог бы увидеть, что иначе нет ни малейшей надежды на успех. И вот перед ним пример нерешительности. Даже если бы немногие сейчас отошли в сторону, всему движению пришел бы конец. Кто-нибудь наверняка проговорился бы. Анонимный звонок по телефону в полицию — и делу конец.

— Я готов сделать все, что в моих силах, для свержения старого режима, но королева… — Тэрнер сделал паузу. — Я должен сказать тебе прямо, Вайатт. Это не совсем то.

— Мы потеряем симпатии народа, — заметил учитель Кэннинг.

— Мы не ищем симпатий. Мы силой заставим признать себя. Наша цель — власть. И если мы не можем взять ее легально, возьмем с боем. Мы должны обезглавить политику и доказать, что труп можно оживить, что мы способны жить и дышать без королевского разрешения на жизнь.

— Конечно, монархия должна быть ликвидирована, никто этого не отрицает. Но мне думается, что как только мы захватим власть…

— Черт возьми, неужели вы не видите, что королева — единственный человек, который может гарантировать нам удержание власти.

— И даже если…

— Нет, Тэрнер. Среди нас нет места сентиментальным попутчикам. Мы нападаем не на королеву. Мы нападаем на тех, кто стоит за ее спиной, кто мешает прогрессу, мешает людям свободно мыслить. Нельзя сделать так, чтобы и овцы были целы и волки сыты. Вы либо за королеву, либо за революционные идеалы.

Вайатт уже не обращался к Тэрнеру или кому-нибудь еще. Он метался, как тигр в клетке, не сознавая охватившего присутствующих чувства удивления, не думая ни о чем, кроме необходимости убедить людей.

— Те из вас, кто хочет покинуть наши ряды, пусть сделают это сейчас. Никакого компромисса в этом отношении быть не может. Я могу рассчитывать на две сотни парней, которые пойдут за мной туда, куда я их поведу. Вы, Тэрнер, поступайте как хотите и можете отправляться ко всем чертям, но помните, что вам была оказана честь служить пятидесяти миллионам людей, каждый из которых не менее важен, чем ваша королева.

— Я всегда буду помнить, — тихо сказал Бейнард, — какая тогда наступила тишина. Никто не произнес ни слова. Однако чувствовалось, что все с тобой, что бы ты ни делал. Но все молчали, и это молчание мне запомнилось.

То, о чем сейчас вспоминал Вайатт, не имело никакого отношения к Тэрнеру. Он всегда расценивал Мэри только как необходимый винтик в машине. Жена Поля Моррисона! И она сыграла важную роль… Он вспомнил, как тогда, посмотрев на собравшихся, поймал ее взгляд.

— Да, Гарри. — Вайатт улыбнулся. — Я хорошо помню: тогда никто не сказал ни слова.

Воспоминания были отброшены, и Вайатт с радостью принялся за работу.

13

Из декрета о жилищном строительстве.

«Правительство придает важнейшее значение жилищному строительству.

Проблема жилищного строительства уже рассматривается с участием соответствующих министерств. Мы приняли конкретные меры по ряду предложений, реализация которых возможна в короткий срок.

Национальным позором является тот факт, что страна, хвастающая своей способностью выступать в роли мировой державы — что бы ни подразумевалось под этими словами, — все еще является самым отсталым государством в Западной Европе с точки зрения обеспечения жильем. Поэтому можно оценить только как преступные действия правительства, которое в соответствии со своей «социалистической» доктриной должно было заботиться о благосостоянии страны, однако на самом деле соображения престижа ставило выше национальных нужд.

Возьмем, к примеру, заказ на ударные подводные лодки. Люди не могут жить в подводных лодках.

Мы ликвидировали этот заказ.

Средства — двадцать миллионов фунтов стерлингов — немедленно направляются в распоряжение тех областей страны, где жилищная проблема стоит наиболее остро. Этот заем будет представлен практически в виде беспроцентной ссуды. Ассигнуемых средств будет достаточно для строительства приличных квартир для пяти тысяч семей.

Еще больше будет сделано в этом направлении, если удастся добиться экономии средств. В остальном мы имеем поддержку министерства финансов. Уверены, что сумеем удвоить долю от общего национального продукта, отводимую на жилищное строительство. Более того, мы предпримем шаги к предоставлению займов на кооперативное строительство на более выгодных для населения условиях. Реализация этих мер опять-таки зависит от возможности экономии средств в других областях нашего хозяйства.

Мы заявляем о конфискации в пользу государства бывшего Букингемского дворца. Все движимое имущество будет передано тем, кто там проживал, — официальным лицам, слугам, служащим.

Сам дворец будет передан в распоряжение лондонского совета для временного размещения части тех семи тысяч жителей города, которые сейчас не имеют жилья.

Сандригемский дворец передается в ведение министерства здравоохранения. Там будет устроен пансионат для престарелых и инвалидов.

Виндзорский дворец конфискуется государством и передается местным властям для использования в качестве места развлечения и отдыха населения, а также для проведения других мероприятий в интересах повышения благосостояния народа.

Арендная плата и другие доходы от поместий герцога Корнуэльского поступают в распоряжение государства и передаются министерству жилищного строительства».

Делегация, консорциума профсоюзов прибыла точно в десять часов для беседы с Вайаттом и представления ему резолюции, гласившей, что «консорциум серьезно озабочен положением, создавшимся в результате захвата власти Вайаттом, и хотел бы получить заверение в том, что все вопросы, касающиеся профсоюзного движения, будут согласовываться с консорциумом в течение всего времени, пока данное правительство сохраняет контроль над страной».

Вайатт, вздремнув пять минут и выпив чашечку черного кофе, был не менее пунктуален. Зал заседаний палаты общин заполнили сторонники Вайатта, представители руководящих органов профсоюзов, руководители правительственных организаций, журналисты, пишущие на промышленные темы, и другие заинтересованные лица. На галерке собрались рядовые члены профсоюзов, а те, кому не хватило места, толпились в коридоре.

Компания Би-Би-Си получила разрешение вести киносъемку для передачи по телевидению в тот же вечер. Беседа считалась важной, а по мнению некоторых, даже исключительно важной. В известном смысле Вайатт выступал перед консорциумом в роли обвиняемого. От его поведения во многом зависела готовность рабочих признать авторитет Вайатта.

Бейнард видел, как Вайатт занял бывшее место спикера. Вид у капитана был очень усталый.

Том Тэлли решительно встал, поправил волосы и начал говорить. Он чем-то очень напоминал корнетиста в духовом оркестре, а кричал так громко, словно обращался к тугоухим:

— И еще, дорогие коллеги, я требую от вас заверения, публичного заверения в том, что захват власти вами не будет схож с тем памятным случаем, когда Гитлер потряс мир жестоким преследованием профсоюзов, преследованием, в результате которого в Германии были полностью уничтожены профсоюзное движение, священное право рабочих на забастовку и кардинальный принцип решения спорных вопросов путем переговоров.

Под оглушительные аплодисменты Тэлли опустился в кресло. Наступившую тишину нарушал лишь стрекот кинокамер. Вайатт встал. Подергивание бровей на его лице предвещало бурю. Несколько мгновений он разглядывал Тэлли, самодовольно развалившегося в кресле.

— Я не нуждаюсь в уроках по истории. Но если нас просят обратиться к памяти, я готов поговорить о том, как в двадцать шестом году рабочие были преданы профсоюзными руководителями.

Тэлли и его соратники резко выпрямились в креслах, впервые осознав, что перед ними сильный человек. Те, что не являлись членами профсоюза, были в восторге от Вайатта. Безработные, собравшиеся на галерке, улыбались.

— Что касается преследования вас, — продолжал Вайатт, — то, если сам Ригли не считал вас важными, чтобы опасаться, будь я проклят, если опасаюсь вас.

Галерку охватило чувство восхищения. Бейнард вздохнул, а Вайатт спокойно выжидал, пока воцарится тишина.

— Правда состоит в том, что вы изо всех сил стремитесь к преследованию, как изголодавшаяся старая дева добивается изнасилования. Как бы вы хотели, чтобы я расстрелял одного из вас (не вас лично, это не было бы оправдано) или сделал какой-нибудь другой шаг, который позволил бы вам надеть корону страдальца! Для вашей устаревшей организации это был бы поистине живительный укол, в котором она так нуждается!

Лоример посмотрел на Вайатта, потом на Бейнарда и вопросительно поднял брови. Не слишком ли далеко он заходит? Но Вайатт продолжал, не обращая никакого внимания на гул протеста:

— Союзы, над которыми вы потеряли контроль, сделали нашу страну предметом насмешек. Их безответственные действия в течение многих лет, действия, которые вы не сумели пресечь, сыграли немалую роль в нанесении стране огромного ущерба.

Тэлли чуть было не попятился назад, уставившись на палец, протянутый Вайаттом в его сторону. В Тэлли никогда никто не тыкал пальцем.

— Я обвиняю вас и вашу иерархию в том, что вы допустили такое развитие событий, которое может закончиться только полной дискредитацией движения, оберегать которое вам доверено.

Несколько членов консорциума вскочили с криками «Протестуем!», «Это нападки на рабочий класс!».

— Садитесь! — И снова зазвучал острый как бритва голос. Все сели. — Кто обвиняет меня в нападках на рабочих? Бывший машинист, который покинул фабричные корпуса, чтобы стать профсоюзным лидером. Я хорошо помню, как он позировал у своего кабинета фотокорреспондентам. А потом появился снимок с подписью: «Профсоюзный лидер Перси Моггс отправляется на обед к королеве». Какое у вас и вам подобных могло быть дело к Ее Величеству, кроме стремления получить рыцарский титул! В чьи глаза вы плюете, когда добиваетесь портфелей в правительстве, предавая интересы рабочих? Вы доказали свою глупость не раз, позволив правящей верхушке поощрять себя, делать из себя марионеток, раздавать вам рыцарские звания, завладеть вашей душой и телом, чтобы только держать рабочих под контролем!

Вайатт сделал паузу, но никто не захотел воспользоваться этим.

— Нужно ли мне приводить цифры результатов голосования по любому из профсоюзов, который вы можете назвать, или итоги обсуждения по вопросу, касающемуся той или иной группы рабочих? Нужно ли объяснять вам, почему девяносто процентов членов любого профсоюза не пользуются своим правом голоса? Нет, это не апатия, не безразличие, а глубокое понимание того факта, что их руководители — бесполезные фиксаторы времени.

На галерке раздался громкий всплеск аплодисментов, и никто не попытался помешать этому. Но зал умолк, как только Вайатт поднял руку.

— Профсоюзное движение — это история пяти человек, ведущих борьбу не за какие-то охвостья власти, а во имя благополучия других. Их принципы уничтожены амбициозными устремлениями, подорваны в схватках за достижение власти любой ценой и искалечены, чтобы сопротивляться переменам в меняющем свой облик мире. Хуже всего то, что сегодня профсоюзное движение из-за своих ошибок вызывает у рабочих гнев и возмущение. Следовательно, это вы предали рабочих и вы должны защищаться.

Зал встретил эти слова гулом одобрения. Бейнард и другие сподвижники Вайатта поняли, что их лидер снова одержал верх в борьбе.

Тэлли поспешно совещался со своими коллегами, видимо решая, отвечать Вайатту или гордо уйти. Их репутации был уже нанесен серьезный ущерб. Страна видела и слышала слишком много. Лучше было молча уйти в знак протеста, но Том Тэлли привык принимать вызов, или, как едко заметил один из его коллег, не знал, когда следовало промолчать.

— Мне приходилось выслушивать мстительные речи и раньше, — проговорил Тэлли, — но сегодня рекорд побит. Если ваши слова расценивать как будущую позицию в отношении профсоюзов, то им не позавидуешь. Вы подвергли яростным нападкам законным путем созданное движение, и я надеюсь, что придет день, когда вы предстанете перед судом за проповедь режима, стоящего к фашизму ближе, чем какой-либо другой режим в истории нашей страны. Вы просите меня защищаться. Но я не стану защищать себя или профсоюзное движение от вас или кого-либо другого.

— А как же мы? — раздался крик с галерки.

Тэлли окончательно потерял контроль над собой.

— А что вы? — крикнул он. — Если бы не мы, вы сейчас не имели бы и того, что имеете.

— У нас нет работы, и только это правда, — послышалось в ответ.

Томми решил придерживаться тона безвинно оскорбленного человека:

— Мы пришли сюда, чтобы получить от вас поддержку. Но вместо этого выслушиваем оскорбления от двухгрошового узурпатора. Мы знаем, какие выводы нам надлежит сделать. Мы предупредим членов профсоюза, чтобы они остерегались прислужника капиталистов, прячущегося под маской друга народа.

Вайатт в своем кресле наклонился вперед:

— Прежде чем обвинять других в прислужничестве капиталистам, я предлагаю вам отказаться от членства в Комфори-клубе, самом реакционном капиталистическом клубе Лондона.

Даже коллеги Томми начали понимать, что их лидер сам роет себе могилу. Настроение находящихся в зале было явно не в его пользу. А Вайатт не давал передышки:

— Вы могли бы также отказаться от части вашей чрезмерно большой зарплаты в пользу двух миллионов рабочих, имеющих сейчас сомнительное преимущество получения пособия по безработице.

Вайатт встал и взмахнул листком бумаги:

— И еще я советовал бы вам вспомнить о своей ошибке: вы написали вот это письмо премьер-министру, который тоже допустил ошибку, оставив его там, где его мог подобрать любой двух- или трехгрошовый узурпатор.

Тэлли крикнул:

— Вы не посмеете!

Но Вайатт посмел и громко прочитал:

— «Дорогой Кен, боюсь, что мне придется сделать вид, что я противлюсь вашим предложениям. Если цифра два процента безработных, по оценке ваших советников, является умеренной, то мне придется исходить из того, что она значительно больше. Между собой мы, конечно, признаем более значительную цифру с некоторыми оговорками, но открыто я об этом сказать не могу. И поэтому, соглашаясь на два процента, я намерен разразиться громом против трех процентов во имя нашей давнишней дружбы. Говорят, что вы снова где-то простыли. Сейчас это не удивительно».

Тэлли и его коллегам оставалось одно — уйти. Вайатт приобрел еще несколько непримиримых врагов.

Донесение о Джеймсе Симпсоне.

По приказу Вайатта в течение двух суток за Симпсоном велось непрерывное наблюдение. Приводимая ниже выдержка из донесения относится к первым семи часам.

«Суббота, 9 часов утра. Симпсон сопротивлялся отчаянно. Такого еще не приходилось видеть. Потребовались усилия четырех человек в течение десяти минут, чтобы водворить его в клетку. Сейчас он буйствует, выкрикивает ругательства, бросается на решетку. Временами шагает по клетке взад и вперед и снова начинает буйствовать, кричать и ругаться. Не сумев привлечь к себе внимания, начинает осматривать клетку так, как это делают звери. Не найдя ничего интересного, снова впадает в буйство, сбивает ногами солому с пола клетки, выбрасывает ее. Нагота, кажется, не вызывает у него беспокойства. Был момент, когда он спокойно стоял посреди клетки и громко смеялся.

10 часов. Мимо проходят первые любопытные. Интересна их реакция. В большинстве это просто любопытство, никаких признаков жалости или отвращения.

Симпсон пытается удивить народ своим бесстыдством: почему-то стоит посредине клетки. Видимо, он не находит в себе сил подойти к решетке: его сдерживают пристальные взгляды проходящих мимо людей. Сейчас его поведение прямо противоположно тому, как он себя вел в тюрьме и в зале суда.

10 часов 30 минут. На короткие промежутки времени Симпсон становится гордым. В течение пяти минут кричал на толпу. Затем, осознав, что является предметом обозрения, умолк. Выкрики: «В чем дело? Боитесь меня? Боитесь убийцу? Почему вы молчите? Скажите что-нибудь!» На всех его действиях печать отчаяния. Никто не сказал ни слова в ответ на выкрики Симпсона.

11 часов 15 минут. Симпсон стоит спиной к решетке. В какой-то момент он сделал инстинктивное движение, чтобы прикрыть половые органы. Это — запоздалое признание своей беззащитности. Больше не смотрит на людей, разглядывает свои руки, ногти. Выражение лица передать трудно. Его мысли можно выразить так: «Вы видите, что я здесь, ну и что же?»

12 часов 20 минут. В течение двадцати минут постепенно отодвигался в угол клетки. Видимо, это подсознательное стремление спрятаться.

13 часов. Через дверцу в клетку поставили миску с едой. Симпсон посмотрел на проходящих мимо людей, стараясь определить, видели ли они миску. Сидя на полу, протянул руку к миске с едой, автоматически поискал ложку или вилку. Потом понял, что ему предстоит есть руками, и зло отодвинул миску от себя.

14 часов. По-прежнему мимо клетки идут толпы людей. Симпсона беспокоит только чувство голода. Попил из кружки. По всему видно, что он борется с чувством голода, старается сохранить остатки уважения к себе, не желает отказываться от элементарных человеческих привычек. В течение десяти минут сидит, положив голову на колени.

15 часов 15 минут. Проявляет признаки беспокойства. Минут пятнадцать сосредоточенно смотрит на проходящих мимо людей. Кажется, что его поведение ничем не мотивировано, но в действительности оно объясняется желанием удовлетворить малую нужду. В результате борьба с голодом отходит на второй план.

16 часов. Пять минут назад Симпсон помочился в углу клетки. Он заметил разрывы в проходящем мимо потоке людей и решил, что успеет все сделать незаметно. В течение десяти минут Симпсон неподвижно стоял, прижавшись спиной к задней стенке клетки. Потом подошел к миске с едой, сел и начал есть. На глазах у него блестели слезы. На людей он больше не смотрел».

Вернувшись в кабинет после схватки с профсоюзными лидерами, Вайатт нашел это донесение у себя на столе. Внимательно прочел и какое-то время сидел, устремив взгляд вдаль… Бейнард ждал.

— Гарри, пусть приготовят для меня машину к двенадцати часам.

— В одиннадцать тридцать встреча с Сондерсом.

— Это не займет больше получаса. Прочитай вот это.

Бейнард прочел донесение, потом спросил:

— Что мне сказать?

— Что хочешь или ничего. Разошли по экземпляру всем в этом списке. Вот он.

Лейтенант взял список и вслух прочитал первую фамилию:

— Дж. Бурн. Хорошо, я об этом позабочусь.

— В чем дело, Гарри?

— Да ни в чем. Просто мне жаль Симпсона.

— Ну?

— Надеюсь, ты уверен в правоте своего решения.

— Почему?

— Потому что иначе все это напрасно.

— Ты повторяешь слова Поля. Даже Лоример был против этого.

— Разве у тебя нет капли сожаления?

— Он убил человека. Запомни это. Если бы он любил жизнь, то встал бы на колени и благодарил бога за то, что жив и может переносить это страдание. Я лично испытываю только удовлетворение.

Бейнарда охватило чувство удивления: мог ли кто-нибудь по-настоящему узнать этого человека со странным образом мышления? Ведь обесчестить — все равно что убить.

— Человек может умереть и родиться снова. Ты, Гарри, думаешь, что я безжалостен, что, пользуясь властью, я готов извести человека. Это не так. Я просто обрезал с растения заболевшие ветки. Сожаление? Да, я испытываю сожаление, но не к Симпсону — убийце, а к Симпсону — продукту общества.

— Ты сам говорил, что человек волен в своих желаниях.

— Конечно. И заключение в трудовой лагерь является для Симпсона наказанием за убийство. Но ведь значение имеет только то, что мы сделаем с ним после. Преступника губит то, что он видит в себе важную персону, и это случается очень часто. Он становится героем для авторов социальных драм, которые посещают сенсационные судебные процессы по делам об убийстве только для того, чтобы найти оправдание действиям убийцы. Преступник становится героем рассказов об убийцах, являющихся в принципе хорошими людьми, не нашедшими сострадания.

— Какое это имеет отношение к Симпсону?

— Теперь у него и ему подобных есть шанс. Он просто лишен того права на место под солнцем, на которое рассчитывал. Кроме того, Гарри, он сейчас и живет для того, чтобы иметь возможность пожалеть о сделанном.

Бейнард посмотрел на листок с донесением, который держал в руках.

— Итак, без столовых приборов… А есть ли вообще что-нибудь, о чем ты забыл?

— Ты о Симпсоне?

— Нет, я имею в виду управление страной.

— Мне приходит на ум несколько вопросов. Кстати, проверь, получила ли пресса это донесение, и попроси Лоримера собрать все сведения о Доне Декстере. Мне нужна подробная информация к шести часам. Какие еще дела на вечер?

— Все разложено по полочкам. Этим занимается Моррисон.

— Хорошо. Если увидишь Сондерса, этого бывшего лорда Инкли, скажи ему, пусть заходит.

У Вайатта было время прочитать только что доставленное письмо Марша.

«Дорогой Вайатт. Знаете ли вы, что ваши телефонные разговоры становятся достоянием посторонних? Мне казалось, что солдат никогда не бросает боеприпасов, но это ваше дело. Я внимательно слежу за развитием событий. В основном все идет хорошо, но остерегайтесь «Кабала». Мне кажется, что они готовятся совершить на вас покушение выстрелом из пистолета с глушителем, Тилон Марш».

Вайатт, естественно, ничего не знал о «Кабале» — закулисной группе. Но если это действительно враги, то рано или поздно они проявят себя. А чего можно ждать сейчас? Очереди благожелателей, сгорающих от нетерпения пожать руку? Вайатт улыбнулся при этой мысли.

В тот момент, когда Вайатт начал было изучать проект четвертого декрета, объявили о прибытии английского представителя в ООН лорда Инкли.

Учтивый и элегантный с головы до ног, Инкли не вошел, а вплыл в кабинет.

Вайатт, углубившийся в чтение проекта, этого не заметил.

— Садитесь, господин Сондерс.

Инкли продолжал стоять. Профессиональная сдержанность на этот раз изменила ему.

— Может быть, я должен напомнить вам…

— Нет, нет, — спокойно ответил Вайатт. Затем взглянул на ошеломленного лорда и после небольшой паузы примирительно сказал:

— Между прочим, я только что подписал четвертый декрет.

— Четвертый декрет? — Лорд повел бровями, пытаясь понять, о чем идет речь.

— Да, четвертый декрет. Первый — о преступлениях и наказаниях, второй — о жилищном строительстве, третий — о разрыве соглашений относительно поставки оружия и вот этот. А ведь мы у власти только шесть дней. Неплохо, господин Сондерс, а?

— Это зависит от многих вещей, и мне хотелось бы напомнить вам…

— В известном смысле вы являетесь свидетелем исторического момента. Этот декрет ликвидирует все титулы, понимаете?

— Нет.

— Нет? Декрет означает, что все лорды и леди, герцоги и герцогини, короли и королевы, принцы и принцессы уходят теперь в прошлое, становятся персонажами детских сказок. Вы теперь являетесь гражданином в стране, состоящей сплошь из леди и джентльменов. Разрешите мне поздравить вас с тем, что вы, господин Сондерс, первым узнали об этом. Так о чем мы говорили?

— Подождите. Неужели вы верите, что так просто отбросить традиции, существовавшие сотни лет?

— Считайте, что все уже сделано, господин Сондерс, Давайте поговорим о…

Но лорд думал только о судьбе своего титула. Говорили, что он был влюблен в свой титул и, конечно, рассчитывал сохранить его до конца жизни.

— Вам это не удастся, Вайатт.

— Я вас понимаю, господин Сондерс, и даже сочувствую. Но вы сами скоро поймете, что система почетных титулов является не больше, чем коробкой сладостей, которую держат на верхней полке, чтобы время от времени поощрять детей за хорошее поведение. Однако если неправильно одаривать детей за то, что они должны делать… Впрочем, перейдем к делу.

Сондерс понял, что ему ничего не добиться, да и аргументов не хватало. У него было странное чувство, будто его распилили надвое — на Сондерса и Инкли.

— Мне пришлось ждать приема у вас несколько дней, — обвинил Вайатта Сондерс.

— Никакого злого умысла в этом нет. Мне нужно было время, чтобы оценить отношение ООН к происшедшему.

— Надеюсь, вы удовлетворены?

— Весьма.

— Лично я считаю наше положение в ООН совершенно нетерпимым, пока вы у власти.

Вайатт сделал паузу, прежде чем ответить:

— Вы сказали — ООН?

— Что вы имеете в виду?

— По моим сведениям, вы побывали у американского президента по его просьбе, прежде чем отбыть в Англию.

— Ну и что же?

— Просто я хотел сказать, что знаю об этом. Так почему же, господин Сондерс, наше положение в ООН нетерпимо?

— Мне дали ясно понять, что США будут делать все от них зависящее, чтобы ослабить ваши позиции, пока вы остаетесь у власти.

— А что же вы ответили?

— Мне оставалось только заверить президента, что передам его точку зрения тому правительству, которое застану у власти по возвращении.

— Его точку зрения… Скажите, господин Сондерс, не возмутила ли вас просьба передать послание, очень смахивающее на шантаж?

— Почему вы так…

— Ну хорошо, не будем говорить об этом. Давайте лучше выясним наши взгляды. Имеются ли у вас какие-нибудь веские возражения против принятия Китая в ООН?

— Я бы не сказал. Рано или поздно это все равно случится.

— Тогда добивайтесь, чтобы это произошло скорее. Кроме того, вы могли бы потребовать от американцев, чтобы они убрались из Вьетнама.

— Что?!

— Но ведь они там ничего хорошего не делают. Если они не бомбят сами себя, то уничтожают южновьетнамские деревни. Я хочу сказать, что если они будут действовать так и дальше, то все равно им не Избежать смерти.

— Но…

— Не бойтесь выступить. Просто потребуйте, чтобы они убирались.

— Вы шутите! — испуганно произнес дипломат. — Вы шутите.

Вайатт резко оборвал Сондерса:

— Я никогда не был более серьезен, чем сейчас. Послушайте, Сондерс. Не так давно они намеревались бомбить Северный Вьетнам. И это случилось. Сейчас Пентагон собирается применить нервный газ. И это тоже произойдет, если кто-нибудь, например вы, не встанет и не скажет всему миру, что мы, англичане, не примем участия в этом грязном деле.

— Но последствия…

Оттолкнув от себя лежавшую на столе толстую папку, Вайатт продолжал:

— Тридцать три страницы неоспоримых доводов, объясняющих нашу позицию, и все на доступном каждому языке. Соглашайтесь или уступите место другому, более смелому человеку. Я мог бы назвать дюжину людей из министерства иностранных дел, которые охотно отправятся завтра в Нью-Йорк и согласятся получать половину вашего оклада только за честь заявить миру, что отныне мы сами будем принимать решения. Так как же?

— Вы не понимаете, Вайатт. Факторы, из которых складывается та или иная позиция во внешней политике, формируются годами. Нельзя изменить эту позицию сразу, без существенной предварительной подготовки.

— Можно. И я это сделаю. Запомните, Сондерс. Когда вы выступаете в ООН, то не являетесь рупором какой-либо партии или группы лиц. Вы высказываете уверенность Британии в величайшем благе для абсолютного большинства. Вы выступаете как представитель Британии и никого другого.

Сондерс уныло посмотрел на свои начищенные ботинки. За прошедшие пять минут он потерял свой титул, доступ в дюжину лучших дворцов на Лонг-Айленде.

— Почему вы говорите о Британии, а не о Великобритании?

Долгое молчание заставило его поднять голову, и он увидел, что Вайатт пристально разглядывает его.

— А где же наше величие?

Дипломат даже не попытался найти ответ. К тому же Вайатт уже перешел к другой теме.

— Ладно, Сондерс. Я читал большую часть ваших выступлений на сессии Генеральной Ассамблеи. Никто не мог бы справиться лучше, чем вы, но вам всегда приходилось выкраивать свой пиджак из чужого материала. Отбросьте мысли о западном равновесии и говорите так, как вам подсказывает чувство справедливости. Возьмите вот эту папку и внимательно ознакомьтесь с материалами. Это будет вам полезно.

Сондерс ждал хотя бы намека на комплимент со стороны Вайатта, но ничего похожего не услышал. Потом вдруг его охватило такое чувство, словно дьявол с большой высоты демонстрировал его всему миру. Сондерс почувствовал, что, кто бы ни был этот Вайатт, он все равно пойдет за ним. Этот проходимец определенно рожден быть вождем. С некоторой грустью Сондерс отбросил гордость лорда и взял папку из рук Вайатта.

Прочитав преамбулу, Сондерс поднял голову и спросил:

— Неужели это согласованная позиция?

— Да, все обсуждено и согласовано с руководством соответствующих министерств. Конечно, документ совершенно секретный.

— А министерство обороны?

— Поставлено в известность, но ведь это не дело военных.

— И они согласны? — недоверчиво спросил Сондерс. — Но ведь это может привести к взрыву на нашем континенте!

— Мне кажется, что эти меры предупредят взрыв.

— А если они начнут войну?

В глазах Вайатта блеснул веселый огонек:

— А если не начнут? Обратите все свое внимание на это, Сондерс. Желаю удачи.

В тот же вечер Сондерс из лондонского аэропорта отбыл самолетом в США. Свой портфель он не доверил нести даже личному секретарю. Сондерс заверил репортеров, что рад служить правительству Вайатта и будет энергично защищать его на внеочередной сессии ООН, которая должна открыться в среду.

14

Вскоре после получения известия о перевороте Дон Декстер из Далласа публично заявил, что Вайатт не кто иной, как антихрист. В телевизионной передаче, транслировавшейся по всей стране, воинствующий евангелист, виновато склонив голову, признал неудачными свои поездки в Англию. «Вероломный Альбион, мои друзья, — говорил Декстер, — вышел из повиновения, и перед Христом-богом я принимаю на себя вину за этот величайший провал. Могут ли англичане допустить потерю королевы?» Дон бросил Вайатту вызов на немедленный и открытый диспут, чтобы тот ответил перед судом общественного мнения на обвинение в том, что он, Вайатт, является антихристом и врагом общества номер один.

— Давайте в понедельник, в Вестминстерском зале. Вход свободный. Организуйте передачу по телевидению.

Бейнард и Моррисон посмотрели на Вайатта так, словно он потерял рассудок.

— Какую же роль может играть этот любитель скандальных происшествий? — спросил Моррисон.

— У нас достаточно проблем и без него, — добавил Бейнард.

— Вы забываете наши принципы. Мы готовы к любым нападкам и ничего не выиграем, игнорируя Декстера. Ты, Поль, правильно охарактеризовал его как любителя скандальных происшествий, но за ним есть дела и похуже. Его поддерживает крупный капитал. Он отстаивает все то, против чего выступаем мы. Мне доставит удовольствие положить на лопатки одного из американских идолов.

— Легче сказать, чем сделать, — уныло произнес Моррисон. — Я не сомневаюсь, что ты сумеешь справиться с большинством из них, но этот дьявол с Пятой авеню…

— Вечером посмотрим, что получится, — ответил Вайатт.

Нижеследующее письмо было получено начальником следственного отдела службы безопасности Перринсом по ходу операции «Тень».

«В соответствии с вашей просьбой я, как командующий войсками в Южном округе, провел расследование и установил, что в самовольной отлучке находится не более двенадцати человек, в том числе Вайатт, Бейнард и Дженнингс. Таким образом, ваше утверждение, что двести моих подчиненных дезертировали, несостоятельно. Любую другую интересующую вас информацию вам придется запрашивать с ведома министерства обороны. Копию этого письма я направляю начальнику штаба сухопутных войск. Ламли».

Перринс откинулся в кресле, подумал о чем-то, снова прочел письмо и передал его Керли Лингфилду со словами:

— Прочти вот это.

Лингфилд прочел и сквозь зубы процедил:

— Ну вот и все.

— Мы проверили все округа в стране и выяснили, что в части отсутствуют только двенадцать военнослужащих.

— Значит, нам не придется иметь дело с армией.

— Раньше это было неясно. Умный, видать, человек, этот Вайатт — двенадцать кадровых военнослужащих и пара сотен гражданских, вот и все. Интересно будет узнать, как ему это удалось.

— Мы узнаем, сэр.

— Я надеюсь.

— А Ламли осторожен. Информировал начальника штаба.

— Все они поступают так. Ведут двойную игру. В этом-то и трудность. Каждый осторожничает: вдруг Вайатт останется надолго.

— А как вы думаете?

Перринс поймал себя на том, что в душе сам сомневается в скором падении Вайатта, но решил не выдавать своих мыслей. Он не доверял никому, тем более Лингфилду.

— Трудно сказать. Во всяком случае, от нас это не зависит.

— Начальника, кажется, все вполне устраивает.

— У него нет иного выбора. Его могут уволить моментально, и сразу найдется кто-нибудь на его место. — Нас тоже могут разжаловать в рядовые полицейские, — проворчал Лингфилд.

— Да, чуть не забыл. Ты вместе со своими парнями скоро перейдешь в отряд по борьбе с продажей наркотиков.

— Опять банда Рифери? — Керли был явно обеспокоен. — А когда?

— Я получил сообщение сегодня утром. Приказ Вайатта. Он считает, что служба безопасности будет полезнее в деле выслеживания преступников такого рода.

— Но разве вы выполняете приказы?..

— Этот приказ подтвержден начальником службы. Вайатт не лишен чувства юмора. «Используйте всех, кого можно, для слежки за моими людьми», — сказал он.

— Чем скорее этот негодяй сгинет, тем лучше будет для всех, — задумчиво произнес Керли. — Пожалуй, нам следует начать разработку плана спасения королевы.

— Блестящая идея. Займись этим, Керли, а я пока потружусь над кроссвордом. Посмотрим, кто скорее кончит.

Примерно в это же: время Вайатт входил в комнату для временного содержания заключенного. Она примыкала к клетке. В ней стояли небольшой стол и стул.

Вайатт подождал, пока дежурный стражник привел заключенного. На Симпсоне была серая тюремная одежда. Когда стражник ушел, наступила долгая томительная тишина.

— Ты знаешь, кто я?

— Сказали, что вы капитан Вайатт, — ответил Симпсон, не поднимая головы.

— Посмотри на меня.

Симпсон неохотно поднял голову, но не выдержал взгляда Вайатта и отвел глаза в сторону.

— Теперь ты убедился?

— Да, сэр.

— А понимаешь, почему с тобой так поступили?

— Нет.

— Как бы цивилизованы мы ни были, мы ближе к животным по натуре, чем осмеливаемся признать. Понимаешь?

— Да, сэр.

— Только мы хуже большинства животных. Они не способны на такие подлости. Люди пользуются исключительным правом на деяния такого рода. Я имею в виду и тебя, и соседа, и полицию, и папу римского. Любого человека. Наш облик зависит от того, насколько мы можем сдержать дурные чувства — зависть и ненависть. Если мы не хотим или не можем этого сделать, если убиваем или раним ближнего, то мы хуже любого зверя] Мы становимся людьми-шакалами, мыслящими чудовищами.

Вайатт посмотрел собеседнику в глаза.

— Мне сказали, что ты каменщик?

— Да, сэр. Когда-то был каменщиком.

— Я посылаю тебя с первой группой таких же, как ты, людей в трудовой лагерь на остров. Вы начнете строить для себя жилье. Впоследствии вы будете получать зарплату наравне с другими английскими рабочими. Две третьих зарплаты у вас будут вычитать для выплаты компенсации вашим жертвам и оказания помощи вашим семьям. Половина оставшихся денег пойдет на ваше содержание, а остальные будут откладываться в банке для выдачи после отбытия срока наказания. Ко времени окончания срока наказания будет создана школа. У вас будет время подумать о своем будущем. Придется начинать жизнь сначала. Вот и все.

Стражник увел Симпсона обратно в клетку.

Вайатт сидел задумавшись, и когда стражник вернулся, застал его в той же позе: лицо закрыто руками, голова низко опущена. «Как будто молился», — сказал он позже своим коллегам.

— Зал полон, — доложил Вайатту Бейнард. — Народ все прибывает.

— За это мы должны благодарить Би-Би-Си. Мне кажется, их корреспондент вчера брал интервью у Декстера.

— Да, это так. У меня есть запись, и, если хочешь, можешь познакомиться.

— Спасибо, Гарри. Не надо.

— Тем, кто не верит в чудеса, ты выдашь сегодня положенную порцию. Через пять минут по телевидению покажут твое сражение с лидерами консорциума Британской конфедерации труда. Между прочим, нашлись люди, которые изо всех сил добивались запрета этой передачи. А в восемь телезрителям опять предстоит увидеть твою уродливую физиономию. Как ты себя чувствуешь?

В голосе Бейнарда звучала неподдельная озабоченность. Он просматривал документы, которые Вайатт должен был подписать, и только сейчас заметил, что тот молча сидит за столом, склонив голову и закрыв глаза.

— Иди отдохни. Еще есть время.

— А документы?

— Подождут. За трое суток ты спал только два часа. Разве так можно? Ты должен отдохнуть. Дженнингс сейчас принесет перекусить, и ты приляжешь. Десять минут отдыха не повредят ни тебе, ни стране.

Вайатт позволил отвести себя к дивану, однако не переставал возражать.

— Может, ты и прав, — сказал Бейнард, — но тебе предстоят трудные полчаса. Право, не знаю, зачем нужно тратить время на этого Декстера…

Но Вайатт не слышал этих слов. Он заснул.

Она ожидала этого и не была удивлена, когда они пришли за Фредом. Видно, он говорил ей неправду. В квартире произвели обыск, нашли коробку с патронами и увели Фреда. Ей сказали, что он застрелил ночного сторожа. Она была уверена, что Фред сделал это нечаянно. Если бы только старый дурак не попался ему на пути, Фред сейчас сидел бы дома и, как обычно, ворчал. Но вместо этого…

Вестминстерский зал всегда производит внушительное впечатление. Именно эти мысли пришли в голову тем, кто заполнил его сегодня. Собравшимся предстояло стать свидетелями уникального по своему характеру зрелища.

Декстер был уже на месте, когда Вайатт вошел в зал в сопровождении Бейнарда и Моррисона. Появление Вайатта зал встретил приветственными возгласами, и, насколько могли припомнить его друзья, Вайатт впервые был удивлен и даже смущен. На следующий день «Дейли компресс» поспешила отметить, что основную массу присутствующих составляли тинэйджеры.

Вайатт занял кресло, которое возвышалось над ступеньками, ведущими в зал. Декстер сидел внизу, и поэтому ему приходилось все время высоко задирать голову. Это было непривычно для евангелиста. Входы в зал охранялись солдатами.

За спиной Декстера сидели девушки в белых платьях. Это удивило Вайатта, и все увидели, как он обратился с вопросом к Бейнарду. Затем Вайатт встал и начал излагать причины, по которым он принял вызов Декстера. Закончив, Вайатт предложил выходцу из Далласа изложить свою позицию.

Застрекотала телекамера, показывая для миллионов телезрителей крупным планом золотоволосого мужчину, своего рода человека-дитя, который, по их убеждению, не мог совершить ничего предосудительного, а если что-либо и делал, то только правильно.

И вот Дон, умный, пышно одетый политик от религии, приготовился к выступлению.

— Капитан Вайатт! — начал он, растягивая слова. — Дамы и господа! Я испытываю чувство радости по поводу того, что всемилостивый наш государь надоумил меня сказать вам несколько назидательных слов, которые, уважаемый капитан, могут дать вам реальное представление о той страшной трагедии, в которую вы ввергли миллионы людей. Надеюсь к концу этой встречи привести вас к раскаянию во имя нашего спасителя Христа, ибо полагаю, что душой вы во многом ответственны… Но прежде чем начать, разрешите попросить сладоустых певцов Христа запеть для нас гимн надежды.

Хор еще не успел встать, как Вайатт заговорил:

— Я с удовольствием выслушаю ваши доводы, но во имя Христа избавьте нас от своих девственниц, Дек-стер.

Покраснев, девушки из хора сели на свои места. Сидящие в зале сохраняли тишину и спокойствие, как и подобало в этот момент.

Декстер бросил взгляд на хористок, явно нуждавшихся в его моральной поддержке. Он мог обойтись без чьей-либо помощи, но хор считал мощным моральным стимулом, способным своим пением настроить людей на лучший лад, заставить их глубже воспринимать его проповедь. А теперь ему предстояло обойтись без подогрева аудитории. И Декстер предпринял попытку.

— Уверяю вас, капитан, — с грустью сказал он, — вам незачем опасаться песен, прославляющих господа бога.

— Мы пришли сюда не за тем, чтобы славить бога, Декстер. Мы здесь, чтобы выслушать ваши претензии и ваши объяснения по поводу того, на каком основании вы призываете меня к ответу.

— По праву, данному богом! — прогремел Дон Декстер и выбросил вверх обе руки. — В своих молитвах я просил его священного совета, и в трудный час он меня не оставил. «Иди, Дон, — приказал владыка, — иди через моря и океаны, найди вечно бодрствующего врага, вступи в бой с антихристом, появившимся среди вас».

Зал затих. Не только слова, но и интонация оратора, все его риторическое искусство, несомненно, оказали свое влияние. Бейнард зло посмотрел вокруг и собрался было что-то сказать, но Вайатт удержал его.

— Вы, кажется, в неплохих отношениях с богом, Декстер.

— Он мой судья, мой создатель, мой отец.

— Понятно… Продолжайте. — Вайатт был совершенно спокоен.

Возможно, сам бог подсказал Декстеру, что слова его не достигают цели. Если человека публично называют антихристом, он должен вскочить, выйти из себя, протестовать против такого обвинения. А тогда Декстер уже знал бы, что делать.

— Перед богом и своей совестью неужели вы не понимаете серьезности обвинения?

— О, вполне. Выходит, я антихрист. И что же дальше, Декстер?

Дон даже вспотел. Он никак не мог понять Вайатта. «Почему он не нападает? Он Голиаф, а я маленький Давид. Не могу же я вести игру дальше, если он сопротивляется».

— Сэр… Я выдвинул против вас обвинение, которое вы должны опровергнуть. Ни одно истинно христианское общество не может терпеть человека, творящего от его имени дьявольское дело. Вы должны оправдываться, а не я. Лично я сознаю свое место перед Христом и страной. Вы же обязаны ответить на обвинение, которое я предъявляю от имени пяти миллионов людей, чья вера оскорблена.

— Хорошо, господин Декстер. Вы требуете, чтобы я опроверг обвинение. С готовностью сделаю это. Я не считаю себя антихристом.

Бейнард и Моррисон с живым интересом наблюдали за шефом. Неужели он приказал устроить это представление ради такой чепухи? Простое отрицание обвинения ничего не стоит, оно никого не убедит, не даст надежды на победу никому, кроме евангелиста. Декстер тоже был взволнован. Если Вайатт больше ничего не может сказать, придется сматывать удочки и убираться в гостиницу. «Нужно сейчас же нанести удар», — думал он. Зал заволновался, выражая откровенное неудовольствие поведением обоих действующих лиц — Вайатта и Декстера.

— Значит, сэр, — продолжал евангелист, стараясь найти подходящие слова, — я прошу вас во имя Христа и христианской демократии отказаться от своего дьявольского пути, вернуть королеву на трон, а ее парламент — народу. Во имя Христа…

— Вы слишком легко обращаетесь с именем Христа!

Эти слова громко прозвучали в зале, и не нужно было никаких микрофонов, чтобы услышать их. Сидящие в зале выпрямились в своих креслах и удивленно поглядывали по сторонам. Ошарашенным выглядел и Декстер, когда его изображение крупным планом было показано миллионам восхищенных людей.

— Я был достаточно терпелив с вами во имя народа. Я выслушивал ваши гордые глупости только для того, чтобы люди сами могли понять, кто вы такой.

— Я божий человек.

— Вы посланец вашингтонского правительства.

В зале послышалось улюлюканье. Вайатт продолжал наступать:

— Вы съездили в Вашингтон, повидались с президентом, попросили его указаний по этому делу, и он, как вы выражаетесь, не оставил вас без своего благословения. Отправляйтесь туда, Дон, отправляйтесь и сделайте все возможное, чтобы помешать этому проходимцу в проведении преступного курса.

— Капитан Вайатт!

— Разве вы не виделись с президентом?

— Я только пытался…

— У меня нет сомнений в том, что вы пытались. Со своей стороны, я хочу сказать вам, господин Декстер, что нам надоели ваши неуместные и нежелательные визиты в нашу страну. Нас нисколько не интересуют ваши сектантские религиозные проповеди, и мы не верим, что христовый мыльный порошок стирает лучше нашего. Мы не хотим поношений за свои грехи, когда видим, что в вашей собственной стране происходит достаточно греховных деяний, чтобы занять делом на целый век батальон Декстеров. Отправляйтесь назад и займитесь делом. Отправляйтесь домой и пойте гимны богу и ку-клукс-клану, Брайтам и Голдуотерам, призывайте сограждан убивать во Вьетнаме, расскажите о доброте Христа тем юношам, которые обливают бензином и поджигают дома в Гарлеме. А когда вы обезопасите для человечества Пентагон, когда уничтожите коррупцию в конгрессе, когда призовете Христа в свидетели против правительства, которое засоряет умы людей своими бредовыми идеями о сверхубийстве, призывает убивать красных, тогда возвращайтесь, и мы поговорим об антихристе. А пока, господин Декстер, забирайте своих девственниц и антрепренеров, писателей ваших проповедей и — прочь отсюда.

Вайатт резко повернулся, встал и вышел из зала, сопровождаемый Бейнардом и Моррисоном. Все было сказано, и Декстер понял, что не смог бы ответить Вайатту. На следующий день он вместе со своей свитой вылетел в США.

Бейнард и Моррисон вошли в кабинет Вайатта следом за ним. Вайатт внешне выглядел совершенно спокойным, но Бейнард и Моррисон все еще были полны впечатлений от только что закончившегося блестящего представления.

— Я, признаться, не ждал этого, — сказал Бейнард.

— А можно было проиграть? — поинтересовался Моррисон.

— Конечно, вступи я с ним в спор. Победу мне мог принести только более сильный эмоциональный натиск, чем тот, что противопоставил мне Декстер.

— Возможно, — тихо сказал Бейнард. — Между прочим, откуда ты узнал, что Декстер побывал у президента?

— Я этого не знал.

Друзья вопросительно посмотрели на Вайатта.

— Но как же тогда?.. — начал было Бейнард. Вайатт рассмеялся.

— Возможно, мне подсказал это сам бог.

Вечером к Вайатту явился с докладом Френч. Они обсудили вопросы безопасности и договорились усилить охрану Тауэра. Добровольцев легко было найти в Колчестере. Других дел у Френча не было, но он явно медлил с уходом.

— У тебя все? — спросил Вайатт.

— Нет. Бывшая королева хочет видеть вас.

— Интересно. — Вайатт на мгновение задумался. — Кто у нее был сегодня?

— Ригли, бывший лорд Чемберлен. И архиепископ.

— А еще?

— Армстронг Джонес, биограф Хендрикс и австралийский посланник. Вот и все. Но и этого достаточно.

— Хорошо. Передай ей, что я приду завтра в десять.

— Есть.

— А что ты думаешь по этому поводу?

— Разведка боем.

— Возможно, ты прав. Завтра все выясним.

15

Вайатт редко покидал дворец. Поразмяться он, как правило, выходил на террасу. Иногда солдаты охраны вскакивали, встревоженные звуком шагов, но тотчас же успокаивались, узнав одиноко шагавшего по коридорам человека, человека, идущего сквозь лабиринт туда, куда его влекли мечты.

Минуты отдыха у Вайатта были короткими, и поэтому поездка к бывшей королеве показалась ему поездкой на пикник. В машине с Вайаттом был только Дженнингс. Автомобиль летел по оживленным улицам, но никто не узнал человека, о котором говорили, что он правит страной без какого-либо права на это. Конечно, за машиной Вайатта следили агенты службы безопасности, но за их машиной незаметно следовала еще одна. В ней сидели трое.

Через полчаса Вайатт был уже у королевы. Она находилась в комнате одна. Из соседних комнат доносился веселый гомон детей. Королева стояла у окна, едва касаясь пальцами полированного дубового стола, украшенного вазой с хризантемами. На диване лежали аккуратно сложенные стопкой газеты. Вайатт понял, что все они были внимательно прочитаны.

Враги изучали друг друга. Вайатт ждал, когда королева заговорит.

Зал ожидания для важных лиц в аэропорту Кеннеди.

— Лорд Инкли, несколько дней назад вы сказали, что вернетесь в Нью-Йорк с сообщением о полном порядке у вас в стране. Что вы скажете теперь, сэр?

Лорд Инкли еще крепче ухватился за свой портфель и прокашлялся. С американскими корреспондентами всегда трудно.

— Во-первых, лучше называйте меня мистером Сондерсом. Это моя старая фамилия, которую я носил, пока меня не женили на звании пэра.

«Лучше всего отделаться шуткой», — подумал дипломат. Но никто не засмеялся. Журналисты были просто-напросто ошарашены.

— Мистер? Вас разжаловали?

— Да, и не только меня. В Англии все титулы ликвидированы. Я думал, что вам это известно.

— Вы хотите сказать, что решили сотрудничать с этим парнем?

— Я буду служить своей стране.

— Республике?

— Если вы хотите спросить, стала ли Англия республикой, то могу только сказать, что не знаю.

— Почему ничего не предпринимается в отношении этого Вайатта?

— Понятия не имею.

— А как же с правительством, господин Инкли?

— Сондерс. О каком правительстве вы спрашиваете?

— О том, которое разогнал Вайатт.

— Когда я прибыл в Лондон, этого правительства уже не существовало. Но страной управляют. Если люди, которые обычно занимались этим, отсутствуют, значит, их работу выполняет кто-то другой.

— А что будет с англо-американскими отношениями? Как поведет себя этот Вайатт?

Сондерс ответил, как подобает дипломату:

— Мне кажется, капитан Вайатт считает, что США способны сами о себе позаботиться.

Не переставая думать о портфеле, который был у него в руках, и о содержании находившихся там документов, Сондерс попросил извинения и быстро зашагал через зал к выходу, где его ждал автомобиль.

В Нью-Йорке новости распространяются очень быстро, а в Вашингтоне — со сверхзвуковой скоростью.;Через час после краткого интервью Сондерса в аэропорту первые камни полетели в окна английского посольства.

Лоример, Моррисон и Синклер уже собрались в кабинете Вайатта, когда тот вернулся. Заседание совета в полном составе было редким явлением: один или несколько членов его обычно бывали заняты, участвуя в работе комиссий или ведя беседы со своими представителями в министерствах. Все трое сгорали от нетерпения. «Видно, что-то случилось, иначе почему у него такой озабоченный вид?»

— Как вам известно, я только что виделся с бывшей королевой. Сначала мне показалось, что у нее ко мне несколько мелких просьб в отношении воспитателей для детей. Кроме того, я должен был заверить бывшую королеву, что ее старший сын будет иметь право наравне с другими поступать в университет. Все это мог решить и Френч. Но вдруг, — Вайатт сделал паузу, — она перешла к главному вопросу.

Последние пять минут королева стояла неподвижно — вытянутые пальцы рук все еще касались стола, подобно рукам слепого, ищущего опоры.

— Я хочу сообщить вам о своем намерении отказаться от трона.

— Понимаю. По какой причине? — Вайатт ничем на выдал своего отношения к заявлению королевы.

— Мне представляется, что достаточно будет одной — это в интересах страны.

— Такую рекомендацию вы, несомненно, получили от своих советчиков?

Королева перевела взгляд на цветы.

— Это мое личное решение.

— Разрешите узнать, что это — угроза или просто ваше желание.

— Это мое желание.

В глазах королевы сверкнул огонек злости, но она осталась спокойной, как и подобало ее сану. Они думали: арестуем королеву — и дело в шляпе, размышляла она. Но она станет рядовой гражданкой. Он не посмеет держать взаперти простую женщину — общественное мнение будет против этого. Вайатт почувствовал на себе взгляд королевы, которая, видимо, рассчитывала увидеть на его лице растерянность. Но Вайатт был тверд.

— Хорошо. Документ о вашем отречении будет подготовлен и вручен вам для подписи. Это дело несложное, но…

— Дело это как раз сложное, — возразил Вайатту Лоример. — По конституции отречение от трона недействительно без утверждения парламента.

— Я не успел сказать, что именно это я и разъяснил королеве.

— Мне кажется, подписание документа об отречении не будет иметь никакого значения.

— Я уверена, что моего заявления в данных обстоятельствах будет достаточно.

— Это какой-то трюк, — взволнованно проговорил Моррисон. — Если нас свергнут, им будет достаточно принять специальный закон о восстановлении королевы на троне. Ее снова коронуют, и все вернется назад.

— Есть и исторический прецедент, — тихо сказал Синклер.

— А ты сказал ей об этом? — поинтересовался Лоример.

— Кое-что она уже знает. Но дело не в этом. Не мог же я добиваться от нее заверения в непоколебимости ее решения? И все же она дала мне такие заверения.

— Надеюсь, вы понимаете, что это не просто жест.

— Мне кажется, что ваши советчики рассчитывают именно на такое мое восприятие вашего заявления.

— Советчикам нет дела до моего убеждения — страна управляется вполне нормально и без меня.

Вайатт разрешил себе улыбнуться.

— Не понимаю, как можно улыбаться, Вайатт. Мы оказываемся в неловком положении. — Лоример был явно обозлен и обеспокоен.

— Как юрист, ты должен улыбаться чаще, чем другие, — ответил Вайатт. — Твоя реакция — это как раз то, на что они рассчитывали.

— Что касается меня, то они добились успеха, — признался Синклер. — Я согласен с Лоримером. Создается опасное положение.

— Давайте еще раз хорошенько все обдумаем. Согласны? Посмотрим на это с их точки зрения. Совершенно очевидно, рассуждают они, королева — единственный козырь, единственная гарантия для Вайатта. Значит, если она уйдет с трона, у нас ничего не останется.

— И это правда, не так ли? — Моррисона явно раздражало спокойствие Вайатта.

— Не совсем.

— У меня не будет причин возражать, если вы сделаете заявление об отречении после принятия соответствующего постановления законодательными органами. Надеюсь, вы понимаете, что моя позиция от этого не изменится.

Королева посмотрела Вайатту в глаза. В ее взгляде не было ни тени удивления.

— Я не совсем понимаю…

— В данный момент наша оппозиция не ставит перед собой цели свергнуть монархию. Она готова пожертвовать королевой, но считает себя связанной конституцией.

— Но конституция больше не существует.

— Для оппозиции она еще существует.

— Ну и что же?

— Вы можете отказаться от трона сами, но не от имени ваших детей…

Она поняла, к чему клонит Вайатт, но ничем не выдала волнения.

— Продолжайте.

— Их придется оставить под стражей. Вы понимаете меня?

— Да.

— Значит, я могу предположить, что ваше отречение явилось бы просто жестом?

Королева промолчала.

Из специального сообщения Би-Би-Си для телевидения относительно бездомных жителей Лондона и о дворце:

«Люди, которых вы видите, находятся в бальном зале бывшего Букингемского дворца. Это часть тех, кто не имеет жилья и получит по две-три комнаты на семью в этом здании, насчитывающем шестьсот комнат. Из помещений дворца на склад вывезены все личные вещи, мебель, ковры, величественный полог над тронами. Пустота подчеркивает былое величие этих комнат. В углу находятся представители правительства Вайатта. Они руководят операцией «Вселение». Я спросил одного из них, что можно сделать с огромными помещениями.

— В городе, где испытывается такой голод в помещениях, это не проблема.

— Но ведь такие комнаты неудобны для размещения семей.

— Конечно нет. Вайатт и не собирался этого делать. Большой проблемой является устройство студентов. Три или четыре бывших апартамента будут переоборудованы в общежитие для двухсот — трехсот человек. В этой комнате хватит места для столовой на двести человек. В Зеленом и Голубом залах будут устроены помещения для занятий и отдыха.

Затем я поинтересовался мнением некоторых прибывших сюда семей. Вот, например, господин и госпожа Строун.

— Я узнал, что вы только что получили разрешение занять три комнаты.

— Да, в бывших помещениях для прислуги. У нас трое детей.

— Как вы относитесь к тому, что будете жить во дворце?

— Это просто мечта.

— Лучше, чем в общежитии?

— Я хотела сказать, что теперь снова буду вместе с мужем.

— Как долго вы жили в общежитии?

— Несколько месяцев. Муж заболел, мы задолжали за квартиру, и нам пришлось выехать. Кроме того, были жалобы относительно нашего маленького ребенка: говорили, что нас слишком много. Одним словом, пришлось уйти из общежития. Жизнь становилась все хуже и хуже. Несколько ночей мы провели на улице…

— А вас не беспокоит тот факт, что вы будете занимать помещения, принадлежавшие королеве?

— У нее есть коллекция картин стоимостью четыре миллиона. Она не будет голодать. И вот еще что — большинство из нас не такие лентяи, какими нас пытаются представить некоторые газеты. В нашей стране можно найти примеры трудной жизни, что бы там ни говорили политиканы.

— Итак, вы полагаете, что приход Вайатта к власти несет стране лучшую судьбу.

— Если бы этот человек завтра объявил войну, я, не задумываясь, поддержала бы его. Между прочим, когда мы участвовали в демонстрации перед зданием суда, к нам подошел офицер. Он был единственным человеком, обратившимся к нам, кроме репортеров. «Не всегда будет так», — сказал он. Потом дал некоторым из нас по монетке, чтобы мы купили детям конфет.

— И вы думаете, что это был Вайатт?

— Можете считать как угодно».

Из сообщения политического обозревателя «Таймс» от 3 ноября:

«В Уайтхолле и на Флит-стрит распространяются слухи о планах Вайатта в отношении тех частей Рейнской армии, которые в настоящее время эвакуируются из Германии. В то время как некоторые батальоны перебрасываются в Англию на самолетах, многие из руководящих лиц задают себе вопрос: что же дальше? Быстрая эвакуация без предварительной подготовки означает, что речь идет не только об экономии средств на содержание войск вне метрополии. Нам известно, что некоторые прибывающие подразделения и части будут переданы в распоряжение ООН для использования в качестве сил поддержания мира. Эта мера заслуживает высокой оценки, которую она получила у нас в стране и за рубежом. Но какова судьба остальных частей и подразделений? Поспешная их эвакуация может означать только, что существуют какие-то планы в отношении использования этих войск. До сих пор капитан Вайатт стремился знакомить широкие массы со своими намерениями. Было бы и достойно сожаления и опасно, если бы он решил скрыть свои намерения на этот раз».

Обозреватель «Таймс» очень умно возбудил у своих читателей озабоченность тем, что казалось обычной передислокацией войск. Совершенно очевидно, что не могло быть причин для поспешной эвакуации войск, если Вайатт не намеревался предпринять какую-то военную авантюру. Но, рассуждал обозреватель, где же в мире есть возможность побряцать оружием? И вот мысль рождается в Вестминстере. Сообщается, что Вайатт провел переговоры с представителями некоторых африканских государств. Он совершенно четко заявил о своей позиции по вопросу о Родезии. Может ли быть?..

Утром в четверг все лондонские клубы охватило мучительно сдерживаемое возбуждение. Видные деятели были полны решимости разобраться в истинном смысле тех слухов, которые носили сенсационный характер. Поскольку Вайатт объявил о проведении пресс-конференции на следующий день, им просто необходимо было попытаться сопоставить факты.

«Кабал» начал заседание в десять часов. Лэнгли, как и всегда, опоздал, но остальные под влиянием быстрого развития событий решили пренебречь принятой процедурой молчания до прибытия всех членов клуба и завязали беседу, в ходе которой договорились, что, какова бы ни была позиция Лэнгли, необходимо что-то срочно предпринять. Только Ригг молчал. Он приберегал свои аргументы для бывшего пэра. И как только старик появился, Ригг сразу же бросился в атаку;

— Ну, мистер Лэнгли, вы все еще настаиваете на том, чтобы ничего не предпринимать?

Старинный отпрыск елизаветинского рода хотел было опуститься в любимое кресло, но, услышав вопрос Ригга, выпрямился, подошел к Риггу и бросил на него пронизывающий взгляд.

— Вы забываетесь, мистер Ригг, — спокойно сказал он и, повернувшись, пошел к своему креслу.

Ни на кого не глядя, Лэнгли спросил:

— Надеюсь, все читали эту заметку в «Таймсе»?

Все были знакомы с заметкой. А фельдмаршал добавил, что, наверное, что-то кроется за этим, так как ни, одна другая газета не поместила ничего похожего.

— Конечно, что-то кроется. — Голос Лэнгли дрожал. Он изо всех сил старался скрыть свою злость. — Из весьма авторитетных источников мне известно, что Вайатт намерен предъявить ультиматум Родезии. Возможно, он заявит об этом завтра на пресс-конференции.

Слабые звуки движущихся по улице машин почти не нарушали тишины, пока четверо из членов кабинета обсуждали только что услышанную новость.

— Мы могли бы помешать этому, — только и осмелился сказать в этот момент Ригг.

— Мы и сейчас можем это сделать, — попытался успокоить собравшихся Минтер.

— Мы обязаны… — начал было Кэмпбелл.

— Вы все рассуждаете так, будто перед вами дурак. — Старик прокашлялся и продолжал: — Они пытались устроить дело с отречением. Я же говорил, что Вайатт все поймет. Так и случилось. Я все время говорил — подождите, пока он оступится. И вот он оступился раньше, чем я ожидал.

— Удастся ли мобилизовать общественное мнение? — тихо спросил Уинлос.

— Это сделает пресса. Но этого недостаточно. К сожалению, Би-Би-Си — на стороне Вайатта, а телевидение тоже играет ему на руку. Вот еще одно гнездо интеллектуальных анархистов, о расчистке которого в свое время придется подумать.

— А пока? — спросил Минтер.

— А пока, перед тем как прийти сюда, я побывал у комиссара полиции. Меры будут приняты. Настало время войны нервов, время для создания санитарного кордона.

— Что он намерен предпринять? — спросил Уинлос. Старик довольно ухмыльнулся.

— Ему известны некоторые мои идеи. Мне кажется, результаты не заставят себя ждать.

16

Третья встреча Вайатта с корреспондентами носила характер его отчета о проделанном. За короткий промежуток времени своего правления он ни разу не упустил из вида тот факт, что народ должен быть хорошо информирован.

Он привел цифры в доказательство того, что число уголовных преступлений значительно уменьшилось. По всей стране зарегистрировано только двадцать пять серьезных уголовных преступлений. Существенно уменьшилось число дорожных происшествий. Люди водили машины осторожно. Видимо, потерять навечно пропуск в рай значило меньше, чем потерять водительские права. Укреплялось и международное положение страны. Текучести фунта стерлингов не наблюдалось. Позиции фунта укрепились. Угроза США изъять вклады не реализована, да она и не могла быть реализована, поскольку в этой игре могли бы участвовать обе стороны. Восстановлены дипломатические отношения с рядом стран; ведутся переговоры о торговле с ними. Вайатт зачитал текст ноты протеста из Оттавы и объявил об отставке двух командующих видами вооруженных сил.

Корреспонденты заволновались. Имело ли это какое-нибудь отношение к вопросу о Родезии, спрашивали они себя. Но никто из них не мог представить, что объяснение Вайатта по этому поводу будет таким сенсационным.

— Они подали в отставку, — сказал Вайатт, — из-за несогласия с моим решением сократить вдвое военные расходы. Тысяча миллионов в год теперь будет расходоваться на школы, госпитали, строительство жилья и развитие техники.

И мы сделаем то, что обещали. Нам безразлично, сколько еще военачальников подадут в отставку. От них не больше толку, чем от наших министров обороны, которые только и думают о том, чтобы увеличить военные расходы.

Собравшиеся на пресс-конференции положительно встретили эти слова Вайатта, но он не дал им даже перевести дух.

— Программа строительства автомобильных дорог тоже будет значительно сокращена. Бывший министр транспорта ставил перед собой цель израсходовать максимум средств — восемьсот миллионов — для приобщения возможно большего числа людей к сомнительному удовольствию водить машины по дорогам и почти такую же сумму на развитие общественного транспорта. Это ошибочная экономическая практика, характерная для бывшего правительства, которое не умело сочетать желаемое с возможным. Добиться этих двух целей одновременно нельзя.

Декрет о транспорте будет опубликован на следующей неделе. Железнодорожный транспорт начнет работу, а железнодорожники получат справедливые условия труда, которых они заслуживают. Вы увидите, что мы намереваемся эффективнее использовать имеющуюся дорожную сеть. Это будет сделано путем привлечения большего числа рабочих к обслуживанию транспортной сети. Англия — небольшая страна, значит, и сеть ее дорог должна быть небольшой. Мы не можем позволить себе соревноваться с Америкой, занимающей целый континент, в отношении величины транспортной сети.

За вступительной речью Вайатта последовали вопросы:

Корреспондент газеты «Глазго геральд»: Высказываются самые различные предположения относительно судьбы базы в Холи-Лох и американских авиационных баз в Англии. Не мог бы капитан Вайатт внести ясность в этот вопрос?

Вайатт; Никаких сомнений в этом отношении быть не может. Базы будут закрыты в ближайшие несколько недель. Сегодня в полночь их деятельность прекращается.

Корреспондент газеты «Сан» поинтересовался, какие меры Вайатт намерен принять в отношении безработицы.

Вайатт: Наша цель — всеобщая занятость. Если бы не было других поводов, таких, как Ригли, следовало прогнать за цинизм, за то, что они соглашались с наличием «максимум двух процентов безработных в данный момент». Никакая другая цифра, кроме нуля, в этом случае неприемлема.

Корреспондент газеты «Дейли миррор»: Но если работы нет?

Вайатт: Нужно найти ее. Разве государство может позволить себе разбрасываться рабочей силой? В связи с этим становится очевидной необходимость отмены закона о выборочном найме. Мы не сможем сделать ни шагу вперед, пока работодатели пользуются правами, здравый смысл которых равен нулю.

Корреспондент газеты «Дейли компресс»: Капитан Вайатт, люди озабочены вчерашним сообщением «Таймс», из которого следует, что за вашим решением вывести части британской армии на Рейне из Германии скрывается какое-то злонамерение. Вы представляетесь человеком, всегда стремившимся играть с открытыми картами. Не могли бы вы прокомментировать это сообщение.

Бейнард злобно взглянул на корреспондента.

Корреспондент Доусен постарался скрыть свое волнение. Ему очень хотелось узнать, как сумеет Вайатт выйти из трудного положения — сохранить свою репутацию откровенного человека и не выдать тайны.

Вайатт: Как я уже говорил, третья часть личного состава этой армии будет демобилизована, одна треть сил армии останется в метрополии, а остальные подразделения будут предоставлены в распоряжение ООН, если эта организация даст свое согласие.

Вайатт уже знал, что ООН с радостью приняла его предложение. Сообщение было получено утром, но Вайатт решил пока не говорить об этом.

Корреспондент газеты «Дейли компресс»: Можем ли мы получить от вас заверение о том, что войска нашей Рейнской армии, остающиеся в метрополии, не будут использованы против Родезии?

Вайатт (облегченно вздохнув): Я торжественно заверяю вас в этом.

Вайатт сидел, откинувшись в кресле. Внезапно он почувствовал усталость от множества документов, докладов и записок, усеявших огромный стол. Он увидел, что Дженнингс наливает кофе, и обрадовался присутствию сержанта.

— Это невероятно, Дженнингс. Мы здесь меньше двух недель.

— Ну и что?

— За это время я побывал в Регентском парке и в Тауэре.

— Не знаю, на что вы жалуетесь. — Сержант помолчал, размешивая сахар в чашке с кофе. — Вам ведь не пришлось платить за вход?

Разговор явно не получился, и Вайатт снова занялся делами.

У комиссара полиции не было повода благодарить службу безопасности. Если бы не ее провалы во время сопровождения некоторых важных государственных деятелей, Вайатту ничего не удалось бы добиться.

Руководителя этой службы следовало осадить. Конечно, обеспечение государственной безопасности — важное дело, но запоздалый арест нескольких шпионов не дает им повода вести себя, подобно Джимми Бонду. И вот теперь, благодаря Лэнгли, он получил право распоряжаться этой службой.

А дело было хлопотливым. Привередливый комиссар полиции не очень был доволен поручением. И все же сейчас он с удовольствием ждал стука в дверь. А когда стук раздался, слово «войдите» прозвучало определенно радостно.

Перринс вошел осторожно, раздумывая, не связано ли это приглашение со вчерашним его донесением. Во всяком случае, думал он, какая-то связь должна быть. А что касается неудачи службы безопасности, то его обязанности… Перринс думал, что ему предстоят неприятные полчаса, но шеф казался дружелюбно настроенным и даже предложил ему выпить. Однако Перринс помнил, что старик Бритва (Фамилия сэра Джона — Блейдс, что по-английски значит «бритвы».), может быть дружелюбен во имя цели, которая не так уж приятна. Так случалось не раз. Перринс налил себе большую рюмку джина и выпил. Сэр Джон, улыбаясь, ждал, пока он устроится в кресле.

— Неприятное дело, Перринс.

Перринс кашлянул и решил, что лучше всего ответить как-нибудь нейтрально.

— Конечно, сэр, — тихо произнес он, видя, что шеф принимает все более загадочный вид.

— Наверное, все это готовилось несколько месяцев и даже лет, но никому невдомек.

Перринс заерзал в кресле от едкого укола.

— И в армии то же самое. Работали как поденщики. Кстати, в министерстве обороны очень недовольны вашими расследованиями. Там полагают, что это дело рук военной разведки.

— Беда могла прийти откуда угодно, сэр.

— Никто не признается.

— Каждый думает о себе.

— Конечно. Впрочем, это свойственно всем нам. Но неужели в голову вам не приходила мысль, что инициатором явились армейские круги?

— Был случай, когда несколько военнослужащих выдвигали свои кандидатуры в парламент. Мне представлялось целесообразным проверить, нет ли здесь связи с нынешними событиями.

Сэр Джон согласился, что над этим следует поразмыслить.

— Итак, — заключил он, — мы оказались в беде.

— Точно, сэр, — ответил Перринс, ожидая дальнейшего развития мысли шефа.

— Жаль, что мы не можем спасти королеву.

— Очень опасно, сэр. Мне кажется, они не остановились бы перед…

— Верно. Поэтому мы должны вести старую игру. Тянуть, пока не вытянем. Сначала мне казалось, что этот Вайатт глупец, и так думали многие, не правда ли? — Сэр Джон рассеянно посмотрел на портрет леди Грейс, стоявший в рамке у него на столе. — Но он оказался не таким уж глупым. Впрочем, — сэр Джон ухмыльнулся, — отменой титулов он нажил себе много врагов.

— Страна неплохо встретила это известие. — Перринсу очень хотелось узнать, как Блейдс чувствовал себя, потеряв звание сэра Джона.

— Моя жена прямо-таки взбешена. Я не так переживаю. Если бы Вайатт встретился ей, она наверняка сразу же прикончила его.

— Она, конечно, против отмены титулов? — спросил Перринс.

— Против? Она буквально сходит с ума от мысли, что кто-нибудь из соседей назовет ее госпожей Блейдс. Она отказывается ехать в клуб потому, что убеждена:, каждый встречный подумает о новом ее имени, если даже не произнесет его. Конечно, она вышла за меня не из-за титула, но лучше остаться вдовой, чем оказаться без титула.

Перринс пробормотал какие-то слова сочувствия и стал раздумывать, к чему все-таки клонит шеф.

— Итак, Перринс, мы должны что-то предпринять хотя бы ради того, чтобы вернуть моей жене душевное спокойствие.

Перринс отпил из рюмки глоток джина, а затем задал глупейший из вопросов, который только мог прийти ему в голову:

— У вас есть какие-нибудь предложения?

— Вчера у меня был посетитель. Один из членов «Кабала».

Перринс чуть не выронил из рук рюмку. Дело оборачивалось хуже, чем можно было предположить. Он осторожно поставил рюмку.

— Неужели?

— Конечно, речь не идет об ультимативных требованиях. Они не такие люди. Просто дали понять, что полетят головы, если не начать делать дело.

— Понятно.

— Я заверил своего гостя, что вы свой долг выполните.

— Вайатт?

— Нет, как ни смешно, не он. И не Френч и не Бейнард.

— Остальные редко покидают дворец, если, конечно, не считать Моррисона.

— О нем и речь. Уберите его.

Сэр Джон предложил Перринсу еще рюмку вина, но тот отказался, тем более что не совсем понял приказ и решил, что ослышался. <*

— Какой же смысл в этом?

— Мы должны заставить их понервничать. Пока им все удается потому, что они чувствуют себя в безопасности. Кроме того, должны же мы с чего-нибудь начать.

Перринс вдруг заметил, что шеф избегает смотреть ему в глаза. Глядит в окно, на полки с книгами, на карту города, на портрет леди Грейс, но только не ему, Перринсу, в глаза.

— Убийство Моррисона, — сказал Перринс твердо, — никакого влияния на авторитет Вайатта среди народа не окажет.

— Черт возьми, да разве он не враг государства? Вы рассуждаете как забастовщик. Да разве народу есть какое-нибудь дело до Моррисона или даже до Вайатта? Люди просто будут глазеть на происходящее, как на новый эпизод из детективного кинофильма. Хлеб насущный и телевизор — вот что интересует народ.

Но Перринс, прислушиваясь к обеспокоенному голосу человека, который стремился сохранить за собой должность, слышал только холодный, бескомпромиссный голос «Кабала».

Государственная безопасность. Что могли означать теперь эти слова? И зачем ему связываться с этим Моррисоном? Враг государства. Приказ свыше — уничтожить. Это его задача. Прежде всего нужно найти этого человека, а затем убить. Государственная безопасность… Перринс был уверен в одном: придется привлечь кого-то со стороны, его парни не захотят марать рук.

Приняв это решение, Перринс отправил Лингфилда собрать нужную информацию, а сам, откинувшись в кресле, постарался забыть об этом грязном деле. Обвел внимательным взглядом свой кабинет. Каким же обветшалым показался он ему. Потом Перринс стал считать булавки с флажками, наколотые на картах. Он знал, что означает каждый флажок. Разве это не власть? Ковер местами сильно потерт. И почему он не замечал этого раньше? Ну конечно, дела. Слишком занят преследованием врага? Но кто настоящий враг — шпионы, Блейдс, Моррисон, Вайатт или Лэнгли? Нет, это не власть. От Блейдса и до последнего сторожа — все они рабы и прислужники «системы», а «система» снова пришла в движение и требует крови англичанина Моррисона, врага государства.

Перринс оторвал взгляд от потертого ковра и подумал, что он не кто иной, как инструмент мести. В этот момент вошел вернувшийся с задания Лингфилд.

— Ну?

— Только один попался недавно. Убийцы притихли после издания Вайаттом декрета. Но простите, сэр, мы снова будем заниматься своим делом?

Перринс пренебрег вопросом и не обратил внимания на огонек надежды, который засветился в глазах Лингфилда. Он очень часто думал о Керли как о подходящем начальнике концлагеря, если такие заведения существовали бы в Англии.

— Это его личное дело?

— Да, сэр. — Лингфилд передал дело Перринсу. Тот быстро пролистал страницы, задумался, а затем произнес:

— Любит побаловаться с оружием.

— В армии был лучшим стрелком. С тех пор у него сохранилась любовь к оружию.

Перринс снова полистал дело. Помолчав, заметил:

— Три года за вооруженное нападение. Очень уж громко сказано.

— А как же, сэр?

— У него был обрез. Он буквально перерезал ноги человеку пулями во время бандитского налета. Но «вооруженное нападение» звучит лучше.

— И он подойдет?

— Да… Его политические убеждения тоже годятся. Он подойдет, Керли. Организуйте все как нужно, прошу вас.

— Поговорить с ним?

— Да. И быстрее.

В последующие несколько дней ничего примечательного не произошло. Все выглядело так, будто страна перенесла сильное землетрясение, и теперь все устраивалось. Кто-то правил страной — и это главное. Не важно, кто был у власти и как этот человек управлял страной. По крайней мере не хуже, чем предшественники, если не лучше. Цены на продукты не поднимались, капиталовложения росли, принимались меры к сокращению безработицы. А до рождества оставалось каких-нибудь сорок дней.

Контролируемое общество! У Ригга на этот счет не было никаких сомнений. Именно так он в обобщенном виде представил необходимость подвинтить гайки, излагая свои мысли гостям, собравшимся у него на даче.

— Это произошло потому, что мы слишком долго и слишком во многом потворствовали фермерам. Теперь время, что называется, проучить их.

— Мартин любит народ, — с улыбкой произнесла жена Ригга.

— Народ! Это же мусор. Кандидаты в каторжники, поощряемые благотворительностью и заработками в сверхурочные часы на то, чтобы в какой-то момент сказать, что они тоже хорошие и даже лучше других.

— Это он нас имеет в виду, — пояснила жена Ригга гостям. Все только понимающе улыбнулись.

Ригг был вне себя.

— Ну хорошо. Улыбайтесь. Но и вы знаете, что я прав.

Гости все понимали и вслух говорили об этом. Все было понятно всем, кроме одного гостя — невысокого темноволосого человека, которого Ригг выбрал себе в преемники в «Кабале».

Слушая знакомую болтовню, этот человек думал о будущем. На него пал выбор осуществить мечту «Кабала» о контролируемом обществе. Для этого нужны были только время и терпение.

Никто не был так удивлен, как Милли, когда он в тот же день неожиданно вернулся домой. Она уже приучила себя к мысли, что муж будет отсутствовать долго. Он сразу же начал извиняться. Получил, дескать, работу на строительстве, хороший оклад. Но Милли не нужны были его извинения. Муж снова дома, и он ни в чем не замешан. Она даже застыдилась своих мыслей, что он способен на убийство сторожа или что-нибудь подобное.

А он? Он сидел и разглядывал коврик с изображением вставшей на дыбы лошади, который подарил им на свадьбу дядя жены. Милли знала, что муж не любил этого коврика. А он перевел взгляд на нее, и от этого взгляда ее бросило в дрожь. Фред не был похож сам на себя, когда заговорил:

— Они знали… Альф сказал им, где находится эта штука. Они отпустили меня и сказали, что сообщат, если потребуюсь. А затем… они вернули мне эту штуку.

— Что вернули? — с дрожью в голосе спросила Милли.

Ответа она так и не дождалась.

17

В Западной Германии с некоторым опасением наблюдали за выводом войск британской Рейнской армии. Разговор об этом внезапно стал реальностью. Часть бастиона, защищавшего страну, рушилась у всех на глазах. Первые подразделения отправлялись на родину.

Только члены ассоциации офицеров радовались происходящему. Если достаточное число этих игрушечных солдат покинет фатерланд, можно будет снова свободно вздохнуть, увеличить свою армию и довести ее до справедливого уровня. Вермахт всегда остается вермахтом, и в быстро меняющейся обстановке американцы готовы пересмотреть свою политику в отношении атомного оружия.

Комментаторы телевидения собрались на аэродроме, готовясь встретить первые возвращающиеся подразделения.

— Сержант?

— Да. Стюарт.

— Сержант Стюарт, вы, конечно, рады возвращению домой?

— Конечно.

— Не считаете ли вы, что Вайатт зашел слишком далеко, выйдя из НАТО?

— Не понял.

— Не считаете ли вы, что Вайатт поспешил с выходом из НАТО?

— Да, он выходит из НАТО. Мы первыми вернулись из Германии, разве вы не видите?

— Как вы относитесь к Вайатту?

— Ничего не могу сказать, Я с ним не встречался.

Прошло восемнадцать дней. Страна, за небольшим исключением, признала правительство Вайатта. У народа не пропал интерес к этому человеку. Люди читали декреты и обсуждали их, на что Вайатт и рассчитывал. Во все школы было разослано распоряжение о том, что детям старше одиннадцати лет разрешается обсуждать дела страны. По указанию капитана Вайатта в часы, отведенные для изучения текущих событий, в школах должны были зачитываться все декреты и распоряжения правительства. По сообщению министерства просвещения, эти нововведения были хорошо приняты учащимися.

Вайатт не переставал разъяснять, что каждый шаг предпринимается им в интересах народа, для его выгоды и что народ имеет право знать, какие мероприятия проводятся от его имени, право обсуждать и даже критиковать эти мероприятия.

По этим причинам в канцелярию Вайатта поступило столько писем, что штаты пришлось резко увеличить. Через три недели после прихода к власти Вайатт имел все основания заявить, что политическая сознательность достигла небывалых высот. По мнению Вайатта, это было не только полезной, но и необходимой предпосылкой подлинно демократической конституции.

Планы отправки экспедиции были почти завершены. В ближайшее время Вайатт должен был объявить, что по согласованию с министерством обороны и видами вооруженных сил создан небольшой экспедиционный отряд, который через несколько дней отправится в Замбию. А пока все хранилось в строжайшей тайне. Слухи постепенно переросли в уверенность — Вайатт что-то замышляет. Речь может идти только о Родезии…

Следующим свидетелем был генерал-майор сэр Уильям Одгсон, ветеран второй мировой войны, неофициально считавшийся армейским козлом отпущения номер один. Армии тоже нужно было преподнести урок, которого она не забыла бы. Социалисты, тори и Хартфиш были в полном согласии на этот счет.

Вряд ли происходящее можно было назвать судом в общепринятом смысле. Никто на подобное не мог осмелиться, дабы не вызвать озлобления в вооруженных силах и не создать еще одного Вайатта.

Решение Хартфиша было прекрасным — ставить виновных к позорному столбу. Пригвоздить человека к кресту с помощью слов крепче, чем гвоздями. Поставить его в положение свидетеля, загнать в угол вместе с остальными соучастниками. Временное правительство дало Хартфишу согласие на это.

— Сэр Уильям, вы были тесно связаны с этой военной операцией, не так ли?

— Да.

— Когда вы впервые узнали о ней?

— Я получил соответствующее письмо, как и командующие другими видами вооруженных сил и официальные лица министерства обороны. В этом письме содержалось приглашение явиться на заседание совета в полном составе.

— Учитывая ваши прежние обязательства, можно предположить, что вы игнорировали это приглашение?

— Нет, я не игнорировал его.

— Понимаю. Итак, вы прибыли на совещание, где председательствовал Вайатт?

— Да.

— Встречали ли вы его прежде?

— Нет, никогда.

— Какое мнение у вас сложилось о Вайатте?

— На меня произвела впечатление прежде всего его искренность и, во-вторых, его хватка…

— Достаточно. Итак, он произвел на вас впечатление. Скажите, сэр Уильям, вы когда-нибудь смотрите телевизионные передачи? Театральные постановки, например?

— Да, часто. Когда есть время.

— Считаете ли вы, что умеете оценить игру актеров?

— Уверен, что сумею отличить хорошую игру от плохой.

— Во время всех этих событий Вайатт производил на вас настолько хорошее впечатление, что вы были готовы принять на себя часть ответственности за его военную авантюру?

— Ваша терминология не отражает намерений Вайатта.

— Признаете ли вы, кадровый военный, что приветствовали экспедицию, организованную дезертиром, потому что она рассеивала скуку мирного времени?

— Если вы считаете, что прошедшие войну и знающие о ее последствиях горят желанием снова воевать ради избавления от скуки, то мне остается сказать одно: вы глубоко ошибаетесь.

— Вам были известны сложности родезийской проблемы?

— Вайатт ясно показал, что ничего сложного в этой проблеме не было.

«Вопрос не в белых меньшинствах и темнокожем большинстве. Вопрос в том, что люди лишают других людей определенных человеческих прав. Я привел достаточно фактов, доказывающих, что Родезия полна решимости создать на своей земле дух апартеида, по своей неприглядности точно такой же, как и в других районах Южной Африки.

Это положение сохранялось слишком долго и зашло достаточно далеко. Если, подобно Ригли, мы будем уходить от решения вопроса, то докажем так называемому третьему миру, что считаем белый цвет кожи священнее справедливости.

Мы слышали все аргументы. Знакомы с бесконечными дискуссиями, новостями и точками зрения всех заинтересованных. Только всех ли? Где голос двух миллионов африканцев, которые заинтересованы в этом вопросе больше других?

Если слово «целостность» имеет какой-нибудь смысл, то нам нечего терять в Африке, кроме сомнительной любви со стороны белых родезийцев. Если наши деяния правомерны, почему мы должны бояться отрицательной реакции ультрабелых государств? Почему мы должны поклоняться аплодисментам ультрачерных государств?

В следующей главе истории будет записано, что мы действовали во имя блага и во имя соблюдения чистоты принципов более значимых, чем десять заповедей, — во имя уважения, соблюдения достоинства и справедливости для каждого».

— Узнаете эту выдержку из вступительного слова Вайатта, сэр Уильям?

— Узнаю.

— Готовы ли вы сказать, что эта эмоциональная тирада убедила вас безоговорочно согласиться помочь Вайатту?

— Да.

— Скажите, сэр Уильям, что произошло бы в случае вашего отказа санкционировать применение силы в Родезии?

— Думаю, что эту санкцию дал бы кто-нибудь другой.

— Значит, вы согласились на проведение экспедиции, считая, что в случае вашего отказа ее санкционирует кто-нибудь другой?

— Нет, это не так. Я…

— Не возникали ли у вас угрызения совести по поводу того, что белые будут проливать кровь белых людей?

— Такой вопрос не возникал.

— А его следовало бы поставить. Повторяю — вы не задумывались над тем фактом, что содействовали развязыванию гражданской братоубийственной войны. Не так ли?

— В вашем заключении слишком много эмоций.

— Вы считаете, что все дело в эмоциональной окраске?

— С таким же успехом гражданской войной можно назвать и первую мировую войну, поскольку кайзер и король Георг были противниками.

— Нас сейчас не интересует первая мировая война. Мы стараемся выяснить позицию армии в родезийских делах.

— Армия решала свои задачи согласно полученным приказам, которые, строго говоря, никто не отдавал.

— Мне кажется, мы уже разделались с этим довольно неприглядным обманом. Я имею в виду вопрос об ответственности.

— Если вы пытаетесь взвалить вину на командование армии, то я лично готов принять ответственность на себя.

— Ту самую ответственность, которую вам навязали неизвестный капитан, пара лейтенантов и несколько других темных лиц?

— Капитан Вайатт был человеком дела и чести. В нем сочетались ум и понимание, чего не хватает шестистам вашим самолюбивым парламентариям.

— Значит, вы сейчас принимаете на себя роль свидетеля, выступающего в интересах подсудимого, сэр Уильям?

— Мне сказали, что меня попросят ответить на несколько вопросов о роли армии в Родезии. Я не был готов к замаскированным клеветническим заявлениям.

— Чего же вы ждали? Награждения орденом за то, что смешали доброе имя нашей страны с грязью? За то, что вместе со своими коллегами не приняли мер, которые позволили бы ликвидировать заговор через два-три часа? За то, что спокойно сидели дома, пока королева, отец которой произвел вас в рыцари, подвергалась оскорблениям на глазах у всего мира? Чего вы ждали, сэр Уильям?.. У меня нет больше вопросов к этому свидетелю.

Перринс изучал сидевшего перед ним человека, решая, как приступить к делу. Тридцать семь лет, а выглядит на десять лет старше. Видно, сказалась тюрьма. Самоуверенность уже уступила место стремлению услужить сильным людям. Он еще не был твердо уверен в своем будущем, но чувствовал, что его не обидят. Притворная улыбка на грубом лице этого человека не устранила чувства брезгливости у Перринса. Стараясь скрыть свое неудовольствие полученным заданием от находившегося перед ним Лейвери и от самого себя, Перринс резко сказал:

— Итак, вам нравится убивать ночных сторожей. Лейвери облизал сухие губы и почему-то огляделся.

— Три дня публичного показа. Это вас привлекает? Три дня, не меньше, а потом десять лет в трудовом лагере.

— Он не имеет права. В цивилизованном обществе это бесчеловечно.

Лейвери сомневался во многом, но в этом он был совершенно уверен.

— Вы, дикари, слишком свободно обращаетесь со словом «цивилизация». Что бы я ни думал о Вайатте… — Перринс вдруг замолк, поняв, что совершает ошибку. — Значит, вы умеете обращаться с оружием?

— Да, сэр. То есть у меня были неплохие результаты во время службы в армии. Говорят, что я мог бы даже получить королевскую медаль.

— Нравится стрелять?

— Нравится.

— По людям?

Лейвери испугался и решил промолчать.

— Ваши политические убеждения?

— Я либерал, сэр.

Перринс рванулся грудью вперед.

— Не пытайтесь шутить со мной, Лейвери. Если вы вынудите меня презирать вас больше, чем я уже презираю, то исчезнете навсегда, и даже ваша жена никогда не пожалеет об этом. Понимаете? — Перринс дал понять, что не ждет ответа. — В течение двух лет вы состояли членом социально-селективной партии Грахэма Виндзора, были специалистом по террору против иммигрантов. Но даже для этой партии вы оказались слишком растленным элементом, и вас исключили. Перед тем как отбыть два последних наказания в тюрьме, вы служили у человека по фамилии Рахман. Что же вы делали у бывшего министра жилищного строительства?

Лейвери впал в отчаяние и тихо сказал:

— Вы же знаете, что я делал.

Перринс сделал вид, что не слышал ответа. Он изучал лежавшее перед ним личное дело.

— Итак, вы сторонник жестких мер против иммигрантов.

— Мне они не нравятся.

— Почему?

— Просто так.

— Ваша логика убийственна. Вы, конечно, знаете, что капитан Вайатт и его люди вряд ли согласятся с вами?

Опять этот Вайатт. У Лейвери хватило сообразительности, чтобы уловить связь между вопросами Перринса и этим именем.

— Этот Вайатт — сукин сын. Он не посмеет, ведь никто…

— Найдется порядочно людей, которые поддержат его, если, конечно, мы не остановим их.

Остановить их! По мнению Лейвери, можно было бы остановить сторожа, убить его. Но правительство? Пока Лейвери раздумывал над этим, Перринс как бы между прочим сказал:

— Это будет стоить пять тысяч.

Лейвери от удивления открыл рот. Так вот в чем дело. Упоминание о деньгах сразу все прояснило. И все же нужно было выяснить дело до конца, тем более что Лейвери чувствовал нежелание Перринса вдаваться в детали.

— Пока нам нужно убрать только одного из них, — сказал Перринс. — Одного, до которого можно добраться без труда.

— Вы предлагаете мне работать на службу безопасности?

— Для нас вы не существуете, — уклонился от прямого ответа Перринс. — Поняли?

— А если я откажусь?

— Попробуйте.

Лейвери быстро отверг это предложение.

— Что я должен сделать?

— Мой сотрудник даст вам все нужные указания. Мысли закружились в голове Лейвери. «Пять тысяч…

и услуга стране».

— Возможно, вам следовало бы потренироваться в стрельбе, — сухо заметил Перринс.

— Это излишне. Не беспокойтесь. Пять тысяч! Вот жена обрадуется.

— Если ваша жена или кто-нибудь еще услышит хотя бы слово о том, что здесь говорилось, вас не станет прежде, чем вы сумеете написать завещание.

Лейвери с недоверием посмотрел на Перринса.

— Это вы сумеете сделать.

Злость на самого себя и на Лейвери, охватившая Перринса, лишила его того удовольствия, которое он было испытал от наивности Лейвери. Через пять минут этот дурак будет беседовать с Керли, который в иных условиях сразу пристрелил бы его. Интервью закончилось. Перринс нанял убийцу.

На девятнадцатый день своего пребывания у власти Вайатт выступал на совещании представителей делового мира, состоявшемся в зале заседаний палаты общин Твердоголовых бизнесменов не интересовали планы Вайатта в отношении пересмотра конституции. Их больше волновали экономические проблемы.

— Но разве не очевидно, что решение этих проблем нужно искать глубже? — спрашивал Вайатт. — Ваши проблемы — это проблемы общегосударственные, хотите вы этого или нет. Мы можем по-прежнему смехотворно вести себя, настаивать на своем праве играть так называемую международную роль, залезать в долги у европейских банкиров. Ведь международная помощь лучше национальной? Или мы можем осознать ответственность за решение внутренних проблем, совершить стратегический отход, сосредоточить наши силы и средства на обеспечении целостности нашего государства.

Выбирайте: мощные резервы, благоприятный торговый баланс, укрепление позиций нашей валюты или валютные кризисы, долги, безрассудные капиталовложения и, следовательно, экономический застой.

Ваши трудности производства, отношения с рабочими, проблема расширения производства являются следствием глупой, нереалистической политики бывших правительств, которые предпочитали пушки экономическому росту и стабильности. Эта политика стала преступной в руках социалистов, которые были убеждены, что смогут иметь пушки, масло и варенье.

Существует только одно решение — отказаться от этой политики, от услуг заокеанских экономистов, которым платят деньги, а они доказывают, что могут работать только при условии, если дважды два составит пять. Меньше чем за три недели я укрепил наши внутренние позиции просто за счет сокращения вдвое расходов на военные нужды. Раздавались крики и угрозы в мой адрес, возможно, и некоторые из вас причастны к этому. Но послушайте.

Из сбереженной тысячи миллионов фунтов мы выделяем сто миллионов для оказания немедленной помощи судостроительной промышленности, чтобы она могла на равных соперничать с остальными странами мира.

Почему мы не должны строить танкеров водоизмещением триста тысяч тонн? Коротко на этот вопрос можно ответить так: мы можем это сделать и сделаем. Если среди вас есть судостроители, передайте рабочим, что когда я говорю о промышленном развитии, имею в виду промышленное развитие, а не бросаю слов на ветер, подобно болтунам-социалистам, которые все время чего-то выжидали, сами не зная чего.

Или экономическая жизнеспособность или международное чванство — и то и другое вместе невозможно.

Вайатт рассказывал дальше о торговых делегациях, направляемых в разные районы мира, о снятии импортных пошлин на промышленные товары, об ослаблении кредитных ограничений. Он подчеркнул необходимость разнообразить промышленную продукцию. Очень важно, сказал он, ликвидировать традиционную зависимость, например, от ввоза автомобилей. Это позволит стабилизировать экономику.

Вся речь Вайатта носила боевой характер. Он знал, что нужно атаковать, нужно самому навязать требуемый темп, чтобы преодолеть открытую оппозицию и скрытую враждебность. Своей энергией и глубиной мыслей Вайатт привлек слушавших его людей на свою сторону, воодушевил их своей целеустремленностью. Они приняли его лозунг: «Мы можем это сделать и сделаем». Один из присутствовавших позже сказал: «Этот парень энергичен, и его предложения конструктивны. Не знаю, чего еще нам желать».

18

Без восьми десять вечером на двадцать третий день после переворота Поль Моррисон вышел из Вестминстерского Дворца. Он устал и был раздражен: день прошел в спорах с членами комитета По реформам избирательной системы. Если бы они могли посмотреть его глазами на замыслы Вайатта, касающиеся нового общества! Картина была перед ними, на восьмидесяти страницах, написанных в строгом, логически выдержанном тоне и содержавших идею создания общества, близкого к утопии. Если быть справедливым к этим людям, нужно признать, что они пытались понять происходящее, и иногда даже теплые огоньки светились в их глазах, свидетельствуя о том, что перед ними приоткрывается светлое будущее. Но ведь эти люди были всего-навсего гражданскими служащими, у которых в привычку вошло мыслить определенными категориями и которые всегда искали каких-то оговорок.

— Сильный дождь, мистер Моррисон, — сказал караульный.

— Ну и пусть, — хмуро проговорил Моррисон, взял у одного из караульных, стоявших у ворот, плащ и через площадь пошел к себе домой на Даунинг-стрит.

За исключением Френча, все остальные члены совета жили во дворце. Так было и безопаснее и удобнее. Но с Даунинг-стрит у народа связаны определенные чувства, и поэтому лучше было не оставлять квартиру на этой улице и передать ее кому-нибудь из членов совета. Моррисон наотрез отказался от телохранителя. Он не знал, что Вайатт приказал тайно охранять его, держась как можно ближе к нему. И все же Моррисон скоро заметил, что за ним следят, и рассказал об этом Мэри.

Машина типа «Кортина» стояла в нескольких метрах от угла дома. Когда Моррисон приблизился, мотор заревел, и тотчас же прогремели пистолетные выстрелы. Моррисон упал, а его тайный телохранитель, отстав, успел только выстрелить по удалявшейся машине, которая быстро исчезла из виду. Телохранитель подбежал к распростертому на тротуаре Моррисону, который, чуть приподнявшись, попытался ползти вперед. Это было последнее движение человека, знавшего, что ему предстояло еще много дел.

Моррисон умер по пути в госпиталь.

О случившемся немедленно доложили Вайатту. Он сразу же отправил записку Френчу в Тауэр, приказал сменить охрану дворца и созвал членов совета. Без тени волнения на лице Вайатт рассказал о происшедшем и стал ждать, что скажут друзья.

— Террор, — заговорил первым Бейнард.

— Видно, это начало, — заметил Синклер, стараясь, как и Вайатт, сохранять спокойствие.

— Мы должны принять контрмеры, — потребовал Лоример.

— Что ты предлагаешь?

Лоример почувствовал себя неловко при этих резких словах, которые трудно было ожидать от такого человека, как Вайатт.

— Ну, например, полиция…

— Полиция? Она же нам не служит, досталась от прежних хозяев. Конечно, можно сомневаться, что в этом деле замешана полиция, но и считать ее другом мы не можем. — Вайатт резко повернулся и посмотрел на огни, отражавшиеся в водах Темзы. Заложив руки за спину, он продолжал: — Вы обманываете себя, если надеетесь, что полиция поможет нам разобраться в этом деле. Кроме того, существует служба безопасности. Ее руководители тоже не боготворят нас.

— Ты считаешь, что это дело рук службы безопасности? — спросил Бейнард.

Службы безопасности? Вайатт подумал немного, потом вспомнил предупреждение Марша. Он говорил о пистолете с глушителем, а сейчас никакого глушителя не было.

— Дело рук службы безопасности? Возможно, но эти люди — исполнители. Этот выстрел организован оппозицией. — Вайатт круто повернулся. — Они хотят, чтобы мы впали в панику, потеряли голову, расстреляли в отместку кого-нибудь из королевской семьи. Ведь они думают, что мы на это способны.

— А если мы этого не сделаем, — пробормотал Бейнард, — они могут подумать, что стоит попытаться спасти королеву.

— Могут.

— Что же нам делать? — спросил Синклер.

— Продолжать свое дело, пока можно.

— И позволить убивать себя по одному!

В глазах Вайатта вспыхнула злость. Повернувшись к Синклеру, он сказал:

— Прежде всего не нужно паниковать. Разве попытки такого рода — кругляшки на счетах? Минус одна, две, три жизни, плюс семь декретов и так далее. Если у кого-либо из вас появилось такое арифметическое мышление, пусть лучше уходит.

Никто не шевельнулся. Все молча смотрели на расхаживавшего взад и вперед Вайатта и понимали, что кабинет, дворец, Лондон и даже весь мир сейчас мал для этого разгневанного человека. Постепенно Вайатт успокоился и необычным для него голосом сказал:

— Если мы верим в то, что делаем, значит, сознаем и возможность гибели, как сознавал это Моррисон.

Вскоре все разошлись. Ни один не предал дела Вайатта.

Ригг узнал о случившемся из телетайпного сообщения, находясь в клубе «Букерс». Он заказал шампанского, а потом разыскал в библиотеке лорда Уинлоса.

— Говорят, у совета шести беда, — сообщил Ригг лорду.

— Что же произошло?

— Их осталось пятеро, — пробормотал Ригг. — Хотите выпить?

Милли Лейвери в пятый раз подошла к окну. Вдалеке от их дома была видна новенькая «Кортина» темно-красного цвета, который ярко выделялся на зеленом фоне кустарника. Сердце Милли учащенно билось при мысли, что это их машина, которая, должно быть, стоила очень больших денег. А Фред сидел в соседней комнате и был совершенно спокоен. «Работаю», — объяснил он, и тут впервые Милли не выдержала. Она беспокоилась не столько о себе, сколько о будущем ребенке. «Надеюсь, ты ничего не натворил. Ты же обещал…» Вместо ответа Фред встал и закружил Милли вокруг стола, как школьник, а она едва успевала переставлять ноги. Ей не часто приходилось видеть мужа в таком настроении. Она даже не могла припомнить, когда Фред смеялся. Сейчас он был счастлив.

— Все законно. То, что я сделал, — самое законное деяние за всю мою жизнь. Только я не могу рассказать тебе об этом. Понимаешь? Но ведь так просто мне не дали бы эту машину и деньги? Ты даже не поверишь, если я скажу, сколько стоит машина.

— Когда же ты начал эту работу, Фред?

Он перестал смеяться и посмотрел жене в глаза.

— Вчера.

Милли вдруг почувствовала озноб, и ей захотелось, чтобы Фред снова засмеялся.

Бронеавтомобиль и грузовик с вооруженными до зубов солдатами остановились у входа в здание палаты общин. По приказу Френча солдаты держали винтовки наизготовку. Сам Цыган еще на ходу выскочил из машины, пролетел мимо часовых и по лестнице поднялся к Вайатту.

Капитан был в кабинете один. Он работал при свете настольной лампы и даже не поднял головы от стола, когда дверь открылась и Френч, не обращая внимания на протесты часового, вошел, горя от злобы.

— Ты должен быть в Тауэре, — тихо сказал Вайатт, не переставая писать.

— Я член совета или нет?

— Да, но ты еще начальник нашей охраны.

— Но решения принимаются без меня?

— Если у тебя есть конкретная жалоба, выкладывай.

— Я ждал приказа целый час. Целый час!

— Приказа?

— Эти сволочи убили Моррисона, правда ведь?

— Да, его кто-то убил.

— Значит, настало время отомстить.

— А зачем ты здесь?

— Получить от тебя приказ отомстить. Зачем же еще?

— Кого же ты имеешь в виду?

— Любого. Например, ее мужа. Это следовало бы сделать сразу.

Вайатт осознал, насколько близка была опасность. Если бы Френч немедленно принял меры…

— А что лично тебе даст убийство этого лорда?

— Счет сравняется. Как же еще мы можем утвердить свою власть?

— Даже и не пытайся себе представить, что ты сможешь обмануть себя или меня, такой путь неприемлем. Твоя ненависть все равно не получит удовлетворения — убьем мы одного или двадцать. Но если бы все пули слились в одну, все пистолеты в один, а все люди в одного человека, тогда бы ты удовлетворился, убив его.

— Возможно, что мы разочаровались друг в друге. Мне казалось, что ты вождь. Не какой-то там Иисус Христос со стальными латами на белоснежных руках. Ты знаешь народ не хуже его, но это и все.

— А что же я должен знать?

— Ты либо Цезарь, либо никто! Для тебя нет середины. Мы взяли власть силой. Значит, мы должны удерживать ее силой. Только попытайся подставить им вторую щеку. Они вряд ли не ударят тебя.

— Мы идем на риск. А пока — никаких репрессий.

— Тогда не удивляйся тому, что случится. Вайатт — человек слабохарактерный (ты ведь не имеешь намерения коснуться и волоса на их головах), так что же удерживает нас от попытки спасти королеву? Они не посмеют стрелять. Так будут рассуждать наши враги. Ну, капитан, что мы тогда станем делать?

— То, что нужно.

— Что касается меня, то если они придумают что-нибудь еще в таком же роде, то я перестреляю всех, кого смогу.

— Френч!

— Я не хочу, чтобы мы проиграли.

«Мы проиграли». Эти слова прозвучали, как выстрелы из засады. Вайатт чуть было не бросился с кулаками на Френча, но вовремя понял, что эта вспышка гнева просто легкое дуновение ветра по сравнению с тем, что могло произойти.

— Кто ты такой? Кто мы все такие? Какое значение для идеи имеет наш личный успех или наша неудача? Мы — ничто. Мы — мусор, который выбросят, как только мы перестанем быть полезными. Мы боремся за претворение в жизнь идеи. Она останется жить долго после того, как мы умрем. Ее будут передавать из рук в руки, как факел. Но ничего не дается даром, и это относится и к тебе, и ко мне, и к каждому. Запомни это, а сейчас возвращайся в Тауэр, стереги этих людей и… жди.

Цыган не мигая смотрел на Вайатта. Дух противоречия еще не угас, но Вайатт постепенно гасил пламя страсти. На лице его мелькнуло подобие улыбки:

— И жди… до конца.

Френч резко повернулся, пошел к двери, и там его остановил голос Вайатта:

— Вся власть, которой мы располагаем, — в твоих руках. Я верю тебе, потому что сам выбрал тебя для этой работы.

Френч постоял не оборачиваясь, потом резким движением открыл дверь и вышел. Больше он никогда не видел Вайатта.

Пресс-коммюнике, изданное канцелярией Вайатта в 23.00.

«Примерно в десять часов вечера сегодня в нескольких метрах от Даунинг-стрит убит выстрелом из пистолета член Временного совета Поль Моррисон.

Обстоятельства нападения не оставляют сомнений в том, что оппозиция встала на путь убийств, прибегла к самому подлому методу решения споров. Убийство имеет целью убедить народ в том, что оппозиция сумеет добиться с помощью пуль того, чего не сумела получить с помощью лозунгов».

Через сутки Вайатт получил следующее письмо: «Родезийское правительство учло ваши намерения в отношении этой страны. Поскольку мы считаем вашу власть незаконной, основанной на силе и идущей вразрез с конституционными идеалами, ваши действия не могут иметь каких-либо последствий для родезийского народа. Если вы считаете необходимым обратиться в ООН, мы едва ли можем помешать вам сделать это. Наше дело правое, и мы пользуемся поддержкой мирового общественного мнения. Что же касается ваших конкретных требований, то, к сожалению, мы не наделены полномочиями вступать в деловые переговоры с самозванцами.

Премьер».

Марш к шести часам был в палате общин. Когда он вошел, Вайатт брился и жестом предложил Маршу выпить чашку кофе. Марш налил из кофейника в чашку черную жидкость и стал ждать, когда умолкнет стрекот электробритвы.

— Опять плохие новости, мистер Марш?

Марш строго посмотрел на Вайатта, стараясь скрыть за безразличным выражением лица свой интерес к настроению собеседника.

— Вы в беде.

— Моррисон?

— Этого можно было ожидать.

— Тогда о чем же вы?

— Я имею в виду Родезию.

— Ничего страшного. Сегодня я опубликовал свое послание…

— Я говорю об ответе. Вайатт был удивлен.

— Я сам увидел его только шесть часов назад.

— Куда бы я годился, если бы не знал, что происходит вокруг.

— Вы намерены напечатать ответ?

— Я веду искреннюю игру, капитан.

— Но?

— Если содержание ответа известно мне, то можно биться об заклад, что оно известно и им.

— Вы имеете в виду оппозицию?

— Сначала ваше послание, потом ответ. А дальше что?

— Ходят самые различные слухи, но есть и опровержения.

— Сейчас не время играть в прятки, особенно если учесть, что у вас не так много людей, на которых можно положиться. Не так ли?

Прежде чем ответить, Вайатт тщательно завязал галстук. У Марша было время понять, что здесь и кабинет, и столовая, и спальня, и гостиная.

— Сегодня днем Сондерс поддержит резолюцию о принятии экстренных мер. У него дела идут хорошо.

Марш глубоко вздохнул. Дела, оказывается, обстояли гораздо хуже, чем он предполагал.

— Интервенция?

— Да.

— Остановите его.

— Очень жаль, но все это входит в наш план.

— Позвольте мне дать совет. Будьте гибким — в политике ничто не вечно.

— В политике правильный шаг всегда предпринимается раньше экстренных мер.

— Расскажите об этом своей бабушке. Послушайте, капитан, вы что-то задумали, у вас, кажется, все получается, перемены благотворны для всех, в том числе и для моих газет. Вас уважают, вам верят, даже читают ваши декреты, но если вы вмешаетесь в родезийские дела, вам придет конец.

— Если народ…

— Народ — ничто. Я уже говорил вам. Ваш гробовщик — «Кабал». Они ждали подходящего случая, и вот вы преподносите им этот шанс на блюдечке.

— «Кабал» — это не народ.

— Можете повторять это сколько угодно. — Марш был озабочен. — Ни социалисты, ни тори, ни умные люди не могут ступить туда, куда не ступают ангелы. Мне нравится ваша уверенность, капитан, но…

— У вас перед глазами Моррисон?

— Для них он только закуска. Вы можете делать с этой страной все что угодно потому, что в конце концов это им ничего не стоит, но Родезия… Между прочим, они уговорили даже Рим начать действовать против нас.

Вайатт, наливая себе кофе, слушал. Потом встал и начал ходить по комнате. Помолчав какое-то время, спросил:

— Ну а если бы вы были на моем месте, что бы вы сделали?

Право, не знаю. С моими деньгами доступно все, только не предрассудки.

— На моем месте вы, Марш, продолжали бы делать то, что наметили…

— Даже этот комплимент не изменит моей точки зрения.

— Потому что вы знали бы, что этот шаг правилен.

— А кто же говорит, что он неправилен? Я не хочу сказать, чтобы вы совсем не предпринимали этого шага. Просто надо немного подождать.

— Мы ждем уже слишком долго.

— Каждую секунду вы должны использовать для того, чтобы закрепиться. Разве можно рассчитывать на то, что люди изменят свои Взгляды сразу? Подготовьте общественное мнение, и все пойдут за вами. Но это требует времени.

— Чьего? То, что мы намерены сделать, — прежде всего для африканцев, во-вторых, для Африки, а затем уже для нас и остального мира.

— Хорошо, капитан. Я вас понял. Но пока вы сидите здесь, в мире назревает катастрофа. В этом доме того и гляди начнут рушиться стены.

— Вы считаете, что мы потерпим неудачу?

— Не только считаю, но и уверен в этом. Они постараются добиться этого.

Вайатт знал, что газетный магнат прав, понимал, что по неоспоримой логике взятый им курс ведет к столкновению, которое неизбежно закончится гибелью. Однако другого пути Вайатт не представлял себе.

Беседа продолжалась. Марш обещал Вайатту свою полную поддержку, хотя прямо не сказал об этом. Затем они распрощались, сознавая, что видятся в последний раз.

Дебаты по проекту резолюции, предложенному Замбией, продолжались второй день. Представители африканских и азиатских государств подчеркивали необходимость принятия мер, пока родезийский премьер «не распространил белую заразу в сердце черной Африки».

Зал заседаний Генеральной Ассамблеи был переполнен, когда слово взял представитель Англии в ООН мистер Сондерс.

Он начал свое выступление с рассмотрения ранее предпринятых Англией попыток добиться соглашения с родезийским правительством на основе декларации из шести пунктов.

— Однако, — продолжал Сондерс, — мы видим, что эти несогласованные усилия представляют собой не что иное, как преднамеренную политику затягивания. Бывшие правительства совершенно очевидно были готовы пожертвовать правами большинства во имя интересов меньшинства в Родезии и в Англии.

Представитель Замбии предупредил, что, если не будут немедленно приняты решительные меры, провокации и контрпровокации со стороны двух враждебных государств могут вызвать такое развитие событий, которое приведет к кровопролитию, по своим масштабам сравнимому с бойней, устроенной «вчерашними так называемыми цивилизованными европейцами». Поэтому Англию, как мне кажется, больше чем какую-либо другую из «цивилизованных стран Европы» перед лицом неоспоримых фактов можно сегодня обвинять в содействии этому преступлению…

Сондерс сделал паузу, огляделся и продолжал:

— Учитывая эти и другие соображения, мое правительство поручило мне поддержать проект, предложенный Замбией, согласно которому в Родезии должны быть в самое ближайшее время приняты решительные меры. Мы обещаем поддержку во всех мерах, которые считает нужными большинство делегаций на ассамблее в соответствии с уставом.

Сондерс сел под такой гром аплодисментов, которого не знал за всю свою карьеру.

Представитель США сразу же вскочил и попросил слова:

— Никогда не думал, что стану свидетелем того, как чайник ругает котелок за то, что он черный. Перед нами два незаконных правительства берут друг друга за глотку во имя справедливости.

Что же делает здесь представитель Англии? Если здесь происходит собрание полномочных представителей законно избранных правительств, то как же можем мы выслушивать заявления от имени незаконного режима, который не несет ответственности в отношении какого-либо государства, обвиняемого в этом заявлении.

Соединенные Штаты и, я убежден, все суверенные государства выступят против хитроумных идей, выдвигаемых фактически одним человеком. Проект резолюции — это стратегический ход самозваного правительства, которое преследует этим одну цель — закрепиться у власти.

Представитель США опустился в кресло. В зале царила мертвая тишина. Слова опять попросил представитель Англии:

— Во-первых, я напомню представителю США, что не нам принадлежит инициатива выдвижения данного проекта. Что же касается полномочий правительства, которое я представляю, то разрешите напомнить, что оно признано не только этой организацией и большинством стран мира, но и Соединенными Штатами, к вашему удивлению. США ведут с нами торговлю, по-прежнему имеют свои капиталовложения, поскольку знают, что страна не перестает существовать из-за коренного изменения правительства, если не считать примера с Китаем.

Это, очевидно, уже другой вопрос. Сейчас мне хотелось бы сказать следующее. Если старый поджигатель войны с Тайваня приемлем для США в качестве президента Китайской Народной Республики и его представителю дозволено занимать место в Совете Безопасности, то капитан Вайатт, без сомнения…

Конец фразы был заглушен смехом зала. Сондерс сам смутно понимал, чем вызвано это веселое возбуждение.

— Мы изложили свою позицию. Англия поддерживает проект резолюции безоговорочно. США ставят под вопрос наше право присутствовать здесь. Может быть, представитель США разъяснит свою позицию в отношении Родезии.

Представитель США: Соединенные Штаты не могут содействовать целям военного авантюриста.

Представитель Англии: Наша цель — разрешение вопроса в рамках ООН. Это вопрос о международном сотрудничестве. Законность нашего правительства не может влиять на решение вопроса в целом. Либо вы за проект резолюции, либо против него.

Представитель США: Я жду объяснения причины, по которой незаконное правительство отказывается признать существование ранее созданного, но тоже незаконного правительства.

Представитель Англии: Речь идет о разных вещах. Наша страна экспериментировала в политической сфере давно, еще раньше, чем США обрели независимость. Сейчас она экспериментирует снова, освобождаясь от устаревших формул, прогнивших традиций, и пытается пересмотреть демократические принципы в свете новых требований. Английский народ в достаточной мере политически сознателен, чтобы понять то, что пытается сделать новое правительство, и дать свое согласие на это.

В Родезии несколько сотен тысяч белых поселенцев держат власть над страной, которая может считаться их собственностью только по праву наследников тех, кто захватил эту землю. Дети, внуки и правнуки захватчиков лишают во много раз превосходящее их по численности африканское население определенных прав, которые сами США не могут или не хотят обеспечить своему цветному населению.

Поэтому я хотел бы спросить представителя США, почему он с подозрением смотрит на нашу страну, в которой временно преобладает власть меньшинства, и в то же время поддерживает тайваньский режим в его требованиях власти над всем Китаем? Почему он настаивает на пролитии крови, объявляя о намерении добиться минимальных прав для народа Вьетнама, и почему он не согласен на такую же меру ради интересов большинства населения Родезии?

Представитель США: Это просто неумно.

Представитель Англии: С вашей стороны весьма неэтично ставить под сомнение нашу искренность в стремлении избежать катастрофы, которая может зажечь пожар войны во всей Африке.

Исходя из прецедента, с которым США согласились в 1950 году и согласно которому не требовалось решение Совета Безопасности, проект резолюции, предложенный Замбией и призывающий Генеральную Ассамблею санкционировать применение военной силы в Родезии был одобрен большинством голосов. Португалия и ЮАР голосовали против этой резолюции, а США и Западная Германия воздержались.

Это был триумф Сондерса как дипломата. Однако ему больше не довелось выступать в качестве представителя Англии. После суда, когда он был условно приговорен к пяти годам тюремного заключения «за пособничество», он заболел и перестал заниматься политикой. Он, конечно, писал мемуары, но они не увидели свет. Сондерс умер, не раскаявшись в том, что сделал во время событий тех дней.

Риггу и компании пришлось расталкивать членов клуба, горячо обсуждавших последние сообщения из ООН, поступавшие по телетайпу. Служитель уже перестал отрывать бегущую ленту и наклеивать ее на листы, которые он обычно вывешивал на доске около своей комнаты.

Наверху, вдали от шума, собралась пятерка. Даже Лэнгли прибыл вовремя, последним, но точно в назначенное время. Он задержал свой взгляд на сидевших молча компаньонах и только потом занял свое обычное место.

Первым, в нарушение всех традиций, заговорил Комптон-Дуглас:

— Наши действия запоздали. Они завтра или послезавтра отправляются. Пять тысяч наших лучших парней! Это национальный позор.

Минтер говорил спокойно, может быть, потому, что охватившая его злоба как-то смягчила голос.

— Нужно было действовать раньше, — сказал он.

— Моррисон мертв, — напомнил ему Лэнгли. Ригг взорвался:

— Моррисон! Какое это имеет значение! Он пустое место. Нам нужно уничтожить всю компанию и Вайатта в первую очередь.

— Чего только не говорилось в ООН от нашего имени! — воскликнул лорд Уинлос.

— Чертовы негрофилы! — прорычал Ригг.

— Мы не поможем делу, если будем злиться, — спокойным голосом произнес Лэнгли. — Все идет прекрасно, отлично.

Все с удивлением посмотрели на Лэнгли.

— Отлично? — Это было все, что мог сказать Ригг.

— Он сделал шаг, который был нам нужен. Я лично не думал, что он совершит такую глупость. Совершив губительную политическую ошибку, Вайатт обрек себя. А ведь он мог бы не делать этого.

— Мы не можем простить ему этого! — угрожающе крикнул Ригг.

— Конечно нет. — Лэнгли был удивительно спокоен и рассудителен. — Но плоду нужно дать созреть.

— А потом? — нетерпеливо спросил Минтер.

— А потом… мы сделаем то, что нужно. Не надо только торопиться. Устроим небольшое совещание — Микер, Ригли и мы все.

Лэнгли посвятил «Кабал» в свои планы относительно вопросов, которые надлежало обсудить. Десять минут спустя они пришли к полному согласию.

19

Сообщения радио, телевидения и печати о резолюции, принятой ООН, а также известие о том, что английский контингент первым отправляется для «полицейских действий», вызвали широкую волну протеста, которая не ограничилась одними только словами. Откровенная злоба охватила людей во всех районах страны, где проживали в сколько-нибудь значительном количестве иммигранты. Бирмингем, Слоу, Ноттингем и Лондон также были захвачены этой волной гнева. В ту ночь и весь следующий день имели место отдельные, а иногда и организованные нападения на негров, их автомобили и даже дома. Людей избивали, терроризировали. По сути дела, это были первые жертвы родезийского конфликта. Бутылки с бензином, брошенные в окна, явились признаком приближавшейся катастрофы. Повсюду на стенах появились надписи: «Негры, убирайтесь домой». В течение дня агитаторы свободно вели свою работу, но потом затихли. Вайатт приказал принять строгие меры, дал указания полиции преследовать возмутителей спокойствия. Однако, судя по поступавшим донесениям, практически эти указания не выполнялись.

С утра на следующий день толпы людей начали собираться на Парламентской площади. Небольшие группы быстро росли. Возмущенные голоса становились все громче. Дворцовая охрана сообщила о происходящем Вайатту. Бейнард, которого он послал посмотреть, в чем дело, приказал запереть большие ворота перед въездом на территорию дворца. Караулы у всех входов были усилены солдатами и добровольцами из Колчестера. Убедившись в том, что пока больше сделать ничего нельзя, Бейнард некоторое время наблюдал за толпой. Потом поспешил к Вайатту.

— Первая демонстрация, — доложил он почти без эмоций.

Вайатт тоже казался спокойным.

— Это — предохранительный клапан.

— Может быть, имеет смысл не воспринимать происходящее так, как оно выглядит: тысячи людей, прыгающие, подобно дервишам, с плакатами «Руки прочь от Родезии», «Смерть Вайатту».

Вайатт улыбнулся и подошел к окну. Казалось, его заинтересовали серые облака, нависшие над Темзой. Мимо проплыла баржа. Она направлялась к Вестминстерскому мосту. Вайатт повернулся к Бейнарду.

— Сколько у нас людей?

— Около двухсот тридцати.

— Хорошо.

Бейнард нахмурился. «Хорошо». Разве это могло что-нибудь значить в такой критический момент?

— А вдруг они начнут штурм?

— Ты знаешь приказ — дать предупредительные выстрелы, стрелять в воздух.

— А если это не остановит их?

— Это демонстрация, Гарри, а не контратака. Лейтенант ответил не по-военному спокойно:

— Лучше ты сам иди посмотри.

С этими словами Бейнард вышел из кабинета.

Зеленые газоны затоптаны. Стройные ряды кустарника и осенние цветы помяты. Протестующая толпа начала заполнять улицу, затрудняя в эти утренние часы «пик» движение транспорта. Самые отчаянные уже собрались у одного из дворцовых входов, поддразнивая караульных. Вайатт во избежание неприятностей приказал запереть и завалить мешками с песком вход. Он обратил внимание на то, что полиции на улице не было.

Из узла связи Вайатт позвонил Френчу в Тауэр. Цыган нервничал. «Это только демонстранты. Ведут себя довольно спокойно. Порядка не нарушают. Люди на своих местах. Беспокоиться нет оснований», — сказал ему Вайатт.

Через три часа должны были отправиться первые транспортные самолеты с войсками. Все было готово к их вылету в Лусаку.

А пока у Вестминстерского дворца гудела толпа. Родезийский премьер выступил по радио с обращением к стране и всему миру. Дрожащим голосом он заявил, что мобилизация завершена, пограничный контроль усилен и что Родезия будет сражаться до последнего против «агрессии, вдохновляемой чернокожими экстремистами».

«Мы хотим, чтобы английский народ знал, — заявил премьер, — что мы не боимся Вайатта, как, по-видимому, его испугались англичане. Возможно, мы будем сражаться и за их свободу и за свою».

Задиристая речь родезийского провокатора номер один. И удивительно — нет и намека на просьбу о переговорах. Эта речь, видимо, пришлась по вкусу тем лицам белой расы, которые считают себя чистейшими африканцами Европы. Однако иностранные обозреватели отметили, что в Солсбери выглядели радостными только те родезийцы, которые относились к числу африканских африканцев. Никто не просил их воевать против кого-нибудь.

И все же ничего не случилось, по крайней мере в Лондоне, центре событий. Толпа вела себя на редкость дисциплинированно. Самым драматическим эпизодом было появление депутации молодых консерваторов из Уимблдона. Эти идеалисты пришли в министерство обороны требовать отмены политики агрессии «во имя благоразумия». Депутации вручили короткий меморандум о том, что министерство этими вопросами больше не ведает. Протесты были направлены в ООН.

В секретариате Вайатта работа продолжалась в атмосфере осады. Приказав Бейнарду усилить позиции вдоль набережной, Вайатт отправился на заседание совета. На этом заседании рассматривались предложения комиссии по выработке проекта конституции, обсуждался вопрос о сокращении числа судов, обсуждалась политика цен и налогообложения, было принято решение о немедленном расследовании деятельности нелегальных страховых обществ, но ни слова не было сказано о Родезии. Проблема состояла только в выполнении приказа — подчинится командование ВВС или откажется выполнить приказ; согласится командование армии с решением военного комитета ООН или послушается совета «Дейли компресс», призывавшей «отказаться принять на свои плечи груз, который должен нести сам Вайатт».

Вайатт с таким жаром отстаивал свои предложения но каждому пункту повестки дня, будто других проблем не существовало. В шесть минут первого он получил информацию, которой ждали все: войска беспрепятственно отправились в путь. В глазах Вайатта вспыхнули огоньки радости, когда он услышал бурную реакцию обрадованных коллег и представителей министерств.

— Теперь, — сказал он спокойно, — пусть делают что хотят.

В час дня Вайатт узнал от Бейнарда, что толпа постепенно рассеялась из-за непогоды. Дождь и холодный норд-ост отбили у людей всякую охоту к демонстрации. К тому же наступило время обеда.

Бейнард напомнил Вайатту, что его ждут в студии звукозаписи. Пока Вайатт вносил последние исправления в текст своей речи, операторы разговаривали с Дженнингсом, рассказывали о толпе перед дворцом и о том, как им удалось пройти.

— Очень легко, — признались они. — Достаточно сказать, что ты из Би-Би-Си, и все сразу рассыпаются в стороны.

Из речи Вайатта, переданной всеми радиостанциями Би-Би-Си в тот же вечер.

«История Родезии — это история непрерывной эксплуатации ее народа, ее ресурсов, а теперь и ее потенциальных возможностей как полигона для испытания идей господства белой расы. Сегодня Родезия в руках грязного расистского меньшинства, охваченного параноической верой в важность цвета кожи. Расизм является одним из действительных преступлений против человечества.

Мы снова перед критическим выбором. Либо, бездействуя, мы покажем себя сторонниками тех, кто не может жить без социальных козлов отпущения, что позволяет оправдать, свое существование, либо продемонстрируем, что цивилизация в нашем представлении — это не просто холодильники, радиоприемники и центральное отопление.

Самое важное — уважать других. Этот вопрос никто из нас не может, не имеет права игнорировать. Как же жить тогда в мире и дружбе? Мир слишком мал, слишком сложен, чтобы быть разделенным преступной глупостью расовой, классовой или религиозной розни. Земля — это не пять континентов, а один мир. И то, что затрагивает думы и чаяния одного человека, рано или поздно затронет всех нас».

Все доклады и сообщения проходили через руки Вайатта. Вот подробный отчет о трудовом лагере на острове: двести пятьдесят человек уже переселяют в благоустроенные дома. План Вайатта реализуется. Никаких беспорядков или вспышек насилия. Эти люди нашли цель в жизни. Улучшаются условия содержания еще пятисот заключенных, готовящихся к отбытию на остров. А вот доклад о ходе жилищного строительства, подробные сведения о количестве уголовных преступлений и дорожных авариях. И те и другие цифры резко сокращаются. За первую неделю водительские права были отобраны у шести тысяч граждан, а за истекшую неделю имело место только девяносто четыре таких случая. А вот сведения о промышленном производстве. Уровень производства намного вырос. Вырос и экспорт. Среди документов — план создания центров здоровья, которые должны компенсировать недостаток в домах отдыха и санаториях. Министерство здравоохранения принимает меры к ускоренному строительству этих лечебных учреждений. Не выпущены из виду и вопросы образования. В учебных заведениях намечено ввести новые дисциплины: философию, сравнительную религию, элементарную логику. Эти меры имеют цель дать детям и молодым людям навыки самостоятельного мышления. Таков диапазон документов, которые во всех подробностях изучал Вайатт. Это была его отличительная черта — во всем разбираться до конца. Он упускал очень немногое и постоянно требовал от окружающих его людей работать так же, как он. Он утверждал, что самое большое дело можно провалить, упустив детали.

Более четырех часов Вайатт был погружен в работу с документами. Он изучал факты и цифры, делал пометки, вносил изменения и поправки в проекты решений.

Вайатт, как и весь мир, ждал ответа родезийского премьера на свой вызов, а тот мог либо оказать сопротивление войскам ООН, либо капитулировать. Никакая болтовня не могла спасти его от необходимости принять то или иное решение. Правда, войска родезийского премьера уже готовили оружие, перебрасывались на автомашинах к границе, и вся родезийская армия была мобилизована. Однако все эти меры были жалкой пародией на попытку борьбы за свою страну. Они были такой же утопией, как городок Диснея. Сообщения о том, что Южная Африка предложила направить в помощь родезийскому премьеру бригаду добровольцев, не подтвердились. У родезийских военно-воздушных сил имелось горючего только на десять дней боевых действий…

Транспортные самолеты приземлились в Лусаке после долгого перелета из Англии. Население встретило англичан как освободителей. На следующий день войска должны были двинуться к исходным позициям на родезийской границе. Солдаты узнали, что на той стороне введено военное положение. Многие из африканцев, преждевременно проявивших чувство радости по поводу освобождения страны, были приговорены к смертной казни…

Текст обращения президента к американскому народу, ноябрь.

«Вот уже более месяца прошло с тех пор, как мир стал свидетелем исторических событий в Англии, затмивших с того дня и до сих пор все остальные события. Мы в Соединенных Штатах всегда считали, что страна имеет право сама решать свою судьбу, но лично я не понимаю, как страна, располагающая богатым политическим опытом и безоговорочно преданная демократическим идеалам, может допускать, чтобы ее судьба подвергалась таким испытаниям, несмотря на протесты тех из нас, кого глубоко трогают ее интересы.

Если бы речь шла о простом переустройстве в системе государственного управления, у нас не было бы причин вмешиваться и критиковать. Но радикальные методы жаждущего власти консорциума во главе с фанатиком представляют опасность для нас, для всего мира.

Америка подверглась оскорблениям. Рука дружбы, которую дядя Сэм протягивает всем, оплевана, справедливость нашего дела во Вьетнаме оклеветана, а наши призывы к миру на несчастной земле Родезии отвергнуты недовольным большинством в ООН.

За один месяц этот человек уничтожил плоды многолетнего труда, посвященного созданию мощного бастиона в Европе. НАТО, которым мы имели основания гордиться, повержен в руины.

Но кто бы ни был у руля правления в Англии или в любой другой стране, мы говорим следующее: наша цель остается прежней. Мы не боимся никого, никакой страны, никакой идеологии, никакого изменения общественного мнения. Мы пойдем вперед, преодолевая любую клевету. Мы будем выполнять свои обязательства так, как мы их понимаем. Мы по-прежнему будем бороться за права тех, кто обратится к нам за помощью и защитой. И мы не посчитаемся с такими, как Вайатт.

Наш вывод таков: если создается впечатление, что США не дороже миру, чем голова на плечах Вайатта, то мы будем вынуждены серьезно задуматься над дальнейшим пребыванием в Организации Объединенных Наций. В этих целях соответствующий комитет конгресса должен определить, не наносит ли дальнейшее членство в этой организации ущерба нашим интересам в сложившейся ситуации…»

20

Лингфилд вразвалку вошел в кабинет Перринса.

— Читали газеты, сэр?

— Читал. А что тебя беспокоит, Керли?

— Они, без сомнения, готовы действовать. Почему бы нам не пойти и не уничтожить их?

— Кого, Керли?

— Этих негрофилов. Мне казалось, что наш долг — остановить их.

Перринс насторожился. В голосе Керли слышались необычные для него нотки раздражения.

— Ты ошибаешься. Это был только предупредительный выстрел.

— Только один. Какое это имеет для них значение?

— Не знаю, но нам приказано…

— Вот именно «приказано». А чей это приказ? Если Вайатт — ничто, то кто же отдает приказы?

— Те силы, которые…

— Никогда не слышал о них.

— По их приказу пристрелили Моррисона.

— Почему же останавливаться на этом?

— Возможно, есть расчет на то, что общественное мнение сделает все. Это будет элегантнее и эффективнее. Видимо, так считают.

— Общественное мнение! Нет ничего эффективнее пуль.

При этих словах Перринс выпучил глаза, как человек, который чуть было не проглотил яд вместо лекарства.

— Значит, подождем, пока общественное мнение нажмет на спусковой крючок.

Что-то в голосе Перринса подсказало Керли, что он больше ничего не добьется. Поэтому он направился к двери, но, не дойдя до нее, остановился:

— Как вы полагаете, сэр, родезийцы будут воевать? Настороженность Перринса усилилась еще больше.

— Откуда мне знать?

— Если будут, то я с удовольствием отправился бы в Родезию.

Долго после ухода взволнованного Лингфилда Перринс читал изложение речи американского президента, но тщетно силился что-нибудь понять.

На седьмой день в стране прошли митинги протеста. И этого следовало ожидать. Массовый митинг в Гайд-парке дал Моргану возможность проявить себя…

— Если они намерены действовать, то могут попытаться предпринять что-либо сегодня, — предположил Лоример.

Вайатт согласился с ним.

— Им придется спешить. Они должны будут убрать нас и до утра отозвать войска. Но мне представляется, что они будут выжидать, надеясь, что мы совершим какую-нибудь ошибку.

— Не представляю, что они могут сделать. Ведь королева еще в наших руках, — сказал Бейнард.

Вайатт ничего не ответил.

Реакция газет в субботу и воскресенье была соответственной. «Будет ли родезийский премьер воевать?» — таков типичный заголовок тех дней. На первой полосе одной из газет появился напечатанный жирным черным шрифтом заголовок — «Война в Африке».

И все же ничего не случилось. Как бы ни шумели газеты, что бы ни происходило в Африке, для обывателя было важнее помыть свой автомобиль, как это обычно делалось в субботу или воскресенье, выехать с семьей за город, заняться садом. Газеты со статьями о Родезии и ООН были отброшены в сторону. Вайатт находился на месте, и у рядовых граждан претензий к нему не было. Не обошлось без петиций, но ведь петиция «правых» — только петиция, и если ее вручают в момент угасания кризиса, кризис все равно угасает. Даже массовый митинг в Гайд-парке быстро превратился в пикник на зеленых лужайках, по мере того как грустные настроения людей таяли под неожиданно теплыми в этот ноябрьский день лучами солнца. Из разных концов страны поступило несколько сообщений о волнениях, но когда наступил вечер, Вайатт мог поздравить себя с тем, что в этот день ни одной капли английской крови не было пролито за Родезию или расизм.

Восемь часов вечера. Каждый гадал, что произойдет. Будет ли родезийский премьер воевать или уступит? Его заявление было воинственным, но слова этого человека имели примерно такую же цену, как чековая книжка обанкротившегося бизнесмена.

Что же касается Вайатта, то для него не существовало сомнений, выраженных его коллегами. Он был совершенно спокоен и никак не реагировал на слухи о возможном поведении родезийского премьера. Он знал, чем все кончится, знал, что его планы увенчаются успехом, и думал о ближайшем будущем, обещавшем для Родезии новый путь. Вместе с тем Вайатт не сомневался, что находится у конца своего пути. Но этими мыслями он ни с кем не делился.

Точно в восемь ноль-ноль по гринвичскому времени, когда на всем протяжении от Кениэмбы до водопада Виктория солдаты сжимали в руках винтовки, транспортный самолет, прилетевший с северо-востока, вторгся глубоко на территорию Родезии и высадил десант в составе сорока человек во главе с майором из 136-го парашютного полка. Это был красивый бросок. Парашютисты опустились в районе спортивных площадок в пригородах Солсбери. Десять минут спустя, собравшись все вместе, они остановили проходивший мимо автобус с неграми, которые удивленно поглядывали то на небо, то на солдат, а потом высыпали из машины. Парашютисты быстро погрузились и приказали водителю ехать к радиостанции, которую небольшая группа быстро захватила. Остальные отправились к дому премьера. После короткой схватки с удивленной охраной парашютисты нашли спрятавшегося премьера и арестовали его. Двадцать минут спустя родезийская армия, все еще ожидавшая на замбийской границе вторжения войск ООН, с удивлением выслушала заявление своего одурманенного премьера о занятии Солсбери, о том, что он сам находится в руках войск ООН и что сопротивление бесполезно. С открытыми от удивления ртами родезийцы наблюдали за тем, как первые подразделения англичан пересекли границу. Без двадцати девять по гринвичскому времени все кончилось.

Мир вскоре узнал о молниеносном разгроме родезийских властей. Кое-кто заговорил о предательстве, но большинство людей, посмеиваясь, еще раз задумались над тем, кто же этот человек, хладнокровно принявший решение и снова одержавший победу.

Операция была проведена классически: стремительный удар небывалой силы в самое сердце. Хотя войска действовали под флагом ООН, честь успеха, несомненно, принадлежала Вайатту.

Такого же мнения был и «Кабал». Как и всех, членов тайного кабинета новость застигла врасплох. Злоба и раненая гордость — эти чувства охватили их, когда они около половины десятого собрались в клубе «Букерс» на экстренное заседание. Никогда прежде «Кабал» не заседал в этой мрачной комнате в присутствии постороннего. Более того, в нарушение всех традиций тут должно было быть два посетителя — Микер и, как верный признак конца света, Ригли.

Проклятый дурак на уикенд уехал в свой избирательный округ. Были предприняты отчаянные попытки отыскать его, и это удалось сделать только к вечеру в воскресенье. Ригли отказался выехать раньше, чем на следующее утро. Пока собравшиеся ждали его появления, Микер спросил, почему нельзя начать без Ригли.

— Потому что он пока еще премьер-министр, черт его побери, — отрезал Ригг. За истекшие десять часов Ригг постарел буквально на десять лет.

— К чему эти формальности? — презрительно произнес Лэнгли.

В своем возрасте он еще имел силы выдержать штормы, которые опасны и для людей помоложе. Мартин только нахмурился, удивляясь, как это старик может смотреть на все так легко. Ведь он сам всегда требовал серьезности.

Все правила процедуры были отброшены в сторону. Минтер и Уинлос полушепотом обсуждали различные точки зрения на происшедшие события. Комптон-Дуглас с грустью размышлял о том, как сорока солдатам удалось сломить сопротивление врага без единого выстрела. В представлении Дугласа это было просто невероятно. Настроение фельдмаршала заметил Лэнгли.

— Что вас мучает, Дуглас?

Национальный герой пробормотал что-то, а потом зло сказал:

— Кажется, я сойду с ума.

Собравшиеся удивленно смотрели на Комптона, пока тот каким-то безумным взглядом обводил комнату.

— Королева заперта в Тауэре, а я… Этот Вайатт… Наши войска превратились в средневековых миссионеров. Англия — республика, а я сижу здесь и ничего не предпринимаю.

Лэнгли сделал вид, что сочувствует. В глазах его вспыхнули хитрые огоньки.

— Не беспокойтесь, Дуглас. Скоро вы снова получите свой пост и своих солдат.

Прибытие премьер-министра помешало Комптону ответить, если у него вообще был готов ответ. Лейбористский лидер выглядел усталым и взволнованным. Избиратели устроили ему хорошую головомойку, не ладилось у него и с мемуарами, а тут еще позвонили из министерства и спросили, почему он не сделал никакого взноса в фонд помощи безработным.

Председательствовал на заседании, естественно, Лэнгли, который начал с выражения сердечного соболезнования Ригли в его неудачных делах. В то время как остальные сидели свободно вокруг стола, оставшийся не у дел премьер сидел подчеркнуто прямо и гордо взирал на собравшихся. Все явно чего-то хотели от него. Правда, им не было дела до того, что произойдет с ним потом. В глазах избирателей он уже был конченым человеком, но с точки зрения закона…

— Мы, конечно, могли бы помешать родезийскому делу несколько часов назад, — тихо сказал Лэнгли. — К сожалению, у нас не было возможности связаться с вами. Глупо, конечно, с нашей стороны. Нам следовало бы догадаться, что вы предпочтете быть со своими избирателями в это тревожное время.

Ригли кивнул, но ничего не сказал. Ему просто нечего было сказать. Сейчас он больше думал о том, можно ли закурить.

— Без сомнения, — продолжал Лэнгли, — мы все разделяем вашу точку зрения: никаких решительных действий против Вайатта нельзя предпринимать до тех пор, пока он не допустит существенной ошибки. Уверен, вы согласитесь с тем, что выжидательная тактика была лучшим, если не единственным, выходом для нас.

Ригли снова кивнул и в этот момент заметил пепельницу на столе.

— Возьмем, к примеру, родезийское дело. Как только Вайатт показал, что готов пренебречь общественным мнением, тем самым мнением, которое вы так умело использовали в своих отношениях с родезийским премьером, тогда, мне кажется, стало ясно, что путь к перевороту открыт.

Ригли согласился. Все пепельницы были пусты. Возможно, потому, что договорились не курить до двенадцати часов.

— Должен признать и думаю, что выражу ваши чувства, что сегодняшнее сообщение — полнейшая неожиданность. Вряд ли кто-нибудь из нас мог предвидеть ту быстроту, с которой змея нанесла удар.

Премьер-министр потряс головой и полез в левый карман за портсигаром.

— До сих пор не могу понять, как это случилось. Видно, я ошибался в оценке Вайатта. Не представлял себе, что он может быть так опасен. Свергнув правительство за какие-нибудь десять минут, он, видимо, поднимет свой престиж. — Лэнгли показалось, что Ригли слушает его с меньшим вниманием, чем следовало бы, и поэтому вежливо спросил, согласен ли Ригли.

— Да, — ответил Ригли. Потом, решив, что этого недостаточно, добавил — Я согласен.

— Тогда, значит, так, — продолжал Лэнгли, бросив косой взгляд на Микера. — Если мы быстро не остановим этого человека, задача будет становиться все сложнее и сложнее.

— Да, это верно. Но что мы можем предпринять, пока королева в его руках?

Все замерли в ожидании. Ригли забыл о своем желании закурить, почувствовав, что атмосфера накаляется.

— А если я сказал бы вам, что через час можно восстановить статус-кво? — Заметив недоверчивый взгляд Ригли, Лэнгли продолжил: — Если Вайатт способен действовать быстро, то почему мы не можем действовать с быстротой молнии?

«Кабал» внимательно слушал Лэнгли. В этот момент он, бесспорно, был вождем. Все знали, что он добьется своего, доведет дело до конца. Минтер вспомнил, как Лэнгли вывел их из трудного положения, в которое они попали в связи с прилетом Гесса.

— Хотел бы согласиться с вами, — произнес Ригли, надеясь, что сумеет поступить так. Было оскорбительно оставаться в тени в тот момент, когда один из политических соперников одерживал верх.

— Все зависит от вас, премьер-министр. «Хорошо. Очень хорошо, — подумал лорд Уинлос. — Старик превзошел себя». Микер сидел с серьезным видом, не осмеливаясь посмотреть на других. Минтер про себя подумал, что дело не шуточное, и только сжал зубы.

У Ригли был вид человека, которому приходится оглядываться, прежде чем сказать что-то.

— От меня? — Это было все, что мог сказать премьер.

— Все, что от вас требуется, — это отдать приказ комиссару полиции немедленно арестовать Вайатта и всю его банду в Вестминстерском дворце.

Ригли удивленно посмотрел на Лэнгли. Сомнений в серьезности предложения лорда не было. Премьер бросил взгляд на Микера, но тот умышленно наклонил голову, будто увидел что-то на натертом до блеска полу. «А что это он говорил тогда у Мостина насчет того, чтобы поменьше говорить на эту тему?» — подумал Ригли и сказал:

— Уверен — Микер, как лидер оппозиции правительству Ее Величества, признает, что подобный образ действий, как бы желателен он ни был, создает серьезную угрозу Ее Величеству и остальным членам королевской семьи.

Микер молчал. Пятеро тоже сидели не двигаясь, всем своим видом показывая, что компромисса не будет. Ригли бросало в дрожь. «Неужели они…» — подумал он.

Лэнгли постарался снять напряжение:

— Мы понимаем ваши чувства. Поверьте, все мы переживаем агонию в своем сознании. Однако я полагаю, что лучше вынести в десять раз большие муки во имя страны, которая стоит дороже любого из нас…

Ригли покопался в памяти, выискивая нужный аргумент, и сказал:

— Я не могу санкционировать меру, которая ставит под угрозу Ее Величество.

Ригг уже потерял веру, но Лэнгли знал, с кем имеет дело, знал, что Ригли исчерпал все свои доводы и со временем согласится.

— Ее Величество оценит ваши чувства, но больше никто. Однако она сознает свой долг и готова на жертвы… Кроме того, разве вам не приходило в голову, что Вайатт с самого начала только бравирует угрозой королеве?

Прежде чем ответить, Ригли снова бросил взгляд на Микера.

— Не совсем понял вас.

— Почему мы должны предполагать, что Вайатт вообще когда-либо намеревался убить Ее Величество? На что он мог бы тогда рассчитывать? Мертвая королева стала бы для него гораздо опаснее живой. Если же он уничтожит всю семью, то я могу назвать по памяти сорок семь наследников трона, а их еще больше. А пока все его действия свидетельствуют о намерении избежать кровопролития. Возможно, мы просто приписываем ему определенный курс действий, потому что сами понимаем эту неизбежность. Но понять — значит простить…

— Не возражаете, если я закурю? — тихо спросил Ригли.

Все стали предлагать Ригли сигары и сигареты. Старик уже почти поймал рыбку, а теперь пусть курит, пусть получает все, что хочет, пока не настанет время бросить рыбку на сковородку. Ригли попросил извинения за то, что курит только свои сигареты, и все вдруг вспомнили, что это были особые сигареты для астматиков. Не оставалось ничего другого, как вежливо уступить. Ригли закурил и облегченно вздохнул, в то время как все остальные напряженно ждали.

— Мне кажется, — тихо произнес Ригли, — нужно посоветоваться с архиепископом.

Уинлос и Минтер сидели с серьезным видом, едва сдерживая негодование. Фельдмаршал встал, подошел к окну и раскрыл его. По общему мнению, архиепископ здесь был ни при чем. Лэнгли справился со своими эмоциями и сказал:

— Согласен. В других условиях присутствие нашего старого друга было бы не только приятно, но и необходимо.

Лэнгли помахал перед собой газетой, как веером, и продолжал:

— Поверьте, ваши сомнения нам понятны. Все мы люди. Но если вы задержитесь с принятием мер, то, мне кажется, можно будет с уверенностью сказать, что нынешней политической системе придет конец. Через несколько дней Вайатт опубликует проект новой конституции. Народ уступчив и может согласиться с его точкой зрения на форму правления. Спросите Минтера, даже в его избирательном округе наблюдается удовлетворение, скрытое облегчение. Внутреннее напряжение, которое создавалось борьбой двух партий, ослабевает. Если народ поймет, что можно обойтись без этого, мы пропали.

Они ждали, пока Ригли кончит курить.

— Я все это понимаю, но мне нужно быть уверенным, что Ее Величество…

Лэнгли вскочил и нервно зашагал по комнате, не скрывая больше своего нетерпения, которое он умышленно преувеличивал:

— Это невозможно. Вы, политик, каждый день играете жизнью людей. Неужели имеет какое-нибудь значение то, что среди них оказывается королева? Ваша политическая карьера поставлена на кон. Почему? Потому что в его руках королева, а у вас козырной туз — полное пренебрежение монархом в интересах народа. Итак, если он убьет королеву, то, как я уже говорил, найдутся другие. Даже если он убьет всех, мы сумеем найти нового монарха. Разве тот нормандец родился королем?

— И это говорите вы? — Ригли был ошеломлен.

— Да. Возможно, потому, что не верю в то, что только кажется реальностью, и верю в блеф Вайатта, который принес ему желаемое. Только законно избранный руководитель может назвать это бредом. Отдайте приказ, и я гарантирую, что к среде вы уже будете, как и прежде, браниться с Микером в палате общин.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Ригли заговорил:

— Хорошо. Я сделаю все, что вы хотите.

— Делайте. Не обсуждайте этого с другими членами правительства. Они только собьют вас с толку. Страна рассчитывает, что вы будете действовать так же решительно, как Вайатт.

Пять минут спустя Ригли был уже на пути в Скотленд-Ярд.

Лэнгли был прав в одном: старые распри постепенно исчезли. Создавалась более спокойная политическая атмосфера. В общественном мнении безразличие уступало место уверенности людей в том, что они делают, какой курс держат, уверенности в Вайатте. Если, он обещал родезийцам конституцию, справедливую для всех рас, значит, они получат ее. В этом могли сомневаться только самые пристрастные критики Вайатта. А что же с Родезией? Полчаса, и все? Сорок солдат и водитель автобуса! Люди даже стали гордиться своим руководителем в Вестминстере. Один из прохожих на настойчивые вопросы корреспондента ответил: «Но ведь он всего добивается, не так ли?»

Никто, однако, не знал, что к ночи вся история кончится.

Одиннадцать часов. Комиссару полиции прежде не доводилось встречаться с Ригли. А сейчас он не произвел на комиссара особого впечатления. Однако комиссар понял, что его служебный долг — подчиниться приказу.

— Понимаю. — Комиссар как бы нечаянно не назвал собеседника по должности и не дал ему уважительного титула «сэр». Уважения у него этот человек не вызывал. — Я вижу только одно препятствие. Можно, конечно, послать человека с ордером на арест, но вдруг Вайатт не подчинится?

— Тогда вы можете сообщить ему, что будут приняты насильственные меры.

Сэр Джон с интересом посмотрел на Ригли.

Наверно, за этим безвольным человеком стоит кто-то очень энергичный.

— Королева… — начал было сэр Джон.

— Страна важнее королевы!

Властитель лондонской полиции удовлетворенно откинулся в кресле. Первоначальная мысль оправдывалась. Кто-то еще вступил сейчас в тайную игру, иначе почему этот человек не мог двадцать третьего числа прибегнуть к помощи армии и не посчитаться с судьбой монархов. Налицо были все признаки действий «Кабала».

— Тогда никаких проблем нет… если вы гарантируете, что армия будет на нашей стороне.

Ригли был явно раздражен. Где-то в своей памяти сделал отметку о будущем сэра Джона, не подозревая, что скоро эта отметка вряд ли будет что-нибудь стоить.

Ригли возвратился на квартиру в Вестминстере, где в небольшой темной комнате собрались члены его правительства. Жестом руки он оборвал поток посыпавшихся на него вопросов, принял, как и подобает в такой обстановке, серьезный вид и пренебрег усмешкой министра иностранных дел.

— Друзья, — начал он. — Разрешите сказать вам, что сегодня мы достигли критического момента. Но тем не менее все мы должны оставаться на своих постах и безо всяких колебаний выполнять свой долг. Настал час назвать мятеж Вайатта блефом.

— Но ведь вы первый все время возражали против этого, — заметил министр внутренних дел.

— Это был вопрос времени, Хорас, — солгал премьер. — Теперь я считаю, что, пока не поздно, мы должны нанести удар.

— На это вас толкнули события в Родезии? — спросил Данн.

— Нет, моя совесть, — резко ответил Ригли. — В этот решающий момент я должен взять на себя ответственность за то, что может произойти. И это нелегкая ответственность. От моего решения зависит жизнь королевы, а может быть, и всей династии, но…

— Но ведь вы говорили это и раньше, — напомнил ему министр обороны. — Вопрос состоит в том…

— Никаких вопросов. Немедленно отправляйтесь в министерство, Альфред. Распорядитесь привести в готовность пару танковых батальонов. Кроме того, пусть подразделения «коммандос» будут готовы к вертолетному десанту в Тауэр.

Взгляды всех устремились на Ригли. Секретарь правительства даже пропустил пару строчек в протоколе заседания.

— Но, Кеннет, как же королева? — жалобным тоном произнес министр транспорта.

— К черту королеву! — крикнул в ответ Ригли. — Разве вам не понятно, что, если бы не эта женщина, которая только открывает мосты, подписывает бумаги и, возможно, освящает своим присутствием кое-какие из наших мелких дел, если бы не она и ее проклятая семья, мы по-прежнему управляли бы страной, а не сидели здесь, как золотые рыбки в аквариуме, дожидаясь, когда их накормят. А теперь, Альфред, — вконец разошелся премьер, — намерены вы заняться делом или мне придется все проворачивать самому?

21

В то утро Вайатт вел переговоры с чрезвычайным послом Замбии, а затем принял руководителей палаты. Началась подготовка к пресс-конференции, которую намечалось провести вечером. Ничто не говорило о том дамокловом мече, который повис над Вестминстерским дворцом. Первые ощущения триумфа сменились тревожным предчувствием поражения.

В министерстве обороны министру пришлось подождать, пока его люди извлекли сэра Джозефа с завтрака у друзей. Только начальник штаба мог принять решение о переброске войск, да и то после консультации с начальниками штабов других видов вооруженных сил. Однако все быстро поняли, откуда дует ветер, и к двум часам машина уже была на полном ходу. К половине третьего войска стали стягиваться к Вестминстерскому дворцу.

Бейнард наблюдал за происходившим. Подождал, пока две одинокие фигуры пересекли опустевшую улицу, а потом отправился с докладом к Вайатту. Тот был серьезен.

— Они очистили площадь.

— Этого следовало ожидать.

— Но нельзя же так просто допустить это.

— Я же говорил тебе: мы не имеем никакого значения. Найдутся другие.

— Джепсон и Флеминг ждут.

Вайатт пристально посмотрел на лейтенанта.

— Пусть войдут.

— А мне остаться?

— Неплохая идея.

Четверо, забыв о формальностях, стояли в кабинете Вайатта.

— Мы и раньше встречались.

— Я рассчитывал, что встретимся снова, но в другой обстановке, — произнес Джепсон, скривив рот в улыбке. Он вынул документ из кармана и бросил его на стол.

Вайатт не спускал глаз с Джепсона.

— Приказ об аресте от имени бывшей королевы у нас не действителен. Мне казалось, что это вам известно.

— Времена меняются.

— Настолько?

Джепсон бросил взгляд на Флеминга. Опустил руки в карманы.

— Вы сознаете последствия сопротивления аресту?

— А нужно ли?

— Эти последствия не будут приятными для любого из вас, для всех, кто здесь находится.

Вайатт посмотрел на печальное лицо стоявшего перед ним человека и сказал:

— Верю.

Рассказы о том, что произошло во второй половине того дня, все еще полны неясностей, неясностей почти нереальных. Все началось с того, что полиция полностью закрыла доступ в район дворца. Все улицы, прилегающие к дворцовой площади, были закрыты, движение пешеходов и транспорта прекращено, а гражданские служащие из расположенных в этом районе учреждений — эвакуированы. Далее станция метро была временно закрыта. Операция началась в половине третьего и закончилась к четырем часам. Движение по прилегающим к дворцу улицам возобновилось как раз в тот момент, когда Большой Бен пробил четыре раза.

В окнах газетного киоска, находившегося за воротами дворца, еще с утра была выставлена первая полоса с заголовком «Родезийский премьер капитулировал». Едва уловимый шум движущихся машин разорвал тишину, царившую на дворцовой площади. Это минометные подразделения выдвигались для занятия огневых позиций.

Официальная кинохроника запечатлела, как Джепсон и Флеминг пересекли улицу от собора Св. Маргариты. Пять минут спустя после того, как они скрылись во дворце, прозвучали выстрелы. Вслед за этим раздался взрыв мины. Дальше оператор перевел свой объектив на циферблат Большого Бена, а затем показал, как группа агентов службы безопасности пробежала к дворцу. Прозвучала пулеметная очередь. Долго потом еще спорили, кто же стрелял.

— Инспектор Лингфилд, обвиняемые по-прежнему отрицают, что оказали сопротивление силам закона и порядка. Правы ли они, насколько вам известно?

— Нет, не правы.

— Вы были в составе группы, штурмовавшей дворец?

— Да, сэр…

— Какие вы получили распоряжения?

— Нам было приказано стрелять только в порядке самозащиты. Через пять минут после того, как старшие офицеры вошли в здание, в нашу сторону было сделано несколько залпов из-за укрытия перед входом.

— Были ли среди вас раненые?

— Да. Я сам был легко ранен.

— Эти выстрелы нельзя было расценивать как предупредительные?

— Конечно нет.

— В таком случае было рискованно идти на штурм укрытия?

— Мы понесли бы большие потери.

— Оборону могли бы прорвать только воинские части?

— Да, сэр. Инспектор Уилтон вызвал минометное подразделение и попросил сделать выстрел, чтобы расчистить путь к входу во дворец.

— Этого выстрела оказалось достаточно?

— Да. После этого никаких трудностей у нас не было.

— Что вы сделали, войдя в здание?

— Мы увидели шесть или семь трупов людей Вайатта. Двери сильно пострадали.

— Вы сами собрали оружие и составили опись?

— Да, сэр.

— Покажите инспектору Лингфилду вещественное доказательство номер девяносто три. Скажите, Лингфилд, это один из автоматов, подобранных вами?

— Да, сэр.

— Был ли автомат заряжен, когда вы подобрали его?

— Магазин был пуст.

— Вы уверены в этом?

— Да, я в этом не сомневаюсь.

— Еще один вопрос. Что вы подумали, когда люди Вайатта открыли огонь в первый раз?

— Мы подумали…

— Я хочу знать ваше личное мнение.

— Я подумал, что они хотят взять Джепсона и Флеминга как заложников, что они намерены вести бой.

— Спасибо, инспектор. Больше к вам вопросов нет. Позже в качестве свидетеля давал показания эксперт по баллистике из Бристоля мистер Хзммер. Он заявил, что следы от пуль на стене собора Св. Маргариты, на других зданиях и автомашинах свидетельствуют о том, что стреляли со стороны дворца.

Из протокола допроса Джепсона Хартфишем:

— Обвиняемый Бейнард утверждает, господин главный инспектор, что никакого сопротивления не было оказано вам. Кроме того, в заявлении Бейнарда содержится намек на ваше не достойное офицера поведение. Вряд ли нужно напоминать о присяге, которую вы дали суду. А теперь расскажите точно, как все произошло.

— Я вручил Вайатту ордер на арест и сказал, что обязан немедленно взять его под стражу.

— Что он ответил?

— Он сказал, что я могу воспользоваться этой бумажкой в туалете.

— Он так и сказал?

— Нет.

— Продолжайте.

— Я спросил его, представляет ли он себе последствия сопротивления аресту. Затем мы услышали несколько выстрелов.

— О чем вы тогда подумали?

— Помнится, я подумал, что они решили сопротивляться и взять меня и Флеминга в качестве новых заложников.

— Что же произошло?

— Я инстинктивно повернулся, а Вайатт сказал: «Взять его, Бейнард. Этот подлец вооружен».

Бейнард с места крикнул, что Джепсон лжет.

— Вы слышите это, главный инспектор? Так или не так сказал Вайатт?

— Именно так. Главный инспектор Флеминг мог бы подтвердить…

— В данный момент меня не интересует, что мог бы подтвердить Флеминг. Уверены ли вы, что Вайатт сказал именно так?

— Уверен.

— Что произошло дальше?

— Бейнард выхватил пистолет и выстрелил.

— Вы стояли у стола, лицом к Бейнарду, а он стоял спиной к двери?

— Точно.

— Значит, пуля, пролетевшая мимо вас, должна была оставить след на стене за вами?

— Точно.

— А теперь взгляните на этот снимок. В правом верхнем углу этого снимка на стене отчетливо виден след. Это след пули, выпущенной Бейнардом?

— Да.

— Не мог ли выстрелить кто-нибудь другой?

— Нет. Во всяком случае, специалисты по баллистике определили, что выстрел был произведен из пистолета Бейнарда.

— Хорошо. Пока оставим этот вопрос. Давайте разберемся с утверждением Бейнарда, что-кто-то из вас выстрелил в него безо всякой причины. Имеются ли у Бейнарда основания говорить так?

— Все это вымысел. Бейнард повиновался приказу Вайатта, и нам пришлось защищаться. Когда Бейнард выхватил пистолет и выстрелил в меня, инспектор Флеминг тоже выстрелил, и, к счастью, удачно. В комнату вбежал охранник, и Вайатт приказал ему: «Взять его!»

Бейнард снова крикнул: «Ложь!» Крик этот разнесся по всему залу. Но и на этот раз суд не обратил на обвиняемого никакого внимания.

— А дальше? — продолжал допрос Хартфиш.

— Мне пришлось выстрелить в охранника в порядке самозащиты.

— Вы убили его?

— У меня не было выбора.

— Достаточно, главный инспектор. Мы не собираемся осуждать ваши действия.

Кровью забрызгана дверь. Кровь на ковре. Бейнард сидит, опершись о стену, и смотрит на кровоточащую руку. Джепсон вытащил его пистолет из кобуры и стал толкать им Бейнарда в бок. Флеминг тем временем держал на прицеле Вайатта.

— Встать, сукин сын!

Бейнард, рука у которого раздроблена пулей, не шевельнулся. Видимо, потерял сознание. Джепсон сильно толкнул его ногой. Бейнард перевалился через труп убитого охранника и распростерся на полу. Вайатт шатнул к Джепсону.

— Лучшая в мире полиция, — сказал он.

— Все так, — без тени юмора ответил Джепсон.

— Вы лучшие потому, что лучше других умеете скрывать свою бесчеловечность, — спокойно проговорил Вайатт.

Джепсон чуть было не ударил Вайатта пистолетом по лицу. Он все еще находился под впечатлением приказа оставить как можно больше следов сопротивления аресту.

— Мы поговорим об этом позже, — отрезал Джепсон, уставившись на Вайатта немигающими глазами.

— Я запомню это.

— Твои дни сочтены, сынок. — Джепсон попытался улыбнуться. — Когда мы с тобой закончим, ты вряд ли сможешь о чем-нибудь вспоминать.

Вайатт промолчал. Отводя в сторону руку Флеминга, державшего пистолет, он подошел к Бейнарду и помог ему встать.

Когда он и Бейнард шли по коридору перед Флемингом, Вайатту показалось, что в кабинете, который он только что оставил, прозвучал выстрел, один из многих. Через мгновение их догнал Джепсон. По коридорам сновали агенты полиции, стреляя то тут, то там.

Около пяти часов в Тауэре раздался телефонный звонок. Заместитель начальника гарнизона Слингсби принял приказ самого Вайатта: крепость нужно немедленно сдать. Френч не хотел и слышать об этом. Он сидел в неуютном помещении начальника караула и ждал…

Слингсби сразу же отправился к королеве и сообщил ей, что она свободна. Она молча выслушала сообщение, а Слингсби ушел собирать своих подчиненных. Они оставили посты безо всяких возражений. Приказ Вайатта! Значит, все кончено. Они знали, чего теперь следует ожидать.

Крепостной двор отозвался похоронным молчанием, когда повстанцы нестройными рядами проходили через площадь. Десять минут спустя всех их упрятали в полицейские грузовики, выстроившиеся у стен крепости. В тот же момент в ворота въехал шикарный лимузин с королевским штандартом на крыле. В нем должны были.покинуть Тауэр его узники.

Едва родившись, республика умерла. Осталась лишь возможность ее возрождения.

Перринс с каким-то необычным вниманием разглядывал потертость на ковре. Он только что получил сообщение. Все было кончено. Главарей уже везли к нему под усиленной охраной, а с остальными (их было около четырехсот) предстояло разобраться позже. Это будет долгая и грязная работа. В душе Перринс хотел бы не связываться с ней. Одеть маску Януса — публично показывать себя, добрым, рассудительным человеком и в то же время воздавать полностью предателям за их дела. Перринс не мог переварить тех мер, которых иногда требовала служба. И все-таки районных руководителей нужно было отыскать, и Перринс подумал о таких людях, как Лингфилд, которые охотно выполняют свои обязанности, способны вытрясти душу, чтобы получить нужные показания.

Вайатта приказано держать в строгой изоляции. Причин для этого Перринс не видел.

Он ощущал профессиональное любопытство к человеку, который уже вошел в историю. Встреча с ним предвещала быть интересной. В отличие от своих подчиненных, Перринс не чувствовал вражды к Вайатту: для него это была игра. Вайатт сделал крупную ставку и проиграл. Большие или маленькие люди — все рано или поздно проигрывают.

Мысли Перринса, начинавшие путаться, оборвал появившийся с триумфальным видом Лингфилд.

— Что это с вами, Лингфилд?

— Легкая рана, сэр. — Керли многозначительно подмигнул. Его узкие глаза заблестели. Он все еще дышал часто, как загнанный зверь.

— Где же они?

Керли разочарованно вздохнул. А он-то хотел помимо официального доклада рассказать Перринсу во всех подробностях об операции по вторжению во дворец.

— Здесь, сэр. Бейнарду раздробили руку. Пусть помучается без помощи, авось это развяжет ему язык.

Перринс стряхнул с себя сонливость и резко спросил:

— Кто приказал?

Керли бросил на шефа удивленный взгляд.

— Джепсон. — Лингфилд не понимал, что так обозлило начальника.

— Арестованные в нашем ведении, а не в ведении Джепсона. Позовите к Бейнарду врача.

— Но…

— Делайте, как я сказал!

Лингфилд пошел было к двери, но потом остановился и отчеканил:

— Слушаюсь, шеф.

— Давайте сюда Вайатта.

— Одного?

— Конечно.

Лингфилд снова задержался у двери:

— Это невозможно, нам приказали…

— Я же сказал — давайте его сюда!

«Конец, — размышлял Перринс. — Легко прочитать надпись перед входом — вся прошлая работа в грязных громадных буквах. Время начать очищать ящики стола. Небольшая частная сыскная контора на южном, побережье, может быть, в Брайтоне…»

Перринс пристально посмотрел на Лингфилда, который вдруг понял, почему шеф так высокомерен.

— Давайте его сюда, Керли.

Лингфилд улыбнулся и пожал плечами, зная, что все скоро встанет на свои места. Ведь последние несколько недель Перринс был равнодушен к своим обязанностям. Лингфилд вышел. У Перринса было время поразмыслить и удивиться самому себе: зачем я это сделал? Однако, теряясь в догадках, ответа он так и не нашел.

Дверь открылась без стука. Керли молча впустил Вайатта, улыбнулся обоим, а потом сильно захлопнул дверь.

Перринс долго и пристально смотрел на стоявшего перед ним человека. Свою жизнь он провел, навешивая ярлыки на людей, и считал, что умеет оценить человека. Однако ему было несколько неприятно почувствовать, что он вдруг лишился нужных ярлыков. Поняв, что любопытство уже выходит за рамки приличия и вежливости, Перринс оборвал свои мысли и жестом предложил Вайатту сесть.

— Спасибо.

— Хотите выпить?

Вайатт был несколько удивлен этим предложением, но согласился.

Перринс налил в большой бокал шотландское виски и протянул его Вайатту. Тот взял бокал и тихо произнес:

— Если не возражаете, Бейнарду это сейчас нужнее…

Перринс снова уставился на Вайатта, и в мыслях его мелькнул ярлык, совершенно необычный ярлык. Подумав, Перринс сказал:

— Садитесь. Выпейте. Алкоголь при таком кровотечении не нужен. Это вы должны были бы знать. — Перринс замолк и посмотрел на потертый ковер — Я послал за врачом.

Вайатт сел, посмотрел на бокал, который держал в руке, потом на Перринса.

— Итак, вы и есть капитан Вайатт?

— Был капитаном Вайаттом. — Вайатт улыбнулся. — А теперь вам придется подыскать другой ярлык.

Перринс был поражен. Что это? Случайное совпадение или чтение мыслей?

— Между успехом и неудачей, капитан, всегда очень тонкая нить. Значит, мы встретимся на весьма обычной почве.

Он направлял свои слова куда-то в темень, говорил свободно, чтобы только скрыть угрызения совести, вел себя подобно нищему, стараясь угадать, сколько же стоит место для ночлега. После стольких лет службы он понял, что не может разговаривать с мертвецом. Вайатт, все еще сжимая бокал обеими руками, внимательно слушал и наблюдал за Перринсом.

— Они уже выдворяют ваших друзей из Букингемского дворца. — Перринс посмотрел на Вайатта, как бы спрашивая: ну, что скажешь? — Уже возвращают картины и мебель. Говорят, через сорок восемь часов все будет на прежних местах. Неплохо? Королева временно будет жить где-то еще. Ходят слухи о новой коронации.

— Зачем вы все это мне рассказываете?

— Никто другой не скажет вам этого. Вам вообще ничего не будут говорить. Это мелко, не правда ли? Для них существует только один путь — нанести вам поражение, капитан, но и это мелко. Я хочу, чтобы вы до конца испытали горечь поражения. Вы слишком крупная фигура, чтобы быть мелочным с вами.

Перринс встал и начал ходить по комнате, собираясь с мыслями, подыскивая нужные слова.

— Позор, бесчестье — и все в максимальной степени. Они планируют назвать гражданами третьего сорта всех, кто помогал вам, и это будет после того, как виновные отбудут свой срок тюремного заключения. Они будут выискивать всех ваших сторонников. Расследования не прекратятся долго. А пока — монархия, демократия на старый лад. Традиции, обычаи и титулы — все будет доведено до наивысших степеней, какие только можно себе представить. Ваша беда, капитан, в том, что вы усилили всю систему монархического правления, питающую паразитическую привязанность к лояльным подданным… Парламент! Он останется тем, чем был, как вы публично показали, — ширмой для больших людей.

Перринс вдруг резко переменил тему и спросил:

— Почему только вам не хватало одного важного качества для постоянного успеха?

— Безжалостности?

— Да. Разве это против ваших норм? Но неужели вы действительно не знали, против кого выступаете? Какой же был смысл думать о ее жизни больше, чем думают они о жизни всей семьи до племянника десятого колена.

Взволнованность Перринса в равной степени и изумляла и смешила Вайатта.

— Я и не думал ничего такого делать.

— Это было ясно с самого начала. И вот теперь конец.

Вайатт молчал, считая, что все очевидно само собой.

Перринс почему-то посмотрел на телефон, стоявший на столе. Что-то в этом аппарате заставило его зло усмехнуться. Постепенно выражение злости на лице исчезло, и он спросил:

— Разве вы не знали, что оказывали сопротивление аресту?

Вайатт отрицательно покачал головой.

— Вряд ли это будет хорошо для вас и ваших друзей. Репутация… репутация… будь она проклята. Один из моих людей ранил себя, но мало… И снова это ваша вина. Сейчас они готовят юридическую машину. Она будет работать необычно, с учетом необычности обстоятельств. Только одного у них не будет… — Перринс замолк и снова посмотрел на телефонный аппарат. — Вас.

За стеной послышались голоса. Большой Бен пробил три четверти часа. Оба вслушивались в тишину, не улавливая звуков. Вайатт первым нарушил молчание:

— Большего я и не ждал.

Оба встали одновременно. Капитан поставил свой бокал на стол. Перринс улыбнулся и протянул ему руку.

— Теперь для нас обоих — конец.

Через минуту Вайатта увели. Перринс обратил внимание на нетронутый бокал. Схватил его и слил виски в другой. Нарушение приказа и разглашение тайны. Телефонный аппарат с системой подслушивания стоял на столе. Перринс сам накликал на себя беду. Но теперь он мог смотреть самому себе в глаза, зная, почему так поступил. Перринс сел и стал ждать, когда за ним придут.

Благовоспитанная, шикарно одетая публика, толпившаяся у телетайпа в клубе «Букерс», расступилась перед пожилым человеком, вошедшим в фойе. Он степенно поднялся по ступенькам, будто они были сделаны специально для него.

К его приходу Ригг, Минтер и Уинлос были уже на месте. Комптон-Дуглас, как ему сообщили, спешно отправился в Тауэр в полной парадной форме с палашом, который он тащил, как костыль. Ему предстояло участвовать в церемонии вручения ключей королеве. Узнав об этом, Лэнгли откровенно обрадовался.

— Бедный старина Дуглас! Представляю, как он плетется, с трудом переставляя ноги, и несет бархатную подушечку с этими проклятыми железками. Принц, наверное, нагнется к матери и, заложив руку за спину, прошепчет: «Очень интересный полковник» или что-нибудь еще более потрясающее.

— Осторожнее, милорд, ваши слова могут быть истолкованы как предательство, — подшутил Ригг.

Лэнгли смеялся вместе с остальными. Настал момент посмеяться и пошутить.

— Слова — не дела, Ригг. Мы ведь рисковали ее жизнью.

— Риск был оправдан, — заметил Уинлос. — У нас ведь не было сомнений?

— Конечно были, — ответил Лэнгли, который не мог пожаловаться на свою память. Он улыбнулся — иногда шутить опасно.

— Что же теперь будет? — спросил Микер.

— В первую очередь мы должны вывести войска из Родезии. Я уже говорил с архиепископом. Он согласен с тем, что в это воскресенье нужно провести благодарственное богослужение. Я предложил ему организовать новую коронацию, и он очень обрадовался моей идее. Это будет хорошим началом. А как у тебя дела, Обри?

Минтер уже обо всем договорился с кем нужно. Братья во Христе с Фарм-стрит будут рады передать его нижайшую просьбу о благодарственном богослужении всем церквям и соборам. Счастливое событие надо отметить.

— Хорошо. А теперь поговорим о твоих делах, Мартин. Процесс должен быть таким, чтобы Нюрнбергский выглядел в сравнении с ним рядовым событием.

Ригг почесал подбородок и заметил:

— Это будет зависеть от политической обстановки.

— Ну, это дело простое. Хэмсон займется прессой, в войска пошлем соответствующие директивы, а Ригли придется совершить поездку по стране.

— Можем ли мы на него надеяться? — спросил Уинлос.

— Мы можем надеяться на вас, Уинлос. Он прислушивается к вашим суждениям. Посоветуем королеве намекнуть ему, что он джентльмен. При его привязанности ко всему коронованному, да если еще ему напомнить несколько вещей, о которых он, возможно, забыл… Что скажешь, Мартин?

— Мне кажется, мы не должны торопиться с общими выборами. Начнем с временного правительства. Таким образом мы несколько уменьшим риск.

— Хорошо, а пока?

— Потребуется закон о чрезвычайных полномочиях. Нужно сохранить атмосферу напряженности. Тщательно подготовим дело, а потом уже устроим государственный процесс по всем правилам.

— Справится ли ваш новичок со всем этим?

— Он подходящий человек для этого дела. Немного театрален — хочет провести процесс в Вестминстерском зале. Мне пришлось немного придержать его.

Лэнгли неожиданно вспыхнул:

— Не будьте дураками. Прекрасная идея. Именно Вестминстерский зал.

Старик прикрыл глаза, представляя себе, как развернется драма на величайшей из сцен Лондона…

— А Вайатт? — спросил Уинлос.

Лэнгли открыл глаза и стал смотреть куда-то вдаль.

— А что Вайатт?

Вопрос заставил всех переглянуться.

— Я хотел спросить, какие…

— Арестован ли он? Вы это хотите спросить?

— Конечно арестован.

— О чем же тогда вы спрашиваете?

Уинлос хотел было что-то сказать, но передумал и промолчал. В наступившей тишине взгляды всех были устремлены на Лэнгли. Он сейчас был признанным лидером. По сравнению с ним остальные ничего не значили. В этот момент все боялись Лэнгли, и конечно, никто больше не упомянул имени Вайатта.

Они явно задержались с отправкой королевы из Тауэра. Ригли одним из первых понял, что в общей неразберихе были забыты некоторые детали, необходимые для полной ликвидации власти Вайатта.

Совершенно очевидно, нужно было организовать представление, какое-то захватывающее зрелище, чтобы показать стране и всему миру, что начинается новая эпоха в истории страны. Ее Величество необходимо было встретить с небывалой помпой, какую только можно было устроить в холодный ноябрьский вечер. Если предстояло восстановить монархию, то это следовало сделать по всем правилам. Нельзя допустить, чтобы королевскую семью вывезли так же, как каждое утро вывозят мусор.

По телефону связались со всякого рода знаменитостями и важными персонами. Ожидалось прибытие комиссара городской полиции и его заместителя. Договорились о присутствии мэра и нескольких членов совета старейшин, членов правительства и других руководителей государственных учреждений, нескольких судей, кавалеров высших орденов. Как выразился один из корреспондентов телевидения, собрались все знаменитости, какие только мог найти Ригли. Но больше всего было полицейских — в форме и в гражданском платье. Никто не хотел рисковать.

Все это происходило два часа спустя после ареста Вайатта. Королева снова стала королевой. Однако в общественных интересах нужно было всем показать ее освобождение. И королеву снова заставили ждать.

Глядя широко раскрытыми глазами на экран контрольной телевизионной камеры, комментатор ерзал на сиденье, сгорая от нетерпения поделиться с кем-нибудь своими впечатлениями:

— Передаем последние известия. Режим Вайатта пал. Королева освобождена из Тауэра. Англия — снова монархия. Режим Вайатта драматически пал два часа назад — через сорок семь дней после не менее драматического переворота. Для рассказа о происшедшем передаю микрофон нашему комментатору в Вестминстере Геральду Селуорту.

— Сегодня здесь, в Вестминстере, пустынно. Полицейский кордон все еще окружает этот район. В ноябрьской мгле мелькают фигуры полицейских — в форме и в гражданском платье. Они продолжают осмотр огромного комплекса дворцовых зданий. Вайатт и его ближайшие соратники были увезены отсюда час назад, однако, как полагают, некоторые еще прячутся в зданиях дворца. Не исключено, что где-то спрятаны бомбы замедленного действия.

Как раз позади меня вы можете видеть повреждения, нанесенные разорвавшейся миной. Как мне объяснили, пришлось прибегнуть к помощи войск, когда мятежники попытались сопротивляться. В ином случае были бы большие потери. Одного выстрела оказалось достаточно — все сразу было кончено. Войска были отведены, во дворец вошли вооруженные полицейские, чтобы довести дело до конца. Полчаса спустя самозваный диктатор был выведен через разбитую миной дверь мимо памятника Кромвелю. Интересно, что бы сказал Кромвель о происшедшем? А теперь вернемся в студию.

— Мир реагировал мгновенно, — продолжал комментатор в студии. — Голландия, Швеция, Дания направили сердечные поздравления Ее Величеству. Индия, Пакистан, Австралия, Новая Зеландия и Канада выразили свое глубокое удовлетворение. Президент США направил королеве телеграмму, в которой выразил сердечную радость и добрые пожелания, а также уверенность, что «счастливое спасение Ее Величества откроет новую эру в англо-американской дружбе и взаимопонимании». У нас в стране большинство людей изумлены и потрясены происшедшим. У всех на устах один вопрос: как мог человек с такой решимостью и упорством, какими обладал Вайатт, находясь на вершине власти, позволить, чтобы его свергли так быстро и легко?

Следующие кадры телевизионных новостей были самой настоящей издевкой. Они рассказывали о действиях войск ООН в Родезии: печальные лица белых и улыбающиеся лица африканцев, приветствующих у границы освободителей — англичан. Однако теперь все это утратило смысл. Режим Вайатта пал, и это было главное…

Свет прожекторов придал площади внушительный вид. Повсюду журналисты и кинокорреспонденты. Напряжение росло. Собравшиеся, в том числе и представители дипломатического корпуса, ждали, когда откроется скромная дверь… Вдруг в напоенном влагой воздухе страстно прозвучали королевские фанфары. Телевизионные камеры крупным планом показали строгие очертания Тауэра, у крыльца которого стояли восемь фанфаристов, рассеивая в наступивших сумерках звуки добрых пожеланий.

— Отсюда, где я нахожусь, открывается необыкновенный вид. Подразделение дворцовой кавалерии двигается к назначенному ему месту на площади. Лейб-гвардейцы в пурпурных мундирах выстроились в линию на всем протяжении от выхода из здания до машины, в которой королевская семья отправится в свою временную резиденцию. Королева и ее близкие свободны. Их провожает вся лондонская знать, которая пришла сюда, чтобы засвидетельствовать королеве свою преданность и уважение. Я вижу лорда-канцлера, лорда — хранителя печати, лорда — мэра Лондона, архиепископа Кентерберийского. Все они в своих придворных одеяниях. Зрелище поистине великолепное.

— А теперь… Как только утихли последние отзвуки фанфар, дверь здания, где королева находилась в качестве заложницы, резко открывается. Королева в легком коричневом плаще и синей шляпке выходит из здания. Разрешает фотографам снимать себя. Она кажется маленькой, очень бледна, но вид у нее королевский… «Боже! Спаси королеву!» — кричит кто-то, и мощное «ура» несется над площадью. Королева улыбается, оборачивается к членам своей семьи. Его королевское высочество разговаривает с кем-то. Мне кажется, это… Да, это Ригли, премьер-министр. Он подходит к королеве, говорит что-то, но она, по-видимому, не понимает его…

Милли Лейвери с большим интересом смотрела телевизионную передачу и думала о том, как приятно снова видеть королеву, участвующей в какой-то церемонии вне дворца. Милли смотрела передачу не с самого начала и решила, что идет репортаж об открытии королевой какого-то нового сооружения, Милли не оставляли мысли

о Фреде. Он куда-то поспешно ушел и не сказал, когда вернется. Видимо, причиной явилось что-то, связанное с новой работой…

— Хелло, Джон.

«Джоном» Керли называл любого. «Ну как, Джон?» — говорил он перед тем, как нанести удар кулаком в лицо. Обычно Керли пользовался специальными перчатками, чтобы не оставлять рубцов на коже жертвы.

— Сожалею, что пришлось вытащить тебя из дому, Джон, но у нас срочное дело, и ты нам нужен.

Керли положил перед собой на стол сверток, больший по размерам, чем в первый раз.

— Вторая половина, Джон, и даже больше. — Наблюдая за Лейвери, Керли улыбнулся, подобно ученому, только что завершившему опыт над крысой. — Все будет твое, когда выполнишь работу, Джон.

Лейвери бросил на Лингфилда покорный взгляд.

— Ну как? — снова спросил Керли. Лейвери только кивнул в знак согласия.

— Будет не труднее, чем убить собаку. За это дадут не больше трех месяцев тюрьмы.

— Три месяца! — Хорошего настроения у Лейвери как не бывало, но он сдержался и только своим видом дал понять, что недоволен.

— Это проформа. — Керли был краток в пояснениях. Строго говоря, с его точки зрения, такие, как Лейвери, и этого не заслуживали.

— Но почему?

— Это должно произойти среди бела дня. Там будут корреспонденты, может быть, и сам шеф пожалует. Всем интересно посмотреть на такое зрелище. — Керли бросил фотоснимок через стол к Лейвери. — Видишь знак «х»?

Лейвери посмотрел на снимок и кивнул.

— Вот здесь будешь находиться ты. А теперь видишь знак «у»?

Лейвери снова кивнул.

— Здесь будет он. Ровно в восемь он пройдет через ворота к полицейской машине, которая будет ждать его на другой стороне. Его поведут в наручниках двое наших, будь осторожен. Вообще наших там будет много. Ну а ты, ты будешь среди репортеров. Тебе нужно прорваться через заслон, наши парни для вида попытаются задержать тебя, но ведь нужно сделать всего три шага и стрелять, прямо в сердце. Бей наверняка… Надеюсь, ты понимаешь, что при таких обстоятельствах мы не можем позволить тебе скрыться?

— А вдруг вы…

— Перестань, Джон. Если сделаешь все как надо, можешь быть уверен, что не пострадаешь. Этот сверток будет ждать того дня, когда ты выйдешь из тюрьмы.

— А что мне говорить в суде?

— В суде? Об этом не беспокойся. Позже я тебе все скажу. А пока давай лучше порепетируем немного. Хорошо?

Лейвери согласился.

Лицо премьер-министра заполнило все телевизионные экраны страны. Создавалось впечатление, что он смотрит именно на вас. Но, конечно, таких, как вы, были миллионы. На самом деле он смотрел только на слепой глаз телевизионной камеры. Легкое покашливание, увлажненные глаза, решительный вид — все эти знакомые трюки были налицо, когда премьер объявил, что «настал счастливый момент для него и всей страны».

После встречи с Перринсом Вайатт исчез для мира. Он ни с кем не обменялся больше ни словом. Только Лингфилд позволил себе небольшое отступление от приказа. В тот момент, когда Вайатта повели обратно к камере, Керли стоял у двери кабинета Перринса и улыбался.

— Будь моя воля, я бы знал, что с тобой сделать, — сказал Лингфилд, но Вайатт строго посмотрел на него, и улыбка исчезла с лица Керли. — Ведите его, — это было все, что мог сказать Лингфилд.

Конвойные молча раздели Вайатта и так же молча захлопнули стальную дверь и заперли ее на ключ. В камере не было ничего такого, что могло бы привлечь внимание. Только лист бумаги и карандаш на столе. Чего они ждут: признания или записки о самоубийстве? Вайатт улыбнулся и прошелся по камере, новому своему королевству, четыре шага вперед и четыре шага назад. Они оставили ему возможность мыслить — и то, видно, по ошибке. А бумага и карандаш? Вайатт присел за стол, взглянул на бумагу и… десять минут спустя он уже крепко спал. На листке бумаги — только одно слово: конец.

Вайатт был готов, когда за ним пришли без десяти восемь утра.

Репортеры ждали всю ночь в приемной Скотленд-Ярда, надеясь получить хоть какую-нибудь информацию. Дежурный сержант не сумел убедить их в том, что они напрасно теряют время. Запрет на какие-либо сообщения был полным. Чаша горечи репортеров переполнилась, когда после ночного бдения их заставили утром покинуть приемную и выйти на улицу. «Это в интересах безопасности», — объявили им. Они стояли недовольные, измученные ожиданием, а тут еще начал накрапывать дождь. Они не заметили, как небольшого роста человек протиснулся в группу, стоявшую у самого входа. Репортеры уже знали, что Вайатта собираются перевести в тюрьму. Это уже событие. Кое-что они могли бы после придумать сами, да и надеялись услышать хотя бы слово от Вайатта. Желание заработать на сенсации удерживало их на месте.

А кончилось все десять секунд спустя.

Не успел Большой Бен пробить восемь, как раздались возгласы: «Он идет!», «Да, да. Это Вайатт!»

Человек в помятой военной форме, без фуражки и без галстука шел в сопровождении конвойных к машине. Вдруг от толпы корреспондентов отделился человек. Он оттолкнул полицейских, пытавшихся помешать ему, и побежал к Вайатту. Человек крикнул: «Смерть предателю!» — и выстрелил три раза. Некоторые из репортеров поспешили укрыться, а остальные, верные профессиональному любопытству, видели, как два полицейских агента пристрелили убийцу. Только один журналист потом упомянул о выражении лица убитых. Лицо Вайатта было спокойным, он слегка улыбался, а на лице его убийцы застыла гримаса удивления. Если бы Лейвери мог узнать, что позже о нем напишут как о некоем Реджинальде Перси Монтере, не имеющем постоянного места жительства, он, наверное, удивился бы еще больше.

— …Вы вместе с Ричардом Вайаттом обвиняетесь в совершении предательского акта против нашей законной и любимой королевы и в том, что…

Хартфиш медленно поднялся в прокурорскую ложу, протер очки с темными стеклами и посмотрел на обвиняемых…

Content

Гринвей Питер Человек, который похитил королеву и распустил парламент

Питер Гринвей Человек, который похитил королеву и распустил парламент

Предисловие к русскому изданию

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21